— Как же ты играешь?

— Как могу. Мне позволяют. Только у меня мало игрушек. Эпонина и Азельма не дают мне играть их куклами. А у меня есть маленькая оловянная сабелька, вот такая.

Девочка показала свой мизинец.

— Она тупая?

— Нет, сударь, острая: она рубит головки у мух и режет салат.

Они дошли до деревни и прошли мимо булочной. Козетта совсем забыла, что хозяйка велела ей купить хлеба.

Человек перестал задавать вопросы и мрачно молчал. Когда они подошли к постоялому двору, Козетта робко дотронулась до его руки.

— Вот мы уже подходим к дому, — сказала она.

— Ну так что же?

— Позвольте мне теперь взять ведро.

— Почему?

— Потому что, если госпожа Тенардье увидит, что вы его несёте, она побьёт меня.

Человек отдал ей ведро.

Минуту спустя они стояли у двери трактира. Потом она постучала. Дверь отворилась.

Козетта не могла удержаться, чтобы ещё раз не взглянуть на большую куклу, выставленную в окне игрушечной лавки.

На пороге показалась госпожа Тенардье со свечой в руке.

— А, это ты, дрянная девчонка! Долго же ты ходила! Наверно, заигралась где-нибудь!

— Сударыня, — сказала Козетта, дрожа от страха, — этот господин хочет переночевать у нас.

На угрюмом лице хозяйки сейчас же показалась любезная гримаса. Но после того, как она внимательно осмотрела одежду незнакомца и его узелок с вещами, эта любезная гримаса исчезла.

— Очень жаль, но у меня совсем нет места, — сухо сказала она.

— Поместите меня где хотите, — отвечал человек, — на чердаке, в конюшне… Я заплачу, как за комнату.

— Сорок су!

— Сорок су? Хорошо.

Человек вошёл в зал, положил на лавку узелок и палку и сел к столу, на который Козетта поспешила поставить бутылку вина и стакан. Торговец, требовавший воды для своей лошади, пошёл её поить. Козетта уселась на своё место под столом и принялась вязать. Человек пристально смотрел на Козетту.

Девочка была худа и бледна. Ей было восемь лет, но на вид можно было дать только шесть. Её руки потрескались от холода, босые ноги были худые и красные. Одета она была в лохмотья, и сквозь дыры одежды виднелось голое тело, покрытое синяками. Ей всегда было холодно, и она привыкла сидеть съёжившись, прижимая коленки одну к другой. И теперь, вернувшись домой вся измокшая, она не осмелилась даже подойти к очагу, чтобы просушиться.

Вдруг хозяйка закричала:

— Да, а где же хлеб?

Козетта, услышав крик хозяйки, поспешно вылезла из-под стола. Она совсем забыла о хлебе. Как все запуганные дети, она прибегла ко лжи:

— Сударыня, булочная была закрыта.

— Надо было постучать!

— Я стучала, сударыня.

— И что же?

— Мне не отперли.

— Завтра я узнаю, правда ли это, и если ты врёшь, то ты у меня запляшешь! А где деньги?

Козетта опустила руку в карман передника и побледнела: денег в кармане не было.

— Ты слышишь, что я тебе говорю?

Козетта вывернула карман. Куда пропали деньги? Бедняжка не находила слов. Она окаменела.

— Ты их потеряла, — закричала хозяйка, — или ты хочешь их украсть? — И она протянула руку к плётке, висевшей в углу над очагом.

Это страшное движение хозяйской руки заставило Козетту закричать:

— Простите! Сударыня! Сударыня, я больше не буду!

Тенардье сняла плётку.

Козетта забилась в угол. Она старалась съёжиться, защитить от ударов своё полуобнажённое маленькое тельце.

В это время незнакомец незаметно для других пошарил в своём жилетном кармане.

— Виноват, сударыня, — сказал он. — Я сейчас видел, как что-то упало из кармана девочки.

Он нагнулся и поискал на полу.

— Вот, — сказал он, вставая, и протянул монету Тенардье.

Но это была совсем не та монета — это была монета в двадцать су.

Хозяйка положила деньги себе в карман и, сурово взглянув на девочку, сказала:

— Чтобы этого в другой раз не было!

Козетта снова спряталась под стол, «в конуру», как говорила Тенардье.

— Кстати, вы будете ужинать? — спросила Тенардье незнакомца.

Он не отвечал. Он, казалось, глубоко задумался.

— Что это за человек? — пробормотала хозяйка. — Нищий? Он не может заплатить ни одного су за ужин. Заплатит ли он за ночлег? Хорошо ещё, что он не присвоил себе денег, которые нашёл на полу!

В это время открылась дверь и в комнату вошли Эпонина и Азельма.

Это были две хорошенькие маленькие девочки. У одной были каштановые, у другой — чёрные косы. Обе были такие весёлые, чистенькие, толстенькие, здоровые, что на них нельзя было не любоваться. Обе были одеты в тёмные шерстяные нарядные платья.

Когда они вошли, госпожа Тенардье воскликнула:

— А, вот и вы наконец!

Она привлекла их к себе каждую по очереди, пригладила им волосы, перевязала ленты, потом, ласково отстранив их от себя, сказала:

— Ишь какие франтихи!

Девочки уселись у огня. Они принесли с собой куклу и весело болтали. Козетта изредка отрывала глаза от своего вязанья и грустно глядела на них. Эпонина и Азельма не смотрели на Козетту. Для них она была чем-то вроде собачонки.

Кукла сестёр Тенардье была старая, полинявшая, вся поломанная, но Козетте, у которой никогда в жизни не было куклы, настоящей куклы, она казалась необыкновенно красивой.

Вдруг Тенардье заметила, что Козетта, вместо того чтобы работать, смотрит на девочек:

— Так-то ты работаешь! Вот я тебя плёткой…

Незнакомец, не вставая со стула, повернулся к хозяйке Тенардье.

— Сударыня, — робко сказал он, — ну пусть она поиграет!

Тенардье грубо ответила:

— Девчонка должна работать, раз она ест мой хлеб! Я не могу её даром кормить.

— Что же она делает? — спросил незнакомец.

— Вяжет чулки моим девочкам, если вам угодно знать!

Незнакомец посмотрел на красные от холода ножки Козетты и продолжал:

— Когда она кончит эту пару чулок?

— Этой лентяйке хватит работы по крайней мере ещё дня на три или четыре.

— А сколько могут стоить эти чулки, когда они будут готовы?

— По крайней мере тридцать су.

— Не продадите ли вы их мне за пять франков?[2]

Тогда сам Тенардье счёл нужным вмешаться в этот разговор:

— Конечно, сударь, если это вам угодно, мы охотно уступим вам пару чулок. Мы никогда ни в чём не отказываем нашим гостям.

— Деньги надо заплатить тотчас же! — сказала хозяйка Тенардье резким и решительным голосом.

— Я покупаю эти чулки, — ответил незнакомец, вытаскивая из кармана и кладя на стол монету в пять франков. — И я плачу за них.

Потом он обратился к Козетте:

— Ну, я купил твою работу. Играй, девочка.

Хозяин Тенардье подошёл, взял монету и молча сунул её в жилетный карман.

Хозяйка Тенардье ничего не сказала. Она кусала губы, и на лице её была ненависть.

Козетта вся дрожала от волнения. Наконец она осмелилась спросить:

— Сударыня, это правда? Я могу играть?

— Играй! — сказала Тенардье грозным голосом.

— Благодарю вас, сударыня, — сказала Козетта.

И в то время, как она благодарила хозяйку, её сердечко полно было благодарности незнакомцу.

Хозяин Тенардье снова принялся пить.

Жена сказала ему на ухо:

— Кем может быть этот человек?

— Мне приходилось видывать миллионеров в такой одежде, — ответил Тенардье.

Козетта оставила своё вязанье, но не вылезла из-под стола. Она всегда старалась двигаться как можно меньше. Из ящика, стоявшего за её спиной, она вытащила какое-то старое тряпьё и маленькую оловянную сабельку.

Эпонина и Азельма не обращали никакого внимания на то, что происходило вокруг них. Они были заняты важным делом — пеленали котёнка. Они бросили куклу на пол, и старшая, Эпонина, несмотря на мяуканье и отчаянное сопротивление котёнка, завёртывала его в какие-то красные и голубые лоскутья. Занимаясь этим трудным и сложным делом, она всё время болтала:

— Видишь, сестра, эта кукла гораздо забавнее той! Она двигается, она кричит, она тёплая. Давай играть в неё. Это будет моя маленькая дочка. А я буду дама. Я приеду к тебе в гости, и ты увидишь мою дочку. Вдруг ты увидишь у неё усы и удивишься. А потом ты увидишь её уши, а потом хвост — и ещё больше удивишься. И ты скажешь мне: «Ах, боже мой!» А я тебе скажу: «Да, сударыня, это у меня такая маленькая дочка. Теперь все маленькие дочки такие».

Азельма с восхищением слушала Эпонину. В то время как хозяйские дочки пеленали котёнка, Козетта пеленала свою сабельку. Завернув игрушку, она взяла её на руки и тихонько напевала ей песенку.

Хозяйка Тенардье подошла к незнакомцу.

«Может быть, муж прав, — думала она. — Может быть, это богач. Ведь бывают среди них такие чудаки». Она облокотилась на стол.

— Сударь… — сказала она.

При слове «сударь» незнакомец обернулся. До сих пор хозяйка называла его не иначе как «любезный».

— Видите ли, сударь, — заговорила она, придав своему лицу умильное выражение, которое было ещё отвратительнее свирепого, — я ничего не имею против того, чтобы ребёнок поиграл немного, раз вы уж так добры. — Но ей надо работать. У неё никого нет.

— Это не ваш ребёнок?

— Ах, боже мой, сударь! Это маленькая нищая, которую мы приютили так, из милости. Она совсем дурочка. У неё, должно быть, водянка — видите, какая у неё огромная голова. Мы делаем для неё всё, что можем, — ведь мы сами небогаты. Вот уже полгода, как мы пишем на её родину и не получаем ответа. Надо думать, мать её умерла.

— А! — сказал незнакомец и снова задумался.

Козетта перестала играть. Она заметила на полу, в нескольких шагах от себя, куклу, которую бросили хозяйские дочки, занявшись котёнком. Козетта оставила сабельку и медленно обвела глазами комнату. Хозяйка Тенардье разговаривала с мужем и считала деньги. Эпонина и Азельма играли с котёнком. Посетители трактира ели, пили вино, пели песни; никто не обращал на неё внимания. Нельзя было терять ни минуты. На четвереньках вылезла она из-под стола, осмотрелась, убедилась в том, что её никто не видит, быстро подползла к кукле и схватила её. Через секунду она была уже снова на своём месте. Она сидела неподвижно, но повернулась теперь так, что загородила собою куклу, которую держала на руках. Никто, кроме незнакомца, который медленно ел свой скудный ужин, не заметил этого.

Радость Козетты длилась с четверть часа.

Несмотря на все предосторожности, принятые ею, она не заметила, что одна нога куклы торчала наружу и огонь ярко освещал её. Эта розовая блестящая нога вдруг привлекла внимание Азельмы, и она сказала:

— Посмотри, сестрица!

Девочки перестали играть и застыли от изумления. Козетта осмелилась взять их куклу! Эпонина встала и, не выпуская из рук котёнка, подошла к матери и стала дёргать её за юбку.

— Не мешай! — сказала мать. — Ну, чего тебе?

— Мама, — сказала девочка, — посмотри! — И она указала на Козетту.

Козетта, поглощённая игрой, ничего не видела и не слышала.

Тенардье закричала голосом, охрипшим от возмущения:

— Козетта!

Козетта вздрогнула так, как будто земля заколебалась под нею. Она обернулась.

— Козетта! — повторила Тенардье.

Козетта тихо положила куклу на пол и разразилась рыданьями.

В это время незнакомец встал.

— Что случилось? — спросил он у Тенардье.

— Разве вы не видите? — сказала Тенардье, указывая пальцем на куклу, лежащую у ног Козетты.

— Ну да. Так что же? — переспросил незнакомец.

— Эта нищая осмелилась дотронуться до куклы моих девочек! — сказала Тенардье.

— И из-за этого столько шуму? А если б она и поиграла куклой?

— Она трогала её своими грязными руками, — продолжала Тенардье, — своими отвратительными руками!

При этих словах Козетта зарыдала ещё сильнее.

— Замолчишь ли ты! — крикнула Тенардье.

Незнакомец пошёл к выходной двери, открыл её и вышел на улицу.

Не успел он выйти, как хозяйка, пользуясь его отсутствием, так больно ударила Козетту ногой, что девочка громко закричала.

Через несколько минут дверь отворилась — незнакомец вернулся; он нёс в руках чудесную куклу, предмет зависти всех малышей деревни. Он поставил эту куклу перед Козеттой и сказал:

— Это тебе.

Козетта подняла глаза; она смотрела на приближавшегося к ней человека с куклой в руке, как смотрела бы на солнце, идущее к ней. Она слышала, как он произнёс слова: «Это тебе»; она взглянула на него, посмотрела на куклу, потом медленно отодвинулась к стене и забилась в самый дальний угол. Она не плакала больше и не кричала; казалось, она не смела даже дышать.

Хозяйка Тенардье, Эпонина и Азельма остолбенели. Даже посетители трактира перестали пить. Наступила тишина. Хозяйка Тенардье, безмолвная и окаменевшая, думала: «Что это за старик? Нищий или богач? Может быть, и то и другое — то есть вор». Хозяин Тенардье смотрел то на незнакомца, то на куклу; казалось, он обнюхивал незнакомца, как он стал бы обнюхивать мешок с деньгами. Но всё это длилось одно мгновенье.

Тенардье подошёл к жене и тихо сказал ей:

— Кукла стоит по крайней мере тридцать франков. Не делай глупостей. Ползай перед этим человеком на коленях.

Тогда хозяйка Тенардье сказала притворно-сладким голосом, обращаясь к Козетте:

— Ну, Козетта, что же ты не берёшь свою куклу?

Козетта осмелилась выйти из своего убежища.

— Моя милая Козетточка, — подхватил Тенардье ласковым голосом, — господин дарит тебе куклу. Возьми её. Она твоя.

Козетта смотрела на чудесную куклу с каким-то страхом. Её лицо всё ещё было, залито слезами, но в глазах уже светилась радость. Ей казалось, что стоит только дотронуться до куклы — и грянет гром.

Но искушение было слишком сильно. Она всё-таки подошла и, обращаясь к хозяйке, робко проговорила:

— Можно, сударыня?

Никакими словами нельзя описать то выражение отчаяния, страха и восторга, которое было на лице Козетты.

— Конечно! — ответила Тенардье. — Она твоя. Господин дарит её тебе.

— Правда, сударь? — спросила Козетта. — Это правда? Эта дама моя?

У незнакомца в глазах стояли слёзы. Он был, казалось, в том состоянии, когда человек боится говорить, чтобы не разрыдаться. Он молча кивнул головой Козетте и вложил руку «дамы» в её маленькую ручонку.

Козетта отдёрнула руку, как будто обожглась. Вдруг она повернулась и порывисто схватила куклу.

— Я назову её Катериной! — сказала она.

Странно было смотреть, как в эту минуту лохмотья Козетты смешались с лентами и чистым розовым нарядом куклы.

— Сударыня, — продолжала она, — могу я посадить её на стул?

— Конечно, дитя моё, — ответила Тенардье.

Теперь уже Эпонина и Азельма с завистью смотрели на Козетту.

^{Никакими словами нельзя описать то выражение, которое было на лице Козетты.}

Козетта посадила Катерину на стул, потом сама села перед ней на пол и молча смотрела на неё.

— Играй же, Козетта, — сказал незнакомец.

— О, я играю! — ответила девочка.

В эту минуту хозяйка Тенардье никого на свете не ненавидела так сильно, как этого незнакомца. Между тем ей приходилось сдерживаться. Она поспешила отправить своих дочерей спать, потом попросила у незнакомца позволения отослать и Козетту.

— Девочка так устала сегодня, — сказала она с притворной нежностью.

И Козетта ушла спать, взяв свою Катерину.

Незнакомец сидел, облокотившись на стол; он снова задумался. Посетители трактира перестали петь песни, и постепенно уходили. Все они с каким-то почтительным страхом смотрели на незнакомца. Этот странный человек, так бедно одетый, так щедро швыряющий деньгами и дарящий каким-то босым замарашкам огромных кукол, был, конечно, человеком, достойным удивления, но в то же время и подозрительным.

Проходили часы; посетители разошлись, трактир заперли, зал опустел, огни погасли, а незнакомец всё ещё сидел на своём месте в том же положении. Только время от времени он менял руку, на которую опирался. Вот и всё. Но с тех пор как Козетта ушла, он не сказал ни слова.

Одни Тенардье оставались ещё в комнате.

— Что ж это, он всю ночь так будет сидеть! — ворчала хозяйка.

Когда пробило два часа, она сказала мужу:

— Я иду спать. Делай с ним что хочешь.

Муж уселся за стол, стоявший в углу, зажёг свечу и принялся читать газету.

Прошёл ещё час. Трактирщик по крайней мере три раза перечел всю газету. Незнакомец не двигался. Тенардье стал возиться, кашлял, плевал, сморкался, скрипел стулом. Незнакомец продолжал сидеть неподвижно. «Может быть, он спит?» — подумал Тенардье.

Наконец он снял свой колпак, осторожно подошёл и осмелился сказать:

— Не желаете ли отдохнуть, сударь?

— Ах да, правда! — ответил незнакомец. — Где ваша конюшня?

— Я вас провожу, сударь, — улыбнулся Тенардье.

Он взял свечу, незнакомец захватил свой узелок, и Тенардье проводил его на второй этаж, в роскошно убранную комнату с мебелью красного дерева, с огромной кроватью и красными коленкоровыми занавесками.

— Что это? — спросил незнакомец.

Это наша собственная спальня.

— Я бы предпочёл конюшню! — резко сказал незнакомец.

Тенардье сделал вид, что не расслышал это далеко не любезное замечание. Он зажёг две ещё не обожжённые восковые свечи, стоявшие на камине. Довольно яркий огонь горел в очаге. Тенардье оставил незнакомца одного и прошёл в свою комнату. Не успел он войти, как жена сказала ему:

— Знаешь, я завтра же выгоню Козетту из дома.

Тенардье холодно заметил:

— Ты слишком торопишься.

Больше они не сказали друг другу ни слова, и вскоре свеча в комнате погасла.

По уходе хозяина незнакомец доставил в угол палку, положил узелок, сел в кресло и некоторое время сидел задумавшись. Потом снял башмаки, взял одну из двух свечей, стоявших на камине, погасил другую, открыл дверь и вышел из комнаты. Он шёл, оглядываясь по сторонам, как человек, который чего-то ищет. Пройдя коридор, он добрался до лестницы.

Тут он услышал тихое дыхание ребёнка. Он сделал несколько шагов и очутился в каком-то углублении под лестницей. Там, среди всякого старого хлама и битой посуды, в пыли и паутине, была постель, если можно назвать постелью дырявый тюфяк, из которого торчала солома, и рваное одеяло, сквозь дыры которого виднелся этот самый тюфяк. Никаких следов простыни. И всё это прямо лежало на полу. На этой постели спала Козетта.

Незнакомец подошёл и долго смотрел на неё.

Козетта крепко спала, совсем одетая. Зимой она не раздевалась на ночь, чтобы было теплее.

Она держала в объятиях куклу, огромные открытые глаза которой блестели в темноте. Время от времени девочка глубоко вздыхала — казалось, она сейчас проснётся — и судорожно прижимала к себе куклу. Около постели стоял один её деревянный башмак. Открытая дверь рядом с конурой Козетты вела в довольно большую тёмную комнату. Незнакомец вошёл в неё. В глубине этой комнаты была стеклянная дверь, сквозь которую в соседней комнате виднелись две белоснежные детские кроватки. Это были кроватки Эпонины и Азельмы.

Незнакомец хотел уже идти назад, как вдруг взгляд его упал на камин. Это был огромный камин, в котором не было ни огня, ни даже золы; но тем не менее в нём было нечто, что привлекло его внимание.

Это были два хорошеньких детских башмачка разной величины. Незнакомец вспомнил старый милый обычай, по которому дети накануне праздника ставят свои башмачки в камин и ждут, что волшебница ночью положит в них какой-нибудь чудесный подарок. Эпонина и Азельма поставили свои башмачки в камин.

Незнакомец нагнулся.

Волшебница, то есть мать, уже побывала здесь, и в каждом башмачке блестело по новенькой серебряной монете в десять су. Незнакомец выпрямился и собрался идти назад, как вдруг в самом тёмном углу очага он увидел ещё какой-то предмет. Он всмотрелся и узнал башмак, ужасный деревянный башмак самой грубой работы, весь изношенный, покрытый золой и присохшей грязью. В этом башмаке ничего не было.

Незнакомец порылся в жилетном кармане и положил в башмак Козетты золотую монету. Потом, осторожно ступая, прошёл в свою комнату.

На следующее утро, по крайней мере часа за два до рассвета, сам Тенардье сидел в зале трактира за столом, освещённым сальной свечой, и сочинял счёт для незнакомца. Его жена стояла тут же и, нагнувшись, следила глазами за тем, что он писал. В доме уже слышен был какой-то шум: это Козетта мела лестницу.

Спустя четверть часа и после нескольких исправлений из-под пера Тенардье вышло такое произведение искусства:

СЧЁТ ГОСПОДИНУ И3 ПЕРВОГО НОМЕРА:

Ужин — 3 франка.

Комната — 10 франков.

Свеча — 5 франков.

Огонь — 4 франка.

Прислуга — 1 франк.

___________________

Итого: 23 франка.

— Двадцать три франка! — воскликнула госпожа Тенардье.

Господин Тенардье засмеялся своим холодным смехом и сказал:

— Уплатит!

— Да, — сказала Тенардье, — ты не забыл, что я сегодня выгоню вон Козетту? Я видеть не могу эту уродку с её куклой!

Господин Тенардье, закуривая трубку, ответил:

— Ты передашь счёт этому человеку.

Потом он вышел.

Едва закрылась за ним дверь, как вошёл незнакомец. Тенардье вернулся и стал в полуоткрытых дверях так, чтобы его могла видеть только жена.

У незнакомца в руках был узелок и палка.

— Как рано вы встали! — сказала Тенардье. — Разве вы, сударь, уже покидаете нас?

Произнося эти слова, она нерешительно вертела в руках счёт; ей всё-таки думалось, что не совсем удобно подать такой большой счёт человеку, имевшему вид нищего.

Незнакомец казался озабоченным и рассеянным. Он отвечал:

— Да, сударыня, я ухожу.

— Стало быть, — продолжала Тенардье, — у вас не было никаких дел в Монфермейле?

— Нет, я здесь проездом. Сударыня, сколько я вам должен?

Хозяйка молча подала ему сложенный листок бумаги.

Незнакомец развернул счёт и взглянул на него, но внимание его, очевидно, поглощено было чем-то другим.

— Хорошо ли идут у вас дела в Монфермейле, сударыня? — спросил он.

— Так себе, сударь, — ответила Тенардье, поражённая тем, что он ничего не говорит о счёте. И потом прибавила жалобным голосом — Ах, сударь, времена нынче трудные! К тому же в наших местах так мало порядочных господ, всё больше беднота… Если бы время от времени нам не встречались такие великодушные и богатые господа, как вы, например… У нас так много расходов. Вот взять хотя бы эту девочку. Она просто разоряет нас!

— Какая девочка?

— Ну, вы знаете — девочка! Козетта! Жаворонок, как её прозвали в деревне.

— А! — сказал незнакомец.

Тенардье продолжала:

— Эти крестьяне дают такие глупые прозвища! Она скорее похожа на летучую мышь, чем на жаворонка. Видите ли, сударь, мы милостыни не просим, но и сами не можем подавать её. Мы не имеем возможности кормить чужих детей.

— А если б вас от неё избавили? — спросил незнакомец голосом, которому старался придать равнодушное выражение и в котором всё-таки слышалась дрожь.

— От кого? От Козетты?

— Да.

Красное и свирепое лицо трактирщицы расплылось в отвратительной улыбке:

— О, господин! О, мой добрый господин! Возьмите её, уведите куда хотите, сделайте с ней что угодно! Хоть съешьте её, мы вам только спасибо скажем.

— Так решено?

— Правда? Вы берёте её?

— Да, беру.

— Сейчас?

— Сейчас же. Позовите девочку.

— Козетта! — закричала Тенардье.

— А пока придёт девочка, — продолжал незнакомец, — я с вами расплачусь. Сколько с меня следует?

Он взглянул на счёт и не мог скрыть удивления:

— Двадцать три франка?

Трактирщица суверенностью ответила:

— Ну конечно, так, господин! Ровно двадцать три франка.

Незнакомец положил на стол пять монет по пять франков.

— Приведите девочку, — сказал он.

В эту минуту сам Тенардье выступил на середину комнаты и сказал:

— Господин должен всего двадцать шесть су.

— Двадцать шесть су! — вскричала жена.

— Двадцать су за комнату, — холодно подтвердил Тенардье, — и шесть су за ужин. Что касается девочки, то мне необходимо переговорить с вами, сударь… Оставь нас, жена!

Как только они остались одни, Тенардье предложил незнакомцу стул. Незнакомец сел; Тенардье стоял, и лицо его приняло выражение добродушное и простое.

— Сударь, я должен вам сказать, что я обожаю этого ребёнка.

Незнакомец пристально посмотрел на него:

— Какого ребёнка?

— Нашу маленькую Козетту. Ведь вы хотите увести её от нас? Скажу вам прямо: я не могу на это согласиться. Мне будет не хватать её. Правда, она нам стоит денег, правда, у неё есть свой недостатки, правда, мы не богаты, а за одни лекарства, когда она болела, я заплатил больше четырёхсот франков. Но у неё нет ни отца, ни матери — я её воспитал. Я люблю эту девочку. Моя жена вспыльчива, но и она любит её. Она нам как родная дочь.

Незнакомец продолжал пристально смотреть на него. Тенардье добавил:

— Прошу простить меня, сударь, но никто не отдает своего ребёнка первому встречному. Согласны ли вы со мной? Конечно, я ничего не говорю, вы богаты, у вас вид честного человека, и если это послужит к её счастью… Но я бы хотел знать… Вы понимаете, что если я отпущу её, то хотел бы знать, куда она денется; я не хочу терять её из виду. Я хотел бы навещать её иногда, чтобы она знала, что приёмный отец охраняет её. Я даже не знаю вашего имени. Вы уведёте её — я скажу: «Где же Жаворонок? Куда он исчез?»

Незнакомец, глядя ему прямо в глаза, ответил суровым и решительным голосом:

— Если я возьму Козетту, то уведу её отсюда. Вот и всё. Вы не узнаете ни моего имени, ни где я живу, вы не будете знать, куда она пойдёт, и я намерен устроить всё так, чтобы она никогда в жизни с вами не встретилась. Согласны вы на это? Да или нет?

Услышав этот твёрдый ответ незнакомца, Тенардье сразу переменил тон. Он сказал:

— Сударь, мне нужно полторы тысячи франков.

Незнакомец вынул из бокового кармана старый бумажник из тёмной кожи, развернул его и достал деньги. Потом, прижав их своим широким указательным пальцем, сказал трактирщику:

— Приведите Козетту.

Что же делала всё это время Козетта?

Проснувшись утром, она прежде всего побежала к своему башмаку. В нём она нашла новенькую золотую монету. Козетта была поражена. Никогда в жизни не видела она золотых монет и быстро спрятала её в карман, как будто бы украла. Между тем она чувствовала, что монета принадлежит ей, она догадывалась, кто её подарил, и испытывала радость, полную какой-то боязни. Она боялась куклы, боялась золотой монеты. И только незнакомец не внушал ей никакого страха. Напротив, его присутствие ободряло её. С той самой минуты, как она встретила в лесу этого старого человека, всё как бы изменилось для неё.

С пяти лет, то есть с тех пор как девочка помнила себя, она всегда дрожала от холода и страха. Прежде её душе было холодно, теперь — тепло. Она уже не так боялась Тенардье. Она уже не была одинока — у неё был защитник. Девочка быстро принялась за свою обычную утреннюю работу. Золотая монета, которая лежала в том же кармане передника, из которого накануне выпала монета в пятнадцать су, развлекала её. Она не решалась взять её в руки, но часто смотрела на неё. Подметая лестницу, она подолгу стояла неподвижно, забывая и метлу и всё на свете и разглядывая блестящую звёздочку в глубине кармана.

В одну из таких минут застала её на лестнице хозяйка.

По приказанию мужа она пошла её искать. И — удивительное дело! — она не ударила девочку ни разу и не выругала её.

— Козетта, — сказала она почти ласково, — поди сюда.

Через минуту Козетта вошла в зал трактира. Незнакомец взял свой узелок и развязал его. В узелке было маленькое шерстяное платье, передник, фланелевый лифчик, юбка, косынка, шерстяные чулки, башмаки — словом, всё, что нужно для восьмилетней девочки.

— Дитя моё, — сказал незнакомец, — возьми это и переоденься скорей.

Начинался день. Жители деревни Монфермейль, открывая двери своих домов, видели, как по улице шёл бедно одетый старик, ведя за руку маленькую девочку. Девочка несла в руках куклу в розовом платье.

Никто не знал этого человека; многие не узнавали и Козетту — на ней больше не было её лохмотьев.

Козетта уходила. С кем? Она этого не знала. Куда? Она тоже не знала. Она понимала только одно: трактир Тенардье навсегда остался позади.