Героиня повести «Отправляемся в апреле» — совсем еще молодая девушка. Овладевая профессией поездного электромонтера, ездит она в суровую военную пору от Урала до затемненной тревожной Москвы. Роман «Радость с собой, беду с собой» посвящен строителям, прокладывающим в зауральской тайге новую стальную магистраль. Оба произведения ранее издавались в Свердловске и в Москве.
Помню, как после войны в Свердловском отделении Союза писателей, в комнате, где под распластавшим крылья буревестником собирались вокруг овального стола уральские литераторы, садилась обычно где-нибудь в уголке молодая журналистка Женя Долинова. Сидела всегда внимательная, тихая, скромная, как девочка-школьница, слушающая интересный и важный для нее урок. Тогда я еще не подозревал, какой она может быть озорно-веселой, остроумной, брызжущей шутками… В 1947 году вышла у Долиновой книжечка стихов для детей, ее первая книжка, называлась «Узелок» — и Евгения Алексеевна радовалась, но больше — все видели это — смущалась и вроде бы даже удивлялась…
Долинова — уралка; родилась неподалеку от Кушвы, в Нижнебаранчинском заводе. Мать учительствовала, отец работал фельдшером. Семья была хорошая, с теми высокими понятиями добра, чести и служения народу, которые всегда были присущи демократической русской интеллигенции.
Девочке шел четвертый год, когда однажды отец уехал в ночную непогодь к больному, простудился, слег с крупозным воспалением легких и вскоре умер. Семья жила тогда в Сибири, в городке Кольчугино.
Мать с двумя детьми перебралась в Сарапул, возле которого жили ее сестры — сельские учительницы. Там, на Каме, и выросла Женя. Любила животных. Взапой читала, участвовала в школьном драмкружке, писала стихи в стенгазету, маме, подругам.
Старший брат Виктор (позднее погибший на фронте) поступил работать на Уралмашзавод и вызвал к себе мать и сестру. Так в биографии Евгении Долиновой появился Свердловск. Здесь она получила среднее образование и в 1936 году стала студенткой литературного факультета педагогического института. Но закончить институт помешала болезнь. А потом появилась своя семья, и 1939 году Долинова начала работать литсотрудником в областной пионерской газете «Всходы Коммуны». В этой газете она сделала первые шаги в журналистике, напечатала свои первые стихи.
Грянула война. Муж ушел добровольцем на фронт. Газета «Всходы Коммуны» закрылась, и Долинова поступила на эвакуированный завод, в охрану. Потом перешла на железную дорогу. Один военный год она — сначала ученицей, а затем и самостоятельно — электромонтером ездит в пассажирском поезде от Свердловска до затемненной тревожной Москвы. Этот год жизни через двадцать лет ляжет в основу повести «Отправляемся в апреле».
В 1944 году Долинова возвращается в журналистику — на этот раз в свердловскую железнодорожную газету «Путевка». В ней она проработала почти двадцать лет.
Поэт Константин Мурзиди, тоже в свое время работавший в «Путевке», настойчиво советовал Долиновой попробовать писать стихи для детей.
— И вот в январе сорок седьмого, — рассказывала Евгения Алексеевна, — я вдруг написала сразу шесть стихотворений. Мурзиди направил меня с ними к редактору издательства Клавдии Васильевне Рождественской. Та прочитала и сразу отдала художнице Екатерине Гилевой на иллюстрацию, а мне сказала: «Будем выпускать книжку, но для нее нужно еще несколько стихотворений». И — договор в руки. Помню, возвращалась я к себе в «Путевку» и счастливая и испуганная: а вдруг больше не напишется ни одной строки…
Но стихи писались. На полках библиотек одна за другой появлялись книжки детских стихов Евгении Долиновой — «Мне пять лет», «На разъезде Сосняки», «Анютка», «Елка на вокзале», «Настенькин двор», «Ручейки», «Леночкины слова», «Катя и чайник» и другие.
В книге, которую вы держите в руках, два прозаических произведения, но прежде чем говорить о них, хочется сказать, хотя бы коротко, о стихах Долиновой.
Страницы ее стихов лучатся праздничностью, пронзительно светлым духом детства. И всюду ощущаешь добрую улыбку автора. С этой улыбкой поэтесса умеет говорить и о понятиях весьма значительных.
Не могу не процитировать несколько строф из ее стихотворения «Ручейки», переведенного на грузинский, узбекский, румынский языки:
Подбегают ручейки к какому-то водоему, но оказывается это не река, а просто большая лужа.
В этом звонко-весеннем стихотворении — глубокий смысл. Это стихи о дружбе, о цели в жизни.
Можно было бы еще немало рассказать о плодотворной работе поэтессы в жанре частушки, о ее давней творческой дружбе с Уральским народным хором, но сейчас у нас речь о Долиновой-прозаике.
Как-то однажды услышала она по радио информацию о том, что в одном уральском селе школьницы решили создать свою пионерскую ферму.
Сообщение заинтересовало. Захотелось поехать, увидеть все своими глазами и, может быть, написать стихи об этих девчонках-школьницах. Ведь все деревенское Евгения Алексеевна помнила и любила еще с детства, когда зимой в розвальнях, а летом в телеге приезжала на каникулы к тетушкам в их село. Помнила осеннюю задумчивость полей, запах влажной земли, вкус парного молока, неторопливые мудрые разговоры деревенских стариков…
Долинова отправилась в то село. Приехала, познакомилась, вгляделась — и… начала писать повесть. Потому что сразу поняла: большие трудовые дела девочек-шестиклассниц не уложатся в маленькую стихотворную книжку. Первые главы повести складывались прямо там на берегу озера, по которому плавали сотни уток, выращенных пионерками. Повесть назвала «Девчонки». Книга вышла в Свердловске в 1961 году, потом еще дважды переиздавалась.
Уже в этом первом прозаическом произведении Долиновой отчетливо вырисовывалось главное направление ее творческих поисков. «Чувствовалось, как ее тянет к людям добрым и ясным, охваченным жаждой большого и нужного дела», — писал впоследствии в одной из рецензий К. Боголюбов. Именно о таких людях решила рассказать писательница в следующей своей повести «Отправляемся в апреле», над которой она начала работать спустя три года после выхода «Девчонок».
Писалось легко: героиня повести овладевала профессией поездного электромонтера, ездила в суровую военную пору маршрутом Урал — Москва — в общем, все как у самой Долиновой в годы войны. Только героиней-то стала не молодая женщина, какой была тогда Евгения Алексеевна, уже растившая дочку, а семнадцатилетняя Таня Назарова, только что закончившая десятилетку. И уже от одного этого все в повести повертывалось и освещалось совершенно по-иному.
Художественный образ — это всегда отношение человека к происходящему. И если в романе из множества отношений к миру вырастает картина, подчас близкая к объективной, то повесть, как и рассказ, всегда рисует нечто более субъективное — мир, преломленный в сознании героя или героини.
Таня Назарова — существо юное, чистое и доброе. От нее исходит жизнерадостное тепло, озаряющее все повествование.
Идет война, трудное время, строю проверяющее каждого человека. По шестнадцать часов не отходят рабочие от станков; громыхают на запад, к фронту, эшелоны с танками; а кругом голодно, толпятся на станционных базарах изможденные люди, и сердце замирает от непомерных, астрономических цен. Идет война, и вместе со всеми Таня несет ее тяготы, но от чистой души девчонки, от ее доброты, непосредственности и великого трудолюбия на страницах повести по-весеннему ясно: мы воспринимаем мир глазами и сердцем героини.
Таню больше всего ранит мерзость, всплывшая в некоторых людях в эти страшные дни, ей ненавистны бессовестные, нагло загребущие спекулянты и мздоимцы.
«— Ведь война идет, товарищи, люди гибнут, малолетки партизанят. Уральцы для фронта сил своих не щадят. А такие, как Мостухин, как Анна, да и начальник наш Зарубин, кормушку себе из войны-то устроили, на людской беде наживаются», — так, разоблачая хапуг, говорит на открытом партийном собрании старый рабочий Семен Карпыч.
И Таня, еще во многом наивная, но уже навидавшаяся в поездках всякого, начинает понимать правоту своего брата Бориса: «Мало быть добрым, надо уметь бороться с подлостью». На наших глазах мужает характер, мужает человек.
От этой повести светло на душе.
Вообще, многое в творчестве Евгении Долиновой, наверное, может быть выражено одним этим словом — просветленность. Писательница, естественно, не забывает, что есть под солнцем и тени, но тени в ее книгах лишь подчеркивают лучезарность мира.
Солнечность пронизывает и самое крупное произведение Долиновой — роман «Радость с собой, беду с собой», хотя небосклон его и не без туч. Но вчитайтесь в название: дружественность, доброе отношение к тем, кто рядом с тобой, звучат в нем.
В этом романе, вышедшем в Свердловске в 1972 году и затем переизданном в Москве, писательница верна главному направлению своего творчества — теме труда. Давняя дружба со строителями северной таежной магистрали дала Долиновой богатейший жизненный материал. Год за годом — от первых палаток до того торжественного момента, когда был вбит в проложенный путь завершающий серебряный костыль, — следила писательница за ходом стройки. Она по-настоящему сроднилась со своими будущими героями, видела их в радости и в горе, в часы отдыха и в трудные будни. Именно поэтому Долинова смогла так правдиво и взволнованно рассказать о жизни этих людей, об их трудовом подвиге.
В романе не раз проводится мысль о том, что коллектив Горема — железнодорожного ремонтно-строительного поезда — одна семья. Очень верно и интересно думает и говорит об этом на страницах книги начальник отдела кадров Хохряков, по штрихам, по крупинкам воссоздающий многолетний путь поезда, начиная с тяжелейших дней Великой Отечественной войны и кончая сегодняшним великим трудовым наступлением.
Единой семьей предстают перед нами строители уже в первых главах, когда они «всем табором» едут к новому месту работы. И потом в суровой трудовой повседневности эти люди выглядят на редкость спаянной, дружной рабочей когортой. Возможно, тут сказалась женская натура писательницы, с особой теплотой сумевшей изобразить тесные узы дружбы и товарищества, соединяющие героев книги.
В романе, как в жизни, есть все: любовь и быт, конфликты, ослепления и прозрения, — но главным основополагающим началом выступает здесь труд. Вдохновенный труд, который в представлении героев и автора всегда нераздельно слит с добром.
Добро начинается с той цели, к которой идут строители, в глухоманном краю прокладывающие дорогу к неисчислимым богатствам таежного Зауралья. Добро продолжается в делах героев романа, среди которых хочется прежде всего назвать Петра Рослякова. Образ этого молодого техника, вырастающего в руководителя большой стройки, получился по-настоящему живым и ярким. Человек открытого сердца, очень активный, деятельный, Росляков, несмотря на неизбежные в жизни ошибки, может служить примером того, как надо д е л а т ь добро, сражаться за него.
Великолепен в своей горячей любви к жизни, к труду, к людям печник Ислам Шарипов, и сцена знакомства с ним в отделе кадров — одна из лучших в романе. Читатель сразу подпадает под обаяние этого любовно выписанного автором образа.
Запомнится нам самобытная фигура усталого, порой хмурого и черствого, хотя и старательного начальника поезда Ступина, человека немало сделавшего в прошлом, но в новых условиях оказавшегося явно не на высоте. Запомнится главный инженер Валерий Заварухин, мятущаяся, порывистая Клавдия Маклакова, трагический Александр Прахов и многие другие персонажи книги.
Конечно, не все в романе равноценно, кое-что представляется спорным и необязательным, но в целом произведение это — несомненная удача писательницы. Удача тем более значительная, что в книге отражен трудовой подвиг народа на одном из важнейших направлений его сегодняшней жизни…
Евгения Алексеевна — человек живой, неугомонный. Она активно участвует в работе свердловской писательской организации, много ездит, выступает перед читателями, встречается со многими людьми. Но главное в ее жизни — по-прежнему творчество. Писательница полна замыслов и, насколько мне известно, работает над новым большим произведением.
У Евгении Долиновой сейчас — пора творческой зрелости, мастерства, неторопливых раздумий и свершений. Пожелаем же ей новых успехов на творческой стезе!
Ол. Коряков
Как я люблю ездить! С детства запомнилась такая картина: ночь, льет дождь, а мы — мама, братишка и я — на мокром деревянном перроне маленькой станции. Мокнем сами, мокнут наши котомки и чемоданы. Наверно, было это очень неуютно, а во мне, помню, все ликовало. Сквозь сетку дождя всматривалась я в темноту, ждала, когда появятся два больших ярких глаза паровоза. За ним придут вагоны, и один из них заберет нас в свое тесное, душное тепло. Представляла, как в полумраке будем мы размещать вещи, а потом мама, отвоевав местечко, уложит нас на мягких узлах, сама прислонит к ним голову и подремлет.
А завтра, как только рассветет, мы с Борькой целый день будем смотреть в окно, отрываясь лишь затем, чтобы поесть. А за окном — такое интересное, такое удивительное, что не надо никаких игрушек, никаких маминых сказок.
В детстве поездила, а как подросла, начала учиться, — почти не приходилось. А сейчас уже третий год идет война. Разве могла я рассчитывать, что поеду куда-нибудь? Я только слушала на станции паровозные гудки да провожала глазами уходящие поезда. Я только мечтала о дороге — хоть куда, лишь бы ехать, ехать, ехать!
И вдруг такое предложение — в Москву? А у меня еще там двоюродная сестра, которую я давно не видела.
В конце смены стою я, огорченная, перед недомотанным мотором. Мне стыдно, неловко. Никак не дается эта работа. Целый день в напряжении, домой прихожу с ободранными пальцами, а толку нет — еще ни разу не выполнила норму.
Подходит ко мне начальник цеха Юрий Мартыныч Зарубин, смотрит не сердито, а скорее с сожалением. По-моему, он давно догадывается, что я тут не на месте.
— Назарова, хотите ездить в Москву? — неожиданно предлагает он. — Учеником поездного электромонтера?
Смотрю на него, не говоря ни слова. Потом склоняюсь над мотором, обхватываю его руками, кладу на них голову и плачу легко и откровенно.
Домой не шла, а летела. Хотелось скорее сообщить Борьке новость. А его, как назло, дома не оказалось, позвонила — дежурит по редакции.
— Если бы ты знал, что случилось, ты прибежал бы домой сию же минуту! — кричала я в трубку.
Он прибежал. Я усадила его на старенький диванчик и все рассказала.
— Здо-о-рово! — позавидовал мне брат. — А ты сумеешь? — тут же насторожился он.
— Я же буду ездить учеником, с дядей Федей Красноперовым. Я его знаю. Он лучший поездной монтер в цехе.
— Это сначала. А потом будешь ездить одна. И если в каком-нибудь вагоне погаснет свет, ты должна быстро сообразить почему и исправить.
— Соображу, исправлю! — снисходительно похлопала я брата по плечу, поражаясь, что говорит он совсем не о том. — Представляешь, Борька, почти три дня туда и столько же обратно! Да в Москве полсуток. А потом неделю дома, а потом снова в дорогу, в дорогу! — пела и прыгала я перед Борькой.
— Под вагонами надо лазить, концы у проводки скручивать, — старался отрезвить меня мой серьезный брат.
— Залезу, скручу! — кричала я, совершенно не представляя, что там за концы, что за проводка.
Борька схватил меня за руку, усадил рядом, прижал к дивану.
— Я тебя не отпущу, — решительно заявил он и добавил тихо, почти торжественно: — Ты попадешь под колеса.
Это на меня подействовало. Я присмирела, стараясь понять, почему он так думает…
— Ты неопытная, не приспособленная к жизни, — будто отвечая на мой вопрос, заговорил Борька. — Ты совсем девчонка, тебе в институт надо поступать, а не под колеса лезть.
— Я уже совсем не та, — покачала я головой. — Ты, видимо, забыл, как я стояла темной ночью у эвакуированного завода с винтовкой за плечом. Думаешь, это шутка, если комендант перелезает через забор и подкрадывается? Проверяет твою бдительность?
— Так ведь ты тогда и перетрусила до чертиков, — напомнил брат.
— Это я тебе только сказала, а ему крикнула: «Стой! Стрелять буду!»
Громко зазвонил телефон. Борис, как ужаленный, вскочил с дивана и бросился к дверям.
— Скажи, что я уже ушел!
— Ага! У самого-то? Никакой ответственности! — крикнула я вдогонку. — Дежуришь по редакции, а убежал решать личные вопросы!
С Борькой я договорилась. Пообещала ему быть осторожной, внимательной, не бегать по Москве сломя голову, не запрыгивать в поезд на ходу, сначала узнавать, сколько он простоит, а потом уж лезть под вагон скручивать концы.
Мы вместе собирали в дорогу все необходимое. Я положу что-нибудь, а он выложит:
— Это совсем не понадобится.
И все-таки чемодан еле закрылся. Стали думать, что из него убавить. Наконец решили — чемодан вообще не брать, все надеть на себя, а в вагоне лишнее снять.
— А какую я книгу возьму в дорогу?
— Книгу не возьмешь, — заявил Борька, завертывая в газету несколько вареных картофелин, хлеб и маргарин. — Ты должна смотреть на щиток, а не в книгу.
Поезд уходил вечером. Мне велено было прийти раньше, чтоб все подготовить к поездке. Борька отпросился у редактора на часок проводить меня.
Мы еле-еле нашли состав. Он стоял среди множества других в дальнем парке станции. На междупутьях валялись консервные банки, грязная бумага, болты, гайки. Иногда дорогу преграждала куча шлака, и мы с трудом обходили ее, упираясь в бока вагонов. Я вообще еле двигалась. Борька надел на меня два своих свитера, опасаясь, что ничью под вагонами может быть сквозняк.
— Безобразие! — сказал Борис, перелезая через кучу шлака. — Надо продрать в газете руководство станции. Зима не за горами, а у них территория захламлена. Ведь это все уйдет под снег и потом доставит хлопот вагонникам.
— Между прочим, Борь, так и нужно назвать статью: «Зима не за горами, а территория захламлена».
— Ну, — пожал плечами Борис, — можно и еще подумать. Знаешь, сколько их в голове, этих заголовков? Каждый день по десятку сочиняешь.
— Куда вы лезете? Не видите, что ли? — послышался грубый окрик.
Из-под вагона высунулся человек в замасленной тужурке, с темными пятнами на лице. В руках он держал грязную, тоже промасленную… паклю не паклю, что-то мохнатое. Возле него кучкой лежали инструменты и детали. Я хотела осторожно перешагнуть через них, но только занесла ногу, как человек снова прикрикнул:
— И вообще ходить тут всяким не разрешается! Отстойный парк не для прогулок.
Мы обошли его. Борис проговорил вежливо:
— Зачем же так грубо?
Человек насмешливо глянул из-под фуражки, хмыкнул, но промолчал.
— Вообще-то, если бы ему намекнуть, что я из дорожной газеты, он бы по-другому заговорил, — сказал Борька, когда мы отошли.
На подножке одного из вагонов увидели молодую женщину с редкими рябинками на лице. Она читала толстую книгу, неслышно шевеля губами. Мы спросили у нее, где найти дядю Федю Красноперова.
Она посмотрела растерянно, будто соображая, откуда мы взялись. Потом осторожно загнула уголок на странице, закрыла книгу и спросила негромко:
— Вы родня ему будете?
— Нет, — ответил Борис.
— В хвосте Федор Тимофеич, — сказала она. — А может, в голове.
— Хвост — это конец состава, — тихонько объяснял мне Борис, — а голова — начало.
— А как узнавать? — очень серьезно спросила я.
— Ну, Таня! — даже приостановился Борис и выразительно повел плечами. — Конечно, по паровозу. Где паровоз — там голова состава, а…
— …где его нет — там хвост, — рассмеялась я. — Задавака ты, Борька!
Борис уже четыре месяца работал литсотрудником в дорожной газете, кое-что сумел изучить и теперь пыжился передо мной.
Дядя Федя что-то делал между вагонами.
«Наверно, концы скручивает», — догадалась я.
На мой тихий оклик он повернул голову и сказал, продолжая работу:
— Идите в шестой вагон, в мое купе. Я туда приду.
Опять пошли вдоль состава. В вагонах тихо, лишь в некоторых из них слышались приглушенные голоса.
— А как узнать, где шестой вагон? — спросила я, не видя никаких табличек на дверях.
— Вот именно, как? — пожал плечами и Борька.
Нас выручила та же женщина.
— А вот этот и есть шестой, — сказала она. — Нашли Федора Тимофеича?
— Да. Он велел в купе подождать.
— Идите, — посторонилась женщина в дверях.
Мы вошли в вагон, и я почувствовала, как у меня все затрепетало внутри. Запах, необыкновенный, неповторимый, какой бывает только в вагонах. От волнения у меня закружилась голова. Почудилось движение в пустом проходе вагона. Будто он заполнился пассажирами. Я слышала покашливание, неясный шепот, детские голоса.
— Садись, — сказал Борька, и мы опустились на скамейку в маленьком двухместном купе.
— Гос-по-ди! — тихонько проговорила я, еле сдерживая рвущуюся наружу радость. — Неужели я поеду в Москву!
Сложила ладони на груди, подняла глаза и увидела щиток. Конечно, это был он. Всякие там рукоятки, круги с измерениями и стрелки.
— Не дурачься, а лучше посмотри на эту штуковину, — протянул Борька руку к рычагу или, кажется, рубильнику.
— Не трогай! — крикнула я. — Как дернет, так будешь знать.
Борис усмехнулся.
— Там внизу, под вагоном, должна быть динамо-машина, — снисходительно заговорил он. — Видишь, стрелки как мертвые, не шевелятся. А вот когда на шкив машины наденут ремень и она заработает…
— Все равно, без дяди Феди не надо ни к чему прикасаться, — заявила я и вдруг почувствовала себя хозяйкой в этом маленьком купе. Взяла лежащую на скамейке тряпочку и начала старательно вытирать окно, потом столик, затем, сдвинув Борьку, саму полку и даже стенку над ней.
— Поостерегитесь-ка!
Дядя Федя стоял в проеме двери — большой, широкоплечий. В грязных руках держал ключи и проволоку.
Борис поспешно протиснулся в коридор, а я вжалась между столиком и полкой. Дядя Федя зашел, мгновенно заполнив все купе, — я уже не видела ни двери, ни Борьки, — поднял сиденье и бросил в ящик инструменты. Порылся там, нашел что нужно, и так же молча вышел. Вагон чуть качнулся — это дядя Федя спрыгнул с подножки.
Борис вопросительно посмотрел на меня.
— Ты вообще-то… знакома с ним?
Я не сразу ответила. Юрий Мартыныч показывал меня дяде Феде и велел учить на электромонтера. Дядя Федя сказать ничего не сказал, но головой кивнул. И, кажется, улыбнулся. Но, может быть, я и ошибаюсь.
— Один раз нас с ним познакомили, — сказала я и вздохнула. — Но почему он не разговаривает?
Борька вошел в купе, сел рядом.
— А может, он просто неразговорчивый? Бывают такие характеры. В душе добрый, а разговаривать много не любит.
Вагон качнулся, и я вздрогнула. В дверях показался дядя Федя. Борька снова удвинулся в коридор, а я вся вошла в стенку. Дядя Федя достал кусок пакли и стал неторопливо вытирать пальцы.
В коридоре осторожно кашлянул Борька. Я догадалась — он хочет что-то спросить. Лучше бы уж молчал.
— Скажите, во сколько отправляется поезд?
Ой, совсем сошел с ума! Ведь отлично знает — во сколько!
Дядя Федя повернул голову, будто удивившись, что тут кто-то есть, и, помедлив, ответил:
— По расписанию.
«Ну вот, добился!» — досадовала я на брата и, почувствовав, что больше так не могу, ринулась напролом:
— Дядя Федя, а что мне делать? Вы скажите, я все сделаю!
Вагон дернуло так, что в ящике забрякало. За окном поплыли мутные стены вагонов. Я поняла, что это маневры.
Дядя Федя, кашлянув в кулак, сел на скамейку. Борис посмотрел на часы — надо бежать в редакцию.
— Нечего тебе делать, — заговорил дядя Федя. — Все уже сделано… и так и далее…
— Теперь уж будешь в пути обучаться, — живо подхватил Борис и ободряюще улыбнулся мне.
— А вы кто ей будете? — спросил дядя Федя. — Братан, что ли?
— Да, — ответила я за Борьку и осторожно присела на скамейку. Подумав, поспешно добавила: — Между прочим, он работает литературным сотрудником в вашей дорожной газете.
— Во-он что, — протянул дядя Федя и вдруг оживился. — Взяли бы да прописали в газетке наше начальство, — быстро повернулся он к Борису. — Инструментов не хватает, за каждой гайкой вагонники гоняются. С одного состава воруют, на другой ставят, и так и далее… И у нас с ремнями то же самое получается.
— Я это имею в виду, — солидно кивнул Борис и достал пачку папирос. — Кроме того, я заметил, какой беспорядок на междупутьях. Если все это уйдет под снег… Прошу, курите! — Борька протянул пачку собеседнику.
— И уйдет! — энергично подтвердил дядя Федя, неловко вынимая папиросу большими пальцами. — Как пить дать — уйдет!
Они закурили. Я с наслаждением вдыхала запах табака, не отмахиваясь от него, как бывало дома. Мне вдруг стало так хорошо и покойно, что я чуть не положила голову на плечо дяди Феди.
— Очень приятно с вами разговаривать, но спешу в редакцию, — снова взглянув на часы, сказал Борис. — У меня еще одна статья не сдана.
Дядя Федя уважительно кивнул и, подобрав ноги, пропустил меня в коридор.
— До свидания! — протянул ему руку Борис, и дядя Федя пожал ее.
— Вы уж тут обучайте Таню, — смущенно проговорил Борька. — Она еще нигде, по сути дела, не бывала. Нынче только десятилетку окончила. В Москве совсем, наверно, растеряется…
— Ничего, попривыкнет, — сказал дядя Федя.
Я открыла глаза от сильного толчка. С минуту лежала, ничего не понимая. Вокруг позвякивало, побрякивало, скрипело. А самое меня будто положили в корытце и тихонько покачивали из стороны в сторону.
Откуда-то веяло свежестью. Я повернула голову и увидела за окном серую, чуть просвечивающую мглу.
Вспомнила! Еду, еду, еду! В Москву еду!
Я так стремительно опустила голову, что чуть не слетела с верхней полки. Всмотревшись, увидела: дядя Федя, как был, нераздетый, спит лицом к стенке. Большое тело его, с круто согнутыми в коленях и бедрах ногами, покачивается от движения поезда. Руки переплетены на груди.
Вчера он сказал мне:
— Сиди тут, в купе, а я пойду надену ремень на динамо-машину.
Достал из ящика большой ремень, осмотрел, прощупал, подровнял ножом обмахрившееся место и ушел.
А потом началась посадка. Я встала в дверях купе, чтобы ничего не пропустить. Вот они, первые пассажиры. Вместе втиснулись в двери и поэтому никак не могут пройти. Двое мужчин и женщина с красным взволнованным лицом. Взяли бы чуть отвели плечи и пропустили ее. Нет, лезут все вместе. А сзади уже напирают, напирают, слышатся сердитые голоса:
— Ну, чего вы пробку создали? Проходите! Кому говорят?
Я рванулась к дверям, схватила женщину за рукав и что есть силы потянула к себе. Она тоже поднатужилась и вылетела ко мне с чемоданом и двумя туго набитыми авоськами. А за ней и мужчины, и еще, еще… Я не успела заскочить в свое купе, меня утолкали вперед, вдоль вагона.
— Тьфу ты, пропасть какая народу, — заняв местечко и крепко вытирая платком лицо, сказал пожилой мужчина. — И куда едут?
— А ты куда едешь? — ехидно спросила женщина, которой я помогла протиснуться. Волосы ее распались, и сейчас она, прибирая их, накручивала на руку темный блестящий жгут.
Мужчина грустно покачал головой.
— Рад бы не ехать, матушка. Да сына у меня тяжело ранило. В госпиталь к нему еду, — вздохнул он. — Не знаю, застану ли…
Женщина охнула, уронила руки на колени. Волосы темной змейкой раскручивались на груди.
Вагон наполнился, но люди все входили и входили. Молодые сразу лезли на верхние багажные полки, старые присаживались на краешки нижних, загородив чемоданами проходы.
Было много военных в шинелях, в защитных гимнастерках с широкими коричневыми ремнями. Уж они-то, ясно, куда едут. На фронт, воевать.
Я стала пробираться к своему купе.
— Куда вы, девушка? Вот тут есть для вас местечко, — встал и загородил мне дорогу молодой лупоглазый сержант и, взяв за руку, хотел посадить на свое место.
— Нет, нет, спасибо, — смущенно сказала я. — Я иду в свое купе. Я тут работаю.
— Проводничка, значит? — ухмыльнулся парень и бесцеремонно раздвинул сильными руками спины двух пассажиров, склонившихся над вещами. — Посторонитесь, граждане, пропустите начальство!
И сам дурашливо изогнулся, чтоб не мешать мне пройти. Я улыбнулась его шутке и сказала:
— Я не проводница. Я учеником электромонтера работаю.
Было немножко неловко от этого «работаю», но не стану же я ему все объяснять.
— О-о-о! — сержант откинул голову и округлил рот. — Хватай выше, значит?
Я двинулась дальше, осторожно перелезала через чемоданы и котомки, думая о том, что вот едет парень на фронт, неизвестно, что с ним будет, а он шутит себе, хоть бы хны!
Дядя Федя стоял в дверях купе и удивленно следил за мной.
— Чего это тебя туда занесло?
Я объяснила.
— Лезут сломя голову, нет, чтоб по порядку, аккуратно, — проворчал он. — Вагон-то наш плацкартный, это его на одну поездку в общий перевели, чтоб вокзал разгрузить… и так и далее…
Я не могла дождаться, когда поезд двинется. Удобно устроилась возле столика, приготовилась смотреть в окно. А дядя Федя все еще ходил да ходил взад-вперед.
Вагон дернуло, и я, как в детстве, прилипла носом к стеклу. Но опять все замерло. Мы стояли на месте.
— Паровоз прицепили, — пояснил дядя Федя.
Наконец поехали! Я к окошку, а дядя Федя — к щитку. Смотрит на него внимательно. Мне тоже пришлось посмотреть — неудобно как-то.
А на щитке все ожило, задвигалось. Я увидела, как осторожно, нерешительно закивала головкой стрелка. Подергалась, подергалась, а потом, будто решившись, подскочила и замерла, чуть дрожа.
— Та-ак, — сказал дядя Федя. — Все в порядке.
Я хотела спросить его про эту стрелку, но над головой у меня щелкнуло, и послышалась песня:
Это начал работу поездной радиоузел.
В дверях, смущенно поглядывая на меня, встала проводница, та самая, что впустила нас с Борисом в вагон.
— Спросить хочу, Федор Тимофеич, — сказала она. — Ужинать с нами будете или уж теперь сами готовить станете?
Дядя Федя посмотрел на меня, я на него. Вспомнила о свертке с вареной картошкой и хлебом. Достала его с верхней полки и развернула на столике.
Дядя Федя крякнул.
— Ладно, Клава, мы уж сегодня сами сготовим на плитке…
Клава ушла, а дядя Федя вынул из-под лавки картонную коробку, взял из нее целую пригоршню крупных неподмороженных картофелин, из ниши — кусок шпика, лук, и я почувствовала, как проголодалась.
— Пожарим картошку или похлебку сварим? — спросил он.
— Лучше похлебку, — живо отозвалась я, потому что уже несколько дней не ела супу. Продукты у нас с Борькой вышли, и мы сидели на чае.
— Похлебку так похлебку, — согласился дядя Федя и стал чистить картошку.
— Дайте я начищу.
Он опять согласился:
— Давай чисть.
А сам нарезал мелко сало, лук и стал приспосабливать плитку к щитку.
Ах, какая это была похлебка! Я ела, обжигаясь, и думала о Борьке. Пообедал он в столовой или опять пьет чай без сахара?
Из репродуктора послышалась знакомая мелодия. Итальянская баркарола. Я заслушалась, забыв о похлебке.
пел Сергей Лемешев, и я вспомнила вечер, когда мы впервые проиграли дома на патефоне такую пластинку. Тогда еще была жива мама. Она мне рассказывала о Венеции, о чудесных песнях гондольеров. Борьке тоже понравилась баркарола, но патефон пришлось продать и пластинки тоже.
— Ешь, простынет, — дядя Федя пододвинул чашку, из которой мы ели.
— На этом, граждане пассажиры, радиоузел заканчивает свою работу, — объявил мужской голос.
Вскоре мимо нашего купе кто-то прошел, и дядя Федя крикнул:
— Достал, нет?
Человек вернулся и облокотился на дверную ручку. Это был высокий нескладный парень с озорными глазами. Он с интересом глядел на меня, потом перевел смешливый взгляд на дядю Федю. Мне казалось, он обязательно скажет сейчас что-нибудь такое, что смутит нас обоих.
— Достал, говорю, нет? — снова спросил его дядя Федя.
Парень, глядя на меня, ответил:
— Нули!
И ушел, еще раз выразительно поглядев в мою сторону.
— Кто это? — обратилась я к дяде Феде.
— Витька, радист наш.
— А «нули» — что?
— Привычка у него такая, вместо «нет» «нули» говорит, дурень.
Мы так наелись, что мне захотелось спать. Дядя Федя достал из верхней ниши матрац, подушку, принес от проводников белье.
— Тут тебе наволока, одна простынь, другая… полотенце… и так и далее… Давай будем налаживать на второй полке.
Я быстро застлала свою постель.
— Отдыхай, а я пойду перед ночью проверю все…
— Концы проверите? — деловито справилась я, собирая посуду, сметая со стола крошки.
— Чего?
— Концы, говорю, проверите, как скручены?
— Какие еще концы? — удивился дядя Федя.
— Ну, между вагонами, чтоб горело, — объяснила я, поражаясь, что он не понимает, о чем разговор.
— Перемычки между вагонами, а не концы, — сказал дядя Федя и ушел.
«А Борька говорил «концы, концы», — собираясь идти мыть посуду, думала я. — Сам не знает, а других учит».
В дверях купе кто-то встал. Я оглянулась и увидела знакомого сержанта. Он широко улыбался мне.
Я тоже улыбнулась.
— Значит, это ваше место работы и ваше местожительство? — оглядывая купе, сказал он.
— Да. Мы здесь с дядей Федей помещаемся.
— Куда это он проследовал?
— Он пошел концы… перемычки скручивать между вагонами.
— А-а-а, — протянул парень и сел на краешек скамейки.
Я хотела идти за водой, но раз он сел — неудобно же.
Я тоже присела.
— Откуда сами будете? — разглядывая меня, спрашивал парень.
— Из Горноуральска.
— Мамаша у вас есть, папаша… или кто?
— Папа у меня давно умер, а мама полтора года назад.
— С кем же вы проживаете?
— С братом.
— Старше вас?
— Да, конечно. Ему уже двадцать.
— А вам, стало быть…
— Ну-ко, посторонись!
Дядя Федя оттеснил парня в коридор и сказал ему:
— Хватит лясы точить. Люди добрые спят уже.
Парень мгновенно исчез, а мне стало очень неловко. Можно было просто сказать, что поздно уже, пора спать, а дядя Федя уж очень грубо… Наверное, сержант обиделся.
Дядя Федя хмуровато взглянул на меня.
— Ты не очень-то с ними цацкайся.
— Но если человек зашел поговорить, сел на минуточку…
— При мне что-то не заходил поговорить.
Я промолчала, подумав про себя, что если дядя Федя в купе, так третьему-то и сесть некуда.
Обиженная ушла мыть посуду. Неужели мы поссорились с дядей Федей? В самый первый день. Но ведь он не прав. Нельзя так с людьми обращаться.
Идя обратно, заглянула в купе проводников. Огородив руками книгу, Клава медленно водила глазами по странице и, видимо, шептала про себя то, что читала.
Я стояла долго. Мне хотелось, чтоб она меня увидела и позвала, — пусть дядя Федя немного остынет. Но Клава так и не оторвалась от книги, а я не решилась ее окликнуть.
Дядя Федя сидел за столиком и очищал ножом конец проволоки.
— Залазь, Таня, — сказал он совсем не сердито. — Отдыхай, спи… и так и далее…
«Наверное, завтра извинится перед сержантом, — радостно подумала я. — Сам понял, что зря нагрубил человеку».
— Спокойной ночи, дядя Федя!
— Спокойной ночи! — ответил он и подоткнул под мой матрац угол спустившегося одеяла.
В купе становилось светлее. Я могла уже рассмотреть щиток. На белых кругах копошились бессонные стрелки. Мне показалось — они теряют силы, вот-вот упадут.
Дядя Федя повернулся на узкой полке, открыл глаза. Увидев мою свесившуюся голову, проговорил: «Светает!» — и, привстав, выключил рубильник. Стрелки метнулись вверх, радостно задрожали, словно их спасли от неминуемой гибели.
— Пусть теперь батарея заряжается, — сказал дядя Федя. — А ты спи. Рано еще.
Мне и в самом деле хотелось спать. Я повернулась к стенке, укрылась одеялом и тотчас крепко уснула.
Когда проснулась, в купе было совсем светло. Поезд стоял. За окном слышались голоса.
Я взглянула туда. Ой, сколько народу! Целая толпа. Все больше женщины с низко повязанными платками. Кажется, не русские. А среди них снуют мужчины, много военных. Это наши пассажиры выскочили что-нибудь купить.
Что тут продают? Я всмотрелась хорошенько и ахнула! Конечно же, это масло на капустных листках. Тоненькие лепешечки из него держала чуть не каждая женщина. Пассажиры лезли в карманы, отсчитывали деньги, забирали масло и бежали по рынку дальше, заглядывая в ведра, в чашки, в корзинки. А в них были и соленые огурцы, и горячая картошка, и семечки. На тарелках вытягивали вверх ноги жареные куры, в бутылках белело молоко, желтел мед. А вареных яиц сколько!
У меня закружилась голова от всего этого.
Надо и мне бежать туда! Купить всего. После плеврита врачи велели брату есть масло и мед.
Я стала торопливо натягивать на себя Борькин свитер. Запуталась в рукавах. Сдернула его и, не слезая с верхней полки, стала открывать окно. Оно плохо поддавалось. Еле-еле образовалась щель, в которую я смогла просунуть голову.
— Тетя, тетечка! — отчаянно крикнула я пожилой татарке, пробегающей мимо вагона с целым ведром лепешек из масла. — Мне, пожалуйста, пять штук. Я не успею выйти, я отсюда подам вам деньги.
Женщина радостно закивала и, поставив ведро на колено, стала отсчитывать лепешки. А я в это время рылась в своей сумочке. Сколько у меня? Сто… Сто тридцать… Сто восемьдесят! Хватит. Ведь лепешечки совсем тоненькие.
Зажав деньги в руке, крикнула женщине:
— А как мы разменяемся? Мне не достать до вас.
И вдруг увидела Витьку — радиста того длинного, что заходил к нам в купе.
— Витя, Витя!
Он посмотрел на меня веселыми глазами, подошел поближе.
— Помогите нам, пожалуйста! — кричала я из окна. — Она мне должна передать пять порций, а я ей деньги. И никак не можем, не достать!
Витька чуть пожал плечами и, склонившись над ведром, стал выбирать лепешки потолще.
— Э-э! Не рой, — отводила его руки торговка.
Он подал мне все пять лепешек. Какие симпатичные! С отпечатками пальцев. А как пахнут!
— Сколько должна? — крикнула я женщине.
— Тысяся, тысяся, тысяся, — забормотала она, протягивая вверх руки.
Я рассмеялась, покачала головой, давая понять, что не понимаю по-татарски.
— Возьмите, — бросила деньги радисту. — Тут сто восемьдесят. Должно хватить на пять штук. Ох, Витя, еще бы немножко меду!
Витька растерянно перебирал деньги, а татарка вдруг закричала, завизжала, застучала кулаками в вагон. И в это время поезд тронулся.
— Девушка, девушка! — услышала я голос Витьки. — Выбросьте четыре обратно!
Ничего не понимая, лишь бессознательно подчиняясь этой команде, я стала осторожно, по одной выкидывать в окно скользкие ароматные лепешки. Видела, как Витька, шагая рядом с вагоном, подставлял ведро, ни одна лепешка не упала на землю.
— А эту не надо! Слышите — не надо! — строго крикнул он, заметив, что я приготовилась выпустить из рук последнюю, пятую… — Вот тебе, тетка, сто восемьдесят.
— Твести, твести! — не отставала от него торговка.
— Нули! — развел руками Витька. — Хватит с тебя! — и побежал, догоняя подножку вагона.
Вскоре он показался в дверях нашего купе. Я все еще сидела на верхней полке, держа в руке тающее масло.
Витька вошел, закрыл окно. Наверно, решил, что мне холодно в легком ситцевом платье.
— Здесь ведь не магазин, а спекулянты, по три шкуры дерут, — будто извиняясь, проговорил он.
Я вдруг все поняла.
— Как нехорошо получилось!.. Выходит, мы ей остались должны двадцать рублей!..
— Вот еще! — хмыкнул Витька. — Ничего мы ей не должны. Это я растерялся. Надо было за эти деньги две лепешки оставить. Все равно бы не догнала.
— Что вы, Витя! — совсем испугалась я.
— Ну, ладно! — махнул он рукой. — Пойду концерт заводить.
Уже выйдя, заглянул снова и спросил:
— Вам какую пластинку завести?
Я назвала итальянскую баркаролу. Очень скоро надо мной щелкнуло, и полилась задушевная мелодия. Оцепенение, охватившее меня, постепенно отходило, непривычное неприятное беспокойство ослабевало. Я даже улыбнулась, вспомнив, как Витька рассчитывался с торговкой. «Нули», — развел он руками. Нет, значит, больше ни копейки.
Я хотела уже слезть с полки, чтоб прибрать масло, но вдруг снова услышала итальянскую баркаролу. С самого начала и до конца! Витька, видимо, забыл перевернуть пластинку. Ну и хорошо, я могу ее слушать сколько угодно.
Но когда я услышала ее в третий раз, заволновалась.
Что это он делает? Совсем с ума сошел!
Соскочила на пол и плотно притворила дверь, будто это могло помочь.
«Не бойся, не бойся, одни мы с тобою», — в третий раз подряд пел Лемешев. По всему поезду, во всех вагонах!
Вот замерли последние звуки… Слава богу! Ох! Ну и Витька! Какой озорник.
И вдруг… опять баркарола! В четвертый раз!
Не зная зачем, я стала натягивать на себя Борькины свитеры, сначала один, потом другой. Наверно, я хотела бежать к Витьке и прекратить его выходки. Но я даже не знала, в каком вагоне радиоузел. Конечно, можно спросить у проводников, но как к ним пойдешь? Что скажешь? Ведь они тоже слышат.
Дверь открылась, вошел дядя Федя.
— У поездного мастера просидел, — сказал виновато. — А ты, поди, уж есть хочешь? Сейчас спроворим.
Глядя на него во все глаза, я напряженно молчала, потому что Лемешев допевал в это время последние слова…
— Чего это ты? — подозрительно посмотрел на меня дядя Федя.
Я только выдохнула в ответ и с облегчением шлепнулась на скамейку — надо мной зазвучала наконец новая мелодия:
Уже давно мы огибаем большой город. Едем-едем и никак не остановимся. В этом городе сойдет с поезда Дмитрий Иванович, у которого здесь тяжелораненый сын. Дмитрий Иванович, опустив плечи, сидит в нашем купе.
— Один сынок — как свет в окошке, — тихо говорит он. — Не дай бог, что случится — мать не переживет.
— Да чего уж ты так, — уговаривает его дядя Федя. — Врачи умеющие, излечат… и так и далее…
— Как ведь хорошо жили! — восклицает Дмитрий Иванович. — Учиться Коля поступил в институт, на третьем уже был… жениться подумывал… А теперь вот и внучонка не оставит…
Дмитрий Иванович тяжело всхлипывает, зажав ладонью судорожно вздрагивающие губы.
Я смотрю в окно на город, вижу его как в тумане. Что ждет здесь Дмитрия Ивановича? Мы так и не узнаем. Его место займет в вагоне другой человек, поезд тронется, уйдет и — все…
Дмитрий Иванович поднимается со скамейки, берет чемоданчик.
— Подъезжаем. Ну, пойду я, спасибо вам.
Мы с дядей Федей выходим вслед за ним. Пассажиры уже толпятся у дверей. Они посторонились, чтоб пропустить Дмитрия Ивановича вперед.
— Вон постовой стоит, — говорит ему Клава. — Ты спроси у него, где госпиталь, чтоб не искать долго-то.
Но к постовому уже подбежала Ксения Владимировна, та, с двумя авоськами, которой я помогала при посадке.
— Товарищ милиционер, — бойко заговорила она. — Тут вот одному нашему адрес госпиталя надо. Сына у него ранило.
— А в каком госпитале лежит? — справился милиционер.
— Дай-ка бумажку-то, — обратилась женщина к Дмитрию Ивановичу, и тот долго рылся непослушными пальцами в своем портмоне. Нашел, подал, милиционер прочитал.
— Значит, так, — сказал он, подведя Дмитрия Ивановича к металлической изгороди. — Как только выйдете из вокзала…
Терпеливо дождавшись конца объяснений, Ксения Владимировна стала наказывать Дмитрию Ивановичу:
— Ты уж там не плачь, сына-то не расстраивай. Может, все хорошо будет. Ну, иди, голубчик, до свидания тебе. Все уладится.
— В грудь ранен-то, — тревожно покачала головой Клава, глядя вслед уходящему Дмитрию Ивановичу.
— Да еще два раза, — вздохнула я. — А мы уедем и ничего не узнаем.
— Да, — грустно кивнула Клава. — Приходят люди, уходят…
Ксения Владимировна тоже не раз забегала к нам в купе. Но мы так и не могли узнать толком, зачем и куда она едет. Бойко рассказывала о семье, жаловалась на свекровь, а как доходила до того, что вот едет, — вдруг умолкала и переводила разговор на другое.
— Тут что-то неладное, — усмехнулся после ее ухода дядя Федя. — Видишь, мужика-то у нее дома нет. Может, на фронте, а может, еще где… Хитрит чего-то баба… и так и далее… Может, замуж за другого надумала, а нам не сказывает.
— Может быть, — соглашалась я.
Заглядывали к нам и другие пассажиры, интересовались аппаратурой, беседовали про войну, иногда в свежих, только что купленных на станции газетах вслух читали сводки Информбюро.
— Гонят наши фашистов. Теперь уж хода им вперед не дают, — радовались сообщениям о взятии городов.
А тот сержант не появлялся. Видимо, дядя Федя так и не извинился перед ним, иначе парень не проходил бы мимо нашего купе боком, лицом к коридорному окну и быстро.
Масло мое таяло, и я не знала, куда с ним деваться.
— Разве для дома-то в передний путь покупать надо? — ворчал дядя Федя, и наконец предложил:
— Пойдем в нерабочий тамбур, запихнем там в ящичек твою лепешку.
Мы пошли по вагону — дядя Федя впереди, я за ним. Пассажиры читали газеты, курили, играли в карты. Сержант азартно стучал по чемодану костяшками домино.
Вот он поднял руку, чтоб стукнуть сильнее, но увидел нас, и рука застыла в воздухе.
Дядя Федя прошел, даже не глядя в его сторону, а я улыбнулась, кивнула. И даже чуть подмигнула — мол, не беспокойтесь, все в порядке, не обижайтесь на дядю Федю.
Когда мы возвращались обратно, сержант уже не играл в домино, сидел с краю и будто ждал нас. Я опять тихонько кивнула ему. И он тоже незаметно подмигнул мне одним глазом — мол, понимаю, не сержусь больше.
А вот с Витькой я поступила сегодня иначе. Утром иду по вагону, а он навстречу. Я было хотела улыбнуться, да вспомнила про баркаролу и обошла его, будто не замечая.
И сразу услышала насмешливое:
— Т-ю-ю? А мне — нули!
Через несколько шагов оглянулась. Витька шел по вагону, плечом рванул дверь и скрылся в тамбуре.
После обеда он начал концерт. Я, лежа на полке, все время ждала свою баркаролу, но он ее не завел.
В этот день я впервые увидела начальника поезда. В купе к нам вошла высокая, статная женщина с сияющими золотыми зубами.
— Садись, Антонина Семеновна, — подвинулся на скамейке дядя Федя.
Она прищурила карие глаза, подергала в ухе маленькую, как капелька крови, сережку. Глядя на меня, спросила, усмехаясь:
— Решил, значит, ты, Федор, на пару ездить?
Голос у нее был хрипловатый. Она села и закурила.
Дядя Федя тоже закурил, стараясь выдувать дым в коридор.
— Оберегаешь свою кралю? — засмеялась Антонина Семеновна и встала, очутившись почти вровень с моим лицом.
Неожиданно потрепала меня по щеке. Я не знала, обижаться или нет.
— Не обижайся на меня, — сказала женщина. — Тебе сколько лет?
— Скоро семнадцать.
— Ну, вот. А мне тридцать пять. В матери тебе гожусь, — и вздохнула.
— Они вдвоем с братаном живут, — сообщил ей дядя Федя.
— Гляди-ка ты! — думая о своем, откликнулась Антонина Семеновна и ушла, кивнув нам из дверей.
— Красивая какая!
— Видная женщина, — согласился дядя Федя и, сев у окна, задумался.
Он не видел, а я видела, как мимо двери, уже не боком, прошел сержант. Он улыбнулся мне и кивнул в сторону тамбура. Наверно, хотел поговорить насчет вчерашнего, но я прижала палец к губам — мол, не могу я сейчас разговаривать, дядя Федя все еще немного сердитый.
На улице смеркалось, дядя Федя собирался включить электричество. Возле нашего купе я услышала веселый голос Витьки:
— Ну, как, Клава, Вера-то приехала? Нули? Все еще у попадьи за Волгой?
Я ждала — сейчас он зайдет к нам. Дядя Федя тоже повернулся к двери. Но Витька буквально перешагнул наше купе и стремительно скрылся.
— Куда это его несет? — удивился дядя Федя.
Через некоторое время Витька объявил по радио:
— Граждане пассажиры, начинаем концерт лирической песни.
Я загадала: если он сыграет баркаролу, значит, хочет помириться со мной. А если нет… Не успела додумать, как услышала ее и тихонько засмеялась в подушку. Вот уже кончается вступление, сейчас запоет Лемешев.
Но что это? Кто-то завизжал, забормотал невнятно, словно не человек совсем.
— На быструю включил, охальник! — зацокал языком дядя Федя.
Вверху затрещало, зашипело и смолкло. Но тут же совсем нормально, как ни в чем не бывало, Лемешев запел другое:
В последнем, самом позднем концерте, Витька снова завел мою баркаролу и проделал то же самое.
— Что это он, поперхнулся, что ли, на этой пластинке? — удивился дядя Федя.
Я сердито схватила с вешалки полотенце и пошла умываться перед сном.
В темном углу стоял и курил сержант. Кивнула ему и взялась за ручку двери. Не знаю, что случилось, но я не успела опомниться, как очутилась в туалетной. Щелкнул замок, и в зеркале я увидела два лица — его и мое. Он лупоглазо глядел на меня, я на него. И опять не успела ничего сообразить, как замок щелкнул, что-то длинное темное метнулось надо мной, и я увидела, как стремительно унеслось влево из рамы растерянное, вспыхнувшее лицо сержанта.
Я осталась в зеркале одна, раздумывая: во-первых, куда он делся, во-вторых, как он здесь очутился. Что произошло?
Лицо мое стало розоветь, потом покраснело так, что на глазах выступили слезы. Ведь это же дядя Федя его отсюда…
Как я зайду теперь в свое купе!
Я уже лежала не дыша на верхней полке, когда дядя Федя в темноте проговорил:
— У нас вон Маруська из пятого вагона, так она с ними просто обходится. Он к ней подсунется, а она ему хрясь по морде! И так и далее…
Это последнее утро было суматошным. Проводницы прибирали в вагоне, пассажиры укладывали вещи. Дядя Федя тоже чаще уходил из купе, брал что-нибудь, опять уходил.
— Чтоб в Москве-то меньше было работы, сейчас сделаю, — объяснил он мне свои хлопоты.
Я пыталась ходить за ним, но он сказал:
— Холодно сегодня, сиди уж. Тебе надо будет телогрейку заиметь.
Тогда я стала прибирать в нашем купе. Принесла в эмалированной чашке воды, попросила у Клавы тряпку, намылила и вымыла в купе стены, двери, осторожно протерла щиток. Особенно повозилась с окном, зато стекло заблестело.
Потом принялась за пол. Чтоб не натоптать, расстелила газету, и в купе от этого стало светло и уютно.
Пришел дядя Федя. Боясь переступить порог, топтался в дверях.
— Ах ты, умница, порядок-то какой навела в нашем доме.
— А ты проходи, проходи, дядя Федя. Я подотру потом, проходи, бери, чего надо.
— Да мне бы стамесочку, Таня. Ты открой ящик-то, да и подай ее мне.
Я открыла ящик, порылась в инструментах. Вот она, кажется.
— Нет, Танюша, это отверточка, а мне стамесочку надо. У нее носик-то пошире, как у уточки, расплющенный.
— Эта?
— Вот, вот. Давай ее сюда, милая. Спасибо тебе. Гляди в окошко-то. Москва близко.
Он ушел, а я села на скамейку и прислушалась, как стучит у меня сердце. Он сказал: «Телогрейку тебе надо заиметь». Значит, думает ездить со мной.
Мне и в окошко хочется смотреть, и на пассажиров, — как они упаковываются, о чем говорят. Оторвавшись от окна, бегу в вагон, подсаживаюсь к знакомым.
— Вы еще дальше поедете? — спрашиваю мужчину в черной косоворотке. С ним девочка лет одиннадцати — Катенька.
— Да вот ее определить к родственникам под Москвой надо. Племянница это моя. Сам-то я на фронт подаюсь.
Он делает мне выразительный жест.
— Родители-то у нее…
Я знаю уже, погибли у Кати родители в Смоленске, во время бомбежки.
Старенькой бабушке помогаю увязать котомку. Она все всхлипывает, волнуется.
— И зачем еду? Им и без меня хлопотно. Но куда я опять одна-то… А, доченька? — тревожно заглядывает она мне в глаза.
— Вы правильно делаете, что едете к сыну, — завязывая узел, решительно говорю я. — Он должен позаботиться о вас.
— Да если бы здоровье, так и не поехала.
— Он встретит?
— Ох, не знаю. Телеграмму соседка посылала.
— Я помогу вам выйти из вагона.
— Спасибо тебе, касаточка. Ох, ох, еду вот, еду…
Собираются пассажиры, прощаются, записывают адреса.
— Чем черт не шутит, может, буду в тех краях, навещу, — пряча в карман записную книжку, говорит молодой человек в очках маленькой девушке с пышными волосами.
Увидела я и того сержанта. Мы оба покраснели, когда встретились глазами. Он сразу полез на верхнюю полку за вещами.
— Таня! — позвал дядя Федя.
Бегу в купе.
— Слушай-ка, голубка. Хотел я сам с тобой к сестре поехать, да, видать, не успею, дело у меня есть.
— Я одна съезжу, не беспокойся, дядя Федя!
— Вот и неохота мне, чтоб ты одна ехала. Может, в другой раз съездим?
Молчу, не знаю, что сказать. Уж очень хочется повидать сестру.
— Тогда вот что. Витьку попрошу я. Пусть он с тобой поедет.
Я киваю. Мне хочется, чтоб Витька поехал со мной.
Вот она, Москва! За окном большие дома, переезжаем мост, под ним катится красный трамвай. Я представляла ее не такой, но все равно у меня захватывает дух от волнения.
— Ее ведь бомбили, а совсем не видно!
— Не любит она раны свои показывать, — говорит дядя Федя. — Го-ордая!..
Подъезжаем. Витька давно уже крутит марши, и от этого и тревожно и торжественно. Москва!
Поезд замедляет ход. Выбегаю в коридор, хватаю бабушкину котомку. Хочу провести старушку вперед, опасаясь, — вдруг опять будет такая же давка, как при посадке?
— Граждане пассажиры, — стараясь перекричать марш, неожиданно для себя, обращаюсь к людям. — Пожалуйста, не создавайте в дверях пробку!
— Торопиться некуда, — улыбается в ответ пожилой военный. — Помереть всегда успеем.
Бабушка держится за мой рукав, повторяет непрестанно:
— Боюсь, доченька, ох, боюсь. Вдруг да осердятся они на меня…
— Да что это вы такое говорите, — горячусь я. — Как это может сын на мать родную рассердиться?
— Оно, конечно, всякие бывают сынки, — откликается кто-то сзади. — Но ты не тушуйся, бабуся, выхода у тебя другого все одно нету.
— Тут совсем не в выходе дело! — возмущенно оборачиваюсь я.
— А вот и в выходе, — смеется военный; кивая на дверь. — Надо продвигаться, девушка. Москва, приехали.
Я осторожно вывожу бабушку в тамбур. Никто нас не толкает. Идут спокойно. Клава помогает старушке сойти с подножки.
Я только вышла, сразу завертела головой — ищу бабушкиного сына.
— Какой он? — спрашиваю.
А она уже прижалась к груди высокого смуглолицего человека. Он гладит ее волосы, кусает крупные свои губы.
Пассажиры чуть приостанавливаются посмотреть на мать с сыном.
— Здравствуйте! — подает руку смуглолицему, военный. — А мы с вашей мамашей вместе ехали. Хорошая старушка!
— Спасибо, — смущенно отвечает тот.
— Ну вот, бабуся, а ты боялась! — заглядывают в лицо старой женщине ее спутники.
Из-под вагона с ремнем от динамо-машины вылез дядя Федя и позвал меня.
— Пойдем к Витьке. Подвяжись платком.
У вагона, к которому мы подошли, стояла девушка со строгим ясноглазым лицом.
Я прямо загляделась на нее, пока дядя Федя разговаривал.
— Маруся, — спросил он уважительно, — Витька где?
— Убежал куда-то.
— Давно?
— Сразу, как выключил радио. Пластинку он какую-то хотел искать в городе, может, за ней и поехал.
— А ты-то собираешься?
Девушка покачала головой.
— Не моя сегодня очередь. Лизавета поедет.
— Может, надо что, так ты скажи.
— Спасибо, Лизавета возьмет.
Над головой девушки табличка с номером «5». Я сообразила, что это и есть Маруська из пятого вагона, о которой сказал вчера дядя Федя. Видимо, я стала рассматривать ее с откровенным любопытством, потому что она спросила, усмехаясь:
— Давно не виделись?
— Ну, ладно, — заторопился дядя Федя, заметив мое смущение. — Если Витька откуда выпорхнет, пошли его ко мне.
Маруся кивнула.
— Что же мне с тобой делать? — спросил дядя Федя, когда мы вернулись в свое купе.
Я не успела ответить, как вошла вторая наша проводница — Тамара. Я еще не познакомилась с ней. Не глядя на меня, громко заговорила:
— Федор, девушка-то твоя, может, в вагоне останется покараулить? А я бы съездила.
Дядя Федя хмуро глянул на нее.
— Она тебе никакая не сторожиха. Не твоя сегодня очередь. Али еще не нахапалась?
«Ой, опять дядя Федя грубит…»
— Я останусь, пожалуйста, если нужно, — живо сказала я.
Проводница обрадовалась, побежала в купе, крича на ходу:
— Тут уборщицы придут, так ты впусти их, они знают, чего делать.
Дядя Федя стал надевать телогрейку.
— Не из-за нее оставляю тебя в вагоне, — все еще сердясь, заговорил он. — А потому только, что боюсь отпускать одну. А самому некогда. Вот что, — тронул он меня за плечо. — Если успею, мы с тобой съездим к сеструхе хоть на минуточку, скажем ей, когда в следующий раз встречать, и так и далее…
— Ладно, — согласилась я.
— В крайности письмо ей отошлем, — сказал дядя Федя.
Вагон дернуло. Видимо, нас потянули в отстойный парк. Дядя Федя сунул мне ключ-специалку — им можно открыть любую дверь в составе — и уже на ходу соскочил с подножки.
Я бродила по вагону, припоминая, кто ехал на этой полке, кто — на той. Было немножко грустно оттого, что никогда больше не встретятся эти люди. А почему нет? Я же буду поездным электромонтером, буду ездить в Москву. Может быть, снова кто-то из них попадет в мой вагон.
За окном ничего интересного. Москва рядом, но я ее не чувствую. Состав наш поставили среди других. С обеих сторон — грязные бока вагонов, мутные стекла.
Хотя бы уборщицы пришли скорей. А еще бы лучше — Витька. Куда он умчался так быстро? Сколько сейчас времени?
Я прошла в нерабочий тамбур проверить свою лепешечку. На месте… Вставила «специалку» в среднюю дверь и вышла на железные мосточки между вагонами — дядя Федя называет их «фартуками». Этим же ключом открыла следующую дверь и оказалась в соседнем вагоне. Если у нас шестой, значит, это — пятый.
Прислушалась. Тихо. Заглянула в щелочку к проводникам, — на нижней полке спит Маруся. Нет, не спит, приподнялась.
— Кто там? — спросила строго.
Я просунула в дверь голову.
— Ты! — облегченно откинулась она на подушку. — Чего так крадешься? Я уж не знаю, на что подумала.
В другом конце вагона хлопнула дверь, послышались шаги.
— Сядь! — схватила меня за руку Маруся и поднялась на скамейке.
В купе заглянула Антонина Семеновна. Лицо у нее было красным, алые бусинки в серьгах не выделялись так ярко, как тогда. Увидев меня, усмехнулась и уставилась на Марусю помутневшим взглядом.
— Особого приглашения ждешь? — проговорила хрипло.
— Сказала, не пойду — и не пойду!
— Ой, не дури, Маруська, не кличь себе худа. Забыла, с кем дело имеешь?
Я почувствовала, что Маруся тихонько сжала мою руку, и поняла это как призыв прийти ей на помощь.
— А зачем вы настаиваете, если она не хочет? — не раздумывая, ринулась я в атаку.
Маруся сжала мою руку так, что хрустнули пальцы.
— Не вмешивайся! — сказала она.
Встала и вышла в коридор. Начальник поезда расхохоталась мне в лицо и со стуком плотно захлопнула дверь перед моим носом.
Я осталась в купе одна. Когда в вагоне все стихло, вышла в коридор и, постояв минуту, пошла к себе. Опять произошло со мной что-то нехорошее. Не знаю даже, рассказывать ли об этом дяде Феде. Наверно, не следует. Раз Маруся не хочет, чтобы вмешивались в ее дела, — значит, и не надо.
Расстроенная, вернулась в свой вагон и увидела за откидным столиком Клаву. Она подняла от книги голову.
— Уборщиц все еще нет, — сказала я и тоже села за столик.
— Они не больно торопятся, — откликнулась Клава.
Милое с рябинками лицо. С ней, наверно, можно поговорить о том, что случилось в соседнем вагоне. Но раз Маруся не хочет…
— Что это вы читаете?
Клава порозовела, загнула на странице уголок и показала обложку.
— Гончаров, «Обрыв», — прочитала я. — Очень хорошая книга.
— Читала ты? — обрадованно воскликнула Клава, и глаза ее засветились.
— Два раза.
— О-о-о… — произнесла она удивленно. — А я один-то никак не осилю. Тихо читаю. Только что не по складам.
Задумалась ненадолго и сказала с искренним огорчением:
— Вот Вера уехала к попадье за Волгу и никак не приедет… Тихо читаю.
— Витька про эту Веру вас вчера спрашивал? — догадалась я.
— Про нее, — вздохнула Клава. — Меня все спрашивают. Я им рассказывала про книжку, вот они и интересуются — приехала, нет.
Она опять задумалась.
— Вера-то еще махонькая была, когда братан ихний к ним в деревню приезжал. Маленькая-маленькая, а какая своеобычная! Бабушка ей одно, а она свое делает!
— У-у-у! А потом-то, когда вырастет, то ли еще будет! — воскликнула я, вспомнив, какие события развернулись в тихом бабушкином имении.
— Да вот выросла уже, да к попадье за Волгу уехала, — махнула рукой Клава. — Братан-то, Райский по фамилии, уж опять в деревню заявился, а она все там, у попадьи.
Клава замолчала, перебирая страницы книги. Почти на каждой из них загнут уголок — читает урывками, боится потерять нужное место. Она смущенно взглянула на меня, спросила:
— Долго еще не приедет?
Я взяла книгу и, быстро пробегая глазами страницы, стала листать их. Увидев, как много листочков перешло в мою левую руку, Клава грустно усмехнулась:
— И не дочитаться мне до нее, до Веры-то!
— Давайте, я вам вслух буду читать?
Но Клава осторожно потянула книгу у меня из рук.
— Спасибо, конечно, а только я сама хочу дочитаться.
Пришли уборщицы, громко забарабанили в двери вагона. Клава впустила их.
— А где Тамарка? — сразу спросила одна из женщин.
— Не знаю. Ушла куда-то.
— А когда придет?
— Не знаю.
Мы переглянулись с Клавой. Было жаль, что прервали наш хороший разговор. Теперь Клаве надо заняться делом, проследить, как идет уборка.
Я ушла в свое купе.
Уборщицы вымыли вагон и собрались уходить.
— Слышь-ко, Клава, — сказала та же женщина. — Скажи Тамарке, что я перед отправлением зайду. Она знает зачем.
— Ладно передам.
В дверях уборщицы столкнулись с дядей Федей.
— Может, ты чем порадуешь, Федор Тимофеич? Может, картошка есть? — услышала я.
— Нету ничего, — ответил дядя Федя и прошел в купе. — Ну, как ты тут?
В руках у него был небольшой сверток, он забросил его вверх, в нишу.
— К сеструхе, Таня, съездить не успеем, — покачал он головой и вынул из кармана конверт. — Вот, пиши ей письмо. Так, мол, и так. Встречай наш поезд такого-то числа, и так и далее…
Мы высчитали день нашего приезда, и я написала Наташе коротенькую записку.
Дядя Федя решил подремонтировать ремень. Достал инструмент и наставку к ремню. Я вышла в коридор, чтоб не мешать ему.
У окошка о чем-то шептались Тамара и уборщица. Увидев меня, они зашли в купе и повернули защелку.
До отправления поезда оставалось совсем немного времени.
— Может, успею здесь надеть его на динамку, — торопясь с починенным ремнем к выходу, бросил мне дядя Федя.
В другом конце вагона появилась Антонина Семеновна. Я быстро вошла в купе и плотно прикрыла за собой дверь. Вот шаги ближе, ближе… Кажется, еще кто-то идет с ней.
А вдруг она сейчас постучит? От этой мысли кровь прихлынула к лицу. Как поступить? Ведь она обидела меня. А что если я возьму и так же захлопну дверь перед ее носом?
Мама всегда говорила — оскорблять человека нельзя, но и обиду легко прощать не следует.
В дверь ко мне постучали. Я будто приросла к столику. Как быть? Ведь она старше меня… А мама говорила…
Снова стук, требовательный, сильный.
Я открыла дверь и оказалась лицом к лицу с незнакомым, очень красивым человеком в форме. Сбоку на ремне у него висел наган.
— Это, что, новенькая? — с любопытством оглядел он меня.
За спиной его послышалось хриплое покашливание.
— Федорова помощница, ученица, — проговорила Антонина Семеновна. — В его маршрут вписана.
Он весело улыбнулся, прищурил темные глаза, высоко приподнял одну бровь и поводил ею.
— Хороша у. Федора помощница!
Антонина Семеновна хрипло рассмеялась. Мужчина откозырял, шутливо поклонился и, шагнув вперед, постучал в дверь проводников.
Там было тихо. Он повернул ручку, дверь не открывалась.
— Нет никого?
— Ушли, видно, — кашлянув, откликнулась Антонина Семеновна.
Я очень удивилась. Я точно знала, что Тамара в купе. И уборщица тоже. Они никуда не выходили. Я хотела посоветовать мужчине постучать посильнее, но не решилась.
Он пошел дальше, и начальница наша — за ним. Она была явно расстроена. Нагрубила, а теперь, наверно, раскаивается и стыдится меня.
Замок в купе проводников щелкнул, выглянула Тамара. Заметив меня, зло поморщилась:
— Чего тут торчишь все время?
Я на миг оцепенела от этой новой обиды. Потом, не сказав ни слова, зашла к себе, захлопнула дверь и села на скамейку. Еще караулила вместо нее вагон!
Состав потянули к перрону. Я даже в окно не глядела. Началась посадка, а я и посмотреть не вышла. Слышала, как по коридору, переговариваясь, шли пассажиры, били в стенки чемоданами. Пробки, кажется, не было. Вагон наш идет из Москвы плацкартным, у каждого свое место.
В дверь ко мне постучали. Я вздрогнула. Не очень-то мне нужны ее извинения, раз она такая…
Дверь раскрылась, и я увидела Витьку. Обрадовалась, что это не Тамара, схватила его за рукав, потянула в купе — там ведь пассажиры идут, а он им мешает.
Витька улыбнулся и открыл ящик.
— Дядя Федя стамеску просит.
Я заглянула через его плечо, подсказала:
— Вон та, в уголочке. Еще носик у нее расплющенный, как у уточки.
Витька взял стамеску, шагнул к двери.
— Витя, — остановила я его. — А у вас есть такая пластинка — «Пароход», Утесов поет?
— Нули, — развел руками Витька. — Была, треснула!
В обратный путь я была посмелее — нет-нет да и выскочу на остановке, пройдусь вдоль состава, потолкусь среди людей.
На одной из станций почти все женщины держали в руках стеклянную посуду — графины, рюмочки, стаканы, масленки, розетки. Женщины выныривали из-под вагонов, сначала оглядывались по сторонам, а потом вытаскивали из-за пазухи или из кошелки что-нибудь стеклянное.
Одна из них тронула меня за рукав.
— Меняем на чулки, — торопливо сказала она и, осторожно оттянув борт жакетки, показала небольшой графинчик — пузатенький, с заостренной пробочкой. Я заволновалась — он в точности такой, какой был у нас дома под уксусом, а потом разбился, и мама очень жалела о нем. Привезти бы его сейчас домой, показать Борьке! Но… чулки… Их же не снимешь, неудобно, да и холодно. Ведь октябрь уже.
— Может, рейтузы есть? — настаивала женщина.
Я смутилась, отрицательно покачала головой и отошла к своему вагону.
— Меняем? — ухватила меня за рукав другая и позвякала посудой.
Я энергично затрясла головой и поспешила к подножке. Возле нее Тамара из корзинки выкладывала в большую кастрюлю рюмки и считала:
— Тридцать шесть… тридцать семь… сорок…
«Зачем ей столько?» — удивилась я, но спрашивать не стала, потому что все еще сердилась на Тамару.
В купе дядя Федя выставлял на стол шесть рюмочек и такой же, как тот, пузатенький графинчик.
— Они не всегда бывают, — сказал он мне. — Сам-то я непьющий, но для дома, для гостей надо. Мало ли кто придет… и так и далее.
Я взяла в руки графинчик, открыла его и понюхала.
— Ничем пока не пахнет, — рассмеялся дядя Федя.
А мне показалось, что пахнет уксусом. И мама, повязав платье посудным полотенцем, стряпает пельмени. И мы с Борькой сидим рядом и помогаем. Борька выдумывает, с чем бы сделать счастливый пельмень — с перцем или с угольком? «Лучше с тестом, — советует мама, — ведь говорят, что его надо обязательно съесть, иначе счастье не сбудется».
— Таня, голубушка, что с тобой? — прижал к себе мою голову дядя Федя. — Да что это ты, право… Выпей-ка водички… Ну, ну…
Потом мы с ним долго сидели, и я рассказывала ему о маме.
— И совсем это не правда насчет счастливого пельменя! — с горечью воскликнула я.
— Конечно, неправда, — откликнулся дядя Федя. — Люди их для своей утехи выдумали. А только и неплохо это. Сядет человек за стол и думает: а вдруг да мне счастливый пельмень достанется? И интерес у него появляется и оживление. А уж если попадется пельмень с углем или еще с чем, — вот уж и обрадуется, вот уж и расхвастается. И всему застолью от этого весело.
— Я даже не помню, когда в последний раз ела пельмени… Война началась, а вскоре и мама умерла…
Дядя Федя поспешно встал.
— И в самом деле… Чего это мы с тобой заладили — пельмени да пельмени? Давай-ка спроворим чего поесть.
На этот раз мы жарили кусок свинины. Дядя Федя разжег вагонную топку, бросил в нее две пластинки толстого железа, а когда они раскалились, достал одну и поставил на нее сковородку. Мясо зашипело, стало подпрыгивать, фыркать. Потом он нарезал картошки. Когда пластинка остывала, он доставал из топки другую.
— А у нас с Борькой есть маленькая свиная шкурка, — рассказывала я дяде Феде, сидя с ним на корточках в тамбуре.
— Ну и что вы с этой шкуркой делаете?
— Смазываем сковородку, чтоб не прилипало.
— Чего не прилипало?
— Оладьи из мороженой картошки. Очень вкусные! Один раз потеряли шкурку, так, можно сказать, ничего не получилось. Все пристало… и вообще не так вкусно было.
— Да-а, — покачал головой дядя Федя. — Не красно, выходит, вы живете.
— Да, — согласилась я, — неважно. И соседка наша тетя Саня — тоже. У нее еще Мишка маленький есть, так ей совсем трудно. Из Орла они к нам приехали, эвакуированные.
Я вспомнила своего соседа — четырехлетнего Мишку.
Однажды принесла ему тетя Саня в интернат овсяной каши.
— А хлебца? — спрашивает Мишка.
— Хлебца нет, сынок, поешь вот кашку.
— Хлебца-то нет, так хоть бы пирожков постряпали, — обиделся Мишка.
Из-за Мишки и из-за того, что я ничего не вкладывала в этот вкусный обед, мне было не по себе за нашим откидным столиком. Дядя Федя нарезал хлеба, очистил и раздавил ладонью большую луковицу — вкуснее, когда она раздавлена, — разделил на куски мясо и сказал:
— Садись, бери вилку, хлеб…
Но со мной творилось что-то непонятное. Кусок буквально застревал в горле. Мне казалось, что я вот-вот заплачу.
— Граждане пассажиры, начинаем концерт граммофонной записи!
Только бы он не завел баркаролу!
неслось из репродуктора.
— Чего это Витька к нам не заходит? — пожал плечами дядя Федя. — Он, обычное дело, между концертами у меня сидел. В «козла» мы с ним играли… и так и далее…
В двери заглянула Клава. Дядя Федя задвигался на скамейке, стараясь освободить ей местечко.
Я подвинулась в уголок, и Клава присела на краешек.
— Может, поешь? — кивнул дядя Федя на сковородку. — У меня вон Таня совсем плохо обедала.
— Спасибо, Федор Тимофеевич, поели мы с Тамарой.
Ярко-красное солнце осветило купе. Я выглянула в окно и залюбовалась. Все было освещено необыкновенным светом — небольшие холмы, покрытые пожухлой травой, редкие рощицы с пожелтевшей листвой. Деревенька затерялась в этих просторах. Возле нее змейкой изогнулась речка. Солнце окунулось в ее неглубокие воды, и речка порозовела от радости.
— И не подумаешь, что октябрь, — проговорил дядя Федя. — До чего светлый денек!
Клава привстала со скамейки.
— Это место очень хорошее, — сказала она. — И еще одно будет. Поезд там идет высоко, дух захватывает. И тоже речка, только большая, а за ней селение. Домики будто взбежали на горку. До чего красиво глядеть!
Она легко передохнула и продолжала задумчиво:
— Вот в книжках такие виды описывают. Прочитаешь и… ну, просто удивительно даже! Как ровно сама на поляне какой побывала, или в лесу, или на речке…
— Да, — согласно кивнул дядя Федя. — Иные очень хорошо описывают. — И, вздохнув, добавил: — Грамотные…
Прошла вторая ночь обратного пути, наступил день, и вот уже сумерки. Завтра мы будем дома. Интересно, придет Борька встречать меня? А вдруг он в командировке?
— Приде-е-ет, — уверенно сказал дядя Федя и спросил: — Он у тебя сколько классов прошел?
— Да он ведь уже в пединституте на литературном факультете учился.
— А потом, значит, с мамашей вашей случилось…
— Да. Он уже на втором курсе был. А когда случилось, начал работу искать, потому что я осталась у него на иждивении.
— Как-то хоть на фронт не угадал, — сочувственно сказал дядя Федя.
— Нельзя ему, — покачала я головой. — У него легкие слабые и зрение плохое. Он бы пош-е-ел!
— Двадцать годков ему?
— Ага.
— Немного тебя и постарше-то.
— У-у-у! Он серьезный! — воскликнула я. — Он такой серьезный, что ужас!
И неожиданно для себя выдала дяде Феде Борькины секреты.
— У него есть такая толстая тетрадка, он туда записывает мысли, высказывания всякие.
— Свои, что ли?
— И свои и чужие. Ну, скажем, Гоголя, Пушкина, Руссо там… Гегеля. Очень умные мысли попадаются.
— Это он для чего же так записывает? — поинтересовался дядя Федя.
— Так он же писателем будет! — вмиг выдала я самую главную тайну: — Но ты никому не говори — это пока секрет. Он даже мне только намекнул, но я сразу догадалась.
Дядя Федя кивнул понимающе.
— У него ужас как много записано! — без опаски продолжала я, почувствовав, что дядя Федя — могила, никому не скажет. — Услышит какой-нибудь разговор в трамвае — в тетрадку, смешную фамилию встретит — например, Золотопуп или Шанюшкина — туда же.
Дядя Федя слушал с большим интересом, и это меня вдохновляло.
— У него и стихи есть! Я многие наизусть помню.
— И стихи пишет? — уважительно поцокал языком дядя Федя.
— Уже три тетради! — похлопала я по дяди Фединой руке. — Вот, например. Но только эти очень грустные, это ему еще семнадцать лет было, и он хворал.
Я замолчала, взволнованная воспоминаниями о тяжелой Борькиной болезни, о тех тревожных днях, когда мы с мамой не отходили от его постели.
— Он чуть не умер у нас тогда, — шепотом сказала я и заметила, что и дядя Федя разволновался.
— Слава богу, что обошлось, — сказал он и добавил: — Складно как сочиняет!
— Ой, дядя Федя! А знаешь, какой конец у этого стихотворения? Я его никому-никому не читаю, а тебе прочитаю. Хочешь?
— Давай…
У меня мурашки побежали по коже, я приложила ладони к щекам и, до конца выдохнув, смотрела на дядю Федю. Что он скажет после этого?
Дядя Федя тоже глядел на меня. Потом, продолжая думать, отвел глаза в окошко и, наконец, проговорил серьезно:
— Ну, это уж он лишку хватил… Мать, наверно, растревожил, да и себя.
— И меня тоже!
— Вот я и говорю — лишку хватил. Ни к чему это… и так и далее…
Мы помолчали.
— Да-а-а, — снова задумчиво заговорил дядя Федя. — Совсем парнишкой был и так хорошо сочинял, а теперь, выходит, еще лучше пишет.
— Конечно! — воскликнула я. — Только он сейчас не пишет.
— Что ж он так? — быстро и, как мне показалось, с сожалением спросил дядя Федя.
— Да я же говорю, он собирает материал для романа, — поглядев на двери, тихо объяснила я. — Он прозаиком хочет быть.
— А про что роман-то?
— Про жизнь!
Дядя Федя задумался и долго молчал. А потом спросил:
— Про свою, что ли?
— И про свою, и про чужую.
Дядя Федя с сомнением покачал головой.
— Молод уж больно. Откуда ему жизнь-то знать?
— Так он ведь не сразу начнет писать, пока материал не насобирает — не сядет. Может, еще целый год пройдет.
Дядя Федя, кажется, недоверчиво усмехнулся, и я пошла в атаку:
— А Пушкин? А Лермонтов? Они и погибли-то совсем молодыми, а вон сколько написали!
— Это точно, — задумчиво кивнул дядя Федя. — Я Горького, так того от корки до корки прочитал. Те хоть богатые были… и так и далее… а этот разбедняк настоящий. Самоуком всего достиг.
— Да, — согласилась я. — Помнишь, как он всякий хлам в мусорных кучах собирал, а потом сдавал, чтоб хоть немного денег бабушке принести?
— Как не помнить! — покачал головой дядя Федя. — То ли еще с ним бывало! Иной хозяин и мизинчика-то его не стоил. Грош ему цена, хоть в будни, хоть в праздники, а туда же… кочевряжится над хорошим человеком, издевается…
Дядя Федя выпрямился на скамейке, резанул рукой по воздуху:
— А только Горький не поддался! Все перетерпел, через огонь и воду прошел, а своего добился. Вот и написал нам про жизнь.
— Дядя Федя, — осторожно вставила я. — Он тоже сначала все в записные книжки записывал, чтоб не забыть. А у Чехова сколько их было!
— Может, и записывал, — повел плечами дядя Федя. — А только про такую свою жизнь он и так не забыл бы…
Потом мы опять говорили про Борьку. Я рассказала, как он на карте отмечает красным карандашом города.
— Сегодня отметит, а завтра — пожалуйста! — наши отобьют их у немцев.
— Да ну-у? — удивился дядя Федя.
— Правда-правда! Очень редко ошибется, лишние города возьмет. Но все равно дня через два наши их освобождают. Карта уже здорово покраснела.
— Да, — кивнул дядя Федя. — Наши сейчас хорошо продвигаются. Бьют немцев в хвост, в гриву… и так и далее…
Мы заговорились и не заметили, как за окном потемнело.
— Чего это ты, Федор, огонь-то не включаешь? Сумерничаешь с товаркой? — послышался в дверях насмешливый голос Антонины Семеновны.
Дядя Федя смущенно потянулся к щитку и включил рубильник. Я щелкнула выключателем, и под потолком тускло загорелась маленькая лампочка.
— И то сказать, не велика прибыль от твоего освещения, — хрипло рассмеялась Антонина Семеновна.
— Вторую динамо-машину надо ставить, — откашлявшись за нее, сказал дядя Федя.
Я тоже невольно кашлянула, и Антонина Семеновна перевела взгляд на меня.
— Ну, как? — спросила непонятно. — Вояка!
И ушла.
Дядя Федя пошел по составу, проверить, везде ли горит.
— Пассажиры-то чего молчали? — удивленно сказал он, уходя. — Ни один не пришел — почему, мол, свет не включаешь?
— Наверно, тоже про интересное разговаривали.
В этот вечер все долго не ложились спать. Времени было за двенадцать, а даже Тамара не спала, хотя дежурила Клава. Тамара сидела у себя в купе и громко зевала, приклонив голову к косяку двери. Если я выходила в коридор, она взглядывала на меня неприветливо и отворачивалась.
«Что я ей сделала? — огорченно думала я. — Ведь это она меня обидела, а не я ее».
— Ложись, Таня, — уже несколько раз настоятельно предлагал мне дядя Федя.
— А ты?
— А я вот еще на станции выйду, ремень погляжу… и так и далее.
Он, видимо, тоже не хотел спать. Это и понятно. После такого разговора разве уснешь?
— Давай укладывайся, я выйду, — сказал он неожиданно строго, и я сразу полезла на вторую полку, немного обидевшись на него.
Вагоны мерно отстукивали свою песню. Я уже так к ней привыкла, что слышала только тогда, когда хотела слышать. Мне казалось, что у нее есть мотив:
напевала я шепотом.
А утром я все равно проснулась рано. Ведь сегодня мы приезжаем в наш Горноуральск! Интересно, где сейчас едем?
За окном было еще сумеречно, но сквозь легкий туман я рассмотрела очертания домиков. Проезжали селение. В окнах кое-где горел свет, из труб шел дымок.
Кто живет в этих домиках? Что делается сейчас ну… например, вот в этом? Я всмотрелась в него и успела заметить: ставни закрыты и крест-накрест заколочены досками.
Домик уже скрылся из виду, а я все думала о нем. Где его хозяева? Куда уехали? А вдруг все погибли? Ушли на фронт и не вернулись? А старики умерли с горя…
Ой, так ведь хоть до чего можно додуматься! Может, просто какая-нибудь бабушка уехала жить к своему сыну, вот как та моя знакомая, а домик заколотила. А летом они вместе приедут сюда в отпуск, потому что здесь очень хорошо.
Я стала внимательно всматриваться в просветлевшее окно. Поезд шел по высокому месту, внизу тускло поблескивала неподвижная река, а за ней, на взгорье, широко раскинулось большое село.
«Домики будто взбежали на горку…» — вспомнила я Клавины слова и поняла, что мы как раз проезжаем то самое место. Здесь действительно очень красиво.
К щитку потянулась дяди Федина рука. Щелкнул рубильник. Все! Хватит светить, пусть теперь батарея заряжается, думала я, наблюдая, как ожили, воспрянули уставшие за ночь стрелки.
…Это был наш последний завтрак в вагоне. Но зато какой! Мы ели жареную курицу с солеными огурцами, яички, пили чай с медом и молоком. Откуда все это взялось? Вчера не было.
— Ночью Ялунь проезжали, — коротко объяснил мне дядя Федя. — Ты давай ешь, не разговаривай.
Ялунь! Это как раз та станция, на которой я покупала масляную лепешку. Но тогда было солнечное утро, и поэтому был большой базар.
— А разве ночью продают? — удивилась я.
— Продают кому надо, — ответил дядя Федя и повторил: — Ешь давай.
Что делать? Я ела, хотя мне было и неловко. Дядя Федя всю дорогу кормит меня.
— Ты вот что, — вдруг полез он под полку. — Ты к той твоей лепешечке… на-ко вот еще парочку.
Вытащил из-под скамейки кастрюлю, и я увидела в ней много лепешек из масла, в точности таких же, как моя. Штук десять, пятнадцать — не меньше. Я мысленно прикинула, сколько же они стоят, и даже про себя не могла выговорить эту цифру. Очень дорого!
— На-ко, возьми, упакуем их вместе с твоей…
— Что ты, дядя Федя, нет, нет! — испуганно вскочила я со скамейки. — Это же четыреста рублей!
— Да ты не стесняйся, — снизу вверх посмотрел на меня дядя Федя. — Денег сейчас не надо. Будем ездить с тобой, потом и рассчитаешься.
А, может, правда? Ведь не один раз мы поедем с дядей Федей в Москву. И у меня зарплата. Моих четыреста да Борькиных семьсот. Получается одна тысяча сто рублей… Отнять четыреста… Получается семьсот.
Так это что же получается! Выходит, вся моя зарплата две вот таких лепешечки? Не может быть!
— И потом ведь я их с умом покупаю, а не как ты, — не глядя на меня, проговорил дядя Федя. — Мне они посходнее достались.
Конечно… Он же, наверно, торгуется. А я не умею. Да и поезд тогда пошел.
— Бери, Таня, бери, — поднявшись с колен, сунул мне масло дядя Федя. — И картошки я тебе насыплю. И луку дам.
Какой он хороший, какой добрый! Кто же, кто же… еще такой добрый?.. Такой хороший… А! Михаил Васильевич, парторг с маминой работы!
— Дядя Федя, ты коммунист?
Он выпрямился на лавке так быстро, что я вздрогнула. Посмотрел мне в глаза внимательно, настороженно, молча.
А потом сказал негромко:
— Коммунист я, Таня… А что?..
— Я так и знала! — тихонько воскликнула я и, взяв руку дяди Феди, прижала его теплую ладонь к своей щеке.
Вот уже последняя станция перед Горноуральском. Виднеется пруд, на который мы ездили с Борькой купаться. Вон на этот островок мы всегда плаваем. А с другой стороны должна быть роща.
Я хотела выйти к коридорному окну и увидела в дверях Борьку. В очках. Стоит и улыбается как ни в чем не бывало.
— Борька!
Повисла у него на шее и ногами задрыгала от радости.
— Ну, Тань, подожди… Отпусти меня, пожалуйста, — смущенно бормочет Борька, потому что мимо нашего купе идут люди.
— Как ты оказался здесь? — тереблю я его за борт порыжевшего пальто.
— Я задание выполняю… Редакционное. Рейд провожу по подготовке станционного хозяйства к зиме.
— И ты останешься здесь? — огорчаюсь я.
Борька протирает очки, подслеповато смотрит на меня, улыбается.
— Нет, на сегодня закончил, поеду с вами, — говорит он и достает из кармана билет. — Вот. Теперь у меня постоянный, годовой, по всей дороге. Могу садиться в любой поезд и ехать.
Я рассматриваю билет, обернутый в тонкую бумагу.
— Чтоб не запачкался, — говорит Борька. — А то ведь ездить придется много.
— А в эти дни не поедешь? — возвращая билет, спрашиваю брата.
— Кажется, нет.
— Как хорошо!
С ремнем в руках в купе заглядывает дядя Федя.
— Здравствуйте, — говорит, улыбнувшись. — Ну, вот, а она, — кивает на меня, — встретит, не встретит? И так и далее… Ты принес сетку? — спрашивает он Бориса. — Или мешочек какой…
— Мешочек? — не понимает Борька. — А зачем?
— Как вот теперь будем? — сказал дядя Федя и задумался, глядя на меня. Потом достал из ниши серую толстую бумагу. Сверху на нас полетела пыль.
— Тьфу ты, зараза! — ругнулся дядя Федя и чихнул. — Давно лежит бумага-то.
Сходил с ней в тамбур потрясти. За это время я успела сообщить Борьке, что мы должны дяде Феде четыреста рублей за масло, да еще за картошку, да еще за лук.
— Как четыреста? — вытаращил глаза Борька, но тут вернулся дядя Федя, и он замолчал, только продолжал очень выразительно глядеть на меня.
— Как бы под лавку-то залезть? — треща залежавшейся бумагой, спросил дядя Федя.
Мы с Борькой поспешно вышли из купе. Пока дядя Федя делал большой, неимоверно хрустящий кулек и заполнял его, я шепотом объясняла встревоженному брату, как будет обстоять дело с нашим долгом, но он продолжал хмуро молчать, явно недовольный моим поведением.
— Ты не должна была этого делать, — наконец внушительно выговорил он, но в это время нас окликнул дядя Федя.
— Держи, — подал он Борису сверток.
Борька раскрыл было рот, но дядя Федя остановил досадливо:
— Все уже у нас с Таней обговорено. Не будем об этом рассуждать… и так и далее.
Борька вздохнул, поставил кулек на пол и присел с нами. Потом полез в карман.
Сейчас закурит и успокоится.
Но Борис вытащил свернутую в несколько раз газетку.
— Помните, я тогда говорил вам о своих наблюдениях насчет захламленности путей в отстойном парке? — бережно разгладил он газету. Бледное лицо его порозовело.
— Ну-ну! — кивнул дядя Федя.
— Так-вот… Я побеседовал с людьми, побывал у начальника станции и предупредил, что вынужден выступить по этому поводу в дорожной газете.
— Так, так… — заинтересованно закивал дядя Федя.
— Вот… Напечатано.
Борис, подавая газету, еще более смутился, а дядя Федя стал искать очки по карманам.
Я сразу увидела материал Бориса. Догадалась по заголовку «Это не должно уйти под снег!». А внизу стояло: Б. Назаров.
Дядя Федя внимательно прочитал небольшую заметку.
— Здорово ты их поддел! — с явным удовольствием сказал он. Борька скромно улыбнулся.
— «Руководители станции должны принять немедленные меры. В короткий срок территория должна быть очищена!» Здорово! — расхохотался дядя Федя. — Вот пусть теперь почешутся! И так и далее!
— Мне кажется, начальник станции очень деловой… Я думаю, он примет меры, — довольный произведенным впечатлением, проговорил Борис.
Поезд тронулся.
— Ну, слава богу, лишку не держат, — сказал дядя Федя и повернулся ко мне: — Значит, так, Таня. Шесть дней ездили, а теперь шесть дней можешь быть свободная.
— Совсем?
— Совсем. Я в этот раз договорился со своей старушкой в деревню к сродственникам съездить. Пока дороги не развезло. Через денек с ней и отправимся.
— А потом? — спросила я, волнуясь.
— А потом опять с тобой поедем. И так и далее… Понаведайся деньков через пять в цех. А маршрут я сам отмечу.
Я готова была броситься к дяде Феде на шею, но сдержалась, только горделиво посмотрела на брата. Вот уже перрон. Много встречающих.
— Ой, Юрий Мартыныч! — увидела я в окно начальника цеха.
Дядя Федя крякнул, нахмурился, проговорил что-то невнятное… Мне показалось, будто он сказал: «Явился, не запылился!»
Я было задумалась над этим, но дядя Федя заторопил:
— Ну, ладно, ребята. Счастливо вам…
— Но ведь Таня должна, обязана помочь вам… все сдать… и так и далее? — растерянно сказал Борис, и я тихонько фыркнула.
— Нет, нет, — махнул рукой дядя Федя и подтолкнул нас к выходу.
У подножки стоял Юрий Мартыныч и ждал, когда выйдут пассажиры. За его спиной я увидела немолодую, скромно одетую женщину с удивительно синими глазами.
Заметив меня, начальник заулыбался и даже потряс мою руку.
— Это ученица Федора Тимофеича, — повернулся он к синеглазой женщине, и та с любопытством посмотрела на меня.
Я дернула Борьку за рукав.
— Это начальник нашего цеха.
Мы чуть замешкались на перроне. И увидели, как в дверях появился дядя Федя. Женщина поздоровалась с ним за руку. Он помог ей влезть на подножку, кивнул Юрию Мартынычу и ушел в вагон. Начальник цеха направился вслед за ними.
— Не очень-то жалует дядя Федя своего начальника, — глубокомысленно заявил Борис.
— Не знаю, — растерянно проговорила я, — Юрий Мартыныч хороший.
— Только пьяный.
— Что ты, Борис!
— Конечно. Он на тебя дохнул, а мне закусить захотелось.
— Ой, замечаю я, Борька, что ты в последнее время ко всему начал придираться!
— Я не придираюсь. Я анализирую.
Мы вышли на привокзальную площадь.
— Борька, ты сказал дяде Феде «и так и далее».
— Не выдумывай.
— Честное слово пионера и всех вождей!
Если бы мама могла видеть, что сейчас ест Борька, она была бы довольна. Я отварила картошку, выковыряв из нее все глазки, потом растолкла ее так, что ни одного комочка не осталось. А потом пожарила мелко нарезанный лук и облила пюре этим соусом. «Буржуйка» наша в кухне весело потрескивала, будто заигрывая, незло вышвыривала на меня то клубочек дыма, то снопик мелких ярких искорок.
Тетя Саня ушла на ночное дежурство, и я очень жалела об этом. И Мишку не угостишь — он в интернатном садике.
Борис ел с аппетитом. Еще бы! Он тут совсем изголодался. Выпьет чаю, да и ладно.
— Вкусно! — приговаривал он и спрашивал: — Ну, а ты? Сама?
— Да говорю тебе, мы недавно доели с дядей Федей все свои припасы.
— Дядя Федя хороший, — с набитым ртом утверждал Борька.
— Еще какой! — и я начала рассказывать о всех своих дорожных впечатлениях.
Борька уже наелся, напился чаю, а я все рассказывала. Он вымыл посуду, поставил ее на место, прибрал хлеб, а я все рассказывала. Потом мы машинально перешли в комнату, и Борька, внимательно слушая, стал расправлять сначала мою постель, потом устроил свою на диване. А я все рассказывала и рассказывала. Борьке было очень интересно, он сел со мной на диван и слушал, не перебивая.
Будильник наш старательно отсчитывал минуты. Это напомнило мне перестук колес, и я напела брату их дорожную песенку:
Потом мы улеглись, но я продолжала рассказывать.
— Уже второй час, — осторожно напомнил Борис.
— Ага, я сейчас, сейчас, еще немного, — торопилась я и рассказала о пузатом графинчике, о домике с заколоченными окнами, о бабушке, которая приехала к сыну, и снова — о дяде Феде.
— А как работа? — спросил Борис.
— Какая работа?
— Ну, твоя, электромонтерская. Осваиваешь?
Будильник застучал так громко, что у меня зазвенело в ушах. Сначала во всем теле наступило оцепенение. Будто это не мои руки, не мои ноги. Потом я почувствовала, как что-то горячее подступило к лицу, обжигая глаза.
— Ну? — спросил Борис. — Ты уснула, Танюша?
Лучше всего притвориться, что я сплю. Но он не поверит. Не могла я уснуть на полуслове. Но что ему ответить?! Сейчас только я поняла, что всю дорогу ничего не делала. Только подала дяде Феде стамесочку — и все! Как это случилось?!
Признаться в этом Борису я не могла. А он ждал.
Перебрав в уме все, что хоть как-то относилось к моей работе, я напряженным голосом, хрипловато проговорила:
— И совсем это не концами называется.
— Чего? — не понял Борька.
— Между вагонами скручивают не концы, а перемычки.
— И потом их, оказывается, не скручивают, а вдевают одна в другую, — зевнув, сказал Борис. — Я когда тебя провожал, рассмотрел.
Я осторожно перевернулась на кровати, чтоб можно было уткнуться лицом в подушку. Подушка прямо в ухо настукивала:
Это не подушка, это в виске.
Теперь мне стало понятно, почему так относится ко мне Тамара, почему не уважает меня Антонина Семеновна. И Витька устраивает свои фокусы по радио тоже поэтому. И правильно делают. Так мне и надо! Так мне и надо!
Я задыхалась в подушке, но приподнять лицо боялась, чтоб Борька не слышал, как я плачу.
Сколько прошло времени? Вот уже окно стало серым. А я все думала, думала… Все вспомнила. И в первый раз по-настоящему обиделась на дядю Федю. Он-то чего смотрел?
Я проснулась, и в памяти всплыли все мои ночные переживания. Сегодня мне даже показалось, — я была уверена в этом! — в Москву с дядей Федей больше не поеду. Конечно, кто меня повезет? Меня проверили, я лодырь. Я только мешаю дяде Феде доставать из ящика инструменты, все время толкусь у него под ногами. Да еще болтаю языком. Вон тогда заговорила дядю Федю так, что он забыл включить рубильник. У него из-за меня только неприятности могут быть.
От мысли, что я никогда уже не поеду с дядей Федей в Москву, я чуть не заплакала, но в это время зазвонил телефон. Мне не хотелось подходить, не хотелось ни с кем разговаривать. Но телефон звонил настоятельно, громко. Пришлось подняться.
— Встала? — услышала я голос Бориса.
— Встала, — уныло откликнулась я.
— Ты не хвораешь?
— Нет.
— У тебя голос какой-то не такой. Спросонья?
— Да.
— Ну, ладно. Я сейчас еду на ту же станцию, пообедаю там в деповской столовой. Ты тоже поешь как следует и отдыхай. Ну, пока!
Отдыхай! Опять отдыхай. Твердят одно и то же. Ну, что мне делать?!
Со стены на меня, чуть улыбаясь, смотрит мама. Если бы она только знала, как мне тяжело!
Глаза у мамы добрые-добрые и усталые. Борька сфотографировал ее утром, когда она уже собиралась в школу. А ночью долго сидела над тетрадками, ставила оценки за сочинения.
— Некогда мне, Боренька, потом, дружок, — отговаривалась мама, но Борька, которому мы на свое горе подарили фотоаппарат, настаивал:
— Ну, мамочка, ну, пожалуйста! Я в один момент.
Мама положила на стол пачку тетрадей, сняла платок, пригладила рукой волосы и прислонилась плечом к косяку.
— Улыбнись, мамочка! — скомандовал Борька.
И мама улыбнулась. Вот так и улыбнулась, как на этом снимке, сделанном за две недели до ее смерти.
Я знаю, мама сказала бы: «Иди и поговори с начальником цеха и с дядей Федей. Надо уметь признавать свои ошибки. И посоветуйся с Борисом».
Это, последнее, кажется, я сама за маму придумала. Но ведь и правда, должна же я посоветоваться с родным братом, не бежать же прямо в цех и все рассказывать про себя! Мама с ним тоже всегда советовалась. Ух! Сразу легче стало. Почему это я ночью не поговорила с ним?
Я села за стол, потянулась к газете. Может быть, в ней Борькина заметка про захламленный парк?
Под газетой увидела общую тетрадь. Ту самую. Как это он оставил? Ведь всегда прячет ее от меня.
Интересно, что там записано нового? Может быть, Борька больше не хочет скрывать от меня секреты? Потому и оставил тетрадку?..
Открыла наугад: «Смерть — выход из любого положения, но положение, из которого нет выхода». Подписано — Некто. Видимо, Борька не сумел установить, кто это так мудро сказал.
«Я — или бог или никто!» (Лермонтов).
«Надейся только на себя» (БАН).
Кто такой БАН? Ой, да ведь это Борька так подписывается — Борис Андреевич Назаров, получается БАН.
«Сильная несчастная страсть является великим средством приобретения мудрости» (Руссо).
«Мое бессилие в моей вечности» (БАН).
«О, путешествие — источник наслаждений!» (Гете).
Над этим я задумалась и, взяв карандаш, очень легонько, чтоб в крайнем случае можно было стереть, приписала сбоку: «Как это верно!» и в скобках поставила: ТАН.
Все это я уже когда-то читала, давно записано. Перелистала тетрадь. На одном из листков крупно помечено: «1943-й год». Ага, это новое. Написано: «Из редакционных писем (с сохранением орфографии)».
«Было бы ударено — вспухнет!»
«В зрительном зале все места засажены машинистами, помощниками, кочегарами и другими профессиями со своими женами».
«Она зиждела быстрее работать на станке».
«Факт зыби полов подтвердился».
«Мы просим редакцию газеты дать из дальнобойной пушки по нашим командирам, чтоб голова тряслась и мозги работали».
«Он набросился на нее и нанес ей несколько синяков».
«Необходимо сделать между путями водостоки, тогда можно сухой ногой осматривать поезда».
Я ухохоталась над этими забавными записями. А дальше шло множество частушек, записанных Борькой во время командировки на линию.
Фу!
Перелистала сразу несколько страниц и вдруг увидела в конце торопливую запись:
«Дядя Федя — определенно положительный образ (и так и далее)».
«Витька-нули. За каждую выброшенную в окно лепешку проиграл любимую мелодию».
«Тамара. Дело не чисто».
Я не успела все это осмыслить, как опять зазвенел телефон.
— Назарова?
— Да.
— Завтра утром к восьми часам приходи в цех, — узнала я голос нашей нарядчицы Зины.
Трубка пристыла к моему уху.
— Ты поняла меня?
— Да…
Конечно, я все поняла. Сижу с трубкой в руках, а она гудит, гудит… Завтра в восемь всему конец. А как жить сегодня?
Борису я решила ничего не говорить, лучше все перетерплю сама. День тянулся долго-долго. С тетей Саней сходили к Мишке в садик, унесли ему пюре, хлеба с маслом. Мишка очень обрадовался, но настроение у меня все равно не исправилось.
Конечно, я очень виновата. Но почему дядя Федя сказал Юрию Мартынычу, а со мной не поговорил? И зачем тогда было высчитывать дни и писать письмо моей сестре? Ведь теперь она придет встречать.
На мое счастье, у Бориса было вечером комсомольское собрание, и он пришел поздно. Я завернулась в одеяло, будто сплю. Он осторожно ходил по комнате, поел в кухне, потом включил настольную лампу и сел что-то писать. Наверно, опять в свою тетрадку. Про Тамару он совсем неправильно решил. «Дело не чисто». Дело тут совсем не в ней, а во мне. А вот про Витьку… Неужели Витька в самом деле проиграл баркаролу столько раз, сколько я выбросила лепешек? Как это Борька догадался?
Забывшись, я хотела спросить его об этом и повернулась на кровати так быстро, что она скрипнула. Борька оглянулся. Но я тут же замерла и крепко зажмурила глаза — не надо лучше ни о чем разговаривать. А он взял будильник и попытался завести. Заведено. Не крутится. Борька посмотрел на стрелку, повернулся, и я не успела закрыть глаза.
— Это ты поставила на полседьмого?
— Я…
— Почему так рано?
— Мне надо…
— Куда-нибудь пойдешь?
— Да…
— А куда?
— В цех.
— А зачем?
— Не знаю…
Борис задумался над будильником, а потом посмотрел на меня серьезно.
— Нехорошо, что мы вчера сразу ушли. Надо было настоять и помочь дяде Феде.
— Да, — откликнулась я, а про себя подумала: надо было и дорогой что-то делать, а не языком болтать.
…У дверей цеха — людно. Вижу небольшого, коренастого дядю Гришу Мостухина — электромонтера с урманского поезда. Его я знаю: он однажды пережег мотор, и мы меняли обмотку. Рядом — монтеры с разных поездов: мужчины и женщины. Я их встречала в цехе, но не знакома с ними.
Поздоровавшись, прохожу в помещение. За ночь я так переволновалась, что сейчас почти спокойна. К самому главному, во всяком случае, подготовилась — в Москву больше не поеду. А что может быть хуже?
В коридоре у стены, в ряд с другими мужчинами, сидит и курит дядя Федя. Дядя Федя? Но он ведь должен был уехать в деревню? Понятно… Без него Юрий Мартыныч не может решать, как быть со мной.
Дядя Федя замечает меня, кивает хмуро и продолжает разговаривать с соседом. Все! Нет у меня больше дяди Феди.
Стремительно пересекаю коридор, подхожу к двери с табличкой «Начальник цеха», дергаю за ручку. Закрыто. Кажется, все на меня смотрят с удивлением, но я вижу одного дядю Федю. Он, не спуская с меня глаз, гасит пальцами окурок, покряхтывая, встает с пола и подходит.
— Ты чего, Таня?
Сглотнув комок, подкативший к горлу, отвечаю:
— Меня вызвал начальник.
— Зачем?
Смотрю на него с горькой обидой. Не уважает… Совсем не любит…
— Зачем, говорю, вызвал-то?
— Не знаю…
— А чего сказал?
— Чтоб явилась к восьми. Он не сам звонил, а Зина.
— Зина? — живо переспрашивает дядя Федя. — И что?
— Сказала, чтоб я к восьми пришла в цех.
— В цех или к начальнику? — уточняет дядя Федя.
— В цех…
— Так чего же тебя к начальнику несет? — вдруг сердится он и, мне кажется, выдыхает с облегчением. — Не тебя одну вызвали, а всех свободных от поездки… и так и далее…
— Всех? — у меня будто пружинка скрутилась в груди. Я обвожу глазами коридор: кто сидит на подоконнике, кто на полу, кто стоит. — Собрание? — Изо всей силы сдерживаю пружинку, чтоб она не раскрутилась со всего маху.
— Не собрание, а субботник, — все еще сердясь, отвечает дядя Федя.
— Субботник? — глупо повторяю я, потому что мне надо выиграть время, а то пружинка наделает дел.
— Вот именно, — хмурится дядя Федя. — Твой-то написал, теперь нас и потянули всех.
Я не понимаю, о чем он говорит, переспрашиваю — кто написал, что написал.
— Ну, Борис-то твой дал заметку в газетке, а начальник станции не будь дурак — в узловой партком. Так, мол, и так. Рабочих рук мало, предлагаю устроить субботник… и так и далее…
Дядя Федя закуривает и, кажется, успокаивается.
— Узловой партком поддержал. В резерв проводников дал указание, к нам в цех, в депо. Мол, кто в этом парке за мусор и шлак запинается, пусть тот и обиходит его.
Ох, вот теперь я все поняла!
— Спикала моя деревня, — плюет на папиросу дядя Федя. — Только наладился со старушкой, а из цеха рассыльная. Пожалуйте на субботник… и так и далее…
— Дядя Федечка! — хватаю я его за руку. — Ты не сердишься на Бориса?
— Теперь хоть сердись, хоть не сердись. Все одно получается. А начальник станции — хитер! Ох, хит-е-ер! — добавляет он, неожиданно рассмеявшись. — Ведь это его дело парк-то прибирать, а он быстро сообразил, нас приспособил.
Я не могу больше здесь стоять, иначе все заметят, что со мной происходит.
— Пойдем на улицу, — шепотом, дружески предлагаю я дяде, Феде и беру его за руку, но он тихонько выдергивает ее.
— Да, нет, я тут с нашими мужиками покурю, — говорит смущенно.
Я выскакиваю на улицу и, отбежав в сторону, буквально хватаю ртом прохладный воздух. Но и здесь надо сдерживать пружинку, потому что, если я заору во все горло, это тоже будет заметно.
И вот я вижу: все наши выходят из цеха и направляются к отстойному парку. Впереди — Алексей Константинович Сабуров, секретарь парторганизации вагонного участка. Он совсем молодой и, кажется, очень стеснительный.
— Лопаты, метелки и носилки уже на месте, товарищи, — говорит он.
— Ну и сколько же нам тут отрабатывать? — слышу недовольную скороговорку дяди Гриши Мостухина.
Сабуров отвечает неопределенно:
— По-видимому, полностью надо будет очистить парк.
Дядя Гриша многозначительно оглядывает всех, крякает и качает головой.
В парк стекаются люди. Издали я узнаю Клаву, Марусю… Вон, кажется, Витька… Да, он. И много незнакомых. Все пришли на субботник. Мой Борька выступил в газете, указал на наши беспорядки, и мы пришли, чтоб их устранить. Интересно, все знают про Борькину заметку?
Я вглядываюсь в лица людей, ловлю их взгляды. Одни хмурятся, другие улыбаются. Кое-кто даже весело посвистывает по дороге в парк. Ну, конечно, разве плохо всем вместе поработать? Я, например, буду так работать, так работать! За всю ту неделю сегодня отработаю.
Давно проснулась, но лежу, прислушиваясь к себе. Болит каждый суставчик. В шею будто вставлен железный прут — мне трудно поднять голову, склонить ее.
Здорово вчера поработали! У меня буквально нет рук и нет ног. Да мне и не надо их! Они совершенно не нужны мне сегодня. Я могу вот так лежать и не шевелиться. Алексей Константинович вчера сказал на прощание, и мне даже показалось, что он посмотрел в мою сторону:
— Ну, товарищи, теперь отдыхайте хорошенько. Потрудились на славу!
Вот я и отдыхаю.
Вчера пришла вечером, а Борька спрашивает:
— Ты работала, что ли?
Отвечаю ему весело:
— Да, по твоей милости!
— То есть?
— Ты написал заметку, а нас всех на субботник из-за тебя потянули. Убирали в отстойном парке мусор и всякий хлам, чтобы все это не ушло под снег!
Борька, когда понял, в чем дело, вспыхнул от радости. Я это видела. Но он сразу ушел в ванную, будто умыться, а когда вернулся, сказал как ни в чем не бывало:
— Что же… Значит, я не ошибся в начальнике станции. Хорошо, что он быстро среагировал на выступление газеты.
И добавил равнодушно:
— Буду завтра в тех краях, посмотрю, что вы сделали.
Ох, хитрец! Специально побежит туда. И я его понимаю. Ведь если говорить честно, не было бы Борьки, не было бы и субботника.
Ой… Больно шевельнуть рукой и ногой тоже. Как мы вчера работали! Пришли в парк, а там уже целой грудой лежат для нас инструменты. Я сразу выбрала самую крепкую лопату и хорошую метелку.
— Надо решить, товарищи, кто будет руководить работой, — сказал Алексей Константинович.
— Григорий Мостухин! — предложил кто-то, и все рассмеялись. Дядя Гриша быстро оглядел всех и сердито буркнул:
— Не привык я в начальниках-то ходить.
— Дядю Федю Красноперова! — выкрикнула я.
Дядя Федя взглянул в мою сторону, укоряюще покачал головой.
— А что? Кандидатура вполне подходящая, — поддержал меня высокий парень. Зовут его Митя, он монтер в нашем цехе.
— Ну, Федор Тимофеич, передаю вам бразды правления, — смущенно проговорил секретарь парторганизации. — Я бы и сам был с вами, но через тридцать минут пленум райкома, — посмотрел он на часы. — Позднее я обязательно подойду.
Мне не терпелось скорее начинать. Я стояла в ожидании команды, в одной руке лопата, в другой — метла. Неподалеку от нас, ближе к станции, группа людей — это резерв проводников. Им тоже отвели определенное место.
Жаль, что Клава и Маруся будут работать не вместе с нами. Витьки не видно. Наверно, радиоцеху дали участок за составами.
Подошел дядя Федя, взял у меня из рук лопату, потом метлу.
— Сначала надо металлические части собирать на носилки, а уж потом с метлами-то, — сказал он.
Пожалуйста! Я нагнулась и тут же, из-под ног, подняла железную корягу. Куда ее теперь?
— Надо носилки расставить, — сказал дядя Федя, и я, бросив корягу, побежала к куче носилок, потянула первую попавшуюся, разворотив всю груду.
— Сверху бери, — посоветовал Митя.
Взяла верхнюю, хотела тащить к своей коряге.
— Тут и расставляй, — опять посоветовал Митя.
Вытянула другую, поставила в ряд с первой. Митя захватил сразу две и оттащил подальше. Я схватила еще одну и тоже оттащила в другое место. Конечно, так будет лучше. Не могла удержаться, подбежала к коряге, положила ее на носилки и — обратно к Мите.
Ну, вот, все расставлены. Теперь можно таскать и складывать на них металлические части.
— Ты оделась-то не по форме, — критически оглядел меня дядя Федя. — Извозишь пальто-то.
Я только рукой махнула. Пустяки какие! Меня Борька почистит. Я буду поворачиваться, а он чистить. Мы всегда так делаем.
Сначала я таскала каждую железку отдельно, но увидела, что это невыгодно, да и Митя, например, делал иначе. Он собирал все в кучу, а потом придвигал ближние носилки и перебрасывал все на них. И я стала делать так же.
Все разделились по парам.
— Давайте со мной? — предложила я Мите.
— Давайте, — неуверенно согласился он.
— Ты, Митрий, товарку-то больно хлипкую выбрал, — посмеялся дядя Гриша Мостухин. — Хитро придумал! Это чтоб на носилочки-то меньше класть. Так оно?
— Да нет, — смутился Митя. — Я могу и потяжельше. Давай с тобой будем.
— Ладно уж! — хихикнул дядя Гриша. — Я со своей товаркой хорошо приспособился.
Он взялся за носилки. Женщина, работавшая с ним, посмеиваясь, легко подхватила их, и они пошли.
— Митя, давайте накладывайте больше, — разгорячилась я и стала кидать и кидать в носилки коряги, болты, кувалды какие-то…
— Хватит, — остановил меня Митя.
— Нет, еще, еще!
— Тяжело, не унесешь.
Но я не слушала его и все заполняла носилки. Наконец скомандовала:
— Ну, идем!
Митя покачал головой.
— Еще надорвешься.
— Нет, нет. Беритесь!
Мы взялись. Я рванула за ручки, а они не шелохнулись.
— Ну вот, я говорил…
Напрягла все силы, скомандовала про себя и сделала новый рывок. В локтях хрустнуло, но носилки подались. Мы пошли. Ничего… Только дышать надо ровнее.
Навстречу — дядя Гриша с пустыми носилками. Хихикнул:
— Товарка-то у тебя, а? Запарит!
Митя промолчал. Я чувствовала, как он все время боится, что я выроню носилки.
Пришли. Вот тут мне стало страшно. Не знаю, как опустить носилки. Стала и стою.
— Подержи маленько, потерпи, — сказал Митя. — Я свой конец опущу, а твой возьму.
Он осторожно опустил ручки на землю. Мне очень хотелось разжать пальцы, но я побоялась, что носилки упадут на ноги.
Ах, как хорошо! Будто отвязали гири. Руки безвольно повисли по бокам. Я чуть шевельнула затекшими пальцами. Шевелятся!
— Ну как? — спросил Митя.
— Хорошо! — ответила я, потому что мне действительно было хорошо. Это только сначала трудно.
…И снова мы тащим полные носилки, сгружаем, опять нагружаем…
— Лоб-то вытри, Митрий, — смеется дядя Гриша.
Лоб у Мити и в самом деле мокрый, потому что мы бегаем очень быстро.
Мне приходит в голову озорная мысль. Я предлагаю дяде Грише:
— А эти носилки понесем с вами!
Он усмехается, оглядывается. Кое-кто слышит мое предложение и с любопытством посматривает — что будет?
— Можно, — говорит дядя Гриша.
— Вы впереди пойдете или сзади? — великодушно предоставляю я ему выбор, а сама уже немного жалею, что так пошутила. Вдруг у него больное сердце?
— Давай, давай, Григорий, а то сила у тебя так и закиснет, зазря пропадет! — шутят вокруг.
«Значит, здоровый», — решаю я. «Взяли!» — Делаю рывок и поднимаю. А он — нет. Кто-то помогает ему, посмеиваясь. Мы идем. Митя шагает со мной рядом, боится, что не донесу.
— Донесу! — весело кричу ему.
Вот уже платформа. Дядя Гриша, не разгружая носилок, уходит и работает поодаль от нас.
— Сторони-ись! — слышится громкий окрик.
Громыхая, звеня, движется поезд. Он только что отправился со станции и еще не набрал скорость. На платформах что-то большое, прикрытое брезентом.
«Фронтовикам — от уральцев!» — читаю белую надпись на одной из платформ.
«Бейте фашистов! Уральцы не подведут!» — читаю на другой.
— Танки поехали! — кричит мне в ухо Митя, и я чувствую набухающую в груди радость. Мне кажется, что на этих платформах отправляется на фронт что-то и от меня.
— Митя! — тереблю за рукав своего напарника. — Нагружаем!
И опять мы таскаем и таскаем носилки. Вон уже и Алексей Константинович пришел, разговаривает с дядей Федей. А мы все таскаем. Кое-кто присел покурить, кое-кто развернул бумажные пакетики, разложил на газете еду. А мы таскаем и таскаем.
— Таня, опнись! — кричит дядя Федя. — Перерыв на обед.
У меня с собой ни обеда, ни денег. Я ведь не знала, зачем иду. Опять дядя Федя берет на иждивение.
— Корми ее хорошенько, Федор, — похлопывает меня по плечу пожилой человек. — Она заслужила покушать, я так полагаю. От, собака! — схватывается он за поясницу. — Не даст ведь доработать-то! Опять уж стрельнул…
Я узнала потом, что это — Семаков, монтер с другого московского поезда.
Мы едим с дядей Федей сало с хлебом.
— Надо картошки? — предлагает Митя и передает картофелину в мундире. Мне очень хочется угостить его салом, но я и сама-то ем не свое.
— Бери, Митрий, сало, — говорит дядя Федя и добавляет: — Ищи себе другого напарника. Нельзя ей по стольку таскать…
— Нет, мы будем с Митей, — заявляю я, чуть не поперхнувшись картошкой.
Обед проходит весело. В конце концов мы друг у друга все перепробовали. Дядя Гриша Мостухин сидит чуть в стороне, осторожно очищает вареное яичко от скорлупы. Очистил, порылся в кошелке.
— Вот соль, дядя Гриша, — догадываюсь я и придвигаю ему спичечную коробку, но он машет руками, отворачивается и ест яичко без соли.
— Ну? — говорю я. — Поели и за работу.
— Да сиди ты! — шикает дядя Федя. — Еще и двадцати минут не прошло.
— А сколько будем? — неймется мне.
— Да уж часик-то на отдых положен, — слышится дяди Гришина скороговорочка.
— Часик не часик, а минут сорок посидим, — откликается дядя Федя.
— Тогда я схожу к Клаве, — говорю ему и бегу по междупутью в сторону станции.
У одного из составов вижу группу людей, слышу громкие голоса, смех. Подхожу ближе. Тамара, не замечая меня, хохочет, откинув голову. Клавы нет. Протискиваюсь вперед, заглядываю, что там такое смешное.
На рельсах, под колесами вагона, полулежит пожилая женщина в телогрейке, в клетчатом старом платке. Перед ней на корточках сидит Витька и с серьезным видом что-то разъясняет. Женщина таращит на него бессмысленные глаза. Кажется, она пьяна. По щекам у нее темные разводы от слез.
— Вот я вам и говорю, гражданочка, зря вы сюда улеглись, — говорит Витька. — Паровозика-то у этого состава — нули? Тю-тю! А вон там, через два пути, — он чуть поворачивает голову женщины влево и показывает пальцем на паровоз, попыхивающий белым паром, — вон там, как сами можете убедиться, имеется уже паровозик. Скоро он ту-ту! — и пойдет. Туда вам надо, гражданочка.
Женщина что-то бормочет, и смех смолкает.
— Нет… хочу под этот… Я под этот хочу! — невнятно выговаривает она, размазывая по лицу слезы.
Расталкиваю людей, выскакиваю вперед. Витька поднимает голову.
— Как вам не стыдно? — еле слышно говорю я, и лицо Витьки слегка бледнеет, потом вспыхивает.
Наступает тишина, только всхлипывает и бормочет женщина. Я пытаюсь помочь ей подняться, но она валится обратно.
— Надо ее к будке стрелочников отвести, — слышу неуверенный голос. — Там за ней приглядят.
Мы почти тащим женщину через пути. Она упирается.
— Эх, Катерина, Катерина, — горестно качает головой стрелочница. — Хочешь горе свое вином залить?
— А что у нее случилось? — спрашиваю я.
— На второго, последнего, сына похоронную вчера получила.
— Я не знал, я не знал! — растерянно, виновато шепчет над моим ухом Витька. — Я думал, пьяница…
Потом мы снова работали; таскали носилки, метлами собирали мусор, сгребали шлак и сбрасывали все это на отвал.
— Паровозники пакостят, а мы убирай, — ворчал дядя Гриша Мостухин. — Валят шлак из топки где ни попадя.
— Это верно, — согласился дядя Федя. — Вот их бы еще в газетке продрать.
— Я скажу Борису, он продерет, — пообещала я, уминая на носилках бумажный мусор.
— Ну, может, хватит, братцы, а? — обежал всех глазами дядя Гриша и, сняв шапку, крепко протер платком свою большую лысину.
— Отсырела? — миролюбиво спросил Митя.
— Ох, устал, устал!
— Это с непривычки, Мостухин! — раздались шуточки.
В парке уже чисто, хорошо. Закончен субботник.
…И вот я отдыхаю. В обед придет Борька и покормит меня. Он еще не знает, что я не могу шевелиться, хорошо, что хоть не звонит.
Звонок! Я рванулась на кровати, вскрикнула от боли и снова легла. Ой, как все болит! Вчера сгоряча я ничего не чувствовала, а сегодня… Как на ходулях ковыляю к телефону, еле-еле снимаю трубку.
— Встала? — спрашивает Борька.
— Встала.
— А зачем? Ты отдыхай. Я ходил туда, Таня. Здорово вы поработали!
— Борь…
— Чего?
— Ты не звони больше. Ладно?
— Ладно, — охотно соглашается Борька.
Постояла-постояла у телефона, не выдержала: позвонила в цех, Зине, и равнодушно спросила:
— Когда мы с дядей Федей отправляемся?
Она ответила сердито:
— Сама высчитать не умеешь, что ли?
И назвала день.
Ну все! Значит, точно: еду в Москву! Ура!
Борька пришел с работы, принес под мышкой телогрейку.
— Елизавета Константиновна, наша секретарь-машинистка, дала.
Телогрейка не новая, но совсем еще крепкая. Борька надел ее на меня и оглядел со всех сторон.
— Из большого не выпадешь, — заключил он. — Вниз наденешь мои свитеры, и будет хорошо.
— Не надену я их!
— Почему?
— Долго с ними возиться.
— Один все равно наденешь. А то уже холодно.
Мне очень хочется взять в дорогу черненький сарафанчик, переделанный из маминого платья. И полосатую кофточку. Но я не знаю, как посмотрит на это Борька. Это единственный мой более или менее приличный костюм.
— Я ведь в Москве встречусь с Наташей, — начала я издалека.
— Ага, интересно, какая она стала? — откликнулся Борис. — Давай, этот хлястик немного подтянем?
— Давай. Я, наверное, даже к ней домой съезжу.
— Обязательно съезди.
— Борь, мне не мешает взять с собой сарафанчик и кофточку. Ведь Москва все-таки, правда?
— Конечно, возьми.
Я радостно кручусь в телогрейке перед нашим маленьким зеркальцем, но в нем ничего не видно.
— Борь, Елизавета Константиновна согласилась продать нам ее?
— Ни в какую!
— На одну поездку дала?
— Нет, насовсем. Говорит, что она у нее зря под ногами путается.
— Ой, Борь, ты должен был настаивать!
— Если хочешь знать, я так настаивал, что даже редактор из кабинета вышел.
— И что?
— И сказал: нельзя ли, братцы, потише?
…Прошел еще день.
— А знаешь, я тоже еду в командировку, — неожиданно сообщил Борька.
— Ой, как хорошо! А куда?
— На север Урала, — ответил он и, сев на диван, заговорил задумчиво, торжественно:
— Появилась в тех краях маленькая, но такая необходимая станция — Звездное… Звездное… Красиво, правда?
— Очень красиво!
— Стала она в глухой тайге. На много километров кругом леса да болота. Изредка к этой станции подъезжают на оленях манси — тамошние жители. Олени пугливо вздрагивают от паровозного гудка, да и сами люди в меховых одеждах опасливо поглядывают на огнедышащее чудовище.
Борька замолчал и посмотрел на меня.
— Запиши, а то забудешь, — посоветовала я.
— Уже записано. Это начало очерка.
— А дальше?
— А дальше пока нет. Дальше будет про марганец. Его обнаружили в тех местах, и, собственно, поэтому появилась станция. А марганец нам вот как необходим, — он провел пальцем по горлу. — Сейчас особенно.
— Почему?
— Его добавляют к стали, и она становится крепче. Ясно?
— Ясно! — откликнулась я и подумала: где сейчас едут те танки, прикрытые брезентом?
Я все приготовила к Борькиной командировке. Выстирала и высушила на батарее оба свитера, уговорила брата надеть один под китель. Там ведь север, может быть снег.
— Уже выпадал, но растаял, — сказал Борька.
Пересчитали мы с ним наши деньги. Недавно была получка да еще командировочные — набралось 550 рублей.
— Ты возьми четыреста, — распорядился брат. — Двести отдашь дяде Феде, извинись, что не все сразу. На остальные будешь питаться и привезешь немного картошки. В долг больше ничего не бери, — и ушел на работу.
Вечером Борька уедет. Я старалась представить себе маленькую станцию Звездное. Людей в меховой одежде. Оленей. Но почему-то больше мне виделись медведи и волки. Злые, растревоженные. Они выставляли морды из-за стволов толстенных деревьев, скалили зубы на пыхтящий паровоз и на всю станцию. Надо сказать про них Борьке. Во-первых, пусть вставит их в свой очерк, во-вторых, пусть будет поосторожнее.
Брат пришел с работы какой-то странный.
Ничего мне не сказал, взял полотенце и отправился умываться, но тут же вернулся, вытащил из кармана газету.
— Вот, посмотри, — ткнул он пальцем вниз полосы, и сразу ушел в ванную.
Внизу, у заголовка «Спасибо, товарищи!», я увидела красную галочку. Наверное, это и надо читать.
Начальник станции (его подпись стояла под заметкой) благодарил всех, кто принял участие в субботнике по очистке отстойного парка.
«Особенно хорошо поработал коллектив электроцеха, — читала я и чувствовала, как лицо заливается горячей краской. — С настоящим энтузиазмом трудились тт. Красноперов, Семаков, Соснин, Волошина, Мостухин и другие…»
Дальше начальник станции рассказывал, как хорошо поработали проводники. Среди фамилий была и Клавина — Лаптева.
Вошел Борис и, крепко растирая полотенцем шею, внимательно посмотрел на меня.
— Твоя фамилия стояла самая-самая первая, — сказал он и очень решительно повесил полотенце на гвоздь. — Но я ее вычеркнул.
Я молчала, не зная, как к этому отнестись.
— Дело в том, — строго продолжал Борис, — что ты моя родная сестра. И я не имею права пользоваться служебным положением и прославлять в газете своих родных людей.
— Тебе редактор велел вычеркнуть? — наконец проговорила я.
— Нет, — сурово покачал головой брат. — Он только просил, чтоб я срочно, в досыл, подготовил эту заметку. Я сам тебя вычеркнул, и ты не должна на-меня за это сердиться.
— Я не сержусь, — вздохнула я, но, заметив, что Борька не очень верит, прибавила: — Честное слово пионера и всех вождей!
Я и в самом деле не сердилась. Разве он виноват, что я его сестра?
Наш поезд отправится во второй половине дня, но я пришла гораздо раньше. Наверно, я выглядела забавной в своей телогрейке, потому что Зина, увидев меня в свое окошечко, усмехнулась:
— Рано ты заявилась!
Я вышла на улицу. День был довольно холодный. После ночного дождя на междупутьях оловянно поблескивали лужицы.
«Пойду в парк, — решила я, — найду свой состав и там буду ждать дядю Федю».
Шла, помахивая сеткой, в которую сложила сарафанчик с кофточкой, две луковицы да пять последних картофелин из тех, что дал нам дядя Федя. И еще несколько бутербродов с маслом. Деньги у меня зашпилены в карманчике, который мы с Борькой пришили к внутренней стороне телогрейки.
Вот и отстойный парк. Совсем его не узнать! Осмотрелась кругом и не увидела ни бумажки никакой, ни консервной банки, ни железяки.
— Осторожней, красавица! — услышала веселый голос. — Не задумывайся!
По одному из путей навстречу мне двигался паровоз. Из окна высунулся чумазый парень.
— О чем мечтаешь? — широко улыбаясь, спросил он. Зубы его на темном лице казались белоснежными.
Я, не долго думая, ответила:
— О том, чтобы вы не валили шлак куда попало!
Паровоз, будто удивившись, остановился. Рядом с парнем в окне появилось второе лицо, еще более перепачканное.
— Ух ты! — сказал второй парень. — Вы не начальник ли станции будете?
— Или, может, заместитель начальника дороги? — изобразив на физиономии страх и почтение, проговорил первый.
Оба подперли кулаками щеки и смотрели на меня сверху вниз.
— От ваших паровозов здесь столько куч было, что мы еле их убрали, — выговаривала я, не обращая внимания на их шутки.
— Ая-я-я-я-я-й, — зацокал языком и закачал головой первый и вдруг крепко шлепнул ладонью о борт кабины. — Сейчас же извинись перед дамой!
— Ту-ту! — негромко гуднул паровоз.
— Что еще нужно сказать? — сердито спросил машинист, вытягиваясь из кабины и делая вид, что заглядывает в морду паровоза.
— Ту-у-у! — уныло протянул паровоз.
— Не буду, говорит, больше, — извиняющимся голосом проговорил весельчак. — Расстраивается, пла-а-чет, — со всхлипыванием добавил он и, вытащив из кармана не очень-то свежий платок, вытер им глаза и нос.
Я не могла сдержаться и рассмеялась. Ребята тоже.
— Чего вы тутукаете? — услышали мы сердитый голос. — Я ведь сделала вам маршрут!
У стрелочной будки стояла женщина с заткнутыми за пояс флажками.
— Пардон, Матвеевна! — крикнул ей машинист и помахал рукой. — Все в порядочке.
Паровоз запыхтел сильнее и двинулся. Оба парня продолжали озорно улыбаться мне. Сзади них все время выныривал смятый козырек фуражки. Видно, кто-то третий хотел посмотреть, что происходит, да так и не сумел.
— Не будете больше? — крикнула я веселым паровозникам.
— Ни в жизнь! — приложил руки к груди и зажмурил глаза машинист. — И другим не дадим!
— Ту-ту! — немедленно подтвердил это обещание паровоз, и женщина у стрелочной будки погрозила кулаком.
Ищу свой состав, читаю таблички на вагонах. Вот он «Горноуральск — Москва»!
Иду вдоль вагонов, ласково притрагиваясь к их грязно-зеленым облупленным бокам, поглядываю на притихшие колеса. В ушах у меня уже звенит их дорожная песенка.
В одном месте останавливаюсь, рассматриваю перемычки. Они болтаются, каждая у своего вагона. Надо их соединить. Лезу, скручиваю пучки проволоки. Иду дальше. Вот опять попалось разъединение. Но здесь скручивать не нужно. Я просто вдеваю перемычки одна в другую — тут так приспособлено.
Вот уже и конец состава. На соседнем пути женщины, встав на лесенки, моют вагоны. Первые три уже сияют чистыми стенами, выглядят весело, празднично. Смотрю на свои вагоны — мутные, с подтеками.
— А наш состав вы тоже вымоете?
— А это уж как время позволит, — не отрываясь от работы, отвечает одна. — Вагонов-то уйма.
«Неужели мы так и поедем в Москву с грязными вагонами? — думаю огорченно. — Наташа придет встречать, неудобно…»
Я уже принимаю решение помочь женщинам, как вдруг вижу, — по междупутью идут дядя Федя и Митя. У одного вагона они останавливаются и лезут под него. Нет, теперь уж мне некогда заниматься мытьем, надо готовиться к поездке.
Бегу к ним, кричу: «Здравствуйте»!
— Ты уже здесь? — удивляется дядя Федя.
Митя здоровается со мной и стучит молотком по нашей динамо-машине.
— Какой-то контакт замудрил, — говорит ему дядя Федя. — Анна сказывает, что днем сняла ремень и ехала вхолостую.
Они с трудом открыли крышку динамо-машины и заглянули внутрь. Я тоже заглянула через их плечи.
— Ну-ка, подожди, Таня, не застилай свет-то, — сказал дядя Федя.
Я отодвинулась, но ровно настолько, чтоб пропустить немного света.
— Э-э, дядя Федя, — сказал Митя. — Все ясно! Видишь, болтик сносился. Смотри!
Я просунула между ними голову, стараясь рассмотреть этот болтик.
— Да что это ты, Таня, — с досадой проговорил дядя Федя и отвел меня рукой. — Ничего из-за тебя не видать… и так и далее.
Я обиженно вылезла из-под вагона и села на подножку. Они еще долго там копались, прилаживая какую-то проволочку «через коллектор прямо на щетки».
— Один раз съездите, а потом снимем машину и сделаем как следует, — сказал Митя, вылезая на междупутье.
— Ну, Митрий, золотые у тебя руки и глаз точный, — уважительно проговорил дядя Федя. — Учиться тебе на инженера надо.
Митя улыбнулся смущенно и спросил, обращаясь ко мне:
— Ну, как? Руки-ноги не болят после субботника?
— Нет, — тихонько ответила я и отвернулась, потому что обиделась на дядю Федю. Если я его ученица, почему он не хочет учить меня?
— Ну, я пойду, — сказал Митя, но все еще топтался на месте. — До свиданья, счастливо вам съездить, — добавил он неуверенно.
— Спасибо, — откликнулась я и, подумав, протянула ему руку, потому что Митя совсем ни при чем.
Митя ушел, а дядя Федя, захватив инструменты, полез на подножку. Я за ним.
— Рано ты сегодня, — как ни в чем не бывало сказал дядя Федя, открывая наше купе. Там уже лежали его вещи — чемоданчик и авоська. — Пойду сцеплю состав, — взял из ящика инструменты.
— Я уже скрутила.
Он посмотрел на меня через плечо.
— Чем же ты скрутила?
— Руками, — смутившись, ответила я и подумала, что руками, наверно, не скручивают.
— Хм… Руками! — мотнул головой дядя Федя. — Тисками надо, а то на ходу растрясет.
И пошел.
Я за ним. Он склонялся над перемычками, тисками скручивал проволоку, а я глядела через его плечо. Он шел дальше, я — за ним. Так мы прошли весь состав и вернулись в купе. Он взял отвертку, стамеску, электрическую лампочку на проводе, включил рубильник и направился вдоль вагона. Я за ним.
Он шел и, подняв голову, осматривал все на потолке. Я тоже. В одном из вагонов колпачок, прикрывающий лампочку, отвалился, повис. Дядя Федя, кряхтя, влез по полкам наверх, захлопнул колпачок, повернул затворчик.
А в следующем вагоне и сама подставка с одного боку совсем отошла от потолка.
— Того и гляди, упадет плафон-то, — будто сам себе, тихонько сказал дядя Федя и уже поставил ногу на скамейку.
Но я вмиг влезла на верхнюю полку и притронулась к плафону.
— Тут выпало, — сообщила дяде Феде.
— Чего выпало?
— Гвоздик…
— Не гвоздик, а шуруп. Ну-ка, слазь…
Обида, начавшая было проходить, снова подступила к самому горлу.
— Дядя Федя! — звенящим голосом заговорила я сверху. — Если вы не хотите меня учить, не хотите со мной ездить, так лучше скажите прямо!
Дядя Федя опустил со скамейки ногу и растерянно посмотрел на меня. Наверно, его поразило, что я перешла с ним на «вы». Я и сама не знаю, как это случилось.
— Что это ты, Таня, бог с тобой! — сказал он, запинаясь. — Да с чего это ты взяла?.. И так и далее?
— А скажи тогда, — очень выразительно заговорила я, в упор глядя в его поднятое ко мне лицо, — скажи, почему ты совсем не учил меня в ту поездку?
Дядя Федя стоял, помигивал, сказать ему было нечего.
— Ведь подумать только, — все энергичнее продолжала я свой суд над ним, — за всю поездку я палец о палец не ударила!
Чтоб выразить возмущение по этому поводу, я широко развела руками, хотела покрепче хлопнуть ими по бокам и чуть не свалилась с полки. Дядя Федя быстро придвинулся, чтобы подхватить меня. Но я сама удержалась и продолжала, правда, совсем другим тоном:
— Согласись, что это нехорошо с твоей стороны, — и добавила уже совсем ласково: — Дай мне шурупчик!
Он полез в карман, порылся в ладони, выбрал подходящий и подал. Я вставила шуруп в дырочку и сообразила, что нужен инструмент.
— Дай стамеску! — подсказала сверху.
— Лучше отверточку, — послышалось снизу.
Шуруп вдруг выскочил из-под пальца и улетел под нижнюю полку. Дядя Федя стал на колени, пошарил рукой, нашел, опять подал.
— Извини, пожалуйста, — сказала я виновато, нащупала на шурупе щелочку, вставила в нее отвертку и стала крутить. Еще немного, и послышался тихий треск. Это мой шурупчик вгрызался в дерево. Плафон плотно прижался к потолку.
Я победно посмотрела сверху на дядю Федю. Он стоял внизу с напряженным лицом, с вытянутыми руками, будто молился на меня. А на самом деле он приготовился меня ловить, если я буду лететь.
К дорожной песенке колес добавился новый звук — гул нашей динамо-машины под вагоном. Он, конечно, был и раньше, но я его не замечала. А теперь я постоянно к нему прислушивалась и представляла, как неустанно крутится там внизу ремень-работяга, оживляя, горяча холодную машину, заставляя ее выдавать нам в вагоны свет. Я относилась к ремню как к чему-то живому, потому что знала: упади он с динамо-машины, и заглохнет в ней мотор, замрут стрелки на нашем щитке, и во всех вагонах погаснет свет. Не сразу, конечно, какое-то время тускло померцает он от батареи, но недолго.
На каждой остановке я соскакивала с подножки и лезла под вагон. Тут, на месте, мой дружище-ремнище! Похлопывала его по напряженной, теплой от работы спине, тихонько говорила ласковые слова, ощупывала шкив — не расшатался ли — и бежала вдоль состава, чтоб взглянуть на перемычки-горемычки, — так я их называла про себя, представляя, как неуютно покачиваться им на ветру холодной ночью между мчащимися вагонами.
Тамара наблюдала за мной с хмурым любопытством. Может быть, ее раздражало, что я выскакиваю не только на станциях, но и на разъездах, а потом снова лезу в вагон.
Но я уже не обращала на это внимания. Мне важно сохранить ремень — он у нас совсем новый, дядя Федя с трудом раздобыл его за свои деньги. Мне важно, не разъединились ли где перемычки, все ли в порядке. А Тамара как хочет. Может сердиться, если ей угодно, я перед ней ни в чем не виновата.
— Таня, — осторожно останавливал мои хлопоты дядя Федя, — ты ремень-то гляди только на скрещениях, а на маленьких станциях неопасно.
Тогда я стала делать так: с подножки на разъездах не соскакивала, но, несмотря на хмурые взгляды Тамары, далеко выставлялась из дверей вагона и поглядывала на то место где у нас ремень, где динамо-машина.
— Чего торчишь? — наконец сказала мне Тамара. — Если кто надумает ремень срезать, так не с этой стороны полезет, а с той.
Тогда я взяла ключ-специалку и стала открывать на стоянках другую дверь тамбура.
— Вот еще! Изъегозилась вся! — не на шутку рассердилась Тамара. — Сквозняк ведь!
Это правда. День холодный, ветреный, и, когда откроешь вторую дверь, по всему тамбуру так и свищет.
Я заставляла себя на маленьких станциях сидеть на месте, но, когда поезд трогался, неотрывно смотрела на щиток и, как только стрелки на вольтметре и амперметре, дрожа, приподнимали головы, успокаивалась: значит, ремень на месте, все в порядке.
— Поснедаем, — сказал дядя Федя и принес сковородку с жареной картошкой, на газету положил соленые огурцы.
Вот только когда я вспомнила про деньги, зашпиленные в моей телогрейке! Выходит, я опять питаюсь за счет дяди Феди. Вчера ужинала, сегодня уселась завтракать. Стыд какой!
Я поспешно достала деньги.
— Дядя Федя, — сказала виновато. — Я совсем забыла, ведь у меня же деньги есть. Эти двести рублей — тебе, извини, что не все сразу. А эти двести — на питание и еще на картошку.
Дядя Федя отмахнулся было, но, подумав, забрал деньги и положил в карман.
— Пожалуй, я сам ими распоряжусь. Дело-то лучше будет.
У меня словно гора с плеч свалилась. Я сидела и уже законно уплетала картошку. Вспомнила и про свои запасы.
— Да у меня же тут пять картофелин, две луковицы и хлеб с маслом!
Дядя Федя рассмеялся:
— Ну, брат, в Тулу со своим самоваром. Танька ты Танька, — вздохнул он и стал убирать со стола посуду.
Тут я опять спохватилась.
— Вчера ты ужин готовил, а сегодня завтрак! Все сам, все сам!
— Ну и что? — усмехнулся дядя Федя. — Я уж теперь, видно, домохозяйкой буду, а ты электромонтером поездным. Недосуг тебе… и так и далее…
Мне стало неловко. Я не могла понять — с обидой он это сказал или нет? Вчера, например, я надумала прибираться в ящике с инструментами, и дяде Феде пришлось выйти в коридор, чтоб не мешать мне.
— Дядя Федечка, ты не обижаешься на меня? — взяв у него из рук грязную посуду, ласково спросила я.
— А что мне на тебя обижаться? Никакого худа ты не делаешь.
— Нет, правда, дядя Федя?
— Ладно, иди, с чего взяла? — он повернул меня за плечи и тихонько вытолкнул в коридор.
В этот день мы с ним долго беседовали.
— Вот ты спрашиваешь, почему я не учил тебя в ту поездку? — смотря в окно, задумчиво говорил дядя Федя.
— Да, почему? — с интересом спросила я.
Дядя Федя потер ладонью подбородок, усмехнулся.
— Да потому, что никакого проку от учения не было бы, — заявил он.
Я удивилась.
— Все для тебя в новинку было, — вразумительно разъяснял дядя Федя. — В окошке все чередой идет. Люди в вагон все новые лезут. Одни приехали, другие поехали. На одной станции то, на другой се… и так и далее… — Он помолчал. — Вот ты и глядела на все это. Да и любой на твоем месте. К обстановке нашей поездной попривыкнуть надо. Особенная она.
И вдруг добавил смущенно:
— Ну и… понежить тебя хотел. Пусть, думаю, а то…
Закурил папиросу, пересел к дверям.
— А дело наше монтерское не такое уж мудреное, — продолжил, выпустив дым в коридор. — Конечно, смекалка нужна, проворство, — вздохнул он. — Ну, смекалка у тебя, вижу, есть, проворство уж и вовсе. На верхнюю-то полку, как белка, тогда взлетела, — качнув головой, вспомнил он.
— На щитке я еще не все понимаю, — честно призналась я.
— Разберешься, не все сразу. Чего тут мудреного?.. Ну, вот, скажем, вольтметр…
послышалось из нашего репродуктора.
В эту поездку я совсем забыла про Витьку. Я не видела его с тех пор, как мы встретились на субботнике. И он к нам в купе не заходил. Стыдился, конечно, того, что произошло в отстойном парке.
— Новую пластинку заимел, — сказал дядя Федя. — Не было такой, — и, взглянув на меня, добавил лукаво: — Имя-то подходящее подобрал — Таня, Татьяна… и так и далее…
— Это он не подобрал, — смутившись, ответила я. — Это пластинка такая есть.
— Вот я и говорю, — сказал дядя Федя.
На небольшой станции, где остановился наш поезд, стоял длинный состав с углем. Прохаживаясь возле динамо-машины, я видела, как наши проводники полезли на него и стали сбрасывать большие черные комья. Упав на подмерзшую землю, уголь глухо стукал, раскалывался на части.
Тамара выскочила позднее других и тоже хотела лезть, но длинные полы шинели мешали. Она сердито сбросила ее и увидела меня.
— Слушай, лезь наверх, скинь угля, — сказала торопливо, — а я таскать буду.
Заметив, что я мешкаю, крикнула:
— Да скорее! Не успеем ведь.
Я бросилась к вагону, быстро взобралась на него, и вот уже полетел вниз черный с искринками уголь. Я кидала его Тамаре, а она складывала в мешок и таскала в тамбур.
— Хватит! — скомандовала она.
Я посмотрела на соседние вагоны. Наши проводницы уже слезли с них и поспешно собирали уголь.
Я тоже спустилась. Как только очутилась на земле, пришла в себя. И вдруг рассердилась на Тамару:
— Зачем ты заставила меня скидывать чужой уголь?
Тамара только усмехнулась из тамбура.
— Давай иди в вагон, уже отправление дали, — сказала она и стала вываливать черные комья в ящик возле топки.
В купе дядя Федя посмотрел на мои грязные руки, на рассерженное лицо и спросил:
— Уголь, что ли, добывала?
— А разве можно воровать его с чужих вагонов? — ответила я вопросом.
Дядя Федя покашлял в ладонь, вздохнул:
— Оно, конечно, вроде бы и нельзя, — сказал он. — А только и девок винить не приходится. Видишь, как холодно. А угля им дали чуть-чуть. Пассажиры ругаются — и так и далее…
— А как же разрешают?
— Да не больно и разрешают. Видно, никого не было. А иной раз и увидят, да отвернутся. Что тут будешь делать? Людям ведь холодно.
Я пошла вымыть руки. Может, правда, для людей можно? В вагонах действительно холодно. Из туалетной навстречу мне вышла женщина с малышом, и я совсем успокоилась: пусть ему будет тепло.
— Скоро хорошая станция, — сказал дядя Федя, доставая из ниши мешок. — Картошки надо купить.
— Сколько минут стоим?
— Десять.
Я решила: раз большая станция, пойду на ту сторону караулить ремень.
Так и сделала. Ко мне сразу подбежала женщина с ведром чудесной крупной картошки.
— Надо? — шепнула она.
— Мне дядя Федя купит, — любуясь гладкими картофелинами, сказала я, и женщина нырнула под вагон.
Я ходила вдоль поезда по безлюдной стороне перрона и прислушивалась к многоголосому шуму, доносящемуся из-за состава.
«Большой базар», — подумала я и хотела пойти взглянуть на него, но мое внимание привлек человек, вылезавший из-под соседнего вагона. Он направился в мою сторону, но тут же остановился.
«Может, думал, что никто не караулит ремень и хотел срезать?» — пронеслось в голове, но сразу стало неловко от этого подозрения: человек был совсем пожилой, почти старик. Под мышкой у него торчал пустой мешок.
Не дойдя до меня, он присел на бревна и стал вынимать из кармана смятые деньги и пересчитывать их.
«Картошку продал», — догадалась я.
Паровоз дал гудок. Я вошла в тамбур. Тамара торопливо выскочила из вагона и высунула в дверь руку с желтым свернутым флажком.
— А что это Клавы не видно? — миролюбиво обратилась я к ней.
— Спит в Маруськином вагоне, — по-хорошему ответила Тамара. — Ей в ночь заступать.
Мне было приятно, что отношения наши с Тамарой наладились, и я не торопилась уходить. Проплыли последние строения станции, а мы все стояли у открытых дверей.
— Сейчас натоплю вагон, — сказала Тамара и пошла к топке. Настроение у нее было хорошее.
Дядя Федя тоже был доволен.
— Картошки купил два ведра, — кивнул он на мешок. — Сеструхе твоей дадим. Перебивается, поди, тоже. Сколько ей годков-то?
В последний раз я видела сестру очень-очень давно. Еще был жив папа. Наташа приезжала к нам на каникулы, потому что никого у нее, кроме нас, не было. Мама умерла, когда она была совсем маленькой, а через несколько лет умер и отец — родной брат моего папы. У Наташи была большая светлая коса и выпуклые близорукие глаза. Когда она читала, то низко и как-то боком склонялась над страницей и пальцами пощипывала ноздрю.
— Наташка, нос! — шутливо щелкал ее по руке папа, и она какое-то время читала, не трогая носа, но потом забывалась, и снова рука ее тянулась к лицу.
Наташа очень любила моего папу. Мне было тогда лет восемь, а ей около двадцати. Значит, сейчас ей двадцать восемь примерно.
— Замужняя? — поинтересовался дядя Федя.
— Не знаю… — неуверенно сказала я.
Когда папа умер, Наташа перестала к нам приезжать, хотя мама всегда ее приглашала. Она написала, что не хочет быть в тягость, потому что маме и так трудно воспитывать двоих детей. Тогда мама однажды сама съездила во время отпуска на Украину, где Наташа начала учительствовать в сельской школе. Вернулась успокоенная.
— Наташа хорошо устроилась, увлечена своим делом, — сообщила она нам.
Иногда сестра присылала в письмах фотографии. То она в кругу ребятишек, своих учеников, то одна на полянке.
— Мы все вместе съездим к ней, — обещала нам с Борькой мама.
Но дорога стоила недешево, и поездка откладывалась.
А года три назад письма стали приходить из Москвы. Мама сказала, что, видимо, Наташа вышла замуж, хотя ничего определенного из писем понять было нельзя. Сестра вообще довольно скрытная, замкнутая. Мама говорила, что у нее такой характер от нелегкой жизни.
Это все, что я знала о моей двоюродной сестре. В последнее время мы с ней изредка переписывались.
— Ну, вот, дадим ей картошки… и так и далее, — заключил разговор дядя Федя.
Под вечер он ушел покурить к поездному вагонному мастеру, а я стала готовить ужин. Начистила картошки, в раскаленную топку бросила железные пластины и, пока они нагревались, зашла к Тамаре. Она отодвинулась к окну, и я села, волнуясь, потому что это было совсем новое в наших отношениях.
— С кем ты живешь? — тоже немного смущенно проговорила Тамара.
— С братом.
— А родителей нет?
— Нет.
Тамара задумалась, глядя в окно.
— Ты давно проводницей работаешь? — спросила я, чтоб поддержать разговор.
— Три года.
Я хотела узнать, нравится ли ей эта работа, но услышала торопливые шаги и увидела в дверях Витьку.
Я никогда не знала его таким. Глаза вытаращены, на лице — страх. Увидев меня, он растерялся на миг, но тут же перевел глаза на Тамару и вполголоса отчаянно проговорил:
— Идут! С хвоста!
И мгновенно скрылся, буквально побежал по вагону обратно.
Я взглянула на Тамару. Лицо ее побледнело, затем покрылось красными пятнами. Она сидела не шевелясь, потом вдруг вскочила и, схватившись за ремни на окне, стала тянуть их вниз. Стекло опустилось, в купе ворвался холодный ветер. Тамара задвинула дверь, повернула защелку и, опустившись на колени, полезла под скамейку.
Я стояла, прижавшись к дверям, ничего не понимая.
А Тамара с трудом вытянула из-под скамейки большой, заполненный до краев мешок. Хотела его поднять, не смогла.
— Берись! — тяжело дыша, приказала она, и я схватилась за низ мешка. Мы еле-еле поставили его, и Тамара стала развязывать шнурок.
— Поднимай! — свистящим шепотом скомандовала она, и я, напрягая силы, вместе с ней потянула мешок вверх. Вот он уже на столе.
— Поднимай выше!
Тамара перекинула за раму верхнюю часть мешка, и из него волной хлынули вниз крупные картофелины. Она вырвала у меня мешок и с силой толкнула за окно.
Потом вытащила из-под стола большую кастрюлю, откинула крышку скамейки.
— Нагребай! — задыхаясь, бросила мне и стала пригоршнями кидать картофель из ящика в кастрюлю.
Я оцепенела от охватившего меня ужаса. Тамара наполнила кастрюлю — ив окно! Заполнила снова — и в окно!
— Да помогай же! Ревизия идет с хвоста! — зло крикнула она.
Я словно проснулась.
— Не буду, не буду! Бессовестная! Как не стыдно, как не стыдно!
Бросилась на стол и расплакалась с горьким беспомощным отчаянием.
А она, навалившись на меня всем телом, снова выбросила картошку за окно.
— Не смей! Не дам! — схватила я ее за трясущиеся руки.
Она приоткрыла дверь, посмотрела вдоль вагона.
— Иди, — проговорила устало. — Уходи, говорю. Не буду я больше.
И вытолкнула меня, снова закрывшись на защелку.
Я зашла в свое купе и, прижав ладони к пылающему лицу, опустилась локтями на столик, бессмысленно глядя в окно. И вдруг за стеклом замелькало, замелькало: Тамарка продолжала выбрасывать картошку!
Я зажмурилась, сдерживая рыдания, и как наяву увидела нашу кухню. Тетя Саня, как Чапаев, разложила на кучки восемь картофелин, которые я ей дала, и высчитывает, сколько раз она унесет пюре Мишке в садик…
Я не могла больше оставаться одна. Не зная еще, куда пойду, направилась в дальний конец вагона. Потом по фартукам перешла в соседний. Там было спокойно. Маруся, не замечая меня, вышивала на пяльцах, возле нее у столика сидела Клава и, охватив руками книгу, читала.
Рядом — купе Витьки. Шагнула к открытой двери.
Витька смотрел в окно. Почувствовав, что кто-то вошел, он повернул голову.
С минуту мы молча глядели друг на друга, потом он отвернулся.
— А где… ревизия? — спросила я непослушными губами.
Витька не повернулся.
— Я тебя спрашиваю…
Он быстро взглянул на меня, и глаза его озорно блеснули.
— Нули! — развел он руками. — Может, мне показалось?
Наш поезд приближался к Москве. В вагонах было суматошно. Клава, торопясь, подметала коридор.
— А где Тамара? — осторожно спросила я.
— Занемогла что-то, лежит в купе, — ответила Клава.
Мне стало не по себе. Какая бы ни была Тамара, Витька не должен был так поступать с ней. Это — жестокая шутка. Сегодня утром я сказала ему об этом.
— Ничего, — махнул он рукой. — Надо проучить ее. Если столько картошки каждый будет валить в свое купе — поезд остановится. Вес-то ведь рассчитан. — И снова глаза его стали озорными. — Ох, наверно, начала метаться, прятать картошку под лавками у пассажиров!
Я отрицательно покачала головой.
— Нули? — очень удивился он.
— Она ее… в окно, — тихо проговорила я. — Вместе с мешком.
Вот уж тут Витька вытаращил на меня глаза по-настоящему.
— Да ну-у? — ошеломленно выдохнул он и весь скорчился в тамбуре от дикого хохота.
— На обратном пути… — еле выговаривал он, — на обратном пути будем урожай собирать…
Я уже раскаивалась, что сказала Витьке об этом.
— Никому не говори, ладно? — попросила его.
Он перестал смеяться и внимательно посмотрел на меня.
— А ты не жалей ее. Она уже один раз попадалась, чудом выкрутилась. И все равно неймется! Хапуга! В Москве наменяет на картошку всякого — юбок там, чулок, рейтузов, материи, а на обратном пути продает втридорога. Или масла выменяет, валенок там, платков пуховых, посуды…
Я сразу вспомнила станцию, на которой продавались стеклянные графинчики. Теперь понятно, что имела в виду женщина, предлагая обмен на чулки. А я решила тогда — свои снимать надо…
— Думаешь, утихомирится Тамарка? Нули! Очухается и снова свое начнет.
— А почему Антонина Семеновна не поговорит с ней? Ведь она же начальник… Она знает про Тамару?
Витька пожал плечами и перевел разговор на другое.
— В Москве пойдешь куда-нибудь?
— Меня сестра встретит. Может, к ней и поеду.
— А то бы в кино могли сходить, — неуверенно проронил он.
— Как-нибудь в другой раз, — пообещала я.
— А сегодня уж — нули?
— Нули, — покачала я головой.
Он кивнул понимающе, и мы разошлись. В утреннем концерте Витька два раза запустил мою баркаролу и два раза «Таню, Татьяну».
И вот Москва. Дядя Федя заранее на одной из станций снял с динамки ремень, и теперь мы свободны. Я с утра прибрала в купе, надела сарафанчик и кофточку, перед большим зеркалом причесалась, осмотрела себя со всех сторон. Конечно, в этом костюме гораздо лучше, чем в Борькином свитере. Антонина Семеновна, увидев меня переодетой, откинула голову, сощурила насмешливые глаза, блеснула золотыми зубами и проговорила:
— Ух, ты!
И Витьке понравился мой костюм, я сразу заметила.
Наташа, Наташа… Какая она? Прижавшись носом к коридорному окну, я стараюсь представить себе сестру. А вдруг мы не узнаем друг друга?
Дядя Федя приготовил ей целую сетку картошки. Я вся в долгах у него, но отказаться от картошки для Наташи не могла. Расплачусь постепенно.
Подкатили к перрону. Волнуясь, бегу в тамбур, встаю на подножку, держась за поручни и откинувшись в сторону, чтоб не мешать при выходе пассажиров.
— Таня, простынешь, — говорит Клава. — Надень телогрейку.
— Ого, телогрейку! Она мне велика, в ней некрасиво.
Поезд останавливается. В толпе встречающих ищу глазами Наташу. Нарочно не спускаюсь с подножки, чтоб она скорей заметила меня. Кто-то пробирается по заполненному перрону в белом вязаном шарфике. Слежу за этим светлым пятном. И вот уже вижу лицо с выпуклыми беспомощными глазами. Они щурятся на табличку вагона.
— Это какой? — спрашивает Наташа мужчину, но я уже ору во все горло:
— Наташа, Наташенька!
Она поднимает лицо, улыбается вагону, потому что меня еще не видит. Я срываюсь с подножки и пробираюсь к ней. Она обнимает меня и тут же отстраняет:
— С ума сошла, Таня! Ты совсем раздета.
Я снова прячу лицо у нее на груди и на минуту замираю. Мое, мое, родное! И тут же принимаю решение, что, как маме и Борьке и как дяде Феде, буду рассказывать ей все, все! Советоваться во всем, во всем!
— Таня, тебе холодно!
Я хватаю ее за руку и тяну к другим дверям. Мимоходом оглядываю стены вагона — чистые, не запачкались в пути. Женщины тогда вымыли все-таки наш состав.
— Куда ты, Таня? — озирается Наташа.
— Зайдем здесь, там пассажиры, — объясняю я и, чуть гордясь, открываю собственной специалкои дверь нерабочего тамбура.
Возле купе стоит и ждет нас дядя Федя. Я знакомлю их:
— Это Наташа, а это — дядя Федя.
— Федор… Федор… — смущенно бормочет Наташа.
— Тимофеич, — подсказывает мой учитель. — Да меня большинство дядей Федей кличут, вы не сомневайтесь…
Мы усаживаемся на скамейке. Я в углу, Наташа посередине, дядя Федя — с краю, у дверей. Сидим и молчим, волнуемся все трое.
— Гостинцы вам привезли, — вытягивает дядя Федя из-под стола сетку с картошкой.
— Ой, что вы… С какой же стати! — смущается Наташа и теребит свою сумочку. — Ну, раз уж так… я заплачу за нее…
— Ни к чему, — качает головой дядя Федя. — Гостинцы это от нас.
Наташа чем-то неуловимо напоминает мне сейчас Борьку. На ней старенькое пальто, она похудела очень и все время тихонько покашливает.
— Простыли вы, — сочувственно говорит дядя Федя.
— Это я давно. Когда окопы рыли. И вот никак не проходит.
— Таня, — обращается ко мне дядя Федя. — Там в углу за тобой баночка наша с маслом. Дай-ка сюда.
Подаю ему поллитровую банку. В ней больше половины сливочного масла.
— Вдругорядь побольше привезем, а это вот остаточки, — он засовывает банку в сетку с картошкой.
— Ой, что вы! Не надо, Федор…
— Дядя Федя, — решительно подсказываю я, и Наташа послушно повторяет:
— Не надо, дядя Федя…
— Об чем разговор… и так и далее, — машет рукой мой учитель и встает. — Значит, как вы решаете? Поедете куда с Таней или нет?
Смотрю на Наташу.
— А когда вы отправляетесь обратно? — спрашивает сестра.
— В восемь вечера.
— Мне к шести на ночное дежурство. Может быть, до этого съездим ко мне?
— Конечно! — радостно киваю я.
— А обратно она одна поедет? — уточняет дядя Федя.
— Я могу привезти ее, а потом на дежурство.
— Да уж привезите, пожалуй, — просит дядя Федя. — Впервой она в Москве-то. Трамваи, троллейбусы, машины… и так и далее…
— До свидания! — подает ему руку Наташа. — Спасибо вам.
— Об чем разговор! — машет рукой дядя Федя.
Мы едем в трамвае по Москве. Никто не обращает внимания на мою телогрейку — кто читает книгу, кто жует бутерброд, а кое-кто даже пишет, разложив на коленях тетрадку и учебник.
Я смотрю то на москвичей, то в окно… Меня поражает, что рядом с большими красивыми домами в каком-нибудь переулке лепятся друг к другу крошечные домишки. Я увидела даже такую картину: коза, привстав на задние ноги, обдирала со стенда афишу.
— Мы едем не по центру, — объясняет сестра. — И вообще, в Москве много таких мест. Красивая, широкая улица, ансамбль больших домов, а зайдешь за угол — там кривые переулочки, старые маленькие дома.
— Но почему она ее обдирает? — недоуменно спрашиваю я.
— Есть хочет. Афиша, может быть, приклеена мучным клейстером.
Выходим из трамвая. Узкой улицей добираемся до другой: широченной, красивой. По ней бегут троллейбусы, машины… У меня дух захватывает.
— Самая центральная, — говорит Наташа. — Если идти по ней вниз — дойдешь до Красной площади.
— Ой! — Я даже останавливаюсь. И мечтаю: — Постепенно мы с тобой всю Москву посмотрим. Правда?
— Обязательно, — обещает Наташа. — Раз ты будешь приезжать. А сегодня посидим у меня.
Мы возвращаемся в узенькую улочку и идем по ней. На одном из угловых домов читаю: «Тверская-Ямская» и сразу вспоминаю Витьку:
Наконец останавливаемся возле облупленного трехэтажного дома, когда-то покрашенного в розовый цвет. Заходим в подъезд, поднимаемся на третий этаж. Наташа открывает ключом дверь, и мы оказываемся в темном коридоре. В нем пахнет затхлым и пригорелым. Наташа берет меня за руку и поворачивает в другой, еще более узкий коридорчик. Из кухни выглядывает сгорбленная старушка и с нескрываемым любопытством смотрит на нас. Наташа, ни слова не говоря, проходит в угол коридора и старается попасть ключом в замочную скважину.
— Гости, Наталья Сергеевна?
— Да, — сухо отвечает Наташа. — Сестра приехала.
— Сестренка? — всплескивает руками старушка. — А я ни сном, ни духом не знала, что у вас сестренка есть!
— Не все же вам знать, — говорит Наташа и наконец попадает ключом в отверстие замка.
— Картошечки привезла, сестричка-то, — продолжает старушка, но мы уже входим в комнату, и Наташа не отвечает.
— Обязательно надо в душу лезть, — с досадой говорит она и тут же, склонившись над сеткой, берет несколько картофелин и выглядывает в дверь. — Возьмите!
— Вот спасибо, касаточка, благодарствую. Как сестричку-то звать?
— Ладно, необязательно, — опять с досадой отвечает Наташа и хочет закрыть дверь, но старушка настаивает:
— Нет, голубушка Наталья Сергеевна, вы мне скажите, а я помолюсь за нее.
— Таней меня зовут, — сказала я, чтоб избавить сестру от этой, кажется, неприятной ей женщины.
— Таня, Татьяна, — повторяет та, чтоб не забыть, и я снова вспоминаю Витьку: «Таня, Татьяна, Танюша моя»…
Из дверей напротив вышла рослая, коротко подстриженная деваха, посмотрела на нас и странно улыбнулась. Мне стало не по себе от этой улыбки.
Наташа взяла из сетки две огромные картофелины и подала ей. Деваха с визгом засмеялась и вдруг одну из них стала, как мячик, подбрасывать и ловить.
— Спасибо скажи благодетельнице, — схватила ее за рукав старушка. Деваха не сумела поймать картофелину, и та покатилась по темному коридору. Старушка пошла искать ее, а деваха вдруг бросилась на пол, завизжала, заколотилась головой.
Я похолодела от ужаса. Наташа поспешно достала из сетки еще одну картофелину, сунула ее в руку девушке и строго крикнула:
— Настя! Встань сейчас же! Слышишь?
От этого окрика девушка притихла, потом поднялась, судорожно всхлипывая.
Наташа взяла ее за плечи и увела в комнату напротив.
Я стояла, не шевелясь, потрясенная увиденным. Вернувшись, Наташа закрыла за собой дверь и набросила крючок.
— Господи, — сказала она устало и села на единственную табуретку.
Я смотрела на нее, ни о чем не спрашивая.
— До всего дело: кто пришел, кто ушел… что принес, что унес…
— А эта девушка? — наконец проговорила я.
— Больная она, — сказала Наташа. — Дурочка совсем. В их дом бомба попала. Мать и отца убило. Сестра была на работе, а Настю контузило. Потом им дали комнату в нашей квартире. Она с сестрой живет. Будем чай пить?
— Будем.
Наташа взяла пустой чайник и хотела выйти. Но у дверей остановилась, прислушиваясь.
Я решительно взяла чайник из ее рук. Наташа послушно отдала его.
— Налей и иди сюда. Плитка в комнате.
В неуютной и мрачной кухне никого не было. Наверно, старуха нашла Настину картофелину и уткнулась к себе, боясь, что потребуют обратно. Я нацедила воды, вернулась в комнату. Наташа уже включила плитку и сидела на кровати. Только теперь я увидела, какая у нее крохотная комнатка. Узенькая железная кровать прикрыта байковым одеялом. На стене — рожок репродуктора. В углу этажерка с книгами, у окна стол, вторая табуретка под плиткой.
— Я так рада, что у меня есть этот уголок, — сказала Наташа.
На столе небольшой портрет в картонной рамке. Молодой мужчина с хорошим, умным лицом. Наташа поднялась, потянулась через стол к подоконнику, передвинула на нем цветы. А когда села снова, портрета на столе не было. Вернее, он лежал, повернутый снимком вниз.
Я подумала, как, наверно, тяжело живется ей с этой старухой, которая все время лезет в душу.
Наташа нарезала тонкими ломтиками хлеб, поставила банку с маслом. Смущенно сказала:
— Сахар вышел.
— У нас с Борькой тоже! — успокоила я сестру.
— Намазывай масло, ешь.
— Я этого масла дорогой наелась, не хочу.
Наташа не настаивала.
— Хорошо, что возле тебя есть такой дядя Федя, — вздохнула сестра. — Я, конечно, не имею в виду картошку или масло, — поспешно добавила она.
— Он и у тебя теперь есть! — великодушно откликнулась я.
Мы помолчали.
— А эта старуха, она что, верующая? — осторожно спросила я.
Наташа поморщилась.
— Не знаю. Иконы, во всяком случае, навесила. Ну ее!
Я боялась расспрашивать Наташу, как она живет. Но все-таки мне хотелось знать хоть немногое, чтоб рассказать о сестре Борису:
— Ты теперь не учительница?
— Нет, — просто ответила сестра. — Переквалифицировалась на медицинскую сестру. Работаю в госпитале…
И она стала расспрашивать о Борисе, о моей работе.
— Как думаешь с учебой?
— Боря разрешил мне поработать только год, а потом буду учиться.
— В педагогический, кажется, собираешься?
— Да. Нет… Не знаю еще, — неуверенно ответила я, потому что с некоторых пор у меня появилось на этот счет сомнение.
В дальнем коридоре стукнула входная дверь, и я прислушалась к приближающимся шагам.
— Нет, не ко мне, — покачала головой Наташа, и мне показалось, что она вздохнула. — Это Нюра, Настина сестра, с работы пришла.
Действительно дверь напротив скрипнула, и мы услышали радостное повизгивание.
— Ну, пора, — грустно проговорила Наташа. Мы поднялись. Я хотела быстренько вымыть посуду, но Наташа махнула рукой.
— Потом, — и прикрыла посуду газетой.
— Ты все время покашливаешь, — с тревогой сказала я.
— Да, — кивнула она. — Давно уже.
Наташа высыпала картошку в тазик, освободила сетку. Мы закрыли дверь и пошли по коридору. Я инстинктивно ступала очень тихо, чтоб не слышно было шагов. И Наташа шла не свободно, а таясь.
Нам не хотелось еще раз встретиться с этой старухой.
Лежу, прислушиваюсь к перестуку колес. В их песню вплетается протяжный гул машины. Сегодня я сама попыталась надеть на нее ремень, но не сумела. Оказалось, очень трудно. Надо сильно упереться в динамо-машину ногой и, оттягивая ремень железным ломиком, стараться захватить петлей шкив. Не получилось.
— Это дело с первого разу не дается, — успокоил меня дядя Федя. — Тут сила нужна и сноровка.
Сила у меня, по-моему, есть. Наверно, сноровки нету.
Машина гудит сегодня как-то особенно уныло. Может быть, потому, что я думаю о Наташе. Спать легла рано — тоже поэтому. Хотелось вспоминать о ней, хотелось увидеть ее во сне.
Но увидела не Наташу, а ту старуху. Она пыталась задушить меня, насильно вталкивая в рот картофелину.
Проснулась вся в поту. Лежу, глядя в потолок, и соображаю, где я. И вдруг слышу:
— Пожила четыре года — его паровозом зарезало. Два года повдовела — за другого вышла, а через год его на охоте застрелили. Ох, ну надо же! — горестно воскликнул женский голос, и послышалось глухое всхлипывание.
— Ну, ты… успокойся, не надо… и так и далее…
— Да ты послушай, что дальше-то было! — с хлипом вырвалось у женщины, и я поняла, что это Антонина Семеновна. — А дальше-то вот что было. Повдовела я опять, а тут на нашу станцию поступил слесарем один парень хороший. Ему бы и не такую надо, как я, получше, помоложе мог бы найти — мы с ним одногодки оказались, а только полюбил меня и никакую другую ему не надо. Поженились мы…
В купе приоткрылась дверь, видимо, заглянул кто-то.
— Чего тебе, Клава? — спросила Антонина Семеновна.
— Да я так… я думала…
— Ну-ну, — неопределенно сказала Антонина Семеновна и после короткого молчания заговорила снова:
— Слышь-ко, Клава, все забываю тебя спросить… Как ее… эта самая… попадья-то приехала?
— Не попадья ведь, Антонина Семеновна, а Вера…
— О-о, вспомнила — Вера… Так приехала ли?
Я не почувствовала в ее голосе никакой насмешки.
— Нет еще, — вздохнула Клава.
— Ну-ну, — снова произнесла Антонина Семеновна.
Дверь закрылась.
— Вот тоже… Хорошая баба, а вся жизнь из-за одного подлеца комом пошла. Не холостая, не женатая.
— Ну, значит, поженились вы… и так и далее… — напомнил дядя Федя.
— Как в сказке прожила три года, — вздохнув, продолжала женщина. — А тут — война. Призвали его на третьи сутки, ушел да и погиб в самом первом бою… Надо же! — с горьким удивлением воскликнула она.
Потом что-то звякнуло, забулькало.
— Подожди, Антонина, хватит, — негромко сказал дядя Федя. — Выпила, и хватит.
— Чего ты меня ограничиваешь? — усмехнулась женщина. — Я сегодня уже, знаешь, сколько пила?
— Вот об этом я хотел поговорить с тобой, Тоня. Напрасно ты так себя забросила, крест поставила… и так и далее… Ты молодая, статная, красивая…
— Хо! — насмешливо-горько вырвалось у женщины.
— Да что это ты, Антонина? — рассердился дядя Федя. — Отчего это ты уж так изверилась? Ну, беда была…
— И не одна была, — в тон ему вставила Антонина Семеновна.
— Ну и не одна, так что? Теперь, выходит, надо пустить свою жизнь под наклон? Пускай катится… и так и далее? — Не-ет, — передохнув немного, продолжал дядя Федя. — Неладно ты живешь, Антонина.
— Война спишет!
— Вот в этом у тебя ошибка, — серьезно проговорил дядя Федя. — И не только у тебя. Не спишется, а спросится все потом. Как ты жил в эти годы, какую свою долю в эту битву положил.
— Какая уж моя доля! — насмешливо воскликнула Антонина Семеновна.
— Опять неправильно думаешь, — горячо возразил дядя Федя. — Ну, ладно, не воюем мы на фронте, а только и без нас никуда. Живых людей возим. Ты им удобства какие-никакие создаешь, я свет даю. Вот только скажи ты своим проводникам, пускай они ругаться забудут. Та же Тамарка иной раз на посадке орет на людей, как собака цепная. И у других это есть.
Антонина Семеновна молчала.
— Ох, Тоня, как человеку доброе слово нужно, особенно сейчас, когда почти каждый горе свое с собой везет!
У меня онемела рука, но я боялась пошевелиться.
— И про это еще… тоже приостереги Тамарку, — строго продолжал дядя Федя. — Никакой меры она не знает… и так и далее.
— А как ее угадать, меру-то, Федор? — не сразу, хрипло проговорила Антонина Семеновна, и дядя Федя откашлялся.
Я тоже чуть не кашлянула, еле удержалась, судорожно сглотнув слюну.
— Вот и тебе, Тоня, скажу. Видеть не видел, а догадываюсь — по крупному ворочаешь. Ох, Тоня, нехорошо, и не надо этого!
Помолчав, продолжал:
— Может, на оперативника надеешься, дружбу с ним, вижу, завела.
— Ха! — насмешливо произнесла Антонина Семеновна. — Думаешь, ему меня надо? Не-е-ет, он кого помоложе высматривает. Маруську вон подглядел, да не удается… Злой как черт ходит. И на эту уж глаза пялит… Сегодня справлялся.
— Ну, нет! — помолчав, тихонько стукнул по столу дядя Федя. — Тут ему от ворот поворот будет. Не допущу!
Опять звякнуло и забулькало.
— Слышь, Федор, выпей ты со мной за ради бога, не откажи.
— Ох, Тоня, не слушаешь ты меня…
— Слушаю, слушаю, Федор. Спасибо тебе. А только выпей со мной распоследнюю, не откажи!
— Я уж и так согрешил, опорожнил одну при исполнении служебных обязанностей. Ну, ладно, давай…
Они выпили.
— Огурцы-то кончились, — крякнул дядя Федя.
Помолчал и вдруг заговорил как-то особенно, проникновенно:
— Тонюшка! Послушай ты меня, старика, и поверь каждому моему слову. Живи ты построже, поаккуратнее. Не перемахивай ты себя крестом. Будет еще у тебя счастье. Вот знаю я — ходит где-то по земле твой человек, ищет тебя повсеместно, а пока не нашел. Может, воюет на войне, отбивает у фашистов города наши да села, а сам заглядывает в окна, смотрит в глаза встречным женщинам: не эта ли моя-то сударушка? Сейчас ему искать-то тебя шибко некогда, а вот, думает, кончится война — найду я ее беспременно! Так вот, Тонюшка, береги ты себя, строжись перед другими, жди его, своего человека!
У меня мурашки пошли по телу, а сердце заколотилось так громко, что я зажала его рукой.
— О, Федор! — после долгого молчания послышалось снизу. — Как ты складно, красиво говоришь. Грамотный ты, душевный человек…
— Ну, что ты! — глубоко передохнув, взволнованно сказал дядя Федя. — Грамотешки-то у меня как раз и нету. В том беда моя великая, Тоня.
— Не-ет, ты не скажи, Федор, — тихо проговорила Антонина Семеновна и встала. — Пойду я. Спасибо тебе.
Она ушла. Дядя Федя не шевелясь долго сидел на своей полке. Я даже не могла уловить его дыхание. Потом погасил свет и лег.
…Наш поезд стоит в заснеженной мгле. К самым подножкам подобрались высокие сугробы. Темное, без звезд, небо тяжело нависло над крышами вагонов. Нигде ни огонька, ни звука — будто нет в мире никого.
Я, поджав ноги, сижу на ступеньке своего вагона, прислушиваюсь к тишине, всматриваюсь во мглу, и сердце у меня замирает от ожидания непонятного, жуткого.
Вдруг вижу, в конце состава движется что-то большое, темное. Вот остановилось. Слышу стук в стенку вагона и глухой мужской голос:
— Антонина Семеновна здесь?
И такая в нем тоска и надежда, что у меня мороз идет по спине.
Ничего не слышится в ответ, и человек идет дальше. Опять стук, и опять его одинокий голос:
— Антонина Семеновна здесь?
И снова в ответ молчание.
Он уже совсем близко от меня, и я цепенею от жути.
Теперь мне видно: он идет, глубоко проваливаясь в снег. На нем военная гимнастерка, в руках автомат. Голова его не покрыта. Он высокий, сильный, чем-то очень похожий на дядю Федю и еще на молодого Горького.
Вдруг видит меня на подножке и заглядывает в глаза с радостной надеждой:
— Антонина Семеновна здесь?
Я знаю, что она здесь, в моем вагоне, у дяди Феди, и хочу сказать ему об этом. Но язык не слушается. Хочу указать ему пальцем на нашу дверь, но рука будто застыла, не двигается. Хочу глазами намекнуть, что здесь она, а они глядят на него не мигая, стеклянные, как у куклы.
У человека опускаются плечи. Он смотрит на меня с печальным упреком и вдруг шагает в глубокий сугроб и идет не вдоль состава, а в сторону от него, в тяжелую страшную мглу. Скрывается в этой мгле, и до меня доносится тоскливое:
— Антонина Семеновна, где же ты?
И вдруг я будто оттаиваю. Вскакиваю на подножку, складываю ладони рупором и что есть силы кричу:
— Куда вы идете? Здесь она!!!
— Таня, Таня, проснись-ка, голубка, чего это ты?
Я сажусь, прижимая руки к груди.
— Очнись! Чего такое тебе приснилось? — шлепает меня по вспотевшему затылку дядя Федя.
Я уже понимаю, что нахожусь в своем купе, что поезд наш идет. Но все еще испытываю острое чувство боли и жалости к тому, ушедшему в безнадежную темноту человеку.
— Кому это ты кричала: «Куда вы идете? Здесь она!» — посмеиваясь надо мной, спрашивает дядя Федя. — Расскажи сон-то…
Он ложится, успокоенный.
И я хочу рассказать, но вдруг понимаю, что тогда надо будет признаться — да дядя Федя и сам догадается, — что я слышала весь их разговор.
— Ну вспомнила? — поторапливает он снизу.
Ну как выйти из положения? И вдруг мне приходит в голову — все можно перевести на Тамару. В самом деле! К ее дверям подошел тот военный с наганом, постучал, а она не открывает. А я знаю, что она там. И уборщица тоже. А он не знает и идет дальше, а я кричу ему вдогонку: «Куда вы идете? Здесь она!»
Все подходит! Я даже удивляюсь.
Но нет, не хочу я врать дяде Феде.
Он сам меня выручает.
— Вот так всегда бывает, — увидишь сон, все как наяву. А проснешься и запамятуешь. Ладно, спи. Завтра расскажешь, коли вспомнишь.
Удивительным был у нас сегодняшний день. Нам с дядей Федей ни на минуту не хотелось расставаться. Только пойду я посмотреть на ремень, соскочу с подножки, а он уже в тамбуре, мой дядя Федя.
— На месте ремешок? Ну, беги домой, — зовет меня, и мы опять уютно устраиваемся на скамейке и говорим, говорим…
Вернее, он говорит, а я слушаю. О, если бы Борька был здесь! Он бы всю свою тетрадку исписал.
Дядя Федя сегодня с утра необыкновенный. Мы проснулись рано и начали разговаривать, лежа на своих полках. Я все время боялась, что он спросит про мой сон, но он заговорил совсем про другое.
— Был у нас в деревне такой случай, — начал он и вдруг рассказал забавную историю о том, как ночью заехал к ним с охоты дядя, распряг во дворе лошадь и, чтоб не тревожить никого, улегся в телегу на сено и хотел поспать до утра.
Но каким-то образом отец дяди Феди, школьный сторож, услышал шум, выглянул в окно и увидел — во дворе бродят. Испугался спросонья и — шасть по винтовой лесенке вверх. Там такая светелочка летняя была. Высунулся из нее на улицу и закричал не своим голосом:
— Караул! Караул! Грабят!
Дядюшка соскочил с телеги, схватил ружье, забегал по двору — воров ищет. А потом как пальнет вверх! А деревенский пономарь Елистрат, недолго думая, залез на колокольню и давай звонить что есть силы!
Что тут было! Минут через десять вся деревня к церкви сбежалась — кто в чем. Спустили Елистрата с колокольни, а тот сказать ничего толком не может — пьянехонок.
Добиваются люди друг у друга, что стряслось, — никто ничего не знает.
Я от души хохотала над этой историей, а дядя Федя чуть улыбался, морща губы. И как только я успокоилась, снова начал:
— Или вот еще оказия была…
И опять насмешил меня до смерти.
Он рассказывал мне не только смешное, но и страшное, и грустное, и по-настоящему волнующее…
Меня особенно поразила одна история. Да и сам дядя Федя рассказывал ее так, будто стихи читал. Лицо его посветлело, он задумчиво смотрел в окно и словно видел все на пробегающих мимо просторах, на небе, прикрытом осенними облаками…
Появилась в их деревне девочка-сиротка, Дашей звали. Стала она жить у тетки-беднячки. Лет пятнадцать-шестнадцать Дашутке, а на вид тринадцать дать можно — до того худенькая, слабенькая. Одни глаза синие с длиннющими ресницами. Да и глаза-то случайно увидел Федор, когда в церкви подняла их Дашутка на образа. Увидел и обомлел. С тех пор не стал он улюлюкать с парнями, когда Дашутка, опустив ресницы, прижимаясь к заборам, шла по улице. Сам не стал и другим не велел. А товарищи побаивались Федора — не было ему равных по силе и ловкости.
Так и подросла Дашутка. Минуло ей семнадцать лет. Постатнее стала, чуть посмелее — нет-нет да вскинет глаза, идя по деревне. Давно уже ласковыми словами называет ее про себя Федор, а подойти не смеет, да и не бывает Дашутка на гулянках, подружек себе не заводит. Последнее время взял ее лавочник в услужение — полы девушка моет, окна, побрякушки всякие да зеркала протирает. А иной раз и за прилавок поставят ее добро караулить, пока хозяин уйдет куда. Стоит Дашутка за прилавком — ресницы на щеках лежат. Кто спросит чего — ответит еле слышно и опять примолкнет — не дождется, когда хозяин придет.
Федор однажды подшутил — тихонько начал двигать растопыренную руку по прилавку, а потом и дальше, туда, где висела сатинетовая блузка. Ресницы у Дашутки дрогнули, она чуть повернула голову, следя, видно, за рукой. А когда Федор ухватился за край блузки — вскинула на него тревожные глаза.
И опять Федор всю неделю ходил, как очумелый, только про Дашутку и думал. А перед пасхой выпил для храбрости и стал караулить ее на улице.
Дашутка вышла из ворот с узелком, будто в дорогу собралась и, по привычке сторонясь встречных, пошла по деревне.
Волнуясь, одернул Федор свою красную, как мак, рубаху (сам не знает, зачем ее до пасхи надел) и направился за Дашуткой.
То ли шаги его тяжелые услышала девушка, то ли почуяла что — оглянулась. Увидела Федора, выронила узелок и хотела бежать.
Но ноги подкосились, не слушались. Упала. На лету подхватил ее Федор, прижал к себе, и Дашутка закричала на всю улицу.
Растерявшись, выпустил ее Федор, и она, собрав последние силы, побежала, запинаясь.
— Дашутка… Дашутка… Куда ты?
Вот нагнал, схватил за руку, потянул к себе. Волосы у Дашутки распались, светлой волной метались по спине.
Собрались люди, но никто не вступался за Дашутку. Все знали, что Федор «сохнет» по ней, худого-то уж, поди, не сделает, а поглядеть интересно.
— Я жениться на тебе хочу, Дашутка, — отводя бьющие его тонкие руки, кричал Федор.
Но она не слышала ничего. Изловчилась, укусила Федора за палец и опять бежать. Увидела открытые двери лавки — и туда. Забилась в угол к печке, ну просто втиснулась вся в него.
Федор вместе с толпой любопытных ворвался в лавку, увидел ее такую и… опустились большие руки без сил. Ну, что ты с ней будешь делать?! Смотрит она не мигая своими синими глазищами, а в них страх, страх… и больше нет ничего.
Народу в лавку набилось много, а словно пустая она. Молчат все, только слышно, как Федор дышит.
— Она твоей красной рубахи, как огня, боится, — наконец сказал кто-то не то шутя, не то серьезно.
Федор дернул рубаху за ворот, пуговки во все стороны полетели. Одна к Дашутке прикатилась и, покрутившись, легла возле ее ног тихонько. Дашутка осторожно отодвинула ногу.
— И-и-эх! — выкрикнул Федор и, нагнувшись, начал стягивать с себя рубаху. Сдернул, швырнул в угол, подошел к прилавку.
— Давай, эвон-ту, серую, — тяжело дыша, сказал лавочнику. — Будет заплачено.
Рубаха была чуть маловата, трещала по швам, когда Федор напяливал ее. Люди развеселились, похохатывая, качали головами.
А Федор чуть приблизился к Дашутке, заговорил тихо, боясь снова спугнуть ее чем-нибудь.
— Ты глянь-ка, Дашутка, я красную-то рубаху скинул, другую надел. Ты глянь только, какая она, серенькая, не страшная совсем. Ты не бойся, я не трону тебя и другим тронуть не дам…
Дашутка чуть отстала от стенки, чуть выпрямилась. Прошла еще минута, и, видно, решившись, девушка подняла голову и глянула на Федора. Смотрела долго, не отводя глаз. Только сейчас увидели люди, какие они у нее синие, какие чистые.
Тихо в лавке. Даже дыхания Федора не слышно.
И вдруг произошло чудо: Дашутка заговорила. Но прежде она быстренько так оглядела пол, увидела под ногами пуговку, аккуратненько подняла ее, сделала несколько шажков, подняла вторую. А потом в угол глянула.
Люди расступились, поняли: хочет Дашутка Федорову красную рубаху прибрать.
Дашутка, придерживая на груди волосы, прошла по лавке в угол, подняла рубаху, отряхнула, перекинула через локоть.
А потом к Федору подошла, притронулась к подолу серой рубахи и сказала:
— Не эту бы надо…
Федор взял ее за руку, тихонько потянул к прилавку.
— Скажи, которую, Дашутка?
— Эвон ту, небесно-голубую, — кивнула девушка.
— Давай сюда! — крикнул Федор лавочнику. — Давай и эту! Будет заплачено.
А на пасху они сыграли свадьбу. Федор, счастливый, стоял с Дашуткой под венцом в новой рубахе небесно-голубого цвета.
…Дядя Федя закончил свой рассказ и молча смотрел в окно. Я тоже не могла говорить. Мне почему-то представилось, как мы сидим с Борькой на диване и я рассказываю ему дяди Федины истории. И эту тоже. Борька слушает как зачарованный, а потом идет к письменному столу.
И я будто говорю ему:
— Ты про пуговки хочешь записать?
— Да.
— Не надо, Борь…
— Почему?
— Это — дяди Федино.
В дверь к нам постучали. Я была уверена, что это Клава. Но вошла Антонина Семеновна. Она посмотрела на нас и непривычно смущенно проговорила:
— Посидеть к вам зашла.
На следующий день Витька в своих концертах не один раз заводил баркаролу и «Таню, Татьяну». Он явно напоминал о себе, может быть, даже думал, что я зайду в их вагон. Но я сидела с дядей Федей и почти никуда не ходила. Тогда Витька пришел сам.
— Вот он! Забыл меня совсем, — воскликнул дядя Федя. — Крутишь там свои пластинки… и так и далее…
Витька присел возле двери и помалкивал, улыбаясь. У проводников стукнула дверь, и Витька опасливо покосился в коридор. Видимо, он все-таки побаивался Тамарки.
Разговор у нас не клеился. Наконец Витька решительно спросил меня:
— Хочешь пластинки слушать?
— Я и так их все время слушаю.
— Нули! — сказал Витька. — Там у меня будем заводить всякие… Пойдем?
Я не знала, что ответить. Мы так хорошо разговаривали с дядей Федей. Может быть, он не хочет, чтоб я уходила.
— Иди, Таня, — сам предложил он. — Чего тебе все время сидеть со мной, стариком? Скучно, поди…
— Что ты, дядя Федя. Мне нисколечко не скучно с тобой, — воскликнула я, во-первых, потому, чтоб Витька не подумал, что я уж так рвусь к нему, а, во-вторых, потому, что мне и в самом деле не скучно с дядей Федей.
— Идите, идите, — отодвинулся дядя Федя и выпустил меня из моего уголка.
Витька поглядывал, как я причесывалась, снимала пушинки с сарафана.
— У меня есть такая пластинка «Бимбамбула», — говорил он, уже стоя в дверях. — Под нее танцевать здорово получается.
— Вот и потанцуйте там, — рассмеялся дядя Федя. — Хорошо, просторно.
— Я вообще говорю, — смутился Витька.
Мы пошли. Витька впереди, я сзади. Он то и дело весело оглядывался на меня, словно проверял, иду ли я. Потом вдруг подтянулся на верхних полках, и я чуть не налетела на него.
В конце нашего вагона на боковой полке лежала и поохивала старушка. Витька нагнулся к ней:
— Что, бабуся, болеете?
— Ох, болею, сынок, ох, болею! — пожаловалась бабушка.
— Ну, болейте, болейте! — бодро сказал Витька и, видимо, с торжеством оглянулся, потому что я услышала его растерянный голос:
— Таня, постой! Куда же ты?
Опасаясь, что Витька бежит за мной следом, я пулей влетела в свое купе, захлопнула дверь и привалилась к ней спиной.
Дядя Федя удивленно посмотрел на меня.
— Чего ты?
Я молчала, прислушиваясь. Но в коридоре было тихо.
— Неужели он обидел тебя чем? — негромко серьезно спросил дядя Федя.
— Он бабушку обидел.
— Какую бабушку?
— Которой мы бутылками ноги грели.
— И что же он натворил?
Я рассказала. Дядя Федя выслушал меня внимательно, потом отвернулся к окну и, качая головой, проговорил:
— Вот озорник, а? Пусть придет только, мы ему прочешем бока-то… и так и далее…
А если бы дядя Федя еще знал про Тамарину картошку!
ни с того ни с сего, без всякого концерта и даже не с самого начала запел Лемешев.
Напрасно подлизывается — не поможет!
…Синеглазая женщина стоит на перроне и улыбается дяде Феде. Это та самая женщина, которая встречала его в тот раз, стояла тут же с Юрием Мартынычем, нашим начальником.
— Дядя Федя, ведь это же Дашутка, да?
— Старушка моя, — смущенно улыбается он. — Дарья Егоровна.
— Да какая же она старушка! — горячо возражаю я, потому что у женщины совсем молодые глаза и милая светлая улыбка.
Пассажиры вышли, и в вагон к нам поднялись Дарья Егоровна, Борька и Анна Силантьевна, наша с дядей Федей сменщица, редкозубая, коренастая. Дарья Егоровна и Борька остались в купе, а я, дядя Федя и Анна пошли по составу. Мы должны показать ей, что у нас все в порядке, плафоны на месте, лампочки тоже. Ведь теперь она поедет с нашим поездом в рейс.
— Чего хорошего в этот раз в Москве имелось? — спросила Анна дядю Федю, но он только хмыкнул, пожал плечами и промолчал.
— Ремень береги, Анна, — сказал, когда мы возвращались. — Я его на толкучке купил. Таня вон в дороге глаз с него не сводила.
Анна с любопытством посмотрела на меня.
— Долго еще с ней будешь ездить? — спросила она, и сердце у меня почему-то екнуло.
— Не полностью еще обучил, — сказал дядя Федя и живо обернулся к Анне. — А что?
— Да ничего, — неопределенно ответила она и добавила, позевывая: — Слышала, что вторую динамку к нам поставят.
— Когда?
— Да я-то еще так съезжу, а к твоей поездке, может, приноровят.
Поставят вторую динамо-машину… Дядя Федя все время говорит, что она нужна. Да я и сама вижу — свет в вагонах тусклый, читать при нем невозможно. Значит, это хорошо, что поставят. Почему же мне так тревожно?
— Это хорошо, что поставят, — задумчиво сказал дядя Федя. — Ну, вот, Анна, все тебе сдали в порядке.
— Лук почем по дороге? — снова зевнув, спросила Анна.
— Все по том же, — усмехнулся дядя Федя и полез на подножку. — До свиданья!
Анне ничего не оставалось сделать, как уйти.
Борька и Дарья Егоровна стояли в коридоре.
— Ну, здравствуйте еще раз! — улыбнулась нам женщина. — Со счастливым вас прибытием!
— Спасибо, — ответила я и подошла к Борьке.
— Как съездил, Борь?
— Здорово! — блеснул он очками. — Очерк скоро будет в газете. А на пути еще такой фельетончик отхватил! Он уж напечатан.
Я молча пожала ему руку.
— Ты чем-то расстроена?
— Нет, что ты! — сказала я и снова подумала: но ведь это же хорошо, если будет вторая динамо-машина.
Дядя Федя заполнил мою сетку картошкой, луком, сунул туда сверток с тремя масляными лепешками и банку с соленой капустой пластиками. Опять Борька выразительно смотрел на меня, не решаясь брать сетку. И опять дядя Федя досадливо махал на него рукой:
— Все тут у нас обговорено…
А мне хотелось на одну только минутку остаться наедине с дядей Федей и спросить его, поеду ли я с ним еще в Москву, как он думает.
— Приехали? — послышался веселый голос из тамбура, и мы увидели в открытых дверях Юрия Мартыныча.
— Приехали, — тихонько ответила я, потому что дядя Федя промолчал.
— Как обучаетесь? — обратился ко мне начальник, но за меня поспешно ответил дядя Федя:
— Хорошо. Но не все еще, конечно, постигла. Еще надо поездить. Я уж сам ее доучу.
— Так, так… Безусловно, — закивал Юрий Мартыныч.
— Ты, Дарья Егоровна, иди, — сказал жене дядя Федя, — обожди меня на воле.
Женщина кивнула всем, взяла сетку со свертками и пошла. Борька направился за ней. Я тоже быстро собрала вещи и вышла в коридор. Но уходить не решалась. Надо узнать у дяди Феди, когда мне теперь явиться, и вообще…
В купе молчали, потом я услышала негромкий голос дяди Феди:
— Извиняй, не привез я нынче, Юрий Мартыныч. Впритык купил. Для дому только…
Начальник ничего не сказал.
— Сердись не сердись, Юрий Мартыныч, а как-то нехорошо получается, — снова заговорил дядя Федя. — Коммунисты ведь мы оба… Неладно это… и так и далее.
— Что ж, как знаешь, Федор Тимофеич, — усмехнувшись, ответил начальник. — Мог — угощал, не можешь — твое личное дело. Не угощай, выходит…
Я поспешно пошла вдоль коридора, чтоб не подслушивать чужой разговор. Я же не знала, что они про такое будут…
Почти сразу быстрыми шагами меня обогнал начальник. Не говоря ни слова, соскочил с подножки.
Я бросилась в свое купе. Дядя Федя сидел на скамейке.
— Неужели я не поеду больше с тобой в Москву? — тоскливо вырвалось у меня.
Дядя Федя крякнул, встал.
— Давай так. Через четыре дня наведайся в цех после обеда. Встретимся… и так и далее…
— Назарова, к начальнику цеха!
Зина тут же бросает трубку, и я не успеваю спросить — зачем. Да и чего спрашивать? Ясно, что это не субботник, не собрание. Все эти дни я очень волновалась, и вот, пожалуйста, — не зря.
Ой, какой колючий ветер свищет на улице! Редкие снежинки мечутся, не находя себе места; трепещут, бьются на ветру красные флаги на домах. Рабочие с трудом поднимают на здание управления дороги огромные красные буквы. На крыше уже можно прочитать: «Да здравствует…»
Праздник мы должны были встретить с дядей Федей в дороге на обратном пути из Москвы. Но как будет теперь — не знаю…
В коридоре цеха пусто. Открываю дверь в кабинет. Начальник за столом просматривает бумаги. Поднимает на меня глаза.
— Проходи, Назарова.
На боковом столике вижу подшивку Борькиной газеты, и мне становится легче — будто не одна я в кабинете с начальником.
— Ну, обучилась? — спрашивает он.
Если сказать — еще не совсем, он направит на учение к другому электромонтеру.
— Обучилась, — отвечаю я.
— Так, так… Хорошо. Мы в ваш поезд ставим вторую динамо-машину.
Он хочет поручить ее мне! От радости у меня перехватывает дыхание. Борька думает в точности так же. Он говорит, что это очень даже целесообразно проверить меня на практике под присмотром дяди Феди. Дядя Федя будет ехать в своем вагоне, я — в своем, но в любую минуту мы можем прийти друг к другу и посоветоваться.
— Если чувствуешь, что сумеешь ездить самостоятельно, — продолжает начальник, и я с готовностью киваю головой, — то могу поставить тебя на дачный поезд. Если нет — еще раз отправлю в дальний рейс с каким-нибудь электромонтером.
Мне хочется присесть, но стулья стоят далеко, вдоль стены.
Подойти и взять стул я не решаюсь.
— Ну и как? — слышу голос начальника.
— Пошлите меня на второй машине с дядей Федей, — прошу еле слышно.
Он выпрямляется на стуле, смотрит остро, с усмешкой и даже зло.
— А почему это я должен тебя обязательно в Москву направить и обязательно с Красноперовым?
— Он бы последил за мной в пути…
— Что-то, я смотрю, ему здорово понравилось с тобой ездить, — колюче щурится на меня начальник.
— Это мне с ним понравилось, — уточняю я и отталкиваюсь от стола. — Куда меня поставите?
Мне хочется скорее уйти от него. Он говорит:
— Или еще с кем-нибудь в рейс пошлю или на дачном. Завтра решу.
— Мне зайти?
— Да.
Я выхожу из кабинета и заглядываю в окошечко нарядницы.
— Зина…
— Чего тебе?
— Скажи, пожалуйста, адрес дяди Феди.
Она внимательно вглядывается в мое лицо.
— Не подмазано-то скрипит? — спрашивает шепотом.
— Что? — не понимаю я.
— Проехали! — говорит Зина и пишет адрес на листке бумаги.
Снова иду по отстойному парку, как тогда. Нет, совсем не так. Тогда мне было хорошо, я шла принимать свой состав. А сейчас…
— Таня!
Из-под вагона вылезает Митя с гаечным ключом в руках. Видимо, ремонтировал динамо-машину.
— Здравствуй! Ты разве сегодня едешь?
Я отрицательно качаю головой.
— А куда ты?
— К дяде Феде. Я больше не поеду с ним в Москву.
— Почему? — Митя садится на подножку, приглашая и меня присесть.
Я рассказываю ему все.
— Чего это он вздумал? — пожимает плечами Митя. — Монтеров не хватает. Как раз было бы здорово поставить тебя на вторую машину.
— Вот и Борис так же думает, — вздыхаю я.
— Какой Борис?
— Брат мой.
— Ох, крепко он пропесочил директора столовой! Такой фельетон выдал, что будь здоров! Я читал сегодня.
Я киваю, соглашаясь с Митей. Борис вывел на чистую воду взяточника и грубияна, от которого страдал весь коллектив.
— Не усидеть ему после этого в директорах, — убежденно говорит Митя.
— Наверно, — довольно равнодушно откликаюсь я. Какое-то время мы молчим, думая каждый о своем.
— Таня, — начинает Митя. — У тебя хватит духу минут через 10—15 снова зайти к начальнику в кабинет?
— Зачем?
— Зайти и сказать: «Я очень прошу отправить меня еще хоть один раз с Красноперовым. Вторым монтером. Мне хочется испытать свои силы под его надзором».
— Это бесполезно. Он и слушать не будет.
— Нет, ты зайди и скажи так, — настаивает Митя. — А я в это время в кабинете буду.
Видимо, Митя решил поддержать меня во время разговора с начальником.
— Сможешь?
— Смогу, — соглашаюсь я, потому что терять мне нечего.
…Открываю дверь в кабинет. Митя сидит за боковым столиком и листает Борькину подшивку. Начальник на прежнем месте. Лицо у него растерянное, смущенное.
— Что вы, товарищ Назарова? — спрашивает он.
— Юрий Мартыныч! — с места в карьер начинаю я. — Прошу вас разрешить мне съездить в поездку с Красноперовым на второй машине. Он меня доучит. И в то же время я буду чувствовать ответственность. Вы не бойтесь, я все сделаю как надо, за ремнем послежу и за машиной… и перемычки буду проверять…
Все это я выпаливаю одним духом и смолкаю, чтоб дать сказать ему хоть слово.
Начальник откидывается на спинку стула, глядит на меня с благодушной улыбкой.
— Видал? — обращается к Мите. — Что тут будешь делать? А?
Митя тоже улыбается, продолжая читать газету.
— Ну, выходит так, товарищ Назарова… как вас… как вас…
— Таня, — подсказывает Митя.
— Таня, — повторяет Юрий Мартыныч, продолжая улыбаться. — Люблю инициативу… И не препятствую. Ни-ни.
Он встает и начинает ходить по кабинету, поглядывая на меня веселыми глазами.
— Выходит, решено и подписано. Отдыхайте, в свой срок принимайте вторую динамо-машину и отправляйтесь с Красноперовым в рейс. Динамка в каком состоянии? — снова обращается он к Мите.
— Завтра доделаю, — отвечает тот.
— Ну вот, до свидания, — начальник протягивает мне руку. — Надеюсь, оправдаете…
Выхожу из кабинета совершенно ошарашенная. Что произошло с начальником?
— Что ты там делал? — спрашиваю Митю, когда он появляется на улице.
Митя смеется.
— Нет правда, Митя!
— Ну, я вошел к нему… — начинает он не торопясь.
— Ну?
— А он сидит…
— Ну?
— Я сразу к подшивке. Ох, говорю, слышал, что в газете фельетон здоровый есть.
— Ну?
— А он — какой-такой фельетон?
— Ну, Митя, ну скорее, — тороплю я.
— Ну, короче, я будто читаю фельетон и все поохиваю: ох, несдобровать, ох, худо будет начальнику!
— А он?
— А он — кому несдобровать, кому худо? Я ему, конечно, разъясняю. Мол, взяточник, грубиян тот на-начальник, с людьми не считается.
— Ну? Дальше?
— А потом будто дошел до конца да и ахнул: — Б. Назаров! Да ведь это, говорю, брат нашей Назаровой фельетон-то написал! Вот, говорю, классный журналист: как копнет, так и с корнем!
— А он что?
— Так разве, говорит, он у нее в редакции работает? В редакции, говорю.
— Ну?
— Ну, а тут и ты зашла, — Митя вытирает свои большие замасленные пальцы носовым платком. — Он ведь тру-у-ус.
— А чего боится? — спрашиваю я.
— Видно, нечиста совесть, — пожимает плечами Митя. — Ну, ладно. Значит, едешь в Москву, — заключает он, и глаза его весело поблескивают. Мне он напоминает сейчас Витьку, — тоже, оказывается, озорник порядочный.
— Спасибо тебе, Митя! Спасибо!
— Ну, вот еще, — Митя снова смущенно трет пальцы носовым платком.
— Митя, — серьезно спрашиваю я. — А помнишь, ты тогда проволочку… через коллектор прямо… на щетки временно сделал? Исправил или так и ушла машина?
— Что ты! Все сделал как надо.
— Снимали динамку?
— Нет, у меня времени вдосталь было, я все с собой принес и на месте отремонтировал.
— Спасибо тебе, — повторяю я, пожимая его темные пальцы, уважительно добавляю: — Золотые у тебя руки, Митя!
Домой бегу чуть не вприпрыжку. С большого здания по деревянным стропилам осторожно спускаются люди. Вверху, на фоне неба, краснеет лозунг: «Да здравствует 26-я годовщина Великого Октября!»
Дядя Федя поручил мне заботу о нашей прежней динамо-машине, а сам принял новую.
— Тебе уж тут все знакомо — и купе, и щиток, да и ремень на нее надевать полегче, — сказал он. — А эту еще проверить надо, как она будет работать… и так и далее…
Мы пришли в парк очень рано. Распределили вагоны, мне шесть, дяде Феде — восемь. Мои с головы, его — с хвоста.
— Обе машины у нас будут сообща освещать состав, — сказал дядя Федя и, заметив, что я не очень поняла, пояснил: — Разрывать состав не станем. Пусть ток от обеих динамок идет по всему составу. Если вдруг заглохнет одна машина — другая будет на все вагоны светить.
— А может заглохнуть? — спросила я.
— Ну, не так их делают, чтоб они глохли, да мало ли. Вдруг ремень слетит или срежут его…
— Я за обеими поглядывать буду, — пообещала я.
В составе оказалось три вагона, взятых из других поездов, в них все было запущено, и нам с дядей Федей пришлось повозиться.
А потом мы работали отдельно. Он в своих вагонах все проверял, а я в своих. Вот уже и проводники стали появляться, таща на плечах огромные мешки с бельем. Я возилась в купе, когда ко мне заглянула Клава. Лицо ее сияло.
— Приехала! — хлопнув ладонями и прижав их к груди, радостно сообщила она.
— Кто?
— Да Вера же! — махнула на меня рукой Клава. — Приехала, говорю, от попадьи из-за Волги!
Я тоже хлопнула ладонями и прижала их к груди. А потом схватила Клаву за плечи, усадила на скамейку, стала расспрашивать:
— Райский ее уже видел?
— Видел! — обеими руками махнула Клава. — Обмер весь!
Вагон дрогнул.
— Приехала! — сообщила я вошедшему дяде Феде.
— Кто?
— Вера от попадьи сегодня приехала, — вся порозовев, проговорила Клава.
— Да ну-у? — заинтересованно протянул дядя Федя и присел с нами. — И как она?
— После ужина приехала, все уже спали, — начала рассказывать Клава. — Брательник-то ее только утром увидел.
— Обмер весь! — вставила я.
— Ага, — кивнула Клава. — Так ведь красавица какая, Вера-то! Глаза у нее как бархатные, черные, а лицо белое-белое. Волосы густющие с каштановым отливом.
— Влюбится еще брательник-то, — внимательно слушая Клаву, предположил дядя Федя.
— Уже! — усмехнулась Клава, и лицо ее стало строгим. — Только и знает, что влюбляется.
— Но вообще-то он неплохой человек, — вступилась я за Райского.
— Неплохой, — кивнула Клава, стараясь быть справедливой. — Добрый даже. Имение-то, в котором живет бабушка со внучками, к нему приписано. А он недолго думал, взял да и подарил его безвозмездно Верочке да Марфиньке.
— Все имение? — удивился дядя Федя. — А сам как жить станет?
— Он-то? — прищурилась Клава. — Поедет опять куда-нибудь ветер пинать. Рисовать станет, сочинять книжки… Начнет да не кончит, начнет да не кончит… — осуждающе покачала она головой. — Несамостоятельный.
В соседнем купе загремела посудой Тамара, и Клава поспешно поднялась.
— Пойду, — прошептала она, — а то заворчит моя-то.
— Ты ей говорила, что Вера приехала? — тоже шепотом спросила я.
— Не-ет, она не интересуется.
Клава ушла, и мы с дядей Федей отправились учить меня надевать ремень.
…Сижу в купе одна. Смотрю то в окно, то на щиток. Очень хочется сбегать в вагон к дяде Феде, но уйти не решаюсь. Мне кажется, что пока я здесь — на щитке все нормально, а как только уйду — стрелки начнут мудрить.
Поезд замедлил ход. Какая-то маленькая станция. Сначала решила выйти, но вспомнила, что дежурит Тамара, и раздумала. После того случая с картошкой я избегала встреч с ней. Мне было стыдно и за себя и за нее.
Вышла в коридор налить из графина воды. Поезд тронулся. В полуоткрытые двери до меня донеслись странные выкрики:
— Доченька, доченька! Как же это?..
Я выглянула в тамбур и успела заметить, как Тамара ногой столкнула что-то с подножки. Мне показалось, что это была рука. Возле ног Тамары стоял большой чемодан, лежал мешок, кажется, с мясом.
— Дочка, дочка! Что же ты делаешь с нами! — услышала я плачущий женский голос и в упор взглянула на Тамару.
— Лезут как ошалелые, — зло проговорила она.
Я подняла руку и с силой сдернула стоп-кран. Лицо Тамары сначала побелело, а затем покрылось багровыми пятнами. Вагон заскрежетал колесами, зашипел, остановился.
Отстранив Тамару, я выглянула в дверь и увидела: держа за руку старика, вдоль вагона бежит старая женщина в овчинном, с темными заплатами, полушубке, в большой клетчатой шали. Я спустилась на лесенку, подала руку. Женщина ухватилась за нее худыми пальцами и с открытым, судорожно хватающим воздух ртом, полезла в вагон.
Я соскочила на землю и стала помогать старику. Он всхлипывал как ребенок, на кончик носа его то и дело набегала крупная слеза и скатывалась на телогрейку.
Из вагонов повыскакивали проводники и пассажиры. От паровоза к вагону широко шагал машинист, с хвоста бежал кондуктор.
Пришла Антонина Семеновна.
— Кто сорвал стоп-кран? — строго спросила Тамару.
— Она вон, — показала на меня Тамара.
Антонина Семеновна повернулась ко мне.
— Что случилось?
Я спокойно встретила ее взгляд.
Заговорила пришедшая в себя старая женщина:
— Голубушка, мы это во всем виноватые, — все еще тяжело дыша и всхлипывая, сказала она. — Мы просились у нее, — женщина кивнула на Тамару, — проехать два перегона. Пообещали ей мясца отрезать, телочку мы свою закололи, домик заколотили, к дочке со стариком жить поехали. У нее мужик на фронте, трое ребятишек. Ей трудно, и нам одним нелегко…
— А билетов у вас не было? — спросила Антонина Семеновна.
— Не было, голубушка, врать не будем. Не продали нам, говорят, местов нету.
— Ну и что же она?
— А она вроде бы согласилась взять нас. Вещи наши затащила. А мы-то со стариком пока пурхались — он смиренный у меня, тихий, — поезд-то и пойди.
Женщина заплакала.
— Мой-от ухватился за подножку, — еле выговаривала она, — а эта вот, — старушка снова указала на Тамару, — рученьку-то его ногой…
— Все ясно, — в наступившей тишине хмуро проговорил машинист. — Чем кусочек-мясца, лучше всю тушу, да еще и чемодан в придачу. — Бросив на Тамару суровый взгляд, заключил: — Тебе бы с фашистами заодно.
И пошагал к паровозу.
Кондуктор плюнул под ноги, выругался и тоже пошел.
— И впрямь фашист, — обернувшись, сказал он и снова плюнул.
Антонина Семеновна завела стариков в мое купе.
— Пусть у тебя проедут. Потом поможешь им высадиться.
Тамара стояла в коридоре, теребя желтый флажок.
— А ты, — сказала ей Антонина Семеновна, — собирайся. С первым же встречным отправишься в Горноуральск резервом.
И с недоумением глядя в лицо проводнице, добавила:
— Ух, и зверюга же ты, Тамарка!
До отправления из Москвы оставалось два с лишним часа, и дядя Федя, чтоб скоротать время, рассказывал мне свои истории. Я слушала их и думала о том, какой замечательный дар у дяди Феди. Я даже посоветовала, чтоб он записывал самые интересные свои рассказы.
— Пробовал, — усмехнулся дядя Федя. — Совсем иное получается.
— Давай я запишу! — пришло мне в голову. — Ты говори, а я буду записывать.
Сбегала в свое купе за бумагой, остро зачинила карандаш и торжественно уселась за столиком возле своего учителя.
— Ну, начинай…
Дядя Федя растерянно посмотрел на меня. Чтоб не смущать его, я склонилась над листом, готовясь записывать.
Дядя Федя кашлянул. Я подумала и поставила на листе значок — абзац, похожий на маленькое письменное «г». Я видела, что Борис, сочиняя заметки, так обозначал каждую красную строку.
Дядя Федя молчал. Я осторожно скосила на него глаза. Он сидел задумчивый и грустный.
— Нет, Танюша, — проговорил тихо. — Ничего мы с тобой не запишем… Тут затрепыхалось, — он легонько шлепнул ладонью по левому карману кителя, — сюда подкатило, — шлепнул по воротнику, — ни одного слова не знаю чего говорить, и так и далее… — безнадежно махнул он рукой.
— Это потому, что ты волнуешься, — утешала я его. — А когда ты будешь спокоен…
— А когда будешь спокойный — ничего по-хорошему не расскажешь, — покачал головой дядя Федя. — Сколько раз замечал.
Я задумалась над этим трудным положением.
— Ладно, Таня, иди отдыхай, — неожиданно предложил дядя Федя. — Я тоже прилягу пока.
Я пошла, но он остановил меня.
— Слышь-ко, Таня… Поглядел я нынче, в чем ходит Наташа. Ботинки-то совсем разваливаются… и так и далее… И валенок, поди, к зиме нету?
— Нету.
— Ты вот что… Приедем в другой раз — скажи ей: пусть подкопит денег, купит какого-никакого трикотажу, и мы выменяем ей валенки по дороге.
— Спасибо, дядя Федя!
Как жаль, что я не могу сообщить об этом Наташе сейчас же. Сегодня она встретила нас, но посидела недолго — надо было заменить кого-то в госпитале. Мы наскоро перекусили, и я пошла ее проводить. На привокзальной площади гулял холодный ветер, и, пока мы ждали трамвая, Наташа все время била нога об ногу: старенькие ботинки не грели. Я еще подумала — как она будет зимой? И вот опять дядя Федя пришел на помощь.
— А у тебя валенки есть? — спросил он.
— Есть, подшитые.
— То-то. Ну, иди, я прилягу чуток…
К нам в вагон вместе со мной влезли уборщицы. Они заглянули в купе и увидели Клаву.
— Все читаешь? — спросила одна. — А где Тамарка?
— Нету ее.
— А где она?
— Уехала домой резервом.
— Ничего не наказывала?
— Нет.
Уборщицы недоуменно переглянулись.
— Может, велела передать чего, ты вспомни…
— Ничего не говорила, — ответила Клава и склонилась над книгой.
— А на другой раз приедет?
— Не знаю.
Уборщицы не уходили.
— Да ты разъясни, Клавушка, толком. Мы ведь ей материи двадцать метров давали… Шутка ли…
Я ушла в купе, раздумывая, жалеть этих женщин или нет. Может, у них ребятишки дома голодные, а может, они злоупотребляют, как Тамара.
Интересно, что сейчас делает Витька? Мы ведь с ним так и не мирились после того случая с больной бабушкой. Но сегодня утром он заводил мою баркаролу.
От нечего делать я пошла со специалкой по составу, поглядывая на плафоны, не раскрылись ли в дороге. Дверь Витькиного купе закрыта. Маруси не видно. Сидит и вяжет чулок ее напарница — Елизавета Ивановна. Я ее теперь тоже знаю, потому что Маруся, Клава и Елизавета Ивановна после отъезда Тамарки втроем обслуживают два вагона — этот и наш.
Посидела с ней, поговорила и пошла дальше. В тамбуре следующего вагона остановилась. Смотрю сквозь стекло на улицу. Напротив заправляют водой состав. Из шланга хлещет струя, у вагонов — лужи. Вот замерзнет все это, и будут люди подскальзываться. Неужели нельзя поаккуратнее?
Я хотела открыть дверь и сказать об этом заправщику, но услышала приближающиеся шаги. Из вагона в тамбур вышел тот военный, с наганом. Не заметив меня, раздвинул дверь, чтобы перейти в другой вагон, но тут я его окликнула:
— Здравствуйте!
Он быстро повернул ко мне голову. Лицо его было напряженным, глаза блестели. Узнав меня, он поднял одну бровь, поводил ею, и, взглянув вдоль коридора, шагнул в мою сторону. Я оказалась в тисках. В лицо мне ударил запах вина и табака. Я почувствовала противные мокрые губы на своих щеках, шее… Мне стало невыносимо страшно и стыдно.
— Вот она… Вот она где… Сама пришла… — шептал он мне в ухо и все обиднее прижимал меня в углу, давил на мои плечи…
На какой-то миг от дикого страха у меня потемнело в глазах, и я чуть не упала под натиском. Но собрала все силы, выдернула из этого страшного кольца руку, оттолкнула и со всего маху ударила мужчину по щеке.
Он отшатнулся, зажал щеку ладонью, мгновение смотрел на меня озверелыми глазами и бросился снова.
— Не трожь! — хрипло сказал кто-то, встав в дверях тамбура.
Человек с наганом выпустил меня, повернулся и глаза в глаза встретился с Антониной Семеновной. У нее было багровое лицо, мутный взгляд. Она нетвердо стояла на ногах, хватаясь за стенки.
— Иди проспись! — придя в себя, коротко приказал ей мужчина.
— Я просплюсь, я просплюсь, — пробормотала Антонина Семеновна, и мне снова стало страшно. «Сейчас уйдет…» — с ужасом подумала я.
Но она вдруг, сделав над собой усилие, повернулась, схватила меня за руку, дернула к себе и, в упор глядя на мужчину, проговорила хрипло:
— Не дам! Сам иди отсюда. Слышишь?
Он опешил от неожиданности, посмотрел на нее с удивлением. Одна щека у него пылала. Потом расхохотался, сделал мне рукой «буку» и, открыв дверь своим ключом, спрыгнул на землю.
Сегодня праздник — Седьмое ноября. В вагонах — оживление. Пассажиры с утра ходят из купе в купе, договариваются. На стоянках выскакивают, покупают всякую еду: яички, огурцы, жареных куриц.
— А як же? — смеется пожилой человек с дымящейся картошкой в руках. — Сегодня дюже гарный праздник, двойной.
— Почему — двойной?
— А як же? Вчера наши Киев отбили, от Днипра гонят супостатов.
Предприимчивые торговки не растерялись, наварили к этому дню бражки и теперь из-под полы продают бутылки с мутной жидкостью.
— Чего намешала, бабка? — подозрительно разглядывая бутылку на свет, спрашивает молодой однорукий военный.
— Пей, парень, не бойся, — опасливо оглядываясь, хвалит свой товар старуха и сует бутылку сержанту под мышку.
Все это оживление, веселые разговоры и праздничные хлопоты наконец доходят и до меня. Настроение улучшается, мне даже хочется приготовить сегодня к обеду что-нибудь повкуснее, побаловать дядю Федю.
«Приготовлю побольше, — думаю я, — позовем Клаву, Витьку… Антонину Семеновну…»
Снова все дрожит внутри. Словно наяву вижу напряженное лицо с блестящими глазами, чувствую тяжесть на плечах…
Не буду думать об этом. Нехороший, противный человек. А еще с наганом!
— С праздником, Танечка!
В дверях Клава, в руках у нее веник, обернутый влажной тряпкой.
— И тебя тоже. Давай вместе сделаем уборку.
— Да что ты, я сама, — отказывается Клава, но я решительно беру у нее веник.
— А ты возьми другой и иди ко мне навстречу с того конца! — даю ей команду.
После отправки Тамары работы у Клавы прибавилось. Дежурить приходится дольше. Вчера я тоже помогала ей.
Пассажиры весело заговаривают со мной.
— Давай, дочка, обиходь нашу хату, — говорит пожилой украинец. — А як же? Праздник сегодня, в гости к нам приходи.
— Спасибо!
— Милости просим с нами позавтракать, — приглашает женщина с ребенком на руках. Он со свистом сосет из чекушки молоко.
— Спасибо!
— Может, времячко выберешь, так приходи к нам, Таня, за праздник чокнемся в обед, — приглашает однорукий военный и кивает на три мутные бутылки, откровенно стоящие на столике.
— Б-р-р-р, — говорю я. — Не хочу!
— А кто ее хочет? — соглашается сержант. — Ревешь, да пьешь.
Пассажиры дружно смеются.
В середине вагона мы сталкиваемся с Клавой.
— Слушай, — говорю ей. — Я сегодня приготовлю праздничный обед. Мы с дядей Федей приглашаем тебя в гости.
…— Стряпаешь?
Я быстро оглянулась, ножик выпал из рук. Вместе с Антониной Семеновной наклонились, чтоб поднять его.
— Боишься меня, что ли? — тихо спросила она и заглянула мне в глаза.
— Нет…
Она села, кутаясь в большую пуховую шаль.
— Сердишься?
— Нет…
Антонина Семеновна придвинулась к столику, облокотилась на него и стала задумчиво смотреть в окно.
— Слушай, Таня, — заговорила тихо. — Ты теперь опасайся его. Не попадайся на глаза. Слышишь?
— Слышу…
— Приедешь в Москву и беги к дяде Феде, или к сестре уезжай, или еще куда. Слышишь?
— Слышу…
Она глубоко передохнула, обеими ладонями подперла подбородок. Потом снова обернулась ко мне.
— Ты ему в рожу съездила?
— Да…
Глаза ее оживились, губы разошлись в недоброй улыбке.
— Мо-ло-дец! — проговорила она и, хохотнув, хрипло закашлялась. — Сколько уж оплеух получил, а все неймется.
— Кто он?
— Начальник опергруппы.
— Зачем он ходит в наш состав?
Антонина Семеновна ответила нехотя.
— Не только в наш. Ходит, проверяет. Так положено. Время военное.
Снова наступило молчание.
— Антонина Семеновна, — волнуясь, проговорила я.
— Чего?
— А зачем вы ему поддаетесь?
Она посмотрела на меня растерянно, потом, вздохнув, усмехнулась; во взгляде ее появилось недоумение, любопытство.
— А правда — зачем? — спросила и хрипло рассмеялась. — Молодец ты, Танюшка! — хлопнула меня по плечу и встала.
— Антонина Семеновна, — торопливо сказала я. — Сегодня праздник, приходите к нам обедать.
Она улыбнулась, кивнула.
— Приду. И принесу консервы колбасные, американские.
Дядя Федя читал газету, когда я заглянула в его купе.
— Проходи, проходи, Таня, — обрадовался он.
Я рассказала ему об обеде и о приглашениях.
— А как рассядемся? — спросил дядя Федя.
— Мы с Витькой будем стоять, а вы трое сидеть.
— Ну, что же. Хорошо придумала. Праздник есть праздник.
Бегу к Витьке.
— Приходи к нам обедать.
— Чего?
— Приходи, говорю, к нам обедать. К двум часам. Понял?
— Нули, — качает головой Витька. — Не понял.
Смеясь, машу на него рукой и бегу к себе. Пригласила еще Марусю. Как-нибудь уместимся!
В нашем вагоне уже слышится песня. Это сержант-инвалид не дождался обеда.
откинув голову и закрыв глаза, с чувством выводит он.
со слезами в голосе подпевает ему женщина, тихонько похлопывая по боку спящего ребенка.
Из купе с книгой в руках выскакивает Клава и скрывается в тамбуре. Наверно, зачиталась и забыла подбросить в топку угля.
Напротив моих дверей стоит женщина. Замечаю настороженный, напряженный поворот ее головы в сторону тамбура.
— Там кричал кто-то, — говорит она.
Я бросаюсь в тамбур. Оглушает лязгающий, близкий перестук колес. Средние двери вагона открыты. В их проеме почти на обледеневших фартуках лежит на боку мальчишка и как загипнотизированный смотрит на мелькающие внизу рельсы и шпалы. Клавы нет.
Срываю стоп-кран. Вагон встряхивает, мальчик вылетает на фартуки. Хватаю его за ноги, тяну.
И тут он кричит, будто прорвалось в нем что-то. Это даже не плачь, а вой.
В тамбур вбегает женщина с побледневшим лицом. Увидев мальчишку, бессильно прислоняется к стене.
Ничего не соображая, бросаю мальчишку ей в руки и выпрыгиваю из вагона…
Белый, белый снег… Первый пушистый снег…
Спотыкаясь, поскальзываясь, бегу в конец состава, упираюсь в холодные бока вагонов. Сзади еще кто-то бежит. И впереди соскакивают с подножек. Скорей, скорей… Вот уже последний вагон, а дальше… Боюсь смотреть дальше, гляжу под ноги, считаю шпалы: раз, два, три, четыре…
Что-то теплое, мягкое опускается мне на плечи, на грудь. Вижу зубчики пуховой шали.
— Таня — кто?
— Клава…
— О-о…
Что-то заставляет меня повернуть голову. У километрового столбика, корешком к нему, прибилась книга. Ветер быстро-быстро перебирает ее листы. Сворачиваю, опускаюсь на колени. Беру книгу. Глазами выхватываю строчки на странице с загнутым уголком.
«— Сестра Вера! — произнес Райский. — Как я ждал вас: вы загостились за Волгой!»
— Танюша, встань, встань, — будто сквозь сон слышу тревожный, хрипловатый голос.
Будильник отсчитывает минуты. Его громкое тиканье всегда напоминает мне перестук колес. Но сейчас к этому привычному звуку упорно примешивается лязгающий, скрежещущий, и по сердцу идет холодок.
— Мишук, — говорит Борька. — Хочешь загадку?
— Хочу.
— Зимой и летом одним цветом. Что это?
— Батарея! — не задумываясь отвечает Мишка, и Борька от удивления снимает очки.
— Батарея? — переспрашивает он Мишку, и тот уверенно кивает, бежит к окну и хлопает ладошкой по облезлым, чуть теплым ребрам нашей батареи.
Борька с надеждой поворачивается ко мне. Я знаю, что это смешно. Мишка большой фантазер и выдумщик. Как-то я спросила его: кем ты будешь, когда вырастешь? Он подумал и серьезно ответил: «Дядей Мишей!»
Тогда я очень смеялась. А сейчас не могу. И плакать тоже не могу.
Мишка, будто понимая, зачем привел его к нам Борис, старался вовсю. Вот схватил своего одноухого, с добродушной перепачканной мордой зайца, оседлал его и заорал во все горло:
— Впер-ред, на вр-р-ага! Ур-р-ра!
Букву «р» он выговаривает плохо, вместо «ура!» получается «урла», да еще с каким-то бульканьем.
Заходит тетя Саня с иголками, зажатыми в губах. Быстро взглядывает на меня и надевает на Борьку «душегрейку». Из проемов для рукавов торчит серая вата. Тетя Саня подшпиливает борта, крутит Борьку, осматривает его критически. Затем с удовлетворением кивает и, стащив с Борьки шитье, уходит.
Мишка осторожно вылезает из-под стола и спрашивает:
— Нету?
— Нету, — отвечает Борька.
Мишка, как на пружине, подскакивает и снова на своего зайца:
— Ур-ра! Бей фашистов!
Он страшно боится, что мать уведет его от нас, но тетя Саня будто забыла о сынишке.
Я устало поворачиваюсь к стене.
— Пойдем в кухню пускать мыльные пузыри, — вздохнув, предлагает Борька, и Мишка с радостью соглашается.
Я нащупываю под подушкой книгу, вытаскиваю ее. На внутренней стороне обложки наклеена маленькая вырезка из дорожной газеты.
Прежде чем положить книжку в изголовье, разглядываю ее. Обертка из газеты на уголках прорвалась, то тут, то там видны темные пятна — следы пальцев, испачканных в угольной пыли.
Открываю книгу на той, последней недочитанной странице с загнутым уголком…
— Танечка, не плачь так, не надо! — трясет меня за плечи Борис. И тут же слышу строгий, взволнованный голос тети Сани.
— Боря! Пойдем. Пусть поплачет. Это как раз хорошо.
В Москву еду одна, без дяди Феди. Я ничего не понимаю! Весь декабрь мы проездили с ним благополучно, все у нас было в порядке. И вчера вместе с ним встретили наш поезд. Я принимала машину от Анны, он от Верховцева. Наметили, когда придем завтра, то есть вот сегодня, в день отправления. Он не говорил, что не поедет. Он собирался ехать.
Сегодня я пришла днем в цех, за маршрутом. Зина разговаривала по телефону, хохотала. Не прерывая разговора, выписала маршрут, подала мне, и я пошла в отстойный парк. Разыскала поезд. Иду вдоль вагонов и вдруг вижу дядю Гришу Мостухина, того, что съел яичко без соли. Зачем он пришел сюда? Ведь его поезд уже ушел в рейс.
— Сколько вагонов обслуживаешь? — спросил он меня, забыв поздороваться.
— Шесть… А что?
— Мне, стало быть, восемь достанется?
— Почему вам? — не поняла я.
— Стало быть, мои с хвоста? — не отвечая, проговорил он и пошел, отсчитывая вагоны.
— Дядя Гриша. — заволновавшись, побежала я за ним. — А где дядя Федя?
— Кто где, а он в Шурде, — хихикнул дядя Гриша и, зайдя за вагон, разъединил перемычки.
— Я серьезно спрашиваю вас, дядя Гриша.
— А я серьезно и отвечаю, — как обычно, зачастил дядя Гриша. — Мы люди подневольные, куда начальство пошлет, туда и едем.
— Что ли, его в Шурду послали?
— В Шурду.
— Почему?
— Опять почему! Начальству лучше знать.
Он подныривал под вагоны, осматривал перемычки, я ходила за ним, потрясенная.
— Чего ты гоняешься за мной? — сердито прикрикнул он. — Иди свою сторону смотри, а со своей я сам управлюсь.
— А вы не знаете, в чем дело? — не унималась я.
— Ох! — дядя Гриша снял шапку, вытер платком лысину. — Какое твое дело? За нас начальство думает.
— А вы не знаете, это временно или…
— Ничего я не знаю. Меня вызвали. Мою машину поставили в московский, а Федорову — в шурдинский. А мы за своими машинами закрепленные, мы за них отвечаем. Куда машину поставят, туда и монтер едет.
Бесполезно было с ним разговаривать.
Я направилась в цех.
— Куда ты? — крикнул он вдогонку. — Федор утром уехал, начальства нету, а нарядчица без него знать ничего не знает. Не положено. Тебе маршрут выписали?
— Выписали…
— Ну и конец. Садись и езжай, ничего не спрашивай. За лишний спрос-то по шее дают.
Я молча стояла, не зная, что делать.
— Состав я разъединил, — продолжал дядя Гриша.
— Почему?
— Опять почему? На каждую половину по машине теперь приходится. Ты, стало быть, своей машиной шесть вагонов освещаешь, а я своей — восемь. Мне на два вагона больше досталось, да ладно уж.
— А мы с дядей Федей не разъединяли. Они у нас сообща работали…
— Обезличка у вас получалась, — тряхнул головой дядя Гриша. — Нет уж. Ты за свой конец самолично отвечай, а я — за свой.
Я ушла к себе в вагон. Села на скамейку. Не знаю, сколько времени прошло. В дверях неслышно появился дядя Гриша.
— Все уже наладила? — спросил он.
— Нет еще.
— А кого ждешь?
Я промолчала. Он заговорил снова:
— Может, ты думаешь, что я командовать над тобой хочу? Не-е-ет! Ты сама себе командир. Я так зашел.
— Я ничего не думаю.
— Вот и хорошо. За нас начальство думает.
— Дядя Гриша, — почти ласково повернулась я к нему. — Скажите, что случилось у дяди Феди?
Он оглядел меня своими быстрыми глазами.
— Заладила свое. Откуда мне знать? Кто меня спрашивать станет? Я человек подневольный.
Я поняла, что он действительно ничего не знает. Видимо, все решено было быстро, неожиданно.
— А тебе не все равно, с кем ехать? — вдруг с интересом посмотрел он на меня. — У тебя свой конец, у меня…
— Ладно, — встала я со скамейки. — Я ничего не имею против вас, я только хотела узнать…
— А ничего не узнаешь, милая, — развел он руками.
— Начальство знает, — уныло усмехнулась я.
— Оно, — серьезно кивнул дядя Гриша и, аккуратненько присев на краешке скамейки, спросил:
— Тебя как звать-то?
— Таня.
— Ну, как она, Москва-то, Таня, живет? Давненько я в ней не бывал.
…В кармане моей телогрейки похрустывают деньги. Никогда я не видела их столько! Воспитательницы из Мишкиного интерната заказали шесть пар чулок, мы с Борей насобирали мне на кофточку, да еще Анна, моя напарница, прибежала вчера к отправлению и попросила купить ей пять юбок.
— Каких юбок?
— Ну, каких! Бумажных.
— Бумажных? — совсем удивилась я.
— Да ты что, будто только на свет вышла, — рассердилась Анна, — юбок не видала.
— Но я не знаю, какие вам нужны…
Она пытливо посмотрела на меня, усмехнулась.
— Будто не видала, какие юбки в Москве продают. В вагоны уборщицы приносят, и на рынке есть. На рынок-то ведь поедешь?
— Поеду.
— Ну вот и купи пять юбок.
— Какой размер?
Она махнула рукой.
— Они все одного размера. Вязаные, рубчиком.
— А какого цвета?
— Да все равно. Лучше темненьких. Бордовые бывают, коричневые…
— Анна, — глядя ей в глаза, спросила я. — Что случилось у дяди Феди?
Она непонимающе взглянула на меня.
— А что у него случилось?
— Его сегодня отправили в Шурду. Он со мной не едет.
— А кто с тобой едет?
— Мостухин.
— Радехонек?
— Не знаю.
— Раде-ехонек! — уверенно протянула Анна. — На Урман ездить, конечно, тоже неплохо, мясо там, но с Москвой-то не сравнить. Ну ладно, значит, так — пять юбок. Деньги-то не утеряй.
Я сама боюсь этого. Был бы дядя Федя, лежали бы они в его надежном кармане. Он бы сам купил продукты, и мы бы с ним сейчас ужинали.
К вечеру я очень проголодалась. С собой у меня было только немножко хлеба и сахару. Можно, конечно, купить что-нибудь на станциях, но мне страшно вытаскивать деньги из кармана.
Уже поздно вечером я налила из бачка кипятку и напилась чаю.
Наступило утро. Опять хочется есть. Делать нечего, расшпилила карман. Почти все это были сторублевые бумажки. Но оказалась и мелочь, по 5 и 10 рублей. Я вышла на станцию.
Все очень дорого. Но вот картошка. От нее идет аппетитный парок. Купила одну порцию, но подумала и попросила вторую. Приглашу позавтракать дядю Гришу.
Разложила еду на столе, нарезала остатки хлеба. Масла нет, огурцов нет. Ну, ничего, еще чаю выпьем.
Только вышла из купе, чтоб идти за Мостухиным, а он сам мне навстречу.
— Здравствуйте вам!
— А я за вами пошла. Давайте завтракать. У меня тут кое-что есть.
Он замахал на меня руками.
— Что ты! Что ты! С какой же стати я объедать тебя стану? Приготовила себе завтрак, стало быть, и кушай. Да я уж поел. Я так зашел.
Мне ничего не оставалось делать, как начать свой завтрак. Я ела картошку и припивала чаем.
— Масло дорогое, — разговаривал дядя Гриша. — Но ничего, купить можно. Чего в Москве продают?
Я пожала плечами.
— Трикотаж есть?
— Есть, кажется.
— Кажется! — весело хохотнул он. — Не знаешь будто.
— Юбки есть.
— Вязаные, бумажные? — живо откликнулся дядя Гриша.
— Да.
— Они и тогда были, когда я ездил. Хороший товар. Я ведь по болезни жены на урманский-то перешел, а то все в Москву катал.
Помолчал, добавил:
— Оно, конечно, и на Урман ездить неплохо, резон есть. Дрожжи в Москве имеются?
— Не знаю.
Он недоверчиво усмехнулся.
В купе заглянула Антонина Семеновна…
— Здравствуйте! Куда Федор делся, Таня?
— Я сама ничего не понимаю, Антонина Семеновна…
Она перевела взгляд на дядю Гришу.
— Почему его сняли?
— Кто кого снимал — не знаю, не ведаю, — скороговоркой ответил дядя Гриша. — Меня поставили, я и еду, товарищ начальник. Ну, как мы вам светим с Таней? Все в порядочке?
Антонина Семеновна не ответила, внимательно оглядев мой стол, сказала:
— Зайди сейчас ко мне, Таня.
— Ну, пойду я, — встал со скамейки дядя Гриша и ушел вслед за Антониной Семеновной.
Я убрала со стола и тоже отправилась. Маруся, увидев меня, взяла за руку и повела к Антонине Семеновне. Та сидела в большом четырехместном купе. На столе в трех тарелках исходил ароматным паром суп.
— Садись, ешь, — указала она мне место напротив себя.
— Я только что позавтракала.
— Ладно, ладно… Видела я твой завтрак.
Маруся села рядом с ней.
— Витька куда-то убежал, — сказала она.
А он как раз заглянул в двери.
— Тащи тарелку свою, — скомандовала Маруся, и тот не заставил себя долго ждать. Принес эмалированную чашку и ложку, сел рядом со мной и, улыбаясь, сказал:
— Твой-то напарник сейчас тоже разложился, уплетает.
— Дядя Гриша?
— Ага.
Я удивилась про себя: он ведь уже завтракал.
— Скучно без Федора? — спросила Антонина Семеновна.
— Очень! — призналась я.
— Куда его подевали? — задумчиво проговорила она.
— Не угодил чем-то, — сказала Маруся.
— Слушай, Таня, — решительно заявила Антонина Семеновна. — Ты не стесняйся, заходи к нам, вместе есть будем. Чего тебе для одной-то готовить?
— Конечно, — кивнула Маруся.
— Мы всегда артельно лопаем, — рассмеялся Витька.
— Я тогда деньги внесу, у меня есть, — обрадовалась я.
— Ладно, потом рассчитаемся, чего там! — махнула рукой Антонина Семеновна.
Не знаю, отчего я проснулась. Открыла глаза и смотрю в потолок. В купе еще темно, чуть-чуть просветлели углы.
Непонятная тревога охватила меня. Лежу, прислушиваясь.
«Туки-туки-туки-так», — поют свою песню колеса.
— Туки-туки-туки-так, — повторяю я за ними. Что случилось?
Стремительно сажусь на постели. Что случилось? Где гул динамо-машины? Почему она не подпевает колесам?
Соскакиваю, включаю свет, всматриваюсь в щиток и мгновенно все понимаю — на динамо-машине нет ремня! Он слетел или… его срезали!
Открываю дверь в коридор. Тускло, еле-еле красноватым светом горят лампочки. Батарея почти разрядилась!
Выключаю рубильник и в смятении сажусь на скамейку.
Через минуту ко мне заглядывает проводница.
— Свет-то почему угасила? — шепотом спрашивает она. — Темно ведь еще…
— У меня срезали ремень, — говорю я. — Была большая станция?
— Была, минут сорок назад.
— Вы выходили из вагона?
— Местов нету, я и не выходила, — отвечает проводница.
— У меня срезали ремень, — повторяю я.
Она качает головой, утешает…
— Пассажиры спят… До свету-то и так дотянем.
Ничего не сказав больше, уходит, а я продолжаю сидеть, не зная, что делать. Идти к дяде Грише не решаюсь, он спит еще. И к Антонине Семеновне тоже. Она пришла сама.
— Чего у тебя стряслось, Таня?
— У меня срезали ремень.
— Когда?
— Не знаю. Я спала.
Антонина Семеновна строго повернулась к проводнице.
— А ты не могла присмотреть? Все равно ведь на стоянке выходила.
Та промолчала. Антонина Семеновна села рядом со мной.
— Запасной есть?
— Нет.
Она задумалась, потом хлопнула ладошкой по колену.
— Так ведь у нас две динамки теперь! Почему совсем погасло?
— Дядя Гриша разъединил состав, он хочет, чтоб я обслуживала свой конец, а он — свой…
— Во-о-н чего! — протянула Антонина Семеновна и встала. — Прицепит! А ты чего обомлела?
Потрясла меня за плечи.
— Это не велика беда, Таня. Бывает хуже.
Уже в дверях посоветовала:
— Ложись, досыпай. Не бойся, к вечеру подцепимся к твоему лысому.
Она ушла, а я так и сидела до самого рассвета.
Весь день я ждала, что ко мне придет дядя Гриша. Но он не шел. Дважды за мной приходила Маруся, уводила поесть. Витька поглядывал на меня смущенно, наконец сказал тихонько:
— Пойдем ко мне пластинки крутить.
— Не до пластинок мне, Витя.
— А что ты горюешь? Ведь сказала тебе Антонина Семеновна, что на одной динамке доедем.
— Не в этом дело. Уже второй ремень дядя Федя на толкучке сам покупает. А я вот прокараулила…
— Так что же делать? Умирать теперь, что ли?
— Дяде Грише сказать даже боюсь. Он ничего не знает.
— Как это не знает, — хмыкнул Витька. — Антонина Семеновна ему еще утром сказала.
— Знает? — удивилась я. — Почему же он не идет ко мне?
Витька пожал плечами.
Я решительно направилась к дяде Грише. Увидев меня, он быстро отвернулся к окну, стал внимательно рассматривать что-то за ним.
— Дядя Гриша!
Повернулся, оглядел меня.
— А-а, это ты.
— У меня ночью срезали ремень.
— А я тут никак ни при чем. Мой гудит, слышишь? Моя батарея заряжается. Я ночью бегаю, гляжу, как он там крутится.
— Я тоже всегда смотрю… А тут уснула.
Он втянул голову в плечи, развел руками.
— А уж так, милая. Или спать или ремень доглядать.
Снова отвернулся, потом полез в ящик.
— Пойду плафончик подкручу. Трепыхается на ходу, кабы не слетел.
— Что же мне делать, дядя Гриша?
— А уж это я не знаю, милая.
Он хотел обойти меня, но я задержала его.
— Дядя Гриша, вы подцепите мой конец к своей динамо-машине?
— Ну и ну?! — плюхнулся он на скамейку и, сняв шапку, крепко протер лысину. — Ты ремень терять, а я твой конец освещать?
— Если бы у вас такое случилось, я бы…
— У меня случись, милая, я к тебе проситься не буду. У меня в запасе есть.
— У вас есть еще ремень? — с надеждой воскликнула я.
Быстрые глаза его сузились, стали злыми.
— Ишь ведь как на чужое-то метнулась!
— Дядя Гриша, я вам заплачу за него. У меня есть деньги. Я не буду кофточку себе покупать.
Он шлепнул себя по бокам.
— Видали? Кофточку она не станет покупать! Да ты знаешь, сколько ремень-то стоит?
— Сколько? — спросила я, боясь услышать цену.
— А ты за свой сколь давала?
— Это не я, это дядя Федя купил.
— И тебе будто оставил?
— Да, мы вместе им пользовались. И Анна с ним же ездила.
— Сказывай!
Он поднялся, чтоб уйти.
— Дядя Гриша, если не хотите продать ремень, прицепите мои вагоны к вашим.
— Да ты чего его уговариваешь? — послышался хриплый голос Антонины Семеновны. — Или ремень даст или прицепит как миленький.
Дядя Гриша обидчиво посмотрел на нее.
— А вы, товарищ начальник, не должны потакать, — покачал он головой. — Прицепить я, конечно, прицеплю, раз вы приказываете, но если нагрузка велика окажется, ответ не мне держать. Вот так уж…
— За динамо-машину опасаешься? — усмехнулась Антонина Семеновна.
— А как же? Государственное имущество.
— Тогда ремень дай, — предложила Антонина Семеновна и хитро подмигнула мне.
— Да я так сказал. Он у меня старый, короткий.
— А у нее наставка есть! — откровенно издевалась над ним Антонина Семеновна.
— Сколько вагонов-то у тебя? — быстро спросил меня дядя Гриша.
— Шесть.
— Восемь да шесть — четырнадцать, — глубокомысленно подсчитал он. — Ничего… пожалуй, выдержит.
— Конечно! Выдержит государственная машина, — хрипло расхохоталась Антонина Семеновна. — Ох, и насмешил ты меня! Ох, и жмот же ты, монтер!
…За окном бежали ослепительно холодные просторы, мелькали деревни, дома в них прикрылись плотными белыми колпаками. Вечернее солнце заливало все это красноватым Светом. Я смотрела на красоту за окном, на солнце, неуклонно идущее на закат, и думала о своем.
На что решится дядя Гриша: будет освещать весь состав или даст запасной ремень? Если не хочет продать, мог бы дать временно, на эту поездку. Я бы так берегла ремень, я бы на каждой стоянке выскакивала и караулила его!
Поезд замедлил ход. Станция. Проплыла чумазая морда пыхтящего паровоза, а за ним — зеленые вагоны. Поезд остановился. Я приблизилась к окну и машинально прочитала табличку: «Новосибирск — Москва». Встречный.
Я не вышла на станции. Мне нечего было оберегать, моя динамо-машина замерла под вагоном, мотор ее остыл, умолк.
Из окна, стоящего напротив вагона, в упор смотрел на меня малыш, прилепив к стеклу нос и розовые ладошки.
Я помахала ему рукой. Малыш отвернулся, и сразу возле него появилось лицо женщины. Она, улыбаясь, взяла его ручонку и помахала ею мне. Мальчишка рассмеялся беззубым ртом, вытянул губы, показал на меня пальцем.
Так мы и пересмеивались с ним, пока не пошел их поезд. Почувствовав движение, ребенок вытаращил глаза и недоуменно косил ими до тех пор, пока мог видеть мое окно.
Через минуту двинулся и наш поезд. Я стояла перед окном, смотрела на ускользающие строения станции и вдруг почувствовала: кто-то остановился в дверях моего купе.
«Дядя Гриша!» — мелькнула надежда.
Прислонившись плечом к косяку, стоял Витька. Он бросил что-то к моим ногам. Я взглянула вниз, и сердце радостно заколотилось — ноги мои обвил большой, новый ремень.
— Дядя Гриша послал? — чуть слышно проговорила я, прижав к груди руки.
Витька молчал.
— Витя! Это дядя Гриша… послал… запасной?
— Нули, — покачал головой Витька. — Это я для тебя срезал со встречного… новосибирского…
Наташа встретила меня и сразу шепнула, улыбаясь:
— Я подкопила денег, сегодня можно купить что-нибудь.
Узнав, что дядя Федя не приехал, она совершенно растерялась. Улыбка сбежала с лица. С тревогой стала расспрашивать, не случилось ли с ним беды, не захворал ли.
— Нет, нет, — успокоила я сестру. — Просто его послали в Шурду. Временно.
В вагон к нам зашли женщины. Одну из них я узнала — уборщица. Я сразу вспомнила о поручении Анны.
— У вас нет юбок?
Женщина оглянулась опасливо, взяла меня за рукав, завела в купе.
— Зачем так громко спрашиваешь? — прошептала строго. — У меня только две. И еще есть материя.
— Материю не нужно, покажите юбки, — сказала я, торопясь поскорее покончить с неприятным делом. Мне совсем не хотелось шептаться с ней.
Она расстегнула телогрейку и стала разматывать на себе шнурок. Юбки оказались намотанными вокруг живота. Я с удивлением и неприязнью следила за ней, в душе нарастало возмущение. Никогда больше не буду покупать Анне юбки! Пусть, если надо, покупает сама.
— Видишь? Хорошие, темно-синие, — встряхнув одну из юбок и приложив к себе, сказала уборщица.
— Давайте!
Она сунула юбки ко мне под подушку.
Я рассчиталась, и женщина выскочила из моего купе.
— Это Анне, — все еще сердясь, пояснила я Наташе. — Юбки ей надо, — и закрыла купе.
И вот мы едем на рынок. В трамвае много народу. Мы с Наташей оказались далеко друг от друга. На душе у меня нехорошо. Юбки да еще вся эта история с ремнем…
Ремень тогда долго лежал на полу. Сгущались сумерки, а я не прикасалась к нему.
Витька, Витька! Ну, почему он обязательно сделает что-нибудь такое, чтоб я сердилась на него. Он сам виноват, что мы никак не можем подружиться. И ведь знаю — тоже сейчас переживает.
Вижу перед собой его глаза — не озорные, как обычно, а тревожные, внимательные и виноватые. И тут же всплывает другое — приплюснутая к стеклу мордашка мальчугана, с широко раскрытыми недоуменными глазами. С того… новосибирского поезда. Ребенок так доверчиво улыбался мне!
И еще вижу такое же, как у меня, купе. На скамейке сидит человек, похожий на дядю Федю. Он смотрит на щиток, на котором замерли стрелки. В глазах человека обида.
— У тебя ведь тоже срезали, — говорит Антонина Семеновна.
Я молчу.
— Ну ладно, — вздыхает она, положив руку на мое плечо. — Не хочешь, не надевай его на машину. Тьфу на него совсем! Сейчас пойду и прикажу твоему жмоту соединить состав.
В дверях останавливается.
— Ты уж не серчай на Витьку-то… Вот чертяка! — взглянув на часы, добавляет она. — Пора концерт крутить, а он не крутит!
Вскоре после нее прибегает дядя Гриша.
— Ремешком, говорят, разжилась? — весело суетится он. — А чего не надеваешь? Включать ведь надо, темно уж.
Я не отвечаю, отворачиваюсь к окну.
— Ну-ка, пусти, — говорит он и начинает приподнимать крышку. — Выдь пока в коридор.
Я выхожу. Он роется в ящике, сыплет скороговоркой:
— Вот шельмец! При белом свете! Да ремень-то какой ядреный, новый совсем.
Стучит молотком, делает наставку.
— Сейчас станция будет, я и надену тебе, подмогну, — воркует он над ремнем и похохатывает: — Надо же! При белом свете срезал. Ну и парень! Не промах.
Я молчу у окна в коридоре.
— А начальник сейчас пришла, говорит: срезанный ремень Таня надевать не станет, прицепляй, стало быть, ее вагоны к своим! А зачем прицеплять? Ремень-то — вот он! А поезд тот ушел уже, нету его. Ищи свищи…
И вдруг хлопает меня по плечу:
— Чего загорюнилась? Наденем сейчас, и вся недолга!
— Как вам не стыдно? — поворачиваюсь я к нему.
От удивления он открывает рот.
— Видали? Она же меня и стыдит?!
Зло дергает ремень за конец, свертывает его, сует под мышку и выбегает в тамбур.
…Мы растерялись с Наташей в этой сутолоке. От самых ворот и дальше, в глубь рынка, все было в движении. Головы в платках, в шапках, в башлыках мелко покачивались, передвигались, и нельзя было уловить, куда все это движется. Стоял неумолкаемый гул.
Наташа близоруко озиралась. Боясь потерять, я взяла ее за руку.
— Молодые гражданочки! — послышалось сзади. — Может, вам мой товарец годен?
Мы оглянулись. Пожилая женщина вынула из сумки что-то белоснежное, встряхнула на руке. Это были очаровательные детские ползунки. Беленькие, с лямочками, с крошечной ступней, затянутой розовым шнурочком с бантиком. Я не могла оторвать от них глаз. Снова вспомнила малыша в окне поезда и мысленно нарядила его в эту белоснежную одежду. Как красиво! Любой матери захочется иметь такую для своего ребенка.
— У вас еще есть? — спросила я женщину.
— Есть, есть. Сколько вам?
Я растерялась. Сколько их надо, чтобы выменять Наташе валенки?
— У меня их всего десяток. Берите все, — предложила женщина.
Наташа осторожно потянула меня за рукав.
— Может быть, еще походим, посмотрим?
— Неужели тебе не нравится? Смотри, какие хорошенькие! Я уверена, что их с удовольствием возьмут по дороге.
Мы рассчитались. От Наташиных денег осталось еще немного.
— Возьми их себе, — распорядилась я, — а то ведь, наверно, на еду ничего не оставила. Я обязательно выменяю тебе на эти штучки валенки!
— Кому шелковое платье, шелковое платье!
Ой, ведь еще надо шелковые чулки!
— А чулок у вас нет? — спросила я старушку, предлагавшую платье.
— Чулки дальше в ряду.
— В котором ряду?
Старушка кивнула в глубь рынка и затерялась в толпе.
Пока пробирались к чулкам, я увидела юбки, темно-коричневые.
— Дайте мне три, — хмуро сказала я мужчине, повязанному сверх шапки большим клетчатым платком.
— Берите десяток, дешевле отдам, — засуетился он над своей торбой.
— Таня, зачем тебе юбки? — шепнула Наташа. — Тебе же кофточку надо.
— Это Анне… Мне нужно только три, — сердито взглянула я на мужчину.
— Три так три.
Наташа уже держала в руках сверток с ползунками. Мы только на рынке вспомнили, что не взяли с собой даже сетку. Куда класть юбки?
— У меня есть вот что, — вытащила Наташа из кармана аккуратно сложенный узкий белый мешочек. — Я его стирать брала. Храню в нем свой госпитальный халат и колпачок.
— Какой длинный…
— Такой кусок материала был, я и сшила…
Мы с трудом затолкали покупку в узкое отверстие. Юбки заняли половину. Сверху положили ползунки. Мешок стал похож на кишку.
— Дрожжи, дрожжи, имеются дрожжи.
Дрожжи? Я оглянулась. Старик со слезящимися глазами стукал ногой об ногу. Предлагая товар, он совсем не шевелил губами, но было отчетливо слышно:
— Дрожжи, дрожжи, имеются дрожжи…
Вот был бы дядя Гриша хороший, купила бы ему пачку дрожжей, он спрашивал о них. Но раз он такой — не буду.
— Танюша, тебе нужны дрожжи? — удивленно спросила Наташа.
— Мне не нужны дрожжи, — сказала я и стала продираться вперед, таща сестру за собой.
В разных местах мы купили чулки. Мне уже так надоело протискиваться в этой людской гуще, что я не могла дождаться, когда мы из нее выберемся.
— Вон кофточка, — сказала я Наташе и, тяжело дыша, прорвалась еще вперед.
— Но ее можно только под юбку, — разглядев кофточку, сказала сестра.
— А мне и надо под сарафан, — объяснила я. — Цвет хороший, мне нравится.
— К вашим глазам, — улыбнулась чернобровая торговка.
Я приложила кофту к себе и повернулась к Наташе, вытаращив глаза.
Она прищурила свои, близорукие, и, увидев мое лицо, рассмеялась.
— Подходит, действительно.
— Все! Покупаем. Я хочу скорее отсюда.
Оказывается, поездка на толкучку заняла очень много времени. Во всяком случае, Наташе уже не пришлось провожать меня в вагон, она поехала сразу на работу.
— Как же мешочек? — кивнула я на нашу смешную «кишку».
— Обойдусь, — сказала Наташа. — Только в следующий раз привези, не забудь.
— В следующий раз я привезу тебе… мы с дядей Федей привезем тебе валенки! — торжественно подняла я руку.
— Привет дяде Феде и Боре! — улыбнулась Наташа, и мы расстались.
Я бросила мешочек на постель в купе, достала из ящика ремень и выскочила на платформу. Наставку дядя Гриша сделал неудачно, ремень надевался туго. Я изо всей силы упиралась ногой в машину, натягивала ломиком петлю ремня, но она срывалась со шкива. Наконец, измучившись, я все-таки добилась своего, надела.
У вагона уже толкались пассажиры, но проводница не впускала их.
— Через восемь минут посадка, — сердито говорила она. — Не лезьте, обождите.
Клава бы впустила. Зачем выжидать эти восемь минут, если все готово?
Я вошла в вагон. У раскрытых дверей моего купе стояли двое. Одного я сразу узнала. Увидев меня, он усмехнулся, приподнял бровь, насмешливо поводил ею. Я, не здороваясь, хотела пройти к себе, но он загородил дорогу.
— Что это? — указал на длинный мешок, лежащий на одеяле.
— Это мои покупки, — ответила я и вдруг почувствовала внутри леденящий холодок.
Он шагнул к купе, взял мешок за незавязанные края и двумя пальцами вытянул из него шелковую кофточку. Вытянул и подбросил высоко. Потом вверх полетели чулки и, описав в воздухе волнистую дугу, упали на постель. Затем полетели беленькие ползунки… Юбки ему было вытянуть труднее, и он с силой рванул их из мешка…
— Та-а-а-к! — оглядывая разбросанные на постели вещи, процедил он и приказал: — Складывай все обратно.
— Да оставь ты, пойдем, — растерянно, смущенно пробормотал второй милиционер. — К чему ты тут придрался? Пойдем, пойдем, не греши…
— Не-ет, — снова протянул тот. — Она не уедет! Складывай обратно!
— Вы раскидали, вы и складывайте! — сказала я, прямо глядя в его злые глаза.
— Ах, вон как? — прищурился он и, схватив мешок, стал заталкивать в него покупки. В узкое отверстие ничего не лезло. Он плюнул, схватил одну из юбок и затолкал все в нее.
— Идем! — скомандовал он.
— Послушай, — пытался остановить его спутник, но тот только сверкнул на него глазами, подталкивая меня к выходу.
Проводница, увидев нас, открыла рот. Пассажиры, только что гудевшие, притихли. Я оглянулась в надежде увидеть Витьку, Антонину Семеновну, но никого не было.
— Не крути головой, — услышала сзади.
И вдруг… О спасение! Навстречу — дядя Гриша. Он спешил по перрону, неся в руках промасленный бумажный сверточек.
— Дядя Гриша! — безголосо окликнула я его.
Он увидел, заморгал глазами, быстро переводя их с меня на человека с наганом. Потом взглянул на свой сверточек, быстро-быстро перебрал пальцами, и из бумаги на перрон шлепнулся пирожок. Дядя Гриша наклонился за ним, из кулечка вылетел второй. Он сделал это нарочно!
— Шагай, шагай! — подтолкнули меня в спину.
Прошли через переполненный зал ожидания. Я стыдилась смотреть в лица людей, боялась увидеть на них любопытство и осуждение.
— Направо! — скомандовали сзади.
Я свернула в узенький коридор и остановилась перед дверью с вывеской «Милиция».
Начальник опергруппы ногой толкнул дверь и, больно сдавив мое плечо, втолкнул в комнату.
— Получай спекулянтку! — сказал он человеку, сидящему за столом, и бросил вслед за мной сверток — из юбки торчали белые ползунки.
Дверь хлопнула.
Человек, к которому меня привели, приподнялся, взглянул на сверток, не торопясь вышел из-за стола, поднял рыхлую кучу и положил на угол, возле чернильницы. Начал рассматривать вещи.
Я стояла посредине комнаты в полном оцепенении. Спекулянтка! Он швырнул вещи и сказал: получай спекулянтку!
Я перевела взгляд на юбку, из которой свешивались чулки. Их шесть пар… Десять ползунков… Три юбки… Конечно, зачем столько одному человеку?
— Как имя и фамилия? — глухо донеслось до меня. — С какого поезда?
Я ответила невнятно, еле слышно.
— Вот бланк, садись и заполняй, — сказал человек и сунул мне в руки перепачканную чернилами деревянную ученическую ручку с металлическим концом. Я смотрела на нее и вдруг увидела стол, освещенный мягким светом, и руки с припухшими суставами на развернутой школьной тетради. Одна придерживает страницу, а другая бережно водит пером над строчками. Вот приостановилась, осторожно перечеркнула букву «о» и сверху вывела красивую маленькую «а».
Хорошо, что мама никогда не узнает о моей беде. Она бы не пережила этого.
Смутно вижу строчки, читаю что-то жуткое: «За ложные показания… привлекается по статье…»
— А эти-то зачем купила?
Вздрогнув, поднимаю голову. Человек за столом натянул на широкую ладонь ползунки, крутит их, разглядывает в недоумении.
Сбивчиво рассказываю ему про старенькие Наташины ботинки, про ее слабые легкие, про станцию, на которой продают так много всяких валенок.
— Ну, ладно, — кивает он. — Ну, а… эти-то зачем?
— Я на них хотела выменять Наташе валенки.
Он роняет ладонь с ползунками на стол и, чуть склонив голову, внимательно, долго смотрит на меня.
— Ерунду купила, — говорит наконец. — Никто такой маркий товар у тебя брать не будет. Да разве станут те торговки своих ребят так обряжать? Они у них и голопупые, как грибы, растут.
Осторожно снимает с руки ползунки, качает головой.
— Ну, юбки — другое дело. А эти…
Лицо у меня заливается краской…
— В купе под подушкой еще две такие юбки остались, — торопливо сообщаю я и кладу похолодевшую руку на пылающий лоб.
Он смотрит на часы.
— Поезд твой через минуту отправляется. Зачем ты мне про те юбки сказала? — спрашивает негромко и с интересом вглядывается в мои глаза.
— Во-первых… тут написано, чтоб только правду… Во-вторых, я и сама не хочу вас обманывать.
Не отрывая от меня взгляда, он тихонько постукивает пальцами по столу.
— Ну, а на юбки что хотела выменять?
— Их я купила не для себя. Меня попросили.
— Кто?
— Анна… Моя напарница.
Я должна говорить ему только правду!
— А чулки?
— А чулки для нянечек из Мишкиного интерната.
— Из чьего? — не понимает он.
Я объясняю.
— А кофточку кому?
— А ее для себя… для меня. У меня сарафан есть, а кофточки…
Он глубоко передыхает и вдруг шлепает ладонью по моей руке.
— Таня, ты Таня!
Мгновенно, всем сердцем почуяв доброту, я хочу попросить его об одном — пусть он не садит меня в московскую тюрьму, хочу сказать, что у нас тоже есть тюрьма, рядом со стадионом, но звонит телефон, а когда милиционер, переговорив, кладет трубку, я не решаюсь обратиться к нему с этой просьбой.
Он помогает мне заполнить анкету, заглядывая через плечо, подсказывает, что вписывать в графы. Вот уже стоит моя подпись под этим страшным документом. Милиционер говорит:
— Эх, Таня, если бы тебя привел ко мне не этот… скот, я бы все шмутки отдал тебе обратно. Он все видел, что у тебя куплено?
— Все…
— Да-а, — задумчиво тянет мой собеседник. — Вот что, Таня…
Он быстро вытаскивает из вешей кофточку, достает из стола газету, завертывает и сует сверток мне под телогрейку.
— Деньги есть?
— Нули, — качаю я головой.
— Чего?
— То есть, нет, — смущенно поясняю я. — Они остались в пальто, в купе.
Он роется в карманах и подает мне трешницу.
Дверь открывается. Я чувствую — он! За мной. Сейчас уведет.
Лицо допрашивающего меня человека становится холодным, строгим.
— Вот так гражданочка, — сухо говорит он. — По приезде домой явитесь в свое отделение милиции.
И смотрит на меня долгим взглядом. Веко его чуть вздрагивает.
— А сейчас можете быть свободны.
— Спасибо! — благодарно шепчу я.
Где работает Наташа? Где ее госпиталь? Какой у нее телефон? Ничего этого я не знаю. Едва ли знают это и жильцы ее квартиры: ведь Наташа не любит рассказывать о себе.
Я уже давно кружу вокруг ее квартала по темным без единого светлого пятнышка улицам. Они становятся все безлюднее. Редеют машины. Как они идут в этой кромешной мгле?
Я знаю, наступит час, и патрули будут останавливать запоздалых прохожих, проверять документы. У меня ничего нет. У меня нет даже перчаток. Руки закоченели в рукавах телогрейки. Валенки мои стучат, когда я колочу ими один о другой.
Здесь, на затемненных улицах Москвы, до меня дошел весь ужас моего положения. Если беда отступила, так только на шаг. Все равно впереди тюрьма, пусть не московская, наша, но тюрьма. Все равно это горе для Борьки, для дядя Феди…
А Наташа? Будут так же приходить поезда, но к ней уже никто не приедет. Она не приедет на перрон, не будет всматриваться в таблички вагонов, растерянно улыбаться, услышав мой оклик… Она останется такой одинокой в своей крошечной комнатке! И всю эту холодную зиму проходит в стареньких ботинках, потому что… потому что… никто…
Я забегаю в чей-то подъезд, кидаюсь в угол, рукавом закрываю рот, чтоб не слышно было, как я плачу. Вверху стучит дверь, и я снова выбегаю на улицу, иду по ней, хватая ртом морозный воздух.
Не знаю, сколько еще проходит времени… Вся закоченевшая, я направляюсь к подъезду Наташиного дома, поднимаюсь на третий этаж, прикладываю ухо к дверям. Тихо. Конечно, все уже спят.
Что мне делать? Я не могу больше на улицу. Звоню. Ничего не слышно. Осторожно стучу в дверь пальцами.
— Кто там?
— Это я.
— Кто?
— Сестра Натальи Сергеевны.
Дверь отворяется. Захожу в темный коридор.
— Откуда это ты, касаточка?
Кажется, это та старая женщина. Берет меня за руку, тянет за собой. В комнате тоже темно, только где-то вверху мерцает маленький желтый огонек.
Щелкает выключатель, и я вижу: окно завешано плотным одеялом, весь угол в потускневших иконах, возле средней горит лампадка.
— Господи владыко! Промерзла-то как, зуб на зуб не попадает. Откуда ты, забыла, как звать-то?
— Таня. Со мной случилась беда.
Сажусь на табуретку возле стола. Руки, чуя тепло, инстинктивно тянутся к чайнику. Прижимаю ладони к его неостывшим бокам, грею. Сейчас бы стакан чаю! Пусть без сахара, даже просто горячей воды…
Женщина молча осматривает меня.
— А где же вещички твои? В коридоре оставила?
— У меня ничего нет. Со мной случилась беда.
Она бормочет невнятно, усаживается на постели, спрашивает:
— И что же такое с тобой приключилось?
Я рада живому человеку, теплу, и я рассказываю ей все. Она слушает, не перебивая. Только изредка поворачивается к иконам и быстро крестится. Когда я смолкаю, спрашивает с любопытством:
— Теперь, выходит, тебя в тюрьму?..
— Да…
— Ох, грехи наши тяжкие, — неожиданно зевнув, говорит она и живо добавляет: — А Наталья-то Сергеевна думает, что ты едешь себе на поездочке?
— Да…
Женщина усмехается.
— Тихая-тихая Наталья-то Сергеевна, а вон чего выделывает… Спекуляцией занимается!
— Что вы говорите! При чем тут она?
— А как же ни при чем? И тебя, несмышленую, под монастырь подвела.
И вдруг предлагает свистящим шепотом:
— Молись! Он, владыко, очистит, отпустит твои грехи а она, молчальница, пусть как хочет выкручивается.
Сижу не шевелясь. Как я могла рассказать ей про это!
— Ну? — сердито глядит на меня старуха.
— Я не верю в бога… Не могу молиться.
— Не веришь? — шипит она, сверля меня глубоко посаженными глазами. — Не веришь нашему всемогущему?
Сейчас она ударит меня. Вскакиваю со стула, из расстегнутой телогрейки шлепается на пол сверток. Старуха хватает его, бросает на кровать и идет на меня.
— Не веришь, говоришь? Владыке не веришь нашему?
В один миг я оказываюсь в темном коридоре. Старуха повертывает ключ.
Ощупывая стены, иду по узкому коридору к Наташиным дверям. Вот руки проваливаются в темноту. Это кухня. Здесь я буду ждать Наташу.
За окном — мгла, никакого рассвета. Хочется сесть… Хожу по кухне с вытянутыми руками, ищу стул или табуретку. Но тут только столы. Руки прикасаются к теплому. Батарея… «Зимой и летом одним цветом…»
Борька, Борька, что с тобой будет? Придет поезд, а меня нет.
Раскинув телогрейку, сажусь на пол и всем телом прижимаюсь к батарее…
— Таня!
Открываю глаза. Передо мной Наташа с чайником в руках.
— Что случилось, Таня…
И вот я уже в ее постели, по горло укутанная одеялом, сверху Наташино пальто и моя телогрейка. Меня сотрясает дрожь. Наташа сует мне в рот горькую таблетку. Стоит надо мной с горячим чаем. Я жадно пью его, чувствуя, как по всему телу разливается тепло.
Я рассказала ей обо всем.
— Сейчас главное — успокоиться, — говорит она. — Температуры у тебя нет. Это озноб нервный.
— Он очень хороший, тот, который меня допрашивал… Он мог бы посадить в здешнюю тюрьму, но он отпустил меня…
— Молчи, молчи, — склоняется надо мной сестра. — Может быть, обойдется. Разберутся, поймут, что ты не спекулянтка.
Через минуту спрашивает:
— А как ты поедешь домой? Ведь надо покупать билет.
Билет! Я совсем об этом не подумала. Денег нет ни у меня, ни у Наташи.
— Я пойду на работу и займу. Сколько стоит билет?
— Не знаю…
— Позвоним в справочное. Ты только успокойся.
— Наташа, как ты теперь будешь без валенок?
— Ерунда, не думай об этом.
В комнате уже совсем светло. Встали соседи, слышны их шаги в коридоре. Вспоминаю старуху.
— Наташа, какая она страшная!
— Плюнь на нее, не думай…
Озноб постепенно проходит. Мне хорошо в теплой постели. Вот только деньги на билет…
— Наташа! — быстро сажусь я на кровати. — Да ведь я могу ехать домой даром.
— Как, даром?
— Ведь сегодня придет такой же, как наш, поезд. Там будет электромонтер. Он увезет меня домой в своем купе.
— А можно так?
— Думаю, можно… А в крайнем случае…
— Что?
— В крайнем случае, продадим кофточку. Я забыла тебе сказать, он вернул мне кофточку.
Наташа осматривается.
— А где она у тебя?
Моя кофточка! Я же пришла с ней.
— Наташа!
— Что?
— Она у нее… у этой старухи… Я хорошо помню, сверток упал на пол… Потом она пошла на меня, и я выскочила за дверь.
Растерянное, усталое лицо Наташи белеет. Она, не говоря ни слова, бросается в коридор.
— Наташа, прошу тебя, не надо!
Поздно. Я слышу, как она колотит кулаками в дверь старухи. Соскакиваю, бегу к ней.
— Не надо, Наташа, меня увезут даром!
Не узнаю свою сестру. Что с ней? Прерывисто дыша, она колотит и колотит в дверь. Кто-то из соседей вышел, стоит в коридоре.
— Наташа, не надо! — хватаю ее за руки. Но она колотит.
Повертывается ключ, Наташа с силой толкает дверь. Перед нами старуха в длинной рубахе, мигает глазами.
— Что это ты, Наталья Сергеевна, голубушка? — говорит ласково. — Бог с тобой, милая…
— Немедленно отдайте кофточку!
— Какую кофточку, господи владыко! Ты приди в себя, — бормочет старуха и, увидев соседей, качает головой. — У нее с умом что-то… Господи, беда-то какая… Врача надо…
— Сейчас же отдайте кофточку моей сестры, Она пришла к вам с ней!
Глаза старухи мгновенно злеют.
— Да ты это что? Ты за кого меня выставляешь?
И, обращаясь к соседям, продолжает плачущим голосом:
— Вы подумайте, люди добрые! Эта пришла ночью сама не своя. Ее милиция с поезда сняла. Они с Натальей-то нашей Сергеевной махинации всякие делают. А я еще, дура, пригрела ее, грешницу, впустила как порядочную. Господи, да что же это! Бог-то, вон он. Все видит! Люди добрые!
Но соседи смотрят на старуху молча и хмуро. Наташа делает шаг к ней.
— Отдайте немедленно, или…
— Господи батюшко! Вспомнила! — старуха хлопает себя по бокам. — Уж не это ли с меня требуют? — Она влезает на табуретку и достает из-за божницы мой сверток. — Гляжу — валяется. Я и прибрала. И забыла совсем, старая, из ума вон. Я и не развернула даже, не знаю, что там.
И вдруг начала причитать:
— Господи батюшко! За кого они меня выставили перед людьми-то перед добрыми…
Наташа выхватывает у нее из рук сверток и идет по коридору.
— Спекулянтки! Воры! — остервенело, зло кричит нам вслед старуха.
Опять подо мной стучат колеса. Такое же купе, такой же щиток, так же хлопочут на нем стрелки.
Внизу у столика — дядя Леня Семаков. Тот самый, который на субботнике похвалил меня и велел дяде Феде кормить хорошенько.
— Как не увезу? Увезу, — сказал дядя Леня даже тогда, когда я ему все рассказала. — Полезешь, дочка, на верхнюю полку. Меня прострел в эту поездку изводит, спасу от него нет.
И он крепко потер руками поясницу.
Наташа, прощаясь, шепнула мне:
— Прострел — противная штука, очень болезненная. Ты помогай в пути.
— Конечно, — заверила я сестру.
— Ну, Танюша, — грустно глядя на меня, сказала Наташа, — постарайся успокоиться.
— Как ты теперь будешь жить в своей квартире! — обняла я сестру.
— Наплевать! — махнула рукой Наташа. — Лишь бы у тебя все обошлось. А старуху у нас все знают.
Дядя Леня не отказался от моей помощи, прострел донимал его, трудно было наклониться.
— Вот собака! — ворчал он. — Как стрельнет, так аж в глазах темнеет.
Я все проверила в составе, надела ремень.
— Спасибо, дочка, — благодарил дядя Леня. — Ремень-то мне уже никак бы не надеть. Хотел вагонного мастера просить.
Когда поезд тронулся, мы сели рядом на скамейке. Дядя Леня сказал, качая головой:
— Непонятная история. Если у тебя было куплено только то, что ты мне сказала…
— Только это, дядя Леня! Честное слово.
— Да нет, я верю, — кивнул он, — а только удивляюсь: чего он тебя взял? От, собака! — весь вздернулся на скамейке. — Опять стрельнул!
Он очень ругал дядю Гришу.
— Пирожок уронил! Вот стервец! Нет чтоб остановиться, узнать, что к чему… Не-ет, Мостухин не остановится. Всю жизнь только о своей шкуре заботится. От, собака! — воскликнул он, и я не поняла, к кому это относится — к прострелу или к дяде Грише.
Я ждала, что дядя Леня скажет насчет тюрьмы, но он про это ничего не говорил.
— Я так полагаю, дочка, — потирая спину, рассуждал дядя Леня. — Выеденного яйца твоя история не стоит. От Анны-то зачем деньги брала?
— Она просила очень.
— Просила! — рассердился дядя Леня. — Ей зачем юбки надо? Для двойного оборота. Вот ведь жадность-то ненасытная! Ой!
— Ты лучше ляг, дядя Леня, ляг! — испуганно вскочила я со скамейки. — Давай я в бутылки налью горячей воды и приложим. Мы с дядей Федей так лечили больную бабушку.
— Нет, Таня, — отказался дядя Леня. — От сырости хуже. Тут сухое тепло надо. Дома-то старушка моя знает, что делать. Насыплет на сковороду песку, прожарит его да в мешочек… А мешочек-то к спине… Хорош-о-о…
Я прикрыла дядю Леню своей телогрейкой.
— Или еще вот что делает моя старушка. Я повернусь спиной-то кверху, а она наложит на меня суконное одеяло да по спине-то горячим утюжком… утюжком и гладит… Хорошо помогает.
Боль, видимо, утихла, и дядя Леня устало прикрыл глаза. Кажется, заснул. Конечно, не до меня ему, раз такое дело.
— Я так полагаю, дочка, — неожиданно заговорил он. — Разделят они твою продукцию, или тот поганец заберет ее себе — и дело с концом. Ни в какую милицию ты не ходи.
— Но он мне очень строго сказал: «Явитесь, гражданка, в свое отделение милиции».
— Да это он тебя нарочно пристрожил, когда тот в кабинет вошел. Может, тот его подсиживает или еще чего…
В дверь к нам заглянула пожилая проводница.
— Опять застреляло, Леонид Максимыч? — сочувственно спросила она.
— Опять, Стеша, шут его дери! — пожаловался дядя Леня.
— Давай лопотинку-то нагрею о топку, приложим…
— Да ладно, ничего. Ровно утихло.
Проводница с любопытством посмотрела на меня.
— А эта… девушка…
— Монтер наш, — предупредил расспросы дядя Леня. — В Москве у сестры гостила. Вот теперь домой едет. Ночь-то ты дежуришь, Стеша?
— Я.
— За ремнем-то пригляди за меня.
— Я сама пригляжу, — поспешно вставила я.
— Да зачем? — сказала проводница. — Мне ведь все равно выходить. Спите спокойно.
Я и в самом деле очень хотела спать.
— Поешь да и лезь на полку, — предложил дядя Леня. — У Стеши опять язва в желудке, так она, ох, как понимает хворого человека!
Я думала, что буду спать как убитая, но ночь прошла плохо. Только усну — сразу вижу тюрьму. Сидим мы все в полосатых рубахах и колотим стамесками по обитому железом столу (на таком столе у нас в цехе лежат инструменты). Рядом со мной дядя Гриша Мостухин. Он все время толкает меня под бок и советует:
— Ты шибче, шибче колоти, чтоб начальство услыхало.
Дверь открывается, и входит Наташина старуха в длинной, тоже полосатой рубахе. Она держит в руке свечку и спрашивает всех:
— А вещички-то ваши где? Где вещички?
Только под утро я уснула спокойнее. Когда открыла глаза, в купе было уже светло. Дядя Леня сидел за столом и пил чай. Он посмотрел на меня и широко улыбнулся.
— Выспалась? Айда теперь чай пить.
— Вам легче, дядя Леня?
— Ровно вновь народился, — рассмеялся он. — Видать, все патроны отстрелял. Утих. Вот ведь, черт окаянный! — ласково выругался он.
Сейчас спрошу дядю Леню про тюрьму, раз ему легче.
— Ведь диво дивное! — весело продолжал он. — Едешь, работаешь, все хорошо. И вот вдруг повернешься этак бойко… Ну, скажем, налево. А он как поддаст! Ему, видать, налево не надо, он направо хотел. А как угадаешь его, сатану? Вот ведь дело-то какое, дочка. Айда, слазь.
Нет, не буду портить ему настроение. Может, он сам скажет. Сходила умыться, села пить чай.
Он, видимо, заметил, что у меня настроение все равно неважное.
— Думаешь про это?
— Думаю, дядя Леня.
— А ты шибко-то не заботься. Картина у тебя вполне ясная, я так полагаю. Спекуляции нету. А вот зачем он ссадил тебя — непонятное дело.
Я хотела было рассказать ему про пощечину, да постеснялась.
— Приедешь, пойди к начальнику, так, мол, и так… Все чин чинарем расскажи.
— Рассердится он, — вздохнула я.
— Рассердится, — согласился дядя Леня. — Ему как раз выговор влепили.
— За что?
— Имеются, дескать, у вас факты спекуляции, а вы проходите мимо, мер не принимаете.
— Кого-нибудь с поезда сняли?
— Снять не сняли, а только кто-то, видать, сигнал дал, я так полагаю. Да чего там! Есть у нас монтеры не промахи. Тот же Мостухин, та же Анна…
Дядя Леня задумался, глядя в окно.
— Да и у начальника нашего рыльце-то в пушку. Любит это самое… — дядя Леня сделал быстрые движения пальцами, — чтоб привозили ему, то да се…
— А дядя Федя не стал ему привозить, — вспомнила я случайно услышанный разговор.
Дядя Леня внимательно посмотрел на меня.
— Не стал, говоришь? — спросил живо.
— Не стал, — покачала я головой.
Он снова повернулся к окну и молчал какое-то время.
— Вон оно, дело-то какое, — протянул наконец понимающе. — Теперь мне опять же картина ясная. Не стал, значит. А как он ему сказал-то, Таня?
Я прикрыла глаза, стараясь в точности вспомнить разговор дяди Феди с начальником.
— Он ему так сказал: «Извиняй, Юрий Мартыныч, а только не привез я тебе ничего». И еще сказал: «Нехорошо это как-то получается, коммунисты мы с тобой».
— Понятно, — кивнул дядя Леня.
— И еще сказал: «Впритык я нынче привез, и так и далее…»
— Впритык? — с интересом переспросил дядя Леня и снова задумался. — Он скажет, Федор-то, — проговорил уважительно: — Деловой мужик, партейный…
— А вы партийный, дядя Леня?
— Беспартейный я, дочка, — и добавил быстро: — Но только ты не думай, я понимаю, что к чему. Вон Мостухин коммунист, да…
— Мостухин коммунист?!
Стакан с чаем чуть не вылетел у меня из рук, дядя Леня ловко подхватил его, поставил на краешек стола.
— Вот то-то и оно, — выразительно глядя на меня, тихо сказал он. — Всех обвел, пролез. Не раскусили его, не угадали… Война, некогда. А то бы… Где ему!
И заключил решительно:
— А только разберутся, дочка. Я так полагаю.
Едем, едем… Вот поезд остановился уже на последней большой станции. Здесь будут менять паровоз.
Я вышла на перрон. Бесшумно валил густой пушистый снег. Будто опустили сверху белый занавес, за ним почти скрылись очертания станционного здания. Я пошла вдоль состава, подставляла снегу лицо, ловила его ртом. Снежинки щекотали прикрытые веки, лезли за ворот телогрейки. Я плотно закрыла глаза, и снежинки моментально залепили их.
Догадается Борька, что я еду с этим поездом? Придет встречать? Лучше бы не приходил. Я сразу пойду к Юрию Мартынычу. Как-то он будет разговаривать со мной?
— Товарищ начальник! — услышала веселый оклик.
Я еле открыла залепленные снегом глаза, подняла голову. Прямо надо мной из будки паровоза широко улыбался тот самый машинист, с которым я разговаривала когда-то в отстойном парке. И сразу рядом с ним появилось лицо помощника.
— Наше вам с кисточкой! — сняв шапку-ушанку, поклонился он мне. — Со снежком вас!
А в дверях встал третий — маленький, черноглазый и тоже, как знакомый, разулыбался.
— Здравствуйте! — сказала я, и на душе вдруг стало хорошо. — Это вы нас сейчас повезете?
— Мы! — ответили они хором.
— Поторапливайтесь, товарищ начальник, даем отправление, — предупредил, ухмыляясь, машинист.
Паровоз загудел так весело, так пронзительно, что я заткнула пальцами уши. Потом махнула ребятам и побежала к вагону.
Вскочила на подножку, оглянулась. Сквозь снежный занавес увидела — машинист далеко высунулся из окна, стараясь разглядеть, села ли я.
— Можно ехать! — крикнула ему что есть силы.
Машинист помахал мне шапкой, и поезд тронулся.
На перроне много встречающих, но Бори не видно. И мне не по себе от этого. Я уже хочу, чтобы он был здесь.
— Нету? — сочувственно спросил дядя Леня, тоже выглянул в окно, но тут же отпрянул.
Не глядя на вагон, по свободной части перрона медленно прохаживался и курил начальник цеха.
У меня екнуло внутри, холодок побежал по спине. Дядя Леня посмотрел на меня многозначительно и растерянно. Вдруг он склонился, вытащил из-под скамейки корзинку, откинул тряпочку. Сверху в корзинке — два промасленных свертка, мед в бутылке.
— Слушай, дочка, — заговорил он. — На-ко вот.
И стал торопливо совать мне один из свертков.
— Что ты, дядя Леня? Зачем это?
— Бери, бери, — просительно глядя на меня, уговаривал он. — Это вам с братишком…
— Нет, ни за что! — спрятала я руки за спину. — С какой стати?
— Возьми, Таня, — настаивал дядя Леня с отчаянностью. — Сама подумай, зачем нам со старухой столько? У меня вон еще есть.
— Нет, нет, дядя Леня! До свидания, спасибо тебе за все, — заторопилась я к выходу.
Он с укором взглянул на меня и бросил сверток в корзинку. Мне стало жаль его.
— Спасибо за все, за все! — горячо повторила я уже в дверях.
Он махнул рукой и сел на скамейку, будто еще не приехал, будто поедет дальше.
На подножке вагона я лицом к лицу столкнулась с начальником.
— Здравствуйте, — проговорила еле слышно.
— Идите в цех. Там ждите меня.
И тут я увидела Борьку. Он стоял в стороне с опущенными руками и крутил головой, близоруко провожая глазами пассажиров. Искал меня и, наверно, думал, что я не приехала.
Подошла к нему и взяла за руку. Он снял очки и стал протирать их носовым платком.
— Пойдем, — улыбнулась я и, как маленького, потянула за собой.
Всмотрелась в его похудевшее лицо.
— Перепугался за меня?
— Очень! — облегченно выдохнул Борька.
В эту минуту я почувствовала себя старшей сестрой и крепко сжала руку брата.
— Ты приехала — и это главное! — сказал Борька.
— Обо всем я расскажу тебе потом, а сейчас мне нужно идти к начальнику.
— Я пойду с тобой.
— Нет, Боря.
— Но кто-то должен сказать ему, что произошло недоразумение?
— Во-первых, ты и сам ничего не знаешь, а, во-вторых… Во-вторых, я пойду одна.
Выбрала за углом безветренное местечко и поставила туда Борьку.
— Вот здесь ты меня подождешь. Тебе не дует?
— Мне не дует! Но я не понимаю…
— Боречка, — ласково притронулась я к его плечу, — прошу тебя…
В цехе безлюдно. Только Зина, заканчивая работу, собирала со стола бумаги. Увидев меня, она смутилась, кивнула.
— Зина, дядя Федя дома?
— Нету его, вчера уехал.
— А когда вернется?
— Послезавтра в семь утра. Высунулась ко мне из окошечка.
— Он знает, я ему сказала…
Всегда насмешливая, на этот раз Зина говорила со мной совсем иначе — ласково и даже уважительно.
— Рассердился Федор Тимофеевич очень… Я, говорит, понимаю, за что ее этот прохвост с поезда снял.
Нарядчица посмотрела на меня сочувственно и одновременно с любопытством. Видимо, она знала о пощечине.
— Он к Зарубину хотел идти, да его не было на месте, — шептала мне в окошечко Зина.
Дверь сильно хлопнула, появился Зарубин. Не глядя на меня, широкими шагами прошел к кабинету, не сразу попал ключом в отверстие. Из кармана его торчала плетеная ручка зеленой авоськи. Я как завороженная смотрела на нее. Я все поняла! С торжеством взглянула на Зину, кивнула ей и без приглашения вошла в кабинет вслед за начальником.
Он, не раздеваясь, сел за стол, хмуро передвинул папки.
На боковом столике, как и раньше, лежала Борькина подшивка, — сам он стоял за углом. А совсем близко, за маленьким квадратным окошечком, — Зина. Я знала — она не уйдет, пока я не выйду отсюда.
— Вы просили меня зайти, — напомнила я.
Юрий Мартыныч откашлялся.
— Я издал приказ. Он еще не перепечатан. Вы переводитесь в поломойки, — роясь в бумагах, буркнул он.
Я замерла у стола.
— Будете мыть приходящие составы…
Составы?.. Вернутся из рейса поезда, а я налью в ведро воды и пойду их мыть. Буду прополаскивать стекла, обтирать стены… Заметать окурки… Господи, какое счастье! Неужели это правда?
— Вы меня поняли? — поднял начальник хмурые глаза.
— Я поняла. Спасибо, Юрий Мартыныч!
Он откинулся на стуле и серьезно посмотрел на меня. Встретившись с моим благодарным взглядом, отвел глаза.
Опять пружинка. Она свернулась и хочет сейчас же развернуться.
— Когда мне приходить? — сдерживая ее изо всех сил, спросила я.
— Завтра в ночь. В двенадцать ноль-ноль…
— Куда, Юрий Мартыныч?
— В будку уборщиц.
— Спасибо! Я пойду?
— Идите, — ответил он и странно посмотрел на меня.
Я уже сделала несколько шагов и вдруг подумала… Он же не знает всего, откуда ему знать. Все знаю только я.
— Юрий Мартыныч…
— Что?
— А мне нужно идти… в отделение милиции?
— Это еще зачем? — быстро, строго спросил он. — Не выдумывайте глупостей. По-моему, я сам принял меры.
Ну, раз он так говорит… Он же начальник… Начальству лучше знать… Фу! Но ведь он же действительно принял меры, он же меня в поломойки…
— Я пойду, Юрий Мартыныч?
Зина стоит у своих дверей, роясь в кармане. Это она будто ищет ключи, а сама ждет меня.
— Ну? — неслышно вытягивает она губы.
— В поломойки! — радостно выпаливаю я.
— Вот старый черт!
Я смеюсь, потому что Зарубин еще совсем не старый человек.
— Надолго? — спрашивает Зина.
— Не знаю. Неважно! Ты идешь?
Зина молча долго смотрит на меня. Мне не по себе от ее взгляда.
— Ты идешь? — упавшим голосом повторяю я.
— Нет, не иду, — с обычной усмешкой отвечает Зина и, еще раз прямо взглянув на меня, заходит в комнату, которую только что собиралась закрыть.
Борис прогуливается за углом, курит.
— Ну? — ища глазами, куда бросить окурок, спрашивает он.
— В поломойки, — тихонько говорю я, чувствуя противную слабость в ногах.
— То есть как это в поломойки? — Борька свирепо мнет окурок и сует его в карман.
— Буду мыть приходящие составы…
Как я хочу домой! И чтоб Борька куда-нибудь ушел. На комсомольское собрание или в кино, хоть куда…
— …редактор позвонит ему и втолкует, если он не разбирается в простых вещах! — слышу возмущенный голос Борьки. — …я немедленно пойду к нему! …он не имеет права!
— Бо-оря! — отчаянно гляжу я на брата. — Перестань! Я пойду в поломойки, и больше не говори мне ни слова.
— Но я не могу этого допустить! Ты была у него не больше пяти минут. Он не мог разобраться!
Если Борька не замолчит, я заплачу!
Брат берет меня под руку.
— Сейчас придешь и сразу ляжешь, — с тревогой говорит он.
Я поднимаюсь по лестнице, подтягиваясь за перила. Хочу домой! Скорее домой!
Иду по скользким междупутьям к кубогрейке за горячей водой. Как хорошо, что пришел поезд и можно его мыть! Хоть бы они прибывали один за другим, чтоб не надо было ожидать их в этой будке, где белым светом освещен каждый уголок.
Когда я пришла в двенадцать ноль-ноль, в будке уже сидели четыре женщины.
— Новая штрафница? — недобро усмехнулась одна с маленьким лицом, изборожденным глубокими морщинами. И, будто меня здесь и не было, продолжала прерванный разговор:
— А потом пошли дети, куда от них денешься? Так и стала горе мыкать. А он как напьется — в драку. И ребятам перепадало. Потом уж старшой-то подрос, сдачу стал давать, за меня иной раз заступится.
В будке две скамейки. На одной сидели они, на другой, напротив, присела я. В углу стояли ведра, висели тряпки, и я, как на друзей, посматривала на них.
— Для тебя не припасено, — поняв, о чем я думаю, бросила та же уборщица.
— А где взять?
— Надо было по дороге выменять, — громко насмешливо сказала другая, высокая, полная. — Привозите ведь сухим и вареным.
— А тут не знаешь, чем ребенка накормить, — тихонько проговорила третья, самая молодая, в мужской шапке-ушанке.
Я с надеждой взглянула на четвертую. Она сидела, прямо глядя в мою сторону. Я узнала ее! Это та самая, которая тогда в отстойном парке… которую мы увели к стрелочнице… Она еще хотела под поезд, у нее оба сына погибли…
Но она все равно меня не узнает. Она и не смотрит даже, думает о своем. И с ними тоже не разговаривает.
Дверь в будку открылась, вошла еще одна уборщица. Первые две расхохотались, третья улыбнулась, а четвертая только взглянула и снова хмуро отвела глаза.
— Подружку тебе прислали, — крикнула первая, с морщинистым лицом. — Теперь на пару мыть станете, вспоминать про веселое житье.
Вошедшая женщина, в форме проводницы, села на мою скамейку и, не тушуясь, ответила:
— А мы еще поживем! Правда, девушка? На чем засыпалась? — спросила беззастенчиво.
Я подтянула под скамейку ноги, спрятала ладони в рукава телогрейки.
— Я не засыпалась, — пробормотала невнятно. — Произошло недоразумение.
Трое расхохотались и проводница тоже. Она смеялась, откинув голову, широко раскрыв рот.
— Как она сказала-то? — вытирая выступившие слезы, хохотала полная. — Не-до-разумение? Ошиблись, значит, маненечко?
— Да ты не горюй! — хлопнула меня по плечу проводница. — Ты скажи им: а вам завидно? Они и отстанут.
За будкой прогрохотал поезд. Молчавшая все время женщина проговорила:
— Будет зубы-то скалить, айдате мыть. — И, взглянув на меня, добавила: — Есть ведра-то… Бери. Хватит этого добра.
Я соскочила и взяла первое попавшееся ведро.
— Не тронь! — послышалось сразу. — Это мое!
Я взялась за другое.
— Мое это, не лапай! — крикнула полная.
Я встала в растерянности. Женщины не торопясь поднялись, разобрали ведра, тряпки и одна за другой пошли из будки.
Проводница бросила мне на ходу:
— Они тут хозяева, а нам, штрафникам, чего уж-достанется. Да ты не горюй!
В углу стояли еще два ведра. Одно с дыркой, а другое с помятыми боками. Я взяла его, выбрала тряпку побольше и тоже пошла.
Иду нарочно медленно, чтобы не встретиться с ними в кубогрейке. Через пути пробираются к зданию вокзала пассажиры с прибывшего поезда. Сейчас он опустеет, в вагонах будет темно и тихо…
Я видела, как уборщицы, набрав воды, двинулись к вагонам. Проследила, в какие зашли… Я уйду одна, начну с последнего.
И вот я уже в пустом вагоне. В нем пахнет табаком. Он слабо освещен наружными фонарями.
Начинаю мыть. Надо бы веник, но у меня его нет. Чем протирать стекла? Нашла обрывки газет и, смыв грязь с окон, протерла бумагой. Мою полки, тру их тряпкой. Вода становится чуть теплой и грязной. Надо ее сменить. Работы еще много. Выливаю грязную воду под вагон — а что делать? — и бегу в кубогрейку. Там никого нет. Иду обратно.
Мою полы. Руками загребаю мусор, окурки, банки, выношу все это на междупутье, потом унесу куда-нибудь подальше.
Вода опять грязная. Надо менять. Опять в кубогрейку и снова в вагон… Сколько времени? Может, я должна в этот срок вымыть уже два вагона? Но ведь я нисколько не отдыхаю, я все время мою.
Мне хочется посмотреть, как выглядит теперь вагон. Хоть бы на минутку вспыхнули лампочки… Если бы это был мой состав, я бы обязательно включила рубильник и посмотрела.
Ну, кажется, все. Обтерла подножки, взяла ведро. Сейчас налью воды и пойду в следующий.
В кубогрейке встретила проводницу. Она прополаскивала тряпку.
— Ну, как? — спросила она.
— Я его хорошо вымыла.
— Один только? — удивилась она.
— А вы сколько?
— Я уже оба. Сейчас пойду в будку до следующего состава. Бабы уже там.
— А вы меняли воду?
— Один раз. На каждый вагон по ведру.
— А я по три.
Проводница расхохоталась.
— Стахановка!
И ушла.
Бегу в другой вагон. Хоть бы не приходил следующий поезд, чтоб я успела до него.
Нет, одного ведра мало. Это уж не мытье. Я все равно буду по три. Лучше не пойду отдыхать в будку. Я и не хочу туда, к ним.
Бегаю за водой, мо́ю и прислушиваюсь — не идет ли поезд? Не слышно. Успею!
Я уже домывала, когда в мой вагон кто-то вошел. Мне стало жутко.
— Где ты тут?
Это та женщина, из отстойного парка.
— Что не идешь в будку?
— Я еще не домыла.
— Окна-то зачем протираешь?
— Они грязные…
— Мы их через две поездки моем. Не намоешься. На вагон по ведру, все равно утопчут.
Я не знаю, что со мной случилось. Мне вдруг захотелось, чтоб она узнала меня, чтоб хоть один человек был здесь ко мне подобрее.
— А я вас знаю, — тихонько сказала я.
— Откуда это?
— А, помните, у нас был субботник… в отстойном парке… И вы тогда… хотели под поезд… У вас еще сын… второй… на фронте…
Наверно, не надо было об этом говорить!
— А-а-а! — недобро простонала женщина. — Как не помнить! Вы еще гоготали надо мной, обрадовались чужому горюшку.
— Я не гоготала, я поднимала вас, — пробормотала я.
— Поднимала! Пинала ты меня, наверно, если поднимусь. Гоготали надо мной!
— Что вы! Что вы! — заговорила я, прижав к груди руки. — Никто не пинал. И смеялись не все. Они просто не поняли, они не знали, что у вас горе. А потом они помогали вести вас к стрелочнице…
— А-а-а! — закрыв лицо руками, закачалась женщина. — Костик, сыночек мой! — Она упала на скамейку, плечи ее тряслись. — Враз оставили меня одну-одинешеньку с моим горюшком! Сыночки мои… милые…
Темный вагон заполнился тяжелыми рыданиями.
Как я могла это сделать? Притронулась к такой свежей ране!
Мне хотелось обнять женщину, прижать к себе, утешить. Но я боялась, что она оттолкнет меня.
Она плакала, сотрясаясь на скамейке. И я решилась. Собрав все силы, крепко взяла ее за плечи и приподняла.
— Идите ко мне…
Она уронила голову на мою грудь, припала, и плач ее стал не таким надрывным и тяжелым.
Я не утешала. Я только крепко-крепко прижала ее к себе и сама заплакала.
Не знаю, сколько мы сидели так. Я боялась пошевелиться, чтоб она не отпрянула от меня.
Застучал колесами поезд.
Женщина приподняла голову, оперлась ладонями о скамейку, встала.
— Мыть надо, — проговорила тихо и, не сказав больше ни слова, ушла из вагона.
За ночь мы вымыли три состава. Я ни разу не была в будке, потому что не успевала. Я все равно меняла воду и хоть немного, но протирала окна. А потом таскала мусор, складывала его на междупутьях в одну кучу. Женщина не приходила больше ко мне.
На станционных часах было половина восьмого, когда прибыл новый поезд. Я прочитала табличку и обмерла — с ним приехал дядя Федя!
— Этот состав мыть не будем, — крикнула проводница, увидев, что я иду в кубогрейку. — Сейчас придет новая смена.
Я зашла в будку. Женщины отдыхали.
— Уработалась наша подружка, — жуя кусок хлеба, сказала полная.
— Так ведь как? Грехи-то надо замаливать? — хихикнула морщинистая.
А та сидела на прежнем месте с каменным лицом. Вот она повернула голову и долгим взглядом посмотрела на меня.
— Как зовут тебя?
— Таня.
— А фамилия?
— Назарова.
Она кивнула, достала с полки потрепанную тетрадку и, помуслив карандаш, записала в нее что-то. Видимо, она была здесь бригадиром.
Начали приходить новые уборщицы, и я вышла на улицу. На часах было около восьми. Как только большая стрелка остановилась на двенадцати, я пошла.
Что делать? Идти в цех или не надо? Наверно, не надо. Разыскивать дядю Федю или нет?
Нет, лучше я не буду сейчас с ним говорить.
— Эй, постой-ка, девушка, Таня, кажись? — услышала я и обернулась.
Меня догоняла проводница, которая ехала в моем вагоне в тот злополучный рейс… с Мостухиным.
— Ой, запыхалась даже, бегу, — заговорила она, разглядывая меня с любопытством. — Я уж давно гляжу, вроде ты ходишь, да думаю, может, нет. Пришла получку получать, очередь заняла, да вот тебя увидала.
Я молчала, не зная, о чем с ней говорить.
— Слушай-ка, — заглядывая мне в глаза, зашептала она. — Чего это тот увел тебя тогда?
Не хотелось мне ничего ей рассказывать.
— Произошло недоразумение, ошибка, — строго глядя ей в глаза, сказала я.
Она кивнула медленно и, кажется, потеряла ко мне всякий интерес.
— А начальник поезда прибегла ко мне, ругается, — продолжала она, зевнув. — Чуть не с кулаками на меня лезет. Ты, говорит, чего смотрела, почему за мной не прибежала?
«Надо разыскать Марусю…»
— А я что могла? Я стою, обмерла вся, — пожимая плечами, равнодушно рассказывала проводница.
Я повернулась, чтоб уйти, но она меня задержала.
— А эта-то, Анна, пришла к поезду и пристала к братцу твоему. Я, говорит, заказ ей делала. Юбки нашла под подушкой, забрала их.
— Я знаю это.
— А потом еще деньги потребовала. Братец твой достал кошелек да и выложил ей 400 рублей, как одну копеечку. А Анна-то говорит: еще, говорит, вы мне пятьдесят рублей останетесь должные.
— Знаю, все знаю, — сказала я и, не слушая больше, быстро пошла к служебному выходу.
Я проснулась, когда Боря уже пришел с работы. Спала как убитая.
— Я нарочно тебе не звонил, — сказал Борис и достал сверточек. — Это котлетка с жареной картошкой.
— А сам ел?
— Конечно.
Я не очень этому верила. Денег у нас нет, продуктов тоже. Есть немного подмороженной картошки, но жиров никаких.
— Боря, где наша свиная шкурка?
— Она вся скрючилась, и я ее выбросил.
— Напрасно, — пожалела я. — Можно было бы состряпать картофельные оладьи.
Борька достал из письменного стола талон — СПБ. Это дополнительная карточка, которую брат будет получать теперь каждый месяц. По ней хоть сейчас можно выкупить немного масла, сахару, колбасы… Но денег нет.
— Надо занять, — сказал Борька.
— Подожди еще… Пока есть картошка. И почему это ее сначала подмораживают, а потом выдают? — вздохнула я.
— Ее везли издалека на машине. Были сильные морозы.
Утром я сложила в сетку Борькину старую рубашку, взяла несколько газет и веник. Мне даже хотелось скорее оказаться в вагоне. Уж сегодня-то я все буду делать быстрее и лучше… Во-первых, светло, во-вторых, есть все необходимое для уборки. Я даже могу оторвать от рубашки кусок и дать кому-нибудь. Ну, вот той женщине.
Когда я пришла, она была одна в будке. Кивнула мне молча. Я поспешно достала рубашку и хотела ее разорвать. Но ткань оказалась крепкой. Как я ни старалась — ничего не выходило.
— Зачем дерешь? — спросила женщина.
— Это я вам… Окна протирать.
Она взяла рубашку, осмотрела ее.
— Совсем добрая, только воротник да рукава прохудились. Залатать можно.
— Боря не носит ее. Она мала ему, — немного приврала я.
— Сама носи, — посоветовала женщина. — Для работы хорошо. Теплая.
В будку вошли, и я сунула рубашку в сетку. Стекла протирала газетами, веником заметала мусор. В вагонах было светло, и мне тут нравилось. Но за водой ходить днем хуже. Того и гляди, встретишь кого-нибудь из своих. Один раз увидела Митю и спряталась за угол кубогрейки.
А в другое дежурство лицом к лицу столкнулась с Зиной. Мы обе растерялись, стояли какое-то время молча.
— Моешь? — наконец проговорила Зина и отвернулась.
— Мою…
— Ну, мой, мой, — насмешливо сказала Зина и хотела уйти.
— Зина, — волнуясь, заговорила я. — Скажи, почему ты со мной так? Помнишь, тогда? Ждала меня, я знаю. А потом ушла обратно… к себе…
Она прямо взглянула мне в глаза.
— Правда, я ждала тебя. Я ведь думала, что ты… А ты! — она махнула рукой и снова отвернулась.
Я молчала, опустив голову.
— Что ты так обрадовалась тогда? Как на крыльях вылетела от Зарубина — «В поломойки!»
— Я же думала, что меня в тюрьму…
Зина посмотрела на меня с искренним удивлением.
— В тюрьму? За что? Значит, ты виноватая, что ли?
— Нет, я не сделала ничего плохого…
— Так почему же ты так? В Москве в морду прохвосту дала, не испугалась, а тут… — она снова махнула рукой и ушла, не оглядываясь.
…Лежу с открытыми глазами и смотрю на светлый квадрат на стене. Это отсвет от окна, освещенного снаружи. Как на экране, меняются в нем картины. Вот вижу дядю Леню в купе. Он стоит перед начальником цеха и отрицательно качает головой. Ему очень трудно, но Зарубин уходит с пустой авоськой, масляный сверток, который дядя Леня отчаянно совал мне в руки, остается в корзинке. Вот вижу тихую Наташу, бешено бьющую кулаками в дверь старухи… Возмущенного Борьку… Зину с насмешливыми, осуждающими глазами… И вижу себя в кабинете Зарубина. «Спасибо, Юрий Мартыныч!..»
Как мне только не стыдно!
Если бы можно было начать все сначала. Даже пусть остается, какой была, московская история. Я же действительно не сделала ничего дурного.
Тюрьма! Кто мне хоть слово сказал про тюрьму? Ведь я же сама ее выдумала, потому что трусиха, трусиха! Спасибо, Юрий Мартыныч, что не в тюрьму, а в поломойки, в штрафницы… Фу!
Зина стояла тогда в коридоре и прислушивалась. Она была уверена, что я буду отстаивать себя, раз не виновата. А я чуть не шепотом: «Спасибо, Юрий Мартыныч!» И вылетела радостная!
Вот с этого бы места, когда Зина проводила меня дружеским взглядом, когда я вошла в кабинет, вот с этого бы места — все снова. Ведь даже начальник удивился!
Это все потому, что я не умею быстро анализировать. Помогала Тамарке выкидывать картошку, как овечка, без всякого сопротивления пошла из вагона за этим подлецом…
Старухе рассказала все про Наташу!
И вообще эгоистка: «Надо разыскать Марусю… Надо разыскать Марусю…» А когда хватилась, позвонила в резерв, оказалось, Маруся уехала в Москву, в рейс. Конечно, прошло столько дней. Она уже скоро обратно приедет.
С горечью думаю я и о том, почему все так плохо относятся к поездным? Не любят их и даже презирают. Разве это не нужная работа? Разве не заслуживают уважения дядя Федя, дядя Леня, Маруся! Или, например, Клава…
Это все потому, что есть такие, как Тамарка, как штрафница, которая моет со мной вагоны… Из-за них обо всех теперь думают плохо…
Я не слышала, когда Борька ушел на работу, потому что под утро заснула.
На обед он пришел домой.
— Знаю теперь вашего Митю, — сказал мне.
— Где ты его видел?
— Он приходил в редакцию.
— Зачем?
— Ну, — пожал плечами Борис, — дела всякие…
— Хороший парень, правда?
— Класс! — поднял Борька вверх большой палец и, подумав, добавил: — Рабочий класс!
Возле городской мельницы неистово чирикают воробьи. Со всех концов стайками слетаются они к машинам, из которых выгружают зерно, взлетают в кузове, хозяйничают там деловито. И такой ликующий шум стоит над всем этим, что прохожие останавливаются посмотреть на веселую кутерьму.
Я тоже остановилась. У меня есть время. До приезда Маруси целых полчаса.
Какие они храбрые, эти маленькие воробьишки. Совсем не боятся людей. Знают, что их не обидят. Грузчики взваливают на спину мешки и, прежде чем шагнуть, смотрят под ноги — не придавить бы нечаянно. Воробьи чуть отскакивают в сторону и мгновенно слетаются снова, чтоб продолжать поиски. На дворе февраль, а они звенят, как в апреле.
Смотрю на них и думаю: как пережили они нашу уральскую зиму с морозами и буранами? Ведь были дни, когда по радио сообщали: детям не надо идти в школу. А эти… Где прятались? Что ели? Очень было им трудно, а они вон какие бодрые, уверенные. Умеют постоять за себя.
Нужно идти… Сейчас я увижу Марусю, Антонину Семеновну, Витьку. Я виновата, совсем забыла о них, занятая своими бедами. И перед дядей Федей виновата. Все откладываю встречу с ним, потому что стыдно признаться, как я вела себя у Зарубина. Дядя Федя, конечно, обиделся и не разыскивает меня. Может, и забыл совсем…
На перроне уже толпятся встречающие. Я встала за углом товарной конторы. Подожду, когда все уйдут. Пусть уйдет Мостухин. Но Анне я должна отдать пятьдесят рублей. Обязательно. Она придет принимать состав. Кто ездил вместо меня? А вдруг дядя Федя?
Вот поезд прибыл. Я ушла подальше. Подойду потом. Маруся долго будет в составе — надо собрать белье, сдать его. И Антонина Семеновна не быстро уйдет.
Как я волнуюсь! Я не сто́ю сейчас самого маленького худого воробья!
Вижу Анну. Она идет к моему вагону.
— Анна!
Услышала, увидела и немедленно подошла.
— Вот пятьдесят рублей. Возьмите…
Анна выхватила деньги и зло сказала:
— Чего разложила-то все на виду? Не могла спрятать куда подальше? Теперь выслушивай из-за тебя всякое. Федор, как петух, налетает… Дура стоеросовая!
И ушла к вагону.
Значит, дядя Федя все знает. Наверно, дядя Леня ему сказал.
Пятый вагон. Там Маруся, Антонина Семеновна, Витя…
Набираюсь духу, перебегаю перрон, вскакиваю на подножку. И сразу вижу Витьку.
— Здравствуй. Где Маруся?
Витька какой-то растерянный. Он молча кивает в глубину вагона. Иду по коридору, заглядываю в купе. Елизавета Ивановна стаскивает наволочки с подушек. Иду дальше, волнуясь все больше и больше.
Вот Маруся. Она хотела выйти с бельем из купе, но, увидев меня, отпрянула и села на скамейку.
У нее заплаканные, опухшие глаза.
— Маруся, что случилось?
Она взглянула отчаянно, недружелюбно и вдруг уткнулась лицом в собранное белье.
— Маруся, где Антонина Семеновна?!
— Из-за тебя все… — тяжело всхлипывая, проговорила Маруся. — Все из-за тебя…
— Она жива? Говори!
Маруся сердито глянула на меня и отвернулась:
— Ну и что, что жива? — осевшим голосом сказала она. — С поезда ее сняли по дороге… Милиция…
Я села рядом, потому что меня уже не держали ноги. Жива!
Долго сидели молча, потом я заговорила:
— Марусенька, я тебя прошу… Расскажи мне все. Милиция — это не так страшно. Я знаю. Все обойдется.
Она посмотрела на меня хмуро.
— У тебя, может, и обошлось, а у нее не обойдется.
Еле-еле я вызвала ее на разговор. Состав дернули, потянули в отстойный парк, а мы все сидели в купе. И Маруся тихо рассказывала, что произошло.
Когда меня увели и Антонина Семеновна наконец узнала об этом, она очень ругала проводницу и Мостухина.
— Чего вы молчали, олухи? Я бы этому стервятнику показала, я бы ее из рук у него выхватила!
Всю обратную дорогу она почти не выходила из купе, а когда приехали, велела Марусе узнавать про меня. Им стало известно, что я вернулась, и Антонина Семеновна сказала:
— Слава богу!
Потом Маруся еще звонила, но толком ей ничего не удалось узнать. Сказали, что я работаю на местном — и все. Антонина Семеновна успокоилась: «Ну, а с этим я поразговариваю, когда приедем в Москву».
И вот они приехали.
Антонина Семеновна велела Марусе съездить на рынок и купить кое-что для нее.
— В последний раз… Рассчитаюсь со всеми по дороге, и конец. Надоело все до чертиков. Много ли мне одной надо, Маруська? А этого проходимца поить больше не буду, и деньги ему сколачивать не буду. Ты поезжай, а уж я с ним здесь вдосталь наговорюсь.
И еще Антонина Семеновна мечтала вслух, как она приедет в Москву в следующий раз.
— Придет, он, будет ждать угощения, а я ему: ничего нет, гражданин хороший! Он глаза на меня вылупит — вот такие! А я расхохочусь, голову откину, иди свищи по купе — ничего у меня нету для тебя. И для себя мне ничего не надо. Деньги? Плевала я на деньги! Я ведь, ты знаешь, Маруська, ничего себе доброго не завела, шаль только, да вот — зубы… Все ему, стервятнику, да на пропой. А уж как я на него посмотрю, Маруська! Гляди, вот так, сверху вниз! За все унижения ему отплачу, злыдню! Танюшку ни за что забрал, собака. В морду она дала ему. Молодец. И я ему садану сегодня, Маруська, за нее, за Танюшку, и — за всех!
— Не надо, Тоня, — уговаривала ее Маруся. — Он не спустит тебе…
— Не спустит? Да он же тру-у-ус! Ему меня подцепить никак невозможно, Маруська. На пару мы с ним работали… С поезда снимет? В милицию поведет? Хо! А я скажу: вот пришла к вам парочка, гусь да гагарочка. Судите обоих, один другого стоим. Я ведь все расскажу, себя жалеть не стану. Не-ет, не хватит у него на это пороху. За шкуру свою красивую испугается.
Были у Антонины неоконченные расчеты с торговками по дороге.
— Купи им чего требуется. Нате, возьмите, и нет меня для вас больше. Носа в мой вагон не суйте!
— Ты не пей с ним, Тоня, — уезжая, просила Маруся.
— Не-ет, Марусенька, я выпью с ним на прощание. У меня язык лучше работает, когда я пьяная. Я не здорово выпью, я только для воодушевления.
Маруся уехала обеспокоенная. Ездила долго. Когда вернулась, услышала в купе Антонины громкие голоса. Но не вошла. Вот уж поезд вытянули на перрон, началась посадка. Не знает Маруся, что было в купе у Тони. Дали отправление. Красный, разъяренный вышел оперативник в тамбур, где Маруся стояла с флажком. Пассажиров на посадке уже не было, все разместились в вагоне.
Вышла и Антонина.
— А на прощанье… на прощанье… — бормотала она. — Я хочу дать тебе… по морде… за Танюшку…
Размахнулась неловко, но кто-то опередил ее. Оперативник, не успев понять, что произошло, от сильной оплеухи вылетел из вагона.
Маруся, чуть живая от страха, захлопнула дверь, повернула ключ. Поезд тронулся.
— …Молодец, Витька, ловко ты пришел мне на подмогу, — как-то сразу отрезвев, проговорила Антонина Семеновна.
— А в Ялуни ее взяли, — тихо продолжала Маруся. — Это он позвонил туда из Москвы. До того, видать, рассерчал, что и о себе позабыл. Забрали все, что было в купе. Она и выйти не успела. Увели.
Я сидела не шевелясь.
— Надо белье нести на базу, — встала со скамейки Маруся.
— Что теперь с ней будет? — прошептала я с отчаянием. — Неужели в тюрьму?
— Не миновать. Товару у нее не больно много было, но она ведь и про старое все расскажет. Она не пожалеет себя.
— Как же это они Витьку не забрали?
— А тот не успел увидеть, кто его саданул. Может, после догадается.
— Она что-нибудь сказала, когда ее… повели?
— Сказала. И улыбнулась даже: «Не тужи, Маруська! Все правильно!»
— Маруся, а как мне узнать про нее? Ты позвони мне, пожалуйста!
Я нашла обрывок газеты и написала свой телефон.
— Ладно, позвоню.
Маруся с Елизаветой ушли. Я спустилась с подножки и тут же села на нее.
Откуда-то взялся Витька, присел рядом.
— Витя, правда, что ты ударил того… по лицу?
Витька посмотрел на меня грустно и покачал головой.
— Нули…
— Как это «нули»? Мне Маруся сейчас сказала.
— Не по лицу, а по морде, — уточнил Витька.
Мы помолчали.
— Ты не езди больше в Москву, — посоветовала я. — Он тебе не спустит.
Витька свистнул.
— Очень-то боюсь я всяких! А в Москву я и так не поеду. Я еще в тот раз, как с тобой случилось, подал в отставку.
— Почему?
— Да так… Я ведь токарь. Стыдно вот такими руками пластинки крутить.
Он сжал большие, сильные кулаки.
— Мне поездить было охота, вот я и поездил. А сейчас обратно на завод.
— Отпустят тебя?
— Отпустят. Посадят вместо меня какую-нибудь соплюху. Все пластинки перебьет, — вздохнул он.
Витька, Витька… Так же будет звучать в вагонах моя баркарола, а его не будет… И меня тоже. И Антонины Семеновны…
— Тебе жаль Антонину Семеновну, Витя?
— Жалко.
Мы идем по междупутьям вдоль составов, не разговариваем больше.
Думаем о своем.
— Когда-нибудь сходим в кино? — не глядя на меня, тихонько спрашивает Витька.
— Сходим. Только потом-потом… Когда-нибудь…
Сижу в красном уголке ни жива ни мертва. Только что задали вопрос нашему начальнику, за что он снял меня в поломойки. Идет открытое партийное собрание.
— За что? — спрашивает Зарубин и чуть откидывается на стуле в президиуме. — За спекуляцию. Или, по-вашему, я должен поощрять?
И тут начинается…
— А чем она спекулировала, вы знаете?
— А вы спросили, почему ее снял оперативник?
— А почему Мостухин и Анна не в поломойках?
Я даже не знаю, кто это спрашивает. Тереблю носовой платок, еле сдерживая слезы.
— Нашли на ком отыграться!
— Нет, вы расскажите!
Собрание ведет Алексей Константинович Сабуров. Он стучит карандашом по графину.
— Товарищи, давайте организованно… — просит он. — Видимо, вы должны объяснить собранию, — обращается он к Зарубину.
Начальник цеха поднимается за столом. В красном уголке затихают.
— Факт остается фактом, — начинает он. — Монтер не приехал из поездки, снят милицией… Мостухин говорил, что увели с узелком…
— А что в узелке, вы полюбопытствовали?
— А у Мостухина в мешках проверяли?
— По-моему, факт остается фактом… — бросает на реплики Зарубин.
— Факт остается фактом, что безобразие у нас в цехе творится! — выкрикивает кто-то с задних рядов.
— Товарищи! — более энергично застучал по графину секретарь парторганизации. — Кто просит слово?
— Я прошу, — сказал из президиума дядя Федя.
Я взглянула на него, волнуясь. Все это так неожиданно для меня.
Он поднялся со стула, подошел к облупленной трибунке.
— Вот уже скоро год, как вы у нас, товарищ Зарубин, — не сразу начал он. — Думали, пришел новый человек, наведет порядок… и так и далее… А в цехе, наоборот, все наперекосяк пошло. Но об этом мы после, а сейчас про Таню Назарову.
Он повернулся к Зарубину и внимательно посмотрел на него, а у меня комок подкатил к горлу.
— Это ведь просто удивительно, как вы людей не понимаете! Пришла к нам молодая девушка. Да какое! Девочка совсем. Старательная, добрая… и так и далее… Со всей душой пришла, чтобы работать, а вы… Ни в чем вы не разобрались, товарищ Зарубин, плюнули в душу, турнули в поломойки… и так и далее…
— Вот ведь как все боятся черной работы, — усмехаясь, перебил Зарубин. — Выходит, вы не уважаете труд уборщиц, за людей их не считаете? — остро глянул он на дядю Федю.
В зале зашумели, но дядя Федя поднял руку, чтоб утихли.
— Не цепляйтесь вы за пустое место, — сурово покачал он головой. — Постыдитесь! Да и человек этот, — он отыскал меня глазами, — никакой работой не брезгует…
— Правильно! — послышалось в зале. — Мы на субботнике с ней работали. Знаем!
— И монтер она смышленый, рассудительный, — узнала я голос дяди Лени.
— Никакой работы не боится, — продолжил дядя Федя. — Да в том ли дело? Ведь вы ее как спекулянтку туда турнули, с ярлыком на шее… и так и далее…
Зарубин вдруг встал и заговорил дружелюбно:
— Ну, может, я и поспешил… Кто не ошибается? Может, и перегнул, товарищи.
При наступившем молчании он улыбнулся мне из президиума.
— Ну, ничего, молодая, бойкая. Ну, помыла немного вагоны. Отменю, конечно, приказ, опять ездить будет… Уж из-за этого созывать открытое партийное собрание… — почти весело пожал он плечами и, ища поддержки, посмотрел на сидящих в президиуме начальника участка Лисянского и инструктора райкома партии — молодого еще человека в военной гимнастерке с двумя орденскими полосками на груди. Ни тот, ни другой не ответили Зарубину, а дядя Федя сказал:
— Да нет, товарищ начальник, собрались, так и про другое поговорим. А только опять вы неправильно понимаете. Выходит, человек для вас…
— Пустое место для него человек! — снова раздалось в зале.
— Что человек, что чурка — ему все одно!
— Лишь бы возили всякое, а там хоть кто будь!
— Товарищи, — привстал в президиуме Алексей Константинович. — Послушаем Федора Тимофеича.
— Ну, с того и начнем тогда. Я с другого хотел, но тут вон подсказывают, — снова начал дядя Федя и повернулся к начальнику цеха. — И впрямь, любите вы, товарищ Зарубин, чтоб привозили вам. Чего уж там, и я важивал. А ведь не ладно это…
В красном уголке наступила полная тишина. Все ждали, что скажет Зарубин.
Он вскочил, прищурился в притихший зал:
— Так это что же выходит, товарищи? — проговорил он внушительно. — Если я по глупости брал у вас иногда гостинцы, так вы-то зачем давали? Выходит, это вы взятки мне совали, так?
Никто не ответил, и он продолжал напористо:
— Только так! Ну и ну-у, — развел он руками. — Вот в чем, выходит, дело-то? Ну, и кто же мне, выходит, взятки, давал, а я, дурак, брал, думал — угощают? Кто?
Он остро осмотрел людей на скамейках.
— А хоть бы вот я, — поднялся со своего места дядя Леня Семаков.
Все повернулись к нему, кто-то посоветовал:
— Говори, Леонид Максимыч, раз встал.
— Я вам возил, товарищ начальник, до самого последнего разу, а тут отказал.
Дядя Леня потер рукой поясницу, и я испугалась, — неужели опять прострел? Вот уж не вовремя.
— И за что же это ты, Семаков, взятки мне давал? А? — начальник опять прищурился на дядю Леню, а потом хитро подмигнул президиуму. — Давай раскрывай и свои карты.
Алексей Константинович привстал, хотел, видимо, напомнить, что на трибуне дядя Федя, но человек в гимнастерке придержал его за локоть, и секретарь снова сел.
Дядя Леня переступил с ноги на ногу, вздохнул.
— Припереть вы нас хотите, товарищ Зарубин, я так полагаю, — негромко сказал он. — Но ведь как вам сказать — взятки? Мне вроде бы и не к чему их давать. Я монтер старый, дело свое знаю, ничего за мной такого не числится, чтобы мне бояться… Да и не стал бы я так.
— А чем же объяснишь тогда? — сел Зарубин на свое место.
— Говори, говори, Леонид, — подбадривали люди. — Говори, как оно получается.
— Придете вы, товарищ начальник, к отправлению. Задумаетесь этак грустно. Сын, скажете, болен, не знаю, чем и лечить. Медку бы, маслица… А где взять?
Дядя Леня замолчал, но сразу послышалось:
— Сказывай, сказывай, Леонид!
— Ну и говоришь тут вам — ладно, мол, привезу, коли так…
— А дальше-то, Леонид, дальше!
— А дальше товарищ Зарубин начинает по карманам хлопать. По одному хлопнет, по другому… Потом на пол плюнет — тьфу, думал, деньги-то с собой!
В зале раздался смех.
— Айда, Леонид, крой дальше!
— Ну, привезешь, заберет все и скажет: — Я уж зараз с тобой рассчитаюсь. Да так и с концом, — махнул рукой дядя Леня и сел.
Опять в зале рассмеялись, кто-то крикнул:
— Все в тонкости обрисовал Леонид Максимыч. Как по писаному!
Зарубин снова встал, широко развел руками.
— Ну, сами только подумайте, что говорите! Ну, я мог так раз, ну два…
— А вот так, товарищ начальник, раз-два, да и привыкли! — послышался в тишине знакомый хохоток.
Сидящий впереди меня старый монтер медленно повернул голову. На лице его, крупном, с черными точками от въевшейся угольной гари, было недоумение и любопытство. Он в упор смотрел на Мостухина. Вдруг хлопнул ладонями и уронил их на колени.
— Мостухин высказался! Надо же!
В красном уголке, как взрыв, грянул хохот. Алексей Константинович повернулся к инструктору райкома, потом к начальнику участка, сказал им что-то, постучал по графину.
Когда хохот немного стих, сзади меня вскочил с места Мостухин.
— Что это за смех? — визгливо выкрикнул он. — Если я признал свои ошибки, так теперь смеяться надо мной? Может, у меня давно вот тут свербит, — он стукнул себя по груди, — чтоб доложить про все про это высшему начальству!
Опять хохот и выкрики:
— Свербит у Мостухина!
— Ой, держите меня! — послышался веселый молодой голос. — Со мной эта самая… как ее, мигрень, обморок то исть!
Монтер с урманского поезда, зовут его Паша, скрестил на груди руки, закрыл глаза и повалился… Его с хохотом удержали, посадили на место.
Алексей Константинович встал.
— Товарищи, — поднял он руку. — Давайте соблюдать… Давайте хоть по порядку.
Старый монтер поднялся с места.
— Мы по порядку, Алексей Константинович, — сказал он серьезно. — Мостухин у нас первым номером идет: первый спекулянт, — он загнул на руке один палец, — первый взяточник, — загнул второй.
— Почву надо под ногами твердую иметь, чтоб говорить так-то! — снова тонко выкрикнул дядя Гриша.
Старый монтер крепко постучал большим сапогом по полу.
— Она у меня твердая, Мостухин, потому и говорю.
— Вы хотите выступить? — спросил Алексей Константинович.
— Могу.
— Пожалуйста, даем вам слово, — с облегчением сел Алексей Константинович, но тут же вскочил: — Но, товарищи, у нас же Федор Тимофеич на трибуне!
В зале дружно рассмеялись:
— Забыли про оратора!
— Извиняй, Федор Тимофеич!
— А ничего, — улыбнулся дядя Федя. — Я потом доскажу. Пускай Семен Карпыч говорит, и так и далее… — и сел в президиум.
Семен Карпыч откашлялся в темную большую ладонь.
— Помнишь, Мостухин, как мы с тобой ехали? — полуобернувшись назад, спросил он.
— Не ездил я с тобой! — выпалил дядя Гриша.
— В напарниках твоих я, слава богу, не был, — кивнул Семен Карпыч. — Но как-то ездил я под Москву больную сеструху навестить, а обратно с тобой угадал.
— Ну и что?
— А то, Мостухин, что в составе слушок прошел, шуровать его зачали.
— А я при чем?
— А при том, Мостухин, что ты обомлел весь и в тамбур побег.
— Вранье!
— Дай доврать, люди слушают. Побег ты, Мостухин, в тамбур, а мне интересно поглядеть зачем. Я за тобой следом. Полез ты в отопление и вытянул оттуда мешок с дрожжами.
В зале хохотнули, но сразу смолкли.
— Я думал, ты шуганешь сейчас мешок-то за двери, на волю. А ты — нет. Тебе жалко. Поезд как раз остановился на разъезде, и ты — шасть! — с мешком-то на фартуки.
— Совесть у тебя есть али нет совсем? — крикнул дядя Гриша.
— У меня есть, — кивнул монтер и продолжал: — Гляжу, а ты уж на крыше. До чего прыткий оказался!
Опять все рассмеялись.
— Я поглядел. Мостухин мешок-то к трубе ремнем привязывать зачал.
— А штаны-то как, Семен Карпыч? — хохоча, выкрикнул Паша.
— Чего не знаю, того не знаю, — серьезно ответил старый монтер. — Ну, поезд-то пошел, значит, а Мостухин на крыше. Проехали эдак сколько-то, как впереди мост показался, ферма, значит. Вот тут ты, Мостухин, сплоховал, — с сожалением покачал головой Семен Карпыч. — Тебе бы голову-то вместе с дрожжами к трубе пригнуть, ты бы и проехал спокойнехонько. А ты растерялся. Голову-то пригнул, а дрожжи-то вместе с мешком к-а-к ахнешь в реку!
Опять хохот и выкрики:
— Река-то, Мостухин, три дня на твоих дрожжах бродила, из берегов лезла!
— У него и изба-то на дрожжах взошла, второй этаж взбух, квартиранты угнездились!
— А из Урмана он каждый раз на бараньей туше приезжал, а потом городское население отоваривал!
Слушала я все это и, волнуясь, смотрела на инструктора райкома, на его орденские полоски. Ведь он наверняка фронтовик. О чем думает сейчас, склонив голову и медленно поворачивая в руке карандаш? Может, вспоминает товарищей своих в мерзлых окопах, готовых по первому сигналу броситься на врага и не щадя жизни гнать его с родной земли. Может, думает о тех, кто уже погиб, защищая Родину…
Будто подслушав мои мысли, Семен Карпыч сказал:
— Все это мы говорим здесь не для ради смеху, конечно, а чтобы вскрыть. Докладал я тогда о Мостухине Зарубину. Да, видно, отморгался Мостухин. А ведь война идет, товарищи, люди гибнут, малолетки партизанят. Уральцы для фронта сил своих не щадят. Вон трубы-то, — он кивнул на окно, — и днем и ночью дымом исходят. А такие, как Мостухин, как Анна, да и начальник наш Зарубин, кормушку себе из войны-то устроили, на людской беде наживаются. Цех-то наш в частную лавочку обернулся.
— А в кладовой что делается! — звонко выкрикнула Зина.
— Давай, Зина, про кладовую, — кивнул Семен Карпыч. — И это дело не десятое.
Я узнала для себя много нового. Оказывается, совсем не должны монтеры за свои деньги покупать ремни на рынке. Ремни есть в цехе, но их не получишь без взятки. Оказывается, кладовщица Лапина по просьбе Зарубина посылала свекра на рынок продавать ремни, а потом на эти деньги устраивала у себя на квартире пирушки для начальника цеха.
Взял слово Митя и с возмущением рассказал, как запущено хозяйство цеха, как небрежно хранятся детали и инструменты.
— За два месяца три динамо-машины пережгли, и хоть бы что! — сурово выкладывал он, прямо глядя на Зарубина. — Два монтера отморгались, правильно выразился Семен Карпыч, а третьего вы уволили по собственному желанию. Иди, мол, от греха подальше, а с тобой и концы в воду.
Один за другим выступали монтеры, электрообмотчики.
Какой у нас большой коллектив, я просто не всех знала. Обвела глазами зал и увидела… Бориного редактора! Он быстро писал, положив на колено блокнот. Ну, конечно, он! Ну правильно. Митя, наверно, затем и приходил в редакцию, чтобы пригласить кого-нибудь на собрание.
— Не по себе мне было сегодня, товарищи, — услышала я голос начальника участка Лисянского. — Высказывали вы все Зарубину, а я понимал, и мне тоже, как руководителю…
У Лисянского усталые, большие глаза и очень виноватое лицо. Наверно, он и в самом деле переживает, что проглядел такие дела в нашем цехе.
— …дали Зарубину выговор, успокоились, а дальше не копнули… не удосужились, — винился перед нами Лисянский.
Не закончив толком свое выступление, он сел. Алексей Константинович спросил о чем-то инструктора райкома, и я вся насторожилась. Тот кивнул и встал. Только сейчас я увидела, что правый рукав его гимнастерки ниже локтя загнут.
В красном уголке стало очень тихо.
— Наш политрук Белоглазов однажды вернулся в часть с новым боевым оружием, — глядя в окно медленно заговорил инструктор райкома. — Собрал нас всех перед боем, достал из кармана записную книжку. «Товарищи бойцы! — сказал он. — Послушайте, что было написано на платформах с танками». И стал читать: «Бейте фашистских гадов! Уральцы с вами!», «Дадим вам оружия столько, сколько нужно!», «Не отступайте ни на шаг, уральцы не подведут!»
В красном уголке послышалось движение. Старый монтер крепко потер лоб и опустил голову.
— А потом мы пошли в наступление. Немало наших полегло в том бою, — тихо продолжал фронтовик. — Но село мы у немцев отбили! — добавил он усилившимся голосом.
Красный уголок дрогнул от аплодисментов.
— Любят вас фронтовики, надеются на вас. И вот обидно слышать, что здесь завелись такие, кто не дорожит честью уральцев, честью железнодорожников. Не берегут они ни человека, ни государственное имущество, не борются вместе со всеми за скорую победу, а, наоборот, на человеческих трудностях сколачивают собственное благополучие. Позор таким людям! — Инструктор райкома помолчал и заключил: — Я думаю, товарищи, вы сегодня все правильно решите.
Он сел.
— Кто еще хочет говорить? — спросил Алексей Константинович. — Или будем выносить решение?
— Все уже сказано!
— Ясно как белый день!
— Кто просит слово для предложений?
Первым выступил Митя. Он посоветовал провести в цехе инвентаризацию. Проголосовали. Все — за. Потом поднялся коммунист Семен Карпыч.
— Ну и насчет Мостухина, — сурово проговорил он. — В партии ему не место. Это уж хоть каким концом.
— Правильно!
— Надо просить нашу партийную организацию и райком партии это дело пересмотреть, — продолжал Семен Карпыч. — Прошу проголосовать за мое предложение.
— А беспартийным можно? — громко спросил Паша.
Алексей Константинович растерянно посмотрел на инструктора райкома. Тот подумал и решительно кивнул.
На всех рядах поднялись вверх руки, я подняла тоже.
И вдруг в этой тишине…
— Ну и ладно — не дорого куплено.
Я оцепенела от этих слов и сразу увидела лицо старого монтера. Черные вкраплины резко выступили на нем. Он молча смотрел через наш ряд на Мостухина. Красный уголок замер в ожидании.
— Уйди, гад!
Я услышала сзади движение, по суровым лицам, медленно поворачивающимся, поняла: Мостухин пошел по проходу. Скрипнула дверь… Кажется, он не прикрыл ее за собой.
Но вот послышались другие громкие широкие шаги, и дверь с треском захлопнулась. Мне показалось, что Зарубин вздрогнул в президиуме.
Я оглянулась. Урманский электромонтер Паша возвращался на свое место.
— Товарищи, — негромко сказал Алексей Константинович, — продолжим наше собрание.
— Прошу слова, — обратился к секретарю дядя Федя.
Зарубин быстро взглянул на него и, опустив голову, стал теребить угол красной скатерти.
— Вношу предложение просить руководство участка заменить в цехе начальника. Чтоб все у нас пошло по-другому, и так и далее…
— Правильно!
И снова поднялись вверх руки.
Я вдруг заволновалась.
— Надо, чтоб проводники тоже провели у себя такое собрание, — сказала тихонько.
Старый монтер повернул ко мне все еще бледное лицо и одобрительно кивнул:
— Встань и скажи.
Я чуть подняла руку, но Алексей Константинович не увидел.
— Вот тут девушка наша выступить хочет, — громко сказал Семен Карпыч.
Мне дали слово, редактор оглянулся и ободряюще подмигнул.
— Надо, чтоб и проводники… вот так же, а то…
— Правильно! — послышалось отовсюду.
— В поезде монтеров-то раз-два, да и обчелся, а проводников штук до тридцати доходит. Всякие есть!
— Да, — сказала я и села.
За мое предложение проголосовали единогласно.
С собрания мы вышли вместе с редактором.
— Молодцы! — взволнованно сказал он. — Молодцы братцы-электрики.
На другой день, когда я начала мыть второй вагон, ко мне пришла Зина.
— Бросай ведро и тряпку! — весело скомандовала она. — Пойдем в цех. Больше ты не поломойка.
— А что я теперь буду делать? — спросила я.
— Начальник хотел тебя назначить на тот же московский вместе с Федором Тимофеичем, да узнал, что состав ставят на годовой ремонт.
— Целый год будет в ремонте? — воскликнула я удивленно.
Зина расхохоталась.
— Чудачка! Это так ремонт называется. Каждый год вагоны обновляют, красят, исправляют, что поломалось, вот и говорят — годовой.
— А сколько времени он будет в ремонте? — чувствуя подступающую радость, спросила я Зину.
— Ну, не знаю, — пожала она плечами. — Как вагонники управятся. Рабочей-то силы не больно хватает. Пойдем! — взяла она меня за руку.
Я оглядела вагон. Нет, надо закончить. Не так же оставлять.
— Я скоро приду, Зина, я только домою. А что буду делать в цехе?
— Тоже не знаю. Вроде нечего. Но раз отменили приказ — уходи отсюда.
— Ладно. Я сейчас.
Зина ушла. Я домыла вагон, прополоскала в кубогрейке тряпку и направилась в будку.
— Ой, заявилась наша стахановка, — воскликнула полная. — Отдохни хоть, а то скоро опять состав притарахтит, — она отодвинулась на скамейке, давая мне место.
— Я не устала, — не зная, как сказать им о своем уходе, проговорила я. — У меня приказ отменили, в цех отзывают. Разобрались, — добавила тихонько.
Все посмотрели на меня молча. Даже тетя Катя повернула голову, а штрафница свистнула:
— Ты гляди, как тебе повезло! А у меня-то в резерве чего думают? Конца ведь не видать!
Уборщицы откровенно расхохотались. Тетя Катя иронически взглянула на проводницу.
— Ты себя с Таней не равняй, — хмуро выговорила она.
— Вот именно что! — смеясь, откликнулись уборщицы. — Живо притакнулась!
— Опять ездить будешь? — спросила худощавая.
— Хотели меня на тот же московский, но он на годовой ремонт встает, — объяснила я женщинам. — Пока в цехе на местной поработаю.
Все замолчали.
— Да-а-а, — вздохнула полная. — Уходишь, значит, от нас, Таня. А ведь нам, бабы, худо без нее будет. Не шибко много нас.
— А знаете что? — решительно сказала я, взволнованная их словами. — Я посмотрю, если в цехе особенно делать нечего, я попрошусь к вам, пока наш состав на ремонте.
Полная закивала головой, а тетя Катя проговорила:
— Да нет уж, ты не набивайся. Полы-то каждый вымоет, а ты монтер.
В цехе я действительно не знала, чем заняться, и чувствовала себя неловко. Помогала электрообмотчикам, но это дело мне и раньше не давалось.
— Пальцы тонки, — определили обмотчики.
Вокруг ног их валялись детали, провода. Стол, обитый железом, был завален инструментами, проволокой.
И я решила навести в цехе порядок. Вспомнила, что возле товарной станции видела целую кучу пустых ящиков. Побежала туда, попросила пожилого человека, курящего на крыльце, дать мне три ящика. Он дал.
— Чего ты с ними делать будешь? — поинтересовались обмотчики.
— Разложу в них ваши инструменты и всякое такое.
— А-а-а, — одобрительно кивнула пожилая обмотчица. — Это верно.
Два дня занималась я уборкой.
— Гляди-ка, Касьяновна, — добродушно посмеивались электрообмотчики, — цех-то наш как картинка стал.
Худенькая старушка-уборщица грустно кивала головой.
— Молодюсенькая, а мне где уж… Да и вы теперь с оглядкой инструменты-то кладите. Не валите куда попало.
— Да, — строго говорила я. — Вот сюда — инструменты, сюда — детали, сюда — все остальное, разное.
Мы с Касьяновной вымыли в цехе окна, и в нем стало светло.
Я хотела было и в кладовой все разобрать, но Лапина не разрешила.
— Не суй нос куда не просят, без тебя обойдутся, — сказала она грубо.
В цехе намечалась инвентаризация, и Лапина сама целыми днями возилась в кладовой.
Часто в цех приходил Алексей Константинович, а Зарубина я почти не видела — он сидел в своем кабинете. Дядя Федя продолжал ездить на шурдинском. Мостухин исчез — его отстранили от работы до выяснения по партийной линии.
Мимо окон цеха то и дело громыхали поезда. Увидев однажды, как прибывал московский, я вспомнила об Антонине Семеновне и заволновалась. Где она? Что с ней? Позвонила в резерв проводников Марусе, но мне сказали, что она взяла несколько дней и уехала в деревню к матери. Об Антонине Семеновне спросить не решилась.
Мне очень хотелось взглянуть на наш состав. Я разузнала у обмотчиков, где его ремонтируют, и пошла в депо.
Только выскочила на пути — смотрю, идут мои знакомые паровозники.
— Здравствуйте! — весело окликнула их.
Они остановились и растерянно взглянули на меня. Механик отвернулся, ресницы его часто замигали. Он сделал несколько судорожных глотков.
— Что случилось? — почти шепотом спросила я, почувствовав неладное.
Помощник сказал негромко:
— В военкомат ходили. Вот, похоронная на Володиного отца пришла.
Он достал из кармана небольшой листок и тут же бережно положил обратно.
Боясь посмотреть на Володю, я проговорила:
— Но, может быть, это ошибка?
— Вот и мы ему это же сказали, — схватившись, как за соломинку, за мое предположение, живо откликнулся маленький кочегар. — Сколько раз так бывало.
— У нас соседка на третьем этаже… Филимонова, две похоронные на мужа получила, а вчера от него письмо пришла.
Все это я мгновенно придумала — слышала когда-то от пассажиров подобную историю. Так хотелось хоть немного утешить Володю!
Он недоверчиво посмотрел на меня.
— И фамилия, и имя, и отчество — все сходится, — проговорил тихо.
— Так бывает, Володя, бывает! — вспомнив инструктора райкома, который рассказывал нам о бое, сказала я. — Понимаешь, идет бой, огонь, стрельба, потом начинается рукопашная…
— Он танкистом был, — проронил Володя.
— Все равно, — на миг растерявшись, продолжала я. — Он мог выронить документы, а потом все-таки уехать на танке. А когда после боя… понимаешь… там ведь много… Ну, и могли все… перепутать…
Ища поддержки, я отчаянно взглянула на помощника и кочегара.
— Конечно! — поспешно кивнули они. — Так оно и было наверняка.
Мы замолчали. Разговор больше не клеился.
— Не знаем, как матери сказать, — поднял на меня тревожные глаза помощник. — У нее сердце неважное.
— А вы не говорите пока! Пожалуйста, не говорите пока! — горячо посоветовала я.
— Она уже и так беспокоится, — проговорил Володя. — Письма шли каждую неделю, а потом перестали…
— Ну, и что? А, может, он в окружение попал? Так бывает. У нас вон соседка на четвертом этаже…
Володя глубоко вздохнул и посмотрел в сторону депо.
— Ну ладно. Пойдем мы. Нам в рейс скоро…
И они пошли, опустив головы.
Я стояла на междупутье и смотрела им вслед. Дура такая! Зачем-то придумала еще соседку с четвертого этажа. Теперь Володя и про ту, с третьего, не поверит.
Вернулась в цех.
— Ну, не начали еще? — спросили меня.
— Что?
— Не начали еще ремонтировать?
— Что ремонтировать?
— Да состав-то ваш.
— А-а-а… Нет еще… То есть я не была там. На Володиного папу похоронная пришла.
— Господи! Когда кончится эта распроклятая война! — натужно всхлипнула пожилая обмотчица.
— Девки, — крикнула деповский маляр тетя Нюра, — кто красил эту стенку?
— Я, — смущенно призналась Маруся.
— Неладно намазала, разводы у тебя по стенке-то.
— Перекрашу…
— Перекрась, девка. Ну, проерошились мы с вами цельный день, а сделали не шибко много.
— Мы научимся, тетя Нюра, — заверила я нашего бригадира.
— Как, поди, не научитесь. Молодые ведь, не нам чета.
Так было сначала, когда мы только приступили к покраске «Голубого экспресса». Мы сами готовим наш состав к новым рейсам в Москву. Уже исправлены расхлябанные ручки, замки, заменены потрескавшиеся стекла, укреплены расшатанные столики. Дядя Федя сменил ненадежную проводку, крепко прикрутил к вагонам новенькие перемычки. В ремонте электрооборудования очень помог Митя.
А сейчас мы уже докрашиваем вагоны. Они будут у нас голубые-голубые и внутри, и снаружи. Если так пойдет дело, то в первых числах апреля наш «Голубой экспресс» покатит в Москву. Мы не можем дождаться этого дня.
— Таня, — однажды спросила Маруся, — а Митя женатый?
— Нет. То есть я не знаю. Ты спроси у него.
— Он говорит, что неженатый.
— Ну, значит, неженатый. Он же лучше знает.
— Да-а, — недоверчиво протянула Маруся, — они всякого наговорят, — и шепнула: — В кино меня приглашает.
— Ой, ты иди с ним, Маруся!
— Антонине я про него сказывала…
— А она что?
— Если, говорит, непьющий, гуляй с ним.
Маруся недавно побывала у Антонины Семеновны. Ездила за сто километров туда, где она отбывает наказание. С трудом добилась свидания.
Антонина Семеновна так обрадовалась, что всплакнула.
— Я здесь швеей работаю, — рассказала она. — Машина-то у меня гудит, гудит, Марусенька, а я думаю, думаю… И выходит, что дура я была беспросветная.
Антонина похудела, лицо ее стало еще белее, но она спокойна, ни на что не жалуется.
— Мне мало дали, Маруська, — с обычной усмешкой заявила она.
Глаза Антонины так и метнулись к сумке, когда Маруся стала доставать из нее всякую еду. Маруся поняла и виновато и в то же время решительно сказала:
— Не привезла я, Тоня. И не привезу, не жди! Не надо!
Антонина вздохнула:
— Может, и не надо. А только трудно, Маруська, ох как трудно!
Она стиснула пальцами ворот и отчаянно покачала головой.
— А ты переборись, Тоня! Понемножку и забудешь.
Маруся привезла консервов, масла, меду. Антонина тут же отдала две лепешечки масла своему конвоиру.
— Дочка у него туберкулезом болеет, — объяснила она.
Маруся рассказала о наших делах, о «Голубом экспрессе».
— Красиво придумали, — задумчиво проговорила Антонина Семеновна. — Шваль-то хоть всякую в него не берите. Тамарки чтоб духу не было!
— Тамарку уволили с транспорта, — сообщила Маруся. — Всех перешерстили после собрания.
— Ну и правильно! — оживилась Антонина.
— В наш состав набрали все больше молодых. Вот сейчас и готовим его сами, чиним да красим.
Антонина задумалась и вдруг горячо заговорила, взяв Марусю за воротник пальто:
— Приедешь в Москву, пойди к самому главному ихнему начальнику, узнай, ходит ли еще тот обалдуй по перронам. Я про него все на суде выложила и про себя тоже. А только ты проверь. И если что — ну, Маруська, не приезжай ко мне, пока не изживешь!
Конвоир забеспокоился.
— Сейчас, сейчас, — кивнула ему Антонина. — Не думай, что это я ему за себя мщу, — торопливо договаривала она. — Я за вас беспокоюсь. Девчонки будут в составе молоденькие, несмышленые. Обещай, сходишь?
— Мы вместе сходим, — решительно сказала я Марусе.
— Ага. Привет тебе от Тони-то большой и Федору Тимофеичу. И Витьке. Звонит он тебе?
— Звонил. В кино звал.
— Ходили?
— Нули, — улыбнулась я. — Все некогда.
От Наташи мы с Борькой получили хорошее письмо. Она радуется, что снова увидимся, что покажет мне Москву. «А то ведь ты, кроме толкучки, ничего не видела. И москвичей не узнала. Не подумай, что они все такие, как наша старуха…»
— Я совсем так не думаю, — сказала я Борьке. — Я знаю одного москвича, он хороший.
— Кто?
— Тот, который меня допрашивал.
Борька с сомнением покачал головой.
— Не очень.
— То есть как это — не очень?
Борька прошелся по комнате и остановился передо мной.
— Если он хороший, почему он пошел на поводу у явного подлеца?
Я растерялась.
— Ну, знаешь ли, Боря… А, может, тот его подсиживает? — вспомнила разговор с дядей Леней.
— Это не имеет значения, — сурово покачал головой брат. — Мало быть добрым, надо уметь бороться с подлостью. И вообще такая доброта очень сомнительна.
Я молчала, думая о том, когда я наконец сама научусь анализировать!
…— Дядя Федя, мы — кто?
— То есть, как — кто?
— По соцпроисхождению.
Дядя Федя пожал плечами.
— Ну, это кто как. Я, скажем, из крестьянства вышел, а ты… мать у тебя учителка, отец фельдшер, ты служащая выходишь… и так и далее…
— Ой, я всегда путаю! Не по соцпроисхождению, а по соцположению.
— Ну, а по соцположению мы с тобой рабочие.
Конечно! Ведь Борька сказал про Митю: рабочий класс! А Митя тоже электромонтер, только не поездной, а местный.
Вечером я осторожно справилась у Борьки о его соцположении.
— Я служащий, — ответил он спокойно.
Мне хотелось сказать — а я рабочая! Но не стала его огорчать.
— А ты рабочая, — сам сказал Борька.
— Да, знаю, — скромно кивнула я.
— А вот выучишься на педагога и тоже станешь служащей.
Он думает — я буду педагогом!
— А если я буду техником? — с торжеством спросила я.
— Все равно. Техник — это уже служащий, — беспощадно заявил брат.
Вот уж это мне никак не приходило в голову!
В цехе я почти не бываю, некогда. Алексей Константинович — он теперь у нас вместо Зарубина — часто забегает в состав. Он ведь инженер-вагонник, во всем разбирается.
Даже дядя Федя с ним советуется.
И вообще Алексей Константинович очень хороший человек. У нашего Семена Карпыча случилась большая беда: в бою с фашистами погиб его единственный сын — летчик. Сергею посмертно присвоено звание Героя Советского Союза. Алексей Константинович увел Семена Карпыча к себе в кабинет и долго утешал его. В тот же день у нас состоялся траурный митинг. Маленькая фотография Сергея в черной рамке и сейчас висит в нашем красном уголке. Алексей Константинович сказал, что она останется здесь навсегда.
…Завтра мы отправляемся в рейс. «Голубой экспресс» уже сходил в обкатку. Сегодня я крутилась перед Борькой в новенькой форме.
— Здорово! — сказал он, рассматривая мой китель, юбку и берет.
Начальником поезда поедет хороший парень, фронтовик. Он сразу согласился, чтоб Маруся работала в моем вагоне. Вместо Витьки в бригаду направили маленькую радистку Соню. Я тут же проверила, цела ли моя баркарола. Цела! Соня обещала заводить ее почаще.
Сегодня утром пришел в состав корреспондент из Бориной газеты — Саша. Он будет писать о нас очерк. Борька мне рассказывал, какой он балагур, этот Саша. И правда. Сфотографировал нас всех, зашел в вагон, огляделся, поднял глаза и заговорил торжественно:
«Пораженные пассажиры восхищенно озираются. Благовидная старушка осторожно прикасается сухонькими пальцами к нежно-голубой, пахнущей свежей краской стенке. «Не тронь, бабусенька! — опасливо восклицает курносенький мальчуган, прикрывая стенку крошечной спинкой. — А то еще запачкаешь!»
Мы рассмеялись, а дядя Федя сказал Саше:
— Бедовый ты парень. Айда к нам в бригаду, станешь ездить… и так и далее…
Борька заставил меня сегодня лечь пораньше, но я совсем не хочу спать.
— Борь?
Он чуть приподнял голову с подушки.
— Что?
Я вздохнула.
— Ну, Танюша?
— Тебе будет скучно, если я, например, уеду?
— Куда?
— Ну, куда, куда… Куда пошлют.
Борька перевернулся лицом ко мне.
— То есть как это пошлют. Что ты имеешь в виду?
— Ну, скажем, я выучусь и уеду куда-нибудь.
Борька свистнул.
— Это будет лет через пять или шесть.
— Нет, Боря, это будет гораздо раньше.
Он помолчал, задумавшись над моими словами.
— Ты же поступишь в пединститут?
— Нет, Боря.
Он приподнялся на локте.
— А куда?
— В железнодорожный техникум.
Борька сел на кровати.
— Почему? Ты же твердо решила в педагогический.
— Я передумала.
Борька снова лег и, помолчав, заявил:
— Ты уже хотела быть кинорежиссером, потом врачом, потом педагогом. Ты еще десять раз передумаешь.
— Нет. Это уже бесповоротно.
Борька потянулся к этажерке, закурил, громко выдувая дым.
— Ты, наверное, думаешь: вот закончу железнодорожный техникум и буду всегда ездить с дядей Федей в Москву, — усмехнулся он.
— Совсем я так не думаю. Я знаю, что меня могут направить на какой-нибудь маленький разъезд, или на таежную станцию Звездное, или в какое-нибудь депо… — задумчиво сказала я и вздохнула: — Тебе даже лучше, если я совсем уеду…
— Почему? — удивился Борька.
— У тебя будет отдельная комната… Женишься… Пойдут дети.
— Не мели ерунду! — рассердился Борька и повернулся ко мне спиной.
— А что? — всматриваясь в светлый квадрат на стене и улыбаясь, продолжала я. — Неужели тебе не нравится такой маленький, с розовыми ладошками… с приплюснутым носом?..
— Еще чего! Спи давай! Тебе завтра ехать.
Борька соскочил с кровати, сбегал к столу.
— Уже половина третьего! — сердито буркнул он и нырнул под одеяло.
Я крепко зажмурила глаза и стала шептать: «один верблюд, два верблюда, три верблюда, четыре верблюда…», но когда дошла до десятого, мне надоело.
— Борь!
Молчание.
— Боря…
— Ну?
— А тебе кто-нибудь нравится?
— О-о-х! — выдохнул Борька и сел на кровати. — Ну, что ты ко мне привязалась?
— А ты только скажи, и я сразу отвяжусь. Нравится?
— Ну, нравится, нравится! — выкрикнул Борька. — Все?
— А кто она? Где работает?
— Отвяжись, Таня! — угрожающе прошипел Борис.
— Ну, Боречка, только это — и все!
Борька свирепо повернулся ко мне и проговорил раздельно:
— В нашей биб-ли-о-те-ке!
Теперь я вскочила на кровати.
— А-а-а! — воскликнула с торжеством. — Все ясно!
— Что тебе ясно?
— Только я начну читать в журнале какую-нибудь повесть, а журнала и нет. Ты их приносишь и сразу уносишь. Это ты нарочно, чтоб чаще ее видеть, — обличала я брата. — Ничего мне не даешь дочитать.
— А ты не читай по слогам, — сказал Борька и уткнулся в подушку.
Я сразу вспомнила Клаву.
— Борь…
— Будет конец или нет?! — воскликнул он.
— Я про другое. Знаешь, что я написала на «Обрыве» Гончарова?
Борька молчал сначала, а потом спросил недоверчиво:
— Что?
Я прикрыла глаза, стараясь в точности вспомнить надпись.
— «Эту книгу читала замечательная проводница нашего поезда Клава Лаптева. Она трагически погибла 7 ноября 1943 года, спасая жизнь ребенку. Товарищи пассажиры, берегите эту книгу!»
Борька молчал. Я тоже.
Наконец он проговорил:
— Хорошо.
— А поездной библиотеке, которая будет в моем купе, мы присвоим имя Клавы Лаптевой… Спокойной ночи, Боря!
— Спокойной ночи! — откликнулся он и, вздохнув, повернулся к стене.
А я стала думать о пассажирах. Теперь уж они не будут с утра до вечера дуться в «козла» или играть в карты. Мы собрали книги, у нас теперь своя поездная библиотека.
Она работает в биб-ли-о-те-ке?..
— Борь…
— Что? — глухо, настороженно донеслось из-под одеяла.
— А как ее зовут?
Борька помолчал, видимо, набираясь духу, потом сдернул одеяло и как рявкнет:
— Лена!
Я вытянулась в постели. От металлической спинки кровати по ногам пошел холодок. Ее зовут Лена. Я начала разговаривать с Борькой просто так, от нечего делать, а оказывается, попала в самую точку. Лена ее зовут!
Борька лежал не шевелясь, даже дыхания его не было слышно.
— А чего ты сердишься? — грустно проговорила я. — Я ведь к тому, что если она тебе нравится, то… пожалуйста. Можешь, если хочешь, ходить с ней в кино…
Борька снова влез под одеяло с головой.
Ну и ладно! А я назло ему буду тогда ходить в кино с Витькой.
Ленка-коленка!
1964 г.
Людям, живущим в вечном неуюте, создающим уют для других…
Не бывало такой суматохи на небольшой сибирской станции Айкашет. Возле состава, собранного из стареньких вагонов и теплушек, с самого раннего утра хлопочут женщины, старики, ребятишки, тащат на руках, везут на санках узлы, чемоданы, рюкзаки, пухлые тюки, перехваченные ремнями и веревками. В ведрах звонко позвякивает посуда.
Мальчишка бежит по перрону, обеими руками прижав к животу обмотанную тряпкой корзину. Из-под тряпки вдруг высунула голову кошка с рыжей отметиной на лбу, смятенно вытаращила глаза. Вот высвободила лапу, отчаянно вцепилась в край корзины. Сейчас оттолкнется и выскочит. Мальчишка догадался — не выпрастывая рук, подбородком уперся в мягкую кошачью голову, затолкнул обратно, энергично дунул под тряпку и полез со своей ношей в вагон.
Черная дворняга, привязанная к лесенке, тихонько тявкнула, вильнула хвостом, просительно поглядела на мальчишку.
— Погоди пока тут, — еле вскарабкался тот с корзиной на подножку. — А то захочешь на двор, и веди тебя…
Люди грузят в теплушку немудрящую мебель — столы, шкафы, табуретки, сетки от кроватей… Долго будут потом гадать местные жители, куда приспособить головки с никелированными шишками, оставленные строителями во дворе, или на крыльце, или в сенях притихших домиков. Долго будут ахать, удивляться — как это так можно сняться с места, распродать нажитое по дешевке, а то и просто раздать соседям, и ринуться невесть куда — в необжитые места, где, говорят, только тайга да топкие болота.
— Цыганы! — наблюдая за погрузкой, качала головой вокзальная уборщица. В ведре у нее стыла вода, тряпку скорежило морозом, а она все смотрела и качала головой: — Как есть цыганы!
— Сравнила ухо с брюхом, сито с корытом, — сердито откликнулся стоящий неподалеку старый железнодорожник. — «Цыганы!». После цыган чего на поляне остается? — повернулся к женщине. — А эти, — кивнул на гудящий перрон, — всего вам понастроили, уладили, а сами дальше поехали.
— Гдей-то мужики ихние делись? — ничуть не обиделась на собеседника женщина. — Все больше бабы да ребятишки грузятся.
— Головной партией на новое место уехали, — миролюбиво пояснил железнодорожник.
— Мыкаются по свету, нигде ладом не поживут, — вздохнула уборщица. — Жалко людей!
— А это с какой стороны поглядеть… — подумав, возразил старик. — Я сам езживал с таким-то Горемом, знаю…
— С кем? — не поняла женщина.
— Да вот с таким же строительным поездом. Горемом эта организация именуется. Головной восстановительный поезд, значит. Не гляди, что по буквам не сходится. Я-то знаю.
Отъезжающие заканчивали погрузку. Старики уже заняли местечки в вагонах и, как транзитные пассажиры, поглядывали в окна.
— Колька, отвязывай Жданку! Скоро поедем! — соскочила с подножки вагона женщина в клетчатом платке и куда-то побежала.
Из вагона в тамбур вышел и важно, как на крыльце собственного дома, встал мальчуган. Собака замерла у лесенки в тревожном ожидании.
Колька с пристрастием оглядел территорию, отведенную Жданке короткой веревкой, и, заметив возле подножки некие свежие следы, удовлетворенно крякнул. Спрыгнул и стал отвязывать Жданку. Собака юлила, вертела хвостом, радостно тявкала. От дальнего вагона отозвался Абдулко, и Жданка насторожилась.
— Ладно, пойдем. Его тоже отвяжут, — успокоил ее мальчик и потянул к лесенке.
Но Жданка не умела залезать в вагоны. Она топталась на месте, приседала, намеревалась прыгнуть, но не решалась и жалобно скулила.
В дверях показался коренастый светловолосый парень, взялся за поручни и, высунувшись, внимательно оглядел перрон, потом медленно, напряженно стал водить взглядом по станционным постройкам.
Колька, заинтересованный его поведением, тоже огляделся, но ничего особенного не заметил и вернулся к своим заботам.
— Леха, не может ведь Жданка-то, не видишь, что ли? — обратился он к парню.
Леха рассеянно наклонился, поднял собаку, сунул ее в тамбур, втащил наверх Кольку.
И тут увидел Клавдию.
Она стояла у низенького штакетника. Заметив Леху, поманила его. Парень метнулся к ней с подножки, подбежал, схватил за руку.
— Погоди, Леха… Видишь?..
Из дверей вокзала вышли начальник отбывавшего строительного поезда Ступин, главный инженер Заварухин и кадровик Хохряков. Вслед за ними выбежал начальник станции, поочередно жал руки и что-то говорил, говорил торопясь. Выскочил на мороз в одном кителе, и строители прогнали его в помещение, а сами направились к составу.
— Пойдем, Клава!
Леха и Клавдия уже подходили к вагону, когда с подножки соседнего спрыгнул главный инженер. Из дверей выглянула женщина в зеленой шапочке, но тут же скрылась.
Заварухин на голову выше Лехи. Он в меховых сапогах и пушистой ушанке. Лицо красивое, гладкое. Коричневые глаза смотрят остро, но не могут скрыть смущения.
Инженер в упор посмотрел на Леху. Он хотел, чтоб механик ушел, но тот и с места не сдвинулся. Встал, широко, как на физзарядке, расставив ноги в больших валенках. Поняв, что парень не уйдет, Заварухин взглянул на Клавдию.
Столкнулись карие растерянные глаза с синими настороженными, насмешливыми. Мужчина не выдержал, стал смотреть чуть повыше, на заиндевевшие темные волосы, на белый лоб, на длинные, надломленные в середине брови. Заволновавшись, на миг снова встретился с синими глазами, скользнул взглядом по ярким губам и уставился в подбородок — округлый, порозовевший от холода.
Подбородок вздрогнул, и Заварухин поднял глаза. Откровенная усмешка на лице женщины привела в себя, рассердила.
Выдохнул и спросил строго:
— Провожаете?
— Сама еду.
— То есть как?
— А так.
Главный инженер, не сумев скрыть замешательства, снова взглянул на Леху, потом на вагонное окно. С верхней полки, удобно опершись на локти, с веселым любопытством смотрел на начальство дед Кандык.
Заварухин неожиданно распалился:
— По-моему, мы все сделали для вас. Устроили на работу, оставили квартиру…
— Можете занимать мою должность, въезжать в мою квартиру, — отрезала женщина.
Прицепили тепловоз. Торопливый перестук пробежал по составу.
— На вас не оформлено никаких документов, — напомнил Заварухин. — Вы не числитесь больше в нашем коллективе… — не сумел остановиться вовремя.
Теперь глаза Клавдии смотрели тихо, недоуменно, и Заварухин вдруг очутился в маленькой, наспех оштукатуренной комнате с окном, завешанным байковым одеялом, с узенькой койкой, над которой прибита потрепанная, подклеенная репродукция из «Огонька» — «Княжна Тараканова». А рядом с ней — живая женщина с распущенными, закрывшими всю спину и грудь темными волосами…
Он не сразу понял, что говорит Клавдия.
— Что… что?..
— Это вы у нас без году неделя. А я, можно сказать, родилась в поезде…
Заварухин крепко провел ладонью по глазам, примял крупный нос, чуть не свернул подбородок. Отвернулся и неожиданно взял Клавдию за руку, перебрал ее пальцы, обтянутые черной теплой перчаткой.
— Не надо, — выговорил тихо. — Не надо лезть на рожон.
— Это вы на рожон лезете, — еле слышно ответила Клавдия. — В чем моя-то вина? Вспомните…
— Не ездите, — покачал головой Заварухин и снова притронулся к ее руке. На этот раз Лехе показалось, что главный хочет оттянуть Клавдию от ступеньки. Парень предостерегающе кашлянул, и Заварухин отпустил руку.
— Что же, она здесь останется, а котомки ее с нами поедут? — застоявшимся голосом проговорил Леха.
Заварухин, пришедший в себя, спросил быстро:
— Почему ваши вещи здесь? Где они?
Глупо огляделся. И увидел старика в окне. Почувствовал, как горячая волна прихлынула к лицу.
— Ей начальство ехать приказало, — глядя куда-то в сторону, сообщил Леха, и Заварухин увидел, как уже опять насмешливо блеснули глаза женщины.
— Кто же это? — спросил он.
Клавдия достала из внутреннего кармана пальто аккуратно сложенную бумажку и подала инженеру. Тот развернул и стал читать торопливо написанные строки:
«Товарищ Маклакова! Между прочим, не вижу причин, по которым вас надо оставлять в Айкашете. Что еще за новая мода?!!
— Росляков? — невольно воскликнул Заварухин.
— Ага, — чуть усмехнувшись, кивнул Леха.
Протяжно загудел тепловоз. Зеленая вязаная шапочка далеко высунулась из вагона.
— Валерий, Валерий! Иди!
Заварухин круто повернулся, и шапочку будто сдунуло. Ни слова больше не говоря, главный шагнул навстречу своему вагону. Леха запрыгнул на подножку и помог подняться Клавдии.
Сначала медленно, потом все быстрее поплыли знакомые строения. Товарная контора… Будка вагонников… Кубогрейка… Вот небольшой состав въехал на стрелку, с одного пути перебрался на другой, засыпанный свежей щебенкой, и застучал колесами бойко и уверенно.
Старый железнодорожник долго смотрел ему вслед.
«Вышли на вторые пути. Сами их построили, сами по ним и уехали. Вот тебе и «цыганы»!
Колька сел на постели, тараща глаза.
— Спи, спи, сынок, — метнулась к нему от окна молодая женщина с растрепавшимися во время сна волосами. Она быстро взглянула на верхнюю полку, на широкую спину мужа и снова стала уговаривать шепотом: — Спи, сыночек, рано еще. Отца разбудишь.
В вагоне уже слышались разговоры, пахло вареной картошкой. Колька выспался и ложиться больше не хотел. Из-под лавки немедленно вылезла Жданка, потянулась, зевнула громко и, встав лапами на скамейку, с неистовой собачьей радостью лизнула мальчишку в румяное вспотевшее лицо.
Колька звонко рассмеялся.
Александр Прахов перевернулся на спину и широко открыл глаза.
— Ну вот… Говорила ведь тебе. — Мать втолкнула Кольку под одеяло, Жданку ногой — под скамейку.
Прахов, не разводя губ, откашлялся и, не взглянув вниз, снова заскрипел полкой, повернулся к стене.
— Да и уж вставать пора, — откликнулась с боковой скамейки полная, опрятно одетая старушка с вязаньем. Две спицы неустанно копошились в ее руках, быстро-быстро клевали друг друга острыми носами.
— Где и поспать нашим мужикам, как не в дороге, — заговорила женщина из соседнего купе. — Приедем на новое место, так ни сна, ни передыху им не будет.
Колька тихонько приподнялся, отвернул одеяло.
— Проснулся, Коленька, кровинушка наша, — вздохнула женщина и многозначительно, жалостливо поглядела на Елену.
— Картошку кушать станем, — отложила вязанье старушка. — Пойдем-ка, милок, умоемся.
Надела на Кольку тапки, взяла его за руку и увела с собой.
Вагон просыпался. С верхних полок слезали заспанные мужики, весело перекликались женщины.
— Кто это уж успел картошку-матушку сготовить?
— Баба Лиза раным-рано поднялась да постаралась.
В соседнем купе сверху спрыгнул Леха, покосился на полку, где с вечера спала Клавдия. Полка была пуста.
Леха огляделся, пошел в тамбур. Здесь, у дверей, и нашел он Клавдию.
— Давно встала?
— Давненько…
Парень постоял с минуту молча, глядя на мелькающие за стеклом молодые елочки. Все как на подбор, одинакового роста, они словно взяли друг друга за мохнатые лапы, загородили путь от ветров, от вьюжных заносов. Остренькие макушки у них — как штыки у часовых.
— Ну чего ты молчишь? — наконец обиженно произнес Леха.
— А чего говорить? — быстро обернулась к нему Клавдия.
— Как чего? Я же задал тебе ночью вопрос.
— Тот вопрос отскочит тебе в нос, — невесело рассмеялась женщина, но, уловив в глазах парня неподдельную тоску, положила ему на плечо руку. — Леха ты, Леха! Сколько тебе лет?
— Опять за свое! Говорил уже. Двадцать три будет.
— Когда будет-то? — снова рассмеялась Клавдия. — Через год без недели.
— А ты чего себя старухой выставляешь?
— Да мне уж под тридцать.
— Двадцать семь тебе.
— Ох, не в том даже дело, Леха, — потерла Клавдия лоб ладонью.
— А в чем? Не надоело тебе жить, славу на себя наматывать? А я бы никому тебя в обиду не дал.
— Я и сама не дамся, — усмехнулась Клавдия, и в синих глазах ее вспыхнули недобрые искорки.
— Люблю я тебя… Сколько раз говорить надо.
Клавдия увидела, как совсем по-детски дрогнули полные губы механика. И неожиданно обозлилась. Сердито отвела Леху руками, придавила его плечи к холодной стенке.
— Остынь ты, детеныш!
Рывком открыла дверь, хотела уйти в вагоны, но в коридоре увидела Полину Мездрину. На миг отпрянула, но тут же, закусив губу, шагнула вперед.
Леха видел, как она пошла по коридору танцующей походкой. Вот приблизилась к Полине, повернулась на одной ноге и двинулась обратно, теперь в упор глядя на Леху. Снова повернулась и, покачивая бедрами, — к Полине. Та неуверенно, жалко улыбнулась кому-то и, запинаясь, направилась в конец вагона, откуда пришла.
А Клавдия села на свободное место, увидела рядом Жданку, с силой притянула ее к себе и начала гладить кудлатую голову собаки.
Леха тоже злился на Полину Мездрину, считал, что она во всем виновата.
В Айкашете Полина жила с Клавдией в одном общежитии. Клавдия как комендант в отдельной комнатушке, а Полина в соседней четырехкоечной. Стенки в бараке тонкие, захочешь узнать секрет — приложись ухом к облупленной штукатурке, и войдешь в курс дела. Полина, видать, подслушивала, подглядывала — за ней водилось такое. А потом присочинила с три короба да и нашептала жене Заварухина. Та на дыбы, ультиматум мужу: или я еду с тобой в тайгу, или Маклакова. И пошло, и поехало! Аж до треста докатило. А там чего знают? Трест далеко. Порекомендовали: раз такое дело, целесообразно Клавдию Маклакову оставить на прежнем месте, на новое не брать. Будто котенка… И, пожалуй, не поехала бы Клавдия, если бы Петр Росляков не оставил ей записку в самый последний момент перед своим отъездом с головной группой.
«Ай да Петька!» — несколько даже удивленно подумал сейчас Леха о Рослякове. Недаром у Заварухина брови вверх поползли, когда прочитал записку, — ошеломило его «распоряжение» молодого техника, неожиданно выдвинутого в руководители всего за три недели до отъезда на новую стройку.
«Ай да Ступин!» — не менее, удивленно думал Леха о начальнике поезда: не очень-то баловал он горемовцев повышениями, заместителей себе все больше со стороны брал. А тут вдруг! Уж с месяц ходил где-то в тайге начальником недавний геодезист Петька Росляков. И Клавдия по его команде туда же едет!
Леха прошел по коридорчику и сел напротив Клавдии на край скамейки.
Баба Лиза принесла огромную кастрюлю с картошкой. Горячий ароматный дух растекался по вагону, будил тех, кто еще дремал, покачиваясь на полках.
— Вставай, Саня, — негромко позвала баба Лиза, и Прахов вверху пошевелился, вытянул ноги. Жена его Елена засуетилась над корзинкой с продуктами, достала эмалированные тарелки, вилки.
— Пойду своих подымать, — сказала старушка.
Вскоре она вернулась с заспанным мальчуганом лет десяти и невысоким мужчиной в кожаной куртке на «молнии».
— Надю никак не разбудим, — раскладывая картошку по мискам, сообщила баба Лиза. — А ты садись, садись, Василий Макарыч.
Своего зятя Василия Чуракова она не звала иначе как по имени и отчеству — из великого уважения к нему. Считала, что таких зятьев немного ходит по белу свету. Скромный, тихий, непьющий. Грубого слова от него не слыхала. И на работе лясы не точит, дело делает. Образования большого не имеет, а на должность главного механика поезда определен. Зря бы не поставили человека.
— Вот сюда, на мое место, садись, Василий Макарыч.
— А вы куда, мамаша?
— А я вот с краешку, с Колей сяду.
Никогда не забудет баба Лиза той услуги, которую оказал ей Василий Макарыч незадолго до отъезда из Айкашета. Другому бы зятю десять раз наплевать на то, что теще хлебца откусить нечем. А Василий Макарыч сам повез ее в Новосибирск, вырвали ей там худые корешки, обмеряли все и в третий приезд вставили новые зубы. И вот едет баба Лиза в тайгу с полным ртом, все еще опасается куснуть чего-нибудь твердое — не сломать бы какой зубок.
Главный механик окликнул Александра Прахова. Тот приподнялся на локте и поспешно сел.
— Сейчас спущусь, Василий Макарыч.
Кто с миской, кто с чашкой, кто с блюдечком подходили к бабе Лизе, и она, приговаривая, наделяла всех картошкой.
— Ешь, Настюра, ешь, голубка. А то похудеешь, Федор осердится.
Настя Мартынюк, толстенькая, румяная, залилась смехом.
— Ой, ну ты скажешь, баба Лиза, хоть стой хоть падай, — прижав пухлую руку к щеке, хохотала она. — Да как бы мне похудеть-то, баба Лиза, да хоть бы грамм на сто! — смешливо обвела она глазами мужчин, показывая пальцами стограммовую мерочку.
Те закрякали, заулыбались. Даже Прахов усмехнулся и обратился к главному механику.
— А что, может, стоит?
Елена живо вскочила, полезла под лавку, вытянула ведро с посудой.
— Да нет, Александр Егорыч, ни к чему. Не хлопочите, Елена Дмитриевна.
Елена застыла, не разгибаясь, ожидая команды мужа.
— Ну, не надо так не надо, — согласился Прахов, и Елена поднялась с колен. — С утра-то вроде и правда ни к чему.
Настюра с горячей картошкой пошла в свое купе, веселыми глазами вглядываясь в лица спутников, бросая на ходу: «С добрым утречком!», «Как спалось?».
Клавдия глядела на широкую Настину спину, на толстые, туго обтянутые чулками ноги.
«Коротышка, а мужика себе отхватила какого», — вспомнила она крупного кудреватого Федора Мартынюка. И невольно подумала о той, в зеленой шапочке… Тоже не больно удалась.
Кто-то принес банку с солеными грибами.
— Ох ты, груздочки-то какие ядрененькие! Вот это прикусочка так прикусочка! — похвалила баба Лиза и стала раскладывать всем понемножку, бросив, будто невзначай, в тарелку зятя лишний грибок.
Мужчины, завтракая, завели разговор о краях, в которые едут работать.
— Теперь ты надолго с мотовозом распрощался, Александр Егорыч, — сказал Прахову главный механик. — На трактор пересесть придется, на бульдозер, а то и на трелевщик.
Помолчал, а потом задумчиво проговорил, растягивая слова:
— Когда еще в тайге дорога-то будет, когда еще мотовоз-то загудит!
— А когда намечено, Василий Макарыч? — спросили из соседнего купе.
Главный механик покрутил головой.
— Сперва столько болот засыпать надо, столько леса свалить.
— А мехколонна когда прибудет? — свесившись с верхней полки, поинтересовался корявенький мужичок.
— До мехколонны еще намахаешься, — ответил за Чуракова Александр Прахов. — Она тогда прибудет, когда ты ей местечко подготовишь, трассу вырубишь, лесины растащишь.
— Лес-то у нас, пожалуй, никто не валил, — засомневался мужичок.
— Ничего. Глаза боятся, а руки делают, — закурил папиросу Прахов. — Еще ведь один такой поезд на стройке будет?
— Будет, — кивнул Чураков. — Мы вроде как десант, нас вперед, в глубь тайги забрасывают. А тот поезд в Шурде дислоцируется. От нее к нам дорогу потянет. А мы уж дальше, до самого Севера.
Главный механик полистал записную книжку и сообщил собеседникам:
— Фамилия у того начальника поезда Гурьянов.
— Ничего, — проговорил Прахов. — Как-нибудь.
«Саня-то с Василием Макарычем оба мотовозы водили, а теперь вот Василий Макарыч уже с год как начальник над Саней», — подумала баба Лиза и подложила горячей картошки и тому и другому.
— Спасибо, мамаша, наелся.
— И я, баба Лиза, не хочу больше. Спасибо!
— Ничего, Саня, и ты достигнешь. На работу ты тоже ярый. Вот только куражливый стал не в меру. Ах ты, Саня, Саня…
Ребятишки, наевшись, разыгрались, стали бегать по вагону. Неожиданно в круг разговаривающих влетел Олежка Чураков и чуть не сел на колени Прахову. Тот рассмеялся, приподнял мальчишку за локти и, легонько подшлепнув, направил вдоль коридора. Олежка, хохоча, вприпрыжку откатил к своим дружкам.
Колька видел это. Задохнувшись от волнения и от мгновенной решимости, он зажмурился (будто не видит, будто совсем случайно), неловко выпрыгнул на середину купе к отцовским ногам, нарочно запнулся за них, встал перед отцом на четвереньки и замер… Шлепнуть бы сейчас отцу по синим заштопанным штанишкам, подтолкнуть бы, как Олежку, в коридор — и не было бы на свете человека счастливее Кольки.
Но Прахов вытащил из-под него ногу, встал и потянулся за газетой. На полслове замолчал Чураков, утянул голову верхний собеседник, стали расходиться по своим купе и остальные.
Только баба Лиза, глядя на Прахова с откровенным укором, проговорила:
— Ох, Саня… Других не бережешь, а пуще того — о себе не думаешь.
Второй год возят с собой эту беду горемовцы. Однажды вечером уснул Колька — был у него отец, проснулся — нет отца…
По большой любви женился Александр Прахов на Елене. И много лет бережно возил со стройки на стройку. Нелегко было Елене привыкать к этой неуютной жизни, тянуло в деревню к матери, в трехоконный домик с зеленым палисадником, в огород, где крутят головами желтые подсолнухи.
В колхозе Елена только начала работать телятницей. Нравилось ей напрямик через луг ходить ранним утром на ферму. Там сонные телята, выпрашивая ласки и пищи, тыкались ей в ладони мокрыми носами, мычали приветливо. Бригадир хвалил Елену за старание, обещал отправить на учебу в город.
И женихи сватались неплохие — местный агроном и учитель из соседнего села.
Вдруг появился Александр Прахов, расположился со своим «табором» в восьми километрах от их Липаевки и давай разрывать дерновые бугры, поросшие лютиками, вычерпывать ковшами экскаваторов залежалую землю и прокладывать путь от станции к торфяным выработкам. Из Липаевки тогда многие нанялись на стройку.
Елена встретилась с Александром в клубе. Строители пришли в деревню попить холодного молока и квасу да и остались танцевать.
Первым Елену пригласил невысокий симпатичный паренек по имени Сеня. Потоптался с ней на одном месте, ничего не говорил, только изредка взглядывал на порозовевшую от смущения девушку и сам вспыхивал до ушей. Когда танец кончился, оставил ее посреди утоптанного пола, подошел к Александру, дернул его за рукав и выскочил на крыльцо.
— Ох, Санька, ну и девчонка! — ломая папиросы и спички, заговорил он. — В голубой кофточке. Слушай! — Семен схватил друга за руку. — Как бы мне познакомиться с ней, а? Может, сумеешь, выведешь ее сюда?
Оба они были уже в поре. И тому и другому по двадцать шесть. С переездами никак не удосужились жениться, да и трудно было на них угодить. В Гореме кое-кто уже называл их перестарками.
— В голубой кофточке, говоришь, — уточнил Прахов, направляясь в зал.
Старенький баян играл «Амурские волны». Он послушно врал вместе с неискушенным шестнадцатилетним баянистом: то сжевывал такт, то запускал «петуха» и с трудом выравнивал мелодию.
Александр ходил между танцующими парами, бесцеремонно всматривался в девичьи лица, искал ту, в голубой кофточке, — хотел помочь несмелому своему дружку.
«Ушла, видно, прокараулили», — решил он, не увидев Семеновой избранницы. И вдруг заметил другую девушку в самом углу. Она сидела, утянув ноги под скамейку. В бледно-розовой кофточке, в черной юбке, собранной мелкими складками. Светлые волосы, подколотые сзади, недлинным пушистым хвостиком лежали на шее.
Александр пробрался к ней, тронул за плечо. Она вскочила, подняла на него глаза. И все решилось в один миг…
— Струнки в тебе, видно, нету, — сочувствовали потом горемовцы Сене Рагожину.
— Какой струнки?
— А такой, чтоб звенела, да прямо в девичье ухо. И разница-то у вас невеликая: ты — Сеня, а он — Саня. В одной букве разминка, а вон как все получилось.
Семен долго обижался на счастливого друга, отворачивался от него, а тот, наоборот, шутил, похлопывал по плечу:
— Ничего не знаю, Сеня, ты говорил в голубой, а моя в розовой сидела.
— Ну ошибся я, не разглядел. Мне в голубой показалась.
— Это потому, что глаза у нее голубые, — улыбался Александр и успокаивал: — Ничего, и тебе подберем подходящую.
Но Сене так и не повезло. Через год, махнув рукой, женился он на одной вдовушке, промаялся с ней месяцев восемь да и сбежал — перевелся к мостовикам, уехал в дальние края. С тех пор ни на одной стройке не пересекались дороги Александра Прахова и Семена Рагожина.
А Прахов на руках носил свою Елену. Оберегал и жалел, сумел перевести ее с работы на путях в секретари начальника. Сначала одним пальцем, а потом все бойчее и бойчее перепечатывала Елена приказы, запросы, жалобы то в трест, а то и прямым ходом в главк. Постепенно сошел с лица темный загар, крепко въевшийся в кожу вместе с ветром и солнцем на путевых припеках, снова мягкими и нежными стали руки. Александр побывал на курсах шоферов, получил права и стал работать на самосвале. Проезжает, бывало, мимо конторы, где за окошком, темным от паровозной гари, сидит за машинкой Елена, гуднет ей привет, она выглянет в форточку, помашет белой рукой — и самосвал становится самолетом, уносит Александра в облака.
Родилась дочка Нюрочка. С рук не спускал ее отец. Многие женщины затаенно, а то и откровенно вздыхали, завидуя Елениному счастью. И неплохие у них мужья, а только не чета они Прахову с его по-юному пылкой любовью к жене. Куда бы ни поехал, привозил Елене то сапожки на меху, то шаль пуховую, то отрез на платье. Даже белье сам ей покупал — красивое, с кружавчиками.
Росла дочка, Александр Егорыч уже водителем мотовоза стал, а умненькая, смышленая, Елена на счетовода выучилась. Нюрочке десять лет стукнуло, на пяти стройках она побывала, во многих школах училась. Рослая в отца, светловолосая в мать.
— Сыночка теперь тебе надо, Александр, — заводили разговор путейцы, когда Прахов привозил им на мотовозе рельсы, костыли, накладки.
— Надо бы, — соглашался механик.
— Не ошибись только, — подмигивали рабочие, — чтоб уж точно парень. Слышь, Саня?
— Да уж как-нибудь, — усмехнулся тот.
Появился сын Колька. Не было на его тельце местечка, не обласканного обветренными губами отца. Годовалого он уже садил его к себе на мотовоз, разрешал «гудеть» и подержаться за рычаг.
Так было три с лишним года.
Однажды позвали Праховых на свадьбу. Кольку отец сам уложил спать. Намял ему бока, обнимая, нащекотал бритым подбородком и ушел с матерью, нарядной и веселой: не часто они по гостям ходили.
Вернулись взбудораженные, с затуманенными головами. На пороге дома Елена сказала мужу:
— Помнишь, я в последний-то раз без тебя к матери ездила?
— Ну… Помню…
— Так знаешь ли кого там встретила?
— Кого?
— Семена Рагожина!
Елена игриво заглянула в глаза мужу и добавила многозначительно:
— Все еще один, Сеня-то! Упустил, говорит, я свое красное солнышко.
Александр разувался у порога. Он что-то пробормотал невнятное, а Елена продолжала:
— Их мотопоезд тогда три дня в Липаевке стоял, так он все вечера у нас просиживал.
— Кто? — спросил Прахов.
— Да Сеня же Рагожин! — втолковывала ему Елена. — К маме-то, говорю, когда без тебя ездила, там и повидалась с ним.
Александр ничего не сказал, только чуть наморщил лоб, стараясь, видно, понять, о чем разговор.
Елена расправила постель, непослушными руками взбила подушки, вытащила шпильки из волос, заплела косу и стала ложиться. Мимоходом взглянула на мужа.
Прахов стоял у порога с ботинком в руке и смотрел на нее как-то странно. Так странно, что Елене стало не по себе.
А он продолжал смотреть, морща лоб, сомкнув губы.
— Может, квасу тебе?
— Не надо, ложись, — тихо проговорил Прахов.
Елена легла, прикрылась одеялом. Слышала, как Александр снял второй ботинок, поставил у порога и пошел к столу. Потом наступила долгая тишина. Только Колька посапывал во сне, да где-то далеко на улице мяукала кошка. Елена не могла больше бороться со сном, прикрыла глаза. Услышав шелест бумаги, удивилась — наряд, что ли, сел писать?
Нет, не наряд выписывал в ту ночь хмельной Александр Прахов, не заявку писал на тетрадке в клеточку. Бессознательно перелистав ее, перегнул, дойдя до чистого листа, и оглядел стол. Потом лихорадочно стал искать глазами, шарить руками на окне, под газетами. Нашел огрызок карандаша. И написал на листке, прорвав бумагу, день рождения Кольки.
Рука на миг застыла над этой записью, потом пальцы впились в огрызок и начали метать цифры.
И получилась у него такая арифметика, что Колька не его сын.
В палатке все спали, наработавшись накануне до ломоты в плечах. А Петр проснулся, потому что кто-то дернул его за волосы.
Сел, огляделся. Спят. Кто же дернул?
Провел рукой по волосам, пощупал брезентовую стенку. Ясно. Волосы примерзли к ней. С вечера было жарко, а за ночь выстыло.
Петр дунул. Белесая струя прорезала сумерки палатки. Оглядел широкие нары. Мишка Козлов с головой ушел под одеяло, сверху еще набросил полушубок. Максим Петрович и Федор Мартынюк лежали, как валуны, — скорчились, подобрали под себя ноги. Только Костя Плетнев спал на спине во всю длину и тихонько похрапывал, откинув подбородок.
Петр хотел слезть с нар, затопить печку, но кисти рук вдруг заныли. Колючая боль пришлась по кончикам пальцев. Он снова лег, прижал локти к груди, а ладони с распухшими пальцами поднял, надеясь, что вместе с отливающей по венам кровью уйдет и эта нестерпимая боль.
…Нелегкой оказалась дорога к месту новой стройки. Отдохнули только в трясучем вагончике, добираясь из Айкашета до небольшого уральского города Шурды. Здесь на время оставили основную часть головной группы, механизмы и отправились к далекому колышку, от которого им предстояло начинать жить и работать.
Зима, а болото как следует не затвердело. В глубоких рытвинах, под пробитым гусеницами льдом, хлюпала вода, тракторы истошно трещали, заваливались в ямы. От великой трудности иной раз над болотом повисала такая длинная «трель» Кости Плетнева, что щупленький Ислам Шарипов не выдерживал и грозил трактористу кулаком:
— Ай, сатана, думал, ругань помогай тебе?
Ругань не помогала. Требовались руки. Шестеро усталых людей то и дело расходились от тракторов в разные стороны, искали какой-нибудь тверди, срубали чахлые карликовые сосенки, забивали их под гусеницы осевшей машины. И упорно шли дальше.
Скоро в этих диких болотистых местах они будут строить железную дорогу. Придет время, и вокруг новой дороги, как грибы, начнут расти большие и малые предприятия. Лесники, нефтяники, газовики, химики будут выпрашивать для себя тупички, а то и подъездные пути… Обработают дорожку как миленькую, оттянут от нее веточки!
В Шурде Петр прослушал лекцию об этих краях. Невозможно перечесть, сколько всяких богатств собралось тут и на земле, и под землей. Легче, наверно, сказать, чего не имеется, но и это еще неизвестно — геологи докопаются до истины. А вышки нефтяников, полыхающие огни газовиков Петр уже видел своими глазами. О древесине и говорить нечего: куда ни глянь — все она!
— Дорогие товарищи, — сказал тот шурдинский лектор. — Дорога, которую вы проложите через тайгу и болота, даст выход на Большую землю просто-таки… легендарным богатствам! Лесу… Нефти… Газу… — Лектор даже зажмурился, перечисляя. — Но все это потом… А пока…
Петр несколько раз энергично тряхнул кистями, вытянул из-под изголовья телогрейку, надел ее и осторожно спустился вниз на мягкий, густо устланный сосновыми ветками пол брезентового жилья. Отыскал упругие свертки бересты, сел на полу, приготовился топить печку.
Печку еще в Шурде сделал Федор Мартынюк — из железной бочки, в которой раньше держали солярку. Приварил ножки из тонких труб, прорезал отверстие, прикрепил жестяную дверцу, и печку сразу прозвали «поросей». Вчера в ней ярко пылал огонь, бока были алые, как само пламя.
Петр открыл дверцу. Посыпалась холодная зола. Он пригоршнями стал вытаскивать ее и складывать тут же, под печку. Чихнул. Костя Плетнев перестал храпеть, а Михаил Козлов заворошился, поднялся под одеялом на четвереньки, но сразу же упал обратно и замер.
Петр поджег свиток бересты. Алые языки накинулись на полешки, забушевали в маленькой печке. Вот «порося» тепло дохнула на Петра, бока ее начали розоветь… Вот покраснели… Все шире становилось горячее кольцо вокруг нее, все острее аромат разомлевшей возле печки хвои…
На нарах шевельнулись и медленно, блаженно раздались в длину два «валуна». Не просыпаясь, перевернулся на бок Костя Плетнев. Из-под одеяла послышался сладкий зевок Ислама Шарипова. Лишь Михаил Козлов лежал как мертвый.
«Сейчас, сейчас я припеку тебя! — вглядываясь в бойкие языки пламени и словно набираясь от них яростной удали, весело думал у печи Петр. — Ты у меня вскочишь, товарищ старший прораб!»
Втиснул в огненный зев «пороси» еще три полешка и, расстегнув телогрейку, выскочил из палатки.
Тайга стояла тихая и холодная. Низкое солнце с трудом пробивалось через ее глухие чащобы, выискивало просветы и золотило чешуйчатые стволы. Ели, сосны, березы тесно сплотились вокруг небольшой площадки. На ней, разметавшись ветвями, лежали поверженные деревья. Лежали беспорядочно, крест-накрест, со вздыбленными комлями. И лишь одна береза — прямая, белоствольная, — падая, вцепилась голыми ветвями в зеленые космы кедра да так и стояла, припав к нему.
Оглядев вчерашнее поле боя, Петр вспомнил, как смешно топтался плотник Максим Петрович возле каждого дерева, не зная, с какой стороны лучше приладиться, где сделать подпил. Пока он топтался, остальные отрубали у сваленных деревьев сучья, заготовляли дрова, достраивали нары в палатке. Но лишь пила Максима Петровича со звонкой трели переходила на глуховатую и вроде начинала давиться чем-то — бросали топоры и, не попадая в свои же следы-ямины, как медведи, заваливались в тайгу.
Максим Петрович последним оставлял позицию. Когда в месте среза образовывалась щель, становившаяся все шире — будто дерево зевало, откидываясь назад, — он бросал пилу и, путаясь в сучьях, неловко, по-стариковски перелезал через стволы и бежал в сторону.
Петр снова взглянул на кедр, принявший на свое плечо подрубленную березу. Почему-то представилось — окончена работа, построена дорога… Они уже на новых местах, а люди, оставшиеся обживать эту тайгу, рассказывают прибывающим, как во время самой первой рубки упала на грудь кедра подпиленная береза, и всю ночь держал он ее, умирающую, чтоб не было ей страшно и одиноко. И за эту доброту его оставили жить. Почувствовав холод, Петр застегнул распахнутую телогрейку и стал вспоминать всякие истории, услышанные в Шурде от геологов и охотников… Вот, например, почему не стало лося в этих местах?
Оказывается, напала на лосей страшная болезнь — ящур. Собрал лось-вожак стадо, увел в глухомань, больные полегли там, устроили себе кладбище. А здоровые разбежались парами в разные концы.
Может, и неправда это, но красиво.
А проектировщики рассказывали, что прошлым летом напоролись они в тайге на усадьбу — крепкий, добротный пятистенник, забор из прямых, ровненьких сосенок, двор, за домом — выгон, а на нем штук шесть коров, и у каждой тяжело набрякло вымя от молока. Встретил проектировщиков старик, напоил квасом, сказал, что «вертолетами своими распугали все живье в тайге», и начал выпытывать: где проляжет дорога, далеко ли уйдет в леса…
А когда недели через три они опять шли по этим местам и надумали побаловаться кваском — старика с коровами как не бывало. Стоял пустой дом со всеми пристройками, гулял в них ветер.
Проектировщики уверяют — ушел старик в глубь тайги, семью увел и коров угнал подальше от стройки. Вот дурень!
Но больше всего заинтересовали Петра рассказы о староверах, затаившихся в тайге. По словам геологов, напрямую это всего километров двадцать пять отсюда, но через тайгу не продерешься. А водой, говорят, все шестьдесят будет, потому что восьмерками выгибается речка, путает дорожку. Петр решил побывать в гостях у этих староверов, познакомиться — что за люди. Вот только вскроется таежная речка, выдолбит он из осины лодку, купит мотор…
Сзади что-то прошуршало. Петр быстро оглянулся.
Между стволами поваленных деревьев спокойно разгуливали белые куропатки. Рылись мохнатыми лапками в утоптанном снегу, что-то поклевывали. То одна, то другая кокетливо склоняла набок голову и с любопытством поглядывала на Петра. И снова начинала деловито прохаживаться.
Петр ошалело глядел на них, боясь пошевелиться. Пересчитал. Шестнадцать штук. Как домашние куры, только петуха им не хватает!
У палатки заходила брезентовая стенка, и Петр, не раздумывая, замахал руками. Куропатки сначала сбились в кучу, окаменели, уставились на человека. Потом, опомнившись, шарахнулись в тайгу, проваливались в глубокий снег, тяжело взлетали, со страху натыкались на путаный частокол подлеска.
Петр рассмеялся. Вот-вот, в точности так же бегали вчера в тайгу и они, горе-лесорубы.
Из палатки вышел Ислам Шарипов. Маленький, щуплый. Рубаха болталась на нем, как на колышке. Спутанные черные волосы густой челкой опустились на лоб.
Он прищурился от белизны снега, быстро-быстро перебрал ногами, растирая сквозь рубаху худенькое свое тело.
— Ай-ай-ай, холодна! — рассмеялся. — Страствуй!
— Здравствуй! — обрадовался Петр. — Ты что это чуть не нагишом вылупился. А ну-ка, марш, одевайся, тогда и выходи!
Ему хотелось, чтоб Ислам вернулся, хотелось поговорить. Тот появился в телогрейке и шапке-ушанке.
— Ислам! — возбужденно повернулся к нему Петр. — Я сейчас угнал в тайгу шестнадцать куропаток!
— Кого погнал? — не понял Шарипов.
Из палатки в валенках, в ватных брюках и майке-безрукавке вылетел Михаил Козлов. Потянулся так, что худощавое тело его перекрутилось. Картинно, как балерина, расставил руки с растопыренными пальцами, носком одной ноги уперся в колено другой и замер в этой нелепой комической позе.
Петр расхохотался. Михаил мгновенно раскрутился, и Петр плюхнулся в глубокий снег. Мишка налегал на него сверху, не давая выпростать руки. Петр напружинился, оттолкнулся коленями, выгнул спину и свалил с себя Михаила.
Теперь Козлов барахтался в снегу, а Петр вдавливал его все глубже и глубже.
— Да ты же голый, черт! — спохватился Росляков и вскочил на ноги.
А Мишка лежал с закрытыми глазами, скрестив на груди руки. Петр схватил его за ремень, дернул, Михаил встал как манекен и хотел, не разгибаясь, не раскрывая глаз, повалиться обратно. Но Петр уже знал эту самодеятельность, схватил Михаила за плечи, повернул лицом к палатке и подтолкнул коленом. У самого порога Мишка обернулся и сделал Петру реверанс.
— Слушай, старший прораб, — швырнул в него снежком Петр. — Я сейчас угнал в тайгу шестнадцать куропаток!
— Не врио, — без выражения проговорил Михаил и скрылся в палатке.
Петр быстро взглянул на Ислама. Тот улыбался. Он, может, и не слышал этого «не врио». Чертов Мишка все время при случае напоминает Петру, что он «временно исполняющий обязанности» заместителя начальника поезда. А самого Мишку, между прочим, тоже перед самой отправкой головной группы назначили старшим прорабом. Он долго отказывался, заверял, что на путевых работах он орел, а на хозяйственной — «в-ворона», Ступин же настоял. Козлов нехотя принял дела. В те дни в новосибирской газете появилась заметка о том, что «начальник строительно-монтажного поезда Ступин, несмотря на трудность предстоящей стройки, смело выдвигает на руководящие посты молодежь».
Петр деловито осмотрел вырубку.
— Сегодня деревья валить не будем, — заявил он Исламу.
— Да-а, да-а, — закивал тот. — Вон как плохо по-клал…
— А что ты хочешь, Ислам? — повернулся к нему Петр. — Дело для всех новое. Освоим со временем.
— Да-а, канешна, — охотно согласился Ислам.
— А сегодня растащим эту мешанину, распилим, уложим поленницы, подровняем тракторами площадку…
Ислам кивал.
— А если наши из Шурды прибудут — ночью щиты разгружать надо, — все более входил в роль руководителя Петр. — А завтра, может, первый домик начнем ставить…
Ислам повертел головой, хотел, видно, посмотреть, на каком месте они будут ставить домик. Перед ним высилась неприступная, глухая стена тайги.
— Ну, может, послезавтра, — чуть умерил пыл Росляков.
— Как бы наши мужики-бабы болото не застрал, — озабоченно проговорил Ислам.
Петр, остановленный на скаку, задумался, но ненадолго.
— Слушай, — схватил он Шарипова за рукав телогрейки, — я сделаю так. Проснется Федор Мартынюк, — чуть приглушив голос, он посмотрел на палатку, — поест, и я пошлю его дежурить на болото. С трактором, конечно.
— Та-ак, — одобрительно кивнул Ислам.
Петр длинно выдохнул. Все! Решение принято. Так и нужно поступить. А то как-то получается, что Петр вроде и не заместитель начальника, многое делается помимо него. А теперь — все! Так и будет сделано, как решено.
— Ислам! — Петр глядел на Шарипова все еще возбужденными, но уже веселыми глазами. — А я ведь и в самом деле угнал в тайгу шестнадцать куропаток! Вот следы, видишь?
— Уй-юй! — сказал Ислам.
— Я боялся, что ты выйдешь и начнешь в них пулять, — не удержался Петр от признания.
— Зачем? — удивился Ислам. — Кормить — кого?
В самом деле, большая семья Ислама, ради которой он поневоле стал охотником и рыболовом, была далеко отсюда, на небольшой сибирской станции Айкашет. Когда она еще прибудет в Шурду, а потом переберется сюда, в глухие холодные леса Зауралья.
— Пока так… — Ислам улыбнулся. — Просто тайга глядеть буду.
Ислам Шарипов появился в строительно-монтажном поезде шесть лет назад.
— Прямо из тюрма к вам, — сообщил он начальнику отдела кадров Хохрякову и вдруг решительно задрал рубаху и показал живот. На нем, худом, жидко обтянутом серой пупыристой кожей, была выколота синим какая-то надпись. Из-за малой площадки на животе она завернулась на бока.
Хохряков надел очки, привстал, вытянув шею, и прочитал:
— «Всю жизнь на тибя работаю».
Трудно было чем-то удивить горемовского кадровика, кто только не приходил к нему наниматься. Но этот худой бритый парень, с его маленьким пустым животом, на который он «всю жизнь работает» и который предъявил в отделе кадров вместо трудовой книжки, пронял Хохрякова. Он отвалился на спинку стула и затрясся в мелком смехе.
Ислам одернул рубаху и тоже улыбнулся. Присел на краешек стула, захыкал, совсем было захохотал, но вдруг наложил на лицо плоскую темную ладонь, и Хохряков увидел, как потекли сквозь пальцы мутные капли.
— Ты чего? — перестав смеяться, спросил Хохряков.
— Обидна! — растирая слезы по остроскулому лицу, всхлипнул Ислам.
— Чего тебе обидно?
— Пришел из тюрма обратно, а начальник сказал — не нада нам такой хулиган…
— За что же тебя посадили?
— Морда давал.
— Кому?
— Ему…
— Кому — ему?..
— Да-а-а, — легонько отмахнулся Ислам, — начальник мой…
— Вот этому самому, к которому обратно просился? — с интересом уточнил Хохряков.
Ислам кивнул.
Дверь приоткрылась, в нее просунулась голова с огромным синяком под глазом.
— Можно зайтить, товарищ начальник?
— Погодите там, — махнул рукой Хохряков. — Так за что ж ты его? — снова обратился к Исламу.
Тот сердито раздул ноздри.
— Твоя какой дело? Нада было — морда давал, тюрма сидел.
— Так. Сколько же тебе присудили?
— Шесть месяц…
— Та-а-к, — протянул Хохряков. — Отсидел, значит, полгода и вернулся?
— Неделя отсидел.
— Как неделя? — удивился кадровик. — Ну, братцы! Когда ж ты брюхо-то наколоть успел?
— Там один… порошок давал, колол мине…
— Как же ты раньше времени освободился?
— Тюрма горел…
— И ты сбежал?
— Ни-и, — укоризненно покачал головой Ислам. — Зачем? Спасал всех… Будил, таскал… — махнул он рукой.
Ислам достал из кармана потрепанный кожаный кошелек, порылся в нем и подал Хохрякову документ, из которого становилось ясным, что осужденный Шарипов освобожден досрочно, за доблестное поведение во время пожара ему объявлена благодарность.
Хохряков облегченно вздохнул.
— А когда к старому начальнику пришел, показал ему это? — потряс он бумажкой перед носом Шарипова.
Ислам вдруг рассердился:
— Когда показал, кому показал? Сразу кричал: «Уходи, не нада нам такой хулиган!»
— И ты ушел?
Ислам не стал отвечать, отвернулся, громко задышав широкими ноздрями.
— Ну ладно, ладно, — успокоил его Хохряков, — давай свою трудовую книжку.
И опять удивил этот бритый парень старого кадровика. До того удивил и обрадовал, что сердце у него зашлось. Не так уж часто приходилось ему держать в руках такие книжки.
Новенькая, хрустящая, она была бережно обернута в белую бумагу. Но дело не в этом.
— Так ты восемь лет в одной дистанции пути проработал, у того начальника? — воскликнул Хохряков, до того поразила его одна-единственная запись в трудовой книжке пришедшего из тюрьмы человека. Он даже вскочил со стула и зашагал по кабинету.
— Да, — кивнул Ислам. — Вот и обидна…
— Ну ничего, ничего, — разглядывая книжку, похлопал его по плечу Хохряков. — Так ты печник?!
Ну, братцы! Никто не нужен ему сейчас так, как печники. Достраивается поселок, завезен кирпич, а печки класть некому.
Хохряков — ему уже было ясно, конечно, он примет Ислама — перевернул страницу и… сел на первый попавшийся стул. На листках, где указывались награды и поощрения, не было пустого места. Благодарности, благодарности, благодарности… Почетные грамоты. Значок «Отличный путеец», именные часы от министра путей сообщения и снова благодарности.
Хохряков не нашелся даже чего сказать, лишь искоса взглянул на худую руку парня, как палка торчащую из рукава.
— А часы-то у тебя где, именные?
Ислам смутился, махнул рукой.
— Э-э, пустяка… Зачем тебе?
У кадровика на минуту сомнение. Уж больно все необычно, и книжечка такая образцовая… Но только на минуту. Научился Хохряков за долгие годы разгадывать людей.
Очень скоро Ислам сидел за его столом и писал заявление, а Хохряков заглядывал через плечо и ворчал:
— Чего пишешь-то? Чего пишешь? «Саявленя»! Писать толком не умеешь и говоришь по-русски плохо.
Ислам обернулся к нему, неловко, высоко держа ручку над столом:
— Чего плохо? Чего тебе плохо? Понимал меня? Хорошо говорю!
— Вот сейчас хорошо сказал, — согласился Хохряков. — Ну пиши, пиши…
С грехом пополам написали заявление.
— Родители есть?
— Ни-и, давно сирот…
— Жена есть?
— Ни-и… Девка есть! — оживился Ислам. Улыбнулся, развел руками: — Хороший девка, большой… — И спросил быстро: — Взять? Не взять?
— Ну, возьми женись, если хорошая девушка. Скоро на новое место поедем, вдвоем-то вам веселее будет.
— Канешна! — обрадовался Ислам. — Двоем веселее!
— Ну, — поднял вверх палец Хохряков, — теперь слушай…
Сегодня он явно отступил от своих правил. Только тогда, когда все документы Ислама надежно укрылись в столе, он начал рассказывать, что у них за организация.
— Живем на перекладных. Через месяц-два начнем сматывать удочки и отсюда. Двинем неведомо куда. Может, это будет восток, может, запад. Может, тайга, может, пески.
Ислам кивал.
— Всяко приходится, живем на чемоданах. Иной раз за год по два переезда.
Ислам кивал.
— Но зато, милый человек, после нас добрый след на земле остается, — все больше увлекался Хохряков. — С самой войны…
Не удержался, достал со шкафа и раскрыл перед Исламом незаконченную самодельную карту. «Боевой и трудовой путь».
— Смотри…
И бережно повел пальцем по ломаной линии — сначала алой, потом зеленой.
— Я уж не буду рассказывать про военные годы. Они тут красным обозначены, — волнуясь, начал он. — А зеленая линия — это путь Горема в мирном строительстве. Так уж хоть про это немного…
И стал перечислять: вот тут, на Урале, построены подъездные пути к большому заводу… В этом пункте горемовцы развитие сортировочной станции произвели… Тут вот вторые пути уложили… Здесь помогали в электрификации дороги…
Дверь приоткрылась, показалась та же голова с синяком под глазом.
— Подождите там! — прикрикнул Хохряков и закруглился неохотно:
— Все тебе понятно про нашу организацию?
Ислам кивнул:
— Хороший организация. Куда он, туда и я.
Через несколько дней Ислам Шарипов появился в кабинете вместе с невестой Галией, девушкой выше его на полголовы.
— Во-от! — широко улыбнулся Ислам. — Я — кирпич класть, баба — раствор болтать, — сразу определял он на работу свою молодуху.
Хохряков с удовольствием посмотрел на большие, крепкие руки девахи.
— Добро, добро, Ислам! Оформим.
— Там крыльса еще есть, — щедро повел рукой к дверям Шарипов.
— Что, еще навербовал? — обрадовался Хохряков. — Молодец! Веди их сюда.
— Ни-и… Сам туда иди! Катомка там, чемодан, старуха…
— Какая старуха?
— Иди, иди, гляди! — весь сиял Шарипов.
Хохряков вышел на крыльцо. Оно все было завалено мешками, чемоданами. На одном из них сидела сгорбленная древняя старуха со строгим горбоносым лицом, с глубоко провалившимися глазами. Низко над ними — черный платок.
— Вот там еще бегай, — указал Ислам на поляну и закричал, загребая к себе руками: — Киль! Киль! Айда! Айда!
К крыльцу вприпрыжку подбежали трое ребят — девчушка и двое мальчишек. Ислам одернул у одного пиджачок, девчушке вытер нос рукавом своей рубахи, И залопотал с ними по-татарски.
Хохряков стоял как истукан, а когда в горле проклюнулся голос, спросил совсем ненужное:
— А она… говорит по-русски? — и указал пальцем на старуху.
— Ни-и, — замотали головами Ислам и Галия.
— Ислам, — постепенно приходя в себя, заговорил Хохряков. — Ты обещал вдвоем, — давил он на слова. — Ведь пе-ре-дисло-кация же! На новые места едем!
— Да-а! — весело согласился Ислам. — Я так думал — двоем. Не знал я.
И начал представлять свое семейство:
— Два брат Галия, сеструшка… И бабка ста-арый, больной…
— Что ей, жить больше негде? — медленно разряжался кадровик.
Старуха вдруг, как ворона, быстро повернула голову, выпрямилась как смогла и надменно оглядела Хохрякова чуть помутневшими, но еще острыми глазами.
— Ни-и, — поспешно заговорил Ислам. — Сын ему есть…
— Дядька моя, — помогала Исламу подруга.
— Куриса, хозяйства… все есть, — выкладывал Ислам.
— Так почему же она с сыном не живет?
— Надоел, — объяснила Галия.
— Та-ак… Сыну, значит, матка родная надоела…
Но старуха опять так глянула на Хохрякова, что Ислам замахал руками:
— Ни-и! Ему, — указал на старуху, — сына жить надоел. С нами новая места ехать хочет…
— Ну, братцы!
Короче говоря, не смог Хохряков отругать этого счастливого человека, прожившего в сиротстве и вдруг обретшего семью, да еще сразу такую большую. Он только сказал опавшим голосом:
— А ты говорил, она не понимает по-русски…
— Ни-и! — воскликнул Ислам. — Говорить не умей, а понимать — все понимай!
И он с гордостью посмотрел на нахохлившуюся старуху.
Спустя неделю, когда Ислам с Галией уже вовсю клали печи, удивляя всех мастерством и проворством, вкатился в кабинет Хохрякова грузный человек. Тяжело уселся возле стола.
— Слушай, — заговорил глуховато, — не нанимался ли к тебе такой худой-худой татарин, Ислам Шарипов?
Посетитель оказался начальником дистанции пути, в которой восемь лет подряд проработал Ислам. Хохряков насторожился.
— Нет, не припомню что-то, — отводя глаза к окну, забарабанил он пальцем по новенькой папке: как раз в ней и лежали Исламовы документы. Хорошо, что фамилию не успел написать. — А что? Набедокурил?
— Да так… — неохотно ответил посетитель. — Неувязка вышла. Я погорячился, Ислам обиделся. Да найти бы только… — вздохнул он.
Хохряков приоткрыл ящик стола и утянул туда личное дело Шарипова.
— Понимаешь, — человек всем грузным телом повернулся к Хохрякову, стул застонал под ним. — Дистанцию к зиме готовить надо. Ислам печки клал — как песни пел. Положит кирпич — навечно… Ни дыму, ни копоти. Печных работ нет — на пути идет и там вкалывает на полную катушку. Понимаешь?
Хохряков все понимал и даже сочувствовал. И радовался, что не промахнулся. Вся Исламова семья была дорога сейчас его сердцу — ладно, перетащат на новое место, не такое видывали.
— И вообще, нужен он мне, — посетитель полез в глубокий карман пальто и долго нащупывал там что-то. — Часы вот именные оставил. Передать бы надо.
У Хохрякова дрогнули руки, хотели протянуться через стол забрать часы. Еле удержал их.
— Где же искать его?.. — покряхтывая, поднялся начальник дистанции.
Хохряков тоже встал, легонько растирая грудь: там было неспокойно, мучила совесть.
— Он холостой?
Спросил и сразу понял, что сделал хитрый ход.
— Холостой, — с надеждой повернулся начальник дистанции.
— Ну вот, — облегченно выдохнул Хохряков, — а наш… вспомнил я, есть у нас Шарипов… Но у него, — Хохряков мысленно представил поляну с ребятишками, старуху на крыльце, — но у него раз, два, три… Да все шесть ртов у него! Семейный.
— Однофамилец, выходит, — грустно констатировал начальник дистанции.
— Однофамилец, — живо подтвердил Хохряков.
«А как же часы-то именные?» — уже слабенько напомнила совесть. «А часы именные Ислам у нашего начальника главка заработает», — успокоил ее Хохряков. И сам успокоился: дистанция пути на месте стоит, а Горем по свету ездит. Так уж лучше возить хорошего человека.
Когда за посетителем плотно захлопнулась дверь, Хохряков достал из стола новенькую папку и написал на ней нажимисто, четко: «Ислам Шарипов».
И рассмеялся.
Было это шесть лет назад.
Сейчас Хохряков смотрел с верхней полки на возню Исламовых ребятишек. Четверо, мал мала меньше, они загородили весь проход, удобно устроившись на застиранном половичке. Старшенький, широконосый, похожий на отца, листал книжку, а остальные — две девчушки и годовалый карапуз — лезли к нему, заглядывали на картинки, тянули книжку к себе.
Хохряков улыбнулся, вспомнив, что горемовцы считают стройки по Исламовым ребятишкам. Иной спорит, спорит о чем-нибудь, а потом на полном серьезе спросит для проверки:
— Ислам, который уж у тебя родился?
— Четыре штуки…
— Во! Я и говорю, что на четвертую стройку с того года едем.
В самом деле, как только ехать — Галия родить. Или перед самой дорогой разрешится, или в пути выдаст, или по приезде на новое место подарит маленького Шарипова. И всего какую-нибудь неделю, редко две помесит раствор Исламу другая подсобная. А потом Галия приспособит в няньки сестренку свою младшую или брата и выходит на работу.
— С ума ты сошла, — закрывая бюллетень, каждый раз ворчит председатель постройкома Лазутина. — Нарушаю я с тобой всякие правила. До родов тебе полагается отпуск два месяца и после столько же. Случится с тобой что — мне отвечать придется.
— Ни-и, — качает головой Галия. — Ничего не будет.
— Все деньги все равно не заработаешь, — хмурится Лазутина.
— Ни-и! — машет руками Галия. — Зачем деньги? — И признается смущенно: — Стыдно мне. Все с брухом, все с брухом… Работать когда?
Хорошо думается под стук колес, хорошо вспоминается. Самое бы милое дело заняться сейчас дневником, записать мысли и соображения насчет передислокации. Шуточки ли, почти сто тридцать семей сорвались с места и дружно, без ругани, без шума погрузились, разместились в вагончиках и поехали в темный лес. С ребятишками!
Вот по этому поводу был шум. Дней за десять до отъезда, когда уже головная группа находилась в тайге, из нового треста вдруг бумага — семейных не брать. Ступин возмутился:
— Придумали! Вывеску, что ли, повезем в тайгу?
И поехал в Горноуральск. Возвратился сердитый, совсем без голоса. Написал Хохрякову на бумажке: «Разрешают брать только с одним ребенком».
Ну, братцы! А их даже у главного бухгалтера четверо. У Ислама вон пятый наготове. Так что же — Ислама не брать?!
Даже сейчас кадровик не может думать об этом спокойно, садится на полке, заглядывает вниз, машинально пересчитывает ребячьи головы.
— Малой где? — недосчитавшись, спрашивает Галию.
— Маруська себе таскал.
Или, скажем, Галию не брать? Да пусть она хоть каждый месяц родит, а никому не уступит Хохряков такого человека!
И так уже в Айкашете кое-кто присмотрел себе хороших горемовских мастеров. Кадровик домостроительного комбината облюбовал Максима Петровича. Еще бы! В их деле такие руки на вес золота. И плотничает, и столярит Максим Петрович. И дом срубит, и шифоньер такой смастерит, что не поймешь — самодельный или купленный.
Обхаживал его комбинатовский кадровик, уговаривал. За месяц до передислокации повел в один дом, показал квартиру, вложил в руку ключик. И пообещал место старшего мастера в одном из основных цехов комбината.
Об этом Хохряков тоже не может думать спокойно. Мнет в руках газету, складывает в четырехугольник, сует под подушку и снова ложится…
Вечерами после работы стал Максим Петрович исчезать из дому. Узнал про это Хохряков и однажды решил поглядеть, куда ходит плотник.
А Максим Петрович по тропочке, по тропочке прямиком к тому дому. Хохряков подождал, когда в окошках загорится свет, и все высмотрел. Даже обиделся за плотника. Не такую бы квартиру надо давать, если переманить вздумали. Она хоть и просторная, из двух комнат, но очень неказистая, стены кое-где до решетки облупились, на потолке пятно темное — видно, крыша худая.
А Максим Петрович встал на табуретку и скребком-скребком по тому пятну…
Расстроился Хохряков, не стал больше подглядывать. Но зато другие тот дом под контролем держали. Кто-нибудь да забежит с сообщением.
— Как игрушечка квартира-то стала. Колер красивый на стены положил Максим Петрович, три краски смешивал. А по нему, по колеру, шишечки серебряные реденько так разбросал. Осталось полы покрасить.
Ножом по сердцу эти вести Хохрякову, но молчал, ни о чем плотника не спрашивал, и тот пока ничего не говорил, в поезде работал как положено.
За три дня до отправки головной группы опять услышал Хохряков:
— Полы покрашены, высохли. Вещи укладывают, переезжать собираются.
И перестало это быть секретом. В открытую объявил Максим Петрович, что остается.
Как уговаривать человека? Никто не судил его. Квартиру дали, на работу хорошую определили, деньги пойдут приличные. Может, кто даже и позавидовал семье плотника — не век же по свету шататься. Не молоды уж.
А только в день отправки головной группы пришел Максим Петрович в контору во всем снаряжении, с рюкзаком на плечах, с чемоданчиком, в полушубке и меховой шапке.
Хохряков вскакивает на полке, прижимает ладонью широкую улыбку. Как вспомнит он про этот колер, про эти шишечки серебряные, ну, братцы, не может просто! Наводил, наводил их Максим Петрович на стенах да и оставил — уехал в лес, к еловым да кедровым шишечкам. Вот тебе и все!
Записать бы про это в блокнот, да где там! Все трясется, дребезжит в старом двухосном вагончике.
В конце коридора хлопнула дверь. Кто-то быстро шел по проходу, задевая одеждой скамейки. Возле ребятишек на полу шаги притихли. Хохряков увидел, как Галия, порозовев, натянула платок на пополневший живот, проворно соскочила со скамейки и вмиг растеребила ребячью кучку — старших подтолкнула вдоль коридора, младшего захватила под мышку и пошла в соседнее купе.
— Скажите, пожалуйста, где Хохряков?
Галия не успела ответить, кадровик сам откликнулся сверху:
— Здесь, я Зинаида Федоровна.
Он поспешно надел мягкие тапки, купленные женой специально для дороги, и стал осторожно спускаться.
«Ну, братцы!»
Лицо Заварухиной было заплакано. Под глазами вспухли голубоватые мешочки. Хохряков почему-то очень смутился.
Он привык видеть жену главного инженера всегда аккуратно, красиво причесанной. А сейчас ее голова была туго стянута шелковой косынкой и от этого казалась маленькой, узкой, почти неестественной.
— Садитесь, Зинаида Федоровна. Что случилось? — неловко начал он.
Та с укором взглянула на него.
— Знаете ведь, товарищ Хохряков. Не хитрите.
Хохряков смущенно потоптался, хотел примоститься напротив Заварухиной, но здесь, высоко подняв острый подбородок, во всю длину скамейки лежала старая бабка Шарипова. Он не решился ее беспокоить и сел рядом с Зинаидой Федоровной.
Да, конечно, он знал, что случилось.
По всему составу, как перестук колес, быстро пробежала весть о том, что Клавдия Маклакова едет, а у Заварухиных новая ссора. Не спасла белая простыня, которой отгородила свое купе от людских глаз Зинаида Федоровна.
— Чем же я могу помочь? — спросил Хохряков.
— Мне непонятно, — заговорила Заварухина, досадливо поглядывая на людей, которые с интересом прислушивались к их беседе. — Мне непонятно, — повторила тихо, — разве для вас указание треста ничего не значит? Там решили как лучше, а вы по-своему сделали…
Хохряков покачал головой.
— Я все оформил, выдал Маклаковой документы, о работе для нее позаботился…
— Однако она едет в поезде.
Хохряков вздохнул, чуть поведя плечами. Он и об этом много думал на своей верхней полке.
Конечно, нехорошо все идет у Клавдии. После неудачного замужества изменился ее характер, стала дерзка, насмешлива. Иной раз ни к чему замутит мозги какому-нибудь мужику, тот начнет дома рявкать на жену, ловить Клавдию во всех проулках, а она уж и думать о нем забыла, уж другому подмигивает. До дела, правда, не доводит, а смуту сеет, злит женщин понапрасну.
На этот раз все по-иному вышло. Красив Заварухин, а уж о Клавдии и говорить нечего. Хохряков помнит, как однажды главный инженер уставился на нее из президиума. Люди в зале уже пересмеиваться начали, а он все смотрит, никого, кроме Клавдии, не видит. С того и началось… А теперь вон как обернулось — оба виноваты, а казнить одну.
— Зачем вы так, Зинаида Федоровна? Не надо бы так-то, — проговорил Хохряков. — Она, можно сказать, выросла в поезде. И отец ее с этим Горемом ездил, погиб на войне. И мать тоже. Скончалась четыре года назад.
Женщина молчала, растягивая тонкие кружева на платочке.
— А так Клавдия неплохая, — опустив руку на рыжую, торчащую из-под лавки голову пса Абдулки, продолжал Хохряков. — Работать умеет…
Он вдруг умолк, какое-то время сидел, напряженно глядя перед собой в коричневую полинялую стенку вагона. И неожиданно встал.
— Простите, Зинаида Федоровна, — поспешно сел обратно, — мне тут одна мысль в голову пришла.
— Какая? — Хохрякову послышалась надежда в голосе женщины.
Но не скажешь ведь ей, что пришла ему мысль назначить Клавдию командовать столовой. Бывшая заведующая в тайгу не поехала, любого на такую должность не поставишь. А Клавдия — человек свой. Грамотная, настырная. Тут и красоту со счетов сбрасывать не приходится: поедет в орс — чего хочешь добьется.
Ему хотелось сейчас же пойти к Ступину. Но женщина ждала ответа.
— И парторганизация поезда тоже, видимо, легко на это смотрит, — услышал он голос Заварухиной, и ее замечание неожиданно помогло Хохрякову собраться с мыслями, ответить так, как, ему казалось, следовало ответить.
— Не кажется ли вам, Зинаида Федоровна, — волнуясь, начал он, — что главная вина лежит на Валерии Николаевиче. Почему же беспартийную наказывать, а коммунисту потакать. Выгонять из коллектива женщину, чтобы, значит, мужчине было спокойнее. Вот поразберитесь-ка с этим, Зинаида Федоровна. Вы ведь образованная, культурная… У меня всю совесть изъело из-за этой истории, — похлопал себя по груди. — Даже понять не могу, как я согласился увольнять Маклакову. — И признался почти доверительно. — Отлегло, когда узнал, что едет она в поезде!
Годовалый Шарипов, держась пухлыми ладошками за скамейку, пришлепал в свое купе и уставился черными глазами на женщину. Та быстро встала и поспешно шагнула по коридору к дверям.
А Хохряков все сидел. Стук вагонной двери царапнул по сердцу: и не права Зинаида Федоровна, а все равно жалко — переживает человек. Он поднялся, переобулся в валенки и, ни с кем не обмолвившись, ушел.
Вагон заговорил.
— Ай-ай-ай, что теперь будет, — покачала головой Галия.
— А что будет? Может, все на том и закончится, — сказал пожилой мужчина, лежащий на верхней боковой полке. — Валерий Николаевич — инженер хороший, отпускать от себя такого жалко. Обойдется!
— А, видать, Заварухин не больно на себя надеется, раз сам настаивал, чтоб не брать Клавдию, — поделилась своими соображениями одна из спутниц.
— Мой тоже когда-то на Клавку поглядывал, — призналась другая и вздохнула. — А жалко мне Клавку. Красивая, а в жизни как-то не везет ей.
— Да-а, не родись красивой, а родись счастливой…
— Ах, бедная Клавочка, чем она виновата, что красоту ей бог дал! — послышался сверху довольно ехидный голос. — Она ведь за мужиками не гоняется, они к ней сами льнут.
Женщины, сидевшие внизу, неодобрительно посмотрели на Наталью Носову — тридцатилетнюю, некрасивую, недобрую на язык.
— Понужать их надо, мужиков-то, — сказала одна из молодушек.
— Она и так понужает, — вступилась за Клавдию девушка с пучком светлых волос, перевязанных тесемкой.
— Ух если бы не понужала! — послышалось сверху. — Было бы вам заботы!
Дверь вагона распахнулась, потянуло холодом. Вошел Хохряков.
— Хоть и не очень кстати я туда заявился, а дело все-таки обделал, — сказал он, потирая руки. Лицо его было оживленным. — Клавдию Маклакову назначим на новом месте заведовать столовой.
Наталья Носова приподнялась на локте. Волосы ее в мелких перманентных кудряшках растрепались, лицо опухло от долгого лежания. Не скрывая усмешки в своих небольших бесцветных глазах, она оглядела примолкших женщин.
— Ух ты, начальство теперь Клавдия у нас! — подмигнула Хохрякову.
— А что, разве плохо придумано? — Кадровик сел на краешек скамьи и начал загибать на руке пальцы: — Человек свой — раз, грамотный — два, чего захочет, того добьется — три…
— Это уж точно! — захохотала вверху Наталья Носова. Захочет — любого мужика своим сделает.
— Да не хочет она совсем, — опять вступилась за Клавдию девушка. — Отвали ты от нее, Наталья!
— Да ты что, Маруська! Мы же подружки с ней. Это я насчет того, что кому мужики дороги, пусть за них сами крепче держатся. А то у Клавки уже сил не хватает отбиваться от них.
— Своего-то не бывало, так хоть про чужих поговорить, — бросила в адрес Натальи одна из женщин — молодая, полнотелая — и пошла по вагону.
— А мне и не надо! — отпарировала Носова.
— А хоть и надо, так что поделаешь? — сочувственно-ехидно вздохнула сидящая у бокового столика.
— Хватит вам, женщины, — похлопал ладонями по коленям Хохряков и взглянул на старую бабку Галии. Ему показалось, что веки ее вздрагивают, а платок вроде оттянут — ухо высвободила. Вспомнил — говорить по-русски не умеет, а понимать — все понимает. Лежит, наверное, наслаждается. Слушает, как тут косточки друг дружке перемывают.
— Покормите-ка меня, бабоньки, — обратился он к спутницам. — Я ведь холостой сейчас. Моя Мария Карповна в тайге где-то… — И весело передернул плечами. — Ух, замерзла, поди!
— Согре-е-ют, — засмеялась Наталья Носова. — Мужиков там хватает.
На таежной вырубке стояли уже две палатки и склад-времянка. Времянку пришлось сколотить по настоятельному требованию кладовщицы Марии Карповны Хохряковой. Прибыв из Шурды со второй группой строителей, она всю ночь просидела у огромного костра. Петр Росляков из-за этого не мог спать, выбегал и звал ее:
— Иди, Мария Карповна, в палатку. Ну сама подумай, кто возьмет твое добро? Медведи и те залегли.
— Завтра же склад мне делайте, — одно твердила упрямая женщина.
Сделали ей из щитов небольшой складик. Затащила туда свое имущество и только тогда стала-раздавать его строителям. Простыни и наволочки не дала: «Извозите, а постирать негде». Те, кому не хватило матрацев, настаивали:
— Дай простыню, Мария Карповна. Я пакли настелю да прикрою.
— Еще на паклю да простыню! — отмахивалась та.
Петр услышал пререкания и распорядился:
— Белье, Мария Карповна, выдайте всем.
— Еще чего? — возмутилась кладовщица, да, видно, вспомнила, что начальник теперь Петька Росляков: надулась, но выдала.
В тот вечер посветлело в палатках. Ислам никак не мог решиться лечь в белоснежную постель.
— Ай-ай-ай, — топтался он возле нар, — какой белый!
Петр легко приподнял его, уложил и сам плюхнулся рядом.
— Спасибо Петру Николаичу, — умащиваясь в чистой постели, сказал Федор Мартынюк. — Кабы он не дал указание, кукиш бы нам показала Мария Карповна.
Сказано это было с ухмылочкой. Петр чувствовал, что в последние дни тракторист не упускает случая подтрунить над ним. Нарочито подчеркнуто величает по имени-отчеству, а раза два без надобности назвал «товарищ начальник». И все из-за того, что Петр решился нарядить его с трактором на болото встречать своих.
— Я и сам собирался, — усмехнулся тогда Федор и пошел, покачивая головой: дескать, разбежался Петр Росляков, да зря, и без него всякий знает, что делать надо.
Максим Петрович не одобрял поведения Федора. Зачем насмешничать над парнем? Он ведь не заносится, наравне со всеми пластается на вырубке с утра до ночи. И решил одернуть Мартынюка:
— Вот именно, Федор, кабы не Петр Николаевич, валялся бы ты сейчас на голом матраце. А в чистой-то постели и настроение у тебя хорошее, гляжу вон, и на шуточки потянуло.
— Я про то и говорю, что кабы не Петр Николаевич…
— Спи уж, Федор, — повернулся на нарах Максим Петрович. — Чего-то ты сегодня впрок наговорился.
Максим Петрович догадывался, что Мартынюк обижен, и без труда угадывал логику его размышлений. Федор — партийный. Раз. Со второго дня войны ездит с этим поездом — два; был простым путевым рабочим, стал шофером, трактористом, механиком — три; избирался в члены постройкома — четыре, Федору, может, и в голову не приходило рассчитывать на должность заместителя Ступина — образование-то среднее, давнее, многое подзабылось. А новым в технике Федор хоть и интересовался, но за книжками долго не сидел, больше любил ходить с Настюрой в кино — ни одной картины не пропускали Мартынюки, если не были заняты на работе. Но когда в Айкашете на собрании объявили, что с головной группой в тайгу едет новый зам — Петр Росляков, — Мартынюк опешил. Максим Петрович видел, как менялось выражение на его крупном лице, как высоко поднялись брови, собрав в складки лоснящийся лоб. Федор оглядел всех в красном уголке и, видно, заметив, что и остальные озадачены, откровенно громко крякнул и, махнув на президиум рукавицей, ушел.
Для всех это назначение оказалось неожиданным, но удивляться было некогда: в Айкашете начались сборы, на участках заканчивались последние работы. Ступин гонял своего молодого зама во все концы, заставлял вести телефонные переговоры с двумя трестами — у самого Ступина больное горло совсем отказало, — в общем, началась передислокация, и тут уж не до обсуждений.
Так что с Федором все понятно Максиму Петровичу. Никогда не скажет Мартынюк прямо, но про себя будет думать: неужели я, старожил поезда, не достоин? Неужели мальчишка лучше меня оказался?
А вот Ступин непонятен Максиму Петровичу. Все-таки молод и неопытен Петр. Как решился начальник послать на новое место сразу двух молодых командиров — бывшего геодезиста своим заместителем и водителя путеукладчика Михаила Козлова — старшим прорабом? Провожая головную группу, Ступин сказал Максиму Петровичу:
— Рад, что вы не ушли из поезда. Надеюсь на вас и на Мартынюка. Приглядите за молодежью. — И добавил невразумительно: — Ладно. Потом разберемся.
«А ребята стараются изо всех сил…» — размышлял плотник.
Почему-то вспомнилось: года три-четыре назад на одной из восточных строек подобрал Петр Росляков забытую на участке взрывчатку с капсюлем, посовался с ней туда-сюда — не знает, где схоронить, везде опасно для жизни людей. Взял и уволок к себе в клетушку — дали ему отдельную комнатку в торце складского барака, чтоб мог готовиться к экзаменам в институт. Положил он взрывчатку под койку, да так и спал две недели, пока не разыскал хозяев. Влепили тогда и взрывникам за халатность, и Петру по комсомольской линии за легкомыслие.
Горемовцы долго подшучивали над ним:
— Ну, Петя, говори спасибо, что неженатый ты, а то было бы пороху!
«Не-е-т, ничего парень… Зря уж ты… к нему… так-то, Федор…» — засыпая, думал Максим Петрович.
Долго отдыхать в белых постелях не приходилось. Только заснут, только засвистят носами — в палатку вваливаются прибывшие из Шурды шоферы, приглашают разгружать привезенные щиты. Пока разгружают — забрезжит рассвет, берут люди топоры да пилы и опять за работу на целый день.
Как-то в обеденный перерыв Петр Росляков предложил Михаилу Козлову походить по тайге, вокруг вырубки.
— Хоть посмотрим, куда приехали, — сказал он.
Шагать по глубокому снегу на узких лыжах было трудно, и Михаил не раз заикался, что пора возвращаться.
— Иди, иди, лентяй! — покрикивал на него Петр.
Наконец Мишка решительно сел на корягу и заявил:
— Дальше не пойду. Тут ку…ку… куклуксклановцев до черта! — еле выговорил, зажмурившись от усилий.
И указал Петру на три огромные ели, сверху донизу покрытые плотным белым саваном. Лишь на самом конце, под острым наконечником белоснежного колпака, зияли у каждой по две темных глазницы.
Петр свистнул от удивления. Сходство было поразительным!
— Вот сейчас я вам наподдаю! — крикнул он и неуклюже пошел к ним через небольшую поляну. Отстегнул лыжу и со всей силой пнул ногой по стволу. Не удержался и завалился в белую мякоть. Сверху крупными лепехами падал снег.
Петр, хохоча, выбрался из этого плена, протер глаза и увидел, как освобожденная ель медленно шевельнула мохнатыми лапами, стала приподнимать их, стряхивая остатки белого одеяния.
— Вот так! — кричал Петр, на одной лыже перебираясь к следующему дереву. — Лично я церемониться с вами не собираюсь!
Потом увидел на вершине огромного кедра двух больших птиц, поднял лыжу, прицелился и крикнул во все горло.
— Пах! Пах!
Птицы разом снялись с места и тяжело полетели. Вслед за ними с других деревьев поднялись в воздух еще несколько.
— Это косачи, Мишка! — орал Петр. — Тебе видно? Чуешь, куда приехали? Пах! Пах! Пах!
Наконец присел на корягу рядом с Михаилом.
— Какой-то французский ученый или писатель сказал: кто не знает нынешней Сибири, тот не может судить о будущем нашей планеты, — выпалил одним духом. — Улавливаешь?
— Ф-французу, конечно, лучше знать, — серьезно ответил Михаил.
— Мне геологи рассказывали, — продолжал Петр, все еще отдуваясь, тут недалеко озеро есть. Так щуки в нем хватаются за алюминиевые ложки, когда рыбаки моют их после ухи.
— Не врио, — сказал Михаил.
Петр осекся на полуслове, поспешно отвернул рукав полушубка. Черт возьми! Шестой час! А ушли в одиннадцать.
— В конце концов, сегодня воскресенье, — хмуро оправдывался Петр, когда они молча медленно возвращались по взлохмаченной неровной лыжне.
— Другой бы спорил, а я нет, — откликнулся Михаил. — Я твой п-подчиненный.
— Да брось ты! — обиделся на друга Петр. — Нашелся Федор второй!
Лыжи то и дело натыкались на сплетения вывороченных корней, застревали в кустарнике. В тайге потемнело. Фонаря не было. Петр чиркнул спичку, она на миг осветила дорогу — и все снова погрузилось в темноту.
Вскоре они совсем сбились с пути. Лишь поздним вечером вышли на выстрелы Ислама Шарипова.
— Ай, Петра, неладна делал! Тайга не знаешь, зачем ходишь? — взволнованно выговаривал Шарипов. — Вся палатка не спал, думал, сапсем пропал два дурня. Кладовщик ревел.
Петр и Михаил еле тащились за ним. Даже есть не стали, сразу завалились спать.
Утром Петра разбудил острый аппетитный запах. В палатке никого не было. На примятой спине «пороси» тесно стояли неровно вспоротые консервные банки. В них азартно булькала мясная тушенка.
Петр всмотрелся в часы на руке и ахнул. С минуту сидел, соображая, как это могло случиться. Все вспомнил и шмякнул кулаком по остывшей Мишкиной подушке:
— Черт, не мог разбудить!
Спрыгнул с нар. В носках прошел по хвое к брезентовой двери, оттянул ее и осторожно выглянул наружу.
Прежде всего увидел: новый щитовой домик, собранный за два последних дня, стоял под крышей. Вчера, когда они отправлялись в тайгу, крыши не было. Высокий человек в черной борчатке и шапке-ушанке уперся ногой в пень. Перед ним на щитах сидели и курили горемовцы. Федор Мартынюк удобно устроился в кабине трактора, даже ногу на ногу положил.
— А видели бы вы, как мы пни корчевали, как крышу на домик затаскивали. Это же смех один, сплошная «Дубинушка»!
Федор говорил не сердито, добродушно, и люди посмеивались, дружелюбно поглядывая на гостя.
Тот слушал, кивал. Вот снял шапку, и Петр с удивлением увидел совершенно седые, почти белые волосы. А лицо было не старым — живым, загорелым. Всей пятерней человек энергично поворошил волосы и надел шапку.
Максим Петрович встал, тронул его за рукав борчатки.
— Нет уж, вы садитесь. А то как-то неудобно получается — мы расселись, покуриваем, а вы стоите перед нами.
Гость опустился на щиты рядом с Михаилом.
Петр не знал, что ему делать. То ли притвориться больным, то ли выйти и как ни в чем не бывало присоединиться к разговаривающим.
— Просим пообедать с нами, — совсем близко услышал он голос Марии Карповны и отскочил в глубь палатки.
Женщина вошла, увидела его.
— Ой, Петя, и напугали же вы меня вчера…
— Кто это? — хмуро указал Петр на двери.
— А начальник треста из Горноуральска. Всю путь от Шурды пешком прошел. Болота проверял. Ночевал в тайге.
— Давно здесь?
— Да уж часа два с нашими беседует. Все осмотрел, все выспросил.
— Почему меня не разбудили?
— А чего тебя будить? Федор Мартынюк с Максимом Петровичем все ему рассказали. Начальник сам не велел тебя будить.
— А он знает, что ли, что я… ну… заместитель?
— А как же! — ответила Мария Карповна. — Сразу спросил, кто тут начальник будет.
Петр взглянул на нее так отчаянно, что Мария Карповна, все поняв, вздохнула и зашептала совсем по-матерински:
— А ты держи себя покрепче, Петя. Тебя назначили, ты и не сомневайся. А то так-то и примять тебя можно.
— А чего мне сомневаться? — начал было Петр, но Мария Карповна сделала рукой жест: мол, ты помолчи, послушай, чего тебе старшие скажут. Выглянула на улицу и заторопилась:
— Когда они наговорятся и придут — ты не тушуйся. Сам с начальником разговоры разговаривай. Ставь свои вопросы необходимые. — Она оглядела палатку. — Так, мол, и так, товарищ начальник, матрацев и подушек мало, простыней с наволочками не хватает. А люди все прибывают. Рукомойников нету, из банок друг дружке поливаем…
Она сдернула одну из простыней и показала Петру:
— За пять дней извозили, а постирать негде.
— Ну да уж не с грязным бельем к нему лезть, — остановил ее Петр. — С этим как-нибудь сами разберемся.
— А тогда разбирайся пошибче, — заявила Мария Карповна. — И выйдет, что перво-наперво кубогрейку надо строить.
— Не все сразу, — отбивался Петр. — Тут вон ни крана, ни трелевщика… Тракторов всего два…
— А с этим мне что делать? — потрясла простыней Мария Карповна.
— А ты сдери их сегодня да в Шурду. Там и постираешь, — предложил Петр.
Женщина приоткрыла рот, задумалась, глядя на Петра. Крепко ухватила пальцами двойной свой подбородок, оглядела нары… И вдруг полезла на верхние, приговаривая:
— Давай тогда, Петя, сымай скорее наволоки, а я простыни стягивать стану. А то неловко при начальстве грязным бельем трясти.
Петр одним духом взлетел наверх, схватил подушку, начал развязывать на ней тесемки.
За этим занятием и застал их начальник треста, войдя со строителями в палатку. Петр сидел, свесив ноги в прохудившихся носках, подушка застыла у него на коленях. Подле Петра на четвереньках замерла Мария Карповна.
— А вот и Петр Николаевич наш, проснулись.
Петр метнул на Федора сверху яростный взгляд, отшвырнул подушку, соскочил с нар и плотно встал на мягкой хвое. Протянул руку:
— Здравствуйте! Мне уже сказали, что вы прибыли.
— Здравствуйте! Малыгин, — весело щурясь, отрекомендовался гость.
— Я Росляков.
— Очень хорошо.
Наступило молчание, только на «поросе» булькала тушенка. Петр склонился, заглянул в банки.
— Садитесь с нами обедать, а то скоро уж пригорать начнет.
Наверху ойкнула Мария Карповна — совсем забыла про тушенку. Женщина так и сидела там, прижав к себе кучу грязного белья, спускаться стеснялась. Не успели управиться!
— Мария Карповна, идите забросьте белье в машину, — отчаянно ныряя из одной холодной проруби в другую, распорядился Петр. — И возвращайтесь обедать, перед дорогой вам надо подкрепиться.
Мария Карповна подползла к краю нар и опять застыла смущенная.
— Помогите! — небрежно бросил Петр Михаилу, стоявшему неподалеку.
Прораб шагнул к нарам и галантно подал Марии Карповне руку. Женщина судорожно вцепилась в нее и тяжело спрыгнула на пол. Ее подчеркнуто деликатно подхватил Мишка и проводил к дверям.
Кто-то тихонько засмеялся, весело прищурились глаза начальника треста.
— Наш горемовский шутник, — снисходительно кивнул Петр на Михаила и, решив, что отступать нельзя, справился деловито:
— Товарищи, конечно, уже рассказали вам о наших нуждах?
— Да, мы хорошо поговорили, — снимая борчатку, ответил Малыгин. — С техникой просто беда…
— Техника техникой, товарищ начальник. Вам уже, конечно, известно, в чем у нас особая нужда — я перечислять не буду. Но и быт — дело немаловажное. Вот сейчас наша кладовщица Мария Карповна поедет стирать белье в Шурду, а люди будут спать без простыней и наволочек.
— То есть как? — спросил Малыгин.
— А так, — совсем как Мария Карповна развел руками Петр. — Простыней и наволочек не хватает, матрацы тоже не всем достались — расстилают люди паклю и спят на ней.
— Почему же это? — удивился Малыгин. — Разве вы не разговаривали в Шурде насчет белья?
Петр, чтобы выиграть время, неопределенно повел плечами — ни с кем он в Шурде насчет этого не разговаривал, всего добивалась Мария Карповна. А у него других дел по горло было — не до наволочек.
— Как не разговаривали, разговаривали, — протянул Петр и взглянул на Мартынюка. Федор с явным интересом слушал беседу.
— Тогда в чем же загвоздка?
Петр вздохнул и сказал доверительно, чуть по рукаву не похлопал Малыгина.
— Знаете ведь, товарищ начальник, как у нас делается: пообещают — не дадут… пообещают — недодадут.
— Где старший прораб? — вытаскивая блокнот из кармана, спросил Малыгин.
Михаил шагнул из угла на середину палатки.
— Как же так, товарищ… товарищ…
— К-козлов, — подсказал Мишка.
— Почему же вы на месте, в Шурде, не решили этот вопрос?
«Вон, оказывается, кто должен грязным бельем заниматься», — отметил для себя Петр и с любопытством поглядел на Михаила: как тот будет выкручиваться.
— Я с ними договорился, они п-пообещали, а кладовщику выдали наполовину меньше.
«Здорово я в самую точку попал!» — удивился Петр, пожалев, что отослал Марию Карповну: пусть бы послушала, как повернулось дело с бельишком.
И великодушно пошел на выручку другу, сказал тихо:
— Я думаю, мы с этим решим, товарищ начальник. Или я или Козлов на днях побываем в Шурде…
— То есть как на днях? — усмехнулся Малыгин. — А люди будут спать в грязных постелях?
— Завтра можно сгонять, — немедленно «переиграл» свое решение Петр.
— Не завтра, а сегодня, — Малыгин написал что-то в блокноте, вырвал листок и подал Козлову. — Постарайтесь вернуться быстрее.
Петру показалось, что Мишка, ликуя, подмигнул ему. Обрадовался! В кино сходит, в бане попарится, побреется.
Петр невольно провел пальцем по усикам. Совсем потеряли форму.
— Может, лучше Петру Николаевичу в Шурду съездить да попутно насчет света решить? — предложил Максим Петрович. — А то ни почитать, ни побриться.
Петр быстро взглянул на Федора Мартынюка. Тот несколько растерянно наклонился, достал из-под нар одну из коптилок и показал начальнику.
— Вот и все наше освещение. Пусть кто-нибудь съездит да уж разом и договорится обо всем.
После обеда Петр влез в кузов грузовика, уселся на доске, укрепленной на бортах. На колени положил новенькую черную папку на «молнии», купленную для документов в Айкашете. Папка от мороза немедленно задубела.
По колесу ловко взобралась в кузов Мария Карповна. Она наотрез отказалась ехать в кабине, и туда, смущенно качая головой, сел Малыгин.
Строители уже приступили к работе, но то и дело, будто ненароком, оборачивались к машине. Им явно по душе пришелся начальник треста. Первым в тайгу заявился, такое болото пешком прошел. И не сулит молочных рек да кисельных берегов. Не болтун вроде.
Грузовик тронулся и пошел переваливаться с боку на бок, наезжая на пеньки, доски, сучья. Марию Карповну сразу отбросило к борту, но она ловко выравнялась и цепко ухватила Петра под руку.
Вот уже неделю трепыхается небольшой состав из двухосных вагонов, неторопко бежит по заснеженным просторам, подолгу стоит, пропуская стремительные пассажирские поезда и длинные груженые тяжеловесы. Бывает, уснут с вечера горемовцы на какой-нибудь маленькой станции, ночью проснутся от толчка — «Ага, прицепили, доедем!» — перевернутся на другой бок и снова спать. Утром глянут в окошко — мать честная, опять «Да здравствует День железнодорожника!». Только лозунг этот, выгоревший на солнце, вылинявший от дождей, а сейчас присыпанный снегом, оказывается в другой стороне. Выходит, никуда не уехали. За ночь перетащили состав в тупик, чтоб не мешал, и оставили. Может, сутки простоят тут, в сторонке.
Да и то сказать, торопиться особенно некуда. Так уж подошло — в Айкашете все работы закончены, а на новое место сразу всем заявляться ни к чему: жилья нет, болота, слышно, не очень затвердели, технику перегонять трудно.
— Спите, мужики, отдыхайте, — советуют женщины. — Успеете наломать бока.
— Да у меня уж на них синяки завелись, — потирает поясницу очкастый начальник производственного отдела с забавной фамилией — Бердадыш.
Женщины, посмеиваясь, смотрят на его взъерошенную голову, на примятое во время сна лицо. Одна, чуть смущаясь, хватает край его клетчатой рубахи, заправляет под ремень.
— Вовсе уж вы у нас расхлябались, мужики. Только в огород вас, на пугало.
— Раз бока отлежал, давай сказывай нам чего-нибудь, — просит другая.
Бердадыш поправляет очки на носу, приглаживает волосы и начинает:
— У меня брат сродный в Новосибирске живет. Охотник заядлый. Вот опять собрался. Жена ворчать: «Каждый выходной ты на охоту едешь. Я тебе на два рубля продуктов даю да три рубля на бутылку. Пять рублей получается. С охоты ты ничего не привозишь. Если бы я на эту пятерку купила двух кур, наша семья два дня была бы сыта». А брат мой сродный думает: «Милая жена, если бы ты знала, сколько я добавляю до твоей пятерки, так все бы соседи были сыты».
Хохочут люди. Откинув головы с модными прическами, смеются две девушки, «молодые специалисты» из отдела Бердадыша, а сами нет-нет да и взглядывают на белую простыню, повешенную перед последним, заварухинским купе. А если над перегородкой, не доходящей доверху, вдруг приподнимется рука с большими часами на широком ремне — щеки девушек розовеют, и тонкие пальцы машинально начинают ощупывать, подправлять высокие прически.
Женщины давно уже приметили девичьи взгляды, и даже немного развлекались этим в долгом пути. Они и сами частенько посматривали на белую простыню, невольно навостряли уши, заметив движения или услышав разговор. Сейчас там тихо, а в первые дни Зинаида Федоровна то и дело выговаривала мужу свои обиды. Как вот судить ее?
В другом вагоне азартно бьют по чемодану картами две женщины и два подростка.
— Пикой ходи, — подсказывает одной из играющих дед Кандык, а мальчишка сердито взглядывает на него, но молчит — неудобно старому выговаривать.
Женщина лихо выбрасывает на чемодан бубновую десятку.
— Кто ты после этого? — сердится дед Кандык. — Дурная — да и только!
— А ты не подглядывай, — добродушно откликается та. — Мальцы на тебя осердятся, а со мной играть не станут.
С верхней полки Леха только что спустил Кольку Прахова и осторожно заглянул через низкую перегородку.
Клавдия лежала лицом в подушку, но не спала.
— Сказки твои слушала, — вздохнула она. — Откуда знаешь их столько?
Механик смущенно улыбнулся.
— Книжки такие покупаю да и сам когда складываю.
Клавдия не ответила. Молчал и Леха, не решаясь заговорить. Да и о чем? На свою тему лучше не заводиться.
— С повышением тебя, — не придумав ничего другого, пробормотал он.
Клавдия быстро приподнялась, повернула к Лехе лицо.
Оно вмиг оживилось, глаза заиграли, зубы влажно заблестели в улыбке.
Леха раскрыл рот, забыл, о чем спрашивал.
— Это же смех просто, правда, Леха?
— Какой смех? — бестолково повторил механик и, протянув руку, трепетно провел ладонью по темным волосам Клавдии.
Та немедленно отбросила его руку, но парень, неловко изогнувшись, отчаянно обхватил Клавдию, зажав в горячем кольце.
— Отпусти, — вырывалась она. — Дурак!
Леха разжал руки, откинулся на подушку. Успел заметить, как Клавдия, приглаживая волосы, заглянула вниз, не видел ли кто. Но там азартно бились в карты.
— Злости в тебе сколько, Клава… — еле слышно произнес парень.
Клавдия уже успокоилась.
— Будешь злой, — ответила сердито. — С тобой поговорить хотела, поделиться, а ты сразу лапаться…
И легла, укрывшись одеялом по самое горло. Леха свесил над ней светлый чуб.
— Не серчай… Говори, чего хотела.
Клавдия молчала.
— Говори, не серчай…
Клавдия вздохнула, опять приподнялась, посмотрела на парня, и тот отвел глаза в сторону.
— То совсем брать на новое место не хотели, то заведующей столовой назначают. Смешно…
Сказала тихонько, удивленно. Не только смеху, а и улыбки в голосе не было. Лехе показалась она вдруг маленькой, беззащитной. Так бы взял ее с полки, положил рядышком на одну руку, а другой бы прикрыл ото всех. Но он и шевельнуться не смел.
— Почему смешно? Ты сможешь…
— Знаю, что смогу. — Механик услышал в ее голосе прежние задиристые нотки. — Я не про это. А про то, что…
И замолчала. И Леха не переспрашивал, поняв, что запуталась Клавдия в своих мыслях, сама толком не знает, на кого хочет пожаловаться.
— Дорога у нас длинная, — осторожно начал Леха. — Взяла бы да и сходила к Хохрякову, узнала бы про все. Как, мол, и что… И прочее…
Клавдия слушала.
— Сначала, наверно, котлопункт будет. Пока столовую-то выстроим. Вот и узнай, как насчет посуды, насчет продуктов…
— Доставят, наверно…
— Что-то доставят, а что-то самой добывать придется. Мы ведь сразу есть-то запросим.
Леха говорил степенно, обстоятельно, как глава семейства, которого слушают в доме с первого слова.
— А может, и правда сходить мне к Хохрякову?
— Сходи, Клава, — Леха все смягчал и смягчал нотки в голосе, радуясь, что она слушает, спрашивает. — А вдруг смету какую составить надо или финансы подсчитать…
— И правда, пойду я, Леха.
Клавдия села за перегородкой, стала прибирать растрепанные длинные волосы. Леха, чуть скосив на нее глаза, подсунул под себя руки, придавил их своим большим телом. А когда Клавдия, повязав голову пуховым платком, спустилась, перевернулся, взбил кулаками комкастую подушку:
«А вот постараюсь, так и будешь моя!»
В одном из вагонов сидел у столика и просматривал какие-то бумаги начальник Горема Ступин. Он живо повернулся, услышав голос Заварухина, снял очки, легонько откашлялся, готовя к разговору свое больное горло.
— Доброе утро, Валерий Николаевич!
Ступин был уже немолод. Лицо худощавое, с шершавой обветренной кожей. На лбу и щеках несколько отметин — следы оспы. Поражало, что корявины оставались белыми даже тогда, когда лицо Ступина вспыхивало.
Заварухин огляделся. Его порадовало, что в купе никого не было. Люди разошлись по вагону, стесняясь, видимо, все время торчать на глазах у начальника. Главному инженеру хотелось поговорить со Ступиным с глазу на глаз.
— Очень хорошо, что вы пришли, — оживленно заговорил тот, жестами помогая своему сиплому голосу. — Я как раз собирался послать кого-нибудь за вами. Садитесь, пожалуйста!
И, не дожидаясь, пока Заварухин устроится, продолжал непривычно многословно:
— Я вот что думаю, Валерий Николаевич. Не пересесть ли мне в скорый поезд и не махнуть ли в Горноуральск. Пока вы добираетесь, я в тресте все дела утрясу. И, возможно, на стройку прибуду раньше вас. С Хохряковым я уже поговорил.
Заварухин быстро взглянул на Ступина и отвернулся к окну. Сказал суховато:
— Ну что ж… Поезжайте, конечно.
Как раз об этом и шел он поговорить с начальником. Только в Горноуральск намеревался поехать сам. Был бы Ступин потоньше, поделикатнее, сам бы предложил эту поездку главному инженеру. Ведь все знает, все слышит, но усиленно делает вид, что ничего не замечает. Весь поезд в курсе дела, а от него, видите ли, тонкая простынка все скрыла.
За последние дни Заварухин о многом передумал. Приходила даже мысль вернуться в сибирский трест, попросить другое назначение. Но быстро отбросил это — несерьезно. Да и манила его таежная стройка. И сейчас он просто хотел уехать вперед, сделать все, что нужно, в тресте и хоть немного отдохнуть от тягостных разговоров с женой.
«Может быть, сказать Ступину напрямик: видите, как у меня все сложилось. Не находите, что именно мне следует уехать на какое-то время?»
Но Заварухин знал: в Горноуральске у Ступина жена, дочь замужем, внук. После долгих скитаний он ехал на работу в свои края.
Подъезжая к большой станции, Ступин на ходу натянул черный полушубок, пошел по проходу, приложив руку к горлу.
— Товарищи, — тихонько хрипел он. — Я уезжаю в Горноуральск, в трест. Валерий Николаевич остается.
Заварухин молча следовал за ним.
На соседнем пути стоял поезд Владивосток — Москва.
— Очень мне повезло, — откровенно обрадовался Ступин.
Проводив начальника, Заварухин решил навестить Хохрякова и запрыгнул в узкий тамбур одного из вагонов. А с другой стороны, из противоположных дверей, прямо в руки к нему — Клавдия.
На миг они застыли, дыша друг другу в лицо. Но вот Клавдия опомнилась, обеими руками оттолкнулась от пушистого свитера, на котором знала каждую полоску, и выскочила из вагона.
Валерий Николаевич постоял секунду с вытянутыми руками и, круто повернувшись, спрыгнул на междупутье.
Так и не побывали ни тот, ни другой в этот день у Хохрякова.
А он, спустившись со своей полки, пристроился у маленького столика и на аккуратно разрезанных листочках писал объявления четким красивым нажимистым почерком:
«Завтра, в три часа дня, в шестом вагоне состоится общее собрание. Приглашаются все, желательно, чтоб присутствовали и дети школьного возраста.
Тема беседы: «История нашего славного коллектива». Докладывают ветераны поезда и Хохряков».
Исламовы ребятишки лезли ему под руку, заглядывали через плечо, а он все писал и удивлялся, как раньше не сообразил! Когда и проводить воспитательную работу, как не сейчас, пока все в куче. Сколько дней впустую прокрутился на полке! Ну, братцы, просто передать невозможно, как жалко потерянного времени!
Давно хотелось Хохрякову провести такую беседу, материал он собрал богатый. Особенно необходим разговор с молодыми, с теми, кто пришел в поезд позднее. Пусть знают, что попали они в коллектив, который начинал свой трудовой путь под бомбами, с самых первых дней Великой Отечественной войны. Пусть знают и ценят это.
Он сам пошел по составу, расклеивая объявления и устно сообщая людям о собрании. И после его ухода в вагонах задумывались ветераны, ворошили память, вызывали далекие видения войны, воскрешали дела и события послевоенных дней.
Дед Кандык, к которому Хохряков обратился особо, с минуту постоял в растерянности, но, осознав наконец всю почетность возлагаемой на него миссии, презрительно глянул на двух «несерьезных» бабешек и пацанов-несмышленышей, еще разок заглянул в карточный веер, безнадежно махнул рукой и пошел в свое купе. Там он сказал жене Митрофановне: «Не тревожь меня, мне к собранию готовиться надо», покряхтывая, влез на вторую полку, с головой укрылся одеялом и притих…
Все шире раздавался круг на таежной вырубке, все дальше отступали молчаливые сосны, ели, березы. С утра до ночи трещали трактора, выравнивая отвоеванную у тайги площадку. Кран вгрызался острыми зубьями ковша в мерзлую землю, делал неглубокий котлован и сразу же на этом месте начинал расти щитовой домик.
Появился первый трелевщик. Строители ходили вокруг него, осматривали гусеницы, гладили лакированные ярко-красные бока и черную с антрацитным блеском спину. Еще не приходилось иметь дело с такой машиной.
Водитель из ремонтно-прокатной базы торопливо разъяснял горемовским механикам, чем трелевщик отличается от трактора. Водитель намеревался сегодня же отбыть из тайги домой, под Горноуральск.
Первым сел в кабину трелевщика Федор Мартынюк и двинулся по вырубке, немедленно разворотив кучу кирпича, сваленного в центре площадки.
— Ай, сатана! Зачем так?
Ислам Шарипов вылетел из домика, в котором складывал печь, и пошел на трелевщик со сжатыми кулаками. Тот попятился, с перепугу наехал на штабель новых щитов и замер в растерянности.
Костя Плетнев оживился, выплюнул окурок, обнажил в ухмылке широкие редкие зубы.
— А ну-ка, Федор, дай я покатаюсь!
Плотно захлопнул за собой кабину, погудел. У солидного трелевщика оказался неожиданно озорной звонкий голос. Костя внимательно оглядел площадку, на которой задумал совершить свой триумфальный пробег. Спортполе хоть куда: где пни, где кирпичи, где бревна… И все-таки изловчился Костя и довольно ловко провел трелевщик между этими преградами. В конце вырубки развернулся, взрывая снег и землю, и прибыл к месту старта.
Строители хвалили его, Федор хмурился, приезжий водитель потирал руки — при таких способностях местных трактористов сегодня же можно будет отбыть домой.
Костя немного понаслаждался дифирамбами в свой адрес и пошел к МАЗу. Надо кое-что подремонтировать да и отправиться в рейс за щитами. Чего хотел Костя, то доказал: утер нос Мартынюку, который в последнее время ворчит не в меру, придирается то к Петру, то к Михаилу и на других фыркает.
Костя оглянулся. Федор опять уже сидел в кабине трелевщика. Плотно, по-хозяйски. Вполне можно догадаться, что Мартынюк не отступится от новой машины.
Ну и пусть. А Косте разве плохо навещать шурдинскую пельменную, пропускать там рюмочку с мороза? Беседовать с нефтяниками, с газовиками? Дорогу через болото они общими силами подправили, глубокие колдобины закидали сосенками, присыпали щебнем — и ничего, ездить можно.
Костя еще раз оглянулся на алого красавца, которого уже более ловко разворачивал Мартынюк, и поставил точку: МАЗ лучше, на трелевщике далеко не уедешь.
На лесной вырубке стало веселее. В палатках теперь было светло, работала привезенная Петром маленькая передвижная электростанция — «жэска», так называли ее строители. Женщины из головной группы, перебравшись в тайгу, навели свои порядки. Завесили верхние нары цветастыми пологами, заставили мужчин сделать в палатке деревянный тамбур — стало уютнее, теплее. Узнали, что в трех километрах от вырубки есть небольшая речка, и отказались пить растопленный снег. Пришлось пробивать зимник и возить из речки воду в бочке. Потребовали баню. Петр с Костей Плетневым трое суток волокли трактором из Шурды вагончик с котлом, установили его на высоких бревнах, дооборудовали, затопили — побежали женщины в дымную баньку, отмыли, выскребли уляпанные стены, скамейки и вволю напарились. А потом мужчины потянулись в горячий вагончик. Выходили из него веселые, отдохнувшие.
Праздник в тот вечер был в маленьком палаточном поселке. Озорные шутки до поздней ночи летали с верхних нар на нижние и обратно с острой добавочкой — мужчины не оставались в долгу. Даже песни попели в тот легкий вечер, уснули после часу ночи. А в четыре утра прибыли из Шурды машины со щитами. В разогретые постели завалились вздремнуть усталые шоферы.
На вырубке кроме палаток стояли уже несколько четырехквартирных домиков и барак. Максим Петрович с бригадой вставлял рамы, навешивал двери. Ислам Шарипов с подручными торопился, клал печи. А вокруг со скрипом и скрежетом падали деревья, тяжело уступали клочки промерзлой земли под людское жилье.
В один из таких дней на стройку неожиданно приехал Ступин. Вылез из вездехода, огляделся. И со всех сторон вырубки к нему пошли люди с покрасневшими от недосыпания глазами, с натруженными руками, но с ясными улыбками на лицах. В этот миг никто из них не вспомнил, что Ступин далеко не из тех, к кому можно в любой момент подойти с открытой душой и поделиться. Обычно в часы приема люди заходили к нему в кабинет робко и выходили через одну-две минуты, смущенные быстротой его решения, даже если оно было в их пользу: все казалось, что не успели они рассказать начальнику главную суть своей беды. И вместо радости от помощи на душе оставалось чувство неловкости, будто получили они эту помощь незаконно.
Сейчас они шли к нему как к самому близкому человеку. Дикая морозная даль, трудности, с которыми они здесь встретились, преодоление их в нелегкой борьбе — все это было как пропуск для разговора по душам. К тому же с этим человеком пришла самая первая весточка от своих — сейчас узнают, где они там едут, когда прибудут, как там жены, ребятишки… Может, и письма привез…
Ступин мгновенно ощутил всю непривычность такого общения со своими подчиненными и какое-то время стоял, ошеломленный мыслью, что не сможет сообщить никаких особых подробностей — ему и в голову не пришло перед отъездом в Горноуральский трест что-то разузнать в поезде о семьях этих людей.
Он только мог сказать, что все, кажется, здоровы… поезд подолгу стоит на станциях… продвигается медленно… Да, мог бы сообщить, что Клавдия Маклакова все-таки едет, но заводить разговор об этом не хотелось. Несолидно.
— Баба моя еще не родил? — терпеливо дождавшись своей очереди, спросил Ислам Шарипов и осклабился так широко, что глаза превратились в щелки.
— Нет… Кажется, нет… «Уж об этом-то, наверно, было бы всем известно», — пронеслось в голове Ступина. — При мне, во всяком случае, нет, — уже более жестко сказал он и почувствовал, как снова выросла стена между ним и этими людьми, увидел, как на лицах сквозь гаснущие улыбки уже проступали усталость, отчужденность, разочарование.
Усилием воли Ступин стряхнул неожиданную растерянность, непривычное смущение и прикрылся верным панцирем — деловитостью, интуитивно сознавая, что именно за это качество люди ценят его и, возможно, прощают многое.
— Пройдемте, пожалуйста, по стройке, товарищи.
— Может, перекусите с дороги? — неуверенно предложила Мария Карповна.
— Нет, нет, сначала по стройке.
Ночевать он не остался, уехал после обеда. Сообщил, что по договоренности с трестом берет небольшой отпуск без содержания — хочет побыть с семьей, пока в тайге не начались основные работы.
Максим Петрович, который сопровождал его во время осмотра строительной площадки, с чувством недоумения вспоминал потом об этом визите…
Обойдя небольшую вырубку, они вошли в палатку и сели возле горячей печки, на которой Мария Карповна оставила им обед.
— Рослякова вы, наверно, дорогой встретили? — угощая начальника, не выдержал Максим Петрович. Его удивляло, что до сих пор Ступин сам не упомянул об этом — ведь разминуться на болоте с Петром им было негде.
Ступин, начав есть, кивнул и, взглянув на Максима Петровича, проговорил несколько торжественно:
— Поздравляю вас с повышением.
Старый плотник смутился, не поняв, ирония или одобрение прозвучали в словах начальника.
— Росляков поставил меня бригадиром, — сказал негромко. — Не знаю, как посмотрите…
Ступин опять кивнул.
— Я не возражаю.
Неловкость повисла под сводами палатки. Максим Петрович, оставив еду, стал без нужды запихивать полешки в раскаленную печку, а Ступин — собирать на столе крошки и скатывать в шарик.
— Ну и как он тут?..
Максим Петрович ответил не сразу. Не торопясь закрыл горячую дверцу, замел голиком мусор, ополоснул под рукомойником руки и только тогда плотно опустился на широкий пень, специально оставленный в палатке для сидения.
— Работает, — проговорил с нажимом и подправил пальцами разлохмаченные длинные брови. — Разве в тайге такой пейзаж был, когда мы прибыли сюда? — Указал в окно на строящийся поселок.
Ступин кивнул.
— Уж который раз в Шурду мотается, — несколько даже сердито промолвил Максим Петрович. — Что-нибудь да раздобудет для людей… Пилу вон в Шурдинском леспромхозе выпросил…
Ступин вздохнул, поднялся за столом:
— Трудно, трудно… Знаю. Молодой, неопытный… Вот уж съедемся все вместе… тогда и видно будет…
Плотник с нетерпением ждал возвращения Петра. Очень интересно ему было узнать, какой разговор состоялся у них при встречах на болоте, — по его расчетам, на обратном пути они должны были снова столкнуться, другой же дороги нет.
Росляков вернулся и сообщил: в первую встречу Ступин ни о чем не расспрашивал, держался за укутанное шарфом горло.
Петр сам рассказал ему обо всем. А на обратном пути Ступин спал в кабине, не проснулся даже тогда, когда его шофер забрякал ведром, делясь бензином с водителем встречного грузовика.
— Ну и как ему наш «город»? — тихонько пытал поздним вечером Максима Петровича Росляков. — Ну что хоть он говорил? А «жэску» показали ему? А баню?
— Все показали…
— Ну и что он?
— Не ожидал, говорит, что столько сделано в короткий срок. Не снижайте, говорит, темпов, скоро наши приедут.
Тут старик не погрешил против истины — Ступин действительно сказал так, обходя вырубку.
Петр удовлетворенно вздохнул. На другой день он решительно заявил строителям:
— Домики штукатурить не будем.
— То есть как не будем? — опешил Максим Петрович, а Федор Мартынюк ехидно заметил:
— Ну, дела! Как сажа бела.
Михаил Козлов тоже посмотрел на Петра озадаченно. А тот порозовел, но стоял на своем. Разъяснил: штукатурные работы отвлекут силы от строительства домиков. А семьи все равно какое-то время будут жить в Шурде — принять их сюда нельзя, жилья недостаточно. Скорее всего они приедут в тайгу в середине марта.
— А в марте здесь наступит весна, — съязвил Федор Мартынюк.
— Весна в марте не наступит, — отпарировал Петр, — но через полмесяца после их приезда наступит апрель. Живем же мы в палатках.
— Живем как не живем. Волосы по утрам отдираем. А там с ребятишками приедут.
— Ребятишек можно укладывать поближе к печкам, — поддержал Петра старший прораб.
Мартынюк только языком цокал:
— Что же Ступину вчера на болоте такую глупость не ляпнул?
— Во-первых, он спал, — невозмутимо ответил Петр. — Во-вторых, я это сегодня ночью придумал.
Федор плюнул под ноги и пошел, но Максим Петрович остановил его:
— Погоди, надо все-таки решить, штукатурить или нет.
— Я рабочий класс. Тут вон начальство есть, пусть оно и решает, — насмешливо кивнул Мартынюк на Петра и Михаила.
Городок Шурда оживился с прибытием поезда строителей. Вот уже неделю стоит состав в тупике, и в привокзальной столовой повара еле управляются с приготовлением обедов — спрос на щи и пельмени заметно увеличился.
Местные жители с интересом приглядывались к приехавшим. Порой заговаривали откуда, куда. Те охотно рассказывали: прибыли строить дорогу в тайге. Пока жилье не готово, здесь, в Шурде, поживут в вагонах.
— А ребята как?
— А ребята, которым учиться, в ваш интернат пристроили, а которые помладше — с нами в тайгу поедут.
— Так ведь болота там, сказывают…
— Ага, болота. Их засыпать надо и дорогу по ним укладывать.
Какая-то шурдинская бабка усомнилась:
— Да где их засыпешь, экую прорву! Я вон лонись на ближнее по клюкву пошла, ведро-то поставила, а сама с кочки на кочку перелезала. Набрала это клюквы, вернуляся, а ведра нету. Усосало его болото.
— Да ты заплуталась, поди, не в ту сторону пошла? — посмеивались над ней.
— Пошто не в ту? В ту!
— Как же оно тебя-то не усосало?
— Ну да я все ж таки на двух ногах!
— МАЗ вон у нефтяников на четырех колесах, да и то затянуло. Вертолетом доставали, бабушка! — сообщил один из шурдинских жителей.
— Да что ты?! Добыли?
— Добыть-то добыли, а его опять усосало.
— Батюшки!
От нечего делать горемовцы ходили по городу, рассматривали дома на улицах. Удивлялись, что стареньких, обветшалых совсем немного. В основном кряжистые, крепкие, с добротными воротами. Чувствовалось, что народ живет хозяйственный, оседлый, заработок имеет хороший.
Вот дом на четыре окна, весь беленький, оштукатуренный, на высоком каменном фундаменте, под шиферной крышей. Резные наличники покрашены в оранжевый цвет.
— Кто же в этом доме живет? — поинтересовалась Клавдия и прочитала на табличке, прибитой к воротам: «Пролетарская, 16, Глазырин М. К.».
Калитка вдруг приоткрылась, и на улицу высунулась лысоватая голова человека лет пятидесяти или чуть постарше.
Хозяин настороженно осмотрел остановившихся возле его дома Клавдию, Леху и Наталью Носову.
— Я тут живу. А вам что от этого? Ищете, что ли, кого?
— Да нет, дяденька, не ищем, — ответила Носова. — Дом у вас уж больно красивый. Стоим глядим.
— Дом как дом, — посмотрел на крашеные наличники хозяин. — Пенсия у меня невелика, хоромы на нее не выстроишь.
— Да неужто вы на пенсии? — удивилась Наталья. — Еще такой крепкий мужчина…
— По болезни мне пенсия положена. А вы кто такие будете?
— А с поезда мы, дорогу строить приехали.
— А-а-а, — заинтересованно протянул хозяин. — Слыхал, слыхал. — И вдруг широко распахнул калитку. — А вы заходите-ка, заходите. Разговорчик у меня к вам имеется.
Леха с Клавдией переглянулись, а Наталья Носова, недолго думая, перешагнула через доску, но тут же отпрянула назад: из будки, гремя цепью, вылез маленький заспанный щенок, зевнул и, виляя задом, потопал к людям.
Горемовцы расхохотались. Клавдия нагнулась, и щенок, повизгивая, стал лизать ей руки. Хозяин взял собачонку, унес в конуру.
— Нельзя баловать. Она сторожем должна быть, а не игрушкой.
— Как ее зовут?
— До поры до времени знать не положено. — Хозяин закрыл калитку на засов. — Вы вот обследуйте-ка мой двор, — сделал рукой круговой жест.
Горемовцы, недоумевая, осмотрелись. Двор был большой, наполовину крытый тесом. Под крытой частью в углах стояли лопаты, метлы, лари. Виднелись низкие двери в хлевушках и сараи. Середина двора была очищена от снега чуть не до земли.
— А чего нам на него глядеть? — пожал плечами Леха. — Мы в столовку опоздаем.
— Да ладно тебе, парень, про столовку. Чего тебе в столовке-то подадут? Не велики там разносолы. А я грибков своей заготовки поставлю, пельменей наварю, клюквой мороженой попотчую…
Наталья Носова решительно подхватила Леху и Клавдию, потянула к крыльцу.
— А и отведаем, коли так, — сказала она. — Раз приглашают, чего не пойти?
Некрасивое лицо ее оживилось, она почти кокетливо поглядывала снизу на хозяина, вытирая о тряпку подшитые валенки.
— Прошу обратить внимание и на сенцы мои, — щелкнул хозяин выключателем. Под потолком зажглась маленькая лампочка.
Сени тоже были просторные. Вверху полки, на них старые чемоданы, латки, корытца и еще какая-то утварь. Тесовая дверь, закрытая на висячий замок, вела, видимо, в кладовую.
— И ее освобожу, коли надобность будет, — похлопал хозяин по двери. — В дом теперь пойдемте.
Там было тепло и чисто. В подтопке большой русской печи пылали дрова.
— На печь мою запросто можно троих уложить, — продолжал хозяин. — Хоть вдоль, хоть поперек.
Клавдия, развеселившаяся от тепла и уюта, спросила:
— Зачем же троих-то, не знаю, как вас звать-величать?..
— До поры до времени знать не положено, — усмехнулся Леха.
— А вот это ты зря, парень, — обиделся хозяин. — Щенок — одно, а я — другое. Звать меня Михаилом Клементьевичем, а фамилия моя — Глазырин. На воротах все обозначено.
Топчась у стола, он похлопал ладонью по свежепокрашенным скамейкам:
— И тут запросто двое выспятся.
— Чего это вы нас по полкам-то раскладываете? — не выдержал Леха.
Хозяин рассмеялся, довольный. Ему явно нравилось загадки загадывать.
— А ты погоди, погоди, — добродушно приговаривал он. Достал с полки большую кастрюлю, вылил в нее из чайника бурлящий кипяток, бросил щепоть соли, поставил на алое отверстие в подтопке. Снял с гвоздя сито и вышел в сени.
— Хозяйки-то нету, что ли? — звонким шепотом спросила Наталья и, отведя в сторону портьеры, осторожно заглянула в комнату.
— Ишь ты!
В углу на тумбочке стоял большой приемник, прикрытый белой вышитой салфеткой. В другом углу этажерка с книгами, рядом диван с валиками, обтянутый белым чехлом. Посредине стол. Из-под вязаной скатерти просматривалась его темная полировка. Стены оклеены обоями, по ним фотографии в рамках. В правой стене еще дверь — видно, в спальню.
«Хозяйки-то нет, что ли? — продолжала соображать Наталья. — Так опять вышитое все… и чисто кругом».
Глазырин внес сито, наполовину заполненное замороженными пельменями.
— Вот сейчас мы их в кипяточек, — он ловко бросил в кастрюлю горсть пельменей, потом еще, еще… Шумовкой повернул их разок и оставил.
Открыл настенный шкафчик, взял две тарелки и опять в сени. Вернулся, неся в одной соленые крепкие груздочки, а в другой — горку заиндевевшей клюквы.
Накрыл стол. Наталья пересчитала: всего по четыре, никого больше не ждет.
Снял с полки и обтер тряпкой литровую бутылку.
— Свое изготовление, уж не обессудьте.
«Какой обиходистый», — думала Наталья и терялась в догадках: есть у него жена или нет? Вроде есть и вроде нету.
— Давайте я помогу вам, — встала она со скамейки, но хозяин указал ей рукой на место.
Леха с Клавдией молча следили за ним, ни о чем больше не спрашивали. Леха здорово проголодался и решил не церемониться — не напрашивались, сам позвал.
Клавдия хитро поглядывала на Наталью, догадываясь о ее тайных мыслях. От всех скрывает Наташка, как хочется ей иметь своего мужика, злится, если говорят про это. А Клавдия-то знает…
Пельмени всплыли вверх, лениво перевертывались в ароматной пене, показывая набухшие белые бока. Хозяин половником начал выкладывать их в большую эмалированную миску. Долго гонялся за последним, самым прытким. Поставил миску на стол, а в кипящую воду запустил новую партию.
Сел на табуретку и стал разливать по стопкам вино. Для Клавдии налил с верхом.
— Вот какого счастья я вам желаю! — поднял палец хозяин. — Чтоб жизнь у вас была полная, обеспеченная.
Наталья усмехнулась, а Леха быстро поглядел на Клавдию и на Глазырина. Вот в чем загадочка!
— Может, теперь про дело скажете? — напомнил хозяину. Но тот, похоже, потерял всякий интерес к делу.
— Дело не волк, в лес не убежит. Мы лучше выпьем сейчас за здоровьице… как прикажете называть вас?..
— Не положено знать до поры до времени! — улыбалась Клавдия, но хозяин на этот раз не обиделся, тоже рассмеялся.
— А мы подождем, — многозначительно подмигнул он. — Нам неторопко. Вы теперь в наши края приехали, дорожки-то, может, и столкнутся.
— Наши края чуть не за сотню километров отсюда, за болотами, — уточнил Леха.
— Ну и ничего. Сперва далеко, а дорогу построите — близко будет, — глядел на Клавдию Глазырин.
— Дорогу построим и уедем отсюда, — отрубил механик.
— А может, я остаться надумаю? — Клавдия явно подтрунивала и над Натальей, и над Лехой.
— Тебя не больно оставишь, ты пищишь да едешь, — услышала в ответ и резко повернулась к Носовой. Быть бы перепалке, да Глазырин вдруг настороженно шикнул на гостей.
В калитку стучали.
— Я открою, — опередила Наталья хозяина.
Дверь широко распахнулась, вошла плотная краснощекая от мороза женщина в полушубке, покрытом синим миткалем. Быстро оглядела гостей, ничего не сказала, сняла шапку, швырнула на печь меховые рукавицы, сняла валенки — и их туда же.
— Здравствуйте, — бросила наконец. — Где красные тапки?
Хозяин живо вытащил их из-под припечка. Надела — и к рукомойнику. С мылом вымыла руки, крепко протерла полотенцем каждый палец и села на табуретку.
— Гости у нас? — внимательно всмотрелась в Клавдию.
— Это как раз с того поезда люди… — начал Глазырин.
— А-а, — хозяйка снова оглядела Леху и Клавдию острыми серыми глазами. — Ну и как? — полуобернулась к мужу. — Показал им наш двор, сенцы, амбар?
— Показал.
— Ну и как? — теперь она обращалась к Лехе.
Тот пожал плечами, думая, куда девалась Носова. Шуба ее на гвозде висит, а самой нету.
— Двор как двор, — ухмыльнулся он. — Во дворе злая собака.
Хозяйка уже аппетитно ела пельмени, которые положил ей на тарелку Глазырин, стопку отставила, на реплику Лехи никак не отреагировала.
— И сенцы как сенцы, — в тон Лехе вставила Клавдия. Глаза ее уже опять смеялись. — Вот только не придумаем, чего нам с этим двором и с этими сенцами делать? — развела она руками.
Леха весело рассмеялся и давай цеплять из миски пельмени. У Глазырина-то, оказывается, баба есть!
— Значит, ты толком не пояснил ничего? — не глядя на мужа и продолжая есть, сказала женщина.
— Не успел… Тут пельмени как раз поспели.
— Фаина где?
Хозяин кивнул на дверь, ведущую в горницу.
— Ела?
— Нет.
Опорожнив тарелку, хозяйка встала, зачерпнула из кастрюли пельменей, положила на край тарелки ломоть хлеба, вилку и подала мужу. Тот пошел с этим в комнату.
Вернулась Наталья. Лехе показалось, что она чем-то встревожена. Ничего, однако, не говоря, Носова села доедать свои пельмени.
— А со двором и сенцами вот что делать, — хозяйка взглянула на оживленное лицо гостьи и чуть смешалась — до того хороша была Клавдия, раскрасневшаяся, озорная.
Из комнаты вышел Глазырин, неся перед собой еду. Пожал плечами. Хозяйка скинула в кастрюлю часть пельменей, плеснула в оставшиеся бульону и снова отдала тарелку мужу. Глазырин направился в сени.
«Хорошо кормят собачонку», — веселился Леха.
Глазырин вдруг вернулся, поспешно заменил вилку ложкой и опять вышел. Женщина, о чем-то подумав, последовала за ним.
— Собачка-то у них ложкой хлебать приучена, — фыркнул Леха.
Наталья вытянула над столом шею, прошептала:
— Это они не собаке…
Вошла хозяйка.
— А со двором и сенцами вот что надо делать.
И очень складно, по-деловому изложила свое предложение. Их дом, их двор строители могут использовать как перевалочную базу. Прибудут, скажем, из Горноуральска запасные части к машинам или инструменты… Где же это хранить, пока на место переправят? Шоферам переночевать надо. Где? Или кто в командировку в Горноуральск поедет — тоже тут до поезда отдохнуть может. Глазырина рекомендуется использовать как толкача. Он в Шурде всех знает. Сама она снабженец в одной организации. И от нее польза будет. Если в силах — всегда сделает.
Глазырину, конечно, нужно оклад положить и за постой и охрану горемовского имущества подбросить.
Это все обсудить надо. А дом удобный, от вокзала близко.
Женщина говорила обстоятельно, гости ели пельмени, слушали ее с интересом. Глазырина все не было.
— Так это уж вам с начальством побеседовать надо, — наконец сказал Леха и сытно икнул.
Хозяйка пронзительно поглядела на него, потом на Глазырина, который вошел с пустой тарелкой.
— А вы кто же будете? — снова обратилась она к гостям.
— Я механик, — ответил Леха.
— А я путевая рабочая, — сказала Наталья.
Хозяйка презрительно глянула на мужа и резко поднялась с табуретки.
— А я была комендантом в общежитии, а сейчас меня заведующей столовой назначили.
Слова Клавдии, сказанные просто из озорства, все-таки произвели впечатление. Хозяйка посмотрела на нее внимательно.
— Вот и вы тоже. Получите продукты, куда с ними денетесь?
— И правда куда? — смеясь глазами, оглядела всех Клавдия и в упор уставилась на хозяина. — Пустите меня с продуктами или еще с кем переночевать в горнице, а?
— А это уж как договоритесь, — отведя глаза в сторону, кивнул тот на жену.
Леха обещал передать разговор начальству.
Как только вышла из ворот, Наталья схватила друзей под руки и зашептала:
— У них кто-то в огороде кашляет…
— А ты зачем в огород-то бегала?
Настроение у Лехи было отличное. У Глазырина-то, оказывается, баба есть! Она наломает бока, если муженек на других заглядываться станет.
Заварухин по приезде в городок немедленно разыскал начальника Шурдинского строительно-монтажного поезда Гурьянова, а тот познакомил его с представителем группы заказчика Клестовым — сердитым, просто взбешенным чем-то маленьким человечком.
— Горем? — коротко спросил Заварухина Клестов и потыкал пальцем в спину человека, стоявшего в кабинете лицом к окну. — Вот! Полюбуйтесь! — заговорил тонким, почти женским голосом. — Вас уже к черту на рога забросили, а этот, — подбородком дернул в сторону молчавшего, — сел на сваю и ногами болтает. Где мост? Мост где?! — почти взвизгнул он и помахал над плечами пухлыми ладошками. — К весне крылышки прилаживать прикажете?..
Он забегал по кабинету, мелко перебирая короткими ногами. Остановился с презрительнейшей гримасой на лице и несколько раз осторожненько постучал пальцем о палец.
— Тюк, тюк… Тюк, тюк… — далеко вытянув губы, просюсюкал он. — Тьфу! — Забегал снова, сунув руки в карманы поношенного железнодорожного кителя. Заварухину он показался сейчас похожим на маленького Карлсона, «который живет на крыше», из знаменитой сказки шведской писательницы. Кажется, вот-вот загудит под кителем моторчик, закрутится и Клестов-Карлсон взовьется к потолку, сделает несколько кругов и улетит в форточку.
Начальник мостопоезда, которого отчитывал заказчик, пытался что-то говорить, но Клестов или зажимал уши, или махал руками, морщась и отворачиваясь: дескать, слышал я это переслышал, мне мост через реку нужен, а не болтовня.
— И кранов у нас не хватает, — улучил момент мостовик.
Клестов, задохнувшись и покраснев, двинулся на него, но Гурьянов сделал шаг навстречу. Клестов, задрав голову, остановился перед этой преградой и, шумно выдохнув через нос, неожиданно подбоченился и пошел по кабинету, переваливаясь с боку на бок и приговаривая:
— Тю… Тюх… Тюх… По чайной ложечке… по чайной чашечке.
Он и впрямь походил сейчас на круглую чашку с ручками с обеих сторон.
— Это ты! — ткнул он пальцем в сторону Гурьянова.
Тот невольно улыбнулся, вызвав еще больший гнев заказчика.
— Так бы и прошаперился до сих пор, кабы тот парнишка не подбросил тебе идею насчет ледовой дороги!
Гурьянов хотел возразить, но Клестов не дал:
— В ноябре уже лед подходящий стоял, можно было догадаться. А ты в кузовочках материал за речку перетаскивал. И меня тогда черт унес на самый край трассы!
— Так мы не рассчитывали… — начал Гурьянов.
— Парнишка за тебя рассчитал! Два месяца потеряли, да еще сколько бы на этого, — кивок к окну, — пронадеялись.
— Мне сейчас в горком надо, вызывают… — послышалось от окна.
Клестов круто повернул голову к мостовику, какое-то время ехидно смотрел на него, затем сделал несколько энергичных движений к дверям.
— Иди, иди! Правильно вызывают! Пусть тебе всыплют по первое число, пусть спросят, почему ты краны с моста на пустячные объекты перебросил, почему у тебя заклепки «хребтят», с чего это лучшие кадры от тебя к другим хозяевам бегут… Гурьянов вон хорошо поднажился твоими кадрами.
Мостовик ушел. Как только за ним захлопнулась дверь, Клестов уселся на стул, остро взглянул на Заварухина.
— Десант, значит. В качестве кого?
Заварухин какое-то время молчал, внимательно смотрел на Клестова, потом ответил сухо, иронично:
— В качестве главного инженера.
— Понятно, — кивнул Клестов и вздохнул: — Не одобряете моего поведения.
— Не одобряю.
— Понятно.
Клестов задумался, положив на стол обе руки и крепко сцепив их короткими пальцами.
— Садитесь, пожалуйста, — смущенно предложил Заварухину Гурьянов и сам тоже сел.
— Мне уже за пятьдесят, — сказал Клестов и опять вздохнул. — Наверно, уж не научусь говорить красиво.
— Необязательно говорить красиво.
— Вот мясо есть левой рукой тоже никак не научусь, — не обратил внимания на реплику Клестов. — Все делаю как положено. Вилку беру в левую руку, ножик в правую, — он показал, как это делает, — отрезаю от мяса кусочек, насаживаю на вилку, — выразительно ткнул пальцем в стол, — а в рот все равно ножик сую! — воскликнул с веселой отчаянностью.
Гурьянов рассмеялся, улыбнулся и Заварухин.
— Из вас вышел бы отличный мим, — сказал он.
— Я и заказчик неплохой, — уже серьезно проговорил Клестов. — Я ведь понимаю, в чем вы меня обвиняете. И не думайте, что измываюсь над интеллигентностью. И про мясо-то я ведь всерьез. Верите, — он хлопнул себя по груди, — из-за этого своего неумения второй раз отказался от заграничной путевки!
Теперь хохотали все трое. В дверь кто-то заглянул, и Гурьянов вышел к посетителю сам, не захотев, видимо, мешать начавшемуся примирению главного инженера Горема и заказчика.
— А теперь про этого мостовика…
Клестов поднялся, подошел к карте на стене и поманил к себе Заварухина.
— Вот здесь мы с вами находимся, — прикрыл пальцем надпись «Шурда». — Вот река, — показал на тонкую линию, отгородившую от населенных пунктов громадный, пустой, заштрихованный черточками и крапинками массив.
Быстрым жестом провел пальцем по этим диким местам снизу вверх и остановил его почти на самом краю карты, далеко на севере.
— Вот сюда должна пройти от Шурды железная дорога, — сказал он еще довольно спокойно.
Но на большее его не хватило. Полное круглое лицо начало розоветь.
— Это дорогу будете строить вы, — направил палец на Заварухина, — и ты, — перевел его на тихо вошедшего Гурьянова. — А этот, — гневно кивнул на окно, у которого недавно стоял мостовик, — а этот тип, если после сегодняшнего горкома он еще останется на месте, не даст вам никакого ходу!
Он сел, но тут же вскочил, надел полушубок, нахлобучил на голову облезшую заячью шапку и широко «загреб» по кабинету рукой.
— Пошли!
Он повел их на берег Шурды, к строящемуся мосту. Их обгоняли груженые машины, навстречу шли порожние.
Клестов вдруг остановился перед спутниками и начал, говорить очень выразительно, быстро и насмешливо:
— На реке ухали восемнадцатиметровые копры! Все глубже вбивали дизель-молоты тяжелые сваи в ледяное тело реки! Сновали машины разных марок! Днем и ночью не угасали факелы на самом горячем, ответственном месте стройки!.. Все правильно! — воскликнул он, выпалив, как выяснилось позднее, цитату из очерка в городской газете. — Ведь работали люди-то, ра-бо-та-ли! Руки об железо обжигали, — потряс рукавицами, — щеки обмораживали, — похлопал по лицу, — радикулитами обзаводились, — шлепнул по заду. — Все правильно! Как в художественной литературе!
И, быстро повернувшись, убежал вперед, забыв о собеседниках. Скоро его не стало видно за кузовами движущихся по дороге машин.
«Нажал кнопку на животе, завел пропеллер и улетел», — усмехнулся Заварухин, снова вспомнив Карлсона из шведской сказки.
Гурьянов ждал расспросов и не ошибся. Заварухин немедленно поинтересовался:
— А что же все-таки с мостом? В проекте ошибка?
— Да нет, в проекте все верно, — отозвался Гурьянов, потянув главного инженера за рукав к обочине дороги, чтоб пропустить груженную мостовыми брусьями машину.
Он рассказал, что провал с мостом — результат неорганизованности на месте работы и очковтирательства, которым долгое время безнаказанно занимался начальник мостопоезда.
На всех объединенных планерках, на совещаниях в райкоме, в горкоме он заверял, что дела идут нормально, намечал сроки, позднее ловко и убедительно разъяснял причины их невыполнения и снова указывал срок. И опять мост не был готов…
— Э-э! Все виноваты, конечно, — расстроенно вздохнул Гурьянов. — Под носом же у нас! — кивнул на реку. — Но все думали, что строить мост — дело мостопоезда.
— Вообще-то так оно и есть, — решил подбодрить Заварухин человека, который был ему чем-то симпатичен. Даже неприятное в начале знакомства ощущение от Клестова у него постепенно сглаживалось, пожалуй, не от характера заказчика, а скорее от интуитивного чувства, что к этому шумному бесцеремонному человеку Гурьянов относится с пониманием и уважением.
— Но мост-то нужен всем, — не принял защиты Гурьянов. — И вам, и нам, и газовикам, и нефтяникам… Осторожно!
Заварухин быстро отступил назад, чтобы пропустить две дрезины, между которыми двигался сцеп из платформ, груженных рельсами. Дрезины, замедляя ход, начали спускаться к берегу, и Заварухин с Гурьяновым, ступив на шпалы, пошли теперь за ними. Заварухин проследил, как осторожно, будто нащупывая и проверяя путь, первая дрезина выкатилась на рельсы, уложенные уже на льду, и медленно потянула сцеп на противоположный берег. Вторая помогала ей тормозить при спуске.
— Вот она, ледовая дорога, — проговорил Заварухин, и Гурьянов молча кивнул.
Заварухин взглянул на большой мост, возле которого, как сказано в том очерке, действительно сновали люди, машины, во многих местах алело пламя горнов. Он увидел и Клестова, который перебегал от одной группы людей к другой, махал руками и, наверно, кричал.
— Мост как мост, — пожал плечами Заварухин, — кажется, клади по нему дорогу и проезжай. Все на месте — сваи, верхние конструкции…
— Да, — согласился Гурьянов. — А если въедешь — рухнешь в реку за милую душу. Оказалось, на все узлы косынки поставлены, многие заклепки «хребтят», шатаются… Их теперь к черту срубают, ставят новые. Качество, в общем, никудышное. Видимо, разогрев производили далеко от места работы, пока несли заклепки, они остывали… Ну, вот и все, можно сказать, сначала…
Он махнул рукой.
— Теперь к весне, и то не знаю, поедем ли.
— Ну, еще месяца два ледовая дорога послужит, — опять решил подбодрить Гурьянова Заварухин и вспомнил: — О каком это парнишке говорил Клестов? Что это за вундеркинд?
Гурьянов задумчиво улыбнулся, посмотрел на ту сторону реки. Дрезины уже взбирались на берег, вытягивая тяжелый сцеп. Вот они выехали на ровное место и покатили к главной дороге, уложенной за мостом, чтобы везти свой груз дальше, на участки, где его нетерпеливо ждали строители.
— Да ваш это паренек, горемовский, — продолжая задумчиво улыбаться, ответил Гурьянов. — Петр Росляков.
— Росляков? — удивленно переспросил Заварухин.
Март стоял морозный. Дым столбом уходил из труб в небо, когда женщины протапливали на пробу печи, сложенные в новых щитовых домиках. Целая бригада занималась заготовкой дров: хоть дело и к весне, а печи топить придется долго — на Север приехали, да и не удержишь тепло в тонких стенах.
— Безобразие!
Это прибывший из отпуска Ступин отчитывал Петра Рослякова за то, что дома остались неоштукатуренными.
Петр отговаривался вяло, почти равнодушно — очень трудно пришлось таежникам в последние две недели. Работали круглосуточно: надо принимать своих, а жилья все недостаточно, хотя тайга отошла еще дальше, оставив в новом поселке лишь два огромных кедра.
За них Петру тоже влетело.
— Почему отступили от плана строительства? Ведь здесь проходит улица, а вы на ней кедр выставили.
— Поселок же временный, — возразил Петр. — А кедры растут семьдесят лет. Их, между прочим, не так уж много в тайге.
— А вы что, ходили по тайге и кедры считали?
Главный инженер Заварухин, присутствовавший при разговоре, с откровенным недоумением взглянул на Ступина. По меньшей мере, непонятным казалось ему поведение начальника. Сам он, побывав здесь неделю назад, просто поразился, увидев на площадке столько щитовых домов. А сейчас еще кроме них оборудованы под жилье пять вагончиков — их надо было притащить из Шурды по болоту. Поставлено шесть палаток с дверными тамбурами. А сколько дров уложено в длинные поленницы! Неужели Ступин не видит этого?
— Отступление от плана очень незначительное, — сказал Заварухин. — Совсем оголять поселок тоже не следует.
— А если товарищ Росляков задумает оставить здесь березку, тут осину, так и на машине по поселку не проедешь!
— Березу оставлять нельзя, — сказал Петр. — Осину тоже.
— Это почему же?
— Сломит ветром.
— Скажите, какая осведомленность!
Ступин двинулся дальше.
Петр был удивлен и обижен. Он тоже думал, что начальник ахнет, увидев, сколько сделано на вырубке. Надеялся, похвалит его разворотливость: не дожидаясь, когда прибудут механизмы из треста и свои, горемовские, он кое-что раздобыл в Шурдинлеспромхозе. Кедры в тайге считал!
— Как вы могли допустить, что домики остались неоштукатуренными? — обратился Ступин к Михаилу Козлову, как будто только что не отругал за это Петра.
Тот пожал плечами.
— Вам же говорили… Сообща решили. Сами женщины п-посоветовали.
— Кто здесь руководители? Вы или женщины? — хрипел Ступин.
— Как, по-вашему, сколько бы стояло в тайге домиков, если бы их штукатурили?
Ступин быстро повернул голову к Заварухину.
— Вы что, оправдываете их, Валерий Николаевич? Или как прикажете вас понимать?
— При желании такие действия можно квалифицировать как грубейшее нарушение элементарных правил, — сказал Заварухин. — Но если учесть обстоятельства…
— Какие?
— Ну, хотя бы необходимость перевезти семьи в марте. При нехватке жилья это было бы невозможно сделать и в апреле.
— Так. Дальше.
— Даже в построенных домах придется расселять на первых порах по две-три семьи в каждой квартире. А если бы дома штукатурили…
— Так. Что же еще нужно учесть?
— Ну, если хотите, — начиная раздражаться, продолжал Заварухин, — даже характеры людей, которые будут здесь жить. Их настрой… Их привычки…
— Так. Ясно!
Это Ступин прошептал — голоса не было. Он отвернул шарф, оттащил ворот сорочки и несколько секунд постоял так, будто освобождая дорогу иссякнувшему голосу.
— Ну, Валерий Николаевич, извините, но вы меня просто поражаете.
Осторожно откашлялся, вытянув шею, и продолжал:
— Выходит, людей, которые и так вечно живут в неудобстве, кочуют с места на место, можно заталкивать в дома, отгороженные от тайги лишь тонкой стенкой.
— Стенки засыпаны, — вставил Михаил, но Ступин даже не глянул в его сторону.
— Эти люди, видите ли, привыкли жить неустроенно, у них оптимистический характер. Так я вас понял? — взглянул он на Заварухина. — Они не стонут, не жалуются, и, значит, можно…
Голос снова исчез. Ступин махнул рукой и замолчал. Заварухин шел за ним, абсолютно уверенный, что если бы дома были оштукатурены, но было бы их вдвое меньше — это не устроило бы Ступина. Да и не только его. Это было бы провалом. Так в чем же дело?
Ступин распахнул дверь и перешагнул порог нового домика. Ислам топил печку, Максим Петрович подгонял раму, стружки спиральками вились из-под его рубанка.
— Здравствуйте, товарищи!
Ступин за руку поздоровался сначала с плотником, потом с печником, огляделся, приложил руку к стене, покачал головой.
— Как же это так все-таки, а? Без штукатурки.
Сказал совсем другим, спокойным тоном, обращаясь к Максиму Петровичу.
— Да ничего, товарищ начальник, дозимуем как-нибудь, — ответил тот.
— Печка новый, дрова многа… — Ислам еще что-то хотел сказать, но не решался.
Ступин обратился к нему сам:
— А вас можно поздравить с пополнением семейства. — И протянул печнику руку.
— Родил? — воскликнул Ислам. — Когда?!
— Вчера, — живо и, как показалось Заварухину, радостно откликнулся Ступин. — Забыл сообщить сразу.
— Парень или девка? — расхрабрился Ислам.
— Вот этого, к сожалению, не знаю, — развел руками Ступин. — А кого вам надо?
— Можна парень, можна девка…
— А вот как вы убережете ребенка в таком доме? — Ступин выразительно кивнул на стенки.
— Э-э-э! Середка класть будем, печка топить будем.
— И все-таки рассчитывать на оптимизм этих людей, на их терпимость — безобразие! — сказал Ступин, когда они вышли из домика на мороз.
После некоторого молчания Заварухин проговорил негромко:
— Не знаю… Возможно, я на месте Рослякова поступил бы так же.
— «Возможно»! — выразительно поднял вверх палец Ступин.
— Да, возможно, — так же тихо, но с нажимом продолжал Заварухин. — Я не уверен, что решился бы и что вообще пришла бы мне в голову эта спасительная мысль.
Главный инженер говорил и мысленно подсчитывал — вот уже трижды удивил его Росляков. Первый раз при отправлении из Айкашета, когда Заварухин прочитал записку, оставленную Петром для Клавдии. «Что еще за новая мода?!!» Мысль выражена не очень солидно, но решительно. Наперекор всем. И Клавдия в Шурде, вместе со всеми.
Затем история с ледовой дорогой. Вспомнив рассказ Гурьянова, Заварухин представил, как Петр отмеривает длинными ногами расстояние от берега до тупика Шурдинского леспромхоза. Не дойдя до места, возвращается и говорит: «Делов-то! Тут и три километра не будет. Ледовую дорогу дней на десять уложить можно».
В те дни и была послана на мост комиссия, которая обнаружила серьезные нарушения в производстве работ и авторитетно заявила, что на мост рассчитывать нельзя.
Гурьянов построил ледовую дорогу за неделю. Работали круглосуточно, повозились с выемкой у берега — мешали топляки, намытые за многие годы и въевшиеся в землю.
И вот дорога работает.
А теперь здесь, с этими нештукатуренными домиками… Опять Росляков.
Осознано им все это? Продумано? Или совершено по какому-то наитию, душевному порыву? Все равно. Еще неизвестно, что лучше. Голову-то и равнодушный человек, если надо, заставит работать, а вот…
— Мы с вами сегодня не находим общего языка, Валерий Николаевич, — услышал Заварухин. — Прекратим этот разговор. А вам, — Ступин повернулся к идущим поодаль Петру и Михаилу Козлову, — на первый раз, учитывая вашу полную неопытность, я делаю пока предупреждение.
— Б-большое спасибо, — сказал Михаил.
Ступин быстро пошел к газику, на котором они прибыли из Шурды.
— А я обед разогрела вам, чаю вскипятила, — растерянно сказала Мария Карповна, поджидавшая их.
— Ах да, конечно, — несколько смутился Ступин и направился в палатку. Заварухин пошел за ним.
Петр и Михаил остались на улице, но их сразу же позвала Мария Карповна.
— Если я сделал вам замечание, это не значит, что вы не должны обедать, — сказал им Ступин.
— Б-большое спасибо, — опять поблагодарил Михаил и повесил полушубок на двустволку.
Ступин, выкладывая из банки куски горячей тушенки, покачал головой:
— Очень уж много у вас самоуверенности, молодые люди!
И стал есть, не сказав больше ни слова.
Звезды на ясном небе высыпали большие, яркие, а около них манной крупой рассыпалась всякая мелочь. Круглая луна зацепилась за макушку ели и светит оттуда, как фонарь. От ее свечения глубокие тени ложатся возле домиков, возле поленниц. Высокий сучковатый пень отразился на снегу веселым мужиком с раскинутыми руками — будто ловит он кого-то и все не может поймать.
До того тихо в таежном поселке, что ойкнуть громко от такой тишины и красоты боязно: кажется, что в каждом домике услышат, и вскочат, и выбегут на улицу посмотреть, кто это ойкнул.
Тайга стоит тихая и вся голубая. Так бы и войти в нее и задохнуться этой морозной чистотой, да пойти не по искореженной тракторами дороге, а по синенькой тропинке, чтобы по бокам снег с серебристыми искорками да елочки в белых полушалках. Нету такой тропочки в тайгу…
Где-то скрипнула дверь и стукнула — захлопнулась снова. Из тени дома выкатилось черное пятно, заметалось, забегало по кругу, остановилось у пенька и замерло.
— Жданка!
Пятно трепыхнулось, насторожилось и кинулось на зов. Чуть с ног не сбила Клавдию собака — так обрадовалась, что не одна она в этой необжитой тишине, что есть тут живая душа и можно вместе побегать по изрытой, закиданной щепой и хвоей площадке, понюхать шкафы, столы, сундуки, стоящие под открытым небом чуть не возле каждого домика.
— Абдулка-то где твой, Жданка?
Собака насторожилась, вытянулась на лапах, круто завернула голову.
— Ишь ты, знаешь, где квартирует твой ухажер, — рассмеялась Клавдия. — Март ведь, Жданка! Мороз-то уж так, несерьезный. Хоть и Север тут, а весной все равно пахнет, чуешь?
Жданка тявкнула трепетно, негромко.
— Молчи! — испугалась Клавдия и огляделась. — Людей поднимешь.
Но все было тихо, никто не проснулся. Устали люди, намаялись с переездами — больше суток пробирались на автобусах по ухабистым болотам и узкому зимнику. А потом тесно размещались в новом жилье. Даже в палатках есть семейные. Отгородились от чужих глаз занавесками да и живут вот уж неделю.
Еще есть один выход в тайгу из поселка — к речке. Оттуда в день по нескольку раз возят на тракторе воду. Привезут бочку — возле нее очередь сразу. Кто-нибудь залезет наверх и набирает кому в ведро, кому в бидон, кому в чайник. Как только посудина начнет царапать по дну бочки, тракторист заворачивает машину — и снова за водой.
— Пойдем, Жданка, к речке!
Вдвоем не страшно в тайге. Луна перекатилась на березу. Каждый кустик разглядеть можно. Вон елочка махонькая согнулась под снегом, как старушонка. Ну просто встала на колени и молит о чем-то. И голову склонила до самой земли — не поднимусь, дескать, пока не вымолю.
Вот так же встать бы на колени да и выпросить хоть немножко счастья. А перед кем вставать? Перед этим пнем, что ли? И не пень это, а раскоряка какая-то. На гуся похож. Будто откинул голову и клюв широко раскрыл.
Клавдия захватила в горячие ладони снегу, скатала комочек и, пометясь, швырнула его в разинутый клюв. Голова у гуся чуть дрогнула, с нее мягко шмякнулся снег, и не гусь уж это, а так, неведомое что-то.
Почему тихо-то так в тайге? Хоть бы сучок треснул, или бы снег ухнул с макушки кедра, дерево бы какое надвое распороло, чтоб треск пошел по тайге, чтоб испугаться до смерти и забыть про все на свете!
Что это?
Бежит кто-то, дышит. Оглянуться страшно. Замерла Клавдия, мысленно только вскрикнула: «Жданка!»
А Жданка сама выскочила из-за поворота, пронеслась мимо и во весь дух туда, по дороге, к поселку… Оглянулась Клавдия и увидела на лунной дорожке два темных пятна. Беснуются, прыгают, тявкают, валят друг дружку в снег. Вот наперегонки помчались к поселку, скрылись из виду.
Усмехнулась Клавдия, обругала их «собаками» и тоже пошла к вырубке.
Из крайнего домика выскочил полуодетый дед Кандык. Клавдия спряталась за сосну, подождала, пока он прошлепал галошами обратно. Ладно, хоть не увидел. А то бы завтра весь поселок узнал: «Клавдия Маклакова ночью с кем-то по лесу ходила!».
«А с кем же, дед?» — «Шибко-то не приметил, а только вроде большой мужик. Шапка на ём ушанка, на ногах сапоги меховые, глаза карие с поволокой, зубы белые, губы теплые…»
Зовуще, отчаянно взглянула Клавдия на домик под кедром и увидела — из трубы дым валит. Всмотрелась в окна: которые же ихние-то? Скорее всего крайние. В этой квартире еще Ступин и Бердадыш живут. Оба пока без семей. Они в проходной, а те — в дальней. Валерий, говорят, предлагал: вселяйте еще кого-нибудь. Наталья Носова смеялась: «Тебя бы, Клавдия, к ним поселить. В серединочку!»
Клавдия подошла к своему бараку, постояла, посмотрела на звезды. И нехотя вошла в темноту холодного коридора. Запнулась за ведро, оно покатилось, загремело, за одной из дверей унялся храп. Вошла в свою комнату.
На невысоких нарах скатились на ее место Наталья и Маруська, сжались под одеялом.
Клавдия присела к остывшей печи и стала разжигать огонь. Когда плита раскалилась, поставила на нее чайник с ледяной водой, сняла телогрейку и легла на место Натальи, с краю. И стала думать…
Вот наступит в тайге весна, рядом с соснами и елками распушатся березы. Может, и цветы какие расцветут. Запоют птицы. И встретятся они, не сговариваясь, в густой чащобе, в буреломе. Чтоб за десять метров и разглядеть ничего нельзя было. Встретятся и испугаются, наверно. Она первая кинется от него…
— Не крутись, Клавка, спи… Печку истопила, что ли? Тепло…
Наталья вывернула из-под одеяла ногу в байковой брючине, громко выдохнула и опять уснула.
…Или в доме того куркуля Глазырина встретятся. Может, правда надумают там сделать перевалочную базу. И представлялась Клавдии глазыринская горница, спальня, широкая кровать с горой взбитых подушек…
А потом она увидела Валерия почему-то на московской широкой улице. Снуют машины, троллейбусы, идут люди… И он среди них — высокий, самый красивый. Модные женщины на тоненьких каблучках оглядываются. А он не смотрит на них, сворачивает с широкого тротуара к большой застекленной двери с позолоченной вывеской, заходит в кабинет самого главного начальника, садится в кресло и начинает выговаривать: почему строителям таежной дороги того не дают да другого не засылают? Трелевщиков не хватает… У пил эти… стартеры летят, а запасных нет и достать невозможно. А скоро уж мехколонна прибудет, для нее надо площадку готовить.
«И посуду никакую в котлопункт не доставили, сама бегаю по домикам, где ложку, где вилку выпрошу, стаканы граненые собираю… Хорошо, что семейные обедать не ходят, а то бы совсем беда была».
Клавдия переметнулась мыслями в маленький вагончик, стоящий на двух березовых бревнах, с новой, утоптанной уже лесенкой. Вагончик разделен надвое. В одной половине узкий стол, по сторонам скамейки. В другую половину окошечко, из него пар идет. Там вмазан в печь небольшой котел, в нем варится суп с макаронами. А рядом на огромной сковородке фырчит тушенка, перемешанная с лапшой. Чайник вскипячен раньше, а то ему и места нет на плите.
«Вот и все мое производство, — думает Клавдия. — Он — главный инженер, а я — стряпуха. Разве пара?»
Но сразу в памяти Айкашет… Комнатка маленькая, небогато убранная. Окно завешано байковым одеялом. Погасив свет, Клавдия оттягивает уголок и одним глазом — на улицу. А он уже идет по ней. Высоченный, со всех концов поселка его видать. Сердце на миг перестает колотиться. Она отходит от окна и, опустив руки, закинув голову с распущенными волосами, стоит у стены. Почти точь-в-точь как княжна Тараканова, что висит у нее над кроватью. Он появляется без стука. Не раздеваясь, ни слова не говоря — на колени перед ней…
— Ой, Клавка, ну что ты крутишься? Уж какой раз пробужаюсь…
«Сколько я бегала от тебя, сколько пряталась. Ты сам меня искал, нарочно навстречу попадался…»
На стене постепенно угасал розоватый свет от плиты. С пола снова потянуло холодом. Клавдия закуталась в одеяло.
«Я и здесь от тебя бегать буду…»
— А ты лови меня! — неожиданно произнесла вслух.
— Кто? — сонно пробормотала Наталья. — Кого?..
Целый месяц разбирались горемовцы со своими вещами, отправленными из Шурды на грузовиках без всякого присмотра. В дороге на болотных ухабинах растрясло плохо закрытые чемоданы, поразвязало шнуры, которыми связана была мелкая мебель — стулья, табуретки, этажерки.
Горноуральские шоферы, обнаружив в кузовах такое месиво, остановились километра за три до таежного поселка, почесали затылки да и распихали вещи куда попало, чемоданы закрыли, тюки увязали. По прибытии сгрузили все это на щиты в центре вырубки: приедут хозяева — разберутся.
Вот и началось неторопкое разбирательство. То одна, то другая хозяйка обнаруживала в своих вещах чужую кастрюлю, чужой пиджак, что-нибудь из мелочи, а то и табуретку, привязанную к ее стульям.
— Это чья же мне поварешка досталась? — крутила иная хозяйка неказистую штуку с погнутой ручкой.
Кто-то догадался, прилепил на банном вагончике листочек с объявлением:
«Если потеряли маленький самовар в полосатом мешке, приходите в домик с краю и спросите».
С какого краю? В поселке еще и улицы не обозначились, домики один на другой похожи и, почитай, все с краю.
На следующий день на баньку прилип другой листок, рядом с ним был вколочен большой гвоздь.
«Повесьте на этот гвоздь мое корыто, оно покрашено в небесно-голубой цвет. Мне постирать надо. Середкина».
Вскоре вагон-банька был весь залеплен объявлениями. Теперь уже многие приходили сюда, чтоб поразвлечься, потому что в дело вступили горемовские шутники:
«Просим привязать мою корову к этому пню. Она покрашена в малиновый цвет, а хвоста у нее вовсе нет. Мне надо ее подоить».
«Кто потерял пробку от «Московской»? Приходите по адресу: Проспект имени Ислама Шарипова, 115, корпус 4, кв. 567, телефон Ж-5-00».
— Вот черти! — хохотали горемовцы.
— Газетки нам сюда не доходят, так пока хоть это почитаем.
А потом кто-то приладил к вагончику щербатую скамейку и написал на ней крупными буквами:
«Выставка-музей. Складывайте сюда все не свое, которое обнаружите в имуществе».
И каждый день на скамейке что-нибудь лежало: то ложки, то подушка, то скалка, то телогрейка. Однажды встали на скамейку новые женские сапожки на высоком каблуке. Простояли целый день, только к вечеру прибежала к вагончику Настюра Мартынова и давай хохотать.
— Ну надо же! А я их не хватилась. Мне Федор сейчас сказал: «Поди-ка, вроде твои сапожки в музее выставлены».
Подобрели, повеселели люди в тайге. От чистого морозного воздуха, от белизны снега, от крепкого аромата сосны. Понравилась им тайга, хотя ютиться в ней приходилось пока тесно, работать — с утра до ночи: и в поселке всяких дел много, и трассу рубить начали.
Даже Александр Прахов изменился в тайге. Нет-нет да и пошутит с кем-нибудь. Колька иной раз ухватит момент, когда отец останется один, подойдет да и смотрит, как тот копается в тракторе или бульдозере. Прахов однажды заговорил:
— Чего пришел?
— Поглядеть…
— Ну гляди, гляди. До дыр-то, поди, не проглядишь?
— Не прогляжу, папка, — встрепенулся Колька и сделал несколько шажков вперед.
Пришла Елена, позвала мужа обедать. Отец больше ничего не сказал, бросил гаечный ключ в ящик и пошел, а Колька побежал в новый домик, где Ислам и Галия клали печь. Здесь и нашла его мать.
— Ты чего же обедать не идешь?
Колька не ответил.
— Печка с нами кладет, — улыбнулся Ислам, принимая от мальчугана кирпич с раствором.
— Пойдем, сынок, покушать надо.
Колька исподлобья взглянул на мать, вытер руки о штаны и вышел на улицу.
— Пообедаешь и снова пойдешь к Исламу, — сказала мать.
Колька опять не ответил.
— Ты чего это, сынок? — тронула его за руку Елена.
Колька остановился и, сглотнув, проговорил:
— Ты никогда не приходи, когда я с папкой разговариваю.
Елена быстро наклонилась, заглянула в его сердитое лицо.
— Папка с тобой разговаривал? — спросила тихонько.
— Ясное дело, разговаривал, — тоже снизив голос, ответил Колька. — Уж совсем помириться хотел, а ты подошла.
Елена прижала к себе сынишку, горячо зашептала в самое ухо:
— Да чтоб я еще когда-нибудь помешала вашему разговору! Да ни разу не подойду, сыночек!
А Колька стал ждать весну. Настоящую. Сейчас хоть и апрель, а снег еще плотно лежит между соснами. Сверху на него накапало, и он стал весь в дырках. Возьмешь в рот ледяную лепешечку, и она похрустывает на зубах, как вафля. На домах сосульки висят длинные, а на вагончике-бане они до окошек доходят, будто седые волосы выросли. Как баба-яга, стоит банька.
В тайгу сейчас не пройдешь. Но Леха говорит, что уже есть проталины. Он принес и поставил на стол в котлопункт самые первые подснежники. Белые-белые, мохнатенькие. Все их нюхают, но они ничем не пахнут, только сырой землей.
Колька ждет такую весну, чтоб можно было уйти в тайгу.
Придет срок, станет папка собираться на охоту. Он еще только онучи будет наматывать, а Колька вперед него выскочит, спрячется где-нибудь да и подглядит, в какую сторону пойдет отец. А потом во всю мочь обежит круг и выйдет навстречу. Можно и Жданку с собой взять.
Папка удивится очень:
«Откуда это ты взялся, сынок?» — «А я, папка, прогуляться пошел, да вот тебя встретил». — «И не боишься один по тайге ходить, сынок?» — «Так Жданка же со мной, папка». — «Не взять ли мне вас с собой на охоту? Вдруг да Жданка медведя поймает или еще какого зверя?» — «Возьми, папка, возьми!»
Дальше идет такое интересное, такое невероятное, что Колька, если думает об этом ночью, вертится в постели, пробуждая мать, а если днем, на улице, — не может идти тихо или сидеть. Он способен думать о таком только на быстром ходу или прыгая по бревнам.
Так появилась у Кольки вторая жизнь. Леха удивлялся, почему это не пристает к нему Колька с книжками, не выпрашивает сказку. Бывают дни, что и вовсе не заглянет в палатку, где Леха живет с другими холостыми строителями. И на ремонтной площадке мальчишки не видно.
Откуда знать Лехе, что Колька решил лишний раз на глаза отцу не попадаться. Зачем дело портить? Вот уж встретятся они в сухой тайге, тогда и поговорят обо всем, и простит папка Кольке все обиды…
Было дело: опрудил его Колька как-то ночью по самую шею. Конечно, никому не понравится. Если бы Кольку кто-нибудь так обмочил, он бы тоже здорово обиделся.
А другой раз, тоже давно это было, до того разбаловался Колька с отцом, что не заметил, как куснул его за ухо. Только что кровь не пошла, а здорово покраснело ухо.
Вот после того случая пуще всего рассердился папка. Потому что дальше, как ни старался, Колька ничего припомнить не мог. Папка не стал с ним играть и разговаривать. Пальцем его никогда не тронул, а только играть не стал. И разговаривать…
Чтоб скорее шло время до той весны, Колька думал и о другом. Вспоминал, как в марте приезжал из шурдинского интерната Олежка Чураков. Вот уж полазили они по бревнам! Олежка здорово ревел, когда его снова отправляли в интернат. В тайге ему нравится больше, чем в школе. Леха-механик сказал Олежке, что, когда учеба кончится, всех ребят из Шурды привезут сюда на вертолете, потому что болота развезет. Тогда Олежка согласился. Леха обещал и Кольку на вертолете покатать.
Уж скорее бы развозило эти болота!
— Колька до чего бойкий стал, — сказала как-то баба Лиза Елене — Праховы и Чураковы жили в одной квартире. — Я сегодня пошла на ту сторону вырубки поговорить с мехколонновскими хозяйками — как, мол, доехали, как устраиваетесь. Гляжу, Колька ругается с ихними парнишками: «Прибыли на готовенькое, понавезли своих клопов!» Один парнишка осердился на Кольку да и говорит: «А ты таракан самый настоящий!» А Колька покраснел весь, стал вот так, кулаки сомкнул да и отвечает: «А ты… а ты… супподрядчик несчастный!» Ну я посмеялась над ним! «Супподрядчик!» Откуда слово-то такое знает!
— Всё они нынче знают, — вздохнула Елена, пристраиваясь к столу с бумагами: тесно в конторе, приходится работу домой брать.
Баба Лиза сняла с плиты бурлящий чайник, поставила на огненное отверстие большую кастрюлю — будет варить суп на три семьи. Потом присела на табуретку возле Елены.
— А Саня-то вроде помягчел, а? Как он с тобой-то?
Елена порозовела, указала на дверь в другую комнату:
— Сама видишь…
Баба Лиза понимающе вздохнула: в соседней комнате стояли три койки. На одной Максим Петрович с женой спят, на второй — дочка, а на третьей — Праховы: с краю — Саня, в середине — Елена, а у стенки — Колька. Еще хорошо, что Нюрочка ихняя в Шурде учится.
— А разговор у него сейчас не такой грубый, — вернулась к своей теме баба Лиза.
Елене и самой кажется, что Александр стал мягче, общительнее. Вечерами с Василием Чураковым и Максимом Петровичем сядут у печи, подкладывают дрова, курят и разговаривают. Все переберут, все вспомнят. Как во время войны в окружение попали, как выходили из него. Об охоте говорят, все собираются сходить с ружьями в тайгу, но времени нет. Иной раз на трест ворчат в три голоса, на главк замахиваются — того да другого не присылают.
— А куражба все равно есть у него, — услышала Елена голос бабы Лизы. — Понравилось, что ты в рот ему глядеть стала. Зачем поддалась? Ты же ни в чем не виноватая.
Елена задумалась. Много раз спрашивала она себя, почему сразу по приезде от матери не сказала тогда Александру, что встретилась с Семеном Рагожиным? Ведь не забыла она про это, а сознательно утаила, сама не знает почему. А через три года сдуру сообщила о встрече. Сообщила, и хоть выпивши была, а и сейчас помнит — хотела усмотреть в глазах мужа волнение, ревность. А то уж совсем он успокоился — мое! Один «окружил» Елену, был и отцом и матерью. Постепенно отошли в сторону задушевные подружки, не стало им места в Елениной жизни. Поездовские женщины, собираясь вечерами на «посиделки», первое время судачили: «Елена чего-то вовсе от нас отказалась, не ходит попеть да повышивать вместе». Но втайне только завидовали — каждую минуточку хочет видеть жену возле себя Александр. Плохо ли?
Позднее Прахов впустил в эту плотную ячейку Нюрочку. И опять словно охватил обеих, и жену и дочку, большими руками, сцепил пальцы в железном кольце — мое!
Елена и сама понимала, что не каждой женщине выпадает на долю такая любовь. А только однажды в тихий уютный семейный вечер разрыдалась в голос, повергла Александра в тревогу и недоумение.
— Скажи, чего тебе не хватает, чего еще надо?..
— Подружку надо! Маму надо!
В Липаевку, к матери Елены, они заезжали редко, гостили недолго. Но и тут Александр тенью маячил возле жены. Ему и в голову не приходило, что хочется ей посидеть с матерью наедине, навестить деревенских подружек, узнать про их житье-бытье. Куда она — туда и он. Не назло, не нарочно, а просто не мыслил он иных отношений с женой. И попробуй упрекни его — не поймет. Да и за что упрекать? За великую любовь, что ли?
Привыкла. Но вот не выдержала однажды…
От матери как раз письмо пришло — приболела. А между строк так и сквозило — соскучилась, не дождется, когда свидится.
И ведь только случайно не поехал Александр в Липаевку — уже и отпуск оформил без содержания, да вдруг отказали в последний момент: работы много. Не сомневался в том, что и Елена не поедет. А она вдруг взбунтовалась — поеду!
Вот это и был тот единственный раз, когда она побывала у матери без Александра. И действительно встретилась с Семеном Рагожиным. Посидел он с ними, поплакался на свою судьбу. Вернулась Елена из Липаевки и не рассказала мужу о встрече. Почему? Не знает. А потом сообщила. Вот, мол, муженек, ревнуешь меня к подружкам, к матери, к белому свету, а то, что в контору столько мужчин интересных из треста и из Москвы наезжает, — тебе ничего. Совсем ты успокоился — моя!
Вот и разбирайся теперь, из-за чьей дури, из-за чьей глупости так все перевернулось в семье…
— Вчера Кольки долго с улицы не было, так он глазами все углы прошнырял, Саня-то, — вырвала Елену из воспоминаний баба Лиза. — А спросить — где, мол, Колька, — не-ет, не спросит. Заметила?
Елена кивнула, убрала со стола бумаги.
— Не дала я тебе написать-то, — виновато вздохнула баба Лиза. — Зло меня берет на Александра. Мы перед ним на цыпочках ходим, а он выкобенивается. А трепыхнись ты уйти от него — не пустит ведь!
Елена испуганно вскочила с табуретки.
— Что ты, баба Лиза! Мыслимо ли!
Старушка внимательно посмотрела на нее.
— Так вот и скажи ты мне: как это можно любимого человека и дитя так терзать? И нас всех, — она кивнула на окно, на поселок, — с толку сбил, о нем же еще и заботиться заставляет, — и шлепнула ладонью по столу. — Я вот по-другому с ним поговорю!
Елена сказала непривычно решительно:
— Не надо.
Баба Лиза удивленно взглянула на нее.
— Выберу момент, — проговорила Елена, — сама все ему скажу.
Хохрякову под отдел кадров выделили маленькую комнатушку в одном из бараков. Справа, в угол, он поставил облупившийся от постоянных дорог сейф, а слева — такой же неказистый шкаф со стеклами в белых волнистых разводах. Возле окна долго устанавливал дряхлый дубовый стол, подкладывал сплющенные спичечные коробки и, опершись руками в столешницы, пробовал, крепко ли стоит. Ничего, крепко. Недаром в войну под него прятался от бомбежки дед Кандык.
Об этой истории кадровик узнал на общем собрании, которое провел по дороге из Айкашета в Шурду. В шестой вагон тогда набилось много народу: все устали от долгой поездки, наскучило глядеть в окно, слушать байки… Обрадовались, что собирают беседу. Мест, конечно, не хватило, и Хохряков пообещал повторить ее на следующий день в другом вагоне. Так и сделал.
Это были два долгих вечера волнующих воспоминаний. Говорили даже те, из кого в обычное время слова не вытянешь. Хохряков, торопясь, записывал в свой блокнот, что казалось ему значительным, интересным. Потом достал из пакета пожелтевшие от времени, протертые на сгибах документы, и люди бережно передавали их из рук в руки…
Вот тонкая потрепанная тетрадочка со списком работников Горема тех далеких лет. Чернила выцвели, порыжели.
— Товарищи, — в полной тишине говорил Хохряков. — Обратите внимание на галочки и кружочки возле фамилий. Если галочка — ранен, если кружочек — убит.
Много таких знаков в списке…
С трудом читали полустершийся, подклеенный Хохряковым рапорт тогдашнего начальника поезда о погибших.
«Убит при восстановлении линии связи на участке Орша — Витебск, попав на минное поле…», «Убит шрапнелью в грудь на станции Гусево…», «Убита пулей в поясницу на станции Осиповка…».
— А это, товарищи, фотографии тех времен. Посмотрите, может, узнаете кого.
— Так это ж я молодой! — удивленно воскликнул главный механик Чураков, вглядевшись в пожелтевший квадратик. — А это связист наш, Саша. Погиб…
— А фамилия, фамилия у Саши какая? — пытал Хохряков, держа карандаш наготове.
— Не припомню.
— Такая же, как у меня, — узнав паренька на снимке, сказал Александр Прахов. — Мы с ним из одной деревни.
Тут же нашли в старых списках двух Праховых: одного в кружочке, другого — с галочкой.
— А тебя, выходит, ранило, Александр Егорыч? — расспрашивали люди. — Галочка у тебя поставлена.
Прахов скупо рассказал. В сорок третьем восстанавливали небольшой мост. Срок был дан малый, армейское начальство торопило, к утру надо было пропустить на передовую состав с солдатами и оружием. Сделали, а все-таки засомневались. Решили для проверки прогнать через мост паровоз с двумя теплушками. Поехали. Уже до середины добрались, как вдруг мост стал разъезжаться под колесами — видно, была в свое время какая-то скрытая поломка…
— Никто не погиб?
— Не без этого, — вздохнул Прахов.
— А ты как спасся, Александр Егорыч?
— Я в тамбуре стоял. И вдруг в воде оказался. Будто с катушки съехали. А паровоз оторвался, успел проскочить через мост.
— Товарищи! Комсомольца Прахова в числе других горемовцев наградили тогда за спасение многих людей, — сообщил Хохряков. — Чтобы сберечь воинский эшелон, они рисковали своей жизнью. А мост к утру восстановили.
Хохряков говорил, а сам всматривался в лица молодых. Пусть знают, пусть ценят…
— Иван Матвеич, а помнишь дубовый стол, под который ты от бомбежки прятался? — обратился кто-то к деду Кандыку.
Оказавшись в центре внимания, старый путеец не растерялся, сочинил такую историю, что стены тряского вагончика чуть не разлетелись от громового хохота.
— А где тот стол? Где стол-то? — допытывался Хохряков, впервые услышав такое.
— Да ему уж в обед сто лет, а вроде опять с нами едет, — неопределенно ответили ему. — Вроде погрузили в теплушку.
Как сохранился этот стол из поездного имущества, которое не раз горело, разлеталось от бомб, оставалось в окружении — никто толком сказать не мог. Хохряков, как только приехал в тайгу, разыскал его и записал в своем дневнике:
«Ездит в поезде дубовый стол, чудом уцелевший от тех боевых времен. Кто знает, может, и вправду спас он тогда Ивана Кандыкова от вражеского осколка (угол-то у столешницы отколот, и вся она в глубоких щербинах), а Иван Матвеевич благодаря этому столу не сочтешь, сколько стальных рельсов уложил на земле. И хоть сейчас находится старый мастер на заслуженном отдыхе — не хочет прозябать в забвении. Думало руководство поезда оставить его в Айкашете отдыхать на покое, комнату ему с его старушкой Митрофановной дали — заплакал старик от горькой обиды, что оставляют его, а сами уезжают…»
Тут Хохряков поставил временно точку. Он был уверен: как только начнется в тайге кровное дело Ивана Матвеевича — укладка пути, — выйдет старый мастер на свежую насыпь и еще покажет молодежи, как надо работать.
На окне возле Хохрякова елозит по стеклу маленький комарик, звенит тонко-тонко. Хохряков задумчиво наблюдает за ним. Самый первый комарик, пока их не видать в тайге. И еще удивительно, что нет воробьев. Стоят дома, топятся печки, люди живут, хлеб жуют, а воробьев нет.
Наблюдая за комаром, Хохряков увидел за окном Петра Рослякова. Тот шел в распахнутой телогрейке, шапку сбил на затылок. То и дело поскальзывался на досках, разбросанных в самых топких местах, иной раз смешно отводил то одну, то другую длинную ногу в сторону и стоял так, пока не находил место, куда ступить.
Вот добрался до кедра, оттолкнулся от ствола и перепрыгнул через широкую канаву на щиты.
«Шествует по «центру» поселка Кедровый», — улыбнулся Хохряков, вспомнив недавнее шумное собрание.
Ступин на нем обмолвился:
— Пора уж как-то назвать наше селение. Соображайте.
Ну, братцы, началось! Лирики требовали назвать поселок «Зеленым», «Рябиновым», «Духовитым», скептики настаивали на «Комарином», «Болотном», «Медвежьем», а весельчаки предлагали «Исламовский», «Росляковский», «Хохряковский». Спорили, убеждали друг друга, уговаривали. Ступин наконец удивился:
— Можно подумать, что вы собираетесь здесь век жить. Мы же уедем отсюда.
— Мы уедем, а люди останутся! — выкрикнул кто-то. — Пусть добром нас вспоминают.
— Да и сами еще поживем, работы здесь не на один год.
— Предлагаю назвать поселок Кедровым! — крикнул Петр, и все притихли, обдумывая.
Ступин чуть усмехнулся, пожал плечами. И, может быть, эта его усмешка и решила все.
— П-правильно! — поддержал Петра Михаил Козлов, за ним и многие другие. Даже Федор Мартынюк не возражал. Хохряков видел, как он кивнул головой, соглашаясь.
В поселке уже стояло четыре кедра, отвоеванные Петром у Ступина. Люди знали об этой молчаливой борьбе начальника и его заместителя. И держали сторону Петра: вперед смотрит парень. Ему не все равно, какой поселок после него останется.
Хохряков легонько дунул на комарика, и тот, на миг прижавшись к стеклу, перелетел на самодельную карту «Боевой и трудовой путь» и стал вырисовывать на ней зигзаги — вверх-вниз, вверх-вниз, вверх-вниз… Вот присел возле маленького темного крестика, нанесенного чертежной тушью.
Да-а… Именно здесь, в этом пункте, в сорок втором году два советских «ястребка» накрепко прижали в воздухе немецкий бомбардировщик, приказывая опуститься. Но фашист, поняв, что «капут», решил по-иному: прежде чем взорваться самому, сбросил на землю свой страшный груз. А внизу как раз стоял головной ремонтный поезд, люди восстанавливали разрушенные пути…
Хохряков не работал тогда в Гореме, воевал на других фронтах, но, придя в этот коллектив, решил по крупинкам собрать и сберечь его историю…
Вошел Петр Росляков и, кивнув Хохрякову, сел на подоконник.
— Опять не поладили? — спросил кадровик, из-под очков разглядывая расстроенного Петра.
— А ну его! — махнул рукой парень и достал из кармана брюк портсигар. — Когда дельное выговаривает, я слушаю. А когда не от ума — охота повернуться и уйти.
Хохряков отметил, что лицо у Петра осунулось, потемнело от солнца и ветра. Усики бреет неаккуратно. И шея не очень промытая.
— А сейчас что у вас получилось?
Петр затянулся и уныло посмотрел в окно, последил, как продвигается по доскам Клавдия Маклакова. Вот оступилась, увязла сапогом в глинистом месиве, еле вытянула ногу. Можно, конечно, пойти и помочь ей поднести в котлопункт корзину с продуктами, да еще только этого не хватало Петру! И так все хозяйственные дела Ступин взвалил на него, а сам занимается трассой. Даже в Шурду Петр больше не ездит. А так хочется повидать Гурьянова.
— Что произошло-то у вас? — повторил Хохряков.
— Все из-за мясной тушенки получилось, — рассеянно промямлил Петр.
Сегодня утром распорядился он отправить два трактора и две машины пробиваться через болото в Шурду за картошкой. Ступин с утра сидел у начальника мехколонны, а Петр думал, что он на трассе. Ждать его не стал и самостоятельно дал команду.
Федор Мартынюк и еще один тракторист вызвались сопровождать машины. Федор даже выругался — до того, оказывается, обрыдла ему мясная тушенка.
— Уехали? — спросил Хохряков.
— Еще и по зимнику не протряслись, как за ними газик — с приказом немедленно вернуться.
Хохряков постукивал пальцами по папке. В голове опять крутилась мысль, что странно ведет себя Ступин с этими ребятами — Петром и Михаилом. Но хотелось узнать, чем кончилась эпопея с картофелем.
— А тем и кончилась, что опять будем есть одну мясную тушенку, — удовлетворил его любопытство Петр.
Хохряков поинтересовался, что сказал Ступин. Петр скособочился, захрипел, изображая начальника:
— «Всякому терпению, товарищ Росляков, приходит конец. Делаю вам второе предупреждение».
«Какие-то предупреждения выдумал, — удивлялся про себя кадровик. — Раньше, если кто в чем виноват, выговор давал как положено, а тут предупреждения какие-то».
Дверь широко распахнулась — вошел Федор Мартынюк. Из-под шапки вылезли и прилипли ко лбу светлые волосы. Не здороваясь, Федор плюхнулся на чьи-то «личные дела» — Хохряков, разбираясь в шкафу, разложил их повсюду.
— Опять на жратву мясную тушенку?! — накинулся он на Петра.
— А я при чем?
— Раньше надо было чесаться! — орал Мартынюк. — Ступин неделю в тресте сидел, вот за это бы время и съездить по картошку.
Петр промолчал, потому что, в общем-то, Федор был прав. В последнюю неделю по распоряжению начальника все машины были брошены на производство — торопились до распутья завезти на трассу все необходимое. Но следовало подумать и о питании.
— Может, тракторы на трассе нужны, — предположил Хохряков.
— Может, и нужны, — огрызнулся Мартынюк. — А только пища — дело тоже немаловажное. У меня вон Настюру сегодня три раза вырвало с этих харчей.
— А может, Федя, ее не с харчей рвало? — хитро взглянул на Мартынюка кадровик, но тут же понял, что пошутил неудачно, — Федор вышел, хлопнув дверью.
В поезде все знали, как хотят Мартынюки ребенка. А его все нет да нет…
— Ну, братцы! — совсем расстроился Хохряков и стал молча перебрасывать скопившиеся на столе папки с бумагами.
Выйдя на улицу, Петр прошел несколько шагов по грязи и сел на пень на самом солнцепеке. Снял телогрейку, положил на колени.
Посмотрел на шесть утоптанных щитов, лежащих на площадке между двумя домиками. На этих щитах позавчера отмечали праздник Первого мая. Вместо трибуны притащили из барака тумбочку, и Ступин сделал коротенький доклад. Люди боялись пошевелиться, хотели расслышать, кого Ступин назовет передовиками. Петр тоже принял меры, сдвинул набок шапку, открыл ухо, но ни себя, ни Михаила в передовиках не обнаружил. Хотя, если говорить честно, надеялся: намотался в тайге как следует, сессию опять попросил отложить до лучших времен.
На этот митинг пришли и мехколонновцы. Но им говорить пока было нечего — приехали недавно, поставили дома и только-только начали делать на трассе кюветы для отвода воды и искать в тайге подходящий грунт. Поэтому собрание закончилось быстро. Кто-то предложил потанцевать. Доски и чурбаны, из которых были сооружены скамейки, стащили на землю, и баянист с ходу заиграл быстрый танец. На площадку долго никто не выходил, все стояли плотным кольцом и с откровенным любопытством и удовольствием ждали, что же теперь будет на этих щитах. Люди радовались празднику, радовались солнцу, никому не хотелось расходиться по домам.
А парень, прижав ухо к баяну, наяривал твист, словно задался целью расшевелить усталых людей, добиться, чтобы ноги вышли у них из-под контроля.
И вот на площадку выскочила девчонка. Леха шепнул Петру, что это молодой специалист из мехколонны. Срок — три года — после института отъездила, но домой, в Ленинград, не «уматывает».
На девчонке бордовое короткое пальто, из-под воротника белой пеной газовый шарфик. Глаза подмазаны, губы тоже. Петр заметил, что когда дунул ветерок, высокую прическу придавило, сплюснуло. Выходит, оболочка одна, а в середине пусто. Смехота, да и только, как сказал бы наш дед Кандык!
Ноги, правда, красивые — стройные, длинные. В белых туфлях, отделанных черным лаком. Пришла, конечно, в сапогах, туфли с собой принесла.
Баянист присел на чурбан, приготовился долго и честно играть для своего начальства — оказывается, девчонка работает старшим мастером, все шоферы в ее распоряжении.
Девушка только два раза вильнула ногами — каблук сразу же попал в дырку от сучка, и на этом танец окончился.
Она потянула ногу и вытащила ее из туфли. Немного смутившись, наклонилась и дернула туфлю. Не вынимается. Покраснела и стоит на одной ноге, как цапля. И гармонист сидит, играть перестал, ждет, когда она обуется.
Петр шагнул на «танцплощадку», вытащил туфлю и подал девушке. Она ухватилась за его руку, обулась и осторожно пошла по щитам. И Петр пошел, только в другую сторону.
И тут им захлопали. А гармонист заиграл туш…
Петр так задумался, что не сразу заметил подошедшего к нему Мишку.
— М-малыгин приехал.
— Кто?
— М-малыгин. Оглох?
И Мишка пошел дальше, вернее побежал, перескакивая с доски на доску.
«Удрал и даже не сказал, где Малыгин», — рассердился на него Петр. Он встал, надел телогрейку, потянулся. Малыгин, наверно, на трассе, иначе давно появился бы на этих «проспектах».
Петр пошел в котлопункт и уселся за узенький столик, радуясь, что хоть раз поест без очереди, — обеденный час еще не наступил.
Клавдия в окошечке — как картина в раме: улыбается — синие глаза, белые зубы. Рядом с ее лицом, в эту же раму, он мысленно поместил другое — красивое, всегда хорошо выбритое.
«Интересно, встречаются они или нет?»
Неожиданно Петр почувствовал, как «телячий восторг» заполнил его от макушки до самых пяток. Вдруг стало невероятно хорошо от того, что Ступин Ступиным, а тайга-то вот она! — рядом, можно при желании убежать в нее с ружьем или просто так, можно выдолбить лодку, купить мотор и дунуть вверх или вниз по речке.
И как наяву представил: встречный ветер прижимает ненадежное сооружение на голове сидящей в лодке девушки, разбивает его напрочь, а волосы легкой волной несутся сзади. А в лицо девчонки — брызги, и она смеется, откинув голову…
Клавдия из окошечка исчезла, а вместо нее появилась тарелка. Петр машинально встал, взял еду и только собрался воткнуть вилку в груду макарон, как в дверях показалась кладовщица Мария Карповна и сказала почему-то шепотом:
— Петя, тебя товарищ Малыгин зовет.
Начальник треста, видимо, остался доволен всем, что увидел в поселке и на трассе. Это было заметно и по Ступину. Он улыбался, что-то говорил, и Малыгин добродушно наклонялся к нему, чтоб расслышать.
С Малыгиным приехал и заказчик Клестов. Лицо его было настороженным, хмурым — он сразу давал понять: от него похвал не дождетесь, его дело выявлять неполадки. Вот так.
Петру Малыгин приветливо пожал руку, стал расспрашивать, как дела и есть ли какие просьбы к нему.
— Картошки у нас нет, — сказал Петр и заметил, как вся бухгалтерия плюс Бердадыш со своим отделом перестали скрипеть перьями.
— То есть как нет?
— Не завезли.
Начальник треста быстро повернулся к Ступину, но тут же снова обратился к Петру:
— А что же вы думали? Ведь снабжение лежит прежде всего на вас.
И начал отчитывать Петра за такую промашку.
— Немедленно снаряжайте машину с трактором в Шурду. Даже с двумя тракторами. Мы на вездеходе еле проехали. О чем вы думали раньше?
Петр незаметно взглянул на Ступина. Тот нервно перебирал на столе бумаги.
Раздвигая тайгу, рос поселок. Узкая «визирка» превращалась в широкую просеку, метр за метром уходящую в глубь буреломных зарослей. На просеке буйствовали бульдозеры, острыми ножами вгрызались в сплетения подлеска, подминали под себя деревья, проламывали лед на болотистых местах, напрягая силы, вырывались из плена и шли дальше… Не все было по плечу машинам, иные деревья в два обхвата они боязливо оползали стороной, и тогда в руках человека долго надрывно визжала пила, пока не раздавался треск и побежденный великан не валился в ряд с другими. Позднее на этом месте ухал взрыв, и широкий пень, крепко вцепившийся мощными корнями в окоченелую землю, щепками взлетал в воздух.
Люди, занятые работой, не успевали смотреть по сторонам, не замечали, как много уже сделали, как менялся под их натиском дикий пейзаж тайги. Некогда было любоваться плодами своих трудов — наступила весна, распутица, надо было торопиться.
Ступин почти не бывал в поселке. И Заварухин все дни проводил на трассе, где одновременно с вырубкой леса укладывалась сланевая дорога. Пройдет еще немного дней, и без нее нельзя будет обойтись.
Времени было в обрез, трелевщиков не хватало, слань укладывали почти вручную. Людей тоже недоставало, немыслимо было подбирать бревна по всем правилам, подгонять по размеру. Поэтому слань получалась шаткой, горбатой, одно бревно толще, другое тоньше.
Однажды Петр Росляков пришел на трассу к Заварухину по неотложному делу. Тот торопливо подписал принесенные документы и направился к бригаде, но его окликнули.
С обочины, где раскачивал тяжелым ковшом экскаватор, к ним решительно шла девушка в темном комбинезоне. Петр не сразу узнал в ней ту «танцорку», которую выручал в первомайский праздник. От высокой прически не было и следа. Голова туго повязана платком, на ногах резиновые сапоги.
— Хочу спросить вас, — не глядя на Петра, обратилась она к главному инженеру, — по-вашему, можно будет ездить по такой дороге? — кивнула на слань.
Заварухин явно растерялся, хотел что-то сказать, но вместо этого вытащил мятую пачку сигарет и закурил.
— А вы присыпьте ее потолще, и будет хорошо! — ответил за него Петр.
Лицо девушки вспыхнуло, она взглянула на Петра тонко подведенными глазами насмешливо и гордо.
— Мы не затем сюда приехали, чтоб засыпать вашу вихлястую слань!
— Вам она нужна не меньше нашего, — улыбаясь, продолжал злить ее Петр. — «Дорога жизни»! Вы с нее полотно сыпать будете.
Заварухин строго взглянул на него, давая понять, что в защите не нуждается. Затем перевел глаза на девушку, сказал сдержанно:
— А вы разве не видите, к а к ее укладываем?
— Вижу. Плохо, — тоже выразительно ответила она.
— Мы же работаем почти вручную!
— Очень интересно слышать это от г л а в н о г о и н ж е н е р а, — не скрывая иронии, проговорила девушка, и Петр увидел, как вспыхнуло лицо Заварухина. — До свидания! — не взглянув на Петра, сказала она и пошла, но не к обочине, а в сторону поселка, по просеке.
Заварухин резко повернулся и зашагал к бригаде. Петр постоял и последовал за девушкой — ему было как раз по пути.
В тот вечер Заварухин много курил, долго не спал…
Он и сам не был удовлетворен работой. Знал, что сланевая дорога укладывается не как положено. А что можно сделать при нехватке механизмов и людей? Что можно сделать из леса, взятого с той же просеки, где рядом и тонкие осины, и толстенные сосны и кедры? Ведь по правилам лесники должны выделить специальные делянки для подбора деревьев по диаметру… Но ведь нет же пока такой возможности! Как бы, чем бы стали вывозить бревна с тех делянок на слань? Опять же нужны дороги и машины. Так чего же впустую лясы точить?
Ему была неприятна сцена на трассе. Он чувствовал, что выглядел в ней смешным. «Еще не хватает, чтоб этот мальчишка Росляков и для меня нашел выход из положения, — откровенно ревниво думал Заварухин. — Подбросил же он идею ледовой дороги Гурьянову!»
— У тебя неприятности, Валерий? — осторожно спросила жена.
— У меня все хорошо! — непривычно резко ответил Заварухин и повернулся лицом к стене.
А Петр в это время тоже не спал, вспоминая встречу с Галей и разговор, который они вели по дороге в поселок.
— Ух и сердитая вы! — нагнал он медленно идущую девушку.
— Нормальная, — пожала та плечами.
— Можно узнать ваше имя? — деликатно справился Петр.
— Можно. Хотя вы его отлично знаете.
Петр усмехнулся:
— Вы самоуверенны к тому же.
— К чему же?
— И задиристы не в меру…
— А вы какую меру выдерживаете?
Петр почувствовал, что начинает злиться. Какое-то время они шли молча, потом он решил продолжить разговор.
— Вы давно ездите с этой мехколонной? — спросил и, махнув рукой, ответил сам: — Тоже знаю. Три года.
— Три года и два месяца, — рассмеялась Галина.
Петр немного расхрабрился и решил «поддеть» ее:
— А не рано ли вы с работы домой подались? Еще только четыре часа.
— И вы уже вообразили, что я подошла к вашему главному, а затем отправилась в эту сторону — ради вас?
— Нет, почему же, — опять смутился Петр.
— Видите ли, у меня работа не только на трассе, — заносчиво продолжала девушка.
— Ах да! Большому начальству положено и в кабинете сидеть. Вы же старший мастер!
— Вот видите, вы знаете обо мне абсолютно все, — немедленно парировала Галина и, чувствуя себя победительницей, спросила мирным тоном: — Кажется, у вас в Гореме клуб достраивают?
— Да! И пол там будет без сучков и без задоринки. Можете смело надевать свои лаковые «шпильки».
Петр думал, что Галина обозлится, а она рассмеялась в ответ.
— Они действительно лаковые. Вы и это запомнили. А здорово вам тогда выдали туш!
— Почему мне? — запротестовал Петр.
— Потому что я попала впросак, а вы оказались рыцарем. Спасибо вам.
Петр промолчал, обдумывая, язвит она или нет.
— Правда-правда, спасибо, — обернулась к нему Галина.
Они пришли в поселок, Петр был уверен, что Галина пойдет в контору мехколонны, но она повернула в другую сторону.
— А вы все-таки домой?
— Почему вы так решили?
— Потому что… Ну… вон же ваша квартира, — кивнул Петр на один из серых щитовых домиков.
— Ах вам и это известно? — расхохоталась девушка и, помахав рукой, ушла.
«Тоже мне, Беатриче, — ворочался в постели Петр. — Чересчур много шума из ничего».
Леха шел на дальний участок трассы с тяжелым рюкзаком за плечами. Ему нередко приходилось сейчас ремонтировать машины на месте — невозможно было перегонять неисправные механизмы в поселок по раскисшему зимнику, по шаткой неровной слани.
Он шел, переступая с одного толстого бревна на другое, мелкие пропускал. Лесины шевелились, вздрагивали под ногами. Это был как раз тот участок, на котором мехколонновская Галина отчитала главного инженера Заварухина. Об этом Лехе рассказал Петр Росляков.
Но Леха знал уже и о другом: дальше слань пойдет лучше. Заварухин «поворочал мозгами», стал применять на трелевке тракторы, увел на трассу даже тот, который использовался в поселке для хозяйственных нужд, на что рассердился старший прораб Михаил Козлов.
Теперь бригады подбирали бревна более или менее одинаковые по диаметру, увязывали, подтягивали трактором к нужному месту и там раскатывали. Стало легче. И работа пошла быстрее. Высвободилось время для того, чтоб и подстилку под сланевую дорогу делать толще, надежнее.
«Задала Галина перцу нашему главному, наступила пяткой на самолюбие», — усмехнулся Леха и сошел с лежневки — по обочине трассы идти было удобнее.
Мысли о Заварухине испортили настроение.
Никак не разузнает механик, встречается он с Клавдией или нет.
— По клюкву чего не идешь? — спросил ее как-то Леха. — Красным-красно на болотах.
— Ой, до клюквы ли? — отмахнулась Клавдия. — Вечером до койки еле ноги доношу. Устаю очень.
Леха в тот же день отправился на болото, проваливался по колено, зато горстями кидал в ведро крупную налитую клюкву, ел ее жадно, сначала морщился, крякал, а потом перестал ощущать ядреную кислоту сочной ягоды. Было совсем темно, когда вернулся в поселок и прошел в барак, где жила Клавдия. Толкнул дверь в комнату — никого… Постоял в темноте, соображая, куда она могла пойти. Котлопункт на замке, все давно отужинали.
«Так… так… Устала ту, значит. Еле до койки ноги донесла», — заволновался Леха и, включив в комнате свет, сел на единственную табуретку.
С тех пор как Наталью Носову назначили бригадиром сучкорубов и перевели километров за двенадцать на новый участок, названный Ершиком, Клавдия жила в комнате одна — Маруся ушла с Натальей. Нары были убраны, в углу стояла узенькая железная койка, прикрытая байковым одеялом. Над койкой — неизменная «Княжна Тараканова». Стол покрыт клетчатой скатертью, на полу домотканые чистые половики.
«Все удобства у тебя теперь, — оглядывая неприхотливый уют, разжигал себя Леха. — Двери настежь, заходи в ночь, в полночь, пожалуйста!»
Он резко встал, взял с полки кастрюлю, с верхом насыпал в нее клюквы, поддал ладонью по выключателю и вышел с ведром на улицу.
Тайга негромко шумела вершинами деревьев. Легкий ветер нес из ее чащоб запах цветущей черемухи и еще какой-то еле уловимый аромат. Лехе пришла в голову мысль, что зайди в тайгу шагов на тридцать — и укроет она тебя ото всех глаз даже в солнечный день, а уж если ночью — считай, что на всем свете ты один. Или, скажем, вдвоем…
«Вот сяду и погляжу, с какой стороны придешь», — все больше волновался парень. Примостился на развороченной поленнице возле Клавдиного барака и уставился в таежную сумрачную мглу.
В поселке было тихо. Редко хлопнет кое-где дверь, донесется голос… Люди рано ложатся спать, чтоб набраться сил для завтрашнего дня.
Сидеть под луной и гадать, где Клавдия, было нестерпимо. Леха поднялся, загремев поленьями дров. Виляя хвостом, позевывая, к нему подошла Жданка, потерлась о колени. Она заметно потолстела — то ли от сытных объедков из котлопункта, то ли решила принести щенят.
«Надо Кольке клюквы насыпать», — подумал Леха и пошел по наметившейся улице, издали подозрительно вглядываясь в дом под кедром.
Там в окнах горел свет. Вот за белой занавеской колыхнулась тень… Леха не понял чья. Днем Заварухин был на трассе, перед уходом на болото механик видел его возле новой конторы.
А вот где он сейчас?
Неожиданно дверь распахнулась, и главный инженер вышел на крыльцо.
Сел, закурил. Разглядел застывшего с ведром Леху и сказал:
— Добрый вечер!
Леха откашлялся и ответил:
— Здравствуйте.
И продолжал стоять — уйти сразу неудобно и разговоры разговаривать вроде ни к чему.
— За водой ходили? — спросил Заварухин, который тоже был смущен.
— Нет, по ягоды, — откликнулся Леха и почувствовал облегчение — сейчас угостит главного, тоже, наверное, не едал еще клюквы.
Подошел, поставил ведро на крылечко.
— Вы бы вынесли кастрюльку, я бы насыпал вам.
Заварухин взял щепотку ягод и стал по одной класть в рот. Спросил:
— Много ее на болоте?
— Красно!
— Надо поход за ней организовать, — причмокивая и жмурясь от кислоты, продолжал главный. — А то слишком однообразен наш рацион. Детям особенно нужны витамины.
— Я вот и иду… Кольке Прахову хочу ягод насыпать, — пояснил Леха.
На крыльцо вышла Зинаида Федоровна.
— Посмотри-ка, Зина, — живо обернулся к ней Заварухин. — Чудо какое таежное.
Женщина поздоровалась, присела возле ведра на корточки, взяла тонкими пальцами ягодку. Съела, жмурясь от удовольствия. Взяла еще… еще…
— Прелесть какая… Прелесть какая, — приговаривала она. — Ох… Ну какая же прелесть!
— Да вы дайте кастрюльку, так я насыплю вам, — опять предложил Леха.
Зинаида Федоровна вскочила на ноги, скрылась в дверях. Заварухин рассмеялся.
— Уж просто потребность… Все консервы, консервы… Бунтует организм.
Женщина вернулась с пол-литровой банкой.
— Да что это вы! — отмахнулся механик. — Кастрюлю несите.
— Хватит, хватит, спасибо, — сказал Заварухин. — Действительно, лучше малышей угостите. — И повторил: — Поход надо организовать. Поговорю со Ступиным.
Леха наполнил банку клюквой, деликатно попросил Зинаиду Федоровну надавить на ягоды ладонью, чтобы больше вошло. Пока занимался этим, услышал шаги и голоса. Кто-то шел по доскам, приближаясь к дому под кедром. В одной из женщин Леха безошибочно узнал Клавдию.
Галия поздоровалась, а Клавдия, ускорив шаги, молча прошла к своему бараку.
У Лехи вовсе отлегло от сердца.
На следующий день он заглянул в кухонное оконце:
— Ну как она, клюква-то? Кислая?
— Так это ты насыпал? — удивилась Клавдия.
Леха обиделся:
— Нет, не я. Жена Заварухина специально для тебя на болото бегала, чтоб, значит, ты витамины получала.
И отошел от окошечка. Когда Клавдия подсела к нему, Леха, не поднимая головы, отчитал ее:
— Могла бы и сама побеспокоиться насчет заготовки витаминов. Клюквы вон сколько! Рябины прошлогодней! Рыбы в речке навалом, а ты не почешешься даже как завкотлопунктом.
Все еще сердясь, Леха взглянул на Клавдию. И всякое зло прошло. Глаза синие-синие… Лицо чуть похудело, загорело. Зубы еще белее стали.
— Ты где была вчера вечером? — спросил тихо, памятуя лишь о своих тревогах и совсем забыв, что разрешились они благополучно. — Где ты была до поздней ночи?
— Еще чего?! Думаешь, принес ягод, так можно и допрос с меня брать?
— При чем тут ягоды? — опешил Леха.
— А тогда и вовсе непонятно, почему ты мне вопросы задаешь, — безжалостно заявила Клавдия, одним махом перечеркивая все, что, казалось Лехе, все-таки было между ними.
— Вон как, — осторожно положив вилку на стол, проговорил механик.
— А вот так! — отрезала Клавдия.
Не доев, Леха вышел из котлопункта. Был уже почти у ремонтной площадки, когда Клавдия догнала его.
— А за ягоды спасибо тебе… Не серчай, Леша, — сказала мягко, просительно.
Механик оглянулся, удивленный. Что за баба! На одной неделе у нее семь пятниц.
А Клавдия за руку его взяла.
— Слушай-ка, Леха, — заглянула в глаза. — Чего это ты про витамины говорил? Заготовлять советуешь, да? А кого посылать? Или как?
Стояла перед ним, как девчоночка, ждала ответа. Все, все понимал Леха. До смерти хотелось Клавдии поставить вопрос перед руководством, но так, чтобы никто не посмеялся, чтоб по-солидному все получилось. А Лехи она не стеснялась. Знала, что для нее он свои извилины набекрень вывернет, а сообразит, как лучше.
Клавдия вытащила из кармана белого халата маленький блокнотик, раскрыла его.
— Да погоди ты, — сомлев от нежности, остановил ее Леха. — И так запомнишь.
Клавдия положила блокнот в карман.
— Потребуй организовать две бригады: одну рыболовецкую, другую ягодную…
Леха говорил, а сам уже видел Клавдию в тесной бухгалтерии возле стола начальника. Ступин, наклонив голову, внимательно слушает дельные предложения…
— Скажи — витамины людям нужны до крайности… Рыба нужна и прочие дары природы.
Клавдия послушно кивала, а Леха вдруг развеселился — вот удивится Заварухин, когда узнает, что завкотлопунктом Клавдия Маклакова сама додула до того, о чем он, главный, собирался разговаривать со Ступиным!
Вспоминая все это, Леха не заметил, как прошел полдороги. Тяжелая ноша давила на плечи. Он снял рюкзак, присел на него, но тут же поднялся: ему послышались голоса в тайге.
Почему-то заволновавшись, механик стал пробираться сквозь подлесок, отводя руками колючие ветви.
В это утро Заварухин на трассу не собирался. Накопились неотложные дела в поселке, кроме того, была назначена встреча с главным инженером мехколонны.
Выйдя из дому, Валерий Николаевич увидел Ступина. Тот кивнул на дверь, приглашая главного инженера вернуться в дом.
Зинаида Федоровна почувствовала, что мужчинам надо поговорить, ушла на работу раньше времени.
В квартире было почти пусто. И сейчас Заварухину вдруг стало неловко от этого необжитого простора.
— Напрасно вы с Бердадышем переехали, — не очень кстати сказал он. — Я же говорил, что нам с женой ни к чему такая площадь.
Ступин досадливо махнул рукой и опустился на табуретку. Заварухин присел на подоконник.
— Терпения больше нет… — проговорил Ступин.
Главный инженер чуть приподнял брови.
— В точности так же, как и лесорубов, Росляков обманул зубного врача, — сказал Ступин и умолк, давая Заварухину возможность во всех подробностях вспомнить историю с лесорубами.
А было вот что. Петр Росляков, поехав в командировку, переманил из Шурдинского леспромхоза двух рабочих. Разрисовал им все не в меру: живем — не тужим, едим — за ушами трещит, домов понастроили, вечерами в клубе танцуем.
Те загорелись — стройка открылась большая, почему не попытать счастья?
— Заработок хороший?
— Спрашиваете!
— Участки под огороды дадите?
— А вы думали!
Те прибыли, прихватив с собой по совету Петра пилы. Поселили их в палатке.
А через неделю Заварухин выслушал вот такой разговор, состоявшийся в тесной бухгалтерии.
— Почему неправильно информировали людей? — выговаривал Ступин Рослякову.
Оба лесоруба, пришедшие за расчетом, мялись возле стола.
Петр пожал плечами:
— Не так уж и неправильно.
Подозвал приезжих к окну.
— Домов понастроили? — кивнул на освещенный солнцем поселок и загнул на растопыренной руке один палец.
— Ня зна-а-ем, — протянул один из лесорубов. — Мы в палатках ночевали, у нас волосы пристывали к брезенту.
— У нас тоже, — бодро кивнул Росляков. — За ушами трещало?
Лесорубы не возражали. Ели они тут сытно.
— Участки ты нам под огороды обещал! — вспомнил один.
— Под огороды? Пожалуйста. Где желаете? Там? Или там? — кивал Петр на все стороны стиснутого тайгой поселка. — Сколько надо? — справился деловито.
— Ну и жох ты парень, — рассмеялся один из лесорубов. — Это же не земля, а мерзлота настоящая.
— Хит-е-ер, — добродушно мотал головой его товарищ.
— Почему сказали людям, что кино у нас бывает, танцы? — продолжал вопрос Ступин.
Лесорубы замахали руками.
— Да это, товарищ начальник, нам ни к чему. Мы ведь семейные.
— Вот сдадим клуб, и танцы будут, — сбросив с лица улыбку, напружинился Росляков.
— Тогда и обещайте. А врать вам никто не разрешал!
Работники бухгалтерии подняли головы, удивленно посмотрели на Ступина. А Петр резко повернулся и вышел из комнаты. Лесорубы, смущенные и виноватые, последовали за ним…
— Помните эту историю? — спросил сейчас главного инженера Ступин.
— Да. И я уже высказывал вам свое мнение по этому поводу.
Бог мой, размышлял Заварухин, можно подумать, что Ступин сам никогда не лукавит, не выкручивается. Да если говорить правду, его взаимоотношения с начальником прибывшей мехколонны с самого начала пошли по принципу «кто кого перехитрит». В голове шевельнулась смутная мысль: уж не опасается ли Ступин этого толкового парня? Ведь был же момент, когда и сам Заварухин испугался, что Росляков к нему, инженеру, сунется со своими советами и предложениями.
— Вот точно таким же образом он обманул и зубного врача, — услышал Заварухин сердитый голос Ступина и неожиданно рассмеялся.
— Ну, положим, это не зубной врач, а молоденькая фельдшерица, — поправил он, — но если от нее будет такая же польза, как от тех лесорубов, которые за неделю здорово обучили наших вальщиков и сами хорошо поработали — так и отлично!
— Вы, кажется, оправдываете поведение Рослякова?
— Да нет, — прикрыв рукой зевок, ответил Заварухин. — Но мне известно, что фельдшерица сначала поплакала, увидев вместо обещанного асфальта доски на грязи, а взамен зубного кресла — ящик из-под консервов. Но когда к вечеру выдернула с корнем десяток зубов у таежных жителей — успокоилась: работа есть.
— Вы удивляете меня, Валерий Николаевич.
Главный инженер внимательно посмотрел на Ступина и спросил коротко:
— Что вы хотите от Рослякова?
Начальник ответил изучающим взглядом.
— Вы хотите снять его, — сказал Заварухин и, следуя за ходом неожиданно нахлынувших мыслей, продолжал напористо: — Кого вы водили недавно по поселку? В сером пальто, в серой шляпе? Показывали ему все, а потом вон там, в кухне, поили чаем?
Ступин хотел что-то сказать, но Заварухин перебил:
— Вы хотите взять того человека на место Рослякова? — рубил он сплеча. Где-то про себя, отдельно от всего этого, думал, что ведет себя глупо, несолидно, но остановиться не мог.
Ступин смотрел на него холодно, не скрывая удивления и насмешки.
— Может быть, я уже лишен права принимать, увольнять, пересматривать кадры?
— Извините, — сдерживая себя, проговорил Заварухин. — Но, согласитесь, уж очень несерьезные претензии предъявляете вы Рослякову.
Ступин молчал.
— Вы же сами бросили его на произвол судьбы, ничему не учили. А он еще совсем зеленый…
— Вот-вот, договорились, — торжественно прохрипел Ступин. — Не дорос он до руководителя. И в чем дело, Валерий Николаевич? — резко повернулся он к собеседнику. — Неужели вы всерьез думали, что он будет здесь моим заместителем? Ведь я назначил его в р е м е н н о, из-за спешки… А сейчас, когда развернуты основные работы…
Заварухин вытащил сигарету, зажег ее и стал медленно ходить по пустой комнате из угла в угол. Он ни разу не взглянул на Ступина, словно забыл о его присутствии. Тот не мешал ему, видно, решив, что главный инженер наконец одумается.
А Заварухин просто вспоминал… Еще в Айкашете его удивило, как быстро был решен вопрос о заместителе. Прежний по болезни ехать в тайгу не мог — и вот всплыла кандидатура геодезиста Рослякова.
Помнится, вернувшись в Айкашет из командировки, Ступин возбужденно рассказывал, что в Горноуральском тресте встретил своего бывшего сослуживца, что друг этот заведует там отделом и, слава богу, всегда поможет со снабжением, а если потребуется, подбросит и хорошие кадры.
Точнее было так: сначала — командировка в трест, потом кандидатура Рослякова…
Выходит, в Айкашете все было сделано с дальним прицелом? Нарочно временно назначен на ответственный пост человек, которого потом будет легче «сковырнуть». Нарочно этот человек используется на побегушках, чтобы можно было обвинить его в неспособности решать серьезные вопросы. И поэтому придирки, придирки…
Заварухин наконец остановился перед Ступиным. Хотелось вот так прямо высказать начальнику свое отношение ко всей этой истории с Росляковым.
Ступин смотрел на него выжидающе.
Заварухин вдруг подумал, что Ступин ведь ничего прямо не говорил о снятии Рослякова. Так следует ли доверяться смутным ощущениям, может быть, даже домыслам, затевать конфликт с руководителем стройки в самом начале большой работы? И он только спросил негромко:
— Неужели вы не понимаете, как этим людям нужен свой командир? С в о й!
И хотел пояснить мысль — этим людям нужен командир, понимающий такую необычную жизнь и принявший ее на долгие годы. Хотел самокритично заявить, что, например, он, Заварухин, ведь тоже здесь временно. А сам Ступин? Хотел напомнить ему, как часто меняется руководство в таких коллективах. Именно потому, что приходят люди со стороны, и нередко с явно корыстными помыслами.
Но Ступин вдруг заговорил с язвительной усмешкой.
— «Эти люди», «свой командир», — почти передразнил он главного инженера. — А вы что же, отделяете себя от них?
Заварухин вспыхнул, сказал резко:
— Не истолковывайте мои слова по своему усмотрению. Я с уважением отношусь к этим людям, я…
— Так почему же э т и люди желают иметь с в о и х командиров? — неожиданно весело спросил Ступин и, встав, похлопал Заварухина по плечу: — Эх, Валерий Николаевич, Валерий Николаевич… Я шел к вам посоветоваться, а вы… — Он длинно вздохнул и продолжал доверительно: — Осенью и зимой столько к нам народу нахлынет! Войдите и в мое положение. Ведь у ребят никакого опыта!
«Видимо, и Козлов тоже…» — пронеслось в голове Заварухина.
Он приготовился возражать. А поселок, поднятый из-под снега? А колодцы, вырытые с таким трудом? Да все, все! С самого начала, с самого первого домика. Ведь совсем недавно на этом месте стояла тайга. Так как же — никакого опыта?
Но Ступин быстро спросил, явно желая примирения:
— Вы сейчас в мехколонну, Валерий Николаевич?
— Нет.
— А куда?
— На трассу.
— А вчера вы говорили…
— Да! А сейчас решил — на трассу!
…Он шел по просеке взволнованный, рассерженный, недовольный собой и не сразу понял, что женщина, идущая с трассы в поселок, — Клавдия.
Это была их первая встреча на стройке лицом к лицу, потому что оба они всячески избегали встреч.
— Как вы здесь оказались? — первым пришел в себя Заварухин.
— Хлеб бригаде носила…
Заварухин быстро огляделся. Ему показалось, что из поселка кто-то вышел на просеку.
— Уйдем с вырубки!
Спрыгнул со слани, пересек трассу.
Клавдия, озираясь, побежала за ним.
Они раздвигали руками колючий шиповник, перелезали через сухие пустотелые стволы. Наконец Валерий встал возле уродливой коряги, подул на нее, повел ладонью.
— Здесь можно присесть.
Ноги у Клавдии дрожали, вся она как-то обмякла, опустилась без сил. Валерий неосознанно сел рядом, сразу почувствовав ее тело.
— Нет!..
Клавдия хотела вскочить, он против своей воли удержал ее. Высвободил руку, и сильное плечо оказалось под щекой Клавдии. Заглянул в глаза — синие, глубокие, потемневшие от волнения.
— Ну вот и все, княжна Тараканова…
Клавдия с силой отвела горячие руки и уставилась на зелень пихтача.
Вершины его колыхались.
Вот заросли раздвинулись, и в зеленой раме появилось лицо Лехи-механика.
Оба мгновенно вскочили с коряги, отпрянули друг от друга, глядя на побелевшего парня.
Пихтач сомкнулся, и Клавдия услышала, как ломаются под тяжелыми шагами сухие ветки.
Какое-то время они стояли молча, но вот Клавдия приложила ладони к похолодевшим щекам.
— Господи, как я испугалась! Я уж думала — кто идет, а это Леха.
Опустилась на землю, обняла руками корягу и рассмеялась легко.
И, удивительное дело, не осталось ни страха, ни напряженности. Наоборот, будто встала каменная стена, укрыла ее от всего света. Там, за стеной, идет к трассе Леха. Никому не скажет, не выдаст, и если встретит кого — уведет в сторону, чтобы не увидели, не узнали.
— Валерий! — Протянула обе руки к нему. — Как я истосковалась по тебе! Да не озирайся ты, не бойся, иди ко мне! Это же Леха…
Наталья Носова села на нарах, открыла глаза, но тут же зажмурилась от едкого дыма, заполнившего палатку.
— Пожар?
Спрыгнула, метнулась к брезентовой двери, запнулась за что-то и упала на земляной пол.
— Да что ты в самом деле! — услышала сердитый голос Маруси. — Ошалела, что ли?
Наталья хватала у двери ртом чистый воздух, все еще ничего не понимая.
— Горим? — бестолково спрашивала она.
— Горим, — кивнула Маруся, переворачивая на полу лениво тлеющую телогрейку.
Наконец Наталья сообразила, в чем дело.
— Моя, что ли, телогрейка-то? — набросилась на Марусю.
— Отвали, Наташка, моя, — успокоила та и все переворачивала залоснившуюся одежку, чтоб больше было от нее дыму и копоти.
— А я думала — пожар, — проговорила Наталья и вышла из палатки.
Залитая солнцем тайга была полна комариного звона. Тысячи маленьких паразитов толклись у брезентового входа, не решаясь влететь в дымное отверстие. Давно уже приступом берут они крепость, в которой есть чем поживиться — тридцать усталых людей тяжело спят на широких нарах после ночной работы. Эх, пробраться бы туда, устроить кровавый пир!
Да не удается. Перехитрили люди комаров — работают ночью, а спят днем. Как только спят в этом черном аду!
Комары отпрянули на миг, дали Наталье возможность сделать от палатки несколько шагов и враз накинулись на женщину. Лезли за ворот, под платок, пища, пробирались через обшлага кофты, вгрызались в лоб и щеки.
— Да гады же вы гадючие! — ругалась Наталья и хлестала, хлестала вокруг себя березовой веткой, с которой летели истерзанные листья.
— Иди сюда!
Метрах в десяти от палатки пылал костер. Около рогатины с ведром сидел высокий парень, манил к себе Наталью. Та яростно прихлопнув на лбу вздувшегося комара, бросилась под укрытие спасительного дыма. Села возле самого огня и показала кулак серой летучей стае:
— Нас-то в тайге не было, так кого вы ели, сволочи!
Развязала платок, встряхнула, снова надела, перетянув возле горла так, что вздулись и смешно выкатились наружу загорелые дочерна толстые щеки.
— Медведей ели, — мотая головой, закатился веселым, совсем детским смехом парень. Похохотав, принялся помешивать в ведре, и лицо его стало сосредоточенным, серьезным, будто вершил он очень важное дело. Вот вынул палку, подул на нее, лизнул.
Вася Ракушкин был первым, кто пришел из Шурды через болота наниматься на стройку. Почти сразу стало ясно, что парень «не в себе». И документы это подтверждали.
Хохряков подержал в руках его бумаги да и вернул: добро бы уж свой придурок, куда его денешь? — а со стороны брать…
Вася Ракушкин вышел из конторы, сел на крылечко да и заревел в голос. Так заревел, что из всех кабинетов повыскакивали люди. Вышел и главный инженер Заварухин, прибежал Хохряков.
— Ревешь? Ну, братцы! — развел он руками и объяснил Заварухину, в чем дело.
Главный инженер задумался над плачущим парнем — в самом деле, здесь ведь не богадельня. Жаль, конечно, но ничего не поделаешь.
— Может быть, вам в Шурде поискать работу? — обратился он к Васе, но тот уткнулся лицом в круглые свои колени, расплакался еще горше, и женщины из бухгалтерии прослезились.
Как раз в это время и подошла к конторе Наталья Носова — уставшая, в сапогах, измазанных грязью до самого верха. Увидела на крыльце плачущего человека, не могла сразу признать, кто это, испугалась.
— Что стряслось у нас?
Елена Прахова, спустившись с лесенки, тихонько рассказала ей все. Парень как раз поднял лицо, достал из кармана платок и круто высморкался.
«Чего в нем ненормального? — подумала Наталья, быстро оглядев крупную фигуру Васи Ракушкина. — Ему уж лет двадцать пять есть», — прикинула она и почувствовала, как на лицо накатило жаром.
А Хохряков, присев к Васе на лесенку, говорил:
— Ты послушай-ка, милый человек, у нас ведь стройка. Механизмы кругом. Вон гляди, бульдозер ходит, экскаватор землю роет. Того и гляди, пришибет тебя.
«Парень как парень, а он булькает ему, словно ребенку», — вдруг осердясь, подумала Наталья. Вася вытер слезы и посмотрел вокруг.
— Где? — спросил, всхлипнув.
— Что где? — растерялся Хохряков.
— Где машины-то ходят?
Хохряков крякнул смущенно, женщины из бухгалтерии горестно переглянулись, а у Натальи похолодело внутри, будто оборвалась тоненькая ниточка, через которую поступало к сердцу тепло.
Заварухин повернулся, чтоб уйти с крыльца.
— Определите его к нам кашеваром, — неожиданно для себя громко сказала Наталья. — Пусть идет на Ершик.
Ершик — это двенадцать километров трудного пути по неширокой дороге, которую пробивали, уминали, тянули сквозь тайгу. Ершик — это вода из ямки, процеженная сквозь платок, палатка с нарами в два яруса, «порося», коптилки… Ершик — это все сначала, это первый отдаленный прорабский пункт, заброшенный в тайгу. От него надо рубить трассу навстречу своим, а потом в другую, шурдинскую, сторону — к огромному болоту, улегшемуся на пятнадцати километрах.
Недавно на Ершике и палатки не было. Отработав смену, люди шли домой, оставляя на посту лишь притихший трактор, топоры да пилы. Шли долго, меся ногами оттаявшую землю. Дома, в поселке, от усталости не поевши, валились спать, а утром снова в дорогу, к этой таежной точечке, уже названной «разъездом Ершик».
Однажды бригадир сучкорубов Наталья Носова сказала прорабу:
— Ставьте палатку. А то не выдержат женщины, сбегут с трассы.
— Да, пожалуй, — почесал свои мохнатые брови Максим Петрович, опять уж повышенный в должности. — Поставим палатку. — И пошутил: — А то что за Ершик — зацепиться не за что!
— …Нам нужен кашевар, — повторила Наталья. — Женщины отказываются волочить на себе продукты, а потом сидеть у костра и варить похлебки… На трассе хотят работать.
Заварухин посмотрел на парня, который перестал плакать и теперь аккуратно складывал носовой платок, разглаживая его на колене. «Ступин не разрешил бы взять такого. Ни за что! Но в конце концов можно попробовать…»
— Можно взять, — услышал Заварухин за своей спиной. — Ведь кашу же варить, а не лес валить.
Взглянув на Петра Рослякова, ответил быстро:
— А я разве возражаю? По-моему, я ни слова не сказал.
Так Вася Ракушкин попал на Ершик, в комариное государство, в прорабство Максима Петровича. Оказался человеком услужливым, варил на костре немудреные таежные обеды и ужины, иногда уходил в тайгу и приносил женщинам-сучкорубам огромные букеты. Было странно видеть в молодой зелени чуть сморщенные красные ягоды шиповника и рябины, которых в тайге так много, что птицы за зиму не успевают оклевывать. И вот получалось такое чудо — зелень на ветках нынешняя, а ягоды прошлогодние.
Женщины ели эти ягоды: все-таки витамины.
Как-то Вася вернулся из похода, держа в руке большой свиток бересты. Скороспелый «туесок», дном которому служила Васина ладонь, был полон ягод.
— Вот, — сказал он, — много принес, ешьте теперь. — И рассмеялся по-ребячьи.
Наталья уставилась на него. Если бы не этот дурацкий смех… Ведь догадался же ладошку подставить, ведь сообразил же.
И опять оживала затаенная надежда: может, обижали его там, где он жил, смеялись над ним, не жалели, а здесь — в тайге, в тишине — отойдет Вася и станет человеком. Ну чего в нем ненормального? Мужик как мужик. Рогулину сам в тайге выбрал, приладил к костру — все правильно сделал. Обеды варит — не пересаливает. Смех вот только…
При людях Наталья держалась с ним строго, по-бригадирски покрикивала, просила сделать одно, сделать другое, но всякий раз только то, что он может исполнить в точности. Хотелось ей, чтобы все видели в Васе нормального человека.
Однажды Василий без причины засмеялся во время обеда при Ступине. Тот долго и подозрительно смотрел в спину Ракушкина, которого Наталья немедленно послала куда-то, хотел, видимо, спросить, откуда взялся такой на стройке, но Наталья хмуро заговорила:
— Нужен колодец. Сколько можно воду из лунок пить?
Сучкорубы и вальщики шумно поддержали ее, и Вася был забыт. Ступин пообещал послать на Ершик рабочих — колодец действительно нужен.
Женщины не догадывались о тайных надеждах Натальи, но не могли не заметить и перемены в ней. Знали ее злоязычной, ехидной, а теперь она вдруг подобрела. Как-то вернулась одна женщина из поселка, пожаловалась:
— Запил мой мужик на свободе. Не знаю, что и будет.
Раньше бы Наталья посмеялась только — мол, погоди, и не такого дождешься от своего мужика. А теперь — нет.
— Лучше тебе, Серафима, домой вернуться, — подумав, посоветовала она. — Там работай.
И та послушалась, ушла с Ершика в поселок. Ожидая для Васи добра от людей, Наталья сама стала к ним добрее.
И все проверяла, проверяла Васю…
Вот и сейчас, спасаясь у костра от комаров, испытующе смотрела на парня. Она спросила, кого ели паразиты, когда их, строителей, в тайге не было, и Вася ответил: медведей. Ведь правильно же сказал. Кого еще тут есть, когда за десятки километров кругом — ни души.
Ответил правильно, а рассмеялся опять по-своему.
— Вася!
Парень перестал мешать палкой в ведре.
— Почему ты смеешься так, Вася? — негромко спросила она.
Парень задумался.
— А как?
— Понимаешь, — она быстро привстала у костра на коленях, — понимаешь, по-глупому как-то, Вася, будто пацаненок ты маленький, а не мужик…
Притронулась к его руке и, глядя ему в глаза, сказала внушительно:
— А тебе ведь уже двадцать девять лет стукнуло, Вася. Ты только чуть помладше меня.
Снова села у костра, ослабила платок.
— Я ведь еще молодая, — сказала тихонько. — Мне всего тридцать два годика.
Вася слушал ее внимательно, на гладком безмятежном лбу пролегла неглубокая морщинка.
— Ага, молодая ты, — сказал и очень долго, в упор разглядывал ее.
Наталья задержала дыхание. От костра жаром полыхнуло на ее круглое, искусанное комарами лицо.
— Ну да хоть и не больно молодая, а все же и не перестарок, — благодарно глянула она в открытые светлые глаза парня.
Вася принялся мешать в ведре палкой. И снова лицо его стало серьезным, сосредоточенным.
— Ты не сказал, почему смеешься так…
— Как?
— Говорю ведь, как пацаненок, — чувствуя, что внутри опять все обрывается, глухо проговорила Наталья.
Вася скривил крупные губы, потом откинул голову, замотал ею и раскатился в детском смехе.
На его обнаженную, белую ниже воротника шею, прорвавшись сквозь дымовую завесу, присел комар. Наталья видела, как он укреплялся на длинных ногах, умащивался, а потом замер… Вот бока его стали надуваться, розоветь, алеть… Уже вот-вот разорвет ненасытную утробу от дурной Васькиной крови.
Наталья вскочила на ноги, сделала шаг и, размахнувшись, со всей силой ударила ладонью по запрокинутой, трепещущей от смеха белой шее.
И хотела уйти. Но вдруг увидела глаза Василия. Они смотрели удивленно, смятенно. Приоткрытые губы вздрагивали не то от недавнего смеха, не то готовые сложиться в плачущую гримасу.
Снова шагнула к нему, обхватила ладонями его полное лицо, вгляделась в испуганные ребячьи глаза, не замечая, как катятся и катятся у нее по щекам слезы.
— Вася, дурень ты мой, — качая головой, прошептала Наталья. — Ведь это же я комара на тебе убила!
И пошла от костра в тайгу, глухо постанывая, поохивая, как могут это делать только женщины от великого своего бабьего горя.
Комары стаей метнулись за ней.
Хохряков сидел в своем кабинете и яростно хлопал ладонью то по лбу, то по затылку. Проклятое комарье! Новые стены в отделе кадров были густо «ушлепаны». Хохряков, приходя утром, расправлялся с паразитами, бил их газетами, папками, фуражкой. Только самодельная карта «Боевой и трудовой путь», перекочевавшая в новое здание, была как оазис на усеянной комариными трупами стене.
Хохряков достал из стола бутылку с мутноватой жидкостью, взболтал ее, сердито натер шею, руки, морщась, мазнул по лбу и под носом. Комары отлетели, и тогда Хохряков развернул газету.
Утром на вертолете прибыла почта. Оказывается, еще две недели назад в шурдинской городской газете была помещена корреспонденция о строителях железной дороги. В ней рассказывалось, как в тяжелейших условиях мужественные люди начали свое наступление на тайгу. Корреспондент Сопелкин (Хохряков вспомнил его, белобрысенького, остроглазого) очень красочно описал, как рыли первый колодец, валили на трассе первые деревья, укладывали первые метры слани…
С особым удовлетворением читал Хохряков абзацы, посвященные лучшему печнику строительного поезда Исламу Шарипову. Сопелкин называл Ислама «волшебником», «мастером своего дела». Здорово описал зимние морозы, которые пытались прорваться в тонкие щитовые домики, но тепло, идущее от новых печей, сложенных «быстрыми, умелыми» руками Ислама Шарипова, оберегало людей, согревало их в короткие часы отдыха.
Внизу под статьей — снимок на две колонки. Ислам Шарипов намазывает раствор на кирпич. Сбоку виднеется чья-то рука. Видимо, снимок оказался несколько великоват, и его обрезали. Хохряков был уверен, что это рука Галии — большая, сильная, она спокойно лежала на стенке печи, будто указывая Исламу место, куда нужно класть новый кирпич.
Хохряков наклеивал вырезку из газеты в альбом, когда в кабинет вошел Ислам Шарипов, сел, широко втянул ноздрями воздух и тут же громко чихнул: и в нос и в рот немедленно попали комары.
— Ай, сатана…
Прокашлявшись, Ислам возбужденно заговорил:
— Наш бабка помирать захотел. Уфа ему нада… Сыну.
Хохряков постукивал пальцами по столу, стараясь вникнуть в суть дела.
— Ну?
— Начальник трахтур не дает, вертолет не дает… Как бабка сыну ездить будет?
Хохряков тихонько крякнул, почесал за ухом, все еще не до конца разобравшись в ситуации.
— Ну? — опять спросил он.
— «Ну, ну»! — обиделся Ислам. — На твоя «ну» далеко уедешь?
И повторил, близко придвинувшись через стол к Хохрякову:
— Бабка наш помирать надумал. Сыну ему нада. Уфа.
— Так ведь у нас врач есть, — сказал Хохряков.
Ислам замахал руками.
— Галия привел врач, бабка гнал, ругался.
— А начальник тебе чего сказал?
У Ислама затрепетали ноздри, и Хохряков поспешно встал.
— Ну ладно, ладно. Пойду, схожу к нему сам.
Вернулся очень быстро. Сел, закурил, смущенно поглядывая на Шарипова.
— Ты у нас такой передовик, а в сложной ситуации не разобрался, — начал осторожно и, так как Ислам не отвечал, продолжил: — Отлично ведь знаешь, что каждое место в вертолете на вес золота, что сейчас это у нас единственный вид транспорта. И продукты на нем, и хлеб, и запчасти, и люди.
— А бабка наш не люди?
— Да не горячись ты. Знаешь ведь, что я так не думаю. А только вполне можно ей и в наших условиях вылечиться. Врач есть, лекарства имеются.
— Так ведь бабка помирать хочет! Дома! Уфа!
— Ну, братцы!
Хохряков отвел глаза. Что еще мог сказать он этому человеку, глубоко уверенному в своей правоте: бабка хочет умереть на родной земле, у сына. Разве мыслимо не выполнить последнюю волю старого человека?
— Ну ладно, — качнул головой Хохряков. — Обойдем Ступина. Сегодня Петр Росляков по делам в Шурду летит.
Ислам взглянул на Хохрякова с благодарностью, но без чувства какой-либо вины перед ним.
— Бабка сухонькая, весит немного, — вслух размышлял Хохряков.
— Сапсем пустяк! — радостно соглашался Ислам.
Он встал, чтобы уйти, но Хохряков задержал его.
— Посмотри-ка…
Ислам взял газетную вырезку. Сначала прочел заголовок «Разбуженная тайга», потом не торопясь статью. Остановился глазами на снимке. Долго разглядывал его, порозовел сквозь черноту загара, осклабился.
— Слушай, Ислам, а рука чья? — вспомнил Хохряков.
Ислам закачал головой, зацокал языком.
— Ай-ай, зачем так? Лучше сапсем не надо рука…
— В любом деле бывает промашка, — примирительно проговорил Хохряков. — Чья рука-то?
— Галия…
Хохряков провел от руки на снимке к узкому белому полю газеты аккуратную стрелку и написал: «Рука Галии Шариповой».
— Ликсеич, дай мне, — попросил Ислам.
— Возьми вон целую газету, а это я для альбома вырезал.
Ислам заторопился домой.
— Пойду, наш бабка покажу.
— Бабке? — переспросил удивленный Хохряков.
— Ага. Ай рад будет бабка, ай рад! Помирать не захочет.
— Так, может, и места в вертолете не надо? — решил поддержать шутку Хохряков.
— Ни-ни, — потряс челкой Ислам. — Нада места, Ликсеич.
Хохряков вздохнул, потом спросил с великим любопытством:
— И ты, значит, прочитаешь ей заметку, и она будет рада?
— Канешна. — Ислам снова присел на краешек стула. — Бабка всегда ругал меня и Галия: работай карашо, работай карашо, чтоб начальник сказал — ай какой молодец, чтоб газетка писал — ай, какой человек!
Хохряков громко сплюнул в угол. До того удивило его сообщение Ислама, что он приоткрыл рот, и туда немедленно влетел комар.
…Вертолетная площадка находилась в километре от поселка. Нужно было пройти немного по трассе, а потом свернуть вправо по узкой дороге, промытой бульдозером. На небольшой «плешинке» в тайге стоял щитовой домик, в который принимали и какое-то время хранили продукты, почту и другие грузы, прибывающие с шурдинской базы и из Горноуральска.
Всеми полетами-перелетами ведал экспедитор, но он был болен, лежал в домике, где ему выделили комнатку, и от нечего делать через каждые полчаса мерял температуру.
На «аэродроме» командовал Петр Росляков. Женщины обступили его, просили взять в вертолет. Одна из мехколонновских молодушек схватила за руку, подтянулась к его уху и зашептала, скаля в улыбке белые зубы. А какая-то старушонка умоляла:
— Ты уж возьми ее, Маньку-то мою. Уж и так у нее просрочка вышла.
— Сегодня не полетит!
Старушонка плюх перед Петром на колени! Он поднял ее, втиснул в плотное людское кольцо.
— Стой, бабушка, не падай. Ничего с твоей Манькой не сделается. У нас вон люди в отпуск уехать не могут, пешком по болоту идут.
«Пассажиры» вдруг расступились, пропуская бульдозер. Из кабины выскочил Ислам, откуда-то сзади подошли Галия и Хохряков и помогли выйти старой бабке Шариповых.
Петр вопросительно глядел на эту процедуру. Ему показалось, что Хохряков избегал встречаться с ним глазами. Без меры суетясь, усаживал бабку на широкий пень.
А Ислам широко улыбнулся и сообщил Петру:
— Наш бабка помирать захотел. Сыну ему нада. Уфа.
По приезде в Шурду Петр помог Исламу устроить бабку в привокзальной медицинской комнате — до поезда, а сам пошел к вертолетчикам, с которыми надо было перезаключить договор. Начальника на месте не оказалось — улетел в Горноуральск.
— Придете завтра, в пятницу, — сказали Петру.
Вторую половину дня Петр провел у Гурьянова. Здесь непрерывно гудел телефон, приходили и уходили люди, как в калейдоскопе менялись картины, ситуации — порой значительные, порой неожиданно смешные, — от которых у Петра оставалось ощущение взбудораженности большого края, масштабности замыслов. Здесь он острее чувствовал и свою причастность к общему делу, яснее видел маленькую таежную точечку — поселок Кедровый. Пусть он заброшен далеко за болота, в глухие места, пусть пока не слышно его голоса в растревоженном эфире — Кедровый живет и как магнит тянет к себе отсюда дороги, телеграфные столбы, провода.
— Ну как там Кедровый? — спрашивают у Петра, и музыка этого слова звучит здесь по-особому. Кедровый… Ведь это уже для карты, это уже навсегда.
Люди входили в кабинет Гурьянова, кто торопливо, кто робко, одни быстро исчезали, другие прочно устраивались на стульях, давая понять, что будут настойчивы в своих требованиях… Кто-то говорил тихо, с достоинством, кто-то заискивающе, а иной и кричал для пущей убедительности. Кричал посетитель, звенел телефон…
Будь на месте Гурьянова заказчик Клестов — он бы добавил шуму, раскрутил этот калейдоскоп на всю катушку. А Гурьянов, в общем-то успевая в этом движении, мог вдруг задержать какую-то картинку, не дать ей смениться быстро и бесследно.
Вот у его стола парень в отгоревшей клетчатой рубахе, просит кран на три часа. С кранами туго. Гурьянов отказывает. Парень не ожидает такого. Хмыкает, оглядывает присутствующих — дескать, м н е отказывают! Участия ни у кого не обнаруживает, какое-то время молча смотрит на Гурьянова, потом обоими кулаками бьет себя в грудь:
— Да мы же нефтяники!
И опять оглядывает всех: уловили?
— Соседи ваши! Километров двести, триста отсюда. Совсем рядышком!
В это время звенит телефон, и, пока Гурьянов разговаривает, парень рассерженно смотрит в ноги, плечи его обвисают.
— Как дела у вас? — положив трубку, с интересом спрашивает Гурьянов. — Вовсю бурите?
В парня будто жердь вставили.
— А как не бурить, когда ухом к земле приложиться невозможно! — снова победно оглядывает он всех. — Аж фырчит, на волю просится.
— Понятно. Запасы нефти миллионные.
Парень хмыкает громко и снисходительно:
— На миллионы не считаем!
— А как же? — улыбается Гурьянов.
— Есть и побольше цифры, — небрежно поясняет парень и «подбрасывает» так, между прочим: — А еще сколько газа!..
Гурьянов, продолжая улыбаться, вырывает листок из блокнота, задумчиво крутит в пальцах карандаш. Парень для верности «подмазывает»:
— Вот и вы свою магистраль через тайгу, через болота тянете. Великое дело! Магистраль, правда, лесовозная…
— Не только, — возражает Гурьянов. — И вам она необходима. — Он пишет на листке распоряжение, парень почти выхватывает бумажку.
— Спасибо, конечно. — Уже от двери приглашает: — К нам приезжайте, мы не то что кран, вертолет предоставим в ваше пользование. Привет!
— Хвастун! — сказал Петр, когда за ним захлопнулась дверь.
— А чего хвастун? — сердито отозвался леспромхозовец, закрепившийся на стуле возле стены. — Так оно и есть. И вертолеты у них, и тракторы, и прочие вездеходы. А тут пилы не допросишься.
— Бахвальства — хоть отбавляй! — неодобрительно высказался еще кто-то.
Гурьянов привстал, выглянул в окно, неприметно улыбнулся. Петр проследил за его взглядом. По улице, забыв всякий форс, не шел — летел к станции парень в клетчатой рубахе. Кран-то ему дали всего на три часа.
Гурьянов уже читал срочное письмо, принесенное секретаршей, звонил по телефону, отдавал распоряжение выслать пробу воды из колодца на Морошке, выслушивал требования лесников, просьбы мехколонновцев…
К концу рабочего дня кабинет опустел. В это время каждый норовил оказаться на своем объекте, в своей конторе, чтобы «подбить бабки», «подкрутить гайки» — распорядиться насчет завтрашнего дня.
— Ночевать здесь будешь? — спросил Гурьянов.
— Здесь, больше негде.
— Ну как там Кедровый?
— Живет. — Петр поправил подправленные в парикмахерской усики. — Начальника мостопоезда, слышал, сняли?
— Поздно сняли.
Гурьянов, отдыхая, машинально набросал на листе бумаги контуры реки, перекинул через нее мост, уложил рельсы…
— А ледовая дорога имени товарища Рослякова служила до последнего дыхания, — улыбнулся Петру.
И рассказал, как в самом конце марта лопнул под груженой дрезиной лед и она еле упятилась обратно. После этого звенья дороги цепляли на крючья с тросами и вытягивали тракторами на оба берега.
— Плохо нам сейчас без нее.
— У нас Клестов недавно был, — довольный, но смущенный похвалой, переменил тему Петр. — Шумел!
Гурьянов улыбнулся, повел свою дорогу дальше, за мост. Уложив последние шпалы, карандаш забегал, нанося беспорядочные штрихи. Петру понятно — это болото, пятнадцатикилометровое чудовище, которое легло на пути к Кедровому.
— Вырезку торфа пробовали? — спросил Петр.
— Пробовали. Не будет вырезки. Полетел проект. Один ковш возьмем, другие десять заплывают.
И сообщил, какое решение принято: за зиму насыпать по болоту тропу из асбестовой крошки — она не смерзается, прижать торф к минеральному дну. По тропе уложить путь, по нему возить грузы и делать постоянную насыпь, поднимая ее до нужных габаритов.
— Здорово! — сказал Петр, — Это дешевле и экономичнее. Но зачем тогда лежневку строите?
В дверь деликатно постучали.
— Кто там? Пожалуйста!
Вошел невысокий человек в хорошо отутюженном синем костюме, белой рубашке с темным галстуком. Волосы были аккуратно подстрижены, поблескивали, благоухая одеколоном.
Он быстро вежливо поклонился и направился к столу.
— Здравствуйте! Я председатель вашего подшефного колхоза Звяньгин, — протянул руку Гурьянову. — Чтобы не задерживать внимания, доложу предельно кратко.
Однако стал говорить подробно и даже красочно. Рассказал, что на самом лучшем пригорке в их колхозе выросла большая светлая школа, готовая принять в свои просторные классы детей. Но беда в том, что ходить в школу придется по грязи, дороги в колхозе, к сожалению, пока недостаточно благоустроены… Потом стал рассказывать про новую больницу, про фермы, про столовую!..
Улучив момент, Петр с усмешечкой подмигнул Гурьянову: мол, занятный экземпляр, явление номер два.
А Гурьянов терпеливо слушал, глаза его, обычно задумчивые, выражали живое любопытство. Когда посетитель на секунду перевел дыхание, он спросил:
— А чего вы хотите?
— Щебенки, — коротко и вежливо сообщил председатель и даже сообщил место, откуда желает ее вывезти: за Морошкой, недалеко от колхоза, шоферы Гурьянова свалили несколько машин грунта — не смогли проехать, куда им было надо. Этой щебенкой можно умостить подходы к школе, и очень вероятно, что останется еще и…
— Сколько вы хотите?
— Машин восемь, может быть, десять, — быстро привстал и снова сел председатель. — Дети будут благодарны своим шефам.
Гурьянов написал распоряжение, и Звяньгин торопливо вышел, вежливо кивнув на прощание.
— Вот болтун, — с некоторой осторожностью заметил Петр. — Достался вам «подшефник».
— Наш колхоз не за Морошкой, — улыбнулся Гурьянов. — А фамилия нашего председателя — Скворцов.
Петр опешил.
— А это кто же?
— А это предприимчивый хозяин. Рядом — большая стройка, почему не урвать кусочек?
— Вот жук!
— Пусть мостит свои дорожки… — опять уже задумчиво продолжал Гурьянов. — Что стоят эти десять машин брошенного грунта по сравнению с тем, сколько забьем его в болото…
И, вспомнив прерванный разговор, внимательно посмотрел на Петра.
— Вот ты спросил меня: зачем лежневку на болоте строю, раз решено асбестовую тропу засыпать.
Петр кивнул. Гурьянов густо зачеркнул свой рисунок на бумаге.
— Больно умные все стали, — проговорил, отвечая на какие-то свои мысли. — На пути нашей дороги три больших болота, — несколько даже сердито посмотрел он на Петра. — И у каждого, как у бабы, свой норов: не знаешь, как подступиться. Под одним вон река протекает.
— Ну? — удивился Петр.
— Вот тебе и ну. А ты говоришь, зачем лежневка. Поди угадай, чего будет надо, чего не надо.
Гурьянов посмотрел на карту новой магистрали, висевшую на стене, и вдруг рассмеялся, откинулся на спинку стула, потянулся с хрустом.
— Между прочим, то болото, под которым река течет, — на вашем участке, за Кедровым.
И добавил совсем по-мальчишески:
— Мне оно — до лампочки!
На улицу вышли вместе. Солнце было уже невысоко, но грело жарко. Грузовые машины мягко катились по дороге, увязая в шурдинском песке. Над запыленными придорожными лопухами с полынью порхали бабочки, в палисадниках ярко алели высокие мальвы, за стеклами в окнах домов красовались на белом тюле пестролистые бегонии, малиновые герани.
— Куда ты сейчас?
— Зайду за Исламом, он на вокзале с матерью. И пойдем перекусить.
— Ну, до свидания, — пожал руку Гурьянов. — Заезжай, что-то редко стал бывать у нас. А я рад видеть тебя.
Петр с Исламом наелись пельменей и теперь бродили по городу.
У промтоварного магазина Петр о чем-то вспомнил и заскочил в широкие двери.
— Мне чулки двадцать третий размер. Капроновые. Женские.
Продавщица улыбнулась, подала ему хрустящий пакетик. Он покрутил его в руках, небрежно сунул в карман.
И они снова пошли по городу.
Возле одного дома Петр остановился. «Пролетарская, 16. Глазырин М. К.», — прочитал на табличке. Так это же тот куркуль, который предлагал Лехе устроить у него перевалочную базу!
— Посиди на скамейке, отдохни, — сказал Петр Исламу и зашел в калитку.
Загремела цепь. Из большой конуры, сладко зевая и потягиваясь, вылез длинноногий щенок и пошел навстречу Петру.
Тот присел на корточки, и щенок положил серую добродушную морду ему на колени, снова зевнул и зажмурился.
— Да ты, никак, поспать собрался, — потряс его за нос Петр. — Проснись, тетеря, хозяин твой где?
Снял запыленные ботинки, поставил возле высокой, чисто вымытой лесенки и поднялся на крыльцо. Дверь в сени была приотворена, на одном кольце болтался тяжелый замок с откинутой дужкой. В сенях пахло травами, пучками развешанными на стене.
— Хозяин дома?
Никто не ответил, и Петр уже хотел уйти, но что-то стукнуло. Вошел в кухню. Никого не увидел, заглянул в комнату, устланную новыми половиками. У дверей в другую комнату, спальню, сидел и сонно смотрел на Петра кот — толстый, тупорылый, как бульдог.
— Это ты стукнул?
Кот смотрел, не мигая.
«Пожалуй, пошевелись, так набросится», — подумал Петр и, обойдя его, заглянул в двери: может, хозяин спит?
Но и там никого не было. На высокой кровати слышными подушками осталась небольшая вмятина — отсюда, наверно, спрыгнул кот.
— Хорошо живешь, барин, — Петр почесал у кота за ухом. Тот мгновенно пригнул голову, замурлыкал от удовольствия.
В спальне стояли две кровати да в передней комнате диван и сундук. Есть где отдохнуть, подходяще для перевалочной базы. В кухне Петр теперь уже по-хозяйски осмотрел печь, полати — зимой тут будет отлично.
Снова вышел во двор. Щенок крепко спал возле будки, вытянув ноги.
Под навесом Петр увидел большую, только что просмоленную лодку, и сердце екнуло. Вот это лодочка! Ощупал ее борта — уже подсохли, похлопал ладонью по крутым черным бокам. Стал рассматривать, как сделана. Он приглядел возле Кедрового хорошую осину, вымерил ее. В августе возьмет отпуск, дней за десять сделает лодку — и айда по таежной речке!
«Может, хозяин в огороде?» — подумал Петр и шагнул к маленькой калитке, вырезанной в степе под навесом.
Багряный свет заката мягко залег в буйно разросшиеся грядки, подсвечивал шершавые огуречные листья, кудрявую гриву моркови, распластанную широкую зелень капусты. Петр остановился в удивлении. Как все растет! Сравнил это буйное торжество с тощей порослью на квадратиках промерзшей таежной земли. Наклонился над грядкой, развел листья с редким желтым цветением — и здрасте! — огурчик. Маленький, мохнатый, как гусеница. Осторожно сорвал его, рассмотрел, куснул. Черт возьми, проглотить нечего, а аромата сколько!
Выдернул морковку, обтер свекольными листьями, схрумкал. Хоть бы скорее она росла — вот бы для новых яслей в Кедровый завезти этой вкуснятины. Ребятишки давно уже просят у матерей не конфетку, а картошку да репку.
В углу огорода стояла баня — старая, покосившаяся. Крошечное окошко вперилось помутневшим взглядом в лопухи и крапиву, будто силилось рассмотреть, кто это ползает тут в зелени, кто копошится целый день. В темные морщинистые щеки бани уперлись два врытых в землю чурбана, сами уже потрескались и потемнели от натуги и времени, того и гляди рухнут. А на них падет костьми и сама баня.
Никак не вязалось это убогое строеньице с добротной, ухоженной усадьбой с крепкими заборами и сараями. Казалось, оставили его в память о чем-то былом или просто забыли: стоит себе в сторонке, никому не мешает.
Низкая дверь была приоткрыта. Наклонив голову, Петр зашел в предбанник, а затем, не разгибаясь, дальше.
Кто-то маленький метнулся в угол. Мальчишка, что ли? Ничего не видно — сумрачно в бане от черных стен.
— Кто тут есть? — спросил Петр.
Ему не ответили. Но теперь он и сам присмотрелся. У стены с окошечком стояла узкая железная койка. На ней под ситцевым лоскутным одеялом лежала старая женщина.
Петр нагнулся и увидел, что она смотрит на него со страхом, почти с ужасом.
— Эй, кто тут еще есть? — громко сказал Петр и вовремя протянул руки: в ладонях у него очутилось что-то тоненькое, трепещущее.
Девушка!.. Глаза от страха округлились. Рот открыт… Не дышит совсем. И нечего ждать, чтоб заговорила.
— Минуточку, — сказал Петр, чуть ослабив руки, охватившие хрупкую фигуру. — Ты чего испугалась? Съем я тебя, что ли?
Девушка не ответила, сомкнула губы и тонкими пальцами стала отдирать от себя горячие ладони Петра.
— А-а, — догадался тот и выпустил девушку. — Да не бойся ты, — нахмурился он. — Никто тебя не тронет.
И сразу приступил к делу.
— Это кто? — похлопал рукой по жиденькой спинке кровати.
— Бабушка Мотя, — пролепетала девушка.
— Так. Чья мать?
— Хозяйкина…
— Совсем хорошо. А ты кто? Хозяйкина дочь?
— Нет… Я… Мой папа…
— Ясно… Твой папа Глазырин М. К., женился на дочери бабушки Моти. Так?
Девушка кивнула.
— И ты, стало быть, хозяйкина падчерица, — продолжал Петр. — Сказка, да и только, как определил бы наш дед Кандык! Идем дальше. Бабушка Мотя больна?
— Ее парализовало.
Петр, хмурясь, посмотрел на больную. Его уже и так удивляло, что она ни разу не шелохнулась.
— Давно она… такая?
— Второй год…
Петр помолчал, обдумывая все это.
— А почему лежит в бане? — задал свой главный вопрос.
Ответа не получил. Девушка стояла, низко опустив голову.
— Ясно, — сказал Петр.
— Петра-а-а! — послышалось из огорода. — Петра-а-а! Ты где?
— Иди сюда, Ислам!
Ислам вошел в баню. Петр увидел, что он босиком, — значит, тоже заходил в дом, сняв сапоги и портянки у крыльца.
— Зачем баня зовешь! — улыбнулся Ислам. — Париться будем?.. — Но вот и он пригляделся. Перестал улыбаться, склонился над больной.
— Зачем так? — спросил тихонько.
— А вот так, — хмуро откликнулся Петр. — Я думаю, времени терять не будем. Возьмем осторожно и перенесем бабушку Мотю в дом.
Подошел к кровати и стал подтыкать одеяло под худенькое тело.
— Она говорить может? — спросил девушку. Ему показалось, больная делала глазами какие-то знаки.
— Нет, — ответила девушка. — Но она не хочет, чтобы вы ее переносили.
— Почему же, бабушка Мотя? — спросил Петр, склонившись над женщиной. — Не можем мы тебя здесь оставить.
В груди у больной что-то захрипело, она тяжело закашлялась, содрогаясь всем телом. Это отмело сомнения.
Петр подождал, пока утих приступ кашля, подвел руки под ее плечи и скомандовал Исламу:
— Берись!
А девушке приказал:
— Беги, сгоняй кота с койки.
В доме все двери были распахнуты настежь. В спальне девушка сняла с пуховика накидку, развернула шелковое одеяло, откинула его в ноги. Рыжий кот сидел на полу и смотрел на людей.
— Ну вот и на месте бабушка Мотя. — Петр прикрыл ее новым одеялом, а старое, ситцевое, сунул в руки девушке.
— Вот так, — сказал он больной. — И не волнуйся, мы в этом доме сделаем перевалочную базу, будем приезжать и в обиду тебя никому не дадим.
— Так, так, — сказал Ислам. — Дохтур скорее нада…
Сейчас Петр рассмотрел и девушку. Она все еще стояла в дверях с одеялом. Глаза ее были мокры от слез. Ресницы, между прочим, длинные. Глаза темные, не поймешь, какого цвета. Волосы заплетены в косу. Коса лежит на груди.
— Тебя как звать?
— Фая.
— А чего плачешь?
Девушка не ответила, выпрямилась, прислушиваясь. Во двор кто-то вошел, повозился у лестницы, поднялся на крыльцо…
Петр почувствовал легкое волнение, сказал громко:
— Нечего реветь. Все правильно сделано.
— У нас гости? — послышался из кухни женский голос.
Никто не ответил. Фая вдруг сделала шажок к Петру, будто хотела укрыться за его спиной. Он шагнул из спальни, встал, широко расставив ноги. Ислам тоже вышел.
— Кто это к нам заявился?
Из кухни показалась хозяйка в красных домашних тапочках. Увидела незнакомцев, недоуменно оглядела их. Особенно внимательно посмотрела на босые ноги Ислама, на которых почему-то шевелились большие пальцы.
— Фаина, — произнесла наконец. — В чем дело?
И направилась в спальню. Петр решительно двинулся за ней.
Ему не видно было лица женщины, он только обратил внимание на оцепеневшую спину и понял, что хозяйка увидела мать. И сам взглянул на больную. В глазах старушки что-то дрогнуло. Дрогнуло и остановилось. И когда хозяйка, придя в себя, сделала два шага к кровати, бабушка Мотя не перевела на нее взгляда.
Петр понял, что она умерла.
День выдался солнечный, жаркий. Грешно в такую погоду сидеть дома. А куда идти? Речка недалеко, километра три от поселка, но только заядлые любители рыбалки, надев самодельные накомарники, отваживаются сидеть на ее косматых берегах с удочками. Раздеться и позагорать невозможно — заедят комары и оводы.
И все-таки кое-кто идет к речке. Вот пробираются сквозь тайгу двое грустных мужчин — Леха и Колька Прахов. Механик взял сегодня отгул. Идут, держась визирной оси — узкой, в одно дерево, просеки, — чтоб, задумавшись, не убрести в сторону.
Тайга здесь дурная. Недавно на Ершике Вася Ракушкин пошел посмотреть, не созрели ли ягоды, да и ходил двое суток. Еле отыскали. Даже из Кедрового посылали людей. Нашли километрах в четырех от Ершика. Вася сидел на лесине, упершись локтями в колени, и спал. Лицо его было в грязных подтеках, расчесано до крови. Когда его разбудили, он долго таращил глаза, потом вспомнил все свои горести и зарыдал, вытирая лицо рукавом изодранной рубахи. Подбежала Наталья Носова, взяла за руку, и он пошел за ней, всхлипывая.
— Как ни говори, не в своем уме человек, — сказал тогда Федор Мартынюк, — нормальный сообразил бы, что к чему, не заплутался возле палаток.
А через день точно так же исчез сам Мартынюк. Ушел с бидончиком и не вернулся. Поисками занялись вальщики леса, но безрезультатно. Тогда послали нарочного в Кедровый — может, Федор там.
Первой из поселка прибежала Настюра. Бледная, растрепанная, она не переставая плакала, а когда тайга потемнела, билась у костра головой о землю, и ершовцы не знали, как ее утешить.
Наутро из Кедрового пришло много людей — их сняли почти со всех работ. И опять началось прочесывание тайги. Окончились сутки — Федора не нашли, прошли вторые — Федора не было. На вырубке почти безостановочно тревожно гудел трелевщик, звал хозяина и не мог дозваться. В конце третьих суток Федор сам пришел из Кедрового — вынесло его к поселку совсем с другой стороны.
— Федя-я, где ты был? — кинулась к нему измученная Настюра. И все, кто уже вернулся с поисков, обступили обросшего похудевшего Мартынюка.
— Знал бы, где был, — давно пришел, — буркнул Федор и, маскируя смущение, не глядя людям в глаза, направился к трелевщику.
Настюра, смотревшая ему вслед, вдруг фыркнула, уперлась ладошками в коленки и закатилась смехом. Люди недоуменно переглянулись. Настюра, продолжая хохотать, показала пальцем на Федора, который шел, не оборачиваясь. На черных штанах Мартынюка белел аккуратный клин. За край дыры зацепилась веточка шиповника и в такт шагам помахивала единственным розовым цветочком…
А Федор завел свой трелевщик и двое суток почти не слезал с него, наверстывая работу, замучив чокеровщиков. Его ни о чем не расспрашивали — с Федором много не наговоришь. Только Наталья Носова не выдержала, сказала с усмешкой:
— Вот ты уж какой нормальный у нас, Федор, а из тайги три дня выйти не мог. На целые сутки поболе плутал, — мстила она за те слова о Васе.
Сейчас люди побаиваются уходить далеко в одиночку.
Леха подал Кольке руку, хотел помочь перебраться через огромный ствол сгнившего дерева, но Колька, как мышь, юркнул, вылез с другой стороны и пошел дальше, отводя руками ветви подроста.
Разговаривали мало, Колька будто понимал, что Лехе-механику не до него, и не лез с вопросами. У него у самого было о чем подумать. Кончилась весна, наступило лето, а папка так и не вынимал из сундука ружье. С тех пор как растаяли снега, папке, наоборот, добавилось работы. Грузовым машинам делать стало нечего, так они все на ремонт подались. За зиму наболтало их по ухабам, у каждой что-нибудь подправить или заменить надо. Теперь уж и не знает Колька, когда выбрать время, чтобы помириться с отцом.
Хорошо, что Олежка Чураков приехал на лето домой и в Шурду больше не поедет, потому что к осени поспеет в Кедровом своя школа-восьмилетка.
Целыми днями не расстаются Колька и Олежка, хотя живут отдельно — дяде Васе Чуракову дали другую квартиру. Играют в «Чапаева», прячутся в недостроенных домиках и за поленницами, а когда в новый клуб впервые привезли кинокартину «Ночи Кабирии», они все три сеанса смотрели, а потом остались на танцы.
В клуб набилось много людей. Даже старички после кино сели возле стен на скамейки и глядели на молодых. Парням танцевать было не с кем, так они с Колькиной сестрой Нюрой и с другими такими же школьницами танцевали. Леха три раза приглашал Нюрку. Подойдет и скажет: «Разрешите с вами», и Нюрка подает ему руку. А потом Леха приводит ее обратно и усаживает на место.
А Галина из мехколонны танцевала с Петром Росляковым. Баба Лиза говорит, что Петр обязательно присватается к Галине и в поселке будет свадьба, а мама беспокоится, как бы Галина не удернула Петра в мехколонну.
Вот и речка. Берега ее сплошь поросли метровой луговой осокой и пыреем. До того высокая трава, что косы ее валятся с берега, полощутся в воде. На той стороне, освещенной солнцем, в зелень осоки и крапивы будто кто набросал горстками незабудки. А дальше на небольшой луговине покачивает царской головой белый пахучий лабазник, здоровается с сиреневыми султанами иван-чая.
И еще растут на том берегу какие-то синие цветы. До того синие, что Леха-механик опять невольно думает о Клавдии…
Прошло уже больше месяца с того дня, когда он «засек» ее в тайге с Заварухиным. Ну и что? Она даже не краснеет при встрече с Лехой. Знает, что не выдаст. Еще, того гляди, обратится к нему с просьбой: постой, Леша, на стреме, а я с Валерием в тайге помилуюсь. Вот же бессовестная баба!
— Леха, гляди!
Колька вскочил, указывая на тот берег. По крутому глинистому срезу, то скрываясь под пожухлой осокой, то снова выныривая, бежал бурый зверек с длинным хвостом.
— Кто это, кто?
— Ондатра это. Или водяная крыса.
— Лучше ондатра, — решил Колька. Он вспомнил, как, листая «Справочник охотника», отец вслух читал про нее дяде Васе Чуракову. Она очень чисто живет. У нее в норе столовая есть и спальня.
Зверек нырнул в воду и больше не показывался.
— Она не утонула, не думай! — кричал Колька. — Она по сто метров в воде плавать может. Я знаю. Мне папка читал.
Леха посмотрел на мальчишку, и жалко его стало до невозможности. Первый раз удосужился сводить Кольку на реку, а сам думает о всяких своих неприятностях.
Тайга гудела, звенела на все голоса. Жирные слепни улучали момент и впивались в шею, руки. Колька отчаянно отмахивался веткой, хлопал себя и Леху по плечам, сдергивал рубашонку и вытряхивал забившихся под нее комаров.
Леха встал и решительно предложил мальчугану:
— Будем купаться!
Тот расцвел.
— А комары?
— А ну их! Намажемся раствором до самых пяток и хоть пятнадцать минут да будем королями!
Леха притащил и спустил на воду толстый трухлявый ствол высохшего дерева.
— Это будет твой корабль!
Раздел Кольку до трусиков и бережно натер репудином его худенькое, бледное тельце, испытывая одновременно и нежность и жалость — отощали ребятишки без витаминов, овощей совсем не видят.
— Ой, щекотно! — хохотал и брыкался Колька, когда парень натирал ему пятки.
— А вот, вот, — по-бабьи ласково приговаривал Леха, — пусть-ка сунутся теперь к нам, пусть понюхают!
Колька неожиданно сел, обхватив его за шею, прижался к нему, и механик так и понес мальчишку к реке. Зашел в воду, подтянул широкую серую спину «корабля» и уложил на нее Кольку вниз животом.
— Держись, капитан!
И оттолкнул «корабль» от берега.
— Не упадешь?
— Не упаду!
Леха и сам натерся репудином, зашел в воду по колено, потом по пояс.
— Гляди, Колька, битва идет!
Вдоль и поперек реки стремительно метались стрекозы. На солнце поблескивали их легкие слюдяные крылья. Стрекозы охотились. Колька увидел, как одна из них гналась за слепнем. Подлетела к нему и — чик! Кольке даже показалось, что он слышал, как чикнуло, и трупик паута упал в воду. Мальчуган выловил его.
— Он без головы, Леха!
— Так в том и дело, — откликнулся парень, сейчас только заметив, что в воде плавает много обезглавленных серых паутов.
— Дерутся, смотри! — указал Колька на стрекозу и слепня. В битве они не раз опускались к самой воде, взлетали и снова бились, перепутавшись тонкими ногами. Видно, стрекоза никак не могла ухватить слепня за голову. Вот они вместе упали в воду и больше не сумели подняться.
Колька чуть не слетел с бревна, так торопился на помощь. Леха подтолкнул «корабль», и мальчуган достал стрекозу.
— Она высохнет и опять станет биться, — сказал Колька, осторожно положив перед собой мокрое насекомое.
Леха нырнул, взбудоражил ил на дне и вмиг переплыл узкую речку. Колька, загребая руками, направил свой «корабль» вслед за ним.
В поселок они вернулись уже под вечер, загорелые, веселые. Еле распрощались у «Дома офицеров» — Леха решил зайти узнать, не вернулся ли из Шурды Петр.
Петр и Михаил из палатки переехали в небольшой домик напротив конторы. Две комнаты с другой стороны заняли Бердадыш и Ступин. Кто-то назвал это зданьице «Домом офицеров», и кличка прилипла к нему.
Михаил лежал на койке и читал книгу.
— А что, Петр не вернулся?
Козлов сел, опустив на пол босые ноги.
— П-понимаешь, нет!
В голосе его чувствовались озабоченность и удивление, хотя Козлов редко чему удивлялся, во всяком случае, не показывал этого.
Они закурили.
— Ну ладно, скажем, задержался по какому-нибудь делу. Но ведь вчера вертолет не п-прилетел. А Петька должен был перезаключить договор на рейсы и попросить добавить их.
Вчера Ступин вызвал Козлова и справился:
— Вы не знаете, Росляков не собирался в Горноуральск?
— А вы его туда командировали? — невинно спросил Мишка.
Ступин сразу обозлился.
— Совсем распустились! Как будто это шуточка — не прилетел вертолет, не доставил медикаменты. На исходе хлеб, а Рослякова и след простыл. Нужно срочно отправлять двух больных, а на чем? Это вам не игрушечки!
Мишка пожал плечами:
— Если бы был телефон, я бы п-позвонил.
— Хватит паясничать!
— А я при чем? — удивился Мишка. — Я ведь так же ничего не знаю, как и вы. Только я еще беспокоюсь, жив ли Росляков.
— Жив, здоров, как бык, что с ним сделается?
— Благодарю, — Мишка направился к двери.
— Ну, на этот раз я так дело не оставлю! — из последних сил хрипел Ступин. — Хватит мне нервы трепать. Отстраняю от работы!
— Кого? — поинтересовался Мишка.
— Пока Рослякова!
— …Понимаешь, — рассказывал Лехе Михаил, — он будто боялся остыть, разжигал себя и хотел, чтоб о его возмущении кто-нибудь знал.
— Да-а… Где же все-таки Петр? — не очень вникнув в историю со Ступиным, вслух раздумывал Леха. — Ведь сегодня уже суббота.
— Да, — кивнул Михаил. — И вертолета нет. И это вам не игрушечки!
Леха увидел в окно, как заволокло тучами небо, и собрался уходить. Надо успеть добежать до котлопункта. Дождик, видать, будет здоровый.
Мишка сказал непонятно:
— Лично я решил п-подложить Ступину хорошую свинью.
Петр Росляков подбросил на спине увесистый рюкзак и в последнюю минуту запрыгнул на паром. Как раз на этом месте до самой весны была ледовая переправа, а сейчас бегал туда и обратно маленький паромчик, перевозил колхозников из близлежащих деревень, строителей и самое необходимое из материалов.
Петр вышел на том берегу и зашагал по новой железной дороге, уложенной сразу за недостроенным мостом. Увидел груженую дрезину, а на обочине — парня с папиросой в зубах.
— Подвезешь?
— Поехали.
Чуть покачивал вершинами лес, не очень густой и невысокий — сказывалось недалекое соседство болота, По дороге часто встречались то палатки, то вагончик, иногда с путей, пропуская дрезину, сбегали дочерна загоревшие женщины и девчата — путевые рабочие — и кричали вслед парням озорные слова.
Вдоль пути уже стояли телеграфные столбы, еще не стянутые проводами. В соснах мелькнула машина, похожая на паука. Во все стороны тянулись от нее нити кабеля, заброшенные на сучья деревьев, на кабелях сушились цветастые платья и майки.
— Недавно связисты поставили на болоте три столба, сегодня поглядели, а столбов нету, — рассказывал водитель.
— Засосало? — догадался Петр.
— Ага, крепление слабовато оказалось.
Дрезина бежала вперед, подпрыгивая на стыках. Петр рассеянно смотрел по сторонам. Много сделал Гурьянов. На местах будущих станций строились двухэтажные дома. Срубы повернулись боком к дороге, торцом к северу, чтоб больше было в квартирах солнца. На вагончике, поставленном на землю, Петр прочитал стандартные, напечатанные в типографии правила о том, что пути переходить нельзя, отцепку и прицепку вагонов разрешается производить лишь при полной остановке поезда.
— Еще только я на дрезине гоняю, а уж правила висят, — рассмеялся водитель.
Рядом по ухабистой дороге с трудом продвигались груженые МАЗы: Шурдинская мехколонна вывозила на трассу грунт из местного карьера.
— Дождей давно не было, дорога подсохла — вот и возят, торопятся, — пояснил водитель.
— А лежневки нет?
— Здесь нету, дальше пойдет, — кивнул вперед парень и поинтересовался. — А ты чего в такую даль пешком направился? Почему не на вертолете?
— Да так получилось, — ответил Петр и отвернулся, чтобы водитель не лез с расспросами.
А получилось так, что хуже не придумаешь. Никогда не забудет Петр последние три дня…
Как заорала куркулиха, когда увидела, что бабушка Мотя умерла, как била себя кулаками в грудь!
— Да это что же за беда! Да откуда вы такие взялись, что хозяйничаете в чужом доме, как в своем собственном! — кричала она. — Да ведь я маменьку потому там держала, что ее шевелить нельзя, я ее кормила, поила, все для нее делала. О-о-о-о!.. — причитала она все громче и складнее.
Потом выскочила на крыльцо и стала звать соседей совсем другим, повелительным голосом:
— Семен! Лиза! Семен! Лиза-а!
Их, видимо, не было дома.
— Савелий! Иди хоть ты в свидетели. Живо! Нет, сбегай сперва за милицией, постовой недалеко ходит. Да скорее шевелись, мать мою убили!
Вернулась и снова начала причитать, рассказывая всю биографию бабушки Моти — какая она была тихая да работящая, как жили они дружно да ладно, как захворала маменька родимая, да как она, дочь ее, доставала ей лекарства всякие. Да как пришли бандиты распроклятые, потревожили ее маменьку да свели ее к смертыньке…
Петр и Ислам стояли с вытаращенными глазами, неподалеку прижалась к стене бледная Фаинка.
Хозяйка нагнулась над матерью, увидела, куда та смотрит, и закричала с новой силой, указывая пальцем на Ислама и Петра.
— Вот погляди на них, маменька, погляди на своих губителей. Схватили тебя, изболелую, потащили куда не следует. А тебя нельзя шевелить, — вдруг сказала она бабушке Моте спокойно, без крика. — Врачи не велели.
И неожиданно умолкла, села на стул, забыв о присутствующих. Петр чуть позднее разобрался в такой перемене — просто куркулиха поняла, что в спальне не те свидетели. Она начала все сначала и еще складнее, как только услышала шаги в сенях. И причитала до тех пор, пока один из милиционеров, послушав какое-то время, не спросил:
— Что тут произошло?
Не менее получаса внимали два постовых беспорядочному рассказу хозяйки. Свидетель, щупленький старичок, после того как допросили Петра и Ислама, тронул милиционера за рукав:
— И выходит, гражданин начальник, что они хотели причинить ей добро. Да ведь Матрена-то Миколаевна свету белого в бане не видела.
Хозяйка прищурилась на него злыми глазами:
— А ты сам-то где живешь, а?
— И я в бане, — закивал старичок. — Да только я, граждане начальники, на своих ногах. Мне скучно станет, я насыплю в мешочек семечек — да на базар. Емя же, сыну со снохой, денег наторгую. А мне на базаре-то повеселее. А Матрена-то Миколаевна…
— Иди-ка ты отсюда, болтун старый! — хозяйка начала выдворять старика из спальни.
— Минуточку, гражданка, — остановил ее молоденький постовой. — Он свидетель. Нельзя так.
— Да какой он свидетель, чего он знает!
— Много ли мало ли, а знаю. Сама ты извела Матрену Миколаевну. И моя сношка моду с тебя взяла, свекра с полатей в баню переселила. Так хоть зимой-то меня в избе держат.
— Еще скажи, врун несчастный, что я мать зимой в бане держала!
— А и держала.
— Так ведь недолго, с неделю, пока ремонт делали!
— С месяц, — подправил «свидетель».
А баба Мотя лежала на пуховике и смотрела на все это безучастно, отрешенно. Милиционеры на подоконнике писали акт. Вот они закончили и сказали, что до выяснения Петр с Исламом будут задержаны.
Петр шел по улице под охраной и все видел ту спальню. К стене прижалась дрожащая девушка. Сейчас вернется со двора куркулиха, и Фаинка останется с ней наедине…
— Все, приехали!
Думая о своем, Петр не заметил, как дрезина подкатила к краю железной дороги. Он машинально помогал водителю в пути, скидывал груз на землю, один раз им пришлось убраться в тупик, чтобы пропустить движущийся навстречу путеукладчик.
И вот дорога кончилась, дальше шла свежая насыпь.
— Можно еще километра три на МАЗах проехать, — сказал водитель, поглядывая на тяжелый рюкзак Петра. — Все легче будет…
МАЗы взбирались на насыпь и, мягко шурша, увязая колесами в грунте, катили вперед. Сбрасывали грунт и поворачивали обратно. Так метр за метром продвигалась насыпная дорога, но и ей пришел конец.
— Спасибо, — поблагодарил Петр и выпрыгнул из МАЗа на землю.
— По радио дождь обещали, — заворачивая машину, крикнул Петру шофер.
— Ничего, у меня кусок брезента есть.
Петр пошел по просеке, подготовленной для насыпи. Земля была сухой, только в яминах из-под выкорчеванных пней мутно поблескивала вода — болото не за горами.
Совсем низко пронесся вертолет, будто перебежал Петру дорогу. Эх, если бы он летел в Кедровый! Петр согласен три таких рюкзака тащить на спине, лишь бы знать, что вертолет летит в Кедровый, везет хлеб и медикаменты.
Но вертолет уже два дня не залетает в таежный поселок, потому что кончился, иссяк договор на рейсы, а новый не заключен.
Петр очень просил, чтобы его отпустили из милиции хотя бы на два часа, под расписку, но ничего не добился: начальника не было, а дежурный не разрешил. Но в медицинскую комнату вокзала позвонил, распорядился, чтобы там заботились об Исламовой бабке, так как она остается в Шурде «на неопределенное время без присмотра родственников».
Лишь в девять часов утра пришел начальник и приступил к допросу…
Всю пятницу промурыжили их в милиции. Петр удивился, когда в обед им передали сетку с вареными яйцами, хлебом и зеленым луком.
«От кого это? — думал он, закусывая без аппетита. — Может, тот дед-свидетель принес? Или Гурьянов узнал от кого-нибудь? А может, Фаинка?..»
Петр был просто ошарашен, когда выяснилось, что передача от куркулихи.
— Я ведь понимаю, что они не со зла, — бросая на Ислама и Петра миролюбивые взгляды, говорила она позднее начальнику. — Откуда им было знать, что бабушку нельзя шевелить, что болезнь у нее тяжелая и ей лучше там, в огороде, на вольном воздухе.
И, торопясь, не дожидаясь вопросов, продолжала:
— Претензий к ним я никаких не имею. Маменька моя и так бы померла, ну, может, лето-то еще бы протянула. Я ведь все для нее делала.
Начальник сидел, пересиливая зевоту, то и дело тер пальцами покрасневшие глаза. Видно, и правда была у него трудная ночь. Об этом еще утром намекнул дежурный.
— Не до вас бы ему совсем, — хмурился он, — дело в городе стряслось серьезное и непонятное. Трое суток не спит.
А какое дело — не сказал.
— Медицинская экспертиза не усматривает в смерти вашей матери виновность граждан Рослякова и Шарипова, — устало проговорил начальник, и куркулиха живо подхватила:
— Я и сама говорю — случайность. Могла бы и так помереть, без никого.
«Тебя она увидела в дверях да и умерла от испуга», — думал Петр, поражаясь крутой перемене в поведении хозяйки. Но и это разъяснилось.
— Когда вас выпустят, вы ночевать ко мне идите. Вы ведь с того поезда, что дорогу в тайге строит? Я знаю, зачем вы к нам приходили. Обо всем вечером договоримся, — уже почти дружелюбно сказала на прощание куркулиха.
Задумавшись, Петр провалился ногой в яму, чуть не упал. Вытянул грязный ботинок из воды, чертыхнулся. Бабушка Мотя еще в морге лежала, а она уже свои куркульские дела устраивала. Шиш тебе будет, перевалочная база!
Подправил рюкзак и пошел по просеке, продолжая вспоминать тот шурдинский день.
Только к вечеру выпустили их из милиции. Бесполезно было идти в управление договариваться насчет вертолета — рабочий день кончился. Ислам помчался на вокзал, а Петр перекусил в столовой и направился ночевать в кабинет Гурьянова. Позвонил ему домой — никто не ответил.
Рано утром пошел в управление.
— Начальника нет и не будет, — ответили Петру. — Улетел. Я говорил вам в четверг, чтобы вы пришли в пятницу, а сегодня уже суббота.
«А завтра воскресенье», — уныло подумал Петр и спросил:
— Без него нельзя перезаключить договор? У меня все документы с собой.
— Нет.
Побегав без толку по городу, он принял решение идти в Кедровый пешком и унести хоть часть медикаментов, которые получил. Запасшись на дорогу кое-какими продуктами, уже направился к парому, но против воли ноги понесли его на Пролетарскую.
Возле дома Глазырина толпились старики и старухи. Все были принаряжены, у всех был торжественный вид.
«Наверно, похороны», — догадался Петр.
Но он ошибся, бабушку Мотю уже схоронили, прямо из морга. А здесь были поминки. Об этом сообщил Петру дед Савелий.
— Даже на часок в дом не положила, — рассказывал пьяненький «свидетель». — Все за одни сутки обкрутила. Она ведь снабженка, все начальство ей знакомо. Все гумажки ей мигом подписали, машину дали…
— А где Фая? — спросил Петр.
— Не знаю, не видать ее. На похоронах была, а на поминках нету.
Из ворот выскочила куркулиха, наверно, увидела Петра в окно. Подбежала, схватила за руку, потянула в дом.
— Хорошо, что пришел. Пойдем, пойдем. Выпей за помин души… — И зашептала: — Сейчас народ разойдется, мы и обговорим все. Муж мой дома.
Петр вырвал руку и, не оглядываясь, зашагал вниз по широкой улице, к переправе.
…И вот сейчас он на пути к дому, к тайге. Кончилась лежневка, и Петр пошел между болотных сосенок, выбирал сухие торфяные бугры, огибал влажные мочажины. То и дело попадались «плантации» подсохшей клюквы, но Петр не собирал ее — на плечи давил рюкзак да и некогда: до ночи надо миновать болото.
«Но куда же все-таки девалась Фаинка?» — размышлял Петр, дымя сигаретой.
Ему показалось, что ливень ахнул с ясного неба. Занятый своими мыслями, он не заметил, как потянуло свежестью, забродили тучи, стянулись над болотом, упрятав небо и солнце. И суматошно замотали мохнатыми шапками болотные деревца, гнулись к земле, будто хотели укрыться от стремительных белесых жгутов, падающих с высоты.
Петр присел на сырой бугор и с трудом вытянул из мешка брезент, закрыл голову. Струи забарабанили по нему и широким потоком хлынули на землю, образовав вокруг водяные стены.
Брезент вдруг загудел, мелко затрещал, будто его обстреливали дробью. Петр увидел, как потоки воды побелели, потеряли свою монолитность, стали отскакивать. Град!
Чуть оттянул брезент, держа его над лицом. Мать честная! Сплошная белая стена, а внизу толстым слоем шевелящаяся, подпрыгивающая масса градин.
Чего бы не отдал он сейчас за обшарпанный диван в кабинете Гурьянова, за вокзальную скамью, даже за полати в доме Глазырина. Лежал бы там и поплевывал на куркулиху.
Сколько времени? Хотел посмотреть, но это оказалось непросто, и он плюнул — какая уж теперь разница. Хотелось курить. Сунул руку в карман и вместе с раскисшей пачкой сигарет вытянул пакетик с капроновыми чулками. Он был скользкий, липкий. Петр спрятал его за пазуху, а сигареты отшвырнул в белую живую муть.
Вспомнил о документах для оформления договора на вертолетные рейсы. Что с ними стало? Тут же осенила и другая мысль: зачем, спрашивается, он идет в Кедровый? Ведь это значит, что в понедельник опять не прилетит вертолет. Кто его направит, если Петр не явится перезаключить договор? В управлении только обрадуются, что высвободилась машина — их хором выпрашивают все подряд: и нефтяники, и колхозники, и газовики.
Ноги онемели. Петр привстал, с трудом выпрямился и почувствовал облегчение. Решительно сбросил с себя брезент. Град кончился, но дождь лил вовсю. На болоте было темно. Петр покрутил головой: в какой стороне Кедровый, в какой — Шурда? Абсолютно неизвестно. Со злой отчаянностью сделал несколько шагов и почти сразу провалился по колено — низкие мочажины наполнились дождевой водой и градом. С трудом выбрался.
Закостеневшими руками вытащил из рюкзака раскисший хлеб, лук, вывалянные в липком месиве от разбитых яиц. Скорлупа противно похрустывала на зубах.
Пощупал медикаменты. Все, конечно, промокло, все погибло. Спасется только то, что в склянках. Жаль, что спирта нет. Не мешало бы «принять» для согрева.
Когда кончится эта дикая ночь?
Вот дождь почти перестал, но Петру от этого не легче. Все равно он прикован к торфяному бугру, который, наверно, торчит из воды как остров. И до утра отсюда никуда не уйти.
«Надо хоть думать о чем-нибудь, а то…»
Он увидел себя в теплой комнате у Галины. Лампа в пятьсот ватт освещает каждый уголок, слепит глаза.
— Побольше лампочки нету? — спрашивает Петр, а Галина смеется.
— Нашлась мне вторая мама!
К ней ненадолго приезжала из Ленинграда мать. Ходила следом за дочерью и гасила свет. Галина зажжет, а она погасит.
— Мама, никаких счетчиков у нас нет. Пойми ты! Мы же в тайге.
Женщина, пережившая блокаду, привыкшая экономить энергию, воду, возмущенно качала головой:
— Думаешь, в тайге, так все дозволено?
А когда Галина выкинула на помойку начатую банку с тушенкой, расплакалась. Галина попыталась объяснить:
— Понимаешь, мама, от консервов уже тошнит. А есть все равно надо: откроешь банку — и чувствуешь, что не можешь…
Мать уехала огорченная, встревоженная. Многое ей было непонятно в таежной жизни. Например, соседка могла в любой момент зайти к Галине и спросить:
— Ты чего варила сегодня?
— Суп у нас, садись, ешь.
Соседка сама доставала ложку, отрезала хлеба, ела суп, что-нибудь находила на второе, пила чай. Вслед за ней иногда прибегал ее сынишка, она и его кормила, убирала посуду и уходила, говоря:
— Ну, слава богу, наелись! Хоть в столовку не идти и дома не варить.
Мать ничего не говорила Галине, потому что сама с детства воспитывала в ней доброту. Но уж слишком бесцеремонна эта соседка!
— Мама, — догадываясь обо всем, сказала однажды Галина. — Хочешь, пойдем сейчас в любой дом — хоть к нам, в мехколонну, хоть в Горем. Придем и спросим: что вы сегодня варили, нельзя ли перекусить? И нам поставят на стол все, что есть в доме. Я сама часто ем у моей соседки. И не только у нее.
Мать молчала, возражать было трудно.
— А лампочку все же вверни другую, — потребовала она, прощаясь.
…Петр опять встал, потому что ноги одеревенели и, кроме того, он боялся уснуть. Размялся, потопал, снова сел. И опять стал вспоминать.
Как-то с Костей Плетневым они ехали на Ершик. МАЗ еле передвигался по уже разбитой, разъезженной сланевой дороге. А рядом шла насыпь, которая продвинулась по просеке на несколько километров. Косте надоело мотаться, и он, недолго думая, въехал на мягкую подушку насыпи и зарулил по ней.
Вдруг с обочины на трассу выскочила Галина и побежала навстречу машине, размахивая руками. В комбинезоне, платок повязан над самыми бровями, лицо блестит от комариной мази.
— А ну заворачивай! — крикнула шоферу.
— Не заверну, — плюнул окурком Костя и выпустил привычную «трель».
Галина сбежала вниз, вскочила в кабину бульдозера, он тотчас, как зверь, рванулся на насыпь, взрыл ее и встал поперек перед самым носом Костиной машины.
— Ну? — крикнула Галина. — Не то от твоего МАЗа мокрое место останется!
И гуднула на всю тайгу.
— Чертова девка! — ругался Костя, разворачиваясь. — Говори спасибо, что девка, а то бы…
Костя ругался, а Петр смеялся про себя: «Вот тебе и девка! Будешь ездить по слани как миленький».
Между прочим, это он ей, Галине, купил капроновые чулки, потому что в Кедровом нет ее размера…
Неожиданно Петр увидел бабушку Мотю. Она брела по болоту и протягивала к нему руки. А за ней, проваливаясь по пояс в холодную жижу, шла Фаинка и тоже тянула к нему руки, словно прося помощи. А со стороны тайги шел Федор Мартынюк и тоже… чтоб спасти…
Петр напряг все силы и стряхнул с себя тяжелую одурь. Неужели уснул?
Он снова встал на ноги, сделал несколько энергичных движений, присел, с трудом поднялся, снова присел, еле встал.
Наступал рассвет. Петр уже мог разглядеть расплывчатые очертания болотных сосенок.
«Все! Можно двигаться». От этого решения, казалось, вернулись силы, потеплели окоченевшие ноги. Но куда идти?
Снова по телу прошел озноб. Петр совсем забыл, что должен сделать выбор. Пришлось еще немного посидеть, подождать, когда проявится в мутном мареве темная полоса тайги.
Итак, Кедровый — там, а Шурда — там… В сторону Кедрового километра три хлюпающего болота, а в сторону Шурды все двенадцать.
Петр для пробы перепрыгнул с одной кочки на другую. Ботинки увязли, но с помощью палки он выправился, вылез.
«А! В конце концов я не телеграфный столб. Меня засосать не так-то просто!»
Наклонился, поднял намокший рюкзак, взвалил на плечи и решительно шагнул в сторону Шурды.
Второй день свободно дышали люди в поселке Кедровом. Пооткрывали завешенные окна, распахнули двери, выветрили дым дустовых шашек. На ремонтной площадке Леха-механик снял рубаху, остался в белой майке-безрукавке. Ребятишки бегали по грязи и лужам в трусиках — невиданное дело! Женщины скинули платки, причесались, надели сарафаны и легкие блузки.
Субботний ливень с градом прибил паутов и комаров. Люди даже не сразу поняли, что произошло, когда в солнечное воскресное утро вышли из домов. А когда поняли — обрадовались и без досады пошли по раскисшим тропам, на ходу подбирая доски и бросая их перед собой. Лучше грязь, чем гнус, опостылевший до смерти. Сейчас бы за ягодами, за грибами, да как пойдешь — набухла тайга от воды, шага не ступишь.
Федор задержался в поселке, чтоб повидать Заварухина, поговорить насчет отпуска. Начальник треста Малыгин выхлопотал для Настюры хорошую путевку в Евпаторию, с лечением. А Федор хотел поехать вместе с ней «дикарем». Вот и надо обо всем договориться заранее.
Заварухина не было, и Мартынюк зашел в производственный отдел, уселся на табуретку. Бердадыш внимательно посмотрел на него.
— Ты сегодня какой-то нерешительный.
Федор отмахнулся. С Бердадышем связываться не следует. Он в один момент пристегнет тебе какую-нибудь историю.
— Вот у нас был один такой главный инженер, — начал Бердадыш, и «молодые специалисты» заулыбались, поглядывая на Мартынюка. А тот закурил и отвернулся к окошку: пусть болтает, делать все равно нечего, можно и послушать.
— Был у него в глазах вечный вопрос. В столе всегда лежало несколько вариантов чертежей по производству работ, и он никогда не знал, на каком остановиться… А в первомайские праздники назначили его руководителем колонны. Когда настало время строить людей, он скомандовал: «Становись по четыре! — И добавил: — Или по пять».
Девчата, не отрываясь от работы, смеялись, морщился в скупой улыбке Мартынюк. А Бердадыш уже невозмутимо щелкал костяшками, делал в книге пометки и монотонно приговаривал:
— Пекарня, пекарня, пекарня… Начальство просит в октябре. Не будет. А вот в ноябре… Во! — он поднял палец. — Именно к седьмому ноября будут плюшечки, булочки, буханочки. Стимул!
Вгляделся в чертеж, покусал карандаш.
— А водичку в квашоночку откуда? Водички близко нету. Из этого колодца ведерочком? Далеконько. Хорошо бы водонапорочку, но как, чем?..
Федору показалось, что в кабинете главного инженера хлопнула дверь, и он вышел не без сожаления: можно бы еще послушать, занятно рассказывает Бердадыш.
Заварухин внимательно взглянул на Мартынюка.
— Хочу поговорить с вами насчет отпуска. С пятнадцатого бы августа…
Заварухин достал график, всмотрелся в него, потирая ладонью крупный, чисто выбритый подбородок.
— Можно, — и сделал в графике пометку.
Мартынюку нравился Заварухин. Вот уж деловой мужик, не чета тому главному, о котором сейчас рассказывал Бердадыш. Зря не пообещает, а если уж скажет — сделает. А не сможет сделать — разъяснит почему.
В кабинет быстро вошел Ступин, увидел Мартынюка, спросил:
— Почему не на Ершике?
Мартынюк хотел ответить, но Ступин, забыв о нем, захрипел через стол Заварухину:
— Ну и как вы на это смотрите? В котлопункте с утра пекут оладьи, в магазине вчера распродали последний хлеб, а вертолета не слышно и не видно…
Заварухин подошел к окну.
— Ну, не знаю… — продолжал Ступин. — Терпение у меня на пределе — издаю приказ об отстранении Рослякова от работы.
И вышел, стукнув дверью.
Федор вопросительно посмотрел на главного инженера.
— А что случилось, Валерий Николаевич?
Заварухин рассказал. Мартынюк задумался, высчитывая на пальцах, сколько дней прошло с момента вылета Петра из Кедрового.
— М-да-а… — покачал головой. — Надо идти в Шурду.
Заварухин быстро вышел и так же быстро вернулся.
— Ступин считает, что сегодня еще нужно подождать. А завтра с утра кому-то надо идти…
— Пожалуйста… я могу.
— Нет, вы ступайте на Ершик. И так недавно поплутали в тайге.
Мартынюк вспыхнул.
— То тайга, Валерий Николаевич, а то дорога в Шурду.
— Не обижайтесь, я пошутил. Работы у нас на Ершике много.
Мартынюк шел по трассе, озабоченный новостью. Куда подевался Росляков?
В четыре часа дня над поселком закрутился небольшой вертолетик. Летал туда-сюда, не зная, видимо, где приземлиться. Из конторы повыскакивали люди, махали руками, показывали «несмышленышу», куда надо лететь.
«Впервые, наверно, в наших местах», — решил Худяков и, поспешно закрыв на ключ отдел кадров, крикнул в кабинет Ступина:
— Бегу на вертолетную!
Ступин видел в окно, как с крыльца сбежал Заварухин и тоже направился в сторону посадочной площадки.
«Жаль, оркестра нет», — усмехнулся Ступин и, сев за стол, стал разбирать скопившиеся в папке бумаги.
Примерно через час в кабинет к нему зашли Хохряков, Заварухин и с ними незнакомец в синем костюме, с аккуратно подстриженными волосами. Он вежливо взглянул на Ступина и сделал несколько шагов по кабинету, явно стесняясь грязной обуви (на вертолетной площадке Хохряков стащил с экспедитора кирзовые сапоги и надел их на гостя взамен его начищенных до блеска ботинок).
— Здравствуйте, я председатель колхоза «Светлый путь» Звяньгин.
Ответив на приветствие, Ступин недоуменно взглянул на Хохрякова и Заварухина, но гость обо всем хотел поведать сам…
В субботу он на вертолете отправился в дальний колхоз договориться с тамошним председателем об обмене свиноматками. Дело в том, что свиноматки в «Светлом пути»…
Ступин нетерпеливо заерзал на стуле.
Короче говоря, Звяньгин хотел было уже возвращаться, как небо заволокло тучами и начался такой ливень с градом, какого он не помнит с детства. Интересно, здесь был такой ливень? Ах тоже был?
Только на следующий день они вылетели домой, да и то не с утра, потому что тамошний председатель захотел, чтобы Звяньгин обязательно побывал на его птицеферме. Но Звяньгина не удивишь ни курицами, ни петухами, потому что в «Светлом пути»… Ну, хорошо.
Вылетели часов в двенадцать. Было солнечно, жарко. Звяньгин просто не мог поверить, что вчера бушевала такая стихия. Пролетели лес. На глаз видно, как разлилась вода в таежных речушках… Рыба, наверно, на земле валялась. Во всяком случае, внизу что-то поблескивало.
— Так. Прошу вас дальше.
И вот началось болото. Унылая картина, несмотря на яркое солнечное оформление! Сердце обливается кровью, когда видишь, какие пространства погибают впустую, какие тут могли быть луга, какие поля! К слову сказать, Звяньгин не одобряет и чрезмерного увлечения искусственными морями и даже писал об этом в центральную газету под заголовком «Не хватит ли?» и получил ответ, что сигнал принят к сведению. Звяньгин считает, что не затоплять надо землю, а возделывать…
— В общем, с вертолета он заметил человека, — решил ускорить дело Хохряков.
— И кто же этот человек? — просипел Ступин.
— Простудились? — участливо спросил Звяньгин.
И так как Ступин не ответил, продолжал, многозначительно нажимая на слова:
— Теперь об этом человеке, товарищи…
И начал рассказывать о маленькой точечке на безбрежном болоте. Если бы точечка не валилась в гниль, не поднималась бы снова и не шла…
Ступин раздраженно покашлял в ладонь.
— Мой водитель сказал: «Что-то его мотает из стороны в сторону. Пьяный, кажется». Но я посмотрел на крошечную фигурку и сразу понял: человек не пьян, просто он идет, теряя последние силы.
— Ну, и они начали спускаться, — опять вставил Хохряков и, несмотря на протестующий жест председателя колхоза, продолжал решительно: — И товарищ Звяньгин сам спустился с вертолета по лестнице, потому что Росляков не в силах был ухватиться за нее.
Звяньгин выслушал Хохрякова и мечтательно задумался.
— Да… Я даже с сеновала не могу смотреть вниз.
Ступин поднялся, стал вышагивать по кабинету. Звяньгин заторопился.
— Об этом можно рассказывать долго, но я скажу коротко: ваш заместитель был почти без сознания.
— Однако вы сумели узнать, что он — мой заместитель, — с усмешкой ответил Ступин.
— Уже потом, в больнице.
— Он что, в больнице? В Шурде?
— Почему в Шурде? — приподнял плечи Звяньгин. — Он в нашей колхозной больнице. Она хоть и невелика, но у нас…
— Так. Прошу дальше.
— И вот спустился я за ним по лестнице…
— По-моему, мы дошли до того, что он в больнице, — резко напомнил Ступин.
Звяньгин умолк, обиженно посмотрел на Хохрякова и Заварухина.
— У Петра был тяжелый рюкзак, — продолжал рассказ Хохряков. — Там оказались медикаменты. Многие испортились, товарищ Звяньгин их выбросил и из своей больницы привез другие, качественные.
— Такую тяжесть он волочил на себе целые сутки! — не выдержал Звяньгин. — Там еще была, извините, вот такая морковочка, — показал палец, — пучков десять. С базара. Ее я тоже выкинул, привез свою, хорошую. Велено передать в детские ясли.
— Ну, еле-еле они взобрались в вертолет, — заспешил Хохряков, предупреждая раздражительность Ступина. — Привезли Петра к себе. Состояние у него плохое. Врачи определили воспаление легких.
— И сколько он у вас пролежит? — спросил Ступин.
— Пока наши врачи не поставят человека на ноги, они его не выпускают из больницы.
— А хлеб вы случайно не привезли? — склонив голову набок, Ступин многозначительно взглянул на Заварухина.
— Нет, хлеба я не привез, — ответил Звяньгин. — Зато я привез сотню подросших цыплят. Причем на каждые девять курочек один петушок.
Ступин встал за столом.
— Извините, не понимаю.
Звяньгин мягко махнул рукой:
— Не беспокойтесь об этом. Вопрос утрясен с вашим заместителем. Уже ранней весной курочки начнут класть яйца.
— Может быть, вы все-таки введете нас в курс дела?
Звяньгин вздохнул, взял со стола бумажку, нарисовал на ней три кружочка и соединил линиями.
— Я ждал этого вопроса, — сказал он и задумался. — Как бы это вам разъяснить все коротко и ясно? У вас пекарня строится?
— Ну строится.
— Скважина для водонапорки нужна? — И сам ответил: — Нужна. Так вот, слушайте внимательно…
Он стал водить карандашом по своей схеме.
— В наших краях недавно обосновались нефтяники. (Звяньгин поставил в одном из кружочков крестик.) У них есть буровые машины. А вам (поставил крестик во втором кружочке) нужна скважина. Мне она, кстати, тоже нужна (он поставил крестик в третьем кружочке).
Ступин смотрел на схему, выпятив губы.
— Ну и мы договорились так, — продолжал Звяньгин. — Ваш заместитель даст буровому мастеру несколько машин асбестовой крошки…
Ступин вытаращил глаза.
— Мастер бурит скважину мне, а когда можно будет перегнать машину через болото — бурит ее вам.
Ступин сел.
— Выходит, мой заместитель расплатился с нефтяниками и за нас и за вас?..
— А цыплята? — живо напомнил Звяньгин. — Буровой мастер от цыплят отказался, а ваш заместитель, наоборот, очень обрадовался.
Звяньгин достал из кармана бумажку и подал начальнику. Тот тупо уставился на нее: «Прошу распределить цыплят следующим образом…» — и дальше шли фамилии многодетных горемовцев, первой стояла «Шарипов».
— Так он болен или не болен? — резко поднялся из-за стола Ступин.
— Он болен, и очень серьезно, — вздохнул Звяньгин. — Кстати, это распоряжение насчет цыплят писал под его диктовку я. Сам он не мог.
— Что же, мы цыплят будем есть вместо хлеба?
Теперь вскочил Звяньгин.
— Вы шутите, конечно. Это самая яйценосная порода. Кто же ее ест?
И снова сел.
— А хлеб вам привезут завтра. — Он полез во внутренний карман отутюженного пиджака. — Вот. Документы подмоченные, правда, но управляющий вертолетным хозяйством меня хорошо знает и, скажу без хвастовства, уважает…
Ступин выхватил у него пятнистые документы. На них стояли печать и знакомая роспись управляющего.
— Значит, с завтрашнего числа вертолеты начнут курсировать нормально? — растерянно спросил он.
— Совершенно верно.
— Ну что ж, спасибо за внимание. — Ступин протянул Звяньгину руку. — Лечите там нашего Рослякова. Привет передавайте.
Хохряков предложил Звяньгину пообедать в котлопункте. Тот согласился.
— У нас в «Светлом пути», кстати, тоже новая столовая, — рассказывал он, уходя с кадровиком.
В кабинете у начальника было тихо. Заварухин отвернулся к окну, плечи его подозрительно вздрагивали.
— Послушайте, Валерий Николаевич, — наконец серьезно спросил Ступин, — о какой асбестовой крошке шла речь?
Заварухин не мог больше сдерживаться. Ступин смотрел на него какое-то время, а потом, покачав головой, тоже рассмеялся.
Колька Прахов сидел за широким стволом и осторожно выглядывал, осматривая трассу. На этом участке было безлюдно, мехколонновцы продвинули насыпь далеко вперед. Сентябрь стоит сухой, всем дает поработать. Теперь и в сторону речки, в которой купались Колька с Лехой, начали валить лес, оттуда слышится пальба — взрывники расправляются с пнями. Сучкорубы жгут костры, кидают в них ветки, остатки пней. Чтобы чистая была вырубка, чтобы субподрядчики не заедались, а уж лучше скорее засыпали ее грунтом.
Олежка Чураков с самого первого числа ходит в новую школу. Кольке скучно без него. Он целыми днями кружит возле школы. На переменку, размять ноги, к нему выбегает Олежка.
— Учишься? — каждый раз спрашивает его Колька.
— Учусь, — машет рукой Олежка и переводит разговор на другое. — Сегодня будем играть в партизанов.
Чтоб скоротать время, Колька бежит в новую столовую и садится на подоконник. В столовой очень красиво. На окнах голубые шторки, на стене — картина: медвежата лазят по деревьям.
А на той неделе к столовой вышел из тайги настоящий медведь. Леха увидел его в окошко и закричал:
— Медведь! Медведь!
Все выскочили. Колька тоже бросил вилку и — на улицу.
Медведь был бурый и облезлый. Несколько человек побежали домой за ружьями. Медведь стоял в подлеске, нюхал воздух и смотрел на людей. А они на него. Михаил Козлов вышел вперед и давай манить медведя, протягивая ему кусок пирога.
— Мась, мась, м-мась!
Все захохотали, а медведь пошел в лес. И тут в него издалека пальнул кто-то. Медведь оглянулся, рявкнул и бросился в тайгу, ломая сучья. Говорят, он может снова прийти к поселку.
Колька еще раз посмотрел вдоль трассы, вышел из засады. Захотелось есть. Отошел в глубь леса метров на десять и насобирал целую пригоршню брусники. Дома ее три ведра замочено. И смородины было много, и малины. Колька объедался пенками от варенья.
У Олежки, наверно, скоро будет перемена. Выскочит он на улицу, а Кольки нет. Не придет сегодня Колька — есть у него дело поважнее.
Вчера вечером пришел к ним дядя Вася Чураков, принес письмо. Из разговора понял Колька, что папке надо ехать в командировку, выколачивать из треста пилы и другие материалы.
— Пока обещают, надо хватать, — сказал дядя Вася. — А то в два счета переадресуют.
— На сколько поедешь? — спросила мамка.
Ответил дядя Вася:
— А уж как дело обернется. Может, за два дня управится, а может, и вся неделя пройдет.
Мамка тут же начала собирать папку в дорогу, а дядя Вася посидел еще немного, поговорил о том медведе, который насмелился подойти к самой столовой. И твердо решили они с папкой купить на пару хорошую лодку с мотором.
Колька долго возился в постели, мать даже цыкнула на него: «Спи!»
А Колька как раз боялся уснуть. Если он еще и этот случай упустит, так тогда и вовсе неизвестно, помирятся ли они с папкой до зимы.
На Колькино счастье, рано утром прокричал за окном молодой петушок, и Колька первым выскочил на улицу. Белые курочки враз просунули головы между рейками и стали призывно квохтать, проситься на волю.
— Мамка вас покормит и выпустит, — строго сказал Колька и, натянув на ноги стоптанные сапоги, отправился в сторону трассы.
От соседнего дома подбежала веселая Жданка. Колька остановился в нерешительности. Во всех его мечтах, во всех его сценах примирения с отцом Жданка всегда присутствовала. Ей даже отводилась немаловажная роль, в каждом варианте разная. А в одном случае так именно она помогала Кольке добиться у отца полного прощения.
А теперь, когда дошло до дела, Колька вдруг заявил Жданке:
— Я тебя не возьму. Ты меня раньше срока папке выкажешь.
С самого утра сидит Колька за кедром, ждет. Прошла мехколонновская Галина, не заметила Кольку. Она теперь грустная стала, в клубе не танцует. Загорюешь, когда Петра Рослякова чуть не по самое горло в болото затянуло да еще градом прибило. Еле вертолетом вытащили. Он чуть не полтора месяца в больнице лежал, а потом прилетел в поселок на три денечка да на курорт подался, на Черное море. Колька и тот еле узнал его — похудел, побледнел, и усы у него сбритые. Совсем молоденький стал, как пацаненок.
Колька глядел в след Галине и очень жалел ее. Девка она хорошая, деловая. Все шоферы ее боятся. Петр Росляков обязательно женится на ней. Мамка так же думает. И баба Лиза тоже.
Отца все не было. Но Колька не волновался: никуда не денется, слань-то на вертолетную площадку здесь идет. Жалел, что не захватил кусок пирога с малиной, который не доел вчера вечером. До того урчит в животе, что хоть беги домой да и хватай тот пирог.
А это еще кто в шляпе? А-а-а… Колька презрительно махнул рукой. Новенький, которого заместителем назначили вместо Петра. Ходит, очки свои подправляет. Из Горноуральска прилетел. Мамка говорит, что он все время задает в конторе глупые вопросы. Она спросила, временно его поставили к нам в поезд или навовсе, а папка сказал: «Кому нужен такой пентюх?»
«Новенький» повернул на слань, ведущую к вертолетной площадке, а Колька вдруг заволновался: раз очкастый пошел на вертолет — значит, и папка скоро появится.
Колька даже заскулил тихонько, сбегал в подлесок, еле застегнул пуговку в штанишках. Так ему вдруг стало страшно.
…Александр Прахов шел по насыпи, нес в руках легкий чемодан. Шел и всеми силами старался представить себя в Горноуральске, в тресте, в кабинетах начальников… Даже пытался складывать речи, которые поведет там.
Но эти туманные неясные картины упорно заслоняла одна — картина его возвращения домой, в Кедровый. И виделось лицо Елены. Почти незнакомое. И голос ее — тоже иной.
На мысленные речи в тресте накладывался короткий разговор, все еще звучащий в ушах. До того короткий, что просто немыслимо понять, почему он назревал так долго.
Виноватый ум Прахова не хотел докапываться до этого. Он только расслабился в облегчении и отдал команду телу: легко, высоко взлетел в руке механика видавший виды старый чемодан.
Александр Прахов свернул на слань и пошел по неширокой шаткой дороге. Услышав за собой шум, круто повернулся.
И увидел Кольку. Мальчуган выскочил из подлеска на лежневку и мчался к отцу, тяжело дыша, хватая ртом воздух.
Прахов бросил чемодан, метнулся навстречу, на лету подхватил сынишку.
— Что, сынок? Что? Медведь?
Колька не сводя с него побелевших от волнения глаз, облизнул губы, помотал головой…
— Не… Не медведь… папка.
Прахов поставил его на слань, присел перед ним на корточки, и Колька заговорил быстро, отчаянно…
— Папка, помнишь, я тебя опрудил тогда, когда маленький был? И еще за ухо тебя укусил, только что кровь не пошла? Ты меня прости, папка, я больше так никогда не буду!
И вдруг повернулся и побежал обратно. Вот спрыгнул с лежневки в подлесок. Прахов увидел, как закачались, заволновались вершинки пихтача, как легкая зеленая волна покатилась-покатилась в сторону трассы…
В субботний день к вечеру ершиковцы засобирались домой. Надо помыться в баньке, передохнуть, повидаться с женами и ребятишками. Сентябрь выдался сухим, по слани можно на машине поехать — находились пешком, помесили грязь.
Часов в пять, когда солнце падает на закат, за ними прибыл Костя Плетнев. Из кабинета выскочила Клавдия Маклакова.
— Зачем еще? — удивилась Наталья Носова. — Люди в поселок, а ты в лес.
— Соскучилась я, Наташка, — отвела ее в сторону Клавдия. — Хоть наговориться досыта.
— Так и там, в поселке, наговоримся.
Клавдия потянула Наталью за рукав, увела в опустевшую палатку.
— Не езди, Наташка. Переночуем здесь, а утром пешком пойдем, — просила она. — Погода-то вон какая. Я с этой столовой до того умаялась, что не заметила, как березки пожелтели.
— Ишь ты, на курорт приехала, — усмехнулась Наталья. — Это только днем тепло, а ночью трава под ногами хрустит.
— А ночью мы «поросю» затопим.
Наталья через маленькое тусклое оконце следила за тем, что делается на улице. Женщины-сучкорубы забрасывали в кузов свои пожитки, мужчины сидели на пнях, курили перед дорогой. Вася Ракушкин стоял с кошелочкой и растерянно поглядывал в сторону палатки.
— Ну что, Наталья, поехали? — отдернул брезент Максим Петрович. Пышные брови его были аккуратно подправлены, лицо оживленное, веселое — хотелось прорабу домой, к семье.
— Сейчас выйду, — откликнулась Наталья и встала перед Клавдией. — Все карты спутала ты мне, Кланька.
— Не езди, Наташенька, — просила та. — Завтра утречком пройдемся пешочком…
— Ишь ты, «пешочком», — опять усмехнулась Наталья. — Да мы рады хоть верхом на палке, лишь бы не пешочком. Ты подумай, сколько километров намеряли.
Клавдия шагнула к выходу.
— Поедем тогда. Хотела сказать тебе все, да видно…
Наталье стало жаль подругу. Она не возражала бы остаться с Клавдией в тайге. Одно ее смущает: как быть с Васей? Он стоит сейчас в стороне ото всех и смотрит на палатку с тревогой, словно чувствует, что не поедет Наталья.
А возле машины люди пытают Костю и Марусю, когда свадьба.
— А хоть завтра.
Все шумно заговорили. И в самом деле, чего тянуть? Вот сегодня помоется Маруся в бане, отдохнет, а завтра и гулянку можно устроить. Вот только где? Костя живет в поселковом общежитии, а Маруся — на Ершике.
— А хоть у меня, — говорит Максим Петрович.
— А можно и у нас, — предлагает Федор Мартынюк. — Настюра поможет. Пусть-ка покрутится после курорта.
Начали с шутки, а пошло всерьез. До того договорились, что тут же решили, кто что принесет к столу, чтобы меньше было хлопот у жениха и невесты.
Наталья не участвовала в разговоре. Она незаметно подошла к Васе и сказала ему тихонько:
— Я не поеду. Кланя вон прикатила. А ты поезжай. Помоешься в бане, а спать иди в комнату к ней, ко Клавдии.
— А ты? — спросил Вася.
— Я завтра пешком приду. Понял?
— Устанешь, — сказал Вася, и тепло отозвалось на эту заботу сердце Натальи.
— Не устану, Васенька, ты поезжай спокойно.
Возле машины началось движение. Помогали друг другу лезть в кузов, тянули за руки. Маруся топталась у заднего колеса, но Максим Петрович подтолкнул ее к кабине.
— Вон твое место. Поезди, пока в невестах-то ходишь. — И крикнул: — Ну, чего ты, Наталья?
— Не поеду я, — сказала та. — Клавдия вон прибыла, охота ей на курорте у нас отдохнуть.
В кузове рассмеялись. Максим Петрович бросил взгляд на Васю, который так и стоял внизу.
— А этот… А Василий как? — спросил прораб.
— Что — как? — сердито метнула взглядом Наталья. — Поедет. Залезай, Ракушкин! — скомандовала она и направилась к палатке.
— Не-ет, — помотал тот головой. — Не поеду я…
Наталью выручил Федор Мартынюк. Крякнув, он встал в кузове, оперся одной рукой в борт, другую протянул Васе.
— Ну-ка, мил человек, давай свою лапу.
Наталья шагнула в палатку и крепко задернула брезент. Машина заурчала, заговорили, заскрипели под ней бревна. Наталье показалось, что крикнул Вася…
Клавдия встала с нар, подошла к подруге, и та вдруг уткнулась в ее плечо и расплакалась горько, не сдерживаясь.
…Даже в короткие встречи с Натальей Клавдия замечала в ней перемену. Иногда Наталья приезжала молчаливой, угрюмой, иногда наоборот — непривычно оживленной, разговорчивой, приветливой. Но у Клавдии было столько своих хлопот, что она не задумывалась над этим, ни о чем не расспрашивала. Да и привыкла, что Наталья была поверенной всех ее, Клавдиных, тайн. Ей даже в голову не приходило, что у Носовой тоже имеются тайны и есть потребность поделиться с кем-то.
Сегодня Клавдия приехала на Ершик, чтобы вышептать подруге свои секреты, а получилось наоборот. И было это так непривычно и, чего греха таить, так любопытно, что Клавдия боялась каким-нибудь ненужным вопросом вспугнуть не очень-то откровенную, даже скрытную Наталью. Когда та умолкала, Клавдия прижималась к ней плечом, горячо шептала на ухо:
— Ну, дальше, дальше… говори…
— …а он и привык ко мне. Как собачонка в глаза смотрит. Я пойду в тайгу, а он за мной тянется. Уйду в Кедровый, вернусь обратно на Ершик, а он бегом навстречу… Ну, конечно, теперь уж все обратили внимание. Кое-кто из баб улыбается, кое-кто делает вид, что не замечает.
— А когда он в тайге заблудился? — тихонько подбросила Клавдия.
— Я чуть с ума не сошла!
Наталья села на нарах, закачалась из стороны в сторону.
— Одна по тайге бегала, искала его, каждую сосенку, каждую пташечку упрашивала показать мне дорожку к нему. Бегаю так-то, потом упаду на землю, зарою лицо в мох да и реву во весь голос.
Клавдия осторожно высвободила руку, перевернулась на спину. Тихо и удивленно глядела вверх, в темноту, где чуть-чуть просматривались балки, на которых держалась палатка.
Наталья неожиданно притянула к себе голову подруги, зашептала в самое ухо:
— Кланька… Ты ведь не знаешь ничего. Мы же с ним в Шурде были.
Клавдия молчала, слушала.
— В больницу я его водила, с врачами разговаривала. Опухоль у него в мозгах, Кланя…
«Порося» больше не потрескивала. Клавдии стало холодно. Она сняла с себя горячую руку Натальи, спрыгнула и подбросила дров.
— Операцию ему нужно делать, — сообщила Наталья, когда Клавдия улеглась рядом. — Такие операции помогают.
— Ну и положи его в больницу, — сухо откликнулась Клавдия.
— Что ты!
Наталья снова села на нарах, а Клавдия поняла, что она даже внимания не обратила на тон, каким отвечено на ее признание. Она была переполнена своим, ей нужно было выплеснуть все, что накопилось за эти трудные «ершиковские» месяцы.
— А почему же? — удивилась Клавдия. — Если на пользу…
— В Шурде? — Наталья даже фыркнула насмешливо. — Ни-ко-гда! — сказала тихо и раздельно. — Только в Москве, в самой хорошей больнице. И чтоб сам профессор.
Клавдия молчала.
Носова посидела, задумавшись, и снова заговорила — облегченно, почти весело:
— Ох, знала бы ты, Кланя, как я переживала из-за этого Васиного смеха. Захохочет он так-то, голову откинет — меня ножом по сердцу. Избить его готова была. А сейчас, — Наталья повернулась к подруге, наклонилась, игриво прижала ее широким телом к подушке. — А сейчас он засмеется, и я подумаю: смейся, смейся, вот вырежут тебе в Москве этот твой смех, и будешь ты нормальным человеком. Иной раз мне самой смешно сделается: а вдруг после операции Вася даже улыбаться забудет?
Наталья опять легла и умолкла — вся в думах, вся в надеждах. Прошло много времени, наконец она спросила:
— Ты спишь?
Клавдия не ответила.
Наталья вздохнула и, чтоб не разбудить подругу, осторожно повернула на нарах свое крупное нескладное тело.
А Клавдия лежала и думала. Вот вылечит Наталья Васю-придурка, опомнится он, посмотрит на нее да и не узнает. И начнет заглядываться на молоденьких, хорошеньких. Поманит какая-нибудь пальцем, и собачонкой кинется он к ней от перезрелой некрасивой горемовской вековухи…
Наталья, видимо, почувствовала, что Клавдия не спит. Приподнялась, прислушалась. Клавдии вдруг стало стыдно за свои недобрые мысли.
— Клань!
— Ну что?
— Ты извини меня, — быстро повернулась к ней Наталья. — Ты ведь приехала, чтоб о своем поделиться. Давай теперь ты рассказывай.
Клавдия молчала.
— Ты, наверно, сердишься на меня. В самом деле, как все получилось, — огорченно вздохнула Носова. — Я все о Васе да о Васе… Вот отправила его силком, а у самой сердце ноет. Будто сына родного обидела…
— Ну и не отправляла бы. Кто тебя заставлял?
Не сразу ответила на это Носова. Клавдия уж решила — уснула она.
— Всем ведь не расскажешь, — послышалось наконец. — Мало ли чего люди подумать могут…
Помолчала и снова:
— Не серчай на меня, Кланя. Давай теперь ты рассказывай.
— Да спи ты, не сержусь я на тебя, — отвернула голову Клавдия.
Наталья провела заскорузлым пальцем по ее тугой щеке, ущипнула ласково.
— Уж будто тебе и рассказать нечего. Ты не думай, мне ведь интересно. Да и ехала ты сюда за тем…
— Просто отдохнуть от всего хотела, — резко бросила Клавдия. — Устала с этой столовой. Надоело все.
— Ну, а… как?..
— Да нечего мне рассказывать, некогда ни о чем думать. И спи давай!
Она круто повернулась, пораженная мыслью, как все изменилось. Ведь когда-то Наталья покрикивала, выслушав ее секреты. Иной раз ехидничала. И Клавдия тогда без обиды думала: завидует подружка, вот и злится.
А сейчас…
Уж не сама ли завидует подруге! И о чем она, Клавдия, может рассказать Наталье? О тех двух встречах в тайге? О том, как озирался Валерий, забывая обнимать ее?
Клавдия замерла на нарах, потрясенная открытием.
— Ты не сердись, ты расскажи мне… — просила Наталья.
— Нечего мне рассказывать!
Клавдия вдруг увидела Наталью, мечущуюся по тайге в поисках ее Васи. Это Наталья-то? Наталья Носова?!
А она, Клавдия? Вот только в ту мартовскую ночь и побредила она Заварухиным. Так любовь ли то была?
Господи, а как же тогда Айкашет? Нет! Люблю! люблю, люблю! И она пыталась увидеть его здесь, рядом. Вместо Натальи. Уж тут-то можно не таиться, кругом одна тайга.
И все равно прежде всего виделось, как Валерий приподнимает красивую голову с подушки, прислушивается настороженно.
…Клавдию разбудил какой-то шум. Открыла глаза, не понимая, где она. Вспомнила и всмотрелась в сумрак палатки.
Внизу на корточках сидел Вася Ракушкин и сосредоточенно закладывал поленья в остывшую печку.
Наталья спала, похрапывая. Спала крепко, намаявшись за вчерашний день и наволновавшись за ночь. Вася заметил, что Клавдия смотрит на него, и рассмеялся негромко. Наталья мгновенно проснулась. Села на нарах, протерла заспанные глаза и увидела Васю.
— Ты почему здесь?
— А я сюда пришел.
— Пешком?
— Ага… Сейчас тебе тепло будет.
Наталья увидела на парах притихшую Клавдию. Сообразила: трое их в палатке — она, Вася и Кланя. И нечего уж тут строжиться, ворчать на Васю, как делает она при людях.
— Горе ты мое, горе луковое, — Наталья стала неловко спускаться вниз, откровенно счастливо поглядывая и на Клавдию, и на Василия. — И это ты топал столько километров, чтобы печку мне истопить?
И опять светящийся взгляд на Клавдию.
— В бане-то хоть помылся ли?
— Не-ет.
— С машины слез и пошел ко мне?
Наталья хлопнула руками по толстым своим бокам.
— Ты подумай, Клань, столько километров ночью по тайге шел!
И вдруг строго повернулась к Василию.
— А если бы медведь тебя задрал? Ты хоть думаешь, что творишь?
Вася рассмеялся, как ребенок, Наталья быстро, смятенно взглянула на Клавдию. Та, глядя куда-то в сторону, усмехалась.
— Принеси дров! — крикнула Наталья парню, и тот, сразу оробев, вышел из палатки. — А ты не насмешничай!
Клавдия очнулась от окрика и не сразу поняла, на что сердится подруга. Вздохнула.
— Я не над тобой, Наташа. И не над Василием. Над собой я.
Наталья недоверчиво покосилась на бледное после бессонной ночи лицо Клавдии.
Вася принес охапку дров и, забыв недавние огорчения, начал хозяйничать. «Порося» подставила свою краснощекую спину, и Вася пришлепнул к ней, как холодный компресс, днище большого чайника. «Порося» зашипела, довольная.
— Спускайся, Кланя. Позавтракаем да и пойдем потихоньку.
К Наталье вернулось ее умиротворенное состояние. Она выглянула наружу, впустила в палатку свежий утренний воздух.
— Опять теплый денек будет. Хорошо дойдем.
Клавдия нехотя слезла с нар. Так бы и не спускалась, так бы и лежала целый день. Пусть бы Наталья с Васей ушли, с удовольствием одна бы осталась Клавдия. Одна в тайге.
Они поели, напились чаю, когда Вася вдруг сказал:
— Там, в поселке, парнишку убили.
— Чего?!
— Кого?!
— Какого парнишку?
— Чьего парнишку?
Как ни бились Клавдия и Наталья, большего узнать не смогли. Только на вопрос «Кто убил?» Вася ответил более или менее определенно:
— Другой парнишка.
Зима завалила снегами неширокие проулки поселка, спрятала под белой пушистой мякотью груды досок, бревен, кирпича, сровняла колдобины, оставшиеся после многотрудных осенних ползаний тракторов и бульдозеров. Поселок выглядел уютным, чистым. Как стражи, стояли меж домиками несколько могучих кедров, помогая людям разбираться, кто где живет, — улочки в поселке «плутливые», непонятные, все дома, как братья-близнецы.
Заметно раздался таежный «пятачок», перекинулся на ту сторону трассы — там началось строительство будущей станции.
А с другой стороны Кедрового сквозь прореженный лес вечерами светили новые огни — это леспромхозовцы срубили для себя первые дома. Срубили основательно, надолго. Дорвались до лесной прорвы, им тут теперь жить да жить!
Трасса продвинулась на север. В тайгу забросили новый десант. Теперь кроме Ершика появилась Малайка. Название новой точки пошло от небольшой таежной речушки. На этот участок отправили прибывших на стройку демобилизованных солдат. Многие женщины запросились туда сучкорубами. В поселке все удивились, узнав, что и Полина Мездрина перебралась на Малайку — никогда не искала она трудной работы.
Полегче стало жить. Однажды машина Кости Плетнева будто запнулась при въезде в поселок — неожиданно вкусным пахнуло в кабину. Костя высунул голову, принюхался…
— Хлеб!
Из новой пекарни с горячей буханкой выскочила Настюра Мартынюк. Отламывала кусочки и, смеясь, совала их в разинутые рты ершиковцев. Сама белая и румяная, как булка, Настюра сияла от радости. Однако в пекарню возвращалась, громко всхлипывая, — смех и слезы у нее всегда были по соседству. Сейчас Настюра плакала о маленьком Кольке Прахове, который всего три недельки не дожил до своего хлебушка…
К зиме открылась в Кедровом и больничка на «шесть персонально-инфарктных мест», как назвал ее Бердадыш. Маленькое ее хозяйство попросили принять на себя кладовщицу Марию Карповну. Ей очень понравилась новая работа. Женщина гордилась, что имеет теперь дело не только с койками да рукомойниками, но и с таким деликатным товаром, как медикаменты.
Дома, возбужденно рассказывая мужу о новых своих делах, она так и сыпала мудреными словечками. Хохряков, желая сделать ей приятное, однажды поинтересовался:
— А это лекарство от чего?
— От слабости, — не задумываясь, ответила Мария Карповна, а назавтра осторожно выведала у фельдшерицы, в каких случаях оно применяется. Оказалось, при ревматизме.
«То же и получается, — решила Мария Карповна. — Когда у человека от ревматизма кости ломит — по всему телу слабость идет».
Врач и фельдшерица Надя улыбались, прислушиваясь, как завхоз «обрабатывает» в коридоре больных, подробно расспрашивая, на что жалуются, какой у них аппетит, какой стул и так далее. Горячее стремление Марии Карповны приобщить себя к медицине было немножко забавно, но безобидно: ведь все назначения делали принявший новую больницу молодой врач или Надя, а Мария Карповна в их присутствии выдавала по списку нужные медикаменты да раза два ездила в Шурду для их пополнения.
Но однажды Надя увидела, как Мария Карповна сунула одной из женщин какой-то пакетик и та ушла, не дождавшись приема к врачу.
— Что вы ей дали?
— Очистительное дала, — легко отклинулась Мария Карповна. — Уже неделю желудком мается.
Надя порозовела от волнения.
— Никогда больше не делайте этого. Слышите — ни-ког-да!
Мария Карповна долго молчала.
— Ладно, поняла. Не буду соваться не в свое дело, — проговорила с обидой, но когда, гремя заледеневшими валенками, в больницу вошел обросший до невозможности Костя Плетнев, спросила по привычке:
— На что жалуешься?
— Опять же на сон, Мария Карповна!
— Плохо спите? — взяла дело в свои руки Надя.
— Наоборот. Хорошо сплю. Вот сейчас в Шурду надо ехать, а у меня и моих дружков фары не светят, — ткнул он пальцем в покрасневшие свои глаза.
Надя смущенно повела плечами.
— Не знаю, чем тут помочь вам…
— Дай, Мария Карповна, опять по той таблеточке, — попросил Костя и протянул замерзшую пятерню, с трудом смастерив из нее нечто вроде чашечки.
Надя быстро выразительно взглянула на женщину. Та густо покраснела.
Надя ждала ответа.
Наконец Мария Карповна подняла виноватые глаза и прямо взглянула на девушку.
— Они по трое суток не отдыхают, — сказала тихо. — По кофеинке я им давала. По ма-ахонькой, — показала на мизинце. — Им это, что слону дробина.
— А нет, Мария Карповна, помогло! — запротестовал Костя. — Мы в тот рейс с полдороги в баранки носами не тыкались.
Надя не смогла удержаться, рассмеялась.
Мария Карповна побежала в свою «аптеку».
У шоферов и правда выдалась трудная зима. Денно и нощно возили они из Шурды кирпич, штукатурку, шифер для строительства станции, волокли вагончики для жилья, которого все еще не хватало. До того заняты были шоферы, что побриться некогда. Махнули на это рукой и коллективно порешили до самого Нового года не тревожить на своих обветренных лицах ни одного волоска. И обросли бородами.
Как-то в шурдинской пельменной за ними долго и внимательно наблюдал постовой. Затем подошел и спросил документы. А у Кости даже прав с собой не оказалось.
— Пройдемте!
— Эх, товарищ начальник, — заискивающе заныл Костя, — мы милицию как таковую, можно сказать, год в глаза не видели, а вы — пройдемте! Нет чтобы присесть к нам, посочувствовать, закусить пельмешками…
— Кто такие будете?
Шоферы рассказали.
— Уж будто у вас там милиции нету? — усомнился постовой.
— Какое! — воскликнул Костя. — Мы, товарищ начальник, вообще живем там без всякой власти.
Милиционер нахмурился, всем своим видом показав, что не одобряет подобных разговорчиков.
— А поселковый Совет? — спросил он.
— Да говорю вам, нету ничего! — с воодушевлением продолжал Костя. — Еще только фундамент под него закладываем. Я вот в ноябрьские праздники женился, а зарегистрироваться до сих пор не могу. Хоть разводись! Так опять же негде.
— Ну а если драка, скажем… Или еще какое нарушение… Как без милиции обходитесь?
— А вот так!
Костя вытащил из кармана манок на рябчика и звонко свистнул. Люди в пельменной рассмеялись. Улыбнулся и постовой.
— Раз мамок имеете, значит, охотой балуетесь, — оживился он.
— Да так, иной раз с машины бабахнешь, — бодро рассказывал Костя.
Постовой проговорил строго:
— С машины запрещено. Браконьерство это самое настоящее.
— У него ружье-то кривое, товарищ начальник, — решил подправить ситуацию один из «бородачей».
— То есть как это… кривое?
— Совсем кривое. Им только из-за угла стрелять.
И шофер рассказал, как ехал однажды Костя с грузом из Шурды. Вдруг видит: сидит на осине косач. А в кабине у Кости недавно купленное заряженное ружье. Выскочил с ним на дорогу, отбежал от машины шагов тридцать и пальнул. Косач упал. Костя бросил ружье и полез в сугробы за своим трофеем.
— Ладно тебе, — хотел остановить рассказчика Костя, но тот продолжал:
— Еле-еле нашел его в глубоком снегу и пошел к машине. Смотрит, а она тихонько так идет навстречу своему хозяину. Костя на тормоз-то ее не поставил. Тут вспомнил Костя про ружье. Обежал машину и видит — лежит оно на дороге, ствол аж на девяносто градусов завернуло. Не заметил МАЗ хозяйское ружьишко!
В пельменной грянул хохот, весело смеялся и постовой, хлопая по плечу незадачливого охотника.
— Ну а косач-то? — вспомнил он, вытирая слезы большим платком. — Каков оказался?
Костя яростно покосился на «бородача», мелко, беззвучно перебрал губами, и тот понимающе кивнул.
— А косач оказался хорош. Точнее это была копалуха. Всей артелью три дня ели.
Не стал уж он выдавать Костю, а попал Костя из своего нового ружья в деревянное чучело. Шурдинские охотники много понавесили их на деревьях: дичи у них куда меньше, чем в тайге, вот они и подманивают.
Так и отшутились шоферы-таежники. Постовой даже проводил их к шеренге глухо рокочущих машин.
— Почему они у вас тарахтят? — выговорил строго. — Зачем не глушите?
— Их заглуши, так потом до утра не заведешь, — пояснил Костя. — На зимнюю смазку никак не перейдем. Дефицит!
И предложил, прощаясь:
— Вы переезжайте к нам на постоянное жительство. Сколько без милиции обходиться можно? Скукота!
Постовой спросил про жилищные условия, про заработок, Костя ответил, что и то и другое — в порядке. Постовой задумался. Водителям некогда было ждать его решения, закрутили баранками.
— Бороды сбрейте! — крикнул постовой.
— Через неделю ни одного волоска не останется! — заверили шоферы. И поехали, повезли на стройку щиты и колбасу, котлы и масло, алебастр и елочные игрушки…
В таежном поселке готовились к Новому году. Хозяйки мыли полы, вытрясали постели, стирали занавески. Настроение было приподнятое. В домах поуютнее стало, обзавелись кое-чем. Холодильники купили, коврики на стенки повесили. Ребят нынче в интернат не отправляли, в своей школе учатся. Чего еще? И с работой дела неплохо идут, говорят, поощрения ожидаются.
Совсем бы хорошо было на душе у горемовцев, если бы не то сентябрьское горюшко. Все замела снегом холодная зима, все припорошила, только эту беду не спрятала. Ходит она по поселку и в слякоть и в мороз, не позволяет забыть о себе, не дает порадоваться чему-либо от всей души.
Эх, Саня, Саня…
Прахов пил с того самого сентябрьского дня, когда люди молча пропустили его к бульдозеру, стоящему возле конторы. Механик шел по живому коридору и с каким-то недоумением смотрел на машину, в которой неделю назад перебрал каждую гаечку, оживил механизм, заставил рокотать и легко крушить все на своем пути.
Сейчас бульдозер стоял притихший, будто во всем виноватый, прятал перепачканные в глине гусеницы под углы красной скатерти, которая была у горемовцев на все случаи жизни — на праздники и на похороны. На широкой спине держал маленький обтянутый белой материей гробик.
Прахов долго смотрел на крохотное темное пятнышко на Колькином лбу. Так долго, что кто-то не выдержал: «Господи!» И будто разбудил Прахова. Вмиг одичавшими глазами он обвел замерших в молчании людей. Казалось, механик закричит на всю тайгу, а он спросил еле слышно:
— Кто?
И было это страшнее крика. Настюра Мартынюк подхватила под руки Надежду Чуракову, помогла ей выбраться из толпы.
— Кто?!
Вот это был уже вопль. Прахов, размахнувшись, швырнул наземь чемодан, с которым пять дней назад отбыл в командировку. В ноги людям и под гусеницы бульдозера покатились краснобокие яблоки. Дважды перевернулся и встал на колеса маленький заводной трактор. Из бумаги вывалилось на искореженную землю бело-розовое женское белье. На него накатилась бутылка коньяку.
Прахов схватил ее, чудом уцелевшую, шагнул к бульдозеру, ударил горлышком о железо и, едва смахнув осколки, стал пить…
Не помнят люди, как пробирались потом на кладбище. Только бульдозер знал туда дорогу, еще вчера уминал ее по тайге, искал уютное местечко для первой могилы. Припасенная Костей для свадьбы водка угадала на поминки.
Вечером пьяный Прахов бегал с ружьем за Жданкой — от кого-то услышал, что выла она накануне смерти Кольки. Собака металась по поселку, пряталась от хозяина, пока Леха не догнал его и не увел домой. А потом под крыльцом конторы нашел Жданку и уволок к себе в общежитие.
— Живи тут, — сказал собаке, сел на кровать, обхватил голову руками и заплакал о Кольке.
В первые два дня так и не узнал Прахов, кто убил сына.
Не говорили люди — не дай бог, на одну беду другая накатится.
— Не знаю, Саня, не знаю, — твердила обезумевшая от горя Елена.
— Не знаю, папка, не было меня, — пятилась от отца прилетевшая из Шурды Нюрочка.
А дед Кандык, завидев Прахова, бежал куда-нибудь за угол, чтоб не проболтаться ненароком.
Три дня сидел в чулане Олежка Чураков. Еле нашли в поселке заржавевший замок, закрыли чулан для верности. Мать носила Олежке поесть, а поздним вечером, прислушиваясь, переводила в дом, закутывала с головой в одеяло и ложилась на койке с краю.
— Пойду скажу ему сам, — решил Василий Чураков. За эти дни он почернел, исхудал, будто вышел из больницы после тяжелого недуга.
— Погоди, Вася, не надо, — уговаривала жена. — Пусть отрезвеет Саня…
— Он долго не отрезвеет, — предсказала баба Лиза, и Чураков ушел к Праховым…
С той поры как на вулкане живет семья главного механика. В ночь-полночь может явиться Прахов.
— Помянем моего Кольку!
И Чураковы безропотно поднимаются. Надежда выставляет на клеенку все, что есть в доме, а сама загораживает, загораживает телом койку, на которой дрожащим клубочком под одеялом — Олежка.
Однажды Прахов пришел к ним в пасмурное октябрьское воскресенье и потребовал, чтобы главный механик отправился с ним на Колькину могилу. С трудом продирались они по размокшей от дождей тайге. Размыло следы бульдозера, только по смятому ломаному подлеску можно было угадать дорогу к Кольке.
Василий Чураков шел впереди, Прахов тяжело шагал за ним, постепенно трезвея. И словно боясь, что отрезвеет совсем, останавливался, доставал бутылку, делал несколько больших глотков.
Могила была обложена бурым мхом, сверху толстым слоем лежали кедровые ветки.
— Загородку надо сделать, — сказал Прахов.
— Сделаем, — глухо откликнулся Чураков.
— И чтоб звездочка покрашенная…
— Да, — кивнул Чураков.
— Сам выруби и сам покрась!
— Ладно, Саня…
— Я тебе не Саня!
Вернувшись из тайги, Прахов в сапогах свалился на кровать и до утра тяжело спал, а Чураков так и не сомкнул глаз.
В ноябрьский день они снова ходили на кладбище. Вершины деревьев гнулись от холодного ветра. Василий Чураков потом всю ночь натужно кашлял, а баба Лиза выбегала в сени, чтобы не слышно было зятю, как плачет она над его «незаслуженной бедой».
Пытались люди поговорить с Праховым — ведь суд не признал Чуракова виноватым: патроны ребята нашли не в доме, метились друг в дружку поочередно. Единственный заряженный патрон достался на Колькину долю, но мог обернуться смертью и для Олежки.
— В начальниках ходит Чураков, вот и отделался штрафом, — отвечал механик. — Если бы мой Колька убил его Олежку, мне бы припаяли!
— Ох, Александр, сам ведь не веришь тому, что несешь, — качали головами люди. И хоть вертелись на языке укоры и намеки — как вел он себя с родным сынишкой в последние годы, — высказать их не могли, понимали, что глушит Александр в себе эту тяжкую память.
— Почему моего? — кричал он как-то. — Вон у кого надо было! — указал на дом, возле которого до глаз укутанные в платки бегали ребятишки Шариповых.
Ислам, стоявший неподалеку, долго молча смотрел на Прахова. Вот на темных худых щеках заходили желваки, задрожали широкие ноздри.
— Сатана ты, — проговорил он тихо и пошел к дому. Люди видели, как одного за другим загнал четверых ребят в открытые двери. А в окно тревожно смотрела Галия. У груди ее лежал самый маленький, родившийся уже в этих краях.
— Пять пальцев на руке, любой укуси — больно, — расходясь, говорили женщины. — Правильно его Ислам одернул. Уж больно куражится Прахов.
А тот и вовсе нехорошо повел себя.
— Чураков мне ничего сделать не может, хоть и начальник мой. А я могу! Я скажу: принеси мне гаечный ключ, или скажу, замени ленту на пиле. Он принесет и заменит. Я теперь начальник над ним!
Иногда Прахов не выходил на работу, а на следующий день нахально смотрел на Чуракова — мол, давай-давай выговаривай мне за прогул. А? Молчишь? То-то!
И все чаще требовал:
— Пусть они уезжают отсюда. Чтоб не видеть мне их. А я никуда не поеду, у меня здесь Колькина могила.
Надежда стала просить мужа: уедем. И Василий Чураков почти решился. Но баба Лиза сказала:
— Ничего ты этим не достигнешь, Василий Макарыч. Ты уедешь, а беда с Праховым останется. Себя он казнит, а тебя уж по пути прихватывает.
«Эх, Саня, Саня… Надумал ты, видно, жить по-прежнему, по-хорошему, да опоздал со своими подарками. И вышло тебе не одно горе, а сразу два…»
Олежку учили не попадаться на глаза Прахову. Сама Елена просила об этом.
Вконец измученный мальчишка сказал однажды матери совсем по-взрослому:
— Уж лучше пусть убьет меня дядя Саня.
А Прахов будто забыл о нем, никогда не спрашивал, не искал. Бедные матери наконец успокоились. Но как-то увидел Прахов Олежку в окно. Мальчик шел по глубокой снежной тропе. Елена опомниться не успела, как Прахов выбежал на улицу.
Олежка кинулся с тропинки, упал, зарылся лицом в снег. Прахов постоял, посмотрел на темное трепещущее пятнышко, стряхнул с руки жену и ушел в дом.
Олежка протоптал к школе отдельную дорожку — она пролегла далеко в стороне от дома Праховых.
Недавно поздним морозным вечером с бутылкой в кармане механик неверными шагами пробирался к Чураковым. У самого свертка кто-то встал перед ним.
Прахов хотел обойти человека, но не вышло.
— Давай-ка повернем обратно, Александр Егорыч, — сказал Петр Росляков.
Механик откинул руку, но Петр перехватил ее, чуть завел назад.
— Ах ты… Ах ты… щенок, — задохнулся Прахов. — Ты кто такой есть, чтоб указывать мне? Откуда взялся?
— Из Шурды приехал, — спокойно ответил Петр.
— Вот-вот, именно! — кричал механик. — Никакой ты не начальник теперь, ссыльный ты. Пусти!
— Не пущу.
— Пусти, говорю, не то хуже будет!
— Идите домой и выспитесь. А потом поговорим.
— Да я и говорить с тобой не намерен. Кто ты есть?
— Это не имеет значения. Хватит изводить Чураковых и весь поселок держать на взводе.
Петр решительно повернул Прахова за плечи и стал подталкивать его в спину. Тот ругался, заваливался в снег, но Петр поднимал его и снова направлял вдоль тропы. Наконец привел в дом, стащил с него валенки, раздел и уложил на диван. Елена, прикрывшись одеялом, растерянно и горько наблюдала за всем этим.
— Здравствуй, Петя, — тихо проговорила она. — Приехал?
— Здравствуй. Приехал.
А механик все пытался подняться и все спрашивал:
— Да кто ты такой есть? Кто ты такой есть, Петька?
Петр, вернувшись с курорта, не приступил к обязанностям заместителя, а взял предложенный Ступиным отпуск и целый месяц сидел в «Доме офицеров», готовился к экзаменам. Потом Ступин вызвал его и посоветовал поехать в Шурду — очень нужен сейчас свой человек в Шурде!
Петр поехал. На это у него были причины. Во время отпуска, проведенного в поселке, по разным намекам он понял, что ему прочат в невесты Галину из мехколонны. А Мария Карповна однажды завела конкретный разговор.
— Беда бедой, Петя, — сказала она, имея в виду смерть Кольки, — а жизнь все равно идет.
И стала расхваливать Галину, стращать, что «уведут», что с приездом леспромхозовцев в тайге добавилось хороших женихов. Один вон постоянно подкарауливает у столовой, ждет ее.
Петру нравилась Галина. Девушка хорошая. И командир такой, что шоферы со страху забывают, где тормоза, и жмут на свисток. Она и над Петром не прочь покомандовать. Бывало, зайдет за ней Петр, чтоб вместе пойти на танцы в клуб, а она оглядит его с ног до головы и посылает домой сменить клетчатый галстук на однотонный. Как будто универмаг у него в «Доме офицеров»!
Но это не главное. Тут бы Петр и сам не растерялся — характер у него имеется.
Есть другая причина. Не забывается та девушка с Пролетарской, 16. Ни разу больше не видел ее Петр, а помнит. И все кажется ему: плохо ей, трудно… Такая она маленькая, беззащитная. И помощи ждать не от кого. Повидать бы… Узнать, как она там… Поэтому легко согласился он сидеть экспедитором в Шурде.
При первом удобном случае пошел на знакомую улицу. Ворота заперты накрепко, нигде никакой щелочки, чтоб заглянуть. Посвистел тихонько, и с той стороны набросилась на глухую стену собака, скребла когтями доски, остервенело, хрипло лаяла.
Из соседних ворот вышел старик, засунул под мышку полосатый мешочек и пошагал в сторону базара.
Петр догнал «свидетеля». Тот узнал его не сразу. Пришлось напоминать про бабушку Мотю, про поминки.
— А-а-а, — обрадовался дед Савелий и сообщил доверительно: — Баню та хапуга раскатала, новых бревен привезла, другую строить задумала.
— Вы не знаете, где сейчас Фаинка?
— Кто это?
— Дочь Глазырина… Фая.
— А-а-а?.. Вон кто! А не знаю, давно не видать.
Петр достал из кармана бумажник.
— Я у тебя, дедушка, все семечки подороже куплю, вместе с мешком. А ты разузнай, где Фаинка. Если дома — тихонько вызови ее ко мне.
Дед растерянно мял в руках полосатый мешочек.
— Дык не знаю уж… Собака у них теперь другая, злющая, как ведьма. Я лучше у моего сына разузнаю тебе.
И убежал со своим мешочком. Минут через пять вернулся.
— Нету ее. С лета она от их ушла.
— Куда?
— Скажет разве, — кивнул старик на глазыринский дом. — Она все при себе дёржит, ни с кем не разделит. А сам на промыслах где-то, рыбу ловит.
Петр задумался.
— Скажите, фамилия у Фаи — Глазырина? — спросил почему-то.
— Пошто! — тряхнул бороденкой дед. — Совсем иная какая-то… Она ведь Глазырину неродная дочь.
Петр чертыхнулся, протянул «свидетелю» деньги, хотел взять семечки.
— Дык нет… не надо, — забормотал старик. — Я уж лучше на базаре продам. Какая мне корысть дома сидеть? — И развязал мешочек. — Я тебя так угощаю. Насыпь в карман. Хорошие семечки, каленые!
Еще не раз заходил Петр на ту улицу, бродил вокруг дома, но так ничего и не узнал: из рассказов соседей выходило, что уехала Фаина из города совсем, никто не видел ее.
Не теряя надежды отыскать девушку, встреченную при таких драматических обстоятельствах, Петр усиленно занялся учебой. Именно этим он и объяснил Гурьянову свое пребывание в Шурде.
А на должности Петра в Кедровом сидел Бедрицкий, человек, которого Ступин устроил по настойчивой просьбе своего знакомого из треста. Бедрицкому оставалось полтора года до пенсии, нужна была приличная зарплата. Ни специального образования, ни опыта он не имел, но Ступин решил, что на хозяйственной, административной работе протянет Бедрицкий свой год с лишним. А дружбу с трестовским начальником терять не следует. В благодарность тот знакомый и так уж помог кое в чем стройке.
Приживался Бедрицкий трудно. Ему, городскому жителю, все было здесь чуждо и ново. Вечерами хотелось принять ванну, а вместо этого приходилось греть на плите воду и, ежась от холода, мыться в тазике. Ходить в баню-вагончик Бедрицкий избегал: не хотел лишний раз встречаться с людьми, которые держались с ним довольно странно.
Днем он сидел в кабинете и растерянно перебирал заявления, требования, часто бегал к Ступину посоветоваться. Тот просматривал бумажки и диктовал: этой откажите, этому пообещайте, а с этим вообще не разговаривайте.
Больше всего Бедрицкий боялся женщин, которые приходили просить место в яслях. Мест не было.
— Что же, голубушка, разве уж совсем не с кем оставить ребеночка? А если с бабушкой?
— Какая бабушка? Имела бы ее, не пошла бы к вам.
Бедрицкий бежал к Ступину.
— Да что вы сами-то ничего решить не можете! — начинал злиться тот. — Любой вопрос на стройке для вас — темный лес.
Люди раскусили это еще быстрее начальника и иной раз просто озоровали.
Однажды в кабинет к Бедрицкому быстро вошел парень и сообщил испуганно:
— Товарищ начальник! На электростанции котел прохудился, вода бежит прямо на костер и гасит его.
— А запасного нет?
— Нету. Разве только из бани взять.
— А как же баня без котла?..
— А уж только не париться, товарищ начальник!
Заместитель пошел советоваться, а «проситель», давясь смехом, скрылся.
Начальник стал подыскивать для трестовского протеже другую должность, но тот, во всем нерешительный, вдруг заявил, что уезжает домой — в Горноуральск. Ступин поуговаривал его вяло, неискренне и отпустил.
В поезде приняли его отъезд спокойно, горемовцев не удивишь: руководство так и так меняется, а этого сразу было видать — долго не протянет. Посидели, пока Петр Росляков хворал, и ладно. Вреда от него, как и пользы, не было.
Но когда Ступин стал водить по поселку, возить на трассу другого — толстенького веселого человека, — задумались: кто такой, на чье место?
Каждый раз, знакомя строителей с приезжим, Ступин тихонько и многозначительно добавлял: «Дипломированный!»
А тот запросто останавливался со всеми встречными, легко заводил беседу, играя живыми глазами, расспрашивал о житье-бытье, давал советы.
— Мастерские нужны, — хлопал мягкой ладонью по машине, стоявшей на ремонте под открытым небом.
— Строим, — хрипел довольный Ступин и, загородив рот рукой, шептал механикам: — Дипломированный!
Скоро это стало кличкой новоприбывшего.
— Сегодня к нам в пекарню «дипломированный» закатился, — хохотала Настюра Мартынюк. — Ничего мужик, свойский. Чуть не буханку хлеба съел, а меня вон ущипнул повыше локтя, — показала синячок на руке.
Клавдия Маклакова рассказывала приехавшей с Ершика Наталье:
— «Дипломированный» говорит мне: «Готов по три тарелки супу съедать, лишь бы вы сами мне его подавали».
— Так я не пойму, — размышляла Наталья Носова. — Его, что ли, на место Петра ставят? А Петра куда определяют?
Официального приказа о снятии Рослякова не было, хотя Колечкин уже работал вместо него. Но вот Ступин вызвал к себе Хохрякова и Заварухина.
— Прошу понять меня правильно, — сказал он. — Я принял Колечкина не потому, что он доводится мне дальним родственником, седьмой водой на киселе. Согласитесь, я мог и не сообщать об этом, — добавил живо? — А потому, что Колечкин действительно хороший инженер, с опытом, работал в Горноуральске в солидных организациях.
— Почему ушел оттуда?
— Ну, знаете, — откинулся на стуле начальник. — Не беспокойтесь, биография у него в порядке. — По привычке разорвал какую-то бумажку и остановился взглядом на Заварухине. — По-моему, любому инженеру интересно и полезно поработать на такой стройке, — сказал выразительно.
Заварухин промолчал — кто будет против этого возражать. Собственно, и о Колечкине он не мог сказать ничего плохого.
Тот все время проводит на строительстве поселка, выезжает и на трассу. Хватка у него есть, с людьми держится просто.
— Но с Росляковым, на мой взгляд, получается как-то нехорошо, — уже вслух закончил свою мысль Заварухин, и Хохряков решительно поддержал его:
— Очень нехорошо получается с Росляковым.
— А что с Росляковым? Что с Росляковым? — вспыхнул Ступин и даже вскочил за столом. — Давайте говорить честно. Ну не дорос еще Росляков до командира. В нем столько мальчишества, верхоглядства!
Одобренный молчанием собеседников, продолжал возбужденно:
— Ну возьмите вы ту историю с шурдинской бабкой! Или путешествие по болоту. Кому нужен такой героизм?
Собеседники молчали.
— А этот, извините, шахер-махер с асбестовой крошкой, со скважиной, с петухами!
— Скважину нефтяники сделали, — напомнил Заварухин.
— А петухи несутся, — без улыбки вставил Хохряков.
— Ну а случай с экскаваторщиками? — продолжал Ступин, будто не слыша их замечаний. — Такой дефицит у нас эта профессия! А он раз-два и уволил сразу троих… «Рвачи! Летуны!» Скажите, пожалуйста! — насмешливо развел руками. — Никакой гибкости!
— Так они и есть летуны, по документам было видно, — сказал кадровик, и Ступин поморщился.
— Не вам такое говорить, товарищ Хохряков, не мне слушать. Народ к нам прибывает разный, и кое на что приходится закрывать глаза.
— Кстати, экскаваторщики сами заявили, что не хотят работать в таких условиях, — сказал Заварухин. — Ну, Росляков и уволил их. В конце концов должность заместителя начальника давала ему на это право.
Ступин внимательно посмотрел на главного инженера.
— Мне бы не хотелось ловить вас на слове, Валерий Николаевич, — опять разорвал он какую-то бумажку, — но в таком случае и я, видимо, имею право решить вопрос с Росляковым. — И мимоходом сообщил: — Тем более, что кандидатура Колечкина уже согласована с трестом.
Хохряков и Заварухин не откликнулись.
— Я понимаю, есть тут уязвимое место, — с каким-то даже удовольствием раскручивался Ступин. — Колечкин мне родня, до него был неудачник Бедрицкий. Но ведь Колечкин — вы это сами видите — не чета Бедрицкому!
«Зачем сравнивать с Бедрицким, когда речь идет о Рослякове», — усмехнулся про себя Заварухин и опять вспомнил о своих размышлениях по поводу «дальнего прицела», по поводу бесконечных придирок Ступина к Петру. Но даже если Заварухин был близок к истине — попробуй сейчас доказать это, — Росляков долго отсутствовал по болезни. Ступин имел право сделать замену; потом Петр сам согласился ехать экспедитором в Шурду, решив подогнать институтские дела. И вот на стройку прибыл дипломированный инженер с опытом. При чем же тут Ступин? Как все здорово!
— И правда, кто ты такой есть? — сказал Михаил Козлов, когда Петр, придя в «Дом офицеров», рассказал ему о своей встрече с Александром Праховым. — П-пентюх ты не лучше Бедрицкого. — И, раскладывая на столе учебники, заявил: — Меня ему так просто не сковырнуть.
— Ладно сиди, пока он другого свояка не подобрал на твое место, — устало отмахнулся Петр.
— Да мне плевать на это место, — рассердился Михаил. — Я п-принципиалыю!
— А, ладно, — зевнул Петр. — Зато я «хвосты» подогнал. — И прикрылся одеялом.
Пожалуй, только сейчас он по-настоящему осознал, как ловко воспользовался Ступин всем, что произошло этим летом. Как кисейная барышня, раскис тогда Петр в болоте, валялся в больнице, ездил по курортам. И вот теперь каждый вправе спросить его: а кто ты такой есть? Ведь, если разобраться, на должность шурдинского экспедитора, скорее всего придуманную Ступиным специально для Петра, можно было посадить любого. Чаще всего шоферы и не заходили в маленький вагончик, стоящий в тупике станции, а сами получали грузы и отправлялись с ними в Кедровый. Только Костя Плетнев по дружбе не упускал случая повидаться с Петром.
— Сидишь? — спрашивал он, сжимая сигарету редкими зубами.
— Занимаюсь, — откладывая учебники, отвечал Петр.
Наверняка Костя просто подсмеивался и над ним, и над его должностью. Да и не только он. Все в поезде, наверно, усмехались. Ему не хотелось так думать, но он чувствовал, что и Гурьянов стал относиться к нему с меньшим интересом, равнодушно. Это очень расстраивало Петра.
Михаил Козлов старательно высчитывал что-то на бумажке, закусив нижнюю губу. Еще в августе, когда Петр был болен, Козлов взял отпуск, съездил в Новосибирск и сумел восстановить право на учебу, которую забросил. Перевелся в Горноуральский железнодорожный институт, осенью кое-что сдал и вот учится теперь на третьем курсе. Это и была та «свинья», которую он «подложил» Ступину: попробуй сковырни его — молодой, подающий надежды студент-производственник.
Петр вдруг рассмеялся:
— Слушай Мишка, а вдруг у Ступина и в мыслях нет подкапываться под тебя? Вот и будешь как дурак ходить в грамотеях.
— Молчи уж, п-пентюх ссыльный.
Перед самым Новым годом в таежный поселок прибыла из Шурды парикмахерша. Обмела в ледяных сенях «заезжей» подшитые валенки, в пустой комнате с рукомойником в углу сняла с себя три шали, полушубок и села возле горячей печки на единственную табуретку.
— Ну и заехали вы! — сказала уборщице Шуре.
Та и ответить не успела, как женщина заговорила снова:
— У меня план. Так что времени терять не будем. Где клиенты?
— Какие клиенты? — не поняла Шура.
— Ну… Стричь, брить… завивать.
— А-а, — из соседней комнаты, в которой почти впритык стояли четыре койки с жиденькими подушками, Шура вынесла табуретку и устроилась у печи, рядом с гостьей.
— Так и будем сидеть? — немедленно спросила та. — А что ж делать?
— Люди-то где?
Шура подошла к окну и громко задышала на замерзшее стекло. Добилась — оттаяло темное пятнышко. Пристроилась к нему одним глазом и еле-еле разглядела контору. Только в отделе кадров горел свет, остальные окна терялись в утренней морозной мгле — еще не было и семи часов утра.
— Разве что Хохрякова позвать…
— Давай Хохрякова, — согласилась парикмахерша и стала вынимать из чемодана всякие баночки, скляночки. — Стол мне еще надо.
— Разве что из конторы принесу…
— Неси из конторы.
Шура вернулась довольно быстро. Вся заиндевевшая, покрасневшая, втащила в комнату маленький стол.
— А Хохряков где?
— Они приветствие пишут…
— Какое еще приветствие?
Шура присела на табуретку и радостно сообщила:
— Наши строители к Новому году план перевыполнили. Трассу по тайге подвинули дальше, чем надо.
— Ну и что же за это будет? — рассмеялась парикмахерша, ловко раскладывая на столе ножницы, бритву, бигуди…
— Приветствие будет и награда.
— Им — награда, а мой план — гори? — продолжая разбирать чемодан, ворчала женщина. — Я черт знает по каким ухабам ехала сюда двое суток, промерзла вся да еще матерщины наслушалась…
— С Костей Плетневым ехали? — спросила Шура.
— Уж не знаю с кем, А только как увязнет его машина или встречные загородят зимник, он и выпустит такое, что уши под тремя шалями дыбом встают.
— С Костей, — убежденно кивнула Шура.
Она сбегала к соседним домикам, потопталась у темных окошек, не решаясь постучать. Сегодня «актированный» день, мороз сорок семь градусов. На трассу люди не пойдут, пусть хоть поспят подольше.
Шура только месяц назад пришла сюда пешком из деревни, которая уместилась в маленькой ложбинке, в тридцати километрах от Шурды. Всю жизнь она прожила там. Родительский домишко стоял на берегу светлого прозрачного озера, воду которого не могли замутить даже осенние дожди.
Родители умерли рано. Тихая, неприметная Шура одна вела маленькое хозяйство и работала в полеводческой бригаде. Четыре года назад неожиданно посватался к ней тракторист из той же деревни, и Шура переехала на другую сторону озера. Четыре окна ее нового жилья смотрели в ту же чистую воду, но никогда этот берег не освещался солнцем так ярко и тепло, как родной южный бережок.
А два месяца назад тракторист привез в дом вместе с сундуками новую жену — богатую вдову.
Родительский домишко был уже продан, да и от стыда Шура не могла остаться в деревне. Добралась до Шурды, узнала о стройке и пришла в тайгу.
И неплохо здесь совсем. Народ простой, добрый. Хохряков сказал:
— Угадала ты, Шура, к самому сроку, открыли мы «заезжую». Пока в ней поработай, а там видно будет. Коли понравится — и дальше с нами поедешь. — И показал на карте, где они с поездом побывали.
Весь свет объехали! А она, кроме своей деревеньки да Шурды, ничего не видела. И сразу спокойно ей стало, исчез страх перед неведомым, непривычным. Все теперь пойдет само собой, а ты только езди да работай на совесть.
«Не буду тревожить людей, пусть поспят».
Шура вернулась в «заезжую». Вместе с ней вбежала промерзшая кошка и кинулась в другую комнату, под кровать.
— Ну? — спросила парикмахерша, мешая в печи.
— Разве что мне завиться… — неуверенно предложила Шура.
— А почему бы нет? — деловито согласилась парикмахерша. — Ну-ка?
Шура и оглянуться не успела, как уже сидела на табуретке с подстриженными волосами, туго закрученными и втиснутыми во что-то. Голову ее стянуло, в некоторых местах жгло. Шура опасливо поглядывала на бачок с бурлящей водой, на резиновые трубки, одна из которых шла от ее головы к этому бачку, а другая — к пустой бутылке, поставленной на полу. Из бутылки шел пар, из трубки в нее что-то капало.
— У вас столовая далеко? — справилась прибывшая.
— Через два домика…
— Ты сиди так, а я пойду перекушу. Не крутись, а то бачок свернешь.
Когда минут через двадцать в «заезжую» кто-то вошел, Шура побоялась даже голову повернуть. Пришедший, видимо, смотрел на нее с удивлением, потому что ничего не говорил, только изредка шмыгал носом да хрипло дышал.
— Кто там? — спросила Шура.
Пришелец заворошился у порога, протопал мерзлыми валенками по комнате и встал перед Шурой. На бороде и усах повисли сосульки, нос покраснел, глаза слезились.
— Ты чего это? — спросил дед Кандык.
Шура не знала, куда деваться от его смешливого быстрого взгляда.
— Завиваюсь я, — смущенно пробормотала она.
— А в пол-литру чего капает? — хитро кивнул дед на бутылку.
— Не знаю…
Дед хохотнул:
— Ну, дела! На привязи, значит, ты теперя. И ни туда и пи сюда, покуда пол-литра полная не набежит. На самогон тебя перегоняют!
Он совсем развеселился и, сняв шапку и рукавицы, уселся на табуретку против Шуры.
Парикмахерша вернулась лишь через полчаса, ведя за собой двух женщин. Ловкими пальцами отделила Шуру от бачка и бутылки, раскрутила волосы, подвела к рукомойнику и раза два плеснула на завитки теплой водой.
— Я тебя потом причешу, сейчас мне этих клиенток обработать надо.
У новой «клиентки», Маруси Плетневой, хорошие светлые волосы. Парикмахерша уже ухватила ножницами блестящие длинные пряди, как у стены охнул дед Кандык.
— Очумела, Маруська? Пошто резать даешь?
Парикмахерша повернулась, несколько раз звонко чикнула ножницами перед его носом.
— Вот отрежу бороду-то! Тебе, дед, не стричься, не бриться. Шел бы домой.
— Пошто пойду? — заулыбался тот. — Поглядеть интересно. Кино-то к нам реденько заезжает.
— Тогда помалкивай!
— А и слова больше не скажу, раз у дуры у самой ума нету. Ну, будет тебе, Маруська, дома!
Светлые пряди полукружием упали возле табуретки.
Отогревшаяся кошка вылезла из-под кровати, подошла к печи и стала тереться о ее теплое ребро, высоко подняв пушистый хвост.
— Убирай хвост-от! — прикрикнул на нее дед Кандык. — А то в одночасье обстригут твою красоту.
Парикмахерша быстро накручивала короткие пряди и наговаривала:
— По крайней мере, встанешь утром, с волосами не надо маяться. Раз-раз — и причесалась. Быстренько перекусила и пошла. На трассе работаешь?
— Ага, сучкорубом. Вот только два дня в столовой повару помогаю — из-за морозов на трассу не ездим.
Дверь широко распахнулась, и в «заезжую» вошел Костя Плетнев. С удивлением оглядел пыхтящий «агрегат», волосы на полу, жену, притянутую к бачку и бутылке. Маруся сидела так, что видеть его не могла. Костя постоял молча, потом плюнул под ноги, крепко выругался и вышел, хлопнув дверью. Кошка, перепугавшись, метнулась с подоконника, опрокинула склянки. Комната вмиг заполнилась острым запахом тройного одеколона.
— Сатана, — ругнулась парикмахерша, но заниматься кошкой не стала, были дела поважнее: клиентка вдруг решительно дернула за резиновые трубки.
— Снимай! — взволнованно потребовала она. — Снимай! Домой мне надо немедля. Это Костя, муж мой, приходил. Из Шурды вернулся.
Тут и парикмахерша вспомнила. Она сразу узнала шофера, который привез ее сюда, но что обкорнала его жену — не ведала. А он, выходит, и дома еще не был, наверно, машину ремонтировал — в дороге все чего-то отлетало. Когда въезжали в поселок, она сама пригласила его зайти, обещала обслужить без очереди. Вот он и пришел сбрить бороду.
Парикмахерша с трудом уговорила Марусю посидеть, раз уж дело сделано. А муж успокоится, когда жена придет домой с модной прической.
Она увидела, как вторая приведенная ею «для плана» клиентка, будто бы выпуская кошку на улицу, утянулась за двери сама и больше не пришла. «Ну и бог с тобой!» — равнодушно подумала женщина.
Когда Маруся отсидела свое, парикмахерша сняла с ее головы закрутки, тщательно вымыла кудри под умывальником и снова накрутила, теперь уже на бигуди. Дала волосам хорошо просохнуть, устроила Марусю на табуретку перед зеркалом и заколдовала над ней.
У деда Кандыка затекла нога, онемела от долгого сидения на полу. Он поднялся и сел на подоконник. Вот уж отсюда-то ему прямиком все видать.
А парикмахерша и приговаривать забыла. Губы сжала крепко, в них шпилечки держит, скрепочки разные. Работает, носом посапывает, никого, кроме Маруськи, не видит. А людей уже вон сколько понашло. И сучкорубы тут, и шоферы, и механики. Расчесала кудри по прядочкам, разложила на голове то крендельком, то валиком, а макушечку вздыбила, приподняла, а на нее еще завиточки выпустила. Чудеса, да и только!
Вновь приходящие шумно спрашивали, можно ли побриться, нельзя ли завиться, но на них шикали, и они тоже пристраивались, выискивали местечко и смотрели на руки мастера, на Марусю…
Наконец Маруся встала с табуретки, неотрывно глядя на себя в зеркало. В «заезжей» было тихо. Парикмахерша тоже молча, чуть устало смотрела на творение своих рук.
Первым заговорил дед Кандык.
— Вот только как ты, Маруся, до завтрева-то уберегешь?
Маруся охнула, приложив ладони к горячим щекам. Ведь уже сейчас надо идти в столовую, кормить строителей обедом, потом ужином. И завтра целый день париться у котла да бегать по поселку, собирать для новогоднего ужина рюмки, стаканы, вилки…
Она с отчаянием взглянула на парикмахершу. Та порылась в сумке, подала цветную сеточку.
— Вот возьми. На ночь надень аккуратненько. На подушке, конечно, не крутись.
В «заезжую» с шумом вошел Костя. Все повернулись к нему, чуть расступились. Он медленно обвел глазами присутствующих.
— Костя!
Настороженно, недоверчиво глядел парень на светловолосую красавицу, с горделивой улыбкой шагнувшую ему навстречу.
— Я тебя к обеду ждала, Костя…
Он стоял и смотрел на нее, не говоря ни слова. И только когда на подоконнике, крякнув, заерзал дед Кандык, проговорил осипшим голосом:
— А мы к утру прибыли…
Парикмахерша глубоко вздохнула. И, будто очнувшись, оглядела очередь. Увидела Шуру. Та, зачарованная ее колдовством, так и забыла надеть платок, и высохшие жиденькие спиральки смешно топорщились на ее голове.
Лицо парикмахерши вспыхнуло.
— Шурочка, — сказала она. — Извини. Сейчас я займусь тобой. Я тебе такую прическу сделаю!
— Да что вы! — Шура, застеснявшись, быстро прикрыла голову платком. — Разве что немножко наладьте…
— Только сначала, без всякой очереди, обслужу вот этого человека. — И, прямо, спокойно взглянув на Костю, парикмахерша пригласила: — Пожалуйста, товарищ шофер, прошу!
Она уже валилась с ног, когда совсем поздно в «заезжую» пришла Клавдия Маклакова. Устало опустилась на табуретку перед зеркалом, сдернула платок, вытащила шпильки. Волосы тяжелой волной упали на плечи и спину.
Парикмахерша и Шура смотрели на нее с молчаливым восхищением.
— Неужели шестимесячную? — наконец проговорила приезжая.
— Нет, — сказала Клавдия. — Такую… знаете? Высокую с переплетом, — и мягко покрутила руками над головой.
Парикмахерша взяла расческу.
А Клавдия, глядя в зеркало, думала.
«Я первая тебя брошу. Завтра. У всех на виду. Вот уж ты вздрогнешь!»
В фойе нового клуба на подоконниках и стульях навалом лежала одежда — вешалок не хватало. Дед Кандык долго искал местечко для своей обновы с цигейковым воротником и наконец закрепил ее на Доске почета, прикрыв на портрете пышную бровь Максима Петровича.
В зале тоже было тесно. Пахло хвоей. Один угол полностью заняла елка. Как ее ни вымеряли, она оказалась выше, чем надо, и елку укоротили, с макушки. Серебристый шпиль поэтому был насажен на одну из боковых веток и походил на палец. Палец указывал на сцену. На сцене под той же неизменной красной скатертью — небольшой столик, а за ним Ступин.
Долго заседать не собирались, президиум не избирали. Просто было решено в девять часов вечера провести небольшую торжественную часть, отметить передовиков. А потом — танцы. Ближе к полуночи кто-то перейдет в столовую, где уже накрыты столы, кто-то в освобожденные для праздника комнаты общежития, а те, кто хочет провести Новый год по-семейному или с близкими друзьями, разойдутся по домам.
В зале было тихо. Ступин, не напрягая голоса, докладывал о достижениях, с которыми строители пришли к Новому году, прочитал поздравительную телеграмму из треста.
Он был оживлен, не экономил слова, как обычно, даже шутил: «Чуете, какой сквозняк по тайге идет?»
Люди понимали — это он про трассу. И правда, в лесу — тихо, а выйдешь на просеку — шапку с головы сносит. Далеко по тайге прошел тот сквозняк, прорубили ему строители дорожку да еще грунтом присыпали — гуляй не хочу!
Сделано немало, говорил Ступин, но еще больше предстоит сделать. Впереди зима. Надо воспользоваться морозами и до весеннего размыва завезти как можно больше материалов, механизмов, продуктов… Забросить еще один десант километров на пятнадцать-восемнадцать дальше Малайки. Надо хорошо подготовиться к приему молодежи, которая скоро появится на стройке…
Поставив задачу, Ступин отметил, что в коллективе строительного поезда многие поработали хорошо. Но тут голос отказал, и как Ступин ни покряхтывал, восстановить его не сумел. Тогда он поманил председателя постройкома Лазутину, сидящую в первом ряду, и передал список. У той голос зычный, дед Кандык трепыхнулся на скамейке, когда она откашлялась.
Лазутина уже хотела выкрикивать фамилии, но, подумав, достала из кармана бумажку и сначала громко сообщила цифру — сколько людей завоевало к Новому году высокое звание «Ударник коммунистического труда». И зачитала их поименно, чтобы, значит, потом, когда будет вызывать по списку, каждый раз не приставлять звание к фамилии. Воспользовалась случаем и укорила профорга и воспитателя с Малайки: и кисточки, и краски выделены им сполна, бумага ватмановская отпущена, а стенгазета выходит только по праздникам. Попутно одобрили экспедитора с вертолетной площадки, который в свободное время бескорыстно написал много лозунгов, и на данный момент они разосланы на все участки трассы.
Потом Лазутина еще раз откашлялась и начала:
— Приказом начальника поезда премируются следующие товарищи…
К сцене, неловко пробираясь по узкому проходу, смущаясь от аплодисментов, один за другим потянулись люди… Отрез на платье получила бригадир сучкорубов Наталья Носова, яркий термос — Максим Петрович, рубашку в красную клетку — Ислам Шарипов… Были отмечены Мартынюки, Плетневы, Мария Карповна. Вызвали Клавдию, но ее в клубе не было.
Шли и шли к сцене строители… Петр не поверил, когда Лазутина выкрикнула и его фамилию, Михаил пихнул его в бок, только тогда Петр поднялся и пошел.
Ему хлопали особенно громко и долго. Ступин улыбался, кивал и тоже хлопал. Петр получил коричневый портфель, сунул его под мышку и, пожимая плечами, отправился на место.
— Это тебе компенсация за понижение зарплаты, — немедленно объяснил Мишка.
Потом начали выносить скамейки, оставили только по два ряда вдоль стен.
Заиграл мехколонновский баянист. Галина танцевала с Михаилом Козловым — рассеянная, неразговорчивая.
— П-почему невеселая?
Она пожала плечами, не ответила.
— Пригласи Галю, — учил Петра в перерыве между танцами Михаил.
Петр и сам хотел пригласить, но наготове были сразу четыре солдата. Баянист только пошевелился — и они ринулись к девушке. Петр перехватил откровенно рассерженный взгляд Галины и виновато развел руками.
Позднее она сама подошла к нему, отмахнулась от трех солдат и двух леспромхозовцев.
— Разрешите пригласить вас, — сказала довольно ехидно.
— Чего злишься, Галя?
— Ты что-то очень задаваться стал.
— Я не задаюсь, просто почти не бываю в Кедровом.
— За что это тебя так понизили?..
— Зато тебя не мешает повысить до главного инженера, — отшутился Петр.
— А что? Дисциплину бы навела.
— Это уж точно! — весело согласился Петр.
— Где встречаешь Новый год? — спросила Галя. — В столовой?
— Нет. Там у нас семейные и начальство. Ни по какой статье не подхожу.
— Так где же?
— В общежитии с ребятами.
— И с девчатами вашими?
— А куда их денешь?
Галина, помолчав, предложила:
— Пойдем ко мне. Мы совсем небольшой компанией собираемся.
— Я бы пошел, да Мишка обидится.
— И его позовем.
— Так перед ребятами опять неудобно.
— Короче — не хочешь?
— Да нет… Не то чтобы…
Танец окончился, и к ним протиснулся Михаил.
— Галя, ты где Новый год встречаешь?
— Дома.
— П-пойдем лучше к нам, а?
— Я уже договорилась, нельзя мне.
В конце концов решили так: примерно до часу ночи Петр и Михаил побудут в общежитии, а к московскому Новому году перебегут к Галине.
В столовой все стены были увешаны гирляндами из кедровых и пихтовых веток, в зелени ярко горели красные гроздья рябины. Все это умело, со вкусом сделала сегодня днем Зинаида Федоровна Заварухина. Клавдия, командуя на кухне, изредка взглядывала на нее из окна раздатки.
И вот наступил праздничный вечер. За сдвинутыми столами было шумно, весело. До Нового года оставалось еще полчаса, и пока пили за старый.
— А где же у нас Клавдия Ивановна? — не раз справлялся Колечкин.
— Выйдет позднее, — объяснила ему Маруся и, выставляя новые блюда, все поправляла пальцами немного нарушенную модную прическу.
Полина Мездрина, прибывшая из Малайки, привела на вечер веснушчатого широколицего солдата с хитрыми быстрыми глазами. Солдат принес проигрыватель, и Полина по-хозяйски заводила то одно, то другое. Пластинки были нерусские — солдат служил за границей. Настюра Мартынюк слушала-слушала незнакомую рыкающую музыку, махнула рукой и пошла плясать «Барыню». Кто-то сбегал домой, притащил «Амурские волны», и Максим Петрович пригласил на вальс Зинаиду Федоровну.
— За стол, за стол, друзья! — крикнул Колечкин, косясь на окно раздатки. — До Нового года осталось пять минут! — еще громче объявил он. — Пока откроем шампанское, пока кладем закуску…
Клавдия еще раз взглянула на себя в зеркало, повешенное на стене, и в самые последние минуты вышла к столу. Оживленный говор, суета — все прекратилось немедленно.
Ну вот. Так было задумано, так и получилось. А теперь пусть пьют, поют, пляшут. Она же скоро опять уйдет в кухню, будто по делам. Чтобы таращили глаза, искали, где она. И чтоб ОН каждый раз даже спиной чувствовал, когда она появится снова.
Колечкин, избранный тамадой, стоял с бутылкой шампанского в руках.
— Ну вот… Вы пришли. Можно и начинать, — забормотал он.
Клавдия села на оставленное для нее место.
— Встали! — взглянув на часы, скомандовал тамада. — С Новым годом! — быстро обвел глазами длинное застолье. — С новым счастьем! — склонившись к Клавдии, добавил тихо, многозначительно.
Она выпила и пошла, показывая свою красивую спину, обтянутую синим, под цвет глаз, трикотажным платьем: специально ездила в Горноуральск, искала что-нибудь подходящее для этого вечера.
Вернулась, когда все уже захмелели. Теперь мужчины, увидев ее, вскакивали, говорили комплименты кто как умел, а женщины начинали неестественно оживленно беседовать друг с другом.
— Ты у нас сегодня королева! — сказал Максим Петрович, разглядывая шикарную прическу Клавдии.
— Она всегда королева! — подкатился Колечкин. — Приглашаю вас на фокстрот.
Заварухины не танцевали. Главный инженер сидел рядом с недавно приехавшей величественной супругой Ступина и слушал ее монотонный рассказ о дипломированном инженере Станиславе Колечкине.
— Он моментально вживается в любую среду. Будь это интеллигенция или самые простые люди — он всегда найдет с ними общий язык. Вы же видите, он как рыба в воде! — кивала она крупной головой на мужа своей младшей сестры.
Зинаида Федоровна рассеянно разговаривала с Марией Карповной. Бердадыш все пытался рассказать кому-нибудь «байку», но его никто не слушал. Солдат рвался к Клавдии, Полина оттягивала его за рукав гимнастерки, внушала:
— Ты, Владик, посиди лучше. Или, может, уйдем? — заглядывала ему в глаза.
— Нет, еще погуляем, а уж потом уйдем, — говорил он и опять рвался к Клавдии, а Полина удерживала его.
Двери широко распахнулись, на пороге встал Леха-механик.
«Всю обедню испортит!» — пронеслось в голове Клавдии. Она бросила Колечкина и шагнула к Лехе.
— Или, может, нам сюда нельзя? — глядя на нее, скривил губы механик.
Клавдия подхватила его под руку, вывела на улицу. Вернувшись, увидела, что Зинаида Федоровна уже взяла с окна сумочку. Валерий нетерпеливо дослушивал свою мощную собеседницу. Сейчас уйдут!
Клавдия пересекла столовую, раскидала пластинки, остановила какое-то «буги-вуги», завела свое.
— Дамский вальс!
Она не знает, «вздрогнул» ли он, когда у всех на виду пригласила его на танец. От еле уловимого знакомого запаха одеколона все закружилось, и он прижал ее к себе, удерживая от падения.
— К чему это, Клава?..
Может, послышалось? Может, и не говорил ничего?
Отпрянула, чтоб увидеть его лицо, глаза.
Господи! Наплевать на все! Положить голову на грудь и кружиться, кружиться…
Его пальцы до боли сжали ее кисть. Мгновенно поняла: это не ласка, предостережение. Ну ясно! Он испугался! Здесь же не глухая тайга, а он и там озирается.
Сразу увидела всех окружающих. Танцевали только Костя с Марусей. Остальные стояли в сторонке, смотрели. Зинаида Федоровна рылась в сумочке у окна.
Неожиданно для себя Клавдия с силой повернула Валерия так, чтобы ее лицо никому не было видно.
— Мне нужно что-то сказать тебе, — проговорила тихо, но внятно. — Ночью выйди будто на улицу, а сам иди ко мне. Всего на одну минуточку! — и добавила угрожающе: — А если не придешь, я пошлю за тобой Леху-механика!
И, не дожидаясь конца музыки, ушла.
Огня не включала. Только затопила печь: в комнате выстыло. И внутри вроде тоже все вымерзло. Вдруг таким далеким стал недавний вечер, этот дурацкий вальс. Кого тешила, чего добивалась? Все равно ведь не придет.
Пощупала высокую прическу. Господи! Почти ночь из-за нее не спала, боялась помять. Подушку скатала твердым валиком, подложила под шею, а голова болталась, как у мертвой курицы.
Плита порозовела, и Клавдия поставила на нее чайник. Совсем голодная. Хоть кипятку с сахаром выпить. Даже хлеба нет.
Ей показалось, что за окном кто-то ходит. Затаив дыхание, оттянула край занавески. Сразу узнала — «дипломированный»! Круглый, как окатыш, бегает взад-вперед. Всю тропку загородил своей тушей, никому из-за него прохода нет.
Не одеваясь, выскочила на улицу.
— Чего вы тут топчетесь? — спросила, подойдя вплотную. — Чего вам не спится?
— Клавочка! — схватил ее пальцы Колечкин, но она, вырвав руку, проговорила яростно:
— Чтоб духу вашего под моим окошком никогда не было!
И пошла, вглядываясь в знакомые окна. В это время там угас свет.
«Сейчас придет»!
Дома стала метаться по освещенной уличными фонарями комнате. Убрала со стола посуду, разгладила ладонями сбившееся на койке покрывало, потом вдруг сдернула его, занавесила окно; стащила простыню, наволочку, постелила все чистое. Руки нащупали в шкафу прохладный целлофан. Сбросила платье, белье… надела другое…
На миг зажгла свет, посмотрела на себя в зеркало. Решительно выдернула шпильки, скрепки. Волосы темными змейками упали вниз… Чтоб все, как там, в Айкашете…
Услышав голоса, бросилась к выключателю, потом к окну.
Петр Росляков и Михаил Козлов вели под руки пьяного Леху.
В комнате стало жарко. Клавдия легла в прохладную постель и будто в себя пришла. Подумала с привычной усмешкой: так зачем же ты ждешь его? Отставку давать или еще для какой надобности?..
В коридоре стукнула дверь. Послышались шаги… Господи!
В комнате ярко вспыхнул свет.
— Ты уже дома? — громко, весело заговорила Наталья. — А мы у Ислама гуляли. Ночевать к тебе надумала.
И вдруг осеклась, увидев напряженное, оцепеневшее лицо, волосы, разметавшиеся по белым кружевам, завешенное окно…
Осторожно стянула у порога валенки, разделась, погасила свет, неловко легла рядом с подругой в белую свежую постель.
— Кончай ты с этим, Кланя, — сказала отрезвевшим голосом. — У него своя жизнь, у тебя — своя.
Клавдия не отвечала.
— Сколько я тебя, дурочку, уговаривала: учись, Кланька, учись! Не-ет… Ты на красоту свою понадеялась! — с горечью выговорила Наталья.
А Заварухин в ту ночь отчаянно мечтал: вдруг бы на стройке не оказалось ни Клавдии, ни Зинаиды! Чтоб можно было наконец спокойно поработать!
Презирая себя, он все-таки прислушался к доносившимся с улицы голосам и звукам: вполне допускал, что Клавдия может выполнить угрозу и прислать Леху-механика — так агрессивно она была сегодня настроена. Если это случится, он просто-напросто не откроет двери. Мало ли кто там стучит в новогоднюю ночь…
Жена явно не спала, но ни о чем не спрашивала. Возможно, поняла, что выходка Клавдии и для него оказалась неожиданной, что он раздосадован и обескуражен. А может быть, просто выполняла уговор никогда больше не возвращаться к этой теме — Заварухин уже здесь, в тайге, убедил жену, что с Клавдией у него все покончено.
Он и сам так думал, пока не встретился с ней на трассе. Потом еще была встреча… Сейчас он невольно вспомнил все, заволновался и наконец ехидно спросил себя: выходит, ты не прочь встречаться с ней? И ответил с циничной прямотой: да, но чтоб об этом не знала ни одна душа!
«Пакость!»
Заварухин вышел на кухню, закурил там.
Если бы это была любовь — большая, настоящая, о какой грезилось в юности и какая так и не встретилась! Тогда все было бы иначе, и сейчас он не презирал бы себя.
Да и Клавдия скорее всего выдумала свое чувство к нему от тоски. Если бы хоть она-то любила беззаветно… Так ведь нет… Встречи их были чисто случайными, она их не искала, не подстраивала. Наоборот — избегала их. А вот сегодня выкинула номер.
«Ну что ж… Тем лучше. Вот и надо поговорить прямо и откровенно. Возможно, она сама пришла к такой мысли, поэтому позвала и ждет, чтобы сказать: «Пора покончить с этим». Ну что ж… Так будет честнее… Она все поймет. Она же умница…»
Вспомнилось вдруг, как Колечкин весь вечер волочился за Клавдией, заглядывал ей в глаза, что-то говорил на ухо…
«Пошляк!»
Заварухин решительно надел полушубок, но тут же повесил его обратно.
«Не хитри, Валерий».
В двери кто-то забарабанил.
«А это зря, Клава…»
Не испытывая ничего, кроме огорчения, Заварухин вышел в холодный тамбур и открыл дверь.
— Вы чего это, бабы, запёрлись, а?
На крылечке мотался в одной рубахе электрик, живущий в соседнем доме. Узнав главного инженера, пожаловался:
— Я ведь товарищ начальник, только на минуточку выскочил, а они запёрлись.
Заварухин провел его по узкой тропе к дому, указал на распахнутые двери. Возвращаясь, посмотрел на барак Клавдии. Ни одного огонька. Все спят. А она? Нет, конечно.
«И все-таки что же у нас с тобой, княжна Тараканова?..»
В январе и феврале на таежную стройку прибыло много новых людей. Поселковые собаки добродушно поглядывали на пришельцев, подходили, обнюхивали ноги, а если приезжие не возражали, поднимались и клали на плечи мягкие лапы. Мужчины смеялись: что за собаки у вас? Женщины побаивались — еще цапнут!
— Не цапнут, — успокаивали горемовцы. — Они у нас незлые.
— Зачем держите, если не караулят?
— От кого караулить? Мы без замков живем. А собаки больше охотничьи.
— Соболь есть?
— Есть, да гоняться за ним некогда.
— А медведи?
— Тоже имеются. Позавчера вон леспромхозовский охотник шатуна повстречал.
— Ну и что?
— А ничего. Убежал.
— Кто?
— Охотник.
Приезжие интересовались:
— Как здесь живете?
— А ничего, хорошо живем. Вода в колодцах чистая стала, хлеб свой заимели.
Хохряков с утра до вечера сидел в отделе кадров, беседовал с черноглазыми молдаванками, прибывшими по комсомольским путевкам, подолгу разбирался в путаных биографиях всякого рода тунеядцев и пьяниц — города так и ждут случая выплюнуть все, что им не надо дома.
— Ничего, принимайте, принимайте, — отмахивался от его сомнений Ступин. — Сколько-нибудь да поработают. Люди нам нужны позарез.
На столе у Хохрякова да и у самого Ступина уже появились объяснительные записки таких горе-строителей.
«Я, Никифоров К. П., три дня находился в нетрезвом состоянии. Так как я сделал прогулы, прошу дать мне строгий выговор, в случае повторения пьянки на рабочем месте прошу уволить меня по статье 47, пункт «г».
— Все знают! — мотал головой Ступин.
Были и такие — покончив с подъемными, начинали бунтовать: что за жизнь? В баню — очередь, в столовку — очередь, кино приходит редко, газетки идут с опозданием.
— Да ты не читаешь их, газетки-то, — скажет кто-нибудь.
— Это не твое дело, а газетки должны приходить в срок.
Расценки им малы, нормы выработки велики…
В общем, искали предлог, чтоб расторгнуть договор, уехать, завербоваться на другую стройку и начать все сызнова.
Хохряков думал, кого куда послать. Особенно беспокоили девчата. На Малайке — солдаты. Ребята вроде неплохие, но кто их знает? Чтоб не обидели. А может, и семьи хорошие заведутся. Но есть среди молдаванок две-три… Сомневается в них Хохряков. Их бы лучше здесь, на глазах, оставить.
Ступин торопил:
— Давайте всех девчат на Малайку — в сучкорубы, в штукатуры. Остальных людей — на Ершик, на постоянный поселок. Давайте, давайте!
И девчата уехали на Малайку. Дней через десять оттуда вернулась осунувшаяся Полина Мездрина. Пришла в контору, попросилась на прежнюю работу. Хохряков не стал расспрашивать, написал на бумажке распоряжение бригадиру и несколько даже виновато подал листок Полине.
— Кончилась Полькина семейная жизнь, — съехидничал в столовой дед Кандык, но на него шикнули: ладно тебе, помалкивай!
Колечкин энергично занимался новым таежным участком, взял на себя все организационные вопросы, не забывая и производство.
— С лесниками опять конфликт на Малайке. Надо ехать, — говорил Ступин. — Да и котел нужно другой увезти: тот мал, ртов прибавилось.
Начальник был доволен — пусть Станислав полностью возьмет на себя Малайку, потому что сам он занят на Ершике, а главный инженер контролирует строительство постоянного поселка.
Но вот как-то приехал с Малайки прораб и сказал Хохрякову:
— «Дипломированный» петухом ходит перед девчонками.
Другой раз сообщили, будто Колечкин приезжает на Малайку с вином и распивает его с девчатами в вагончике.
Это уже никуда не годилось, и обеспокоенный Хохряков решил поговорить со Ступиным. Тот неожиданно признался:
— Я уже и сам кое-что заметил. Нельзя, видимо, держать его на таком приволье. Ну ладно, — вздохнул он. — Вот вернусь из Горноуральска, подумаю, как быть.
Через неделю в новые ремонтные мастерские пришла рассыльная и сказала, что начальник поезда просит главного механика зайти к нему.
Василий Чураков вышел от Ступина растерянный и взволнованный. Хохряков столкнулся с ним в дверях, но тог даже не заметил его.
По поселку пронесся слушок: Чураковы собираются уезжать. Как так? Неужели из-за Прахова? Так ведь он вроде потише стал, пьет меньше. Елена подкараулила Надежду Чуракову, увела в сторону, стала расспрашивать…
И вот в кабинет к начальнику без стука вошел трезвый, но мрачный Александр Прахов. Не здороваясь шагнул к столу.
Ступин нахмурился.
— В чем дело?
— А в том, что не спекулируйте на наших семейных делах, — глухо проговорил Прахов. — Мы тут без вас разберемся. Ваше дело десятое. Понятно?
— Вы о чем? — хмуро бросил Ступин.
— Сами знаете о чем. И нечего делать вид, будто хотите оградить Чуракова от меня. Не нуждается он в вашей помощи и ни в какой другой поезд не поедет.
— Минуточку… — еще более нахмурился Ступин.
— Скажите уж прямо, что не знаете, куда сунуть своего «дипломированного» бабника. Вот и подкапываетесь подо всех. Петр Росляков чем вам плох оказался?
— Прошу не давать мне указаний! — Ступин побагровел, вскочил, на мелкие части изорвал листок от календаря, на лице белоснежно проступали корявины. — Я знаю, что делаю!
Подергал воротник, прикрыл глаза, чтоб успокоиться.
— Чураков, к вашему сведению, согласился. Разве ему будет хуже в поезде, который дислоцируется возле Горноуральска?
— А вы спросили, нужен ли нам ваш «дипломированный» вместо Чуракова? — побелел механик.
— И спрашивать не собираюсь! А вас давно мог бы уволить за пьянку, за прогулы, за шантаж!
Присутствовавший при разговоре Хохряков схватил Прахова за плечи, всем телом уперся в его широкую грудь, толкая к двери.
— Александр, уйди, — уговаривал он. — Уйди, Александр.
— Вы сами требовали, чтоб Чураковы уехали! — хрипел Ступин. Кадровик повернулся к начальнику.
— Не то говорите. Нельзя так!
Прахов вышел, хлопнув дверью.
На другой день Василия Чуракова снова вызвали в контору. Ступин рассказал ему о «возмутительной выходке» Прахова, напомнил, что с самого начала не требовал ухода главного механика, а просто предлагал хороший вариант, о котором случайно узнал в тресте. Он и сейчас ни на чем не настаивает, но если откровенно, то его смущает, что Чураков лишь практик, не имеющий специального образования. Стройка разрастается, теперь она будет под неослабным контролем главка. Чуть ли не в марте из Москвы должен приехать один из руководителей — проверка будет серьезная. И если Чураков считает, что он сумеет обеспечить фронт работ и механизмами и своевременным ремонтом… Ну тогда что ж… дай бог.
Скромный, тихий человек, Василий Чураков не знал, что ответить начальнику. Наверно, не покажется ему серьезной такая причина, что трудно расстаться со своим коллективом. Да и не о том разговор. Разговор идет о работе.
А на работе дела неважные. С механизмами трудно, их и сейчас не хватает. За морозы трактора и трелевщики здорово поизносились — их не глушили сутками. Бригад стало много, а пил почти не добавилось. Позарез нужна танкетка, а трест никак ее не выделит. Да что там говорить! Много еще всего надо.
Но если бы это зависело от него! Разве бы он пожалел время или руки?
— Делайте как хотите, — главный механик пошел из кабинета, опустив плечи. Он так измотался за последние месяцы, так извелся и на работе, и с той бедой, что чувства притупились.
— Нет, я только предлагаю, а уж вы решайте, — несколько растерялся Ступин, а когда за Чураковым закрылась дверь, крепко потер ладонями виски и надолго задумался.
В марте доехать от Шурды до Кедрового — задача нелегкая. Все, кто обживает тайгу — строители, леспромхозовцы, нефтяники, газовики, — норовят ухватить зиму за хвост, впрок подбросить необходимое. Машины идут одна за другой, Дорога разбита, шоферы не выпускают из рук лебедку: все кого-нибудь тянут или сами вытягиваются из ухабов.
Помогают телеграфные столбы — за них можно уцепиться тросом и вылезать. Несколько километров можно проехать по асбестовой тропе, насыпанной гурьяновскими строителями, но и она кончается.
Подремывая в Костином МАЗе, Петр вспомнил, с каким пристрастием допрашивал его Ступин об асбестовой крошке: откуда взял? Да, это Гурьянов по просьбе Петра выписал ее буровому мастеру, с которым Петр познакомился в колхозной больнице. И нефтяники утрамбовали площадку возле своей вышки. И Звяньгин сделал узенькие дорожки к яслям и детскому саду. Даже неловко, как щедро расплатились они за это. И цыплят привезли, и скважину пробурили.
Петру нравился Звяньгин. Не потому, что вытащил его из болота, — об этом Петр вспоминать не любил, — за многое другое уважал он Звяньгина. Кое-кто говорил о председателе колхоза — «хват», «ухо с глазом», а Ступин назвал «блатмейстером».
Побольше бы таких «блатмейстеров». Не блат у него с разными организациями, а производственная дружба. Кто сейчас снабжает строителей Гурьянова квашеной капустой, картошкой и прочими продуктами? Звяньгин. И ему хорошо, и строителям неплохо. А если и схитрил тогда немного насчет подшефного колхоза — так разве это в нем главное? Он — работник, вот что главное. Принял колхоз развалюху, а сейчас «Светлый путь» — один из передовых: больницу построил Звяньгин, ясли, школу… А фермы у него какие!
Не для личного хозяйства старается человек. О нем он совсем не заботится. Только радиоприемник у него хороший — интересуется Звяньгин последними известиями, хочет знать, что делается в мире, а особенно в его Шурдинском районе: какой колхоз хвалят, какой ругают.
И еще любит он одеться и причесаться аккуратно. Не в каждом колхозе увидишь парикмахерскую, а у него есть. Уже на третий день прислал он в больницу к Петру Рослякову мастера, и тот, несмотря на высокую температуру у клиента, напрочь все сгреб с его лица.
Опять на болоте «пробка». Костя, вяло ругнувшись, откинулся на спинку сиденья, закрыл глаза, уютно сложил на груди руки:
— Пусть теперь меня «растаскивают». А я уж натаскался.
Прошло довольно много времени, никакого движения не чувствовалось. Шоферы не торопились выходить, выжидали — может, рассосется без их помощи, курили и дремали в кабинах. А Костя и в самом деле уснул — вторые сутки они в пути.
Петр выскочил на дорогу. Над болотом посвистывала темная ночь. Только фары машин выбрасывали пучки света, освещали кузова стоящих впереди МАЗов, самосвалов, ЗИЛов…
Петр вгляделся в длинную ленту замершего каравана и пошел узнать, кто завалился.
Но дело было в другом: не смогли вовремя разъехаться встречные и теперь стояли нос к носу на очень неудобном для объезда месте. Шоферы поругивались без энтузиазма.
— Уснул за баранкой, так и скажи, — говорил один.
— Это ты шары выпучил не в ту сторону, — отвечал второй, — мог бы остановиться на том длинном свертке. Фары-то мои видел ведь.
— Хватит ругаться, — закуривая, посоветовал Петр. — Никакие свертки уже не помогут. Тракторы в вашей колонне есть?
— Нет, вроде не трещали.
— У нас тоже не слышно было, — отозвался второй шофер. И указал пальцем в сторону. — А вон там что чернеет? Трактор не трактор…
По глубокому снегу Петр пошел к чему-то темному, стоявшему метрах в двадцати от дороги. Это и в самом деле был трактор. С вагончиком. Наверно, нефтяники оставили.
Петр ощупал мощные гусеницы — ничего себе! И не видал таких.
Вернулся с дороги, закричал, приложив к губам согнутые ладони.
— Э-э-э! Трактористы в колонне есть?
Ему не хотелось тревожить Костю, однако именно Костя вышел первым.
— Ну?
Петр повел его к трактору. Костя забрался в кабину, подвигал рычагом, вылез.
— Я с такими дела не имел.
— Э-э-эй! Трактористы в колонне есть?
Никто не откликался. Шоферы, пользуясь передышкой, спали, кое-кто курил на подножках. Но вот к Петру подошел немолодой уже человек и сказал, позевывая:
— Я танкист. А что?
Вскоре он сидел в незнакомой кабине, двигал рычагами. Трактор не заводился. Заинтересовавшись необычной машиной, подошли и другие шоферы, осматривали, щупали, дымя сигаретками.
Трактор рыкнул, затрещал и двинулся с места. Вагончик дернулся, подпрыгнул, двери его открылись, в снег выскочили мужчина и две женщины.
— Что это? Кто? — испуганно спрашивали они спросонья.
Еле поняли, в чем дело. Мужчина рассердился: хоть бы сначала вагон отцепили, а потом и дергали, тюхти!
Петр стал уговаривать его сделать «растаску». Тот оглядел длинную линию на дороге и сердито спросил:
— Где тот, который заводил?
— Здесь я, а что? — откликнулся танкист.
— Садись со мной, покажу, как управлять машиной. А с меня хватит. Мы трое суток не спали.
— Спасибо! — сказал Петр.
Он сел в кабину вместе с танкистом, подбадривал его, похваливал. Ничего, освоился танкист. Вот уже две машины стащил с дороги, пошел за третьей…
— Я в войну восемнадцать фашистских танков подбил… Один аж в ров свалился вверх тормашками.
— Ого! Награды есть?
— Ордена Отечественной войны первой и второй степеней и четыре медали «За отвагу».
— Ого! Нефтяник?
— Нет, из леспромхоза.
— Из какого?
— Ух, отсюда не видать! А ты кто?
— А я строитель. Дорогу ведем по тайге.
— Долго ведете, у нас древесина товарность теряет. Короед аж зубы об нее пообломал.
Когда встречные машины были отставлены, вся колонна зашевелилась. Заметив это, Петр крикнул:
— Рассредоточьтесь!
Пропустив два-три грузовика, делал знак: стоп! Ни один шофер не двигался без его команды.
Вот уже и горемовская машина прошла вперед.
— Залезай давай, — буркнул Костя. — Без тебя найдутся командиры.
— Разъедемся уж теперь, езжай, — посоветовали и шоферы. — Ты кто будешь?
— Свой в дрезину!
— Ну, ну. Езжай, парень.
Миновали болото, начался зимник. Вот он раздвоился — один конец завернул к Ершику, а другой пошел по тайге прямо. В километре от Кедрового он выбросит небольшой отросток в сторону поселка, а сам уйдет на север.
На дороге, ведущей к Ершику, стоял щит: «Проезд запрещен!»
— Галина воткнула, — сказал Костя.
Он затормозил, вышел из машины, без труда выдернул щит, отложил в сторону. Сел в кабину и зарулил по запретной дороге.
Расчет Кости был прост: Галина до того соскучилась о Петре Рослякове, что даже обрадуется, увидев его на насыпи. А уж если что, можно на слань съехать.
— Не боишься? — рассмеялся Петр.
Костя только хмыкнул презрительно.
А Петр подумал, что лично он не возражает повидаться с Галей.
Когда МАЗ въехал на свежую насыпь, Костя и Петр сразу же увидели Галину. Костя мгновенно насупился, стиснул в зубах окурок, приготовился к атаке. Но Галина продолжала спокойно сидеть на подножке крана. Костя даже растерялся. Не знал: то ли двигать вперед, то ли спускаться на слань.
Поехал по насыпи, упрямо глядя перед собой.
— Останови, — попросил Петр. — Галя!
Девушка подошла, поздоровалась.
— Чего это у вас тишина какая… — начал Петр, а сам во все глаза смотрел на Галю: очень изменилась она с тех пор, как они виделись в последний раз.
— Уехали за грунтом. Карьер далеко.
— Ты чего похудела так, Галя?
— Не думай, не из-за тебя, — усмехнулась девушка.
— Я и не думаю, — горячо заверил Петр. — В самом деле, что с тобой?
— Не климат, — развела руками Галя.
— Я тебя о здоровье спрашиваю.
— Правда-правда, — сказала Галя. — Не климат. — И отвернулась.
— Что-нибудь болит у тебя?
— Ничего не болит. Просто слабость, даже на шоферов кричать неохота, — улыбнувшись, кивнула она на Костю.
Тот выплюнул окурок, облокотился на окошко, проговорил неуверенно:
— Ладно тебе заливать. Никакая ты не больная.
— Весной вообще люди слабеют, — бодро сказал Петр. — Недостаток витаминов, истощение организма.
— Ты что, в своем экспедиторском вагончике в медицину ударился? — снова усмехнулась Галя и, посмотрев на него в упор, заявила: — С усиками тебе больше шло.
— Ну, значит, будут усики! Вечером ты дома?
— А где еще…
— Я зайду?..
Девушка чуть пожала плечами.
Костя крутанул баранку и решительно съехал на слань. МАЗ уже заковылял по ней, но Галина распорядилась:
— Давай на трассу!
— Да ничего, мы и тут… Недалеко же, — бормотал Костя.
— Давай-давай! Один раз можно.
Костя въехал и молча двинулся по влажному глинистому грунту.
— Да-а, изменилась Галина, — озабоченно покачал головой Петр.
Костя не ответил. Петр искоса посмотрел на него. Лицо шофера было хмурым. Только сейчас заметил Петр, что и Костя похудел, осунулся — зимник, «болтанки» и недосып давали себя знать.
— Вообще, здесь климат не очень… Хоть для кого. Испарения от гнилья… да и болота…
Костя молчал.
— Ты чего? — удивился Петр.
Тот не ответил, только крепче сжал губы. Петр обиженно повел плечами.
И вдруг пришла мысль: Костя Плетнев не верит, что Галина больна. Он, как и все в поселке, убежден, что она извелась из-за Петра. И вот, пожалуйста, выражает свой протест. А ведь как ругался с ней всегда!
Петр решил проверить догадку, заговорил о другом:
— Интересно, зачем Малыгин вызвал меня в Кедровый.
Костя не откликнулся.
Малыгин прилетел в Кедровый, пришел в контору и не застал там никого.
— Где Ступин?
— На Ершике.
— Хохряков?
— На Малайке.
— Колечкин?
— На Малайке.
— Отлично! И я отправлюсь туда.
Ступин, узнав вечером о приезде начальника, тоже решил ехать на Малайку.
— Они сказали, что завтра прибудут, а вам велели здесь их ожидать, — внесла ясность уборщица Шура. Из «заезжей» ее перевели в контору, и она считала это повышением — работы здесь куда больше.
Ступин провел неспокойную ночь — его удивил неожиданный приезд Малыгина и то, что Малыгин не пытался разыскать его, чтобы, как обычно, вместе поехать по всем участкам трассы.
Утром он сидел в конторе и разбирал почту, не решаясь уйти даже на ближние объекты стройки.
Начальник треста появился после обеда. По нахмуренному лицу Ступин понял, что он чем-то недоволен.
— Ну и наломали вы дров! — с места в карьер начал Малыгин.
Ступин освободил ему свое место за столом, но тот ходил по комнате.
— Когда вы были на Малайке? — спросил Малыгин и с досадой указал на стул. — Садитесь, в ногах правды нет.
— На прошлой неделе, — ответил Ступин, продолжая стоять. — Но там часто бывает мой заместитель.
— Вот именно, пустили козла в огород.
«Вон в чем дело…»
— И вообще, как могло случиться, что за короткий срок у вас сменилось столько заместителей? — Малыгин остановился возле Ступина, и тот начал крутить какую-то бумажку.
— Насчет Бедрицкого я разговаривал с вами, товарищ начальник.
— Да. Был разговор, но ведь речь шла только о временной замене Рослякова, пока тот болен, пока в отпуске, на курорте. Кстати, я советовал вам обойтись своими силами.
— С Бедрицким действительно неудачно… — проговорил Ступин. — Но Колечкин — дипломированный инженер.
— Это я уже слышал! — резко оборвал Малыгин и спросил: — Вам известно, что одна девушка из Малайки уехала в Шурду, в больницу?
— То есть как?
— Не понимаете? — прищурился Малыгин.
Ступин какое-то время смотрел на него оторопело, потом лицо его стало бледнеть.
— Неужели… Нет, я не знал…
— Потому что вы ничего не видите дальше «двадцатипятипятки» и «тридцатипятипятки», а вагоны с девчонками стоят чуть в стороне, метрах в десяти от трассы. Зато ваш заместитель протоптал туда дорожку.
Ступин сел, начал менять местами папки на столе, перебирать и совать в ящики какие-то бумаги. Потом спросил с плохо скрытой надеждой:
— Наверно, которая-нибудь из тех… Есть там две…
— Нет! — отрубил Малыгин. — Хотя это не имеет значения. — И подошел к столу вплотную. — Как раз наоборот. Самая молоденькая, самая тихая. Молоко на губах не обсохло! Как будете отчитываться перед матерью?
Ступин заговорил еле слышно:
— Я уж и сам, товарищ начальник, думал, что надо его держать на глазах.
— В шею его гнать надо!
Вошел Хохряков, и по тому, как он сел и закурил, Ступин понял, что он в курсе дела. Возможно, он и сигнализировал начальнику треста. Или Заварухин.
Малыгин резко высказался по поводу истории с главным механиком Чураковым. Ступин окончательно понял, что приезд его не случаен.
— Вы даже нитки не подбираете. Шьете черным по белому. Нельзя так не уважать людей.
Ступин молчал. Хохряков курил у окна.
— Наверно, я действительно неправ, — заговорил Ступин. — Но товарищ начальник, — чуть усилил он голос, — не всегда можно и на поводу у них идти. Они вообще искоса смотрят на любого нового человека, так сказать, «не своего».
— Неправда, — возразил кадровик. — А Заварухин? А Бердадыш?
— А Хохряков? — продолжил список Малыгин. — Разве они не приняли его десять лет тому назад?
Ступин не откликнулся, и Малыгин продолжал:
— Если они видят, что этот, как вы говорите, «не свой» работает на совесть, они с удовольствием и быстро примут его в «свои». Потому что сами ездят с места на место не баклуши бить.
— А я?..
Ступин не сказал, выдохнул это. Малыгин и Хохряков увидели, как мелко задрожал его подбородок, дернулись губы.
— Неужели кто-нибудь… может…
— Нет, — покачал головой Хохряков и вздохнул. — Как работника вас ценят, — добавил он и отвернулся к окну.
О многом хотел он сказать сегодня начальнику поезда, для такого разговора и пришел в его кабинет. Да нелегко собрать воедино все свои размышления, изложить убедительно. И не во всем еще разобрался Хохряков… А о том, что лежит на виду, уже сказано Малыгиным.
Хохряков взглянул на Ступина.
— Вы вроде как черту провели в своей жизни, — неожиданно для себя высказал он мысль, которую долго не мог уловить и сформулировать. И, словно боясь, что она ускользнет, заторопился, вскочил со стула. — Будто отделили все, что прожито и проработано. Где-то еще там, в Айкашете, оттяпнули — уж извините, если что не так — оставшийся кусок жизни… И будто все равно вам стало, каким он будет этот… отрубленный кусок вашей жизни, что в нем будет.
Увидев, как Ступин шагнул к столу, сел, опустил руки на разложенные бумаги, Хохряков умолк, достал сигаретку, закурил и вышел.
Малыгин молча вытряс из карманов на подоконник все, что накопилось за командировку: поломанные папиросы, какие-то бумажонки, кусочек черного хлеба…
Ступин, думая о своем, наблюдал, как Малыгин ребром согнутой ладони сгребал на газетку мусор с подоконника.
— Оставьте, — проговорил тихо. — Шура уберет.
— Может, пойдем к вам выпьем чайку? — неожиданно предложил Малыгин.
Вальяжная супруга Ступина стряпала булочки. Движения ее были медленными, размеренными: отрезала кусочек теста, клала на ладонь, слегка прихлопывала, загибала края и перекладывала на смазанный лист. Снова отрезала кусочек теста, выщипывала на нем какой-то узор и, чуть склонив крупное тело, помещала украшение в приготовленную на листе «чашечку». Получалось что-то похожее на цветок.
Даже приход начальника треста не изменил ритма ее движения, хотя полное лицо выразило приятное изумление. Она замерла всего на миг, сказала певуче:
— Очень-очень рада. Проходите, проходите. А я пеку «розочки» к чаю.
Ступин разулся у порога, и Малыгин хотел сделать то же, но хозяин шепнул:
— Не надо. Проходите так.
Малыгин видел, как Ступин, приподнявшись на цыпочки, что-то тихонько сказал жене и та, величественно кивнув, положила «розочку» на лист.
В квартире было пусто, стояло только самое необходимое. Малыгин невольно сравнил это неуютное жилье с квартирами Федора Мартынюка, Максима Петровича… Там над кроватями — коврики, на стенах — зеркала, на окнах — тюлевые занавески. Для них это дом, а для Ступиных только времянка.
Малыгин взглянул на чемоданы, стоящие один на другом и покрытые скатертью. В углу фанерный ящик, на него наброшена клетчатая салфетка. Почему-то подумалось: во всех этих емкостях сложены «дефицитные» товары, которые в Горноуральске достать трудно, а на стройку их завозят.
— Садитесь сюда, — пригласил Ступин и первым устроился на краешке койки, прикрытой байковым одеялом, взятым скорее всего из общежития.
— Да нет, зачем же? — возразил Малыгин и вытащил из-под стола табуретку.
Закурили. В открытых дверях показалась хозяйка, улыбнулась Малыгину.
— Живем попросту, не обессудьте, — пропела она. — А вот годика через два приходите к нам в горноуральскую квартиру. Уж там я приму вас как подобает.
«Ты лучше сейчас пошевелись, хоть чашку чая дай», — думал голодный Малыгин и с удивлением поглядывал на Ступина.
А тот, утянув под кровать ноги, жалко улыбался.
— Нынче у нас стены штукатурили, — продолжала хозяйка. — Так знаете, что случилось? Пришла ко мне работница моя ясельная, навалилась на стенку, а сверху ей чуть не на голову шлепнулась вот такая лепеха. — Она указала на темное пятно под потолком. — Позвали мы Михаила Козлова, так называемого старшего прораба. Показываем на результаты его ремонта. Он глядел, глядел и высказался: «Зачем стенки т-трогали?» Представляете?
Малыгин расхохотался.
— Вот именно — комедия! — кивнула хозяйка и вернулась в кухню.
— Песка не было. Глину смешивали с опилом. Конечно, ненадежно, — тихонько объяснил Ступин, косясь на проем двери, заполненный пышным телом супруги.
«Что это он в самом деле? — все больше недоумевал Малыгин. — Такой жесткий на работе и такой тряпка дома?»
И подумал: неужели ларчик открывается так просто? А он-то шел сюда, чтоб побеседовать по душам, разобраться, понять…
— Козлов — неплохой парень, — громко сказал он. — Вот еще Росляков вернется на свое место, и пойдут дела.
Малыгин увидел, как замерли только что двигавшиеся рычаги-локти хозяйки. Она спросила не оборачиваясь:
— А Станислава, значит, главным механиком решили?
— А Чуракова куда? — весело справился Малыгин.
Хозяйка повернулась и выразительно посмотрела на мужа.
— Чураков остается на своем месте, — сказал Ступин и закашлялся.
— А Станислав?
— Станислав поедет в Горноуральск, — ответил Малыгин и пятерней причесал свои седые волосы. — Ведь на место старшего прораба Колечкин ни за что не пойдет, — хитро прищурился на женщину. — Он же дипломированный инженер.
— Нет, почему же?.. — сказала та, заволновавшись. — Надо поговорить с ним.
— Не пойдет он, — уверял ее Малыгин.
— Нет-нет, — не чувствуя иронии в его голосе, протестовала хозяйка. — Он согласится, я знаю. Извините, — спохватилась она. — Я все еще вас не покормила. Сейчас быстренько достряпаю, сядем за стол, все обговорим, все решим…
Малыгин взглянул на Ступина. Тот безучастно сидел на краешке койки, смотрел на голое окно, за которым уже потемнело.
— Нет, спасибо. Я ненадолго зашел.
Хозяйка загородила выход, просила остаться: ведь надо решить насчет Станислава.
— Колечкин уедет в Горноуральск, — решительно надел шапку Малыгин.
На улице было ветрено. Деревья раскачивались, сбрасывая хлопья снега. Только кедры стояли крепко, величественные и торжественные.
Малыгин шел и думал о Ступине.
А тот сидел на краешке койки и думал о себе, не отвечая на вопросы жены. Удивленная и рассерженная, она наконец с треском захлопнула дощатую кухонную дверь. Раньше бы трепетом отозвался у него в груди этот стук… А сейчас он только прикрыл глаза, чтобы остаться одному.
Он вспомнил другой звук — еле слышный скрип двери, закрывшейся за главным механиком Василием Чураковым, когда тот выходил на днях из его кабинета. Именно тогда впервые почти физически ощутил Ступин ту черту в своей жизни, о которой смутно догадывался Хохряков. И Заварухин тоже…
Да, Ступин назначил двух молодых парней на ответственные должности со своим расчетом: он сберегал места для зрелых, солидных, знающих людей, которые понадобятся на новостройке. Что в этом зазорного? Разве знал Ступин, что его трестовский дружок будет подсовывать ему такие «кадры», как Бедрицкий и Колечкин? Насчет Колечкина в Горноуральске все решили без него, в «кругу семьи». Жена выдала свою младшую разведенную сестру за Колечкина, племянника того трестовского знакомого. Ступин в глаза не видел «свояка», пока тот не заявился в тайгу взамен Бедрицкого с длинным письмом от своего дядюшки: дипломированный, знающий, понимающий…
Пришло письмо и от жены:
«Тебе осталось до пенсии совсем немного. Надо все успеть сделать так, чтобы потом было хорошо и обеспеченно. Надо помочь Марине. Станислав здесь получает маловато, а у них ни квартиры, ни обстановки. Пусть годика полтора поработает у тебя, на Севере. Марине тоже подыщи что-нибудь подходящее. А Казимир Семенович за это время устроит им в Горноуральске квартиру через трест. Я понемногу готовлюсь к отъезду. Надоело жить без тебя. Ты не забыл, что мне вот-вот стукнет 54? Будущий год у меня ответственный, подумай об этом. По моей нынешней должности, я подсчитала, пенсия выйдет только 41 р. 30 копеек».
Когда Ступин приезжал в Горноуральск, задумывался над всей этой философией, ему хором втолковывали: «Все так делают. Не деликатничай». И приводили примеры, называли имена, фамилии…
«В конце концов я же не собираюсь держать их, как спортсменов, на липовых должностях, — приглушал свои сомнения Ступин. — Они же будут работать».
Трудоустройство жены Ступин поручил Хохрякову, сам в этом не участвовал. А та все быстро разузнала, навалилась на кадровика всей своей мощью и стала заведовать новыми яслями.
Зато устройством свояка Ступин занимался сам. И вот, когда тихо закрылась дверь за главным механиком Василием Чураковым…
…Январский план «горел». Машины отказывались работать на морозе. Чтобы завести их, требовалось несколько часов, рабочие уезжали на трассу с большим опозданием. Василий Чураков установил под навесом котел, который кипел круглосуточно. От котла отвел несколько патрубков. Продрогшие машины пристраивались к ним, и живительный горячий пар всю ночь отогревал их радиаторы. А ранним утром у навеса рокотали моторы, люди шумно рассаживались в кузовах, и машины везли их на трассу, на работу. Он же, Василий Чураков, съездил тогда за тридевять земель по бездорожью к газовикам и привез от них зимней смазки. Этот его тяжкий рейс обрадованные шоферы называли «рейсом дружбы»: газовики выручили строителей. Вытянул из прорыва январский план «необразованный» главный механик поезда Василий Чураков.
…И когда за ним закрылась дверь, еще одна горькая мысль обожгла Ступина. Все есть за его, ступинскими, плечами: работа, война, награды… А образования нет. Всего-навсего одноэтажное деревянное, изъеденное жучком училище, оконченное неведомо когда в маленьком городке Саратовской области. И никто не корит его за это.
Так как же он мог…
Однако на Рослякова эти чувства не распространялись. Ступин по-прежнему считал: рано ему в командиры (только теперь добавлял: успеет) — и вины перед ним не чувствовал. И все-таки снова задал себе вопрос, который и раньше приходил в голову: если бы Росляков не заболел, сумел бы Ступин, как намеревался, легко заменить его Бедрицким или Колечкиным?
И ответил: едва ли.
«Может, именно в нем, Рослякове, уже видят люди того «своего» командира, который им так нужен?» — вспомнил он разговор с Заварухиным.
И неожиданно непривычное чувство овладело Ступиным. Чувство, похожее на ревность, которую заподозрил в нем главный инженер Заварухин. Но ревность не к рабочей сметливости Петра — тут Ступин еще и сам силен, — а к чему-то совсем другому, что угадывал он в этом парне, чего не имел сам и в чем, видимо, нуждались люди.
— Иди чай пить! — рыкнула из кухни жена.
Он поднялся с койки.
— Казимир Петрович не простит тебе Станислава! — Жена почти швырнула на стол тарелку с плюшками. — И Марине ты всю жизнь испортил.
— Я?!
— Ты, ты!
— Передай своей Марине, — яростно прохрипел он, — что ее новоиспеченный «дипломированный» муженек тут только и знал что по бабам бегал.
И вдруг осекся, пораженный мыслью: за весь этот трудный вечер он ни разу не подумал о той девушке с Малайки…
Весна расковала тайгу, сняла белые покрывала, провела первую зарядку — деревья по ее команде расправляли уставшие ветви, медленно поводили вершинами. Если и гнулись ветки, так под тяжестью токующих глухарей, которые, как огромные плоды, виднелись на елях, соснах, кедрах.
Опять на проталинах голубели медуницы, прятались неприметные прозрачные подснежники. Серебристый звон стоял утрами, когда строители выходили из палаток, — ломались замерзшие за ночь лужицы. Падали и рассыпались вдребезги сосульки…
Уже больше месяца Петр на передовой в тайге. Малыгин, сообщив о его восстановлении в должности заместителя начальника поезда, сказал:
— Кроме того, мы решили закрепить за вами новый северный участок трассы. Видимо, там и будет пока главное ваше житье.
Определил задачи, сообщил, какая выделена техника.
— Подумайте и скажите, что потребуется еще.
Вспомнив ночную «растаску» на болоте, Петр назвал марку мощного тягача.
Малыгин с любопытством посмотрел на него.
— Вы меня, часом, не за нефтяника приняли?
— А почему нам не дают таких машин? — спросил один из прорабов.
Малыгин развел руками:
— Ну нет у нас таких тягачей, товарищи. Нет и нет. И нечего впустую об этом разговаривать.
— Тогда так, — сказал Петр. — Прошу два трактора забрать обратно, их надо ставить на ремонт. А взамен дать четыре.
Все рассмеялись.
— Тогда два новых, — убавил Петр.
Колечкина на планерке уже не было. Он отбыл в Горноуральск еще вчера. Вполне возможно, что спал в кабине одного из грузовиков, «растаской» которых занимался на болоте Петр. Колечкин требовал написать в трудовой книжке: «Уволен по собственному желанию». Не вышло. Записали ту статью, по которой уволили.
Ступин на планерке молчал. Петру было известно, что на состоявшемся заседании парткома его серьезно предупредили.
Несколько дней перегоняли машины на новый участок. Назвали его Медвежий — очень глухой была здесь тайга. Установили палатки. И все пошло, как когда-то в Кедровом, затем на Ершике и на Малайке…
Нет, не все так. Было кое-что новое. Бригады Петр рассредоточил, разбил на звенья, чтоб не мешали друг другу. Где звено — там и палатка: меньше ходьбы. Древесину сортировали сразу: одна шла на сланевую дорогу, другая — на строевой лес, третья — на дрова. Сучья сжигали тоже сразу. На трассе никаких завалов.
Ступин, прибывший на участок, быстро все это про себя отметил. Петр исподтишка следил за выражением его лица — сам знал, что на вырубке порядок.
— Хорошо, конечно, устраиваетесь, — сказал начальник. — Но если будете так «вылизывать» каждый метр — не успеете перебраться через болото.
Сказал сдержанно и отбыл без обычных нотаций и наставлений, как будто подчеркнул: вы мой заместитель, вам поручен участок трассы, будьте любезны отвечать за него.
Сразу после его отъезда Петр ринулся по «визирке» в глубь тайги…
Болото было небольшое, но снег на нем уже осел. И думать нечего прорубаться сюда трассой. Надо немедленно мять зимник и перегонять часть машин на ту сторону, иначе можно засесть тут на все лето.
Это были дни тяжелого труда. Вернее, утратились понятия «день» и «ночь». Люди слились с машинами, стали бесчувственны к холоду и усталости. Солнце прогрело открытое заболоченное место, и оттаявшей глубины вполне хватало, чтобы засадить трактор или трелевщик. Люди лезли под осевшую машину, в ледяной воде отыскивали руками крюк, цепляли за него стальную петлю троса, командовали: «Тяни!» — и неистово помогали машине выбраться из трясины и нащупать по болоту новый путь…
— Надо делать тропу, — говорили измученные строители, — из чего хочешь, а надо делать тропу. — И оглядывались по сторонам, тащили и валили в кучу все, что можно было найти.
Но мало тверди на болоте.
«Надо подвезти бревен с Малайки», — решил Петр, а когда бревна прибыли, дал команду:
— Пусть трелевщик идет, пока может, и сваливает их перед собой, и въезжает на них. Пусть сам делает себе переправу.
Прошло еще несколько дней, прежде чем по тропе, уложенной трелевщиком для себя, постепенно перебрались и другие машины…
Вот тогда только увидели люди, что в тайге весна. Поют даже непевчие птицы. Какая-то птица, похожая на ворону, но крупнее, пролетая над костром, издала непонятный звук — будто стукнул кто-то по дну пустого ведра.
Ислам пошел на охоту. К вечеру Маруся Плетнева, взятая на новый прорабский пункт поварихой, сготовила глухариную похлебку, все наелись до отвала, напились чаю с болотной клюквой и в шесть часов вечера завалились спать… Теперь можно, теперь они на «том» берегу.
Через пару дней на новоселье Медвежьего пришел из Малайки главный инженер Заварухин. Посмотрел на почерневшего от солнца и трудов Рослякова.
— Ну как, Робинзон? Нелегко?
С пристрастием расспрашивал строителей о перекрытии болота.
— Умно придумали, — сказал одобрительно. — На Ершике в прошлом году такое же болото вручную крыли. Почти месяц.
— Мы тоже посидели немало, — насколько мог, скромно вздохнул Петр, испытывая радость от похвалы. — Целых десять дней.
— Ничего себе, «посидели»! — улыбнулся Заварухин, вглядываясь в похудевшие, но счастливые лица строителей.
Среди новичков, прибывших по вербовке, были тут и свои, поездовские. Перебрался на передний край Костя Плетнев с женой, попросился к Петру Ислам — пока нет печных работ в строящемся постоянном поселке. Платят здесь больше, а семья у Ислама немалая.
— Люди попались настоящие, — еще так объяснил Петр успех переправы главному инженеру.
— А может быть, командир у них ничего? — улыбнулся тот и быстро добавил: — Вам, Петр Николаевич, надо отправиться в Кедровый. Отдохните и, видимо, слетаете в Шурду — с вертолетами опять загвоздка.
Петр откровенно обрадовался. Хотелось повидаться с Галей. В тот раз у него так быстро все изменилось, что они не успели поговорить. Встретил ее в столовой да проводил до дому.
— Карьеру ты строишь потрясающе! — всплеснула руками Галина. — От экспедитора напролом до зама.
Не успел обидеться, как она горячо попросила:
— Петя, не сердись! Шучу ведь! Ты не представляешь, как я рада! Мне было очень обидно за тебя. Ведь ты же приехал дорогу строить!
Лицо ее оживилось, похорошело.
— Когда приедешь в Кедровый? — спросила, тепло всматриваясь в его глаза.
— Не знаю даже…
— Ну ладно… — передохнула легко.
Позднее Петр раза два был в поселке по делам, но Галю все не заставал: со специальной группой она надолго ушла в глубь тайги в поисках лучших грунтов.
«Ну да уж теперь вернулась, — надеялся Петр. И мечтал: — В кино сходим. Интересно, какая картина идет в нашем клубе?»
Утром Заварухин немного проводил его. Прощаясь, вспомнил:
— А в поселке у нас воробьи появились.
— Ну, все, — улыбнулся Петр. — Теперь можно прочно заносить наш Кедровый на карту!
На участке недалеко от Шурды меняли старый железнодорожный путь. Много лет пролежал он на этой насыпи. Бывало, от тяжести поездов, от лютых морозов не выдерживал рельс, от сырости портилась шпала, дождями и весенними водами размывало балласт. Но приходили люди, заменяли рельс, клали новую шпалу, подсыпали щебенки, и опять мчались по старому пути тяжелые составы…
Но теперь он доживал последние часы.
Сначала прошел по нему путеукладчик с огромным краном, с платформами, загруженными новыми звеньями пути. Затем проследовал путеразборщик с порожними платформами, и уже в конце внушительной колонны двигался электробалластер. Сейчас он пойдет обратно: ему начинать.
Петр пристально вглядывался в лежащие на изъезженной насыпи рельсы и шпалы…
Старый путь будто задышал, зашевелился, отряхиваясь. И под натиском мощного механизма стал медленно вылезать из утрамбованной годами земли…
Равнодушный балластер шел дальше. А на вырванный путь уже надвигалась новая сила — путеразборщик. Прошел он по старым рельсам, и нет уже после него никакой железной дороги. Будто и не бывало.
Теперь по пустой насыпи шел трактор с рыхлителем, выравнивал балласт, готовил его под укладку нового пути. А за трактором…
Петр вскочил на ноги. Из кармана вылетел портсигар. Присев на корточки, Петр, не глядя, шлепал вокруг себя ладонями, боясь оторвать взгляд от тоненькой девушки, идущей за трактором. Она шла и лопатой убирала распорки, сбрасывала под откос все ненужное…
Они бродили по майским улицам Шурды до позднего вечера. Петр шел так, чтоб все время чувствовать ее плечо или руку. Спрашивал для того, чтобы слышать ее голос. Проголодались, поели в пельменной. Фаинка вышла оттуда чуть раньше, и Петр не сразу увидел ее на плохо освещенной улице. Заметался из стороны в сторону, добежал до проулка, повернул обратно…
— Петя! — окликнула его удивленная девушка. Она стояла, прислонившись к телеграфному столбу, совсем недалеко от крыльца пельменной.
— Ну, знаешь!
Не сумев скрыть волнения, Петр крепко схватил ее за руку, словно боялся снова потерять.
— Скажи, какая у тебя фамилия?
— Фирсова.
— Ну вот! А я думал — Глазырина.
— Это папина фамилия — Глазырин, а моя — Фирсова.
Петр за руку повел ее по тротуару. Неожиданно рассмеялся.
— Чего? — не поняла девушка.
— Я все время искал тебя! С того лета. Уже думал, что ты уехала из Шурды.
— С папой мы виделись, а больше никто-никто не знал, где я.
— Фаина Фирсова, — засунув ее руку в свой карман, проговорил Петр. — «Национал» — Ф. Ф.
Рассказал, что недавно нанялся к ним на стройку забавный мужик. Нашел свою фамилию в ведомости на зарплату и заявил кассиру: «Это не мой национал. Мой национал И. С., а тута написано С. И.».
Фаина тоже рассмеялась.
Они долго стояли возле крыльца путейского общежития на окраине Шурды, уже договорились, где встретятся завтра. Но не двигались с места. Вот погас свет в комнате, где жила Фаинка.
— Девчонки спать легли, — сказала она.
— Засони, — откликнулся Петр.
— Им завтра вставать рано.
— А тебе?
— И мне тоже.
— Почему же ты не спишь?
— Не хочу.
На окраине города было темно и пустынно. Петр вдруг заволновался, представив, как Фаинка одна идет в этой мгле.
Вспомнились слухи об уголовниках, недели две назад бежавших из шурдинской тюрьмы.
— Поедем со мной в тайгу!
Девушка подняла лицо, отыскивая в темноте глаза Петра.
— Совсем! — будто ответил на ее вопрос Петр. — Я люблю тебя.
Стояли тихо, прислушиваясь к себе, друг к другу. Никому не говорил такого Петр, ни от кого не слышала такого и Фаинка.
— Мне папу жалко, — наконец шепнула она.
— Глазырина М. К. увезем с собой, — немедленно решил Петр и облегченно расправил плечи. Все вдруг стало ясным, определенным, конкретным.
— Петя! Ты это просто так говоришь? Шутишь?
— Не имею привычки говорить просто так, — уже с озорством ответил Петр. — Единственно, что меня беспокоит, — в тайге тебя заедят комары.
Девушка рассмеялась.
— А у тебя там нет никого? — спросила еле слышно.
В тайге была Галина. Только вчера он ходил с ней в кино, а потом долго сидел в ее уютной комнате и выбирал что-нибудь почитать — Галина выписывала почти все толстые журналы.
В комнате Петра лежали три письма в Ленинград — Галя просила опустить их в Шурде.
— У вас тут нет почтового ящика? — спросил Петр.
— Чего? — напряженно переспросила Фаинка.
— Ладно, потом опущу.
Девушка шагнула к крыльцу, поднялась на ступеньки.
— У меня там нет никого, — поспешно заверил Петр. — Была, уехала, — легко соврал он. — Не климат.
— А если бы не уехала?
Теперь Фаинка оказалась выше его на целые две головы, и Петр смотрел на нее снизу вверх.
— Все равно, — выдохнул он. — Мы просто дружили.
Притянул ее к себе, поцеловал. Потом вдруг подхватил на руки, ногой открыл дверь и поставил девушку в длинном полутемном коридоре общежития. Сонная сторожиха оторвала голову от сложенных на столе рук, недоуменно посмотрела на вошедших.
— Это я, тетя Маня, — сказала Фаинка.
— Вижу, — басом ответила та. — А этот кто?.
— А этот — ее жених, — поклонился и даже чуть расшаркался Петр.
Сторожиха хмыкнула, в глазах появилось любопытство, однако сказала ворчливо:
— Много тут всяких женихов ходит.
— К вам ходит много женихов, мадам? — строго повернулся Петр к Фаинке. Ему показалось, что коридор мгновенно осветился от ее сияющих, счастливых глаз. Неожиданно она подпрыгнула и крепко охватила его шею тонкими руками.
— Какой номер вашей виллы? — прижав ее к себе, спросил Петр.
— Девятый, — уткнулась ему в ухо Фаинка.
Петр пошел со своей легкой ношей мимо оторопевшей сторожихи, открыл комнату…
— Где ваше ложе?
— Вот оно, у самых дверей.
Петр опустил девушку на узкую железную кровать, снял с ее ног грязные туфли. Ив этот миг вспыхнул свет. На койках, жмурясь, заворошились девчата.
— Еще чего? — пробасила сторожиха, так и застыв с пальцем на выключателе.
— Удаляюсь, — сказал Петр и склонился к Фаинке. — До завтра, гражданочка Рослякова!
Он уже выходил на улицу, когда услышал сзади шум. Оглянулся и увидел: Фаинка бежала по коридору, протянув к нему руки.
«Как в ту ночь на болоте», — обожгло воспоминание.
Бросился навстречу, подхватил, поднял.
— Тетка обидела?! — заглянул в ее широко раскрытые глаза.
— Нет.
— А кто?
— Петя! Я боюсь, ты уйдешь, и больше я тебя никогда не увижу!
— Пойдем со мной!
— Куда?
— В кабинет к Гурьянову. Там два дивана… Один ничего себе.
Он не заметил, когда подошла сторожиха. Она стояла совсем рядом и молча глядела на них. Вдруг шагнула, ухватила Фаинку за косу и оттянула голову. Петр напружинился, готовый броситься на женщину.
— Чего ревешь-то, дурочка? — сказала та, приглушив бас. — Радоваться должна, что достался тебе самостоятельный парень.
Петр поставил Фаинку на пол.
— Откуда это известно, что я самостоятельный?
— Ой, милый, — покачала головой женщина. — Я с одного разу человека определяю. Всяких навидалась!
— Собирайся, Фаинка!
— Да куда ты ее потащишь на ночь глядя? — снова вмешалась сторожиха, взяла девушку за руку. — Пойдем. Ложись и спи себе. А завтра свидитесь и договоритесь обо всем.
Взглянув на Петра и заметив его озабоченность, подтолкнула к двери:
— И ты, милок, иди себе спокойно. Никто ее тут не тронет. Ты не думай, я жалею их. У меня только голос грубый.
Петр вышел, но тут же сел на ступеньку под звездное небо.
Фаинка сладко зевнула.
— Спать ведь хочешь, — сказал Михаил.
— Не, — покачала она головой.
— Устала ведь.
— Не! — и отложила в сторону готовый чертеж.
— Везет же людям! — вздохнул Михаил и потянулся.
— Может, и тебе помогу, — пообещала Фаинка.
Михаил задержался на ней взглядом.
— Слушай, п-подружка, а вдруг я возьму и влюблюсь в тебя?
— Влюбляйся.
— А что мне будет от Петьки?
— Наподдает тебе.
— Убьет меня Петька.
— А может, и убьет, — согласилась Фаинка.
Вот так они сидели вечерами, занимались каждый своим делом и болтали уже полмесяца. Петр привез Фаинку в Кедровый, устроил ее с жильем и работой, а сам через три дня уехал. Хохряков направил «Петрову невесту» воспитательницей в детский садик. Козлов хотел перейти в общежитие, чтобы освободить комнату для нее, но девушка отказалась: ведь Михаил студент-заочник, где ему там заниматься.
Петр обрадовался, когда Фая предложила ему помочь с чертежами. Целый день рылся в своих перепутанных бумагах, выгребал их из стола, из тумбочки, рассказывал, что и как нужно делать.
— Сумеешь? — с надеждой спрашивал он.
— Сумею. Только подписываю я неважно.
— Ерунда. Я сам подпишу. — И заглядывал ей в глаза. — Это правда, что ты в Кедровом?
В день отъезда Петра на трассу Фаинка, возвращаясь с ним из столовой, попала в лужу и промочила ноги.
Дома Петр снял с нее мокрые чулки и на четвереньках полез под кровать искать свои тапки. Мишка молча, наблюдал за ним, потом грустно обратился к сладко посапывающему на кровати щенку:
— Б-байкал, у тебя отбивают хлеб.
Щенка от своей сибирской лайки подарил Петру Ислам Шарипов. В редкие приезды домой Петр пытался учить Байкала, но тот лишь прыгал вокруг хозяина да носился по комнате.
— Мог бы и заняться с ним немного, — выговаривал Петр Михаилу. — А то вырастет дураком, как с ним охотиться?
— Я вслух читаю ему лекции п-по механике.
— Он мне даже тапки не ищет, — ворчал Петр, разуваясь.
— Вот это мы еще не п-проходили.
А тут Петька сам с радостью полез под кровать искать свои шлепанцы для Фаинки.
— …Когда теперь приедет Петя? — вздохнула девушка, покусывая кончик карандаша.
— Днем он рубит трассу, а ночью долбит осиновый корабль, — разъяснил Михаил. — Уже покрасил клюквой нижнюю рубаху. После хорошего ливня прибудет к своей Оксоль п-под алыми парусами.
— Не Оксоль, а Ассоль, — поправила Фаинка.
— Правильно, — зевнул Михаил. — Спутал. Оксоль — это олифа. Надо вот клуб красить и больницу, а олифы нет.
На кровати чихнул сонный щенок.
— Пожалуйста! — развел руками Михаил. — Байкал подтвердил все точно: оксоли нет, а Петька уже выкрасил клюквой рубаху.
Но Петр не приехал в Кедровый ни в этот месяц, ни в следующий. Не отпускала работа. До весенних разливов не успели проложить слань по болоту, которое преодолели с таким трудом. На зыбкой топи так и лежала тропа из веток, тонких деревьев и бревен. К краю болота с грехом пополам добирались из Малайки машины, урча сбрасывали груз и, боясь съехать на раскисшую землю, долго пятились, а потом чудом разворачивались и уходили. Все, что скидывали машины — продукты, палатки, горючее, — строители перетаскивали по тропе на свою сторону.
Как-то грузовик кроме продуктов и горючего вытряс из кузова человек двенадцать — пополнение, которое ждали в Медвежьем. Все это были незнакомые люди, прибывшие на стройку по вербовке. Но Петр сразу увидел среди них вернувшегося из Кедрового Ислама Шарипова.
Новички перебирались через болото долго, неумело. Некоторые оступались, вставали на четвереньки поперек тропы, загораживали проход, осторожно поднимались и боком-боком двигались дальше.
Ислам помогал им всем, и Петр еле дождался его.
— Ну что там, в Кедровом? — спросил нетерпеливо. — Как там Фаинка?
— Фаинка-то караша-а…
— А что плохо?
— Тот баба вертолет прилетел.
— Какая еще баба?
— Куркуль тот, знаешь?
— С Пролетарской, 16, что ли? — догадался Петр.
— Он, он, — закивал головой Ислам.
— Зачем ее в тайгу занесло? — озабоченно спросил Петр.
— Мужик свой искал.
— Глазырина? — еще больше удивился Петр. — А он где?
Ислам рассмеялся, собрав щеки в крутые складки:
— А мужик тайга спасался, пешком бежал, пекарня сидел…
Однажды вечером в окно «Дома офицеров» кто-то осторожно постучал. Фаинка отдернула занавеску, радостно вскрикнула и бросилась на улицу. Байкал насторожил острые уши и на всякий случай взлаял разок.
«П-петька», — решил Михаил.
Фаинка ввела усталого немолодого человека.
— На место, — крикнула собаке, но та вдруг стала высоко подпрыгивать, визжать — в общем, всячески выражать свой восторг. Только когда сам гость цыкнул на Байкала, он уполз, обиженный, под кровать.
— Садись, папа, — суетилась Фаинка. — У нас чай еще не остыл, сейчас мы покормим тебя. Какой ты молодец, что приехал!
«На чем приехал!» — размышлял Михаил.
Глазырин уже не раз внимательно ощупал взглядом его остроносое лицо, худые плечи, длинные руки. Наконец не очень приветливо обратился к дочери:
— Чего ж не знакомишь меня… с дружком своим?
— Ой, правда что! — всполошилась Фаинка. — Миша, — указала на Козлова, а потом на отца, — мой папа, Михаил Клементьевич. Вы тезки!
Глазырин явно опешил.
— Это не я, — догадавшись, в чем дело, сказал Михаил.
— То есть как… не ты? — глуповато спросил Глазырин.
— Ой, папа, ты все перепутал, — заговорила смущенная Фаинка. — Это не Петя. Это Миша.
— А где Петя?
— А он в тайге, далеко. Уже два месяца не был дома.
Глазырин осмотрел комнату, особенное внимание обратил на две железные узкие койки. Взглянул сначала на громко тикающий будильник, затем на Михаила.
— А ты вроде засиделся, тезка.
Михаил начал собирать со стола бумаги и книги.
— Папа! — порозовев, воскликнула Фаинка. — Ну что ты в самом деле… Он же здесь живет! А я — в общежитии.
Неожиданно отвернулась, уперлась лбом в свежепобеленную стенку комнаты и заплакала.
— Фая, ну что ты… — растерялся от ее слез Михаил. — Все правильно, сегодня я уйду в общежитие.
Он сунул книги в этажерку, захватил пиджак, кепку и бодро попрощался с порога:
— П-приятных снов!
До полночи разбирался Глазырин в «сложной» ситуации. А когда узнал, что Петр и Фаинка до сих пор не расписались, совсем разволновался. Сел в кровати, закурил.
— Это как же так, а? Со мной не познакомился, обманом увел тебя в тайгу…
— Ну почему же обманом, папа!
— …наобещал всякого, опозорил и смылся в темный лес!
Фаинка встала, завернулась в одеяло, зажгла свет и прямо посмотрела на отца.
— Как тебе не стыдно, папа!
Погасила лампу, легла и притихла в постели.
Глазырин долго молчал. Он знал по опыту, что больше ничего не добьется от дочери. Теперь она рассердилась и не будет отвечать на вопросы. А узнать ему хотелось о многом.
— Ну ладно, — примирительно заговорил он. — Когда свадьба-то?
Ответа не ждал, но Фаинка ответила:
— Хотели в августе — не получилось. Скорее всего в ноябрьские…
— Ну и как он? Ничего себе парень?
— Ой, папа!
Фаинка повернулась к отцу и стала рассказывать о Петре. Глазырин слушал, не перебивая, не задавал никаких вопросов, только думал про себя: выросла дочка. И невольно ворошил все в памяти.
Фаинка не была ему родной дочерью. Он женился на ее матери в Тобольске, когда девочке было четыре года. Ровно через восемь месяцев жена скончалась от какого-то недуга. Глазырин вспоминал сейчас, как помогали ему соседи растить девочку, хвалили, что не бросает чужого ребенка, не сдает в детский дом. Потом переехал в Шурду. Устроился на работу, получил комнату. Фаинка училась. Вечерами топили с ней печь, сидели у огня, разговаривали. Хорошо было…
Но вот взяла его в шоры одна шурдинская вдова, привела в дом, показала свое богатство.
Кончилась хорошая дружба, отошла дочка от отца, не делилась ничем. Не приняла порядки нового дома, не приняла новую мать, хотя та и пыталась приручить ее. Если и жила с ними, так только из-за бабушки Моти. А как умерла бабушка — ушла Фаинка из ненавистного дома навсегда. Невесело думать об этом.
Не любит Глазырин вспоминать и еще об одном: как потерял он свою квалификацию, принял от жены справку о его нездоровье, добытую нечистым путем.
— Пенсия маленькая, зато все сутки твои. Дом под присмотром. А в хорошее время будешь уходить на промысел: по клюкву, по орехи, на рыбалку… Я тебе говорю, проку больше будет… — поучала тогда жена…
— Ну согласись, папа, согласись!
Глазырин потер лоб, отогнал неприятные мысли, не сразу понял, о чем Фаинка просит его.
— Уверяю — работу тебе сразу дадут, койку в общежитии выделят.
Вон о чем она просит…
— Ты ведь электрик, папа. А электрики очень нужны. Или, может, хочешь к Пете, на трассу? Правда, там в палатках живут и комаров очень много.
— Их и здесь хватает, — отозвался Глазырин.
— Вот именно! И здесь их хватает, — обрадовалась Фаинка. — Так что у Пети тебе будет неплохо.
Она вдруг вскочила с кровати и опустилась на колени возле изголовья отца.
— Папа!
Умолкла, словно набирая дыхание, и Глазырин напрягся под одеялом.
— Если ты не уйдешь из того дома… забудь, что у тебя есть дочь.
Медленно поднялась с колен и хотела лечь, но из-под кровати вылез Байкал и просительно завилял хвостом. Фаинка открыла дверь, и собака стремглав вылетела на улицу.
Это несколько сбило девушку, она подумала, что отец, пожалуй, не принял всерьез ее заявление.
— То, что я тебе сейчас сказала, — чистая правда, — твердо повторила она.
— А я и знаю, что правда, — вздохнул Глазырин и предложил: — Поспим, дочка. Я ведь пешком двое суток до вас добирался…
— Пешком?
— Ага, — зевнул Глазырин. — По болоту, правда, железную дорогу кладут… Маленько подвезли на дрезине. А там уж…
Он вдруг захрапел на полуслове.
На другой день, проводив Фаинку на работу, Глазырин побывал в постоянном поселке, посидел на электростанции, забрел на трассу… В следующие дни сходил с дедом Кандыком в тайгу, насолил грибов, засыпал сахаром бруснику. А потом рыбаки взяли его на утренний лов — наварил ухи, угостил дочку.
— Если жить с умом, здесь можно скопить деньжонок, — подвел он итог. — Летом тайга хорошо кормит. Нынче еще и орехи будут. Да и зимой сообразить можно.
— Можно, конечно, — согласилась Фаинка. — Только людям пока все некогда промыслом заниматься. Петя уже мотор «Стрелу» купил, осину подобрал, а лодку долбить времени нету.
— А где та осина? — поинтересовался Глазырин.
— У-у! Далеко, — махнула рукой Фаинка. — На его участке, в Медвежьем.
Глазырин задумался.
— Это еще уметь надо, лодку-то мастерить, — усмехнулся он.
Как-то Фаинку встретила Клавдия Маклакова.
— Так Глазырин-то, выходит, твой отец? — спросила с любопытством. — А я думаю: чего это он Петру лодку долбит, нанялся, что ли?
Фаинка даже рот открыла от удивления.
А Глазырин и в самом деле готовил лодку своему будущему зятю. Недалеко от пекарни нашел толстую осину, взял на лесосеке «Дружбу», вырезал из осины метров десять ствола, попросил тракториста подвести болванку к нужному месту. Потом зашел в кузницу, из старой кирки и топора сделал три разных тёсла и приступил к работе. Нашлись у него и помощники.
Собрался чуть не весь поселок, когда, закончив долбежку, Глазырин и его подручные приступили к «разводке».
У большого костра они нагрели бока будущей лодки, обильно смачивали их, чтобы не обгорели, а потом вколачивали в разопревшие стенки сырые, чуть согнутые елки. Елки постепенно должны выпрямляться и разводить борта.
— Мастер ты, да и только! — хвалил гостя дед Кандык. — Хорошо пойдет лодка, сразу видать.
— Еще смолить будем, — говорил довольный Глазырин.
В самый разгар лодочного строительства из Шурды прилетела жена Глазырина. Люди видели, как он опешил, заметив неподалеку от себя коренастую женщину, как рассеянно снял брезентовые рукавицы, бросил их внутрь распертой лодки и медленно направился к супруге.
Фаинка в тот вечер домой не пришла, ночевала в общежитии. Глазырин сказал жене, что нанялся за выгодную цену делать лодку, что есть и другие заказы. Зачем упускать такое?
Но жена была непреклонна: завтра же домой.
— Хоть одну-то надо доделать, просмолить осталось, — упирался Глазырин.
— Сами просмолят. Скинь им немножко цену, и все. Завтра в двенадцать полетим. Я договорилась с вертолетчиком.
И тогда Глазырин решился на невероятное. Утром ушел из «Дома офицеров» и сгинул. Дед Кандык был уверен, что он скрывается в тайге. Но оказалось не так: Глазырин в тот день сидел за печкой в пекарне и рассказывал Настюре про свою жизнь. Настюра даже всплакнула, утирая глаза полой белого халата.
Куркулиха улетела одна, оставив мужу грозную записку…
Желтая кувшинка, встревоженная волной, высоко подняла голову на тонкой шее, будто хотела посмотреть, кто это заехал в их тихую заводь. Рядом заколыхались ее круглые листья, омылись водой, заблестели на солнце. Но лодка пронеслась, и бледно-зеленая шейка пошла вглубь. Вот тихо, грустно легла кувшинка на воду, замерли, высыхая, листья. Опять тишина и покой в их подернутом плесенью омутке.
А лодка была уже далеко, резала носом неглубокие воды таежной речки, неумело перепрыгивала завалы. Стоял август, речушка обмелела, обнажила влажные «десны» берегов.
Завалов было много. То и дело преграждали путь упавшие деревья — многие годы подмывала их вода, — надо было, глуша «Стрелу», проезжать в узенький проход, оставленный топляками.
Вот мотор взревел и умолк. Петр дернул ремнем раз, другой… Не заводится. Опять срезало шпонку.
— Елки-палки. — Глазырин подтянул штаны. Совсем недавно Петр снял с него ремень, потому что заводить мотор было нечем: измахрилась, порвалась веревка, с которой они пустились в путь, вышел из строя тоненький ремень Петра. Теперь вся надежда была на глазыринский, широкий и крепкий. Фаинка, спасая мужчин, хитроумно сплетала им ремни из каких-то прутиков и осота. Но это не помогало.
Петр веслом подогнал лодку к берегу, и Фаинка, перегнувшись через борт, блаженно зарылась носом в незабудки.
Ей нравились эти частые остановки. Пока Петр и отец возились с мотором, она выскакивала на берег, бродила по полянам, заросшим душистым лабазником, или прямо из лодки, опустив голову, наблюдала, что делается в воде. Вот увидела в крошечном омутке множество маленьких козявок серебристо-синего цвета. Они метались по воде взад и вперед, обгоняли друг друга, встречались, но ни разу не столкнулись, будто в том и заключалась их игра. Среди них по прямой, солидно растопырив длинные лапки, рывками передвигались какие-то пауки. Они были сами по себе, на козявок не обращали внимания, в игре не участвовали. Вдруг одна озорная козявка, будто ненароком, на мгновение изменила курс и вскочила пауку на спину. Он окунулся с головой, рассердился, ухватился лапками за травинку, вполз на нее, распластался и притих — решил посушиться на солнышке.
Наверно, это было безрассудно, вот так плыть и плыть вверх по реке. Пора бы подумать и о возвращении. Гвоздей на шпонки оставалось совсем мало, запасы бензина невелики, да и продуктов взяли немного. Сначала не думали забираться в тайгу так далеко, хотели только опробовать мотор и лодку, прокатиться, отдохнуть. Но во время одной остановки Фаинка вытащила из камыша какой-то странный предмет — не то ложку, не то поварешку. Петр долго рассматривал его. Это был самодельный половник с резной ручкой, потемневший от времени и от воды.
И уже ничего нельзя было сделать с Петром.
— Едем дальше!
Он рассказал, что есть тут недалеко маленькое селение, живут в нем староверы. Слышал о них от геологов и давно уже собирался побывать там.
— А если бензину не хватит? — усомнился Глазырин. — Как обратно поедем?
— В крайнем случае доберемся на веслах, по течению.
Глазырин кивнув. И правда, любопытно узнать, что там за люди.
Речка выгибалась, петляла. Солнце то било в лицо, то грело спину. Когда в лицо — значит, ехали вперед, а когда в спину — катили обратно.
Глазырину хотелось утятины. Тяжелые птицы словно дразнили — то и дело поднимались из прибрежных кустов, переплывали речку. Петр заявил, что охота на уток сейчас запрещена и разговора насчет «покушать дикого мясца» быть не может. Однажды, вспугнутая мотором, поднялась целая стая уток.
Глазырин схватил ружье, взятое Петром на всякий случай, но Фаинка с неожиданной силой выдернула его из рук.
— Да ведь тайга тут нехоженая! — сердито закричал Глазырин. — Кто тут чего соблюдает?
Ему не ответили.
Солнце быстро шло вниз. Петр начал волноваться: далеко то селение или близко? Из-за частых остановок он не мог сообразить, сколько они проехали: много или мало. Чувствовал, что, наверно, придется заночевать в тайге.
На завале опять срезало шпонку, и Глазырин сказал хмуро:
— Три гвоздя осталось.
Лодка замерла у берега, под огромным густым кедром.
— Давайте переночуем здесь, — бодро предложил Петр и посмотрел на Фаинку.
Она сидела, чуть нахохлившись. К вечеру на воде стало прохладно. Фаинка явно замерзла. Какой прок от сырого брезентового плаща, в который она куталась. От него только холод.
Петру стало невыносимо жаль ее.
Глазырин, кряхтя, полез на берег и скрылся за толстым стволом кедра. Девушка приподнялась, молча сбросила с себя плащ, осторожно шагнула по мокрому дну лодки.
— Подожди, Фаинка!
Петр обошел ее, выскочил в прибрежную траву.
— Иди ко мне!
Она прижалась влажным от брызг лицом к его горячей шее.
Он так и стоял, не опуская ее на землю, как тогда, в длинном коридоре путейского общежития, и думал: на кой ляд сдались ему эти староверы, куда он тащит ее, такую маленькую, хрупкую, замерзшую? Он исходил нежностью к ней, шептал какие-то ласковые слова, обещал развести костер на всю тайгу, согреть ее, накормить и уложить спать. Обещал поймать медведя и привести к ней на том зеленом поводке, который она сплела взамен ремня из прутиков и осота. А те три гвоздя он лучше использует для строительства дворца в лесу или в крайнем случае шалаша для нее…
Фаинка тихо смеялась, все глубже зарываясь лицом под его пиджак, под рубашку, добираясь до теплой груди, в которой громко колотилось сердце.
— Ты не сердишься, что из-за этих чертовых шпонок и завалов я почти не смотрел на тебя всю дорогу?
— Уже не сержусь…
— Но сердилась?
— Не то чтоб сердилась…
— Но обижалась!
— Чуть-чуть…
— Ты думала: вот какой балбес, приехал из Медвежьего и сразу прилип к своей осиновой лодке!
— Мы же едем вместе.
— Вот только скажи слово — и не поедем ни к каким староверам!
— Нет, мы поедем. Я хочу!
— Ну а раз ты хочешь, мы будем у них, даже если не останется ни одного гвоздя, ни одной стопки бензина, даже если порвется последний ремень Глазырина М. К.!
— Петя, я люблю тебя!
— А я тебя?
— И ты меня!
— Один гвоздь остался, — сказал Глазырин, когда мотор уркнул и затих.
— Один гвоздь — это три шпонки, — весело отозвался Петр и пошел из лодки. По пути он крепко сжал плечи Фаинки, заглянул в ее счастливые глаза.
— Здорово ты саданул меня ночью локтем в бок, — вспомнил Глазырин.
Петр рассмеялся.
— Я не виноват. Видел во сне, что мотор ремнем завожу.
— Смех смехом, а где староверы? — вздохнул Глазырин.
Видно было, что поездка нравится ему все меньше. Ночью под кедром он спал плохо, крутился. Все, что было из одежды, Петр разложил возле костра для Фаинки, а сами они спали на брезентовом плаще.
— Может, завернем корабль да на Пролетарскую, 16? — не очень ловко пошутил Петр и заметил укоризненный взгляд девушки. Глазырин тоже посмотрел на него внимательно, хотел что-то сказать, но промолчал.
Петр сел на место и, досадуя на себя, раз шесть яростно дернул ремнем. Только после этого мотор завелся.
Тайга отступила от берегов, шире стали прибрежные поляны, на изгибах реки открывался глубокий простор, синело привольно раскинутое небо. Меньше встречалось завалов, зато рябили, искрились на солнце мелкие перекаты, иной раз приходилось снимать сапоги, закручивать штанины и тащить лодку по шуршащему дну до тех пор, пока она не начинала мягко покачиваться на воде.
Глазырин помалкивал, но все-таки Петр услышал разок:
— Добро бы хоть к людям ехали, а то неведомо куда.
— К людям едем, — сказал Петр, обрадовавшись, что тот заговорил. — К непьющим и некурящим. А едят они только то, что добыто своими руками, — выкладывал он скудные познания о староверских обычаях.
— Они и попить не дадут из своей кружки, — добавил Глазырин, думая о еде: хлеб кончился, и других припасов не осталось.
— У нас есть пустые консервные банки, — шутил Петр, раскручивая в лодке сырые измызганные штанины. — Напьемся.
— Стоп! — спустя полчаса крикнул Глазырин, и Петр мгновенно заглушил мотор, огляделся.
С берега им судорожно кланялось воткнутое в землю удилище. Леска металась то вправо, то влево, то глубоко уходила в воду, то вытягивалась из нее, ослабевала и снова уходила, сгибая удилище.
— Жерлица! — заорал Петр.
— Сено! — крикнула Фаинка.
На широкой поляне стояло два стожка, огороженных жердями.
— Кто говорил?! Кто не верил?! — вопил Петр.
Щука была большая и свирепая. Глазырин еле вытянул ее, так она боролась, так хотела сорваться. Фаинка боязливо поджала ноги, когда отец бросил рыбину на дно лодки. Петр накинул на щуку свой плащ, и тот ходуном заходил возле ног Фаинки.
— Привезем и скажем: вот вам на пирог, — заводя мотор, репетировал Петр близкую встречу с людьми.
— Надо глядеть, может, у них еще жерлицы поставлены, — повеселел Глазырин.
— Мостик! — сообщила Фаинка.
Лодка уже пронеслась мимо сооружения из трех досок, оправленных неотесанными тонкими березками. Видимо, это был причал, земля возле него — в глубоких вмятинах, заполненных водой.
По травянистой поляне от берега шла тропка на поросший лесом косогор. С косогора по ней бежали ребятишки, мал мала меньше. Скатились на поляну и остановились, разглядывая незнакомцев. Старшую девочку лет двенадцати облепили младшие, ухватились за подол, вцепились в руки. А с горки ковыляла совсем крошечная девчонка. Она то и дело поскальзывалась, смешно поднималась, сверкая голой заднюшкой, и опять шла…
— Не ходи, Стешка! — звонко крикнула ей старшая. — А то заберут тебя, увезут, так будешь знать!
Но малышка бесстрашно топала к берегу. В руках она держала чекушку с соской и по пути не торопясь посасывала из нее.
— Вот они, староверы, — улыбнулась Фаинка и направилась к ребятишкам. — Вы не бойтесь, мы вам ничего не сделаем.
— Мы не боимся, — ответила старшая и начала одного за другими отцеплять от себя малышей. — Мы думали, папка приехал.
— Слушай, девушка, — обратился к ней Глазырин, — нет ли у вас бечевочки какой?
Сам он уже надел освободившийся ремень и теперь заботился о Петре.
— Ладно, обойдется, — махнул тот рукой. — Маленько-то держатся, пойду.
Они гуськом пошли по мягкой зеленой поляне. Стеша все заваливалась, теряла чекушку, и Петр взял маленькую «староверку» на руки. На него остро пахнуло кислым молоком. Глазырин шел позади, неся в плаще все еще вздрагивающую рыбу.
С косогора, четко вырисовываясь на фоне чистого синего неба, внимательно следили за процессией три собаки. Ни одна из них не лаяла, заметив, видно, как тесно и дружно перемешались с незнакомцами их маленькие хозяева.
…Не раз похвалил себя Петр за то, что не разболтал Фаинке и ее отцу сплетни о староверах. Сейчас, вглядываясь в добродушные, полные любопытства лица стариков и старух, он зло издевался над собой, казнил за фантазию, за сказки, которые слышал и сам придумывал о людях, «затаившихся в тайге».
Только кое-что было верно. Они в самом деле ушли в эти леса из-под Шадринска во время коллективизации. Одни опасались ее не зря, другие сбежали по глупости, запуганные кулаками. Охотник показал им в тайге хорошее тихое местечко, они построили сначала общий барак, а потом начали расселяться в собственные рубленые избы. Позднее их стали вывозить отсюда в дальний колхоз на север. Из окон многих избушек сейчас зеленым высовывалась крапива.
— Я сказал уполномоченному: если довезешь мою бабу живую — будешь прав. А если нет?
Дед Фиогней, рассказывая, играл круглыми розовыми щечками.
— Уполномоченный поглядел на мою Мамельфу да и отступился. Где ее довезешь? Уж больно хворая была, на ногах не стояла.
И остался дед Фиогней во всей деревне только с женой да двумя дочками — Соломеей и Полуферьей. Через месяц жена умерла. А через полгода вернулись еще несколько семей с севера — не понравились те места. И стали жить в глухой тайге, сажать огороды, охотиться, рыбачить. Больше их никто не тревожил.
Петр ходил по заросшим лопухами тропкам. Хатенки по пригорку разбежались далеко друг от друга.
— А зимой как?
— На лыжах, — пояснила старушка, повязанная белым платком, одетая в коричневое платье, сшитое на руках.
Петр видел жернова, резные прялки, сохи, плуги — вещи, которые выставляются сейчас в музеях. Все сделано своими руками, все было в употреблении не так давно.
— Чей? — вспомнил Петр и достал из кармана почерневший половник. Старики передавали его из рук в руки.
— Соломеин, кажись. Али Феоктистов?..
— Наш это, я мастерил, — сказал дед Анфелофий, белобородый старик, давно разменявший девятый десяток. На нем были домотканые синие в полоску штаны, засунутые в валенки с укороченными верхами. А катаной шляпе его «набежало» не меньше пятидесяти лет — так он определил сам.
Петра поразили имена стариков — Мамельфа, Соломея, Пуд, Фиогней… Полуторагодовалой Стеше-Степаниде тоже давали имя по «Прологу» — рыхлой захватанной книге, из которой посыпались тараканы, когда Петр тайком снял ее с полки в доме многодетного охотника…
В каждом огороде они должны были что-нибудь съесть — у кого репку, у кого морковку, у кого гороху. Их потчевали кислым квасом, предлагали молока, угощали шаньгами с «налёвкой» из брюквы.
Дед Фиогней зазвал гостей к себе в избу, на целое бревно ушедшую в землю. В переднем углу было завешено что-то потемневшей марлей. Наверно, иконы. Койка стояла под марлевым пологом — от комаров. На стене тикали ходики. Еще в 1902 году дед Фиогней купил их за рубль у одного мужика в Алапаевской волости в деревне Шадринке. У того хозяина они десять лет тикали, а с 1902 года у Фиогнея «шабаркают».
— От них только два колесика остались, остальное все моими руками переделано, — кивал старик на фанерный квадратик с разрисованным чернилами циферблатом.
Дед Фиогней слыл в этом поселке главным грамотеем, не считая, конечно, двух охотников — Илариона и Галактифона. Когда-то он по церковным книгам многих обучил здесь грамоте, только Пуд Иваныч не поддался: свою фамилию — Амосов — одолел лишь наполовину — «Амо» — и сказал, что хватит. Расписаться где потребуется сумеет, и ладно. Пуду Иванычу сейчас уже сотый годок пошел.
Руки у Фиогнея Еремеича золотые. Все резные прялки, туески и другие предметы домашнего обихода и хозяйского инвентаря делал главным образом он, и делал хорошо — красиво и прочно.
— Если бы батя не ушел в двадцатых годах в леса — большим бы человеком был в миру, — сообщил Петру охотник Иларион, который причалил к мостику часа через три после их приезда. Это его ребятишки сбежали к берегу, в его дом пришли уставшие и голодные «мореходы».
Жена Илариона — Полуферья — тяжело топталась возле огромной осевшей печи, ополаскивала в мутной воде миски, чашки, ломаные алюминиевые и деревянные ложки. Большой живот ее колыхался над крепкими ногами — женщина ждала очередного ребенка.
— Кто это, парень, к нам? — спросила, когда путники, сопровождаемые ее ребятишками, вошли в дом.
Познакомились быстро. Полуферья не очень удивилась их приезду.
— Дорогу-то, девка, скоро построят? — обратилась она к Петру. Гости поняли, что хозяйка вставляла в свою речь то «девку», то «парня» независимо от того, с кем разговаривала. Фаинку она, например, спросила: «Умаялась, парень, в дороге?» (Позднее они узнали, что и муж ее, Иларион, имеет такую же привычку).
Глазырин подал хозяйке щуку, пояснив, что сняли с их жерлицы. Женщина не удивилась, не обрадовалась, сказала:
— Завтра, парень, пирог спекем, а нынче уха у меня сваренная.
Уха была из вяленых карасей, мутная, невкусная, жидко заправленная картошкой. Полуферья вылила из чугуна в огромную миску, поставила на середину толстоногого стола, который вмиг, как мухи, облепили ребятишки, расхватали ложки.
— Исть-то, девка, нечем? — помяла подбородок Полуферья и достала с полки еще несколько деревянных ложек, обтерла их передником, подала.
Ребятишки азартно хлебали теплую уху, облизывали ложки и снова заезжали ими в миску, громко швыркали носами. Глазырин не ел.
А Петр и Фаинка, боясь обидеть хозяйку, все-таки несколько раз зачерпнули отдающей железом жижи, мужественно проглотили ее.
— Почему свежую рыбу не едите? — не удержался Глазырин. — Вон сколько ее в речке.
— Свежую впрок, девка, сушим да вялим. Зима-то долгая, робят-то много.
Петр и Фаинка были смущены тем, что приехали с пустыми руками, даже ребятишек угостить нечем.
— В следующий раз все будет по-другому, — неловко намекал Петр.
В опорожненную из-под ухи миску хозяйка налила густой простокваши. Ложки ребят так и вонзились в желтые прослойки — каждый норовил ухватить сливочек. Заметив их усердие, мать нахмурилась:
— Вы что же это, парень, гостям хлебнуть не даете?
И вылила еще целую кринку простокваши в другую миску. Глазырин облегченно вздохнул и стал есть.
— А я видал вас в нашем поселке, — удивленно сказал Петр Илариону, когда тот появился в доме, неся в мешке улов.
— Бываю там, покупаю кое-какой продукт, — скупо объяснил Иларион.
Вот на нем да еще на охотнике Галактифоне, по сути, и держится это заброшенное в глухую тайгу селеньице. Они пашут старикам огороды (лошади у них от охотничьего хозяйства), привозят муку, крупу, макароны…
— Едят? — удивился Глазырин. — Макароны-то ведь заводским путем делаются.
— Едят, девка, — незло усмехается Иларион. — Куда денешься.
Во второй маленькой комнате висит Почетная грамота, выданная Илариону за высокие показатели в республиканских соревнованиях охотников. Там же приткнулся в угол старый приемничек — единственный глашатай всех новостей.
— Знают, что в мире делается? — интересуется Глазырин.
— А как же? — отвечает Иларион. — Вчера приходит батя и спрашивает: «Ну что, Израиль-то все ишо шебуршит?»
— А вы, Иларион, не думаете переезжать к нам на стройку? — спросил Петр и увидел, как настороженно повернула голову Полуферья, прислушиваясь, что ответит муж. А тот промолчал. Только чуть повел плечами.
Один за другим стали подходить принаряженные старики и старушки.
Степенно топтались у порога, пока хозяева не приглашали — проходите, гостями будете! — садились в сторонке, помалкивали, глядели.
С улицы прибежала старшая дочка Илариона и сказала Петру, считая его главным:
— Бабка Пелагея желает, чтобы вы пришли к ней.
…Крохотный игрушечный дворик. Цветут анютины глазки, мальвы. Возле низенького пустого сарайчика греется на солнышке белая кошка. Рядом роется в земле такая же белая курица.
Из сеней скособочившегося домишки послышалось бормотание — кто-то выползал через порог. Кошка, жмурясь, чуть подняла голову, а курица, закудахтав, бросилась навстречу хозяйке и стала ходить вокруг, тереться блестящими боками о ноги, обутые в подшитые валенки.
— Ну-ко ты, Анисья, постой-ка соваться-то… — неожиданно громко заговорила старуха, отгоняя курицу.
Она плохо видела, эта бабушка Пелагея, силилась разглядеть гостей в большие, чуть затемненные очки, привезенные ей когда-то Иларионом. Черный платок обрамлял длинное лицо с крупным носом и впалыми щеками.
Фаинку и Петра она усадила на скамейку рядом с собой, а Глазырин сел поодаль на чурбанчик. Сухими пальцами старуха гладила девушку по плечам, по волосам, ласково приласкалась к лицу:
— На вон-те, на вон-те, — громко приговаривала она, потому что сама слышала плохо, — раскрасавица какая девонька… Любишься с ней? — неожиданно повернулась к Петру, и тот покраснел, как клюква.
— Не женатые они еще, — вмешался Глазырин, но бабка не слышала и теперь гладила Петра.
— На вон-те, на вон-те… Раскрасавец какой паренечек, — водила ладонями по упругой загорелой шее, оглаживала крепкие плечи, грудь, застегнула пуговку на рубашке… — На вон-те, на вон-те… Какие люди мне достались!
Петр сидел весь красный, не знал, как избавиться от старушечьей ласки, боялся, что еще чего-нибудь скажет бабка.
И как в воду глядел.
— Спать ко мне идите, под полог, а я к Соломее уползу с клюшечкой, — снова закричала та. — На всем свете одни будете, избеночка моя эвон куды от других отбежала!
Глазырин сердито шагнул к старухе, оттянул ее платок, крикнул в ухо:
— Не женатые они! Поняла? — И отошел, тихонько поругиваясь: — Еще староверкой числится, бесстыжая!..
— На вон-те, на вон-те! Женишок с невестой! — заприговаривала бабка. — Кем робишь? Начальником?
Петр пожал плечами.
— Вроде бы…
— Кем? Кем?
— Начальником! — крикнул Петр и смущенно покосился на Фаинку.
— Сколь получаешь?
— Хорошо получаю!
Петр резко встал, чтобы закончить это «интервью». Но бабка ухватила его за рукав, потянула за сарайчик.
— Кругом-то есть ли кто? — прокричала, безрезультатно озираясь.
Петр огляделся. Кроме Фаинки и Глазырина, во дворе никого не было.
— Нет никого! — прокричал он.
— Галактифон-от, охотник, лучшие покосы себе забрал, — склонившись к Петру, орала бабка. — Царь-воевода он у нас. Весной вспашет людям огородик, а потом они круглый год ему отрабатывают. Картошку роют, капусту солят, в конюшнях чистют…
Она выкричала Петру свои печали, уговаривая:
— Только ты Галактифону-то не скажи. Убьет он меня. Я вот эк-ту молчу, молчу, сказать-то некому…
Петр встревожился, увидев в одном из дворов мужчину. Может, это и есть Галактифон, а бабка кричит на всю деревню.
— Ладно, ладно, понял я, — громким шепотом ответил он и подумал, что не так-то просто здесь все. По сути дела, налицо конфликты старой деревни — кулачок Галактифон и крестьяне, которых он эксплуатирует.
Они еле ушли от бабушки Пелагеи. Она хватала их за руки, плакала беззвучно, прикрывая платком впалый рот.
— Одна я, Петенька, как перстик, одна… Только вон клушка Анисья да кошка Машка…
— А зимой как? — кричал расстроенный Петр.
— Соломея берет к себе. Да в тягость я. Отец у нее, Фиогней.
— Кем кормишься, бабушка?
— Иларион, спаси его господи, всех нас кормит. Случись с ним беда, и мы помрем друг за дружкой…
— Почему из колхоза убежали? — с досадой пытал ее Петр. — Там старики живут, в ус не дуют, пенсию получают.
Бабка перестала плакать. Вытерла под очками глаза.
— Давно уж это, соколик, забыла.
Вместо матерых староверов, которые, как он опасался, будут «затягивать в свои сети» молодежь со стройки, Петр увидел дряхлых стариков, обокравших себя, проживших без пользы, без людей, без радости.
— Увезем тебя с собой!.. — решительно предложил он бабке Пелагее.
Та испуганно затопталась у калитки.
— Нет уж, миленький, нет, голубчик мой…
— Все равно не поехала бы, — сказал Иларион, провожая на другой день гостей. — Боятся, парень, в миру жить. Одичали, отвыкли.
— Что же делать? — спросил Петр.
— А так уж… пока не помрут.
— А ты, Иларион? Ведь тебе же хочется на стройку.
Тот вздохнул.
— Галактифон в ваш леспромхоз нанимается, переезжать надумал, избу там рубит…
— А ты?
Иларион тоскливо оглядел серенькие домишки, разбросанные на высокой лесной поляне.
— А мне, девка, нельзя пока. Куда их?
Они уже сидели в лодке, когда увидели, как по тропке осторожно спускаются старики. Только Пуда Иваныча и бабушки Пелагеи не было среди них: не одолеть им эту горку.
— Попрощаться захотели, — сказал охотник.
— Иларион, — горячо просил Петр. — Будешь на стройке, разыщи нас. Мы бабушке Пелагее кое-что посылать можем.
— Ладно, — пообещал тот. — Девка же моя в вашей школе учится. Бываю.
Старики стояли темной кучкой недалеко от берега. Петр махнул им рукой, завел мотор, лодка рванулась от маленького причала, а старики все стояли неподвижной кучкой, смотрели вслед лодке, пока она не скрылась за поворотом.
«Вот дурни, вот дурни!» — с горечью думал Петр. Чувствовал, что бессилен, что не знает, как помочь им, сами бегут они от помощи.
На одной из стоянок Глазырин негромко сказал Петру:
— Ты вот тогда… в передний путь… намекнул мне насчет Пролетарской, 16. Думаешь, так просто бросить все и уехать?
Видимо, это было плодом его раздумий.
— Вы с теми стариками себя сравниваете? — уточнил Петр.
— Зачем? Хоть с тобой. Давай вот брось все да и поезжай на другое место.
— Куда? — заинтересовался Петр.
— А хоть на Пролетарскую, 16, — прищурился Глазырин.
Петр расхохотался, но быстро умолк, внимательно вглядываясь в собеседника.
— Сравнение ваше ни в какие ворота не лезет, — внушительно проговорил он. — Вы только чуточку поразмыслите, — поднял вверх палец, — чего оставляете вы, уходя с Пролетарской, 16, и чего бы оставил я, уйдя из поезда, со стройки.
И невольно перенесся мысленно в Медвежий, на лесную вырубку, и первозданная тишина, которая его сейчас окружала, нарушилась: ворвались рокот машин, звон пил, стук топоров…
«А я плаваю тут, по гостям разъезжаю!»
Он сердито взглянул на Глазырина. Тот, хмурясь, подправлял сучья в костре. Фаинка спала под кедром.
Через два дня Петр был уже в Медвежьем, а через неделю Глазырин сказал Фаинке:
— Ну, погостевал у вас, и хватит. Домой пора.
— Как?!
Глазырин не стал смотреть в лицо дочери, вытащил из-под койки большой мешок с молодыми, еще не набравшими ядреной крепости шишками, отсыпал из него в угол. Снял с полки пакет с сушеными белыми грибами, отсыпал из него в пустую кастрюлю.
Потрясенная девушка стояла, не говоря ни слова.
— Уж больно вы тут все шустры, — натягивая сапоги, глухо проговорил Глазырин. — Можно, конечно, так-то, когда ни кола ни двора…
— А у тебя там что, что у тебя там? — прошептала Фаинка.
Глазырин поднялся, с обидой посмотрел на нее.
— Руки мои там, дочка, — потряс большими кистями, — во всем мои руки: в дому, во дворе, в огороде…
— А у них — не руки?!
Фаинка шагнула к окну, дернула занавеску, тонкая нитка оборвалась, шторка скатилась на пол.
— Вот так и живете, — усмехнулся Глазырин. — Все на живульку.
— Ты за окно посмотри! На поселок, на трассу! Бессовестный! — крикнула Фаинка и, упав на кровать, разрыдалась с горьким отчаянием.
В конторе, несмотря на выходной, людно. Даже экспедитор с вертолетной площадки здесь — приколачивает в коридоре какую-то схему.
Основной шум идет из кабинета Ступина — два плотника срочно набивают панели из светло-зеленого линкруста. Ступин тут же. Придирчиво смотрит, ровно ли намечена линия, то и дело дает указания Шуре:
— Отскобли пятно с полу, видишь? Окна красили — наляпали… Портреты хорошенько вытри, сегодня мы повесим обратно.
Бухгалтерия чистит свои столы, рвет ненужные бумажки. Елена Прахова, повязанная платком, в фартуке, протирает газетами оконные стекла.
Оживленно в производственном отделе.
— Где папка? — шумит Бердадыш, роясь в бумагах, наваленных на столе. — Сколько раз говорю, не прячьте папку! Вчера смотрю — обратно нет папки! Где папка? Э, думаю, ладно! Нет — не надо. Завтра найдется. А пути начальства неисповедимы. Я домой, а «сам» на порог: дай, говорит, мне папку с расчетами по вокзалу. А я где возьму? Нету!
— Вот она, — молодой специалист — рыженькая — вынимает папку из стола начальника.
— Так ведь в столе! — шумит Бердадыш. — А я на столе ищу!
Поддавшись горячке, охватившей всю контору, подозрительно осмотрел свои шкафы и Хохряков. Но там было все в порядке: «личные дела» стояли на полках, плотно прижавшись друг к другу. Хохряков только сплюснул и подложил под ножку дубового стола-ветерана другую спичечную коробку.
Тихо было лишь в кабинете главного инженера Заварухина.
…Всю последнюю неделю он находился на Ершике. Там готовились принимать из-за болота материалы для сборки звеньев — рельсы, шпалы, накладки, костыли… Уже сделан маленький тупичок — первые метры пути в тайге; поставлена «жэска», прожектора освещают два вагончика и четыре палатки. Ершик основательно не строится: здесь будет временная звеносборочная база, а когда путь дойдет до поселка Кедрового, база перекочует туда.
Но сейчас этот временный пункт в лучшем положении: обогнав железную дорогу, пока еще не прочно уложенную по серой асбестовой тропе, в Ершик пришагали-таки телеграфные столбы, и крошечный зеленый вагончик, к которому сбежались провода, звенел и звенел приветами из Шурды и Горноуральска.
— Ну что слышно? Когда приедут? — кричал в трубку Заварухин, и близкий голос Гурьянова отвечал:
— Ничего не известно, Валерий Николаевич. В тресте тоже не знают.
— …Начальству главное врасплох захватить, — смеялась в пекарне Настюра Мартынюк. Она растыкала по углам обгоревшие тряпки, отскабливала листы, убирала с глаз лишние формы. — Начальство-то, может, и не приедет, а мы во всех закуточках чистоту наведем.
Шура сунулась было с ведром в кабинет Заварухина, хотела прибрать там, но Ступин остановил ее.
— Не надо, не надо. Мы его закроем на ключ. Лучше здесь хорошенько вымой, — указал на огороженный угол «приемной», где возле стола притихла пишущая машинка.
— Секретарши нету, что ли? — спросил недовольно. — Ребеночек у них маленький, а ясельки в воскресенье закрытые, — напомнила Шура.
Ступин опять зашел к себе в кабинет, оглядел побеленные стены. «Над панелью надо маслом до потолка покрыть».
Петр на выходной тоже прибыл из Медвежьего в Кедровый.
— Кто приедет? Когда? — спрашивал он всех, но толком ему ответить не могли.
Заглянув в детский садик к Фаинке, Петр отправился в больницу навестить Костю Плетнева. С крыльца его чуть не окатила грязной водой Мария Карповна.
— Здравствуй, Петя! — крикнула она и распорядилась: — Ноги вытирай крепче, все вымыто у нас, вычищено. — И справилась: — А ты так приехал или жалуешься на что?
— Костя как себя чувствует? — разуваясь у порога, спросил Петр.
— Иди к нему, а мне некогда, — махнула рукой Мария Карповна. — Мне еще в аптеке все перебрать надо.
— Взбесились вы тут все, что ли? — рассмеялся Петр и в одних носках пошел по чистому крашеному полу к приоткрытой двери.
Костя лежал на койке, положив на ее спинку огромную в гипсе ногу, и читал «Щит и меч». Одно время в поезде буквально все говорили только об этом романе. До того зачитались, что Ступин вместо «Товарищ Шацкин» написал «Товарищ Шварцкопф» и так и отправил письмо в Горноуральский трест начальнику отдела снабжения.
— Э? Костя, — тихонько окликнул Петр. — Здравствуй.
Костя повернул голову, улыбнулся.
— Ну как ты тут? — присел возле него Петр.
— Ничего.
— Ислам боится, что у тебя нога не так срастется… — рассказывал Петр.
…Это ЧП произошло у них в Медвежьем месяц назад. Один парень во время трелевки захватил семь «хлыстов», зачокеровал, махнул водителю, и тот включил лебедку. Вместе с обвязанными тросом лесинами попала «вольная береза». Ее как-то прихватило бревнами и потащило на широкую черную спину трелевщика. Береза яростно сопротивлялась, уперлась одним концом в пенек и стала выгибаться дугой. А когда связка поднялась на щит, вырвалась, разогнулась и полетела…
Помочь Шарипову было нельзя, Петр только закричал дико:
— Исла-а-ам!
И зажмурился.
А когда открыл глаза и побежал, перепрыгивая через пни и бревна, увидел: Ислам вылезал из кучи остывшей золы на месте вчерашнего костра, недоуменно таращил глаза и размазывал на лице сажу. А в трех-четырех метрах от той «вольной» березы, перелетевшей всю вырубку, лежал Костя Плетнев, неловко завернув голову и руку…
— Ну как? — опять спросил Петр, кивая на перебинтованную ногу, рассматривая шрам на щеке: береза тогда не только сломала в двух местах ногу Кости, но и здорово хлестнула ветками по лицу.
— Ничего, — ответил Костя.
— Больно?
— Теперь уж нет.
Оцепеневший Ислам опомнился лишь тогда, когда Костя застонал и пошевелил рукой. Опустился возле него на колени и, плохо соображая, что делает, стал тихонько оттягивать черными от сажи пальцами его веко. Костя открыл глаза, Ислам вздрогнул, спросил тихонько:
— Зачем так, а?
Он не знал, что произошло, кто швырнул его в холодную золу, он только видел вдруг ожившего товарища, который минуту назад лежал мертвым.
Собственно, и Петр не знал, как все было. Ясность внес один из вальщиков:
— Когда вы, Петр Николаич, закричали Шарипову, Плетнев обернулся и увидел березу. Она летела не больно высоко и в аккурат бы въехала в Исламову спину. Плетнев ка-ак прыгнул, как поддал Шарипову, Шарипов улетел в костер.
В дверь заглянула молоденькая медсестра, увидев гостя, порозовела, спросила смущенно:
— Навестить приехали?
— Да, — кивнул Петр и поинтересовался: — Когда вы нашего Костю на ноги поставите? — Пошутил: — Трактора в Медвежьем замаялись без него, из сил выбиваются.
— Все равно ему пока на ту работу возвращаться нельзя. — И вышла из палаты.
— Помнишь, как мы перли тебя по тайге? — спросил Петр, и Костя кивнул, уставившись в стенку перед собой. На стенке висела картинка из журнала, прибитая сегодня Марией Карповной для красоты. А что нарисовано, никак не разобрать — не то цветы, не то овощи, не то люди.
Наскоро сделанные носилки разъезжались, ломались, лопались… Потом уж просто связали несколько тонких берез, сделали подстилку из мха и понесли. Страшно вспомнить, как шли по тропе через болото. Костя часто терял сознание.
— Я боялся, не сотрясение ли мозга у тебя, — признался сейчас Петр и, прощаясь, сказал: — Учти, к моей свадьбе должен быть на ногах!
Костя промолчал. Видно, все еще не мог простить другу, что из-за него насовсем уехала со стройки хорошая девушка Галина.
Петру и самому тяжело думать об этом. Галя пишет из Ленинграда Михаилу Козлову, что до сих пор видит во сне тайгу и трассу. Просит сообщить, как идут дела, до какого километра продвинулась насыпь, с каких карьеров возят грунт.
О Рослякове в тех письмах — ни слова.
…В поселке тогда сразу стало известно, что Петр вернулся из Шурды с девушкой. Похоже, он и не собирался делать из этого тайну. Клавдия в раскрытые двери конторки видела, как хлопотливо-заботливо таскал он от раздатки тарелки с едой, как расставлял их перед своей суженой. В том, что большеглазая тоненькая девушка его невеста, Клавдия не сомневалась: на лице Петра, как на ладошке, все написано. Любовь у него. Пришел, видно, срок.
А девушка хорошенькая. Никого Петр не видел, кроме нее. Он даже не заметил, как в столовой появилась Галина.
Только тогда увидел, когда она с подносом подошла к его столику…
Клавдия не слышала разговора, но хорошо видела лицо Петра. И ждала: как все получится, что теперь будет.
А Петр улыбнулся Гале радостно, помог снять с подноса тарелки. Когда она села, указал ей на свою девушку, видимо, познакомил их. Та протянула руку над столом, и Галя пожала ее.
Потом поднялась и пошла к окну раздатки. Постояла там с минуту и вышла на улицу.
В тарелке остывал ее суп. Вот Петр начал оглядываться. Галины все не было. Каждый раз поворачивался, когда стукала входная дверь. Нету Галины.
Невеста Петра, видно, поняла что-то. Перестала есть, сидела с опущенными глазами. Но вот взглянула. Будто вопрос задала Петру.
А он и сам расстроился. Отодвинул тарелку со вторым, поставил на это место локти, пальцы сцепил у подбородка. Повернулся к невесте и стал говорить. Она слушала и все смотрела ему в глаза. Потом притронулась к его руке и быстро поднялась. Он тоже встал, и оба пошли из столовой.
Клавдия — к окну.
Девушка шла к «Дому офицеров», а Петр вышагивал в сторону поселка мехколонны.
Похоже, дала ему невеста совет повидаться с Галиной. Значит, поверила.
Клавдия не осуждала Петра. Любовь — дело такое. Постороннему тут все равно не разобраться. И уж лучше бы не совались люди!
Петр не нашел Галю в конторе, отправился к ней домой. Дверь была заперта изнутри.
— Галя! — приблизив губы к щели, негромко окликнул Петр. — Открой, пожалуйста!
Галина не ответила. Но было ясно, что она дома.
Он стоял перед дверью и старался разобраться в том, что произошло, вспоминал, что было у них с Галей. Да, она нравилась ему. Он дружил с ней, ходил в кино, танцевал в клубе. Бывал у нее дома. Он любил разговаривать с ней, спорить, хотя она нередко «загоняла его в угол» и выигрывала спор.
И больше — ничего.
У них была хорошая дружба, уж сейчас-то Петр знает это точно.
«А может, она ушла из столовой совсем не из-за меня? Вспомнила что-нибудь и убежала».
— Галя! — уже более настойчиво произнес Петр. — Открой! Ну-что ты в самом деле…
Нет, она ушла после того, как он сказал: «Познакомься, Галя, это Фая, моя невеста».
— Галя… Я люблю ее. Слышишь? Давай поговорим. Мы же с тобой друзья…
За дверью было тихо.
— Вот уж такого я не ожидал от тебя, Галя! — расстроенно проговорил Петр.
И ушел.
— Она очень любит тебя, — узнав обо всем, сказала Фаинка.
— А ты?
— И я тоже. Очень!
Фаинка вздохнула совсем по-бабьи и продолжала задумчиво:
— Галя, наверно, уедет отсюда.
Петр энергично запротестовал:
— Ты не знаешь ее. Она никуда не уедет, пока не достроит дорогу. Ей здесь не климат, а она работает. Галина очень любит трассу.
— А тебя еще больше, — упрямо обронила Фаина. — И, наверно, уедет.
— Ну что ты такое говоришь, Фая!
— Я бы уехала.
На другой день Петр снова разыскивал Галю, но ее не оказалось в поселке — ушла на участок. А на следующее утро он отправился в Медвежий. Чувство радости от того, что в Кедровом его теперь будет ждать Фаинка, было омрачено.
Но Петр все-таки не допускал мысли, что Галя может уехать.
Однако именно об этом спустя две недели ему хмуро сообщил вернувшийся из поселка Костя Плетнев.
— Так, наверно, в отпуск, — смущенно предположил Петр.
Костя очень красноречиво посмотрел на него, бросил окурок и пошел.
«И все еще не хочет знакомиться с Фаинкой, — идя сейчас из больницы, с обидой думал о Косте Петр. — А при чем тут она? Вот интересные люди!»
И хотелось ему привести такой пример. Полгода назад приехал по назначению в Кедровский леспромхоз молодой инженер Георгий Лихой. Фамилия у него боевая, а на самом деле Гошка очень скромный и, между прочим, симпатичный парень. И вот влюбился в Галину. Поджидал ее у столовой (Мария Карповна быстрее всех «засекла» это), нередко захаживал на участки трассы, где Галя работала, провожал в поселок. Ну и что? Она танцевала с ним в клубе. Георгий и домой иногда к ней заходил. Галка книги ему давала, журналы. Ну и что?! А потом уехала, даже не попрощавшись. А Гошка остался со своей любовью. Тут кого винить будем?
Петр знал, что Георгий выпросил у Мишки Козлова адрес Галины, но переписываются ли они — не допытывался.
А вот на свадьбу свою Георгия Лихого он обязательно пригласит. Никаких претензий к Гошке у Петра не было и нет. И он даже считает, что Галка, возможно, упустила свое счастье. Уж фамилия-то, во всяком случае, ей бы здорово подошла — Галина Лихая! Лучше не придумаешь.
«Уж привет-то мне хоть раз могла бы через Мишку передать», — с обидой завершил Петр свои воспоминания.
Проходя мимо, заглянул в окно столовой. Клавдия Маклакова и еще какая-то деваха развешивали ситцевую занавесь, отгородив от длинного помещения довольно большой угол. Наверняка для московского начальства.
Петр посмеялся про себя и твердо решил не участвовать в готовящемся спектакле. Он бы сегодня же уехал в Медвежий, если бы не Фаинка.
— А сколько сейчас времени? — войдя в контору, поинтересовался высокий плотный человек. Наверно, его удивило, что в конторе много народу, хотя рабочий день окончен.
— Половина восьмого, товарищ начальник, — ответил Ступин и шагнул к Елене Праховой, оказавшейся поблизости.
— Сидите все в кабинетах, нечего в коридоре торчать!
И повел гостей к себе.
Их оказалось немало. Тут были Малыгин, Гурьянов, заказчик Клестов, начальник комбината из Шурды, мостовики, лесники и даже нефтяники. Петр удивился: откуда взялись, на чем добирались? Руководитель из главка, как магнит, вытянул всех за собой.
Кузеванов без приглашения сел за ступинский стол, и мгновенно началась «летучка». Как будто возобновилась прерванная беседа. Никто не говорил долго; короткие вопросы, как мячи, перелетали от одного к другому, не задерживаясь, отскакивали и лаконичными ответами летели обратно.
— Лежневку за Медвежьим стоит ли вести далеко?
— Не надо. Дорого. Все завозите зимой. Гурьянов вон построил — деньги на ветер.
— Нам бы тупичок небольшой…
— Пройдем хотя бы насыпью, тогда и о тупиках для леспромхозов говорить будем.
— Молодежь на Ершике клуб просит.
— Это временный пункт. Придет укладка, переведем звеносборку, и Ершик потеряет свое значение. Жилье там есть?
— Есть.
— Помыться есть где?
— Есть.
— Все! Больше ничего не будет, товарищи! Ох, — Кузеванов крепко потер виски ладонями, — уж очень душно здесь!
Поднялся и вышел в «приемную», где по приказу Ступина сидела дремлющая Шура.
— Нет ли, голубушка, некрашеного кабинета?
Шура вздрогнула от неожиданности, вскочила.
— Разве что у Валерия Николаевича… — и растерянно подала ключ Кузеванову.
Тот открыл дверь и с удовольствием вошел в прохладную комнату. Включил свет, опять по-хозяйски сел за стол и крикнул:
— Пожалуйста, сюда, товарищи!
Летучка продолжалась. Прыгали мячи-вопросы, отскакивали мячи-ответы, сталкивались на лету.
— Перекусить бы, — наконец сказал Кузеванов. — Мы сегодня толком не ели.
Ступин вскочил, на пути шепнул Петру:
— Ведите в столовую, за полог.
По дороге разговор продолжался: нефтяники выпрашивали вагончики под жилье, мехколонновцы — трубы для водоотвода, Чураков расхрабрился — пожаловался, что нет запчастей к «Дружбе».
— В больнице у нас, товарищ начальник, медикаменты хранить негде. Мыслимо ли, вместе с другим инвентарем держим, — подкараулила Кузеванова Мария Карповна.
— Слышал, хорошая у вас больница.
— Очень даже хорошая, товарищ начальник. Народ с удовольствием ложится к нам.
Дорогу неожиданно преградил пьяный человек в распахнутой телогрейке.
— Обман! — притоптывал он вихляющимися ногами. — Все на обмане! Жидкий подлесок — одна цена, густой — совсем иная. А здесь? — ткнул он пальцем в Петра. — Все под одно идет! Правильно это? Неправильно!
Из-за угла дома выскочила женщина, схватила пьяного за шиворот, но тот упирался.
— Да я здесь и часу жить не намерен. Летом комаров своей кровью поил, а сейчас на койке мерзну, руководство даже про дрова не заботится…
— Иди-ка ты, иди, не путайся под ногами у добрых людей, — тянула его женщина, и пьяный, пытаясь вырваться, свалился под ноги Кузеванову. Женщина закрыла лицо платком и заплакала.
— Только тут и жизнь увидела с ребятишками, — горько всхлипывая, говорила она. — На хорошую работу определили, квартиру дали. Люди какие! Чего нету — иди проси, всегда выручат. А из-за него… — Она вдруг яростно пнула мужа валенком, и тот, уже поднявшийся на четвереньки, рухнул снова.
— Зачем же так, — смущенно проговорил Кузеванов, а Петр подхватил пьяного под мышки, оттащил его к столовской поленнице.
— Товарищ начальник! — женщина приложила к груди обе руки. — Он без меня не уезжает, — кивнула на поленницу. — А я больше не хочу мотаться за ним. Товарищ Хохряков, — повернулась к кадровику, — из городов в два счета выселяют пьяниц и тунеядцев, а вы чего глядите?
— Вот к нам и выселяют, — хмуро заметил Хохряков. — Шкафы от них ломятся.
Когда двинулись дальше, Петр счел нужным разъяснить:
— А с подлеском дело давнее. Сначала не знали, как выписывать наряды. Платили одинаково и за густой и за жидкий. По площади. Ну и получался обсчет.
— Выходит, не зря вам попало сейчас от этого критика? — улыбнулся Кузеванов.
— Все уже забыли про те обсчеты. А ему, — Петр бросил насмешливый взгляд на пьяницу, — больше поговорить с вами не о чем. А хочется!
Ступин встречал гостей на крыльце. В столовой у ситцевой занавески стояла принаряженная Клавдия. Она быстро оглядела пришедших, сразу отметив, что Заварухина нет. Значит, и сегодня не приехал с Ершика.
Вымыв у порога руки, Кузеванов несколько оторопело поклонился Клавдии, кивнул посетителям, поспешно доедавшим ужин.
— Сюда, пожалуйста, — улыбнулась Клавдия, и Кузеванов, наконец оторвав взгляд от красавицы, прошел за цветастый полог. За ним волной вкатились остальные.
Петр не собирался задерживаться здесь, обещал Фаинке прийти ужинать в «Дом офицеров». Но ему хотелось поговорить с Гурьяновым, рассказать о своих делах, расспросить про новости, узнать что-нибудь о Звяньгине. Они только пристроились в дальнем углу за столиком, освобожденным шоферами, как из-за ситцевого полога выглянул Малыгин и позвал Гурьянова:
— Иди-ка сюда, друг любезный, вопрос к тебе имеется.
Петр посидел какое-то время, но поняв, что Гурьянова скоро не выпустят, поднялся.
В сумрачном углу столовой кто-то все еще «тюкал» рукомойником. Петр всмотрелся и узнал Ступина. Тот вымыл руки, вытер полотенцем и, неслышно шагая, приблизился к занавеске. Постоял в нерешительности. Из-за полога доносились голоса, вот кому-то довольно резко ответил Кузеванов…
Ступин все стоял. Потом направился обратно к умывальнику, намочил ладонь и начал тереть ею рукав своего кителя.
«Почему не заходит? — снова усевшись за стол, удивленно следил за Ступиным Петр. — Боится, что ли. Поднял такую суматоху, заставил выгребать мусор из всех углов, контору до сих пор держит по кабинетам «на стреме», а сам топчется у порога…» Петр почувствовал что-то похожее на презрение, но еще сильнее была досада, почти злость на тех, за ситцевой занавеской: могли бы и вспомнить, что хозяин-то здесь все-таки Ступин. И уж совсем неожиданно кольнула острая жалость к этому заметно постаревшему за последнее время человеку.
Ступин подошел к вешалке, стал искать свое пальто.
«Неужели уйдет?»
Тот долго рылся в кармане, достал носовой платок, сухо высморкался, положил платок обратно и все стоял у порога.
Петр взял стакан и звякнул им по грязной тарелке.
Ступин огляделся и буквально ринулся к Рослякову, обегая пустые столы.
— Ну вот, хоть найдем минутку поговорить, как там у вас, в Медвежьем. А то сегодня сутолока такая, людей понаехало!
Из кухни с большим подносом вышла Клавдия и осторожно направилась в отгороженный угол, но, почувствовав движение в столовой, оглянулась.
Петр приподнялся, многозначительно потыкал пальцем в свой загроможденный грязной посудой стол. Она кивнула и ловко пробралась к ним.
— Ой, где расселись! Посуда не убрана, клеенка не вытерта.
— А нам тут нравится, — заявил Петр и сгреб со стола тарелки, переставил на соседний.
— Не надо, не надо! — захрипел Ступин, увидя, что Клавдия поставила им хлеб, салат, колбасу. — Несите сначала туда!
— Ничего, не умрут, — не снижая голоса, ответила Клавдия. — Мне выгоднее в первую очередь свое начальство накормить, — игриво добавила она.
— Точно! — одобрительно подтвердил Петр, довольный, что Клавдия все поняла и правильно ведет себя.
— Спасибо, у нас теперь все есть, — торопил Ступин. — Теперь туда несите.
Клавдия скрылась за пологом, и шум там мгновенно стих.
Примерно через полчаса, когда уже наелись ухи, покончили со вторым, в столовую вышел Кузеванов, взглянул в сторону кухни, но вдруг заметил Ступина и Петра. Внимательно посмотрел на них, чуть пожал плечами.
— Вы что же это, товарищи?.. — В голосе одновременно слышались неловкость и досада. — Вы что же это отгородились от нас? — уже шутя, подергал он занавеску. — Неужели вдвоем веселее?
— А нас трое, — Петр указал на Клавдию, вышедшую из кухни с клюквенным морсом.
Кузеванов с откровенным восхищением посмотрел на женщину.
— А вы хитрецы! — сказал Ступину и Петру. — Я иду к вам, а то с меня там три шкуры дерут.
Ступин, освобождая место, поспешно пересел к Петру. Петр еле удержался, чтобы не пихнуть его локтем в бок — мол, соображаешь? Сам к нам пришел! И нечего тушеваться, ты тут, в тайге, не шишки сшибаешь, а дорогу строишь. Скоро благодаря тебе Кузеванов приедет через болота в классном вагоне со всеми удобствами!
Но Петр только чуть покровительственно переставил тарелки Ступина на свою сторону.
Клавдия моментально появилась с прибором для Кузеванова.
— О нет, товарищи, пасую! — поднял тот руки. — Поел, больше не могу. Все!
Из-за полога вышел Малыгин.
— Вон вы где!
Подставил стул, сел рядом с Кузевановым, хитро прищурился на Ступина и Петра.
— И начальник, и заместитель пируют, а кто дорогу строит?
Петр улыбнулся в ответ, а Ступин начал оправдываться:
— Петр Николаевич только вчера прибыл из Медвежьего, больше месяца не имел выходных.
Малыгин взглянул на Ступина с веселым удивлением, а Кузеванов сказал:
— Кроме того, они не пируют. Это там, за шторкой, — добавил выразительно, — есть что закусить.
Подошла Клавдия, и Кузеванов обратился к ней:
— Вы все куда-то убегаете. Посидели бы с нами.
Клавдия присела к столу.
— На угол нельзя! — живо предостерег ее Кузеванов, и Малыгин, смеясь, передвинулся на другой стул, освободив свой для Клавдии.
— Ей не страшно сидеть на углах, — махнул он рукой.
— Слушайте, — обратился к Клавдии Кузеванов, — почему вы у меня ничего не просите, а?
Все рассмеялись.
— Она, что ей нужно, с нас хорошо требует, — сказал Ступин.
Из-за полога один за другим начали выглядывать возбужденные бурными спорами люди. Кое-кто одевался и уходил, кое-кто возвращался. Заказчик Клестов направился было к их столу, да с полпути повернул обратно.
«Вот-вот, теперь вы потопчитесь там, а мы с высшим руководством посидим», — веселился Петр, поглядывая на Ступина. А тот вдруг откинулся на спинку стула, положил ногу на ногу, что-то спросил у Кузеванова, затем обратился к Малыгину.
Петр добродушно наблюдал за начальником. «Артист! Никто ведь не видел, как ты болтался у рукомойника. Сам себе экзамен сдаешь».
Только руки чуть выдавали Ступина, скручивали и раскручивали край клеенки.
— Ну все, товарищи, — решительно поднялся из-за стола Кузеванов. — Завтра нам раным-рано ехать на трассу.
Прощаясь, поцеловал руку Клавдии.
— Спасибо за угощение, а еще больше за то, что посидели с нами.
Они ушли, не заглядывая в «закуток», откуда все еще доносились редкие голоса.
К вечеру следующего дня весь поселок обсуждал курьезный случай — потерялся заказчик Клестов. Мехколонновский мастер Лысков вызвался пристроить на ночлег заказчика и увел в какой-то дом. Утром целая шеренга машин гудела у конторы: подрядчики, субподрядчики, все начальники давно сидели в кабинах, а Клестова не было.
Побежали к Лыскову, разбудили, а он не мог вспомнить, куда «пристроил» заказчика: поселок разросся, все домики одинаковы, поди догадайся, в каком спит Клестов.
Забежали в один, в другой — нету. Московский руководитель наконец рассердился: больше, говорит, ждать не намерен, не по гладенькой дорожке ехать.
Разоспавшийся Клестов потом догонял их на попутной машине и целый день ходил красный от смущения. Сказывают, даже претензий на трассе лишку не выставлял, а все больше помалкивал.
Свадьба Петра и Фаинки состоялась только в начале декабря — раньше не сумели. Зато столько событий подарками подкатило к этой свадьбе! На Ершик из Шурды через болота пришел мотовоз. Первые звенья пути, собранные на базе-времянке, улеглись по насыпи в сторону Кедрового… В постоянном поселке заложили каменный вокзал, а в «приемной» у Ступина на всю контору звенел единственный пока телефон. Шура вздрагивала от этих звонков.
— Приедешь? — кричал в трубку Петр.
— Приеду.
— Вот молодец! Звяньгина прихвати, обязательно!
— Так он же в Болгарии, с делегацией какой-то…
— Жаль! Ну сам приезжай непременно.
— Ладно, — обещал Гурьянов.
За неделю до свадьбы в Кедровом неожиданно появился Глазырин. По-хозяйски вытащил из мешка домашний свиной окорок, бережно расставил на полке банки с соленьями, бутылки с «зельем» собственного производства. Дочь не спрашивала, совсем он или ненадолго, и он не говорил о своих планах.
А дня через четыре Петр таинственно сообщил Фаинке:
— Глазырин М. К. с Пролетарской, 16, устроился на таежную электростанцию, получил место в общежитии.
Фаинка ойкнула и припала к груди Петра. Возвращение отца было самым драгоценным подарком к ее счастливому дню.
Свадьбу играли в столовой. Клавдия расставила на подоконниках букеты с кедровыми ветками, над местом, куда усадили молодых, опустила с потолка надутый оранжевый шар, изображающий солнце. Солнышко улыбалось во весь рот, веселые «жмурики» разбегались от голубых, как незабудки, глаз.
— Пусть будет у вас жизнь светлая, счастливая! — поднимая граненые стаканчики, желали гости.
— Пусть родится у вас сначала дочка, а потом сыночек. Дочка поможет маме с братишком водиться.
— Желаем тебе, Петенька… Петр Николаевич, успехов в учебе, продвижения по службе…
— Горько, горько!
— Уж и правда горько! Горько-о-о!
Гурьянов приехать не смог, передал Петру поздравительную телефонограмму. Зато за столом сидел смущенный, ошарашенный весельем и шумом охотник Иларион. Петр неожиданно встретил его утром в магазине. Тот покупал в полосатые домотканые мешочки макароны, лапшу, крупу, соль. Петр обрадовался, расспросил о стариках, пригласил Илариона на свадьбу.
— Нет уж, девка, ехать надо.
— Ты на чем?
— На лошаде́.
— Слушай, завтра утром уедешь. Оставайся!
Иларион остался.
И вот сидел сейчас в шумном застолье, только после четвертой стопки осмелел и заговорил со своей тихой соседкой.
— А у вас тут, парень, хорошо.
— Очень хорошо у нас.
— Может, еще выпьем? — предложил Иларион.
— Разве что немножечко… А вы кто будете?
— А тут я, девка, неиздалека, — махнул рукой Иларион и единым духом опорожнил пятую…
Не было на празднике и Кости Плетнева — лечение затянулось. Но он все-таки прислал с Марией Карповной открытку, поздравил Петра с законным браком. От поздравлений невесты воздержался.
Леспромхозовец Георгий Лихой на свадьбу пришел, сидел за столом рядом с Михаилом Козловым.
Вдоль столов, выискивая «старожилов», ходил Хохряков и читал какое-то письмо.
— Вспомни, был у вас в поезде такой Заквасов? — пытал он Максима Петровича.
Плотник сдвигал аккуратно причесанные брови, силился вспомнить.
— Заквасов? — не один раз переспрашивал он.
— Заквасов Иван Селиверстович, — повторял кадровик.
— Вроде был… А может, и нет.
Мария Карповна увидела, как муж направился с письмом к мирно беседующим Александру Прахову и Василию Чуракову. Она выскочила из-за стола, схватила Хохрякова за рукав.
— Да сядь ты, суматоха, — зашептала ему в ухо. — Кого они сейчас вспомнят? Потом разберешься со своим Заквасовым.
Ей не хотелось, чтобы он мешал дружной беседе. Помирились наконец-то люди, и слава богу.
Леха-механик привел на свадьбу черноглазую девушку, приехавшую на стройку с Бирюсы, ухаживал за ней, подкладывал на тарелку всякую закуску… Захватил большую горсть кедровых орехов и осторожно высыпал перед девушкой на стол. Вот склонился и что-то сказал ей на ухо.
«Господи! — смеялась про себя Клавдия. — Только позову — и вся любовь!»
Сегодня она кухней не занималась. Напропалую кокетничала с Глазыриным, Бердадышем и другими мужчинами. Даже хмуроватого Федора Мартынюка не оставила в покое, выволокла на танец и, заглядывая в глаза, говорила хмельно, чуть насмешливо:
— Ну и как тебе живется, Федя, с твоей Настюрой?
Настюра услышала, смех сбежал с лица, притихла за столом.
Только Петра не трогала Клавдия. Ни-ни! За ту записочку, которую он передал ей перед отъездом из Айкашета, никогда не сделает она ничего плохого ни ему, ни Фаинке. Пусть живут да радуются.
— Эй, Леха!
Механик быстро склонился к «бирюсинке», будто не слышал.
Наталья Носова отвела Клавдию в угол.
— Чего ты бесишься, Кланька? Оттого, что Заварухина твоего нету, красоваться не перед кем?
— А ты чего своего придурка не привела? — скривила губы Клавдия. — Боишься, хохотать станет? Так здесь ведь свадьба, не поминки. Пусть бы похохотал вволю. — И крикнула: — Эй, Леха, иди-ка сюда минут на двести!
Механик привстал. Клавдия, как гипнотизер, всматривалась в его широкую спину. Леха оглянулся…
— Увела ведь, холера! — всплеснула руками Мария Карповна, когда за Лехой и Клавдией захлопнулась дверь. — Ни себе, ни людям!
Она с жалостью посмотрела на осиротевшую за столом «бирюсинку», ухватила за пиджак проходившего мимо Козлова.
— Миша, иди-ка поухаживай за девушкой.
— П-почему я? Вон лучше Гошу попроси. Он ведь — Лихой.
— Сам иди, дурень! Заучился насмерть! Смотри, глаза у девушки распрекрасные.
Тут внимание Марии Карповны отвлек мехколонновский экскаваторщик. Парень явился на свадьбу без приглашения. Сейчас он ловко отплясывал чечетку, не сводя ласковых глаз с молоденькой медсестры. Мария Карповна вспомнила, что уже видела их вместе в клубе на танцах.
«Уведет из поезда невесту!»
А красивый экскаваторщик раздобыл где-то гитару и начал петь про черного кота. Ему громко хлопали, со всех сторон сыпались заказы:
— «Подмосковные» спой!
— «Зачем ты мать меня родила…»!
— Этот… как его… «Не вынуждай меня». Или как? «Не искушай»!
Но певец слышал только один нежный голосок:
— «Голубую тайгу»…
И запел с таким чувством, с такими переливами в голосе, что Мария Карповна не выдержала и отвернулась утереть платочком слезы. Про себя решила советовать медсестричке выйти замуж за этого парня и увести его из мехколонны в Горем.
Тайга и в самом деле стояла сейчас вся голубая, искристая. Луна с трудом пробивалась сквозь вершины деревьев и, будто отдыхая, свободно плыла над широкой просекой-трассой.
— Тебе холодно?
Петр распахнул свое пальто, и Фаинка зарылась у него на груди.
— Мне тепло…
— А почему дрожишь?
— Просто так…
— Не бойся…
— Я не боюсь.
Они еще долго ходили по морозному поселку. Наконец Петр чуть замедлил шаги возле «Дома офицеров». Фаинка решительно шагнула к двери, открыла, и они вошли в хорошо натопленную, кем-то прибранную тихую комнату, в которой сегодня не было даже Байкала…
А луна все плыла и плыла над голубой тайгой. Только она видела, как из барака, где жила Клавдия, вышел Леха-механик. Неверными шагами направился по узкой тропе, добрался до первого кедра, обхватил его руками и заплакал, тяжело содрогаясь большим телом. Кедр послушал, послушал и тихонько начал швырять в Леху пригоршнями легкого снега, будто хотел успокоить, охладить его в горе.
Больше Леху в поселке не видели. Волновались, подозрительно глядели на осунувшуюся Клавдию, догадываясь, что это она выжила парня из поезда, а может, и с бела света. Говорили разное, но что произошло в ту ночь с Лехой — не ведали.
Пожалуй, только Наталья Носова, хорошо зная подругу, могла предположить, что было…
Увела тогда хмельная Клавдия Леху назло всем, а больше — самой себе. Разобрала белую постель, распустила по спине волосы, впервые показалась Лехе во всей красе. А потом одумалась, побелела от злости, от гордости — добился молокосос, чего хотел! — надавала по щекам, выгнала и приказала сгинуть с глаз долой!
А может, и не так было, Кланьку не спросишь. Как с тех пор сомкнула губы, так и не раскрывает их. Наталья, взявшая отпуск, дня через три уехала с Васей Ракушкиным к московским врачам.
Вскоре Хохряков получил от Лехи телеграмму — тот просил выслать его документы в маленький уральский городок, до востребования…
Как-то, возвращаясь домой, Клавдия увидела идущего ей навстречу высокого человека и сразу узнала его. Он, видимо, тоже. Остановился в нерешительности, посмотрел в сторону. Бежать было некуда — по бокам узкого тротуара глубокий снег.
А она могла свернуть к ремонтным мастерским. Раньше бы так и сделала. А сейчас пошла прямо. Вот уже рядом она, лицом к лицу.
— Валерий Николаич, — проговорила Клавдия с легкой усмешкой, жалея его. — Не бойтесь вы меня, не обегайте. Работайте со спокойной душой. — И приложила руку к груди, чтоб поверил: — Прошло у меня к вам…
Хохряков здорово просчитался, решив, что дед Кандык с радостью выйдет на работу, когда начнется его «кровное дело» — укладка пути. Начальник отдела кадров торжественно обставил этот момент — послал к старому путевому мастеру Шуру с лакированной цветастой открыткой, на обороте которой написал своим ровным нажимистым почерком:
«Милости просим, Иван Матвеевич, обучать нашу молодежь!»
Дед напыжился от гордости, надел новую рубаху, новое пальто, прибыл в контору. Хохряков встал, вышел ему навстречу, крепко пожал руку.
— На вас, Иван Матвеевич, вся надежда.
Дед Кандык дня два усердно учил молодых рабочих, а на третий день, оказавшись на трассе, Хохряков увидел такую картину: Иван Матвеевич сидел на рельсе и, размахивая руками, Что-то рассказывал девчатам и пареньку, приставленному к ним бригадиром.
— Перекур? — подсел к ним Хохряков.
Девчата и парень смущенно ухватились за кирки и лопаты, а дед Кандык так и не встал с рельса, решив, видно, разом обрубить концы.
— Я свое отрубил, товарищ Хохряков, — не дожидаясь вопросов, начал он. — Нахожусь на заслуженном отдыхе. Рыбаки пригласили меня на хорошую должность — караулить их моторы и лодки. Избушку мне на берегу строют. — И вздохнул, чувствуя виноватость. — А так я всегда помогу, в любой момент, пожалуйста. Разве мне трудно?
Майским днем дед Кандык возвращался на попутной автомотрисе из «командировки». Рыбаки посылали его в Шурду закупить всякой рыбацкой утвари, крючков, лесок, замков для ящиков с моторами. В этом же вагончике ехали заказчик Клестов и еще несколько человек, как дед понял, связистов и проектировщиков чуть ли не из Москвы. Всю дорогу они спорили, чего-то доказывая друг другу, останавливали автомотрису, выскакивали на влажную после первых дождей землю, чего-то мерили и опять шумели. Клестов как налился кровью в Шурде, так все еще не побелел.
Улучив момент, когда заказчик первым сердито влез в вагончик, дед Кандык спросил с любопытством:
— Чего это они на тебя наскакивают?
Тот сел на крашеную скамейку, отвернулся к окну. Но, видно, велика была досада на этих приезжих упрямцев, захотелось пожаловаться.
— Понимаешь, чего хотят? Кабель заложить в земляное полотно по бровке сантиметров на семьдесят. А я не желаю! И вот почему. При эксплуатации — случись в кабеле повреждение — придется все расковыривать, насыпь тревожить… Вот они чего хотят!
— Черти, да и только! — с полным участием откликнулся старый мастер. — Им только путь разворотить, а там как хошь разбирайся.
Он тоже сердито посмотрел на возбужденных людей, влезших в автомотрису.
На какой-то очередной остановке связист, надувшись, не вылез вслед за всеми, давая понять, что ему осточертели эти бесплодные споры с заказчиком.
Дед Кандык чуть придвинулся к нему.
— Чего это Клестов-то налетает на тебя?
Молодой московский представитель закурил сигарету, затянулся и сказал:
— Не хочет, чтоб кабель в путь зарывали, ему, видите ли, удобнее, чтобы он на ветру болтался, чтобы повреждения сразу видно было.
Дед уважительно кивал:
— Да он ведь, заказчик-то наш, Клестов, козел упрямый. Росляков с мехколонновскими инженерами неделю назад готовый участок ему сдавал, так ни метру не принял. А сам лонись уснул в одном дому — найти не могли. Московский начальник весь издрог в кабине.
Тут зашли в вагончик остальные спутники, и дед умолк.
Он с удовольствием проехал бы на автомотрисе до самой речки, но Клестов и москвичи вылезли напротив конторы, и водитель дальше не поехал. Дед топал по шпалам к месту своей работы на причал, думая о том, что хотя заказчик Клестов и московские командировочные тянут в разные стороны, а все равно добиваются, как лучше для производства.
Митрофановна выскочила из крошечной избушки, увидев его в окно.
— Приехал жив-здоров, слава богу!
Дед внимательно смотрел на приткнувшиеся к берегу, закрепленные цепями лодки.
— Петр Росляков уехал?
— А нет, Матвеич, не уезжал.
— А куды его лодку девала?
Митрофановна уставилась на берег.
— А куды же я ее подеваю… Туточки где-нибудь.
Дед Кандык бросил мешок на землю, подошел к ящикам, в которых держали моторы. Отсчитал третий с краю, дернул замок, и тот вывалился вместе с дужками. Мотора на месте не было.
— Угнали ведь лодку-то! — набросился дед на Митрофановну. — Кто ты после этого, да и только!
— Да я все туточки, все туточки была…
— «Туточки»! Как вот я теперя Рослякову докладывать стану? Мотор у него новый, купленный. Не чета «Стреле». И где я его найду, Петра-то?
— А они с утра вон на Малой речке, — махнула на тайгу Митрофановна. — Чевой-то прорвало у их…
— «Прорвало»! — сердито передразнил дед и пошлепал по раскисшей тропинке.
Малая речка наделала дел. Взбодренная наплывом весенних вод, промыла свое старое, засыпанное зимой русло и ринулась под свежий путь, вымывая и унося землю. Целое звено висело в воздухе без всякой опоры, пройти по нему страшно, не то что проехать. С самого раннего утра Петр, путевые рабочие и бригада плотников усмиряли эту «малявку», которая летом высыхает чуть не до самого дна: сделали запруду, речка пошла по двум руслам, наконец вогнали ее в одно, новое. А старое заложили мешками с грунтом, забили тесом, засыпали.
Теперь нужно было восстановить насыпь в размытом месте. Вагон со щебнем, подогнанный совсем для другой цели, был рядом. Но как заехать на голый путь? Рискованно.
— А ничего, лишь бы четыре колеса вошло! А люка разбивать над самой дырой надо.
Совет дал откуда-то взявшийся дед Кандык. Петр посмотрел на него без особого удивления, он был озабочен создавшейся ситуацией.
— Нет, товарищ начальник, лучше вывалить грунт на полотно, — засомневался кто-то из плотников.
— А потом трактором растолкать, — добавил бригадир-путеец.
Все это Петр знал и сам, но такой вариант займет не менее суток. Потребуется вагонов шесть балласта, и если каждый разгружать на полотне, а потом перелопачивать… Нет, это не дело, когда впереди остановилась укладка. Отсюда видно, как тускло поблескивают на солнце рельсы последнего звена, а дальше идет пустая серая насыпь.
Петр склонен был рискнуть, а тут еще старый путевой мастер то же самое предлагает.
— Не сковырнемся? — Петр выразительно повернул вниз кулак с оттопыренным большим пальцем.
— Ой да! В войну-то над такими ли канавами болтались! — презрительно фыркнул дед на усмиренную речушку.
— А кто на люки встанет? — спросил Петр, оглядывая людей. Тут были молодые, не очень-то опытные путейцы, бригадир — недавний солдат. Люки надо разбивать одновременно с обеих сторон, а то вагон «сыграет» в речку да еще и мотовоз за собой утянет. Но главное — риск для людей.
— А хоть бы я встану с одной стороны!
Дед Кандык всячески хотел угодить Петру, так как собирался, выбрав подходящий момент, сообщить ему о пропаже лодки и мотора.
Петр с сомнением оглядел хлипкую фигуру деда. Ведь тюкнуть-то надо с силой и не промахнуться. Но решил все-таки понадеяться на его многолетний опыт.
— Начнем, пожалуй!
Старый путеец встал одной ногой на край насыпи, второй уперся в подмытую водой шпалу. На другую сторону так же пристроился Петр. Водитель мотовоза по его команде натолкнул вагон на обнаженный путь…
— Р-раз!
Трахнули ломиками по крюкам. Люки открылись, но, видимо, все-таки не одновременно. Вагон «затанцевал» на рельсах, дед не успел убраться и вместе с балластом укатил вниз, а Петр спрыгнул, зажмурился, прикрыв голову руками, — ему показалось, что вагон валится на него.
Через минуту плотники и путейцы хохотали, наблюдая, как из-под балласта выбирается дед Кандык. Петр сбежал к нему, протянул руку.
— Ну как, ничего? — спросил с тревогой.
— Ничего-то ничего, — отплевываясь щебенкой, ответил дед, — да лодку твою угнали.
— Кто угнал? — радостно справился Петр. Он был доволен, что все так благополучно закончилось: и вагон разгружен за какие-то минуты, и сами живы.
— То-то и оно, что следов не оставил, — продолжал дед. — Дужки в замке вывернул и мотор уволок…
— Как, и мотор тоже? — Это обеспокоило Петра. Совсем недавно они с Глазыриным купили в Шурде новый мощный мотор «Москва».
— То-то и оно, что с мотором. А я в командировке был… Беда, да и только!
— Детектив какой-то… — призадумался Петр.
— Вот и именно!
И все-таки радость от удачи в рискованном деле пересилила. Петр крикнул водителю мотовоза:
— Гоните за щебенкой! Быстрее!
Остальные вагоны разгружать будет уже легче. Сегодня восстановят насыпь, а завтра можно спокойно продолжать укладку.
Вечером Фаинка встретила Петра встревоженная.
— Приходили с электростанции, спрашивали, почему папа на работу не вышел, не сменил напарника.
— А где же он?
— Не знаю. В общежитии нету.
— На вон-те, на вон-те, — совсем как бабушка Пелагея, похлопал себя по бокам Петр. — Детектив в двух сериях! — И посоветовал Фаинке: — Беги домой, а я поищу его.
Петр сидел на корме в обнимку с новым мотором «Москва». Нос лодки высоко вздымался над разрезной волной, брызги разлетались в стороны, росой падали на прибрежные травы, на прошлогодний рыжий осот и на ярко-зеленый нынешний.
На берегах белым цветом бушевала черемуха, порхали редкие бабочки. Кулики зигзагами мчались впереди лодки, будто заманивали ее куда-то. Порой отчаянно бились на воде глупые утки, стараясь убежать от мотора.
Петр ехал и на все корки ругал Глазырина…
В тот вечер, идя на розыски тестя, он увидел его в коридоре общежития. Глазырин сидел на маленьком ящичке и стягивал сапоги. Из комнаты вышла Шура. Узнав Петра, так и замерла с большими домашними тапками в руках.
— Давай, — тоже смутившись, проговорил Глазырин и спросил, не глядя на зятя: — Сосед мой где?
— Разве что в столовку ушли или в клуб… — пролепетала Шура и почти побежала в конец коридора, в свою комнату.
Петр, хитро усмехаясь, встал перед Глазыриным.
— Сейчас я, — сказал тот, зная, что с зятем долго в молчанки не наиграешь…
…В день свадьбы Петра и Фаинки Клавдия Маклакова то и дело заигрывала с Глазыриным, рассказывала ему что-нибудь озорное, посмеивалась над его «вдовством» и убегала донимать других мужиков.
Глазырину было лестно, что эта красавица обратила на него внимание и даже пригласила танцевать. Танцевать он не умел, но, чтобы как-то удержать Клавдию возле себя, нарушил запрет Петра и намекнул, что ездил на лодке к староверам и видел там такое, что только в музеях выставляют напоказ. Клавдия была возбуждена, слушала невнимательно и все порывалась куда-то бежать. Тогда Глазырин стал подробно рассказывать про стариков. Живут в тиши, не знают, чего в мире творится. Хозяйства у них махонькие, из брошенных домов крапива произрастает. Живут так тихо, будто и нет их на земле.
— Ну да? — недоверчиво усмехнулась Клавдия и вскоре увлекла куда-то Леху-механика.
— Я думал, ничего она из того разговору не упомнит, — оправдывался перед зятем Глазырин, — а она назад два дня вызвала меня ночью из общежития и стала просить: свези да свези ее к тем староверам.
Глазырин как раз отдежурил смену, впереди свободные сутки. Прикинул: вода высокая, мотор хороший, можно поспеть.
Выехали ранним утром. Ключ от ящика Глазырин решил у Петра не брать — Клавдия приказала никому ни слова не говорить про эту поездку.
Доехали. Привез ее к Полуферье. У той уж девятый родился, нарекли Зиновием по тому же «Прологу»… Иларион был на лове.
Клавдия пошла по хутору знакомиться со старухами, платок по-ихнему повязала, губы поджала, не улыбнется никому. Во всех избенках была, в брошенные тоже заглянула.
— Хорошо-то как! — сказала.
А дед Фиогней заужимался сразу:
— Если нравится, оставайся. На помочь позовешь, и тебе домик справим.
— А я останусь, — объявила Клавдия.
— Я, конечно, подумал: шуточки шутит. А как пришло время отправляться, она и взаправду не едет, — рассказывал Глазырин. — Я в лодку уселся, мотором затарахтел, думаю, испугается, что оставлю ее, живо залезет. Нет! Стоит на берегу со старухами и ручкой мне помахивает. «Езжай, я здесь жить буду». Я опять не верю, пошутил еще:
— Одна? Может, меня с собой оставишь?
— В монастырь с мужиками не уходят…
Лодка круто завернула по изгибу реки, и Петр еле успел пригнуть голову — огромный, темный ствол упавшего дерева преградил дорогу. От неожиданности Петр выпустил мотор, и через секунду лодка крепко ткнулась носом во влажную землю. Ухватившись за крепкие космы осота, Петр выскочил на берег и пошел к месту, которое только что удачно проскочил.
Это не завал, не дерево. Это широкая черная труба, и, между прочим, под ней можно свободно проехать.
Петр сел на трубу, поглаживая ладонью ее шершавые бока. Подумал — если пойти на юго-восток, можно наступить на пятки нефтяникам: труба вышла из-под земли и, видимо, совсем недавно вписалась в этот пейзаж.
Опять понеслась лодка… Петр вернулся к мыслям о Клавдии.
Она отсутствовал уже три дня. Удалось выяснить: Клавдия договорилась с поваром, сказала, что поедет в Шурду, использует заработанные «отгулы». Глазырин при встречах многозначительно поглядывал на зятя, давая понять, что дело плохо. Послушать Глазырина, так выходило, что Клавдия ушла совсем, не хочет больше жить «в миру».
Петр бы только посмеялся над этими бреднями, если бы не смущало ее поведение в последнее время. Клавдия стала нелюдимой, осунулась, притихла. И Петр пошел к Ступину. Тот без разговора дал ему пару дней, не спрашивая, для чего они нужны. После того маленького «застолья» во время приезда Кузеванова Ступин очень изменился к Петру: сам предложил перебраться из Медвежьего в Кедровый, поручил руководить укладкой пути, освободив от мелких хозяйственных забот.
Вот уже и знакомый маленький причал, тропка, карабкающаяся на высокий косогор. В поселочке тихо. Старики, потоптавшись в огородах, наверно, легли отдохнуть. Полуферья, однако, не спала — чистила в хлеву у коровы. Вокруг нее толпились ребятишки.
Она встретила Петра хмуро, даже когда он вывалил на стол груду разноцветных конфет, не смягчилась. Он выставил банки со сгущенным молоком одну за другой. Женщина молчала.
— А где Иларион?
Кивнула на полати.
Иларион спал, уткнувшись носом в замызганную подушку. С полатей несло самогоном.
Белая курица Анисья рылась возле ног хозяйки, кошка Машка сидела у чурбана, на котором когда-то крутился Глазырин. И та и другая уставились на Петра. На скамейке замерла Клавдия.
Только для бабушки Пелагеи ничего не изменилось, повернувшись к собеседнице, она продолжала громкий разговор:
— А жена-то у его есть?
Видимо, Клавдия сжала ее руку, подала сигнал, потому что бабка быстро оглянулась, увидела во дворе человека, вгляделась в него, заплакала:
— Да неужели это Петя!
Встала, опираясь на клюшку, и припала к нему, приговаривая:
— На вон-те, на вон-те… Приехал, навестил… Теперь и помирать можно.
Петр усадил ее, вытащил из сумки ситец, коробки с вермишелью… Бабушка Пелагея развернула отрез, ахала над каждым цветочком, над каждой загогулинкой. И расспрашивала:
— А как там Фаинка-то голубушка и отец-то ее родный, Михаил Клементьевич?
Клавдия ошеломленно наблюдала за всем. Петр наконец поздоровался с ней.
— Здравствуйте, Петр Николаич, — ответила без обычной усмешки — просто не могла еще, видно, прийти в себя от неожиданности его появления.
— Можешь не величать, — сказал Петр, и отвернулся. Увидел наполовину вскопанный огородик, неуделанные грядки.
— Помогла бы лучше, у людей уже все посажено, — проговорил хмуро и взял лопату, стоявшую у дверей сарайчика.
— Я помогла, — тихонько отозвалась Клавдия. — Это мы после обеда посидели немного…
Петр многозначительно посмотрел ей в глаза.
— Почему Иларион пьяный на полатях валяется?
Та сразу поняла, к чему он ведет.
— Не из-за меня, — ответила быстро.
И рассказала историю, о которой ей со слезами поведала Полуферья.
Иларион изменился с тех пор, как вернулся со свадьбы Петра. Однажды, напившись, выскочил ночью на улицу, побежал по еле приметным заснеженным тропам в середину хутора, кричал, потрясая кулаками:
— Заели жизнь мою, никого, окромя зверья да вас, не вижу! Галактифон в леспромхоз нанялся, избу там рубит. А я в лесу погибать должен…
А на другой день, отрезвев, ходил из дома в дом, валился в ноги, просил прощения. Старики не могли понять, в чем он кается перед ними — глуховаты все, да и спали ночью, не слышали ничего.
А через неделю умер столетний Пуд Иваныч. Иларион выдолбил в мерзлой земле неглубокую могилу, поставил староверский крест и опять запил — считал, что он накликал смерть на Пуда Иваныча. Не стал помогать Полуферье по хозяйству, реже уходил на промысел, не выполнил охотничий план… Мать вся извелась с ребятишками…
…Вниз по течению лодка неслась еще быстрее, Клавдия не успевала разглядеть цветущие берега. Да она почти и не смотрела на них, не обращала внимания на уток, убегающих от мотора, на ондатр, переплывающих речку, на щучьи всплески в тихих омутах. На все это она нагляделась, когда ехала с Глазыриным.
А сейчас смотрела на Петра, сначала тайком, коротко, а потом поняла: он ничего не замечает. Сидит за мотором и неотрывно смотрит куда-то мимо нее, вперед. Ей кажется, порой он забывает, что не один в лодке. И она все чаще и откровеннее задерживала на Петре взгляд и сама надолго задумывалась…
…Нанялся к ним на стройку парень по фамилии Сбанц. Активный такой, грамотный. Сразу нашел общий язык с молодежью, самодеятельность организовал, концерты ставил. Но однажды проснулись общежитские девчата, хватились: у одной кофты нет, у второй — плаща, у третьей — часов ручных. Парни проснулись и тоже недосчитались: кто костюма, кто пальто, кто шапки…
Не знали, на кого подумать, и милиции нет. Решили посоветоваться со Сбанцем. Хвать — и он пропал. На вешалке болталась старая телогрейка, на табуретке лежал поношенный костюм, а что поновее — исчезло.
Петр Росляков как раз из Медвежьего прибыл, узнал обо всем и быстро сообразил: кроме как в сторону Шурды бежать Сбанцу некуда. Взял с собой двух парней и кинулся догонять сначала на МАЗе, а когда пошла дорога — на дрезине.
Клавдия была в тот вечер в клубе. Смотрела фильм «Подвиг разведчика». Только кончилась картина, зажегся свет — услышала голос Петра:
— Не расходитесь, товарищи!
Петр вывел на сцену несуразного круглого человека.
— Знаете такого?
Молодежь закричала:
— Сбанц это! Только толстый больно!
Петр подергал за рукав ворсистого коричневого пальто.
— Чье?
— Мое…
— Бери.
К сцене пошел парень, и Петр сдернул пальто со Сбанца, кинул его в протянутые руки. И опять спросил:
— Чей?
— Мой…
Петр содрал со Сбанца пиджак, заставил снять брюки. В зале поднялся хохот, но Петр даже не улыбнулся.
— Бери! Чья?
— Моя! — пискнула какая-то девчонка.
Петр стащил с вора красную вязаную кофту.
— Бери. Чье?
— Мое…
— Чей?
— Мой…
Сбанц «худел» у всех на глазах.
— Стриптиз! — захохотал какой-то густо обросший бакенбардами парень. Длинные волосы лежали у него на плечах.
— Побрейся, — посоветовал ему Петр. — И подстригись.
Вытолкнул полураздетого Сбанца в фойе и вернулся на сцену. Сказал тихо, но внушительно:
— У нас в поезде такое не водится. Чтоб больше ничего подобного не было.
И ушел.
Клавдия возвращалась из кино вместе с Мартынюками. Федор долго молчал, размышляя, а потом сказал:
— Рисковый парень!
— Ага, — поддакнула Настюра. — Такого генерала украсть!
— Да не про картину я, — отмахнулся Федор.
— Про Сбанца? Надо же навздевать на себя столько! Кочан капустный.
Федор даже остановился.
— Об этой швали я и рассуждать не хочу. Я про Петра Рослякова говорю — молодец парень, с корнем дерет!
…Клавдия, задумавшись, неотрывно смотрела на Петра, он чуть нахмурился, передвинулся на корме от ее непонятного взгляда, но теперь она ничего не замечала. Вспомнила утреннее прощание на берегу…
Иларион виновато топтался у причала, на поляне кучкой сбились старики, тут же бегали ребятишки охотника. С косогора, все телом привалившись к старой сосне, напряженно наблюдала за отъездом Полуферья.
Петр затащил в лодку канистру с бензином и молча внимательно посмотрел на Илариона. Тот отвел глаза.
— Пить, парень, не стану, — снова пообещал он. — Не сомневайся…
— Ну а как насчет…
— Нет, — понурил голову охотник. — Поздно им, девка, в люди. Пусть маются по-старому. Я их не брошу.
…Взгляд Клавдии стал менее рассеянным, вот совсем сосредоточился, тепло охватил загорелое лицо, светлые строгие глаза, скользнул по темным усикам, по твердо сжатым губам. Остановился на руках, уверенно лежащих на рокочущем моторе.
«Красивый какой стал… Совсем взрослый мужчина. Сколько уж ему теперь?.. Лехе ровесник…»
Петр неожиданно заглушил мотор.
— Перегреется, — бросил коротко и, не коснувшись Клавдии, как молодой ловкий зверь, выпрыгнул на берег. — Вылезай, отдохни.
— Да ладно, посижу я, — откликнулась Клавдия и вдруг заговорила горячо:
— Вижу испереживался ты, Петя. Зачем уж так-то? Всех не обогреешь. Сердца не хватит. Тайга здесь глухая, бескрайняя, может, и еще где сглупа затаились старики. Что с ними сделаешь? Их ведь вывозили, уговаривали. Сами они добра себе не хотят. — И, помолчав, добавила: — Да в конце концов поселковый Совет у нас заимелся. Он пусть и заботится.
— Вот это идея! — воскликнул Петр. — Спасибо, Клавочка!
Кинулся к черемухе, наломал белых пахучих веток, охапкой бросил их на колени Клавдии и вскочил в лодку, крепко опершись на упругое плечо женщины. Мотор загудел, затрещал на всю тайгу.
Клавдия пересела на нос лодки. Теперь ветер бил в лицо, от волны летели прохладные брызги. Навстречу неслась узкая зеленоватая лента реки, по берегам мелькали рыжие стволы деревьев, откатывалась назад белая пена черемухи. Была такая невероятная скорость, что Клавдии на миг показалось: она одна умчалась далеко вперед, а Петр отстал и уже не догонит.
Клавдия повернулась и крикнула ему:
— На меня-то, дуру, не сердись, Петя! Ладно?
А дорога продвигалась вперед, уходила на север. Люди строили ее, отмахиваясь от гнуса, обмораживая щеки, проваливаясь в болота. Были грозные телеграммы из главка, когда не выполнялся месячный план, взбучка от треста за перерасход материалов и горючего, споры с лесниками из-за очистки трассы, из-за костров в тайге…
А дорога все уходила на север. Чтобы ускорить дело, одно из прорабств поезда Гурьянова и Шурдинская мехколонна в обход были заброшены по большой северной реке на конечный пункт будущей магистрали. И оттуда они пошли навстречу Ступину, Рослякову, Заварухину, Мартынюку… — всем тем, кто уже столько понастроил всего в глухих лесах Зауралья.
Каждый километр давался с боем, а потом предстояло еще грозное испытание — приемка пути заказчиком.
Однажды, в жаркий летний день, дрезина с подрядчиками и субподрядчиками неслась к перегону, подготовленному для «смотрин». Заказчик Клестов еще ничего не видел, но уже сидел надутый и неприступный.
Петр не ждал ничего хорошего, а настроение все равно было отличное. Здорово это — катить по дороге, построенной своими руками. Он ехал и вспоминал Мустафу из кинофильма «Путевка в жизнь», его ликующее лицо с узкими, как щелки, глазами. Тот тоже мчал тогда по дороге, которую построил сам. Но у Мустафы были враги, его поджидала беда. А у Петра? У него один «враг» — заказчик Клестов. Ну да ничего, обойдется, не впервой.
Вдоль трассы стояли потемневшие поленницы дров, то и дело встречались груды вывороченных корней, перемешанные с землей и мхом. И все это бурно проросло иван-чаем. Как только пробился через такое месиво к солнцу величавый цветок!
На черную папку Петра с маху шлепнулся какой-то жук с длинными усами и клешнями. Видно, решил проехать километра два-три по железной дороге. Петр долго рассматривая его, потрогал за ус. Жук рассердился, застукал сильными лапами по дерматину папки. Видали безбилетника? Еще и фыркает, не хуже Клестова!
Петр подбросил жука, и тот пошел своим ходом. У него оказались довольно большие крылья.
Остановилась дрезина. Конец лирике.
Клестов сошел на путь, оглядел откосы, ковырнул носком ботинка щебенку между шпалами.
— Хотите сдать перегон, — сказал, ни к кому не обращаясь.
Никто не откликнулся.
— Хотите сдать перегон? — взглянул он на своих молчаливых спутников.
— Хотим, — признался Петр.
— А, я вам сейчас покажу фокус, — Клестов крепко сжал губы, выдохнул через ноздри.
— По-моему, мы не в цирке, — бросил инженер из мехколонны.
— Нет, нет, дайте мне лопату, — разгорелся Клестов. — Я сейчас покажу фокус!
Лопату ему не дали, он сам взял ее с дрезины и тут же, у себя под ногами, начал копать грунт. Все молча наблюдали за ним.
— Так… так… Еще раз… еще два… еще три… — приговаривал заказчик. — Вот она, земелька, еле добрался. А теперь пороемся здесь, — перешел на бровку. Копнул, и все сразу увидели под тонким балластом глину. — Вот она, тут как тут! Так можно?!
— Но ведь путь стоит семь месяцев, могли быть изменения, осадки, — проговорил молодой прораб этого участка.
— Ага! Осадки! Почему же в одном месте он у вас осел, а в другом кверху вылез? — И сам ответил: — Потому что нарушили правила с самого начала.
— Горем же принял насыпь, — вставил мастер из мехколонны, и Петр сердито покосился на него.
— Мы приняли под укладку, но не под сдачу, — напомнил он.
— Ну вот! — развел руками Клестов. — А под укладку иной раз хоть что идет. Ездить-то надо! А сейчас доделывайте. Не приму.
И, чтобы осмотреть водоотводные каналы, сошел под откос.
— Ой, ужас, ой, ужас, ой, ужас, — высыпал Клестов и добавил совсем тихо, почти панически: — Ужас! Что ни метр, то вилюшка. А это что за пришлепка? — указал на маленькую площадку, образовавшуюся, видимо, из остатков балласта. — Убрать!
— Но она никому не мешает, — сказал кто-то.
— А зачем она мне? — спросил Клестов, нажимая на последнее слово, и вытер лицо платком. — Ну и жарища! Вот тебе и Север. Сейчас бы в лесок, к речке. Рыбка есть?
— Есть! — хором ответили ему.
Подрядчики и субподрядчики оживились.
— Можно сгонять на дрезине за удочками…
— Тут недалеко озерцо имеется, щука по метру попадается.
Оживился и заказчик.
— Ох, помню давний случай, — заговорил он. — Сделали мы плот и поехали вниз по речке. Возле одной деревушки причалили к берегу, а колхозники давай просить у нас плот на дрова. Мы подумали да и продали. А сами отошли километра на три, остановились в лесу, опять срубили плот да и айда дальше!
Смеялись подрядчики, смеялись субподрядчики, заливался над своей смекалкой и заказчик.
— У нас тоже интересная история с одной овечкой была, — живо подхватил мастер из мехколонны. — Мы тогда на Братской работали. Один шофер нашел в степи ягненочка, совсем еще горяченького, в пленке. Овечка, видно, скинула по дороге. Принес его домой, пленку сдернул, завернул в вату да и положил на печку. Не надеялся, что живой будет ягненочек. А он ничего, отлежался. Стал его шофер молоком поить, и выросла большая овечка. Как собака ходила за хозяином — до того привыкла к нему. Машина ей очень по вкусу пришлась, даже в дальние поездки брал овечку с собой. Она с ним в кабине сидела, а мы уж в кузове ездили.
Клестов хохотал от всей души.
— Вот чертовка! Она в кабине, как принцесса, а вы в кузове.
Петр рассказал свеженький, только что привезенный из треста анекдот. Кто-то вспомнил еще один…
— Ну и ну! — заливался Клестов. — Я вот думаю — кто анекдоты сочиняет?.. А там что?!
И шариком скатился с откоса.
— Почему эту водоотводную с этой соединили? Разъединить!
На путь поднялся взъерошенный, потный. Спутники уж помалкивали.
С другой стороны трассы подкатила дрезина. С нее соскочил Заварухин.
— Здравствуйте! — протянул руку Клестову.
Тот пожал ее и стоял, несколько озадаченный. При Заварухине отчитывать подрядчиков и субподрядчиков в прежнем тоне не решался, а говорить иначе пока не мог. Большая пестрая бабочка села ему на ухо, медленно помахивала крыльями. Он не замечал ее, и Заварухин, улыбаясь про себя, подумал: «Раз нет пропеллера, почему бы тебе не улететь с участка на крыльях бабочки?» — и тихонько спросил Петра:
— Ну как?
Тот выразительно пожал плечами, ответил вопросом:
— А когда он принимал с первого раза?
В это время Клестов заметил на обочине экскаватор, сбежал вниз и громко похвалил:
— Вот тут ничего не скажешь — чисто роет канавку. После него вручную и делать нечего.
Петр узнал в экскаваторщике, которому так неожиданно повезло, того парня, что лихо отбивал чечетку и пел песни на его свадьбе. Отметил про себя: а канавку-то мехколонновский плясун и в самом деле хорошо роет.
Водитель и путевые рабочие перетащили дрезину Заварухина, поставили на путь с другой стороны. И главный инженер попрощался. Заказчик, взойдя на насыпь, еще успел сказать при нем вразумительно и спокойно:
— Мы, дорогие товарищи, строим с вами дорогу для потомков, а не на месяц…
— Но в условиях тайги… — сунулся кто-то.
— Что в условиях тайги? Что в условиях тайги? — взвился заказчик, увидев, как дрезина Заварухина покатила, набирая скорость. — Все должно быть по одним условиям!
И опять стал тыкать в каждую гаечку, в каждый стык. Так и шли вперед метр за метром. Пустая дрезина, как та овечка, преданно следовала за ними…
Вечером Петр возвращался домой измотанный. Возле одного домика увидел на скамейке Костю Плетнева. Тот неумело держал на коленях белый сверток.
— Здорово, мамуля, — уныло бросил Петр и, присев, отогнул край белой простыни. Еле разглядел крошечную мордашку, улыбнулся:
— Не матерится еще?
— Девчонка же, — презрительно напомнил Плетнев.
Петр протяжно вздохнул.
— Не принял? — догадался Костя.
— Нет.
— Анекдоты рассказывали?
— Ага…
— Вот черт! — Костя беззвучно перебрал губами: в последнее время он почему-то стеснялся ругаться при Рослякове.
Костя только вчера прибыл из Медвежьего, был первый день в отпуске. Решил провести его вместе с женой и дочкой, которых не решался увозить из Кедрового. Хотя в Медвежьем есть уже и медпункт, и столовая, и даже клуб, но все-таки, случись что, здесь и врачи солидные и к Шурде поближе — садись на рабочий поезд и там.
Петр расспросил Костю про Медвежий и все сидел, домой не торопился: Фаинка дежурила сегодня в интернатной группе детского садика.
— Как тут Ислам? — поинтересовался Костя. — Не видел его еще.
— Без Ислама зашились бы, — ответил Петр. — Дома-то двухэтажные, — кивнул на новый поселок за трассой. — Печей — класть не перекласть!
В клубе кончился сеанс. Люди, оживленно разговаривая, расходились по домам. И вот опять тихо стало в неярко освещенных фонарями проулках.
От дверей женского общежития в сторону мужского шел человек. Неожиданно из-за угла навстречу ему шагнули двое, преградили дорогу. Постояли так. Один вдруг сделал резкое движение, и с головы человека, шедшего в общежитие, слетела фуражка.
Костя и Петр выпрямились на скамейке.
Человек нагнулся поднять фуражку, и один из двух пнул его в спину. Человек упал.
Костя и Петр вскочили.
— Подержи, — Костя сунул Петру ребенка и, прихрамывая, побежал.
— Куда ты со своей коленкой? — крикнул Петр, но Костя был уже далеко.
Он быстро разобрался в ситуации. Два леспромхозовских парня били старшего прораба Михаила Козлова. Тот пытался сдавать сдачи, но ему приходилось туго.
Прежде всего Костя свистнул в свой неизменный манок на рябчика, чтоб создать панику. И добился успеха: одни из парней мгновенно скрылся. Зато другой остервенело лез на Михаила, поддавая ему со всех сторон, и Костя бросился на помощь прорабу.
Из дверей женского общежития выскочила девушка, подбежала к барахтающимся парням, поискала: палку, нашла и стала выжидать момент, чтобы стукнуть по той спине, по которой надо. Дождалась и тюкнула леспромхозовца. Тот увидел ее, растерялся. Михаил Козлов навалился на него, а Костя вылез и отошел в сторонку, чтоб все лавры победы достались прорабу: как-никак красивая «бирюсинка» выбирала сейчас себе жениха. Не упускать же такой товар в леспромхоз?
Костя не поверил глазам своим, когда к месту боя подошел милиционер в полной форме.
— Кто свистел? — строго справился он.
Леспромхозовец поднялся, хотел улизнуть, но милиционер задержал его.
— Пройдемте, граждане!
— У меня ребенок, — кивнул Костя на Петра.
Тот шел к ним, обеими руками прижимая к себе младенца.
— Пройдемте, граждане, там разберемся.
— Где? — с интересом спросил Костя.
— То есть как где? В моем кабинете.
— А я вам что говорил, товарищ начальник? — подбоченился Костя. — Помните? И с работой и с жильем обещал полный порядок.
Милиционер подозрительно посмотрел на него.
— Первый раз вижу тебя…
— Значит, все-таки надумали к нам, на постоянное жительство? — продолжал Костя приятную беседу. — Не пожалеете!
— Разговорчики отставить, пройдемте!
— Товарищ начальник, — сказал Костя, забирая у Петра дочку. — Просто я сейчас бритый и вы меня не узнали. Помните в шурдинской пельменной четырех бородатых шоферов?
Постовой задумался. Чтоб помочь ему, Костя опять вынул манок и свистнул. Из свертка раздался рев.
— А-а, — вспомнил милиционер. — Так это ты приглашал меня на стройку?
— Я, — горько кивнул Костя, немилосердно тряся плачущего ребенка. — Плетнев моя фамилия.
Через полчаса разобрались на месте. Михаил Козлов пошел проводить «бирюсинку», Петр — к себе, а милиционер, держа под руку задержанного леспромхозовца, дружески довел до дому Костю. Тот рассказывал ему про поселок Медвежий: и то там есть, и пятое, и десятое, а милиции нету. Скукота!
— Пока здесь корни не пустили, советую — перебирайтесь к нам! — уговаривал Костя.
Постовой обдумывал предложение. Задержанный леспромхозовец уныло переступал с ноги на ногу.
— А потом и дальше махнем с новым «десантом»! — заманивал Костя и поторапливал: — Ну?
— Там поглядим, — обнадеживающе ответил постовой и попрощался за ручку.
— А как ваша фамилия? — решил основательнее познакомиться Плетнев.
— Разгонов.
— У! — только и смог выговорить Костя.
Максим Петрович, уминая ногами душистые стружки, делал перегородку в очередном двухэтажном доме постоянного поселка. Из прорабов с Ершика его снова перевели в Кедровый бригадиром плотников — трудно было найти для этой работы лучшие руки. Двое из его плотничьей бригады выстругивали рамы, еще двое стучали молотками в коридорчике будущей квартиры.
В обеденный перерыв они ушли в столовую, а бригадир сел на подоконник и стал пить из бутылки молоко, с аппетитом отхватывая большие куски свежего хлеба. У строящегося вокзала увидел Наталью Носову. Она опять обучилась новому делу — стала бригадиром маляров и штукатуров. Вася Ракушкин в деревянном ящике готовил раствор, помешивая палкой. Максим Петрович знал, что Наталья возила Васю в Москву, а вот что ей там про него сообщили — не известно. Сама Наталья не рассказывала, а люди стеснялись выпытывать. Знали только, что пьет Вася какие-то таблетки, вроде бы стал спокойнее, но похохатывает по-своему.
Давно поняли горемовцы, что не мужа себе выхаживает одинокая Наталья, а скорее сына, а лучше того сказать — брата младшего. Никто больше не подсменивался, не ехидничал. Даже Полина Мездрина, которая раньше делала всякие намеки, утихла и, говорят, дала Наталье адрес одной шурдинской знахарки. Сама Полина когда-то ездила туда не раз, но ей не помогли бабкины «присушки»: женился солдат Владик на молдаваночке, уже и сынок растет у него на Малайке…
— Здравствуйте, Максим Петрович!
Бригадир шагнул навстречу главному инженеру, поздоровался за руку.
— С трассы, Валерий Николаевич?
— Да. А сейчас вот на вокзал пришел взглянуть.
— Поднимается вокзал, — кивнул на окошко плотник, — скоро уж под крышу залезет.
Они вместе стали у окна. С высоты второго этажа было хорошо видно, как вырос постоянный поселок. Уже работал магазин, достраивалась столовая. Вдоль линии стояли небольшие постройки для дежурного будущей станции, для вагонников, путейцев. Вокруг вокзала утрамбовывалась площадка под заливку асфальтом…
— Да-а… — задумчиво проговорил Заварухин.
— Ага, — живо подхватил Максим Петрович, словно поняв, о чем думает главный. И добавил лихо: — Всех обманем — построим, а жить не станем!
Заварухин взял его за рукав, подвел к верстаку, предлагая присесть.
— Максим Петрович, — заглянул под мохнатые брови, — хочется мне узнать, почему вы не остались тогда в Айкашете? Ведь вам давали приличную квартиру и совсем уж хорошую работу, на большом комбинате. Почему не остались?
Максим Петрович посмотрел на Заварухина, прихватив нижней губой верхнюю, потом отвел глаза к окну.
— Жалеете?
— Нет, — мгновенно ответил плотник и передохнул с облегчением. — А вы, Валерий Николаич, говорят, пакет из главка получили, — сам задал он вопрос инженеру. — Извините, конечно, что спрашиваю.
— Получил, Максим Петрович.
— Отзывают, выходит, в Москву?
— Пока неофициально. Как говорится, прощупывание почвы. Предлагают подумать, взвесить…
— А что предлагают, Валерий Николаевич, опять извините за нескромный вопрос?
— Не до конца ясно. Не то отдел новый открывается, не то заменить кого-то хотят.
— Наверно, бюрократ завелся, — предположил Максим Петрович и, усмехнувшись, покачал головой. — Конечно, плохо ли им, в главке, заиметь человека, который вот на такой стройке мозоли натер, — кивнул за окно.
— Не знаю, Максим Петрович, как насчет мозолей, но для меня эта стройка — большая школа.
— А для нас, Валерий Николаич? Ведь люди по две, а то и по три профессии освоили. После такой стройки никакая другая не страшна.
Опять помолчали.
— Валерий Николаич, а все равно ведь вы с нами на новое место не поедете…
— Не поеду, Максим Петрович. Потому что… — смущенно начал Заварухин.
— Да вы не стесняйтесь. Я лично так думаю, — бригадир взлохматил пальцами брови, — нам-то бы очень хорошо, кабы вы в главк попали. Не думайте, конечно, что ради блата или еще чего.
— Что вы, Максим Петрович, мне и в голову бы это не пришло, — горячо заверил главный инженер. — Я догадываюсь почему…
— Вот именно, Валерий Николаич. Чтобы был там человек, понимающий нашу жизнь, чтобы интересовался не только тем, сколько лишнего грунта в болото ушло…
Максим Петрович коротко и точно выразил мысль, над существом которой Заварухин раздумывал уже долгое время. Мысленно он не раз вносил в решения главка и даже в постановления правительства пункты, обязывающие улучшить, облегчить эту неуютную, неоседлую жизнь. Он считал сомнительной романтику — «первая палатка», «первый колодец», «первый ломоть свежего хлеба»… Считал, что людей, поработавших в таких поездах лет десять-пятнадцать, надо обеспечивать благоустроенными городскими квартирами. Чтоб человек сам решал, где ему жить дальше и где работать. Уже отсюда, из тайги, Заварухин написал своему бывшему однокурснику в главк, спросил, не делается ли что-нибудь в этом плане. И получил ответ: «Тебя на лоне дикой природы, кажется, на лирику потянуло?»
— Про товарища Кузеванова я плохого не скажу, — продолжал Максим Петрович, — да ведь теперь когда его дождешься? Таких-то строек, как наша, сколько идет в стране? Сам везде не поспеет, так что всякие наезжают…
Смеясь, напомнил, как прошлой осенью прилетел один из главка. Вышел из вертолета, а кругом грязина. Послал экспедитора в контору за руководством. А там, кроме Бердадыша, не было никого — все на трассе. Бердадыш сложил в папку бумаги разные да и отправил тому представителю, пускай, дескать, списывает.
— И помните, Валерий Николаич? — уже без улыбки покачал головой Максим Петрович. — Стал тот представитель списывать наши цифры и складывать в портфель. Вертолет не отправляли, пока не кончил.
Он задумался, дымя папиросой. Молча курил и главный инженер.
— Петра Рослякова в партию принимать пора, — вдруг сказал старый мастер, и Заварухин кивнул понимающе.
На столе лежал синий, тисненный золотом диплом, а вокруг сидели Петр, Фаинка и Михаил Козлов. Петр только что угомонился. Минуту назад он как сумасшедший прыгал по комнате, и Байкал с лаем набрасывался на него.
— Тащи сюда ту «свинью»!
Михаил сбегал в общежитие за своим дипломом, и Петр положил его рядом со своим.
— Граждане! — поднялся за столом. — Однажды старший прораб по имени Михаил Козлов надумал п-подложить Ступину хорошую свинью — обучиться грамоту — торжественно начал он. — Мишка ночами «вкалывал», учился, чтобы Ступин не мог к нему п-подкопаться. А тот и в ус не дул! — потеряв торжественный тон, уже орал Петр. — Еще порой и награждал старшего прораба нейлоновыми рубахами по праздникам!
Фаинка счастливо смеялась, хотя уже не раз во всех подробностях слышала историю про «свинью». Байкал, почувствовав, что снова назревает игра, залаял.
— Ну что, неуч? — Петр схватил свой диплом и потряс им перед носом собаки, — У меня хоть с грехом пополам, хоть с помощью близких родственников, да высшее образование. А у тебя?
Байкал прыгнул на него, и началась свалка.
— Дурень, — покачал головой Михаил. — А еще в кандидаты партии п-приняли.
— А что? — освободившись от собаки, сказал Петр и, сев за стол, принялся с аппетитом есть привезенную из Горноуральска ветчину. — У меня рекомендации хорошие. А теперь еще и этот довесочек, — похлопал ладонью по диплому, — кое о чем говорит.
— Хвастун ты после этого, да и только, — заявил Михаил, разливая по рюмкам коньяк. — За этот «довесочек» вон кому спасибо скажи, — кивнул на Фаинку.
— Спасибо! — отбросив вилку, сложил руки на груди Петр.
— В ногах ты у нее валяться должен, — продолжал Михаил.
Петр немедленно сполз с табуретки и положил голову на колени Фаинки.
— Ноги ты ей должен мыть и воду п-пить!
Петр побежал к печи, схватил таз и уже начал лить в него кипяток из чайника, добавляя заварки, но пришла Шура и сказала, что Петра вызывают в контору.
Домой он вернулся поздно. Пришлось ехать на дальний участок для решения спорного вопроса с мостовиками. В последнее время Ступин чаще всего по таким делам направлял Петра.
Фаинка не спала, сидела на полу возле тумбочки, выгребала из нее учебники и конспекты мужа, туго перевязывала шпагатом.
— Уй! — зажмурился Петр. — Давай закинем их куда-нибудь подальше. В болото!
— Ишь ты! — рассмеялась Фаина. — А я? Или хочешь, как Байкала, оставить и меня неучем?
Петр сел перед ней на корточках, закрыл глаза. Фаинка поцеловала его в щеку. Петр не изменил положения. Она поцеловала его в другую. Он сидел, не раскрывая глаз.
— Я люблю тебя! — догадалась Фаинка.
— А я тебя? — открыл глаза Петр.
— И ты меня!
Он поднял ее, посадил на стол и спросил серьезно:
— Фаинка, это правда, что я окончил институт?
Прошел еще год, отзвенел комарами, оттрещал морозами. Вот-вот уже соединятся два конца новой магистрали: один — идущий на север, другой — навстречу ему, с севера. Уже прощупывали свежий путь тепловозы, тащили маленькие поезда с рабочими, едущими на перегоны, с шурдинскими бабками, которые повадились в тайгу по грибы, на болота по клюкву; ближние леспромхозы отправляли на платформах истомившуюся в ожидании древесину. На новых станциях стояли с флажками дежурные, вагонники бдительно простукивали скаты, стрелочники двигали рычагами.
Настал день, когда Петр Росляков весело напомнил Гурьянову разговор в шурдинском кабинете.
— Ну что, «до лампочки» тебе то болото, под которым речка течет?
Случилось так, что прорабство гурьяновского поезда и Горем встретились как раз на этом месте. Кто думал, что именно здесь придется забивать серебряный костыль! Какие-то шестьсот с лишним метров мешали соединить дорогу, пустить дрезины, мотовозы, поезда с продуктами, с материалами, с людским пополнением.
Проектом было утверждено построить через болото свайно-эстакадный мост и организовать поездную возку дренирующего грунта. Но на это уйдет уйма времени, невероятно дорого будут стоить заготовка свай, конструкций, плотничьи работы. Песчаные карьеры далеко отсюда, а все, что близко, не годится: нужен только пропускающий влагу грунт — песок, галька, супесь.
Как ускорить дело?
И люди думали. Думали возле болота, в палатках, в уже обжитых домиках… Даже дед Кандык прикатил на мотовозе поглядеть на трудное место, покрутил головой — беда, да и только! Вроде болото как болото, не такие пройдены, да под этим речка течет, она еще даст напиться.
Хмурился заказчик Клестов, подозрительно поглядывал на строителей, говорил, что его не проведешь, «на шармачка» не сработаешь — насыпь через болото должна пройти надежная, «не на месяц, а на века», требовал, чтоб та речка была прижата накрепко или начисто выведена из-под пути. Ему говорили, что сработать «на шармачка» никто не собирается, что если по всей таежной магистрали путь определяют хорошим, а на некоторых участках отличным, так кому охота, чтоб какие-то несчастные полкилометра черной кляксой улеглись на новой дороге? Но он все равно хмурился.
Петр подолгу сидел дома ночами, сидел и рисовал на листках насыпь, накладывал по ней путь, штриховал болото, как когда-то Гурьянов в своем шурдинском кабинете. Что-то высчитывал, пересчитывал. Наконец снял с полки перевязанные шпагатом учебники, разворошил их, заглядывал в оглавления и листал страницы.
И однажды сказал Гурьянову:
— А может, пока любым местным грунтом, хоть глиной, перекрыть болото?..
Тот какое-то время смотрел на Петра, потом схватил его за плечи и крепко потряс.
— Черт усатый!
— А что? — продолжал Петр, чувствуя, что идея его совсем неплоха. — Во-первых, быстрее соединимся, и тогда можно будет нормально питать всем необходимым твое прорабство, во-вторых, можно одновременно начинать пересыпать болото дренирующим грунтом. А в-третьих, насыпь-времянка, оставшись рядышком «на века», как сказал бы наш заказчик Клестов, будет далеко защищать, укреплять постоянное полотно!
Предложение докатилось до главка. Оттуда пришла телеграмма: «Обоснуйте, подсчитайте экономию, сообщите результаты».
И опять сидят люди в таежных конторах, в кабинетах треста. Сидит и Петр. Отлично знает: эстакадный мост — дорого и долго, постоянную насыпь быстро не сделаешь. Все пока за насыпь-времянку. Но обосновать, доказать толково не может. Не хватает еще инженерного опыта.
— Давай я тебя побрею, Петя.
Только Фаинке доверяет Петр свои усики, но сейчас отмахивается:
— Ладно, потом.
— Ложись, поспи.
— Лягу. Ну их всех!
«В конце концов Заварухин — главный инженер, вот он пусть и беспокоится. На подмогу ему трестовские умы прибыли. Вот пусть и «доказывают».
— Ма-а-ленький мой, — пряча улыбку, Фаинка гладит его взъерошенные волосы. — Сообразил что-то на свою голову, — целует в макушку, — а теперь ночи не спит, думает.
— Все думают, — вздыхает Петр и, как теленок, трется о ее плечо.
— Поспи.
— Посплю. Ну их там всех!
В конце концов обосновали, доказали, сообщили в главк. От Кузеванова телеграмма: делайте временную обходную насыпь.
И началась на болоте работа…
На стыковом месте стройки Петр часто встречался с Гурьяновым. В часы отдыха садились в сторонке, курили.
— Ты давно был в Шурде, о Звяньгине чего-нибудь слышал? — спросил как-то Петр.
— Нету Звяньгина, Петя… — задумчиво с грустью ответил Гурьянов.
— То есть как… нету? — отпрянул Петр, почувствовав холодок внутри.
Гурьянов недоуменно посмотрел на него. Потом крепко хлопнул по плечу.
— Ну, теперь долго будет жить Звяньгин! Совсем не так ты понял меня, Петя!
И рассказал: отправили Звяньгина в другой конец области поднимать самый захудалый колхоз. Теперь там будет мостить дорожки Звяньгин…
— У-ух! — облегченно выдохнул Петр. — Напугал ты меня.
Петру часто приходилось сидеть и в кабинете, потому что люди стали все больше к нему ходить со своими заботами. Иной раз придет кто-нибудь и скажет:
— Начальник меня к вам направил, Петр Николаич…
Петр, слушая посетителя, думал: «Почему Ступин всех ко мне посылает? Устал, наверно, человек…»
Однажды тот сам пришел к нему. Сел, взял какую-то бумажку и по давней своей привычке начал ее скручивать. Петр заметил, что Ступин похудел, сник, был не очень опрятен. Жена его уехала в Горноуральск, опять жил один.
— Петр Николаевич, — тихонько откашлявшись, заговорил Ступин. — Вы, может быть, даже обижаетесь на меня, что я работу по трассе да и по многим другим вопросам в последние два года на вас валю.
— Да нет, что вы! — смущенно заверил Петр.
— Здоровье у меня, конечно, неважное. Но я не отлеживаюсь, сами видите… Дело в другом.
Петр выжидательно смотрел на него.
— Я это все прошел, — кивнул Ступин куда-то за окно. — И мне уже ни к чему. Слышали такую песню: «Что было, то было, и нет ничего…»?
— Ну зачем вы так?.. — начал Петр, но Ступин, как прежде, властно поднял ладонь.
— А вам это все нужно, Петр Николаевич. Именно на такой стройке и должны вы пройти все это.
И замолчал. Петр тоже ничего не говорил.
— Мне ведь через месяц шестьдесят, — посмотрел Ступин в глаза собеседника.
— Но неужели вы, товарищ начальник… — взволнованно начал Петр.
— Нет, — покачал головой Ступин. — Стройку я доведу. Но на новое место с вами уже не поеду. И Заварухина переводят в главк — это решено. Так что, Петр Николаевич, — развел он руками, — вам буду сдавать дела. Готовьтесь.
Петр вскочил, но Ступин снова сделал останавливающий жест:
— Сядьте, сядьте.
— Нет, нет, — горячо заговорил Петр. — Мне еще рано, я еще…
— Вам уже двадцать восемь, голубчик, — напомнил Ступин.
— Но дело не в этом! — Петр схватил какую-то бумажку, разорвал ее и бросил в корзинку.
Ступин рассмеялся.
— Видите? Не рано. В самый раз.
— Может быть, вы потому так думаете, — волновался Петр, — что я насчет перекрытия болота предложил? Так вам я могу сказать…
— Не только поэтому, — возразил Ступин. — Я еще кое о чем писал в своей рекомендации вам.
— Нет, товарищ начальник…
— Петр Николаевич, — устало проговорил Ступин, — я понимаю — дело серьезное, и верю, что сомневаетесь вы искренне, а не для виду… Давайте закончим пока разговор. Поверьте и вы, что мне небезразлично, кто будет руководить коллективом.
Помолчал немного и заговорил снова:
— Правда, есть еще у вас… — он покрутил пальцами над головой, и Петр, мгновенно нахмурясь, быстро взглянул на него.
— Вот-вот, — улыбнулся Ступин, — раз, два — и вспыхнул наш Петр Николаевич.
Он задумался и, будто отвечая на свои мысли, сказал:
— Это уйдет со временем. А опыт придет. Но уже сейчас, — он поискал слова, теребя бумажку, — у вас есть такое…
Петр, не сумев скрыть любопытства, снова взглянул на него. Ступин прошелся по кабинету и, остановившись возле Петра, неожиданно положил руку на его плечо.
— У вас есть доброта. А она, оказывается, так нужна! — выдохнул как признание. И, заторопившись, продолжал: — Всякое случается в жизни и работе. Бывал я неправ, может, несправедлив…
— К чему вспоминать, — откликнулся Петр, обескураженный.
— …а только именно я первым назвал вашу кандидатуру в тресте.
И не обращая внимания на то, что Петр опять вскочил, Ступин закончил совсем уже шепотом:
— Мне хочется, чтоб вы знали об этом.
Клавдия сидела у себя в конторке, писала заявку на продукты. Строители пообедали, девчата убирали посуду, мыли полы. А в кухне на плите уже все опять булькало, шипело — готовился ужин.
Шура, постучав, заглянула в конторку.
— Вас Петр Николаевич к себе в кабинет приглашают.
— Зачем? — быстро спросила Клавдия.
— Не знаю, разве что по делам каким…
Клавдия открыла дверь, зашла, поздоровалась. В кабинете у Петра сидела Наталья Носова. Она кивнула Клавдии, с тревогой посмотрела на Петра, вернее на бумажку, которую он держал в руках.
— Садись, Клава, — сказал Петр и обратился к Наталье: — Я сегодня же напишу, не беспокойся.
Та поднялась, но не уходила, все глядела на листочек. И Петр, догадавшись, быстро положил его в стол.
«Секреты», — подумала Клавдия.
Наталья ушла, и Петр, улыбаясь, повернулся к Клавдии.
— Есть для тебя интересная новость!
Клавдия усмехнулась: что уж может быть для нее интересного. Петр порылся в папке и вытащил телеграмму.
— Вот. В срочном порядке предлагается послать кого-нибудь на полуторагодичные курсы товароведов в город Омск, — торжественно сообщил он.
Клавдия вскинула на него широко раскрытые синие глаза.
— Уй и красивая же ты! — улыбаясь, зажмурился Петр. — Хоть не гляди на тебя!
— А я тут при чем? — настороженно смотрела Клавдия.
— Что красивая-то? Конечно, это от бога, — рассмеялся Петр.
— Я про курсы…
— А-а! Так уж будто не догадываешься, — продолжал Петр весело. — В Омск надо ехать тебе.
У Клавдии мгновенно в памяти Айкашет… Все уезжают, а ее не берут. Чтоб не мутила воду, не путалась под ногами…
— Подальше с глаз отослать надумали? Почему обязательно меня? Почему?
Петр встал, озадаченный. Ничего подобного не ожидал.
— Значит, ты считаешь, что тебе и учиться нечему? — спросил осторожно. — Уж такая ты всезнающая у нас?
Клавдия молчала.
— Между прочим, до завстоловой вполне доросла Маруся Плетнева, — уже хмуро продолжал Петр. — Поезду нужен хороший товаровед. Я-то знаю, сколько у нас путаницы всякой из-за того, что не имеем квалифицированного работника.
Он сел, все еще недоумевая, почему Клавдия так встретила его предложение.
— У меня же восемь классов всего, — напомнила она.
— А там и сказано — с образованием не ниже восьми классов.
— Все уж перезабыла.
— Вспомнишь. Главное — опыт, а он у тебя есть.
Клавдия все еще волновалась, но теперь уже сама не знала почему.
— Я уеду, а вы построите дорогу да и отправитесь куда-нибудь…
— Ох и дурочка! — проговорил Петр. — Ты что, считаешь свой поезд иголкой в стогу? Да ты где угодно найдешь нас. Приедешь, вступишь в новую должность. И поезду выгодно, и тебе. — Он откинулся на стуле. — Омск — красивый город. Я бывал там. Летом он, как клумба, буквально весь в цветах. Ну? Согласна?
— Поеду.
— Вот и хорошо. Отправляться через неделю, еще все обговорим.
Он вышел из-за стола проводить ее.
— Петя…
Петр насторожился. Клавдия неосознанно шагнула к нему, и он чуть отступил.
— Спасибо тебе, Петя, за все! И первым делом за ту записочку.
— За какую записочку?
— Вот ты забыл, а я ее на память знаю…
И слово в слово повторила самое первое распоряжение молодого заместителя начальника поезда.
Петр несколько смутился, потом сказал весело:
— Ну и правильно! «Что еще за новая мода!» С какой это стати оставлять в Айкашете своего человека?
Прощаясь, сообщил:
— Слышала новость? Наперерез железной дороге по тайге ведут автотрассу. И, представляешь, по проекту она пройдет впритык с поселком наших стариканов. — И рассмеялся: — Кабы еще какой домишко не сковырнула!
— Они знают об этом? — обрадовалась Клавдия.
— Знают, — кивнул Петр. — И, понимаешь, в глазах вроде тревога, а больше того — любопытство.
— Вот так, — вздохнула Клавдия. — Сами не хотят к людям, так люди придут к ним. Иларион, наверно, пуще всех рад?
— Ожил мужик!
Широко распахнув двери, в кабинет вбежала заплаканная Настюра Мартынюк.
— Петя!.. Петр Николаич! Митрофановна скончалась!
— Скончалась?!.
— Ты бы видел, что делается с дедом Кандыком! — плакала Настюра.
Митрофановну похоронили рядом с маленьким Колькой Праховым. Таежное кладбище раздалось. Здесь же были и могилы трех трагически погибших в прошлом году мехколонновцев. Один из них, тот самый экскаваторщик, который на свадьбе Петра так ловко отплясывал чечетку и так хорошо «рыл канавку» на трассе. Взрывники на вырубке временно закопали тол с капсюлем, а место не обозначили. В обеденный перерыв рабочие мехколонны развели большой костер: варили похлебку, кипятили чай. Трое задержались у своих машин, обедали позднее…
Фаинка не может смотреть на эти могилы. Ведь к тому костру, проходя по трассе, подсел тогда Петр. Поел с экскаваторщиками, покурил, погрелся и пошел дальше. А минут через пять взрыв…
На квартиру к деду Кандыку все время заходил кто-нибудь из горемовцев. Старого путейца не утешали, просто сидели возле него. А он лежал на койке и шептал изредка:
— Беда, да и только…
На третий день сказал бабе Лизе:
— А ведь я уж не поеду с вами на новое место.
Баба Лиза не уговаривала, не звала.
— А и правильно, Иван Матвеич, могилка у тебя тут. Попривыкнешь. Да ведь и не бросят тебя наши. Навестят. — И вздохнула: — Все мы так, старые-то, живем-живем — да и нету нас.
— Не хворала вовсе Митрофановна…
— А и лучше это, Иван Матвеич. Вот я себе только такую смертушку и желаю. Чтобы ни на часик не быть в тягость ни дочери, ни зятю моему, Василию Макаровичу.
— А мы бы и не отпустили тебя, — заявил навестивший деда Кандыка рыбак из леспромхоза. — Кто наши моторы стерегчи станет? Их вон сколько развелось на твоем причале. Железнодорожников же тьма понаехала!
Забежала к деду Кандыку Клавдия и встретилась там с Натальей Носовой. Та хотела уйти, но Клавдия остановила ее:
— Погоди, Наташа, вместе пойдем. Завтра я уезжаю.
— Куда это?
— А вот побудем с дедушкой и пойдем ко мне. Все тебе расскажу.
…Они сидели в комнате с пустыми стенами, с окнами без шторок, с полом без домотканых половичков. От «Княжны Таракановой» остались на стенке только четыре маленьких гвоздика. На койке стоял небольшой чемодан, а все остальное унесла к себе новая завстоловой Маруся Плетнева: имущество Клавдии поедет на новое место без нее, там будет дожидаться свою хозяйку.
Клавдия уже все рассказала Наталье.
— Наконец-то образумилась. Я тебе сколько говорила: «Учись, Кланька, учись…»
— И сейчас, как видишь, еду не от своего ума, — усмехнулась Клавдия и добавила задумчиво: — Петр Росляков какой стал… Хоть влюбляйся в него.
Лицо Натальи Носовой мгновенно ожесточилось.
Клавдия, все поняв, сморщилась:
— Да не бойся ты, не бойся. Господи! Пошутить нельзя. — И посмотрела на подругу с настоящей обидой: — За кого уж ты меня принимаешь?
Наталья сказала негромко:
— Может, в Омске найдешь свое счастье и приедешь в поезд не одна.
— И думать про это не хочу!
— А ты не зарекайся…
Клавдия встала, отошла к окну. Обернулась.
— Скажи, какую бумажку тогда положил Петр в стол? Помнишь, когда я пришла к нему? — И поспешно заверила: — Не ради интереса спрашиваю, а хочу, чтобы перед разлукой у нас с тобой все как раньше было.
— Да тут, Кланя, большого секрета нет, — сразу откликнулась Наталья, сама натосковавшаяся по прежней дружбе. — Просила я Петю, чтоб написал к Москву тому профессору, который Васю осматривал. Адрес клиники принесла.
— А что определил профессор?
— В том-то и дело, что ничего толком не сказал. Операцию, говорит, делать пока нельзя. Таблетки выписал… Вот я и подумала, что, может, он Пете как начальнику побольше напишет.
Клавдия сказала:
— Я тут как-то подсела в столовой к Васе, так мы с ним хорошо поразговаривали!
Наталья недоверчиво взглянула на нее.
— Мне кажется, Наташа, таблетки помогли Васе.
— Да так-то он иной раз хорошо соображает, — оживилась Наталья, — а только смех этот… все равно есть у него.
— Ох, Наташка, пусть уж лучше смеется, чем плачет! — воскликнула Клавдия.
Она пошла проводить подругу. Над поселком плыла луна, шумели на ветру вершины кедров. Наталья отметила про себя: Клавдия прошла мимо окон Заварухина, даже не взглянула на них. Вроде и не вспомнила.
Они обнялись у дверей общежития.
Клавдия осталась одна. И чувство тревоги, с которым она жила в эти дни, усилилось. Вдруг стало так не по себе, что захотелось постучать к Наталье в окошко, снова вызвать ее. Клавдия подошла к окну, но удержала себя: «Да что это я, в самом деле… Пойду лягу сейчас, и все пройдет…»
Но пошла не домой, а по главной улочке поселка, которую строители шутя называли «проспектом». Луна освещала щитовые домики, маленькие «выстраданные» огороды возле них, длинные поленницы. На этой же улочке стояли контора и клуб, больница и школа. А чуть в стороне — столовая, где Клавдия еще сегодня давала последние наставления Марусе Плетневой. «На той стороне трассы дома двухэтажные, магазины красивые, а здесь у нас все равно милее, — думала Клавдия, — все обжитое, знакомое. Жалко расставаться».
Этим и объяснила непонятную тревогу, хотя тут же вспомнилось, что оставляла в своей жизни не один такой поселок, а тяжести на сердце не было. Наоборот, ей всегда нравилась предотъездная суматоха, интересно было думать, что ждет впереди, как там будет на новом месте.
Даже отъезд из Айкашета, несмотря на неприятности, казался сейчас Клавдии более легким, чем нынешний ее отъезд из Кедрового.
«Проспект» кончился. Завершал его совсем новый колодец, в котором, по единодушному мнению строителей, оказалась самая вкусная вода. Кое-кто не ленился приходить за ней с другого конца поселка. Жалели люди, что не догадались «копнуть» в этом месте пораньше.
Клавдия опустила бадью, вытащила ее, полную, и напилась.
«В последний разочек!»
И направилась обратно, вглядываясь в темные окна. Шла и называла имена тех, кто отдыхал сейчас за тонкими стенами домов-времянок. Настюра… Федор… Ислам… Галия… Максим Петрович… Елена Прахова… Александр…
«Господи! Ни с кем толком не попрощалась. А ведь они остаются, а я уезжаю. Одна! В первый раз одна, без них еду!»
Клавдия закрутилась на дощатом тротуаре, выискивая хоть одно светлое окошко. Любое! Увидела вдалеке и быстро пошла на этот огонек…
Фаинка разбирала постель. Стояла возле койки в ситцевой ночной рубашечке. Влажные волосы были закручены в большой жгут и уложены на затылке. На полу, возле горячей печки, высыхало пятно от расплесканной воды.
— Мылась? А я проститься зашла. Извини, что поздно так.
— Да что ты! Я же не спала! Садись, Клава!
— Петр на трассе, на том стыке?
— Ага. Вчера приехал, натаскал воды в бак и опять укатил.
— А ты чего дома моешься? Сегодня же обе бани женские.
— Печку топила да и надумала помыться…
Фаинка вдруг смутилась, взяла мокрое полотенце, стала развешивать его над плитой.
Клавдия смотрела на нее, улыбаясь.
— Я правильно догадалась, Фаечка?..
— Правильно…
Клавдия подошла и обняла ее за плечи.
— Петру-то кого надо?
— Сына, Володьку…
— Сколько уж времени, Фаечка?..
— Да всего три месяца…
Клавдия чуть подумала и хлопнула ладонями:
— С ума сойти! Когда я приеду с учебы на новое место, Володьке уж годик будет! — воскликнула с веселым удивлением.
Фаинка рассмеялась:
— На своих ногах к тебе побежит.
— Ага! Телеграмму пришлю, пусть встречает меня Володька!
Счастливо смеясь, Фаинка раскрутила тяжелый жгут волос, встряхнула, и на Клавдию повеяло влажной тайгой. Самой-самой весенней… Когда еще кругом снег, а на проталинках, сквозь прошлогоднюю листву, уже пробиваются к свету первые цветочки… Белые-белые подснежники…
Хохряков сидел в своем кабинете и писал характеристики. Этим же занимались сейчас и в парткоме, и в постройкоме. Многие отличились на трудной таежной стройке — и свои, коренные, и те, что уже здесь накрепко «прикипели» к поезду.
Устала рука. Хохряков выпрямился и посмотрел в окно. Виднелась унылая «облысевшая» площадка бывшего поселка мехколонновцев. В середине лета их срочно отправили на другое место. Уехали субподрядчики, увезли свои домики. Прибывшие в тайгу железнодорожники погоревали: поздно отбыла мехколонна, хорошо было бы с весны раскопать под огороды прогретую землю.
Хохряков подошел к окну. Теперь отлично был виден новый поселок по ту сторону железной дороги. Бельм вокзал, двухэтажные оштукатуренные дома, магазин, сверкающий широкими окнами, школа-десятилетка, баня… Все, что потребуется людям, которые будут здесь жить. И дальше, к северу, по сторонам новой магистрали стоят такие же станции и поселки.
Придет срок, и города будут в этих краях…
А пока что вокруг тайга. Хохряков думал о ней с уважением. Встретила сурово, покорялась нелегко, научила преодолевать трудности. Возмужали люди, поднабрались упорства, опыта, стали увереннее в себе. Спасибо, помогла вырастить своих командиров, своих мастеров. Теперь за ними в люди не ходить, теперь можно и «порыться», принимая новичков.
К станции подошел поезд. Остановиться не успел, а уж вдоль состава побежали двое в разные стороны. Хохряков видел, как они тыкались масленками в каждое колесо, помахивали молоточками. Едва ли три минуты прошло, а тепловоз опять загудел и двинулся дальше, на север. Видно, срочный груз, если самая большая станция в тайге его, можно сказать, на проход пустила. Может, для нефтяников что идет, может — для газовиков… Или еще для кого. Теперь там — жизнь…
Первое время, заслышав гудок тепловоза, Хохряков вскакивал и бежал к окну — хотелось видеть на новой дороге каждый состав. С лесом, с нефтью… Или пассажирский поезд. Если сейчас этим заниматься — работать было бы некогда. К окну уже больше не бегает, но гудки слушает и не перестает радоваться им.
Да-а… Дорогу построили. Предстояли награды. Но ордена и медали найдут своих хозяев уже на новом месте. Не быстро это делается. Бердадыша, например, орден Трудового Красного Знамени отыскал уже здесь, в тайге, а заработал он его на Братской ГЭС.
Хохряков снова сел. Отдохнула рука, надо писать характеристики. Писать обстоятельно, убедительно. Чтобы там, где их будут рассматривать, поверили: достоин этот человек награды.
Вот и еще одна написана. На Мишу Козлова. Все хорошо у парня — образование высшее получил, на работе хваткий, сообразительный, наверняка будет ему в скором будущем повышение в должности. А в личной жизни не повезло. В поезде столько новых семей создалось, а Миша Козлов все ходит холостым. Была у него девушка, та «бирюсинка», которую привел когда-то на Петину свадьбу Леха-механик. Дружил с нею Миша, но вот уехала она в отпуск и не вернулась — видно, зацепила ее где-то другая любовь.
Ну что ж… Так и бывает на больших стройках — один уехал, другой приехал… Вчера пошел Хохряков на вокзал и вдруг видит: незнакомый пожилой человек выдает из вагона в протянутые руки Галии старуху. Хохряков только ахнул: ну, братцы!
— Не померла, выходит? — глупо спросил у Ислама.
— Зачем помер? — осклабился тот. — Отлежался. С нами новая места ехать захотел.
Ну и хорошо, что не померла, думал сейчас Хохряков. Очень интересная старушка! Еще давно слышал он от Галии, что дома бабка всей семье приказывает разговаривать только по-татарски. Имеет уважение к своему языку. Плохого тут ничего нет. Правда, Ислам, наверно, из-за этого никак не научится хорошо говорить по-русски.
Думая об Исламе, Хохряков вспомнил про именные часы, которые тот должен был заработать от начальника главка.
Но дело, кажется, повернется иначе: к ордену представляется печник Шарипов.
Не он один. Многие. И Петр Росляков в том числе.
Хохряков посмотрел на карту «Боевой и трудовой путь». Взял карандаш, подошел к ней и осторожно повел от конца зеленой линии тонкую пунктирную нить, круто завернув ее с севера к востоку.
Вот… Пока легонько, пунктиром… А когда приедут в те места, где будут строить подъездные пути к большому комбинату — вот уж тогда густо наложит Хохряков на этот пунктир зеленую краску.
На улице потемнело, одно за другим угасали окна в поселке, только в отделе кадров горел свет — многое хотелось записать Хохрякову и в свой заветный блокнот. Да решил уж подождать, когда прибудет пассажирский поезд.
Петр увидит огонек и обязательно зайдет рассказать, как съездил, все ли «в ажуре» получилось.
Петр второй день был в Шурде — «закруглял» дела с разными организациями. Управившись с этим, побывал в семье Гурьянова, передал привет от него.
Оставалось купить Фаинке валенки — дело шло к зиме. Пока поезд переберется на новое место, этот товар станет самым ходовым. Лучше приобрести заранее.
В одном из магазинов нашел подходящие по размеру, но обувка эта была такой грубой, твердой, что продавщица сама посоветовала Петру сходить на рынок. Там всегда можно купить легонькие самодельные катанки.
Так и вышло. Петр, довольный, уже уходил с рынка, как вдруг увидел на приступке лабаза одиноко сидящего старика.
— Дедушка Савелий!
Тот встрепенулся, вглядываясь в молодое лицо.
— Не узнаешь меня?
— Никак не признаю, сынок.
Петр напомнил ему о бабушке Моте, о всей той тяжелой истории, в которой дед Савелий был свидетелем.
— А-а-а, — всполошился старик и похлопал Петра по колену. — А у ей уж другой мужик, такой же хапуга, как сама, два сапога пара.
— А семечки у тебя где? — улыбнулся Петр, взглянув на руки старика, упрятанные в суконные рукавицы.
Дед Савелий весь съежился, собрался в «кучку».
— Сын у меня прошлогодь в одночасье помер. Каки уж семечки…
Петр сел рядышком на приступок.
— А живешь где? У снохи?
— Какое! — махнул старик рукавицей. — Через месяц выгнала из родного дому.
Петр вскочил, но дед с неожиданной ловкостью ухватил его за ногу.
— Не ходи, сынок, не бейся за меня. Я и сам не хочу с ей жить. Ты не думай, — продолжал он, — не все такие на нашей улице. Пригрела меня суседка напротив. У ей у самой двое стариков. Ничего, говорит, может, не столкнетесь ложками в одной миске.
— Пенсия есть у тебя?
— А как же! За сына дали. На приварок вполне хватает. Хотели в старческий дом определить, да неохота мне уезжать с нашей улицы.
Петр порылся в кармане, вытащил оставшиеся деньги, набралось двадцать шесть рублей.
— Возьми, дедушка, пригодятся.
— Да что ты, сынок, не надо, — быстро выговорил старик, а сам уже снял рукавицу, протянул желтую ладошку. — Ну, спасибо тебе, приду домой, отдам тетке Лине, скажу, стряпай-ка нам, хозяйка, мясные пельмени да ставь пол-литру!
Петр уже хотел попрощаться, но дед Савелий, видно из великой благодарности, вспомнил еще кое-что из тех времен.
— Девчоночка-то в ихнем доме жила, знаешь? Забыл, как звать… Глазастенькая такая… Так она вместе со своим неродным отцом Глазыриным уехала куда-то далеким-далеко, и обоих их там зарезало поездом.
В груди у Петра до боли сжалось сердце, будто на миг поверило этому жуткому бреду.
— Кто сказал тебе такое? — пришел он в себя.
— Так она же… хапуга ета суседям сообчала.
Петр снова сел, закурил папиросу, глубоко заглатывая дым.
— Та девчоночка глазастенькая — моя жена, — наконец сказал он. — Ее неродной отец Глазырин — с нами, в тайге… Жив-здоров. Женился на Шуре… Так что жива та девчоночка. Понял меня?
Дед ошарашенно глядел на него.
Петр стащил с плеч рюкзак, расстегнул его и вытащил вдвое согнутые мягкие катанки.
— Вот смотри! Это я сейчас купил ей на вашем рынке!
И почти крикнул, заглядывая в глаза старика:
— Ты понял меня? Жива та девчоночка!
Дед понял.
— Вот же паскуда, вот же хапуга окаянная! — замотался, он на приступке лабаза из стороны в сторону.
В Кедровый Петр приехал поздно вечером. По дороге домой неожиданно столкнулся с Георгием Лихим, идущим к вокзалу.
— Ты куда, Гоша?
— Тебя встречаю.
— Здравствуй, — растерянно проговорил Петр и невольно бросил тревожный взгляд вдоль улицы, нашел свое окно с ярким огоньком.
— Дело в том, — поторопился объяснить Георгий, — что я уезжаю рано утром в Горноуральск на десять дней. Хотелось повидаться с тобой.
— Спасибо, Гоша, — облегченно и искренне сказал Петр. — Я бы тоже очень пожалел, что не попрощался с тобой.
Они тихонько пошли рядом, еле умещаясь на узком тротуарчике. Петр думал: сколько встреч было у них с Георгием и на трассе, и в столовой, и в клубе, и в конторе… Но эта, он чувствовал, особая, не похожая на те. И слова должны быть иными. Но они не приходили.
— Выходит, прощай, Гоша? — остановился Петр возле конторы.
— Ну уж сразу и «прощай», — откликнулся Лихой. — Может, еще и увидимся. Живые ведь!
— А что? — ухватился за эту мысль Петр. — Годика через два-три можно прикатить сюда, посмотреть, что вы тут понаделали.
— Через два-три годика мы тут «понаделаем»! — улыбнулся Лихой. — Приезжай!
Петр неожиданно строго взглянул на него.
— Только с умом, Гоша. Мы не для того вам дорогу через тайгу пробивали, чтобы вы тут… все… под корень…
— Ты что это, Петя. — Георгий даже растерялся. — Я ведь не совсем в том смысле. Неужели ты думаешь…
— Да нет! — уже весело отозвался Петр. — Это все из-за фамилии твоей, — пошутил он. — Думаю, ка-ак пойдет леспромхозовец Лихой по тайге, к-а-ак начнет подминать под себя кедры!
Оба рассмеялись.
— Ну, до свидания, Гоша.
— До свидания, Петр.
А сами все стояли на узком тротуарчике.
— Тебе привет от Гали…
— Правда?! — Петр выкрикнул это, не скрывая радости. — Она пишет тебе?
Георгий улыбнулся.
— Точнее будет сказать — я ей пишу доклады о всех таежных делах, о трассе… как тут у нас, что… и прочее…
— Понятно, — кивнул Петр. — Гоша, передай ей большое спасибо за привет! — попросил горячо. — Еле-еле додумалась послать его! — выдохнул сердито.
И крепко пожал руку Лихого.
— Ну, счастливо оставаться, Георгий. Дед Кандык наш тут у вас… Так ты уж…
— Ладно. Не беспокойся, Петя.
— И помнишь, я тебе про тех стариков, про староверов говорил?..
— Ладно. Побываю. Не беспокойся.
— Ну, до свиданья, Гоша! А то Фаинка, наверно, уже волнуется, а мне еще к Хохрякову заскочить надо.
Большого празднества не ожидалось. До сдачи Министерству путей сообщения новую дорогу еще будут «доводить» строители поезда Гурьянова и Шурдинской мехколонны. Но право вбить в нее символический «серебряный» костыль уже было завоевано. Этот почетный акт единогласно решили поручить молодому коммунисту и начальнику поезда Петру Рослякову.
Из Москвы никого не ждали. И как же удивились и обрадовались, когда, возвращаясь с другой сибирской стройки, в Кедровый приехал Кузеванов.
Первым делом повели его в столовую. В ней не было никаких ситцевых «отгородок», на столах громоздилась не убранная после обеда посуда. Смущенные подавальщицы таскали ее в кухню, вытирали заляпанные столешницы.
Вот уже сдвинуты вместе три столика, на них поставлены наспех сготовленная глазунья и кое-какие остатки от обеда.
Ели и разговаривали, рассказывали Кузеванову про свои-дела. А он нет-нет да и взглядывал на широкое кухонное окно, где мелькали девчата в белых халатах. В конце обеда спросил:
— А что же не видно вашей таежной красы?
— Уехала учиться в Омск, — почти одновременно сообщили Ступин и Малыгин.
— Вон как! — не скрывая огорчения, воскликнул Кузеванов и признался: — А я, между прочим, кроме серебряного костыля надеялся увидеть и ее.
— Через год с лишним приезжайте к нам на новую стройку — увидите, — улыбнулся Петр.
— Приеду! — весело заверил Кузеванов.
…Народу собралось много. Прибыли не только строители трассы, но и леспромхозовцы, газовики, нефтяники, железнодорожники. Отзвучали приветствия. Петр уже держал в руках молоток, как вдруг увидел в толпе деда Кандыка.
Тот стоял тихий, отрешенный, будто все, что здесь происходило, его уже не касалось. Петр мгновенно увидел старика не здесь, среди празднично настроенных людей, а в толпе провожающих… Вот шумно погрузились в вагоны люди, с которыми дед Кандык проездил столько лет, пережил войну, испытал и горе и радости. Они уедут по дороге, своими руками проложенной по глухим лесам и болотам, а он останется на свежем асфальте молодой таежной станции «Кедровый»…
— Дорогие товарищи! — голос Петра чуть дрогнул, но тут же окреп. — Попросим старейшего путевого мастера Ивана Матвеевича Кандыка забить серебряный костыль!
Петр сунул молоток под мышку и первый громко захлопал в ладоши.
После короткого замешательства люди откликнулись аплодисментами.
Петр буквально за руку привел ошеломленного мастера, вложил молоток в мелко дрожащие руки, помог направить костыль. Дед Кандык, волнуясь, глянул на Петра, и тот подмигнул ободряюще и еле слышно, но твердо произнес:
— Ну! Ну!
Старый мастер выпрямился, занес над головой молоток и со всей своей многолетней выучкой с одного маху вогнал костыль в путь.
И повеселевшим взглядом — опять на Петра. А тот даже руками развел от восхищения:
— Красота, да и только!
1965—1970 гг.