…

— Это Сеймур?

— Сеймур следующая, — ответил Дуглас, не поднимая головы от блокнота.

Он ехал из Цинциннати в Сент-Луис ночным поездом — надеялся отоспаться, наивный, в патентованном спальном вагоне Вудраффа. Нет, вагон был хорош, куда более комфортный, чем старые спальные вагоны, где всех удобств было, что полки, где можно полежать, — но сон к Дугласу не шел, а когда ворочаешься с боку на бок, то быстро начинаешь понимать, что бог наделил тебя ростом и шириной плеч, которые изобретатели спальных вагонов забывают учитывать. В конце концов Дуглас попросил у проводника лампу, задернул занавески поплотнее, лег на живот и, опершись на локти, стал рассортировывать свои бумаги, а в те минуты, когда поезд стоял на остановках, умудрялся даже что-то записывать. Первое время он бился головой о полку сверху, но потом приноровился и перестал обращать внимание на мелочи.

Первый американский спальный вагон, «Чемберсбург», начал службу в 1839 году.

Интерьер спального вагона Т.Т. Вудраффа (Scientific American, 25 сентября 1858 г.). По замыслу Вудраффа, вагон разделен на секции, с сиденьями, неподвижно закрепленными попарно, лицом друг к другу. Нижняя и средняя койки производились сложной компоновкой поворотных подушек сидений. Верх образовывался шарнирными рамами, которые днем складывались к стене. Ночью между койками и перед койками вешали шторы.

Если б еще сосед сверху перестал беспокоить, а то повадился каждые десять минут просыпаться, оттягивать пальцем тесемку, на которой висела шторка, отгораживающая полку Дугласа, и спрашивать про Сеймур.

— Нет! — отвечал Дуглас хладнокровно, шурша карандашом по тетрадному листу. — Сеймур следующая!

— Да что ж такое! — не выдержал наконец сосед. — Сколько можно ехать!

— Так мы не едем, — резонно возразил Дуглас, вынырнул из своих записей и сам проникся осознанием ситуации: стоянка поезда в Верноне, штат Индиана, по расписанию — две минуты. Тем не менее, поезд стоял уже больше получаса. Опаньки! А не авария ли на линии? В любом случае, что-то чрезвычайное произошло, а он тут разлеживается. Журналист, называется!

Он притушил лампу и выбрался с полки. Глядя на него, зашевелился и сосед, они вдвоем вышли на площадку вагона и осмотрелись.

Во всем обозримом пространстве не было следов пожара — уже хорошо, а то вдруг неподалеку локомотив взорвался. С паровозами это бывает. Но нет, кажется. Людей на станционном перроне было многовато для ночной поры, и они явно взбудоражены.

— Что случилось? — спросил Дуглас. — Почему стоим?

— Почтовый вагон ограбили! — непонятно чему радуясь, ответил какой-то парень с перрона.

— Наш? — Дуглас оглянулся на почтовый вагон, но вокруг него никакого оживления не было.

— Не, у встречного поезда.

— А мы почему стоим?

— Так поезд на перегоне грабанули, во время движения.

Выяснилось, что не успел встречный поезд покинуть пределы Сеймура, а трое парней вошли к кондуктору, предъявили револьверы, открыли один сейф, забрали деньги, второй сейф открыть не сумели, поэтому выкинули его с поезда, дернули за звонок машинисту, и когда он, согласно инструкции, сбавил ход, выпрыгнули. Поезд остановился, но связываться с бандитами, пытающимися открыть выброшенный сейф, никто не стал, и паровоз попятился обратно в Сеймур за подмогой. Сейчас ограбленный поезд снова шел в Вернон. Паровоз с бригадой и почтовый вагон в Сеймуре срочно заменили на другие, чтобы свидетели ограбления могли дать показания, а шериф и пинкертоны — осмотреть место преступления.

— А чего там осматривать — и без того ясно, кто грабил, — добавил восторженный парень. — Братья Рино, кому ж еще!

Братья Рино, как выяснилось, наводили страх на всю округу, да так, что недавно местная газета Seymour Times не постеснялась напечатать такие слова: «Ничто кроме суда Линча не спасет репутацию нашего города!».

— Папаша у них такой строгий был, — добавил еще один местный житель, постарше и не такой восторженный как первый. — Детей в страхе божием воспитывал, по воскресеньям целый день библию заставлял читать — а что выросло? — старик сплюнул и продолжил: — А вот что выросло, то выросло. У них разве что Клинт честный да работящий, а остальные рано с пути сбились.

— Да у них и папаша-то… — встрял третий, тоже солидно умудренный годами. — Когда перед войной младших Рино чуть не линчевали за конокрадство, папаша вместе с ними сбежал. Был бы честный — разве бегал бы? Не, если яблоня подгнила в середке, так и яблочки у нее паршивые.

— А в войну они как? — закинул вопрос Дуглас.

— А никак, дезертиры, — ответил первый старик. — Запишутся на одном призывном пункте, денежки получат за вербовку — и сбегают, потом на другом и на третьем — тоже так.

— Бегать наловчились, — согласился другой старик. — А теперь вот грабежами промышляют: то почты, то магазины… Поезда вот теперь.

— А что шериф?

— А что шериф? — пожал плечами первый старик. — У шерифа семья, а братья Рено — они ж не только грабители, они и убийцы. Шериф у них вот где, — старик показал сжатый кулак. — Он и пикнуть боится.

— Они даже не скрываются, — добавил второй. — Держат свою банду в сеймурской гостинице, постояльцев грабят. А Сеймур это не как здесь, там же станция узловая. Народу больше, денег больше… Их если и задержат — так сразу выпустят, для них тысячу гринбаксов судье в залог оставить — это пустяки… — он оглянулся, всмотрелся в темноту. — О, вот вас уже и отправляют, встречный стрелку миновал.

— Господи! — вдруг воскликнул сосед Дугласа. — Как же мне быть? Поезд на Луисвиль прошел уже, наверное… значит мне что — гостиницу идти? К бандитам?

— На станции оставайтесь, — посоветовал Дуглас. — Там, наверное, пинкертоны вскоре появятся, рядом с ними следующего поезда и дождетесь.

Поезд тронулся.

— Я, пожалуй, тоже в Сеймуре задержусь, — проговорил Дуглас, подбадривая соседа. — Шутка ли, ограбление поезда!..

— Вы дурак или репортер? — мрачно спросил сосед.

— Репортер, — улыбнулся Дуглас.

Братья Рино были не первыми грабителями поездов, но первыми, кто грабил поезд во время движения, а не на станции — и тем вошли в легенду. Главным образом, в ту легенду о Диком западе, которую старательно создает кинематограф: поезд мчится, за ним мчится конная банда, ловкий парень заскакивает на паровоз, угрожая пистолетом, заставляет притормозить — и начинается веселье. На самом деле все было не так, но кого это волнует?

Выброшенный из поезда сейф бандиты вскрыть так и не сумели. Что же касается остальной добычи, то граждане, которые сейчас пересказывают легенду о братьях Рино, никак не могут сойтись в определении суммы: по разным источникам от 10 до 18 тысяч долларов. Автор нашел кусочек из одной газеты, которая вышла два дня спустя:

Indianapolis Daily Herald, 8 октября 1866 г. «Дерзкое ограбление экспресса. Взято пятнадцать тысяч долларов. Грабители бежали»

Деньги, конечно, немалые, особенно при тогдашних заработках (50 баксов в месяц — зарплата ковбоя), но через пять дней после ограбления банду взяли. В суде грабители внесли за себя залоги: один 8000, двое по 2500, один 1000.

Итого чистой прибыли по двести пятьдесят баксов на нос, подсчитывает Автор, разглядывая потолок. Ну чё, есть смысл заниматься грабежом поездов. Главное, не убивать во время ограбления, а то могут и повесить сгоряча, не принимая залога.

Фрагмент карты 1867 года https://www.loc.gov/item/98688334/

Когда поезд добрался до Сеймура, на другом пути еще стоял поезд, идущий из Индианаполиса к паромной переправе на Луисвилл — тоже немного задержавшийся из-за чрезвычайных событий, и сосед Дугласа галопом перебежал туда, радуясь, что не придется оставаться на половину суток в бандитском городе.

Экспресс из Цинциннати снова задерживали: из-за маневров ограбленного поезда все расписание полетело к чертям, и надо было дождаться, пока освободит путь курьерский из Каира.

Дуглас поезд покидать не торопился, стоял, покуривая сигару, на площадке вагона и слушал разговоры на станции. Прямо напротив, ярдах в пяти, сеймурский газетчик вводил в курс дела репортера, прибывшего из Коламбуса с индианаполисским поездом: так-то они считались чем-то вроде конкурентов, но из-за громкого преступления им, пожалуй, стоило бы объединиться, а не то затопчут корреспонденты более крупных газет из больших городов. Поезд ушел из Индианаполиса раньше, чем тамошние репортеры прознали про сенсацию, но сейчас-то они уже в курсе и скоро прибудут сюда. Насчет газетчиков из Цинциннати уже было известно: одна из газет там принадлежала железнодорожному директору из Огайо, а он еще не лег спать, когда пришли новости об ограблении, и мигом велел подготовить и отправить экстренный с пинкертонами и газетчиками. Надо полагать, подумал Дуглас, курьерский из Каира застрянет в Верноне, дожидаясь, пока этот экстренный освободит путь. Похоже, и на Среднем Западе, продолжил он размышления, пора задуматься о том, что однопутной дороги уже не хватает.

Начальник станции при помощи рупора выяснял, где стрелочник. Особо экспрессивные выражения он старался говорить без рупора, но не всегда получалось. Стрелочник не нашелся, возможно, присоединился к погоне за бандитами, так что начальник в конце концов послал кого-то другого, чтобы выпустить наконец этот <сказано не в рупор> из Индианаполиса, который давно ждут не дождутся на паромной переправе.

— Кто ж его там ждет, кроме паромщика? — удивился кондуктор индианаполисского. — Пассажиры на том конце обычно раньше рассвета не собираются.

— Так то обычные пассажиры, — ответил начальник, убрав от лица рупор. — А сейчас там уже собралась свора репортеров из Луисвилла и Нью-Олбани, и они уже заказали экстренный поезд до Сеймура, а единственный паровоз на этой ветке — ваш. Так что сегодня вам спать не придется, сделаете экстренный рейс и вернетесь на переправу, чтобы взять пассажиров согласно расписанию.

Стрелку наконец перевели, индианаполисский уполз в темноту, на его место приполз каирский, из которого выгрузился журналист из Митчелла.

— Ой нет, — сказал себе Дуглас. — Мне здесь ловить нечего.

И поехал дальше в Сент-Луис. В конце концов, сеймурская гостиница — не самое комфортное пристанище, а банда репортеров — она похуже банды налетчиков, если как следует поразмыслить.

Читая американские краеведческие сайты, поначалу удивляешься. Городок небольшой (в те дни большим город в Штатах считался, если имел свыше двух тысяч населения), а в нем выходит две или три газеты — куда им столько, даже если учесть, что газетами снабжают еще и окрестное сельское население, а его в те времена было побольше, чем городского.

Потом как-то привыкаешь.

Цензуры и прочих ограничений, регулирующих хоть как-то выпуск печатной продукции, в ту пору практически не было, и любой желающий, имея лишние деньги, мог купить необходимое оборудование, бумагу — и печатать что хочется. Тем более, что в 1820х годах был ручной печатный пресс был усовершенствован, и так называемый Washington Hand Press, который при необходимости без проблем складывался и его можно было перевозить на новое место, сделал газетное дело для западных городков общедоступным.

Так например, Оклахома (вернее, Индейская территория) в 1835 году была местом довольно диким. Буквально только что отселили осейджей, поселили изгнанных из Алабамы криков — и привезти с собой печатный пресс не забыли, ибо в этом самом году появилась на свет первая книга, напечатанная на территории будущего штата Оклахома — букварь на языке индейцев-криков. Надо полагать, печатник этим не ограничился, и оборудование у него не простаивало. В этом же году в будущем штате Канзас была отпечатана самая первая канзасская газета — она же, по совместительству, еще и самое первое периодическое издание полностью на индейском языке «Солнце Шауни» (газеты «не полностью индейские» до того уже были — взять хотя бы знаменитого черокского «Феникса»).

Разумеется, печать на индейских языках была в основном проектом миссионеров, которых хлебом не корми, дай только перевести библию на какой-нибудь языческий язык, но помимо совершенно неграмотных, хотя и формально цивилизованных «пяти племен» на землю будущей Оклахомы переселялась и их племенная верхушка, уже более чем освоившаяся с ролью плантаторов-рабовладельцев — и такое полезное изобретение белых, как газета, где можно почитать новости, тоже поселилось на Индейской территории.

Само собой, у белых происходило то же самое: люди переселяются в дикий край и первым делом открывают салун и основывают газету. Надо же где-то объявления печатать.

И если вам вспомнился теперь рассказ Марка Твена о журналистике в Теннесси, то тут, пожалуй, автор рискнет заявить, что в России этот рассказ не совсем правильно понимают. У нас, пожалуй, такой стиль журналистики воспринимается как гротеск на «дикозападную» вольницу. Ковбои, мустанги, и где-то там рядом такие редакторы. Однако на самом деле, если б Март Твен хотел пройтись по теме журналистики на Диком Западе, он сделал бы местом действия Неваду или Калифорнию — для него, рожденного в Миссури, это был реальный фронтир. А Теннесси — это Юг. Горячие южные джентльмены, не привыкшие сдерживаться в выражениях и чуть что хватающиеся за оружие. Автор с умилением читает историю журналистики в городе Ричмонд, Вирджиния (Вирджиния — это, как считается, прямо-таки эталон южного аристократизма):

В начале девятнадцатого века журналист Джеймс Т. Каллендер утонул в реке глубиной три фута (91 см). Официальной причиной такой смерти стало алкогольное опьянение, но ходили слухи, что журналиста притопили, потому что он вел целую кампанию, обличающую моральный облик Джорджа Вашингтона, Джона Адамса и Александра Гамильтона. От него доставалось даже соратникам по партии, например, Томаса Джефферсона он обвинял в половой распущенности: представляете, сожительствовал с негритянкой и прижил от нее детей. Почти два столетия историки США отмывали имя Джефферсона от этой грязной сплетни. В 1997 генетический анализ подтвердил правоту Каллендера.

Редактор-основатель газеты Richmond Enquirer Мэрриуэзер Джонс — погиб на дуэли.

Его брат Скелтон Джонс погиб на дуэли.

Джон Дейли Берк, журналист и драматург, который вместе со Скелтоном писал четырехтомную историю Ричмонда, тоже погиб на дуэли, так что история Ричмонда осталась незаконченной.

Томас Ричи-младший, редактор Richmond Enquirer, убил на дуэли основателя и редактора Richmond Whig Джона Хэмпдена Плезантса. Ричи обозвал Плезанта трусом и аболиционистом. «Труса», возможно, Плезантс бы простил, но «аболиционист» — это было оскорбление. Да, Плезантс выступал за освобождение негров, но зачем так грязно обзываться? Вооружившись до зубов, оба редактора встретились на берегу реки, обменялись несколькими выстрелами, потом перешли на холодное оружие.

И это только первая половина девятнадцатого века. Ричмонд, правда, даже тогда не считался маленьким городом.

—…В 1808 году мистер Джордж Чарлесс основал Missouri Gazette and Louisiana Advertiser, которую печатал на самом первом печатном прессе, который появился по эту сторону Миссисипи. С тех пор его детище несколько раз меняло свое название, пока не стало «Республиканцем»! — так начал свою речь новый редактор сен-луисской газеты Republican Уильям Хайд. — Первым печатником первой газеты на Западе был мистер Хинкл, и несколько лет спустя он принял под свое мудрое руководство двенадцатилетнего тогда Нэта Пэшелла. Четырнадцать лет спустя мистер Пэшелл был уже партнером, и с тех пор его карьера так или иначе была связана с нашей газетой. У мистера Пэшалла было только то, что можно назвать газетным образованием, университетом ему стала типография, где он впитал огромный объем информации, содержащейся в том, что размещалось на его гранках. Но он был мыслителем. Когда он писал, он знал то, о чем собирался писать, и писал как можно меньше и кратко. В личном поведении он был кротким, как девушка, в мужестве он был храбрым, как лев. Кто угодно мог знать, какое мнение он имеет по разным вопросам. Теперь, когда он покинул нас… — воздав должное предшественнику, мистер Хайд собрался очертить перспективы, которые открывались перед газетой под его собственным руководством, но Дуглас не стал слушать и тихонько прикрыл дверь, оставшись в коридоре.

На собрание газетчиков в Торговой библиотеке он малость опоздал, и нарушать торжественность своим появлением не хотел, да и не любил Дуглас этот официоз.

Вот зачем занимать самый большой зал в городе для этого собрания? Для пущей важности, что ли? Первая сессия Конституционного съезда Миссури в 1861 году собралась именно и проголосовала за то, чтобы остаться в Союзе. Другая конституционная конвенция 1865 года отменила рабство. Да, самое место, если хотите подчеркнуть свою значимость.

В газетных отчетах наверняка напишут, что Большой зал библиотеки был полон и здесь собрался весь цвет города — но на самом деле нет, зал на две тысячи человек не был заполнен и на десятую часть, да и благостная торжественность продержится недолго, скоро комментарии с мест от представителей конкурирующих изданий или политических противников станут громче, а потом и вовсе начнется яростный спор… а влезать в эти дрязги Дугласу не хотелось, он старался сохранять хорошие отношения со всеми — ну, или по крайней мере, не провоцировать недругов. Лучше он потом в толпу затешется, когда журналисты, разбившись на фракции, начнут расползаться для неофициальных посиделок.

А пока он прошелся по помещениям библиотеки, посмотреть, нет ли кого из знакомых, тоже припоздавших на собрание, но никого не нашел. В одной из комнат у шахматного столика стоял долговязый тощий юнец и играл сам с собой. Услышав шаги Дугласа, он с надеждой обернулся.

— Вы кого-то ждете или ищете с кем сыграть?

— Я надеялся встретиться с герром Виллихом, — ответил юнец с довольно сильным акцентом.

— Из Westliche Post? — припомнил Дуглас. — Кажется, он на собрании. Не думаю, что он скоро появится. Сыграем пока партию?

Они сели друг против друга и расставили фигуры. Юнец оказался неожиданно сильным противником — впрочем, Дуглас всегда относился к этой игре легкомысленно и не очень понимал, почему она воспевается как нечто совершенно необходимое для умного человека. Ну да, в ней уйма возможностей и нюансы можно изучать годами — но это же всего лишь игра. Никто ведь не провозглашается гроссмейстером в трик-траке — а ведь это тоже игра, где надо рассчитывать ходы. Но никто пока еще не слыхал про чемпионов по трик-траку, а вот чемпион США по шахматам, даже в Европе признанный сильнейшим игроком мира, живет сейчас в Новом Орлеане, и как говорят, даже шахматами с довоенных времен уже не интересуется. Перегорел интерес как раз к совершеннолетию, а более ничем толковым он не прославился, даже военного из него не получилось, это в войну-то, когда в армию Конфедератов призывали даже двенадцатилетних мальчишек. Что ж он не применил свой незаурядный шахматный ум? По слухам, он вообще-то обращался к генералу Борегару, но тот счел его для армии совершенно непригодным, — как говорят, из-за чрезвычайно эксцентричного поведения…

Дуглас неожиданно для себя получил мат и отвлекся от мыслей о Поле Морфи, ни на что не годном великом шахматисте.

— А мистер Виллих вам зачем? Вы тоже репортер? — спросил Дуглас своего удачливого соперника.

— Хотелось бы, но нет, — ответил юнец. — Иногда приношу ему новости из нашего Deutsche Gesellschaft. Статьи пока не получаются. Но не теряю надежды.

— Вы давно приехали в Штаты?

— Два года назад.

— И где с той поры работали?

— О, где только не работал! — юнец не очень весело ухмыльнулся. — Мне как-то не везет с работой. Я вообще-то мечтал быть военным… В австрийскую армию не взяли, попробовал завербоваться в Иностранный Легион… французам тогда нужны были солдаты для Мексики… тоже не взяли. Зрение, — пояснил он, поправляя очки. — Англичанам для службы в Индии тоже не подошел. Но в Гамбурге вербовали солдат для Соединенных Штатов, так что таки повоевать получилось. Первый нью-йоркский кавалерийский полк, — сказал он с гордостью.

— О, Кавалерия Линкольна, как же, знаю, славный полк, — откликнулся Дуглас.

— Вот теперь немножко изучаю право, немножко играю в шахматы, немножко пишу заметки для нашей немецкой газеты.

— Здесь в Сен-Луисе много немцев, — кивнул Дуглас, — иногда я тут чувствую себя иностранцем. — Он протянул руку: — Моя фамилия Маклауд.

— Вы тот Маклауд, что писал о коррупции в комиссии по делам индейцев? — юнец встал и почтительно пожал руку. — Очень хорошая статья. Тут ее многие ругали. Моя фамилия Пулитцер, — представился он.

— Капитан Маклауд, я полагаю?

Дуглас оглянулся. Журналисты вываливались из Большого зала неплотной толпой и сразу же в холле разбивались на отдельные группки. Дуглас здоровался со знакомыми, но пока не хотел присоединяться к какой-нибудь из компаний.

Невысокий молодой человек, который с ним заговорил, был ему совершенно не знаком.

— Я слышал, вы едете в Канзас, — сказал он. — Моя фамилия Стэнли, я пишу для Daily Missouri Democrat…

Дуглас кивнул, хотя фамилия ему ни о чем не говорила. Начинающий журналист, практически пустое место.

— Если можно, я хотел бы поехать с вами, — продолжил Стэнли. — Мне заказали, — соврал он не краснея, — серию статей из жизни фронтира, но хотелось бы найти попутчиков. Если вы боитесь, что я буду перехватывать ваши материалы, — добавил он, — то напрасно беспокоитесь. Я читал ваши статьи, они совсем в другом духе, чем я обычно пишу…

— А в каком духе вы пишете? — доброжелательно спросил Дуглас.

— В более… простом, — аккуратно подобрал слово Стэнли. — Я слыхал, вы бывали в довольно опасных местах — но почему-то из ваших статей этого никогда не видно. Если меня обстреляют из кустов — я так и напишу, что стреляли, и расскажу, кто убит, кто ранен, какие кто раны получил… а у вас вместо простого пересказа событий — какие-то расследования, например, откуда дикари патроны взяли, а о том, что кровь пролилась — вы даже не упоминаете.

— Я не люблю описывать кровавые события, — мирно ответил Дуглас.

— Но разве это не задача журналиста — показывать события именно такими, как они произошли?

— Так я и пытаюсь понять, что именно произошло, каковы причины столкновения… а подсчитывать, сколько патронов в стычках потрачено — это дело интенданта.

— Ну вот видите… — попробовал вернуть разговор в старое русло Стэнли. — Я для вас не конкурент, мы совсем по-разному на события смотрим. Так возьмете меня в Западный Канзас?

Дуглас покачал головой.

— Кто-то ошибся, — мягко сказал он. — Я не еду в Западный Канзас. Я вообще не планирую в ближайшее время ездить в те края, я провел там довольно много времени в войну и мне там уже не интересно. Вероятно, я заеду к моим канзасским родственникам, но они живут недалеко от Канзас-Сити. Так что вам лучше поискать другого попутчика.

Он шагнул было прочь, чтобы поздороваться с очередным знакомцем, но услышал, что Стэнли негромко сказал ему в спину:

— Вы плохо пишете.

Дуглас повернулся к молодому человеку:

— А как надо? — спросил он с искренним интересом.

Стэнли вздрогнул. Похоже, он не такой реакции ожидал. Тем не менее, он ответил:

— Вы устарели. Вы какие-то эссе пишете, о проблемах, которые мало кого интересуют. А читателю нужна яркая картинка. Действия, энергия, запах крови!..

— Я понимаю, — покивал Дуглас. — Вы хотите щекотать нервы горожанам с Восточного побережья, которые пороху не нюхали.

— Самые крупные газеты газеты выходят на востоке, — с вызовом сказал Стэнли. — В одном городе Нью-Йорке сейчас столько же людей, сколько во всем штате Миссури.

— О, вот вы куда нацелились, — улыбнулся Дуглас. — Надеюсь, вам хватит энергии пробиться в штат крупной нью-йоркской газеты. Ну что же, желаю вам удачи.

Он пошел дальше по холлу.

— Побеседовали с восходящей звездочкой молодой миссурийской журналистики? — спросил его знакомый редактор.

— Что, в самом деле звезда? — усомнился Дуглас.

— Ну, держит себя именно так, — пожал плечами редактор. — А вообще, лживый ублюдок. Далеко пойдет.

В послевоенном Сент-Луисе начинали профессиональную карьеру два человека, которые задали тон американской журналистике конца девятнадцатого века и немало посодействовали ее имиджу в мире: напор, энергия, яркость!

Стремительно в журналистику ворвалась звезда мирового уровня — Генри М. Стэнли. Впрочем, от рождения он не был ни Генри, ни Стэнли, а что буква М означает Мортон, он определился лишь 1872 году, когда попал в зенит славы.

В 1866 году ему было двадцать пять лет, и большая часть его биографии до этого времени не то чтобы покрыта мраком — но изрядно затуманена в тех местах, где она не подтверждена документами, так как Стэнли был склонен к мифотворчеству о себе и об обстоятельствах, которые его окружали. Он стыдился своего происхождения и утверждал, что родился на Среднем Западе — хотя на самом деле был незаконнорожденным сыном служанки из Уэльса и в США попал только в восемнадцатилетнем возрасте. Вскоре после приезда он выдумал себе приемного отца — известного в Новом Орлеане торговца хлопком Генри Хоупа Стэнли, вероятно, полагая, что такое родство поможет ему сделать карьеру в торговле, однако когда два года спустя началась война, он был всего лишь приказчиком в каком-то арканзасском захолустье. Далее он ухитрился повоевать и за серых, и за синих, и на земле и на море, после войны, скорее всего, дезертировал и решил податься на репортерские хлеба. Тут он тоже был склонен к передергиванию фактов: писал например, о стычках с индейцами в то время как по отчетам офицеров в том районе все было спокойно, нагнетал драматизм и всячески пытался пролезть в крупные восточные газеты. В следующем, 1867 году его усилия увенчаются успехом, а еще несколько лет спустя где-то в африканской глуши прозвучит крылатая фраза: «Доктор Ливингстон, я полагаю?»… впрочем, есть сомнения, что она в самом деле прозвучала. Доктор Ливингстон в своих дневниках ее не подтверждает.

Собственно, примерно в это время Стэнли как журналист и закончился, а появился другой Стэнли, известный исследователь Африки, первопроходец, колониальный администратор, политик и тому подобное.

Звезда Пулитцера восходила не так шустро и не так громко, но он и младше Стэнли лет на шесть, и темперамент имел совсем другой. Первые годы журналистика для него была не так важна, он больше интересовался юридической карьерой, но с юриспруденцией у него не заладилось, клиенты не очень доверяли слишком юному адвокату с сильным немецким акцентом, и он понемногу перевел свой побочный интерес к журналистике в главный: вскоре вошел в штат немецкой газеты Westliche Post, потом стал совладельцем, поработал на востоке, снова вернулся в Сент-Луис, возглавил одну из газет, вывел ее из фактического банкротства в лидеры журналистики штата и в 1883 году счел, что ему вполне по силам завоевать Нью-Йорк. Он взял кредит и купил New York World, в то время убыточную газету с тиражом в 15 тыс. Спустя годы тираж порой доходил до миллиона, и газета стала самым крупным изданием страны.

Стиль журналистики Пулитцера очень хорошо описывается расхожей формулой «скандалы, интриги, расследования», и его обвиняли в том, что он склонен раздувать сенсации. «Желтая пресса» — это выражение появилось как раз для характеристики New York World. Тем не менее Пулитцер уделял большое внимание качеству материала и не забывал о том, что интересы у людей разные. Поэтому помимо громких расследований коррупционных операций, читатели могли следить за путешествием Нелли Блай, которая побила рекорд Финеаса Фогга, совершив путешествие вокруг света за 72 дней, посмотреть комиксы и карикатуры, почитать рассказы и юморески.

New York World — первая газета, в которой была применена четырехцветная печать. Первый кроссворд тоже появился именно в ней.

И Пулитцеровская премия, учрежденная по его завещанию — одна из самых важных премий для современных американских журналистов.

В этом году в Сент-Луисе был особенно популярен вальс «Венские конфеты». Было бы преувеличением сказать, что эта музыка звучала из каждого окна — в конце концов, не в каждом доме найдется пианино и человек, который способен ее сыграть, но стоило пройти по улице с четверть мили — и вы по меньшей мере раза три услышали бы, как мелодию Штрауса насвистывают или мурлыкают себе под нос молодые люди. Вечеринки и пикники австрийского землячества не обходились без этого вальса, он затмил даже любимый «Марш Радецкого», а от австрийцев мелодия распространилась по всему городу.

Американцы с удовольствием танцевали вальс, хотя все еще находились люди, искренне протестующие против этого непристойного танца. Дугласу не так давно подвернулся опус одного из ревнителей чистоты и невинности, настоящий памфлет, направленный против вальса, с громким названием «Танец смерти». В одной из глав трактата приводились откровения неизвестной дамы:

В те времена меня мало волновали Полька или Варшавянка, а еще меньше — старомодные Мани Маск или Вирджинский Рил, и мне было непонятно, чем люди могут восхищаться в этих медленных танцах. Но в мягком плавании вальса я обнаружила странное удовольствие, которое довольно сложно описать вразумительно. Простое ожидание возбуждало мой пульс, и когда партнер подходил, чтобы потребовать мою обещанную руку для танца, я почувствовала, что иногда мои щеки немного светятся, и я не могла смотреть ему в глаза с такой же откровенной веселостью, как прежде.

Но мое замешательство достигало апогея, когда, изогнувшись в его теплых объятиях и кружась в вихре танца, меня трясло с головы до ног от странного сладкого трепета, оставляя меня слабой и почти беспомощной, и я действительно была вынуждена полагаться на поддержку руки, которая меня обнимала. Если моему партнеру не удавалось из-за невежества, неумения или невинности вызвать эти для меня самые приятные ощущения, я не танцевала с ним во второй раз.

Я говорю открыто и откровенно, и когда я говорю, что не понимала, какие удовольствия я получала от этого так называемого танца, я надеюсь, что мне поверят. Но если мои щеки краснели от непостижимого удовольствия тогда, они бледнеют от стыда сегодня, когда я думаю обо всем этом.

Теперь я замужем, у меня есть дом и дети, и я могу, по крайней мере, поблагодарить Бога за опыт, который, несомненно, поможет помешать моим маленьким дочерям предаваться такому опасному удовольствию.

Дуглас приберег книжицу, чтобы показать потом Дэну и обсудить с ним, какие еще непристойные танцы придумает человечество за предстоящие полтора века. Дуглас в человечество верил: скорее всего, нынешние молодые люди будут через пятьдесят лет лет полагать вальс невиннейшим танцем, а вот танцы, которые будут танцевать их внуки, будут в их глазах полнейшим бесстыдством.

Представить бесстыдные танцы начала двадцатого века у Дугласа не хватало фантазии. Будут танцевать, тесно прижавшись туловищами друг к другу? Шаря друг у друга под одеждой? Задирая прелестные ножки на плечо партнеру? Э, надо поподробнее расспросить Дэна!

То, что в будущем дамы совершенно непристойно, по сегодняшним меркам, начнут обнажаться. — об это Дэн уже говорил, и честно говоря, Дуглас уже предполагал это, наблюдая сценические костюмы. Разумеется, актрисы — не самые добропорядочные женщины, однако тем не менее, если они начнут обнажаться на сцене, приличным дамам волей-неволей придется несмело последовать за ними, иначе как удержишь внимание мужчин? А на европейских сценах со скандальным успехом начала идти комическая опера Оффенбаха «Прекрасная Елена». Музыка в этой опере замечательная и заразительная, и на улицах Сен-Луиса тоже уже можно услыхать отдельные ее отрывочки, но Сен-Луис еще пока не видал спектакля, хотя уже с затаенным дыханием готовится. Вот Дуглас уже видал эту оперетту в Цинциннати — там она шла в исполнении заезжей немецкой труппы, и судя по всему, в сильном сокращении. Во всяком случае, у них была сильно сокращена сцена сна во втором акте, где в европейских спектаклях, как говорили, актрисы появлялись обнаженными (Дуглас подозревал, что на самом деле в трико телесного цвета). Однако и в Цинциннати актрисы продемонстрировали большое количество женских ножек.

Одна из первых исполнительниц роли Прекрасной Елены прима венской оперетты Мария Гейстингер. Оффенбах, восхищенный Гейстингер после венской премьеры, сказал: «Voilà la belle Hélène de mes rêves! [Вот и прекрасная Елена моей мечты!]

Дугласу более всего понравились ножки Ореста, сына Агамемнона — не потому, что его вдруг потянуло на юношей, а потому что Ореста почему-то играла сопрано, очень молодая и подвижная, немного более высокая и худощавая, чем это было сейчас модно, в короткой тунике. Было немножко странно смотреть, как она изображает распутного юнца, но, в конце концов, она не первая травести в истории театра.

Возмущенные добродетельные горожане уводили своих краснеющих жен из театров, но антрепренеры уже четко усвоили, что на самом деле нужно публике и пребывали в том рассуждении, что благопристойными развлечениями пусть обеспечивает церковь, а на спектакле тем больше зрителей, чем больше обнаженного женского тела. Поэтому, не дожидаясь, пока подвезут очередную новинку из Европы, американские деятели сцены сделали свою скандальную экстраваганцу — комическую оперу «Черный жулик». До звания настоящей оперы или оперетты это представление не дотягивало, это просто набор разнообразных номеров — от песен до пантомимы, увязанных в незатейливый сюжет, но зато там были девушки, много девушек, в очень легких одеждах, «Танец Дьявола», в котором солировали четыре весьма скудно одетые танцовщицы, а «Балетная труппа семидесяти дам», прибывшая прямо из Парижа, танцевала канкан, задирая ножки в трико телесного цвета всем на обозрение.

Betty Rigl (1850-after 1903), в костюме для «Танца дьявола»

«Четыре красивые и великолепно сложенные девушки выходят на сцену в трико и танцуют десять или пятнадцать минут. Я был удивлен, увидев, что сотни модных и очень респектабельных дам смотрят это представление с глубочайшим интересом. Было время, когда американские дамы сразу уходили из театра, если им представлялась такая сцена. Но наши дамы теперь бывают в Париже чаще, чем когда-либо, и действительно начинают очень любить парижские обычаи. Женщина, которая сочла бы себя сильно оскорбленной, если бы ее спросили, как ей понравилась Ада Менкен в Мазепе, будет нескончаемым восторгом смотреть на „Танец Демона“. И все же я не уверен, что представление Менкен действительно более неприлично, чем то, что я видел в Niblo’s в субботу вечером. Менкен просто была не в моде», — так написал Дуглас, завершая статью о музыкальных новинках этой осени.

Он остановился, раздумывая, точно ли Менкен «была не в моде». Ну, нельзя сказать, что выступления Менкен не пользовались популярностью, другой вопрос, что популярность эта была скорее из разряда порнографических, если так можно выразиться. Приличных дам предостерегали от посещения ипподрамы «Мазепа», где одетая в трико телесного цвета актриса изображала прекрасного обнаженного юношу. Возможно, дамы предпочли бы, чтобы в представлении к лошади привязывали и в самом деле обнаженного юношу, подумал Дуглас, но их желание никогда не учитывалось.

Ада Менкен в костюме Мазепы

Откуда Байрон почерпнул романтическую историю о молодом паже, неизвестно. Может быть, просто выдумал. Молодой паж влюбился в младую графиню, престарелый муж наказал его, привязав голым к дикой лошади. Всё! О чем тут еще говорить? Но история вошла в моду, живописцы ринулись живописать обнаженное тело на фоне лошади, стихоплеты тоже что-то такое сочиняли, а драматурги принялись сочинять ипподрамы — спектакли, где участвовали живые лошади. Более или менее приличные актеры или лошадей боялись, либо мускулатуры не имели такой, чтоб зрителям не стыдно показывать было, так что чаще всего к лошади привязывали манекены. В Америке с содержанием лошадей у труппы никогда проблем не было, так что такие пьесы пользовались популярностью. Писали, что в 1850х в Сан-Франциско в один день можно было увидеть пять независимых постановок «Мазепы». Ну, Сан-Франциско в те годы был уже большим городом, там зрителей хватало. Потом история потеряла новизну, стала казаться глупой и пошлой, ее начали пародировать. Так эта ипподрама и исчезла бы с американской сцены, если бы красивой, но в общем-то бесталанной актрисе Аде Менкен не пришло в голову, что уж роль манекена она исполнить сумеет. Она с успехом погастролировала в Соединенных Штатах и укатила показывать новое видение «Мазепы» европейцам. Впрочем, в Штатах у нее тут же образовались подражательницы, и теперь «Мазепу» можно считать самым американским из спектаклей. Где только его не показывают!

Тем временем началась война, и за военные годы наши дамы такого насмотрелись, что их не шокировал бы ни вид обнаженного юноши, ни вид обнаженной женщины, подумал Дуглас. Оно и к лучшему.

Мазепа на картине французского художника Ораса Верне, родственником которого Артур Конан Дойль сделал Шерлока Холмса

* * *

В начале главы цитируется «Книга Смерти» известного американского писателя Амброуза Бирса, написанная, правда, через десять лет после событий этого романа. Похоже, отношения с женщинами у него не слишком ладились, раз уж он полагал, что вальс их развращает.

А абзац, который якобы пишет Дуглас ближе к концу главы, был опубликован в одной из газет Мемфиса, штат Теннесси, в 1866 году.

В дверь постучали. Дуглас отвлекся от грёз о прекрасных телах новомодных «мазеп» и крикнул:

— Входите!

— Господин Маклауд, — неуверенно проговорила хозяйка гостиницы. — Вам тут какой-то сундук прислали.

Дуглас подозревал, что там за сундук, но тем не менее сходил вниз удостовериться. И удостоверился. В довольно большой, но стильной коробке из гнутой фанеры, снабженной металлической бляхой с поджарой бегущей птицей и словом «Роудраннер», ему прислали пишущую машину.

Рядом стоял юный приказчик, держа наготове стопку бумажек. Другой приказчик, немного постарше, держал в руке небольшой чемоданчик.

— Я должен подписать какую-то квитанцию? — спросил Дуглас приказчика с бумагами.

— Да, но не только, — встрепенулся юнец. — Тут у меня… — Он опустил глаза на бумаги, снова поднял и спросил: — Вы где планируете устанавливать машину, сэр?

— У меня в номере? — неуверенно предположил Дуглас. У него начало зарождаться смутное пока подозрение, что что-то он не учел, когда заказывал машину. Номер у него, конечно, большой, и мебели там хватает, но вдруг имеющиеся столы не подойдут? Техника же, кто там знает, что ей надо для работы.

— Давайте занесем машину в номер, — предложил приказчик с бумагами. — Обратите внимание, сэр: футляр для машины снабжен тремя ручками. Переносить может один человек за верхнюю ручку…

Второй приказчик нагнулся и показал, как поднимается в рабочее положение верхняя ручка.

—… однако машина довольно тяжелая, и людям неатлетического сложения мы рекомендуем переносить машину вдвоем — поэтому есть еще две ручки по бокам.

Второй приказчик поочередно приподнял боковые ручки. Оба приказчика были, пожалуй, слишком худосочными и несли, вероятно, машину вдвоем.

Дуглас счел, что его сложение сойдет за атлетическое, и решительно поднял машину за верхнюю ручку. Ну, оказалось не так тяжело, как он опасался, около пятидесяти фунтов, вероятно, хотя и не очень удобно из-за громоздкости, так что он понес машину в себе в номер на второй этаж, а оба приказчика потянулись за ним. Следом пристроилась любопытствующая хозяйка, за ней мальчишка-посыльный, а где-то по дороге процессия пополнилась горничной.

В номере Дуглас пока поставил машину на пол и начал освобождать от бумаг стол.

— Стол для пишущей машины должен быть устойчивым и массивным, — возник рядом приказчик с бумагами.

— Что, мой не подойдет? — остановился Дуглас.

Приказчик задумчивым взглядом оценил стол, потом положил руку на столешницу и попробовал покачать стол.

— Пожалуй, подойдет, — признал он. — Стол для машины рекомендуется использовать менее высокий, чем для обычного письма от руки, — продолжил он излагать заученный текст. — Людям обеспеченным мы рекомендуем заказать специальный эргономический стол в нашем магазине…

— Какой-какой стол? — с интересом спросил Дуглас.

— Эргономический, сэр! — доложил приказчик и продемонстрировал буклетик, на развороте которого был изображен стол-монстр, химерически сочетающий в себе обычный письменный стол с одной тумбой, к нему углом пристроенный стол пониже для пишущей машинки, тоже с одной тумбой. — Вдобавок мы предлагаем заказать специальный эргономический стул, сэр! — приказчик продемонстрировал второй буклет, с изображением стула. — На колесиках, сэр! — добавил он с искренним восторгом.

— Был бы у меня дом, — молвил Дуглас, разглядывая эти новомодные чудеса, — непременно заказал бы. Но с собой по гостиницам этого не потащишь, увы! Как вы говорите — эргономический?

Он вписал это звонкое слово в специальный блокнотик, где накапливались вопросы для Дэна.

— Чтобы предотвратить порчу поверхности стола, мы рекомендуем использовать салфетку из толстого сукна, сэр! — из чемоданчика появился квадрат драпа со стороной в два фута. — Будете приобретать, сэр?

— Сколько стоит ваша салфетка?

Цена оказалась вполне приемлемой, в магазине такой кусок ткани оказался бы, возможно, еще и дороже. Вероятно, где-то в производстве у Фицджеральда сукно использовалось в объемах, которые позволяли закупать его по оптовым ценам.

Потом Дуглас приобрел толстый лист резины чуть меньших размеров — для уменьшения вибрации и ударных нагрузок на стол, а также для частичного погашения звука.

После этого футляр был открыт:

— Обратите внимание на замки — это самые современные замки для чемоданов, сэр. А с противоположного края — система зацепления, сэр. Легким движением вы можете снять крышку… и снова зацепить ее самым надежным образом. Для удобства транспортировки машина привинчена к поддону. В стационарных условиях мы рекомендуем машинку с поддона снимать, но раз вы пока живете в гостиницах, сэр, то лучше оставить ее на поддоне.

Машинку вместе с поддоном поставили на суконно-резиновую подложку, и приказчик перешел к описанию работы и обслуживания машины, периодически пытаясь всучить Дугласу за отдельную цену те или иные предметы, извлекаемые из чемоданчика: набор кисточек и щеток (Дуглас отказался), две отвертки с разными наконечниками (взял, пригодятся), ножик и ножницы для резки бумаги (отказался), две дюжины листков копировальной бумаги, с одной красящей стороной (взял, хотя не очень был уверен, что они ему понадобятся), сменную красящую ленту (взял) и, наконец, несессер, в роли которого выступал сам чемоданчик (отказался). Кроме того, приказчик прорекламировал возможность воспользоваться помощью инструктора по машинному письму (Дуглас отказался).

Приказчик выразил сомнение, что Дуглас справится со сменой красящей ленты, и посоветовал для этой операции приглашать механика из фирменного магазина «Роудраннер». В очередном буклетике выяснилось, что у «Роудраннера» пока не так много магазинов: два в Миссури, несколько в крупных городах Севера, в том числе в Нью-Йорке и Филадельфии, один в Новом Орлеане, а когда Дуглас спросил, как с продажами пишущей машины, приказчик нехотя признал, что велосипеды продаются лучше. Оно и понятно, потому что велосипеды разъезжают по улицам, как сами себе реклама, а пишущие машина на улице не продемонстрируешь. «Кстати, не хотите ли приобрести велосипед?» — Дуглас пообещал, что подумает. И нет, ему не нужна демонстрация новых моделей роудраннеров.

Приказчик сел за машину и одним пальцем, подолгу зависая над каждой буквой, напечатал пару строчек.

Дуглас понятливо покивал.

Всё это время в открытую дверь номера с интересом заглядывали разные люди: хозяйка, обслуга, постояльцы.

Наконец, приказчик выписал Дугласу счет, получил чек, собрал непроданные приложения к машине в «несессер», и удалился, а Дуглас сел перепечатывать статью про музыкальные новинки, вспоминая, что там Дэн рассказывал про десятипальцевый метод… ну вот не получалось никак нажимать клавиши мизинцами!

Ближе к вечеру Дуглас уже обладал несколькими знаниями:

Первое: ничего сложного в писании на машине нет, и действительно, самое главное привыкнуть к мысли, что в процессе должны участвовать все пальцы руки, пусть даже мизинцы участвуют скорее в звании наблюдателей. Но, в конце концов, на пианино играют примерно так же.

Второе: можно писать на машинке довольно быстро и очень качественно. Дуглас обычно предпочитал писать карандашом, потому что с перьями и чернилами в его странствиях бывали проблемы, однако карандашные записи очень быстро затирались и размазывались, да и сам карандаш выглядел на бумаге довольно блекло — на некоторых сортах бумаги почти не виден. Мастика же машинной ленты была ничем не хуже типографской краски. Оставалось только пожалеть, что Дэн не придумал более компактный механизм — имеющийся сундук был весьма неудобен в путешествиях.

Третье: стол должен быть низким! Совершенно правильно приказчик пытался всучить ему эргономический стол, и, судя по красивому названию, это скорее всего идея Дэна. Клавиатура должна быть ниже, руки уставать меньше будут. Ладно, попробуем что-нибудь придумать.

Четвертое: уже к концу дня Дугласа возненавидел и сосед из комнаты справа, и сосед из комнаты слева. Придется обсудить с хозяйкой гостиницы вопрос, где бы ему устроить рабочий кабинет, чтобы стук машинки никому не мешал.

Так что следующим утром Дуглас уже обустраивался в бельевой, узкой кладовке у лестницы, где помимо белья хранились лампы, подсвечники, ночные горшки, умывальные тазики и всякое такое барахло, которое очень быстро накапливается в любом большом доме. В качестве эргономического стола сошел высокий дубовый табурет весьма основательной конструкции, на табурете пониже Дуглас разложил свои бумаги и записные книжки, на подоконнике с другой стороны уместилась коробка с сигарами, пепельница, чашка и кофейник.

Отлично!

Дуглас закурил и задумался о том, что и как будет писать.

…

Летом этого, тысяча восемьсот шестьдесят шестого года в штате Пенсильвания вспомнили, что как раз тридцать лет назад ушел из жизни Сажатель Кукурузы (Gaiänt’wakê на языке сенека, Корнплантер — по-английски).

Корнплантер, портрет Фредерика Бартоли, 1796 г.

Мать Корнплантера была Гах-хон-но-не (Идущая к реке) из клана Волка, мужчины которого традиционно становились военными вождями сенека. Поскольку у сенека было принято считать родство матрилинейно, это означало, что будущему Корнплантеру место среди индейских военачальников было обеспечено.

Отцом Корнплантера был Иоханнес (для англичан просто Джон) Абель, внук Иоханнеса Абеля, известного торговца, землевладельца, судьи и два раза мэра города Олбани, который впоследствии стал столицей штата Нью-Йорк. Родители этого самого первого Иоханнеса приехали из Голландии, и женился он тоже на девушке из голландской семьи Скайлер. Папа этой девушки и его брат, очутившись на американской земле, так мощно взрастили свое генеалогическое древо, что на веточках его можно увидеть многие славные фамилии, которые украшают американскую историю, политику и экономику: Кортланд, ДеЛэнси, Ренселлер, Гамильтон, Рузвельт…

Дэвид Мэтьюз, последний колониальный мэр Нью-Йорка, лоялист, которому пришлось сбежать в Канаду, приходился младшему Абелю двоюродным братом, а старшему — внуком.

Так что стоит ли удивляться, что первым индейским вождем, которому белые американцы решили поставить памятник, оказался именно Корнплантер?

Нет, разумеется, у Корнплантера, кроме отменной родословной, были и личные заслуги: сначала воевал в союзе с французами против британцев, потом в союзе с британцами против американцев… затем утихомирился и стал племенным дипломатом, а также агитатором за образование и прогресс. В конце концов получил в подарок от Джорджа Вашингтона томагавк, совмещенный с трубкой, и кусок земли в Пенсильвании, удалился туда и тридцать лет назад умер, разочаровавшись в прогрессе и образовании. Камня на могиле он велел не ставить, но памятник — это же совсем другое дело!

«Резня в Черри-Вэлли» гравюра по картине Алонсо Чаппела.

В 1778 году отряд под руководством полковника Томаса Хартли сжег деревню Тиога, принадлежавшую сенека. В ответ на это Сажатель Кукурузы и Джозеф Брант, военный вождь мохоков, объединившись с отрядом британца Уолтера Батлера, напали 11 ноября 1778 года на деревню Черри-Вэлли к западу от Нью-Йорка. В результате форт у деревни был взят штурмом, погибли 14 американских солдат и 30 мирных жителей. Больше сорока человек были взяты в плен. У нападавших было лишь пятеро раненых.

При открытии памятника бывший директор Монетного Двора США, а ныне просто житель городка Франклин, неподалеку от которого все и происходило, произнес прочувствованную речь, которую чуть позже издал отдельной брошюркой, чтобы общественность Соединенных Штатов оценила красоту стиля и глубину мысли. В частности, он сказал:

Он был бесстрашным воином и мудрейшим государственным деятелем своего народа, патриархом этого племени и миротворцем своей расы. Он был образцовым человеком, сформированным природой. У истины, умеренности, справедливости и человечности никогда не было более благородного воплощения или более серьезного и последовательного защитника, чем он. Поскольку мы любили его лично и уважали его благородный и мужественный характер, мы воздвигаем эту дань его памяти, чтобы те, кто живет после нас, могли знать его добродетели и подражать им.

Дуглас обнаружил этот пассаж в газете, которую купил на вокзале перед посадкой в поезд, когда направлялся в резервацию Тонаванда на западе штата Нью-Йорк, чтобы, разделавшись с делами, вечером, уделяя время сигарам и виски, обсудить речь со своим приятелем из племени сенека. Однако с приятелем они разминулись, он уехал в Олбани — и надолго, дела пришлось обсуждать с другими людьми, а с ними задушевных посиделок не получилось. Даже мысли не возникло посидеть, если точнее.

Тогда Дуглас пересмотрел свои планы на ближайшее будущее и решил отправиться в Ниагара Фоллз — благо, он совсем рядом. С другой стороны, а почему бы не посмотреть на величайшее нерукотворное чудо Америки?

От деревеньки Эйкрон, где Дуглас собирался сесть на поезд после неудачного визита в резервацию, до Ниагара-Фоллз по прямой было миль тридцать, но прямой курьерский из Нью-Йорка тут не останавливался, и приходилось ждать неторопливый местный поезд из Сиракуз, который останавливался чуть не у каждой фермы. До его прибытия было около часа, и Дуглас решил поискать салун. Однако прежде, чем ноги донесли его до салуна, внимание его привлек необычный для этих мест дом. Где-нибудь в долине реки Гудзон этот дом был бы вполне уместен — там с прошлого-позапрошлого веков сохранилось довольно много восьмиугольных строений. У голландских поселенцев тех времен было на здания-октагоны что-то вроде моды, и они построили довольно много церквей, школ и сараев в таком духе; частных домов, правда, они таких обычно не строили. Однако лет двадцать назад некий Орсон Фаулер, известный френолог, задумался о постройке собственного дома и в результате и дом построил восьмиугольный, и книжку издал о том, что такой дом удобнее обычного четырехугольного. Снова вспыхнула мода на дома-октагоны, но опять-таки строили их чаще всего ближе к атлантическому побережью, вокруг Нью-Йорка, в той же долине Гудзона и в штате Массачусетс. Кстати говоря, не только жилые дома так строили, но и каретные сараи, амбары, коптильни и даже сортиры.

Полюбовавшись домом, Дуглас таки принял порцию виски в салуне и отправился на станцию, а там и поезд подошел. В вагоне его несколько напрягала небольшая группа ирландцев — на некоторых все еще были синие мундиры… и, кажется, оружие у них тоже было — уж у одного точно револьвер был. Но зрелищем вооруженного человека Дугласа смутить трудно, беспокоило его больше то, что ирландцы были пьяны и буйны. Ирландцы галдели на смеси гэльского и английского, и, насколько мог Дуглас судить, обсуждали предстоящее дело. «Дело», впрочем, предстояло в Буффало, а не в поезде, и Дуглас успокоился, особенно когда в городе Тонаванда ирландцы покинули вагон, чтобы пересесть на поезд до Буффало.

Город Тонаванда, хоть и невелик по сравнению с недалеким Буффало, а привык к пьяным и буйным приезжим: здесь заканчивался канал Эри, и лодочники, погонщики и прочие работники с канала отдыхали от трудов праведных с большим усердием на Гусином острове — районе города, где располагались дешевые гостиницы, бары и бордели. Здесь они и зимовали, когда канал сковывало льдом.

Впрочем, почему Дугдаса должны волновать ирландцы? Ниагара рядом!

В поезде величия приближающегося водопада не ощущалось, но стоило выйти на станции — как оказалось, что под ногами дрожит земля, откуда-то доносится несмолкаемый грохот и где-то за домами прямо на реке лежит облако. Как люди живут здесь постоянно?

Дуглас оставил вещи в гостинице и пошел смотреть водопад.

В подробностях можно рассмотреть здесь https://www.loc.gov/resource/g3804n.pm006080/?r=0.556,0.402,0.112,0.064,0 В то время, когда происходит действие этой главы, мост слева построен еще не был, и на островке между городом и Козьим островом еще не было бумажной мануфактуры. Однако вон те водопадики за еще не построенным мостом уже были — они рукотворные, к ним от реки идет Гидравлический канал, на них стоят водяные колеса для мельниц, лесопилок и прочих производств.

Сразу выяснилось, что бесплатно увидеть чудо природы не получится: все подступы к берегу были перекрыты собственниками земли, и каждый уверял, что именно с его клочка открывается самый лучший вид на водопад. Если посетить все места, которые путеводители определяли как непременные к осмотру — разориться можно. Такой обдираловки Дуглас в жизни своей нигде не видал, а уж казалось бы, поездил немало. Все свободные места на улицах были забиты сувенирными лавками, в лавках продавались виды водопада, исполненные всевозможными техниками, вплоть до мозаик, выложенных из кусочков перламутровых раковин. В обилии продавались индейские броши, мокасины, вампумы, трубки, томагавки… Казалось, все жители города (а их и трех тысяч не было, от новорожденных младенцев до парализованных старцев) только тем и занимались, что выдумывали способы, что бы еще продать непродаваемого в принципе. Обслуживание между тем было так себе, но это, может быть, Дуглас с гостиницей ошибся.

В общем, жители города с таким рвением грабили простаков, прибывших посмотреть на водопады, как будто вот-вот река пересохнет и бизнес в этом месте лопнет. В чем-то их можно было понять: всего сорок лет назад в эти краях и народу-то почти не было, настоящий медвежий угол. Кто поедет от атлантического побережья смотреть, как много-много воды с диком ревом падает в большой овраг? Полторы недели по бездорожью охладят практически любого. Однако в 1825 году до реки Ниагары добрался наконец канал Эри, и праздные путешественники смогли совершать теперь увеселительные поездки.

Пакетботы, которые ходили по каналу, конечно, не могли тягаться в величии и роскоши с миссисипскими пароходами, но рядом с конными фургонами уровень комфорта предлагали несравнимый: в ботах было до сорока спальных мест (дневных пассажиров, то есть, бот мог взять втрое больше), на ночь женская и мужская каюта разгораживались занавеской, детские люльки подвешивались к потолку, в обеденное время обслуга превращала каюту в столовую, прочее время это была удобная гостиная с мягкими диванами, к услугам пассажиров были книги и свежие газеты, а также прекрасные виды за окном. Некоторые капитаны нанимали музыкантов и устраивали танцы. Газеты утверждали, что лучшего способа провести свадебное путешествие и придумать невозможно. Уже в первый год по каналу Эри путешествовало сорок тысяч пассажиров. Не у всех хватало денег отплыть далеко от Нью-Йорка, но вообще цены были весьма умеренными: путешествие от Олбани до озера Эри обходилось примерно в 15 долларов (с питанием) — и всего в пять дней!

Edward Lamson Henry. На канале

Железные дороги еще больше сократили время пути до водопада и, кажется, твердо вознамерились развивать туризм в этом направлении. Только, подумалось Дугласу, если приезжие будут сталкиваться с такой обдираловкой, о главной туристической достопримечательности будут только дурные отзывы.

Он все же перешел по пешеходному мосту на Козий остров и побродил там, ежась от влажности. На смотровой площадке, откуда открывался вид на Фату Невесты, гид, получив мелкую денежку, дал ему изрядно отсыревшую листовку с записью легенды об индейской деве, которая кинулась с обрыва, чтобы принести себя в жертву Богу Грома, который вроде бы жил в пещере у подножия водопада Подкова.

Когда стало темнеть, Дуглас вернулся в город, поужинал в ресторане при гостинице и завалился спать. Кровать дрожала, гул мешал расслабиться: казалось, что непременно сейчас что-то нехорошее случится.

Утром Дуглас решил, что водопадов с него достаточно. Он собирался перебраться на канадскую сторону и сесть на поезд до Детройта — по северному берегу было ближе. Можно было поехать и прямо от Ниагара-Фоллз — на север шла железнодорожная ветка, двумя милями дальше соединяющая город с мостом на канадскую сторону, но Дуглас, лукавя сам с собой, подумал, что во время паромной переправы за те же деньги еще раз полюбуется совершенно не нужным ему водопадом — и жестоко ошибся, как почти сразу выяснилось.

Более подробно карту 1860 года можно разглядеть здесь https://www.loc.gov/item/2013593264/ в выноске. В самом верху можно видеть резкий изгиб реки — там находится Водоворот.

Паромная переправа в Ниагара-Фоллз была еще одним платным аттракционом. Сначала вы выходили на обзорную площадку, где вас тут же атаковали лоточники с сувенирами, заглушая своими криками рев водопада. Потом вам выдавали громоздкий непромокаемый плащ и спускались по крутой лестнице почти вплотную к струям Американского водопада на сто шестьдесят футов (52 м) к пристани, где вас ожидала посадка на паром. До войны паромом был пароход «Дева тумана», названный так в честь жертвенной индианки, и он не только переправлял пассажиров через реку, но в качестве дополнительного аттракциона делал небольшой крюк к подножию водопада Подкова. Однако в 1861 м году владелец, испуганный перспективой денежных потерь во время войны, решил пароход продать. Купить решила одна фирма в Монреале, но только условие поставила, что деньги за «Деву тумана» выплатит, если пароход доставят в озеро Онтарио. Проблема была в том, что Ниагарское ущелье несудоходно. «Дева тумана» плавала на пятачке у водопадов, а дальше вниз по течению был Водоворот и пороги Дьявольской дыры — три мили самой дикой воды в мире, как утверждали местные жители. Однако капитан парохода взялся проплыть в озеро за пятьсот долларов с двумя помощниками.

В назначенный день тысячи людей стояли на берегах ущелья, чтобы увидеть, как капитан исполнит невозможное — или умрет. Ровно в три часа капитан дал гудок и направил пароход в воды верхних порогов. Казалось, крохотный пароход поглотили огромные волны — но вот пароход вырвался на свободу, застыл на пенистом гребне… и тут же исчез в пучине Водоворота. Каким-то чудом ему удалось свернуть, он со страшной скоростью устремился на пороги Дьявольской дыры — и выскочил наконец в неопасные воды, затратив на три мили дикой воды всего семнадцать минут. Это был первый и единственный раз, когда кто-то прошел Ниагарское ущелье. После того раза капитан больше в Ниагару не выходил, и сыновьям своим наказал, чтобы они в Ниагаре не плавали, да и помер он всего через два года после того героического рейса, как говорили, этот рейс ему жизнь и укоротил. А пароход канадцы отогнали к острову Орлеан и переименовали в «Орлеанскую деву», так он там и возит пассажиров и грузы.

Эту историю Дуглас услышал, когда поднимался на канадский берег: все те же сто шестьдесят футов вверх, только не по крутой лестнице, а по пологой дорожке у стены обрыва, и посреди подъема есть площадка, чтобы передохнуть да поглазеть на водопад.

С канадского берега открывался лучший вид на водопады, чем с американского, хотя обдираловка была такой же наглой. Тут тоже стояли лоточники и киоски с сувенирами, и каждый встречный местный оценивал тебя как кошелек с ножками. Так что Дуглас задерживаться на берегу не стал и пошел на железнодорожную станцию. Позади него направлялись к станции несколько человек, и Дуглас поневоле начал прислушиваться к отдельным фразам, что от них доносились. Смысл был туманен, как мгла над водопадами. Буффало, Форт-Эри… оружие… оружие?.. Буффало… командир.

Перед будочкой кассира Дуглас оглянулся. Сзади шли молодые парни, кое у кого еще военная униформа не сносилась — бывшие солдаты. Ирландцы, судя по выговору.

— Куда вам билет, сэр? — настойчиво спросил кассир, как раз перед которым Дуглас впал в задумчивость.

В Детройт? — пытался вспомнить Дуглас. — Какой к черту Детройт!

— Дайте мне билет до Форт-Эри, пожалуйста, — наконец сказал он.

* * *

Хоть эта глава сама по себе полна всякой совершенно не нужной нормальному человеку информации, Автор не может удержаться от желания добавить еще.

Например, о томагавке-трубке Сажателя Кукурузы. Когда-то давным-давно этот самый топорик купил у одной индеанки будущий генерал-индеец Эли Паркер. На лезвии было выгравировано имя Сажателя Кукурузы на языке сенека — Gy-ant-waka. Рукоятка отсутствовала, но Эли сделал новую по описанию этой индеанки.

Сделал — и подарил томагавк Музею Нью-Йорка, потому что было тогда Эли двадцать два года и он всеми силами стремился вписаться в общество белых.

Почти сто лет этот томагавк лежал в музее и вдруг пропал. То есть 1947 году он еще был, а в 1950 — куда-то подевался. Семьдесят лет спустя, в 2018 году неизвестный даритель снова презентовал его музею. Надо полагать, внуки распотрошили коллекцию покойного дедушки, который заныкал топорик еще в студенческие годы.

Что касается земли, дарованной Корнплантеру и его потомкам, то она вернулась в собственность США. В начале 20го века почти все потомки вымерли от испанки, а последний из Корнплантеров умер в 1957 году. Теперь земля затоплена водохранилищем.

Так проходит мирская слава, меланхолично молвит Автор и обращает свой взор к дому-октагону.

Как гласит деревенская легенда, житель Эйкрона Чарльз Б. Рич, когда женился в четвертый раз, повез жену в свадебное путешествие в Нью-Йорк — естественно, по каналу Эри. В долине Гудзона новобрачная увидела дом-октагон Фаулера и захотела такой же. Так в глухой деревеньке появилась забавная достопримечательность. Можно посмотреть небольшой фильм про этот дом здесь https://www.youtube.com/watch?v=SQTFGiqq2OY Внутри дома находится музей быта девятнадцатого века.

Если у кого-то возник вопрос, почему от резервации Тонаванда до города Тонаванда пришлось ехать на поезде, Автор может ответить так: потому что ручей Тонаванда длинный. И рассказ про канал Эри тоже получится довольно длинным, так что Автор, возможно, прицепит его к другой главе.

Edward Lamson Henry. У шлюза

Утро Дуглас встретил в отеле «Кларендон» в Буффало; лег он поздно за полночь, а глаза продрал рано, едва зашевелилась в ресторане при отеле обслуга, готовящая завтрак для постояльцев. Надо было двигаться, и Дуглас с трещащей головой сполз в столовый зал, надеясь, что солидная порция кофе приведет его в норму.

В Буффало назревало… Дуглас полагал, что здесь назревал фенианский набег, вроде того, что в прошлом месяце произошел в заливе Фанди, там, где штат Мэн граничит с провинцией Нью-Брансвик. Дуглас в тех краях никогда не бывал, но по описаниям казалось, что там дыра поглуше, чем восток штата Нью-Йорк. Есть там в заливе Фанди островок Кампобелло, никому, кроме местных рыбаков, неизвестный — до прошлого месяца, и еще несколько островков поменьше, так и оставшиеся публике неизвестными даже после тех событий. Триста ирландцев собрались в американских городках поблизости; были они в основном без оружия, оружие должно было подвезти специальное судно. В ожидании этого судна шесть ирландцев в американской военной форме перебрались за границу и сорвали британский флаг с таможни, после чего телеграфировали в Нью-Йорк о дерзком подвиге. Между тем судно с оружием потерпело крушение, а британцы придвинули поближе к Кампобелло три военных корабля. Видя такое дело, фении разошлись.

В Буффало назревало, похоже, серьезнее. Вчера утром, когда Дуглас прибыл в город, поговаривали, что собралось здесь около восьмисот человек, к вечеру утверждали, что прибыло еще полторы тысячи. Дугласу просто повезло, что сиракузский поезд шел по второстепенному, сельскому направлению, на более оживленных направлениях и пассажиров-ирландцев было куда больше. Ехали бывшие солдаты, прошедшие школу Гражданской войны, и бывшие синие, и бывшие серые, по дороге, само собой, пили и дрались — не только с посторонними, но и между собой. Из Мемфиса, штат Теннесси, сообщали, что на север поехали двести человек. Из Луисвилля и Цинциннати приехало еще больше. Во второй половине дня власти штата спохватились, что дело назревает очень опасное, послали уведомление канадским властям, чтобы готовились, а своим военным силам велели толпу ирландцев разогнать. Начальник гарнизона в Буффало, получив это распоряжение, только присвистнул: в гарнизоне, сосредоточенном в Форт- Портере, укреплении на мысу у того места, где Ниагара вытекала из озера Эри, числилось всего пятьдесят человек. «Единственное, что я могу, — сказал он, — это обстрелять фениев из пушек, когда они начнут переправляться через реку». Переправляться, впрочем, как будто было не на чем: капитан военного корабля «Мичиган», вставшего в устье, пообещал, что ни одно судно, с фениями или без, порт Буффало не покинет.

Дуглас полагал, что вторжение на канадский берег начнется вечером, но небо плотно затянуло тучами, начался ливень, и ирландцы рассредоточились по квартирам в Буффало и окрестностях до самой Тонаванды. Дуглас отправил несколько огромных телеграмм в газеты и полковнику М., добрел до гостиницы и рухнул в постель.

И вот настало утро.

Дуглас допивал кофе и вяло размышлял, не стоит ли заказать еще одну чашку, когда в столовую вошли трое знакомых ему репортеров. Они, похоже, этой ночью и вовсе не спали, и сейчас были веселы и возбуждены — от обилия новостей и обилия кофе.

— Маклауд, просыпайтесь! — они заняли место за его столом и потребовали завтрак. — Этак вы проспите все на свете…

— Не страшно, — пробормотал Дуглас, тяжелым взглядом рассматривая коллег. — Что там могло случиться? Британия объявила войну Штатам? Папа римский собственной персоной произносит сейчас речь в мэрии Буффало? Если события калибром поменьше, я, пожалуй, пойду спать дальше.

Репортеры только что отослали свои статьи, у них было ощущение хорошо сделанной работы. а потому они были доброжелательны к своему нерасторопному сонному коллеге.

— Этой ночью в Буффало прибыло семьсот человек. Фении сосредотачиваются по всему американскому берегу. Их уже около ста тысяч! Переправа будет из Сандаски, а здесь, в Буффало, только отвлекающие маневры… — Выкладывали они. — Сейчас будет поезд на запад, мы поедем, но сперва позавтракаем. Маклауд, да просыпайтесь вы!

Карта железных дорог вокруг озера Эри 1867 года. Зеленым раскрашен канадский берег. Буффало, штат Нью-Йорк — сами видите где (это не я, это прежний владелец карты так выделил), Сандаски, штат Огайо — в нижнем левом углу.

— Сандаски, говорите… — молвил Дуглас, рассматривая кофейную гущу в своей чашке. — А насчет оружия что-нибудь известно?

— Говорят, что в аукционных залах О’Дея находится сто тысяч стволов, которые принадлежат фениям, — сказал репортер «Нью-Йорк Геральд». — Помощник аукциониста — Барни О’Донохо, слыхали о таком? — организовал в подвалах тир и мастерскую. Но как проверишь? Мэрфи из «Питтсбург газетт» попробовал, так его сейчас в тех подвалах завтраком угощают, а не здесь. Может, вы попробуете, Маклауд?

— Шутите? Я не ирландец, — отозвался Дуглас, — меня под шумок и линчевать могут. Не-е, я туда и близко не сунусь.

— Тогда поехали с нами в Сандаски.

— Я, похоже, простыл вчера, когда под дождь попал, — вяло ответил Дуглас. — Так что никуда я не поеду, а возьму бутылку виски и залягу в постель лечиться. Всех денег все равно не заработаешь, а я птица вольная, надо мной хозяин газеты с кнутом не стоит.

— Господа, — громко сказал официант, обращая их внимание на настенные часы. — Если вы собираетесь на толедский поезд, то пора уже на станцию.

Репортеры расплатились и унеслись по номерам забирать вещи.

— Опоздают ведь, — промолвил Дуглас, сверяясь с железнодорожным расписанием.

— Успеют, сэр, — успокоил его официант. — У нас часы на четверть часа вперед поставлены, как раз на такие случаи.

— Кофе еще принесите, — попросил Дуглас. — И кусок пирога. Черт его знает, когда и где я в следующий раз есть буду.

— Может быть, приготовить вам beef on weck в дорогу, сэр? — предложил официант.

— Что такое этот weck? — спросил Дуглас.

— Это у нас по соседству один австрияк печет булочки, посыпанные солью и тмином, kummelweck называются. У нас в баре булочки разрезают и вкладывают внутрь ломтики ростбифа — хорошо идет под пиво, сэр, да и вообще сытно.

— А, сэндвич, — понял Дуглас. — Да, заверните мне с собой парочку.

Под вторую чашку кофе он внимательно рассмотрел карту Буффало и окрестностей. «Сандаски, говорите? — бормотал он себе под нос. — Нечего нам делать в вашем Сандаски, нам Буффало больше нравится!»

Разумеется, ни в какую постель он не залег, хотя бутылку виски купил и сунул ее в глубокий карман пальто. В другой карман пальто отправился сверток с сэндвичами. Саквояжи во время всяких приключений имеют привычку теряться, да и вообще руки занимают, так что лучше обойтись без сумки.

И отправился вдоль Мэйн-стрит искать ирландскую парикмахерскую.

City of Buffalo, a steel engraving from a study by A. C. Warren, engraved by W. Wellstood and published in Picturesque America, D. Appleton & Company, New York, New York 1873. Гостиница Кларендон, в которой переночевал и позавтракал Дуглас, находится где-то там вдали, почти у озера, по левой стороне Главной улицы. Железнодорожная станция, куда поспешили репортеры, рванувшие в Сандаски, находится через квартал от гостиницы, еще левее.

Пять минут спустя он, все еще небритый, бежал что есть сил к железнодорожной станции у порта. На двери парикмахерской оказалась записка: «Уехал к тетушке в Блэк-Рок». На двери соседней табачной лавочки была записка с точно таким содержанием, а принадлежала лавочка, судя по фамилии на вывеске, тоже ирландцу.

Ту даже до самого тупого дошло бы, а Дуглас тупым не был точно: «Опоздал! Вторжение началось!» — и он побежал к станции, надеясь, что там найдется поезд, вот прямо сейчас отправляющийся по направлению к Тонаванде.

—…на Блэк-рок? — задыхаясь, обратился он к первому же железнодорожнику.

— Второй путь, поспешите, — крикнул тот, ничуть не удивившись.

Дуглас выскочил к путям, чертыхнулся, полез под вагон стоящего у первого пути пассажирского, выпрямился, оглянулся… На втором пути был только паровоз с одним вагоном, и он уже начинал движение, так что Дуглас еще больше ускорился, протягивая руку к поручню и надеясь зацепиться. Навстречу ему из вагона выдвинулся человек и помог встать на ступеньку, а потом и втянул внутрь.

—… на Блэк-Рок? — спросил Дуглас, переводя дыхание.

— Маклауд? Пронюхали таки? — крикнул кто-то из глубины вагона. Дуглас пригляделся: там дальше, у выхода к тендеру, маячили два смутно знакомых лица. Коллеги из Buffalo Morning Express, кажется.

— Да ничего не пронюхал, — ответил Дуглас и пожимая руки. — Все еще нюхаю. Что там, у Блэк-Рок?

— Началось, похоже, — ответил один из коллег… как его?.. Бертон, кажется.

Когда вчера вечером фении из-за ливня начали расходиться по квартирам, журналисты из Буффало не очень поверили в то, что вторжение откладывается надолго. Редакции газет на всякий случай скинулись на найм экстренного поезда и договорились с железнодорожниками, что поезд будет готов отправиться в любой момент. Расстояние между Буффало и Тонавандой для паровоза плевое, но когда начнется вторжение, каждая минута будет на счету, и на извозчиках или конке можно не успеть, даже если рейд начнется где-нибудь около Форт-Портера, что вряд ли. Где планируется переправа — было непонятно: некоторые горячие головы предрекали захват порта Буффало и мятеж матросов на «Мичигане». Прошел слух, что фении захватили два парохода в Кливленде, и вторжение в Канаду начнется оттуда. Кое-кто уверял, что переплава уже ведется в Товананде, на Гранд-Айленде накапливаются силы, оттуда и ударят. Из Товананды телеграфом отвечали, что вроде нет ничего похожего, но они проверят — и замолчали. В Лоуэр-Блэк-рок заслали наблюдателя — он тоже молчал. Однако с поезда, ранним утром проходившего от Ниагара-Сити, кондуктор углядел колонну солдат, которая выходила из Лоуэр-Блэк-рок в южном направлении. Правительственным войскам в том районе взяться было неоткуда, так что получалось — фении идут. Какое-то время еще сомневались — может, пригрезилось в рассветных сумерках? — но машинист того поезда подтвердил: была, была большая колонна людей в Лоуэр-Блэк-роке.

— Так что вот, снялись с места и катим в Блэк-рок, — закончил Бертон, — и удивляемся, что пронюхали только вы и Салливан из «Бостон Таймс», — он кивнул в сторону третьего журналиста.

— Журналисты из Огайо и Кентукки только что уехали в Сандаски, — сообщил Дуглас, поглядывая в окно. В городе паровоз не мог развивать большую скорость, но все равно получалось намного быстрее, чем ехать на конке.

Блэк-рок когда-то был соперником Буффало и к 1825 году они были примерно одинаково развиты: около двух тысяч населения и там, и там, вместе горели, когда в войну 1812 года вторглись англичане, вместе отстраивались после пожара. Потом к Тонаванде вышел канал Эри, и надо было решать, что делать с Ниагарой. Река быстрая, порожистая, канальные боты по ней на озеро Эри не выйдут — надо продолжать канал дальше. В Блэк-роке уверяли, что канал надо вести до них — у них гавань удобнее, чем в Буффало. Довели канал до них, а там вдруг обнаружилось, что гавань в Буффало тоже вполне удобна, особенно если ее немного благоустроить и канал к ней подвести. А тут еще буря случилась в Блэк-роке, дома разрушила, люди начали переезжать в Буффало — и Буффало стал расти как на дрожжах, а Блэк-рок так и оставался деревенькой, пока его в 1857 году не присоединил к себе активно растущий сосед.

Fort Porter. Unknown artist; oil on canvas. Ca. 1850. На заднем плане город Буффало и озеро Эри. В 1866 году форт выглядел несколько иначе: здесь разместили вербовочный пункт и построили шесть казарм для новобранцев. В 1863 году в форту был пожар; точная причина осталась неустановленной, но поговаривали, что совершили поджог bounty-jumpers — мошенники, которые записывались в армию, получали вознаграждение за вербовку и сбегали

Дуглас не очень хорошо знал Буффало, поэтому ему казалось, что Блэк-рок находится далеко. Но вот поезд миновал Форт-Портер, и местные журналисты повысовывались из окон вагона, пытаясь разглядеть, где колонна.

— Вот оно! — наконец громко сказал Дуглас, тоже выглядывая. Он показал, куда смотреть.

За деревьями у реки виднелся наклоненный столб дыма.

— И что? — спросил Бертон. — Люди-то где?

— А вон люди, — показал Дуглас в просвет между деревьями, где какие-то люди выгружали из фургона ящики. Он оглянулся, но Бертон уже дернул за сигнальный шнур, прося машиниста притормозить.

— Вон они, люди, — с удовлетворением проговорил Салливан, показывая чуть правее, где в еще один просвет между деревьями втягивался небольшой отряд.

Дуглас вышел на площадку вагона, не дожидаясь, пока поезд заметно сбавит ход. Он смотрел с площадки: обзору мешали строения и деревья, но оживление там вдали у реки, необычное для такого раннего утреннего часа, ясно показывало, что вторжение начнется именно здесь.

Журналисты высыпались из останавливающегося вагона.

— Ну что? — крикнул машинист с высоты будки. Он тоже рассматривал то, что происходило у реки. — Началось?

Второй журналист из Буффало, имени которого Дуглас так и не вспомнил, торопливо что-то строчил в блокноте, потом отдал листок машинисту, махнул — возвращайся, мол, и побежал вдогонку за коллегами, которые уже быстро шли к реке.

Газетчики не успели еще дойти до паромной пристани, как к ним подъехал верховой.

— Кто такие? Почему без кокард и оружия?

— Репортеры, — за всех ответил Бертон. — Буффало экспресс, Буффало курьер, Бостон ньюс… и откуда вы, Маклауд, все время забываю…

— Вашингтон пост, — сказал Дуглас.

— Ну и зачем вы нам тут? — резонно спросил верховой.

— Как зачем? — удивился Бертон. — Освещать эпохальное событие! Народ Америки должен знать!..

— Ага, — понял с полуслова верховой. — Ты и ты, — он указал на Бертона и Дугласа, — можете поискать себе место на барже. Вы, — он ткнул пальцем в оставшихся, — подождете следующего рейса.

Бертон и Дуглас бегом помчались к ближней барже — обычной посудине с Эри-канала, битком набитой ирландцами.

— Ребята, пару местечек для нас найдется? — взмолился Бертон.

Дуглас вдавил его в пассажиров, заставляя тех немного потесниться, и сам прицепился — скорее на весу, чем внутри посудины. Паровой буксирчик, будто именно этого и ждал, потянул баржу от пристани. Как отошли от берега, и на палубе почему-то стало малость свободнее.

— Баржи откуда? — поинтересовался Бертон, не теряя времени. — Вроде ж западнее Тонаванды последние два дня канал перекрыли, никого не пускали, а что было — на всякий случай арестовали.

Ему охотно объяснили, что Блэк-рок и Лоуэр-Блэк-рок разделены ручьем. На этом ручье после прокладки канала устроили что-то вроде большого пруда или озера, и в этом озере работал судоремонтный завод, где чинили паровые буксиры для барж. И в том же озере был другой завод, где эти баржи строили. Так что взяли оттуда — свежеотремонтированное и свежепостроенное.

Два паровых буксира волокли баржи к канадскому берегу. На оставленном берегу у пристани стояли девять пароконных фургонов, в которых, похоже, подвезли оружие и боеприпасы. Все солдаты на имеющихся плавсредствах не уместились, так что на берегу оставалась небольшая толпа, постепенно отодвигающаяся за деревья ждать следующего рейса.

— А черная скала где? — пробормотал Дуглас скорее для себя, рассматривая покинутый берег. Раз место назвали Блэк-рок, так должно же быть что-то такое… чернокаменное.

— Ее разрушили, когда канал строили, — услышал и ответил на вопрос Бертон, напряженно всматривающийся куда-то в озеро. — Слушайте, а это не «Мичиган»?

— Далеко, — сказал кто-то из ирландцев. — Сюда не дострелит.

Баржа была перегружена так, что могла перевернуться от большой волны и без всяких выстрелов с «Мичигана».

Так они и переправлялись — что называется, боясь кашлянуть. Река Миссисипи, конечно, пошире будет, но у Ниагары тоже есть свои прелести, вроде мощного и быстрого течения, от которых внезапно искупаться в ней совсем не тянет. А у тех, кто находился внутри будки — и вовсе не было шансов спастись.

«Мичиган» тем временем приближался. Он не очень торопился, капитану не хотелось наскочить на камни у входа в реку, но к тому моменту, как баржа коснулась бортом причала, стало определенно ясно: может быть, буксиры с пустыми баржами вернуться к тому берегу и успеют, но сделать им еще один рейс «Мичиган» уже не даст.

— Ну что ж, — сказал кто-то, — придется воевать как есть, без пополнения. Выгружайся, ребята!

И Дугласа буквально выдавили на канадский берег.

USS Michigan, фотография примерно 1860 г. Это был первый военный корабль ВМС США с железным корпусом (американцы уверяют, что и первый в мире; британцы не согласны: первый HEIC Nemesis, утверждают они). Вооружение в годы Гражданской войны, если кому интересно: 1 × 30-pounder Parrott rifle, 5 × 20-pounder Parrott rifles, 6 × 24-pounder smoothbores, 2 × 12-pounder boat howitzers

Страной — вероятным противником № 1 в первые лет сто существования Соединенных Штатов была, пожалуй, Великобритания. И тут речь не о том, что Штаты в это время больше ни с кем не воевали — воевали, да еще как, например, с Испанией, Мексикой или, скажем, аж две войны с берберами провели, не считая всяких индейских войн и восстаний своих же американцев на собственной территории. Но испанцы и соязычные им мексиканцы — враг вековой, привычный, доставшийся в наследство с колониальных времен, а вот вражда с англичанами была недавней и острополитической. Война за Независимость не была войной урожденных американцев против урожденных британцев, а очень часто была похожа на гражданскую. Лоялистам пришлось откочевать дальше в северу, в британские колонии, оставшиеся верными королю, и независимые американцы с недоумением посматривали в ту сторону, не понимая, почему Канада тоже не присоединилась к освободительному движению. Кое-кто полагал, что достаточно будет ввести туда войска, и благодарные канадцы тут же встанут в единые ряды с американцами — и, может быть, добавят своих звездочек на американский флаг. С чего они так решили — непонятно, ведь англоговорящие канадцы в то время были почти сплошь эмигрировавшие американские лоялисты, а франкоговорящие опасались, что эти протестанты из Штатов будут агрессивно искоренять католицизм.

Между делом для вящей точности Автор заметит, что Канадой в те времена называлось не пространство от Ньюфауленда и Лабрадора до самой Аляски, как сейчас, а всего лишь места около Великих озер и реки святого Лаврентия. Впрочем, из-за лени и по безалаберности Автор все равно будет обзывать Канадой всю теперешнюю Канаду.

Так вот, Война за независимость вроде бы закончилась, но недоразумения между странами продолжались. Америка в ту пору начала строить свой флот, а Великобритании как раз понадобилось много кораблей для войны с Наполеоном — и она тоже начала строить корабли и набирать моряков. И хрен ты тому британскому вербовщику докажешь, что ты американец, хоть и родился в Англии… а даже если и родился не в Англии, все равно хрен докажешь. Случаи принудительной вербовки накаляли общественное мнение, особенно когда британский корабль «Леопард» у берегов Виргинии взял на абордаж американский фрегат «Чезапик» чтобы снять с борта четырех дезертиров. Трое родились в Америке — им присудили по 500 плетей, один родился в Англии — его повесили. В стычке «Чезапик» потерял трех убитыми и восемнадцать человек раненными, из-за чего часть негодования общественности обрушилась на американский флот, который не способен постоять за своих матросов.

В общем, в 1812 году, когда Британия отвлеклась на разборки с Наполеоном и войск в Канаде у нее было всего шесть тысяч человек, США решили, что вполне способны на маленькую победоносную войну с Британией. «Завоевание Канады в этом году до Квебека будет простой прогулкой, и мы добьемся определенного успеха, а затем сможем атаковать Галифакс и, наконец, изгнать Англию с американского континента» — заявлял в то время Томас Джефферсон.

Как оно очень часто бывает с маленькими победоносными войнами, что-то пошло не так. И в Канаду вторгнуться не сильно-то получилось, и война затянулась, так что Британия, разобравшись с Наполеоном, смогла уделить внимание заокеанским территориям. Британцы между делом сожгли Вашингтон, в том числе и новехонькие Капитолий с Белым домом, захватили Детройт, но нам с вами более важно то, что одним из ожесточенных театров той войны стал перешеек между озерами Эри и Онтарио, где как раз протекает Ниагара. И даже спустя десятилетия народ там еще помнил, что маленькие пограничные войны могут принести большие разрушения. Так что, возможно, кое-кто из жителей Буффало и смотрел с сочувствием на фениев, которые отправились воевать с Канадой, но новой войны жителям канадского пограничья очень не хотелось — тем более, что не успели еще оклематься от Гражданской.

Руководству Соединенных Штатов и Великобритании еще одна война тоже была сейчас не нужна — последние годы все дипломатические усилия обеих стран были направлены на то, чтобы удержать Великобританию от вмешательства в Гражданскую войну в Америке. Из Вашингтона в Буффало для контроля за ситуацией срочно выехали генералы Улисс Грант и Джордж Мид.

…Прямо перед носом Дугласа маячил значок с надписью IRA, и он все пытался сообразить, что обозначает буква А. Если бы было IRB — все было бы понятно, Irish Republican Brotherhood, ирландское революционное братство, организация, которая близка к фениям. В США, впрочем, все эти ирландские тонкости никогда не различали и фениями обзывали всех ирландцев, лишь бы они были католиками и хоть немного заикались о политике.

А… Ассоциация? Альянс? Слова какие-то слишком ученые для простого человека. Вот с "братством" — все совершенно понятно.

С буквой А получалось что-то совсем другое, хотя Дуглас никак не мог подобрать простое и понятное, но слегка пафосное слово на букву А. Вероятно, тоже Irish, но вовсе не обязательно Republican. Может быть, вовсе Rebel, особенно если принять во внимание, что значок был прицеплен на серый конфедератский мундир. Хотя, конечно, проще спросить. И Дуглас спросил.

— Ирландская Республиканская армия! — объяснили ему.

Однако внятно объяснить, чем IRA отличается от IRB или от Fenian Brotherhood, носитель значка не смог. Братство — это просто братство, а армия — это когда бойцы, солдаты… война и стрельба. Как-то так.

И, сделав такое политическое заявление, боец IRA потушил самокрутку о древесный корень, поднялся на ноги и пошел. Дуглас не торопился, у него оставались еще затяжки две, да и соваться туда, где собирались ирландцы, не было необходимости. Наоборот, возникла необходимость удалиться от ирландцев подальше, а то явно назревало боевое столкновение с канадцами, и делать в нем Дугласу было совершенно нечего.

Фенианский офицер, похоже, думал точно так же, потому что подскакал на своей лошади поближе и посоветовал подыскать другое место: от недалекой железной дороги слышны свистки и звуки горнов, так что встреча с канадскими войсками состоится в самое ближайшее время. Дуглас поделился с ним размышлениями о том, куда податься: хотелось бы место укромное, но возвышенное, чтобы и за событиями следить удобно было, и чтобы в грязи при этом не барахтаться, потому что воевать, кажется, фении с канадцами собрались в самом натуральном болоте, поросшем кривыми можжевельниками. Лошадь офицера, которая в естественном состоянии имела ровный оттенок благородного паломино, из-за грязи постепенно приобретала не менее благородный леопардовый окрас.

Обсудив с офицером местную географию, Дуглас побрел в сторону кочки-переростка, которая возвышалась над окружающей местностью аж на два ярда.

Прошли уже, наверное, сутки с той поры, как Дуглас выгрузился на канадскую землю с баржи, набитой ребятами полковника Джона О'Нила… а если не прошли, то вот-вот пройдут. Часы в такие экспедиции Дуглас избегал с собой брать, предпочитая ориентироваться по солнышку, звездам и собственному чувству времени. Ну вот чувство времени и подсказывало ему, что он болтается в этом бардаке, именуемом военной операцией, уже около двадцати четырех часов.

Ирландцы начали накапливаться в Форт-Эри еще накануне вторжения, прибывая мелкими группами на паромах со стороны Блэк-рока или Тонаванды, на поездах со стороны Детройта или Ниагара-Сити. Было понятно, что канадцы рано или поздно сообразят, что тут за неназойливая ирландская миграция началась, и начнут ее притормаживать. Арестовывать безоружных пассажиров вроде бы было не за что, но можно ж нервы им помотать, задержать и тому подобное. В самом Форт-Эри было не до притормаживаний. Когда там поняли, что происходит, сдерживать паромные переправы им было уже не под силу, а вот железную дорогу частично разобрали, предварительно отогнав вглубь Канады все, что могло по рельсам двигаться, да еще и мост сожгли, чтобы сдержать возможное наступление фениев. Фении же глубоко ночью начали получать со стороны Блэк-рока уже более серьезное подкрепление и вооружение. Приближение "Мичигана" прервало процесс где-то на половине: посчитать прибывших ирландцев получалось весьма приблизительно, но было похоже. что на канадский берег прибыла разве что половина из запланированных будто бы трех тысяч человек. К этому времени фении чувствовали себя уже в Форт-Эри как дома, перерезали телеграфные провода и начали мобилизацию лошадей и повозок.

Прибывшим фениям раздавали оружие, развернули пять флагов: три фенианских зеленых с арфой и два американских с звездами и полосами. Один из зеленых флагов повесили над зданием суда. На стену здания суда повесили прокламацию Фенианского братства: "Народу Канады. Мы пришли к вам как противники британского правления в Ирландии. Мы взяли в руки меч, чтобы поразить угнетателя, чтобы избавить Ирландию от тирана и грабителя…" Местные канадцы под зеленые знамена не спешили, их больше беспокоило, что фении прибыли без продовольствия — и продовольствие это собираются изымать на месте. А маленький городок как-то не рассчитывал, что придется снабжать жратвой полторы тысячи непредусмотренных ртов.

И, собственно, вот и все события на первый день вторжения. В обозримом и доступном фениям пространстве британских войск не было, а если судить по поступившим до резки телеграфных проводов сведениям, в ближайших районах Канады шел лихорадочный сбор ополчения.

Офицер, который должен был командовать фенианской армией, на место вторжения не прибыл. Командование принял на себя полковник О'Нил. Он потратил много времени, чтобы организовать и вывести солдат из городка навстречу канадскому ополчению. Обнаружив, что подвиги во имя свободы Ирландии состоят не только в размахивании флагами, но и в прогулке по грязи под надоедливым дождиком и в перспективе из ночевки под отсыревшими тентами, кое-кто из фениев решил незаметно удалиться.

К утру от толпы прибывших в Форт-Эри фениев в распоряжении полковника О'Нила осталось дай боже если половина. Полковник душевными словами поминал и вояк-теоретиков, и неявившегося коллегу, и соратников по политической организации, но при журналистах сдерживался и говорил для них больше о свободе Ирландии и целях нынешнего вторжения.

Форт-Эри как цель совершенно фениев не интересовал: целью был канал Велланд, который связывал озера Онтарио и Эри, к ним сейчас отряд фениев и направлялся. Дугласу целесообразность захвата канала казалась сомнительной: канал, конечно, важный объект, но ведь не полвека назад живем, а сейчас уже и по канадскому берегу железные дороги проложены, канадцев не очень сильно напряжет, если сообщение по каналу будет прервано. Впрочем, высказывать свои сомнения Дуглас не стал, равно как не стал сомневаться в какой-либо возможности хоть как-то политически повлиять на политику Англии в Ирландии путем слабо подготовленной авантюры в канадской глуши. Он просто продолжал задавать вопросы о тактике, и полковник проговорился: на самом деле нападение на Велландский канал — отвлекающий маневр, а главное нападение планируется на Торонто. Дуглас сделал вид, что оговорки не заметил, но остро пожалел, что у него нет связи с Осуиго или Чарлот (американскими городами на побережье озера Онтарио) — чтобы узнать, не произошел ли там уже захват какого-нибудь парохода.

Планы вторжения в Канаду, взято с сайта http://www.ridgewaybattle.ca/ridgewaybattlemapsview.htm. Там же на сайте можно посмотреть схемы сражения при Руджуэе, на которые Автор посматривает одним глазом, но не сильно им доверяет.

План нападения составил генерал Томас Суини. Он полагал, что для вторжения в Канаду потребуется десять тысяч человек с тремя артиллерийскими батареями. Для обеспечения этих поставок были выпущены облигации; они были подписаны Джоном О'Нилом, их распространили среди фениев от Нью-Йорка до Чикаго. В апреле 1866 года 4200 ружей были закуплены в Бридсбургском арсенале в Филадельфии. Артиллерию купить не удалось, ее решили захватывать у британцев.

Дуглас поинтересовался, не было ли каких-нибудь сложностей с покупкой ружей. Некоторые сложности были, признал полковник, но в целом американские власти были настроены дружелюбно: они, может быть, и не относились с большой симпатией к нищим ирландским эмигрантам, но Британская Империя не вызывала у них симпатий в большей мере. При одной из встреч с руководителями фениев госсекретарь США Сьюард заявил, что признают Ирландскую республику, если она станет свершившимся фактом.

— Что, прямо так и сказал? — уточнил Дуглас.

— Ну, он был несколько уклончив, — согласился полковник, — но вы же знаете этих политиков.

Потом у полковника образовались какие-то дела, а Дуглас присел выкурить сигарку и поразмышлять, с какой кочки интереснее всего будет наблюдать за первым боевым столкновением этого конфликта.

Выбросив окурок, он побрел в сторону выбранного холмика, стараясь выбирать места посуше и лужи помельче, но ноги уже все равно были мокрые. Тучки разогнало ночью, так что пока на голову ничего не лило, но оно еще неизвестно, что лучше — мелкая морось или постепенно разогреваемый солнцем влажный воздух. Становилось душновато, как в прачечной.

За холмиком обнаружились аборигены: местный фермер и его малолетний сынок пугливо посматривали на марширующую мимо толпу ирландцев из-за кустов можжевельника; их лошадки были укрыты за грудой камней. Фермер издали показал Дугласу дробовик, не решаясь стрелять и привлекать лишнее внимание. Дуглас понятливо покивал и показал пустые руки.

— Я не из этих, — крикнул он, подойдя ближе, показывая рукой куда-то себе за плечо. — Я журналист! Дуглас Маклауд из лондонского "Стрэнда".

Какое-то время у них ушло на выяснение вопроса, какой именно Лондон имеется в виду, потому что в Канаде есть свой собственный Лондон, и даже сравнительно недалеко отсюда: что такое по канадским меркам сто миль? Соседи! Крупный город, население уже больше пятнадцати тысяч, три газеты, театр, десять церквей, пожарная команда, несколько кожевенных заводов, четыре мельницы и две пивоварни. В канадском Лондоне есть даже река Темза и свой Хрустальный дворец — да, сэр! Фермер, звали его Том Арчер, бывал там несколько лет назад на Провинциальной сельскохозяйственной ярмарке и видел дворец собственными глазами: большое восьмиугольное здание из белого кирпича, в каждой стене по двери, а на втором этаже сорок восемь окон.

Дуглас с сожалением признался, что в канадском Лондоне не бывал, а бывал только в английском. Но там тоже есть на что посмотреть, и город большой.

Потом Арчер припомнил фамилию журналиста и поинтересовался, не родич ли он местному мировому судье, Александру Маклауду. Дуглас осторожно сказал, что не знает. Мало ли какие у Арчера с судьей отношения, да и вообще, в самом деле, степень родства у шотландцев так просто не определить — это надо сесть вечерком с бутылочкой виски и перебирать, кто кому кем приходится. Тогда Арчер похвастался, что судья Маклауд в свое время был знаменит на всю Америку и даже Великобританию из-за происшествия с пароходом "Кэролайн". Дело было давнее, но громкое, и Дуглас о нем слыхал, разумеется.

— Ах, этот Маклауд, — проговорил он, сообразив, что отношения у Арчера с судьей не самые скверные. — Я и не знал, что он теперь мировой судья. Он троюродный брат моего деда.

— Папаня, — позвал Арчера отпрыск. — Там вроде начинается, — привлек он внимание взрослых к событию, ради которого, собственно, они тут и торчали.

Толпа ирландцев мирно шлепала по болоту, когда навстречу им из-за рощицы выперлось канадское ополчение. Позже Дуглас узнал, что это были Собственные стрелки королевы (The Queen's Own Rifles of Canada), батальон резервистов, сформированный из студентов и преподавателей университета Торонто, а сейчас он просто увидел еще одну толпу, но одетую в зеленые мундиры.

Пятая рота Queen's Own Rifles, единственная вооруженная современными на то время винтовками Спенсера, у прочих стрелков были устаревшие винтовки Энфилда. Впрочем, и пятая рота свои винтовки пристрелять не успела, да и имела всего по 28 патронов на человека.

Фении не ожидали встретить канадцев так быстро, надеялись, что успеют выйти на более возвышенное место, а принимать бой на болоте все-таки в их планы не входило. Поэтому они побежали назад и немного в сторону, там как раз было повыше и посуше.

Канадцы, воодушевленные легкой победой, побежали за ними.

Добравшись до высотки, фении, имеющие опыт Гражданской войны, остановились и развернулись навстречу канадцам; опытные солдаты понимали, что бегать долго нельзя, неопытных останавливали офицеры, которые, как ковбои, направляли и разворачивали стадо. Застучали барабаны, загудели дудки — фении строились в боевой порядок.

Противники обменялись залпами: слаженным от фением, совершенно разгильдяйским от канадцев. Пока канадцы восстанавливали строй и эвакуировали в тыл раненого в живот прапорщика, фении бодренько продолжили отход в ту сторону, где задняя часть их колонны уже занимала позицию недалеко от фермерского дома.

— Эх, пропал сад, — обреченно вздохнул Арчер. — И кукурузу вытопчут. Вот нет бы им немного дальше пройти — там уже земля соседская, — он ткнул пальцем куда-то в сторону и плюнул себе под ноги от огорчения.

Теперь уже Стрелки королевы находились в невыгодной позиции, по щиколотку, а то и по колено в воде, но они в азарте погони и по неопытности это не сразу поняли. Стрельба длилась довольно долго, но, как это бывает в таких заварушках, малорезультативно. Канадцы явно ожидали, когда подойдет подкрепление, и берегли патроны.

Полковник О'Нил послал нескольких верховых — вероятно, на разведку, посмотреть, не подходит ли еще один отряд канадцев с севера. Возвращаясь, эти несколько человек малость ошиблись направлением и выскочили из-за деревьев ближе к Стрелкам королевы.

— Чего это они? — озадаченно спросил Арчер. — Нескольких человек испугались?

Командиры спешно перестраивали Стрелков в каре.

— Решили, похоже, что подоспела фенианская кавалерия, — пожал плечами Дуглас.

Фении, засевшие у фермы, воспользовались случаем и с успехом каре обстреляли — ясное дело, в каре стрелять удобнее, там мимо одного промахнешься, в другого попадешь.

— А вон и наши замелькали, — вгляделся куда-то вдаль Арчер.

Дуглас оглянулся. В самом деле, с юга подходил еще один отряд. Красные мундиры — значит, точно не фении.

— Ну, сейчас наши ребята вдарят! — воодушевился Арчер.

Дуглас сперва не мог понять, что его в красном отряде смущает… все вроде как полагается: мундиры, оружие… а потом до него дошло, что ни один кадровый офицер такого бардака в своем подразделении не разведет. Американец — еще может быть, американцы своим солдатам разные вольности дозволяют, но разве британский офицер допустит, чтоб его солдаты вот так волокли винтовки? Это же не палки, в конце концов!

— Это не регулярный отряд, — сказал он. — Это тоже волонтеры какие-то.

Позже Дуглас узнал, что это был Тринадцатый батальон из города Гамильтона. Да, резервисты необстрелянные и необученные.

Стрелки королевы увидели красные мундиры и, должно быть, как и Арчер, приняли "тринадцатых" за регулярную часть. А раз подошли настоящие солдаты, резервисты могут отдохнуть — и Стрелки начали отход. "Тринадцатые", глядя на то, что канадцы почему-то отходят, тоже начали отходить.

Фении с воодушевлением стреляли им вслед.

Так фениями была выиграна битва… битва…

Дуглас понял, что совершенно не представляет, как называется эта местность. Ну не битва же при Форт-Эри — до Форт-Эри несколько миль.

— Как называется это место? — спросил он Арчера, ткнув пальцем в фермерский дом.

— Smuggler's Hole (Нора контрабандиста), — скромно представил свое жилище Арчер.

— Хорошо, но не подойдет, — с сожалением ответил Дуглас. — Как называется эта деревня? — спросил он, ткнув пальцем туда, где виднелась россыпь домиков между болотом и кукурузным полем, и куда фении штыками гнали канадцев.

— Риджуэй, — ответил Арчер.

Дуглас так и записал в блокнот: "Битва при Риджуэе".

Карта с этого сайта http://www.uppercanadahistory.ca/tt/tt13.html

Если подкованный в истории читатель возразит, что всем известная организация IRA была образована только в 1919 году, спустя полвека после описываемых событий, то Автор будет вынужден согласиться: да, так оно и есть. Однако в 1866 году полковник О'Нил, сколотив в Теннесси свой отряд, тоже обозвал его Ирландской революционной армией, и три эти буквы были вышиты на знамени его отряда. Поскольку отряд полковника стал ядром, вокруг которого сплотились настроенные всерьез воевать фении, именно это знамя и реяло над полем у Риджуэя, и на картинках того времени это отражено.

Эта картинка, впервые опубликованная в 1869 году, встречается буквально на всех сайтах и во всех постах, посвященных Battle of Ridgeway — и, пожалуй, только зеленое знамя с аббревиатурой IRA нарисовано тут правильно. Прежде всего, не было вот таких, как в учебнике по тактике, ровных линий противников. В темно-зеленых мундирах (напоминающих мундир стрелка Шарпа, если вы понимаете, что имеет в виду Автор) принимали бой Собственные стрелки Королевы из Торонто, в красных мундирах был злополучный Тринадцатый батальон из Гамильтона, спровоцировавший отход стрелков. Фении были одеты кто во что: в синие мундиры северян, в серые южан и просто в цивильной одежде; для придания некого единообразия им велели сделать зеленые нашивки, но многие этим пренебрегли и вместо нашивок просто нацепили зеленые шарфики как повязки на рукава или шляпы.

Автор на всякий случай напоминает, что в целях вящей художественности и по собственному легкомыслию склонен иной раз искажать реальные исторические факты. Желающие разобраться, что происходило тогда в районе реки Ниагары, могут полистать вот эту книжку: The Fenian raid at Fort Erie, изданную в Торонто в 1866 году, где канадцы излагают свежие впечатления о тех событиях (доступно в электронном виде здесь https://iiif.lib.harvard.edu/manifests/view/drs:4609233$1i). Впрочем, Автор не будет утверждать, что там факты переданы точно.

Пока Дуглас размышлял, догонять ли ему разгоряченных фениев или же напроситься в гости к Арчеру, далеко на севере за деревьями тоже заалело. Подходил заплутавший отряд под командованием подполковника Джорджа Пикока, за которых, собственно, и приняли злополучных «тринадцатых» несчастливые Стрелки королевы: с артиллерией, но зато без карт местности, из-за чего отряд по дороге пару раз сворачивал не туда. У них была надежда, что местные жители подскажут, куда им двигаться, но местные жители, подобно Арчеру, больше были обеспокоены тем, чтобы укрыть от мобилизации лошадей, чем патриотизмом, а потому Пикоку и его компании на глаза показываться избегали.

Вот и Арчер строго-настрого велел отпрыску с лошадьми оставаться в болоте, закрываясь от досужих взоров горкой и можжевельниками, а сам пешком поспешил к ферме, пока там не начали хозяйничать солдаты. Дуглас последовал за ним, пока еще ничего не зная о Пикоке и его отряде, но догадываясь, что к войне он уже опоздал: там вдали у Риджуэя, куда фении отогнали волонтеров, трубы и барабаны призывали фениев отходить на восток, к Форт-Эри. Канадцам же предстояло собирать убитых и раненых, считать потери и оправдываться за проигранный бой перед всевозможным начальством.

Отряд Пикока проследовал мимо Норы контрабандиста, убедившись, что лошадей на подворье нету, и не заметив наскоро спроворенный схрон со свиньями. Арчер стоял на пороге дома и провожал солдат угрюмым взором: идете — ну так и идите подальше, а у меня тут и без вас сплошные убытки.

Дуглас присоседился к сержанту-артиллеристу. Тот, не обращая внимания на трущегося рядом журналиста, ругал начальство, не озаботившее перед выходом в поход зайти в книжный магазин и купить карту, а потом загнавшее отряд в теплушки для скотины. Продовольствие с собой не взяли, воды нормальной запасти не дали, солдаты не жрали со вчерашнего дня и воду хлебали из каких-то подозрительных луж. В отряде уже есть случаи обмороков от жары и духоты — а до вечера еще далеко…

Дуглас, который давно свернул свое пальто в скатку, согласно поддакивал: солнце пекло зверски. В Канзасе и на Индейской территории, конечно, бывает жарче, но там обычно нет такой дикой влажности.

Отряд вышел на лужок у деревни и остановился около приходящих в себя волонтеров. Офицеры волонтеров прискакали к Пикоку и изложили свой взгляд на произошедшие события. Сержант-артиллерист и примкнувший к нему Дуглас с интересом доклад слушали, подойдя поближе. Пикок, мазнув раз-другой рассеянным взглядом по затесавшемуся в их ряды штатскому, наконец среагировал:

— А вы кто такой?

— Журналист из Лондона, — доложил Дуглас.

— Бог ты мой, — проворчал Пикок, — теперь у нас в каждой деревне газеты издают…

— Не такая уж Лондон деревня, — вступился кто-то за честь города.

— Погодите! — воскликнул волонтер в красном мундире. — Это в какой же вы лондонской газете журналист? Я сам редактор газеты из Гамильтона, я всех лондонских журналистов знаю!

На Дугласе скрестились подозрительные взгляды, прямо таки прожигающие насквозь: нет ли где у него компрометирующего зеленого шарфика.

— Я не из того Лондона журналист, я из английского, — объяснил Дуглас. — Приехал, знаете, посмотреть на Ниагарский водопад, а тут такое!

— У вас какие-нибудь документы, подтверждающие ваши слова, есть? — спросил Пикок.

Дуглас достал из-за кожаной обложки блокнота визитную карточку, а потом, помедлив, рекомендательное письмо для Гилберта МакМикена, мирового судьи всей Западной Канады. Письмо это он собственноручно написал позапрошлой ночью в Буффало и без тени смущения подписал именем Арчи Маклауда. От кузена Арчи не убудет. А Гилберт МакМикен, по доверительным сведениям бюро Пинкертона, как раз и занимался разведкой фенианских кругов в Северной Америке.

— Из Англии, значит, — пробормотал полковник Букер, командовавший волонтерами. Если б взглядом можно было убить, так Дуглас бы уже мертвый лежал. Не просто свидетель позора, а еще и щелкопер из самого сердца Империи!

— Можно мне присоединиться к отряду, который будет преследовать фениев? — самым невинным тоном спросил Дуглас. Убить его здесь не убьют, но тут он никому не симпатичен. Пора отсюда уматывать, тем более, что тут вряд ли будет еще происходить что-то интересное.

Он непринужденно отдалился, сопровождаемый недобрыми взглядами, сделал вид, что ждет, когда канадцы и в самом деле отправятся в погоню за фениями, а потом углядел в рощице забытую кем-то из офицеров-волонтеров лошадь, поймал ее и огородами да перелесками удалился в сторону Форт-Эри.

Ирландцев он догнал уже на улице городка, те направлялись в сторону парома.

— А, это вы… — рассеянно пробормотал полковник О’Нил. — Все шпионите?

— Да разве я шпионю? — пожал плечами Дуглас. — Я же на ваши фенианские конференции под прикрытием не езжу.

— А что, знаете кого-то, кто ездит?

— Гилберт МакМикен, например.

Полковник сморщился, будто пожевал лимон.

— Какие у вас дальнейшие планы? — спросил Дуглас. — Из тех, о которых можно рассказать прессе?

— У меня сейчас других планов и нет, — ответил полковник. — Всё, вторжение провалилось, можно драпать. Переправимся обратно в Штаты и разойдемся.

— Потери в бою были большие?

— Несколько раненых, один убит, — ответил О’Нил. — А как у них, вы не в курсе?

— Как минимум семь убитых, много раненых, кто-то умрет еще от ран в ближайшее время. У Пикока как минимум один солдат умер от теплового удара.

— Вояки, — процедил сквозь зубы полковник. — Наши, впрочем, не лучше — дезертир на дезертире. Как глотку рвать на митингах за свободу Ирландии — так полно народу, а воевать — нет, дураков нет.

— Может быть, скажете что-нибудь о канадцах как противниках для прессы? — предложил Дуглас.

— Для прессы? — полковник пожевал губами: не то беззвучно матерился, не то пробовал высказать свои мысли в изящной литературной форме. Наконец он сказал: — Они действительно сражались храбро. Я участвовал во многих битвах за последние четыре года, но никогда не видел, чтобы продвижение было более красивым или более храбрым. Они хорошо продвигались и некоторое время хорошо сражались. Но они переоценили силу своей численности и дисциплину, и они недооценили храбрость и непоколебимость своих противников, которые были испытанными солдатами во многих битвах, сражающихся не за плату, а чтобы отомстить за семьсот лет войны, несправедливой по отношению к своей стране, и готовых все как один умереть за независимость Ирландии. Там не было человека, который подумал бы о том, чтобы отступить от этих великолепно выглядящих парней, — ни одного человека, который не был бы готов отдать свою жизнь за это дело. Вот так пойдет?

— Да-да, очень хорошо, — покивал Дуглас, покрывая лист блокнота стенографическими закорючками.

Впереди вдруг послышались выстрелы: там колонна фениев вышла наконец на берег Ниагары и попятилась под огнем непонятно откуда взявшихся вооруженных канадцев.

Полковник кратко, но энергично выразился не для печати и поскакал вперед колонны, разбираться, что там случилось.

Случился там подполковник Джон Стоутон Деннис, геодезист и «потомок воинственных предков», как он сам любил себя называть. Будучи столь же воинственным, сколь и предки — американцы-лоялисты, эмигрировавшие после Войны за Независимость в Канаду, Деннис активно интересовался делами ополченческими, и в описываемое время оказался фактическим командиром Собственных стрелков Королевы вместо предпочитавшего заниматься штабными делами У. С. Дьюри. На совещании перед началом действий против фениев Деннис, считая фениев пьяной и неорганизованной толпой, настаивал на немедленных и очень активных действиях. Пикок с ним не согласился, в результате чего его часть канадцев планомерно и методично, но без карты, наступала на фениев с севера, а Букер столь же планомерно наступал с запада (чем вся эта планомерность закончилась, мы уже знаем).

Деннис же, бросив Стрелков Королевы на Букера, мобилизовал в Порт-Колборне паровой буксир «У. Т. Робб» вместе с хозяином и его командой, которая вообще-то и без того полагала себя «Морской бригадой Данвилля», то есть военно-морским волонтерским отрядом, посадил туда еще пятьдесят одного артиллериста из Велланда и отправился патрулировать Ниагару. Его артиллеристы, заметим сразу, пушек при себе не имели, половина была вооружена устаревшими винтовками Энфильда, а другая — еще более устаревшими гладкоствольными карабинами «Виктория». Во время патрулирования он наловил каких-то ирландцев и решил наконец выгрузить их в Форт-Эри, давно, казалось бы, брошенном фениями. При этом он полагал, что Пикок с Букером уже разбили фениев, и в городок могут вернуться лишь отдельные беглецы с поля битвы, с которыми его полусотня артиллеристов справится одной левой. Вот за этих беглецов он и принял первую, малочисленную группу фениев, которая спустилась на набережную.

Впрочем, эти подробности станут известны позже, а пока полковник О’Нил, оценив свои силы и возможности канадцев, подозвал одного из своих лейтенантов и попросил найти что-нибудь, из чего можно сделать белый флаг.

— Вы там им объясните, что нас в десять раз больше, и все, чего мы хотим — это без помех покинуть канадскую землю.

Офицер поскакал вперед с белой тряпкой, привязанной на подобранную хворостину, однако грянул выстрел, и офицер упал. Не то канадцы тряпки не разглядели, не то у кого-то палец дрогнул, а может вовсе кто-то там решил, что с фениями в переговоры вступать не следует.

— Это они зря, — промолвил О’Нил. — Придется им как следует объяснить, что в парламентеров приличные люди не стреляют.

Фении буквально смели высадившуюся часть отряда Денниса, а невысадившаяся часть поспешно отшвартовала буксир от причала и удалилась на безопасное расстояние.

Дуглас посмотрел на события с высокого бережка, поразмыслил и спешился. Он постучал в окно ближайшего дома, заметил там осторожное шевеление и спросил:

— Вы не подскажете, где дом судьи Маклауда? Я его племянник из Лондона.

— У Маклауда в Лондоне есть племянник? — отозвался кто-то за окном.

— Я внучатый племянник, — уточнил Дуглас.

— Ага, — принял к сведению собеседник. — На соседней улице Маклауд живет, чуть наискось за моим садом, у него недавно забор покрашен.

— Большое спасибо, — сказал Дуглас и отправился на соседнюю улицу искать дом со свежепокрашенным забором.

У Автора еще найдутся истории из области американо-канадских (плюс ирландских) отношений той поры, но если читателям не интересно, то лучше прямо скажите, а то намеков Автор не понимает.

…

Живя в России, я привык, что зима приходит нежданно: это вроде как стихийное бедствие, которое постоянно маячит где-то в будущем и всегда наступает совершенно внезапно, покрывая снегом неубранную капусту и раскопанные для ремонта теплотрассы.

Как выяснилось, в Оклахоме зима может наступить еще внезапнее, и прошлогодний декабрьский мороз, который прихватил нас на полпути от Техаса, не был чем-то чрезвычайным.

Был жаркий день в конце октября, мы отобедали на террасе у Шварцев и под ленивый разговор остались посидеть под навесом, благо желающих столоваться было небогато. Джейк рассказывал байки про своего давнего знакомца, не знакомого, впрочем, никому из нас. У Джейка получалось смешно, но главным образом за счет утрированного диалекта аппалачских горцев, так что мне его рассказы пересказывать нет смысла.

Фокс посмеивался над байками и иногда комментировал, когда Джейк, по его мнению, произносил горские слова неправильно. Он сидел лицом на север, и взгляд его лениво переходил с флага над фортом на шпиль одной из городских церквей, на верхушки деревьев, на холмы Озарка за рекой… Вдруг он встал, вглядываясь вдаль:

— Северянин идет!

Странно, там, куда он глядел, вроде как людей не имелось…

— Вон тучи идут синей полосой, видите?

Ага, после пояснения стало яснее: идет холодный атмосферный фронт. И что? Чего вдруг Фокс встревожился? Почему его вдруг заинтересовало, что на улице не видать детей?

— Думаешь, гроза будет? — спросил я.

— Да гроза — это еще ничего, — бросил Фокс. — А вот торнадо… — он перебежал в Уайрхауз.

— Или метель, — добавил Саймон Ванн.

— Да какая метель? Жарко же!

— В том-то и дело, — пробормотал Саймон и обернулся к фрау Шварц. — Сейчас начнется сильный ветер, уносите в дом что только можно.

Мы с Норманом и Бивером поспешили домой, у нас там тоже хватало всякого, что следовало бы спасать от ветра, а Джейк пошел по улице предупреждать соседей, и в первую очередь Браунов, у которых на многочисленных веревках сушилось белье.

С эвакуацией в безопасные места мы управились быстро, и я еще успел выйти на улицу, думая перебежать к доктору, как вдруг меня буквально снесло. Нет, это не был торнадо, просто порыв ветра. На какие-то мгновения у меня появилось чувство, будто я стою на крыше машины, несущейся со скоростью в сто километров в час, я ухватился за ствол кстати подвернувшегося дерева, чтобы меня не утащило дальше, прикрыл глаза от песка и мусора локтем и попробовал задержать дыхание. Дерево над моей головой сказало «хрусть!» и лишилось верхушки. Потом ветер не то чтобы стих, но стал умереннее, и я осторожно высунулся из-за локтя, сильно жалея, что не рак и не могу выдвигать глаза как перископы. Верхушка моего дерева стучалась в стену дома и, кажется, уже высадила окно. Если б дерево сломалось ниже метра на полтора, я б имел шанс лишиться головы. Большой шанс.

Ветер ломал и уносил все, что только мог, а я как дурак стоял и боялся отцепиться от дерева. Шевелиться заставили обжигающе-ледяные крупные капли, которыми принялось лупить с неба. Я зачем-то прикрыл руками голову и большими скачками упрыгал к дому, поспешно распахнул дверь (ее с большим трудом прикрыли за моей спиной) и побыстрее потащил через голову мокрую холодную рубашку.

Норман невозмутимо протянул мне полотенце.

— А в твоей комнате, кажется, окно разбито, — сообщил я Биверу, вытираясь.

— Ах как нехорошо, — пробормотал Бивер, оглядываясь на дверь и не делая никаких попыток проверить, не нуждается ли в спасении его имущество. И в чем-то я его понимал — высовываться из комнаты не сильно хотелось.

Я надел сухую рубашку, но, кажется, не согрелся.

Норман тем временем утеплялся: разыскал в своем чемодане толстую вязаную кофту, которую обзывал «нью-джерси» в отличие от старой кофты «джерси», которая прошла с ним всю войну, но теперь безнадежно превратилось в нечто дырчатое, надел ее и застегнул на все пуговицы, вытащил из-под койки сапоги, тщательно их протряс на тот случай, если там поселилось что-нибудь смертоносное вроде коричневого отшельника.

— Ты куда? — спросил я.

— Надо все-таки сходить узнать, вернулись ли домой дети, — ответил Норман. — Что-то мне тревожно.

Я тоже встревожился. Действительно, погода сменилась уж очень быстро. Поэтому я тоже надел сапоги и протянул руку за дождевиком.

— Одевайся теплее, — посоветовал Норман. — Метель началась.

Я не поверил и обернулся к окну. За окном густо валили огромные мокрые хлопья. Я напялил еще одну рубаху, из толстой плотной шерсти, хотя в происходящее не очень верилось: не прошло и получаса с того времени, как мы сидели на веранде у Шварцев, не торопясь выходить на солнцепек. Сейчас снег, правда, сразу таял.

Оставив Бивера разгребать погром в его комнате (окно действительно было разбито), мы поспешили в сторону Уайрхауза. По дороге Норман заскочил к Браунам, но, как тут же выяснил, их дом был пуст. В спальне горой было навалено собранное с веревок белье, а люди куда-то подевались.

Мы пошли дальше. Сквозь метель стало различимо скопление людей над переправой через Пото. Несколько человек, но по масштабам нашей улицы — настоящая толпа.

Ветер был уже не такой сильный, но в такую собачью погоду люди будут стоять на улице разве что по очень серьезной причине: как оказалось, почти все дети с нашей улицы, за исключением самых мелких, находились сейчас в зарослях на индейской стороне — пошли всей стайкой за лапками и прочими дарами природы. Естественно, одетые по-летнему. Кто же думал, что зима в этом году начнется так рано?

Фокс и Саймон переправились на ту сторону еще до того, как прошел шквал, и вместе с паромщиком побежали в заросли, созывая детишек. Джейк и Джемми прямо сейчас пересекали реку на маленькой плоскодонке с грузом из стопки одеял. Прочим оставалось только смотреть на них с берега, потому что плавсредства закончились.

Мисс Мелори уговаривала Брауна подождать в доме: никому не станет лучше, если он в своей легкой курточке насмерть застудится. Жену его уже увели в Уайрхауз, потому что нечего ей с восьмимесячным младенцем торчать на холоде, и Норман совместно с мисс Мелори кое-как уволокли Брауна туда же.

Мы остались стоять на берегу вместе с герром Шварцем, который обнимал лисью шубу, приготовленную для мерзнущей на другом берегу Пото младшей дочери. Ветер почти утих, метель начала вырождаться в дождь со снегом. От лисьей шубы остро воняло нафталином пополам с мокрой псиной.

Вернулся Норман и произвел подсчет пропавших детей:

— Четверо Макферсонов, трое Браунов, одна от Шварцев, трое из Уайрхауза. Итого одиннадцать человек.

— А Шейн? — спросил я.

— Так твоего велосипеда нет, Шейн, значит, в городе, — возразил Норман.

Джейк и Джемми с охапками одеял уже скрылись в зарослях, минут через десять оттуда показалась процессия: подростки по двое, по трое под одним одеялом выбегали к парому, и там садились, закукливаясь, чтобы сохранить тепло. Фокс подгонял и помогал укрываться. Следом взрослые тащили на руках четырех самых младших, закутанных с головы до пяток.

— Двенадцать, — посчитал Норман.

— Еще и Джефферсон, — догадался я.

Пото неширока, паром пересек ее в считанные минуты.

— Бегом все в Уайрхауз! — крикнул Норман. — Там печь затопили!

И все спасенные ребятишки гурьбой рванули, куда сказано. Тщетно Макферсон пробовал отделить своих отпрысков — даже самые мелкие ускользнули из рук, волоча за собой по грязи одеяла. Тщетно Шварц пытался напялить на дочь мокрую шубу — она вырвалась и убежала в Уайрхауз. Там они набились в комнату миссис деТуар поближе к печке и загалдели, заново переживая приключение.

Вот так у нас в этом году началась зима. Правда, через несколько дней опять вернулось лето, но кто-то уже чихал и сопливил, кто-то кашлял, а у герра Шварца открылся полноценный бронхит.

Мы с Джейком разбирали на дрова верхушку дерева, что чуть не порушила нам дом, когда на своем суррее подъехал мистер Кейн. Рядом с ним сидел Дуглас, и Кейн посматривал на нас с неудовольствием: вот сейчас мы зазовем Дугласа к нам в гости и нарушим все коммерческие планы.

И мы, в самом деле, удивились намерению Дугласа снять дом, и почти обиделись, что он стал как чужой: если ему не нравится в нашем новом доме, то в Уайрхаузе комната ему всегда найдется.

— Вы же меня первые придушите, если я на рассвете начну на пишущей машинке стучать, — смеясь, возразил Дуглас. — так что я лучше отдельно поселюсь, тем более, что тут совсем рядом дом сдают.

— Да-да, — с воодушевлением подхватил мистер Кейн. — Прекрасный дом! И даже с частью мебели! Хозяева уехали в Техас и вещи не забрали…

Мы с Джейком побросали инструменты и повисли на подножках суррея, чтобы подъехать сколько-то там метров до дома, который когда-то занимали Лина и Фредерик Рейнхарты, они же Бауэры.

Дуглас, оглядываясь, прошел через весь дом, открыл заднюю дверь, посмотрел во двор и вернулся на крылечко, где мистер Кейн уже буквально копытами бил от нетерпения.

— Хороший дом, — сдержанно похвалил Дуглас. — Договорились, беру.

Мистер Кейн выгрузил из повозки багаж и укатил обратно в город с чувством, я полагаю, огромной радости. Почему-то люди, которых он привозил смотреть дом, поселяться тут не спешили. Должно быть, шестое или седьмое чувство что-то такое нехорошее подсказывало, потому что классическим «домом с привидениями» этот новенький чистенький, но малость запылившийся домик не выглядел.

Дуглас присел на ступеньки, вытянул длинные ноги и медленно, со смаком раскурил сигару.

— Хозяева, говорите, в Техас уехали? — спросил он.

— Угу, — поддакнул Джейк.

— На кухне, — сказал Дуглас, — не только чайник остался, но даже и ложки. И полупустой мешочек с сахаром на полке лежит за формой для отливки свечей. В комнате с кроватей даже матрасы убрали, но за дверью на вешалке женское платье висит, укрытое простынкой от пыли. У окна на гвоздике ножницы — почему с собой в Техас не захватили? И таких мелочей еще можно найти, если поискать. Так что рассказывайте, что не так с этим домом.

— Ага, тебе расскажешь, а ты всей Америке разболтаешь, — проворчал Джейк.

— А это что — тайна? — спросил Дуглас.

— Тайна, — ответил Джейк. — Ее только мы здесь на улице знаем, да еще несколько человек в городе.

— О господи! — воскликнул Дуглас. — Вы что, убили тут кого?

— Не мы.

— Та-ак, — протянул Дуглас. — Рассказывайте, я обещаю никому ничего не говорить. И не писать.

— И даже жестами не показывать, — с ухмылкой подсказал я.

— Ну да.

— Поклянись, — сказал Джейк.

— Джейк, — весело проговорил Дуглас. — Опомнись! Ты же квакер!

Квакеры, как я уже знал, к клятвам относились с предубеждением, считая, что обычное слово человека должно быль таким же весомым, как клятва.

— Я-то квакер, но ты-то — нет.

— Логично, — согласился Дуглас. — Чтоб я сдох, если кому растреплю вашу тайну. Или вам надо на Библии поклясться?

— Сойдет и так, — смилостивился Джейк. — Ты ведь сам раскапывал огородик у Рейнхартов…

— Да, — насторожился Дуглас.

И мы ему рассказали, как обнаружили убийц рядом с собой, и как свершили правосудие, раз уж шериф решил самоустраниться.

— Вот оно как… — промолвил Дуглас, выслушав нас. — Это у вас хорошо получилось. Как-то легче дышать стало, как узнал, что Рейнхарты сейчас не огородик свой перекапывают, а сами уже под травкой лежат. Вы здесь всех покойников нашли, или мне еще поискать?

— Всех, — сказал я. — Они недолго у нас жили. А вот ты привидений не испугаешься?

— Да ну, чего привидений бояться? — Дуглас глянул вдоль улицы: — А Браун бани еще содержит?

— Да, конечно.

— Пойду-ка я пыль смою, а то пропылился в дилижансе, — он встал. — А поесть где можно?

— Рядом с Брауном столовая.

— Ага.

И Дуглас, забросив в дом свой багаж, пошел приводить себя в порядок, а мы вернулись допиливать дерево.

Вечером мы, как говорится в писании, закололи агнца в честь возвращения блудного сына — на самом деле, нет. Просто во время «северянина» поваленными деревьями в стаде паромщика покалечило несколько бычков, и он раздавал мясо родне, в том числе и Макферсонам. Женщины тут же кинулись консервировать на зиму тушенку, а мужчины без особых затей развлекались шашлыками… то есть, конечно, барбекю, но ведь принципиальной разницы нет? Доктор, впрочем, говорил, что барбекю из говядины, а не из свинины — это профанация, и Джейк с Дугласом были с ним согласны, но Норман заявил, что самые правильные барбекю — именно из говядины, а Фокс — нет, только из баранины… такие споры, мне кажется, постоянно возникают, когда мужчины собираются небольшой толпой и оттесняют от готовки женщин, а что именно они готовят — шашлыки, плов или строганину из чира — уже не важно.

По случаю шашлыков наш мужской клуб переместился с веранды магазина… на самом деле, я опять вру, чисто теоретически мы собрались на веранде, но фактически то и дело зависали около земляной ямы, где готовилось мясо, только Дуглас воротил нос от готовки, говоря, что не для того он тратил деньги на помывку, чтобы тут же продымиться. Мы рассказывали ему наши новости (деликатно помалкивая о Рейнхартах-Бауэрах), а Дуглас рассказывал, как много повидал и как много написал с той поры, как мы не виделись (и тоже историю Рейнхартов он обходил стороной).

Понятное дело, под мясо хорошо пошли разные напитки, алкогольные и не очень.

Когда зашло заполночь, Дуглас вдруг вспомнил, что не озаботился обзавестись матрацем, и спать придется на голых досках, потому что из спальных принадлежностей у него только тонкое суконное одеяло. Конечно, ему доводилось проводить ночи и в более спартанских условиях, но уж сегодня-то надо было сперва о ночлеге позаботиться, а уж потом к Макферсону идти. Сам виноват, да.

— Ничего-ничего, — сказал Макферсон, — сейчас что-нибудь придумаем. — Он тяжело поднялся и утопал в дом.

Минут десять спустя миссис Макферсон вынесла охапку волчьих шкур.

— Наматрацники-то есть, но сейчас вам ватой их набивать не стоит, — заявила она. — Еще подожжете сарай.

— О, конечно, — с легкостью согласился Дуглас, перехватывая охапку. — Спасибо!

— А Джемми уже спит, — продолжила миссис Макферсон. — И вам пора спать, джентльмены.

Мы потянулись по домам, тяжело волоча животы, набитые мясом.

Утром работать как-то не хотелось, поэтому я часа два ворочал доску так и этак, подыскивая оптимальное положение. Из-за похолодания пришлось занести доски в комнаты и заново обустраиваться. Норман как-то ловко устроил себе рабочее место: раз — и он уже сидит и всем доволен, а мне то тени мешают, то стол далеко…

— Иди погуляй, — наконец сказал Норман. — Капризничаешь тут как маленький, надоел. Дерево вы с Джейком уже допилили?

— Да, конечно.

— Я думал, тебе какие-нибудь идеи в голову придут, — произнес Норман. — Пока пилишь.

— Ага, пришли, — буркнул я, собирая карандаши в ящик, — пора бы уже изобрести бензопилу «Дружба».

Сгоряча я обозвал пилу по-русски, и Норман повторил за мной с вопросительной интонацией:

— Binzopeeladrooshbah?..

Я махнул рукой:

— Все равно не получится.

— А расскажи, — предложил Норман, сел верхом на стул и приготовился слушать.

— Пожалуйста, — пожал плечами я. — Представим себе велосипедную цепь. — Я чуть развернул доску и на приколотом к ней листе бумаги нарисовал длинный овал. — На каждом звене цепи сделан этакий острый зубчик. Нам осталось придумать, чем крутить цепь так, чтобы она превратилась в страшное оружие, пилящее дубы, как сыр. Всё!

Собственно, это действительно было все, потому что сейчас не существовало ни двигателей внутреннего сгорания, ни электродвигателей — в вариантах, которые могли бы превратить цепную пилу в автономный мобильный инструмент. А в неавтономных и немобильных условиях вполне справлялись дисковые пилы с приводом от паровика.

Я дорисовал защитный кожух, окружающий нерабочую часть, к нему пририсовал коробочку, к коробочке направил стрелку, вдоль стрелки написал слово «мотор». И пошел гулять.

Перед «девичьим» домом Бивер с Джейком изобретали светокопировальный аппарат — Бивер прикидывал, что и как, Джейк тут же сколачивал рамки, поддоны, полочки и направляющие. Техника синекопии была уже изобретена лет двадцать как, однако в Штатах почему-то популярностью не пользовалась, а выписывать копировальный аппарат из Англии… «Да ну, мы сами сделаем, — сказал Бивер, — вот описание, вот картинка…» Сделанный по английскому описанию аппарат оказался полным провалом: рассчитанный на мягкий английский пасмурный день техпроцесс под жгучим арканзасским солнышком горел синим пламенем — не в буквальном смысле, но все-таки там, где англичанин мог неторопливо возиться, имея в своем распоряжении выдержку в 20–30 минут, в нашем климате приходилось шустро пошевеливаться, имея в запасе лишь считанные секунды. В результате вместо строгих чертежей, переведенных с калек, мы имели мешанину невнятных синих пятен. Можно было, конечно, слегка притенить уголок, где стоял «английский» аппарат (и так мы в самом деле сделали), и нас в принципе вполне устраивали десяток-другой копий в день, но Бивер легких путей не искал, а искал способы повышения производительности аппарата. Не двадцать копий в день, а двадцать в час, как-то так. И чтобы качество было на уровне!

Я остановился рядом, обсудил с Бивером таблицу светоэкспозиции, которой непременно надлежало снабдить будущий аппарат, прошел в дом и обсудил с миссис Уильямс перспективы копировальной техники, благо та как раз сейчас занималась подготовкой светочувствительной бумаги. Потом заглянул к мисс Мелори, которая сейчас копировала чертежи на кальку. Мы договорились, что за час до обеда я зайду, чтобы проверить копии, и я пошел дальше.

В бывшем доме Бауэров грохотала пишущая машинка. Дуглас рассеянно сделал мне ручкой, но от работы отвлекаться не стал, и я пошел дальше. Мистер Финн на своем крылечке бойко подбивал подошву сапога, рот у него был занят гвоздиками, так что он тоже не был склонен к разговорам, и я заглянул к доктору.

Доктор Николсон занимался саморазвитием — то есть мирно посапывал в уютном кресле, прикрыв лицо свежим медицинским журналом из Филадельфии. Я попятился, чтобы не мешать, но доктор убрал с лица журнал и пригласил посидеть с ним. Мы выпили кофею и рассмотрели проблему фальсификации продуктов, затронутую в журнале. В наших краях этот вопрос мне казался малоактуальным, все-таки если булочник вздумает выпекать хлеб из муки с мелом, его и линчевать могут, народ у нас стесняться не будет. Вот кофе — это да, чем только его не разбавляют, и даже покупка в зернах не всегда спасает от подделок. Однако не успели мы углубиться в нюансы подделки кофе, как от соседского дома донесся рев.

Мне показалось, что там ревет медведь, но у доктора слух был тренированный.

— Не иначе, Браун кому-то зубы дерет, — воскликнул он, отпер шкафчик, прихватил оттуда железную коробочку, сунул ее в карман и пошел проверять догадку.

Действительно, Браун драл зубы. Вернее, даже не пытался, а в полной растерянности стоял над пациентом. Как известно, хорошо зафиксированный пациент в обезболивании не нуждается, и Браун предусмотрительно зафиксировал болящего, примотав его веревками к креслу, однако пациент попался сильный и энергичный, и его энергии кресло не выдержало, развалилось в щепки. Теперь связанный мужик извивался на полу и готов был помереть, но не дать коснуться родимых зубов щипцами. Флюс у него был чудовищных размеров, я даже и не думал, что такие возможны, вероятно, мужик держался до последнего, пока зверская боль не погнала его к зубодеру.

— Бра-а-аун! — простонал доктор. — Да разве можно этакого зверя виски обезболивать? Это ж не человек, а буйвол, ему чем больше виски наливаешь, тем он буйнее! Нет, втроем мы теперь не справимся!

Он оглянулся, подманил Джефферсона, который последнее время очень часто ошивался на Пото-авеню, и послал его за Бивером. Наверное, Джефферсон при передаче поручения наговорил каких-то ужасов, потому что Бивер с Джейком подошли очень быстрым шагом, и Джейк держал в руке киянку.

— Думаю, молоток нам пока не понадобится, — промолвил доктор, увидев это. — Вам просто надо подержать его, пока я ему морфию в рот не насыплю. Только ребра ему не поломайте, у этого парня и без того хватит болячек.

Морфий пациент глотать не хотел, отворачивался, мотал головой, боль и виски отшибли ему всякое соображение, но мы навалились и кое-как его придержали. Потом подождали, пока подействует морфий, Джейк тем временем подволок дубовую столешницу, и к этой столешнице мы на всякий случай примотали веревками утихомирившегося пациента, только голову на весу оставили, чтобы в ней Брауну удобнее ковыряться было. Я тем временем сходил в прачечную и пополоскал инструмент Брауна в кипяточке: у меня не было уверенности, что Браун свой зубодерный арсенал хотя бы моет.

Дальше Браун драл зубы, а доктор ассистировал, но я не смотрел, не такое уж это приятное зрелище. Так что я отошел подальше, чтобы даже комментариев не слышать, и как-то нечаянно добрел до салуна. Там Келли налил мне пива, а я глубоко задумался: и в самом деле, почему бы нам не построить ДВС? В принципе, газовые двигатели внутреннего сгорания уже существуют…

— Это работать не будет! — заявил Норман, рассмотрев мои эскизы с воспроизведением фаз работы дизеля.

— Чего это? — обиделся я за честь немецкого инженера.

— Иди к Джонсу и сделай образец, — Норман пододвинул мне эскизы.

Я помялся.

— Вот то-то и оно, — промолвил Норман. — У Джонса такое не сделаешь, это надо сидеть на нормальном машиностроительном заводе и делать один образец за другим, пока не начнет что-то получаться. Поедешь в Канзас-сити экспериментировать?

— Нет, — отказался я. — У меня с Фицджеральдом не получается работать.

— Так что можешь повесить свои эскизы на стенку и любоваться исключительно платонически. Кстати, а на какое топливо ты рассчитываешь?

Я, честно говоря, об этом еще не думал. Наверное, солярку еще не производят?

— На кукурузном масле? — предположил я.

— Уйди, — попросил меня Норман. — А то у меня большое искушение послать тебя в Канзас-сити. Или куда подальше. Чего ты вообще загорелся идеями ДВС? Чем они лучше паровых?

— КПД больше.

— Почему ты тогда электродвигателями не интересуешься? Вот где КПД!

— Почему не интересуюсь, интересуюсь. Только нет у нас здесь пока электростанции, с чем работать?

— С батареями.

— Это несерьезно. То есть конечно, батареи и аккумуляторы — это очень хорошо и надо всячески развивать и усовершенствовать, но пока это барахло, а с барахлом работать не интересно.

— Ага, ты же у нас всякую экзотику любишь, вроде переменного тока.

— Ну да, — кивнул я. — Нашел экзотику. Производить удобнее переменку, на расстояние удобнее передавать переменку…

— А применять неудобно, — продолжил Норман. — Я вообще не знаю никого, кто бы применял для чего-то переменный ток… а, вспомнил! Врачи-электротерапевты его любят. Электропунктура, фарадизация мышц и прочий месмеризм!.. Нет, ну если ты решил податься в шарлатаны, то пожалуйста, развлекайся. Только давай сперва с Фицджеральдом рассчитаемся, долги закроем, а то он от нас технических новинок ждет, а не ярмарочных чудес!

— Между прочим, Квинта считает ярмарки отличным местом для проведения рекламных акций, — заметил я.

— Уйди, — попросил меня Норман. — Я сегодня нервный. Стой! Это что? — он приподнял один из эскизов.

— Электрокоса, — доложил я. — Вот тут запитываем переменным током, вот тут вращается катушка, из которой торчит проволочка — и режет эта проволочка все подряд, потому что катушка очень быстро вертится.

— И что, обязательно подавать переменный ток? — спросил Норман, разглядывая рисунок.

— Нет! Можно поставить ДВС! — сказал я и бодренько выскочил за двери.

На веранде Джейк мастерил Шейну налокотники и наколенники. Инициатором затеи выступал я, потому что если Шейн и дальше планирует быть испытателем веломонстров, которые рождала безумная фантазия Бивера, подстегнутая моими россказнями, то надо было хоть как-то защищать его от аварий. Я бы целиком запаковал его в ватный доспех (и Шейн в принципе не возражал — еще бы: специальный костюм испытателя — это круто!), но двигаться в такой одежде было неудобно, поэтому в Уайрхаузе по нашему заказу пошили комбинезон: штаны, совмещенные с жилетом и отдельно куртка с капюшоном, все из очень плотной ткани, у которой смешное название «хлопковая утка». Норман, правда, объяснил, что слово duck никакого отношения к птицам не имеет, это просто искаженное голландское слово doek, что означает всего-то «льняная ткань», а на русский язык эту утку, как я понял, надо переводить как парусина, потому что и хлопковая duck, и льняная doek как раз для парусов и применялась. Однако для велосипедиста, как это было понятно еще до пошива «утиного» костюма, толстая парусина подходила мало, поэтому костюм предназначили для чрезвычайных случаев, а повседневно Шейн носил штаны по колено из более тонкой парусины с не менее смешным названием drill — то есть, дрель. Из этой самой дрели, дешевой и прочной, в Уайрхаузе шили рабочие штаны для ковбоев, наматрацники и наволочки. Вот в дополнение к шортам из дрели и решили состряпать наколенники. В конце концов, средства защиты тоже надо на ком-то испытывать, разве нет?

Я несколько минут повисел над душой Джейка, колдующего над ватой, резиной и гуттаперчей, полюбовался страдальческой миной на лице Шейна, предоставившего свои конечности в качестве шаблонов, и, подняв велосипед, крикнул:

— Шейн, я в город!

Вдогонку мне послышался разочарованный стон нашего испытателя. Я уже заказал в Канзас-сити роудраннер самой последней модификации, но его что-то пока не торопились присылать: не то были завалены заказами по горло, не то переключились на изготовление чего-то более прибыльного.

В городе у меня дел хватало: сперва завис на заводе у Джонса, помимо прочего обсудил с ним объемы продажи вентиляторов и перспективы развития рынка колючей проволоки. Джонс перебирал рекламные проспекты фирм, производивших станки, и явно собирался расширяться.

Потом зашел в книжную лавку и спросил, не поступала ли в продажу «Алиса в стране чудес». Первое американское издание до Миссисипи, кажется, не добралось, книготорговец предполагал, что следующий тираж, возможно, будет к рождественским распродажам. «А может и не будет, — в сомнениях поведал он. — Я читал об этой книге отзыв, перепечатанный из английского журнала, там пишут, что книга очень странная, и дети после прочтения будут испытывать скорее недоумение, чем радость». Я возразил, что дети любят странное, и они с большим удовольствием скорее почитают нечто абсурдное, но веселое, чем ту нравоучительную нудятину, которую торговец пытался мне всучить в прошлый раз. Торговец сделал вид, что обиделся, но вообще-то он в прошлый раз сам сказал о той книжке, что она весьма рекомендуема для школьников, но читать ее — все равно, что жевать вату. Так что мы просто перевели разговор на другие книжные новинки, для меня, впрочем, малоинтересные, потому что того, что мне действительно хотелось бы почитать, пока еще не написали. Я захватил парочку книг, которые просил отложить для него Норман, и двинул дальше.

Путь мой лежал к мяснику. Недавнее барбекю разбудило во мне хищнические инстинкты и ностальгию. Мясо — это очень хорошо, но мне захотелось сала. Обычного белоснежного соленого сала, с чесночком. И если чеснок в наших краях редкостью не был, то сала я давно не видел. Свинина, разумеется, в Арканзасе была (да и вообще на юге была популярнее говядины), но сало я видал практически исключительно в форме бекона, причем эти извращенцы предпочитают его жарить, а я жареное сало не сильно люблю.

У мясника меня ожидал облом. Как назвать сало по-английски, я не знал, а ткнуть пальцем в предмет и попросить завернуть — не получилось. Я в прежней жизни встречался с салом уже в виде нарезанных кусками пластов, а тут ничего похожего не было, кроме того же бекона. Я попробовал объяснить, что мне надо почти такое же, но без прослоек мяса. Мясник подал мне банку с лярдом. Я еще раз попробовал объяснить, что мне нужно, мясник посовещался с коллегой из соседней лавки и меня послали к немцу-колбаснику на соседнюю улицу. Немец внимательно выслушал мои невнятные пояснения, кивнул и предположил:

— Вероятно, вам нужна слонина!

— Э?..

Я завис, пытаясь сообразить, при чем тут слоны, да и вообще, по-немецки ведь слоны не слонами называются, а элефантами, наверное, но немец удалился в погреб и вынес мне оттуда несколько кусков соленого сала: не очень толстого, но белого и весьма приятного на вкус.

— В нашей семье это называется слонина; уж не знаю почему, — рассказал мне немец. — Я кусочки в колбасу добавляю, не хотите попробовать?

Я попробовал: было очень жирно, а от колбасы я хотел не этого, поэтому сала я себе купил отдельно, выбрав кусок поаппетитнее, а колбасы взял другой, копченой, твердой до такой степени, что ее надо уже не есть, а грызть.

— А как вы используете слонину? — поинтересовался колбасник.

— Для бутербродов, — признался я. — Но хотелось бы еще и черного хлеба купить. Не посоветуете где? А то американцы называют черным хлебом совсем другое.

В самом деле, я уже однажды нарвался: это пшеничный хлеб с патокой, оказывается.

— Через квартал есть немецкая булочная, там продают и ржаной хлеб, — порекомендовал колбасник и предостерег: — Но он там не дешевый.

Я понятливо кивнул: рожь в США выращивают мало, а в наших краях вообще никогда, так что муку везут издалека.

Закупившись еще и в булочной, я собрался было вернуться домой, но от кабака, мимо которого я проезжал по Гаррисон-авеню, мне вдруг усиленно начал махать руками шапочно знакомый…

Я остановился.

— Загляните в салун, мистер Миллер, наверное, вам интересно будет.

Я прислонил велосипед к стене: вероятность угона была пока невелика, а вот сумку с продуктами угнать могли, и я прихватил ее с собой.

Как сразу стало понятно, в салуне давал концерт слепой бандурист в его американском варианте. Глаза певца были повязаны платком в веселенький цветочек, а тот остаток лица, что не был прикрыт повязкой, покрывали шрамы. На голове было конфедератское кепи, а прочая одежда уже потеряла связь с армией. В роли бандуры выступало банджо.

Еще четверть века назад увидеть, как белый играет на банджо, было практически невозможно: это был типично негритянский музыкальный инструмент, правда, и выглядел он по-африкански: тыква, палка, несколько струн. Такие архаизмы и сейчас можно увидеть в негритянском поселке за южной дорогой. Одним из американских развлечений девятнадцатого века были так называемые черные менестрели. На самом деле это были белые актеры, которые мазали себе лица черной краской и разыгрывали комические сцены из жизни негров, в основном нажимая на негритянский говор и тупость персонажей. Я побывал однажды на таком представлении, но мне не показалось смешным. Правда, я не люблю юмор такого рода. Однако вернемся к банджо. Вполне естественно, что первыми белыми, освоившими инструмент, стали менестрели, и вполне понятно, что очень скоро примитивизм банджо им надоел. Инструмент начал меняться, и вскоре оказалось, что его можно показывать не только в пародийных представлениях, но и во вполне приличном белом обществе, и чести белого человека он не порочит. А уж в войну и вовсе случилось что-то вроде моды: солдатам хочется развлечений, а тут тебе можно и в менестрелей поиграть, и просто попеть — в общем, широко распространилось банджо и среди белых.

Слепец пел одну из американских баллад про несчастную любовь. Я послушал, с некоторым недоумением оглядываясь на зазвавшего меня знакомца. Тот делал мне успокаивающие пассы: подождите, мол, сейчас будет.

Когда слепец закончил балладу, знакомец попросил:

— «К западу от Пото».

Певец кивнул и запел о том, что к западу от Миссури и Пото закона нет… что-то из жизни конокрадов и угонщиков скота, жалостливые странствия неприкаянной души, заканчивающиеся петлей или пулей.

Я так и не понял, зачем мне это слушать. Стоял, как дурак, попивал пиво и с недоумением глядел на слепца.

— Другую про Пото, — попросил знакомец.

Зачин баллады был в стиле Киплинга: «Север есть север, а юг есть юг, и вместе им не сойтись. Но к западу от Пото всякое бывает…»

Тут я чуть не подавился пивом, потому что баллада повествовала о двух героических телеграфистах, прокладывающих трассу от Техаса до Канзаса. Звали героев Джейк из Филли и Кентукки Фокс.

6— Ну почему именно вас? — с огромным недоумением спросил Норман, тоже упомянутый в балладе, но анонимно, под псевдонимом «их начальник». — Чего такого особенного вы совершили? Это же была никому, кроме вас, не нужная поездка, вам просто в Денвер-сити захотелось!

— Ну, премию же за отчет получили, — ответствовал Джейк, как бы между прочим рассматривая облачка на небе.

— Да вы эту премию Маклауду должны отдать, он за вас отчет сочинял! А сами вы всем известно какие писатели!

— Все легенды о героях фронтира создаются примерно так, — авторитетно заявил Дуглас. — Раздувается какая-нибудь ерунда, а настоящие герои остаются неизвестными.

Слепой бандурист, погостив вечерок в салуне Келли, убрел в салун Данфорда на Одиннадцатой улице, удивляясь странным слушателям, которым почему-то полюбилась баллада про речку Пото — хотя, возможно, он решил: это потому, что мы как раз у этой речки живем, мы ведь сводили его к Пото и рассказали, как она выглядит. Про то, что герои баллады сидят рядом, певцу не сказали, зато потом обменялись мнениями.

Фокс немедленно загордился, Джейк демонстрировал скромность и смирение, но тоже, кажется, был горд. Норман скорее возмущался: как можно прославлять негодную работу? Какой толк от героизма, который никому не полезен? Людям просто так поприключаться захотелось — за что их воспевать?

— В песне же не сказано, что работа никому не нужна, наоборот — там они вроде как важным делом заняты, — попробовал заступиться я.

— Но мы-то знаем! — воскликнул Норман. — Почему никто балладу про Русско-Американский телеграф не складывает — вот там действительно люди всерьез работают, да еще в тяжелейших условиях.

— Да кому она нужна — та Аляска? — вступил в разговор Дуглас, которого, похоже, история с балладой развлекала.

— Никому не нужна, — сгоряча ответил Норман. — А вот контакты с Россией — нужны. Да и вообще — вот снова поломается трансатлантический кабель — и что, снова без связи со Старым Светом сидеть? А тут океанического кабеля не нужно, ширина Берингова пролива примерно как Миссиписи, а остальное — все по суше!

— Норман, — сказал я. — Ты даже не представляешь, что там за суша. По сравнению с азиатским побережьем тот маршрут, что Джейк с Фоксом прошли — это школьный пикник. Никому там этот телеграф не нужен, и даже если его какими-то нечеловеческими усилиями построят — он там долго не простоит. Так что лучше кабель в океане прокладывать… а еще лучше — радио изобрести, то есть беспроволочный телеграф. Ты бы занялся, а то ведь мечтал в прошлом году.

— Я занялся, — ответил ровным тоном Норман.

— И есть результаты? — ехидно спросил я.

— Будут.

Вообще-то зря я ехидничал, потому что Норман при всем видимом своем бездействии в самом деле обдумывал эту проблему. На его столе постоянно лежала стопка книжек и журналов, где описывались новейшие достижения в области электромагнетизма. Однако пока существование нашей лаборатории было еще шатко, Норман не хотел тратить деньги на оборудование, которое в ближнем планировании задач никак не могло себя окупить. Нам сейчас нужна была мелочевка, много разных позиций мелочевки, из которых что-то могло стать действительно популярным, а что-то так и остаться ненужным, несмотря на популярность в том весьма проблематичном будущем, которое я помнил как свое прошлое.

На самом деле в популярности вещей играет роль не только удачность конструкции, но и острая необходимость в вещи или же ее агрессивное продвижение. Можно до посинения сидеть на бухтах колючей проволоки в Форт-Смите, но без мощной рекламы о такой необходимой многим фермерам штуке узнают только в ближних округах Арканзаса. Денег на такую рекламу у нас с Джонсом не было, но, на наше счастье, у нас в союзниках были такие гиганты, как Фицджеральд и Квинта. Эти господа привыкли оперировать большими цифрами, и там, где Джонса настигло бы банкротство, Фицджеральд мог просто покрыть убытки из прибылей другого проекта.

Я, впрочем, полагал, что Норман слишком перестраховывается. Мы отослали Фицджеральду целый ящик чертежей к небольшим изобретениям: всякая канцелярщина, игрушки, мелкие бытовые приспособления, которые только я мог вспомнить… и Норман с Бивером тоже предлагали свои варианты, куда без этого… и если Фицджеральд не сумеет выжать из этого вороха хоть сто тысяч баксов прибыли — то я подумаю, что ящик просто потерялся на почте.

Мне уже тонкой струйкой потекли деньги за вентиляторы. Я уже мог позволить себе дарить дорогие рождественские подарки и уже заказал для девочек два роудраннера-пони (по принципу Сильвии платочек — и Эмили платочек, ну и с велосипедами пусть будет то же самое, и не надо слушать миссис деТуар, что такие дорогие подарки портят детей). В конце концов, это не игрушка, а транспорт и реклама нашей лаборатории. Миссис де Туар продолжала бухтеть, что истинный смысл Рождества — не в раздаче подарков ближним и родственникам, а в раздаче подарков тем, кто беден и нуждается: бескорыстная благотворительность, короче.

— Если вы предпочитаете смотреть в таком разрезе, — ответил я старой даме, — то еще весной я привез вам этих девочек в линялых платьях и дырявых тапках. И уж если их нельзя назвать бедными и нуждающимися — то я не знаю, кто на нашей улице беднее их.

— Джефферсон, — тут же сказала миссис деТуар. — Вы ему тоже роудраннер подарите?

Джефферсон, конечно, был нищ, но впечатления сирого и несчастного ребенка не производил. Был он всегда деятелен и независим, на жизнь смотрел с оптимизмом и, я подозреваю, уже нацелился на то, чтобы зимовать в нашей лаборатории. Наши девушки его подкармливали и сделали довольно успешную попытку его отмыть: во всяком случае, им удалось обнаружить, что Джефферсон — блондин. После помывки он согласился сменить мешок на рубашку, сшитую мисс Мелори, но от новых штанов решительно отказался, потому что его старые удобнее и вообще их еще носить и носить; однако в качестве уступки разрешил, чтобы их как следует постирали.

— Пожалуй, в этом году дарить роудраннер Джефферсону рано, — ответил я. — Думаю, теплая куртка и башмаки будут ему полезнее.

13 мая 1886 года на реке Юкон умер от остановки сердца известный американский натуралист и герпетолог Роберт Кенникот. Было ему в этот день ровно тридцать лет и полгода, а вклад, который он внес в науку, трудно оценить и сейчас.

В коллекциях Смитсоновского института находятся десятки тысяч предметов, собранных Кенникотом, и более того, в своих путешествиях по северу американского материка он агитировал торговцев Компании Гудзонова Залива собирать и отсылать в Смитсоновский институт образцы того, что покажется им интересными, и таким образом коллекция пополнялась предметами быта иннуитов и канадских метисов. Именем Кенникота названы ледник, город, долина, река, медные прииски и две птицы.

Одна из птиц, носящих имя Кенникота — западная визжащая сова Megascops kennicottii

На момент смерти Кенникот был участником экспедиции, которая прокладывала Русско-Американский телеграф. В научную группу экспедиции помимо ее руководителя — Р. Кенникота были включены ботаник Дж. Т. Ротрок, энтомолог Фердинанд Бишов, зоологи Чарльз Пиз и Генри У. Эллиот, палеонтолог Генри М. Баннистер, ихтиолог и специалист по моллюскам Уильям Хилей Далл.

Идея Русско-Американского телеграфа в 1850х годах витала в воздухе. Прокладка телеграфного кабеля через Атлантический океан казалась сравнимой с полетом на Луну, а ширина Берингова пролива была так невелика, что людям, которые видели, с какой скоростью растут телеграфные линии растут на востоке США и в Западной Европе, и которые даже понятия не имели о том, что такое север, тайга и тундра, казалось, будто проложить телеграф через Аляску, Дальний Восток и Сибирь намного легче. Уже в начале 1850х российскому правительству начали поступать предложения о создании Русско-Американского телеграфа — некоторые вполне анекдотичные, как у довольно назойливого английского полковника Кемпбелла, который считал, что можно построить линию телеграфа от Москвы до Берингова пролива за один год (Кемпбелл, впрочем, после некоторого расследования оказался и не полковником вовсе, а известным мошенником). Были и другие предложения, более реалистичные. Российское правительство перебирало варианты, некоторым проектам уделяя внимание. Так, например, капитан Первой Конно-пионерной дивизии Д. И. Романов разработал проект Русско-Американского международного телеграфа, который был представлен императору и опубликован, а сам Романов был отправлен в Соединенные Штаты для изучения новейших достижений в телеграфии.

В это самое время и в Штатах тоже делались предложения правительству о постройке Русско-Американского телеграфа, и особо деятельным в этом отношении был предприниматель из Сан-Франциско и одно время торговый представитель США на Амуре Перри Коллинз. В Штатах как раз началась война, но это энтузиастов транстихоокеанского телеграфа не смущало, тем более, что уже во время войны была завершена телеграфная линия, соединившая западное и Восточное побережье США — за считанные месяцы построена трасса более в три тысячи километров, причем далеко не всегда по благоприятной местности.

Коллинз нашел понимание в правительстве США, и далее судьбу Русско-Американского телеграфа решали уже на самом высоком уровне. Немаловажным аргументом в переговорах правительств был тот, что США и Россия должны объединяться против общего врага — Великобритании. В ближайшей перспективе уже маячил трансатлантический кабель, который летом 1865 года собирался прокладывать "Грейт Истерн", и в этом случае телеграфное сообщение между союзниками будет контролироваться как раз Великобританией, что явно нехорошо политически. Правда, и в тихоокеанском варианте было не обойтись без британцев — часть работ должна была вестись на территории Британской Колумбии, но как раз Британская Колумбия не возражала, чтобы телеграф связал ее с цивилизацией.

Забегая вперед, скажем, что именно она больше всего и выиграла в результате истории с Русско-Американским телеграфом: у нее осталась пригодная к использованию линия между городами Нью-Вестминстер и Кеснел, да и вообще развитию региона телеграф очень способствовал.

На территории Аляски экспедиция столкнулась с огромными трудностями, начиная от проблем с переводчиками и кончая, вот сюрприз, суровым климатом. Работы начались весной 1865 года, но уже к осени 1866 года, как раз когда Норман печалится, что героев Русско-американского телеграфа не воспевают в балладах, проект уже был признан бесперспективным. Правда, до самих работников проекта на Аляске это известие дошло только через несколько месяцев.

О том же, как Русско-американский телеграф строился (вернее, намечался) на азиатской территории России, Автор предпочитает не размышлять. Существует книга "Палаточная жизнь в Сибири", которую написал по горячим воспоминаниям Джордж Кеннан, американский телеграфист, который в двадцатилетнем возрасте отправился работать как раз в той исследовательской партии, а потом несколько лет добирался до Санкт-Петербурга, оттуда он сделал кружок на Кавказ и только в 1871 году вернулся в Соединенные Штаты.

Одна из фотографий, сделанных Кеннаном в Абхазии. Чернокожие абхазы — это тема для отдельного разговора, в рамках этой книги Автор на нее отвлекаться, пожалуй, не будет.

В один из дней мисс Мелори, передавая Норману стопку только что отпечатанных бумаг на проверку и подписание, попросила отпустить ее после полудня: сейчас у нее всё равно работы нет, а если что появится, она может наверстать в вечерние часы.

— Да, конечно, — отвечал Норман, просматривая бумаги. — В город собираетесь? Джейк! — крикнул он.

Джейк появился в дверях.

— Сходи до конюшни, пусть в нашу тележку какую-нибудь лошадь запрягут.

— Я могу и пешком, — возразила мисс Мелори. — Тут недалеко.

— Зачем же ноги бить? — возразил Джейк. — Мы же специально для этого суррей и купили! Отвезу вас в лучшем виде.

— Но мне вовсе не хочется отвлекать вас от дел! — воскликнула мисс Мелори, сдавая позиции. — Я могу и сама съездить, я умею вожжи в руках держать.

— Вот и отлично, — заявил Норман. — Отвезете в город Миллера, а то у него с лошадьми какие-то сложные отношения. Он у нас сегодня к Джонсу собирался, но Шейн велосипед угнал.

Я, если честно, как раз сегодня к Джонсу ехать не хотел, мне там нечего делать было, но в нашем мужском клубе было принято решение женщин в одиночку в город не пускать. Были уже случаи, где-то в начале дороги нападали на чернокожих поденщиц, которые приходили работать на Пото-авеню: отбирали деньги, насиловали. Негритянки теперь ходили только толпой, вооружившись палками, а мы зорко следили за нашими барышнями, чтобы сдуру не ходили пешком в город. Макферсон организовал что-то вроде омнибуса — с утра отвозили в школу детишек, из города забирали швей, которые жили на Гаррисон-авеню, днем наоборот — отвозили швей, привозили детишек. Рабочий день у приходящих швей получался коротким, но Макферсон не видел особой выгоды в еще одном рейсе.

Суррей нам и так и этак надо было покупать (Норман комплексовал: мы приличная фирма, не должны у соседей побираться, транспорт одалживать), но он в такой ситуации очень кстати получился. Лошадей, впрочем, не купили, Фокс оказался резко против, заявив, что лошади у нас сдохнут от тоски. В самом деле, в город мы выбирались не так часто, к тому же Бивер и я ездили на велосипедах, а Джейк не видел большого труда и пешком в город сходить — недалеко ж! Так что лошадей мы брали в аренду в конюшне у салуна.

В ожидании парома. Edward Lamson Henry. Эта повозка как раз и называется суррей (surrey), довольно популярное в США 19 века транспортное средство. Название происходит от английского графства Суррей, но на русский язык, как правило, переводится просто как "повозка"

Джейк подъехал к нашей калитке на суррее, молодецки остановил лошадей и с преувеличенно почтительным поклоном передал вожжи мисс Мелори:

— Вручаю бразды правления в ваши нежные ручки!

Мисс Мелори вернула вожжи ему, а сама чуть приподняла юбки, чтобы удобнее было забраться на высокое сиденье. Я ее подсадил, она оглянулась с гримаской: кажется, я опять совершил что-то против правил приличия. Я обошел повозку и забрался на соседнее сиденье, мисс Мелори снова забрала вожжи у Джейка и тронула повозку с места.

Джейк сказал что-то вслед, я оглянулся, но он не повторял, а просто помахал вслед, и мы покатили по направлению к городу.

Выехав на Гаррисон-авеню, мисс Мелори высадила меня около завода Джонса и поехала дальше. Джонс, раз уж я приехал, сводил меня полюбоваться новым станком и рассказал что-то о том, что вот теперь производство развернется. Я изобразил приличествующий случаю восторг, поговорил о том, в какую сторону он собирается расширять ассортимент продукции, как-то помимо воли увлекся перспективами и вскоре совместно с Джонсом уже набрасывал эскизы какого-то приспособления. В общем, не зря провел время, а когда к заводу подкатила мисс Мелори, еще и посылку получил: на заднем сиденье суррея лежал новехонький роудраннер, весь обмотанный бумажной упаковкой и бечевочками. Оказывается, пока я тут с Джонсом языки точил, мимо почты прошел канзасский дилижанс, а мисс Мелори по случайности как раз мимо проезжала. Кроме велосипеда в адрес лаборатории Фицджеральд прислал толстенный пакет с бумагами, но их я, разумеется, вскрывать не стал.

Мы тронулись было в сторону дома, но сзади послышались крики. Побежавший негритенок, запыхаясь и путаясь, объяснил, что мистер Борн заметил из окна проезжавшую мисс Мелори и велел ей передать, что, мол, для мистера Миллера у мистера Борна есть новости.

Мы с мисс Мелори переглянулись, и она решительно начала разворот. Мальчишка прицепился к суррею сзади и покатил с нами к городскому фотографу мистеру Борну.

Новости были такие: нас посадили на стулья перед белым полотном и показали фильм. Никакого сюжета, да и вообще движения в фильме не было: это была просто туманная статичная фотография стакана, в котором стоял цветочек. Отличие от диапозитива, какие часто показывали во время лекций или при домашнем просмотре, в нашем случае состояло в том, что использовалась не стеклянная пластинка с фотографическим изображением, а тоненькая желатиновая пленочка, распятая в картонной рамке.

— А как с целлулоидом? — спросил я.

— Она снята на целлулоид, — ответил Борн.

— То есть вы научились фотографировать на пленку?

— Научился, — согласился Борн. — Спрашивается только, зачем?

Выяснилось, что тонкая целлулоидная лента, на которую можно снимать, существовала только в моем воображении. Да, сделать на пленку одиночный кадр у Борна ценой неимоверных усилий получилось, но стоило выпустить целлулоид из рук или зажима, как он тут же скручивался в тугой жгутик. Поэтому Борн просто снял с целлулоида тонкий слой желатина, на котором, собственно, и был запечатлен кадр, и поместил его в картонную рамочку. Как основа для снимка, целлулоид было куда хуже стекла и даже бумаги. Вот бумагу, покрытую желатином, Борн и использовал в своем собственноручно изобретенном пленочном фотоаппарате. Практической пользы от фотоаппарата не было никакой. Собственно, это было и все, что Борн хотел мне сообщить: он зашел в тупик. Интересовало его, нет ли у меня каких-нибудь мыслей по этому поводу.

Мысль у меня была только одна: кина не будет! Потому что я понятия не имел, как братья Люмьеры и Истман Кодак сделали годную целлулоидную пленку.

Мы забрали у Борна его пленочный фотоаппарат (показать остальным, может, у них мысли появятся), он объяснил нам, как аппарат работает, и дал нам с собой немного обработанной для съемок бумажной ленты. Забегая вперед, скажу, пожалуй, что у Нормана и Бивера машинка тоже никаких полезных мыслей не породила. Мы поигрались денек, а потом отдали фотоаппарат мисс Мелори, чтобы она при случае вернула Борну.

После того, как мы переселились в лабораторию, перед нами довольно остро встал вопрос кипячения воды. Кофе, чай, мало ли что еще… Печки мы пока не топили — тепло ведь на улице, а сбегать, как прежде, за кипяточком в столовую или к Макферсонам — было теперь далековато. Спиртовка, которую было поставил Норман, положения не исправила: кружка с водой нагревалась слишком медленно, а нас тут было шесть человек жильцов, если не считать постоянно зависающего у девушек Фокса. Поэтому я быстренько на заводе Джонса слепил что-то вроде самовара. Уродец был некрасив, но с задачей справлялся. Норману он понравился, он начертил самовар более благородного облика и отослал Фицджеральду. Джейк быстро освоил агрегат и взял приготовление кипятка в свои надежные руки. Джонс, как позже выяснилось, наделал еще штуки три самоваров и активно рекламировал их в Форт-Смите и окрестностях, называя русской водогрейкой. В наших краях слово «русский» понималось примерно так: «А, это мистер Миллер этакую хреновину выдумал?» Один самовар даже купили, хоть и стоили они дороговато, а вида солидного не имели.

Однако Бивер, в общем-то одобрив самовар, постоянно искал какие-то альтернативные способы: то в спиртовку какую-то мудреную горелку пристроит, то химическую грелку замутит… Утречком я вышел во двор и обнаружил, что он пытается согреть воду в кружке паяльной лампой. Лампа была спиртовая и маломощная, но более пристойных паяльных ламп я пока в Форт-Смите не видал и даже начал подозревать, что их пока еще не изобрели. Так почему бы не направить энергию Бивера в мирное русло? И я, пока растапливал самовар, начал говорить, что неплохо бы изобрести горелку для паяльной лампы под керосин, у керосина выделение тепла на единицу массы больше, потом какими-то ассоциативными путями меня занесло в область газо-кислородной резки и сварки, оттуда я, спохватившись, вырулил обратно к керосинкам и примусам, а затем — к электроплитке, электрочайнику и микроволновке. Тут я осекся. Про микроволновку я, пожалуй, зря сказал. Увы, было поздно. Я не заметил, но к нашей компании присоединился Норман, и он стоит прямо надо мной, проворно конспектируя мою вдохновенную лекцию в блокнотик.

— Если бы Миллер еще и сделать то сумел, о чем так интересно рассказывает, то ему бы цены не было, — промолвил Норман, поняв, что я наконец заткнулся. Он сложил карандаш и блокнот в карман и прошествовал за кустики крыжовника, бросив напутствие Биверу: — А ты бы и в самом деле лучше бы занялся изобретением керосиновой паяльной лампы. Если Фицджеральду понравится идея самовара, то хорошая паяльная лампа ему точно понадобится.

Бивер действительно заинтересовался проблемой керосиновой паяльной лампы и после завтрака зарылся с головой в подшивку «Сайентифик америкэн», где, как ему казалось, видел что-то подобное.

Норман продиктовал свой конспект моей утренней речи мисс Мелори, отпечатанный листок принес мне и велел добавить идей в таком же духе. И картинок каких-нибудь нарисовать для иллюстрации.

— Но мы же никогда такое не сконструируем! — воскликнул я. — Это чистейшей воды бред и фантастика.

— Ничего-ничего, фантазируй, можешь даже чистый бред писать, — предложил Норман.

Я помедитировал на эскизы дизеля, висящие на стене над моим столом, почесал в затылке, нарисовал схемку простейшего электрокипятильника, потом небольшую газовую плитку с баллоном. Микроволновку рисовать не стал — пусть Норман сперва радио изобретет, а уже потом уже мы с ним будем толковать про длину волны и антенны с волноводами. Поэтому я нарисовал обычную электролампочку — давно пора бы заняться, но смысл какой, если у нас еще нет генератора тока? Но, между прочим, если я и впрямь задумаю изобретать электролампу, надо бы нам озаботиться оборудованием для стекольного заводика — и стеклодува к нему опытного заиметь.

— Ты там что-то о газовой резке и сварке говорил, — напомнил Норман.

Я нарисовал весьма фантазийно горелку, два баллона, шланги от баллонов к горелке, на одном баллоне написал О2, на втором русскими буквами «ацетилен», потому что никак не мог вспомнить, как ацетилен по-английски, а химическую формулу забыл.

— Это что? — ткнул ногтем в мою картинку Норман.

— Ацетилен.

Норман кивнул:

— И кислород?

Я подтвердил.

— Взорвется нахрен, — прокомментировал Норман. — Но ничего, продолжай бредить.

Я побредил еще немного, потом сходил к мисс Мелори, мы с ней привели продукт моего бреда в порядок, я сдал работу Норману и сел на свое место. Работать не хотелось, я снова начал медитировать на эскиз дизеля, а потом мне в голову пришла одна мысль и я ее немного подумал. Подумав же, нарисовал эскизик и отправился к Джонсу.

Возвращался я домой уже незадолго до ужина, наперегонки с Шейном. Вернее, это Шейн на моем старом велике старался обогнать меня на моем новом роудраннере. Поскольку я за победой не гнался, я просто катил себе с удобной мне скоростью, а Шейн пыхтел на колесо впереди, с торжеством поглядывая на меня. Что ж, пусть торжествует, нам не жалко.

Метров за сто до лаборатории из придорожных кустов выскочили Шарик с Полканом и с восторгом сопроводили нас до дома. К велосипедам они относились доброжелательно, им тоже нравилось играть в перегонки.

Свой велосипед Шейн по старой привычке оставлял у нас под навесом. Келли говорил, что с интересом наблюдает, как Шейн пристраивает к сараю кладовку под велосипед — никогда не видал у своего чада такой тяги к труду: мог бы просто ставить машину в сарае, так нет, ему свое собственное пространство надо для техобслуживания и ремонта. А поскольку в этом пространстве никто, кроме него, не был заинтересован, пришлось вкалывать самому, благо Келли сказал, что так и быть, оплатит стройматериалы.

В общем, Шейн закатил велик под наш навес и собрался было удалиться, как из дома выглянул Бивер:

— Ага, тебя-то мне и надо! — и выкатил на «собачью дорожку» одного из своих веломонстров.

— Это как же на нем ездить? — оторопело спросил Шейн. Этот велосипед был уж больно компактным: педали, стойка, седло — и только одно колесо.

— Не знаю! — признался Бивер. — Вот ты и попробуешь. Становись вот на эту табуреточку.

Шейн встал.

Бивер подкорректировал высоту седла под высоту его задницы и сказал:

— Можешь садиться и ехать.

— Давая я тебя подержу, — предложил я.

Шейн схватил меня за плечо и перенес задницу на седло. Тут же выпустил плечо и упал.

— Ой нет, — проговорил он, поднимаясь. — Лучше я за шкаф держаться буду.

— Надо что-то вроде станка для подковывания лошадей сколотить, — подсказал Джейк, наблюдающий за событиями. Сначала будешь держаться руками и равновесие на этом колесе искать.

— Сделаешь? — спросил у него Бивер.

Джейк кивнул.

— Только надо уточнить, на какой высоте поручни делать, — проговорил он и сходил к своему верстаку за большой линейкой.

Пока они там разбирались с Шейном, как удобнее держаться, я вспомнил, что еще не встречал в этом времени рулетки.

— Бивер, — спросил я. — А такой измерительный прибор есть: мерительная лента, свернутая в рулончик… вытаскиваешь из рулончика сколько надо ленты, а там уже размечены дюймы и футы… а потом пружинка обратно ленту сворачивает?

Бивер поморгал, припоминая.

— Вроде я что-то такое в журналах видел, — наконец сказал он. — Но ты у Нормана спроси.

Я спросил.

Норман привычно вздохнул и велел мне завтра утром сдать эскиз — что именно я имею в виду. Довольно быстро выяснилось, что рулетку уже изобрели — во всяком случае, ленту рулончиком в специальном корпусе запатентовали несколько лет назад, но популярностью она не сильно-то пользуется: дорого. Норман вообще не понял, зачем бы она нам понадобилась за такие деньги — проще веревочкой отмерить, что надо.

Что касается моноцикла, то Джейк сделал удобный станок, Шейн быстро освоился и понял, как на этом велосипеде ездить, но надежды Бивера, что он придумал компактное индивидуальное средство передвижения, не сбылись. Да, таскать в руках моноцикл удобнее, чем двухколесник, но любая выбоина на дороге могла уронить седока на землю, а возвращаться в седло без станка Шейн так и не научился. Как я и предсказывал, моноцикл годился лишь для цирка или для специального катка, вроде тех катков для роликовых коньков, которые, как говорят, построили недавно в Нью-Йорке и Филадельфии.

Кстати, о роликах, — задумался я. А не изобрести ли мне скейтборд? И попросил Нормана заказать несколько пар новейших роликовых коньков Плимптона — для опытов.

— Сказал бы просто, что покататься захотелось, — проворчал Норман, но сделал себе заметку в блокноте.

— И это тоже, — согласился я.

Пока же я продолжал обдумывать свою мысль на заводе Джонса. Эскизик нарисовать, конечно, легко, а вот превратить его во что-нибудь материальное — труднее. И еще более трудно — заставить это материальное работать именно так, как надо. Поскольку я весьма смутно представлял, как это «как надо» на самом деле выглядит, дело продвигалось медленно. Норман пару раз попробовал разузнать, чем я занимаюсь, но я пока не был готов с ним разговаривать. Вот что-то более-менее вменяемое получится — тогда и поговорим.

Тем временем наши девушки совершили научный прорыв. С помощью пленочного фотоаппарата, изобретенного мистером Борном, но тем не менее… В общем, прихожу я однажды домой — а Норман говорит мне:

— Сейчас мы покажем тебе кое-что интересное, — а сам в это время ключиком заводит пружинку в какой-то коробке.

Миссис Уильямс и мисс Мелори стоят рядом с ним и цветут как розочки — смущаются, когда их хвалят. Они, оказывается, не вернули фотоаппарат мистеру Борну, а затеяли с ним собственные эксперименты.

— Смотреть надо сюда, — показал Норман глазок в коробке.

Я посмотрел. Белый фон, ничего интересного.

— А теперь, не отрываясь от глазка, сдвинь этот рычажок.

Ребята, это было самое настоящее кино! Ожившая фотография, честное слово! Какое-то растение немного подросло, на верхушке из листиков выбрался бутон, налился, раскрылся, отцвел и завял. И всего-то трудов, что навести объектив фотоаппарата и делать снимки через определенные интервалы, — но в эту эпоху сам факт ожившего фото был крутым достижением. Из-за того, что снимки были на бумажной основе, об идее показывать проекцию на большом экране пока следовало забыть. Просмотр пока был строго индивидуальным.

Потом Норман забрал у меня коробку, которая пока не получила названия, открыл крышку, сменил ленту на катушках, закрыл, снова завел пружину — и показал мне «Новые приключения червяка». Девушки рисовали кадры мультфильма на больших листах, и прорисовка была не такой лаконичной, чем прежде, когда персонажей пытались вместить в крохотный кадрик. Фон обогатился качающимися цветочками и пролетающими по небу бабочками.

— Очень мило, — похвалил я. — А цветные фотографии мистер Борн делать умеет?

Девушки переглянулись.

— Мы узнаем, — сказала мисс Мелори.

Позже выяснилось, что цветные фото пока вообще никто в мире делать не умеет. Опыты, конечно, ведутся и чисто теоретически цветная фотография уже существовала — однако или снимок очень быстро выцветал, или вообще мог отобразить только отдельные цвета, остальные передавая в черно-серой гамме.

Нас с мистером Борном это пока не смущало. Наша лаборатория занялась инженерным и патентным сопровождением пленочного фотоаппарата и «анимаскопа-2», а Борн затеял съемки распускающихся цветов, и сдерживало его только то, что в Форт-Смите начиналась уже зима, ночи были холодные, и не всякий цветок уже рисковал цвести.

В салунах начали заключаться пари, по какое место замерзнет река Арканзас. В более-менее теплые зимы лед сковывал ее не ниже Форт-Гибсона, но часто бывало, что лед ложился и до северной излучины, и тогда пароходы выше Ван-Бюрена не поднимались. Однако бывали и более суровые зимы. В тот год, когда чокто выселяли из Миссисипи, стояли такие морозы, что реку сковало до самого Литл-Рока. Прошлая зима, по общему мнению, была теплой, так что теперь народ склонялся к тому, что следует ожидать холодов и снега.

С первым снегом к нам в лабораторию прибрел восторженный почитатель…

У нас в городе, впрочем, путались, надо ли называть первым снегом вот этот снежок, или же первым считать ту метель, что пришла с «северянином». Но то, что выпало с той метелью, практически сразу и потаяло. С той поры с севера подходили еще две волны, но они не были столь катастрофичными: просто холодало немного, и все. А сейчас снег выпал и, кажется, в ближайшие сутки не растает — земля уже остыла, живущие в траве мелкие кусачие твари, от которых летом покоя не было, наконец утихомирились… кажется, наступила настоящая зима.

«Юноша бледный со взором горящим» высадился с парохода, оглядел пристань и площадь, поглазел на флагшток на фортом, на гостиницу и ресторан «Бель-Пойнт» и спросил у подвернувшегося местного жителя, где река Пото. Естественно, любой местный житель на такой вопрос, заданный на пристани, покажет на недалекие развалины старого форта, за которыми Пото вливается в реку Арканзас.

Юнец потопал в указанном направлении, уперся в Пото и бодренько пошел по берегу, не смущаясь бездорожьем. Так он выбрел к нашей паромной переправе, но, слава богу, прежде чем переправляться, догадался расспросить паромщика. Джон ЛеФлор объяснил, что контора телеграфного отделения Индейской территории находится вовсе не за Пото, а в Форт-Гибсоне, и туда надлежит ехать на пароходе, а не идти пешком. И нет, баллада — это не про ту контору, а про ту, что была здесь, в Уайрхаузе, но те телеграфисты, что служили здесь раньше, из фортгибсоновской конторы уволились, разве что Фокс остался работать монтером на техасской линии.

— Кентукки Фокс? — с придыханием спросил юнец.

— Э? — затормозился Джон. — А, да, он из Кентукки.

Юнец оказался глуховат, поэтому Джону пришлось повторить погромче:

— Из Кентукки!

— А где он сейчас живет?

— Да вот здесь, в Уайрхаузе.

— А другие телеграфисты уехали? Ну те, прежние, которые уволились?

— Да нет же, здесь остались, в лаборатории работают, изобретения изобретают.

— Изобретения, — со сладчайшим восторгом повторил юнец и как лунатик побрел к Уайрхаузу. Он собрался было подняться на крыльцо, но в это время к салуну подъехал Шейн, бросил велосипед перед дверью и вошел внутрь. Потрясенный юнец с почтением приблизился, лаская взглядом чудесное виденье.

Вышел нагруженный корзиной Шейн, оттолкнул праздного зеваку, поднял велосипед, начал пристраивать на него корзину. Юнец почтительно помог придержать машину.

— Это телеграфисты изобрели? — восторженно спросил юнец.

— Ага. Мистер Миллер, — ответил Шейн свысока. Пришлый юнец, конечно, был старше, но велосипеда у него не имелось.

— Док Миллер! — еще больше возбудился юнец. — Он здесь, в этом доме живет? — он махнул в сторону Уайрхауза.

— Нет, конечно, — ответил чудаку Шейн. — Вон, в конце улицы — там Лаборатория, — Шейну это слово всегда нравилось. и он его произносил очень торжественно, как бы выделяя с большой буквы.

Юнец устремился вперед, Шейн вскоре обогнал его и, проезжая мимо лаборатории, указал на дом.

Юнец остановился, созерцая священное место.

Собственно, ничего особенного у нас на участке пока настроено не было. Два дома, торчащий из зарослей крыжовника сортир — и всё. Уже назревала необходимость в постройке сарая, но Норман пока не определился с местом, поэтому дрова пока лежали под навесом. Джейк ворчал, что на нашем лугу снова появились переселенцы, и надо отвыкать от привычки бросать всё на дворе без присмотра. Норман соглашался, но все равно медлил. Забором мы все еще не обзавелись, ограничившись колышками с растянутой веревкой, да Джейк насажал вдоль улицы каких-то жалких прутиков, обещая в будущем живую изгородь.

Юнец нерешительно пересек линию прутиков. Прибежали Шарик с Полканом, для порядка пару раз гавкнули и вернулись к своим делам — не негр зашел, не интересно ж!

На лай выглянул Джейк. Обозрел пришельца и осведомился:

— Ну?

— Возьмите меня на работу, сэр! — прокричал юнец.

— Нафиг ты нам сдался? — удивился Джейк.

Меня в то время дома не было, я был в городе у Джонса, а когда вернулся, обнаружил, что за моим столом сидит в весьма вольной позе, далеко вытянув ноги, Дуглас, Норман за своим столом что-то калякает на листке бумаги, а около камина греется неизвестный парнишка, по виду ровесник нашего Фокса.

Дуглас с Норманом вели что-то вроде перекрестного допроса, причем даже мне было ясно, что юнец путается в показаниях: работал там, работал здесь, хвалили… но почему ж не продолжил работу, если хвалили? Зарабатывал дай бог взрослому такие заработки — так почему ж не остался там работать?

Резюме по итогам допроса выглядело примерно так:

Дед его был из голландцев, которые во времена далекие поселились на территории будущего штата Нью-Йорк. Был он лоялистом, и когда Американская революция победила, откочевал в Канаду, где породил сына. Сын в свою очередь оказался недоволен канадской политикой и откочевал в Соединенные Штаты, где в деревеньке Милан, штат Огайо, и появился почти двадцать лет назад его седьмой ребенок — наш восторженный почитатель Эл. Милан в ту пору был одним из крупнейших портов на Великих озерах, через него отгружали столько же пшеницы, сколько из Одессы — той, что в Российской империи. Увы, гордыня миланцев погубила, они полагали, что канала им будет достаточно, и отказались от железной дороги. Железная дорога прошла далеко от деревни, и пшеница ушла за паровозами. Милан захирел, и семья Эла подалась в более перспективные места — в Мичиган, в поселок Порт-Гурон.

Хотя семья считалась в общем-то зажиточной, школу Эл посещал только три месяца — учитель не выдержал общения с дюже шустрым мальчиком и попросил его забрать. Мать Эла сама была когда-то учительницей и кое-чему ребенка обучила, но в основном упор в обучении был сделан на бессистемное чтение.

Самостоятельно зарабатывать Эл начал рано: сперва возил на рынок собственноручно выращенные овощи, потом добился лицензии на продажу газет в поезде, который ходил между Порт-Гуроном и Детройтом. В поезде том было всего три вагона: один для курящих, другой для некурящих и почтово-багажный, в котором было много пустого места, а потому Эл часть вагона захватил под свое личное купе. Здесь он провозил в Детройт свои овощи, здесь же сделал что-то вроде лаборатории и даже печатал собственную газету с помощью купленной по дешевке «микротипографии» — приспособления для печати на торговых ярлыках. Здесь же он устроил пожар, за что кондуктор выкинул его и его лабораторию на первой же станции.

Телеграфист пообещал обучить Эла своему ремеслу за двадцать долларов, но Эл, который якобы зарабатывал своим газетно-овощным бизнесом большие деньги, такой суммы наскрести не смог. Однако каким-то образом телеграфному делу Эл научился — и с той поры стал кочевать по разным конторам, нигде подолгу не задерживаясь. В годы войны все более-менее приличные телеграфисты подались в армию, а гражданская телеграфная сеть тоже на месте не стояла, усиленно развивалась — и в телеграфисты брали и женщин, и даже таких вот, как Эл, недорослей.

Работником Эл, как допытались Норман с Дугласом, был хреновым. Просто так сидеть в конторе ему было неинтересно, поэтому он постоянно что-то изобретал, что-то химичил и мог с дежурства преспокойно уйти в магазин покупать какие-нибудь материалы. С последнего места работы — из телеграфной конторы в Мемфисе — Эла выпнули за то, что он залил стол своего начальника кислотой.

Из Мемфиса Эл с парой дружков, таких же горе-телеграфистов, отправился в Новый Орлеан. Оттуда бывшие конфедератские офицеры эмигрировали в ближнее и не очень ближнее зарубежье, и Эл тоже навострился в Бразилию. Слава богу, нашелся добрый человек, растолковал, что мальчику с Севера рядом с южными джентльменами лучше не тереться, а то они сейчас нервные, да и в тех бразилиях человеку без хоть какого стартового капитала делать нечего. Сперва заработай, а уж потом эмигрируй, куда пожелаешь.

В какой момент Элу попалась в руки десятицентовая книжка про Лиса из Кентукки — он уже не помнил: где-то между Сент-Луисом и Мемфисом. А где-то между Мемфисом и Новым Орлеаном услышал балладу про реку Пото, где героями были те же люди, что и в книжке. В книжке был еще док Миллер, классический «безумный ученый» — в балладе про него ничего не сказали, но баллада же не про изобретения, так что ничего странного.

В виксбургском салуне он увидел вентилятор — ему сказали, что такую штуку изобрели в Форт-Смите. В Наполеоне он увидал роудраннер — ему рассказали, что в Форт-Смите есть «Лаборатория», место, где собрались изобретатели — и изобретают, изобретают… И да, речка Пото — это прямо у Форт-Смита.

И тут Эл понял, что ему просто необходимо стать телеграфистом в той конторе, где работает Кентукки Фокс. Чтобы, значит, получить возможность у дока Миллера чему-то научиться — и, может, под его руководством изобрести что-нибудь грандиозное.

На пароходе где-то между Наполеоном и Литл-Роком пассажиры, вспоминая, как Дэвиса Татта, из тех Таттов, у которых была знаменитая война с Эвереттами, в прошлом году пристрелил в Спрингфилде какой-то джейхоукер из Канзаса, как-то нечаянно перешли на более приятный для любого южного джентльмена случай, когда бывший арканзасский партизан застрелил двух северян — и его не повесили, сэр! Нет, не повесили, сами северные офицеры признали тот случай самозащитой, а партизан продолжил работу в телеграфной команде за речкой Пото — а туда в прошлые времена кого попало не брали, сэр!

Никого не смущало, что «прежние времена» — это было всего несколько месяцев назад. На Западе эпохи сменяются быстро.

Poteau’s telegraphers — это крутые ребята, их и белые, и индейские бандиты за милю стороной предпочитают обходить. Двое из них поехали в отпуск в Миссури, зашли в банк, а в это время какие-то бедолаги собрались банк ограбить… что вы думаете, они там прямо в банке всю банду и перестреляли, всю дюжину человек — вдвоем, сэр, а на них самих — ни царапинки!

И Эл понял, что недостоин он стать Poteau’s telegrapher, нет, недостоин…

… — Понятно, — кисло промолвил Норман, так и не добившись от соискателя внятного ответа, что, собственно, он может предложить в качестве наемного работника. Телеграфисты нам были не нужны, в качестве чертежника Эла и пробовать было бессмысленно: заранее было понятно, что нет у него усидчивости и аккуратности… ну и что с ним делать? Ни толковой профессии, ни образования, зато врет как дышит и постоянно влипает в неприятности. Но, может быть, и в самом деле изобретатель от бога? — Ладно, испытательный срок — месяц. Жалованье — десять долларов.

— В неделю? — спросил Эл.

— В месяц, питание и проживание бесплатно, — с нажимом ответил Норман. — Если за месяц хорошо себя проявите — размер жалованья будет увеличен.

Эл поколебался.

— Согласны? — спросил Норман.

— С-согласен, — побледнев, кивнул Эл.

— Пожар устроит, — недовольно пробурчал откуда-то из-за чертежной доски Джейк. — Знаю я таких, намучаемся мы с ним.

— Я могу продать его команчам, если он у нас что сожжет, — подал голос из темного угла Бивер. — Много за такого дохляка не выручишь, но он молодой — так что, может быть, пару-тройку мустангов за него дадут.

Эл вообще побелел.

— Это вы шутите так? — выдавил он из себя. — Вы же не можете…

Бивер отлепился от стены, чтобы Эл как следует посмотрел на него, а то, кажется, плохо разглядел.

— Это я-то не смогу? — улыбнулся он.

— Ты его в боевой раскраске не видал, — добавил Джейк.

Эл нервно сглотнул.

— Ну, — уже скучая, промолвил Норман, — так вы согласны на наши условия или нет?

— Согласен! — выдохнул, решившись, Эл.

— Ладно, — подвел итог разговору Норман. — Джейк, отведи его к Браунам, вымой, выстирай, покорми и определи куда-нибудь на постой.

Он подождал, пока Джейк уведет Эла, и сказал в пространство:

— Вот к чему приводят эти ваши баллады. И книжечки! — добавил он, повернув голову к Дугласу. — Ну почему вы, дорогой мистер Маклауд, не пишете о том, что в жизни видели, а все какую-то ерунду придумываете?

— А не могу я писать о том, что видел, — очень серьезно ответил Дуглас. — Во-первых, вспоминать такое не хочется, а уж писать об этом романы — тем более. Хватит того, что я отчеты об этом писал. А во-вторых, хочется, чтобы всякой легкомысленной ерунды в этом мире было побольше.

Норман вздохнул.

— А ведь мог бы, наверное, писать книги не хуже Фенимора Купера.

— Лучше, — сказал Бивер. — Купер ваш, сказать по правде, индейцев в основном на картинках видал. И какие-то у него все герои… велеречивые. Если б кто так в жизни говорил, как у него в романах люди разговаривают, — его б за придурка считали.

— Это литературные условности, — объяснил Дуглас. — Книги должны учить прекрасному. А то если в книге написать, как ты в самом деле разговариваешь — это ведь нельзя будет такую книгу давать читать детям и невинным девушкам.

— Я согласен, чтобы книги обо мне читали взрослые мужчины, а не дети и девушки.

— А без разницы — все равно схватят книгу и прочитают, это же такой народ, — ответил Дуглас, посмеиваясь. — Ты что, детей не знаешь? Что нельзя — оно же самое интересное.

— Но девушки… — начал Бивер.

— То же самое. Если нельзя, то сильно хочется. Вон, во всей стране только два колледжа, где готовят женщин-врачей — и то, еще до войны было уже триста врачей-женщин, а уж сколько сейчас — даже не знаю. Дэн, ты как к женщинам в медицине относишься? — оглянулся он ко мне. Вопрос был с намеком, понятным только мне и ему.

— Самая женская специальность — после учительницы, — ответил я. — Хирургом, конечно, не всякая работать сможет, там еще физическая выносливость нужна, а так — почему нет?

— Бог ты мой, что же там женского? — возразил Норман. — Все медики, кого знаю, — жуткие циники, а военные медики — еще и мизантропы. И вот женщине в эту гадючью профессию… нет, лучше не надо. Сестры милосердия, конечно, дело другое, или там акушерки…

— А инженеры? — с усмешкой спросил Дуглас, глядя на меня.

— Женщина-инженер? — переспросил Норман. — А знаешь, если бы ко мне вместо вот этого Эла пришла девушка, получившая образование в институте Ренсиллера или хотя бы в Массачуссетском технологическом — я бы ее без размышлений принял. Сразу видно, серьезная девушка, пожаров устраивать не станет. Только вот не хотят девушки учиться в политехнических колледжах…

— Захотят, — сказал я. — А может, уже и учатся.

— Астрономический раздел «Сайентифик америкэн» редактирует женщина, — напомнил Дуглас. — Мисс Мария Митчелл.

— Ну так то астрономия, — отмахнулся Норман.

— А какая разница — небесная механика или земная? — резонно возразил Дуглас.

Однако умненькие и серьезные барышни-инженеры к нам в лабораторию наниматься не торопились, а восторженный почитатель Эл оказался тем еще разгильдяем. У меня волосы шевелились, когда он рассказывал об изобретениях, которые сделал во времена своих странствий по рабочим местам. Так, например, из-за того, что он отсутствовал на месте и не принял сообщение, диспетчер на железной дороге направил два поезда на один путь — с большим переполохом успели составы остановить. А как это диспетчер решил, что сообщение принято? А наш милый Эл изобрел автоответчик. Вот он где-то гуляет по своим важным делам, а автоответчик каждый час посылает по линии сигнал, что он, мол, на проводе, а если сообщение придет, автоответчик подает сигнал, что принято, благо эти сигналы короткие. Ну молодец, чё, смекалка на высоте!

Надзора над собой Эл не любил и предпочитал ночные смены, но у нас, само собой, этот номер не прошел. Джейк подымал его рано поутру и отправлял колоть дрова — до самого завтрака. Когда Эл сделал запас для нас — отправил в Уайрхауз, там для печек еще больше дров надо, пусть работает или изобретает автоматический рубщик.

После завтрака Эл практиковался в машинописи и заодно составлял каталог статей «Сайентифик америкэн» и других журналов. Нормана нервировало, когда мы надолго зависали над подшивками, разыскивая «ну где ж оно, я же помню, что что-то такое видел!», и он решил, что нужна картотека: паровые двигатели — в одном разделе, насосы в другом, ну и так далее. Чтобы, значит, открыть ящичек и сразу найти. А тут как раз рабсила появилась.

После обеда Джейк давал мальчику поиграться своими слесарными или столярными инструментами: у него всегда находились в работе какие-то детали, приспособления, на худой конец он мастерил что-нибудь из мебели — ну вот лишние рабочие руки ему очень были кстати. И, опять-таки, не нравится Элу полировать какую-нибудь столешницу — пусть изобретает автополировщик.

В результате такой загрузки первую неделю Эл выпадал в сон практически сразу после обильного ужина. В нашем мужском клубе, который по случаю зимы переместился с веранды внутрь магазина Макферсона, делали ставки, когда он от нас сбежит.

— Лучше бы делали ставки, когда он начнет изобретать, — проворчал Норман.

— Зачем вы над ним так измываетесь? — спросил Джемми. — Вы же собирались негра нанять дрова колоть, уже практически договорились.

— Это противопожарные меры, — ответил Норман.

Однако вместо изобретательства Эл предпочел симулировать. У него «ах, очень» заболела рука. И в чем-то я его хорошо понимаю.

Потом началось. В высвобожденное от рубки дров время Эл собрал свой автоответчик, раскритиковал мою электрическую клавиатуру, которую я забросил еще в прошлом году, рассказал, как надо (Норман сказал: «Сделай, если знаешь как»), а между делом попытался произвести на нас впечатление скоростью работы на телеграфном ключе. Ну, скорость у него была приличная, тут я не спорю, но ему быстро утер нос вернувшийся с Индейской территории Фокс. У Фокса при работе на ключе начисто отключалось всякое воображение и соображалка, и он никогда не задумывался над смыслом написанного сообщения, а просто гнал и гнал буквы с листа.

— Если б я с такой скоростью на ключе мог работать, я бы в Нью-Йорк подался, там операторам бешеные деньги платят! — воскликнул пораженный Эл.

— Нью-Йорк? — свысока переспросил Фокс. — Это то место, где на одну лошадь приходится миллион человек и сто паровозов? Мне там делать нечего. Я люблю свежий воздух.

Эла свежесть воздуха не беспокоила. Он потихоньку начал обрастать разным барахлом, и часто это барахло было химически-вонючее, что очень хорошо чувствовалось, поскольку в комнате, которая служила Джейку мастерской, не было вытяжного шкафа. После того, как Эл устроил настоящую химическую атаку с участием сероводорода, Норман попросил мистера Кейна побыстрее поставить маленький сарайчик в самом дальнем углу нашего участка и выселил Эла и его барахло туда.

— Отравится ведь, — прокомментировал Бивер.

— Зато нас травить не будет, — сурово ответил Джейк. Он навесил на «химический» сарай замок и самолично запирал его перед ужином, а поскольку печку там не поставили и лампу не выдали, была надежда, что Эл не будет туда прорываться среди ночи — там и днем было стыло и мерзко.

— Интересно, Эл, — спросил однажды Норман, — а чем ты там в сарае занимаешься?

— Я хочу получить суперрастворитель! — гордо доложил Эл.

— Растворитель чего?

— Всего!

— О как! — поразился Джейк. — А в какой посуде ты свой суперрастворитель хранить будешь?

Повисло неловкое молчание. Норман, Бивер и я героически старались не смеяться. Взгляд Джейка был наивен и невинен до неправдоподобия. Эл начал заливаться краской: до него дошло, какого дурака он свалял.

— Ну чисто теоретически… — начал я, — …можно поместить растворитель в вакуум и в невесомость…

— Может быть, прежде чем делать суперрастворитель, сперва заняться невесомостью? — спросил Бивер.

— Да легко, — отозвался я. — Строим космический корабль и выводим его на земную орбиту вместе с Элом. При отсутствии движущей силы возникает невесомость, и, пока корабль снова не вошел в земную атмосферу, Эл производит химические опыты в открытом космосе и получает свой растворитель.

— А светоносный эфир не помешает? — поинтересовался Норман.

— Эфир? — переспросил я.

— Ну, межпланетное же пространство заполнено светоносным эфиром, — пояснил Норман.

— А какие у него химические свойства? — спросил я.

Норман хмыкнул.

— Если прикинуть, — раздумчиво сказал Бивер, — так этот самый эфир и есть самый что ни на есть универсальный растворитель: он разлит по всей вселенной и пронизывает всё и вся.

— А зачем он нужен — этот эфир? — спросил я.

— В смысле? — завис Бивер.

— Зачем нужна концепция эфира? Что она объясняет?

— Свет же не может распространяться в пустоте, — сказал Бивер. — Нужна среда, в которой он будет распространяться.

Теперь уже завис я:

— Чего это вдруг свет не может распространяться в пустоте? Как же мы видим свет солнца и далеких звезд?

— Вот именно, как? — спросил Бивер. — Без помощи эфира наука пока объяснить не может.

— Что есть свет — волна или частица? — риторически вопросил Норман.

— И то, и другое, — ответил я.

Норман вздохнул:

— Опять эти беспочвенные фантазии… Дэн, а чем ты последнее время занимаешься? Целыми днями пропадаешь у Джонса, а Джонс потом присылает мне какие-то подозрительные сметы…

Я взял из его руки листок, присланный Джонсом, и внимательно прочитал.

— Вроде все правильно, чего тут подозрительного?

— То, что я не знаю, что ты там у Джонса сделать пытаешься. Судя по затратам, похоже, что как раз космический корабль и строишь.

— Да построить-то космический корабль — не проблема, — отшутился я.

— Еще один прожектер, — промолвил Норман и откинулся на спинку стула. — Рассказывай, как построить космический корабль.

Я хмыкнул:

— Проблема в том, как вывести его в космос.

— Выстрелом из большой пушки? — предложил Бивер. — Один мой знакомый пересказывал мне французский фантастический роман. Будто бы какие-то американцы после окончания войны решили построить огромную пушку, чтобы выстрелить снарядом в Луну. И вроде как этот снаряд представлял из себя этакий вагон, чтобы в нем могли путешествовать люди.

— А, — сказал я. — «Из пушки на Луну» Жюля Верна. Ну так это фантастический роман, а в романах все нормально летает, даже если чушь написана.

— Жюль Верн, говоришь? — переспросил Норман и пододвинул к себе записную книжку. — Как это имя правильно пишется?

— Не представляю, — ответил я. — Но писатель довольно интересный.

— На английский есть переводы?

— Не знаю.

— Ты, помнится, еще в прошлом году что-то в таком духе на своей лекции рассказывал, — припомнил Норман. — И тоже полагал, что лучше использовать для путешествия на Луну ракету. Но если прикинуть, сколько в этой ракете должно быть топлива, то лучше снова подумать о пушке. Если начать рассуждать, сколько пироксилина нам потребуется, чтобы выстрелить ядром весом в… ну, не будем желать слишком многого… десять фунтов…

—… на высоту хотя бы в 50 миль, — продолжил я, — то получается уж очень много пироксилина. Пушку разнесет нахрен. — Я не помнил, сколько там пироксилина запланировал для своей чудо-пушки Жюль Верн, но подозревал, что в тротиловом эквиваленте оно потянет на маленький атомный взрыв.

— А нам обязательно так высоко запускать ядро? — спросил Бивер. — Нет, я понимаю, что с первого раза нам ядро до Луны не добросить, да и зачем нам на ту Луну ядра бросать — еще селениты обидятся и нам что-нибудь сбросят, а им всяко бросать в нашу сторону легче… Но если стоит задача забросить ядро в безвоздушное пространство, то мне кажется, десяти миль более чем хватит. Помните рекордный полет британского шара «Мамонт» несколько лет назад? Коксвелла и Глейшера? Они поднялись на высоту примерно пять с половиной миль… ну, может быть, шесть, потому что там не до замеров уже стало, можно только догадываться, какова высота была. И воздуха на этой высоте уже не хватало. А если до десяти миль подняться — то там уже воздуха практически не будет.

— Для дыхания, — сказал я. — А если учитывать воздух как фактор, создающий аэродинамическое сопротивление, то надо подняться на высоту в миль шестьдесят, чтобы этот фактор исчез. Вот там и начнется настоящее космическое пространство, куда без ракет нет смысла соваться. А то, что ниже, это атмосфера, и там вполне возможны другие варианты. Хотя, конечно, и реактивные двигатели там могут сгодиться.

— Вот даже странно, — заметил как бы про себя Норман, — почему это ты для воздухоплавательных аппаратов не агитируешь за свои любимые… как ты их окрестил?.. deezel? — он ткнул пальцем в эскизы дизельного двигателя, на которые я приобрел привычку медитировать последние недели. — Ракетные же двигатели тоже будут иметь КПД больше, чем у паровоза.

— Да что угодно будет иметь КПД больше паровоза, — огрызнулся я. — Только как вы ракетный двигатель сделаете, если пока не умеете даже толковой паяльной лампы сделать?

— А ты, конечно, умеешь, — ехидно бросил Бивер.

— Я умею бестолковую сделать, — бросил в ответ я. — Вот пошли завтра к Джонсу, вместе мозгами пошевелим над моей бестолковщиной, а то у меня уже извилины в мозгах бантиками завязываются.

— То есть вы с Джонсом работаете над паяльной лампой? — уточнил Норман.

— И над лампой тоже, — подтвердил я.

— Тогда я завтра тоже с вами к Джонсу поеду. Еще один мозг лишним не будет.

Мы совсем забыли о нашем Эле, а он внимательно нас слушал да на ус мотал. Усы у него, правда, были сейчас скорее виртуальными, ничего серьезного на его полудетской мордахе пока еще не росло. После ужина, когда я полусонно размышлял, пойти ли мне на посиделки к Макферсону или тупо завалиться спать, он напал на меня с вопросом, чем ракетный двигатель отличается от ракеты, допустим, Хейла, которые в войну применялись на флоте.

Я думал недолго:

— Присобачиваешь две ракеты Хейла к велодрезине Бивера… видал ее?.. одну с правой стороны, другую слева. Поджигаешь одновременно, если тележка сдвинется с места — это ракетный двигатель. Если нет — то надо или количество ракет увеличивать, или саму ракету.

Порох, как известно, изобрели китайцы, и они же первыми придумали начинять им ракеты — вероятно, в 13 веке, если не раньше. Во всяком случае, можно уверенно говорить, что в 13 веке пороховые ракеты уже применялись китайцами в военном деле. Прогрессивные ракетные технологии весьма впечатлили соседей, и те вовсю заимствовали их — ну и соседи соседей тоже впечатлялись. В общем, уже в начале 14 века мода на военные ракеты докатилась до Европы, и известный французский историк того века Жан Фруассар даже изобрел базуку… вернее, придумал запускать ракеты из трубы для вящей точности попадания. С точностью и дальностью полета у ракет тех времен были проблемы, и довольно скоро европейские военные отказались от использования ракет в пользу более практичных пушек. Ракеты же перешли в разряд развлечений: фейерверк — зрелище красивое, тут не поспоришь.

Снова отнестись всерьез к ракетному оружию европейских военных заставили индийцы в конце 18 века.

Типу Султан, который владел княжеством Майсур, занимавший солидный кусок Индии, начал применять ракеты нового типа — в железном корпусе, отчего эффективность ракеты сильно повысилась и она стала по настоящему дальнобойной.

Майсурский солдат и ракета, рисунок английского художника Роберта Хоума (1752–1834)

Ракеты могли быть разных размеров, но обычно состояли из трубы из мягкого кованого железа около 20 см в длину и 4–8 см в диаметре, закрытой с одного конца и привязанной к бамбуковому древку длиной чуть больше метра. Железная труба действовала как камера сгорания и содержала хорошо уплотненный черный порох. Ракета, несущая примерно полкило пороха, могла пролететь почти километр. Кроме того, на войне использовались колесные ракетные установки, которые могли запускать от пяти до десяти ракет почти одновременно.

Англичан этот вид оружия весьма впечатлил. Один из английский офицеров, принимавших участие в четвертой англо-майсурской войне, позже вспоминал, что невозможно было двинуться, чтобы не попасть под ракетный огонь. Полковник Артур Уэлсли, будущий герцог Веллингтон, должен был расчистить местность от ракетчиков, с этим делом с налету не справился, пришлось операцию повторять. Однако неизвестно, как бы закончилась эта война, если бы британский снаряд не попал в ракетный арсенал Типу Султана. Чудовищный взрыв потряс город, но решающая битва произошла два дня спустя. Город был взят, а Типу Султана убил бравый стрелок Шарп… ну, во всяком случае, так написал в романе «Тигр Шарпа» Бернард Корнуэлл.

После падения Шрирангапатны в 1799 году было обнаружено 600 пусковых установок, 700 исправных ракет и 9000 пустых ракет. У некоторых из ракет были проткнутые цилиндры, чтобы они могли действовать как зажигательные огни, в то время как на других были железные наконечники или стальные лезвия, привязанные к бамбуку. Эти лезвия вращались, как летающие косы, срезая все на своем пути.

Несколько ящиков с ракетами были отправлены в Англию, в Королевский арсенал, для изучения и анализа. И по какому-то странному совпадению, именно в Англии начался золотой век ракетной техники: пять лет спустя некто Уильям Конгрив, сын контролера Королевских лабораторий Королевского Арсенала, изобрел свою ракету — тоже с железным цилиндром и на длинном шесте. Надо все-таки отдать должное, Конгрив поработал над усовершенствованием конструкции, и к 1813 году ракеты выпускались трех классов:

Тяжелые — 100- и 300-фунтовые (45 и 136 кг); 1,5–1,8 метров в длину, с длиной палки 7–8 метров. Они считались слишком громоздкими для эффективного использования в полевых условиях.

Средние — от 42 до 24 фунтов (от 19 до 11 кг); 0,6–1,2 метра в длину, с длиной палки 4,5–6 метров

Легкие — от 18 до 6 фунтов (от 8 до 2,7 кг); 0,4–0, 6 метра в длину, с длиной палки 2,5–4,2 метров

До эффективности тогдашних гладкоствольных пушек ракеты не дотягивали, но у них были свои достоинства, достаточные для того, чтобы ими всерьез заинтересовались военные: их можно было затащить туда, куда вряд ли затащишь пушку и использовать в сильно пересеченной местности или с лодок, и скорострельность у них была выше, чем у пушек. Вот с точностью попадания были проблемы: реактивная струя мотала ракету так, что всегда существовала опасность возвращения ее к ракетчику. Тем не менее, их вполне можно было применять в бою, и англичане не стеснялись их применять, но Автор не будет расписывать в подробностях все эпизоды: от наполеоновских войн до опиумных войн в Китае.

Наибольший отзыв на военно-техническую новинку оказался в Российской империи — там изобретал свои ракеты Александр Засядько, и была организована ракетная военная часть. Русские применяли ракеты в русско-турецкой войне при осаде Браилова и Варны и в Крымской войне.

Фейерверкер Лабораторных рот, 1826–1828. «Историческое описание одежды и вооружения российских войск, с рисунками, составленное по высочайшему повелению, с рисунками» — многотомный труд, составленный по повелению императора Николая I, содержащий подробное описание и иллюстрации военного и гражданского костюма за период с 862 года до царствования Николая I и выходивший в Санкт-Петербурге в течение 20 лет в период 1841–1862 годов

В той же самой Российской империи поляки тоже увлекались ракетной техникой и применили ракеты против русских войск во время Польского восстания в 1830 году.

Золотой век ракет продлился всего полвека. Уже к тому времени, когда Дэн консультирует Эла насчет ракетного двигателя, стало ясно, что конкуренции с новейшими нарезными орудиями ракеты не выдерживают и их перестали рассматривать как оружие — до Второй мировой войны.

Автор, однако, пишет роман о США, а потому возникает вопрос: а как обстояло дело с ракетами у американцев?

А оно обстояло, сразу скажем, обстояло настолько, что «красные блики ракет» зафиксированы в гимне США. Гимном эта песня, правда, стала только в 1931 году, но написана она была в 1814, по следам горячих событий — настолько горячих, что у них там сгорел город Вашингтон (в рамках англо-американской войны 1812 года).

Ничего своего в золотой век ракет американцы так и не изобрели, хотя в ходе мексиканской войны 1846–1848 годов ракеты применяли — в основном, шестифунтовые ракеты Хейла. Во время Гражданской войны ракеты применялись обеими сторонами. Так, например, 3 июля 1862 года силы Конфедерации под командованием Джеба Стюарта выпустили ракеты по войскам Союза. Конфедераты применяли ракеты и в Техасе, эти ракеты были изготовлены в Галвестоне и в Хьюстоне. Первое ракетное подразделение северян было сформировано в Нью-Йорке, но будто бы в бою так и не побывало. Зато другое ракетное подразделение стреляло по силам Конфедерации в Южной Каролине.

Ракеты обычно запускали с легких тележек, с четырьмя коваными железными трубами, каждая из которых была около 8 футов (2,4 метра) в длину, или с открытых желобов-направляющих, или просто из отдельных трубок.

И собственно, что такое ракета Хейла: та же ракета Конгрива, только Хейл пытался избавиться от длинного шеста, который исполнял роль стабилизатора, а потому сделал три наклонных выхлопных отверстия, чтобы заставить ракету вращаться в полете и этим обеспечить ей устойчивость траектории.

Тем временем вдруг оказалось, что рождество уже на носу.

Двадцать третьего числа Макферсон созвал родительское собрание нашей улицы, разбираться с внезапно назревшим вопросом. Я, разумеется, тоже был приглашен, как неофициальный опекун Эмили. Были еще Шварцы, Келли, миссис де Туар — короче, все, у кого были детишки школьного возраста.

Дети с нашей улицы ходили в городскую школу. Далековато, конечно, но на нашей улице не набиралось столько учеников, чтобы имело смысл открывать собственную школу: двадцать-тридцать детей разного возраста в одной комнате и учитель, который пытается управиться с этой оравой с помощью розог и деревянной линейки.

Городская же школа, на взгляд Макферсона, была сейчас переполнена, и толку от нее большого не было: попробуй научиться чему-нибудь, когда сидят чуть не на коленях друг у друга, да и гвалт в классе такой, что учителя попросту не слышно. Но городской школьный совет, когда Макферсон поднял вопрос о расширении школы и найме дополнительного учителя, послал нашего Джемми подальше: ты, мол, вообще не арканзасец, а числишься белым членом племени чокто, и дети твои индейцы, учить их мы не обязаны, потому что проживаешь ты на территории племени, за границей штата, и кого волнует, что твой забор идет аккурат по этой границе? Отправляй детей в индейскую школу, если наша не нравится!

Индейцы Макферсона тоже послали: не так энергично и скорее намеками, но фактически это было оно самое. Денег на Индейской территории не было, а то, что было, бросали на восстановление хозяйства. Школы, которыми территория славилась до войны, были разорены, а кое-что вообще сгорело. В городках еще собирали классы миссионеры, чтобы хоть буквам научить, однако большинство населения жило вдали от дорог, на одиноких фермах, и для обучения этих детей руки дойдут разве что через год-другой. Ближайший город на Индейской территории был Скалливиль, десять миль с гаком — для Макферсона далековато. «Ну у вас же там Форт-Смит под боком? Отправляйте туда, тем более, что и толку там больше будет».

Макферсон пораскинул мозгами, совершил еще немного движений телом и душой, прозондировав почву среди миссионеров, работавших на территории чокто, и теперь был готов объявить нам, что открывает школу от пресвитерианской миссии — прямо на нашей улице, в своем дворе. Под классное здание он собирался определить ту времянку, в которой его семья перекантовалась прошлую зиму. Да, школьников на нашей улице мало, но в школу будут приняты дети с ближних индейских ферм.

— А они по-английски-то говорят? — поинтересовался Келли.

— Если не говорят — их научат, — ответил Джемми. — А если кто-то не хочет, чтобы их дети учились с индейцами, то никто не мешает по-прежнему посылать детей в городскую школу.

— Мне как раз больше нравится, если Шейн будет учиться не в городе, а в соседнем дворе, — сказал Келли. — А то неизвестно, чем он там занимается. А учить кто будет?

— Миссия пришлет учительницу.

— А как насчет школьной программы? — спросил я. — Если все сведется к чтению и письму, то лучше городская школа.

— Что в городе учат — то и у нас, — ответил Макферсон. — Еще чокто просят, чтобы для девочек уроки домоводства были, а для мальчиков — столярное дело.

— То есть девочки будут шить для тебя штаны, а мальчики на лесопилке работать? — уловил идею Келли.

— Да ну, какая лесопилка? Пусть учатся столы да сундуки делать, — возразил Джемми, как-то непринужденно обойдя тему штанов.

— Но ты, конечно, поимеешь с этого выгоду, — ухмыльнулся Келли.

— Я вообще-то домик бесплатно под школу даю, — возразил Макферсон. — И за пошив штанов плачу.

— Очень мало, — сказал я.

— Я не могу больше платить, — ответил Макферсон. — Если я швеям больше платить буду, штаны придется продавать дороже — а за ту цену можно не только у меня покупать.

— А толковее организовать швейный процесс у тебя мысли не рождалось? Только за счет организации производства можно повысить производительность, — сказал я.

— Я к тебе завтра загляну, ты мне расскажешь, как правильно производство организовывать, — ответил Джемми. — А пока не морочь голову. Рождество встречаем, как в прошлом году, в Уайрхаузе, обсуждение, кто сколько чего вкладывает — это с моей миссис… да, собственно, вроде все и обсудили уже, или нет? А если пока вопросов нет, на этом и закончим.

— Еще пару минут, — встал герр Шварц. — Мы будем ставить елку, и завтра вечером приглашаем родителей помочь нарядить, а послезавтра утренник… но вроде об этом все знают? Так вот, мы пригласили на утренник детей Браунов, и если это кому-то не нравится, пусть выскажутся сейчас, а не на празднике.

Келли пожал плечами.

— Детишки Браунов играют на улице вместе со всеми, — сказал он.

— Да я-то не против детей, — сказал Макферсон.

— Мы должны воспитывать детей в христианском духе, — сказала миссис де Туар.

— Кстати, Джемми, а как насчет школы? — спросил я. — Или Брауны все равно будут ходить в негритянскую школу?

— Индейцы, наверное, будут против, — почесав затылок, промолвил Макферсон.

— Интересно: затеваешь школу ты, домик выделяешь ты, а решать, кто в школе учиться, будут какие-то индейцы? — спросил я.

— Школа на Индейской территории, вожди вмешаются, если им что не по нраву придется, — ответил Макферсон. — Я такие вопросы через мою миссис стараюсь решать, у нее родни много, она знает, с кем разговаривать надо. А вообще теперь пусть учительница решает, кого она будет учить.

Рождество в этом году прошло, пожалуй, скучновато.

На роль елки Шварцы назначили небольшую сосенку, которую мы целой толпой ходили выбирать за реку Пото: сам герр Шварц, я, Джейк и Дуглас с Бивером. Мелкое дополнение в виде Джефферсона вилось вокруг нас, жадно вбирая все наши придирки к тому или другому дереву. Остальные дети были в школе и даже не подозревали, что их ждет. Джефферсон, впрочем, тоже представлял весьма туманно.

Пока Шварц увязывал срубленную сосенку, я, недолго подумав, срубил маленькое деревце и для себя — просто для создания новогоднего настроения. Джейк поворчал, что я в немца вдруг превращаюсь, но помог поставить «елку» у нас на «собачьей дорожке». Наряжать я ее не стал, стеклянных шариков, наверное, еще не начали производить, а прочие виды украшательства ностальгию мою не утоляли. Может быть, попозже что-нибудь придумаю.

Шварцы не ставили елку до ужина. Детей сегодня покормили немного раньше и отправили спать, а мы с герром Шварцем установили елку в салоне, который с наступлением холодов начали использовать как столовый зал. В салоне с учетом обеденных столов было тесновато, поэтому елку Шварц решил повесить к потолку вверх тормашками. Отметя мои сомнения, он ответил, что у них на старой родине часто так делают. Он просто перекинул веревку через вбитую в потолочную балку крюк, и привязал елку за комель так, чтобы она свисала ровно, без перекосов, и собирался подтянуть ее повыше, а пока, в опущенном состоянии, ее можно нарядить.

Мисс Мелори и миссис Уильям живо понавязывали на ветки маленьких красных яблочек и конфет в ярких бумажках, мы с герром Шварцем подтянули деревце повыше и закрепили веревку понадежнее.

И всей толпой пошли в Уайрхауз, где уже накрывали большой стол.

Утром меня распинал сонный Норман:

— Ты же у нас отец семейства? Ну так просыпайся и иди исполняй семейные обязанности, а мне дай поспать… Я его уже поднял! — повысил он голос, отвечая кому-то за дверью. — Сейчас он выйдет!

Я сел, потряс головой, пытаясь проснуться, на автомате оделся-обулся, и Норман вытолкнул меня в лапы затаившегося за дверью хищника… вернее, в лапки… а еще вернее, в маленькие, но цепкие и сильные руки миссис Уильямс, которая, не давая мне опомниться, потащила меня к столовой.

В доме Шварцев — чуть ли не единственном на целой улице сегодня пробудившемся, — всё уже было готово. В салоне столы уже были накрыты с расчетом на детишек — все нормальные взрослые проснутся разве что к обеду. Зал был пуст, только через задние двери от кухонной пристройки фрау Щварц заносила что-то из угощения.

Меня затолкали в спальню, где за ширмой уже доводили до кондиции мисс Мелори. Вокруг нее хлопотала миссис Тодд, одолжившая ей свое шелковое платье… ну, насколько я понял из ее реплик: уже не такое модное, да и утянуться в него уже не получается, но это же такой красивый шелк, надо бы подумать, как платье перешить, но в этом диком Арканзасе разве найдешь толковую портниху?

Меня развернули спиной к ширме (наверное, чтобы не подсмотрел чего-то неположенного), зачем-то причесали и засунули в медвежью шубу Бивера, а чтобы я из нее не выбрался, потуже затянули пояс. Бивер заметно выше меня, да и корпусом пошире будет, так что можете себе представить, как я выглядел. Потом меня попробовали увенчать терновым венком… на самом деле, из остролиста, но тоже очень колючим… я воспротивился, поэтому венок возложили на шляпу. Бороду из ваты, которая была прицеплена к венку, из-за этого срочно пришлось приметывать к шляпе. От шляпы мне отделаться не удалось. Ладно, сам виноват, нефиг было лезть с вопросами, когда шла подготовка к празднику. Любопытство наказуемо. Венок так венок.

На этом мой костюм был закончен.

Миссис Уильямс чуть приоткрыла дверь и начала подглядывать в узкую щелочку, что там творится в зале.

В зал тем временем запустили ребятишек, за дверью было шумно, все обсуждали подвешенную под потолком сосенку с яблоками. Младшая девица Шварц авторитетно разъясняла, что это специальное рождественское дерево Die Fichten, на нем на рождество вырастают яблоки и конфеты. Конфетное дерево вызвало интерес, но и недоверие. Кто-то попробовал подобраться к этому таинственному Фихтену поближе, чтобы изучить поподробнее, но герр Шварц с похвальным проворством отогнал естествоиспытателя подальше от веревки, на которой Фихтен висел, и заиграл на скрипочке что-то вроде «О Танненбаум».

— Вы готовы? — подкралась с той стороны к двери старшая фройляйн Шварц. — Можно начинать?

— Да-да, — отозвались из-за ширмы.

Ширму отодвинули, и из-за нее выступил ангел: в том самом голубом шелковом платье, сильно коротковатом для мисс Мелори, с крылышками из нашей лучшей чертежной бумаги, вся опутанная ленточкой, к которой были прикреплены белые ажурные снежинки и желтые бумажные звездочки. На голове у нее была картонная корона, покрашенная бронзовой краской.

Дальше началось действо, сильно смахивающее на родные детсадовские праздники: старшая дочь Шварцев начала вешать какую-то сказочную лапшу на уши детишкам, после чего те дружным хором стали звать рождественского ангела.

Мисс Мелори выпорхнула в зал, объявила, что она рождественский ангел Ла Кристин из Луизианы, прочитала наизусть длинный стих из какого-то прошлогоднего рождественского журнала, показала парочку эффектных химических фокусов, явно подготовленных Элом, и наконец помянула, что ждет не дождется Батюшку Рождество, который вот-вот прибудет из далекой России.

После чего, само собой, заставила детишек звать и его. То есть, конечно, меня.

Я ждал, когда меня вызовут трижды, уцепившись за ручку большого чемодана. Чемодан был потрепан жизнью, но девушки обшили его дерюжкой, обработанной в нашей светокопировальной мастерской. Перед экспозицией они выложили на ткань веточки, бумажные снежинки, звездочки, отчего на готовом изделии появились какие-то белые фигурки на синем фоне — выглядело фэнтезийно, пожалуй. Веке в двадцать первом что-то похожее назвали бы батик, но, если честно, настоящий батик делается совсем не так.

Я наконец выволок из спальни чемодан…

Кто сказал: «Вдруг из маминой из спальни кривоногий и хромой?..»

Никто не сказал, это я сам так подумал и невидимо ухмыльнулся в ватную бороду.

Я прошел с чемоданом к условной сцене, деланным басом прочитал коротенький стишок про себя (то есть про Батюшку Рождество), сел в предложенное мне кресло… небось, любимое кресло герра Шварца, очень удобное.

Детишки, рассматривая меня, смеялись: те, что помладше — от восторга, те, что постарше — надо мной. За их спинами, подпирая стенку, стояли их мамы и тоже смеялись.

Я демонстративно прижал чемодан поближе к ногам и положил на него руку: вроде как не отдам никому. Однако хитрая Ла Кристин начала допытываться, что у меня в чемодане такое ценное.

— Очень ценные вещи, — признался я. — Конфеты… — я сладостно вздохнул, — леденцы… пряники…

— А кому ты будешь дарить эти лакомства? — вкрадчиво спросила Ла Кристин.

— Что значит — дарить? — неприятно удивился я. — Это мои вкусняшки. Я их сам съем!

— Разве ты не знаешь, что на Рождество надо дарить подарки? — спросила Ла Кристин.

— Да нет, на Рождество надо бить детей розгами, — возразил я.

— Это если дети плохие и непослушные, — согласилась Ла Кристин. — Но если дети хорошие — им надо дарить конфеты и игрушки. Дети, вы знаете, почему на Рождество хорошие дети получают подарки?

— Потому что Иисус родился, — пискнул кто-то из малышей.

— Верно, — улыбнулась ему Ла Кристин. Она нагнулась к корзинке-колыбели и подняла на руки самого младшего из жителей нашей улицы — Дженни Макферсон, уже заранее одетую в нарядную кружевную рубашечку. — Бог велел ангелу отнести божественного ребенка людям как свой самый большой дар.

Эмили тут же увенчала Дженни веночком из бумажных, но очень красивых роз.

Ла Кристин сделала круг по комнате, говоря при этом:

— Ангел понес ребенка на Землю и отдал его одной бедной женщине — такой бедной, что она не имела своего дома и жила в хлеву с коровками и овечками… но мы не будем приводить сюда коров и овечек, а то миссис Шварц это не понравится, — добавила Ла Кристин и передала ребенка Сильвии под общий смех. — Вот, отдала.

Сильвия воскликнула:

— Ах, я такая бедная, что у меня нет своего дома! Ангел, как же мне растить божественного ребенка в хлеву?

Ла Кристин сделала вид, что задумалась:

— Вообще-то мне на этот счет никаких указаний не давали… А ты точно не сможешь вырастить ребенка в хлеву?

— Вырастить-то могу, — ответила Сильвия. — Но тогда это будет не божественный ребенок, а очень грязный… и он будет плохо пахнуть! Фу!

— Да, надо что-то делать, — сказала Ла Кристин. — А, придумала! Я расскажу о божественном ребенке двум королям, и они подарят денег, чтобы купить дом, и мыло, чтобы ребенка как следует отмыть.

— И конфет, чтобы ребенка порадовать, — добавила Сильвия.

— Тогда нужен еще один король, третий, — решила Ла Кристин. Она подошла к двери в спальню, открыла и позвала: — Милорды короли! Не хотите ли вы подарить сыну Бога что-нибудь полезное?

— И прославиться на весь мир, — со смешком добавил герр Шварц.

— О вас напишут в Священной книге, милорды! — соблазняла Ла Кристин королей, уже не пытаясь удержать смех.

— Да-да, мы хотим! — послышался из спальни голос Шейна. Три старших мальчика несколько минут назад незаметно выскользнули в ту комнату, пока публике демонстрировали ребенка, и там торопливо переодевались.

— Тогда приносите деньги, мыло… и что еще, я забыла?

— Конфеты! — закричали зрители.

—…И конфеты! Спешите, милорды, а то в Священную книгу запишут кого-нибудь другого!

— Мы спешим, — заверил невидимый пока Шейн.

Из спальни вышли три короля — в хламидах из раскрашенной в светокопировальном аппарате дерюжки и картонных коронах, крашенных бронзовой краской. К коронам были прицеплены ватные бороды.

— Мы три короля со всех сторон света! — объявил Шейн. — Я принес деньги! — он поднял бумажный мешочек, потряс им, побренчав чем-то металлическим.

— Я принес мыло! — потряс мешочком старший сын Браунов. — Мама дала мне для младенца Иисуса самое лучшее мыло, пахнущее как летние цветы!

Мыло достали из мешочка, дали публике посмотреть и понюхать, и все удостоверились, что миссис Браун умеет варить воистину ароматное мыло, достойное божественного младенца.

— А я принес конфеты, — солидно объявил старший отпрыск Макферсонов и тоже потряс мешочком.

Короли представляли все многообразие рас, которое мог предложить Форт-Смит — белый, мулат и метис, и я невольно проговорил:

— Настоящий детский интернационал подобрался!..

Я сказал негромко, но герр Шварц, стоявший рядом, расслышал.

— О, вы, случаем, не имеете в виду Die Internationale Arbeiterassoziation? — поинтересовался он.

— Ди — что? — переспросил я. — Это имеет отношение к Карлу Марксу?

— Да-да, именно, — подтвердил герр Шварц. — А вы, может быть, марксист?

— Да нет, какой я марксист, — отозвался я. — Так, краем уха что-то слыхал.

Тут в представлении снова потребовалось мое участие: Ла Кристин начала требовать, чтобы я подарил конфеты детям. Я сомневался, достаточно ли хороши дети с этой улицы, чтобы получить мои конфеты. Давайте дадим им лучше розог! Но меня клятвенно заверили, что дети здесь подобрались на удивление хорошие, самые лучшие в городе и во всем штате.

— Ну ладно, если вы так уверены… — проворчал я и открыл чемодан. В чемодане лежали бумажные пакеты, каждый с надписанным именем получателя, а у Ла Кристин была шпаргалка, в какой очередности подарки следует выдавать — от самых младших к самым старшим. Ла Кристин называла имя, а я находил и выдавал пакет, иногда спрашивая: а точно это хороший ребенок? Может быть, лучше розог ему дадим?

Джефферсон даже не ожидал, что получит подарок, с завистью следил за счастливцами, заглядывающими в свои пакеты и находящими там помимо сластей какую-нибудь дешевую игрушку, и замер столбиком, когда Ла Кристин позвала его. «Мне? Мне тоже?» — было написано на его лице изумление.

Но, слава богу, когда чемодан опустел, мое активное участие уже не требовалось, и я задремал, и все детские игры и развлечения, которыми продолжился праздник, уже не могли меня разбудить. Разбудил меня один из макферсоновских отпрысков, он дергал за ватную бороду, и шляпа от того сползла мне на ухо:

— А, что тебе? — пробудился я, пытаясь сообразить, на каком я свете.

— Мистер Миллер, — сказал отпрыск солидно. — А вот этот Фихтен — он ведь не настоящий?

— Фихтен? — попробовал врубиться в проблему я.

— Фихтен, — отпрыск показал на висящую под потолком елочку.

— В этих краях настоящие Фихтены не растут, — ответил я, поняв вопрос. — Пришлось рубить, что есть.

— Ну, что я говорил? — повернулся отпрыск к приятелям. — В наших краях никаких Фихтенов не растет, уж я-то знаю! Хэ, если б здесь росли конфетные деревья — все бы зимой за конфетами в лес ходили бы!

В рождественском выпуске 1866 года журнала «Харперс викли» (вряд ли добравшемся до Пото-авеню к тому моменту, когда ангел Ла Кристин вымогала у милордов королей подарки для божественного ребенка) была помещена картинка «Санта-Клаус и его работа»

Это было чуть ли не первое изображение Санты как персонажа, который приносит подарки детям на рождество, именно того персонажа, которого мы знаем под этим именем. Американцы к тому времени о Санта-Клаусе уже знали, но знание это относилось скорее к разряду городских легенд — что-то такое слыхали, да… у голландцев, которые первые поселились первыми в районе Нью-Йорка (тогда еще Нового Амстердама), вроде был такой Сантаклаус… или Синтерклаас… или что в этом роде, короче. Этот Сантаклаус в декабре тайком приносил детям подарки.

О том, что этот Синтерклаас — тот самый человек, кого по-английски называли Saint Nicholas of Myra, так же известный как Nicholas the Wonderworker (святой Николай-Чудотворец), до американцев не дошло. Кое-кто об этом знал, конечно, но не широкие народные массы. У них не было обычая, как у голландцев и некоторых других европейцев, проводить на Николин день ярмарки, где родители закупались для своих чад рождественскими подарками. Поэтому Санта-Клаус в сознании американцев никак со Святым Николаем не был связан, а потому они изображали первых Санта-Клаусов как толстопузых коротышек, одетых как голландские матросы, в короткие куртки и штаны с полосатыми чулками и с колпаками на головах. Во времена борьбы на независимость революционно настроенные жители Нью-Йорка хотели подчеркнуть свои корни не от английских колонистов, а от голландских, поэтому Санта-Клаус в те годы стал чем-то вроде неофициального символа Нью-Йорка. Впрочем, он довольно быстро превратился в какое-то мелкое рождественское существо — не то гнома, не то эльфа, и логично, потому что пузатым морякам нормального роста крайне несподручно лазить по дымоходам с мешком подарков.

Этот рождественский эльф даже Санта-Клаусом не всегда назывался. В некоторых штатах его могли называть Kris Kringle (крингл — это крендель), в других Krishkinkle (искаженное Christ-kindlein, Младенец-Иисус). Более или менее современный вид Санта-Клаус принял в самом конце 19 века, восприняв черты других рождественских персонажей.

Младенец-Иисус (Кристкинд), если честно, тоже имеет давнюю рождественскую традицию. Несмотря на название, он как-то нечаянно отделился от образа «Иисуса Христа в детстве» и представляет из себя отдельное существо. Он изображался обычно ангелочком, и он тоже приносил детям на рождество подарки, только не удивляйтесь, если на рождественском утреннике где-нибудь в Германии вы увидите, что Кристкинд — девушка. Вообще-то в театре детей очень часто играют женщины, но с Кристкиндом дело зашло дальше, и уже в начале 19 века он демонстрировал девичьи черты.

Christkind. картинка из «Веселых историй и веселых картинок Генриха Гофмана» для детей от 3 до 6 лет. 1845 год

Крискинд — это скорее германская традиция, но в Америке, помимо немецких колонистов, этот рождественский ангел приходил и к франкоязычным — к ним, похоже, этот обычай занесли эмигранты из Эльзаса и Швейцарии.

Рождество в Эльзасе, картинка 1873 года. Черт Ганс Трапп пришел наказывать плохих детей, а Крискиндел — награждать подарками. Корона из горящих свечей позволяет предполагать, что на образ Младенца-Иисуса наложился образ святой Лючии, день которой отмечается 13 декабря.

Во франкоязычной Луизиане и Акадии рождественский ангел — определенно женского пола, и именуется там Ла Кристин. Сейчас предполагается даже, что Ла Кристин — жена Санта-Клауса.

Более популярным в первой половине 19 века рождественским персонажем был Батюшка Рождество (Father Christmas) — старинный английский вариант Деда Мороза. Он описывается как старикан в меховой одежде и венке из остролиста.

Картинка из The Illustrated London News, 1866 год.

Откуда пошли истоки образа Батюшки Рождества — не очень ясно. Фольклористы предполагают, что где-то там в дали веков, когда Рождество еще было Йолем, так запечатлелся бог Один, предводитель Небесной охоты.

Один-странник. Художник Георг фон Розен

Двадцать восьмого декабря приехала обещанная учительница — лет двадцати от силы и пышущая тем же пламенным энтузиазмом, что и комсомолки двадцатых годов из советского кино. Только комсомолки употребляли свой энтузиазм на дело пролетарской революции, а наша учительница горела за христианскую веру и просвещение в оной невежественных дикарей.

Рут Монро была дочерью пресвитерианского священника из западной Пенсильвании, и с самых ранних лет была настроена нести свет цивилизации индейцам. Какая-то ее кузина уехала учительствовать на территорию чокто еще до войны, писала оттуда огромные письма, и Рут тоже жарко захотела — именно к чокто, которые мало того, что нуждались в грамоте и Божьем слове, так еще и рабовладельцами были. Разумеется, до них надо было донести, что владение рабами — безнравственно.

Тем временем началась война, миссии на Индейской территории закрыли школы и эвакуировались в более мирные районы, где тоже были индейцы, которых можно вести по тропе просвещения. Уехала и кузина мисс Рут — куда-то в леса на границе Калифорнии и Орегона.

Война закончилась, но миссии не торопились восстанавливать свою работу. Отдельные подвижники, конечно, пытались что-то сделать — но на свой собственный страх и риск, без поддержки миссионерских комитетов там, на Востоке. Вот и мисс Рут отправилась не по направлению такого комитета, а сама по себе. Кузина когда-то писала, что на Индейской территории чуть не безопаснее, чем в Арканзасе — и Рут полагала, что так оно после войны и осталось.

Восторг вождей чокто, которым на голову свалилось этакое счастье, невозможно передать словами: миссионер на Индейской территории — зверь очень полезный, но проблем от этой девицы предвиделось больше, чем прибытку. Учителя-то были нужны, но совесть не позволяла послать молоденькую девушку на развалины той миссии, где когда-то трудилась ее кузина. Девушка, однако, настояла — и самолично убедилась, что жить и преподавать грамоту ей предстоит в сарае. Энтузиазм малость увял, но все еще оставался горячим: тут поставим железную печку, тут повесим занавесочку… Однако сарай и условия жизни в нем не так беспокоил вождей, как окружающая среда, в которой совершенно непредсказуемо могли объявиться бандиты, путешествующие из Миссури в Техас, опустившиеся бродяги, откочевывающие на запад, и как вишенка на торте — отряд команчей, который жаждал приобщиться к цивилизации путем грабежа… это если не считать своих собственных соплеменников, моральные качества которых за годы войны заметно полиняли. Постоянно держать охрану около этой ненормальной было невозможно, оставить ее на произвол судьбы — не по-христиански, пусть даже чокто и не так уж были тверды в вере.

В общем, сарай нечаянно сгорел. Кажется, уголек из печки выпал. Мисс Рут успела вытащить из огня свой чемодан, ее кухарка-индианка выволокла книжки, подсадила белую барышню на лошадь, на вторую лошадь навьючила спасенный багаж и отправила с сынишкой в Богги-депо, а сама осталась на пожарище — насколько понимаю, упаковывать то, что успела спрятать до катастрофы.

В Богги-депо мисс Рут приехала основательно простуженной и долго болела в доме вождя Аллана Райта. Едва оклемавшись, начала строить планы на дальнейшую работу. Однако тут, к большому облегчению Райта, высунулся со своей школьной инициативой Макферсон, и деятельную барышню побыстрее сплавили в его загребущие руки.

Прибыв на место, барышня не сдержала разочарования: на ее взгляд, место было не такое уж и дикое. Крупный по местным меркам город под боком, дилижансы, телеграф, пароходы и прочая цивилизация в наличии и индейцы какие-то малоиндеистые — это она на отпрысков Макферсона поглядела.

Макферсон, впрочем, не смутился, и вправил ей мозги, сперва произнеся длинную тираду на языке чокто, а потом, убедившись, что девица ни слова не поняла, спросил, как она собирается учить детей, если по-индейски не говорит, а переводчики ей не положены. В «сарайной» школе кухарка переводила? Как интересно! А если б и кухарка ни слова по-английски бы не знала? Пусть судьбу благодарит, что прежде чем организовывать школу в действительно глухом месте, у нее появился шанс научиться понимать, о чем ее ученики говорят.

В присутствии нашего уличного родительского комитета, к которому присоединились двое фермеров-чокто, Билли Фолсом и миссис МакКертин, Джемми обрисовал молоденькой учительнице, что ожидают люди: прежде всего, разумеется, чтение, письмо и деловые навыки. Под деловыми навыками имелся в виду прежде всего устный счет и операции с дробями, которые должны были помогать ученикам ориентироваться в торговле или вести фермерское хозяйство. Однако Макферсону этого было мало, и он желал, чтобы его детей учили географии и истории, геометрии, химии, ботанике — и не видел причин, почему всего этого не должны изучать и другие дети.

— Мисс Монро с этим не справится, — сказала миссис де Туар.

Сомнения, которые вызывали планы Макферсона, были вполне весомы: если не считать школьников с Пото-авеню (говорящих по-английски и большей частью уже умеющих читать), на руках молоденькой учительницы должно было оказаться девять индейских подростков в возрасте от десяти до шестнадцати лет, по-английски практически не говоривших. Допустим, роль переводчиков могли бы взять на себя чада Макферсона… но все равно, управляться с такими разными половинками класса неопытная учительница не сможет.

— Ничего страшного, — заявил нам хитроумный Джемми. — Геометрию и прочую такую арифметику будет преподавать мистер Адэйр из Колледжа Нью-Джерси.

— Кто-то из Адэйров отправил сына учиться в Нью-Джерси? — озадачился Билли Фолсом. — Или это из техасских Адэйров парень?

— Насколько знаю, этот Адэйр не индеец, — ответил Макферсон. — Вроде в миссии сказали, он из Виргинии. И еще в миссии сказали, что он на Индейскую территорию ехать не хотел, иначе как на большой город не соглашался. Так что если с ним зайдет разговор — у нас здесь еще Арканзас.

— Если он такой гордый, почему вообще к нам поехал? — спросил я.

— Тут дело такое…

Насколько разузнал любопытный Макферсон, до войны этот самый Адэйр стал профессором математики в Колледже Нью-Джерси, но как только южные штаты отделились — отправился записываться в конфедератскую армию, как и добрая треть студентов колледжа. Воевал, был ранен, а после войны Колледж Нью-Джерси принимать обратно такого профессора не хотел: в учебном заведении были трудные в финансовом смысле времена, и предпочтение при приеме на работу отдавалось юнионистам. Бывший профессор снизил планочку и попробовал устроиться на работу в колледж попроще, попровинциальнее. Но северные колледжи тоже предпочитали юнионистов, а южным, если честно, вообще было не до работы — за годы войны южное образование как таковое практически прекратилось: студенты и преподаватели большей частью воевали, здания были забраны под госпитали или в распоряжение военных… в общем, математика сейчас волновала южные колледжи главным образом в виде бухгалтерских счетов, где были сплошь убытки, и смет на восстановление разрушенного. Так что мистеру Адэйру пришлось еще раз снизить планочку и подумать о преподавании в обычной школе.

И тут так совпало: вот планочка опускается, и в тот же день на улице Адэйр встречается с бывшим однокашником, ныне деятелем пресвитерианской миссии среди народа чокто. Однокашник предавался каким-то фантастическим мечтам о возобновлении работы школ и учитель математики был ему как нельзя кстати. Адэйр, однако уперся: миссионерского призвания в себе он не чувствовал, и что ему делать в неведомой глуши среди дикарей — просто не представлял. Однокашник включил свои фантазии на полную мощь. В его описаниях получалось, что чокто куда цивилизованней белых соседей с плато Озарк, все как один говорят по-английски, а школы-интернаты вообще как новейшие Афины, средоточие мудрости и образования, и только нового Аристотеля им не хватает, чтобы поднять репутацию индейских семинарий на уровень лучших университетов Америки. Адэйр отвечал в том духе, что новые Афины — это очень хорошо, но жить он предпочитает не среди прерий и бизонов, а в большом городе. «О, — сказал тогда однокашник, — есть же Академия Чокто в Форт-Кофе — это на границе с Арканзасом, практически на окраине Форт-Смита! А Форт-Смит — большой город, второй по величине в Арканзасе…» Думаю, Адэйру хватило ума посмотреть в справочник и понять, что понятия о большом городе в Арканзасе и Нью-Джерси малость отличаются, но он выехал на новое место работы, предупредив, что если этот самый Форт-Кофе находится дальше мили от Форт-Смита, то работать он там не будет. Ну, положим, до Форт-Кофе в самом деле десять миль, но ведь нет сейчас никакого Форт-Кофе, одни горелые развалины, но наша Пото-авеню все-таки в пределах этой самой мили от города, можно надеяться, что математик останется. Так что этого переборчивого учителя индейцы уступили нам.

— Я надеюсь, мы все-таки называть себя Форт-Кофе не будем, а то народ вконец запутается, — сказал я.

Решив вопрос с учителем, перешли к проблемам трудового воспитания. Девочек-индианок ожидалось всего три, и с таким количеством новых учениц миссис де Туар бралась управиться, даже если они по-английски не говорят. Мальчиков на первых порах взялся опекать сам Макферсон, заявивший, что столярно-плотницкое ремесло — дело нехитрое, но надо сперва разобраться, что ученики уже умеют и откуда у них руки растут. А там посмотрим.

Дамы наше собрание покинули, уводя с собой запуганную учительницу, а для мужской части родительского комитета Джемми выставил бутылочку: чисто попробовать, какой продукт гонит кто-то из его свояков. Под этот продукт Билли Фолсом начал делиться воспоминаниями о том, как когда-то учился в школе Форт-Кофе. В интернат брали не всех подряд, а по ребенку от семьи, и многие дети впервые надели одежду белых и спали на кровати, как белые. Их помыли как следует, и подстригли волосы, и тех, у кого было только индейское имя, дали английские имена и фамилии. Ну, у Билли фамилия от предков пошла, еще со старой родины, из нынешнего штата Миссисипи, а Мэли, жене его будущей, фамилию Бизли дали, в честь какого-то священника из комитета. И нет, Форт-Кофе — это школа для мальчиков, а Мэли училась неподалеку, в женской школе Нью-Хоуп. Это разные школы, конечно, получались, а хозяйство, можно сказать, одно: мальчики, когда научились, мебелью да обувью обе школы снабжали, а девочки шили, чинили и стирали одежду для обоих школ. Да, учились полдня, а полдня работали — но тоже можно сказать, что учились, потому что в семьях индейцев хозяйство велось по-другому. И когда Билли свою ферму завел — ему учеба пригодилась. От той школы, что Макферсон завел, вряд ли такая большая польза будет — но посмотрим, посмотрим, как оно дальше пойдет, в любом случае, грамотные детишки в семье пригодятся.

Помянутый в этой главе Колледж Нью-Джерси через четверть века станет официально зваться Принстонским университетом. Основанный в 1746 году, Принстон является четвёртым старейшим учреждением в области высшего образования в Соединенных Штатах и один из девяти колониальных колледжей, основанных до американской революции. Школе на Пото-авеню до Принстона как до луны, так что неудовольствие мистера Адэйра вполне можно понять. Впрочем, высоко задирать нос мистеру Адэйру не следует: индейские ученики ничем не хуже белых будут. Сейчас, в 1866 году, вождем чероки стал Уилл Росс, окончивший Принстон в начале сороковых годов — первым по успеваемости в своем выпуске из сорока четырех человек, между прочим. Метис, конечно, этот самый Уилл, его папа был шотландец, а мама, Элиза Росс, тоже была нечистокровной индианкой.

Впрочем, Уильям Поттер Росс вовсе не был первым индейцем, получившим образование в престижных американских высших заведениях.

За два века до того, как он появился в Принстоне, другой американский университет, в то время называвшийся Гарвардским колледжем, озаботился просвещением индейцев. Он даже построил в своем дворе здание, где могли разместиться двадцать студентов и нарек его Индейским колледжем. За два десятилетия, которые этот колледж использовался, студентов-индейцев можно пересчитать по пальцам… можно бы даже было сказать, по пальцам одной руки, но Автора настораживает упоминания о том, что колледж закрыли из-за того, что контактирующие с белыми индейские студенты часто заражались болезнями… ох, подозревает Автор, похоже, что студентов все-таки было больше, чем пять известных по именам.

Первым гарвардским индейцем-студентом был, скорее всего, Джон Сассамон, он же Вуссаусмон, из племени массачусет, который вырос в доме англичанина и потому отлично знал английский язык. Он работал переводчиком и одно время школьным учителем, преподающим индейцам английский язык и основы христианской веры. За пару лет до основания Индейского колледжа, в 1653, Джон год учился в Гарварде среди белых студентов. Возможно, он учился там не один, но о втором индейском студенте остались только неясные слухи.

Калеб Чишахтиомак и Джоэл Хиакумс из племени вампаноаг поступили в колледж в 1661, за несколько месяцев до выпуска Джоэл погиб при кораблекрушении, когда ехал домой на побывку. Калеб официально считается первым индейцем, получившим образование в Гарварде — и единственным студентом, окончившим Индейский колледж. Менее чем через год он умер от туберкулеза — в возрасте примерно двадцати двух лет. Его авторству приписывается письмо на латыни, адресованное «самым уважаемым благотворителям», содержит ссылки на греческую мифологию, древних философов и христианскую идеологию и предназначено для того, чтобы поблагодарить жертвователей и побудить их продолжать оказывать финансовую поддержку.

Двум другим студентам, имена которых остались в истории, окончить колледж не удалось — один бросил учебу и стал моряком, другой помер от оспы. Первый продал англичанам не принадлежащие ему племенные земли, второй оставил после себя элегические стихи на латыни и греческом.

Возможно, в колледже учился Даниэль Такавамбайт, один из первых рукоположенных индейских священников.

Уже после того, как Индейский колледж был закрыт, в Гарварде учился Бенджамин Ларнелл из племени нипмук. Джон Леверетт, президент Гарварда между 1708 и 1724 годами, описал Ларнелла в своем личном дневнике как «знатока грамматики, выдающегося латинского поэта и хорошего греческого поэта». Бенджамин умер от лихорадки в возрасте двадцати лет, за два года до окончания курса наук. Насколько он был выдающимся поэтом — трудно судить. Не так давно было найдено одно из его стихотворений — басня «Лисица и ласка», написанное, судя по всему, еще до учебы в Гарварде. Ничего особенного, обычное для школ того времени упражнение на латыни. Судья Сэмюэл Сьюэлл, благодетель Ларнелла, более известный своей ролью в Салемском суде над ведьмами за два десятилетия до того, написал письмо другу в Лондон, к которому приложил стихотворение, написанное Ларнеллом на латинском, греческом и иврите — доказательство, сказал Сьюэлл: что обучение коренных американцев работает. Письмо сохранилось, но стихотворение на трех языках — увы. Впрочем, уже из этих примеров понятно, что высшее образование для индейцев ту пору было точно таким же, как для белых. Правда, индейцам оно было не по карману.

Во второй половине семнадцатого века пятая часть индейцев Массачусетса жила в так называемых praying towns, молитвенных городах, где селились принявшие христианство.

Уровень грамотности индейцев по данным опроса, проведенного в 1674 году в молитвенных городах колонии Плимут, население: 497 человек.

% умеющих читать: 29 %

% умеющих писать: 14 %

% тех, кто умел читать по-английски: 2 %.

Самые высокие показатели грамотности были обнаружены в деревнях Кодтанмут, Ашмуит и Вескобс, где 59 % населения умели читать и 31 % могли писать.

Для сравнения, грамотность среди колонистов Новой Англии была в то время 60 % у мужчин, 30 % женщин.

Возможно, у вас возникнет вопрос: а на каком языке и что читали индейцы?

А читали они скорее всего Библию, отпечатанную в типографии, которая размещалась в Индейском колледже. Это так называемая «Индейская Библия Эллиота», которую миссионер Джон Эллиот с помощью индейцев-переводчиков (и Джона Сассамона в том числе) перевел на алгокинский язык, попутно изобретя индейскую письменность.

Эта библия была первой библией, отпечатанной в британских колониях в Америке, и вообще первой полной библией, полностью переведенной на индейский язык.

Забавно, но первая библия на английском языке была отпечатана в британских колониях Америки лишь сто двадцать (120) лет спустя. Вероятно, до той поры хватало завоза из Англии.

Всего печатня Индейского Колледжа издала 15 книг на языке массачусетов и 85 — на английском.

Новообретенной письменностью индейцы начали усиленно пользоваться.

Документы на языке массачусет в форме актов продажи земли, аренды и договоров находятся в старейшем слое городских архивов Массачусетса. Петиции и жалобы в Генеральный суд Массачусетса часто отправлялись на английском языке и на массачусет. Индейцы также сохранили свои библиотеки религиозных рукописей и личных записей, даже когда на этом языке перестали говорить, многие из которых были позже проданы частным коллекционерам. Кроме того, были сохранены все индейские переводы и оригинальные произведения английских миссионеров.

И, добавлю, печатал Индейскую Библию тоже индеец — Джеймс Ваваус Принтер (Принтер, то есть печатник, стало его фамилией).

После рождества у нас в лаборатории началось что-то вроде каникул. Не то, чтобы Норман официально объявил выходные дни, а просто руки к работе никак не лежали. Народ ударился в развлечения и пропадал в городе целыми днями. Помимо театров, осевших у нас погастролировать на праздники (драматического и оперного), в городе силами любителей поставили модный водевильчик, получилось бестолково, но весело, и самодеятельных актеров попросили повторить спектакль еще раз. Нет, я не присутствовал на представлении, но Дуглас рассказывал и зазывал на повтор. В городской школе поставили «Путь паломника» — тоже бестолково, зато весьма умилительно для родителей. Поскольку я числюсь вроде как родителем Эмили, а наши детишки до рождества вполне себе учились в городской школе и спектакль тоже готовили, пришлось умиляться и мне — в компании с миссис деТуар, Шварцами, Келли с супругой и миссис Макферсон с частью отпрысков. Даже если не считать актерской бестолковости, опус этот, написанный в семнадцатом веке и последние лет двадцать почему-то выкопанный и вошедший в моду, на диво нуден, но полон возвышенной протестантской символики. Я бы предпочел, чтобы детишки поставили «Айвенго» — тоже модно, но зато и экшен в наличии, и мальчикам было бы интересно побряцать оружием.

Профессиональный театр порадовал нас «Двенадцатой ночью» и полненькими ножками дамы, которая играла Виолу, а в оперный театр Дуглас идти отсоветовал, по его комментариям это была безыскусная халтура, рассчитанная на самый дурной вкус, певцы все безголосые, побитые жизнью и зрителями, а молодых актрис, на которых можно было бы полюбоваться, в труппе нет, последняя сбежала еще в Наполеоне.

Большой популярностью пользовалась панорама — это такой большой рулон, который в процессе рассказа перематывают перед зрителями. Нам показали «Путешествие по Миссисипи» — как сказал Бивер, который был в курсе, слабую копию полотна Кэтлина. В сущности, это был пиратский показ, потому между двумя компаниями, показывающими сейчас «Путешествие по Миссисипи», велась сейчас большая склока насчет плагиата, а наше шоу явно не относилось ни к одной из этих двух компаний. Но для глухой провинции годилось и такое зрелище. На сцене перед «экраном» — фрагментом рулона — стоял полный достоинства господин и по мере перематывания «Миссисипи» от верховьев к Заливу рассказывал о достопримечательностях великой реки, иногда заглядывая в шпаргалку. В особо драматические моменты тапер начинал наигрывать что-то элегическое на пианино, и чтец поспешно делал пару глотков из кружки. К концу сеанса пивной выхлоп уже долетал до самых последних рядов, и речь декламатора начинала терять былую отменную дикцию. Кстати, насколько я могу судить, Мемфис и Сент-Луис были такими, как на панораме, лет так двадцать назад.

Кино еще не изобрели, но в баптистской церкви показывали слайды через «волшебный фонарь» — немного видов Святой Земли и Египта, верблюды, пальмы и крокодилы. Я не ходил, но Макферсонам понравилось. В другой церкви органист с небольшим оркестром играли Генделя. Дуглас затащил меня с Норманом и Бивером послушать. Думаю, посетители филармоний двадцать первого века такое исполнение не одобрили бы, оно было небезупречно, а скрипка, мне кажется, вообще постоянно играла что-то не то, но нам понравилось. Я, оказывается, соскучился по музыке. Здесь ведь ни проигрывателей, ни магнитофонов нет, если хочешь музыки — играй сам или ищи место, где есть музыканты.

В немецкой пивной, оказывается, собирался мужской хор — я узнал случайно, закупаясь в очередной раз «слониной», и меня пригласили послушать. А в негритянской церкви пели спиричуэлзы, и я тоже узнал об этом случайно, когда из нечего делать сопроводил доктора в негритянский поселок. Доктор обсуждал что-то с негром-пастором, а я слушал, как из церкви доносятся звуки… хотелось послушать поближе, но я не решился, потому что белому нечего лезть в «черную церковь» — этого и белые не поймут, и черные.

И, конечно, танцы. Танцевали и на балах, которые давали видные горожане, и запросто, в чьем-нибудь сарае. Я не ходил, потому что танцевать не умел. По нашим временам танец был поводом для людей разных полов подержаться за руки — а вовсе не для полапать талию, как в гораздо поздние времена. Вальс все еще оставался довольно рискованным танцем — его нечасто играли и танцевали с удовольствием, но люди консервативные его не одобряли. Вот контраданс или кадриль — другое дело.

Однако и Норман, и Дуглас, и Бивер каждый вечер удалялись на танцы и сманивали с собой наших девушек и миссис Додд. Фокс таскался за ними и ревновал миссис Уильямс, мисс Монро отказывалась, но ее уговорили: миссис Додд по здешним местам вполне могла сойти за дуэнью, и в ее сопровождении посещение танцев и балов выглядело не как бездумная вылазка молодежи.

В одиночестве и от безделья я размышлял, как украсить к новому году елку. Дождика я нарезал из фольги, а насчет шариков подумывал заняться папье-маше, но быстро пришел к выводу, что с моими кривыми ручками фигня получится, и не этого мне надо. Пришлось пойти к Шварцам. Фрау к Новому году затеяла какой-то пирог, куда шло много яиц, и во всех этих яйцах я делал маленькую дырочку, содержимое выливал в миску, а почти целые скорлупы забирал себе. Дома я часть яиц покрасил бронзовой краской, часть — красным лаком. И развесил яйца на своей елочке. Получилось весьма своеобразно, вся улица приходила посмотреть на мою блажь.

Молодое поколение весьма заинтересовалось новым сортом Фихтена, но быстро разочаровалось, узнав, что яйца висят просто для красоты.

Пришел и герр Шварц, полюбовался на Руссиш Фихтен, посмеялся вместе со мной, а потом рассказал, что у них в городке, там, в Европе, кто по бедности не мог яблок и конфет повесить на елку, те шарики из стекла выдували и вешали…

— Из стекла? — туповато переспросил я.

— Я-я. Да и я в самый первый год, как женился, мог себе для елки позволить только стеклянные шарики… — поделился воспоминаниями герр Шварц.

— Так вы стеклодув? — наконец дошло до меня.

— Стекольный мастер, — подтвердил Шварц. — Только уже здоровья нет, чтобы работать в мастерской целыми днями.

— Нам в лабораторию нужен стеклодув! — выпалил я. — Работы немного, стекло надо для опытов.

— Да у вас и печи нету, — возразил герр Шварц.

— Построим какую надо, — сказал я. — Послушайте, что нам надо для опытов: вот такие стеклянные шарики, может, немного больше, — я показал одно из яиц, — тонкостенные, в него надо впаивать металлический цоколь с нитью. И откачивать воздух еще… — вспомнил я немаловажную подробность.

Норман, когда узнал, что я нашел стеклодува, не обрадовался.

— И где мне теперь искать печника? — кисло спросил Норман. — Это же, наверное, специальный печник нужен, для стекольных печей? А кирпич какой? Тоже какой-нибудь особенный?

— Шамот, — по-русски предположил я, не зная английского термина.

— La chamotte… — с французским прононсом пробормотал Норман. — Ты разве в печах разбираешься?

— Не очень-то, — согласился я.

— Ох, я только-только начал радоваться, что наша лаборатория полегоньку на ноги становится, — вздохнул Норман. — Ты определенно хочешь, чтобы Фицджеральд счел нас обузой и через полгода забрал свои активы.

— Не хочу, — признался я. — Может быть, все-таки какую-нибудь ма-аленькую печечку сможем сделать? Нам ведь много стекла не надо.

— Оставь меня в покое со своими глупостями, — попросил Норман. — Я занят.

Занят он был новым костюмом — пошил его накануне рождества и теперь выгуливал его с рвением.

— Что сегодня? — спросил я.

— Офицерский бал, — ответил Норман, завязывая перед маленьким зеркальцем галстук. — Я пригласил миссис Додд, Маклауд — мисс Мелори.

— А миссис Уильямс?

— А миссис Уильямс уже почти стала миссис Льюис и не ходит туда, куда нету хода Фоксу. — назидательно сказал Норман. — Ты себе вообще Фокса на офицерском балу можешь представить?

— Могу, чего нет, — ответил я. — А то не бывал Фокс на офицерских балах.

Норман подавил смешок. Фокс действительно славен партизанским подвигом, когда отплясывал на офицерском балу два года назад в дамском платье, но за эти два года он заметно подрос и даже самое модное дамское платье теперь не придаст ему женского очарования.

— Боюсь, теперь ему будет там не так интересно, — промолвил Норман посмеиваясь. — Воровать лошадей ему больше не требуется.

Бальная компания отбыла в нашем эссексе, но я знал, что Норман взял вопрос о стекольной печи на обдумывание.

Пара дней прошла в относительном покое, и наступил Новый год.

Героем новогодней ночи стал Эл. За полчаса или четверть часа до полуночи по нашей улице пробежался Шейн, призывая всех более менее трезвых и неспящих на улицу, согнал призванных на зады нашего участка, где Эл стоял наготове со спичками около какой-то темной конструкции из палок и непонятно чего.

Шейн крикнул: «Все здесь!»

— О, что-то у меня дурные предчувствия, — проговорил Норман, — спички меня как-то настораживают.

— Давайте все-таки отойдем, — предложил доктор.

Призванные, поддавшись их упадническим настроениям, подались назад, один Бивер заинтересованно приближался к чиркавшему спичками Элу, да предвкушающе завис рядом Шейн.

Спички чиркались, но огонь все не зажигался.

Наконец Эл выпрямился и довольно сказал:

— Всё!

Вроде ничего не загорелось, но Бивер вдруг схватил Эла и Шейна за шкирки и потащил от конструкции. Народ, видя такое дело, подался назад еще более. Разбегаться, однако, никто не торопился, предчувствуя зрелище.

Наконец вспыхнуло, грохнуло — и мы оказались прямо в центре пламени… ну, слава богу, это только почудилось. Зря Шейн согнал зрителей так близко, фейерверки все-таки лучше наблюдать на некотором расстоянии, поэтому народ предпочел отодвинуться и комментировать взлеты ракет с безопасной дистанции.

Как ни странно, пожара в поселке фейерверк не наделал, поэтому, обсудив красоты, в частности, высоту, цвет, мощность разрывов, народ потянулся праздновать Новый год дальше — в основном в район салуна и будущей школы, где на свеженастеленном полу устроили танцы под губную гармошку и скрипку. На скрипке безраздельно играл герр Шварц, гармошку передавали друг другу Бивер с Фоксом, чередуя выдувание музыки с танцами. Было тесновато для кадрили, но народ справился. Меня тоже вытянули плясать, ну а чего нет? Не офицерский же бал, вокруг все свои, знают меня как облупленного, никто дурными манерами укорять не будет.

Ближе к утру прибыл разведчик с территории чокто, спросил, что случилось помимо Нового года: фейерверк было видать издалека, у мирного населения появились вопросы. Нет, что война по-новой вспыхнула, не сильно беспокоились, но вдруг случилось какое-нибудь грандиозное политическое событие? Объяснили, что кое-кто молодой и дюже шустрый нашел много пороху и решил использовать его для развлечения. Разведчик развлечение похвалил: получилось отлично, сперва даже решили, что снова Форт-Смит горит, как в войну, когда его Стенд Уайти поджег. Потом, конечно, присмотрелись, разобрались, что полыхает не совсем там, но все равно, красиво вышло.

Первого числа было как-то не до разбора полетов, но второго января Норман призвал Эла к ответу: где в таких количествах приобрел порох, какова конструкция ракет и схема их размещения, как рассчитывал порядок поджигания… и какого черта Эл пожароопасные эксперименты делает вблизи от жилья, ведь пожара только чудом не случилось?

Эл, сутки походивший героем, сник и обещал больше так не делать. Врал, конечно. Норман не то в качестве наказания, не то чтобы удалить его подальше от сгораемых предметов послал его по округе собирать образцы песка — я так понял, для стекольного производства. Погоды, надо сказать, последние дни стояли довольно теплые, и снег, покрывший было арканзасские просторы, не то, чтобы таял, но явно куда-то исчезал, образуя большие проплешины, так что собирать образцы песка было куда легче, чем подснежники в новогоднем лесу.

С герром Шварцем Норман проконсультировался, и даже Макферсона привлек для консультации, потому что дрова надлежало покупать через него.

— Сколько-сколько? — заорал Макферсон, когда услышал, сколько дров надо для производства фунта стекла. Я тоже был впечатлен: грубо выходило, что на фунт стекла необходимо двести фунтов древесины. Да не абы какой, а потребен был бук или дуб.

— Может быть, углем печь топить? — несмело предложил я. Угля в окрестностях Форт-Смита было много, его выбирали открытым способом из пластов на речных обрывах, и он был дешев.

— Плохое стекло будет, — отмел предложение герр Шварц.

Древесина была нужна не только для разогрева печи, но и для производства поташа, который использовался при варке стекла как флюс. Зола, получаемая из угля, для производства флюса подходила мало, потому что содержала большое количество примесей.

Слушая, какое оборудование надо для стекольного производства, Норман потирал лоб и посматривал на меня. Кроме «ма-аленькой печечки» и собственно мастерской нужен был сарай для хранения материалов и дробильная мельница.

Я устыдился, и понял, что никакой стекольной мастерской у нас не будет, соответственно, электрических лампочек тоже не предвидится, и зря я уже собрал ртутный вакуумный насос Шпенглера… правда, насчет нити накаливания я пока еще тоже не определился. Понаслышке я знал, что нить делают из вольфрама, однако когда я посмотрел справочники, то понял, что совершенно не представляю, как мне делать нить, даже если бы у меня был вольфрам. Он же тугоплавкий! А даже если у меня получится спечь вольфрамовый порошок в стержни, потребуется особый станок для вытягивания из стержня проволоки, а потом из проволоки — нити. Можно даже не сомневаться, что скажет по этому поводу Норман. Может быть, кто-нибудь продает готовую вольфрамовую нить? Ой, вряд ли! Вообще-то последние лет двадцать лампы накаливания изобретают с большим упорством, и уже много чего навыдумывали — я видел в журналах, там интересные модели были. Кое-кто пробовал делать нити из платины. Платины, допустим, у меня тоже не было, зато у Фокса можно позаимствовать один из его палладиевых самородков — они ему все равно ни на что не сдались. Правда, это все равно не решает проблемы изготовления нити.

Я закопался в журналы, чтобы посмотреть: может быть, кто-то там решает эту проблему, а когда выкопался, обнаружил, что Норман с герром Шварцем продолжают обсуждать стекольную мастерскую и даже мало того, уже и планировку рисуют. Я заглянул через плечо Нормана в бумажку, ничего не понял, решил пока не вникать в подробности и удалился размышлять, в каких выражениях посвятить Нормана в проблему нити накаливания.

В спину мне последовало распоряжение:

— Скажи Джефферсону, пусть соберет фунтов десять битого стекла. Не цветного, прозрачного.

— Угу, — ответил я. — Будет сделано, сэр.

— А Элу не говори, что песок нам не нужен, — мстительно дополнил Норман.

Рождественско-новогодние балы и вечеринки потихоньку сходили на нет. Народ устал праздновать, но особо устойчивые еще держались.

Дуглас последние несколько вечеров провел в гостинице «Бель-Пойнт»: играл в фараон и слушал россказни Папаши Томпсона о делах минувших.

Пятого января Папаша поминал Бенджамина Бонневиля, того самого, который стал известен своими исследованиями Орегона и пути, который потом назовут Орегонской тропой, и о котором Вашингтон Ирвинг написал книгу «Приключения капитана Бонневиля, или Сцены, происшествия и приключения на Дальнем Западе». К началу войны о его заслугах в 1830х годах уже стали забывать, более в своей жизни он мало чем прославился, ведя жизнь обычного американского офицера на Западе, и в 1861 году Бонневиль уже вышел в отставку, но с началом войны вернулся в строй. По возрасту к военным подвигам он был уже не слишком пригоден, но одно время он занимался набором военного персонала в Миссури, а потом стал командиром Казарм Бентон в Сент-Луисе — этот лагерь был поболее иного города, ибо в нем можно было единовременно расквартировать до тридцати тысяч солдат, и там же был самый большой госпиталь на Западе, где могли принять до трех тысяч пациентов.

Бонневиль получил бреветный генеральский чин и после войны поселился как раз в Форт-Смите.

Надо ли говорить, что все местные граждане, кто хоть раз проходил по Орегонской тропе, тут же начали предаваться воспоминаниям об этом маршруте! И даже отсутствие Бонневиля не сильно им мешало.

Об Орегонской тропе Папаша имел что сказать и говорил, но у него как-то получалось, что в какие бы дебри Дикого Запада он в своих воспоминаниях ни забрел, мысли его неизменно возвращались к недавней женитьбе Бонневиля. У того в годы войны от тифа умерли жена и маленькая дочь, и вот четыре года спустя он решил жениться. Да на ком, скажите на милость? Годков-то Бонневилю уже семьдесят исполнилось, мог бы присмотреть себе зрелую даму — но нет, женился на молоденькой, Сью Нейс ведь только двадцать два!

Бенджамин Бонневиль как раз в военные годы

Было очень похоже, что Папаша начал задумываться, а не жениться ли и ему. Годков, конечно, ему немного больше, чем Бонневилю, но и жениться на такой соплячке, как Сью Нейс, он не собирался. Вот цветущая дама лет тридцати или тридцати пяти — это совсем другое дело.

Под эти размышления, втихаря посмеиваясь над Папашей, Дуглас засиделся за столом, а когда спохватился, последний извозчик от стоянки у гостиницы уже уехал домой, и оставалась только маленькая надежда, что миссурийский дилижанс на Техас еще не прошел. Поэтому он проворно сунул руки в рукава пальто, пообещал, что если упустит дилижанс, вернется ночевать в «Бель-Пойнт», и выскочил на пронизывающий ветер.

Слава богу, на пути до почтамта ветер бил в спину, а там оказалось, что и дилижанс как раз выворачивает из-за угла, так что Дуглас, подгоняемый ветром, приготовил монетку, чтобы уплатить кондуктору и сразу забраться в сравнительно теплую карету.

Однако, когда он дошел до почтамта, оказалось, что кондуктор занят разговором с пассажиром, которому вот прямо сейчас приспичило узнать, насколько далеко от Форт-Смита находится Форт-Кофе. Кажется, его не устраивало, что Форт-Кофе находится так далеко.

— Ничего не могу поделать, — твердил кондуктор. — Ближайший Форт-Кофе находится в десяти милях отсюда, более близкого нету!

Десять миль пассажира не устраивали совершенно.

— Извините, — вклинился в разговор Дуглас. — Вы, случайно, не мистер Адэйр? Профессор математики?

— Мы знакомы? — обернулся пассажир, пытаясь рассмотреть Дугласа при слабом свете лампы у входа в здание почты.

— Я о вас наслышан, — сказал Дуглас. — Вам не надо ехать до Форт-Кофе, а надо только до переправы через Пото. Это близко, тут и мили нет. Высадите нас у лаборатории, — он протянул монетку кондуктору.

Дуглас наконец укрылся в карете от пронизывающего ветра и представился Адэйру. Кроме них, в карете были еще двое техасцев, но они спали, их не волновала ни остановка, ни пассажиры.

Адэйр тоже передал кондуктору монету, и кондуктор закрыл дверь с той стороны.

Карета еще немного постояла: почтари принимали-отправляли мешки с почтой, конюхи перезапрягали лошадей, кроме того, в Форт-Смите менялись кучера. Потом карета дрогнула — на козлы забрался кучер, кондуктор крикнул, что дилижанс отправляется, карета дрогнула еще раз — кондуктор занял место рядом с кучером… и наконец карета покатила на юг по Гаррисон-авеню.

Ехать было недолго, Дуглас даже не успел согреться после пробежки от гостиницы, как карета остановилась и кондуктор полез выгружать чемоданы Адэйра.

Потом дилижанс уехал к переправе, а Дуглас, показав на свой дом, пригласил Адэйра туда:

— Сегодня переночуете у меня, а завтра уже посмотрите, как вам устроиться…

Из окошка лился свет лампы, дверь была не заперта, в доме было тепло — с началом холодов Джефферсон взял на себя обязанности истопника и поселился тут же, в соседней комнатке, где на гвозде все еще висело платье покойной Лины Рейнхарт. Дуглас против такого соседства не возражал, но потребовал, чтобы Джефферсон мылся хотя бы раз в месяц.

В такую позднюю пору Джефферсон уже спал без задних ног, хотя и делал вид, что пребывает на службе: сидел, повесив тяжелую голову на подушку, на топчане, который Дуглас обзывал ottoman на том основании, что он обычно застилал его покрывалом с арабским узором.

Дуглас шевельнул Джефферсона, не столько будя его, сколько включая автомат, и переправил сонного ребенка в комнатку Лины. Подкинул полено в печку, пригласил гостя к столу, где, накрытый салфеткой, лежал кусок пирога. Адэйр на пирог посмотрел без интереса, он просто устал с дороги и интересовало его прежде всего место, где можно наконец устроиться — и чтобы больше не двигаться.

— А это что за механизм? — Он увидел стоящую на столике у окна пишущую машинку.

Дуглас объяснил, и добавил, что является журналистом и немного писателем — совсем немного, примерно на десять центов. Машинку он пообещал продемонстрировать завтра, а то она сильно стучит.

Дуглас вытащил из-под «оттоманки» еще один топчан, поуже и пониже, поставил его у стены и перебросил туда один из тюфяков с «оттоманки». Во времена, когда в этом доме жила Лина, место, где стоял топчан, еще и ситцевой занавеской можно было отгородить, но Дуглас шнурок для занавески давно снял, да и то, что вот этот топчан был предназначен для гостей, которым вряд ли удалось бы пережить ночевку, тоже никому рассказывать не собирался. Топчан, в конце концов, просто мебель и ни в чем не виноват.

Одеяло у Адэйра было свое, суконное. Он начал устраиваться на ночь, Дуглас пригасил лампу, и они вроде как легли спать. Адэйр, похоже, беспокоился о том, что вот — заехал в черт знает какую глушь, и как его здесь примут?

— Скажите, — начал он нерешительно, — вы, похоже, в курсе дел школы… Как попечительский совет относится к… бывшим офицерам Конфедерации?

Дуглас помолчал.

— Не беспокойтесь, — наконец сказал он. — Вы на Юге. Среди родителей ваших будущих учеников только один воевал за Союз — мистер Шварц. Я вообще думаю, что Макферсон затеял всю эту возню с новой школой только потому, что в городском школьном совете припомнили его лейтенантство у Стэнд Уайти. Это на нашей улице народ в основном пришлый, нездешний, и как здесь воевали, не помнит. А там в городе прекрасно помнят, как три года назад ожидали резни, которая непременно случилась бы, если бы индейский полк прорвался в Форт-Смит. Можно подумать, чероки да крики стали бы разбирать, за кого голосовали тут в шестьдесят первом белые.

— А вы?..

— А я, — поняв вопрос, ответил Дуглас, — всю войну в основном работал с канзасскими индейцами, так что на поле боя мы с вами вряд ли встретились бы. Но юнионист, да.

С утра пораньше Дуглас посмотрел на безмятежно спящего гостя и за машинку садиться не стал, занялся разбором бумаг, чтением заметок для следующего романа и всякой текучкой, до которой руки последние дни не доходили. Давно пора выбросить из головы праздники и снова упорядочить рабочий день. Из-за занавески, отгораживающей вторую комнату, высунулась заспанная головенка Джефферсона, посмотрела с удивлением на Дугласа, на топчан гостя, на печь, в которой дрова не столько горели, сколько тлели и дымили.

— Кто-то вместо нормальных дров припас на утро какие-то гнилушки, — негромко сказал Дуглас. — И в кофейник налить нечего.

— Ой, — ответил Джефферсон, и голова исчезла, зато внизу высунулась рука, нашарила и утащила брошенные у «оттоманки» башмаки. За занавеской завозились, скрипнула задняя дверь, и минуту спустя Джефферсон вернулся с охапкой поленьев. Потом подхватил ведро и отправился к колонке. Он старался не сильно греметь, но Адэйр все равно проснулся.

— Доброе утро, — сказал Дуглас и снова повернулся к бумагам, чтобы не мешать гостю одеваться. — Сейчас мальчик принесет воды и умоетесь, — проговорил он.

— Да мне и полностью помыться не мешало бы, — проворчал Адэйр. — Наверное, это надо обратно в город возвращаться?

— Да нет, бани у нас тут рядом, — ответил Дуглас и послал вернувшегося Джефферсона к Браунам узнать, прогрелась ли вода, а пока подлил воды в кофейник. — Позавтракаете и сходите.

Пока кофейник закипал, Дуглас продемонстрировал гостю пишущую машинку и озадачился вопросом, что делать, если в тексте попадаются греческие буквы и математические символы, для которых на стандартной клавиатуре места не предусмотрено. Дуглас высказал предположение, что можно заказать специальную математическую машинку.

— Да, и чтобы она сама считала логарифмы, — ухмыльнулся Адэйр.

— Разве таких машин не существует? — уловил сарказм в голосе гостя Дуглас. — Насколько я знаю, есть машины, которые умножают и делят, а логарифм — это что-то вроде деления… нет? — спросил он, увидев лицо Адэйра.

— Насколько я понимаю, вы в изучение математики далеко не углублялись? — деликатно спросил Адэйр.

— Я в свое время предпочел другой класс, — ответил Дуглас. — В пятнадцать лет, знаете ли, у меня в голове была сплошная дурь насчет миссионерства и проповедования язычникам, так что отец мой всерьез опасался, что я стану священником и внуков от меня не дождешься.

— Вы разве католик?

— Угу. Так что он отправил меня к деду в Шотландию — в тех краях мои миссионерские грезы развеялись, но, правда, там все равно не до математики было. А если вас всерьез подобная машинка интересует — то вон, гляньте в окошко: эти два домика — техническая лаборатория, и пишущую машину придумали именно там. Дальний дом — собственно конструкторское бюро и три инженера, ближний — архив, техническая библиотека, разная множительная техника и две милые юные леди, о каждой из которой можно написать роман.

Дуглас разлил по кружкам кофе и снова предложил гостю тарелку с пирогом.

— Общество не одобряет женщин, о которых можно писать романы, — заметил Адэйр.

— Поэтому я и не пишу. Это очень достойные и скромные девушки, и мне не хотелось бы их огорчать.

— А я боялся, что меня загонят в медвежий угол, где не то что образованного, а даже грамотного человека вряд ли встретишь, — проговорил Адэйр, поглядывая в окно.

— Такие места на Западе тоже есть, — согласился Дуглас.

— А в школе учителей много? Каков директор? — спросил Адэйр.

— Да школы-то, честно говоря, никакой нет, — ответил Дуглас. — Молоденькая учительница, совершенно неопытная, но восторженная, да четыре стены. Так что директором наверняка будете вы, и как поставите дело, так и будет.

Адэйра, похоже, разворачивающиеся перспективы не вдохновили. Он задумался, а когда от Браунов прибежал Джефферсон, сообщить, что вода уже нагрелась, без лишних слов засобирался.

Дуглас вышел его проводить.

— Здесь живет мистер Финн, он сапожник, а тут у нас доктор… кстати, тоже конфедерат и тоже с Востока, — говорил он, — а здесь, собственно, и бани. Приведете себя в порядок и подходите вон туда, в конец улицы, в магазин. Я Макферсона предупрежу, он будет ждать.

Адэйр поблагодарил и ушел.

Дуглас проводил его взглядом и обернулся к Джефферсону:

— Ну вот можно и школу открывать. Ты приготовился к занятиям?

— Мне-то зачем? — изумился Джефферсон. — Я уже все знаю!

Пятнадцатого января в очередной раз приехал Барнетт, и они с Норманом, обложившись бумагами, что-то обсуждали, что-то писали, что-то считали… меня почти не трогали, так что я даже не вникал, без колебаний подписывал то, что мне подсовывал Барнетт, так что тот даже укорил:

— Вы бы хоть читали, что подписываете, Миллер!

— Да я половины слов не понимаю, — огрызнулся я. — Не могу же я за каждым словом в словарь лезть… да и нет у нас толкового словаря, к тому же часть слов у вас и вовсе не английские.

— Вы что, в университете латынь не изучали? — поинтересовался Барнетт. — Ну я понимаю — можно плохо знать английский язык, если вы русский, но латынь? Как можно быть образованным человеком без латыни?

— Можно как-то, — пробормотал я немного смущенно. — Я же инженер, а не доктор, зачем мне ваша латынь?

Восемнадцатого, без предупреждения, в Форт-Смит прибыли Фицджеральд с Квинтой. Мы себе сидели втроем — я, Норман и Барнетт — в комнате (наша с Норманом спальня, совмещенная с офисом), как вдруг ввалился Квинта в бобровой шубе, затем Фицджеральд в соболях, и наша комната, и без того не такая уж большая, стала казаться вообще крохотной.

— Понастроили вы тут курятников! — воскликнул Квинта, примериваясь, как присесть на мою койку. Стульев у нас было всего четыре, три сейчас были заняты, а четвертый Квинта, надо полагать, предназначил для Фицджеральда — он все-таки самый большой начальник. Самый большой начальник сдвинул с края стола бумаги и поставил бидон литров так на десять — довольно таки пошарпанный и очень стильно выглядящий на фоне роскошной шубы.

— Миллер, это вам подарочек к рождеству, — молвил Фицджеральд, который, избавившись от бидона, избавился от шубы, поискал. куда бы ее пристроить, и бросил на кровать Нормана. — Какие теплые у вас тут погоды, — пробормотал он, усаживаясь на стул. — Снег тает, травка зеленеет — весна!

Я настороженно присматривался к бидону.

— Нас от северных ветров Озарк закрывает, — поделился климатологическим наблюдением Норман, тоже рассматривая подарок. — Ну и мы заметно южнее Канзас-сити, это тоже влияет. А что там в бидончике? — поинтересовался он.

Чувствуя подвох, я открывать бидон не торопился.

— Ацетилид кальция, — сказал Фицджеральд. — Вы же плакались, Миллер, что у вас ацетилена нет, а то бы вы какие-то чудеса нагородили.

— Я плакался? — удивился я.

— Насколько помню, — дипломатично заметил Норман, — Миллер что-то когда-то говорил о газовой резке… а я записал на всякий случай.

— А я, когда Квинта спросил, что с этой гадостью делать — выкинуть или как-то оно может пригодится, вспомнил, что если ацетилид — то из него ацетилен можно делать, — сказал Фицджеральд. — Только вы здесь его не открывайте, — предостерег он. — А то запашок у него…

Оказывается, проезжая мимо Ниагары, Квинта углядел в газете объявление о продаже мукомольни, увидел упоминание о «научном оборудовании» и забрел посмотреть на распродажу. Университетское образование позволило ему понять, что научное оборудование представляет собой груду металлолома, побывавшего в пожаре. Покойный мельник имел склонность к занятиям изобретательством и замахнулся ни больше ни меньше как на получение алюминия, каковой собирался получать посредством собственноручно спроектированной дуговой электропечи. Мельница по этому случаю была дополнена до формата гидроэлектростанции, помол зерна был заброшен, мукомольня разорялась, но мельник в предвкушении получения дорогого металла и невероятных прибылей на такие мелочи внимания не обращал, экспериментировал, экспериментировал, — пока не случился пожар. Мельник помер не то от огорчения, не то надышавшись газа, и вот вдова пыталась хоть что-то спасти из семейного состояния. Квинта заглянул, но алюминиевых слитков там под ногами не валялось, да и не получил мельник никакого алюминия, как ни пытался, чертеж электропечи и кое-какие бумаги прибрал на всякий случай кузен покойного, останки электрических машин Квинта и разглядывать не стал, потому что ничего в них не понимает, и только стоящий в углу бидон привлек его внимание. «Ах, там какие-то помои, — сказала опечаленная вдова. — Бедняжка Питер так и не собрался навести в мастерской порядок…»

Квинта подумал, что такой добротный бидон слишком хорош для помоев, и если покойный мельник сложил туда что-то вроде грязной вонючей известки — так, наверное, эта «известь» имела для него какую-то ценность, раз не валялась в общей куче.

— Неплохой бидон, — заметил он. — Он ведь не протекает? Мне как раз вот что-то такое надо под керосин, вот с таким замком на крышке. Сколько вы за него хотите?

— Ой, я не знаю… — начала вдова, но сразу стало понятно, что цену вещам она знает, хотя за такой малость поживший да еще и с помоями бидон совесть ей не дала запросить слишком уж много. Квинта заплатил, сколько сказали, пообещал, что содержимое вывалит на помойке, и уволок добычу, утешая себя, что она досталась ему вовсе не так дорого. Знать бы еще, что это такое…

Знакомый химик в Питтсбурге, немного повозившись с веществом, заявил, что это ацетиленид кальция, он же карбид кальция, но сильно загрязненный. С точки зрения науки способ, которым его получил покойный мельник, безусловно интересен, но вот с практической точки зрения… химик пожал плечами… с практической точки зрения полезно и выгодно применить его вроде бы некуда.

— Мы придумаем, как его полезно применить, — заверил Фицджеральда Норман.

— Только если придумаем, — проговорил я, — нам этого количества мало будет. Надо бы чертежик электропечи добыть — похоже, мельник весьма удачный вариант построил. И электростанция понадобится.

— Я тоже разорюсь, как тот мельник, — пробормотал Фицджеральд.

— Электростанция в любом случае скоро пригодится, — сказал я. — Вот-вот начнется век электротехники…

— В прошлую нашу встречу вы говорили, что начнется век нефтехимии, — возразил Фицджеральд.

— И это тоже, — кивнул я. — Мир стоит на пороге научно-технической революции. — Я взял бидон и переставил его в угол. Полюбовались и хватит.

Дальше я повел гостей осматривать лабораторию: показал вторую комнату — спальню Бивера и Джейка плюс чертежное место Бивера — впрочем, совершенно безлюдную.

— Вам не кажется, что лучше было бы завести спальни отдельно, а рабочие комнаты отдельно? — спросил Фицджеральд. — Я понимаю, из экономии еще и не то сделаешь, но, мне кажется, на этом можно не экономить.

— А у нас и было до холодов все отдельно, — ответил я, выводя гостей обратно на «собачью дорожку». — Чертежные доски стояли здесь, и было довольно удобно: и светло, и не жарко. Мы планировали сделать зимой общую чертежную комнату здесь, — я завел гостей в рабочую комнату, где стояли наши с Норманом чертежные доски, а на стеллаже и столах лежали бумаги, — как видите, места для трех досок здесь хватает, но оказалось, что света маловато. Так что Бивер отселился, а на будущее мы решили превратить «собачью дорожку» в салон: в феврале привезут и установят рамы и застеклят, будет что-то вроде французских окон.

— А здесь у вас… — Фицджеральд кивнул на четвертую дверь, выходящую на «собачью дорожку».

— А здесь у нас столярно-слесарная мастерская, потому что не будем же мы со всякой ерундой бегать в город к Джонсу, — я отворил дверь и продемонстрировал самую захламленную комнату. И вроде не было в ней особого беспорядка, а все равно: и обрезки дерева, и ящики с чем-то нужным, и бухта телеграфного провода, и велосипеды… все это произвело бы удручающее впечатление на человека, любящего, чтобы все лежало на своих местах — но не работающего со всем этим. В довершение, в комнате стоял густой смолистый запах — на железной печке грелась банка с чем-то тягучим, это тягучее сосредоточенно и методично перемешивал палочкой Эл, а рядом Джейк столь же сосредоточенно и методично размазывал это тягучее по деревяшкам.

— А, — сказал Джейк, не отрываясь от процесса, — а я-то думаю, что там у нас за гости. Мистер Фицджеральд, мистер Квинта, мое почтение!

— Ближе к весне нам должны построить сарай, и мастерскую мы переведем туда, — проинформировал я начальство и вывел его побыстрее из комнаты, пока оно не углядело за велосипедами ящик с использованной ветошью и прочим мусором, в том числе и огрызками яблок. Обязанность оттаскивать мусор на помойку лежала на Эле, но он часто этой обязанностью пренебрегал.

— Вон в том сарайчике у нас химическая лаборатория, — показал я за заросли крыжовника. — Активной работы там обычно не ведется, но все горючее, взрывоопасное и вонючее лучше держать там. Пойдете смотреть?

— Да что мы — банок с бутылками никогда не видали? — поморщился Квинта.

— К тому же если вы говорите, что там у вас скорее противопожарная кладовка… — согласился Фицджеральд. — Покажите лучше нам строение номер два.

Я повел их к домику, где жили наши девушки. Их догтротхауз был меньше нашего, всего на две комнаты, и в жилую комнату я гостей вести не стал, разумеется, а повел в рабочую, где мисс Мелори стучала на машинке, а миссис Уильямс копировала чертеж на кальку.

— Дамы, — спросил Квинта после обмена приветствиями, — а у вас головы от этого стука не болят?

— У нас не так много бумаг, которые надо перепечатывать, — ответила мисс Мелори, — так что полчаса стука — это вполне терпимо.

Я глянул на Фицджеральда. Кажется, у него на лице появилось выражение, похожее на то, что было у Макферсона, когда он страдал, что ценная швейная машинка простаивает. Нет, кажется, показалось…

— Можно сказать, — вмешался я, — что мисс Мелори ведет испытания нового механизма.

— У нас есть тетрадь, куда мы заносим замечания по поводу работы новых канцелярских приборов, — сказала мисс Мелори и достала из стола тощую тетрадку. — Вот видите, последние два замечания по поводу дырокола… мы докладывали о них мистеру Ирвингу в понедельник… на той неделе у нас испытывался степлер, — она перевернула страницу и показала Фицджеральду, — боюсь, степлер придется переделывать, он совершенно не работает. А здесь у нас noise-cancellers…

— Шумоотменители? — переспросил Фицджеральд.

— Да, мы провели серию опытов, потому что шум от машинки действительно сильный… ведь понятно, что работники фирмы, которая купит пишущую машинку, будут использовать ее не полчаса в день, а гораздо больше. В общем, стало понятно, что восковые пробки для ушей лучше, чем ватные шарики или натуральная пробка, но это не идеальное решение. У меня после этих испытаний болели уши. Мы с мистером Миллером написали по теме шумоотменения отчет, — Мисс Мелори открыла папку и вынула из нее скрепленные булавкой листки. — Как раз сегодня утром я перепечатала вторую часть отчета, с обсуждениями на совещании и дополнениями.

Фицджеральд полистал, почитал.

— Шумопоглощающее покрытие на стены? — оглянулся он ко мне. — А просто толще стены сделать нельзя, чтобы в других комнатах было не слышно? Почему надо именно «покрытие»?

— Толстые стены — это, конечно, хорошо, — сказал я, — но для человека, который сидит в одной комнате с источником шума, это проблему не решает. Вы знаете, что в театрах многое зависит от акустики зала. Важно, чтобы каждый звук, произнесенный на сцене, был слышен во всех точках зала. А в нашем случае задача противоположная. Нам нужна такая архитектурная акустика, чтобы звуки машинки были слышны как можно меньше. Понятное дело, специально проектировать здание под машинописное бюро никто не будет, но мы можем повлиять на звук деталями интерьера. Повесить толстые шторы или обить стенные панели сукном — это самые простые решения, однако можно поиграть с профилем стенных панелей, так, чтобы стена поглощала шум за счет конструктивных элементов. И мы, разумеется, ничего этого в ближайшее время исследовать не будем, потому что пока это никому не надо.

— Да, пожалуй, — согласился Фицджеральд. — Этот отчет у вас для внутреннего использования? Интересная тема, хотя совершенно не «продаваемая». И я, пожалуй, хотел бы почитать такие же отчеты, которые ваша лаборатория не высылает мне для ознакомления — чисто внутренние, на этом этапе бесперспективные, не реализуемые на практике… у вас ведь еще такие есть?

— Да, конечно. — Я подошел к стеллажу, взял с полки папку и передал ее Фицджеральду. — Не уверен, правда, что вам всё будет там интересно. Там порой чистый бред написан.

На папке толстым пером для туши (самым толстым, что у нас нашлось) было написано «The X-Files».

Честное слово, название папке придумал не я, и не моя рука начертала эти буквы — у меня все равно не получилось бы так красиво.

Просто на одном нашем совещании, где зачитывался и обсуждался подобный этому отчет — я в нем слегка увлекся и нарассказывал всякого, что в середине девятнадцатого века иначе как фантастикой не назовешь, — Норман слишком внимательно отнесся к моим россказням и затеял дискуссию, в ходе которой я сердито хлопнул по столу своим докладиком и сгоряча начертал на нем мягким карандашом размашистый косой крест: «Может быть, поставим крест на всех этих фантастических обсуждениях и перейдем к актуальным проблемам?» Косой крест, как известно, напоминает по форме русскую букву Х (хы) или латинскую букву Х (икс). Несколько дней спустя, когда Норман решил на досуге повнимательнее почитать, что я там нафантазировал, он попросил мисс Мелори найти ему «папку с иксом». Минут пять спустя миссис Уильямс, принеся финансовые документы за месяц для ознакомления начальнику, подала ему и папочку с тем перечеркнутым отчетом: «Вы просили Икс-папку, сэр». Потом Бивер, пустившись рассуждать о перспективах роботехники (отталкиваясь от написанной Дугласом книжки о путешествии через Великие Равнины с Механическим человеком), нафантазировал полдюжины машинописных страниц. Норман, ознакомившись с этим опусом, промолвил: «Это надо отложить в ту стопку, где Икс-папка» — и тоже пометил первую страницу размашистым косым крестом. И пошло-поехало: «Вот это в дело пойдет, а это отложите к Икс-папкам». Кончилось тем, что мисс Мелори сложила все помеченные косым крестом папочки в одну большую папку, а миссис Уильямс, поднакопившая опыт в черчении тушью, каллиграфическим почерком написала название. И никто не понял, почему я хихикаю иной раз, беря в руки эту папку.

Фицджеральд сунул папку подмышку и задал девушкам еще несколько вопросов относительно условий работы, получил удовлетворившие его ответы и промолвил, что тут ему вроде все, что можно, показали, а теперь неплохо бы посмотреть, что творится на заводе Джонса.

Я, однако, попросил девушек подготовить проектор и пленки. Плотных штор у нас не было, кино мы могли показывать только по вечерам, поэтому девушки просто собрали все в ящик, а я вечером в гостинице устрою для гостей сеанс.

Фицджеральд с Квинтой пошли к поджидавшему их извозчику, я пошел за курткой и шляпой. Норман засобирался на завод вместе со мной: он почему-то сомневался, что мы с Бивером способны показать изделия в должном свете. В общем, мы с Норманом вышли к калитке вдвоем, мисс Мелори принесла ящик с проектором, и пришлось посылать Джефферсона сказать, чтобы запрягли наш эссекс. Пока запрягали, Норман с Фицджеральдом уехали на извозчике.

Когда мы с Квинтой наконец доехали до завода, Норман и Фиджеральдом уже стояли и смотрели, как Бивер с гордостью демонстрирует им паяльную лампу: он как раз на днях довел до ума горелку, и теперь этот агрегат можно было действительно применять для паяния. А можно было уже задуматься и о том, чтобы превратить лампу в примус, кухонную плиту, отопительную печку… и что я там еще нагородил в том икс-файле, где распространялся о перспективах керогазостроения?

Показав наши успехи, Бивер передвинулся в другой угол и показал неудачу.

— Наш дорогой Дэн Миллер обожает теоретизировать, но никогда не знает, как его теории реализовать, — ядовито сказал он. — Вот еще один ублюдок его мыслей.

Фицджеральд посмотрел на механизм, как смотрят на гроб малознакомого человека.

— И что это должно быть? — спросил он.

— Нефтяной двигатель, — ответил Норман. — Помните, я писал в прошлом месяце? Мы уж по всякому пробовали, но он не работает. Я думаю, дело в форсунке. У меня есть одно предположение, надо попробовать в металле.

— А вы что думаете, Миллер? — спросил Фицджеральд.

— Что я думал — то все уже сделано, — угрюмо сказал я. В этом двигателе, таком, казалось бы, простом, оказалось много нюансов в изготовлении. Во всем всегда обнаруживаются какие-то неожиданные нюансы, это я уже усвоил.

— И что вы планируете с ним делать? — спросил Фицджеральд.

— Да мало ли? Электричество можно получать, если к нему динамо-машину добавить, самобеглую телегу можно сделать вроде трактора… traction engine, — поправился я, потому что для безрельсовых локомотивов применялся такой термин, а слово «трактор» еще вроде не выдумали.

— Заменить паровой двигатель там, где опасен открытый огонь, — добавил Норман. — Нет, идея сама по себе хорошая, еще бы сделать двигатель получилось, а у нас пока не получается.

— Я его сделаю, — уверенно сказал Бивер. — Готов с кем угодно на доллар спорить. Но не здесь. У меня есть мысли, но у Джонса нет того оборудования, что мне надо.

— А на моем заводе в Канзас-сити? — спросил Фицджеральд.

— Возможно. Надо посмотреть, что у вас там за станки.

— Ну так поезжайте и сделайте, — предложил Фицджеральд.

Бивер глянул на меня, на Нормана.

Норман кивнул:

— Вечером обсудим, и собирайся.

Потом мы показали гостям машину для производства сетки-рабицы, которую я недавно доделал, и сейчас она заканчивала испытания.

Итоги визита Фицджеральда и Квинты в Форт-Смит были ошеломительны. Жители Пото-авеню пришли в изумление, а по прочим улицам города расходились слухи, один причудливее другого.

Впрочем, ничего такого особо страшного.

Во-первых, Бивер уехал в Канзас-сити дорабатывать нефтяной двигатель, а также перебирать на предмет меньшей шумности пишущую машинку. Конкуренты — то есть изобретатели пишмашинок — уже наступали на пятки, и следовало торопиться доводить механизм до ума. Мы коллегиально, всей лабораторией, включая девушек и даже Эла, обсудили все узлы в поисках резервов вящей технологичности и способов погашения шума, был составлен еще один отчет, и оным Биверу надлежало пользоваться в качестве руководства. Кроме этого, Бивер должен был собрать еще три пленочных фотоаппарата и подумать насчет доработки пленки. Увы, но пленка оставалась самым слабым местом. Наконец, Бивер должен был наладить производство станков для сетки по моим чертежам.

— Может быть, туда и Миллера пошлем? — спросил Норман, посмотрев на объем поставленных задач.

— Нет, — ответил Фицджеральд, — Миллер мне нужен на Востоке. В Нью-Йорке готовится техническая выставка, и нам надо будет показать там все, что успеем сделать. И неплохо бы, чтобы Миллер подготовил несколько лекций о своем видении технического прогресса, вроде тех, что он в прошлом году тут у вас в Форт-Смите рассказывал.

Квинте для целей рекламных на той же выставке понадобилось присутствие Шейна в испытательном комбинезоне — было решено показывать не только роудраннеры, но и велодрезину, и веломобили, в том числе и детские, и даже одноколесник — все то, что, на мой взгляд, никакого практического значения не имело. Может быть, инструктора по велотехнике Квинта нашел бы и поближе, но на одноколеснике во всем огромном мире умел ездить только Шейн. Поскольку за работу на выставке Шейну была назначена вполне взрослая зарплата — двенадцать долларов в неделю, Келли не возражал, чтобы его потомок уехал так далеко, но беспокоился, что он там будет больше проказить, чем реально помогать. По сему поводу им была проведена воспитательная беседа, в ходе которой Шейн угрюмо сопел и порой возмущенно восклицал: «Ну, пааа!..».

Мисс Мелори на той же выставке должна была демонстрировать светокопировальную машину, фотоэкспонометр, который мы к ней разработали, а также фотоаппарат и проектор с нашими простенькими фильмами — «Цветок распускается» и анимационных «Приключения червяка» и «Чаепитие игрушек». Собственно, можно было вместо мисс Мелори послать миссис Уильямс, но она отказалась уезжать от Фокса. Мисс Мелори на время выставки тоже была назначена зарплата в двенадцать долларов плюс еще десять лично от Квинты за надзор за Шейном плюс еще два «служебных» платья — скромных, как положено офисной служащей, но элегантных, потому что на выставке мисс Мелори окажется под весьма пристальными взглядами публики. О том, как сочетать скромность и элегантность, Квинта велел пока не размышлять — в Нью-Йорке полно портных, пусть они и думают.

В общем, следующую неделю мы приводили в парадный вид то, что должно было участвовать в выставке от нас: чистили, красили и даже кое-где позолоту наносили (слава богу, в Форт-Смите нашелся гравер-позолотчик, и нам не пришлось осваивать это ремесло). Потом аккуратно сложили экспонаты в ящики, переложили бумагой и соломой, погрузили на пароход, отправили — и начали собираться сами.

Мисс Мелори всем ателье срочно шили дорожное платье и пальто, для чего весь город был перерыт на предмет самых новейших модных журналов, а все магазины — на предмет подходящих тканей. Ибо до тех скромно-элегантных платьев надо было еще доехать, а в дороге позориться нельзя! И хотя, на мой взгляд, дорожный наряд мисс Мелори не отличался какой-то особой роскошью, на него ушли все накопления, которые появились у мисс Мелори за год работы в Форт-Смите. С двадцати долларов в месяц, которые платили в телеграфной конторе, много не отложишь, да и у нас в лаборатории первые месяцы зарплаты были невысокие, это мы только с нового года подняли жалованье девушкам до десяти долларов в неделю.

В назначенный день мы предупредили паромщика, чтобы попросил кучера почтовой кареты притормозить у лаборатории, и приготовились ждать. У почты было что-то вроде расписания, и кучера старались его придерживаться, но мало ли что может произойти в конце зимы на просторах Техаса и Оклахомы. Достаточно сильного снегопада — и все расписание если не летит к черту, то довольно сильно искажается. И если отставание от расписания будет большим — то карета просто не остановится нас подбирать, а прямиком помчится в город, наверстывая минутки. Поэтому мы не то что нервничали: пропустим рейс, так не сильно страшно, через пять часов на Миссури идет почта из Литл-Рока, правда, тут уж нам придется к ванбюренской переправе ехать… или можно подождать завтрашней почтовой кареты, которая снова — то ли остановится, то ли нет. Но все же хотелось уехать без лишней суеты и нервотрепки.

Чемоданчик Шейна стоял наготове среди нашего багажа, а сам Шейн у дороги давал последние наставления Джефферсону. Они-то приближение кареты первыми и заметили. Джефферсон побежал торопить нас, греющихся напоследок в тепле, а Шейн вышел и встал посреди дороги.

Карета малость разогналась после переправы, но с шиком притормозила у лаборатории, кондуктор, приговаривая, что нарушает инструкцию, вместе с Джейком шустро закинул наши чемоданы в багажное отделение, Шейн полез на место на крыше, чтобы продемонстрировать всей молодежи Форт-Смита свою персону: пусть завидуют! — а я подсадил на подножку мисс Мелори, подал ей пухлую сумочку, и полез в карету сам.

— В городе, на остановке, рассчитаемся, — сказал мне в спину кондуктор, а потом обернулся: — Эй, и вы тоже?

— Ага, — послышался голос Дугласа. Карета еще раз дрогнула, принимая в недра багажника что-то еще, и в противоположную дверь шустро просочился наш многоуважаемый писатель. — Мое почтение, господа, — поздоровался он с другими пассажирами и сел рядом с мисс Мелори.

Кондуктор без особого почтения толкнул меня, закрывая дверку кареты, и сам вскочил на место рядом с кучером. Я поспешно плюхнулся на сиденье.

— Здрасте, господа, — буркнул я новым соседям и обратился к Дугласу: — Чего это ты вдруг? Вроде ж не собирался…

— Да я подумал-подумал, — широко улыбнулся Дуглас, — и почему-то завидовать начал: вы там будете по Манхэттену гулять, а я здесь скучаю…

— Какой ты у нас внезапный, — пробормотал я.

Персонажи этого романа то и дело ездят куда-то дилижансами, но подробнее описать это транспортное средство у Автора как-то руки не доходили.

Итак, дилижанс… Впрочем, это в Европе оно дилижанс (от французского carosse de diligence, «проворный экипаж»), а в Англии и США — stagecoach, или просто coach. И да, современные коучи — это оттуда. В смысле, коуч — это транспортное средство, перевозящее человека из одного состояния в другое. И нет, коуч в современном смысле — это не американское слово, а все-таки английское. Так в Оксфорде на студенческом слэнге где-то около 1830х годов стали называть куратора, который руководил студентом во время сдачи экзаменов.

Идею коуча — предка современного автобуса — американцы позаимствовали у европейцев, но исполнение было чисто местным. Первые опыты в американском дилижансостроении были разнообразны, моделей было довольно много, но в западных районах еще аж до 1818 года (а Запад тогда начинался где-то от Олбани, штат Нью-Йорк) самым популярным было творение неизвестного производителя: представьте телегу, на которой установлены четыре скамьи без спинок, каждая скамья рассчитана на трех человек. Стенок у этого предка маршрутного такси не было, но хоть крышей пассажиры были обеспечены. В сырую погоду, впрочем, с крыши на боковины и зад спускали кожаные полотнища, которые застегивали на пуговицы. От кучера салон отделялся занавеской, входили в салон спереди, а лучшие места были на самой задней скамейке — там была спинка! Из галантности лучшие места предоставляли дамам и, вероятно, минуты, когда какая-нибудь красотка лезла, задирая юбки, через передние скамьи, были самыми лучшими минутами поездки для пассажиров, которые ехали на местах поближе. Багаж погабаритнее закрепляли на задней раме фургона, остальное распихивали под скамьи, и часто путешественникам приходилось ехать, задрав ноги на лежащие в проходе мешки и корзины.

Понятное дело, высоких скоростей на таких фургонах не разовьешь, а почта требовала скорости, и экипажи почтовой службы постоянно совершенствовались. К середине девятнадцатого века лучшими признавались дилижансы фирмы Eaton & Gilbert из города Трой в штате Нью-Йорк. В 1850 году по дорогам страны бегало около пяти тысяч их экипажей. Однако после пожара на заводе в 1852 году Итон с Гилбертом решили не восстанавливать старое производство, а переключились на более прогрессивное — стали делать вагоны для железной дороги, а позже еще и трамваи. Поэтому вперед выдвинулись их конкуренты из города Конкорд, штат Нью-Гемпшир, фирма Abbott & Downing. Именно их экипажи чаще всего и поминают, когда речь идет о дилижансе на Американском Западе.

Экипажи «Конкорд», само собой, не были одинаковыми, слепленными под одну копирку. Были кареты поменьше и побольше, подороже и подешевле, с удобными мягкими сиденьями и сиденьями не такими уж мягкими.

Обычно «Конкорды» были рассчитаны на шесть, девять или двенадцать пассажиров в салоне. Лошадей для такого экипажа требовалось запрягать по четыре или по шесть, а по две — это разве что покатать туристов по городским улицам, где нет ни горок, ни холмиков, ни дорожной грязи.

Наибольшей популярностью пользовался девятиместный «Конкорд»: в нем было два диванчика, обращенных друг другу, каждый на три человека, а еще три человека могли сидеть на сидении между диванчиками. Спинки у этого сидения не было, ее заменяла полоса кожи, поддерживаемая ремнями.

Еще больше пассажиров, чем внутри, могли ехать снаружи, на крыше и на специальном подвесном сидении, которое иногда входило в комплектацию. Понятное дело, на верхних сидениях было не так мягко, да и в непогоду не очень уютно, однако в хорошую погоду там было даже приятнее, чем внутри экипажа. Опять же внутри кареты среди пассажирок могли быть дамы, протестующие против табачного дыма, зато на свежем воздухе никаких проблем у курильщиков обычно не возникало.

У Эбботтов с Даунингами были еще варианты для совсем-совсем дикого Запада, когда на всякие удобства плюешь, абы только уехать, их даже называли не stagecoach, а overland wagon (злые языки обзывали mud-coach или mud-wagon, то есть грязная телега).

Overland wagon. Эббот, Даунинг, каталог 1871 г.

По удобствам «грязная телега» мало чем отличалась от допотопного дилижанса, описанного в этой подглавке самым первым, в ней даже вход был не сбоку, а через передние сиденья, но зато такая телега стоила вдвое меньше аналогичного по вместимости «Конкорда». Думается, когда в первом романе этого цикла Джейк, Фокс и Дуглас околачивались в Канзасе, передвигаться им пришлось именно на таком экономичном варианте.

Автор, впрочем, полагает, что в описываемое время между Форт-Смитом и Миссури ходит не грязная телега, а вполне комфортабельный «Конкорд». Каждому пассажиру полагалось двадцать пять фунтов багажа (примерно 12 кг), а что выходило за рамки, лучше было отправить почтой (и оно, скорее всего, поехало бы этим дилижансом, если конечно, не было уж слишком габаритным). Для посылок, если не хватало места в двух багажниках (один сзади, другой, для ценных вещей — под сиденьем кучера), выделяли место на крыше, причем почта была важнее пассажиров.

…

Довольно быстро мы поняли, что время для путешествия на Восток мы выбрали неудачное. Озарк, слава богу, мы миновали без происшествий, но Шейн еще задолго до этого перебрался с крыши внутрь дилижанса, благо свободные места тут были. Резкий ветер, дождь, потом мокрый снег, потом натуральная метель — общем, наш дилижанс в конце концов выбился даже из довольно приблизительного западного расписания.

Первый день мы еще воспринимали поездку как развлечение: мисс Мелори и немолодая попутчица занимались рукоделием, попутчица помоложе вызывала ревность у своего мужа, кокетничая со мной и с Дугласом, а мы с Дугласом дежурно отшучивались и играли в шахматы. Потом я задремал, а Дуглас стал учить играть Шейна. Ближе к ночи оживился муж немолодой дамы, до того мирно спящий в уголке мягкого сиденья, хитро посмотрел на свою заснувшую супругу и начал рассказывать неприличные анекдоты, причем на возражения, что такое нехорошо произносить в присутствии дам и юношества, отвечал со смешком: «Они все равно (хи-хи) не понимают». Тогда пришлось сменить тактику: стоило рассказчику начать анекдот, как Дуглас говорил конечную фразу (совершенно невинную без остального анекдотного контента) — и обламывал старикану все удовольствие. Где-то на пятом или шестом пошлый старик сломался окончательно, с обидой посмотрел на Дугласа и снова затих в своем углу. Впрочем, на ближайшей остановке заглянувший кондуктор велел его растолкать, а мисс Мелори попросил разбудить его жену: они приехали.

На следующий день дамам было не до рукоделия, а нам — не до шахмат, потому что руки мерзли даже в перчатках. Мы все плотнее замотались в прихваченные одеяла, а о том, чтобы выходить на пронизывающий ветер, и подумать было страшно — но тем не менее на остановках мы выходили и бежали к жарко натопленным каминам отогреваться. Я разок спросил у Дугласа, не стоит ли нам остаться под крышей, а то вдруг замерзнем где-нибудь в пяти милях от жилья в заметенном вьюгой дилижансе. Дуглас, бывалый путешественник, оценил метеорологическую обстановку и сказал, что пока лучше ехать дальше — ночевать на станции негде, разве что на земляном полу, а снега навалило пока не так много — лучше рискнуть и ехать до какого-нибудь городка, где цивилизации малость больше и есть хоть какая гостиница. Так что мы запаслись грелками с горячими углями, снова укутались по самые глаза и поехали.

В деревеньке Версаль Дуглас, вместо того, чтобы вместе со всеми спешить к живительному огню, задержался на дворе, расспрашивая конюхов, перепрягающих лошадей, а потом удалился куда-то в метель. Несколько минут спустя он вернулся и дал нам команду выгружаться: мы остаемся. Кондуктор предупредил, что если мы останемся, то мы не потеряем права проехать остаток маршрута — но только если в следующих дилижансах будут свободные места. И вообще, до Типтона, где нам предстояло погрузиться на поезд до Сент-Луиса, осталось всего пятнадцать миль. «Да-да, — согласился Дуглас, — всего пятнадцать миль, доберемся как-нибудь, даже если мест в следующем дилижансе не будет.» Кондуктор отдал наш багаж, из метели подбежал парнишка, подхватил кое-что из наших чемоданов, мы похватали что осталось и поспешили за ним в местную гостиницу. В теплом зале я выловил непослушными пальцами из кармана десятицентовую монету для носильщика, Дуглас добавил столько же, и мы начали отогреваться.

Лицензии на продажу спиртного у хозяина не было, поэтому чистейшим актом милосердия был момент, когда хозяин отвел нас в сторонку и налил по стопочке.

Подозреваю, хозяйка тоже предложила мисс Мелори выпить, но не виски, упаси боже, а какой-нибудь микстуры от простуды: румянец на ее щеках еще можно списать на мороз и ветер, а вот заблестевшие глаза уже, пожалуй, нет.

Мы отогрелись, потом разошлись по комнатам, чтобы привести себе в порядок перед обедом. Мисс Мелори куда-то увела хозяйка, а нас троих заселили в одну комнату, довольно тесную. Кроме двух довольно высоких кроватей, стоящих вдоль стен, здесь был шкаф для одежды, стол-бюро, стул, а за невысокой ширмой столик с умывальным тазом и кувшином и «комод» в его американском смысле, с ночным горшком под откидным сиденьем. После того, как из-под одной кровати выдвинули топчан для Шейна, места в комнате осталось разве что пройти боком — так что топчан мы пока задвинули на место, тем более, что тюфяк для него хозяин пообещал принести чуть позже. Зато на самом видном месте висел моток веревки — чтобы в случае пожара постояльцы могли спуститься со второго этажа.

— Вполне приличный номер, особенно для такой деревни, — сказал Дуглас, когда хозяин вышел. — Нам могли предоставить только одну широкую кровать на троих или вовсе распихать по кроватям других постояльцев.

В спальне было довольно прохладно, а воду для омовения нам принесли горячую весьма условно, так что в комнате мы не задержались. Помимо нас в гостинице было только два постояльца — коммивояжеры, разъезжающие по округе, а здесь имеющие что-то вроде штаб-квартиры, они уже были люди здесь привычные, как мебель, так что все внимание хозяев было обращено к нам. Мы рассказывали свежие новости из наших краев, с нами делились здешними новостями, и как-то между делом мы узнали историю этой гостиницы.

Сэм Мартин, хозяин, не был местным уроженцем, да и, честно говоря, в тот год, когда он родился, здесь еще жили осейджи, а белых было маловато. Так что родился, вырос и женился Сэм в Виргинии, а потом однажды погрузил семейное имущество в фургон, запряженный волами, посадил туда жену и пятерых детей, захватил с собой младшего брата и отправился искать счастья на Запад. В планах Сэма было добраться до Канзаса — туда как раз потянулись переселенцы, но вдруг обнаружилось, что наступила осень, пошли холодные дожди, со дня на день ожидали снега, до Канзаса еще далеко, да и что там в том Канзасе — чистое поле? За месяцы пути умер один из детей, а потом еще и брат Сэма. В ноябре 1853 года фургон дотащился до Версаля, где к тому времени уже не было никаких осейджей, а стояло здание суда, несколько магазинов, несколько салунов — ну и горсточка домов. Сэм решил осмотреться: может, получится осесть здесь. Назавтра он арендовал дом под пансион для проезжающих — всего за сто долларов в год, но с условием, что будет теперь заботиться о старом негре, который служил в этом доме. Место оказалось доходное, год спустя Сэм выкупил земельный участок, на котором стоял дом, и продолжал потихоньку богатеть, пока не началась война.

В войну, конечно, пришлось туговато. Места эти стали как раз ареной боев, жители тоже разделились по симпатиям: кто за юнионистов, кто за конфедератов.

К Мартинам однажды пришли двое знакомых юношей, которые воевали на стороне южан, и попросили спрятать их. Мартины и так считались не очень лояльными, и к ним то и дело заглядывали северяне, проверяя, нет ли враждебно настроенных постояльцев, но мальчики просили укрыть их хоть на одну ночь, им деваться в непогоду было некуда. Их оставили переночевать, а рано утром миссис Мартин услыхала, что в гостиницу входят северяне. Одного мальчика он запихнула в шкаф и завалила какими-то тряпками, второго, невысокого, безусого, с нежным, как у девушки, лицом, мигом обрядила в платье и чепец горничной. Солдаты обыскали дом, но не очень внимательно, мальчика в шкафу не нашли, на «горничную» не обратили внимания.

Вроде бы на том инцидент и закончился, но то ли слухи о нем просочились куда не надо, то ли по другому какому поводу донос поступил, — в общем, Сэма Мартина обвинили в пособничестве южанам и повели расстреливать. Его дочка Салли, которая после несчастного случая передвигалась на костылях, приковыляла и вцепилась в отцовскую руку. Капитан, который должен был командовать расстрелом, посмотрел на это и махнул рукой: «Иди домой, девочка, и отца с собой уводи. Тебе он нужнее, чем северянам».

За разговорами мы засиделись и уже подумывали расходиться по спальням, как в гостиницу ввалилась банда снеговиков, и хозяева с охами и ахами захлопотали вокруг них.

Все-таки у Дугласа есть какое-то чутье, а может, просто дар прорицания.

Дилижанс таки поломался. Поняв, что помощи ждать неоткуда, а оставаться во время пурги в сломанной карете нельзя, кучер с кондуктором сняли кожаное полотнище, прикрывавшее багажный отсек, и подвязали его к лошадям наподобие волокуши, положили на него пассажиров и отправились назад. Бизонья шкура, из которой сделано было полотнище, вещь довольно прочная и толстая, а снега на дорогу уже навалило много, но все же езда на таких своеобразных санях — удовольствие весьма сомнительное, так что пассажиры вернулись в Версаль порядком помятые, побитые и слегка обледеневшие.

В гостинице Мартинов мы провели и следующие сутки, потому что снежная буря не утихала, и еще один день, потому что с утра вроде утихло, но было не очень понятно, не начнется ли снова. Во второй половине дня стало понятно, что не начнется, но выезжать в Типтон было уже поздно. В этот день со стороны Арканзаса мимо Версаля проехал еще один дилижанс, пережидавший непогоду на какой-то из станций южнее нас, но внутри кареты свободных мест не было. Впрочем, мы уже настроились, что следующего дилижанса ждать не будем, а завтра с самого утра отправимся в Типтон на нанятых санях.

Эти дни мы развлекались как могли. Мисс Мелори не выпускала из рук вязания и смотрела с большим интересом одновременно, как одна из хозяйских дочерей листает перед ней экспонаты из своей коллекции модных журналов. Они обсуждали вытачки, оборки, ткани, красители, сутаж, канву, кайму и прочие женские премудрости, в которые мужчинам, если они не профессиональные портные, лучше не соваться.

Шейн где-то на кухне разворачивал перед мужской частью отпрысков Сэма Мартина прелести и перспективы работы «укротителем велосипедов» — ну и о перспективах самого велосипедного транспорта тоже рассуждал. Один из Мартинов-младших явно уже обдумывал, сколько он сможет получить прибыли, если будет мотаться на велосипеде в Типтон, там кое-что продавать-покупать, здесь кое-что продавать-покупать… господи, это же всего полтора часа ехать, так же быстро, как на дилижансе, и бесплатно притом! Велосипед, правда, стоит как лошадь, но лошадь, если так гонять, недолго и загнать, а что железяке сделается?

Дуглас писал. Качество написанного текста его мало беспокоило, а платили ему за объем, так что писал он много, а идей, о чем писать, в голове хватало. Он написал несколько очерков для журналов, а потом продолжил писать очередную десятицентовую книжку.

Коммивояжеры непрерывно играли в фараон. Компания у них получилась настолько сыгранная, что любо-дорого было посмотреть. Приглашали в компанию и нас с Дугласом, но я отказался под тем предлогом, что мне религия не позволяет, а Дуглас прямо сказал: в этой игре столько возможностей для шулера, что он опасается быть побитым, так как искушение будет сильнее его.

Дама, которая позавчера еще с нами кокетничала, сейчас картинно болела: она заняла самое удобное кресло, ее обернули одеялами и пледами, ножки устроили на скамеечку, подносили то горячее питье, то нюхательные соли… Ей оставалось только трагично постанывать да потихоньку храпеть, когда она задремывала. Ее муж заболел по-настоящему: как с утра присел на «комод», так подняться уже не смог, его жестоко скрючило в этой изысканной позе. Один из коммивояжеров, заглянув на поднявшийся вокруг болящего шум, посоветовал его там и оставить. Однако его все-таки переволокли в постель и от души смазали поясницу «той самой мазью», причем неизвестно, что мучило пытаемого больше: неосторожное ли обращение с его телом, обратившимся в боль, или же зверское жжение лекарства. Запах мази витал теперь во всем доме и проник, кажется, даже в подаваемые ко столу блюда.

Больного напоили «Болеубийцей» — именно так было написано на флаконе. О составе зелья можно было только догадываться, пока еще не существовало ни одного закона, заставляющего производителей указывать состав. Судя по запаху, там несомненно присутствовал спирт. Судя по эффекту, который лекарство произвело на больного, там несомненно присутствовал морфий. В принципе, обычное на этим временам популярное обезболивающее.

Как бы то ни было, больной забылся, его старательно укрыли одеялами и подкинули в печку, которая стояла в комнате, дровишек.

Надо сказать, протопить большой дом — задача довольно затратная, а семейство Мартинов не очень-то было склонно пускать денежки на дым, поэтому в спальнях было прохладно, только чтобы вода в кувшине не замерзала, и сидеть там было неуютно, а уж заниматься чем-нибудь — откровенно холодно. Зато в общей гостиной было хорошо, и все население дома собиралось там, в столовой да еще в кухне, но на кухню не у всякого гостя хватало наглости заявиться.

Я копался в своем блокноте с задумками, но без чертежной доски это быстро надоедало, поэтому я с радостью ждал, когда Дуглас прервется отдохнуть от писанины, чтобы сыграть партию-другую в шахматы. Иногда в гостиной появлялся Шейн, и тогда можно было было сыграть с ним. Сэм Мартин вовлечения отрока в столь опасную игру не одобрял: из-за слишком сосредоточенного обдумывания ходов можно впасть в безумие, а даже если хрупкая психика ребенка справится с таким испытанием, все же нет ничего хорошего в том, что мальчик сидит сиднем, не играет в подвижные игры, не развивает мышцы.

— Это вот этот мальчик сидит сиднем? — я ткнул пальцем в вертящегося на стуле Шейна. — Да его на полчаса за игру усадить нельзя, он разве что во сне не бегает, и то я в том не уверен.

Зато против настолок с фишками и кубиками Сэм Мартин не возражал, и вечером (а вечер в эти дни у нас начинался сразу после обеда) мы, взрослые и дети, азартно бросали кости, чтобы быстрее достичь финиша. Правда, вот я бы лично не сказал, что сюжеты игр были такими уж детскими. В одной из игр, «Усадьбе счастья», игроки попутно знакомились с христианскими добродетелями.

Другая была не менее благочестивой, это была игра по суперпопулярной книге «Путь паломника». Я бы предпочел какие-нибудь безыдейные «Приключения Мюнхгаузена» или «За 80 дней вокруг света», если уж так хочется научить детишек чему-нибудь полезному вроде географии. Я, к сожалению, не сумел удержать свой язык на привязи, и мне тут же возразили, что за восемьдесят дней совершить кругосветку немыслимо.

— Это сейчас немыслимо, — возразил я. — А как тихоокеанскую железную дорогу достроят — сразу станет мыслимым.

Кончилось тем, что я полночи через голову спящего Шейна пересказывал Дугласу роман Жюля Верна, который тот скоро напишет. Шейн беспокойно дергал ногами и сбрасывал с себя одеяло.

«Вот уже почти целый месяц мистер Гемлин чувствовал себя неважно; сам он в беседах с друзьями отзывался о своем самочувствии так: „Прикуп не тот!“ Знаменитый доктор Дюшен, в прошлом военный врач, внимательно осмотрел Джека, задал ему несколько щекотливых вопросов, которые привели больного в полный восторг, после чего сказал внушительно:

— Вы совершенно не считаетесь со своей профессией, Джек. Человек, избравший специальностью фараон, не может позволить себе такую роскошь, как девяносто пять ударов пульса в минуту!»

В некоторых произведениях Брет Гарта действует Джек Гемлин — профессиональный игрок, путешествующий по Западу, неплохо зарабатывающий (хотя, конечно, всякое бывает), и, несмотря на свою сомнительную профессию, весьма симпатичный читателям. Узкой специальностью Джека, как неоднократно подчеркивал Брет Гарт, была карточная игра Faro, по традиции переводимая на русский язык как фараон (от этого слова, собственно, вариант фаро и образовался).

Именно фараон был самой популярной игрой на Западе с 1825 по 1915 год. Только в одном городе Вашингтоне, округ Колумбия, во время Гражданской войны можно было найти примерно полторы сотни мест, где играли в фараон. Из-за изображения бенгальского тигра на рубашках карт фараон стал в США ассоциироваться с тигром. В американском сленге «bucking the tiger» и «twisting the tiger’s tail» (бить тигра или крутить тигриный хвост) как раз и обозначало игру в фараон. Улочки, где стояли игорные дома, поэтому именовали тигровыми аллеями «tiger alley», а сами игорные дома, не заморачиваясь рекламой, просто рисовали на вывесках морды или фигуры тигров. И если на Востоке, в больших городах, игра в карты была лишь одной из многих форм проведения досуга, то в мелких городках по всему Западу особого выбора для развлечений и не было: театр не завозили, кино еще не изобрели, к единственной на сто миль вокруг проститутке длинная очередь, а тупо наливаться пивом или виски — не у всякого здоровья хватит, ибо о качестве спиртного можно вести отдельный разговор.

В свое время игрой в фаро промышляли такие легендарные на Западе люди, как Уайетт Эрп и Док Холлидей.

Она была легкой, быстрой, и, если играть честно, наиболее выигрышной для игрока. Правда, честно в нее играли редко — ну, на американском Западе точно. Однако поскольку жульничать могли и игроки, и банкометы, обычно всё всех устраивало, — если не сильно наглеть. Если уж кто-то наглел, то дело могло кончиться перестрелкой или битием канделябром:

В казино ошибку Гера допустил,

Крапленую даму на пол уронил,

Ах, какая драма, пиковая дама,

Жизнь она испортила ему!

Тут князья и графы, царские сатрапы

Принялись учить его уму.

Били канделябром, били сапогом,

От побоев Гера тронулся умом

Ах, какая драма, пиковая дама,

Жизнь она испортила ему!

— пелось в старой одесской песенке. Во что там играл невезучий Гера — неизвестно, а вот пушкинский Германн из «Пиковой дамы» играл именно в фараон, или штос, как оно порой называется в классической и неклассической русской литературе девятнадцатого столетия. Упоминания о фараоне и штосе есть и у Лермонтова, и у Льва Толстого. Фараон был популярен не только в Штатах — и Европа, и Россия тоже отдали ему должное. И да, традиция пускать в ход канделябры, если что не так, существовала и в России. Так, например, в результате ссоры за карточным столом был сослан в Сибирь за убийство композитор Алябьев.

— А как же покер? — воскликнет иной читатель, насмотревшийся киновестернов, где герой лихо побивает ставки противника неожиданным флеш-роялем.

Покер был. Вернее, в то время, когда Дэн с Дугласом пережидают непогоду в гостинице Мартинов, покер уже почти стал «тем самым покером». В довоенное время в долине Миссисипи была довольно популярна игра с таким названием, позаимствованная в Луизиане у французских колонистов, она потихоньку менялась, адаптируясь под вкусы американцев. В Гражданскую войну появилось много дополнений — похоже, у военных была уйма времени для практики в азартных играх. Поэтому нельзя сказать, что на Западе в покер не играли — играли, как и во многие другие игры. Однако в окончательном виде покер сложился уже в двадцатом веке, а по-настоящему популярным стал только после Второй мировой войны.

О фараоне к тому времени уже прочно забыли, а когда начали снимать спагетти-вестерны, то другой карточной игры сценаристы просто и придумать не могли: ну всем же известно, что покер — это самая американская игра!

Добавлю еще пару строк.

Поскольку Дэн или Дуглас вряд ли еще когда навестят гостиницу Мартинов в деревеньке Версаль, замечу, что в реальной истории в этой гостинице останавливался однажды Джесси Джеймс. Но поскольку Джесси у нас погиб еще во второй книге, то семейству Мартинов, в чьей собственности эта гостиница была почти до 1970 года, нечем будет хвалиться перед постояльцами следующие лет сто. Хотя… свято место пусто не бывает. Может быть, у кого-то из братьев Джесси тоже будет своя банда, и он как-нибудь решит отсидеться между налетами именно в Версале?

В поезде, который должен был доставить нас из Типтона в Сен-Луис примерно за десять часов, мы провели почти двадцать. Нет, мы не застряли в снежных заносах между станциями — к счастью, мы простаивали на станциях, где проводники могли добыть для пассажиров дрова и еду. Впереди нас просто сошел с рельс поезд — ехал себе, ехал, а потом последние его вагоны ни с того ни с сего повалились куда-то в сторону. Это был товарняк, так что обошлось без человеческих жертв, разве что кто-то из поездной обслуги шишки понабивал, однако же ушло время на то, чтобы расчистить путь, а потом еще и разобрать пробки из скопившихся поездов.

Тихоокеанская дорога штата Миссури, взято отсюда https://www.loc.gov/resource/g4161p.ct002014/?r=0.243,0.09,0.702,0.395,0, соединяющая Сент-Луис (восточный конец красной линии) с Канзас-сити (западный конец). Деревня Версаль находится около второй буквы S в слове Missouri, Типтон расположен прямо над ней на красной линии, приблизительно в 250 км от Сент-Луиса. С какой скоростью должен тащиться поезд, если по расписанию дорога занимала около десяти часов? Правда, скорее всего, большую часть из этого времени поезд простаивал на остановках.

В общем, вместо того, чтобы прибыть в Сент-Луис вечером, мы прибыли рано утром: сильно уставшие и малость перенервничавшие.

— Сразу переправимся в Иллинойс? — неуверенно предложил я, посмотрев в сторону омнибуса, который как раз и предлагал переправить выходящих с вокзала пассажиров на другой берег Миссисипи — насколько понимаю, по положенной прямо на лед реки деревянной мостовой.

— У меня есть дурацкая привычка — по приезде в Сент-Луис обязательно бриться, — проговорил Дуглас.

— Я хотела здесь купить новые ботинки, — добавила мисс Мелори.

Шейн, похоже, тоже хотел высказать причину, по которой следует задержаться в большом городе, но из скромности промолчал.

— Еще неизвестно, как там с поездами на той стороне, — высказал озабоченность Дуглас. — У меня подозрение, что до самого Нью-Йорка снег валит. Так что давайте сегодня здесь останемся.

Он выбрал на стоянке извозчиков карету, куда могли поместиться мы четверо и наш багаж, усадил мисс Мелори, и запихнул в экипаж Шейна, который сделал поползновение залезть к кучеру. Я полез в карету без его помощи, и услышал, как Дуглас говорит за моей спиной, собираясь тоже ставить ногу на подножку:

— В Линделл-отель, пожалуйста.

— Он сгорел, сэр!

— Как сгорел? Когда?

— Да вот как раз этой ночью, сэр!

— Много народу погибло?

— Пока вроде погибших не нашли, сэр. Вроде бы всех успели вывести, да еще и немножко мебели спасли.

— Ну слава богу, — Дуглас наконец поставил ногу на подножку.

— Так куда везти, сэр? В Плантаторский или в Южный?

— В Южный, — решил Дуглас, и сел наконец в карету.

Ехать было недалеко и очень быстро мы оказались перед огромным отелем, занимающим целый квартал.

https://stlouis.genealogyvillage.com/hotels.htm

Вот честное слово, отвык я от таких больших домов, а в роскошном вестибюле вообще малость оробел. Мисс Мелори тоже — бросила вокруг себя внимательный взгляд и проговорила тихо:

— Я бы предпочла гостиницу поскромнее.

— Нет, — так же тихо ответил Дуглас. — Для нас с Миллером лучше остановиться здесь, а значит, и вам тоже. Не беспокойтесь, я не собираюсь снимать королевские апартаменты…

Он отошел к портье, а я почти сразу понял, почему Дуглас счел отель подходящим для нас: со мной бросился здороваться джентльмен, смутно знакомый по клубу Канзас-сити:

— Рад вас видеть! Вы слыхали, что у нас тут творится?

— Краем уха, — обтекаемо ответил я. — Мы только что с поезда.

— Линделл-отель сгорел!

— Я даже не знаю, что это за здание, — осторожно ответил я.

Знакомец оглянулся вокруг, разводя руками:

— Видите этот прекрасный дом?

— Да, конечно.

— «Линделл» был еще более великолепен! Тоже шесть этажей, тоже построен в итальянском стиле…

Как оказалось, пожар начался в верхнем этаже и скоро перекинулся на крышу. Огонь заметили в половине девятого вечера, так что большинство жильцов еще не легло спать и всех быстро эвакуировали — примерно человек четыреста. Мигом приехала пожарная команда, но так как горело слишком высоко, они ничего не могли сделать, так что занялись спасением окружающих построек. Огонь шел сверху, поэтому распространялся не очень быстро, была возможность понемногу спасать имущество гостиницы и товары из магазинов. К полуночи прогорели стены и здание рухнуло. Ущерб оценивать было рано, но одно только здание оценивалось в девятьсот тысяч, а если с мебелью и прочим… выходило убытку миллиона на полтора.

Шутка ли, сгорела самая большая гостиница на Западе!

— Да-да, — пособолезновал подошедший от портье Дуглас. — А ведь если б поезд пришел вовремя, мы бы тоже оказались среди погорельцев, я ведь планировал там поселиться. Представляете, мистер Бейн, — обратился он к знакомому, — мы тащились от Типтона почти сутки! Я всю ночь мечтал, что приеду в город, заселюсь в «Линделл» и прямиком отправлюсь в тамошние турецкие бани…

— О, я представляю, как вы устали! — понял знакомый и не стал более навязываться с новостями.

Мы проследовали за боями, которые тащили наш багаж. Шейн, у которого, похоже, уже шея вывинчивалась, так он вертел головой по сторонам, получилось что-то вроде шока: бои привели нас в крохотную комнатку. Служащий закрыл дверки, пол под нами дрогнул — и пару минут спустя мы были уже на своем этаже.

— Это что? — потрясенно дергал меня за рукав Шейн. — Что это?

— Лифт, — объяснил я. — Подъемник.

Лифт в отеле был, а вот электричества не было. Коридор освещался через световые окна над входами в номера, а в темное время суток — газовыми бра, развешанными в простенках.

Дуглас снял для нас два смежных номера — однокомнатный, с небольшой кладовкой-гардеробной для мисс Мелори, и двухкомнатный, из гостиной и спальни с гардеробной, для нас троих. Гостиная и комната мисс Мелори соединялась дверью — эти два номера можно было превратить в небольшую семейную квартирку и заселяться с чадами и прислугой, для чего под кровати были поставлены выдвижные топчаны. Спать нам с Дугласом предстояло на широкой супружеской кровати, а Шейна с его топчаном мы выселили в свою гардеробную — там хватало места и для него, и для наших чемоданов, и для наших пальто. Удобства были в конце коридора.

Мотка с веревкой, которая должна была помочь нам в случае пожара, нигде видно не было: наверное, не подходила по дизайну к обоям.

Читая о старых гостиницах Сент-Луиса, нельзя не заметить, что горели отели девятнадцатого века как спички. Вообще возникает ощущение, что судьба любого дома в то время — обязательно погибнуть в огне пожара, вопрос только времени, когда это случится.

Плантаторский отель, построенный в 1837 году, честно прослужил до 1887. В свое время в нем останавливались Джефферсон Дэвис, Авраам Линкольн, Эндрю Джексон, Улисс Грант. Чарльз Диккенс в своих заметках о путешествии по Америке назвал отель отличным домом, хозяева которого понимают, как предоставить постояльцам настоящий комфорт. Однако с течением времени Плантаторский передал звание лучшего отеля Запада другим, более новым заведениям. Горожанам в конце концов он начал представляться архитектурным кошмаром и они с облегчением снесли его после пожара, чтобы построить в качестве нового отеля с тем же именем архитектурный кошмар размером много больше. О жертвах при том пожаре не пишут, может быть, всем удалось спастись.

Зато «Пасифик» открыли в июле 1857 года — а сгорел он уже 20 февраля 1858. Это был сравнительно небольшой трехэтажный отель, рассчитанный на сотню постояльцев. Пожар начался рано утром, в четвертом часу, когда в отеле находилось примерно семьдесят пять человек. Пламя быстро отрезало лестницу на третий этаж, у испуганных гостей не оставалось другого выхода, кроме как прыгать из окон. В пожаре погибло девятнадцать человек, опознать удалось только десятерых. Еще два человека погибли от ожогов позже.

"Южный" загорелся 11 апреля 1877 года вскоре после полуночи. Огонь заметили в подвале, в кладовой около пассажирского лифта, рядом был винный склад и столярная мастерская, где огонь мог хорошо порезвиться. По шахте лифта пожар быстро распространился на два верхних этажа, распространению помогал поток газа из поврежденного трубопровода, быстро стало понятно, что здание не спасти — так что спасали людей с верхних этажей. Кто-то пытался спастись на самодельных веревках — у некоторых веревки обрывались, так погибли два человека. Иные, не желая сгореть заживо, выбрасывались из окон. Кого-то нашли потом при разборе пожарища.

Среди погибших были опознаны восемь постояльцев и три горничные, один человек остался неопознанным, еще несколько человек пропали без вести. Погиб один из спасателей.

В начале пожара, когда огонь еще не разыгрался в полную силу, послышались выстрелы. Полицейские, участвовавшие в спасении людей, ворвавшись в комнату, обнаружили там мертвых — мужчину и женщину. Полицейским пришлось отступить перед огнем, впоследствии тела этих жертв найдены не были, их имена остались неизвестными.

Последней жертвой пожара в отеле был Уильям Ф. Мюнстер из Англии — он застрелился через несколько часов после спасения из огня.

Забросив свои вещи в гардеробную, Дуглас, не снимая пальто, задумчиво обошел гостиную по кругу, глянул в окно и сказал, что у него в городе есть дела, и он должен уйти. После чего добавил:

— Дэн, Шейн, в случае, если мисс Мелори захочет выйти из номера, не забывайте, что кто-то из вас обязательно должен ее сопровождать.

— Я могу и без сопровождения… — начала мисс Мелори.

— Нет, — решительно сказал Дуглас. — Это не городишко вроде Форт-Смита, где все друг друга знают, это большой город, и одинокая девушка здесь может подвергнуться неуместным оскорблениям, если не хуже. Конечно, при свете дня вас вряд ли осмелятся обидеть малейшим прикосновением, но все же нам спокойнее будет. И вам тоже.

И знаете, я с Дугласом был согласен, хотя у меня не такой уж большой опыт проживания в больших городах… ну, то есть в этом веке.

Здесь полагают, что приличной женщине на улице делать нечего — разве что выйти из дома и сесть в экипаж, проехать куда надо и войти в дом. Она даже не может подождать рядом с домом, пока не подадут карету: стоят на улице только неприличные женщины! Если уж женщина попала в одиночестве на улицу, она должна только шагать, останавливаясь разве что у лотков, где продают овощи. И только неприличные женщины в одиночестве сидят на скамейке в городском парке: они клиентов ждут. Понятно же, о чем думают одинокие женщины, не занятые домашними делами: как бы познакомиться с мужчиной! Только неприличные женщины без сопровождения мужчины заходят в рестораны и кафе — разве может женщина действительно думать о чашке кофе, стакане лимонада или о вкусной еде, когда вокруг нее за столиками столько мужчин, которые могут стать клиентами? Если бы в самом деле хотела поесть — ела бы дома. Поэтому в хорошие рестораны женщин без сопровождения мужчин не пускают. Если же женщина без сопровождения окажется на улице в темное время суток, то ей даже останавливаться не надо — ясно же, что это ночная бабочка вышла в поисках клиентов.

Ходить порядочная женщина должна опустив глазки, а если вдруг подымет и прямо посмотрит на мужчину — то сразу понятно, что не очень-то она порядочная, только об одном думает…

Хотя что я объясняю? Парни, которые полагают, что идущая по улице одинокая женщина существует специально для их развлечения — не перевелись и полтора века спустя. Просто в 1860х нравы погрубее, прав у женщин меньше, а значит и вероятность того, что мисс Мелори начнут лапать в омнибусе, гораздо выше, чем у девушки, зашедшей в метро в 21 веке.

Поэтому когда мисс Мелори засобиралась по магазинам, я пошел с ней. В обувном отделе универмага (не самого большого в городе, но все же в два этажа) ко мне сразу устремился с предложениями приказчик, и пришлось перенацелить его на мою спутницу. Приказчик опустил взгляд, оценил мои новые сапоги, пошитые этой зимой мистером Финном, и более навязываться мне не стал. Пока он показывал мисс Мелори какие-то модели, я огляделся по сторонам. Было похоже, что комнату ожидания для джентльменов, которые привели своих благоверных за покупками, в этом магазине по примеру нью-йоркских универмагов пока не завели, зато практически рядом с обувным отделом устроился чистильщик, явно полагающий, что джентльмены, посмотрев на новехонькие башмаки на прилавках, устыдятся и если не купят, то по крайней мере захотят, чтобы их старые башмаки выглядели не хуже. Я устроился у него на скамейке, и подросток шустро начал оперировать щетками, тряпочками, баночками с ваксой, отчего мои сапоги стали вообще совершенством. Приказчик тем временем подозвал помощницу, и она склонилась у ног мисс Мелори, помогая примерять обувь. Наконец продавщица выпрямилась, мисс Мелори рассчиталась с приказчиком и вышла, держа в руках коробку. Я сунул чистильщику несколько монеток, мы прогулялись по магазину, разглядывая прилавки, но больше ничего не стали покупать, решив, что на Восточном побережье выбор будет больше, разве что зашли в книжный магазин и купили чтения в дорогу: мисс Мелори какой-то американский роман неизвестного мне автора, одно название которого могло вогнать в зевоту, а я парочку детективов, явно не относящихся к классике жанра, потому что об их авторах я тоже ничего не слыхал.

Вернувшись в отель, мы еще в вестибюле обнаружили Шейна, который, похоже, решил кататься в лифте до полного изнеможения и доматывался до юного лифтера, рассказывая о своей важной роли в испытаниях новых моделей техники, летней велогонке в Канзас-сити, предстоящей выставке в Нью-Йорке и о роли лаборатории «Роудраннер» в мировом научно-техническом прогрессе.

— Мистер Миллер, скажите ему, что я!..

Я кивнул лифтеру, вроде как подтверждая слова Шейна, и мы все вместе уехали на наш этаж, где мы с мисс Мелори вышли, а Шейн остался с лифтером. Я оглянулся, хотел было сказать, что на эскалаторе кататься еще интереснее, но живо захлопнул рот, вспомнив, что эскалаторов, может быть, еще и не изобрели. Поэтому в номере я достал из чемодана большую тетрадь для эскизов и долго пытался сообразить, а как, собственно, устроен эскалатор.

К обеду Дуглас не вернулся. Мы с мисс Мелори, оторвав от лифтера Шейна, сходили к табльдоту, потом я снова вернулся к эскизам эскалатора — и только пару часов спустя пришел Дуглас, от которого заметно тянуло дымом — не иначе, болтался около пожарища.

Я показал ему эскиз, объяснил на пальцах, как это должно работать — и Дуглас сказал, что про такую диковинку никогда не слыхал.

Мои технические изыскания Дуглас воспринимал довольно вяло. Он заметно устал, и ему было явно не до изобретений грядущего. Поэтому я слегка удивился, когда понял, что он снова хочет уходить — и меня зовет с собой.

— Куда? — не понял я. Английский язык я знал довольно хорошо, но некоторые слова ставили меня в тупик.

— В banya, — повторил Дуглас. Посмотрел на меня, оценил степень моей озадаченности и спросил: — Мне наврали и banya — это не русское слово?

— Баня! — сообразил я. — Не банья.

Дуглас повторил, на этот раз правильно.

— А что, в этом городе есть banya, а не bath? — спросил я.

Дуглас честно признался, что не уверен. В рекламке Западного гигиенического и гидропатического института написано: Turkish, Electro-medicated and Russian Baths, and Treatment Rooms, но Дуглас там ни разу не бывал, поскольку привык к турецкой бане в отеле «Линделл». Теперь же выбора не оставалось.

И мы пошли в баню, потому что этот самый Западный институт был просто понтовой по местным представлениям баней. Врачи-гидропаты завелись в Америке уже давно, и разного рода водолечебницы процветали уже во многих Штатах, но европейская мода на хаммам (вернее, то, что они там во Франции да Англии полагали хаммамом) докатилась до Штатов лишь несколько лет назад — вместе с россказнями про султанские гаремы и репродукциями полотна Энгра «Le Bain Turc».

Где-то там же в Европах к славе турецкой бани начала примазываться русская — которая, может быть, была не столь же роскошна, как султанская, но зато экстремальна до невероятия: одно битие вениками чего стоит, после которого распаренные люди голышом выскакивают из banya и валяются по снегу или купаются в ледяной воде.

Гидропаты и прочие подобного рода медицинские специалисты уверяли всех, что турецкая сладостная банная нега и русский банный экстремизм куда полезнее обычных ванн — и может быть, так же полезны, как ванны электрические. В общем, последние годы в Штатах появились и такие «гидропатические институты», и просто турецкие бани, которые вроде как институтами не сильно притворялись, но все же намекали, что они гораздо лучше обычных помывочных заведений.

Уже вестибюль Западного института выглядел весьма достойно: панели красного дерева, хрустальные люстры, витражные окна. По рельефному фризу шла золотая арабская надпись: возможно, сура из корана, но не исключено, что «Лучшие ковры из Хорасана только в лавке Ибрагим-бея! Новый завоз каждый второй четверг месяца, постоянным покупателям скидки» — или что-то подобное, потому что вряд ли в Сент-Луисе найдется знаток арабской грамоты.

Мы заплатили по пять баксов и проследовали в фригидариум — где среди чахлых фикусов и прочих рододендронов с олеандрами на мягких диванах отдыхали свежеотмытые мужчины разной степени раздетости. Вдоль одной из стен шли кабинки, где можно было раздеться и оставить одежду. Я отказался от помощи служителя-негра и, удалившись в кабинку, разделся самостоятельно и завернулся в большое красное полотенце — и после выхода в общий фригидарий оказалось, что завернулся я неправильно; служитель загородил меня от окружающих, направил обратно в кабинку и мягко, но настойчиво переупаковал меня по-своему: пропустил полотнище под левым плечом и каким-то затейливым бантиком завязал поверх правого. Длиной этот импровизированный хитон получился выше колена. У меня появилось ощущение, что форма бантика имеет какое-то сакральное значение, потому что и полотенце Дугласа служитель тоже переувязал по-своему. Полотенце почему-то называлось cummerbund, а я камербанды представлял несколько другими. Кстати, цвет камербанда тоже, похоже, на что-то сакрально влиял, потому что служитель при завязывании бантиков назойливо обращал наше внимание, что цвет по-настоящему красный, а не какой-нибудь розовый или бурый.

Служитель вывел нас в теплую комнату — тепидариум и перепоручил коллеге, который усадил нас в мягкие кресла, наши ноги засунул в ванночки с горячей водой, а головы обмотал влажными полотенцами. Здесь Дуглас от нечего делать рассказал о бане по-индейски.

У некоторых равнинных племен, оказывается, есть традиция собираться в особых хижинах-парилках, причем не для банального мытья, а ритуального очищения. Церемонией руководит назначенный старейшинами духовный лидер, знающий нужные ритуалы и песни.

— Одно время я собирался об этом написать статью, — расслабленно молвил Дуглас, устремив взгляд куда в витражное окно, — но рассорился с нашими именитыми фольклористами, и у себя в журнале они мою статью не напечатали бы. А в неспециальном издании публиковать — кому это интересно? Этот обряд, на мой взгляд, относится к культу солнца…

Он начал было рассказывать, как правильно устроить очаг в хижине и как разводить огонь, но тут служители решили, что пора нас переправлять в парилку — судаториум по-здешнему, и нам стало как-то не до индейских ритуалов. На нас набросилась банда негров-банщиков, и они передавали нас друг другу — мытье, душ, массаж, бритье… в общем, и здесь ритуалов хватало… пока не отработали все пять долларов. Сакральной тайны бантиков и цвета камербандов я так и не постиг, зато мне объяснили, чем турецкая баня отличается от русской. Если баня турецкая — то вас засовывают под душ с теплой водой. Если русская — то вам на плечи (но ни в коем случае ни на голову!) выливают ведро ледяной воды. Реально ледяной, со слоем мелко-колотого льда. И никаких веников! Про веники банщики даже не поняли, зачем они.

Надо сказать, что парикмахерским и банным делом в Америке середины девятнадцатого века занимаются почти исключительно негры — белому человеку не к лицу ковыряться в чужих волосах, поте и прочей телесной грязи. Белый может разве что владеть и руководить водолечебницей, ежели он доктор-гидропат, да назначать процедуры.

Зато и иной раз зарабатывают негры неплохо — доход парикмахера, к которому ходит стричься и бриться городская элита, может впечатлить и вполне зажиточного белого: банщики проговорились, что парикмахер сгоревшего Линделл-отеля имел тысячу, а то и больше долларов в месяц — шутка ли, у него только постоянная клиентура в пятьсот человек! У него в парикмахерских и банях штат был тридцать человек — и каждому находилось дело. Такой цирюльник долго по пожарищу страдать не будет, а мигом снимет себе помещение в хорошем месте да и продолжит работу. А когда отель восстановят, снова заведет там и турецкие бани, и русские, и какие-нибудь китайские, если они вдруг войдут в моду.

По случаю несчастья, случившегося с конкурентом, банщики были счастливо возбуждены, но в разговорах с клиентами не злорадствовали, а сдержанно выражали сочувствие коллеге и прикидывали, какой трюк он придумает, когда снова откроет свое заведение. В прошлый раз пустил по городу повозку, на повозке стояла ванна, в ванне был турок, а на турке была чалма. Но у Западного института был заготовлен свой козырь: уже купили соседнее здание, и там будут комнаты для приезжих, нуждающихся в водолечении. У них все-таки институт, а не какие-то пошлые бани! А если поднапрячься, то можно будет трубу проложить до пивоварни — нет, для пива, что вы. Несколько лет назад на пивоварне пробили артезианскую скважину, но вода оказалась для пива непригодной: горькая и тухлыми яйцами пахнет. Начальство сказало, чем больше вода воняет, тем она полезнее — значит, институту в самый раз окажется. Вот, сейчас с пивоварами идут переговоры насчет аренды скважины.

Заодно посетовали по поводу немцев: представляете, сэр, никакого самоуважения у людей, хоть вроде как и белые. Отбивают работу у честных негров, открывают свои парикмахерские, сэр! Куда катится мир?

Для меня, глядящего на жизнь из нашего арканзасского захолустья, Чикаго представлялся городом далеко на севере — а потому для путешествии из Сент-Луиса в Нью-Йорк расположенном где-то в стороне и не по пути. Однако Дуглас, самый опытный в нашей компании путешественник, без малейших размышлений выбрал поезд на Чикаго, а не прямо на восток, на Цинциннати. В принципе, сказал он, до Нью-Йорка можно и через Цинциннати добраться, но к чему нам эта нервотрепка?

Мост через Миссисипи все еще не начинали строить, хотя, когда я проезжал здесь в прошлом году, все толковали о том, что вот-вот, буквально на следующей неделе тут начнут строить большой мост, высокий, чтобы под ним пароходы могли проходить, и широкий, чтобы на нем места хватало и железной дороге, и прочему транспорту. «И еще долго толковать будут, — ухмыльнулся Дуглас. — Мост, может быть, между делом построят, а вот насчет железной дороги — ох, сомневаюсь. Тут такие битвы идут между восточными и миссурийскими компаниями, что вряд ли миром дело разрешится. Проще, наверное, свернуть и на Айову железнодорожный мост построить.» Тут он вспомнил, махнул рукой и добавил: «Хотя построили уже железнодорожный мост на Айову — около Рок-Айленда, десять лет назад. Две недели спустя в него врезался пароход, владелец парохода предъявил иск железнодорожной компании: понастроили тут всякого, мол, пароходу не пройти. Адвокатом железной дороги был тогда Эйб Линкольн… ну, мистер Линкольн уже и президентом успел стать, и помереть, а суд все длится и длится…»

Пока же в районе Сент-Луиса вагоны переправляли на паромах, а сейчас и вовсе не переправляли, потому что река замерзла. Горожане в полном восторге катались по льду на коньках и на саночках, а мэрия не уставала напоминать, что это опасно. Около Сент-Луиса река замерзала не каждый год и ненадолго, а когда потом вскрывалась — могла натворить много бед.

В городе до сих пор вспоминают февраль 1856 — в ту зиму стояли сильные морозы и река встала в декабре. Сотня пароходов у пристаней города оказалась в ледовом плену — тогда на реке были самые золотые деньки и сотня-другая пароходов у набережных Сент-Луиса была делом обычным. И вот, когда река начала освобождаться, вдоль набережной поползла стена из обломков льда высотой в двадцать футов (почти семь метров). Эта волна сминала суда как фанерные коробки. Многое унесло, но многое и осталось на берегу: покореженные паровые машины, обломки дерева, скрученные медные люстры и железные каркасы кроватей, битый фарфор и стекло…

Фрагмент карты Сент-Луиса тех времен (https://www.loc.gov/resource/g4163s.la000407/?r=0.845,0.538,0.119,0.068,0): слева штат Миссури, справа штат Иллинойс, посередке река Миссисипи, Кровавый остров и кем-то подрисованная мечта о мосте Идс, которого в ту пору, когда происходит действие этой главы, еще не существовало.

Мы переправились через реку на извозчике, причем коляску взяли открытую — чтобы легче было выбираться, если друг под нами треснет лед, и в дороге не то чтобы замерзли, но малость иззябли на ветру. Станция дороги Сент-Луис — Олтон — Чикаго находилась недалеко от берега. Поезд уже стоял у перрона, и мы загрузились в натопленный пульмановский вагон. До отправления поезда было еще далеко, и Дуглас развлекал нас рассказом о местных достопримечательностях. Я даже не предполагал, что в этом месте могут быть какие-то достопримечательности: вокруг были склады, подъездные пути, дома казались недавно и наспех построенными — обычный транспортный узел. Однако оказалось, что достопримечательностью была земля, на которой все это транспортное было построено, ибо место называлось Кровавый остров.

Зловеще, да?

Семьдесят лет назад никакого острова на этом месте не было, но Миссисипи — река шустрая, ей превратить мель в остров недолго. Образовавшийся посреди реки песчаный горбик никому не был нужен — по обе стороны реки земель хватало, так что ни Миссури, ни Иллинойс на этот островок не претендовали — тем более, что Миссисипи река шустрая, и ей размыть этот островок снова в мель тоже недолго.

Однако граждане по обе стороны реки быстро сообразили, что на островке не действуют законы — всё, что нельзя делать в Иллинойсе и Миссури, можно делать тут. Правда, эту песчаную полосу для действительно серьезных незаконных дел приспособить не получалось, уж больно тут все на виду, но можно же проворачивать делишки помельче. Петушиные бои, например.

Фотографий с Кровавого острова у Автора нет, но незатейливые петушиные бои тех времен можно проиллюстрировать такой картинкой, фото 1864 года (https://commons.wikimedia.org/wiki/File: Virginia,_Petersburg,_Fancy_Group,_Army_of_the_Potomac_-_NARA_-_533350.jpg)

Или, например, дуэли. Джентльменам ведь нужно как-то решать вопросы чести, а законы Иллинойса и Миссури почему-то это запрещают. Так почему два благородных человека не могут устроить пикник, пригласив с собой друзей и врача? Что там на ничейной земле происходит — кому какое дело?

Правда, кровь на Кровавом острове лилась в основном петушиная, а в результате дуэлей за полвека погибло только четыре человека. Вообще-то далеко не каждая дуэль кончалась смертью, считалось, что честь джентльменов вполне может удовлетворить и осечка, но тут уж зависело от конкретных условий. Самая кровопролитная дуэль на Кровавом острове случилась, когда майор Биддл из филадельфийских Биддлов услыхал, что конгрессмен Петтис раскритиковал его брата Николаса Биддла, президента Второго банка США во время выборов в Сенат. Далее майор и конгрессмен обменялись открытыми письмами в сент-луисских газетах. В одном из писем Биддл обозвал Петтиса блюдом из снятого молока, подразумевая, что обратом обычно кормят свиней. В ответ Петтис усомнился в мужественности майора.

Я не совсем понял, обозвал ли Петтис майора бабой или же пидорасом, но бросив взгляд на мисс Мелори и Шейна, которые сидели рядом и тоже слушали россказни Дугласа, решил высказаться туманно:

— А что, были какие-то основания считать Биддла трусом?

Дуглас хмыкнул:

— Мне-то откуда знать? Дело тридцать пять лет назад происходило… Но насчет трусости я сомневаюсь: в войну двенадцатого года Биддл служил у Зебулона Пайка и в битве при Ниагара-Фоллз захватил британскую пушку — единственную захваченную в том бою. Наверное, Петтис по внешности майора прошелся: я видал его портрет — при большом желании можно углядеть женственные черты.

Майор Томас Биддл

В общем, что бы там ни имел в виду Петтис, а майор Биддл рассвирепел и, прихватив хлыст, явился в гостиницу, где проживал конгрессмен. Джентльмена с трудом оттащили гости отеля.

После этого конгрессмен выписал ордер на арест майора. Майор во время судебной процедуры попытался застрелить Петтиса и орал, что примет любой вызов, который Петтис осмелится ему бросить. Петтис вызвал майора на дуэль. Майор по дуэльным правилам получил право выбрать оружие и условия поединка. И выбрал: стреляться на расстоянии пяти футов. С учетом длины рук и пистолетов это означало практически стрельбу в упор. Кое-кто говорил, что майор был сильно близорук и далее своего носа смутно различал предметы. Другие полагали, что такое расстояние было выбрано затем, чтобы Петтис струсил и отказался от дуэли. Петтис не отказался.

В день дуэли на набережной Сент-Луиса напротив острова собралась толпа, все смотрели, что там происходит. Дуэлянты выстрелили и упали со смертельными ранениями. Секунданты утверждали, что перед тем, как их понесли в лодки, майор и конгрессмен помирились. Петтис умер на следующий день. Ему было двадцать девять лет. Днем позже умер майор. Ему исполнилось сорок.

Похороны дуэлянтов стали самыми масштабными за всю историю Сент-Луиса.

Вид на Сент-Луис с иллинойского берега в 1848 году, картина Генри Льюиса. Парусная лодка, похоже, как раз у Кровавого острова и стоит.

Сейчас дуэли на Кровавом острове не проводятся, и дело даже не в том, что джентльмены перевелись в войну или же в войну повыясняли свои разногласия другими способами. Нет, просто остров как бы нечаянно прирос к иллинойскому берегу, и виноват в этом Роберт Ли, ныне известный как главнокомандующий армией конфедерации, а в конце 1830х годов — просто молодой военный инженер, которому поручили привести неудобицы Миссисипи в районе Сент-Луиса в пристойный вид. Под его руководством русло реки очистили от коряг, углубили фарватер в районе городских пристаней, срыли несколько островков и мелей — а Кровавый остров, наоборот, привязали дамбами к иллинойскому берегу. Ли поработал пару лет и уехал, а по его проектам работали еще и в 1850 годах — и вот именно с тех времен беззаконие на Кровавом острове прекратилось, потому что протока, отделявшая остров от Иллинойса, исчезла практически полностью.

Теперь тут все было забито вагонами, ждущими паромной переправы, а низкий, ранее постоянно затопляемый рекой берег благодаря дамбам и мелиорационным каналам, спроектированным Робертом Ли, быстро застраивался и превращался в огромный город — Ист-Сент-Луис. Темпам роста и обилию деловых операций завидовал город Олтон, который был расположен несколькими милями выше по реке. Раньше Олтон был как раз на пути из Спрингфилда, столицы Иллинойса, в Сент-Луис, и казалось, что он будет расти и развиваться, так что железные дороги штата поначалу прокладывали к нему. А теперь вот пришлось соединять Олтон с Ист-Сент-Луисом железнодорожной веткой вдоль берега Миссисипи.

— Ты мог бы работать гидом по Соединенным Штатом, — сказал я Дугласу, когда мы любовались проплывающей за окном панорамой заснеженной реки. — Знаешь все достопримечательности и со всеми знаком.

— Нет, — Дуглас покачал головой. — Знаю я Канзас и Миссури, а городки вроде Олтона — это как дополнение к Миссури. Тут же граница штатов, все взаимосвязано. Когда с одной стороны реки рабовладельческий штат, а с другой свободный — всегда разные нюансы набегают вроде схронов для беглых негров и рейдов погромщиков…

— Во время войны?

— Да тут и войны не надо. Самый знаменитый погром тут произошел в тридцать седьмом году, когда убили преподобного Элайджу Лавджоя… хотя ты вряд ли о нем слыхал, ты же иностранец, а у нас тут все штаты содрогнулись: как так, из-за каких-то негров почтенного джентльмена убивать, журналиста и пресвитерианского проповедника! Хотя знаешь, — задумчиво добавил Дуглас. — Парень явно на это нарывался… Эти мне проповедники: сперва выступают против курева, выпивки и азартных игр, потом против рабства, а там, глядишь, и негров пойдет баламутить, оружие им раздавать — да и поведет в конце концов резать белых сограждан…

Я понял, что Дуглас имеет в виду Джона Брауна, который проповедями против рабства рабства не ограничился, а взял в руки оружие. С точки зрения двадцать первого века Браун, пожалуй, считался бы экстремистом и террористом. Пока же, сразу после окончания Гражданской войны, Брауна вроде как полагалось считать героем и мучеником. Только вот Дуглас, похоже, так не считал.

— Ты же вроде северянин, — проговорил я. — А говоришь так, будто у тебя сотня рабов и большая плантация в Алабаме была.

— Я северянин, — кивнул Дуглас. — Просто во мне иногда прорывается католическая ненависть к протестантам. Не до такой степени, чтобы снова Варфоломеевскую ночь устраивать, но вот раздражает их истовость и нетерпимость… прошу прощения, мисс Мелори, если задеваю ваши чувства…

— Да ничего, мистер Маклауд, — отозвалась мисс Мелори. — Вы, главное, от Варфоломеевской ночи удерживайтесь.

— Ты о преподобном Лавджое говорил, — напомнил я.

— Лавджой сперва работал в газете в Сент-Луисе, но читателям не нравилось, что он постоянно против рабства выступает, и его оттуда попросили. Он завел свою газету — возмущенные граждане ее разгромили. Он завел еще газетку — ее тоже разгромили. Тут бы и до самого тупого дошло, но Лавджой был упертым… в общем, его контору снова разгромили, полиция даже не пришла посмотреть, кто там его громит, надоел он всем, только Брайан Малланфи пытался толпу сдерживать, но его отодвинули в сторонку да по шеям слегка настучали… — Дуглас задумался и вильнул мыслями куда-то в сторону: — Малланфи, кстати, был братом вдовы покойного майора Биддла — довольно эксцентричный, как вспоминают, был парень, мог бродить по центральной улице с банджо в руках, на одной ноге сапог, на другой ботинок… что не мешало ему стать судьей и побыть год мэром Сент-Луиса… хотя, с другой стороны, а почему бы и нет? Он из хорошей семьи, его отец — первый на Западе миллионер, а сам по себе Брайан человек, как говорили, был честный и справедливый. Как-то пнул в зад на улице какого-то немца — и тут же свой подставил: твоя, мол, очередь! Помер от холеры, бедняга. Сестры его все удивлялись, что в своей постели помер, а не где-нибудь под забором. Оставил на благотворительность двести тысяч долларов, остальное сестрам отписал… завещание, говорят, по пьяни в салуне на скатерти написал, но четверо дружков подписями заверили — значит, не тряпка, а документ.

— Ты вроде о Лавджое рассказывал, — снова напомнил я.

— Да что там Лавджой? Про него не интересно. Он переехал в Олтон — тут же Иллинойс, свободный штат, и снова начал типографию затевать. Ну кто такое вытерпит? Ребята из Миссури собрались, нагрянули в Олтон и двинули к складу, где печатный станок стоял. Ну, стрелять начали, это уж как на Западе в таких делах принято. А Лавджой с друзьями отстреливаться начал — кого-то ранило, одного убили. А потом и Лавджоя убили. И склад сожгли. А ведь мог бы жить да жить — ему тогда тридцати пяти не исполнилось. Вот до чего ваш аболиционизм доводит, — добавил Дуглас как бы осуждающе.

— Тебе бы книгу написать — обо всех этих людях, о которых ты рассказываешь, — сказал я. — А ты какие-то романчики насквозь выдуманные кропаешь.

— Я не сумасшедший, — ответил Дуглас. — Если я вдруг писать начну то, что о миссурийцах и канзассцах знаю, мне придется на Миссисипи еще один Кровавый островок подыскивать — специально под мои дуэли. И даже если я только о тех событиях, что до моего рождения случились, писать буду — все равно дуэлей не избежать. Люди умирают — а родня и друзья у них остается. Нет уж, лучше я буду кропать романчики.

— А все те факты, которые ты собрал в своей голове, вместе с твоей головой и умрут, и полтораста лет спустя потомки Брайана Малланфи будут с негодованием опровергать факт, что он когда-либо прикасался к банджо, — сказал я.

— Нету у него потомков, — отмахнулся Дуглас. — А о чем действительно интересно написать… о том вряд ли кто читать будет, — он посмотрел в окошко.

Поезд сейчас стоял на станции Олтона, которая здесь находилась сразу на берегу реки.

Сразу за станцией рельсы поворачивали и железная дорога уходила вверх по, вероятно, главной улице. Или одной из главных, — так, из окна вагона, понять сложно было.

— Вот как ты думаешь, как у них называется эта улица? — спросил Дуглас, ткнув в ее сторону пальцем.

— Ну, наверное, не Майн-стрит, — рассудительно сказал я, — иначе бы ты не спрашивал. Неужели это улица Лавджоя?

— Вроде бы пока нет, не переименовали, — ответил Дуглас. — Хотя с них сталось бы. Пару лет назад кости Лавджоя раскопали, когда стали строить линию до Ист-Сент-Луиса — мученика, оказывается, где-то без кладбища прикопали, чтобы миссурийцы могилку не оскверняли… ну а в наши времена можно уже было похоронить с большой помпой. Может быть, под этот случай и улицу в честь него какую-то назвали, но не эту. А эта улица у них называется Пиаса-стрит и проложили ее как раз по тому овражку, по которому протекал ручей Пиаса… слыхал?

— А должен?

— Да нет, не обязан. Где-то здесь, у впадения ручья в реку, находилась скала… я ее уже не застал, но говорят, в начале сороковых годов еще стояла…

— И на этой скале?..

— На этой скале индейцами когда-то был нарисован таинственный зверь. Когда его нарисовали — неизвестно, но святые отцы Маркетт и Жоллье, которые первыми из европейцев проплыли по верхней Миссисипи во второй половине семнадцатого века, не только его видали, но и зарисовали. Они описывали, что рисунки были раскрашены в красный, зеленый и черный цвета — глаза определенно были красными. Фигуры были размером с теленка… ну то есть святые отцы увидали больше одного монстра.

Французский рисунок из 17 века

В восемнадцатом веке европейцы никаких монстров у ручья Пиаса не описывали, — продолжал Дуглас, рисуя карандашом на блокнотном листе по памяти таинственного зверя, — да здесь и европейцев-то мало было, но в начале девятнадцатого века здесь купил землю Руфус Истон… потомки которого непременно вызовут меня на дуэль, так много скандального я о нем знаю… в ту пору он ушел с поста почтмейстера Сент-Луиса, основал Банк Сент-Луиса, который в следующем же году прогорел, и одновременно занялся земельными спекуляциями, в которых тоже не преуспел. Главное же то, что именно он основал город, назвал его Олтоном в честь старшего сына, назвал улицы города в честь жены и сыновей и устроил здесь паромную переправу. Вот как можно прогореть, имея в те времена паром на Миссисипи, скажите на милость? — недоуменно спросил Дуглас. — Не иначе, для этого надо обладать особенным талантом.

— Опять отвлекаешься, — попробовал вернуть его на прежний путь я. — Что этот банкрот писал о монстрах?

— Если он что-то о них и писал, мне о том неизвестно. В общем, основал Руфус Истон город, в городе потом завелся колледж Шертлефф, а в колледже завелся профессор Джон Рассел. Вот этот профессор такого понаписывал о монстрах, что лет через двести потомки и не расхлебают. Он как-то углядел на изображении крылья… хвост, что ли, за абрис крыла принял?.. и обозвал монстра птицей Пиасой. И легенду сочинил про огромную птицу, которая жила в этих краях и пожирала индейцев. Сотнями и тысячами. Он якобы даже пещеру нашел, где птица косточки складывала. Только я спрашивал в городе — никто не помнит, чтобы профессор таким открытием хвастался.

— А индейцы об огромной птице не в курсе? — спросил я.

— Да кого нынче спросишь, где те индейцы? — отозвался Дуглас. — В те времена, когда тут проплывали Маркетт с Жоллье, тут жили иллинои, в честь которых штат потом и назвали. А когда профессор Рассел принялся за изыскания, их уже отселили на запад. Сейчас они как раз переселяются из Канзаса на Индейскую Территорию, но помнят ли они про этих монстров? Да и они ли этих монстров рисовали? У индейцев, которые живут вокруг Великих озер, вообще-то есть сказания о птице… когда она мигает, бьет молния, когда взмахивает крыльями — гремит гром… но у нее нет привычки жрать всех людей подряд, она ест людей аморальных… да и рисуют ее по традиции не так, как французы нарисовали, — Тут Дуглас нарисовал что-то вроде косого креста и добавил вроде как над крестом закорюку — голову, что ли изобразил? — а от «плеч» опустил вниз по палочке — вроде как крылья. — Конечно, традиции могут измениться, — добавил он, — но монстр с французского рисунка — он явно о четырех лапах!

— А о четырехлапом монстре у индейцев сказания есть? — спросил я.

— А как же! Мсипеши, а в Канаде говорят — Мишибижиу.

— Это не то же самое, что Миссисипи? — на всякий случай уточнил я, услышав созвучие.

— Нет, — ответил Дуглас. — Мси, Миши — это значит «великий». Миссисипи — Великая река. Мсипеши — Великая рысь.

— Рысь? С таким хвостом? — усомнился я.

— Это необычная рысь, — сказал Дуглас. — У нее рога как у оленя, хвост как у рыбы, а на теле чешуя как у змеи. И живет она в глубокой воде.

— Ты уверен, что это не аллигатор?

— В Великих озерах аллигаторы не живут, да и рогов у них вроде нет.

— А сейчас уже и не проверишь, — проговорил я, — есть там крылья или нет. Что со скалой случилось? Обвалилась?

— Да нет, — ответил Дуглас. — Просто нужна была известка, а скала так удобно стояла. Не отказываться же от хорошего карьера из-за каких-то индейских монстров?

Рисунок Генри Льюиса. Художник поселился в Сент-Луисе еще в то время, когда скала стояла, но видел ли он изображение собственными глазами — большой вопрос. Во всяком случае, на рисунок французских миссионеров не очень-то и похоже. Кстати, индейцы не указывают на монстров указками, а стреляют в него из ружей. Как говорят, был у них обычай: проплывая мимо — постреляй. Возможно, к тому времени, когда на монстра пришел посмотреть профессор Рассел, тот уже был основательно побит пулями, так что и не мудрено вместо хвоста крылья углядеть.

Вскоре за Олтоном проводники зашевелились и чуть позже оповестили, что спальные места для дам и детей уже готовы. Мисс Мелори удалилась в железнодорожный эквивалент пароходного дамского салона, где женщины за занавесями могли подготовиться ко сну и лечь. Линия Олтон — Чикаго была одной из трех дорог, по которым курсировали сразу ставшие знаменитыми пульмановские спальные вагоны, и наш вагон был таким, на ночь трансформирующимся в спальню с удобными, я бы даже сказал, роскошными постелями. Миссурийский вагон с жесткими сидениями, где мы провели двадцать часов вместо неторопливых десяти, вспоминался как страшный сон.

Мы подождали, пока проводники преобразуют в спальню мужскую часть вагона, и тоже начали готовиться ко сну. Шейн, который под категорию ребенка, спящего в женской части, уже не подходил, забрался на верхнюю полку, издал что-то вроде восторженного стона, задернул занавески, закрывающие его спальное место от нескромных взоров, тут же высунул голову и с блестящими глазами наблюдал всеобщую подготовку ко сну.

Дуглас щелкнул его по макушке, напоминая о приличиях и заставив убрать голову, и сам растянулся на мягкой постели.

— Ха, а железнодорожное путешествие уже способно приносить удовольствие, — заметил он. — Неужто полтора века спустя возможен еще больший комфорт вагонов?

— Неа, — отозвался я, — полтора века спустя пассажирские железнодорожные перевозки в Штатах захиреют, потому что все предпочтут передвигаться на самолетах.

— Э… plane? — переспросил Дуглас. — Это летающие машины?

Я подтвердил и забрался на свою полку.

— Потом расскажешь поподробнее, — пробормотал Дуглас и задернул свои занавески. Вагон затихал и разговоры были уже неуместны.

Утром мы прибыли в Чикаго, но города практически не увидели: позавтракали в ресторане недалеко от вокзала, снова погрузились в пульмановский вагон и поехали в Нью-Йорк. Все было бы хорошо, если бы не долгие стоянки на станциях, но без них обойтись нельзя, потому что путь далекий, а кормить пассажиров надо. В привокзальных ресторанах и столовках жратва была так себе: проезжим деваться некуда, главное, чтобы заказали еду, а уж есть будут или давиться — это не проблемы рестораторов. Слава богу, поезд считался скорым, и стояли мы так далеко не на каждой станции. Проводники говорили, будто Пульман вот-вот выпустит на дорогу вагоны-рестораны, где поесть можно прямо во время движения, и тогда поезда действительно станут скорыми.

Когда поезд пересекал Огайо, я начал ощущать неясное беспокойство: что-то было не так… люди, разговоры, взгляды? Никак понять не мог, пока мы не вышли перекусить в Питтсбурге. Там я поймал очень внимательный взгляд какого-то молодого джентльмена, устремленный на мои сапоги, и до меня дошло: дресс-код сменился. Мы потихоньку покидали Запад, а на Востоке мои сапоги, хоть и не были в полном смысле ковбойскими, выглядели довольно экзотично.

Я посмотрел вокруг внимательнее. В дамских одежках я не очень разбирался, а вот мужские заметно потемнели. У нас в Арканзасе больше предпочитали разные оттенки коричневого и клетку, а на Востоке, похоже, входил в моду радикально черный цвет. Стрижки на Востоке носили короткие, а у нас даже образованные люди порой предпочитали этакие романтические кудри — если не до плеч, то по крайней мере закрывающие воротничок, что на Востоке считалось неприемлемым для уважающего себя человека любого класса — от банкиров до рабочих. Я про себя порадовался, что подстригся как полагается в сент-луисской бане.

Сменился ритм жизни. Во время путешествия, конечно, впечатления смазываются, но у меня появилось ощущение, что там у нас на Западе мы живем в под навевающую дрему мелодию «Summertime» из "Порги и Бесс": торопиться некуда, работать нет смысла, потому что за работу платят исчезающе мало, и надо только дождаться, когда поспеет кукуруза, или хлопок, или табак.

Здесь все были чем-то заняты, куда-то спешили, и даже парни, которые на небольших станциях покуривали у изгородей чего-то ожидая, были не расслаблены, а деловиты.

— И негров нет! — поделился впечатлением Шейн, которого, похоже, тоже напрягали культурные различия. — Ни одного негра в таком большом городе!

Насчет негров он, конечно, преувеличивал, негры были, другой вопрос, что их было очень мало. У нас в Арканзасе, да и в Миссури каждый десятый будет или негром, или мулатом, а в тех районах, где хлопком занимаются — так и каждый четвертый может оказаться, а здесь вряд ли увидишь одного на сотню. Может быть, двух, но это места надо знать — вроде нашего поезда, где все проводники темнокожие.

Вокзал в Питтсбурге, картинка 1875 года. В 1877 году вокзал будет сожжен во время забастовки железнодорожников. Во время беспорядков погибло 8 солдат и 53 мятежника, в том числе женщины и дети.

Всю дорогу мы или читали, или вытаскивали Шейна из потенциально опасных мест, либо слушали россказни Дугласа, который писать мог только на долгих стоянках, а читать ему быстро надоедало. Так что он рассказывал нам о тех далеких уже временах, когда стада бизонов паслись в платановых лесах Огайо, начисто выжирая подлесок, отчего леса казались хорошо ухоженными парками, что, безусловно, создавало некоторые трудности в плане скрытного передвижения для периодически выходящих на тропу войны индейцев, о забредавших с юга испанских миссионерах-цистерцианцах, о забредавших с севера французских миссионерах-иезуитах. С востока же, несмотря на запреты колониальных властей, просачивались за пушниной не то охотники, не то торговцы.

Об этнических чистках, где краснокожие зачищали бледнолицых и наоборот, Дуглас рассказывать явно не любил, подозреваю потому, что предки его в этих процессах активно участвовали, и предпочитал темы более мирные — например, про восстание самогонщиков. После обретения независимости молодая страна решила пополнить казну проверенным другими государствами способом: ввела акцизы на алкоголь. "Оп-па! — сказали к западу от Аппалачей граждане, у которых виски было жидкой валютой и многие хорошие дела вершились через стакан. — За что боролись, за что кровь проливали, зачем славную революцию делали?" Система акцизов была так ловко задумана, что получалась выгодной для больших винокурен, которые были сосредоточены в основном на востоке, и совершенно разорительной для мелких фермерских хозяйств, где гнали виски в основном для себя и немножко для продажи и обмена. Акцизных чиновников, прибывавших в приграничные округа, начали отлавливать, раздевать догола, обмазывать дегтем, обваливать в перьях и носить по городкам на шесте.

"Famous whiskey insurrection in Pennsylvania", an illustration from Our first century: being a popular descriptive portraiture of the one hundred great and memorable events of perpetual interest in the history of our country by R. M. Devens (Springfield, Mass, 1882).

В западной Виргинии один из чиновников, когда толпа возбужденных самогонщиков окружила его дом, замаскировался под негра, украдкой выбрался из дому и переплыл реку — вот до чего страсти доходили! Народишко, который был слишком беден, чтобы завести перегонный аппарат, тоже в стороне не остался, ибо стоимость продукта и возможность его достать волновала многих, так что восстание ширилось. Ну и опять же, под шумок богачей пограбить, которые никакого отношения к акцизам не имеют, — это ж святое право каждого, разве нет?

В Питтсбурге собралась толпа аж в семь тысяч человек — это при том, что в городе в то время населения было от силы тысяча. Между делом одного из лидеров повстанцев убили, повстанцы в ответ захватили в плен нескольких офицеров и начали поговаривать о том, что неплохо бы завести в Америке гильотину. Наиболее радикальные мятежники предлагали пройти по Питтсбургу, который они обзывали Содомом, пограбить богатые дома, а потом сжечь город к чертовой матери. Более умеренные участники мятежа как могли снижали накал страстей, однако амбары майора Киркпатрика, зятя федерального налогового инспектора Невилла, все же сгорели.

Несколько месяцев спустя, после переговоров, мобилизации ополчения и нескольких военных экспедиций восстание наконец было подавлено. Пленных зачинщиков, кого смогли поймать, провели по улицам Филадельфии в каком-то подобии унизительного шествия. Впрочем, перед федеральным судом предстали только десять человек — и только двое из них приговорены были к смертной казни за государственную измену, да и тех в конце концов помиловал президент Вашингтон. Местные суды округов, правда, осудили наиболее буйных участников мятежа за нападения и беспорядки. А акцизный налог через несколько лет отменили. Как и все остальные федеральные налоги.

Самым кровавым днем в истории Соединенных Штатов считается 17 сентября 1862 года — день, когда южане и северяне сошлись в битве при Энтитеме. Там погибло около 3600 человек, и еще какое-то количество было ранено или пропало без вести — в общем, для боя, который длился только один день и был впоследствии признан тактической ничьей, полегло слишком много народу.

В тени этой кровопролитного сражения практически незаметной для Соединенных Штатов оказалась трагедия, которая в этот же день произошла в пригороде Питтсбурга — взрыв Арсенала Аллегейни.

Арсенал занимал довольно большую территорию, а взрыв произошел в одной из самых людных частей — около корпуса так называемой лаборатории, где производили патроны.

В тот день в Арсенале была получка и в лабораторию пришли даже те работники, у кого был выходной. Вообще же в войну численность работников Арсенала была увеличена более чем в трое, на момент катастрофы здесь числилось 1100 человек, а в лаборатории работали около двухсот. Значительную часть рабочих составляли женщины и девочки, мужчин было только 30 человек. В первые месяцы войны в лабораторию набрали было парней — но довольно скоро обнаружилось, что с мальчиками-тинейджерами хлопот больше, чем пользы: и неуправляемые они, и техника безопасности для них пустой звук. Полковник Саймингтон при очередной проверке обнаружил в одной из комнат лаборатории спички! Он уволил всех мальчишек, что работали в этой комнате, но спички нашлись и при следующей проверке. И при следующей тоже. Тогда он уволил всех парней и набрал на их место женщин и девочек. Они более послушны, более аккуратны, руки у них привыкли к тонкой работе — и они не курят!

"Пороховые девушки". На картинке из Harper's Weekly, июль 1861 года, правда, изображен Арсенал Уотертауна в Массачусетсе, но организация работы в таких лабораториях была приблизительно одинаковой

К слову сказать, что в Соединенных Штатах в то время не существовало никаких законов о детском труде. В нескольких штатах действовало ограничение рабочего дня для детей десятью часами, в остальных дети работали столько же, сколько и взрослые. При найме предпочтение отдавалось дочерям и сестрам уже нанятых взрослых работников — этим как бы подчеркивалось, что здесь не какая-то потогонка для иммигрантов, а солидное предприятие с семейными традициями. Впрочем, большинство рабочих здесь все равно были ирландцами.

После увольнения юношей волна общественного негодования охватила окрестности: где мальчики найдут работу? Работа в лаборатории считалась очень хорошей, здесь платили 0,5 — 1,1 доллар в день. Полковника Саймингтона обвиняли в нелояльности: у него и жена была с Юга, и родственников-южан поэтому хватало, и дочка однажды явилась в церковь с конфедератской розеткой… впрочем, разговорами все и закончилось, поскольку никаких бесспорных доказательств нелояльности полковника не нашлось. Вероятно, он был честным служакой, а что пошел на такие непопулярные меры в кадровом вопросе… ну так безответственные мальчишки со своими спичками точно доигрались бы до взрыва! Народ в округе, возбужденный такими пересудами, ночами боялся спать, а то вдруг все рванет.

Рвануло, однако, среди бела дня и несколько месяцев спустя, когда нервы у всех успокоились.

Точная причина катастрофы так и осталась неизвестной. Вероятно, случилось то, что именуется "комплекс факторов".

Чаще всего первым фактором называют возможную искру от подковы мула, запряженного в повозку, которая к двум часам дня подъехала к стенам лаборатории. Возчик Джозеф Фрик выгрузил несколько стофунтовых бочонков с порохом, потом рабочий лаборатории, девятнадцатилетний Роберт Смит, указал ему на штабель пустых ящиков, которые надо было забрать с крыльца. Между крыльцом и телегой был зазор чуть больше метра, и глянув в тот зазор, Фрик увидел языки пламени. Здесь, возможно, сработал второй фактор: просыпанный на дорожку порох воспламенился.

Разумеется, никакого пороха на дорожке в идеале быть не должно было, но порох постоянно просыпался из бочонков. У руководителя лаборатории Макбрайта и до катастрофы были подозрения, что фирма Дюпона, вопреки инструкции, которая предписывала перевозить порох только в новых бочках, присылает порох в бэушной таре, но доказать этого было нельзя. Но не зря же Дюпон требовал возврата пустой тары, а?

Когда Фрик увидел на дорожке пламя, тушить его уже было поздно.

Стоявшая неподалеку свидетельница увидела пламя под передним колесом телеги, почти сразу последовал взрыв, и девушку сбило с ног каким-то предметом. Фрика с его фургоном отбросило к забору. Смита разорвало на куски, часть его тела была впоследствии найдена на расстоянии более трехсот пятидесяти метров.

Современная реконструкция взрыва, взято с сайта https://www.lawrencevillehistoricalsociety.org/arsenal-explosion_1862/ картинку в большем разрешении можно посмотреть здесь: http://lawrencevillehistoricalsociety.org/wp-content/uploads/Arsenal_explosion-spread_web.jpg

Две девушки, сестры Мария и Лора Гуинн, получив зарплату, в это время выходили из дверей лаборатории. Марию больше никто не видел, опознать ее тело не удалось. Лору нашли на соседней улице бегущей в горящем платье, она несколько месяцев провела потом между жизнью и смертью, а саму катастрофу так и не вспомнила.

Услышав взрыв, полковник Саймингтон выскочил из своего кабинета и побежал к лаборатории; пока он бежал, прогремело еще два взрыва.

Клерк Джозеф Боллман вынес из разрушенной комнаты № 6 девочку, поставил ее на землю и снова побежал в горящие руины искать четырнадцатилетнюю дочь. Ни его, ни его дочери живыми больше никто не видел. Управляющий лабораторией Александр Макбрайт в момент взрыва находился у себя в конторе, его пятнадцатилетняя дочь была за стенкой в комнате № 6. Он выжил, она нет.

Работница «Арсенала» Мэри Джейн Блэк вспоминала: "Две девушки позади меня были в огне; их лица обожжены и с них текла кровь. Я стянула одежду с одной из них; пока я это делала, другая подбежала и умоляла меня прикрыть ее. Мне не удалось спасти ни одной».

Пожарные подоспели на место катастрофы быстро, потом добавились команды из Питтсбурга, где услышали взрывы, но работу осложняли продолжающиеся разрывы снарядов. Позже Саймингтон подсчитал, что, помимо чистого пороха, взрывом были уничтожены 125 тысяч патронов для стрелкового оружия и 175 снарядов для десяти- и дванадцатифунтовок Пэрротта. «В груди одной из несчастных жертв, — сообщала «Питтсбург Газетт», — было обнаружено одиннадцать картечных пуль. Она, очевидно, погибла от разрыва снаряда… В боку другой девушки были обнаружены семь пуль Минье».

«Сила взрыва была настолько велика, что осколки из лабораторий разлетелись на сотни футов. Обрывки одежды были найдены на верхушках деревьев… От главного здания осталась только куча дымящихся обломков. Земля вокруг была усеяна обломками обугленного дерева, разорванной одеждой, пулями, шапками, картечью, разорвавшимися снарядами, обувью… В двухстах футах от лаборатории было поднято ужасно изуродованное тело одной молодой девушки; было видно, как другое тело летело по воздуху и разделялось на две части; рука была перекинута через стену; у ворот подняли ногу; кусок черепа был найден в сотне ярдов, а куски кишок были разбросаны по территории. Некоторые выбежали из руин, охваченные пламенем, или обугленные и израненные последствиями взрыва"

«Самым ужасным зрелищем были горящие тела. Кое-где они лежали кучами и сгорали так же быстро, как сосновые дрова, пока пламя не потушили пожарные… Стальные полосы, оставшиеся от кринолинов юбок несчастных девушек, отмечали место, где многие из них погибли… Как только огонь был потушен, приступили к выносу тел. Но очень немногих можно было опознать, так как голов, рук и ног, как правило, не было" — писали в газетах.

Опознали только двадцать четыре тела из 78 погибщих, некоторых — по обрывкам одежды или украшениям на фрагментах тел. Мужчин было только шестеро. Самой младшей из погибших было двенадцать лет.

На фоне побоища при Энтитеме катастрофа в Арсенале Аллегейни оказалась практически незамеченной газетами, и страна очень быстро о ней забыла.

Имена погибших известны, но фотография сохранилась только одна.

Фредалина Некерман, девятнадцати лет, находилась в момент взрыва в комнате № 1. Похоже, ей не очень нравилось ее имя, потому что в некоторых документах ее называют Леной или Мелиндой. С сайта https://www.lawrencevillehistoricalsociety.org/face-of-a-tragedy/

Старший механик Арсенала М. Некерман записал в своем дневнике: «Наша старшая дочь Фредалина, которая была помолвлена с храбрым юношей, шорником по профессии, погибла при страшном взрыве в Арсенале 17 сентября, 1862. Была найдена одна рука, на которой было обручальное кольцо, по которому ее идентифицировали, и она была похоронена на кладбище Аллегейни вместе с другими несчастными девушками. Ее предназначенный, Уильям Кернинг, от горя, записался в армию и погиб в бою в Вирджинии. Это был самый тяжелый удар, который когда-либо обрушивался на нас, хотя есть некоторое утешение в том, что они оба погибли за свою страну».

За Питтсбургом, где мы поужинали, проводники стали готовить вагон к ночи, Пенсильванию скрыло ночной тьмой, разглядывать за окном стало нечего, кроме мелькающих огоньков. После отъезда из Сент-Луиса мы находились в дороге уже более суток, одно лишь утешало, что большую часть пути до Нью-Йорка мы уже преодолели — и пока будем спать, преодолеем еще солидный кусок дороги. Дуглас добавлял, что еще до войны наш путь занял бы раза в полтора больше времени, если не в два.

И ехать тогда пришлось бы не в комфортабельном пульмане.

Среди ночи меня разбудили возгласы, что поезд прибыл в Гаррисбург, я полусонно подождал, когда в вагон вторгнутся новые пассажиры, но местные жители, вероятно, для путешествия на восток выбирали более удобные поезда. Тогда я перевернулся на другой бок и спал дальше, пока меня не растолкал Дуглас и не отправил, еще не вполне проснувшегося, в туалет, куда буквально через пять минут будет не попасть… и в самом деле, когда я, не сильно там загостившись, покидал заветную комнатку, в очереди уже стояли два джентльмена.

Родной город Джейка, Филадельфию, мы видели только из окна вагона, как и Чикаго — дома, улицы, где-то подальше шпили церквей — и пока никаких небоскребов. Здесь мы тоже позавтракали и сели в другой поезд. Ехать было порядка 130 километров, даже с учетом неторопливости поездов это было только три часа удовольствия, так что вагон был не пульмановский, а обычный сидячий. Сиденья, правда, были достаточно удобные, так что мы не роптали.

В пути развлекались чтением купленных на вокзале свежих газет.

На первой странице «Харперс викли» было нарисовано какое-то строение с круглым куполом, которое недавно построили в Нью-Брансуике — но не в том, мимо которого наш поезд вскоре будет проезжать, а в канадском. Строение называлось скейтинг-ринк, то есть каток.

Я заинтересовался было, неужели начали делать катки с искусственным покрытием… в смысле, не из полимеров, уж этого я не ожидал, но с машинами, намораживающими лед… ведь машины, производящие лед, уже существовали… но нет, лед предполагалось замораживать с помощью обычного зимнего мороза.

— Прогорят, — поразмыслив, отозвался я. — Сколько там той зимы? А что летом будут делать?

— Придумают что-нибудь, — пожал плечами Дуглас. — Да хоть балы или концерты устраивать. Там же диаметр 160 футов (почти 50 метров), места хватит. Хотя…

Он тут рассказал нам историю Гляциариума, лондонского катка с искусственным льдом, который делали из сала. Запашок, вероятно, стоял в зале интересный… а уж как красиво выглядела одежда после нескольких падений! Неудивительно, что каток очень быстро перестал пользоваться популярностью и исчез с афиш.

Мы посмеялись над таким сомнительным развлечением и перелистнули листок «Харперс викли», чтобы почитать новости. На одной из страниц я увидел портрет православного священника, подумал, что статья о России, но ошибся, речь шла о восстании на Крите. Прошлой осенью османские войска осадили монастырь Аркади, где повстанцы держали штаб. Помимо 259 защитников, в монастыре нашли убежище более 700 женщин и детей. Османцы через несколько дней ворвались в монастырь, настоятель поджег пороховой погреб. Погибла уйма народу. Тут была картинка: несколько мужчин и женщин из последних сил держат дверь, на полу лежит убитый, в углу женщины обнимают детей, а посередине стоят два священника — один держит в одной руке крест, а в другой саблю, а у второго вместо сабли горящая головня.

Весь разворот был уделен сценам плантационного быта: никаких ужасов рабства, просто сцены труда и отдыха, на одном из боковых рисунков — плантатор и надсмотрщик. Ничего такого нехорошего не делают, просто так смотрят на зрителя. А на следующей странице мы обнаружили рассказ из русской жизни, где помимо английского семейства действовали граф Владимир, Вассилиевитч и Иван. В России жутко холодно и метель! Ну да, особенно если сравнивать с Англией, согласился я.

— И не только в России, — хмыкнул Дуглас, перевернув страницу. Там как раз была картинка о том, как нью-йоркская конка героически превзнемогает транспортный коллапс.

— Бедные лошади, — пробормотал я.

Снежная буря, хвост которой зацепил нас в Миссури и заставил отсиживаться в Версале, прошла по всем северо-восточным штатам и навалила за пару дней чуть ли не годовую норму снега. Потом пришел теплый южный ветер, и все это наваленное так же обильно начало таять. В долине Огайо началось преждевременное половодье, вода и тронувшийся в реках лед сносили мосты, в том числе железнодорожные. Читая газеты, Дуглас умилялся:

— Какой я молодец, что выбрал Пенсильванскую железную дорогу! Поехали бы через Цинциннати, куковали бы сейчас где-нибудь посреди Огайо.

— А с чего вдруг ты Пенсильванскую выбрал? — спросил я. — Предчувствие?

— Ага, предчувствие, — согласился он. — Вагоны Вудраффа мне не понравились, решил посмотреть, каково кататься в пульмановских.

Я посмотрел, что там в еженедельнике дальше. На фотографии ниже был изображен горящий посреди города большой отель.

— Что, так быстро про пожар в Сент-Луисе напечатали? — удивился я. Это же не только сфотографировать пожар надо, а еще и переслать в Нью-Йорк, почтой, то есть со скоростью поезда, а не интернета, а там не только пройти всю редакционно-журналистскую подготовку, но и попасть к граверам, потому что прямиком фоточки в газетах еще публиковать не умеют, только гравюры.

— Это в Висконсине, — ответил Дуглас, прочитав подпись под фотографией. — Постоянно где-нибудь что-нибудь горит.

Чтобы не акцентировать на плохих новостях, на том же развороте издатели запостили котика — все любят котиков, даже если нет еще инстаграма и пинтереста! Ну а еще дальше пошли рекламки, объявления и парочка карикатур.

— Что, объявление об атлетическом женском клубе? — спросил я, посмотрев на картинку.

— Дэн, это карикатура! — снисходительно ответил Дуглас. — Это смешно!

— Что ж тут смешного? — пробормотал я. — Я вполне могу представить, как миссис Браун, наша прачка, подтягивается на турнике. Я как-то обратил внимание, какие у нее бицепсы… как она корзины с мокрым бельем ворочает.

Судя по расписанию, мы уже практически вплотную приблизились к Нью-Йорку. Поезд, впрочем, привез нас не на Манхэттэн, а в Джерси-сити, прямо к берегу Гудзона, где располагался пересадочный терминал Exchange Place. Мы выгрузились на крытую платформу и, не выходя под открытое небо, перешли к причалу, где сели на паром.

С одной стороны — Джерси-сити и пересадочный терминал в виде заштрихованной буквы Т, с другой стороны — Нижний Манхэттен и тоже заштрихованный причал парома около Кортлэнд стрит. Карту 1866 года можно подробнее рассмотреть здесь https://www.loc.gov/resource/g3804n.fi000110p/?r=0.401,1.365,0.385,0.202,0, там вид аж до 135 улицы.

Место переправы с высоты птичьего полета. Паровозик везет Дэна и компанию к терминалу. Полностью карту можно рассмотреть здесь https://www.loc.gov/resource/g3804n.pm005947/?r=0.005,0.209,0.584,0.307,0

Пересекая Гудзон на небольшом пароходе-пароме, я смотрел вперед, на низкорослый Нью-Йорк. Его, конечно, нельзя было называть одноэтажной Америкой, все-таки дома там были большими, многоэтажными — но не вот совсем большими-большими. Эпоха небоскребов еще не наступила, и самым высоким сооружением был шпиль какой-то церкви.

— Церковь Троицы, — сказал Дуглас, указав на шпиль.

Вид с парома на причалы у Кортлэнд-стрит, с картины неизвестного Автору художника Американской школы. Рисовано было где-то в 1880х годах, поэтому вон те опоры Бруклинского моста, что маячат справа, наши путешественники видеть не могли.

Уолл-стрит и церковь Троицы в 1850 году. Высота шпиля 85 метров.

Паромная переправа на Кортлэнд-стрит в 1860х

Мы высадились на славной манхэттенской земле, которой не было видно под солидным слоем мусора, посмотрели в сторону омнибуса, посмотрели в сторону извозчиков…

— Мистер Квинто писал, что можно доехать на омнибусе, — как бы в пространство тихо заметила мисс Мелори.

— Можно, конечно, — покладисто согласился Дуглас и повел нас в сторону извозчиков, решив пренебречь битком набитым омнибусом. Ехать было недалеко, тут же, в Нижний Манхэттен, где улицы еще имели названия, а не просто номера.

В пансионе, рекомендованном нам Квинтой (а нас он, в свою очередь рекомендовал хозяйке пансиона), ждали мужчину, девушку и мальчика. Прибыли два мужчины, девушка и мальчик, и взгляд хозяйки, поставленной перед этим фактом, слегка затуманился — подозреваю, соображениями, кого из мужчин в дом поселить, а кому отказать… и, подозреваю, в радикальном случае, решение оказалось бы не в мою пользу.

Однако Дуглас, широко и обаятельно улыбнувшись, сообщил, что является необязательным приложением к нашей компании, и если ему не найдется места в этом славном пансионе, он безропотно поищет себе места где-нибудь еще. Хозяйка, поразмыслив, решила от лишнего квартиранта не отказываться, если, конечно, Дугласа устроит место, которое первоначально предназначалось для Шейна. Вопроса, устроит ли меня комната, в которой нам с Дугласом предстояло жить вдвоем, никто не задал. А Шейна хозяйка перенаправила в соседи своему малолетнему племяннику: «кровать чуть отодвинем, здесь поставим вон тот ящик, постелем широкий матрас — и мальчики вдвоем тут будут спать, как короли!» Шейн смерил взглядом нежданного сокоешника, но промолчал.

Нам же с Дугласом в полное владение поступила длиннющая узкая комната, более напоминающая коридор, ведущий к окну, выходящему в чахлый садик. Вдоль одной из стен, что называется, гуськом выстроились комод с туалетным столиком, одежный шкаф, кровать, что-то вроде этажерки с каким-то мелким барахлом, снова кровать, два стула и в самом торце у окна письменный стол. На противоположной стене висели две цветистые картины с аляповатых гипсовых рамках — каждая напротив кровати. Будь рамки потолще объемом хоть на дюйм, между картиной и кроватью Дугласу пришлось бы протискиваться боком: а нечего такие широкие плечи отращивать.

Куда хозяйка увела поселяться мисс Мелори, мы узнали позже, когда спустились в гостиную малость оглядеться. Хозяйка, как оказалось, поместила ее в маленькой комнатке рядом с собственной спальней. Соседняя каморка, столь же крохотная, приютила вторую жилицу, о которой мисс Мелори уже была наслышана, но с которой пока не познакомилась. Кроме этих двух девушек, остальные жильцы были мужчины.

— Да нормальный пансион, — пробормотал Дуглас. — Постельное белье чистое, запахи с кухни доносятся вкусные. Вот в мой прошлый приезд я поселился в одном странном местечке… Вы не поверите, если я такое в книге напишу. Хозяином там был этакий блеклый джентльмен, похожий на картофельный росток… вегетарианец и феминист.

— О как! — удивился я скорее для того, чтобы поддержать разговор. — А в чем его феминизм выражался?

— Он выступал за широкое женское образование, в том числе и за военное. Особенно его возбуждали дамы в мундирах, поэтому один из его жильцов, художник, платил ему за постой тем, что каждый месяц рисовал ему портрет очередной омундиренной красотки. Но как раз эта его страстишка выглядела совершенно невинной, а вот меню пансиона…

—… было крайне вегетарианским? — предположила мисс Мелори.

— Ни мяса, ни яиц, ни молока, ни даже рыбы, — печально покивал Дуглас. — Мука, овощи, немного хлопкового масла. Маринованная капуста, правда, замечательная была, нигде больше такой не встречал.

— И капуста перевешивала все прелести постной диеты?

— Не перевешивала, но мне надо было только неделю продержаться. Хотя тяжко было, да. Соседа, который принципиально курил вместо табака листья подсолнуха, я бы выдержал — мало ли к чему человек может пристраститься в западной глуши, но вот подросток-медиум — это было нечто невыносимое.

— Хуже Шейна? — спросил я.

— Много гадостнее, — с чувством вспомнил Дуглас. — Капризный, балованный и психованный. Я сам в детстве был не подарок, но кузены не забывали о моем воспитании и регулярно вправляли мне мозги. Однако воспитанием этого юнца никто не занимался, а мамаша его, мне кажется, вообще сумасшедшая была. Нормальная мать разве будет ребенка с пеленок по спиритическим сеансам таскать?

Остаток дня мы обживались, приводили себя в порядок, знакомились с домом, окрестностями и соседями. Во второй половине дня вторая жиличка позвала мисс Мелори к портнихе, обещанной Квинтой, и мы с Дугласом собрались их проводить — с намерением, пока они там меряют обновки, тоже заняться приобретательством барахла.

Вторая жиличка, кстати, оказалась нам с Дугласом хорошо знакомой. Это была мисс Трейси, которая с братом стенографировала в Канзас-сити и которых Фицджеральд послал в Нью-Йорк работать на выставке с нашей аппаратурой.

Мы доставили девушек в ателье на Бродвее, договорились, когда будем их забирать, и тут же, на Бродвее, начали приводить свой вид в соответствие местным приличиям. Дуглас настоятельно посоветовал мне купить новую шляпу, и сам руководил приказчиком, который притаскивал мне товар, а вот сапоги поменять категорически не советовал, хотя как раз сапоги более всего смущали и меня, и окружающих джентльменов. Но сапоги, как объяснил Дуглас, очень хорошо подчеркивали мой русско-арканзасский выговор: без них я был европеец с грубым, агрессивным акцентом, с ними — парень с далекого и в чем-то романтичного Запада. Да, грубоватый и малость неотесанный, возможно даже бывший конфедерат, но свой, американец. Дуглас призвал мнение приказчика из галантерейного отдела, человека, который явно очень хорошо чувствовал оттенки мужской одежды, и тот, подумав, с ним согласился. Иностранцев всякого толка сейчас в Нью-Йорке полно, и горожане относятся к ним не то что с неприязнью, но весьма выборочно гостеприимно, если так можно выразиться, и я с моим выговором могу симпатий и не снискать. А на Западе живет, конечно, народ дикий и буйный, но туда же и приличные люди едут, и у любого человека родня может оказаться как раз в тех местах, откуда я приехал, есть повод ближе познакомиться. В сочетании с хорошим костюмом — а мой купленный в прошлом году костюм был достаточно хорош — я со своими вестерновыми сапогами производил впечатление вполне респектабельного человека, пусть и нездешнего.

Так что большими покупками я пока озадачиваться не стал, обошлось всякими мелочами вроде воротничков и перчаток — между прочим, это довольно важные аксессуары в нашем девятнадцатом веке, без них приличному человеку просто жить невозможно. Существует целая наука о том, какие перчатки куда и как следует надевать, слава богу, что для арканзасских дикарей знать такие подробности необязательно… хотя брошюрку с правилами этикета я по совету того приказчика все-таки купил — чтобы совсем уж грубых нарушений приличий не допускать и не надевать коричневые перчатки в ситуациях, когда следует носить только черные.

Но перчатки — это довольно часто нужно и иногда весьма полезно, а вот чего такого нужного и полезного в воротничке? Разве что голову заставляет держать очень высоко, чтобы лишний раз не травмировать шею. Насколько я понимаю, полвека назад воротничков отдельно от рубашек не существовало. В условиях девятнадцатого века, в городе с его пылью и смогом, да еще при более низких, по сравнению с двадцать первым веком, гигиенических требованиях, траурная кайма на внутренней стороне воротника появлялась быстро, и, если вы были озабочены своим внешним видом, рубашку следовало немедленно отправлять в стирку. И вот на это стадии наступали проблемы, потому что хоть стиральную машину уже изобрели, с переработкой грязной одежды в чистую по-прежнему были проблемы вполне средневековые.

В двадцать первом веке, если человек ходит в мятой рубашке, это уже не всегда означает, что он неряха и вахлак, а может означать то, что он стильно носит натуральные ткани, а не банальную синтетику.

В девятнадцатом веке никакой синтетики пока еще не было, и человеку стильному приходилось выделяться как раз наоборот за счет того, что его совершенно натуральная одежда выглажена без малейшей складочки и его белье, что называется, белее белого, а не серенького застиранного цвета. Для рубашек обе задачи решались накрахмаливанием, а этот процесс вовсе не был банальной побелкой, как порой представляется людям несведущим.

При глажке на поверхности накрахмаленной ткани получается слой полимерной пленки, то есть, фактически, такая ткань представляет собой композитную пластмассу. Пленка защищает волокна ткани от загрязнения, принимая всё на себя, и вдобавок поддерживает опцию «наглаженности». При этом никаких специальных растворителей вроде ацетона или уайт-спирита не надо — крахмал преспокойно смывается с водой, ткани остаются такими же беленькими, каким лежали на полке в магазине, а поскольку при стирке волокна не повреждаются, чтобы вытащить из них грязь, вещи, подвергаемые крахмалению, и служат дольше.

Но какую-нибудь простыню или наволочку накрахмалить просто, а вот с рубашками должен был работать настоящий профессионал. Во первых, если накрахмалить воротник, как всю рубашку, то он сразу потеряет форму. Если же всю рубашку накрахмалить, как воротник… хм, вы когда-нибудь ходили в рубашке из картона? Во-вторых, и наглаживать крахмальную рубаху — тот еще геморрой, требующий специальных приспособлений. Поэтому белые крахмальные воротнички были доступны лишь людям богатым или, по крайней мере, зажиточным.

В общем, ничего удивительного, что в конце концов у кого-то не выдержали нервы и он решительно отделил рубашку от воротника.

И пошло-поехало. Теперь любой мужчина мог делать вид, что у него полным-полно разных рубашек, всего лишь имея набор воротников разных форм. И крахмалить эти отдельные воротники стали еще крепче, так что к концу 1860х годов этот аксессуар мало отличался по жесткости и глянцу от полоски тонкого белого пластика, превосходя по качеству картон такой же толщины. Попытки делать воротники из картона тоже были, но они не выдерживали никакой критики.

И доступна такая стильность была теперь людям даже не очень зажиточным, там что любой мало-мальски себя уважающий себя мужчина старался обзавестись такой красотой.

Помнится, в книжках я читал про целлулоидные воротники, но об этом факте из будущего я старательно помалкивал. Нет уж, пусть эти орудия пытки выдумывает и внедряет кто-то другой… и все чаще мне казалось, что этим изобретателем будет кто-то из окружения Фицджеральда, ибо с моей подачи именно Фицджеральд становился отцом «пластмассовой» промышленности США. Во всяком случае, по моим сведениям пока никто кроме него в Штатах целлулоидом как материалом еще не заинтересовался.

Местом работы в Нью-Йорке Квинта определил нам выставку Американского института поощрения науки и изобретений, который, несмотря на громкое название, был всего лишь ответом нью-йоркцев на основание в Филадельфии в 1824 году Института Франклина: «С целью дальнейшего развития ресурсов союза, повышения национальной независимости, пробуждения изобретательности и трудолюбия людей и тем самым повышения благосостояния общества в целом», — написали тогда в пенсильванских газетах. Известное дело, Филадельфия — культурная столица США, и угнаться за ней трудно, но в Нью-Йорке, который в те годы богател прямо на глазах, решили поднапрячься и тоже основать общество поощрения изобретательства и всяческих наук. Ну и понятное дело, "Нью-Йоркский" в названии как-то не звучит, а вот "Американский" — это в самый раз будет. Догоним и перегоним Филадельфию, как-то так.

К тому времени, как сюда приехали мы, Институт уже имел солидную научную библиотеку и каждый год проводил грандиозные ярмарки-выставки — обычно осенью, а в прочее время — просто выставки калибром поменьше и более специализированные. Мы как раз в такую сравнительно небольшую выставку и вписались: "Машины и оборудование для деловых людей и делопроизводства".

Выставка Американского института в Арсенале 24 полка на 14 улице в 1865 году: четыре зала, посвященных разным отраслям хозяйства, взято отсюда https://hd.housedivided.dickinson.edu/node/44561

Мы разложили в отведенном Фицджеральду отсеке все, что хоть немного соприкасалось к теме делопроизводства и канцтоваров: пишущую машинку, светокопировальный аппарат, неудобную до ужаса стенографическую машинку, которую я слепил в прошлом году, чертежную доску нашей конструкции, с противовесом и пантографическим узлом, который наша лаборатория совместными усилиями почти довела до ума, дырокол, степлер, скрепки, кнопки… всю ту конторскую мелочевку, что я вспомнил, а Фицджеральд сумел воспроизвести… много чего, в общем, даже застежку молнию — мы применили ее на стильных кожаных папках (да и то сказать, для одежды она пока была слишком громоздкой, а сделать дорожки потоньше у нас пока не получалось). Над всем этим реяли лопасти вентилятора.

Фотоаппаратом и фотопроектором никого в Нью-Йорке удивить нельзя — но мы постарались. Наши девушки заготавливали фильмы "Цветок распускается" всю зиму, буквально перерывая Форт-Смит в поисках комнатных цветов, готовых вот-вот зацвести, и теперь мисс Мелори тряслась над каждым фильмом, потому что копий мы пока делать не умели, а снятые ленты портились очень быстро. Однако нужным людям мы наши "гифки" показать успели, и весь Нью-Йорк уже предвкушал, что мы вскоре завалим весь мир "живыми фотографиями". Правда, как товар наши фильмы пока еще никуда не годились. Все упиралось в то, что мы толком не научились еще делать пленку.

В качестве канцелярского оборудования нам удалось даже выставить велосипед: мальчишки-посыльные — это же нормальная принадлежность всякой конторы, когда телефонов пока еще не изобрели, а если посыльный садится на велосипед — это ж сообщения будут пересылаться почти как молния. Шейн порой делал на роудраннере круги по залу, а остальное время изображал техобслуживание.

Мисс Мелори и мисс Трейси в своих элегантных деловых платьях изображали что-то вроде работы в офисе: то печатали на машинке, то чертили или копировали на кальку несложные чертежи с помощью кульмана, то делали синекопии… в общем, они-то главным образом и демонстрировали продукцию завода Фицджеральда. Надо сказать, до идеи девушек, работающих у стендов с продукцией, додумались пока считанные предприниматели, но, похоже, этот прием вскоре будет принят на вооружение, потому что идея показалась нью-йоркцам весьма удачной — девушек-демонстраторов упоминали в статьях, посвященных выставке, а один женский журнал даже посвятил "выставочным девушкам" целый разворот — и с портретами! Пришлось закупить штук двадцать номеров для посылки в Форт-Смит, чтобы осчастливить всех знакомых.

Впрочем, одно дело показывать, как работает пишущая машинка, а другое — обсуждать ее технические характеристики. Посетители выставки были не готовы обсуждать технические новинки с девушками, и для того около стендов околачивались мужчины — в нашем случае, Трейси и иногда я. У Трейси язык был подвешен дай боже, и он мог уболтать даже попугая, но все-таки и он уставал, и мне приходилось его поменять. Основное же мое занятие на выставке был промышленный шпионаж — я слонялся по соседям, смотрел, что у них интересного, и записывал приходящие в голову мысли. Раз в два-три дня я выступал с лекциями вроде тех, что так популярны были в Форт-Смите.

Добрую половину дня я просиживал в библиотеках, изучал свежую техническую литературу. До Форт-Смита доходило не так много книг, а по бумажной рекламе не так легко понять, нужен или не нужен нам какой-то определенный том. А тут посмотрел, полистал — и сделал пометку в блокноте: нет, это барахло нам ни к чему!

Мисс Мелори и Шейн работали на выставке полдня, а после обеда мистер и мисс Трейси провожали их до Американского Музея и возвращались дорабатывать смену в одиночестве.

К Шейну же приходили мгновения славы: в Американском Музее он показывал велочудеса: ничего особенного, если вы умеете поднимать велосипед на одно колесо, прыгать на нем через невысокие барьеры и всякое такое, чем не удивишь мальчишку веком позже, но что пока еще поражало нью-йоркцев девятнадцатого века. К тому же Шейн умел ездить на одноколеснике и буквально в первый же вечер научился у кого-то из выступающих в Музее жонглировать тремя предметами. Совмещать жонглирование с ездой на одноколеснике он еще не умел — но было похоже, что вот-вот научится. У него было около пяти минут на номер в цирковом представлении, которое длилось около часа и каждый час повторялось, причем не владелец цирка платил ему за выступление, а Фицджеральд платил владельцу цирка за то, чтобы как можно больше народу увидело, что такое велосипед. Задачей мисс Мелори был присмотр за Шейном: чтобы он выглядел чистым и аккуратным и чтобы вовремя выезжал со своим роудраннером на сцену, не отвлекаясь на соблазны огромного Музея.

Надо сказать, Американский Музей вовсе не был нью-йоркским ответом на Британский музей — нет, ничего общего. Британский музей вы в общих чертах представляете, даже если никогда там не были: огромные археологические и естественнонаучные коллекции, солидность и авторитет в среде ученых, как-то так. При лицезрении же экспонатов Американского музея в моем мозгу обычно рождалось слово "паноптикум". Экспонаты в Американском музее порой были очень интересными, но вот научного интереса как правило не представляли. Не то зоопарк, не то шоу уродов, не то цирк, не то музей — и оно неудивительно, ибо владельцем всего этого собрания был знаменитый Барнум. Шоу лилипутов, самая большая женщина в мире, бородатая женщина, русалка с Фиджи, аквариум с белухами, дрессированные гризли, индейцы, японки, чревовещатели, конкурс на самого милого ребенка… — ой, чего только не было. Количество диковин можно было считать не тысячами, а сотнями тысяч.

Музей был открыт пятнадцать часов в сутки, а билет в него стоил всего двадцать пять центов, и это было довольно популярным местом для непритязательной публики, которой выставки в Американском Институте показались бы скучными. А тут уплатил четвертак — и хоть с утра до вечера броди среди интереснейших экспонатов. Надо сказать, Барнуму это не очень-то нравилось: слишком долгое пребывание зрителей среди зрелищ не способствовали увеличению доходов. Поэтому он велел развесить таблички "Это путь к Egress". Не зная, что Egress — то же самое, что Exit, то есть выход, и полагая, что это еще один аттракцион, доверчивые простаки устремлялись туда — и внезапно оказывались на улице.

С легкой руки Марка Твена выражение "Янки из Коннектикута" стало нарицательным: это человек, который в любых обстоятельствах не растеряется, предприимчивый, умеющий из всего получать выгоду — и с весьма своеобразной, но очень гибкой моралью; в общем, как нынче порой пишут, если его пошлют далеко и надолго — он вернется отдохнувшим, посвежевшим и с магнитиками для холодильника.

Финеас Тейлор Барнум был как раз таким янки: родился в Коннектикуте, и уже к 19 годам неплохо зарабатывал, переняв у дедушки прибыльный бизнес — организацию лотерей. Пятьсот баксов в неделю — оно и сейчас заметные деньги, а уж в те идиллические времена, когда за двадцать центов вы могли купить 4,5 кило сахару или мешок картошки, парень мог ощущать себя олигархом. У него появился универсальный магазин, газета и еще кое-что по мелочи.

Увы, правительство США почему-то вдруг ополчилось против лотерей (и общественной мании помешательства, с ними связанной), и такой доходный бизнес рухнул. С газетой, носящей громкое название The Herald of Freedom (Вестник свободы) тоже как-то не заладилось: в насквозь пуританском штате Коннектикут свободу понимали по-своему, и человек, который выступал за азартные игры и разоблачал темные делишки церковных старейшин, живо получил три иска за клевету и отсидел два месяца в тюряге. Земельные спекуляции, в которые окунулся младой олигарх, обернулись финансовым крахом, так что пришлось продавать свой магазин и перебираться искать счастья в Нью-Йорк. К это времени у него уже были жена и маленький ребенок, и счастье требовалось обрести побыстрее, потому что деньги кончались.

Какой-то знакомец из Филадельфии сообщил ему в 1835 году, что в Луисвилле, штат Кентукки, продается старая негритянка — такая древняя, что могла бы быть кормилицей Джорджа Вашингтона. Если учесть, что родился Вашингтон в 1732 — то негритянка получалась натуральным живым ископаемым, хоть ты ее в музее экспонируй. Собственно, ее и показывали за деньги, но дело почти не приносило выгоды, потому что в Кентукки старых негритянок хватает и платить за то, чтобы увидеть еще одну, простаков находилось немного.

А почему бы и нет? — подумал двадцатипятилетний Барнум, и ринулся в шоубизнес с головой. Точнее говоря, именно Барнум создал шоубизнес в современном значении этого слова. Нельзя сказать, что до него индустрии развлечений не существовало — но именно он придал этой отрасли много-много шума, блеска, шика и неудержимого пиара, ибо каждое из предприятий Барнум сопровождал рекламной компанией невообразимого ранее размаха.

Он отправился в Кентукки покупать рабыню, за которую хозяева заломили цену в три тысячи долларов, но после ожесточенного торга цену удалось сбить втрое. Чтобы заплатить за негритянку тысячу долларов, Барнуму пришлось взять в долг пятьсот. К тому еще официально покупать рабыню было нельзя, в штате Нью-Йорк рабовладение уже было отменено, пришлось оформить покупку как аренду. Дальше уже вступила в дело рекламная шумиха.

Выглядела старушонка, похоже, как натуральная мумия, так что Барнум без зазрения совести определил ей возраст в 161 год, была она слепа, но беззубым ртом бойко рассказывала байки о "милом маленьком Джорджи", так что Барнум с ее помощью зарабатывал в неделю по полторы тысячи. Народ ломился на представление, и среди зрителей возникали споры, а действительно ли бабке 161 год? Барнум подогревал интерес статьями, в которых разные специалисты рассуждали о случаях долголетия. В конце концов из Барнума выдавили обещание, что после смерти Джойс Хет вскроют и опытный медик определит ее возраст.

Когда ажиотаж вокруг старушки начал спадать, Барнум отправил в газеты анонимные письма. В одном из его писем утверждалось: «Джойс Хет — не человек. То, что претендует на роль замечательной пожилой женщины, на самом деле представляет собой просто любопытно сконструированный автомат, сделанный из китового уса, каучука и пружин, которые искусно собраны вместе и изготовлены, чтобы двигаться от малейшего прикосновения по воле оператора». Народ повалил на представления снова, присматриваясь к движениям старушки и пытаясь распознать в ней талантливо сделанный автоматон.

Год спустя Джойс Хет умерла, и Барнуму напомнили об обещании провести вскрытие. На вскрытии Барнум тоже заработал, превратив его в представление: полторы тысячи зрителей, с каждого по полдоллара… Но, наверное, с медиком Барнум поделиться пожадничал, и доктор Дэвид Л. Роджерс, проведя вскрытие, заявил, что старухе не было еще и восьмидесяти. Барнум то пытался оспорить его вердикт, то заявлял, что Роджерс на самом деле вскрывал совсем другую женщину, а настоящая Джойс Хет сейчас гастролирует по Европе.

Потом Барнум лет на пять укатил с цирком гастролировать по провинции, а вернувшись, прикупил на Бродвее пятиэтажное здание Американского музея Скаддера вместе с коллекцией разных диковин, которые этот музей собирал несколько десятилетий. Барнум переименовал музей в Американский музей Барнума, навесил на фасаде ярких флагов, привлекающих внимание днем, установил яркий фонарь наподобие маячного, привлекающий внимание вечером, на крыше устроил сад для прогулок, где каждый день поднимал воздушный шар. На балконе над входом играл оркестр. Злые языки утверждали, что Барнум набрал самых бесталанных музыкантов, чтобы прохожие, не имея куда скрыться на улице от ужасающей какофонии, бежали в музей.

Жемчужиной новооткрытого музея стала так называемая "русалка Фиджи". Один английский капитан за бешеные, как он утверждал, деньги купил у японских рыбаков чудную диковинку — мумию таинственного существа с рыбьим хвостом и человекоподобным верхом.

Барнум развернул вокруг русалки ажиотаж еще побольше того, что был вокруг "кормилицы Вашингтона". С той поры и пошло: только публика успокоится и перестанет обсуждать одну диковинку, как Барнум уже трубит во все трубы о новой. То лилипут, то микроцефал, которого выдавали за промежуточное звено между человеком и обезьяной, то бородатая женщина, еще более микроцефала похожая на промежуточное звено.

— Кавказ — это ведь где-то в России? — спросила мисс Мелори, глядя на сцену, куда как раз сейчас униформисты, одетые, как полагали американцы, по-турецки, вынесли закрытый паланкин. Что нам собирались показать, я не очень понял. Объявили что-то вроде «сюркашин бьюти», то есть какая-то красавица, да не простая, а сюркашин. Не турецкая, определенно, иначе сказали бы Turkish.

— Местами, — неопределенно ответил я, в очередной раз кляня себя за то, что так и не удосужился как следует подробно изучить атлас Европы и Азии. В самом деле, где в 1860х проходят границы Российской империи? На тех картах, что попадались у нас в Форт-Смите, Россия была размером в лучшем случае с ладошку, много на такой карте не рассмотришь.

В мои обязанности входило забирать мисс Мелори и Шейна после представления в Американском музее, потому что после наступления темноты одинокой женщине на улице действительно лучше не появляться. Я приходил немного раньше, подпирал стенку у служебного выхода, и добросердечный служитель иногда пускал меня внутрь, чтобы не мерз на ветру. Поэтому мне удалось посмотреть несколько номеров вроде этого.

Занавеси на паланкине пока оставались опущенными, а солидного вида господин, расхаживая перед этими драпировками, проорал хорошо поставленным голосом, чтобы всему залу было слышно, небольшую лекцию о том, что белая раса, по мнению авторитетных ученых, зародилась в Кавказских горах.

Меня, знаете ли, еще со студенческих времен занимало, откуда взялся один ложный друг переводчика — слово Caucasian. Вы ведь знаете, что такое ложные друзья переводчика? Это когда польское слово uroda вроде бы и похоже на русское слово урод, но означает как раз наоборот — красота. Или слово pozor — если переводить с чешского, это будет внимание, а если с польского — обличье, а вовсе даже не позор, как может подумать самоуверенный переводчик. Или слово «люстра», если переводить с белорусского на русский, означает вовсе не светильник, а зеркало.

Вот и слово Caucasian нельзя тупо переводить как кавказец. У американцев, которым в общем-то все равно, что там расположено между Черным и Каспийским морем — Кавказ или Карпаты, этим словом обозначается представитель белой расы. При этом греков или итальянцев, по общему экстерьеру мало чем принципиально отличающихся от грузин или азербайджанцев, в США девятнадцатого века склонны считать цветными.

Так что солидный господин на сцене обещал нам показать эталонную красоту белой расы — прямиком с самого настоящего Кавказа. Там, оказывается, живет особый народ — сюркашин. Девушки этого народа очень высоко ценятся в турецких гаремах, и одну из них специальному представителю Барнума удалось купить на константинопольском невольничьем рынке и вывезти в Соединенные Штаты.

Я пытался сообразить, что там за таинственные сюркашины завелись среди кавказских гор.

— Сюркашин? — переспросил я мисс Мелори.

— Circassian, — поправила она.

Яснее не стало.

Я попробовал вспомнить русскую классику: есть ли там какие-нибудь эталонные красотки с Кавказа? «Перед ним, С приветом нежным и немым, Стоит черкешенка младая,» — всплыло в памяти. Точно! Никакая не сюркашин, а черкешенка. Их и русские классики считали прекрасными. Ну что, посмотрим, что там на турецких рынках продают.

Занавеси на паланкине раздвинулись и нам явилась подлинная черкесская красота… Я нервно хихикнул, кажется, так что мисс Мелори метнула на меня осуждающий взор.

Кажется, константинопольский невольничий рынок расположен где-то тут рядом на Бродвее, — решил я. Девица, конечно, миловидная по местным меркам, а костюмчик на ней как раз такой, которые носят в турецких гаремах… ну, по мнению европейцев, которых турки, разумеется, в свои гаремы не пускают. Волосы, правда, были необычными. Вернее, прическа. Вероятно, прическа в стиле афро на белой девушке разила публику наповал.

Принимая томные позы, Circassian beauty по имени Залумма Агра немного посидела, постояла, походила, немного кальян покурила, потом забралась обратно в паланкин и ее унесли.

— Дженни Линд хотя бы пела… — вздохнул кто-то рядом со мной.

Кто такая Дженни Линд, знал даже я, хотя американские гастроли этой певицы проходили еще до войны, более пятнадцати лет назад. У нас к югу от Форт-Смита, за тем лугом, где обычно кучкуются переселенцы, и тем леском, что дальше, находится поселок, который как раз в честь нее и назван — Дженни Линд, так что я однажды поинтересовался, с чего такое название.

Оказалось, где-то в 1850 м году Барнум, в поисках развлечь американцев чем-нибудь ранее невиданным, сделал ставку на высокое искусство и выбрал в Европе известную певицу — впрочем, не до такой степени известную, чтобы ее пригласили во французскую Оперу. Кажется, французам и итальянцам она все-таки не нравилась, хотя немцы, англичане и прочие скандинавы были от нее в полном восторге. Ганс-Христиан Андерсен про нее даже две или три сказки написал, и если, как утверждают, сказка про Снежную Королеву навеяна именно образом Дженни Линд, то, пожалуй, и понятно, почему южанам она не нравилась: вероятно, ей не хватало того, что в оперном искусстве называется темпераментом.

В общем, Барнум сделал оперной диве предложение, и она предпочла отказаться: с какой это радости ей переться в дикую Америку, ее и в Европе с удовольствием слушают. Подумаешь, Париж — можно же в Петербург поехать, там оперных певиц неплохо принимают. В общем, если хотите, чтобы она поехала в Америку, заплатите ей авансом все по договору, да и обеспечьте ей королевский комфорт, и чтобы оркестр был самый настоящий, как в приличном оперном театре, а не две скрипки и контрабас… И еще ее должны сопровождать знакомые дирижер и баритон, и им гонорар, пожалуйста, тоже авансом. То есть, все удовольствие встало Барнуму в 187 тысяч долларов, деньги по нашим временам совершенно сумасшедшие.

Чтобы выплатить гонорар предоплатой, Барнуму, по слухам, заложил всю собственность, и все равно пяти тысяч не хватило, пришлось искать, у кого одолжиться.

Вот так Дженни Линд была вынуждена ехать в Америку, а в Америке, надо сказать, ее мало кто знал, и все мероприятие обернулось бы грандиозным финансовым крахом, если бы Барнум не был Барнумом. Разогревать американскую публику он начал еще задолго до того, как пароход, на котором ехала певица, покинул берега Англии. нанятые Барнумом журналисты превозносили голос, красоту и добродетели Дженни. Прибытие же стало настоящим шоу: у причалов столпилась огромная толпа, злые языки говорили, что Барнум нанял аж двадцать тысяч человек, которые должны были создавать ажиотаж вокруг прибытия дивы, в давке кое-кого помяли, иных даже серьезно. Дженни тоже не подкачала: едва сойдя с корабля, она послала воздушный поцелуй американскому флагу и провозгласила:

— Вот прекрасное знамя свободы, которому поклоняются угнетенные всех народов!

Американская публика, которая очень любит, когда иностранцы их нахваливают, впала в неистовство. Толпа сопровождала Линд до отеля (дополнительный повод для умиления — Дженни запретила кучеру расчищать дорогу с помощью кнута), толпа окружала театр, где певица выступала… в общем, в Штатах началась линдомания, и толпы, частично организованные Барнумом, окружали ее повсюду. Барнум под шумок продавал рубашки «Дженни Линд», галстуки «Дженни Линд», перчатки «Дженни Линд», носовые платки «Дженни Линд», пальто «Дженни Линд», шляпы «Дженни Линд» и даже сосиски «Дженни Линд» — все что угодно, вплоть до мебели, лишь бы на ценник можно было добавить имя певицы. В Новом Орлеане только для того, чтобы попасть в зал, где продавались билеты на концерты Линд, надо было покупать билет, а уж сами билеты на концерты простой публике были не по карману, их на аукционах разыгрывали.

Но зато Линд заработала на американских гастролях триста пятьдесят тысяч долларов, а Барнум — полмиллиона, и певица, решив, что Барнум уж слишком на ней наживается, разорвала контракт и решила гастролировать самостоятельно — после чего обнаружила, что ажиотаж вокруг ее концертов был большей частью искусственным. Помыкавшись по Штатам и Канаде несколько месяцев на остатках былой славы, она уже много не заработала и вернулась в Европу.

Теперь, собственно, о ней не стоило бы и вспоминать, но мне ее имя попалось как-то в старом техническом журнале. Оказывается, для того, чтобы не напрягать певицу поездками между городами в общих вагонах (а в те времена даже вагоны первого класса были в полном смысле этого слова общими — просто скамейки и никаких удобств), Барнум создал для нее самый первый в истории железнодорожного транспорта частный вагон. Купил обычный вагон, выдрал скамейки и сделал несколько удобных комнат, где можно во время долгого переезда и на мягком диване подремать и в компании друзей кофею попить, не беспокоясь, что кресла рядом займут купившие на этот поезд билеты журналисты.

Впрочем, это я чего-то задумался, а тем временем Шейн откатал свой последний выход и выехал за кулисы. Он переоделся, оттащил одноколесник к служителю, кладовке которого рядом с метлами и щетками нашлось место за небольшую денежку, и вывел роудраннер к служебному выходу. Дальше мы двигались вроде бы и вместе, но слегка отдельно: мы с мисс Мелори на омнибусе, Шейн рядом на велосипеде. Для велосипедной езды было еще, на мой взгляд, холодновато, но когда это Шейна смущали трудности?

К ужину в пансионе мы опаздывали, и при обычных обстоятельствах нам доставалось бы только то, что оставалось на табльдоте после других жильцов. Однако поскольку мы отсутствовали «по работе», хозяйка оставляла нам поднос с едой на кухне, и нам накрывали не в столовой, а небольшой проходной комнатке между кухней и бельевой кладовой, которая называлась буфетной, но которую большей частью использовали не для хранения там посуды, а для глажки белья.

За ужином мисс Мелори сказала:

— Шейн решил стать артистом шоу Барнума.

— А у него есть что предложить Барнуму? — удивился я.

Шейн сопел, пытаясь наколоть на вилку одинокую фасолину.

— Он хочет выкупить велосипеды и выступать с ними.

— Вот с этим самым номером, с которым ты сейчас выступаешь? — спросил я. — Если б Барнум заинтересовался этим номером, он бы уже пытался заключить с тобой договор. Что, пытается?

— Нет, — прошептал Шейн, глядя в тарелку.

— Через несколько лет мальчики на велосипедах будут разъезжать по улицам, и никто не будет покупать билеты, чтобы на них посмотреть, — сказал я. — Велосипедные номера в цирке, конечно, будут, но надо будет показывать нечто больше, чем просто катание. Трюки какие-нибудь. А для этого понадобятся специальные цирковые велосипеды — более прочные, более устойчивые или какие-нибудь более мудреные. Наша лаборатория на Пото-авеню вряд ли будет такие конструкции разрабатывать, а сам ты такой велосипед без специальных знаний не сконструируешь.

Шейн задумался.

— И ты подумай, что тебе больше хочется — выступать с бродячим цирком? Славы? Денег? А потом уже будем думать дальше в том направлении, которое выберешь. Потому что если надо денег, то это лучше не с цирком ездить, а перенимать опыт у Барнума. Можно иметь великолепный номер, сложный и красивый, но если ты не умеешь его продать, то деньги ты только потеряешь. Поэтому циркачам нужен Барнум, а нашей лаборатории нужен мистер Квинта. Учти, что в калифорнийской золотой лихорадке больше всего денег заработали не старатели, а те, кто продавал им муку, мясо и снаряжение.

Шейн задумался еще глубже, так что из-за стола его пришлось поднимать тычком. Неизвестно, какими зигзагами шли его мыслительные процессы, но несколько дней спустя он, когда я пришел забирать его и мисс Мелори после представления, подвел ко мне двух молодых людей:

— Мистер Миллер, им нужен номер!

— Э? — удивился я.

Эти молодые люди, Саймон и Лили, были канатоходцами, но Лили несколько месяцев назад упала во время представления, сильно разбилась, а когда выздоровела, оказалось, что она панически боится высоты и ничего не получается с этим поделать. Саймон, услышав о том, что Шейн передумал идти в артисты, хотел купить у нас одноколесник и роудраннер и перенять номер: для барнумской сцены, конечно, это простовато, но в цирке, гастролирующем по сельской местности, вполне пригодится. А там, глядишь, или Лили придет в себя, или Саймон придумает, как велосипеды усовершенствовать для более сложных трюков. В том, что номер Шейна в таком виде, как сейчас, не имеет никакого будущего, Саймон вполне отдавал отчет.

— Это вам надо было бы с мистером Квинтой побеседовать, он у нас этой стороной дел занимается, — сказал я. — С моей стороны никаких возражений нет, разве что вопрос: если мисс Лили не придет в себя к тому времени, как Саймон усовершенствует велосипед, не возникнут ли проблемы со сложными трюками? Это только кажется, что с велосипеда падать невысоко, на самом деле падение с велосипеда довольно травмоопасно. Навыки падать могут подвести, когда под ногами и руками находится раскоряченная железяка. Мисс Лили, может быть, на что-нибудь менее активное переключиться? Ну, вроде распиливания девушки? Она неподвижно лежит, ее пилят…

— Простите, — поразился Саймон. — Это как?

Я осекся. Мне казалось, цирковой номер «распиливание девушки» был всегда. Что, не был?

— Мне казалось, я читал о таком фокусе, — промямлил я.

— Наверное, вы книгу Робера-Удена читали? — предположил Саймон. — Он там, говорят, об очень интересных фокусах рассказывал, но не рассказывал, как их делать. Наверное, очень сложный фокус?

— По описанию, несложный, — решил высказаться я. — Нужна очень гибкая девушка.

— Лили очень гибкая, — вставил Саймон.

— А как это сделать в реале — можно прикинуть…

Я потянул из кармана свой блокнот, но тут Шейн решительно вмешался:

— Мистер Миллер, это, наверное, вместе с мистером Квинтой надо обсуждать.

Я осекся.

— Да, пожалуй, лучше, если Квинта будет присутствовать при разговоре. давайте, мы с ним договоримся, когда встретиться и Шейн передаст вам. А я к тому времени подумаю над схемой фокуса.

Когда мы попрощались и вышли на улицу, Шейн с укоризной промолвил:

— Вы, мистер Миллер, иногда как маленький. Номер же деньги стоит. А особенно такой: «Распиливание девушки»! — сказал он со сладким предвкушением. — Не, тут обязательно мистер Квинта нужен. И мистер Барнум!

— Это же не настоящее распиливание, — отозвался я, коря себя за словоохотливость. Действительно, как маленький: треплюсь как помело, не думая о словах. А чужие уши ловят.

—… И вот представляете, стоит наша милая Анна Свон и не знает, как выбраться из огня! По лестнице — страшно, там огонь, а в окошко Анне не пролезть, маловато окошко. А уж когда из соседнего окна бенгальский тигр выскочил, да начал вертеться перед входом в здание: и огня ему страшно, и толпы, что вокруг пожара собралась… Люди кричат: «Несите ружья!» Тут спасать надо из пожара людей, а пожарные подступиться боятся… И драгоценные минуты уходят. Тут один пожарный топором по тигру — раз, и насмерть! — вбегает по лестнице, прямо через пламя, хватает Анну, взваливает на плечо — и обратно. А наша Анна — это, понимаете ли, не только семь с половиной футов (2,3 метра) роста, это еще и объем соответствующий, поэтому и весу в ней было четыреста фунтов (180 кг с небольшим)… ну, это ж с одеждой, с кринолином и обувью, вы понимаете, он же не голую ее тащил…

— Молодец пожарный, — молвил Дуглас с прохладцей, ибо про эту историю слыхал еще полтора года назад, и, кажется, тигра в том варианте рассказа не было. Или он был, но слегка отдельно от самой высокой девушки в мире? На самом деле, сотрудники музея нашли козловый кран, с помощью которого поднимали на этажи громоздкие вещи, разбили стену, расширяя окно, и спустили девушку с третьего этажа. Но, конечно, восемнадцать человек с краном и веревками не так красиво звучит, как герой-пожарный, вытащивший из пожара на богатырском плече почти два центнера великанши, а потом еще альбиноску и двух детей! И убивший тигра, не забываем. Готовый аттракцион, можно показывать пожарного в музее.

— О да! — воскликнул мистер Барнум. — У меня в том пожаре две белухи заживо сварились, представляете?

— Да вы их в таком маленьком баке держали, что они у вас запросто могли свариться и без пожара, в летнюю жару, — возразил Дуглас. — Но я же вам говорю, этот пожар мне не интересен, мне хотелось бы побольше узнать про тот пожар, что у вас устроили шпионы Конфедерации — в ноябре шестьдесят четвертого, помните?

— А, — отмахнулся мистер Барнум презрительно. — Ничего не было. Шума и паники было больше, чем огня. Бедняжка Анна Свон с перепугу выбежала на улицу и забежала в отель Пауэрса, и потом все никак не хотела возвращаться обратно, хоть я перед ней клялся, что никакого пожара нет и дым давно развеялся. — Он махнул рукой. — Сгорело немного тряпок, занавески и чучело, которое я привез из Европы. Глухарь, слыхали о такой птице?

— Охотился в Шотландии, — ответил Дуглас.

— В общем, совершенно бестолковый пожар. Рассказать о нем нечего, показать тоже. Не показывать же пучок обгоревших перьев?

— Бутылку из-под зажигательного вещества, — подсказал Дуглас.

— Ее, помнится, разбили в суматохе, а потом выбросили с мусором, когда прибирались после пожара. Да что бутылка? Если люди хотят посмотреть на бутылки, они с большим интересом идут в бар. Можно было, конечно, и бутылку с перьями показывать, — признал мистер Барнум, — но много денег из этого не выдавишь, а лишнее напоминание о пожаре публику слегка нервирует: сами знаете, сколько народу каждый год в пожарах гибнет. В общем, если вам тот случай интересен, лучше с Арни Беннетом поговорите, он ближе был, когда огонь заметили, я вас с ним познакомлю.

Тут в дверь стукнули, возможно, пяткой, дверь приоткрылась буквально на чуть, чтобы просунулась голова Шейна:

— Мистер Барнум, у нас все готово.

Краем глаза Шейн заметил еще чье-то присутствие, повернул голову к Дугласу, узнал, обрадовался:

— Мистер Маклауд, откуда вы тут? А мы там с мистером Миллером щас та-акое показывать будем! Вы такого чуда не видали никогда…

— Мне тут собираются показать новый трюк, — сказал Барнум. — Сенсационный, — добавил он с большим сомнением.

— С удовольствием посмотрел бы, — заметил Дуглас. — У нас в Арканзасе мистер Миллер известен как человек с весьма оригинальными идеями. Правда, не подозревал, что он и цирковые трюки изобретает.

— Тогда пойдем посмотрим, — пригласил мистер Барнум, и они перешли в соседнюю комнату, не очень просторную, но все же довольно большую, чтобы там поместился рояль, рядок стульев, стоящих полукругом и стол, немного выделяющийся по стилю из остальной мебели. Было очевидно, что стол сделал явно не столяр-краснодеревщик. И дерево было самое дешевое, да и работа довольно топорная. В углу стояло несколько ящиков.

Кроме Дэна, в комнате было трое: Квинта, на несколько секунд приподнявший зад от стула, чтобы поздороваться с вошедшими, молодой человек в старательно вычищенном и наглаженном, но явно не новом костюме и девушка, поверх трико телесного цвета на которой было яркое и короткое платье. Очень короткое, чуть не ладонь выше колена.

Мистер Барнум скептически посмотрел на стол:

— Какой-то у вас реквизит…

— Очень скромный, — согласился Дэн и пригласил Барнума с Дугласом садиться. Шейна тоже прижал ладонью к стулу. — Реквизит скромный, потому что я не хочу вкладываться в это дело деньгами — идеи достаточно, мне кажется. А у Саймона с Лили маловато средств, чтобы подать номер в должном блеске. Так что попробуйте вообразить мишуру и блестки, тем более, что они в трюке скорее для отвлечения внимания. Если номер покажется вам, мистер Барнум, годным, вы лучше нашего сообразите, как оформить и подать внешний вид.

Барнум кивнул и положил руки на колени, показывая, что он готов смотреть.

— Тогда начинаем, — сказал Дэн. — Почтеннейшая публика! Перед вами знаменитый магрибский колдун по имени… э-э… Гассан Абдурахман ибн-Хоттаб. У него там в Магрибе нечаянно образовался слишком большой гарем, а продавать жен и наложниц ему религия не позволяет. Поэтому он решил уменьшить население гарема и заодно заработать немного деньжат. Сейчас прямо на ваших глазах он распилит на две части свою прелестную наложницу… э-э… Зухру Джамилю Гюльчатай! Мисс Гюльчатай, пожалте на стол, сейчас мы быстренько вас разрежем…

Дэн галантно помог девушке лечь на стол.

— Чтобы избавить почтеннейшую публику от кровавых подробностей, мы прикроем мисс Гюльчатай футляром.

Дэн с Саймоном перенесли на стол фанерный ящик, он оказался немного меньше роста девушки, так что голова ее и ступни, обутые в ярко-зеленые шелковые туфельки оказались снаружи благодаря загодя сделанным отверстиям в футляре.

— Удобно ли вам, мисс Гюльчатай? — спросил Дэн.

Девушка мелко покивала, улыбаясь.

— Ножками пошевелите, пожалуйста, — попросил Дэн.

Зеленые туфельки чуть-чуть дрогнули.

— Приступайте, Гассан, — разрешил Дэн и отошел в сторону.

Саймон без лишних слов взял да и воткнул в ящик несколько сабель.

— Это чтобы не трепыхалась, а то пилить неудобно, — объяснил Дэн.

Саймон взял пилу и начал пилить. Процесс был несколько нудноватым, но публика была заинтересована. Барнум, не вставая со стула, наклонился и разглядывал стол снизу.

Девушка, делая вид, что скучает, смотрела на публику и улыбалась.

Саймон допилил футляр.

— Как вы себя чувствуете, мисс Гюльчатай? — спросил Дэн. — Пошевелите ножками, если все нормально.

Зеленые туфельки заметно дрогнули.

— Это какая-то иллюзия, — сказал Барнум.

Саймон выдернул саблю из той половинки футляра, где были ноги, чуть сдвинул эту половинку и погрузил в пропил саблю.

— А ножками можно еще пошевелить? — спросил Дуглас.

— Мисс Гюльчатай? — спросил Дэн девушку. Та улыбнулась, туфельки дрогнули.

Саймон решительно придвинул половинку обратно.

— Кажется, эту девушку пилой не убьешь, — вздохнул Дэн. — давайте вынем Гюльчатай из ящика.

Саймон вынул оставшиеся сабли и стащил одну из половин футляра со стола. Дэн снял вторую половинку и галантно помог девушке встать со стола.

— Вот как-то так, мистер Барнум, — заключил Дэн.

— Хороший номер, его можно и в Европу свозить, утереть нос тамошним фокусникам, — признал Барнум. — Прошу вас ко мне в кабинет, обсудим детали.

— Мои интересы будет представлять мистер Квинта, — сказал Дэн.

— Да уж он представит, — пробурчал Барнум. — Он и в этот номер найдет куда свои велосипеды вставить. Барышню, например, заставит на роудраннере выезжать.

— Это как-то не по-магрибски, — засомневался Дэн и ляпнул: — Вот если б Саймона выносить на ложе из гвоздей…

— А вы знаете как? — живо встрепенулся Барнум.

До Дэна, похоже, начало доходить, что он опять ляпнул лишнее.

— Я сам не пробовал, только теоретически… — пробормотал он. — Но там чистая физика, ничего сложного.

Барнум взял его за локоть, подхватил Квинту и потащил к дверям.

— Так я поищу Арни Беннета? — спросил его Дуглас в спину.

— Да-да, — оглянулся Барнум. — Думаю, сейчас он наводит порядок в гримерке Близнецов. Скажите ему, что я вас прислал…

Во втором десятилетии девятнадцатого века молодой шотландец покинул родной Глазго и отправился на Восток. Происходил он из рода, несколько поколений которого богатело на торговле виргинским табаком, а потом, когда североамериканские колонии откололись, переключился на бизнес у себя в стране, построив стекольный заводик и фабрику по переработке хлопка и льна. Юному Роберту Хантеру под родительским крылом было, наверное, тесновато, да и приключений, наверное, хотелось, так что он отбыл в Индию, а оттуда, оглядевшись и прикинув что к чему, перебрался в торговый пост Ост-Индской Компании на острове Сингапур. Пост свеженький, построенный буквально на днях, он должен был положить конец монополии голландцев в Малаккском проливе и стать оплотом процветания британской торговли в Юго-Восточной Азии.

Сингапур в 1820х годах. На картинке с более высоким разрешением https://upload.wikimedia.org/wikipedia/commons/4/41/View_of_Singapore_1830_Sophia_Raffles%27_memoir_of_Stamford_Raffles.jpg можно разобрать, что вон те черточки на водной глади — не барашки волн, а корабли. Очень много кораблей. За пять лет после основания население поста выросло с тысячи человек до десяти тысяч, а объем торговли начал превышать объем торговли в других, более давних английских портах региона. Картинка была опубликована в Англии в 1830, но нарисована раньше. Автор пейзажа — София Раффлз, жена основателя Сингапура сэра Томаса Стэмфорда Раффлза, которая вместе с мужем покинула город в начале 1824 года.

Место было очень перспективное, но Роберт Хантер тут надолго не задержался. Между Индией и Сингапуром находилось практически неосвоенное европейскими торговцами королевство Сиам (ныне Таиланд), на него Ост-Индская компания давно облизывалась, но король Рама Второй отказывался подписывать торговые договора. Однако в июле 1824 года он умер, на престол вступил его сын Рама Третий, и тут же Роберт Хантер заявился к новому королю с подарком. Подарок был кстати: тысяча мушкетов, как раз для намечающейся войны с бирманцами. Хантер был обласкан при сиамском дворе и получил разрешение вести в стране бизнес. Было ему в ту пору тридцать два года.

"Вид на город Бангкок" из книги "Журнал посольства генерал-губернатора Индии ко дворам Сиама и Кохинхины" Джона Кроуфорда (дата издания 1828 г.) о его путешествии в Сиам и Индокитай в 1822 году.

Первые годы Хантер жил в большом плавучем доме в районе Куди Чин, где к тому времени уже жила община сиамских католиков смешанного происхождения (очень смешанного, надо сказать, но обычно с разной долей португальской крови). Вся торговля европейцев с Сиамом шла через него. Ни один европеец не мог увидеться с королем без разрешения Хантера. Вокруг Хантера образовалась собственная свита из европейцев, желающих наладить бизнес в Сиаме, он устраивал для них праздники и вывозил на охоту и рыбалку на своем тридцатитонном катере Friends.

Роберт Хантер (27 ноября 1792 — 7 сентября 1848)

Однажды на подобной рыбалке в сумерках Хантер увидел в реке странное существо. Сначала ему показалось, что в воде барахтается диковинный зверь, однако, приблизившись, Хантер понял, что видит двух мальчиков, сросшихся в области грудины. Заинтересовавшись, он узнал, что мальчики Энг и Чанг — дети вдовы, которая разводила уток. У вдовы было еще четверо детей старше близнецов и четверо младше, и она не видела особой разницы между близнецами и остальными ребятишками: более-менее здоровые, неглупые, играют, помогают маме с утками, а что вот эти два получились сросшимися — ну так у каждого свои недостатки, разве нет?

В родных местах мальчиков называли китайскими близнецами — папа у них был китаец и мама наполовину китаянка. И почему-то толпы не собирались посмотреть на такое диво. А вот в Европе… на показе близнецов в Европе можно хорошо заработать, сообразил Хантер и, подружившись с семьей близнецов, начал уговаривать их отправиться в дальнее путешествие. Близнецы и их мать согласились, но требовалось еще разрешение короля, а вот король такого разрешения давать не хотел. У него были сомнения: все-таки Чанга и Энга будут ассоциировать с Сиамом и сиамцами, а они, мягко говоря, уроды, и вот зачем королевству такая реклама в мировом масштабе?

Потянулись годы. Мальчики подрастали. Хантер между делом женился. Его женой стала Анджелина Суп из местной почтенной португальской семьи. Ну, как португальской… из Португалии их предки выехали как бы не два века назад, а то и больше, и с тех пор какая только кровь в эти семьи не добавлялась. Среди предков леди Суп был грек Константин Гераки, который, впрочем, на службе англичанам перевел фамилию на английский и стал Фолкон (сокол). Об этом соколике, авантюристе 17 века, ставшем клерком английской Ост-Индской компании и сиамским дворянином, можно написать отдельную книгу, и она будет читаться как приключенческий роман, но в нашей книге о нем, пожалуй, распространяться не стоит, замечу только, что женат он был на католичке японско-португальско-бенгальского происхождения, так что вы можете себе представить, что там за коктейль образовывался в крови так называемых португальских семей.

С помощью жены Хантер освоил португальский и тайский языки, что немало способствовало его успехам как в торговле, так и в области британско-сиамской дипломатии. В Сингапуре о Хантере отзывались весьма похвально, в Сиаме дело шло к тому, что он вот-вот получит местный дворянский титул.

Однако прежде, чем Хантер получил титул, он таки сумел додавить короля насчет выездной визы для близнецов и вот в 1829 году, спустя пять лет после знакомства с ними, он повез семнадцатилетних юношей на встречу мировой славе. Сиамские торгово-дипломатические дела у него, впрочем, были в приоритете, много времени близнецам он посвящать не мог, поэтому у него появился компаньон — американский капитан Абель Коффин.

Хантер и Коффин позже утверждали, что за контракт на пять лет они заплатили матери мальчиков три тысячи долларов. Чанг и Энг утверждали, что их матери дали всего пятьсот баксов.

Так или иначе, 16 августа 1829 года Хантер, Коффин, близнецы и сиамский переводчик прибыли в Бостон, штат Массачусетс. Здесь их осмотрели врачи. В бостонских газетах их впервые обозвали "сиамскими близнецами".

Далее их путь лежал в Британию с гастролями по крупным городам, и полтора года спустя они вернулись в Штаты. К этому времени близнецы уже научились сносно говорить по-английски, а также читать и писать.

С Хантером близнецы более не виделись, но обменивались письмами до самой его смерти в 1848 году. Коффин тоже не мог заниматься гастролями близнецов, поэтому он перебросил это дело на жену и ее брата Джеймса Хейла. Коффины и Хейл предпочитали делать акцент на экзотичности: юноши носили восточную одежду и прически.

Одно время их возраст пытались занижать, называя их мальчиками, но близнецы активно этому сопротивлялись, требуя, чтобы их называли юношами.

Представление стоило двадцать пять центов, за эти зрители могли не только смотреть на близнецов, но и разговаривать с ними. Близнецы показывали физические упражнения, бегали, делали сальто, иногда плавали, если было где, показывали салонные фокусы. Ребята они были довольно бойкие и шустрые, и когда полагали, что зрители слишком бесцеремонны, могли пойти на конфликт. Во всяком случае, парочку штрафов за нарушение общественного порядка они заработали.

Хейл не справился с улаживанием таких конфликтов и отказался работать, перекинув должность и обязанности на своего приятеля Чарльза Харриса, хотя не отказывался консультировать по финансовым вопросам.

Тем временем отношения близнецов с миссис Коффин накалялись. Она хотела их жестко контролировать, и однажды отказалась давать им три доллара в неделю на корм для лошади. Мало ли куда они на конной повозке уедут! При переездах переездах миссис Коффин норовила записать братьев как слуг и везти третьим классом, заставляла выступать, когда они были больны, миссис Коффин предпочла повысить зарплату не тому помощнику, который нравился близнецам, а другому… в общем, список разногласий рос, и близнецы считали дни до мая 1832 года, когда им исполнится двадцать один год: Абель Коффин вроде бы однажды пообещал им, что после совершеннолетия они избавятся от его опеки.

И когда в июне 1832 года капитан Коффин вернулся из дальних странствий, сиамских близнецов под крылышком своей супруги он уже не нашел. Он обвинил Хейла, что он подстрекал своих подопечных к бунту, кинулся в погоню и, как позже говорил, обнаружил их где-то между Нью-Йорком и Великими озерами — «блудящих, играющих и пьющих». Он сильно избил близнецов, потом поговорил — и в конце концов смирился с тем, что мальчики стали взрослыми и будут вести теперь самостоятельную жизнь, работая на самих себя. Теперь они предпочитали европейскую одежду и европейские прически, и требовали к себе отношения как к цивилизованным людям, а не как к экзотическим варварам. Они продолжали гастроли, съездили на пару лет показать себя в Европе. Закончилось их турне в Северной Каролине, где они купили 150 акров земли в гористой местности, в графстве Уилкс, чтобы отдыхать от толпы и людского внимания и наконец посвятить себя любимому занятию — охоте и рыбалке. Они взяли себе фамилию Банкер (Bunker) — в честь одной дамы, которая когда-то очень понравилась им в Нью-Йорке.

Чанг и Энг в 1846 году

В это же время они стали гражданами США — невзирая на то, что законы США в то время фактически запрещали предоставление гражданства азиатам. Однако деньги могут превратить в белого даже китайца — а братья заработали своими выступлениями весьма солидные по тем временам деньги. К началу 1840х их дом был третьим по стоимости в графстве. Они прикупили рабов, и занялись сельским хозяйством. Впрочем, ни хлопок, ни табак, они не выращивали, ограничиваясь зерновыми и картошкой, а также выращиванием скота. Автор полагает, что в понятие «выращивание скота» входило и выращивание рабов, так как Банкеры покупали малолеток и продавали через несколько лет более дорогих взрослых негров. Во всяком случае, в 1850 году десять из их восемнадцати рабов были моложе семи лет.

Можно утверждать, что Банкеры входили в круг местной аристократии: их состояние перед Гражданской войной оценивалось примерно в 100 тыс. долларов. Они охотились, занимались рыбной ловлей, выпивкой и некоторыми видами спорта. Время от времени их видели за ручным трудом; их метод рубки дров был особенно эффектным: они держали топор всеми четырьмя руками для большей силы.

В 1840 году газеты распространили новость, что Банкеры собираются жениться. Газеты возмущались не только моральной стороной супружества со сросшимися близнецами (это же групповой брак какой-то!), но и расовой (азиаты женятся на белых девушках, возмутительно!). Невестами были сестры Йейтс, семнадцатилетняя Сара и шестнадцатилетняя Аделаида. Сара — более полненькая и светловолосая, простоватая, но хорошая повариха, Аделаида, стройная брюнетка, красивая и с изысканным вкусом. Впрочем, в родном графстве к женитьбе отнеслись сравнительно легко, разве что отметив канун свадьбы небольшим вандализмом в отношении дома родителей девушек. Автор не нашел описания, что именно было учинено. Может быть, им побили окна.

В следующем году с разницей в шесть дней родились первые дети. Всего у Чанга и Аделаиды было десять детей, а у Энга и Сары — одиннадцать; двенадцать дочерей и девять сыновей; двое детей были глухими, двое умерли от ожогов в возрасте до трех лет, — и никаких близнецов.

Первое время жили вместе, но потом, вероятно, начались проблемы наподобие той, что две хозяйки в одном доме — не к добру. Так что прикупили еще земли и построили два дома на расстоянии пяти миль. В одном доме хозяйкой была Сара, в другом — Аделаида, а близнецы жили по несколько дней в каждом из домов.

Когда детей заметно прибавилось, Банкеры осознали, что денег много не бывает, надо бы еще подработать детишкам на молочишко — и отправились на очередные гастроли. Теперь они не бегали и не прыгали на потеху публике, а вели беседы, поражая зрителей общительностью, знанием английского языка и хорошими манерами.

В 1860 м году их гастролями управлял Барнум. Они побывали в Европе, вернулись в США и через Панаму отправились в Калифорнию. Там и застало их известие об отделении южных штатов. они прервали гастроли и вернулись домой.

Старшие сыновья братьев записались в армию Конфедерации, оба были потом ранены, один попал в плен. Банкеры вложились в южные ценные бумаги, которые обесценились после поражения в войне. Рабы были освобождены, и Банкеры столкнулись с теми же проблемами, что и другие крупные южные плантаторы: огромные налоги, лишение права голоса — и никаких надежд на то, что удастся заработать на сельском хозяйстве. Так что они снова отправились на гастроли.

Практически сразу выяснилось, что даже Барнум не в состоянии привлечь на их шоу много публики: северянам не хотелось смотреть на южных рабовладельцев, пусть даже у них китайские лица и сросшаяся грудина. Так что в тот день, когда Дуглас разыскивал в их комнате Арни Беннета, сиамские близнецы готовились к очередному туру в Европу. В 1870 м году, на обратном пути в Штаты, Чанга поразил инсульт, и теперь близнецам уже поневоле пришлось уйти на покой. В 1874 году Чанг умер от бронхита, Энг послал за врачом, чтобы тот провел операцию по разделению близнецов, но врач опоздал и Энг умер спустя два часа после смерти брата.

В девятнадцатом веке не было более обследованных врачами людей, чем Чанг и Энг, но большинство медиков сходились на том, что разделение стало бы для братьев фатальным. Современная медицина могла бы разделить сиамских близнецов без особых проблем. Вскрытие установило, что из жизненно важных органов общей у них была только печень.

Сейчас потомков Чанга и Энга насчитывается более полутора тысяч человек. Сросшихся близнецов среди них пока не было.

Переговоры с Барнумом затянулись на несколько дней. Во-первых, сам Барнум дико возбудился, узнав, что я могу снабдить его еще одним трюком, еще не освоенным фокусниками цивилизованного мира, и попросил предъявить ему трюк в натуре — так что у меня ушло довольно много времени на набивание гвоздей в широкую доску… вы даже не представляете, какое это монотонное занятие. Оно надоело мне еще на той стадии, когда я расчерчивал доску линиями с шагом 0,7 дюйма (около 2х см) вдоль и поперек, когда сверлил дырочки под гвоздья — начал закипать, а уж когда начал забивать гвозди в перекрестья линий — проклял все на свете и в том числе свой болтливый язык. Квинта тем временем попробовал по телеграфу выяснить у Барнетта какой-то вопрос насчет договора, после чего получил в ответ категорический запрет подписывать хоть какую бумажку вместе с Барнумом, а тянуть время и ждать, пока Барнетт доберётся из Миссури в Нью-Йорк.

Тем временем Саймон ожидал прибытия кузена из Филадельфии, на пару с которым хотел делать «разрезание женщины» — внешность кузена куда больше подходила к обличью «магрибского колдуна», в то время как Саймон был белобрыс, голубоглаз и щедро обсыпан веснушками. И для лежания на гвоздях кузен подходил куда лучше, потому что у него, по словам Саймона, была красивая мускулатура, хоть ты с него гладиатора ваяй, а Саймон был скорее тощ и жилист — никакого удовольствия для глаз публики. На себя он взял ту роль, которую при показе исполнял я: заговаривать публике зубы, отвлекать ее внимание и между делом управляться с искусственными ножками. По предварительному соглашению, которое мы подписали, я передавал ему права на трюк полностью, и он имел право нанимать для исполнения номера любой необходимый персонал. Мне в любом случае шло десять процентов выручки как автору трюка.

И еще Квинта внес дополнительный пункт, по которому два процента от моей доли отчислялись Шейну — в награду за то, что тот остановил меня, когда я чуть не рассказал Саймону принцип трюка бесплатно. «А в следующий раз помнить будешь, что каждое слово денег стоит!» — злодейски ухмыляясь, заявил Квинта.

Когда мне осталось добить штук тридцать гвоздиков, мне пришла в голову простая мысль: а ведь можно же было просто нанять работягу! Я привык такими делами заниматься вместе с Джейком, с ним выходило веселее и в голову приходили конструктивные мысли. Но в одиночку это получалась неинтересная нудная работа, которую я уже вполне мог оплатить. Однако мысль о том, что я уже не нищий, а сравнительно обеспеченный человек, пока еще плохо задерживалась в моей голове. Я вбил последний ряд гвоздей, глянул на часы, отметил, что до прихода Саймона осталось полчаса, и решил, что у меня есть время подумать, нельзя ли как-то разнообразить фокус… ну, это я Саймону все равно показывать не стану, я помню про два процента Шейна.

Впрочем, меня малость беспокоило мое изделие, и мысли об разнообразии разрезания девушки как-то в голову не шли.

Ложе из гвоздей надо было испытать, и хотя я теоретически в нем был уверен, практически на него ложиться не хотелось. Однако, как говорят, конструкторов мостов отправляют первыми перейти речку… ну, слава богу, я на мосты пока не замахивался. Самое опасное было лечь и встать — в эти моменты нагрузка на один гвоздь была выше, а значит мог проявиться болевой эффект. Я помялся… и решительно начал раздеваться. Собственную кожу было жалко, но штаны было еще жальчее — топать домой в штанах в мелкие дырочки как-то не комильфо. Так что я осторожно возлег — и по итогу решил, что спать, конечно, на таком ложе неудобно, но каких-то особо болезненных ощущений не наблюдается. Хотя гвоздики можно было и ровнее забивать. Тут мне в голову пришла мысль, и я ее подумал. Посмотрел на свой блокнот, куда надо бы ее записать — но решил пока не дергаться, запишу позже. Главное, не забыть.

В комнату без стука заглянул Саймон и увидел возлежащего меня.

— О! — только и сказал он и, открыв дверь пошире, приблизился. Следом за ним в комнату просочился Шейн. Этот вообще изошел восторгом, но помалкивал: не то выражений не хватало, не то и его тоже впечатлил довод Квинты про слова и деньги.

Я аккуратно снял себя с гвоздей и встал. Шейн немедленно упал на мое место и взвыл, роняя на пол и себя, и доску. Никаких фатальных повреждений не получили ни его штаны, ни он сам.

— Кто же так плюхается, это ведь не диван, — укорил я его. — Осторожнее надо!

Я снова положил доску на три табуретки и начал одеваться. Саймон, наоборот, начал раздеваться, чтобы немедленно испытать доску в действии. Я, как самый опытный из нас в гвоздележании, свысока его консультировал. Саймон полежал, потом полежал Шейн, внимательно отнесшийся к моей консультации. Потом в дверь постучала мисс Мелори, заглянула, сказала «ой» и закрыла дверь. Сквозь дверь она уведомила нас, что Шейну пора на сцену. Шейн поспешно оделся и убежал. Мы с Саймоном обсудили впечатления, Саймон еще полежал на гвоздях, прибежал отвыступавшийся Шейн, тоже полежал, тоже поделился впечатлениями, потом снова стукнула в дверь мисс Мелори, но даже заглядывать не стала, чтобы не смущать свой взор возможным зрелищем мужчин в подштанниках, и позвала Шейна на последнее выступление. Пока Шейн откатывал свой номер, мы засунули доску между громоздким шкафом и стеной, на всякий случай прислонили к шкафу длинный рулон какой-то размалеванной ткани и закрыли комнату на ключ.

Теперь надо было только дождаться Барнетта. Э, а какую это мысль я собирался записать, но забыл об этом?

Следующий день был выходным, а по выходным у меня есть дурацкая привычка просыпаться рано, хотя можно было бы спать хоть до обеда. Дуглас, ранняя пташка, уже сидел за столом и что-то писал — черновики свои он сейчас отдавал мисс Мелори и мисс Трейси, чтобы они в пределах выставочной экспозиции не просто так изображали работу в офисе, а еще и полезным делом занимались. Я им тоже работенку подкидывал, но где уж мне угнаться за нашим рьяным писакой!

— Что пишем? — спросил я, валяясь в постели. — Новый роман?

— Нет, это скорее для себя, — не поворачивая головы, ответил Дуглас. — Я собираю материалы по действиям конфедератов в тылу северных войск — шпионаж, саботаж, диверсии — всякое такое. Всего-то несколько лет прошло, а вокруг этого столько всякого наверчено, что еще лет через десять и не разберешься, а что на самом деле происходило.

— Полезная работа, — согласился я. — Надо бы, наверное, и зеркальную ситуацию рассматривать — северные шпионы на Юге…

— Это у меня в другой папке, — отозвался Дуглас. — И надо, наверное, уже картотеку сделать — а то материала накопал много, начинаю в нем тонуть.

— Наверное, надо, — поддакнул я.

Пора было вставать и думать, чем заниматься дальше, потому что в солнечные дни валяться в постели не хотелось. А день сегодня выдался явно ярким и безоблачным, если судить по тому, что было видно в окно.

— Хочу на волю, в пампасы, — помечтал я.

— Ближайшие пампасы, о которых я знаю, — не оборачиваясь прокомментировал Дуглас, — находятся в королевстве моего дедушки в Патагонии. Или в России тоже есть какие-нибудь пампасы?

— Это из одной русской книги, — ответил я. — Учитель географии сошел с ума и рвался из дурдома на волю, в пампасы.

— Бедняга, — посочувствовал Дуглас. — А тебе обязательно пампасы надо, или какой-нибудь нью-йоркский парк подойдет?

— Парк подойдет, — согласился я. — Только, пожалуй, не Центральный, а то до него тащиться столько же, сколько до твоей Патагонии…

Центральный парк затеяли делать уж больше десяти лет назад, а конца работы и видно пока не было. Правда, на время войны работы в нем приостановили, но война уж давно кончилась, а сделана была разве что половина от задуманного.

Насколько я знаю, там от первоначального рельефа ни камешка не осталось: что-то взрывали, что-то копали, завозили землю из Нью-Джерси, — в общем, создавали настоящий искусственный, но как бы естественный пейзаж. И находилось это чудо терраформирования ой как далеко от нашей улицы, аж за 59й стрит. В 21 веке проблема решалась бы метро или автомобилем, но в середине девятнадцатого века транспортные расходы встали бы в копеечку, да и времени поездка заняла бы немало.

— Тогда лучше на Батарею отправиться, — заключил Дуглас, и когда мы пришли на завтрак, пригласил с нами погулять мисс Мелори, Шейна и обоих Трейси. Шейн тут же попробовал выпросить, чтобы маршрут сменили на Центральный парк — там, мол, зверинец… но всем было лень тащиться в такую даль в ту пору, когда не то зима, не то весна, и в парке нет никаких особых развлечений, а для просто подышать свежим воздухом Бэттери-парк подходил как нельзя лучше.

— Бэттери-парк уже не тот! — вмешалась в наш разговор хозяйка пансиона. — Вот когда я молоденькой была — вот тогда действительно самый лучший парк на Манхеттене — это он и был, в Касл-Гардене то представления, то выставки, в парке — гуляния… а потом какой-то умник придумал в Касл-Гардене иммигрантов разместить — и всё, пропал парк! Траву повытоптали, деревья пообломали. Близко к Касл-Гардену лучше и не подходить — там эти приехавшие прямо толпами клубятся: немцы да ирландцы, да какие-то шведы еще объявились.

— Мы не близко пойдем, — заверил Дуглас.

И в самом деле, только в восточной части и можно было гулять.

Бэттери-парк и Стейт-стрит в 1858 году. Слева в отдалении виден Касл-Гарден, в просвете между деревьями — река Гудзон https://web.archive.org/web/20160406230244/http://watsonhouse.org/exhibition/17/watson-house

— Когда-то здесь жили ленапе, — рассказывал Дуглас. — Рыбачили, собирали устриц, огородики разводили. Потом тут появились голландцы, отсыпали индейцам несколько мерок стеклянных бус, дали ножей, топоров, мотыг — в общем, всякого товара на шестьдесят голландских гульденов или двадцать четыре доллара, и получили остров Манхэттен в полную собственность. И это сейчас кажется, что индейцы продешевили, а на самом деле они получили груду разной ценной металлической утвари за клочок земли, каких вокруг было много. Вон в том месте, — он показал на восток от парка, — завелся поселок Новый Амстердам. А здесь, — он широким жестом обвел парк, — были скалы и мелководье… неудобицы, короче, на которых порт не устроишь, так что голландцы приткнули тут артиллерийскую батарею, англичане традицию продолжили, но что-то я не помню, чтобы эти укрепления внесли хоть какой вклад хоть в какую войну. После войны за независимость тут по той же традиции на насыпном острове поставили форт, но очень быстро поняли, что как военный объект он никому здесь не нужен, — и быстренько сплавили форт городу Нью-Йорку как место для развлечений. Вокруг форта насыпали немного землицы, насадили деревьев и обозвали форт Касл-Гарденом, а парк около него — Бэттери-парком. Ну и начали с той поры земли еще добавлять, и парк понемногу вырос до современных размеров, и, наверное, еще подрастет, — заключил Дуглас.

Вид с Бэттери-парка на юг. Картинка сделана в 1892, поэтому в ту пору, когда на набережной стоят Дэн и компания, никакой статуи Свободы еще нет. К тому же картинка скорее иллюстративная, чем реальная, с нарушением масштабов, так даже будь там эта самая статуя, с набережной она выглядела бы куда скромнее. И да, круглый торчок в центре — это и есть Касл-Гарден

Мы дошли до набережной. Перед нами открывался отличный вид на залив. Слева, за Ист-ривер, был Бруклин, третий по величине город Соединенных Штатов после Нью-Йорка и Филадельфии. Справа был штат Нью-Джерси. А прямо были острова и корабли: пароходы, парусники, большие, малые. Часть из них направлялась в Морской порт, который находился немного выше по Ист-ривер, в районе Саут-Стрит — или, естественно, шли оттуда, оставив в порту свой груз и взяв другой. Другие шли к причалам на Гудзоне — или, соответственно, от них. Какой-то пароход стоял сейчас у пристани рядом с Касл-Гарден — вероятно, выгружал очередную партию прибывших из Европы переселенцев.

— Смотрите, — сказал Трейси, — это же «Город Париж»!

В самом деле, от причала на Ист-ривер уходил один из новейших трансатлантических пассажирских лайнеров. Пароходная компания Инмэн Лайн надеялась, что SS City of Paris сможет посоревноваться с самыми быстрыми пароходами Кунард Лайн, которая уже годами удерживала первенство в неофициальном соревновании на скорость при пересечении Атлантики. Сторонники Инмэн поговаривали, что в прошлом году «Город Париж» обогнал кунардовскую «Скотию», придя в порт чуть не на час быстрее. Сторонники Кунард возражали, что курс «Скотии» был проложен более длинный, а вот скорость она развивает почти в четырнадцать с половиной узлов, на целых три четверти узла больше, чем способен развить «Город Париж». Впрочем, поговаривали, что Почта Британии предпочла заключить контракт с Инмэн, а не с Кунард.

«Город Париж» в 1866 году

Мы провожали взглядами лайнер, когда мисс Мелори вдруг встревожилась:

— Где этот мальчишка?

В самом деле, Шейну просто так гулять, дышать свежим воздухом и слушать россказни Дугласа было не очень интересно, и он постоянно от нас отставал или уходил в сторону. Однако сейчас он угулял куда-то слишком уж далеко. Мы заозирались по сторонам, но наш Соколиный Глаз, по недоразумению носящий фамилию Маклауд, углядел вдали нашу пропажу. Шейн затесался в большое ирландское семейство, приходящее в себя после путешествия на солнышке в парке, и внимательно слушал, что втирает растерянным иммигрантам такой солидный господин, что даже сомнения не возникало, что он мошенник. Правда, когда мы приблизились и прислушались к его речам, поняли, что это не жулик… ну, то есть не такой уж и жулик, потому что это был вербовщик… а нет, все-таки жулик, потому что он уверял понаехавших, что пенсильванский городок, куда их звали родственники, находится совсем рядом с алабамскими полями, где легко и просто заработать сбором хлопка довольно большие деньги.

— Не слушайте его! — наконец не выдержал Шейн. — Вам надо покупать билеты на поезд до Питтсбурга, штат Пенсильвания, а в этой Алабаме пусть алабамских негров на плантации обратно загоняют, а белому человеку там делать нечего.

Вербовщик попробовал было дать Шейну оплеуху, чтобы не срывал план по найму, но Шейн увернулся, а Дуглас придвинулся и спросил свысока с огромным интересом:

— Где-где находится Пенсильвания, говорите?..

Поскольку вербовщик на добрую голову был ниже Дугласа, он предпочел ретироваться.

Дуглас оглянулся вокруг, окидывая взором восточную часть парка, щедро украшенную иммигрантскими стайками, и спросил:

— Дэн, а ты на экскурсию в Касл-Гарден сходить не хочешь?

— Что, сейчас? — удивился я. — А обедать?

— Нет, не сегодня, конечно. Мне еще надо визит согласовать, — отозвался Дуглас. — А насчет пообедать… я тут знаю одно хорошее местечко…

Ресторан, куда он нас привел, явно не относился к разряду фешенебельных, но тут было довольно мило, а главное, чисто и не пахло ничем подозрительным, разве что рыбой, потому что специализировался ресторанчик на морепродуктах. От устриц мы, жители глубококонтинентальных штатов, с подозрением отказались, но попробовать омаров Дуглас нас уговорил, хотя и с некоторыми трудностями.

— Это же раки! — уверял нас Шейн. — Раки-переростки! Это же только как наживку для рыбы можно употреблять, а жрать их… Мы что, каджуны какие-нибудь или шведы?

— Ешь, — пробормотал я, разделывая упитанного лобстера. — Дело к тому идет, что скоро этих тварей только богачи будут есть за бешеные деньги.

— Вы шутите, мистер Миллер, — отозвался Трейси. — Это же пища бедняков, этих лобстеров тут как грязи, их на удобрение для полей вылавливают. Ну и конечно, для таких, как мы гостей из прерий, это экзотика… попробовать интересно. А богачи нормальное мясо любят, а не этот… заменитель курятины, — тем не менее, Трейси этот заменитель ел с большим аппетитом.

— Это сейчас — лобстеров как грязи, — сказал я. — И бизонов — как грязи. А через четверть века оглянешься — где те бизоны? А нету. Сотня голов на всю Америку осталось. А где лобстеры? В дорогих ресторанах, на вес золота.

Помянутый в этой главе пароход «Скотия» через несколько недель после этой прогулки, а именно 13 апреля 1867 года будет случайно протаранен подводной лодкой «Наутилус»: «В двух с половиной метрах ниже ватерлинии появилась аккуратная дыра в виде равнобедренного треугольника». Несмотря на дыру и благодаря водонепроницаемым отсекам, пароход благополучно доберется до Ливерпуля… ну, во всяком случае, так пишет Жюль Верн в романе «Двадцать тысяч лье под водой».

Если же не отвлекаться на классику научной фантастики, то «Скотия» была последним атлантическим лайнером, снабженным гребными колесами. Более поздние лайнеры строились уже с винтами. На момент первого рейса это было второе по величине судно после злополучного «Грейт Истерна». Это было роскошное судно, которое которое могло взять на борт 273 пассажира первого класса и 50 второго, но в коммерческом отношении оказалось не очень успешным проектом, так что двадцать лет спустя его снабдили двум винтами и переделали в кабелеукладчик. Как и «Грейт Истерн», да.

Когда мы приблизились ко входу в Замковый сад, мы обнаружили, что пройти через него почти невозможно. Проход был забит транспортными средствами, торговцами дешевыми сигарами, яблоками, всяким уличным фастфудом, — и так называемыми раннерами (runners), что в данном случае означает не "бегун", а скорее комиссионер: пансионы или всякие фирмы и фирмочки, которые пытались заработать на иммигрантах, платили им за каждого затащенного клиента какую-то денежку. Метод раннеров был прост: завидев подходящего иммигранта или, лучше, семью иммигрантов, раннер хватал какой-нибудь сундук из багажа или мелкого отпрыска и быстрым шагом удалялся в сторону своих работодателей. Приезжие, не желая расставаться с сундуком или отпрыском, поспешали за ним. Со мной чуть не столкнулся такой молодчик, в весьма бодром темпе тащивший на плече большой мешок, а под мышкой — отчаянно ревущего годовалого малыша. За ним семенила мамаша, обремененная корзиной, мешком и двумя детишками постарше, уцепившимися за юбку. За ней степенно, без особой спешки и волнения, но быстро с чемоданами шагал отец семейства, дымящий трубкой, как паровоз, а уж за ним сухая старуха и девочка подросток волокли дедулю и несколько пухлых узлов.

Каждый выходящий из ворот иммиграционного центра был встречаем оглушительным хором голосов, предлагающих кто извозчика, кто ночлежку, кто отель. Редких счастливчиков встречали ранее прибывшие на американскую землю родичи, легко отмахивающиеся от раннеров кулаками и матерным словом. Остальные обычно пугались от напора предлагаемых услуг, и сдавались на милость аборигенам.

Но даже и тут начинались какие-то коллизии. Я видел, как две монахини буквально выдирали из рук прилично одетой дамы растерянную молоденькую девушку. И выдрали, после чего дама заорала такие слова, которые я раньше разве что от ирландских землекопов слышал.

— Сводня, — пояснил Дуглас. — Они якобы нанимают девушек горничными, а потом продают их в бордели.

— Повезло девушке, — посочувствовал я.

— Ну да, — с некоторым сомнением в голосе подтвердил Дуглас. — Хотя святоши, знаешь ли, обожают дармовую рабочую силу, и от них не так уж просто выбраться.

— И еще, наверное, по мозгам любят ездить, — предположил я.

— Э? — не понял Дуглас.

— Проповедями одурманивают, — как мог, объяснил я.

— Ага, — кивнул Дуглас. — Иногда аж насмерть.

Мы пробились к воротам, и Дуглас предъявил привратнику документы, разрешающие нам пребывание в Касл-Гардене. Без таких документов на территории центра могли находиться лишь служащие иммиграционных служб, сотрудники аккредитованных здесь контор и, разумеется, сами понаехавшие.

— Раньше, лет десять назад, таких строгостей не было, и прибывшие могли свободно выходить в город, а раннеры — заходить сюда, но домовладельцы с окрестных улиц подняли ор, что иммигранты им все загадили, воруют, да и вообще заразу разносят, а служащие стали жаловаться, что раннеры прямо с трапа барж приезжих растаскивают, — пояснил Дуглас. — Так что огородили.

Печален был Бэттери-парк вблизи Касл-Гардена, но еще печальнее оказалось за высоким дощатым забором, огораживающим и бывший форт, и понастроенные вокруг него службы федерального иммиграционного центра. Тут все было вытоптано так, что не то что деревцу или кустику, а и травинке не удалось бы вырасти.

Касл-Гарден примерно в 1870 году

Во дворе перед входом в главное здание были толпы пассажиров, огромное множество детей и горы багажа.

— Сколько их тут… — пробормотал я.

— По предварительным оценкам, в этом году ожидается примерно четверть миллиона переселенцев, — сказал Дуглас. — Очень грубо это означает человек семьсот в день, а если учесть, что многие тут задерживаются не на день, а на несколько дней… — он огляделся. — … то тут их тысячи.

Мы прошли к главному входу в здание. Старые тяжелые ворота под вывеской "Касл Гарден" были открыты, и, похоже, открыты уже не первый год, потому что успели врасти в землю. проем закрывали новые ворота — поменьше и полегче. В массивных стенах из коричневых каменных блоков окон не было, а скорее бойницы, но тяжелого впечатления бывшее артиллерийское укрепление не производило: по бойницам лазали подростки… да они везде тут лазали, куда только можно было добраться, с интересом исследуя новое место.

Мы пока внутрь главного здания не шли, а дожидались служащего, которого выделили нам в качестве гида. Дуглас тем временем рассказывал не хуже экскурсовода.

— Еще полвека назад всех этих иммигрантов вывели бы на торги и банально распродали бы, как рабов, — говорил он, флегматично поглядывая вокруг. — Проезд был дорог, но в Старом свете они подписывали долговое обязательство, что отработают несколько лет… ну то есть формально рабами они не были, а были слугами по контракту, но если подумать, так особой разницы не было. За день прогула срок контракта удлинялся на неделю, за неделю — на месяц, за месяц — на полгода. а детишки оставались во власти хозяина до совершеннолетия.

— А если родители раньше освобождались? — спросил я.

— А толку, что они освободились? — возразил Дуглас. — Ни дома, ни денег, голытьба бесправная — кто ж им детей отдаст?… Пока на хозяйство заработают, сколько времени пройдет. Да и необязательно, что дети и родители одному хозяину доставались. Их же не семьями продавали, а отдельно каждого. Через несколько лет и не найдешь, куда тех детей продавали. Потом запретили белых людей продавать, а через несколько лет и негров в северных штатах продавать запретили, но к тому времени билеты подешевели, а народ поумнел и в кабалу уже не так охотно лез. Но народу теперь стало погибать в каждом рейсе — чуть не каждый пятый. Капитан же не должен был беречь пассажиров — они ведь больше не товар, деньги перед рейсом заплатили, а сколько их до конца плавания доживет — кого волнует? Набивали пассажирами полные трюмы, да еще каждый переселенец, ступая на борт судна, должен был иметь при себе запас еды на все путешествие… не все умели рассчитать, а некоторые надеялись, что у других отберут.

Он помолчал, дав мне осознать, каково это, пересечь океан без запаса жратвы, и продолжил:

— Но зато счастливчики, выжившие в этом аду, выбирались на берег Манхэттена свободными людьми. Практически настоящими американцами… ну, если не считать того, что на них тут же накидывались те, кому не терпелось на них заработать.

— Что же на бедолагах заработаешь, если у них денег нет, а продавать их нельзя? — спросил я.

— О, да мало ли? Они две-три недели мучились в заблеванном трюме, у них от чистого воздуха и твердой земли под ногами вообще обморочное состояние и умственная тупость. Заморочить голову да отправить работать за такие гроши, что нормальный американец только плюнет и не станет связываться. Зашанхаить на судно на три года — кстати, этим и сейчас промышляют, так что в портовых забегаловках лучше с незнакомыми людьми не пить… да и со знакомыми тоже надо очень осторожным быть. Женщин завлечь в бордели да перепродать потом в другие штаты. Да тут озолотиться можно с каждого судна, которое иммигрантов выгружало. Тут же счет приезжих начал идти не на сотни, а на сотни тысяч — и три четверти этих людей прибывали в Штаты именно через Нью-Йорк.

Я разглядывал людей во дворе Касл-Гардена. Добрая половина, может немного меньше, была немцами. Эти сбивались в сплоченные отряды по семейному и, похоже, земляческому принципу. Эти отряды были обильно уснащены разного вида багажом — немцы явно подходили к завоеванию Америки весьма продуманно. Итальянцы, которых было гораздо меньше, чаще всего из багажа имели только одежду на теле и какой-нибудь музыкальный инструмент: арфу, шарманку, гитару. Они тоже кучковались с земляками, но вот семействами переселялись редко.

— Кстати, ты планируешь принимать американское гражданство? — спросил Дуглас.

— А надо?

— Мне кажется, с российским подданством у тебя могут возникнуть проблемы. В Штатах — вряд ли, но вдруг ты захочешь съездить в Европу?

Действительно, свободный американец, в отличие от всяких европейцев, преспокойно обходился без паспорта и даже любых удостоверяющих личность документов. Белый американец, разумеется. Рабам требовался документ, чтобы он мог по каким-то делам удалиться от дома своего хозяина, и даже свободным цветным желательно было при путешествиях иметь при себе документ, удостоверяющий, что этот негр — свободный. Белые обращались в Государственный департамент за паспортами, но разве что для поездок в Европу, да и до последнего десятилетия Государственный департамент не считался такой уж обязательной инстанцией, многие оформляли бумаги в родном городе, а то и у ближайшего нотариуса. Забавно, но эти "филькины грамоты" вполне принимались в Европе, разве что иной раз тамошние власти требовали подтвердить документ у американского консула. Во время войны кое-где были предприняты попытки ввести личные паспорта в целях борьбы со шпионажем и дезертирством, но это было воспринято в штыки, потому что американцы видели в том нарушение своих конституционных свобод.

Мне же о российском паспорте не было смысла и мечтать, но какой-нибудь документиной обзавестись все же следовало.

— Так вроде рано еще, — нерешительно проговорил я. — Вроде ж гражданство через пять лет дают…

— Дэн, — промолвил Дуглас с укоризной и протянул мне тоненькую книжицу. — На тебе брошюрку, почитай на досуге. Гражданство ты можешь получить через пять лет после приезда, но заявление надо подать за три года до того. Так что пора о том думать.

Он посмотрел за мое плечо и улыбнулся:

— А вот и наш гид!

Я оглянулся, к нам со смущенным лицом поспешал служащий:

— Добрый день господа! прошу прошения за задержку, я старался освободиться как только мог!

— О нет, мы не успели заскучать, — отозвался Дуглас. — Моя фамилия Маклауд, я представляю английский журнал "Стренд". Британцам интересно, как встречает переселенцев их новая родина. А это мистер Миллер, он из России.

— Рад познакомиться, меня зовут Уилсон…

Мы обменялись рукопожатиями, после чего Уилсон продолжил:

— Русские появляются в Касл-Гардене очень редко, кажется, ваша страна вовсе не поощряет эмиграцию, мистер Миллер.

— Пожалуй, да, — согласился я.

— Британцев переселяется довольно много, однако процентов на шестьдесят это ирландцы, — сообщил Уилсон, — и в настоящее время примерно каждый третий переселенец прибывает из Германии. И где-то пятая или шестая часть прибывающих приходится на остальные европейские нации. Но что же мы стоим у дверей? Давайте пройдем внутрь, — он открыл перед нами калитку, и мы прошли в широкий коридор. — Здесь находятся помывочные, — сказал Уилсон, показывая на двери, расположенные по сторонам коридора. — слева — женские, справа мужские.

Мы зашли в мужское отделение. Здесь было, пожалуй, чисто, но совершенно неуютно. И хоть помещение явно отапливалось, температура воздуха была откровенно не банной, так что желающих мыться было немного. К их услугам были бесплатные мыло, большие полотенца и сколько угодно воды. Холодной.

— После двух недель трюмной жизни переселенцам вполне хватает и холодной, — заметил Уилсон. — Сейчас, конечно, условия на переселенческих судах лучше, чем двадцать лет назад, британское правительство приняло законы, обязавшие судовладельцев кормить пассажиров, но для умывания на судах предлагается разве что морская вода.

Мы не стали смущать взглядами мужчин, таки решивших ополоснуться в каменных корытах, и вернулись в коридор, а оттуда прошли в большой зал, который здесь называли ротондой. Людей здесь толпилось еще больше, чем во дворе.

— Если бы вы видали ротонду семнадцать лет назад, когда здесь пела Дженни Линд!

— А вы были на том концерте? — удивился Дуглас.

— Я был тогда помощником капельдинера, — ответил Уилсон. — Скорее даже мальчик на побегушках, чем помощник. Тогда здесь было волшебно. Увы, годы не пошли Касл-Гардену на пользу.

Я посмотрел вокруг, но в ротонде не было ровным счетом ничего волшебного. Обычное учреждение, где поневоле толпятся люди, решая свои вопросы. А поскольку почти все полагают, что если повысить голос, то иностранному собеседнику смысл речи станет понятнее, то очень шумное. И, добавлю, поскольку не все дошли до помывочных — еще и сильно пахучее.

— Лет пятнадцать назад до нью-йоркских обывателей стало доходить, что переселенцев из Европы прет слишком много, и если все пустить на самотек, то весь Нижний Манхэттен превратится в трущобы. Богатеи начали перебираться дальше на север вдоль Пятой авеню, а народ победнее заволновался, что если продать дом тут, то на дом где-нибудь за Двадцатой улицей уже не хватит, потому что цены на недвижимость здесь падали, а там росли, — сказал Дуглас.

— Да еще то холеру, то оспу, то еще трахому по округе эти переселенцы разносят, — подхватил Уилсон. — Так что решили свободно переселенцев в город не выпускать, а завозить в одно место и там уже отделять больных, выявлять контрабанду и побыстрее переправлять переселенцев насколько возможно дальше от города. Ну и преступность в этом районе сократить, а то всем в округе надоели эти грабежи и драки. Вот и отвели под это дело Касл-Гарден, куда нет доступа из города, разве что по специальным разрешениям.

Он перебросился парой слов с каким-то служащим и повлек нас к второму выходу из ротонды… вернее, входу, потому что именно через те ворота приезжие попадали в ротонду от пристаней.

— Сейчас подойдет баржа, и вы увидите весь процесс с самого начала, — сказал Уилсон, выведя нас к причалам и заботливо поставив на такое место, чтобы мы и прибывших рассмотрели, и помех никому не создавали. — Хотя, знаете, для переселенцев все начинается еще раньше, на Карантинной станции в шести милях отсюда, — Уилсон махнул рукой куда-то в сторону выхода из залива в открытый океан. — Там на борт каждого судна поднимается boarding officer.

Мы в своей компании как раз накануне читали вечерком вслух роман из военно-морской жизни, потому boarding officer я автоматически перевел как "абордажный офицер". Хотя надо было, наверное, переводить как "бортовой служащий".

"Абордажник" проверял чистоту судна, фиксировал количество погибших за рейс пассажиров, принимал жалобы и следил за тем, чтобы судно не выгрузило пассажиров в непредусмотренном месте, а потому оставался на борту до тех пор, пока судно не швартовалось в порту и на борт не поднимались чины полиции Нью-Йорка. Если на судне не было каютных пассажиров и груза, его могли направить прямо к Касл-Гардену, но чаще в порту к судну подгоняли баржи и, не давая переселенцам ступить на американскую землю, перегоняли их в баржи, а уж те отбуксировывались к Касл-Гардену, где в дело вступала Десантная группа… ой, то есть Landing Department, что, если отмести в сторону военно-морскую терминологию, означало скорее "Отдел высадки".

Толпа повалила с баржи меж двух рядов полицейских прямо в пристройку к замку, в лапы таможенных инспекторов, которые начали шмонать чемоданы на предмет контрабанды. В некоторых случаях они производили и личный досмотр, а женщин отводили в сторонку помощницы инспектора.

— Женщины часто прячут на теле целые рулоны кружев, — объяснил Уилсон.

Досмотр багажа иммигрантов в Castle Garden. Harper's New Monthly Magazine, июнь 1884 г.

Прошедший досмотр багаж сдавали в камеру хранения: жетончик с номером навешивали на чемодан, и такой же жетончик вручали хозяину. Освободившись от груза, люди выстраивались в очередь к медицинскому инспектору. На мой взгляд, медицинский осмотр был скорее халтурой: много ли увидишь, когда мимо тебя медленно проходит толпа уставшего от долгих странствий народу? Если бы среди пассажиров были выявлены холерные или тифозные, их и все судно задержали бы еще на Карантинной станции. Но все же кого-то отсортировывали и отправляли на баржу, которая позже отправится на остров Уорд, в госпиталь для иммигрантов.

медицинский осмотр

Прошедшие мимо таможни и медконтроля постепенно втягивались в ротонду, где их рассортировывали в разные отсеки — на англоговорящих и немцев.

— А что, — спросил я, — разве это люди не с одного парохода? Почему тут и англичане, и немцы?

— Добрая половина немцев едет в Америку не прямиком из германских портов, а транзитом через Англию: высаживаются в Гулле, а потом едут поездом до Ливерпуля, — объяснил Уилсон. — Так получается почему-то дешевле, а немцы денежки экономить обожают. Вон посмотрите, вполне приличные вроде господа, могли бы позволить себе билет в каюту и ехать с комфортом, но нет, поехали по самым дешевым билетам… — в голосе Уилсона читалось скорее неодобрение такой прижимистости.

В отделе регистрации он завел нас за перегородку и мы наблюдали процесс без толкотни очереди, со стороны служащих. От клерка требовалось записать имя иммигранта, сведения о семье, если прибыл с семьей, прежнее место жительства и предполагаемый пункт назначения в Штатах. Вроде бы ничего особенного. Однако в очередях попадались весьма странные люди. Какой-то парень в ответ на вопрос, один ли он приехал, ответил: "Вдвоем". Когда его попросили назвать, с кем он приехал, он ответил: "Я и мой ящик". Другой придурок хотел зарегистрировать как людей двух бойцовых петухов.

Регистрация эмигрантов в Замковом саду. Иллюстрированная газета Фрэнка Лесли, 20 января 1866 г.

Мы перешли к регистратору, который записывал немцев, и там его терпение испытывала старуха, которая никак не могла сообщить как пишется ее фамилия. "Так же, как на моем сундуке!" — твердила она. "Да откуда нам знать, который сундук ваш!" — твердил регистратор, однако старуха не понимала возражений: "Мой сундук легко узнать, на нем написана моя фамилия!"

В общем, очереди продвигались не очень быстро, но рано или поздно приезжий проходил регистрацию и шел дальше. Большой части приезжих уже было известно какое-то место в глубине страны, где осели их земляки или родственники, и они шли покупать железнодорожные билеты. Тут тоже очередь могла надолго зависнуть, потому что приезжие плохо представляли себе, как много в Штатах городков с одинаковыми названиями. Мимо Чикаго или Цинциннати, ясное дело, промахнуться трудно, но когда дело касается какого-нибудь Фармингтона, дело начинает казаться весьма трудным, потому что этих Фармингтонов как минимум штук двадцать в разных штатах. "Да… Дада… Дакода? — пытается вспомнить какой-нибудь швед, с которым и без того трудно установить лингвистический контакт, ибо других языков он не знает, а железнодорожные кассиры пока плохо разбираются в скандинавских языках. Швед шарит в необъятных карманах своих штанов и наконец извлекает затертый конверт. "Фармингтон, округ Дакота, штат Миннесота, — с облегчением читает адрес кассир, выписывает билет и с надеждой смотрит на следующего иммигранта: может быть, с этим не будет таких сложностей…

Швед тем временем передвигается к другому служащему, который оформляет багаж, но с этим, слава богу, возни меньше: место назначения написано уже на билете, а чемодан шведа преспокойно отыскивается в камере хранения по номерку. В камере хранения шесть стеллажей, помеченных первыми буквами алфавита, и на каждом по шестьсот мест. И на номерке — буква и номер от единицы до шестисот, так что служителю достаточно просто подойти к обозначенному месту, с гордостью за систему поведал Уилсон. Служитель взвешивает багаж, берет плату по тарифу, выписывает квитанцию, клеит соответствующий ярлык и ставит чемодан на тележку, которую скоро увезут к поезду.

У соседнего окна можно оформить доставку багажа по городу, если приезжий собирается задержаться в Нью-Йорке.

У стойки напротив три окна, где можно поменять иностранные деньги на полновесные американские доллары. Американские деньги у иммигрантов тоже случаются, они, бывает, покупают их еще в Ливерпуле, но и в через обменники Касл Гардена каждый день проходят значительные суммы, ибо двести-триста соверенов или две-три тысячи талеров не так уж редко попадаются у одного человека.

Я завис посмотреть, как меняет деньги один мужичок: когда до него дошла очередь, он снял с себя короткую куртку, потом жилет, потом начал расстегивать клапан штанов, чтобы добраться до загашника, который хранил, похоже, под нижним бельем. Наконец он вытащил пропотевший за время путешествия сверток, развернул его и начал отсчитывать засаленные бумажки.

— Вот это штаны! — восхитился Уилсон. — Это где же такие носят? — он оставил нас, чтобы прибиться поближе к мужичку. Штаны, кстати, такой конструкции я в Штатах пока не встречал, хотя вообще-то ничего особенного в них не было: это было что-то вроде комбинезона на лямках, который доходил почти до подмышек.

— Надо бы Келли предложить шить похожие, — задумчиво проговорил я.

— Зачем? — удивился Дуглас.

— А удобно, когда работаешь согнувшись. Поясница всегда прикрыта, не продувает…

Дуглас хмыкнул с большим сомнением.

— Это норвежец, — вернувшись, сообщил Уилсон. — Что вам еще показать? Ах да, почта!

Прибывающих в Касл-Гарден могут ожидать письма, которые накапливаются в специальной конторе, и там же специальные клерки помогут написать письмо и бесплатно отправят его друзьям или родственникам в Соединенных Штатах.

— В следующем месяце откроется и телеграфная контора, — сообщил Уилсон. — "Вестерн Континентал" уже согласовал почти все бумаги с комиссарами, дело осталось за оборудованием.

— Ну, это недолго, — отозвался я. — Там шустрые ребята работают.

— Вон там в углу находится ресторан, — повел нас Уилсон.

На мой взгляд, до звания ресторана эта едальня явно не дотягивала, здесь было грязновато, вонюче и шумно. Но по сравнению с трюмом, где все эти люди провели последние две недели или около того, это вполне был ресторан. Изысканной пищи здесь не подавали, верхом кулинарии были пироги, сосиски и колбасы, но зато кофе был горячим, молоко свежим, а хлеб был и ржаной, и пшеничный.

— Самые беспроблемные переселенцы — это немцы, — поведал нам Уилсон. — Спокойные, уверенные в себе люди. Если у кого-то не хватает денег на билет до нужного города, земляки всегда дадут ему денег в долг, и будьте уверены, он вернет деньги при первой возможности. А вот ирландцы народ заполошный. Объяснения вроде и понимают, но постоянно все переспрашивают. И это же самое переспрашивают и у другого служащего… и у третьего… да у всех, кто подвернется, переспрашивают, как будто мы тут их обмануть пытаемся. Но, правда, уполномоченные из немецких и ирландских землячеств тут наравне за порядком присматривают. И их попечением биржу труда открыли для переселенцев… пойдемте, это во дворе, — он вывел нас в тот двор, где мы когда-то ожидали его появления. — Вот здесь любой иммигрант может найти работу. Сейчас, после войны, работы хватает, так что всех, кто сюда обращается, местом обеспечивают. А в войну вот здесь, — он показал на дверь рядом, — был вербовочный пункт. Каждому записавшемуся платили от штата триста долларов, да еще федеральных триста долларов.

— Неплохие деньги, — заметил я.

— Вон там у нас комната свиданий — там ожидают встречающие, они заходят со стороны Бэттери-парка, а служитель выкликает в ротонде имена тех, кого ожидают. А вон там квартирное бюро — мы рекомендуем только проверенные пансионы для приезжих… правда, не все слушают.

Мы выходили за ворота иммиграционного центра с группой приезших уже в сумерках, и какой-то раннер схватил меня на рукав, предлагая самый лучший отель в городе, Zum Goldenen Adler, gnädiger Herr!

— Какой я тебе гнедигер герр! — я выдрал свой рукав из его лапы и спросил у Дугласа: — Здесь какой-нибудь кабак есть приличный? Только чтобы там понаехавших не было, а то сыт я по горло европейцами…

На всякий случай напоминаю, что у меня есть не только этот цикл романов, но и другие произведения. Вот здесь можно посмотреть, что мы с соавтором еще написали https://author.today/reader/9202/888429

Джейк заглянул в мастерскую, но Эла там не увидел, и решил, что тот, против обыкновения, продрал глаза с утра пораньше и унесся. В комнате было прохладно, потому что Норман предпочитал не переводить дрова на отопление, если ночью достаточно завернуться в пару лишних одеял, ну а топить можно днем, если холод работать мешает. Опять же дрова еще наколоть надо, и Джейк как раз и собирался поручить это ответственное дело Элу. Куда ж он пропал?

Джейк вышел во двор и посмотрел в сторону химлаборатории, она же "сарайчик Эла". Вроде бы никаких признаков жизни там не отмечалось. Джейк прошел к "девичьему" дому, но и там пропажи не нашлось, зато его снабдили большой кружкой горячего кофе со сгущенкой. Тогда в каком-то приступе рассеянности Джейк, попивая кофе, пошел дальше по улице и поздоровался с профессором Адэйром, который тоже пил утренний кофе, поставив стул около своей двери. Потом был дом Финнов, которые явно уже встали, потому что печка у них топилась, но которые на улицу не показывались.

Джейк дернул дверь докторского дома, она оказалась незапертой, проник в аптеку, нарочито громко потоптался.

— Кого там черт принес? — послышался из спальни сонный голос доктора Николсона.

— Вы еще спите? — поинтересовался Джейк.

— Я уже сплю, — поправил невидимый доктор.

— Что, опять к роженице ночью вызывали? — спросил Джейк.

— Если бы! То есть роды-то были, но у кобылы, — поведал доктор. — Этот идиот приперся среди ночи спросить, не помогу ли я помочь с родами лошади, представляете себе?

— Надеюсь, вы его послали к коновалу?

— Я его просто послал, — ответил доктор. — И потом остаток ночи пытался заснуть. Бессонница, черт. К перемене погоды, что ли? Так что спокойной ночи, если вам ничего не на…

Рядом, буквально в соседнем квартале грохнул взрыв.

Джейк замер, прислушиваясь.

— А ведь в вашей стороне взорвалось, — заметил Николсон.

Джейк выскочил на улицу и понесся к лаборатории. В глубине будущего крыжовникового сада подымался столб дыма, а на месте сарайчика Эла было что-то вроде пожара на свалке. Какой-то химией воняло так, что приближаться к бывшей химлаборатории не хотелось. Норман тем не менее бегал там почти у самого огня и душераздирающе кашлял. Джейк силком оттащил его и придержал, чтобы он снова в огонь не полез.

— Эл там? — спросил Норман, отдышавшись от приступа кашля.

— Догорит — посмотрим, — философски заметил Джейк.

В пожарище еще что-то взорвалось, но не так мощно, как в первый раз. Из огня вылетела, петляя в воздухе, одинокая ракета, полетала немного и упала где-то рядом с ручьем.

Со всей улицы и с луга, где стояли фургоны переселенцев, стали подтягиваться любопытные.

И нет, Эл не сгорел. Пока все пялились на устроенную им катастрофу и гадали, не догорают ли там его косточки, Эл тишком собрал все свои вещички и умотал в город, который и покинул на первом же пароходе. Более Форт-Смит его никогда не видел.

Опубликовано Telegram-каналом «Цокольный этаж», на котором есть книги. Ищущий да обрящет!

Не забудьте наградить автора донатом. Копейка рубль бережет:

https://author.today/work/124621