Сегодня лингвистами, социологами, психологами и специалистами в области невербальной семиотики проводятся полевые и лабораторные исследования, цель которых — выявить закономерности, обуславливающие взаимодействие в диалоге вербального и невербальных знаковых кодов. На передний план выходит роль отдельных параметров и сочетаний параметров, определяющих коммуникативную деятельность человека, а также выявление тех областей, которые жесты обслуживают вместе с речью. Многие исследователи, изучающие языки тела и мультимодальную коммуникацию, видят диалог в самых неожиданных ситуациях, в частности даже там, где, казалось бы, о диалоге и говорить сложно. Дело в том, что люди разных культур и разных индивидуальных особенностей жестикулируют, даже не видя партнера, как бы представляя его. Японцы, разговаривая по телефону, часто кланяются (об этом рассказала Г. Е. Крейдлину известная американская лингвистка О. Йокояма). Русские юноши-студенты, опять-таки в беседах по телефону с девушками, которые им нравятся, находясь одни у телефона, поправляют прическу, одежду, то есть совершают так называемые grooming gestures — жесты прихорашивания, они улыбаются и исполняют многие другие жесты, в норме диалогические. Именно такого рода невербальное поведение было снято в 2004 году скрытой камерой студентами из РГГУ — участниками семинара по телесности и языку тела, проводимого под руководством Г. Е. Крейдлина.

Еще в 1961 году в работе (Mahl 1961) были опубликованы результаты проведенного этим исследователем мониторинга жестовой активности людей, проявляемой в двух типах интервью, и анализа их жестовой деятельности. В одной из бесед интервьюер и интервьюируемый видели, а в другой не видели друг друга, то есть, как пишет Дж. Маль, «faced and faced away each other». Когда люди не видели один другого, число коммуникативных жестов заметно уменьшалось, а число некоммуникативных, или, как называет их автор, аутичных, или аутистических (autistic), жестов возрастало. Исследователь представил полученные результаты, используя термины самостимуляция и собственная ответная реакция, при этом, однако, никаких указаний по поводу того, какие жесты считались коммуникативными, а какие нет, он не привел.

Наблюдения за реальной коммуникацией людей и лабораторные эксперименты, проведенные в разных уголках Земли на большом и разнообразном материале, продемонстрировали не только важную роль, но и высокую, даже бóльшую, чем для словесных, частотность невербальных знаков в низкокинетических и промежуточных культурах (об этих культурах см. т. 1, гл. IV, раздел 3.3). Речь идет о невербальных знаковых комплексах и моделях поведения, которые выражают смыслы ‘доминация’ и ‘подчиненность’ в культурах типа скандинавской[1], голландской[2] и русской. Кроме того, в серии работ было показано, что появление в устных диалогических текстах невербальных единиц с таким значением мотивировано гораздо более сложными факторами, чем простые культурные предписания людям вести себя в данной ситуации так-то и так-то. Гендерные культурные и этикетные наставления и рекомендации являются всего лишь одними из многих равноценных и значимых признаков, описывающих подчиненное или доминантное поведение. В частности, к инверсии культурно и социально обусловленных коммуникативных ролей и к замене вербальных элементов на невербальные могут привести такие признаки, как характер и важность решаемой в актуальном коммуникативном акте задачи, личностные характеристики людей, ведущих между собой диалог, жанр и общая тональность беседы и др.

Многие проблемы лингвистики и семиотики были, как известно, поставлены еще в античные времена, однако и сегодня остаются не до конца решенными. Одна из таких проблем фактически была сформулирована Платоном в его диалоге «Кратил» и получила известность в семиотике под именем «проблемы Кратила». А именно, ставится вопрос о том, каким образом мир и его различные фрагменты отображаются в естественном языке. Эту проблему необходимо распространить и на другие знаковые коды, поскольку столь же важно понять, какова невербальная концептуализация мира, то есть как мир преломляется в мозгу человека и отражается в невербальных, прежде всего, в соматических, или телесных, знаковых кодах.

Теоретически на последний вопрос можно предложить два содержательных априорных ответа. Первый состоит в том, что если мы можем говорить о мире, пользуясь каким-то знаковым кодом и не обязательно непосредственно обращаясь к миру, то знаковые коды и реальность в определенной степени должны быть похожи друг на друга. Разумеется, психофизические способности и материально-телесная природа людей накладывают ограничения на концептуализацию мира и обработку знаний о нем, что применительно к телесному коду предполагает наличие рестрикций на свободу выбора жестовых знаков и моделей поведения при разговоре о мире и его фрагментах. Второй ответ заключается в том, что жестовые языки и мир — это абсолютно независимые друг от друга и не похожие одна на другую сущности, вследствие чего языки жестов отражают мир и его фрагменты весьма условно и по-разному причудливо.

Невербальная семиотика готова сегодня утверждать, что существование во всех известных нам языках тела — наряду с символическими и индексальными (по Ч. Пирсу) — жестовых иконических знаков свидетельствует лишь о большей или меньшей степени детерминизма и, если угодно, «иконизации» невербальной концептуализации и знаковой репрезентации мира и его частей.

На протяжении истории невербальные знаки каждой культуры, будь то высоко— или низкокинетическая, проходят долгий и сложный путь от иконических до символических единиц, от выражения конкретных и «простых» значений с помощью иконических форм к выражению сложных абстрактных идей при помощи форм символических. Даже в тех ситуациях устного общения, когда речевые единицы являются преобладающими, доминирующими способами выражения и трансляции смыслов, последние, как правило, оформляются структурно и кодируются не одними только естественно-языковыми средствами, но также знаковыми элементами поз, мимики и знаковыми движениями разных соматических объектов.

Как известно, термин «иконический» применительно к знакам впервые ввел в семиотику Ч. Пирс (Pierce 1931 т. 1). Согласно данному им определению понятия иконического знака, или, как он сам называл его, иконы, «икона — это знак, который соотносится с обозначаемым объектом только посредством своих собственных характеристик, признаков, которыми знак обладает всегда, вне зависимости от того, существует такой объект в действительности или нет» (‘Аn icon is a sign which refers to the object it denotes merely by virtue of characters of its own, and which it possesses, just the same, whether any such object actually exists or not’ (Pierce 1931 т. 1, 247). Далее в той же работе (с. 276) Ч. Пирс пишет, что иконический знак служит для того, чтобы «представить объект в основном через сходство с ним, каким бы ни был способ существования объекта» (‘to represent its object mainly by similarity, no matter what its mode of being’).

Иконические жесты в акте коммуникации обычно выступают в функции эмблематических и иллюстративных знаков и отражают природный символический процесс представления мысли. Слово природный мы употребляем здесь в том смысле, что иконические жесты обычно репрезентируют физиологически естественные, «натуральные» движения тела, которые не поддаются сколько-нибудь содержательной классификации и в процессе означивания, то есть превращения в знаки или цепочки знаков, не нуждаются в каких-то особых социальных конвенциях.

В связи с иконическими жестами возникают исключительно важные и разнообразные по содержанию вопросы. Вот лишь некоторые из них.

Что из себя вообще представляет телесное отображение действительности и насколько человеческое тело пригодно и свободно для семиотической концептуализации мира? Какие концептуальные программы и когнитивные модели реализует данный иконический жест (или целый класс иконических жестов) и какие смыслы при этом выражаются? Какого рода артефакты и признаки выбирают разные культуры и языки для кодирования смыслов иконами? Какие характеристики объектов и действий легко имитировать, а какие трудно, и сколь велика эффективность узнавания и понимания иконических жестов в диалоге?

Далеко не все эти вопросы даже были поставлены, но все они ожидают своего решения.

В целом ряде работ, и среди них (De Fornel 1987; Rozik 1998; Streeck 1988; Schegloff 1984), было показано, что невербальные иконы, помимо того, что они выполняют изобразительную, назывную и коммуникативную функции, являются важным средством организации, то есть упорядочения и структурирования, актуального коммуникативного взаимодействия людей. Иконический жест может изображать соотносимое с ним действие и получать интерпретацию как при наличии обязательного вербального контекста, выступая в функции иллюстративного жеста, так и при отсутствии такового, исполняя роль эмблематического жеста.

Начнем с иконических коммуникативных эмблем. Иконический эмблематический жест кодирует аспекты значения и выполняет коммуникативные функции, передавая смысловую информацию многими разными способами. Можно выделить два крупных подкласса жестов по признаку их связи с референтами.

Первый подкласс образуют знаки, у которых связь со своими референтами непосредственная, то есть знаки, которые, так сказать, напрямую отображают мир, — данное явление можно назвать прямой иконичностью.

Такова, например, ситуация, когда человек объясняет или поясняет руками объекты: он рисует руками круг, прямоугольник или какую-либо кривую, изображает руками в воздухе рамку картины или разнообразные по характеру движения, например поворот ключа, открывающего входную дверь дома, открывание дверцы автомобиля или форточки. Либо жестикулирующий передает движение молотка при забивании гвоздя: сжатая в кулак одна рука имитирует движение молотка в направлении к другой, статичной руке, тоже сжатой в кулак и как бы держащей невидимый гвоздь.

Второй подкласс состоит из коммуникативных икон-эмблем, каждая из которых похожа не на свой референт — объект или действие (событие), а на некоторый другой объект, лишь косвенным образом связанный с соответствующим референтом. Речь идет о так называемой косвенной иконичности.

Косвенная иконичность чаще всего проявляется в ситуациях, когда референция к предмету или действию осуществляется посредством изобразительной метафоры, то есть когда предмет или действие отображаются не прямо сами по себе, а путем ассоциативной отсылки к другому предмету или событию. Например, это происходит при исполнении жеста, в котором указательный и средний пальцы жестикулирующего располагаются у рта: демонстрируется (имитируется) положение пальцев, которое бывает, в частности, во время курения, или им показывается сама сигарета. Косвенная иконичность проявляется также при реализации жеста, который условно назовем «телефон» (изображается либо предмет, который находится у уха, то есть, по ассоциации, телефонная трубка, либо сам телефонный разговор). Косвенную иконичность можно увидеть и в детском жесте «выстрел», иначе называемом «пистолет у виска». Иконы этого подкласса обозначают также количество объектов при счете, их размер, объем и другие параметры.

Иконические жесты образуют высказывания или участвуют в высказываниях, в которых одни жестовые знаки функционируют как субъекты пропозиции, а другие исполняют роль предикатов. Изображая поведение человека, можно одним жестом указать референт, то есть объект идентификации, скажем, указать на некоего человека головой или пальцем, а другим жестом сообщить о нем что-то, например, выпятив вперед живот, сказать этим, что данный человек толстый. Или, чуть наклонив вниз голову и подставив ладонь одной руки под глазами, изобразить другой рукой стекающие слезы, то есть показать жестом, что человек плачет.

Большинство русских иконических эмблем, участвуя в коммуникации и отображая некую ситуацию, однако, совмещают сразу обе функции — и субъектную, и предикатную. Поднимая над головой вытянутую вертикально вверх руку, жестикулирующий этим движением описывает, как правило, не человека и не высоту вообще, а обозначает некоего конкретного стоящего высокого человека или длинный вертикально стоящий предмет. Точно так же жестикулирующий может изобразить высоту конкретного человека, располагая ладонь поднятой руки параллельно плоскости земли или пола. Имитируя закрывание или открывание форточки, жестикулирующий сообщает этим, либо что сам произведет соответствующее действие (а может быть, уже произвел его), либо он просит сделать это адресата, и т. п.

Среди иконических жестов, причем не только эмблем, но и иллюстраторов, к которым мы постепенно переходим, выделяются знаки, играющие особенно важную роль в социальной коммуникации. К ним относятся, в частности, многие риторические и этикетные жесты. Примером риторических иллюстративных жестов, относящихся к основам ораторской техники, типичной, например, для Франции XVIII века, служат особые символические движения, иконически отображающие отдельные речевые ораторские приемы. См. следующую рекомендацию: «Когда ты говоришь о жестокой вещи или гневно, сожми кулак и потряси рукой. Когда ты говоришь о вещах небесных или божественных, возведи очи и укажи пальцем на небо <…> Когда ты говоришь о святой вещи или набожно, воздень руки» (М. Баксанделл, цит. по книге (Ямпольский 1994, 30)). Иконический эмблематический жест кулак Дантона (физическая реализация: вытянутая вперед рука, пальцы сжаты в кулак) тоже имеет риторическое употребление: оратор плотно сжимал губы и, выкатив глаза, устремлял кулак в сторону аудитории. Этот мануальный жест является очевидной невербальной метафорой, выражающей установку на отталкивание и одновременно на вторжение, проникновение в слушателей. Кроме того, он передает информацию о том, что все эти действия происходят в актуальном настоящем времени. Говоря Проходите, пожалуйста, мы можем, даже если в данной конкретной ситуации вполне понятно, куда именно нас приглашают пройти, выразить валентности места-цели и направления невербальным способом, а именно этикетным знаковым движением руки, отображающим одновременно и направление, и место-цель движения. Рука одного человека может служить также опорой другому человеку. Например, помогая женщине выйти из машины, сойти с лестницы, придерживая или ведя ее под руку, мужчина каждый раз совершает этикетные иконические жесты рукой, которая действует во всех перечисленных случаях как твердый предмет, как опора.

В отличие от икон-эмблем, иконические иллюстраторы, как, собственно, и остальные виды жестов-иллюстраторов, не способны передавать значение независимо от вербального контекста и никогда не употребляются изолированно от него. Однако в противоположность другим типам иллюстраторов, иконические иллюстраторы формой и движением , а не просто смысл. Во всех случаях, когда иконический жест выступает в тексте вместе с речью, «изображаемый» смысл весьма сложным образом коррелирует со смыслом сопровождающих вербальных высказываний.

Важными подклассами иллюстративных (а также, впрочем, и эмблематических) иконических жестов являются пространственные и временны́е маркеры, кинефонографы и кинетографы[3].

Пространственные маркеры — это иконические жесты, изображающие разнообразные пространственные отношения. В коммуникативном акте они показывают размер или расположение человека или объекта в пространстве, а также дистанцию, отделяющую людей или объекты друг от друга. К пространственным маркерам относятся жесты «вот какой» (жест показывает, в частности, рост или размер), «от сих до сих», «здесь», «там», «вон», «вот такого роста» и др. По своим функциям и значениям некоторые из этих иконических жестов близки к дейктическим жестам.

Временны́е маркеры отображают временные отношения. Например, при произнесении высказывания Он сделал это очень медленно (быстро) скорость движущейся руки (часто наряду с амплитудой) может меняться в соответствии со сказанным. Точно так же разные мануальные движения коррелируют с растягиванием или, наоборот, с убыстрением произносимых слогов. Высказывание учителя математики Я хочу, чтобы вы не торопились и, внимательно посмотрев на график, определили, с какой скоростью движется машина, которое одному из нас довелось как-то услышать, ничего не говорит о величине скорости, однако в тот момент рука учителя двигалась довольно быстро, невольно подсказывая учащимся, что скорость движения не была очень маленькой.

Кинефонографами являются иконические жесты, изображающие движения тела и отдельных телесных объектов человека или животного (возможно, параллельно с речью или с производимыми при этих движениях неречевыми звуками). Ср., например, изображение ходьбы человека попеременным движением указательного и большого пальцев или движением указательного и среднего пальцев либо передачу галопа лошади с помощью быстрого перебирания и постукивания пальцев о некоторую поверхность, то есть с помощью жеста, который сопровождает звук, имитирующий ходьбу или стук копыт. Еще один пример кинефонографа — это имитация детьми движения вращающихся колес паровоза, сопровождающаяся звуками, например чух-чух-чух. Особый подкласс кинефонографов составляют жесты, которые отображают путь и движение человеческой мысли.

Кинетографами являются жесты, изображающие произвольные действия, за исключением собственно движений, и имитирующие траекторию, силу и некоторые другие параметры действий, а также звучания, сопровождающие действия. Примером кинетографов служат жесты, иконически изображающие резание или сгибание предмета, резание ножницами, удар молотка, лепку. Имеются кинетографы, имитирующие петлю или другие фигуры высшего пилотажа, которые исполняет самолет. Есть кинетограф «слушаю» (форма жеста: человек выгибает ладонью ухо в направлении собеседника, удерживая ухо некоторое время в таком положении), кинетографы, изображающие закрываемую с силой книгу или показывающие деньги. В последнем случае икона представляет собой жест следующей формы: указательный (часто вместе со средним) и большой пальцы руки трутся друг о друга, имитируя шелест денег при счете или различных платежных операциях.

Несмотря на исходно биологическую, а потому, казалось бы, универсальную природу и способ выражения значения, иконические жесты разных культур в общем случае не совпадают: культурная и языковая специфика сказываются как на физической реализации жестов, так и на особенностях выражаемых ими значений. Именно по этой причине жестовые иконы одних культур не всегда распознаются и понимаются представителями других культур. Так, по данным известной французской исследовательницы Ж. Кальбрис, из 34 французских жестов, большинство которых были иконическими и которые были ею предложены для распознавания венгерским и японским испытуемым, венгры смогли узнать только 11 единиц, а японцы — и того меньше, а именно 6 (Calbris 1990, 38). Даже введение явной подсказки в виде очевидного невербального ключа, указывающего на связь жеста с конкретным объектом-референтом или значением, как правило, не приводило к правильной интерпретации жеста. Например, проведение на уровне пояса ребром руки с опущенной вниз ладонью горизонтальной линии поперек туловища, помимо выражения смысла насыщения или пресыщения (примерное значение — ‘наелся’), интерпретировалось информантами также и совсем другими способами. Одни опрашиваемые трактовали данное движение как имеющее форму прямой линии, проведенной на уровне живота и выражающее идею ‘ниже пояса’. Другие видели в этом жесте линию, фиксирующую середину туловища и передающую идею ‘средне, так себе’, то есть рассматривали данную невербальную единицу как эквивалент французского comme ci, comme ça. Третьи считали, что такая прямая показывает уровень, который не следует превышать (это семантика ограничения, что-то вроде ‘достал, вот ты где у меня’). Четвертые рассматривали ту же линию как разделительную черту, однако ориентированную на нижнюю половину тела, а само движение интерпретировали как невербальный знак, передающий идею низа, то есть понимали его как вульгарный, обсценный жест, связанный своей семантикой с местоположением гениталий.

Существуют, однако, весьма сильные связи и мотивации исполняемых жестовых движений и выражаемых ими значений, которые являются хорошим диагностическим ключом для понимания скрытых психических процессов.

Например, собранные нами данные по разным языкам жестов и разным культурам говорят о том, что контакт руки с головой во всех этих языках и культурах актуализирует представление об основных функциях и свойствах именно этих частей тела. Прикладывание ладони или пальцев руки к голове, различные жестовые движения руки в области головы (см. жесты обхватить голову руками, приложить палец к виску или приложить ладонь ко лбу, погладить по голове, хлопать по лбу и пр.) свидетельствуют о различных функциях, традиционно приписываемых обществом голове. В частности, все эти жесты говорят о том, что голова отвечает за интеллектуальную деятельность человека (ср. смыслы ‘размышление’, ‘воспоминание’, ‘забывание’, ‘осмысление текущей ситуации’ и т. д.). Исполняя жесты трясти головой или потирать голову руками, человек показывает, что некое событие вызвало у него недоумение или непонимание, и он как бы встряхивает и приводит в движение мысль, чтобы понять случившееся. Таким образом, иконический элемент значения имеется и у всех этих символических, по Ч. Пирсу, жестов. Такое движение, как обхватывание рукой горла, свидетельствует о внезапно появившемся комке в горле, о наступившем или подступающем удушье, о боли в горле, а жест закрыть рукой глаза говорит о нежелании видеть или желании, чтобы тебя не видели, об усталости глаз и т. д.

Приведенные примеры показывают, что для многих иконических жестов можно обнаружить и описать глубокую внутреннюю и неслучайную связь между формой и смыслом, хотя следует признать, что в большинстве случаев поиск мотивации в форме, структуре и особенностях того или иного жестового движения напоминает разгадывание крайне непростой, а то и попросту неразрешимой загадки.

Как кажется, последнее происходит по причине, о которой мы уже вскользь говорили, а именно потому, что иконические знаки, если воспользоваться терминологией Г. Фреге (Frege 1952), скорее показывают или изображают смысл, чем обозначают его. Вместе с тем ни форма иконического знака-жеста, ни характер движения не позволяют на все сто процентов правильно извлечь его смысл из физической реализации, то есть из формы, жеста. Почти всегда дополнительно требуется соотнести и отождествить какой-то фрагмент контекста, как правило вербального, с жестовыми коррелятами.

В связи с этим можно задаться вполне естественным вопросом: а зачем люди вообще тогда производят иконические жесты? Ведь получается, что иконические жесты — это знаки, очевидным образом избыточные и не нужные для выполнения тех обычных коммуникативных задач, которые стоят перед участниками диалогического общения.

Чтобы попробовать ответить на поставленный вопрос, приведем сначала три примера употребления иконических жестов западных культур, которые были нами взяты из разных статей по кинесике. Мы приводим здесь эти примеры с одной-единственной целью — продемонстрировать формальное и смысловое разнообразие и самих иконических жестов, и ситуаций их употребления.

Первый пример заимствован нами из статьи (Riseborough 1981).

Что-то вроде длинной цилиндрической шляпы — эта фраза произносится в сопровождении следующего жеста: руки сложены вместе на уровне груди, каждая отображает цилиндрическую форму, затем руки постепенно разъезжаются, раздвигаются в горизонтальном направлении до тех пор, пока каждая не вытянется во всю длину.

Второй пример взят из статьи (McNeil 1986).

Рассказывая о сети проводов, установленных на фуникулере, человек поднимает вверх обе руки вместе, пальцы моментально складываются в замок.

Третий пример содержится в работе (Kendon 1980).

Фраза У них был во какой (или: вот такой) большой торт! сопровождается круговым движением или серией круговых движений предплечьем и кистью руки с направленным вниз выпрямленным указательным пальцем. Высказывание Какой большой торт! уместно лишь в той ситуации, когда торт находится в поле зрения говорящего и слушающего, а жест, изображающий большой торт, уместен лишь тогда, когда слушающий не видит торт, и чтобы восполнить это упущение, говорящий показывает слушающему, как торт выглядит. Фраза, сопровождающая описанный жест, может звучать, например, так: У них был вот такой большой торт!

Эти примеры показывают, что иконические жесты выполняют в диалоге различные функции, отнюдь не всегда избыточные. Они могут не только дублировать смысл высказывания, но и выражать какие-то дополнительные аспекты описываемой ситуации, при этом речь становится более живой и выразительной. Так, в примере из статьи (McNeil 1986) человек показывает, что где-то наверху провода смыкаются. Пример А. Кендона показывает, что иконический жест может уточнять значение вербально выражаемого признака — в данном случае признака размера «большой».

Многие русские иконические жесты, например такие, как «спать хочется», «бинокль», «игра на барабане (или ксилофоне)», тоже передают такие аспекты ситуации, которые могут быть не выражены вербально. Жест «спать хочется», форму которого можно описать как «руки под голову, голова наклонена, будто покоится на подушке, глаза закрыты», передает смысл, что человек хочет лечь, так что его голова будет иметь некоторую опору. Жестом «бинокль» некоторые учителя показывают классу, что они видят даже то, что происходит на задних партах.

Теперь обратимся к некоторым факторам, влияющим на распознавание и интерпретацию иконических жестов.

И при синтезе устного текста, когда принимается во внимание взаимодействие словесного и жестового кодов, и при анализе встречающихся в таком тексте употреблений иконических иллюстраторов и иконических эмблем необходимо учитывать фактор времени, прежде всего временнóго таксиса. В частности, опережение, синхронность или запаздывание жеста, аккомпанирующего речевому потоку или иллюстрирующего его элементы, помогают уточнить, а иногда и дополнить выражаемый жестом смысл.

Исходное предположение у большинства исследователей жестов здесь по существу одно и то же, поскольку оно представляется довольно естественным. Его можно сформулировать примерно так: если когнитивная связь вербального и жестового каналов существует, то процессы вербализации и жестикуляции должны хотя бы частично перекрываться по времени. Известный американский психолог и специалист по невербальной семиотике А. Кендон в своей работе (Kendon 1985) приводит пример использования иконических иллюстраторов, соотносимых с целым блоком идей, и наложения смыслового содержания, выражаемого жестом, на содержание, кодируемое языковыми единицами. Когда дочь говорит матери You don’t know anything about it ‘Ты ничего об этом не знаешь’ и, как бы отталкивая ее, сопровождает сказанное жестом — движением руки в сторону с ладонью, повернутой к лицу матери, — то, как пишет А. Кендон, можно думать, что этот жест дополняет сразу же последовавшую за первой вторую фразу дочери Don’t interfere it with business ‘Не путай это с бизнесом’ и частично накладывается на первый жест.

Было неоднократно и вполне убедительно показано, что обычно слова, идущие в дискурсе задолго до или много позже воспроизводимого жеста, с ним не связаны. Установлено также, что если неиконические иллюстраторы, такие как, например, жестовые ударения, взаимодействуют преимущественно с супрасегментными единицами (ударением, тоном) и отдельными сегментными фонологическими единицами, в частности с встречающимися на границах морфем, то иконические иллюстраторы связаны главным образом с лексикой текста.

У большинства иконических мануальных иллюстраторов есть подготовительная фаза, или экскурсия (см. (Крейдлин 2002)), во время которой рука движется к стартовому положению со сравнительно небольшой скоростью (Hadar, Butterworth 1997, 154). Такие иконические иллюстраторы, как утверждают в указанной работе У. Хадар и Б. Баттерворт, обычно начинаются перед речевым сообщением, но не сразу, а с небольшой временной задержкой. Среднее временное запаздывание (mean time lag, в терминологии авторов) по их данным составило порядка 1 секунды, а вариативность запаздывания находилась в пределах от 0 до 2,5 секунд. Заканчивались же иконы спустя примерно 1,5 секунды после того, как начинались их лексические спутники (affiliates).

Теперь посмотрим, имеются ли общие структурные характеристики, объединяющие все иконические жесты. Тут на помощь приходят исследования специалистов в области биологии и математической теории сложности движений. Как это не раз предлагалось делать, сложность движения можно измерять количеством векторных поворотов при его производстве, то есть количеством смен направлений в геометрии движения, и образом траектории движения.

Иконические иллюстраторы по меньшей мере тремя структурными характеристиками отличаются от еще более высокочастотных аккомпаниаторов — жестов-ударов.

Во-первых, все иконы-иллюстраторы имеют не менее двух векторных компонентов и несколько поворотов, что противопоставляет их более простым в этом отношении жестовым ударам, имеющим обычно один векторный жестовый компонент или, в крайне редком случае, два, производимые с одной и той же силой, но в противоположных направлениях. Во-вторых, в отличие от жестов-ударов, иконы-иллюстраторы имеют довольно широкую амплитуду (Hadar, Butterworth 1997, 151). В-третьих, по причине своей широкой амплитуды они являются единицами, относительно продолжительными в воспроизведении: большинство из них длится, как правило, более чем полсекунды[4].

Рассмотрим здесь лишь один пример. Среди русских иконических иллюстраторов есть жест «то ли так, то ли так» (по форме совпадающий с английским «so-so»), передающий колебания в выборе одного из членов альтернативы. Однократный или двукратный поворот кисти руки вправо-влево (либо наоборот, сначала влево, потом вправо) с широкой для кисти амплитудой поворота и не очень быстрый по времени, в особенности если выбор решения затруднителен, иконически передает это мысленное колебание жестикулирующего.

Завершая анализ иконических жестов, рассмотрим важнейшие контекстуальные характеристики икон-иллюстраторов.

Иконические иллюстраторы, по крайней мере русские жесты, возникают обычно по соседству с теми участками устного дискурса, где у адресанта теряется беглость речи. По своему происхождению и по роли в контексте иконические иллюстраторы делятся на два класса. Одни жесты, по-видимому, рождаются в ходе концептуального планирования речи, отражая сам процесс планирования, тогда как другие являются внешней манифестацией иного процесса — процесса порождения речи. То, что иллюстратор, соседствующий с речью, демонстрирует смысловую соотнесенность со своим лексическим спутником, означает не только что какой-то аспект семантики данного высказывания определен до лексического выбора и до порождения жеста, но и что в замысел говорящего уже входило то, каким способом, вербальным или жестовым, будет выражен данный смысл.

Иконические иллюстративные жесты выполняют несколько контекстных функций.

Прежде всего (1) они облегчают порождение речи, и проявляется это в целом ряде внешне наблюдаемых фактов. Так, человек, не желающий употребить в речи некоторое слово или выражение и пытающийся не допустить возникновения в разговоре нежелательной паузы, так сказать, «тянет время». Употребляя вместо какого-то слова жест (это обычно неопределенный по направлению и амплитуде жест руки или пальца руки), он делает общение непрерывным или более гладким.

Далее, (2) с помощью иконических иллюстраторов и жестикуляции один человек может подсказать другому нужное, но сейчас забытое слово («помню, но забыл»).

(3) Наконец, исполняемые иллюстративные жесты, отображающие самые разнообразные элементы и аспекты ситуации, существенно способствуют порождению устного текста. Например, пытаясь вспомнить реплику из некогда имевшего место диалога или желая подобрать точно выражающее мысль слово, жестикулирующий восстанавливает в памяти разнообразные аспекты репрезентируемой ситуации и вспоминает, кто были участники того диалога, как они были одеты, что делали, а также более наглядно представляет внешний контекст диалога, происходившего в прошлом. Он чешет голову, морщит лоб, приоткрывает рот, щелкает пальцами, смотрит в одну точку, например вбок или вверх, как бы прерывая связь с миром, закрывает лицо руками и др.

Согласно существующим представлениям о том, как происходит порождение речи, и моделям порождения, поиск необходимой лексической единицы проходит две стадии.

На первой стадии, исходя из имеющихся к данному моменту концептуальной и смысловой спецификации (конкретизации), ищется абстрактная лексическая единица соответствующего содержания. Этот первый промежуточный этап на пути к окончательному выбору адекватного поверхностного имени лексемы в литературе часто называют «построением семантического лексикона»[5], или лемматизацией (lemma retrieval)[6].

На второй стадии информация, полученная на первом этапе, используется для поиска адекватной фонологической или графической формы слова (или отдельной лексемы в случае полисемии) в наличествующем фонологическом или графическом фонде языка, то есть предполагается, что форма берется из имеющихся лексиконов[7].

В терминах данной модели порождения лексики устного текста семантическая приемлемость жеста может зависеть, таким образом, от смысловой спецификации, которая открывает путь к лексикону или облегчает к нему доступ. И вероятный функциональный кандидат на роль жеста — это тот невербальный знак, который может демонстрацией отдельных смысловых комплексов облегчить лексический поиск.

Иконические иллюстративные жесты, как было показано в целом ряде экспериментов и как отмечается в работе (Hadar, Butterworth 1997, 159–161), связывают речь на обеих стадиях обработки — и на, так сказать, постсемантической, и на предречевой. Тесная связь жестов с ситуацией затрудненности или дефицита речи дает основания полагать, что они активно участвуют в процессе облегчения порождения речи и отражают некоторые особенности этого процесса (см. (Подлесская, Кибрик 2003; 2007)).

Первое фундаментальное допущение, которое здесь неявным образом принимается, таково: в процессе производства устной речи концептуальная обработка информации активизирует визуальные, жестовые, тактильные и другие невербальные каналы передачи информации и соответствующие образы. Делается это, предположительно, автоматически и, предположительно, в той мере, в которой признаки, участвующие в такой обработке, помогают вызвать мысленный образ объекта.

Некоторое подтверждение сформулированной гипотезы можно найти в реально наблюдаемых фактах, показывающих, что иконические жесты и мимика являются самыми ранними формами жестовой коммуникации — как в онтогенезе (см. информацию на этот счет, в частности, в книгах (McNeil 1992; Крейдлин 2002)), так и в филогенезе (Kimura 1979, 197–220). Например, с жестами и мимикой мы можем встретиться еще до словесных выражений, подобно тому, как мы наблюдаем движения глаз или губ до чтения вслух или во время чтения. Такие телесные движения не являются результатом всецело интенсионального процесса, но после того, как они начались, их волевым усилием можно прекратить.

Второе столь же важное допущение состоит в том, что визуальный, тактильный или иной сенсорный образ являются посредниками между концептуальной обработкой информации и порождением иконических жестов. Предполагается, например, что возникающий визуальный образ предмета, человека, ситуации и т. п. облегчает поиск и нахождение слова при синтезе устного текста. Это происходит благодаря трем разным операциям: (а) фокусированию внимания на каком-то аспекте или фрагменте при концептуальной обработке, (б) постоянному наблюдению за ключевыми признаками во время смыслового отбора и (в) отслеживанию того, как проходит непосредственная активизация форм слов в фонологическом лексиконе. Неудачи при поиске слова дают возможность выявить черты образа или мысленного представления и определить, каковы жесты, связанные с этими чертами.

Д. Мак-Нил (McNeil 1992) утверждает, что жесты возникают на ранней стадии построения сообщения, или, в его терминологии, «коммуникативной динамики» (communicative dynamics), то есть тогда же, когда порождается и языковой материал (linguistic production). По словам ученого, жестовые знаки проходят путь от когнитивного представления через образную репрезентацию смысла к выражающей его моторной артикуляции, при этом постоянно соединяясь и взаимодействуя с речью. Однако жесты, как считает Д. Мак-Нил, совсем не обязательно связаны с лексическим выбором.

Его оппоненты У. Хадар и Б. Баттерворт (Hadar, Butterworth 1997) с таким выводом Д. Мак-Нила не согласны, и мы к ним присоединяемся. Они полагают, что их представление, закрепленное в модели порождения устного текста, которую они предлагают, гораздо лучше объясняет факты соединения вербальной и жестовой продукции. Ученые проверили (и подтвердили на большом материале) свою гипотезу, согласно которой жесты с низкой смысловой конкретизацией, то есть более абстрактные и менее определенные по смыслу, должны давать бóльшие временные задержки и с большей вероятностью появляться в «предсловных» и «предсентенциальных» позициях, чем жесты с высокой смысловой конкретизацией. Нарушение этой закономерности употребления обычно порождает коммуникативный конфликт.

Модель, предлагаемая У. Хадаром и Б. Баттервортом, объясняет также и то, почему люди, испытывающие семантические трудности, производят больше предлексических (досемантических) жестов, а люди, испытывающие затруднения в поиске фонологического оформления смысла, производят больше постлексических (постсемантических) жестов.

Иконические иллюстраторы могут, разумеется, выполнять отдельные коммуникативные функции, но по отношению к той совокупности когнитивных функций, которые они выполняют, передача информации является не основным, а вторичным, второстепенным их назначением. При этом они всегда придают тексту выразительность или образность. Еще до того, как рассматривать значение и поведение иконических жестов в контексте, в котором они встречаются или могут встретиться, и строго описывать их функциональное назначение, следовало бы для каждого из этих жестов определить, что представляют собой те смыслы и когнитивные идеи, которые они призваны кодировать и передавать. К сожалению, приходится констатировать, что сегодня ни для одной культуры и ни для одного языка жестов не существует ни объяснительных словарей, ни хотя бы отдельных описаний основных иконических телесных единиц.

В данном разделе излагаются некоторые результаты и выводы, относящиеся к важной части проблемы мультимодальности, а именно к выявлению особенностей сосуществования в диалоге определенного жанра особого рода вербальных и жестовых единиц.

С самого начала установим весь круг учитываемых здесь признаков и укажем значения, которые они принимают. Прежде всего это тип рассматриваемой культуры и коммуникации: мы будем рассматривать русскую культуру и коммуникацию одного лица со многими лицами, связанными общей деятельностью, а именно с некоторой аудиторией. Речь пойдет только об одном виде такой деятельности — учебной деятельности, осуществляемой в диалоге лектора со студентами[8].

Несколько огрубляя реальную картину, можно считать, что все студенты в аудиториях были примерно одного возраста, нормального физического здоровья и психического состояния. Лекторы, знаковое поведение которых изучалось, были разного пола и возраста (от 35 до 65 лет). Все они — штатные преподаватели РГГУ, представители гуманитарных профессий: лингвисты, историки, социологи, политологи, специалисты по теории литературы и культурной антропологии. На видеокамеру записывались только те фрагменты лекций, во время которых шло объяснение нового материала. Впоследствии для описания были отобраны 10–15 минут из общего числа записанных.

В отличие от авторов работ (Печерская 2001; Рико-Кассар 2005) нас интересовали не только анализ отдельных лекторских жестов и жестовых (или жестово-фонетических, как в работе (Рико-Кассар 2005)) комплексов, но и установление основных принципов и способов взаимодействия жестов с вербальным составом высказываний. В своей работе мы постарались учесть результаты и выводы, связанные с оценками соотношения невербального и вербального компонентов, которые содержатся в работах целого ряда авторов, изучавших диалогические тексты самых разных жанров, стилей и тематики. Это труды отечественных лингвистов по дискурсивному анализу текста и невербальному диалогическому поведению, авторами которых являются М. Б. Бергельсон, А. И. Галичева, Е. А. Гришина, А. А. Кибрик, Е. Б. Морозова, Ю. В. Николаева, В. И. Подлесская, Н. В. Сухова, И. А. Шаронов и др. Это также исследования зарубежных лингвистов и психологов в области мультимодальной педагогики, обучения родному и неродному языкам, исследования по овладению дошкольниками, школьниками и студентами понятийным и инструментальным научным аппаратом. Мы имеем в виду прежде всего работы (Alibali et al. 2000; Arzarello, Edwards 2005; Edwards 2003; Goldin-Meadow 2003; Graham 1999; Nemirovsky et al. 1998; Roth 2001).

Жанр, который мы исследовали, — это жанр академических лекций, которые часто рассматривают как совокупность коммуникативно направленных монологических текстов дидактического характера. Представляется, однако, что академическая лекция как речевой жанр имеет целый ряд особенностей и разновидностей. Она может читаться по-разному и, в частности, вестись в диалогическом режиме. Нам были интересны только такие лекции-диалоги, во время которых имел место очевидный и более или менее постоянный вербальный и невербальный контакт преподавателя с аудиторией (конечно, относительно малочисленной). Мы будем здесь рассматривать только поведение лектора; реакции слушателей на произносимый лектором текст представляют собой отдельный объект для изучения.

В ходе изучения лекторских жестов проверялось следующее предположение: чем сложнее передаваемое сообщение, тем больше мануальных жестов применяет человек в процессе трансляции сообщения, при условии, конечно, что он хочет успешно достичь своей коммуникативной цели, в данном случае — доходчиво объяснить новый материал студентам. Иными словами, мы предполагали наличие определенной корреляции между сложностью сообщения, типом коммуникативной ситуации и использованием жестов. Больше того, мы полагали, что максимально большое число иллюстраторов будет в ситуациях трудного для понимания и важного сообщения или при формулировке сложного задания, а минимальное число иллюстраторов — в ситуациях опосредованного общения при передаче легкого задания или не слишком сложного информационного сообщения.

Данная гипотеза, однако, не подтвердилась. Возможно, это связано с тем, что сложность сообщения — понятие не формальное, а субъективное; ее трудно измерить, и то, что кажется сложным для автора, могло не быть таковым для адресата. Скорее всего, можно говорить лишь о разных видах сложности.

Тем не менее в ходе анализа лекторского диалога была выявлена ранее не известная интерактивная функция иллюстраторов — помочь отправителю некоторого вербального сообщения в его шифровке и трансляции, в кодировке каких-то смыслов с помощью телесного кода и помочь адресату распознать и дешифровать кодируемые по-разному смыслы и интерпретировать все сообщения целиком.

Остается нерешенным вопрос, можно ли объяснить полученный результат намеренностью (интенциональностью) действий жестикулирующего человека. Мы можем предложить объяснение роста числа иллюстраторов их большей, так сказать, «естественностью» в ситуациях, когда эти жесты, как в случае лекторского диалога, видимы.

П. Экман и У. Фризен, говоря об иллюстраторах (Ekman, Friesen 1969), отмечают, что люди осознают их использование в гораздо меньшей степени, чем использование эмблем. Это необходимо отметить особо, как пишут авторы, поскольку весьма вероятно, что использование человеком иллюстративных жестов хоть и находится на низком уровне осознанности, тем не менее является намеренным.

Многие слова и даже целые высказывания лекторов сопровождаются теми или иными иллюстративными жестами, например мелкими движениями головой, глазами, руками, пальцами и др. Часто встречающиеся в устных лекторских текстах указательные слова здесь, вот, тут, этот или местоимения я, мы и их формы в косвенных падежах обычно выступают вместе с легким движением руки, направленным в сторону говорящего, если тот стоит лицом к аудитории, причем употребления слова мы и его форм обычно сопровождаются чуть заметным вращательным движением руки. Напротив, использование в речи лектора таких местоимений, как вы, они, тот, там, сопровождается иллюстраторами, отображающими движение от говорящего в направлении реального или воображаемого человека или предмета. Высказывание Да ну? в норме сопровождается вскидыванием головы и поднятием бровей, высказывание Никогда! — покачиванием головы и т. п. Некоторые из иллюстраторов, например отдельные типы ритмических жестовых ударений — пощелкивания пальцами, ритмичные постукивания ногой или взмахи руками, — помогают человеку вспомнить ускользнувшее от него слово и извлечь из своей пассивной памяти нужное название предмета или обозначение понятия, действия или свойства. Такие жесты объединяет общее назначение: они освобождают застрявшее слово, и мускульная активность говорящего как бы выталкивает слово наружу, активизируя «лексическую память» (термин, принадлежащий, по-видимому, американскому психологу Р. Клауссу), убыстряя и делая процесс речевого общения более гладким.

Ниже мы последовательно рассмотрим отдельные типы лекторских жестов или, точнее, жестов в условиях лекторского диалога.

В этом разделе мы покажем, что русские жестовые ударения в лекторской речи выполняют следующие функции: они (а) выявляют некоторые аспекты когнитивной деятельности говорящего, а именно процесса формирования смысла; (б) отражают отдельные специфические моменты в ходе порождения текста, то есть трансформации смысла в высказывание; и (в) помогают в организации линейной структуры высказывания.

Мы рассмотрим несколько разновидностей жестовых ударений — каждую в ее взаимодействии с высказыванием.

Жестовые ударения, свойственные лекторам, по своей форме в норме представляют собой краткие по времени, относительно небольшие по амплитуде и простые, как правило однонаправленные, движения руки или головы (кивки в такт речи). Чаще всего эти жесты по времени и месту согласованы с ударным слогом слова. Данный тип иллюстраторов в речи лекторов — один из самых частых и составляет, по нашим подсчетам, примерно 50 % иллюстраторов.

Можно различать по значимости основные и дополнительные (вторичные) жестовые ударения. Основное жестовое ударение представляет собой четкое и ясное кинетическое движение, обычно сопровождающее сильное речевое ударение или предшествующее ему. Основные жестовые ударения выполняют в коммуникации роль, аналогичную той, которую играют на письме некоторые пунктуационные знаки, не только выделяя, но и одновременно отделяя одну порцию информации от другой. Тем самым жестовое ударение как бы придает пунктуации визуальную форму. Дополнительное, или вторичное, жестовое ударение является движением более ослабленным, то есть менее акцентированным по сравнению с основным ударением. Оно противопоставлено безударному кинетическому движению, сопровождающему речь. Ведущая функция всех основных русских жестовых ударений в акте лекторской коммуникации — грамматическая.

И при синтезе устного текста, когда принимается во внимание взаимодействие словесного и жестового кодов, и при анализе встречающихся в таком тексте употреблений жестов необходимо, как мы уже говорили, учитывать фактор времени, прежде всего временного таксиса. Как известно, жестовые ударения по времени обычно предшествуют речевым отрезкам, которые они сопровождают, или паузам, предваряющим смену говорящих в процессе диалога (хотя разница во времени между жестовым ударением и соотносимой с ним единицей речи в норме чрезвычайно мала). Согласно данным работы (Schegloff 1984), в английском языке жестовые ударения имеют в высказываниях постоянное место: как правило, они ставятся на последнем акцентно выделяемом слоге непосредственно перед теми сегментными речевыми или параречевыми единицами, с которыми они связаны.

По типу исполнения различаются однократные и многократные, или, иначе, ритмические, ударения. Ритмические ударения в выделенном фрагменте лекции характеризуют либо каждый слог в составе слова, важного для понимания всего текста, либо только ударный слог в каждом слове данного фрагмента. Мы рассмотрим здесь три русских лекторских жеста-ударения и укажем на некоторые характеристики их взаимодействия с вербально выраженным содержанием.

Типичным примером однократного или, чаще, многократного жестового ударения является иллюстратор сечение ребром ладони. Назначение этого жеста состоит не только в выделении каких-то слов или слогов — в нем присутствует очевидный иконический компонент значения. Вообще, для многих иллюстраторов, и в частности жестовых ударений, существуют достаточно сильные мотивации и связи исполняемых жестовых движений и выражаемых ими значений, которые являются хорошим диагностическим ключом для понимания скрытых психических и ментальных процессов.

Существуют два основных варианта исполнения жеста сечение ребром ладони, употребляемых в лекциях, по нашим подсчетам, примерно с равной частотой. В одном из них, так сказать , жест свидетельствует о том, что, делая текст рубленым (слова в этот момент произносятся обычно более резко и с большей, чем в норме, паузой, голос повышается), лектор отвергает какие-либо сомнения в истинности произносимого им текста. В другом, жест интерпретируется как некоторое предположение или допущение со стороны жестикулирующего лица, отсекающее какие-то иные возможности.

Если жест сечение <ребром ладони> характерен для мужского стиля поведения, то женскому стилю присущ другой жест. Это плавное отведение руки в сторону — жест, интерпретируемый как приглашение к обсуждению альтернативы. В этом случае имеет место не столько подчеркивание какой-то мысли, сколько нечто вроде визуальной иллюстрации движения мысли, правда именно той, которая связана с данным жестом или, чаще, с сопутствующим высказыванием.

Структура речи и тип произносимого предложения тоже влияют на жестикуляцию. Быстрое сечение руки плохо соединяется с вопросом, но хорошо сочетается с восклицанием, а плавное и спокойное движение комбинируется с восклицанием плохо.

Вот примеры двух разновидностей лекторских жестовых ударений в их соединении с высказыванием:

(904) У каждого (жест (резкое) сечение) литературного героя есть своя история.

(905) Вопрос о современности в современной критике ставится несколько иначе (жест отведение руки в сторону) в отношении к лирической поэзии, чем к прозе.

Кажется не случайным, что жестовое ударение в предложении (904) соотносится именно со словом каждый — языковым аналогом квантора общности. Лектором является женщина, но здесь было бы странным видеть в ее исполнении жест отведение руки в сторону, поскольку слово каждый не предполагает возможности альтернативы. В предложении (905) отведение руки в сторону, наоборот, говорит о такой возможности, ср. использование в предложении сочетания несколько иначе.

Применение лекторами жестовых ударений при объяснении материала имеет, как мы уже говорили, свои особенности: они не только ритмически организуют сообщение, но также . Именно поэтому жестовые ударения являются надежным ключом к выявлению важнейших смысловых точек произносимого дидактического текста. По одной жестикуляции, даже не слыша сказанное, можно судить о том, в какой момент произносится и выделяется то, что лектор считает достоверным или гипотетичным, какие моменты в произносимом тексте требуют дальнейшего объяснения или уточнения и что предполагает со стороны студентов особое внимание и запоминание и активную домашнюю проработку данного фрагмента лекции. Дополнительная энергия в жесте сечение повышает экспрессию речи лектора и привлекает внимание слушателей, а жест отведение руки в сторону приглашает присоединиться к размышлениям и колебаниям.

Третий и последний жест из класса ударений, высокочастотных в лекциях, это жест «домик». Физическая реализация его такова: он исполняется двумя руками; кончики пальцев соединяются, образуя фигуру, напоминающую треугольную крышу; ладони при этом распрямлены и слегка отодвинуты друг от друга. Жест относительно продолжительный: руки, соединяясь иногда быстро, иногда нет, находятся в положении «домика» от 3 до 5 секунд.

Рис. 3. Жест «домик»

«Домик» выражает и передает слушателям идею соединения разных частей одной мысли или разных мыслей в некое целое; им акцентируется процесс и результат аккумуляции разного в одно. И геометрия треугольной пирамиды в жесте «домик» наглядно демонстрирует как сам интеллектуальный процесс — сближение и соединение мыслей в одной из его вершин (ладони как стороны треугольника), так и его результат — появление цельной сложной мыслительной конструкции (соприкосновение пальцев образует вершины треугольника). Жестом иллюстрируется, таким образом, когнитивная операция суммирования мысли[9]: характерно, что жест сопровождает слова логического синтезирующего умозаключения и логического вывода: итак, таким образом, вместе, в целом, очевидно, как вы видите, ясно и т. п.

Продолжительность и статичность результирующего положения рук подчеркивают устойчивость и определенность выполненной когнитивной операции и утверждают ее законченность. Созданный и некоторое время сохраняемый визуальный образ помогает слушателям понимать, восстанавливать и удерживать в памяти связь мыслей-составляющих и их движение к результирующей мысли, заставляет слушателей сконцентрировать внимание и сосредоточиться на обсуждаемом вопросе. Голос лектора, исполняющего жест, становится более глубоким и медленным, как будто человек хочет вызвать у слушателей установку на восприятие важного и неожиданного, сообщаемого друзьям и товарищам.

Интересно, как реагировала на «домик» студенческая аудитория. Многие студенты как бы «встряхивались»: переводили взгляд на лектора либо начинали смотреть на него/нее более напряженно и внимательно, поворачивали голову в сторону говорящего, лоб морщился, глаза расширялись. Другие согласно и в такт кивали, на лицах появлялась радостная или скорее довольная улыбка, люди поворачивались к соседям и что-то начинали им быстро говорить. Впоследствии некоторых студентов спросили, чему они в тот момент радовались, и больше половины из тех, кто вспомнил (или сделал вид, что вспомнил), ответили примерно так (передаем точный смысл, но не текст): «Наверное, были довольны, что сами догадались, о чем преподаватель сказал».

Завершая обсуждение лекторских жестовых ударений, отметим, что в некоторых работах по невербальной семиотике, таких как (McNeil 1992, 185 и след.) и (Николаева 2005 со ссылкой на упомянутую выше работу), утверждалось, что эти виды иллюстраторов обычно появляются в дискурсе, когда говорящий отвлекается от изложения сюжета, то есть переходит с одного нарративного уровня на другой. Сказанное подтверждается частым появлением жестовых ударений на границе эпизодов. Как пишет Ю. В. Николаева, «кинетические ударения указывают на то, что имеет место отклонение от ранее соблюдаемой последовательности изложения событий» (Николаева 2005, 98).

В лекторском диалоге, где отмечаются сильные связи жестовых и речевых манифестантов и выражаемых ими значений, жестовые ударения служат хорошим диагностическим ключом для понимания скрытых ментальных и психических процессов. Простые по своей форме, жестовые ударения здесь не только подчеркивают какие-то элементы текста, ритмизируют и структурируют его, как это имеет место в бытовом диалоге или рассказе. Выполняя дидактические функции, иллюстраторы этого типа отражают когнитивные и эмоциональные процессы, происходящие в мозгу жестикулирующего, способствуют формированию и упорядочению его речи и облегчают слушателям ее восприятие. Эти невербальные знаки, как и сопровождаемая ими речь, являются, как говорил В. Вундт, «проявлением заложенных в нас способностей к обработке информации» (цит. по (Blumenthal 1974, 1082), перевод наш. — Авторы).

Некоторые эмблематические и иллюстративные жесты содержат в своей семантике указание на участников актуальной ситуации общения, на объект или его признаки, на место и время, релевантные для данной ситуации. Например, для невербального выражения смысла ‘я’ европейцы и американцы часто показывают указательным пальцем или рукой на область сердца или груди, а китайцы — на нос. Такого рода жесты, эмблемы или иллюстраторы называют дейктическими, или указательными. Различие между дейктическими эмблемами и дейктическими иллюстраторами состоит только в том, сопровождают ли они речь, и если да, то с какой степенью обязательности. Однако граница между этими двумя видами жестов, как мы уже говорили, не является жесткой[10].

Дейктические жесты, как было давно установлено, — это самый древний класс в жестовой системе любого языка. Поэтому неудивительно, что именно в данной точке невербального пространства разные языки и культуры обнаруживают больше всего общих черт. Примерами русских дейктических жестов являются единицы подзывать рукой, показать рукой, показать пальцем, показать глазами, поманить пальцем, ср. также сочетание Божий перст, являющееся одной из номинаций жеста перст указующий в тексте (906) Если ты маэстро, то я — не оркестр, // Не качай головой и пальцем не тычь, // Указательный твой — мне не Божий перст, // Знаю место свое — средь других опричь (И. Лиснянская. «Если ты маэстро…»).

В составе дейктических жестов выделяются два семантических типа, которые мы будем назвать собственно дейктические жесты и характеризующие жесты.

Дейктические жесты в научной литературе обычно описываются только с формальной (морфологической или структурной) точки зрения; при этом ничего не сообщается ни об их смыслах, ни о возможном смысловом сходстве разных и смысловом различии сходных жестовых форм[11]. Между тем дейктические жесты, в частности те, что с высокой частотой встречаются в лекциях, разнообразны не только по формам, но и по выражаемым значениям и по функциям, которые эти жесты выполняют в лекторском тексте. И среди дейктических лекторских жестов есть синонимичные, полисемичные и омонимичные знаки.

Во время лекции, проводимой в режиме диалога, преподаватель постоянно вовлекает слушателей в разговор, привлекая их внимание к тем или иным аспектам лекции. Это достигается разными способами, прежде всего указанием на внутренние и внешние моменты диалога, то есть на какие-то содержательные стороны текста повествования или возникшего диалога, либо на некоторый внешний по отношению к актуальному диалогу контекст, вместе с последующим их обсуждением. Указания на объект, ситуацию или на их отдельные признаки, отсылка к месту и времени, релевантным для текущей ситуации, обслуживаются разными дейктическими жестами, хотя и не всеми теоретически допустимыми.

Различие между двумя выделенными классами дейктических жестов очень напоминает введенное в (Крейдлин 2002, гл. V, § 4) различие между глаголами <собственно> касания и глаголами осязания (тактильными глаголами). В толкованиях глаголов <собственно> касания касаться, трогать, дотрагиваться, задевать, взятых в их основных, так сказать физических, смыслах, основной идеей и главной, если не единственной, пропозицией является вступление с объектом в контакт. А основной идеей и основной ассертивной пропозицией в толкованиях глаголов осязания щупать, тереть, гладить, мять, сжимать, проводить (рукой) является не пропозиция, отражающая вступление в контакт, а совсем другая — та, которая обозначает реализацию некоторого желания и цели субъекта (узнать свойства объекта, выразить испытываемое чувство и т. п.). Вступление же в контакт является для этих глаголов не более чем первым, хотя и необходимым шагом на пути к реализации желания и цели.

Аналогично, в толкованиях <собственно> дейктических жестов (точнее, в толкованиях отдельных жестовых лексем) основная и, как правило, единственная смысловая пропозиция передает идею указания некоторого предмета (и тогда смысловая пропозиция имеет вид ‘вот Х’), местонахождения какого-то предмета (смысловая пропозиция имеет в этом случае вид ‘Х тут’), направления движения (‘Х направился туда’) и многие другие виды указаний. А в смысловом представлении характеризующих дейктических жестов указание не образует основную пропозицию: оно выполняется прежде всего для того, чтобы можно было квалифицировать и/или оценить объект либо какие-то его свойства. Иными словами, схема толкования характеризующих дейктических жестов выглядит следующим образом: ‘указывая на Х, сообщаю, что Х…’. Таким образом, характеризующие дейктические жесты не столько (хотя делают и это тоже) на объект, сколько действия объекта или его свойства. Мы видим, что два класса дейктических жестов различаются той ролью, которую в семантическом представлении их элементов играет указательный компонент.

Сразу же подчеркнем, что, во-первых, собственно дейктический жест (если это не жест, который идентифицирует объект) тоже содержит в смысловом представлении пространственные характеристики объекта (‘Х там’, ‘Х направился туда’), но это все не характеризующие предикаты. Во-вторых, формально и семантически характеризующий дейктический жест часто бывает трудно отличить от сочетания двух жестов — собственно дейктического и сразу следующего за ним характеризующего (репрезентативного) жеста (при этом не обязательно, чтобы активные органы жестов-составляющих или их рабочие части были одними и теми же).

Приведем примеры собственно дейктических и характеризующих дейктических жестов.

Собственно дейктическими жестами являются: (а) жест указательным пальцем, представленный выше в примере (906); (б) эмблематический жест студентки, сидящей недалеко от Маши, совершаемый указательным пальцем или рукой со значением ‘вот она’ и выступающий как невербальная ответная реплика на вопрос лектора: «Кто здесь Маша Попова?»; (в) иллюстративный жест лектора рукой назад, глаза направлены на аудиторию; этим жестом лектор показывает на исписанную сверху донизу доску, сопровождая жест произнесением слов: «Вот теперь доказательство можно считать законченным»; (г) дейктический иллюстративный жест головой под аккомпанемент высказывания лектора-филолога: «Вот я набросала тут приблизительный список тем».

Характеризующими дейктическими жестами являются (а) жест «показывать на доску пальцем и пальцем обводить актуально важное место на ней» и (б) жест «вытянуть руку ладонью вверх и провести ею несколько раз слева направо», исполненный преподавателем вместе со словами «Вот об этой плоскости говорит Вас. Кандинский». По существу, в данном жесте соединены и указание, дублирующее местоимение вот, и характеристика плоскости, ее иконическое отображение.

Следующий пример (в) показывает, что сфера использования характеризующих дейктических жестов не ограничена материалом лекций, а значительно шире. Пример взят нами из книги (Kendon 2004, 207). Женщина покупает бананы, стоя около лотка с фруктами. Она спорит с продавцом, который снял с весов ее бананы до того, как стрелка весов остановилась. Женщина возмущенно говорит продавцу: «Что вы делаете? Смотрите, она же еще движется!», и с этими словами она поднимает руку, вытягивает ее и указательный палец прямо вперед в сторону весов. Затем, как пишет А. Кендон, «вместо того чтобы просто задержать руку в таком положении, она три-четыре раза поворачивает ее из стороны в сторону». Очевидно, что жест здесь указывает как на объект (стрелку весов), так и на характеризующий предикат (движение стрелки).

Реальность и различная природа двух выделенных видов указательных жестов неожиданно подтверждаются также серией исследований, посвященных становлению и развитию невербальной коммуникативной компетенции у ребенка. В ряде работ (см., например, (Pizzuto, Capobianko 2005)), посвященных генезису и эволюции жестовых систем и моделей невербального диалогического поведения у детей, было показано, что в возрасте примерно от 16 до 20 месяцев дети[12] овладевают собственно дейктическими жестами. Например, они показывают на маму, на мяч, на машину, на цветок или еще на какие-то привычные для них предметы в ответ на вопрос: «Где мама, мяч и т. д.?» И только позже, по существу уже овладев языком, то есть не ранее чем в двухлетнем возрасте, дети начинают использовать в диалоге с взрослыми характеризующие дейктические жесты. Так, показывая на игрушку, они говорят «красивая», показывая на кресло-качалку, начинают наклонять корпус вперед и назад, имитируя движение качающегося кресла, и т. п. (такое поведение ребенка (2 года 4 месяца) один из авторов наблюдал в некоей московской семье).

Как мы уже говорили, форма дейктических жестов, в частности собственно дейктических жестов, определяется значениями трех признаков: (а) ‘каков активный орган жеста и/или какова его рабочая часть’, (б) ‘каково направление этого органа (части) в данном жесте’ и (в) (для мануальных жестов) ‘какова ориентация ладони’[13].

Наиболее типичными активными органами при исполнении этих жестов являются руки и пальцы (большой и указательный).

Опишем теперь некоторые способы исполнения таких жестов.

1. Если в качестве рабочего органа жеста выступает рука, то она вытянута, причем если и не полностью, то по крайней мере на сравнительно большое расстояние от корпуса. Это важно отметить, так как в ряде других культур, например в китайской культуре, женщины[14], показывая на объект, держат руку близко от тела (см. книгу (Стернин 2002) и библиографию к ней).

2. В момент мануального указания рука может быть направлена: (а) горизонтально (вперед или вбок), (б) вертикально вперед вверх или вбок (в дальнейшем обозначается как «вверх / вбок») и (в) крайне редко, причем никогда в качестве дидактического жеста, строго вертикально вверх или вниз. Обычно в случаях (в) мы пользуемся пальцами, главным образом указательным и большим.

3. Что касается положения пальцев, то они тут, за исключением указательного (реже большого) пальца, в нормальном случае согнуты и прижаты к ладони. Неизвестно, есть ли такие культуры, в которых коммуникативной нормой является указание на предмет широко расставленными двумя, тремя или четырьмя пальцами, или такие культуры, в которых нормой является указание кулаком.

4. Ладонь при исполнении дейктического жеста пальцем прикрыта; глаза жестикулирующего в этот момент не обязательно смотрят на целевой объект (см. выше пример характеризующего дейктического жеста).

5. «Ориентация ладони» — это признак, биологически связанный с признаками «активный орган и его рабочая часть» и «направление руки». Другими словами, значения признака «ориентация ладони» (всего их четыре основных: ‘вертикальная ориентация на жестикулирующего / на адресата’ и ‘горизонтальная ориентация вверх / вниз’) и значения остальных двух признаков являются взаимообусловленными[15]. В дальнейшем в тех случаях, когда ориентация ладони, так сказать, автоматическая, то есть антропоморфно вынужденная, или ориентация ладони не является смыслоразличительной, она из описания формы жеста, например при лексикографическом описании жеста, исключается.

Из всех теоретически возможных комбинаций значений выделенных признаков, образующих дейктические жесты, в лекционной практике реализуются не все, а именно, встречаются только разновидности (1–7):

(1) жесты рук (рабочий орган — указательный палец): 1.1 указательный палец направлен вертикально вверх или вверх, но чуть вбок, ладонь ориентирована на жестикулирующего; 1.2 указательный палец направлен вертикально вверх / вбок, ладонь ориентирована на адресата; 1.3 указательный палец направлен вертикально вниз / вбок, ладонь ориентирована на жестикулирующего[16]; 1.4 указательный палец направлен горизонтально вперед/вбок, ладонь ориентирована вниз;

(2) жесты рук (рабочий орган — большой палец): 2.1 большой палец направлен вертикально вверх / вбок; 2.2 большой палец направлен горизонтально вбок[17]; 2.3 большой палец направлен горизонтально назад/вбок;

(3) жесты рук (рабочий орган — мизинец): 3.1 мизинец направлен вертикально вверх / вбок; 3.2 мизинец направлен вертикально вниз / вбок; 3.3 мизинец направлен горизонтально, ладонь ориентирована вниз[18];

(4) жесты рук (рабочий орган — рука): 4.1 рука направлена горизонтально вперед, ладонь ориентирована вниз; 4.2 рука направлена горизонтально вперед, ладонь ориентирована вверх; 4.3 рука направлена вертикально вбок / вверх[19], ладонь ориентирована на адресата[20].

Более редкие дейктические жесты — это жесты головы и ее частей. Таким образом, различаются:

(5) жесты головы и частей головы, прежде всего глаз (рабочие органы, соответственно, голова, глаза, подбородок и пр.): 5.1 голова резко вскидывается вверх, глаза смотрят вверх; 5.2 голова направлена вбок, глаза смотрят вбок[21];

(6) жесты глаз;

(7) жесты подбородка.

Приведем несколько примеров реальных, то есть увиденных нами, ситуаций употребления указательных лекторских жестов.

1. Лектор-женщина просит выйти из аудитории студентку, мешающую ей вести занятия своим звонящим мобильным телефоном. Женщина говорит: «Выйдите, пожалуйста», и рука ее в этот момент[25] направлена в сторону двери. Очевидно, что тут не требуется точное указание двери: местоположение ее хорошо известно.

2. После точно такого же, как в разобранном выше примере, проступка другой студентки преподаватель-мужчина на какое-то мгновение прерывает объяснение материала и сначала указательным пальцем молча показывает на студентку, а потом палец совершает движение в сторону двери, демонстрируя этим направление (маршрут) предполагаемого последующего движения студентки. В конечной точке своего движения палец, однако, не указывает на дверь, через которую должна выйти студентка (иначе это было бы точным указанием места наряду с направлением движения), а направлен на стену, в которой дверь находится.

3. «Вот вам и вся политическая перспектива» — произнося эти слова, лектор, читающий лекцию по политологии, протягивает в направлении слушателей руку ладонью вверх, как бы демонстрируя достигнутый им результат в развернутой цепи рассуждений (ср. в этом отношении показательные «жестовые» глаголы развернуть <мысль> и свернуть, отражающие когнитивные и смысловые процессы построения текста).

4. «А вон там (указывая большим пальцем наверх) так не думают». Здесь преподавательница французского языка в ходе краткого обсуждения со студентами проблемы возможных двухнедельных стажировок во Франции в качестве финального аргумента показывает пальцем наверх, где метафорически находятся власть и властные органы. Перед нами точная, хотя и символическая референция верха, ср. понятие up-метафоры ‘метафоры верха’ у Дж. Лакоффа и М. Джонсона, см. (Lakoff, Johnson 1980). В концептуализации русских людей власть находится наверху, над головами «простых смертных»[26].

5. На лекции по новейшей истории студент стоит у доски и проводит некое рассуждение. Молодая женщина — лектор, обращаясь к аудитории со словами «Я бы не смогла угнаться на ним», головой кивает в сторону, глаза тоже косятся в сторону говорящего.

В русском лекторском диалоге встречаются два типа дейктических иллюстраторов. Это обычные дейктические иллюстраторы, указывающие на тот или иной конкретный референт — на лицо, объект, действие или отношение непосредственно в самом произносимом тексте или во внешнем контексте (контексте ситуации), и метафорические дейктические иллюстраторы. Их отличает от обычных дейктических иллюстраторов то, что они указывают не на лицо (объект, действие и т. д.), а на некоторые лица, действия или отношения, которые характеризуют соответствующий референт.

Как и обычные дейктические иллюстраторы, метафорические дейктические иллюстраторы тоже делятся на два класса. Это собственно метафорические дейктические жесты и характеризующие метафорические дейктические жесты.

Метафорические иллюстраторы в дидактическом тексте обладают своими особенностями по сравнению с такими же жестами, но в других типах текстов. Особенно большое количество метафорических иллюстраторов встретилось нам в те минуты лекции, когда шло объяснение нового материала. Коммуникативная задача лектора, объясняющего материал, очевидна, и потому он охотно прибегает к «наглядным пособиям» разного рода, к каковым относятся не только карты, рисунки, записи на доске, таблицы и пр., но и зрительно воспринимаемые жесты.

Приведем примеры смыслов, которые чаще всего выражаются и передаются в лекции метафорическими дейктическими иллюстраторами обоих типов.

1. ‘Отход от магистральной линии повествования’ — тут действует знаменитая метафора пути и отхода от него (Lakoff, Johnson 1980). Рука отводится в сторону, изображая этим отход;

2. ‘Время’ — рука указывает, как правило, вперед. Это движение в русской культуре означает устремленность к будущему, в «завтра», а прошлое изображается указательным жестом пальца или руки назад. В этой связи можно напомнить о многочисленных памятниках Ленину, где он стоит с рукой, устремленной вперед. Или вспомнить о первом языке французских глухих аббата Л’Эпе;

3. ‘Неверная мысль, суждение или предположение’, а также ‘моральное отклонение’ — рука, как и при отходе от магистральной линии, отводится в сторону. Такое движение реализует, однако, метафору хоть и близкую к отходу, но все же другую: это отклонение от пути — девиация, ср. лат. de vio ‘от пути’;

4. ‘Расхождение и сближение точек зрения’ — руки раздвигаются в стороны, показывая расходящиеся направления под углом, как бы развилку дороги, или сближаются. Затем они либо соединяются в жесте «домик», либо «склеиваются» вместе ладонями (это знаковое движение, в отличие от «домика», хоть и метафорический, но не дейктический жест);

5. ‘Подведение итога’ — палец или рука лектора производят округлые движения одновременно со словами Вот так и закончился их многолетний спор; Вот и все и т. п. Другой лектор, математик по профессии, совершает аналогичное движение, произнося при этом фразу Все, теперь все случаи нами рассмотрены;

6. ‘Отображение аспектов рассказываемого события’ или ‘отображение отдельных слов в высказывании’[30]. Иногда лекторы круговыми жестами руки (в редких случаях — двух рук) изображают слово круг в его разных значениях и родственные ему слова кругом, вокруг, на круг, закругляться и т. п., слова, подводящие итог рассуждению: в общем, в целом, в результате, в итоге. Иными словами, значения или сами единицы как бы изображаются жестами. Как пишут в своей статье А. Ченки и К. Мюллер (Cienki, Müller 2008), отмечая возможность дублирования метафорического смысла жестом, «a conceptual metaphor which motivated the extension of a word to an abstract domain can <…> constitute an imagistic way of thinking about the idea, even it is no longer transparent in the form of the word itself» ‘за концептуальной метафорой, благодаря которой у некоторого слова расширилась сфера употребления и оно приобрело значение, отражающее абстрактное понятие, скрывается образное представление этого понятия, даже если оно больше не просматривается в самой форме этого слова’ (перевод наш. — Авторы);

7. Оценочные компоненты — условно ‘хорошее’ и ‘плохое’. Жест, выражающий такие оценки, производится обычно одной рукой, которая движется соответственно вверх и вниз (метафорически все хорошее находится наверху, а плохое — внизу).

Мы уже говорили (см. Введение), что синтаксис телесного знакового поведения складывается из двух совокупностей правил: правил внутреннего синтаксиса, которые отражают связь телесных знаков друг с другом и порядок их следования в устном диалоге, и правил внешнего синтаксиса, которые описывают закономерности соединения жестов разной природы с вербальными единицами. И те, и другие правила обычно формулируются комплексно, а именно, говорится о том, что такой-то и такой-то жест сочетается или не сочетается в диалоге с таким-то и таким-то вербальным или невербальным знаком. Между тем, как показал накопленный нами опыт исследования проблемы мультимодальности и поведения жестов, в частности, в контексте лекторского диалога, такое описание представляется не вполне адекватным.

Ниже формулируется и обосновывается одно важное положение, касающееся описания жестов: объектом лексикографического описания должны быть как жесты в целом, так и те знаковые телесные компоненты, которые играют важную роль в образовании жестов. Такое описание показывает, какую роль играют телесные компоненты в описании формы и смысла целого невербального или смешанного выражения (жеста, комбинации жестов, сочетания жестов с речевыми единицами и др.).

Телесные компоненты в описании жеста могут играть разные роли. Во-первых, они могут входить в состав активного органа, участвующего в его производстве. Например, в разных мануальных жестах может быть несколько телесных компонентов, существенных для исполнения жеста (это могут быть ладонь, ребра ладони, кисть, пальцы и др.). Во-вторых, бывает так, что наличие определенных телесных компонентов в составе жестовой формы является непременным условием правильного употребления соответствующего жеста в диалоге. Так, для описания синтаксической комбинации, состоящей из определенного жеста благодарности и ее словесного выражения, важны участие рук и их положение на груди. Мы имеем в виду здесь жест благодарности приложить руку к груди.

На то, что благодарность исходит из сердца, указывает не только данный жест, но и такие высказывания, как Сердечно вам признателен; Благодарю вас от всего сердца и др. Грудь и положение рук на ней, точнее передаваемый такими телесными компонентами смысл, в жесте хорошо соединяются со смыслом приведенных высказываний. В группе знаковых движений, прерывающих контакт с собеседником[31], таких как отвернуться, отвести глаза, опустить глаза, резко повернуть голову в сторону и т. п., телесный компонент с наиболее высокой коммуникативной значимостью — это признак переменной ориентации соответственно тела, глаз и головы (см. § 5 гл. II т. 1). Именно смена ориентации соматического объекта часто сопровождает такие выражения, как Видеть тебя не хочу!; Глаза б мои на тебя не смотрели!; Стыдно!; Не смотри на меня! и др.

При образовании сложных жестов из простых знаковых единиц (синтез жестов) или при членении сложных жестов на простые знаковые компоненты (анализ жестов) мы сталкиваемся непосредственно с проблемой, известной в лингвистике и семиотике под названием проблемы композициональности.

Проблема композициональности непосредственно связана с употреблением простых языковых единиц в составе более сложных. Ее решение состоит в ответе на вопрос, является ли смысл целого сочетания суммой смыслов его частей, то есть «складываются» ли смыслы без каких-либо наращений или редукций. Известно, что чем более идиоматичной является языковая единица, тем больше вероятность, что принцип композициональности не соблюдается. Так, смысл фразеологической единицы никогда не равен сумме смыслов частей, даже если эти части представляют собой существующие в языке лексические единицы, ср. фразеологизм съесть собаку.

Проблема композициональности в языке жестов распространяется и на внутренний, и на внешний синтаксис. Больше того, можно говорить о композициональности resp. некомпозициональности также и физических реализаций жестов.

Рассмотрим пример, показывающий роль отдельных телесных компонентов в описании жестов, и посмотрим, «складываются» ли они с телесными компонентами в составе того же жеста или, возможно, в составе других жестов (а если складываются, то при каких условиях). При этом, что важно, такое сложение может касаться либо исключительно смыслов, либо исключительно форм, либо и того и другого[32].

Хотя приводимый ниже пример — это жест не из разряда лекторских, аналогичные проблемы встают и при синтезе/анализе лекторских жестов.

Иллюстративный жест бить себя в грудь[33], то есть жест, в норме сопровождающийся определенными словами, имеет сложную семантическую организацию. В его толкование входят несколько смысловых компонентов, соответствующих одному и тому же компоненту формы жеста — «контакт руки с грудью». Эти смысловые компоненты таковы:

(а) ‘жестикулирующий считает слова, сопровождающие данный жест, истинными’.

Данный смысловой компонент в русском языке жестов и в русском языке соотносится с сердцем, которое находится в груди. Положение рук на груди хорошо сочетается с этим смыслом, о чем говорят многие данные. Так, в русской культуре слова, чувства и поступки, идущие от сердца, считаются искренними и потому истинными — ср. предложения От всего сердца за вас радуюсь; Она всегда поступает, как велит сердце. То, что вырывается из груди, что трудно скрыть, тоже считается истинным.

О связи груди и сердца с истинностью и искренностью говорят также факты, относящиеся к русскому языку тела. Сопоставим жест бить себя в грудь с жестом приложить руку к груди. Жест приложить руку к груди является многозначным и в своих трех значениях соотносится соответственно со смыслами ‘умоляю’, ‘убеждаю’, ‘благодарю’, а каждый из этих смыслов, в свою очередь, связан с компонентами ‘искренность’ или ‘истинность’. Таким образом, именно телесный компонент «контакт руки с грудью» в обоих жестах передает смысл, о котором мы здесь говорим.

(б) ‘жестикулирующий указывает на себя’[34].

В русской культуре такое указание регулярно соотносится с частью тела «грудь» — в отличие, например, от китайской культуры, где смысл ‘указание на себя’ передается физически указанием на нос, то есть физическая реализация этого смысла иная.

(в) ‘жестикулирующий ручается в том, что его слова истинны’.

О связи данного смыслового компонента с физическими, телесными компонентами говорят следующие факты. Во-первых, глагол ручаться и имя рука являются однокоренными словами; кроме того, письменное поручительство нередко закрепляется подписью, которая делается рукой, а устное поручительство скрепляется рукопожатием. Во-вторых, рассматриваемый смысловой компонент связан с еще одним телесным компонентом, а именно с грудью, но эта связь выявляется в результате более сложного и глубокого анализа. Дело в том, что смысл ‘ручаться’ связан со смыслом ‘клясться’ — их связывает по крайней мере смысловой компонент ‘уверенность субъекта в истинности произносимых слов’. Клятва же является не только обыденным, но и культурно значимым речевым актом (не случайно существуют специальные предметы клятвы, подчеркивающие культурную значимость этого акта: тфилин[35], перстень, крест). Очень важно тут, что нательный крест носят именно на сердце (а сердце — это вместилище души), поэтому, совершая жест бить себя в грудь, жестикулирующий указывает на место, где располагается крест. См. также другие русские жесты, связанные с грудью и крестом: перекреститься и скрестить руки на груди.

Другой смысловой компонент, входящий в толкование жеста, это ‘жестикулирующий пытается убедить в чем-то адресата’. Он частично реализуется в телесном компоненте «взгляд в глаза адресату». ‘Убеждение’ связано с ‘пониманием’, а по глазам можно прочесть, понимает человек сказанное ему или нет. Взгляд в глаза в русской культуре сопровождает многие семиотические акты, такие как клятва, убеждение, мольба, выражение благодарности.

Интенсивность желания убедить адресата передается в этом жесте также и физическим компонентом ‘многократность <исполнения жеста>’. Данный компонент характеризует многие жесты, связанные с интенсивностью, ср. перебирать пальцами, топать ногами, бить поклоны, раскланиваться. Выражение интенсивности и многократность жестикуляции связаны с высказываниями, которые содержат повторы, например, Да-да-да!; Ни-ни-ни!; Приду, приду, приду! Ну сейчас, сейчас. Кроме того, эти смыслы и передающие их невербальные единицы согласуются со смыслами отдельных естественно-языковых высказываний, обычно тех из них, которые сопровождаются силовыми жестовыми ударениями. Это такие высказывания, как Ну сколько же раз тебе это можно говорить!; Раз, два, три!, и т. п., а также тексты считалок.

Выявленные смысловые компоненты, закрепленные за теми или иными знаковыми составляющими жеста, складываясь, дают смысл самого жеста бить себя в грудь. Преимущество лексикографического описания, построенного по принципу композициональности, состоит в следующем: оно позволяет описать значения жестовых морфем, выявить разные смысловые связи семантических составляющих в пределах жеста и через них — связи данного жеста с другими.

Характеризующие дейктические жесты в лекторском дискурсе являются композициональными: они складываются из смыслов ‘Y показывает на Х’ и ‘Y передает информацию (сообщает нечто) об Х’. Однако их композициональность не прямая: компонент ‘Y показывает на Х’ является дополнительным ассертивным компонентом, то есть ниже рангом, чем основной смысловой компонент. Таким образом, операция сложения смыслов предполагает здесь дополнительное преобразование — понижение в ранге одного из компонентов.

Правила образования сложных жестов из простых или из отдельных компонентов простых жестов должны учитывать, что средством поверхностного выражения смысловых компонентов в составе жеста могут служить также разные телесные признаки, в частности разные формы и размеры соматических объектов.

Проиллюстрируем это на двух примерах.

(а) Рассмотрим жест «шлагбаум», физическая реализация которого такова: одна или обе выпрямленные руки стоящего человека вытянуты горизонтально в сторону (стороны). Такие положение и форма рук напоминают положение закрытого шлагбаума (отсюда номинация жеста) и передают смысл ‘проход/проезд закрыт’. Другой компонент этого жеста — напряженный взгляд, устремленный на адресата и приказывающий ему остановиться. Соединение жестов рук и глаз передает приказ адресату остановиться перед закрытым проходом или проездом.

(б) Форма «согнутая спина» реализует смыслы ‘уважение/почтение’, ‘унижение’ в разных русских поклонах. При этом существенно, что жестикулирующий не смотрит на адресата, например, исподлобья, а смотрит вниз. Таким образом, уважительный поклон — тоже сложный жест. Сложными жестами являются также мусульманский ритуальный поклон сужда, жесты преклонять колени, реверанс и некоторые другие.

Выше мы изложили некоторые результаты комплексного исследования особенностей взаимодействия невербальных и вербальных знаков в устном лекторском диалоге. На примере лекторских жестовых ударений и двух разновидностей дейктических жестов мы попытались показать, что многие из этих знаков являются обязательным элементом устного коммуникативного акта и что жесты с разными формальными и смысловыми характеристиками отличаются своими связями и соотношениями с другими знаками, выступающими в лекторском диалоге. Особое внимание было уделено проблеме мультимодальности, точнее взаимодействию дидактических указательных жестов с речевыми актами и высказываниями различной иллокутивной силы. При этом было показано, что отдельные лекторские дейктические жесты сопровождают речевые единицы с настолько высокой степенью обязательности, что эти жесты могут служить диагностическими элементами и маркерами иллокутивной силы высказывания.

В данном разделе[36] описываются русские фразеологические соматизмы, под которыми мы понимаем фразеологические единицы с именами телесных объектов, их признаков или значений признаков. Цель предлагаемого описания — показать, как во фразеологических соматизмах отражаются человеческое тело и другие соматические объекты, а также различные явления телесности. Нас интересует, какие смыслы передают в этих языковых единицах соматические объекты или их признаки и какие образные представления, заключенные в них, стандартно закреплены за телом, частями тела, частями частей тела, органами и т. д. Наконец, мы хотим установить, какие ассоциации и коннотации (языковые, культурные, социальные) несут в себе разные телесные составляющие.

Рассматриваются две области функционирования телесных знаков, или знаковые области. Одна из них — речевая, а именно русский язык в его устной и письменной формах, а вторая — невербальная, а именно русский язык жестов. Основу лексики рассматриваемой речевой знаковой области образуют номинации соматических объектов разных классов и номинации их признаков в составе фразеологических соматизмов, а основу лексики рассматриваемой невербальной знаковой области составляют жесты в широком смысле слова, то есть, напомним, жесты рук, ног, плеч и головы, то есть собственно жесты, знаковые выражения лица, знаковые взгляды, позы, телодвижения и др.

Как это имело место и в других частях данной монографии, будут представлены результаты исследования, которое осуществлялось в рамках признакового подхода. Единство метаязыка и единство подхода к разного рода языковым и невербальным знакам мы считаем исключительно важными, поскольку это позволяет более надежно соотнести результаты, полученные в каждой из знаковых областей. Одной из задач признакового подхода, примененного к фразеологическим соматизмам, было выяснение того, какие объекты и какие их признаки в составе русских фразеологических соматизмов доставляют нам новую информацию о человеческом теле и телесности — новую по сравнению с той, что обычно дают неидиоматичные языковые и жестовые единицы.

Природа фразеологических единиц такова, что они своей необычной экспрессивной формой привлекают внимание адресата к некоторому объекту, событию, свойству или иному фрагменту действительности.

Анализ собранного нами материала показывает, что в поверхностную структуру фразеологического соматизма могут входить как обозначение самого телесного объекта, так и обозначение его признака или значения признака. Однако это имеет место далеко не во всех случаях. В частности, прямого обозначения объекта, его признака или значения в поверхностной структуре фразеологического соматизма может не быть, однако в смысловой структуре соматизма всегда представлен либо сам объект, либо некоторый его признак. Смысловой темой[37] таких соматизмов является информация о телесном объекте, о каком-то его признаке или о значении этого признака.

Так, во фразеологическом соматизме в одно ухо влетает, в другое вылетает актуализуются как минимум следующие структурные признаки уха (ушей): «семиотическая парность»[38], «наличие у уха отверстия», «местоположение», «основная функция» и основной функциональный признак — «слышать». Иными словами, речь во фразеологизме идет не об ушах, а о некоторой их особенности, вызванной наличием у ушей данных признаков. А именно, в нем говорится о том, что некоторая информация, попав в ухо, то есть в ушное отверстие, именуемое слуховой проход, в голове не задержалась и не была усвоена[39].

Во фразеологическом соматизме на сердце камень (у кого-л.) актуализуется функциональный признак сердца, такой как «быть хранилищем чувств, причем как радостных, так и горестных». Камень символизирует тяжесть, в данном случае — тяжелое чувство. Поэтому речь здесь идет не о сердце как физическом органе, перегоняющем кровь, а именно о свойстве сердца хранить негативные чувства.

Если более внимательно посмотреть на множество русских фразеологических соматизмов, то могут возникнуть вопросы следующих типов: почему существует идиома как рукой сняло и нет идиомы *как пальцами сняло, — ведь реально можно снять что-либо и рукой, и пальцами? Или: почему мы говорим зуб на зуб не попадает? Другими словами, мотивирован ли как-то выбор соматического объекта зуб для выражения того смысла, который передает данная идиома? И вообще, случаен или не случаен выбор того или иного соматического объекта во фразеологизме для выражения нужного смысла, а если не случаен, то чем он обусловлен? Наш ответ на эти вопросы таков:

Выбор имени соматического объекта и стоящего за этим именем референта во фразеологическом соматизме не случайны. Наличие такого имени во фразеологизме обусловлено тем, как в нашем сознании представлен соответствующий соматический объект, его признаки или их значения, то есть какова семиотическая концептуализация данного объекта[40].

В качестве подтверждения этого тезиса приведем несколько примеров.

У соматического объекта «рука» есть важные функциональные свойства — брать, держать и удерживать относительно большие предметы, а также осуществлять какие-то действия с ними. При этом многое из того, что может делать рука, пальцы, например, делать не могут. Они способны удерживать только мелкие предметы, а при манипуляции с более крупными требуется участие более крупных и сильных частей руки, таких как кисть и ладонь. Идиома как рукой сняло означает исчезновение некоторого неприятного, патологического, чаще всего тяжелого состояния (например, болезни или приступа), причем исчезновение подается так, будто оно наступило само, «магическим образом», без каких-либо усилий, инструментов, действий, ср. предложения (914) Сашенька часто болела ангиной. А потом как рукой сняло (В. Михальский. Весна в Карфагене) и (915) Вода пахла болотом, торфом, но не зря отец в каждом ручье устраивал водопой — усталость как рукой сняло (Ф. Абрамов. Алька). Появление руки в этой идиоме не случайно. Во-первых, умение что-то делать связывается с рукой, ср. пару рукастый — безрукий, а во-вторых, руке приписывается магическая функция (Славянские древности 1995–2012, т. 5, 254–258). А потому в образной составляющей данной идиомы[41] именно рука предстает как инструмент для выполнения действий, облегчающих состояние человека.

В еще большей степени представляется мотивированным выбор объекта зуб в идиоме зуб на зуб не попадает, ср. предложение (916) Я очень замерз, прямо зуб на зуб не попадает (Д. Донцова. Доллары царя Гороха). Мы говорим, что у человека зуб на зуб не попадает, когда понимаем, что ему холодно, и — главное — слышим проявление этого состояния. Слышимый или представляемый как слышимый звук может возникнуть лишь от соударения зубов. Информация о том, что звуком, возникающим под действием холода, является стук зубов, должна, по нашему мнению, вводиться в толковый словарь.

Существуют, конечно, <квази>синонимические фразеологические соматизмы, в поверхностной структуре которых представлены разные соматические объекты. За счет чего тогда возникает синонимия? В силу сформулированного выше тезиса природа синонимии становится прозрачной: у многих соматических объектов есть общие свойства, и синонимия создается за счет актуализации в смысловой структуре фразеологизмов именно этих общих свойств. Так, синонимия фразеологических единиц глаза на лоб полезли и брови на лоб полезли обусловлена обозначением в них идентичного симптоматического жеста[42]. Ср. предложение (917) Веришь, у меня глаза на лоб полезли, впору к окулисту проситься! (А. Стругацкий, Б. Стругацкий. Хромая судьба) и предложение (918) От моего вопроса у него брови на лоб полезли (Ю. Лемеш. Лежачий полицейский). А синонимия фразеологизмов на сердце камень и на душе камень вызвана общностью функций соматических объектов «сердце» и «душа».

Скорее всего, в других культурах, в которых телесные объекты концептуализуются иначе, чем в русской культуре, на их места в соответствующих фразеологизмах будут подставляться другие объекты, причем совсем не обязательно соматические.

Задачи выявления соматических и иных объектов, обладающих общими функциональными (а также структурными, физическими) свойствами, как они представлены в данном естественном языке и данном языке тела, образуют интересный класс задач для лингвистического и семиотического анализа, и построение семиотической концептуализации тела и телесности является важным шагом на пути к их решению. Еще более интересной является задача поиска соответствий между такими объектами в разных естественных языках и соответствующих им языках тела. Помимо теоретической и типологической важности решения этих задач, особо отметим их актуальность и значимость для практики составления многоязычных словарей, для перевода и преподавания языка.

Еще один теоретический тезис, который мы хотим здесь выдвинуть и обосновать, состоит в том, что для смысловой интерпретации фразеологического соматизма существенно, как представлен в нем соматический объект или некоторый его признак, а из множества значений этого признака — представлено ли в нем выделенное значение (выделенные значения).

Фразеологические соматизмы обладают важным семантико-прагматическим свойством, в общем случае отличающим их от свободных сочетаний с именами соматических объектов. А именно, они всегда говорят нам что-то об обладателе данного объекта в связи с этим объектом (в связи с его свойствами, действиями, участием в коммуникативных, поведенческих и иных актах), между тем как свободные сочетания с соматическими объектами, не содержащие в поверхностной структуре сведений об их обладателе, бывают двух видов. Одни свободные сочетания характеризуют исключительно сам соматический объект безотносительно к его обладателю. Примером такого рода сочетаний являются единицы большие уши, римский нос — едва ли они говорят о каких-то иных свойствах обладателей ушей и носа, кроме свойств самих этих объектов. Другие сочетания, указывая на признак соматического объекта, говорят нам также что-то и о его обладателе. Обычно это бывает в тех ситуациях употребления, когда это «что-то» есть внутренние свойства человека (психические, ментальные, склонность к определенным поведенческим моделям или рефлексам). В таких случаях мы как раз и говорим о выделенном значении признака соматического объекта[43].

Задача смысловой интерпретации фразеологического соматизма сложным образом связана с установлением множества выделенных значений признака представленного в нем соматического объекта. Дело в том, что и признаков у данного телесного объекта обычно много, и выделенных значений у одного признака объекта тоже бывает не одно. А потому важно получить ответ на вопрос, какое или какие выделенные значения данного признака актуализуются во фразеологизме. Иногда выделенные значения признака известны из анализа имен и свободных сочетаний соматических объектов, а иногда рассмотрение фразеологических соматизмов может пополнить множество выделенных значений того или иного признака. Поскольку семиотическая концептуализация тела до обращения к материалу фразеологических соматизмов строилась нами на языковом материале свободных сочетаний, мы не исключали возможности того, что наборы выделенных значений признаков, которые были получены при анализе свободных сочетаний, и наборы признаков и их значений, которые удастся извлечь в ходе анализа фразеологических соматизмов, будут не совпадать, а несовпадение таких наборов может потребовать объяснений, которые помогут глубже понять природу различий свободных и несвободных сочетаний.

Сказанное позволяет, как кажется, подойти к решению важной типологической проблемы — ответить на вопрос: совпадают или нет обозначения соматических объектов в составе фразеологического соматизма и его переводных эквивалентов и почему совпадают или, наоборот, не совпадают? Например, в русском языке есть фразеологизм ветер в спину. Найдется ли в каком-то другом языке фразеологизм с той же или близкой смысловой структурой, в котором будет представлен переводной эквивалент слова спина? Если таковой найдется, то можно думать, что и в этом языке обозначение спины так же функционально нагружено.

Описание фразеологических соматизмов удобно начать с разбиения их на классы в соответствии с теми соматическими объектами или типами соматических объектов, которые в этих единицах представлены. Напомним, что к основным типам соматических объектов относятся: тело (ср. фразеологизмы: быть в теле, спасть с тела); части тела (прятаться за чьей-л. спиной, повернуться лицом к кому-л./чему-л.); части частей тела (и пальцем не пошевелить, ноздря в ноздрю); органы (кишка тонка, с тяжелым сердцем, вправлять мозги); кости, включая соединения костей (кусать себе локти, пересчитать ребра кому-л.); телесные жидкости (моча в голову ударила, распустить сопли); места (держать ушки на макушке, погладить по голове); отверстия (в одно ухо влетает, в другое вылетает, палец в рот не клади); покровы — волосяной (рвать на себе волосы, на волоске от чего-л.), кожный (кожей чувствовать, ни кожи ни рожи), роговой (прижать к ногтю, с младых ногтей); чужеродные образования на теле (сыпать соль на раны, <как> бельмо на глазу).

Напомним, что к соматическому типу «тело» относится ровно один объект, а именно само тело, обозначаемый стандартно словом тело[44], а соматический тип «части тела» включает в себя много объектов, имена которых морфологически и семантически весьма разнообразны.

Говоря о теле, люди часто подчеркивают внешние характеристики человека, такие как рост, размер, форма, пропорциональность, ср. хорошо / пропорционально сложенный. Последняя характеристика тесно связана с наличием в теле определенных компонентов — мяса, жира, костей и др. Например, подчеркивая обилие в теле жира, мы употребляем либо свободные сочетания упитанное / полное / округлое тело, либо фразеологизмы, такие как, например, быть в теле. Если же человек стал более худым, чем был раньше, и объем его тела уменьшился, то мы можем не только сказать, что человек похудел, но также, используя фразеологизм, сказать, что он спал с тела. Фразеологизмы <быть> в теле и спасть с тела одновременно актуализуют и структурный признак «форма тела», и физический признак «толщина».

Тело отражается в русской фразеологии и как такой соматический объект, в состав которого входят некоторые другие соматические объекты; наличие их в теле является одним из важнейших структурных признаков. Выше мы говорили о том, что своей необычной экспрессивной формой фразеологизмы привлекают внимание адресата к некоторому объекту, событию, свойству или иному фрагменту действительности, передаваемому данной единицей. Языковой материал тут как бы отражает логику поведения людей: поскольку привлекать внимание к тому, что тело является объединением самых разных соматических объектов, нет необходимости, то и фразеологизмов, которые бы выражали эту идею, мало. Действительно, в используемом нами корпусе фразеологизмов (Баранов, Добровольский 2007) есть всего лишь одна единица с соответствующим смыслом, а именно еле-еле душа в теле. Слово тело, впрочем, в этом сочетании имеет иное значение, чем в представленных выше фразеологизмах. Это значение соответствует лексеме ТЕЛО 4 (‘материально заполненная оболочка ТЕЛА 1’, где ТЕЛО 1 — семантический примитив (см. подробно о разных значениях слова тело в § 3 гл. I т. 1)).

В некоторых фразеологических соматизмах актуализуется структурный признак «местоположение головы», а именно то, что голова занимает более высокое положение в теле по сравнению со всеми другими его частями. Ср. фразеологические соматизмы выше головы и с головы до ног (с вариантом с ног до головы) — в последнем выражении подчеркивается также низкое расположение ног. Близкое, но все же не тождественное ему значение имеет другой фразеологизм — с головы до пят: в нем слово пята обозначает наиболее низко расположенный телесный объект.

Отметим попутно, что слово пята является обозначением другого типа соматического объекта — не «части тела», а «части части тела», а именно части ноги, соприкасающейся с землей при стоячем положении тела (о других фразеологизмах с именами частей частей тела см. ниже). Любопытно, что фразеология может описывать тело все целиком, сверху донизу и снизу доверху, или с самого верха до самого низа, но не может описывать его с самого низа до самого верха — фразеологизма *с пят до головы не существует.

Тот же структурный признак головы — «местоположение в теле» — отражается и в динамике телесного поведения. Мы говорим уйти / окунуться / погрузиться / влезть… с головой <во что-либо> (такая вариативность во фразеологизмах достаточно редкое явление). Зная, что голова — это самая верхняя часть тела, мы понимаем, что фрагмент с головой в перечисленных единицах фактически обозначает ‘целиком’. То же можно сказать и о фразеологизме выдать себя с головой. Кроме того, голова здесь маркирует уровень, до которого происходит погружение.

Перейдем теперь к физическим признакам частей тела, представленных во фразеологии.

У частей тела (как и у частей частей тела и некоторых других типов соматических объектов) есть физический признак «наличие поверхности». Например, говоря на руке, на ноге, на ушах, на губе или на теле, мы имеем в виду поверхности соответствующих объектов. Они могут соприкасаться, что проявляется в ряде фразеологизмов с редупликацией имен соматических объектов.

Интерес представляют единицы типа рука об руку, спина к спине, плечом к плечу, голова к голове и т. п., где близкое или контактное положение поверхностей соматических объектов может передавать дополнительные смыслы межличностной или социальной близости. При этом контакт объектов бывает реальным (ср. зубы стучат от холода) или воображаемым (ср. столкнуться нос к носу).

Контакт соматических объектов может также обозначать порядок в некотором ряду, ср. стоять плечом к плечу (например, в строю), или выражать идею единства, единения людей, ср. сражаться плечом к плечу или идти по жизни рука об руку.

Приведем примеры, где контакт, выражаемый рассматриваемыми сочетаниями, передает разные смыслы. В предложении (919) Теперь пассажиры сидели тесно, голова к голове <…> (И. Ильф, Е. Петров. Золотой теленок) фразеологический оборот сидеть голова к голове обозначает отсутствие свободного пространства между людьми. В предложении (920) А они сидели в глубине коридора, у стенки, <…> сидели плотно, голова к голове, и о чем-то увлеченно говорили (С. Лунгин. Виденное наяву) тот же оборот выражает вовлеченность людей в некоторое совместное дело и их заинтересованность в его успехе. А в предложении (921) И пошли мы с ней вдвоем, как по облаку, / И пришли мы с ней в «Пекин» рука об руку (А. Галич. Красный треугольник) речь идет о дружеских и любовных отношениях.

Многие части тела, например живот, грудь, голова, в некоторых языковых единицах интерпретируются как «вместилища» (структурный признак), ср. выражения урчать в животе (живот здесь интерпретируется как область возникновения звука), сердце бьется в груди, а также фразеологизмы набить живот, в голове не укладывается и не умещается в голове. Последние два оборота отражают представление, согласно которому в голову может попадать некая информация, которая должна там какое-то время храниться («быть хранилищем и органом обработки информации»), и это функциональная характеристика головы. В голове такая информация размещается и обрабатывается. Одна часть информации отправляется на долгое хранение (ср. единицы память, долговременная память, которые обозначают невидимый орган и место, служащие для длительного хранения информации[45]). Другая часть информации все время у человека «под рукой». Она хранится относительно недолго (ср. сочетание кратковременная память), не будучи отправленной в долговременное хранилище, постоянно актуализуется и используется, например, в непосредственном диалоге с собеседником. А третья часть информации, не сохранившись, как говорят, выходит из головы, вылетает из головы, ср. также фразеологизм в одно ухо влетает, из другого вылетает.

Рассматривая функциональные признаки соматического объекта, мы имеем в виду его назначение, участие в важных для человека и его жизнедеятельности процессах, возможность перемещаться или не перемещаться при совершении определенных действий и т. п. У головы, как было показано в § 1 гл. III т. 1, основная функция — «думать», ср. фразеологические единицы думать головой; голова / башка / котелок варит; с головой; иметь голову на плечах. Напряженные размышления над какой-либо проблемой отражаются во фразеологизме ломать голову (над чем-л.). Глаголом ломать здесь передаются серьезные умственные усилия человека, а голова предстает как носитель указанной функции, то есть как аппарат мышления, слишком интенсивное использование которого может привести к поломке.

Особую разновидность функциональных признаков образуют дисфункции — основные нарушения в «работе» телесных объектов (о них подробно см. § 10 гл. II т. 1). Часто именно фразеологические сочетания, обозначающие дисфункции, позволяют обнаружить функции данного соматического объекта. Все три выделенных нами вида дисфункций — временные нарушения, постоянные болезни и отсутствие объекта — могут передаваться в разного рода устойчивых сочетаниях с именами соматических объектов и их признаков — коллокациях и идиомах. Ср. язык онемел, застыть от испуга, не чуять ног (выражения аномальных состояний), сухой глаз, вдовий горб, грудная жаба, повредился в уме[46] (идиоматические названия болезней), У тебя что, глаз нет, что ли?; Чтоб у тебя язык отсох! (актуализовано потенциальное отсутствие соответствующего объекта).

Интересно, что во фразеологизмах со словом голова представлены все три указанных вида нарушений. Во фразе Он ринулся к ней сломя голову речь идет о человеке, который в данный момент не думает, что делает, то есть фраза иллюстрирует врéменное нарушение нормального функционирования головы. Иногда во фразеологизмах представлена не врéменная дисфункция, а ее причина. Ср. выражение закружило голову, которое стоит в одном ряду с выражениями голова кружится, человека завертело, закружило. Все эти единицы очень близки по функциям. Сходство между ними состоит в том, что, во-первых, каждая из них говорит о потере человеком или какими-то его телесными объектами способности нормально функционировать — двигаться, действовать, что-то делать, а во-вторых, что неспособность нормально функционировать бывает вызвана внешними силами (факторами), ср. голова кружится от успехов. Эти силы могут быть, в частности, неопределенными, ср. сочетания <меня> закружило, завертело, потерять голову или, в редких случаях, потусторонними, ср. выражение <меня> черти закружили. Последнее выражение имеет два понимания: сказочное — по сути дела буквальное, когда черти кружат человека в танце, и небуквальное, фразеологическое. Фразеологическое выражение черти закружили означает, что такой человек не может контролировать ни свое тело в движении, ни свое поведение вообще.

Третий вид нарушений функций головы связан с тем, что голова плохо думает, то есть с ее актуальным болезненным состоянием или патологией (ср. слаб на голову, больной/хромой на всю голову). Интересно, что прилагательное хромой, в своем исходном значении характеризующее неспособность нормально ходить, в переносном значении используется как описание неспособности думать либо как интеллектуальная слабость, ср. использование глагола хромать в таких сочетаниях, как хромать по математике, он хромает по всем предметам, описывающих школьную и студенческую учебную деятельность. Свойства головы, отражающие ее неспособность хорошо думать, представлены также сочетаниями пустая голова, дубовая голова, дурная голова (ср. дурная голова рукам/ногам покоя/покою не дает).

Часто, однако, неспособность думать как функциональное свойство головы является производным от аномального внутреннего строения. Сообщается, что голова набита всем чем угодно, кроме мозгов, ума — основного органа мышления. По данным русской фразеологии голова может быть наполнена жидкой или вязкой и однородной субстанцией, ср. каша в голове, или мелкими и обильными отходами от деревообработки, ср. опилки в голове[47], труха в голове. Фразеологические соматизмы каша в голове и опилки в голове, несмотря на изофункциональность, обозначают несколько разные вещи, поскольку за словами каша и опилки стоят разные представления. Каша — это вязкая однородная масса без какой-либо структуры, а потому пространство мысли, представленное как каша, невозможно структурировать. А опилки — это мелкие деревянные части, не образующие однородной сплошной массы; в отличие от каши, они мыслятся как разрозненные части с промежутками. Каша в голове мешает человеку разглядеть суть явления, выделить в нем главное — то, что нужно для понимания задачи или проблемы. Опилки в мозгу или вместо мозга, как и многие другие деревянные объекты, связаны с неспособностью человека хорошо думать — с глупостью. Иными словами, коннотации у единиц опилки и каша, проявляющиеся в рассматриваемых фразеологических соматизмах, разные.

Если человек, как полагает говорящий, думает не так, как должен был бы думать, то о нем говорят, что У него тараканы в голове. Часто такое суждение о человеке выводится исходя из его действий. Конечно, слово тараканы в этом фразеологизме не случайно, поскольку тараканы — это насекомые, которые тесно связаны с людьми и неприятны им.

Если данное выражение характеризует постоянное свойство человека, то фразеологизм моча в голову ударила передает временное помутнение, то есть неспособность человека в данный актуальный момент мыслить и действовать так, как нужно. Употребление слова моча здесь мотивировано именно характеристиками данной телесной жидкости. В отличие от крови, которая течет внутри тела в разных направлениях, моча всегда течет вниз и, кроме того, уносит с собой различные отходы организма. Фразеологизм подчеркивает смену направления движения мочи: она устремляется в орган мышления и приносит в этот орган некие объекты, мешающие думать[48]. Происходит как бы отравление мозга, и потому голова не может выполнять свою основную функцию. Оппозиция функций мочи и головы является, кроме того, конкретной реализацией важнейшей семиотической оппозиции низа и верха, или низкого и высокого.

Не только дисфункция, но и основная функция головы — думать — тоже отражается во фразеологии, ср. сочетания светлая голова, голова варит, иметь голову на плечах, с головой. Отсутствие некоторых способностей передается в русском языке как отсутствие телесного объекта. Неумение делать что-то руками выражается прилагательным безрукий, неумение или нежелание чувствовать — прилагательным бессердечный, а неумение или нежелание думать — прилагательным безголовый. Если реально у человека нет руки, его тоже можно назвать безруким, но без сердца или без головы человек жить не может. Это означает, что неспособность чувствовать и думать, передаваемая как отсутствие головы, уподобляется полной деструкции человеческого организма. Отсутствие головы часто осмысляется метафорически как неумение или неспособность думать, то есть как неправильное думанье. Помимо слова безголовый, люди используют идиоматические выражения вида У него нет своей головы на плечах или иронически называют кого-то или что-то всадником без головы (см. название книги Ю. Мухина «Россия — всадник без головы»). Этим хотят сказать, что человек неумный или не способный думать самостоятельно, то есть думать правильно, так, как нужно. Неправильное думанье или неумение думать могут выражаться также при помощи тех фразеологических единиц, которые говорят не об отсутствии головы, а об отсутствии управляющего центра мыслительной деятельности, содержащегося в голове, ср. фразеологизм без царя в голове. Рассогласование целостной системы тела человека может также выражаться в русском языке при помощи фразеологических соматизмов со словом голова, ср. не дружить с головой — в этом случае имеется в виду, что голова функционирует отдельно от остальных соматических объектов и при этом неправильно думает. Если один человек говорит другому Думай головой, то это означает, что говорящий считает, что до данного момента адресат либо не думал вообще, либо думал неправильно, и побуждает его использовать голову как максимально функционально предназначенный для этой деятельности соматический объект, ср. предложение (922) — Ты че, совсем плохая, ты думай головой, мы же двух дней с тобой не проживем (С. Солоух. Клуб одиноких сердец унтера Пришибеева). В обоих случаях неправильное думанье приводит к неправильному поведению.

Голова — настолько важный соматический объект, что не удивительно существование в языке метонимического (синекдотического) переноса с человека (целое) на голову (часть), причем этот перенос может быть по разным компонентам. Метонимический перенос широко представлен во фразеологии, ср. единицы свалить с больной головы на здоровую и через голову. Есть также сравнительно редко встречающиеся сочетания с одной головы на другую, с головы на голову. Кроме того, возможен перенос с аспектов жизнедеятельности человека на аспекты деятельности головы. О мыслительной деятельности головы мы уже говорили. Но возможен также перенос по компоненту «жизнь», ср. сочетания лишиться головы (в значении ‘лишиться жизни’), голову оторву. Выражение голову оторву — это угроза: реально лишить человека жизни таким способом, что бывает, например, в сказках, крайне сложно, и фразеологизм означает угрозу подвергнуть человека серьезному наказанию, уподобляемому лишению жизни. Перенос может быть и по компоненту «темперамент человека», который проявляется в поведении, ср. шальная голова, ветреная голова, потерять голову. Например, фразеологический соматизм потерять голову имеет два переносных значения (которые различаются, в частности, оценкой субъекта), и в обеих реализациях этих значений чувства, охватившие человека, настолько доминируют над мыслью, что мешают ему здраво думать и рассуждать. Так, можно потерять голову из‐за негативного чувства, охватившего человека целиком, такого как, например, страх. Поведение субъекта, потерявшего голову из‐за такого чувства, оценивается негативно как неадекватное. Но можно потерять голову от счастья или от любви, и в этом случае человек не способен ни думать нормально, ни вести себя в разных ситуациях так, как обычно ведут себя люди, не испытывающие в данный момент такого чувства. Поведение человека в этом случае оценивается либо нейтрально, либо позитивно.

Наряду с функцией «думать», то есть обрабатывать поступившую информацию, у головы, как мы уже говорили, есть и другая важная функция, связанная с еще одной рациональной когнитивной деятельностью, а именно «быть хранилищем информации». Голова может плохо выполнять и такую функцию, ср. уже упоминавшееся выражение в одно ухо влетает, в другое вылетает, а также фразеологизмы, в которых слово голова упомянуто эксплицитно, ср. в голове не задерживается, из головы вон. Думать и помнить часто легче, чем не думать и забыть, ср. известное выражение Как тренировать память, чтобы научиться забывать? На первый взгляд кажется, что языковых выражений, реализующих две когнитивные функции головы, суммарно больше, чем выражений, реализующих соответствующие им дисфункции.

Отметим еще одну особенность, относящуюся к функциональным признакам соматических объектов, — это связь функций и дисфункций объектов с их структурными признаками. Например, дисфункция головы, выраженная в неспособности думать, может, как мы показали, отражаться на поверхностном уровне через появление в голове посторонних объектов — опилок, тараканов, каши и т. п. Иными словами, дисфункция и функция головы здесь сопряжены с ее структурной особенностью, а именно с тем, что голова служит вместилищем для определенных объектов. Если эти объекты «правильные», то есть такие, которые положено иметь в голове, например ум или мозги, то голова функционирует хорошо, а если «неправильные», то плохо.

Сказанное верно и для других соматических объектов, например тех, которые, как и голова, имеют некоторую функционально нагруженную полость. Такая полость внутри соматического объекта играет важную роль в реализации его основной функции. Заметим, что часто и полость, и сам соматический объект называются в языке одинаково. Действительно, говорить на ухо — это говорить, приближаясь ртом к ушному отверстию другого человека. Фраза слова вылетели изо рта означает, что слова вылетели из ротового отверстия. А в таких свободных сочетаниях, как повесить на ухо, родинка возле рта, синяк под глазом, слова ухо, рот и глаз имеют значения, отличные от ‘полости’.

Как и в случае с головой, заполнение полости «неправильными» объектами приводит к дисфункции соответствующих частей тела, частей частей тела и др., причем к нарушению именно основной функции — той, что делает телесные объекты органами (слуха, речи, зрения), ср. выражения уши ватой забиты, в ушах бананы, то есть ‘уши не слышат’, воды в рот набрать, то есть ‘не говорить’, в глаза как песку насыпали, то есть ‘трудно видеть’. Для соматических объектов, которые по своей природе вместилищами не являются, но могут в некотором контексте интерпретироваться как вместилища и у которых какая-то функция тесно сопряжена с возможностью подобной интерпретации, существенно, какой величины объекты могут входить в такое вместилище. Например, основная функция руки — брать и удерживать предметы. Реализуется эта функция обхватыванием предмета пальцами с разных сторон, причем рука в этом случае интерпретируется как вместилище для обхватываемых предметов (в терминологии Л. Н. Иорданской данная информация является аспектом рассмотрения <говорящим> данной части тела[49]). Ср., например, идиому взять себя в руки или образное свободное сочетание из «Бури» У. Шекспира в переводе Т. Л. Щепкиной-Куперник:

(923) Фердинанд: …Вот моя рука.

Миранда: А вот моя; с ней — сердце.

Хотя во многих отношениях имена частей частей тела по своим языковым свойствам отличаются от имен частей тела, анализ фразеологического материала показывает, что имена частей частей тела во фразеологических соматизмах ведут себя примерно так же, как имена частей тела. Прежде всего это касается проявления их физических и функциональных свойств. Однако у частей частей тела есть по меньшей мере один структурный признак, отличающий их от частей тела, — это как раз и «быть составной частью части тела».

Обладание этим признаком влечет за собой вопросы о существовании определенных семантических отношений между фразеологическими соматизмами в их семантической классификации. Например, есть ли в русском языке гипо-гиперонимические отношения между разными фразеологическими соматизмами? В частности, связаны ли таким отношением фразеологические соматизмы поставить на голову и поставить на уши в предложениях (924) Он весь класс поставил на голову и (925) Как я и предполагал, как только мы с Ильей ушли, профессор поставил на уши всю больницу (П. Волошина, Е. Кульков. Маруся)? К поставленному вопросу примыкают другие вопросы, ответы на которые мы тоже даем утвердительные. Это вопрос, имеются ли отношения квазисинонимии между двумя фразеологизмами с ковидовыми именами частей частей тела (ср. брови на лоб полезли и глаза на лоб полезли), и вопрос, бывают ли отношения антонимии или паронимии между фразеологическими соматизмами (ср. антонимичные сочетания из первых рук и из вторых рук и паронимические сочетания опускать руки и распускать руки или сочетания в глубине души и до глубины души). Что касается такого вопроса, как можно ли упорядочить фразеологические соматизмы по степени их семантической близости или сходства, вводя ту или иную меру близости (сходства), то и на него ответ тоже положительный.

Все эти вопросы относились к парадигматике фразеологических соматизмов. Есть, впрочем, по меньшей мере один важный вопрос, относящийся к их синтагматике, то есть к отношениям, возникающим между фразеологическими соматизмами в тексте. Его можно сформулировать как вопрос о возможности resp. невозможности контекстной заменимости имени части соматического объекта на имя самого объекта и наоборот — с сохранением смысла исходного фразеологизма и не выходя за пределы множества фразеологических единиц данного языка. В частности, можно ли объяснить, почему предложения Он погрозил ей пальцем и Он погрозил ей кулаком не синонимичны (то есть палец и кулак не взаимозаменимы), а предложения Они взяли его за горло и Они взяли его за глотку синонимичны[50].

Ответы на эти и подобные вопросы являются частью сложной проблемы описания метонимических (синекдотических) отношений на множестве фразеологических соматизмов и, шире, фразеологизмов вообще: какие метонимические замены обеспечивают их синонимию, а какие нет.

Интересно, что иногда входящие во фразеологические единицы имена частей частей тела практически никак не проявляют своих основных значений. Так, у носа основная функция — служить органом обоняния, однако во фразеологических соматизмах нос больше связывается с представлением о выступающей наружу части лица, ср. такие единицы, как не видеть дальше собственного носа, под носом, бурчать под нос, из-под носа, нос к носу, задирать нос, вешать нос, совать нос не в свое дело, водить за нос. В отличие от носа, у другой части лица — языка — во фразеологизмах актуализована как раз основная функция, а именно быть органом говорения, см. выражения язык без костей, язык до Киева доведет, распускать язык, болтать языком, язык хорошо подвешен, язык заплетается, держать язык за зубами, прикусить язык, проглотить язык, язык прилип к гортани, тянуть за язык, еле ворочать языком.

Ниже мы рассмотрим некоторые соотношения между единицами двух разных знаковых систем, весьма прочные и многоплановые, и обратимся прежде всего к жестовым фразеологизмам.

Разные культуры находят в человеческом теле некую особую форму своего воплощения — можно даже сказать, что целый ряд аспектов культуры отражается в плоти тела. Телесное воплощение как отображение системы культурных ценностей ни для одной области языка не имеет такого непосредственного отображения, как для сферы фразеологии. Именно во фразеологии мы находим отражение многих свойств жестов.

Сопоставление русских жестов и жестовых фразеологизмов, то есть, фактически, внутренний перевод элементов одной знаковой системы в другую, позволяет описать процесс превращения тела как физической, природной материи в тело как носителя атрибутов русской культуры. Этот процесс в невербальной семиотике получил название окультуривание тела.

В сферу пристального внимания исследователей фразеологии этот процесс попал относительно недавно, и связано это с тем, что только в последнее время лингвисты и специалисты-семиотики стали уделять жестам и другим телесным знакам большое внимание.

Каждая культура является хранилищем своего собственного, присущего исключительно ей репертуара основных значений, которые настолько важны для нее, что постоянно и регулярно воспроизводятся в текстах культуры вербально или невербально Хорошо известно, какое значение придают поклонам японцы, своеобразным объятиям hug-ам или таким знакам-позам, как сидеть, вытянув вперед ноги, — американцы, а приветственным похлопываниям — турки и итальянцы. Для греческой, еврейской (ашкеназской) и итальянской культур типичен жест разводить руками, хотя каноническое исполнение жеста в каждой из этих культур свое.

Фразеологизмы не являются чем-то застывшим. По этой причине и говорят только об их относительной устойчивости. Дело в том, что в речи эти, вообще говоря, клишированные единицы могут разрушаться, ср., помимо некоторых глагольных фразеологизмов, приведенных выше, такое, например, варьирование, как: пятая, седьмая, десятая, …сотая и т. д. спица в колеснице. Впрочем, многие лингвисты не считают подобную вариативность разрушением фразеологизма.

Жесты тоже вариативны, во всяком случае, это относится к их физической реализации. Поэтому сопоставлять фразеологические единицы и жесты интереснее всего в их смысловых аспектах.

При сопоставлении семантики жестов и фразеологизмов мы придерживаемся определенных теоретических допущений и методологических установок. По возможности максимально кратко мы их сейчас сформулируем и прокомментируем.

(а) Реальной основой для смыслового сопоставления единиц любых двух знаковых кодов является единый для этих кодов семантический метаязык, под которым мы имеем в виду единую систему смыслового описания единиц языка и невербальных знаковых кодов.

Применительно к естественному языку, а точнее, к разным естественным языкам это положение было впервые сформулировано в рамках Московской и Польской семантических школ, см., например, (Апресян 1974/1995; Wierzbicka 1995). Мы распространяем его также и на невербальные знаковые коды, поскольку очевидно, что только на едином и прочном семантическом фундаменте можно достичь желательного сопоставления невербальных и вербальных знаковых систем.

(б) Семантический метаязык должен отражать познавательные и мыслительные установки человека, являющегося носителем вербального и соответствующего ему невербального языков. Сказанное означает, что в качестве единиц метаязыка не могут выступать смысловые ярлыки типа «жесты приветствия» или «идиомы эмоционального состояния». Такие ярлыки служат не более чем именами классов телесных единиц или именами классов фразеологизмов, но они не раскрывают внутренние смысловые структуры этих единиц. Ведь и жесты приветствия, и идиомы эмоционального состояния имеют свои значения, и отдельные жесты приветствия, например, вовсе не являются точными синонимами.

(в) Предполагается, что выражения семантического метаязыка должны эксплицитно и сравнительно просто отражать наивную картину мира, его образ. Они также должны включать в себя изобразительные, слуховые и иные компоненты, определяющие в совокупности семантическое представление словесных и несловесных знаков.

(г) Разные телесные объекты в разных культурах связаны с разными когнитивными, то есть познавательными, и эмоциональными компонентами. Например, в русской культуре смысл ‘наказание’ закреплен в основном за задней частью тела, ср. жесты и слова подзатыльник, надавать по попе, отшлепать и др., смысл ‘человеческая привязанность, любовь’ — за губами, а смысл ‘свобода телесного поведения’, вплоть до ‘развязности’ — за корпусом и ногами. Между тем в культуре народа тапиока, или вай-вай (это один из народов, населяющих Южную Америку), смысл ‘любовь’ закреплен за носом. Смыслы ‘любовь’, ‘уважение’ и ‘установление тесного контакта’ передаются в этой культуре невербально, а именно через касание носом некоторых частей тела другого человека или частей таких частей — его носа, запястья, колена (см. (Fock 1963)).

Теперь приведем примеры сопоставления конкретных русских жестов и соответствующих им жестовых фразеологизмов.

Начнем с жестов и фразеологизмов с адапторами (об адапторах и их видах см. § 2 гл. III т. 1). Адапторы тела содержат, например, жест похлопать по плечу (адаптор тела — плечо), жест ударить по рукам и фразеологизм ударить по рукам (адаптор тела — рука адресата). Примерами вербальных и невербальных знаков с адапторами-объектами являются жест хлопать дверью и фразеологизм хлопать дверью, жест стучать пальцами по столу, фразеологизмы плевать в потолок, биться головой о стену, бить челом.

При семантическом сопоставлении жестов и фразеологизмов, содержащих адапторы, легче всего увидеть многие важные особенности процесса окультуривания материального объекта.

Приведем сначала значение эмоционального эмблематического жеста с адаптором дверь, то есть значение жеста хлопнуть дверью, а потом значение соответствующего жестового фразеологизма.

Прежде всего отметим, что слово дверь выступает здесь в значении объекта, который закрывает отверстие в стене, служащее для входа в помещение и выхода из него, ср. предложение (928) Он хлопнул дверью и ушел (или: Ушел, хлопнув дверью), а не в значении ‘отверстия в стене’, как в предложении Он стоял в дверях. Кроме того, действие хлопнуть дверью совершается в реальном или мысленном присутствии некоторого лица Y, на которое это действие направлено. Наконец, фразеологизм хлопнуть дверью в обоих значениях часто сопровождается определенными глаголами движения (уйти, выйти, выбежать и т. п.).

Итак, Х хлопнул дверью 1 (в присутствии лица Y) =

‘<пресуппозиция>

в течение некоторого времени имела место ситуация, в которой люди X и Y высказывали свое мнение об этой ситуации или каком-то объекте в ней, причем каждый из них хотел убедить другого в своей правоте;

спустя некоторое время, которое человек Х считает достаточно большим для того, чтобы человек Y мог понять, что Х прав, Х начал думать, что все приводимые им доводы верны, а доводы Y-а — ложные, и потому он более не хотел убеждать Y-а изменить свое мнение;

<ассерция>

считая, что дальше вести какой-либо разговор с Y-ом бессмысленно по причине полного нежелания или неспособности его понять не только что Х прав, но и что-либо вообще (= Y глупый или очень глупый), Х начал испытывать от этого очень злое чувство к Y-у и выразил его следующим способом: он ушел, демонстративно громко хлопнув дверью, показывая тем самым, что не хочет больше иметь никаких контактов с Y-ом, Y как бы перестает для него существовать’.

Значения некоторых языковых единиц организованы дизъюнктивно, то есть их толкования имеют вид ‘А или В’. Так, дизъюнктивную организацию значения имеют некоторые русские глаголы, например процессуальные, типа останавливаться. Фраза Автомобиль останавливается означает, что скорость автомобиля с течением времени уменьшается или уменьшилась до нулевого значения, то есть автомобиль остановился. Иными словами, значение скорости автомобиля или соответствует какой-то непредельной точке на шкале скоростей, или полностью совпадает с предельной точкой. Подобную дизъюнктивную организацию значения имеют также некоторые параметрические и даже отдельные непараметрические имена. Существительное температура, например, обозначает либо признак некоторого объекта, как во фразах (945) Температура кипения воды — 100 градусов или (946) Нужно измерить температуру, либо полюсное значение признака, как в предложении (947) У него температура, то есть ‘высокая температура’. А словом мелодия обозначается либо ‘последовательность тонов, растянутая во времени и обладающая благозвучностью’, либо ‘положительно оцениваемая благозвучность последовательности звуков, тонов и т. п.’, ср. предложения (948) И голос твой мне слышался впотьмах, Исполненный мелодии и ласки (Н. Некрасов. Из поэмы «Мать») и (949) Умом понимает, ритмы чувствует — кожей, но не знает, не представляет, что это: мелодия, гармония, наслаждение звучащего мира<…> (Д. Рубина. Русская канарейка. Блудный сын).

Все эти языковые факты и их возможные интерпретации давно и хорошо известны лингвистам. Менее известно то, что квалификации или оценки некоторого объекта (в частности, соматического) или значение какого-то его признака тоже дизъюнктивно распределены по подъязыкам и жанрам. Покажем на двух примерах, что мы имеем в виду.

Ни слово коса, ни стоящий за ним женский соматический объект в бытовом русском языке и его текстах не несут никакой оценки (ср. предложение (950) Марфушка сошла с печи, достала из закутка теплые катанки, обулась, плеснула в лицо холодной водицы, заплела косу и прошла в коморку Молчана (Е. Богданов. Вьюга)), а в языке и текстах фольклора слово коса и его референт приобретают положительную окраску (ср. предложение (951) Коса — девичья краса). Прилагательное белый, характеризующее кожу в сочетании белая кожа, выражает значение признака /цвет кожи/, и в обычном языке, как правило, не несет положительной оценки, ср. предложение (952) Вздутая белая кожа, припухлость лиц говорили о голоде, о цинге (В. Шаламов. Колымские рассказы). А в фольклорном дискурсе белая кожа является, как и коса, символом женской красоты, ср. предложение (953) Они сомьют с меня дивью красоту, / С ретива сердца тоску-кручинушку, / Со бела лица да горючи слезы. / Мне не смыть, да молодешеньке, / С ретива сердца тоску-кручинушку, / Со бела лица горючи слезы, — / Только я сомью да дивью красоту (В. Гусев. Лирика русской свадьбы). Эти факты о словах и их референтах тоже нуждаются в фиксации в словарных статьях соответствующих единиц.

Далее мы будем рассматривать особую группу библеизмов, а именно библейские соматизмы. Под библейскими соматизмами мы будем понимать не только языковые единицы, то есть отдельные слова, фразеологические сочетания и фразы, с именами телесных объектов, которые восходят по своему происхождению к Библии и «которые или заимствованы из Библии, или подверглись семантическому воздействию библейских текстов»[53], но также жесты и их имена, как они представлены в библейских текстах. При этом в основном мы будем иметь дело с теми библейскими соматизмами, в составе которых имена соматических объектов позитивно окрашены.

В библейской традиции основу морали составляют заповеди, понимаемые как ‘непреложные законы’. Их общее число 613, и считается, что это число совпадает с количеством соматических объектов (сведения о таком совпадении один из авторов настоящей монографии узнал в свое время из бесед о. Александра Меня) — членов тела, как их называют в религиозной литературе. О заповедях нередко говорят как о ярме, или грузе, религиозных обязанностей, которые благочестивый верующий должен неукоснительно исполнять, ср. предложение (954) Переход в еврейство означает слияние с еврейским народом и принятие на себя ярма заповедей (обязательства их исполнять) с момента совершения гиюра (Принятие гиюра / Сайт www.toldot.ru).

Среди библейских заповедей особенно выделяется группа, которую мы будем называть этическими заповедями. Прежде всего к ним относятся знаменитые десять заповедей, которые являются источником морали, воплощением морального добра и добродетелей. Зло и аморальность при этом обычно объясняются грехопадением человека.

Между тем в Библии есть немало заповедей, которые связаны с действиями (или недействиями) тела и других соматических объектов в отношении своего тела или тела другого человека. Эти телесные, или, иначе, акциональные, заповеди объединяет с этическими заповедями то, что они в своем подавляющем большинстве устанавливают правила и нормы взаимоотношений между людьми в разных ситуациях. При этом утрата по какой-то причине одного из членов тела считается мешающей выполнению одной или нескольких телесных заповедей. Этические заповеди призывают тратить телесные ресурсы, в частности, на помощь нуждающимся людям. Они призывают среди прочего раздавать им деньги, пищу, одежду, лечить их. Отдельные этические заповеди предписывают набожным людям выходить на улицу и созывать других на чтение вслух и изучение священного писания иудеев — Торы, строить шалаш (на иврите — сукка), чтобы исполнить заповедь «сидеть в сукке». Шалаш сукка — это основной атрибут праздника Суккот, который отмечают в память о сорокалетнем странствовании еврейского народа во главе с Моисеем по пустыне на пути из Египта и о приходе в Землю обетованную. Все эти годы евреи жили в шалашах, которые было легко разобрать и построить на новом месте. Заповедь «сидеть в сукке» означает, что благочестивый еврей должен, уединившись в шалаше, читать Тору и другие священные книги в память об этом событии, ср. фрагмент из Торы (книга Ваикра, гл. 23): «[и сказал Господь Моисею] В шалашах живите семь дней: всякий коренной житель в Израиле должен жить в шалаше — дабы знали во всех поколениях ваших, что в шалашах поселил Я сынов Израиля, когда выводил их из страны Египетской».

Телесные заповеди накладывают запрет евреям на всякого рода физическую работу в субботу или в Йом Кипур (день Искупления грехов), требуют совершать обряд обрезания[54] и др.

Так, одна из телесных заповедей относится к ситуации, когда требуется помочь спасти имущество ближнего, например освободить осла, подняв его вместе с грузом. Как говорится в Торе, «Если увидишь осла врага твоего лежащим под ношею своею, то не оставляй его» (Шемот 23: 5). Слово осел (хамор на иврите) и слово материя (хамер) — это в сущности одно и то же слово, указывающее на материальный аспект человека, а именно на его телесную оболочку, на тело человека. В письме Ю. М. Лотмана к Ф. С. Сонкиной можно прочесть такие строчки: «<…> даже Св. Франциск относился к нему (телу. — Авторы) с нежностью, называя „брат мой осел“. Что ж, пусть осел, пока может, несет свою ношу»[55].

Тело, в соответствии с библейскими текстами, — это дом, в котором обитает душа, но тело принадлежит не человеку, а Творцу. И если для благочестивого человека естественное существование на Земле — это служение Творцу (собственно, именно в этом для глубоко верующего человека и есть смысл земного существования), то тело и животное начало, неразрывно связанное с телом, стремятся удовлетворить личные, обычно просто эгоистические желания и жить лишь в свое удовольствие.

Библейская традиция предписывает человеку относиться к телу весьма бережно. Так, неразумным и неправильным считается изнурять его ненужными ограничениями и истязаниями. В Библии тело рассматривается как инструмент служения Богу, и об этом инструменте надлежит заботиться, не причиняя без необходимости вреда ни телу, ни своему здоровью.

В Ветхом и Новом Заветах в их переводах на русский язык тело человека нередко обозначается словом плоть. Если о многих других словах, являющихся синонимами слова тело, мы уже говорили в § 3 гл. I т. 1, то слово плоть, как имеющее ограниченную, прежде всего религиозную сферу употребления, осталось тогда вне нашего внимания.

Плоть — это тело как бренность и слабость человека, и в этом оценочном по своей природе значении плоть противопоставлена духу. Апостол Павел специально противопоставляет земную и греховную плоть небесному духу. Особенно ярко низкое телесное начало (заключенное в плоти) по сравнению с высоким духовным началом отражено в прилагательном плотское — слове едва ли не ругательном. Плотские помыслы и утехи человека сродни смерти, а духовные мысли — это «жизнь и мир». Так, Новый Завет учит, что только преодолевая плотское, человек начинает жить и живет во Христе (ср. Рим. 8: 2).

Служение Богу предполагает совместные усилия души и тела. Телом, каждой его частью и каждым органом человек должен служить Всевышнему. Многие комментаторы, объясняя это библейское положение, сходятся в том, что человек не должен причинять себе — и уж тем более другим людям — страданий, даже пассивным образом. Он не должен лишать ни себя, ни другого человека помощи. Например, человек ухаживает за больным или сам пользуется помощью, будучи немощным. Человек не должен также лишать ни себя, ни другого пищи, одежды, сна. Он не может продавать части тела и органы и даже завещать их на научные цели после смерти — ведь тело не принадлежит человеку. А женщина по той же причине не имеет права решать судьбу ребенка, которого вынашивает.

В ряде интерпретаций Библии говорится о том, что физические недостатки и телесные изъяны являются источником или следствием духовной ущербности. Впрочем, есть случаи, когда человек имеет законное право не оказывать помощи телу — ни своему, ни чужому.

Почтенному старцу, в случае если он всю жизнь живет по законам, предписанным Всевышним, вообще говоря, пристало отрешиться от всего материального, телесного, плотского и сконцентрироваться не на заботах о теле, а на духовном служении. Еще один случай связан с оказанием помощи другому. Так, если ты сам не проявляешь желания позаботиться о теле, об осле, чтобы, так сказать, поднять его, то зачем кто-то должен делать это вместо тебя?

Телесные заповеди, даже самые мелкие (мицвот калют на иврите), люди должны соблюдать неукоснительно (исключения из этого правила оговариваются особо). Малозначимые (на иврите буквально: легкие) заповеди, которыми человек часто пренебрегает — в Торе в этом месте используется соматизм, означающий на иврите буквально ‘попирает (или: пинает) пятой (пяткой)’, — требуют к себе внимательного и ответственного отношения. Отдаваться служению Богу следует целиком, с головы до пят, то есть от самой верхней до самой нижней части тела.

В другом еврейском тексте — Талмуде — тело имеет еще одно, ранее не описанное значение, а именно метафорическое. В этом тексте есть такое высказывание: Тело следует за головой, которое комментаторы обычно толкуют так: ‘народ следует за духовным лидером’.

Метафорически используются в Библии и Талмуде также глаголы восприятия. В Шемоте, или Исходе (20: 15), есть такие слова: «А весь народ видел громы и пламя, и звук шофара, и гору дымящуюся. И, как увидел народ, они вздрогнули и стали поодаль».

Здесь подчеркивается важность зрительного канала восприятия: во время дарования Торы у горы Синай люди видели то, что обычно слышат. Таким способом через сочетание привычных и непривычных модусов (модальностей) и каналов восприятия подается встреча с чудом: духовное и божественное становится реальностью. Недаром события, описываемые в этом месте текста, называют Откровением, или зримым присутствием Творца, то есть раскрытием Богом себя (в виде Божественного света) и своей воли людям.

Обращение людей к Богу в разного типа речевых актах осуществляется разными голосами (см. (Крейдлин 2002)). Для воплей, стенаний, плачей и причитаний, обращенных к Господу, характерен громкий голос, ср. (955) И стенали сыны Израилевы от работы и вопияли, и вопль их от работы восшел к Богу. И услышал Бог стенание их, и вспомнил Бог завет Свой с Авраамом, Исааком и Иаковом (Шемот 2: 23–24). Эмоции «вырываются» наружу и вместе с параязыковыми и речевыми звуками должны распространиться очень далеко — дойти до Неба, до ушей Всевышнего. Шрай цум Гот (идиш) ‘кричи к Богу’, говорили евреи.

Однако и тогда раздавались «беззвучные тихие стоны, безмолвный крик человека» (А. Мень, устная проповедь), то есть были слышны и тихие голоса. Внутренняя антиномия речевого акта молитвы, совмещающего в себе два противоположных начала — эмоциональное переживание, материализованное в мольбах и криках о боли и унижениях, о горе и страданиях, и вместе с этим чувственное и рациональное познание Бога, готовность служить Ему сердцем, — находит отражение в русском языке. Мы говорим не только взывать к Всевышнему; Человеческое сердце вопиет к Богу, но и Она произносит негромкие слова молитвы; Он тихо молится.

Если голос — это основное средство обращения к Богу в произносимой молитве, то сердце, душа, руки и глаза — это основные соматические объекты, активно участвующие в молитве. При этом в молитве у объектов сердце и душа, с одной стороны, и глаза, с другой, вообще говоря, разные ориентации: сердце и душа в своих порывах и устремлениях направлены вверх, а глаза по большей части смотрят вниз, их опускают в знак почитания Бога и смирения перед ним. Существует образное выражение, согласно которому жертвенник «стоит на земле, но упирается в небеса». Но библеизм опустить глаза — это не то же самое, что выражение опустить глаза, которое можно встретить в бытовом диалоге (о библеизме опустить глаза см. далее). В бытовом диалоге это жестовое движение и его языковое обозначение, направленные на прекращение нормативной фиксации глаз на партнере по диалогу (бытовое сочетание опустить глаза было подробно описано Т. В. Крыловой (Крылова 2010)).

Глаза во многих религиозных текстах обладают особой функцией по сравнению с функциями глаз в семиотических актах, типичных для бытовой сферы. Глаза выступают в роли посредника между внутренним миром человека и миром внешним по отношению к нему. При этом в жизни сердце следует за глазами (Иов. 31: 7), то есть действует следом за глазами, и потому одного взгляда уже достаточно, чтобы согрешить в своем сердце. Вот фрагмент комментария Иисуса из Нагорной проповеди к седьмой заповеди: «Если же правый глаз твой соблазняет тебя, вырви его и брось от себя: ибо лучше для тебя, чтобы погиб один из членов твоих, а не все тело твое было ввержено в геенну» (Мф. 5: 29). Как увиденное глазами оставляет след в душе и сердце человека, так и из глаз, так сказать в противоположном направлении, исходит свет внутреннего мира, ср. «Светильник телу твоему есть око твое» (Мф. 6: 22).

Глаза человека в библейских текстах являются носителями разных — и положительных, и отрицательных — качеств и, в отличие от нерелигиозных текстов, обращены преимущественно к внутреннему миру человека. Часто они указывают на разные отрицательные качества: на алчность (ненасытные глаза — Притч. 37: 20), похоть (похотливые глаза — 1 Ин. 2: 16), горе (помутившиеся глаза — Иов. 17: 7), злость (злые глаза — Втор. 15: 9) и на многие другие отрицательные качества и негативные состояния людей. В Мф. 20: 15 мы встречаем выражение завистливый глаз, которое тут обозначает то, что обычно называют черной завистью (в противопоставлении «хорошей» белой зависти), ср. <…> или глаз твой завистлив от того, что я добр?.

С другой стороны, глаза в Библии символизируют такие положительные качества, как стремление к знаниям (ср. открытые глаза — Быт. 3: 5,7), просто знания (ср. просвещенные глаза — Пс. 8: 9) или благополучие (ср. просветлевшие глаза — 1 Цар. 14: 27). Глаза являются символом помощи слепому, ср. Я был глазами слепому и ногами хромому (Иов. 29: 15).

Дары ослепляют глаза мудрых (Второзаконие 16: 19) — именно в такой синтаксической форме подается в Библии предупреждение, что не следует брать дары, если ты — представитель власти и от правильности твоего решения зависит судьба человека. А образным библейским соматизмом сучок в глазу, который употребляет Иисус в Нагорной проповеди, Всевышний выступает против лицемерия. А именно, Он говорит примерно следующее: прежде чем судить других, посмотри на себя, как ты ведешь себя сам. Выражение сучок в глазу напоминает рассмотренный выше фразеологизм опилки в голове: в обоих случаях посторонний предмет мешает выполнению основных функций телесного объекта.

Еще чаще, чем слова глаз и глаза, в русском переводе Библии употребляются слова око и очи. То, что нам дорого, мы бережем как зеницу ока, где зеница ока обозначает центральную часть глаза, его зрачок. Око по Библии — это своеобразный светильник для тела, ср.: «Светильник для тела — это око. Если око твое будет чисто, то все тело твое будет светло; если же око твое будет худо, то все тело твое будет темно» (Мф. 6: 22–23). Божьи очи пронизывают человека, видят его насквозь: все открыто и обнажено перед очами Его (Евр. 4: 13).

Вернемся к акту молитвы и обратимся к некоторым жестовым библейским соматизмам, или жестовым библеизмам. В этих жестах, которые описываются разного рода языковыми единицами, участвуют такие выразительные соматические объекты, как тело, сердце, глаза, руки и ноги.

У христиан одна из самых выразительных молитвенных поз — поза коленопреклонения со значениями ‘смирения’, ‘покорности’, ‘поклонения’ и ‘покаяния’. Коленопреклонение — это не только поза, обозначающая невербальный акт поклонения и почитания, это также поза внутреннего созерцания. Стоят на коленях не только перед Богом: преклоняют колени, падают ниц и стоят на коленях многие святые люди во время видений. В иконографическом каноне XI–XII веков молитвенный акт отображался посредством позы коленопреклонения человека с руками, сложенными на груди или выше, у лица, и с прижатыми одна к другой ладонями. При этом глаза у человека были подняты вверх или опущены вниз. Сложенные вместе руки молящегося нередко изображались простирающимися вверх и обращенными к Богу и Небу, а начиная с XIII века на христианских иконах и полотнах руки со сложенными ладонями у человека в позе коленопреклонения могли изображаться также вытянутыми вперед (см. (Пасквинелли 2009)).

Направление взгляда в этих случаях шло параллельно рукам. Глаза, так же как руки и как вертикально вытянутое тело, покоящееся на коленях, устремлялись вверх, и тогда тело интерпретировалось как ‘устремленное к Богу’. Или глаза опускались вниз, при этом тело со сложенными руками тоже склонялось вниз в низком поклоне до земли.

Таким образом, тело, глаза и руки в указанных положениях являются активными органами в физической реализации невербальных семиотических актов «воззвание к Всевышнему» и «выражение Ему благодарности». И руки, сложенные на груди, и склоненное вниз тело, и обращенные к земле глаза участвуют все вместе в реализации и других семиотических библейских актов — актов смирения и покорности.

Ветхий Завет запрещал изображение Бога, и в качестве эманации Бога выступала рука. В Библии так и говорится о руке Бога. Она символизирует Бога, Его власть и Его деятельность по отношению к людям, а именно защиту, покровительство, благословение и другие благодеяния. Рука Бога — это правая рука. На живописных полотнах с библейскими сюжетами рука Бога часто изображалась видимой, выступающей из облаков, обычно большой или даже огромной по размеру, с ладонью и пальцами, обращенными сверху вниз, как в акте благословения. А роль всюду проникающих глаз Бога, или, иначе, очей Бога, в иконографии играли льющиеся сверху световые лучи.

Как мы видим, библейские соматизмы обладают целым рядом особенностей, которые связаны не только с их семантикой и прагматикой, но также с оценочными характеристиками этих знаков и стоящих за ними оценочных невербальных и смешанных семиотических актов.

Во всяком обществе и, как полагал известный антрополог и этнограф, основатель этнолингвистической и антропологической школ в лингвистике Делл Хаймс, во всяком речевом коллективе (speech community)[57] определены нормы, правила и оценки коммуникативного поведения. Мы знаем, что считается правильным и что приличным, что этически нормативным и что эстетически красивым. Противоположные виды поведения признаются соответственно ненормативными, неприличными и некрасивыми.

Нормы, правила, квалификации и оценки коммуникативного поведения людей являются основными компонентами коммуникативной практики, которая получает формальное отражение в виде особых моделей. Особенностью моделей неречевого поведения является то, что они существенно опираются на сложившиеся в данном обществе представления о теле, телесных объектах и их свойствах. Строя такие модели, исследователь обычно указывает те телесные объекты и те их признаки (форму, размер, местоположение, функции, движения и др.), которые являются составной частью условий применимости соответствующих правил или запретов на применение таких правил (так называемых фильтров).

Телесность не только является организующим началом моделей невербального знакового поведения, но и определяет строение и содержание многих ритуалов. Такие ритуалы естественно назвать невербальными. Иными словами, под невербальным ритуалом мы будем понимать такой ритуал, который всецело основан на невербальных знаках или в котором невербальные знаки играют определяющую роль. Ритуал при этом понимается нами вполне традиционно, а именно как исторически сложившаяся форма знакового поведения, определяемая кодифицированной системой знаковых действий, служащих для выражения определенных социальных и культурных взаимоотношений, в частности для признания каких-либо ценностей, приоритетов или авторитетов, для поддержания социально-нормативной системы[58].

Описание ритуализованных форм невербального поведения и соответствующих невербальных практик удобно предварить их классификацией. Мы считаем, что дифференциальные признаки, которые разумно положить в основание такой классификации, должны характеризовать участие соматических объектов и их признаков в соответствующих формах поведения. Правильно выбранные дифференциальные признаки не только дают удобную классификацию ритуалов, но и раскрывают степень значимости и роль того или иного соматического объекта в данном ритуале. Они же выявляют меру табуированности использования в ритуале конкретного объекта (использование полностью запрещено, запрещено при тех или иных условиях и т. д.).

Ниже мы наметим контуры такой классификации и опишем ее основные блоки. По ходу изложения мы будем приводить примеры, демонстрирующие значимость разных соматических объектов для разных ритуалов, а в конце раздела приведем пример сценария (скрипта) одного невербального ритуала, свойственного русской культуре.

Сценарии невербальных ритуалов строятся с использованием метаязыка, о котором мы уже не раз говорили. Этот метаязык вполне приспособлен для сопоставления моделей коммуникативного поведения и культурных сценариев, свойственных разным ареалам и речевым коллективам. Кроме того, он, как мы увидим, соотносит описание культурных сценариев с семантикой телесных знаков и ключевых концептов, свойственных русской (и не только русской) культуре. Приспособленность данного метаязыка для решения всех этих задач связана с тем, что метаязык с самого начала строился нами для описания разных соматических объектов и их признаков, а также для анализа значения и употребления имен объектов и признаков.

По ходу изложения раскрываются три важнейших свойства нашего метаязыка. Во-первых, он позволяет эксплицировать семантику и синтаксис слов и выражений, относящихся к человеческому телу. Во-вторых, на нем описываются основные модели знакового вербального и невербального поведения и отдельные невербальные ритуалы, существенно связанные с использованием тела и его составных частей. В-третьих, в силу своей семантической универсальности и синтаксической определенности метаязык (а точнее, сформулированные с его помощью единицы и модели коммуникативного поведения) позволяет сравнивать как модели поведения внутри одной культуры, так и близкие модели поведения разных культур.

В настоящем разделе книги этот метаязык используется для построении культурных сценариев невербального ритуального поведения, характерного для русской культуры.

Ритуалы можно классифицировать по разным основаниям. Наиболее распространенные классификации в сущности представляют собой ответы на содержательные вопросы, поставленные к пространственным, временным, социальным, ситуативным и другим параметрам, относящимся к ритуалу и коммуникативному поведению его участников. Можно охарактеризовать ритуал по тому, в каком месте и в какое время он происходит (ср. такие виды ритуалов, как сельские и городские ритуалы, вечерняя и утренняя молитва, старые и новые праздники), а можно говорить о том, к каким событиям ритуал приурочен (например, ко дню рождения, к свадьбе или к Пасхе), какой социальный коллектив является основным участником ритуала (ср. школьный выпускной вечер, военная присяга), является ли поведение участников ритуала жестко регламентированным или относительно свободным (ср. дипломатический прием, встреча гостя хозяевами дома).

Такие классификации определяют разного рода частные ритуалы — религиозные и светские, молодежные ритуалы и ритуалы, не знающие ограничений по возрасту участников; ритуалы, обозначающие принадлежность к определенной социальной группе; ритуалы, объединяющие людей некоей общей для них деятельностью (ср. масонские собрания, спортивные состязания и игры, прием в партию, посвящение в студенты); или ритуалы, придающие объекту и закрепляющие за ним знаковый или сакральный характер. Это ритуалы поклонения флагу или подъема знамени, ритуал установки памятника или обелиска, возложение цветов к могиле героя или Вечному огню и т. п. Есть ритуалы, которые подчеркивают особую значимость тех или иных объектов для повседневной жизни людей, ср. ритуалы дегустации вин или сортов чая, праздники молока, меда, хлеба, урожая, ритуализованные показы мод, выставки достижений народного хозяйства и др.

Невербальные ритуалы разумно распределять по группам в зависимости от ответов на содержательные вопросы, относящиеся к соматическим объектам. Среди них, например, вопрос «Участвует в данном невербальном ритуале тело целиком или какие-то его соматические объекты?». «Телесный» невербальный ритуал образуют, например, ритуал поклонения божеству у многих народов или ритуал приветствия у народа моси (о нем см. ниже раздел 8.5.1). Примером бытового «телесного» невербального ритуала служат некоторые упражнения утренней гимнастики, совершаемые по определенным правилам и направленные на улучшение психических или физических функций человека[59]. К мануальным невербальным действиям, определяющим ритуал ближнего приветствия, относится жест протягивание руки. Ритуально оформляется и спор, именуемый пари, — невербальный акт держать пари является мануальным действием. Во многих ритуальных ситуациях выражения почтения и смирения в храме доминантной частью тела является согнутая спина.

Во всех ритуальных ситуациях, нацеленных на подчеркивание особого статуса и социальной значимости некоего материального объекта, доминантой являются глаза. Например, глаза смотрят на знамя или флаг, когда те поднимаются вверх. Глаза участвуют и во многих военных ритуалах. Во время военного парада люди, стоящие в одной шеренге, по команде «Равняйсь!» поворачивают голову в одном направлении, потому что по правилам построения шеренги каждый должен видеть грудь четвертого от него человека. Во многих социально организованных мероприятиях, таких как экскурсии, походы в театр, посещение разных мемориальных объектов и др., основная роль отводится глазам.

Доминантой в ритуальных действиях может быть один соматический объект или сразу несколько объектов; доминантой могут быть соматические объекты как одного человека, так и разных людей. Доминантой — и это очень важно — могут быть не только соматические объекты как таковые, но также их свойства, состояния, функции, положения и прочие характеристики. В приветственном рукопожатии, о котором мы говорили выше, доминантой является не просто рука, а рука, вытянутая вперед, то есть ее положение; в ситуации пари участвуют две сцепленные руки (форма) и третья рука, которая их разбивает, то есть бьет по ним определенным образом (действие).

Приведем примеры, когда доминантой является текстура телесных объектов, то есть характеристики их поверхности.

В советской школе существовал такой ритуал, как проверка перед уроками санитарного состояния детей в классе. С этой целью в классе вводилась некая социальная иерархия среди учащихся. Она создавалась посредством определения комплекса обязанностей: одни учащиеся — те, кто помещался на социальной лестнице выше, — должны были проверять у других чистоту рук и наличие на них цыпок, то есть контролировались разные свойства поверхности кожи. Другие («подчиненные») при этом не могли не показать руки. Первая группа учащихся называлась санитарами, а вторая особого именования не имела. Введение подобной значимой социальной иерархии в среде учащихся отличает ритуал проверки их санитарного состояния от чисто целевой процедуры (или комплекса процедур), такой как, например, диспансеризация, осуществляемой профессиональными врачами. При диспансеризации никакой иерархии не создается.

Другое свойство поверхности кожи (на этот раз — лица), а именно гладкость, является доминантной в следующей процедуре. В российской армии вплоть до сегодняшнего дня перед смотром, присягой или перед ритуалами награждения от военнослужащих требуется, чтобы они были гладко выбритыми, вплоть до синевы, и командир подразделения специально проверяет гладкость кожи на лицах.

В ряде работ, например в статье А. К. Байбурина[60], было показано, что такое свойство тела, как мягкость, тоже может быть доминантой в целом ряде ритуалов. Мягкость является отличительным признаком младенцев, причем слово младенец при этимологическом анализе обнаруживает связь с такими свойствами тела, как «слабость», «нежность», «мягкость»[61]. Взросление ребенка традиционно осмыслялось как отвердение тела и души, поскольку в твердом теле составные части хорошо сформированы и хорошо функционируют[62].

В фольклорных текстах и в описаниях ритуалов, связанных с ростом и взрослением ребенка, отмечается приобретение им определенных качеств, которые возникают не сами по себе, а как результат «совершения над телом определенных ритуальных действий»[63]. Эти ритуальные действия имеют явно выраженный целевой характер. Ребенка туго пеленали для придания телу нужной формы. Повитуха, приняв ребенка, «правила» ему голову, сжимала ноздри, чтобы не были чересчур широкими[64]. В некоторых районах России и Белоруссии новорожденного распаривали в бане, делая его тело еще более мягким, чтобы легче было придать ему нужные размер, форму, свойства поверхности, красоту и изящество. Общим для всех таких ритуальных действий было то, что они способствовали формированию тела.

С темой отвердения человека, как телесного, так ментального и психологического, связаны также обряды и ритуальные действия, непосредственно совершаемые уже не над человеком, а над некоторыми материальными нетелесными объектами. Предполагается, что последние обладают теми свойствами, которыми должен обладать человек, и в силу этого связываются с человеком. В частности, от материальных объектов требуется, чтобы они были твердыми, «такими, как будущий человек». Такая связь демонстрирует наличие иконического соотношения типа «свойство материального объекта — свойство тела». Примером одного из материальных объектов, о которых идет речь, является камень, ср. устойчивое выражение твердый как камень. Символическая интерпретация камня проявляется в разных ритуалах, совершаемых над маленькими детьми. Чтобы ребенок рос крепким и здоровым, перед отправлением его в церковь на крещение в избу мужчины-белорусы приносили точильный камень, на который садилась кума. Дело в том, что считалось, что мальчики рождаются на камне (а девочки, кстати, — на черепках битой посуды, тоже материальных объектах).

Из приведенных примеров видно, что в ряде невербальных ритуалов, непосредственно связанных с использованием человеческого тела, доминантным признаком являются признаки «твердость / мягкость тела» или «твердость / мягкость какого-то отдельного телесного объекта». Многие примеры говорят о твердости тела в целом, но не о твердости отдельных соматических объектов. Между тем в ряде ритуалов важна именно «твердость / мягкость» таких объектов. Так, мужское рукопожатие в норме должно совершаться твердой рукой, а в ритуалах наказания детей обычными являются шлепки по задней, мягкой части тела.

Отметим еще одно. Существует определенное семиотическое соответствие между твердостью / мягкостью соматического объекта, то есть физическим свойством, и твердостью / мягкостью характера его обладателя, то есть свойством психическим. Это соответствие проявляется в народном фольклоре, в частности в приметах. Так, жесткие волосы на голове коррелируют с признаком твердого, «железного», неуступчивого характера. Напротив, обладатель мягких волос представляется как человек мягкий, добрый, покладистый.

Рассмотрим пример современного социального ритуала, в котором важную роль играют сразу несколько телесных признаков. Речь идет о переговорах высокопоставленных лиц разных стран. Здесь телесные признаки связаны прежде всего с (а) положением тел, (б) их ориентацией, (в) визуальным поведением участников коммуникации, в частности ориентациями их взглядов, и (г) проксемным поведением. Переговоры обычно проходят за столом, где участники сидят друг напротив друга: одна делегация располагается по одну сторону стола, другая — по другую. Отчетливо выделяются лидеры, которые, согласно официальному этикету, должны сидеть один напротив другого, а слева и справа от них сидит их ближайшее окружение. Члены делегаций видят друг друга, то есть важна ориентация не только тел, но и взглядов. Между представителями одной стороны нет существенного пространственного промежутка — этим проксемным знаком (малым, почти нулевым расстоянием) подчеркивается единство и близость их установок и отношений к определенным вопросам (ср. метафоры стоять плечом к плечу, взяться за руки, которые характеризуют положение тел и частей тела в некоторых коммуникативных актах).

В следующем разделе мы покажем, как невербальный ритуал или его отдельные компоненты могут быть представлены на нашем метаязыке. С этой целью формулируется типовой культурный сценарий одного невербального ритуала.

Понятие культурного сценария (cultural script) было введено и детально рассмотрено Анной Вежбицкой в статье (Wierzbicka 1994). Дальнейшее развитие это понятие получило в работах самой А. Вежбицкой и в трудах ее коллег, учеников и последователей, таких как Клифф Годдард (Cliff Goddard), Феликс Амека (Felix Ameka), Аннеке Бреедвелд (Anneke Breedveld), Риэ Хасада (Rie Hasada), Берд Пеетерс (Berd Peeters) и др. Большинство работ этих исследователей выполнены в рамках модели естественного семантического метаязыка (ЕСМ, англ. Natural Semantic Metalanguage (NSM)). Согласно концепции ЕСМ, культурные, или культурно обусловленные, сценарии — это записанные на выбранном метаязыке (который также используется при описании значений вербальных и невербальных знаков данного языка) правила, которыми обычно руководствуются в поведении и в межличностных отношениях представители данной культуры. В записи культурных сценариев участвуют семантические примитивы, или атомы (которых на сегодняшний день насчитывается порядка 60), и семантические молекулы, сводимые в конечном счете к атомам.

Изначально культурные сценарии были призваны отражать типовые культурные предпочтения, желания, стремления и социальные установки, а также специфические особенности речевого поведения представителей данной культуры. В первых работах по структуре и типологии культурных сценариев акцент делался на закономерностях именно речевого поведения людей, тогда как их невербальное поведение до поры до времени оставалось в стороне. Недавно, однако, стали появляться работы, в центре внимания которых находятся сценарии уже не только речевого, но и неречевого (а также смешанного) коммуникативного поведения, прежде всего телесного. Так, в 2004 году появился специальный выпуск журнала «Intercultural pragmatics», в котором помещены работы, посвященные культурным сценариям в разных культурах и этносах[65]. В одной из статей[66] этого журнала К. Годдард и А. Вежбицкая формулируют три сценария, отражающие коммуникативные приоритеты англосаксонской культуры, получающие как вербальное, так и невербальное воплощение в актах устной коммуникации и в письменных текстах.

Первый сценарий представляет как высшую ценность личную автономию «настоящего англичанина». Под личной автономией авторы имеют в виду то, что человек сам является субъектом своей деятельности: он делает нечто по своему собственному желанию, а не потому, что этого хочет кто-то другой. При этом К. Годдард и А. Вежбицкая специально подчеркивают, что носители других вариантов английского языка, например сингапурского, при общении не считают важным сохранение личной автономии, а больше ценят вовлеченность в совместный разговор. На наш взгляд, «настоящие русские» в этом отношении (коллективизм) ближе к жителям Сингапура, чем к «настоящим англичанам».

Содержанием данного сценария являются не говорение, не речевой способ выражения мыслей, а элементы типового коммуникативного поведения. Вот как выглядит сценарий такого поведения, написанный на ЕСМ:

[people think like this:]

when a person is doing something

it is good if this person can think about it like this:

‘I am doing this because I want to do it

not because someone else wants me to do it’[67].

Остановимся на типичном для русской культуры ритуале приема в доме гостя (друга, приятеля или знакомого), характерном для городской среды, и на гостевом этикете, управляющем невербальным поведением людей в этом ритуале.

Данный ритуал можно разделить на три части: встреча гостя, обед или ужин, то есть угощение гостя, и проводы гостя. Разумеется, каждая из частей предполагает некий разговор, однако этот разговор совсем не обязательно касается каких-то важных моментов жизни: в большой степени он тоже носит ритуальный характер, как, например, у англичан разговор о погоде. В русской культуре ритуальная беседа также может включать в себя разговор о погоде; кроме того, спрашивают, как гость добрался до хозяина, задают клишированные, стандартные вопросы типа Как дела?; Как здоровье?; Как себя чувствуете?; Что нового?; Как мама, папа, муж, жена, дети? Гость, однако, приходит в дом не для того, чтобы ответить на такие вопросы или задать их. Он хочет просто повидать друзей и пообщаться. Если же у гостя есть к хозяину серьезный разговор, то он по правилам русского этикета должен предупредить об этом хозяина заранее. И тогда хозяин сам определяет, когда разговор начать (например, сделать это до угощения или после, но, во всяком случае, не в дверях).

Ритуал приема гостей, о котором мы будем говорить, описывает прежде всего невербальное поведение двух человек — хозяина и гостя. Первая часть ритуала — встреча гостя — предполагает, что гость раздевается[69], что хозяин проводит его в комнату или на кухню, предложит сесть (иногда одним только жестом руки, а иногда жестом вместе со словами). Часто пришедшего гостя просят сразу занять место за столом. У разных народов есть места за столом, предназначенные для особых гостей. Так, у скандинавов существует обычай предоставлять почетные места за столом женщинам и гостям-мужчинам с высоким социальным или имущественным статусом.

Действия хозяина и гостя, которые мы только что описали, могут быть представлены в виде отдельных пропозиций, образующих сценарий соответствующей части ритуала «прием гостя»[70], ср.:

‘[Люди делают примерно следующее:]

когда человек приходит к ним в гости и звонит (стучит) в дверь,

они встречают его и предлагают снять верхнюю одежду,

гость снимает ее и спрашивает, следует ли ему разуться,

затем, либо сняв, либо не сняв обувь, гость проходит в сопровождении хозяина в комнату, на которую указывает хозяин,

в случае если угощение гостю уже приготовлено, хозяин может предложить ему сразу пройти к столу и указать, какое место занять’[71].

Прокомментируем некоторые элементы этого сценария. Во-первых, его пропозиции являются фразами метаязыка, который является семантическим языком, или языком смыслов. При этом, как и в естественном семантическом языке, лексика нашего метаязыка включает в себя не только смысловые примитивы (иначе, семы, или атомы смысла), но и более крупные единицы (семантемы, или молекулы смысла). Например, смысловыми атомами являются единицы ‘человек’, ‘не’, ‘затем’, ‘и’, ‘мочь’, а такие единицы, как ‘гость’, ‘снять’, ‘одежда’, ‘хозяин’, ‘приходить’, ‘дверь’ и др., являются смысловыми молекулами. Сказанное означает, что все молекулы в принципе подлежат толкованию, сведению к атомарным структурам.

Все смысловые единицы — и молекулы, и атомы — отличает то, что они соответствуют русским словам, входящим в центр русской языковой системы, а потому в них можно видеть материал для построения толкований других, более сложно устроенных слов. Молекулы принадлежат разным семантическим и функциональным полям. Одни из них, такие как ‘гость’ и ‘хозяин’, описывают социальные роли в ритуале[72]. Другие единицы, среди которых встречаются «именные» смыслы ‘комната’, ‘дверь’, ‘стол’, ‘обувь’ или ‘одежда’, «глагольные» смыслы ‘приходить’, ‘звонить’, ‘стучать’, ‘сопровождать’, «союзные» смыслы, такие как ‘либо’, ‘если’ (‘в случае если’) и др., определяют условия бытования ритуала, то есть его место и время, выбор определенного места и времени из ряда возможностей, действия участников ритуала, материальные или природные объекты, используемые в ритуале, и т. п.

Предлагаемый нами способ описания культурного сценария еще не позволяет сравнивать разные культурные сценарии, но у него есть свои преимущества перед описаниями, предлагаемыми в работах по ЕСМ. Во-первых, наш текст, записанный на языке смысловых атомов и молекул, читается и воспринимается проще (он короче и синтаксически прозрачнее). Во-вторых, использование такого метаязыка облегчает построение типологий различных вербальных, невербальных и смешанных сценариев (точнее, сценариев одного ритуала или сходных ритуалов), поскольку яснее видны параметры и признаки, по которым такие типологии удобнее строить, и проще давать имена классам. Наконец, сведение молекул к семантическим атомам, которое все равно нужно для описания сложных идей, позволяет привести наши сценарии к сценариям в духе А. Вежбицкой и уже на более глубоком уровне проводить сопоставления сценариев.

Для полного описания ритуала еще не достаточно иметь серию культурных сценариев, отражающих его особенности и поведение в нем участников. Необходимо также построить сценарии, описывающие принятые в данной культуре санкции за нарушение правил поведения, причем — особо подчеркнем — не только речевого, но и неречевого. Их можно было бы назвать культурными сценариями санкций <за нарушение невербального ритуала>. Естественно поставить и такую задачу на будущее — создать внутри— и межкультурные типологии таких санкций.

Санкции за нарушения правил невербального поведения в разных культурах могут быть разные. Больше того, одно и то же поведение одна культура оценивает как неправильное и наказывать за него, иногда весьма строго, а другая культура относится к нему как к нормальному и никаких санкций, естественно, не предусматривает. Например, в Саудовской Аравии, в отличие, скажем, от России, мужчина может целовать на улице женщину, только если он приходится ей мужем, братом, отцом или дедом[73]. Если мужчина целует женщину на улице и его поведение замечает представитель местной власти, то тот имеет право потребовать от пары доказательств соответствующих отношений. В случае нарушения этого правила общественного поведения к нарушителю применяются жесткие санкции, вплоть до побития палками или заключения в тюрьму на довольно длительный срок. Между тем в европейской культуре такие поцелуи не осуждаются.

Примером санкции за нарушение правил ритуального гостевого поведения в русской культуре может быть ритуально оформленное отлучение гостя от дома. Оно происходит по разным причинам, в частности при грубых нарушениях человеком правил гостевого поведения или правил взаимодействия людей. Гость может оскорбить хозяев словами или действиями, в частности войти туда, куда ему входить не положено, или взять то, чего брать не должен. Можно построить сценарий, включающий в себя (возможно, наряду с другими блоками) указание причины, по которой гостя отлучают от дома, и обозначение конкретного способа отлучения, ср. глагол выгнать, который обозначает и речевое, и неречевое действие, и глаголы вытолкнуть, выпихнуть, спустить с лестницы, обозначающие только неречевое действие. Недовольство поведением гостя может выражаться и тем, что хозяин с силой захлопывает за ним дверь (сила как характеристика телесного поведения является в этом случае отражением злости или ярости как актуального психического состояния хозяина).

Указанная санкция в виде отлучения от дома, разумеется, не единственное возможное наказание за неподобающее поведение гостя, хотя, по-видимому, наиболее серьезное. Существуют и менее жесткие санкции и сценарии наказаний, ср. речевое высказывание-замечание или жест осуждающий взгляд.

Подведем итог. В данном разделе мы ввели понятие невербального ритуала как отдельной разновидности коммуникативных поведенческих ритуалов, указали основания, на которых могут быть построены классификации невербальных ритуалов, и определили отдельные блоки классификаций. Кроме того, мы ввели два новых, как нам кажется важных, понятия для общей теории ритуала. Это (а) понятие культурного сценария невербального ритуала — аналог введенного в польско-австралийской семантической школе понятия культурного сценария типовых речевых и поведенческих установок и (б) понятие культурного сценария санкции за нарушение невербального ритуала. Был приведен пример сценария невербального ритуала, высказана и прокомментирована идея построения типологии санкций за нарушение того или иного ритуала, а также охарактеризованы основные конституирующие элементы культурных сценариев ритуалов и санкций.

Как известно, одним из признаков, обуславливающих течение коммуникации и реализацию целей, поставленных ее участниками, является характер отношений между собеседниками. В теории речевой коммуникации, а также в теории и практике компьютерных систем (computer science) почти одновременно были введены понятия дружественного, или дружеского, общения и дружественного компьютера, то есть компьютера, с которым человеку легко поддерживать диалог при решении поставленных задач, и конфликтного общения и недружественного компьютера.

Каждый из указанных типов общения предполагает определенные отношения между партнерами. Можно считать, что эти отношения закреплены в своеобразном негласном договоре о том, в каком ключе должен происходить диалог между его участниками. Наиболее приемлемыми для коммуникации людей являются, конечно, дружественные диалоги. Встает важная задача: определить, каким должно быть речевое и неречевое поведение людей, чтобы диалог был гладким, чтобы в нем не было шероховатостей, мешающих дружественному общению. Нарушение каким-то из собеседников предположительной договоренности о характере протекания диалога ведет к тому, что можно назвать конфликтным коммуникативным поведением с его стороны.

Ситуацию конфликтного коммуникативного поведения мы отличаем от ситуации конфликта. Первая характеризует поведение лишь одного из участников диалога, а вторая определяет поведение сразу двух собеседников. Коммуникативный конфликт выражается в том, что один из партнеров нарушает нормы дружественного общения, а другой реагирует на такое нарушение негативно вербальным или невербальным способами. При отсутствии выраженной в знаках (даже в знаках молчания!) негативной реакции второго собеседника можно говорить о конфликтном поведении, но еще не о конфликте.

Дружественное, или неконфликтное, общение происходит между партнерами как социально равноправными, так и социально неравноправными. В дальнейшем мы остановимся на одном типе дружественного общения, а именно, нас будет интересовать только такое непосредственное общение людей, в котором они с самого начала предполагаются равными социально, имущественно, этнически, расово и культурно, когда они физически и психически здоровы. При этом пол собеседников для нас значения иметь не будет. Иными словами, нас будет интересовать единственный фактор, влияющий на характер протекания устного диалога, а именно отношения между его участниками.

При обсуждении структуры и содержания диалога, вопроса о том, как обычно протекает диалог, каковы правила диалогического общения и каковы используемые в диалоге семиотические средства, автоматически возникает разговор о норме. Исследователи диалога обычно молчаливо предполагают, что норма существует только для диалога дружеского, неконфликтного. Между тем можно говорить и о существовании норм речевого и неречевого поведения для другого, конфликтного диалога. Что же представляют собой нормы человеческого поведения в таком диалоге?

Ситуации конфликта регулируются особыми правилами, при этом возникает представление о естественном и неестественном речевом поведении участников конфликтного общения. Такое поведение бывает как нормативным, так и ненормативным.

Если один из собеседников вдруг начинает обижаться, то он показывает это другому знаками. Он либо говорит ему о своей обиде в том же самом диалоге, то есть пользуется словами, либо выражает обиду невербально — мимикой, жестами, позами и др. А если собеседники, например, рассердились или дуются друг на друга, то это непосредственно отражается в их поведении, в частности в тоне или голосе, то есть в единицах параязыка и речи. Так, один из участников диалога крайне редко говорит другому в том же диалоге Я на тебя рассердился. Если человек в ходе диалога пришел в ярость, то в общении людей русской культуры это должно быть видно по проявлениям ярости на его лице — «должно быть» в том смысле, что соответствующая мимика (насупленные брови, злой взгляд, сжатые губы или, напротив, оскал) является нормой поведения в данной конфликтной ситуации. Партнер может при этом съеживаться; он, как говорят, прячется и вербально ведет себя тоже не так, как ведут себя люди в дружеской беседе. Если два человека мирно разговаривают, то они обычно ориентируют тело, лицо и глаза друг на друга, а не поворачиваются в сторону и не отворачиваются.

Когда же возникает какой-то конфликт, то, как неоднократно было показано для разных культур и для разных языков тела (см., например, (Крейдлин 2002)), сумма общих взглядов собеседников, то есть то, что по-английски называется mutual gaze, заметно уменьшается. И такое уменьшение суммы взглядов является обычным для конфликтных ситуаций, возникающих при общении людей разных культур. Сохранение или увеличение прежнего количества взглядов свидетельствовало бы, напротив, о патологии поведения или о том, что прежде возникший конфликт исчерпан.

Таким образом, различение двух видов норм и правил — правил конфликтного и неконфликтного общения, — а также отвечающих этим правилам норм поведения очень важно для описания принципов и законов мультимодальной коммуникации.

В связи с тем, что понятие правил поведения участников диалога определяется нами как релятивизованное относительно конфликтности / неконфликтности актуальной ситуации, возникает необходимость рассмотреть понятие естественного поведения человека в актуальном диалоге — понятие, которое, к сожалению, пока еще плохо изучено и мало используется специалистами в области теории диалога и речевой коммуникации. Поясним, почему такое рассмотрение необходимо.

В дружественном общении норма связана с модальностью долженствования, то есть норма — это то, как человеку следует вести себя в данной неконфликтной ситуации, как людям предписывают вести себя общество, этнос, культура и этикет. Естественность поведения — это понятие не социального плана, то есть оно не регулируется обществом, этносом и культурой. Естественность — это свойство характера человека, отражающее его типовое поведение в разных ситуациях, и оно, вообще говоря, может вступать в конфликт с правилами такого поведения.

Если человек открытый и откровенный, что является свойством его характера, оно так или иначе проявляется в его речевом и неречевом поведении. Однако в ряде ситуаций нормы общественного поведения и правила этикета предписывают сдерживаться и не выражать напрямую чувства и мысли, что, как правило, бывает трудно многим людям, по природе прямым и открытым. Человек, следующий этим нормам, то есть ведущий себя сдержанно, превращается в скрытного или неправильно воспринимается людьми как скрытный. Здесь мы имеем дело с конфликтом другого рода, а именно между свойством характера и правилами этикета. В таком конфликте чаще побеждает этикет, потому что человек — существо социальное и ему надо дальше жить в том обществе, которое установило этикетные нормы.

В русском языке и русском языке тела подобная разновидность конфликта, равно как и предыдущая, имеет свои проявления. Так, наличие конфликта между двумя желаниями — быть естественным и вести себя в соответствии с правилами приличия и этикета — входит в семантику таких глаголов, как подавлять, скрывать, прятать, сдерживаться, ср. сочетания подавить агрессию, скрывать злость, прятать гнев, и метафорических выражений (не) выходить из себя, (не) переступить грань (последнее свидетельствует о существовании неких границ между конфликтным и неконфликтным поведением).

Иногда в качестве единицы письменного текста, помогающей увидеть ситуацию внутреннего конфликта, используется многоточие в одном из своих значений.

В устном диалоге ту же роль, что и перечисленные выше языковые единицы, выполняют жесты самых разных семиотических классов. Так, если адресат видит, что его партнер ведет себя как-то неестественно: подавляет улыбку, глотает слезы обиды, сжимает губы или делает нечто подобное, то он судит по этому поведению о наличии у партнера внутреннего конфликта. Здесь жестовое поведение, которое может и не иметь в русском языке идиоматичного выражения, является диагностическим признаком такого конфликта.

В текстах пьес для передачи рассматриваемого конфликта часто используются подобного рода выражения как ремарки — инструкции актерам, как вести себя на сцене.

Как видим, глаголы, описывающие вербальное и невербальное поведение, могут совпадать, и это, как нам кажется, является дополнительным свидетельством важности описания условий совместного сосуществования в диалоге вербального и невербального знаковых кодов, то есть мы опять-таки сталкиваемся здесь с проблемой мультимодальности.

Приведем несколько примеров использования перечисленных выше слов и словосочетаний.

Улыбчивый[74] человек вынужден часто подавлять улыбку или прятать ее, сжимая губы и совершая этим насилие над своим привычным поведением. А другой человек может улыбаться в разговоре с собеседником тогда, когда ему плохо, в частности, потому, что не хочет, чтобы собеседнику тоже было плохо. С точки зрения русской культуры такое невербальное поведение не очень принято, тогда как с точки зрения японской культуры оно, напротив, является естественным; вообще, улыбчивость считается свойством японского характера и коммуникативного поведения[75]. Если один из партнеров по диалогу начинает вести себя недружественно или даже агрессивно, то другой может пытаться предотвратить возможный конфликт средствами языка тела, а именно принимать миролюбивую позу, заглядывать в глаза собеседнику, говорить с ним тихим голосом, обращать обе руки ладонями к партнеру, как бы останавливая его и тем самым создавая преграду для проникновения агрессии. Последним жестом человек словно защищается от агрессии. Приведенный пример иллюстрирует жестовое поведение, соответствующее нормам поведения взрослого человека, старающегося избегать конфликтов. В описываемом случае коммуникативное поведение человека как раз отвечает его характеру и соответствует этикетным нормам.

Из-за того что естественность поведения в ряде случаев вступает в конфликт с этикетными нормами общения, она не может однозначно оцениваться как хорошее или плохое свойство человека, в отличие, например, от таких свойств характера, как хладнокровие (однозначно хорошее) или холодность (однозначно плохое). Если добрый называет положительное качество человека, то добренький в ряде контекстов — явно отрицательное. Многие же свойства вне данного контекста не получают однозначной оценки, и таким является свойство естественности. Своеобразное отношение вызывают у нас нахалы: например, молодой человек хочет поцеловать девушку. Говорят: «Поцелует — значит, нахал, а не поцелует — сволочь». Очевидно, свойство нахальства амбивалентно.

Внезапно возникший конфликт между людьми часто рассматривается в русском языке метафорически — как огонь. Конфликт стремятся погасить или, наоборот, раздуть, разжечь. Говорят, что конфликт разгорелся или затих.

Изучение русского языка тела, моделей и способов невербального телесного поведения показало, что невербальные знаки принимают активное участие в конфликте — даже в большей степени, чем вербальные. В русском языке тела имеется много средств (знаков и моделей невербального поведения) погасить конфликт и много средств раздуть его. Вытянутая вперед рука, обращенная ладонью к говорящему, — это жест, означающий ‘успокойся’[76], ‘хватит’. Появление слез на глазах тоже часто гасит конфликт, равно как и примирительная улыбка (та, что в английском называется appeasing smile). Напротив, русские агрессивные жесты — а их целый класс — все направлены на усиление конфликта. Речь идет о жестах угрозы, о жестах-вызовах, таких как вскидывание головы, резкая подача корпуса в сторону собеседника и др. Переход на более тихий голос, более открытые жесты и взгляды, «мягкие» фразы — это вербально-невербальные модели диалогического поведения, успокаивающие человека, стремящегося к конфликту.

Разумеется, и в естественном языке тоже есть много средств, ориентированных на погашение конфликта. Это слова и выражения Успокойся! Перестань! Ну хватит!, произносимые с соответствующей интонацией, и т. п. А есть языковые средства, направленные на усугубление конфликта. Это разного рода речевые поддразнивания, «подзадоривания», речевые уколы и удары в больную точку.

Когда произошел коммуникативный конфликт, погасить его бывает очень сложно: на то должно быть желание сразу обоих участников диалога. При коммуникативном конфликте существуют две основные стратегии, или линии поведения конфликтующих сторон: успокоительная, или успокаивающая, стратегия, направленная на сглаживание конфликта, и агрессивная стратегия, направленная на его обострение.

При сглаживании конфликта кто-то должен сделать первый шаг навстречу другому, и этот шаг может быть как вербальным, так и невербальным. Интересно, что невербальный шаг обычно предшествует вербальному, больше того, вербального шага может не быть вообще: партнер только по невербальному поведению собеседника узнает о его желании помириться.

Из невербальных способов погашения конфликта наиболее часто используется смена дистанции между собеседниками. В конфликте дистанция, или расстояние между общающимися людьми, бывает больше, чем расстояние при дружественном общении, и сочетание сделать первый шаг перестает быть метафорой — человек совершает реальное, физическое движение навстречу собеседнику, уменьшая возникшую при конфликте коммуникативную дистанцию. Точно так же происходит актуализация внутренней формы вербальной метафоры протянуть руку: человек действительно протягивает руку своему собеседнику в жесте примирения. Для успокаивания и сглаживания конфликта используется и много других русских жестов, в основном из класса жестов дружбы. Это дружеская улыбка, мануальные жесты дотронуться, взять за руку, положить руку на плечо и др. Часто такие единицы языка тела сопровождают речь, а именно слова примирения, успокоения, извинения и т. п.

До сих пор модели и тактики невербального агрессивного поведения рассматривались вне связи с ситуациями конфликта (см., например, (Крейдлин 2004)), между тем как их связь с конфликтными ситуациями более чем очевидна и заслуживает особого внимания. Например, агрессивное поведение в ситуации конфликта способно меняться. Так, в продолжение конфликта степень агрессии в одних ситуациях не меняется, а в других ситуациях меняется, причем значительно. Обычно агрессия, если не выбрана успокоительная стратегия, в коммуникации только усиливается.

При языковом описании усиливающегося конфликта, в частности вызванного агрессией, широко используются близкие к метафоре огня, но все же другие метафоры — а именно жара и очень сильного пламени. Мы говорим, что ситуация накалилась, что спор стал жарким, употребляем глаголы распалиться и разгорячиться. Все эти языковые единицы напрямую связаны с нарастающим эмоциональным накалом. На смену возмущению часто приходят гнев, ярость, бешенство и другие более сильные чувства, а раздражение уступает злости и злобе. В свою очередь, меняется и поведение партнера, подвергшегося агрессии. А именно, робость сменяется страхом, доходящим до паники, неприязнь — враждой, недоумение — полной подавленностью.

Сила накала эмоций не только отражается в речи, но и проявляется в невербальном поведении. В невербальном знаковом коде одним из существенных показателей накала эмоций в ситуации конфликта является изменение разных физических параметров жестикуляции. Как отмечал в одной из своих работ нидерландский исследователь Нико Фрийда (Frijda 2006), невербальная коммуникация — это прежде всего эмотивное экспрессивное поведение. Поскольку не регламентированная строгим этикетом коммуникация редко бывает абсолютно спокойной, не затрагивающей каких-то волнующих собеседников вопросов, она часто сопровождается экспрессивными движениями и жестами. Закономерность поведения здесь довольно просто сформулировать: чем больше накал эмоций, тем интенсивнее и разнообразнее жестикуляция. Движения при этом, как говорят специалисты в области невербальной семиотики, становятся более широкими, то есть растут амплитуда и объем движений, увеличиваются их частота и скорость. Человек производит больше незнаковых движений, потому что ему трудно передавать информацию знаками в неспокойном состоянии. Ср. такие проявления подобного поведения, как употребление языкового выражения нет слов, чтобы… или невербальные проявления, например, при очень сильном волнении человек задыхается, он совершает по большей части беспорядочные движения, с трудом говорит. Было бы полезно установить количественные и качественные корреляции между степенью испытываемой эмоции и физическими параметрами ее типовых проявлений. Этого, насколько нам известно, пока еще не сделано (и уж точно не сделано для русской культуры).

Как мы говорили, конфликтные коммуникативные ситуации делятся на два класса в зависимости от того, какая стратегия поведения выбирается участниками ситуаций. Это агрессивные ситуации, или ситуации агрессии, и ситуации примирения.

Конфликтные ситуации можно классифицировать и на основе других признаков, например в зависимости от того, какой из знаковых кодов является преобладающим в общении. А именно, есть речевые конфликтные ситуации, в которых участники используют преимущественно речевой код; о людях в таких ситуациях обычно говорят, что они ведут себя несдержанно, не держат себя в руках, выходят из себя и т. п., а есть неречевые конфликтные ситуации, в которых доминирующим является невербальный знаковый код. Выход эмоций у людей в конфликтных ситуациях часто бывает непроизвольным; правила социального этикетного поведения нарушаются.

Сейчас мы остановимся на неречевых конфликтных ситуациях, причем будем рассматривать только конфликтное поведение одного из участников. Заметим, что, строго говоря, считать такие ситуации конфликтными не вполне точно, однако мы позволим себе несколько отойти от нашего же определения конфликтных коммуникативных ситуаций.

Поскольку при возникновении конфликта участник своим поведением отклоняется от норм, принятых для дружеского общения, последующая содержательная классификация неречевых конфликтных ситуаций могла бы строиться на основании характера отклонений от коммуникативных норм, точнее на основании указаний, в чем эти отклонения состоят.

Часто отклонения проявляются в том, что один из участников коммуникации не выразил того смысла, который ожидал от него партнер или которого требовала от него сама ситуация общения. В этом случае прежде дружеское общение может с легкостью перейти в конфликтное. Например, в ситуации, когда по законам дружеского общения ожидалась дружеская улыбка, человек иронически усмехнулся или вместо явного проявления радости весь как-то сжался и нахмурился. Его невербальное поведение (в приведенных примерах) может не понравиться партнеру, и предпосылки для конфликта налицо.

Ситуации, когда человек не выразил того смысла, который ожидал от него партнер, делятся на два важных подкласса.

Первый подкласс образуют ситуации, когда человек вообще не отреагировал на слова или действия партнера, между тем как тот ожидал от него реакции. В языке подобное поведение описывается выражениями уклонился; смолчал; сделал вид, что не услышал/не заметил; не сказал ни да ни нет; проигнорировал; никак не отреагировал и т. п. Второй подкласс составляют ситуации, когда человек на слова или действия партнера отреагировал, но не так, как ожидалось. Ср. фрагмент из рассказа польского писателя М. Хласко «Парная»: (956) — Поцелуй меня, — попросил он. Она молча протянула ему руку. Этому фрагменту предшествует следующая ситуация: между двумя любящими людьми, немолодым мужчиной и молоденькой девушкой, возникла размолвка. Увидев внезапно появившиеся слезы на глазах девушки и желая примирения, мужчина решил прекратить выяснение отношений. Однако протягивание руки в ответ на просьбу поцеловать вполне могло продолжить конфликт.

Второй подкласс устроен более сложно. Ситуации в нем разбиваются на две группы.

В одну из них входят ситуации, в которых происходит замена одного телесного знака на другой телесный знак того же семантического класса[77]. В этом случае, как показывает практика, дальнейший конфликт менее вероятен. В приведенном выше примере жест протянуть руку относится к классу жестов дружбы. Поцелуй, о котором просил мужчина, тоже является жестом дружбы, но с другим смыслом[78]. Конфликта между героями рассказа не последовало, хотя жест ожидался другой. Рассмотрим еще один пример: (957) <Я обернулся к площади и увидел Максима Максимыча, бегущего что было мочи> …он хотел кинуться на шею Печорину, но тот довольно холодно, хотя с приветливой улыбкой, протянул ему руку. Штабс-капитан на минуту остолбенел, но потом жадно схватил его руку обеими руками (М. Лермонтов. Герой нашего времени). Реакция Максима Максимыча здесь вполне естественна; неадекватность описываемого поведения Печорина подчеркивается глаголом остолбенеть. Действительно, бывает, что человек впадает в ступор от неожиданного поведения партнера и потому не знает, как себя вести или что говорить. На короткое время (на минуту) остолбенев, Максим Максимыч быстро пришел в себя и после этого повел себя практически так, как хотел. Потому в описываемой ситуации никакого конфликта не возникло.

Другую группу образуют гораздо более конфликтные коммуникативные ситуации. Они возникают тогда, когда человек употребляет жесты или слова, семантически резко отличающиеся от тех знаков, которые скорее мог бы ждать от него собеседник. Здесь действует следующая закономерность: чем разительнее смысловое отличие (в частности, когда знаки принадлежат разным, «антонимическим» семантическим классам), тем с большей вероятностью произойдет коммуникативный конфликт.

Из русских языковых средств, которые очень часто используются для описания конфликтных коммуникативных ситуаций, мы рассмотрим некоторые наречия. А именно, обратимся к группе наречий, которые раньше изучались весьма спорадически и не подвергались системному анализу. Речь пойдет о группе слов, которые можно отнести к наречиям манеры поведения человека. В грамматиках такие наречия иногда подаются как отдельный подкласс наречий образа действия, между тем как эта группа отличается от других наречий образа действия своими свойствами.

Во-первых, наречия манеры поведения либо имеют одно значение и являются характеристиками исключительно манеры речевого или неречевого поведения, либо имеют несколько значений, и среди них, наряду со значением отражения манеры поведения, встречаются другие значения или употребления, пока еще не получившие статус отдельных значений[79]. Например, такие наречия, как громко, тупо или быстро, встречаются в предложениях типа (958) Чайник громко свистел на плите; (959) Я <…> всякий раз тупо начинал все с самого начала (А. Волос); (960) Он быстро придумал решение задачи, и в этих предложениях они не описывают манеры поведения.

У тех же наречий есть и другие значения, указывающие на манеру поведения. Так, в предложении (961) Воспитанный человек во всех отношениях не ведет себя «громко», экономит время других (Д. Лихачев. Письма о добром и прекрасном) громко характеризует манеру поведения вообще. В предложении (962) Священник говорил слишком громко и мне мешал думать (Митрополит Антоний. О церкви) громко описывает манеру речевого поведения. А в предложении (963) Он громко стукнул кулаком по столу то же наречие характеризует манеру жестового поведения, а именно силу жестового движения — удара. В примере (964) Андрей тупо уставился на учительницу наречие тупо характеризует непонимание, выраженное во взгляде, а в примере (965) При виде пожилого человека, входящего в комнату, он быстро вскочил с места наречие быстро характеризует скорость выполнения этикетного действия — при появлении в помещении пожилого человека принято приветствовать его стоя.

Во-вторых, отдельные наречные лексемы, характеризующие манеру поведения участников диалога, могут прямо или косвенно описывать психические состояния людей или наличествующие отношения между ними, причем в основном конфликтного характера. Дело в том, что особое подчеркивание манеры поведения человека в коммуникативном акте, происходящем без участия посторонних лиц, всегда отвечает определенным прагматическим целям, а именно необходимости указать на какие-то изменения, произошедшие в ходе данного акта. Такие изменения, в свою очередь, чаще всего вызваны изменениями состояния или поведения участников коммуникации.

Разберем несколько примеров.

Во фразе (966) Она сухо заговорила наречие сухо характеризует способ говорения, причем необычный для дружественного общения. Если бы это была постоянная характеристика голоса, то тогда зачем нужно было бы ее особо упоминать? Следовательно, наречие сухо указывает не на постоянное свойство голоса, а на его изменение. Такое изменение голоса, не вызываемое физиологическими причинами, объясняется психологическими причинами: что-то, видимо, произошло в коммуникации между людьми или в какой-то предшествующей ситуации; отношения стали конфликтными. В тексте (967) — Жить! — с каким-то остервенением сказал Степан. Баба испуганно отшатнулась (Б. Екимов. Пиночет) появление наречия манеры поведения испуганно объясняется изменившимися отношениями собеседников и описывает новое эмоциональное состояние женщины. Наречие испуганно здесь является реакцией на непосредственный «раздражитель».

В-третьих, важной семантико-синтаксической особенностью наречий манеры поведения является непрямое соотношение между их семантической и синтаксической сферами действия[80]. Если и семантически, и синтаксически наречия чаще всего связаны с глаголом, то в данном случае это не так: синтаксически такие наречия присоединяются к глаголу, а семантически относятся к его актантам, а именно, характеризуют актуальное психологическое состояние участников коммуникативной ситуации или актуальные отношения между ними. Так, в приведенном выше тексте (967) наречие испуганно синтаксически связано с глаголом отшатнулась, а по смыслу описывает эмоциональное состояние женщины, а не характеризует описываемое действие.

Наречия манеры поведения делятся на несколько групп. Как мы уже отмечали, есть наречия <преимущественно> речевого поведения, наречия <преимущественно> неречевого поведения и наречия, которые могут характеризовать как тот, так и другой тип поведения. Эти смысловые свойства, как нам представляется, заслуживают особой фиксации в словарях или грамматиках. Не описывая в этой работе семантику отдельных наречий и не предлагая их полных и детальных лексикографических портретов, отметим некоторые важные свойства, общие для каждой из групп.

Многие наречия речевого поведения, описывающие физические свойства актуального голоса и тона, стереотипно связываются с возникшими конфликтом или конфликтной ситуацией. Появление в текстах наречных лексем, характеризующих голос и тон, таких как сухо, глухо, медленно, протяжно, отрывисто и многих других (об этих наречиях см. в статье (Крейдлин 1999)), обусловлено описываемыми в этих текстах ситуациями, в ходе которых отношения между собеседниками ухудшились. Такие наречия являются диагностическими признаками коммуникативного конфликта.

В литературе неоднократно отмечалось, что агрессивное поведение всегда выражается невербальным образом, даже в тех случаях, когда в текстах описываются исключительно его вербальные стороны. Например, в ситуации агрессии человек начинает громко говорить, у него меняется лицо, появляются агрессивные жесты рук, тело как бы подается вперед для удара и т. д. В текстах пьес в изобилии присутствуют авторские ремарки типа резко говорит; гневно бросает слова, в которых представлены глаголы речи и их характеристики. Читая ремарки, сопровождающие произносимый текст, режиссер и актеры понимают, что в театральной интерпретации данного текста одним голосом не обойтись, а требуется сыграть весь комплекс поведения — не только его вербальную часть, включая параязыковую, но и жестовую, в частности позы, мимику, знаковые телодвижения и т. д.

В примерах (968) — Что мы делаем! — воскликнул я и судорожно отодвинулся назад (И. Тургенев. Ася) и (969) Он вскакивал, размашисто жестикулировал и несколько раз даже цыкнул на оппонента: «Молчать!» наречия судорожно и размашисто — это все наречия того невербального знакового поведения, которое часто ведет к коммуникативному конфликту.

В сочетаниях брезгливо осведомился, неприязненно спросил, испуганно ответил, боязливо пробормотал, гневно крикнул и т. п. наречия передают актуальное эмоциональное состояние человека либо его негативное отношение к каким-то аспектам диалога или к партнеру. Наличие таких сочетаний в текстах свидетельствует о том, что мы имеем дело с конфликтной коммуникативной ситуацией. Обратим особое внимание на то, что, хотя все приводимые здесь глаголы относятся к глаголам речи, описываемое с их помощью конфликтное поведение включает в себя не только вербальные, но и невербальные аспекты. К невербальным аспектам относятся все возможные знаки языка тела, а именно тон, мимика, взгляды, позы, касания и знаковые телодвижения. Например, из сочетания брезгливо осведомился мы узнаем, что вопрос был задан особым, брезгливым тоном, что на лице спрашивающего в тот момент была презрительная мимика (он мог, например, скривиться или поморщиться), что, возможно, спрашивающий отодвинулся от адресата, увеличивая тем самым коммуникативную дистанцию (надежный диагностический показатель психологического отчуждения). Наречие брезгливо, таким образом, семантически характеризует не только речевое, но и неречевое поведение, или, говоря более формально, имеет место распределение смысловой характеристики по разным знаковым кодам.

Значения и употребления наречий, характеризующих манеру невербального поведения, ранее не описывались. Причина этого состоит в том, что невербальным поведением людей и языковыми способами его отображения в текстах лингвисты и семиотики занимались крайне мало.

Человеческие отношения, такие как доминация и подчинение, с одной стороны, и дружественность и взаимное приятие, с другой стороны, находят, как мы видим, отражение как в вербальном, так и в невербальном коде и сложным образом отражаются в моделях конфликтного и дружеского поведения. Для описания человеческих отношений и их проявлений в диалогах необходимо учесть различные характеристики человеческого тела и его частей, которые являются составляющими семиотической концептуализации тела и телесности.

Изучение человеческих отношений и их проявлений в диалоге может вестись по нескольким направлениям. Одно из них связано с русской деловой культурой и особенностями вербального и невербального знакового поведения участников делового общения и, шире, особенностями его прагматики[81]. Второе направление связано не с прагматикой общения, в частности делового, а главным образом с семантикой и синтаксисом языковых единиц, выражающих рассмотренные два типа отношений между людьми.

В следующих разделах мы остановимся на некоторых классах русских невербальных знаков и на семиотических актах дружеского и любовного общения, а именно речь пойдет о жестах класса объятий и класса поцелуев.

Некоторые жесты являются «любимыми» невербальными знаками данной культуры, причем любимые жесты обычно существуют не обособленно, а объединяются в группы, или классы. В русской культуре выделяются следующие любимые классы невербальных знаков (отметим сразу, что одни знаки присущи только русской культуре, а другие свойственны многим культурам).

Например, два больших класса образуют жесты приветствия и прощания (см. (Крейдлин 2007б)). Еще один класс — это любимые русской культурой жесты установления и прерывания контакта с миром. К ним относятся знаки заткнуть уши, прикрыть глаза рукой, прикрыть рот рукой, отвернуться, отшатнуться и некоторые другие. Есть в русском языке тела также любимая группа жестов касания и привлечения внимания адресата жеста к некоторому человеку или к некоторому объекту. Наконец, отдельные классы любимых жестов составляют жесты приглашения к выпивке (например, «штопор» (рис. 4), щелкнуть (щелкать) по шее (рис. 5), «ищу третьего» (рис. 6), «стаканчик» (рис. 7) и др.) и жесты, отражающие разные аспекты устного текста.

Жест «штопор» в русской культуре является иконическим, отображая инструмент для открывания бутылки. Этимология жеста щелкнуть (щелкать) по шее связывается, по одной из версий, с печатью, которую Петр I поставил на шею мастеру, выполнившему его приказ — позолотить купол церкви за два дня. Сначала царь пожаловал ему грамоту, по которой мастер мог пить и есть в кабаках бесплатно. Однако мастер эту грамоту потерял, и тогда Петр поставил ему на шею несмываемую печать, чтобы тот мог показывать ее в кабаках. Таким образом, щелканье по горлу означает выпивку. Между тем англичане называют ту же жестовую форму cork gesture, то есть соотносят ее с пробкой, вылетающей из бутылки (cork — англ. «пробка»). Жест «ищу третьего» соответствует речевому акту — предложению выпить втроем спиртное. Стандартная интерпретация этого жеста такова: два пальца обозначают двух мужчин, готовых к немедленному распитию спиртного. Третий палец скрыт от наблюдателя за одеждой и символизирует третьего человека, которого желательно «найти». Третий человек нужен потому, что бутылка 0,5 л примерно соответствует трем стаканам. К тому же когда-то цена бутылки распиваемой водки (2 руб. 87 коп.) вместе с ценой закуски хорошо делилась на три, и потому акт приглашения выпить на троих именовался в русском просторечии как сложимся по рублику. Жест «стаканчик» иконически отображает форму небольшого стаканчика.

Рис. 4. Жест «штопор»

Рис. 5. Жест щелкнуть (щелкать) по шее

Рис. 6. Жест «ищу третьего»

Рис. 7. Жест «стаканчик»

Введение новой темы в устной речи русских людей часто сопровождается жестом раскрывающейся ладони. Сегментирование, или членение, речи на отдельные блоки (синтагмы) сопровождается жестовыми ударениями, а замедление речи, акцентирующее ее важность, маркируется плавным отведением руки в сторону. В русской и некоторых других культурах особое место занимает класс иконических жестов инструментального характера, о которых уже говорилось в § 1 гл. V.

Ниже речь пойдет об одном классе русских жестов — объятиях. Мы покажем, что русские объятия бывают разной формы, что они передают разные, иногда не совсем тривиальные смыслы, что они сопровождаются определенными языковыми или жестовыми единицами и что сферы и контексты употребления объятий тоже могут быть разные. Мы осознанно будем говорить о русских объятиях; в других невербальных культурах объятия могут быть совсем другими.

Сначала объясним, почему русские объятия образуют класс жестов, а не представляют собой отдельные разрозненные единицы. Жесты, как и разные другие знаки, объединяются в классы по общим семантическим, синтаксическим, морфологическим или каким-то другим признакам, и потому различают семантические, синтаксические, морфологические и др. классы жестов.

Жесты-объятия образуют именно семантический, или смысловой, класс, поскольку объятия характеризуются большой смысловой общностью, то есть имеют богатый семантический инвариант. Этот инвариант состоит в выражении дружеской приязни и теплого отношения обнимающихся людей друг к другу. Если же только один человек обнимает другого, то именно он выражает данное отношение, а про отношение адресата жеста к обнимающему ничего не известно.

Что же касается слова объятие, точнее его внутренней структуры, то об— в нем — это приставка, обозначающая охват предмета со всех сторон[82], а — (н)ять — корень, который в древнерусском языке имел значения ‘брать’, ‘схватить’ (по данным словаря (Срезневский 1902/2003)). Не случайно и жест объятие, и его языковая номинация означают в определенном смысле присваивание, начало обладания человеком (ср. также выражение в объятиях сна). Ту же идею полного охвата предмета, владения им выражает переносное значение глагола обнять. Словарь русского языка С. И. Ожегова дает такое объяснение этого значения: ‘охватить в полном объеме, постигнуть, понять’ с пометой книжн. и приводит в качестве примера выражение обнять что-н. умом (Ожегов 1983). Существительного же, образованного от глагола обнять в этом значении, в современном русском языке нет.

В своем наиболее частом употреблении слово объятие является производным от глагола со значением ‘обниматься’, а не ‘обнимать’. Дело в том, что объятие обычно представляется как обоюдное активное действие двух участников, ср. крепкое объятие, дружеские объятия, то есть человек Х обнимает человека Y-а, а Y обнимает Х-а. Глаголы обниматься, а также целоваться, соревноваться, встречаться (не встречать!), общаться и т. п. имеют грамматическую форму на — ся (показатель взаимного залога).

Однако в действии, называемом словом объятие, могут принимать участие сразу несколько лиц; вспомним, например, объятия футболистов на поле или обнимающиеся группы людей на фотографиях. И это уже другие контексты употребления жеста и описывающего его слова.

Наконец, еще один пример употребления слова объятия представлен единицей заключить кого-то в объятия. В обозначаемом действии активным лицом является один лишь субъект, то есть тот, кто обнимает. Если же мы хотим сказать, что активны оба участника, то для выражения этого смысла данная единица уже не годится; нужный смысл можно передать сочетанием заключить друг друга в объятия, где парное местоимение друг друга является лексическим показателем взаимного действия.

Единицы класса объятий отличаются друг от друга не только смысловыми нюансами, о которых пойдет речь дальше, но и формой, то есть местом, способом и манерой исполнения жеста. Эти признаки носят общий характер, они, как известно, определяют морфологическую структуру каждого невербального знака.

Различение объятий по месту, способу или манере исполнения очень важно. В частности, оно существенно для перевода с одного языка на другой фраз, описывающих соответствующее жестовое действие. Если не знать, какой жест имеется в виду, то даже такую простую фразу, как Он ее обнял, однозначно перевести, например, на английский язык нельзя. Эта фраза имеет несколько вариантов перевода, не синонимичных один другому: He embraced her; He hugged her; He gave her a hug; He squeezed her; He pressed her и др. И жест embrace исполняется иначе, чем жест hug, а hug — иначе, чем press. Жест hug [83]является жестом чисто приятельским, дружеским; он всегда сопровождается дружеской улыбкой. У него есть своя форма: hug исполняется двумя руками, он сравнительно короткий по времени исполнения и компактный по месту приложения, поскольку при нем обхватывается только верхняя часть корпуса (обратим внимание на близость глаголов обнимать и обхватывать, в которых фактически заключено одно и то же физическое действие). В жесте hug нет ничего любовно-эротического, а потому предложения (970) Она долго была (находилась) в его объятиях и (971) Она бросилась (упала) к нему в объятия нельзя передать по-английски с помощью слова hug или сочетания to give a hug. Объятие, называемое словом embrace, выражает другие — интимные или, во всяком случае, более интимные — отношения между участниками коммуникации. В то же время английский глагол to press означает ‘прижать’ в смысле ‘надавить на кого-то’, а потому этот глагол, будучи примененным для описания действия, осуществляемого одним человеком по отношению к другому, имеет отрицательные коннотации. Следовательно, предложение (972) Он прижал ее к груди не следует переводить на английский при помощи этого глагола — скорее тут нужно использовать глагол hug или clasp (He clasped her to his bosom). Однако форма жеста будет иной, чем в случае hug: жест clasp — это жест защиты, тепла и укрытия. Он обычно применяется мужчиной по отношению к женщине или людьми обоего пола по отношению к ребенку. Если же объятие по времени долгое, например человек в течение какого-то времени стоит, прижимая к себе другого, то такое действие часто передается в английском языке выражением He held her/him tight.

Русские объятия, как и английские, противопоставляются по признаку «сила / слабость», ср. сжать в объятиях, стиснуть в объятиях. Если объятия обычные, то говорят просто заключить в объятия, а объятия большой силы описываются такими словами, как сильные, крепкие, могучие и т. д. Слабые объятия описываются глаголом приобнять.

Русские объятия противопоставлены также по тому соматическому объекту, который обхватывают. Когда обнимают человека, обычно описывают это действие так: (973) Он его / ее обнял. И хотя обнимают только корпус человека, причем верхнюю часть корпуса, не говорят *Он обнял тело / корпус / туловище / спину и т. д., то есть не обозначают место, которое обнимают. Это объясняется тем, что верхняя часть корпуса является стандартным местом исполнения объятия, а все стандартное не требует обязательного отдельного упоминания. Ср. предложения (974) Он отодвинул шкаф (это в норме делается руками, а потому слово руки опущено); (975) Он откусил нитку (зубами; слово, однако, опущено). В тех же случаях, когда «стандартные» место, объект и т. п. по какой-то причине все же упоминаются, причина этого кроется в контексте передаваемой ситуации и прагматике, например, в этих случаях нужно было противопоставить стандартное место какому-то нестандартному или как-то особо выделить место.

Обнять можно не только тело, но и некоторые его объекты, отдельные места (то есть участки, области) или линии на теле человека (ср. обнять колени, обнять плечи, обнять за талию).

Посмотрим теперь, какие бывают русские сочетания с глаголом обнять, с помощью которого мы главным образом и описываем жесты-объятия. Сразу же отметим, что существуют и другие глагольные единицы, обозначающие жесты-объятия, ср. обхватить; прижать к груди; сжать в объятиях и т. п., ср. предложения (976) — (978):

(976) Петька рывком поднял Валерку с дороги, обхватил за плечи и заорал во все горло: «Там вдали за рекой зажигались огни, в небе ясном заря догорала!..» (А. Геласимов. Степные боги).

(977) — Ваня! — Олег обхватил его большими руками, и прижал к груди, и засмеялся тихим, счастливым смехом (А. Фадеев. Молодая гвардия).

(978) Он потянулся к ней, и она бросилась ему на шею; они сжали друг друга в объятиях. Он хотел было что-то сказать, но долгое время не мог вымолвить ни слова (У. Ле Гуин. Ночные разговоры).

Глагол обнять (применительно к человеку) выступает в трех видах сочетаний, которые нас интересуют: (1) обнять кого-то, (2) обнять что-то, где что-то — это соматический объект, и (3) обнять кого-то за что-то, где что-то — это тоже соматический объект. О первых двух видах сочетаний мы только что говорили, поэтому остановимся на сочетании (3).

Когда используется описывающая жест единица обнять кого-то за что-то, то место исполнения жеста обозначается при помощи предложно-падежной группы — предлога за и существительного со значением ‘место на теле человека’. Между парами сочетаний обнять чьи-то плечи и обнять кого-то за плечи, обнять чью-то талию и обнять кого-то за талию, обнять чью-то шею и обнять кого-то за шею есть небольшое различие по смыслу. Оно состоит в следующем: в предлоге за, выступающем в этих сочетаниях, содержится дополнительная по сравнению с беспредложным сочетанием идея присвоения и удерживания в течение краткого времени человека в своем распоряжении.

Предположим, что мы видим, как молодой человек обнимает девушку. Его действие можно описать несколькими способами. Например, мы можем просто сказать Он ее обнял, не указывая конкретное место реализации (место исполнения) жеста. Здесь для говорящего место реализации неважно, и он его не обозначает. Один из смыслов, передаваемых таким объятием, — это выражение дружеских чувств, ср. предложения (979) При этих словах она меня обняла и (980) В ответ на мой молчаливый вопрос он меня обнял, а для выражения этого смысла указания места не нужно: оно было бы избыточным, и фраза приобрела бы иную интерпретацию.

Выражение дружеских чувств обычно сопровождается действиями — речевыми или неречевыми, в последнем случае главным образом жестовыми. Для выражения дружеских и более сильных чувств слова часто бывают не нужны — достаточно одних жестов. Чувства приязни, а еще чаще чувства влюбленности, любви и выражающие их объятия иногда возникают импульсивно и потому бывают неожиданными для адресата. Реакция адресата на такие объятия может быть разной, ср. такие знаки, как жест отпрянуть, реплики типа Ну что ты! Зачем? Что с тобой? и другие языковые выражения, передающие смущение, недоумение, иногда даже неприятие и осуждение. Ср. описательные выражения дружеские излияния или телячьи нежности, которые заключают в себе негативную оценку действия жестикулирующего со стороны адресата жеста или какого-то третьего лица.

В силу того, что объятие — это всегда вторжение в личную сферу другого человека, которое, как мы знаем, далеко не всегда бывает приятным, ср. предложение (981) Да, его объятия были ей неприятны, но этого она не решилась сказать (А. Эсс. Тайна дома Романовых)[84], люди иногда спрашивают разрешения на совершение данного действия, см. примеры:

(982) Дай заключу тебя в свои объятия (У. Шекспир. Перикл. Пер. Т. Гнедич).

(983) Друг добрый, // Позволь обнять тебя, твои заслуги // Неизмеримы, неоплатны (У. Шекспир. Буря. Пер. М. Кузмина).

(984) Дай обниму тебя от сердца полноты (А. Грибоедов. Горе от ума).

(985) Тебя уже можно обнять и поцеловать?

Теперь рассмотрим объятия, которые описываются выражениями, включающими в себя обозначения конкретных соматических объектов — частей тела, частей частей тела или мест на теле. Мы хотим показать, что место реализации жеста-объятия обычно значимо, то есть жесты, имеющие разные места реализации, могут иметь и часто имеют разные значения. Обнять <кого-то> за плечи — это жест, которым жестикулирующий хочет подчеркнуть некоторое единство, союз с адресатом. Единство двух (или более) людей может возникнуть впервые в данной ситуации — это, так сказать, актуальное единство, и в этом случае жест фиксирует появление новых отношений. Но может быть и так, что единство жестикулирующего и адресата уже было установлено ранее, и тогда жест напоминает об имеющихся близких отношениях. Смысл ‘единство’ и есть то общее, что характеризует все случаи употребления данного жеста, то есть является его семантическим инвариантом.

Сферы употребления жеста обнять <кого-то> за плечи связаны с природой этого единства. Люди могут объединяться для участия в каком-то общем деле — такую форму единения можно назвать целевым единством. Вообще, объятия имеют разные составляющие: эмоциональную, социальную и целевую, и мы можем говорить не только о целевом единстве, но и об эмоциональном единстве, и о социальном единстве. Например, мать обнимает дочь за плечи, и они вместе идут готовить праздничный обед. В этом объятии, по-видимому, проявляются все три составляющие сразу. Это и эмоциональная составляющая (любовь), и социальная (связь членов одной семьи), и целевая (они идут готовить обед). Когда члены одной спортивной команды обнимают друг друга за плечи перед игрой, то люди охвачены общим чувством — это эмоциональное единство. Цель их — победа в игре, а их принадлежность к одной команде является маркером социального единства. Отметим, что эмоциональное единство может быть сопереживанием или состраданием, общими могут быть также чувства, связанные с воспоминаниями о каких-то событиях или людях, ср. предложение (986) В порыве нежной любви, которая вдруг прилила к моему сердцу, со слезами, вспоминая почему-то нашу мать, наше детство, я обнял ее за плечи и поцеловал (А. Чехов. Моя жизнь). Люди, объединенные во врéменные или постоянные коллективы, нередко представленные на фотографиях, часто обнимают друг друга за плечи.

Есть отдельный подкласс социальных единств людей, которые можно назвать коммуникативным. Назначение жеста обнять за плечи в этом случае — маркировать начало коммуникации. Приветствуя друг друга, приятели обнимают один другого за плечи. Или представим себе, что юноша идет по улице с подругой, а навстречу ему идет его друг. Юноша может обнять девушку за плечи и сказать: Знакомься — это моя девушка, <ее зовут> Таня.

Другое значение имеет жест обнять <кого-то> за талию. Талия — это одно из наиболее узких мест на человеческом теле, причем талия узкая в двух смыслах этого слова. С одной стороны, она не имеет высоты и толщины и представляется линией, ср. выражение линия талии. С другой стороны, именно в том месте, где находится талия, корпус человека обычно имеет наименьший объем, что делает талию весьма удобной для объятий. Наконец, талия удобна для объятий благодаря своему положению на теле. Обнимают за талию рукой или руками, и рука легко может обхватить талию, поскольку талия находится посередине тела, то есть примерно там, где у стоящего человека находятся кисти рук, или чуть выше.

Круг употреблений жеста обнять за талию ограничен по сравнению с кругом употребления жеста обнять за плечи. Обнимают за талию только для выражения дружеских или, чаще, любовных чувств (либо для имитации таких чувств, как, например, в танце), тогда как обнимают за плечи, когда хотят передать и другие смыслы. Молодой человек, который обнял девушку за талию, этим жестом показывает, что имеет на нее некоторые права или хочет их получить. И если девушка не возражает — нежелание в этом случае тоже выражается жестовым или мимическим действием, например отвести руку, отбросить руку, скривиться, — то возникает некий актуальный союз близких людей. Обнимать друг друга за талию в принципе могут мужчина мужчину и женщина женщину, ср. предложения (987) — Экий вы какой славный, я вам скажу, мальчик! — с нежностью проговорил адмирал, обнимая за талию молодого человека (К. Станюкович. Беспокойный адмирал) и (988) Она усадила мать на диван, обняла за талию и крепко к ней прижалась (В. Вересаев. Сестры).

Есть также русский жест обнять <чьи-то, устар. у кого-то> колени. Примеры:

(989) Желать обнять у вас колени // И, зарыдав, у ваших ног // Излить мольбы, признанья, пени, // Все, все, что выразить бы мог (А. Пушкин. Евгений Онегин).

(990) Моя радость, моя гордость, мое блаженство… (Обнимает его колени) Если ты покинешь меня, хотя на один час, то я не переживу, сойду с ума, мой изумительный, великолепный, мой повелитель <…> (А. Чехов. Чайка).

(991) Я физически ощущаю, когда Владо больно, когда он в смятении, когда ему плохо, видела сон: Тито ведет Владо на казнь, я бросаюсь на колени, обнимаю колени маршала, рыдаю, умоляю не казнить <…> (Т. Окуневская. Татьянин день).

Эти и подобные им примеры показывают, что употребление жеста обнять <чьи-то> колени связано с речевым актом мольбы и часто сопровождает его. Ср. также жесты встать на колени <перед кем-л.>, преклонить колени <перед кем-л.>, а также слово коленопреклоненный. В быту это жесты униженной просьбы, а в храме — позы смирения, почтения, благоговения. Эти единицы выделяют колени, с одной стороны, как соматический объект, расположенный в нижней части тела, а с другой стороны, как твердую часть части тела, которая может выдержать вес корпуса. В жесте обнять колени акцентируется первый аспект, а в жестах встать на колени, преклонить колени и слове коленопреклоненный на передний план выходит второй аспект.

Многие выражения со словом объятие отражают те или иные фазы исполнения соответствующих жестов-объятий. Сочетание раскрыть объятия выражает готовность одного человека обнять другого — это первая, то есть предварительная, фаза объятия, при этом самих объятий еще нет. Такую фазу, или стадию, производства жеста по аналогии со стадиями произнесения звука называют экскурсией. Экскурсия готовит жестовое движение, придавая ему нужную форму. Сочетание заключить кого-л. в объятия отражает центральную фазу исполнения жеста, или кульминацию. Эта фаза реализации жеста называется пик. Наконец, последнюю фазу жеста, носящую название рекурсия, выражают сочетания высвободиться из объятий, выскользнуть из объятий или разомкнуть объятия. Если первые два сочетания описывают поведение адресата жеста, то последнее передает действие того, кто обнимает.

Смысловое представление этих сочетаний достаточно необычно. Единица высвободиться из объятий подчеркивает, что объятия символически осмысляются как ограничение свободы, по крайней мере для одного из участников (вспомним, что мы ранее говорили о значении предлога за в контексте глагола обнять); выскользнуть из объятий акцентирует способ освобождения от объятий; а единица разомкнуть объятия предполагает, что объятия образуют замкнутое пространство и мыслятся как кольцо или круг. Приведем соответствующие примеры:

(992) Они еще несколько минут постояли так, не размыкая объятий (А. Ростовский. По законам волчьей стаи).

(993) Девочка вырвалась из материнских объятий, выбежала на середину комнаты и принялась кувыркаться на ковре (Р. Нахапетов. Влюбленный).

(994) Он хотел что-то сказать ей, но она легко выскользнула из его объятий и, не оглядываясь, пошла под гору (Г. Марков. Строговы. Книга 2).

Далее мы обсудим вопрос, на какие классы разбиваются объятия в зависимости от социальных, гендерных, профессиональных и других характеристик жестикулирующего человека. Иными словами, мы будем сейчас классифицировать жесты не по их внутренним признакам, а по признакам людей, исполняющих жесты.

Начнем с разграничения объятий по гендерному признаку.

И мужчины, и женщины часто следуют в общении определенным гендерным стереотипам (Крейдлин 2005а). Например, многие мужские объятия, или объятия мужчин, имеют эротические коннотации; они не только более резкие и сильные, но и более широкие, более инициативные и, если угодно, более бесстыдные или просто нахальные. Ввиду такой характерной черты объятий, как проникновение в личную сферу и касание тела, женщины, особенно в деловой коммуникации, стараются избегать объятий и поцелуев и чаще пользуются рукопожатиями — поздравительными, благодарными или приветственными.

Когда речь идет об объятиях мужчин или женщин, говорят соответственно о мужских объятиях, ср. предложение (995) Мы с Проней, не скрывая слез радости и умиления, крепко обнялись и специально для прессы довольно долго стояли в мужских объятиях (В. Слипенчук. Зинзивер), и женских объятиях, ср. предложения (996) Нынче жду и своего Катакази, который, если не погиб в женских объятиях, будет здесь (Б. Окуджава. Путешествие дилетантов) и (997) Всю ночь пробродил я, всю ночь до рассвета, Обвеянный чарами неги и грез; И страстно я жаждал родного привета, И женских объятий, и радостных слез… (С. Надсон. Из дневника).

Для различения объятий не менее важным, чем гендер, является признак «возраст». Когда дети маленькие, мамы и папы, бабушки и дедушки часто просят, чтобы они их обняли. С одной стороны, в этом видится некое проявление эгоистических чувств — родители как бы просят у ребенка любви и нежности. Но с другой стороны, здесь есть элемент воспитания — родители учат детей не стыдиться проявлять чувства невербально, пользуясь закрепленными в обществе конкретными знаками, каковыми в данном случае являются объятия. Психологи, воспитатели и другие люди, профессионально занимающиеся становлением и воспитанием детей, советуют родителям чаще обнимать детей, привлекая их к себе.

Отцы часто просят маленьких сыновей обнять их за шею, и те могут повиснуть на шее. Это объятие является не только дружеским или любовным — оно носит также воспитательный характер: отцы показывают, что можно стать настолько сильным, чтобы удерживать на шее вес другого человека, а у ребенка развивается сила рук. Когда молодой человек взрослеет, он может уйти из дома, отправиться по самостоятельному жизненному пути — поехать куда-нибудь учиться, пойти в армию, устроиться на работу, перебраться в другой город и т. п. Если матери на прощание целуют детей, то отцы скорее их обнимают. В разных ситуациях молодого человека может обнять старший по званию или старший на производстве — вообще, более старший в социальной иерархии, например командир солдата, мастер ученика, тренер спортсмена. В этих случаях жест объятие не передает любовные чувства, а становится культовым знаком, обозначением определенного индивидуального ритуала.

В примерах, которые следуют ниже, представлены объятия, выделенные по признаку возраста: (998) Как знать? — земля до молодых объятий Охотница… Ответствуй мне, певец, Куда умчался ты? (М. Лермонтов. Сашка: Нравственная поэма); (999) Что здесь возьмешь <…>? Плюшевого мишку, залоснившегося от детских объятий? (Е. Шкловский. Соглядатай); (1000) Так и хочется прижать его к груди. Только какая радость в старушечьих объятиях! (Р. Нахапетов. Влюбленный).

А вот примеры названий разновидностей объятий, для которых существенен не только признак «возраст», но и признак «родство (степень родства)»:

(1001) Выбравшиеся бежали по снегу, вытянув вперед пухлые ручки, словно пытаясь найти материнские объятия <…> (Д. Липскеров. Последний сон разума).

(1002) Сыновья почувствовали, как отцовские объятия слабнут (Ю. Тынянов. Пушкин).

(1003) Обратившись к Флорану, Лиза назвала его «сударь» и была очень приветлива <…> Продолжала стоять, с невольной улыбкой наблюдая эти пылкие братские объятия (Э. Золя. Чрево Парижа. Пер. Н. Гнединой).

(1004) Где та сиротка, которую обе мисс Пексниф не приняли бы с восторгом в свои распростертые сестринские объятия? (Ч. Диккенс. Жизнь и приключения Мартина Чезлвита. Пер. Н. Дарузес).

(1005) Он ожидал родственных объятий, слез, раскаяния, воспоминаний и рисовал мысленно сцену прощения (Ю. Тынянов. Пушкин).

Объятия составляют важный элемент многих ритуалов. Например, ритуальное объятие членов спортивной команды перед ответственным матчем передает идею единства и своеобразной клятвы отдать все силы для победы. Эти объятия можно назвать множественными. К множественным объятиям относятся и уже упоминавшиеся объятия людей на фотографиях, объятия коллективных приветствий в турпоходах, в лагерях и, еще чаще, прощаний, выражающих возникшую дружбу людей в новом сложившемся коллективе, объятия, совершаемые в акте представления нескольких людей третьим лицам, и объятия еще во многих других ритуалах, передающих смысл единения. Все они относятся к подклассу дружеских объятий, которые можно назвать социальными.

Социальные множественные объятия противопоставлены индивидуальным объятиям по признаку открытости/закрытости для посторонних глаз. Впрочем, в современном мире индивидуальные объятия достаточно открытые: молодые люди обнимаются на глазах у других на улице, в транспорте и прочих общественных местах, что, вообще говоря, в русской культуре не принято. Нормы и формы невербального поведения меняются во времени так же, как нормы и формы вербального поведения.

Чтобы описать, какие жесты исполняет человек, надо прежде всего знать строение, назначение и функции тех частей тела, которые участвуют в исполнении этих жестов. Например, жесты рук основаны на том, что руки очень подвижны, что они способны двигаться во многих направлениях, держать и удерживать небольшие предметы. Глаза могут устремляться в одну точку, могут смотреть в сторону, вращаться и даже, как говорит нам язык, лезть на лоб. Язык может высовываться — отсюда всякие жесты-дразнилки. Он может облизывать губы — плотоядный жест. Он может неметь и не двигаться. А вот для чего нужны губы, говорит одно четверостишье — отрывок из песни, которую исполнял наш замечательный певец Л. О. Утесов. В этом четверостишье представлены функции даже двух частей тела: Солнце дано, чтобы греть и светить, // Песни, чтоб их распевать, // Сердце дано, чтобы милых любить, // Губы, чтоб их целовать.

Обратим внимание на последний глагол в этом отрывке, потому что дальнейшую часть раздела мы хотим посвятить классу жестов, который называется поцелуи. Об отдельных элементах этого класса мы уже писали раньше (см. § 5 гл. II и § 6 гл. III т. 1), а некоторые жесты даже подробно описывали. Ниже мы остановимся еще на некоторых важных аспектах, относящихся к поцелуям и отдельным их видам.

В русском языке выделяются три основных глагола, обозначающих действие «целовать». Это наиболее нейтральное целовать, устаревшее и поэтическое лобзать[85] и разговорное (впрочем, имеющее особую сферу употребления) чмокать. В действиях, обозначаемых этими глаголами, участвуют губы. Ср. предложения (1006) Но где велегласнее милость на суде хвалится, где крепче объемлется правосудие и милосердие, где обвинение и прощение теснее сопрягаются, где осуждение и освобождение союзнее друг друга лобзают, как пред высочайшим Ея Величества престолом? (М. Ломоносов. Слово похвальное Ея величеству Государыне императрице Елисавете Петровне, самодержице Всероссийской, говоренное ноября 26 дня 1749 года), (1007) Лобзай меня: твои лобзанья // Мне слаще мирра и вина (А. Пушкин. В крови горит огонь желанья…) и (1008) И не желал с таким мученьем // Лобзать уста младых Армид (А. Пушкин. Евгений Онегин).

Сегодня глагол лобызать и производное от него имя лобзание являются стилистически маркированными: разве что в шутку мы сегодня можем услышать Можно я вас лобызну? или Разрешите вас лобызнуть в знак признательности.

О глаголе чмокать мы еще скажем чуть позже, а сейчас отметим только, что все европейские языки имеют специальные выражения для обозначения тех или иных поцелуев, в частности любовных.

С самых давних времен сохранилась традиция, по которой мать целует место на теле ребенка, которое тот ушиб или поранил. При этом часто произносятся похожие на заговор фразы типа Не плачь, сейчас мама поцелует, и все пройдет. С помощью поцелуев будят любимых или превращают лягушку в царевну. А в Ирландии в графстве Корк есть замок Бларни (Blarney), построенный в XV веке (1446 год). В одну из стен замка, на метр — полтора ниже зубцов, вделан черный камень, получивший название Blarney Stone, который, согласно одной из легенд кельтской мифологии, обладает следующим свойством: у всякого человека, который сумеет поцеловать этот камень, возникает дар красноречия, позволяющего ему овладеть сердцем женщины (поэтому этот камень называют по-русски Камень Красноречия).

Немецкий антрополог и этолог И. Эйбл-Эйбесфельдт, ученик К. Лоренца, в своей книге 1996 года «Любовь и ненависть» (Eibl-Eibesfeldt 1996) отмечал, что поцелуй губами и языком — это модификация движения, совершаемого при кормлении. Кормление изо рта в рот у матери и ребенка было широко принято в разных культурах. Перед тем как ребенка отнимали от груди и переходили к кормлению твердой пищей, существовала некая промежуточная стадия, в которой пища, предварительно разжеванная, переходила изо рта матери в рот ребенка. Такого рода оральный контакт рассматривается как предшественник поцелуя в губы, как предвестник любви и заботы.

Формальные варианты поцелуя как класса жестов отличаются местом, способом, значением и ситуациями употребления. В этот класс входят поцелуи в лоб, нос, щеку, плечо, губы, а также поцелуи руки, ног, в том числе ступней ног, разнообразные интимные поцелуи и т. д., а также поцелуи края одежды, целование земли, знамени.

Если бросить самый беглый взгляд на соотношение объятий и поцелуев, то любой человек скажет, что поцелуи в общем случае — более любовный и более интимный вид жестов, чем объятия, ср. (1009) Но светлый мир уныл и пуст, // Когда душе ничто не мило: // Руки пожатье заменило // Мне поцелуй прекрасных уст (Е. Баратынский. Когда неопытен я был…). Чтобы объяснить, почему это так, остановимся кратко на истории поцелуя.

Знаменитый английский писатель XVII века Джонатан Свифт как-то остроумно заметил, что он все время себя спрашивает: «Кто тот идиот, придумавший поцелуй?» Установить того единственного человека, который его придумал, невозможно: у нас просто нет для этого никаких данных, и сомнительно, чтобы в действительности был один такой человек. Известно, однако, что поцелуй существует с самой глубокой древности; так, поцелуй представлен, в частности, в «Ригведе», древнеиндийском памятнике более чем 3000-летней давности (Ригведа, мандала X: 74): Мыслью, стремящейся к славе, он <призыв> поцеловал землю.

У римлян времен Империи привычки целовать и целоваться были чрезвычайно распространены. Целовались все и везде: не только родственники и знакомые, но и едва знакомые люди — мужчины, и женщины, и дети, — целовались дома, на улице и в общественных местах. При этом иногда смазывали губы ароматическими маслами или помадами, чтобы целоваться было приятнее. Поцелуи играли заметную роль в жизни римского общества, однако император Тиберий вынужден был издать специальный декрет, чтобы остановить «пандемию поцелуев», установив для них особые рамки.

Для обозначения разных видов поцелуев римляне использовали не одно, а три слова — suāvium, bāsium и osculum. Поцелуи, обозначаемые этими словами, разные и отличаются целым рядом свойств. Во-первых, они имеют разную форму и разный характер исполнения, в частности отличаются теми телесными объектами, которые участвуют в производстве поцелуя, а во-вторых, передают разные смыслы и характеризуются прежде всего разной степенью любви и страстности, а потому и ситуациями использования.

Наименее страстный из них — это ритуальный поцелуй osculum, жест, начинающий или завершающий диалог, то есть поцелуй приветствия или прощания. Это также благодарный поцелуй за какое-то не очень значительное дело и поцелуй комплимента, который может сопровождаться словами типа Как ты сегодня хорошо выглядишь!; Какая вы красивая! То, что мы перечислили, является тремя типами контекстов, в которых употребляется жест osculum, и тремя значениями жеста.

Следующий на шкале страстности поцелуй bāsium. Bāsium является дружеским поцелуем, самым частым видом поцелуев. Он может возникнуть импульсивно, в силу внезапно нахлынувших чувств, или быть более рассудочным. Как и osculum, он используется при приветствии и прощании. Это может быть вежливый поцелуй руки, поцелуй в щеку, в лоб, а родители часто целуют детей в нос — поцелуй нежности и ласки (о нем мы поговорим подробно чуть позже). В перечисленных видах поцелуев, как мы видим, страсти не так много. А вот поцелуй suāvium — это поцелуй страстной любви, сексуального желания, сладострастия. Именно этому виду поцелуев посвящена огромная литература во всем мире — и стихи, и проза. Такой поцелуй мужчины пытались сорвать с уст женщины. Тем же поцелуем, совершаемым украдкой, они пытались показать женщине свою страсть к ней и горячие чувства. Вот что пишет об этом поцелуе, например, Овидий: Кто, сорвав поцелуй, не сорвал и всего остального, // Истинно молвлю, тому и поцелуи не впрок (пер. М. Л. Гаспарова)[86].

Сорвав поцелуй, мужчина не ожидал поцелуя в ответ, или, как говорят, ответного поцелуя, но если ответный поцелуй все же следовал, то это означало взаимное притяжение мужчины и женщины. Заметим, что сочетание сорвать поцелуй описывает в норме поведение мужчины по отношению к женщине, но не наоборот.

Чтобы говорить о поцелуях как они представлены в семиотической концептуализации тела применительно к русской культуре и русскому языку, лучше всего начать с описания основных противопоставлений, различающих виды знаков-поцелуев. Эти противопоставления мы разделим на несколько классов, каждый из которых может послужить базой для последующей классификации.

Одно противопоставление связано прежде всего с тем, какие телесные объекты играют в жесте-поцелуе основную роль.

Отметим, что, поскольку поцелуи всегда исполняются губами, классификация поцелуев по форме строится по пассивному, а не по активному органу, как в большинстве случаев классификации жестов. Когда мы говорим о жестах рук или ног, то это означает, что руки и соответственно ноги играют в этих жестах активную роль, однако когда мы говорим поцелуй руки или в руку, поцелуй в щеку, поцелуй в лоб, поцелуй в нос или поцелуй в плечо (очень популярный бытовой жест в России в XIX веке) и т. д., то во всех этих названиях указано место поцелуя.

Другое противопоставление связано с адресатом поцелуя. До сих пор мы рассматривали в основном адресата-человека, но бывает, что адресатами являются предметы, а те, в свою очередь, могут быть сакральными и несакральными.

В Древнем мире и Средневековье равные по положению в обществе люди целовались в губы, а если разница в положении была, но не очень большая, то целовались в щеки. А вот низшие, в частности рабы, целовали высшим руку, плечо, колени, ступни, края одежды. Верующие разных конфессий сегодня целуют символы своей веры — крест, Библию, Коран, иконы, туфлю или край одежды Папы Римского. Набожные иудеи, покидая дом, целуют мезузу — металлический или деревянный футляр с фрагментом из Торы. Этим жестом они как бы просят у Бога благословения. Мезуза — это тоже сакральный объект.

Целуют также несакральные объекты: оружие, знамя, медальоны, землю. В разных культурах целуют определенных домашних животных. Спортсмены в знак победы часто целуют эмблему своего клуба на форме, спортивное оружие (например, рапиру, шпагу, саблю, лук, стрелу, пистолет), спортивное оборудование (футбольные штанги, мяч, лыжные палки и др.). Если поцелуй несакрального объекта является составляющей некоторого ритуала, то адресат (объект) поцелуя, так сказать, сакрализуется. Например, спортсмен во время церемонии награждения целует медаль.

Еще одно противопоставление — это деление поцелуев на социальные и чувственные.

Среди социальных поцелуев выделяются приветственные поцелуи, прощальные поцелуи и поцелуи поздравления. У разных народов эти виды поцелуев производятся по-разному и зависят от разных параметров. Встречаются как троекратные, так и двукратные поцелуи, а китайцы, например, в особенности те, кто строго придерживается традиций, на улице и в публичных помещениях не только не целуются, но и не обнимаются. В странах Средиземноморья и Латинской Америки социальными поцелуями обмениваются исключительно мужчины. В Африке при встречах мужчины пользуются рукопожатиями, а женщины могут и обняться.

Близкое к данному противопоставление связано не с самими поцелуями, а с людьми, которые целуются, точнее с их социальным или имущественным статусом. Есть поцелуи, направленные, так сказать, от старшего к младшему, то есть от лица с более высоким статусом к лицу с менее высоким статусом, например родители целуют детей. Есть поцелуй равных, а есть поцелуй, направленный от младшего к старшему.

Чувственные поцелуи подразделяются в зависимости от видов чувств, которые стоят за знаками-поцелуями. Есть, например, поцелуи ласки, поцелуи нежности, поцелуи уважения и поцелуи любви. Мы вполне осознаем, что это скорее каталогизация, чем классификация поцелуев. Построение классификации в данном случае весьма затруднительно, поскольку на сегодняшний день мы не обладаем хорошей классификацией чувств и эмоций, которая различала бы близкие, но не тождественные чувства.

Следующее противопоставление касается, так сказать, температуры поцелуев, и оно тесно связано с предыдущими противопоставлениями.

Есть поцелуи холодные, прохладные, теплые, горячие, жаркие или жгучие. Приведем фрагмент стихотворения, в котором представлены эти виды поцелуев: Поцелуй бывает жаркий // И холодный, словно лед. // Кто любви не понимает, // Поцелуя не поймет (фольклор).

Можно назвать также противопоставление, связанное с возрастом целующихся.

Выделяются поцелуи взрослые (их два вида: направленные от взрослого к взрослому и от взрослого к ребенку) и поцелуи детские (их тоже два вида: от ребенка к ребенку и от ребенка к взрослому). Например, поцелуй в нос в одном из значений этого жеста — это поцелуй взрослого, адресованный ребенку.

Следующее противопоставление поцелуев основано на степени знакомства или отношениях между целующимися.

Поцелуи между незнакомыми людьми в русской культуре не приняты, но есть родственные поцелуи, есть супружеские поцелуи. Они фактически занимают один полюс соответствующей шкалы. Особняком стоят поцелуи влюбленных.

Противопоставление, связанное со страной происхождения поцелуя и этнической принадлежностью ее жителей, тоже позволяет выделить некоторые культурно значимые поцелуи. Следует различать основное употребление слова поцелуй, обозначающего жест, в котором участвуют губы, язык и некоторые другие телесные объекты, и сдвинутое, или ослабленное, употребление, см. о нем ниже.

Так, знаменитый французский поцелуй входил в комплекс невербальных знаковых действий, называемых по-французски maraichînage. Это поцелуй, при котором происходит касание языков целующихся мужчины и женщины. Французские женщины в знак приветствия не пользуются французским поцелуем, а прижимают щеку к щеке собеседника. Этот жест, однако, не является обычным поцелуем, это своеобразная невербальная форма приветствия, называемая акколада. Есть так называемый эскимосский поцелуй, при котором человек прижимается носом к щеке или к носу партнерши (партнера) и застывает в таком положении некоторое время[87]. Встречается и японский поцелуй — легкое касание губ друг друга. Многие европейцы считают, что японцы вообще не целуются — настолько этот поцелуй невидим. Некоторые народы Африки часто выражают большое уважение или почтение тем людям, кого они особо выделяют, например вождям племен или «белым начальникам», тоже с помощью поцелуя: они целуют землю или дорожку, по которой прошли «начальники» или вожди (данные по книге (Безелянский 2004)).

Наконец, еще одно противопоставление связано с количеством участвующих в поцелуе лиц.

Большинство поцелуев предназначены для двоих, однако если человек обходит группу, состоящую из знакомых ему людей, с которыми он не раз встречался и с которыми поддерживает теплые дружеские связи, то он может целовать по очереди всех или многих членов группы, и это считается нормальным. В частности, сегодня русские студенты, когда встречают группу знакомых людей, могут по очереди целовать каждого. И в этом случае каждый акт поцелуя связывает двух лиц.

Разумеется, перечисленными выше противопоставлениями не исчерпываются все возможные поцелуи. На самом деле разновидностей поцелуев огромное количество, о чем говорят прежде всего языковые сочетания со словом поцелуй. Эти сочетания имеют разные синтаксические структуры — с препозитивными прилагательными, с постпозитивными существительными и др. Ср. случайный / стыдливый / первый / робкий / Иудин / жадный / страстный / продолжительный поцелуй, а также поцелуй нежности, поцелуй влюбленного, поцелуй дамского угодника. Последнее сочетание имеет два смысла — один, так сказать, субъектный — когда целует какой-то конкретный человек, и родительный падеж имени так и называется родительный субъекта, а второй — сопоставительный, сравнительный или видовой: это ‘поцелуй, каким обычно целуют дамские угодники’; соответствующий родительный падеж называется родительным сравнения. Точно такие же два смысла имеют сочетания поцелуй влюбленного или поцелуй вампира.

Другие классификации поцелуев связаны с физическими характеристиками жестов, такими как длительность, или продолжительность, и сила поцелуя. В зависимости от длительности, или продолжительности, поцелуя различают быстрые, долгие поцелуи, растянутые поцелуи. По силе поцелуя различают краткие и слабые поцелуи, такие как чмоки, и крепкие / мощные поцелуи. Манера исполнения поцелуя (в частности, наличие или отсутствие звукового сопровождения) передается сочетаниями беззвучный поцелуй и звонкий / громкий поцелуй. Заметим, что глагол чмокать отличается от глагола поцеловать тем, что за глаголом чмокать стоит семантика некоторой небрежности и быстроты поцелуя. Кроме того, поцелуй чмокать сопровождается звуком, обозначаемым словом чмок.

Можно построить классификацию, которая отражала бы положения рта, губ или языка во время поцелуя, то есть всех тех соматических объектов, которые участвуют в его производстве (ср. поцелуй со сжатыми губами, поцелуй языков, поцелуй с закрытым/открытым ртом). А можно построить классификацию по тому, в каких ситуациях используются поцелуи (есть, например, ритуальные поцелуи, церемониальные поцелуи, школьные поцелуи, поцелуйчики, прощальные поцелуи, благодарные поцелуи, поцелуи-комплименты и ответные поцелуи).

Поцелуями переполнены произведения искусства: живопись, скульптура, литература, театр, кино и т. д. разных эпох и культур. Вспомним, например, живописное полотно «Поцелуй» Федора Моллера, когда стыдливая женщина пытается высвободиться из объятий молодого человека и уклониться от поцелуя в щеку. Или укажем на знаменитую картину Жана Оноре Фрагонара «Поцелуй украдкой», находящуюся в Эрмитаже. Во всем мире известна скульптура Огюста Родена «Поцелуй». Скульптура запечатлела, как красивый юноша — гибкий, широкоплечий, с узкой талией и длинными ногами (именно таким всегда мечтал быть сам Роден) — целует молодую женщину. Известно, что для скульптуры Родену позировала 22-летняя Камилла Клодель, его поздняя любовь. Нет, видимо, никакой необходимости приводить примеры фильмов и спектаклей, где герои целуются, — сложнее привести примеры фильмов и спектаклей, где поцелуев бы не было.

Ниже мы опишем два вида поцелуев. Первый — это очень важный в культурном отношении жест — поцелуй кончиков <своих> пальцев (не путать с жестом воздушный поцелуй!).

В разных религиях верующие, желая выказать свою любовь к Всевышнему, целуют находящиеся в специальных помещениях религиозные символы — иконы, кресты, идолов и др. Однако невозможность подойти близко к сакральному объекту потому, что тот физически недоступен, например из‐за тесноты или потому, что к нему запрещено подходить, вынуждает верующих переходить на «отдаленные поцелуи». Простого поцелуя губами в сторону символического объекта недостаточно, должны были возникнуть некие формы мимики и особый жест руки в сторону объекта. Таково, по-видимому, происхождение этого вида поцелуев.

Точная дата его рождения неизвестна, но ему заведомо более 2000 лет. Он был известен древним грекам и римлянам, его знали и на Ближнем Востоке в библейские времена. Сегодня точно установлено, что греки и римляне, покидая храмы, исполняли данный поцелуй по отношению к божественным образам и к сакральным объектам, таким как алтари, захоронения, статуи, священные камни, а в раннем христианстве этот жест исполняли по отношению к кресту (из устного сообщения английского этнографа и антрополога, специалиста по культурной истории жестов П. Коллета). Таким образом, первоначально это был жест обожания с ограниченной сферой употребления (религиозный контекст).

Со временем поцелуй кончиков пальцев становится знаком похвалы. Он начинает исполняться в адрес священников, святых людей, королей, императоров, а затем и в адрес просто более высоко стоящих людей, выражая значение благоговения и глубокого почтения, но также лести и подхалимства. Жест становится знаком раболепного приветствия, но не без критического к нему отношения со стороны наблюдателей. Тацит, например, пишет о римском императоре Марке Сальвии Отоне, который в день своего восшествия на престол в 69 году н. э. исполнил этот жест в адрес приветствующей его толпы, и это сочтено было «раболепным», ср.: «Отон простирал к толпе руки, склонялся перед ней в почтительном поклоне, посылал воздушные поцелуи и, стремясь стать владыкой, вел себя как раб» (Корнелий Тацит. История. Книга 1, см. (Кнабе и др. 1993)).

Джованни делла Каза в «Галатео»[88], книге наставлений по хорошим манерам (XVI век), указывает на Испанию как на возможный первоисточник жеста, считая, что в другие европейские страны, например на его родину, в Италию, жест был ввезен. Это вполне возможно, поскольку в те времена Испания была страной, где дворцовый этикет был полон изысканных движений и манер, а система норм поведения была самой жесткой из существовавших тогда в Европе. Существует гипотеза, что это имело место из‐за значительного арабского влияния в этом регионе. И по сей день у арабов сохранился поцелуй кончиков пальцев как знак формального приветствия, когда сложенные в щепоть пальцы трогают грудь, рот и лоб, и при этом люди исполняют низкий церемониальный поклон.

Карозо в книге «Della Nobiltà di Dame», опубликованной в Венеции в 1600 году, дает детальное описание того, как должен исполняться жест в учтивом обществе. Всегда правой рукой (для правши), которая не должна касаться рта, эта рука должна быть «на расстоянии, чуть направленной вниз, ее не следует держать прямо» (данные взяты из книги (Bremmer, Roodenburg 1991)). Этот жест часто сопровождается склоненной в знак учтивости головой.

Поцелуй кончиков пальцев исполнялся вместе с поклоном или реверансом. Приближаясь ко рту, запястье и кисть направлены ладонью в сторону самого жестикулирующего, пальцы при этом сложены в щепоть. Указательный палец должен был быть наиболее близким к губам, он должен был быть «броским пальцем», обычно на него надевалось большое кольцо или перстень.

В своем исследовании истории куртуазных манер авторы книги «The Polite World» отмечают, что поцелуй кончиков пальцев — жест быстрый, что это простое круговое движение запястья, при том что рука движется вперед (Wildeblood, Brinson 1965). Исследователи описывают его как «смешной обычай, как отвратительную практику саму по себе, как неразборчиво используемый во всех случаях жизни, изобильно используемый в сопровождении титулов и пустых слов»[89].

С течением времени отношение к преувеличенным похвалам и выражению субординации, а также к чрезмерной изысканности поведения меняется. И это не случайное, а системное культурное изменение, что видно не только по данному жесту, но и, например, по жестовым поклонам и расшаркиваниям, ранее составлявшим обязательный элемент невербального этикета. Европейские этикетные книги XVIII века больше не говорят об этом поцелуе как об отдельном элементе, а потому, если перейти к XIX веку, то может показаться удивительным, что жест вообще сохранился.

Секрет его долголетия — в переходе от формальной сферы употребления к неформальной. Проделав путь от религиозного к этикетному к игровому, шутливому, сегодня жест нигде не используется в «старых смыслах». Его применяют только в адрес любимых людей либо в знак похвалы чего-то вкусного или красивого. Раньше жест выражал оба смысла одновременно, поскольку использовался также как приветствие в адрес почтенного человека или в адрес сакрального предмета. Иными словами, целовать кончики пальцев в чей-то адрес было и знаком приветствия, и знаком похвалы.

Затем двойное сообщение разделилось. Сегодня в большинстве европейских стран это комплиментарный жест, почти везде в адрес хорошеньких девушек и вкусной еды. Это жест, не обращенный к кому-то, а говорящий о чем-то. А остальные поцелуи — это жесты, обращенные к кому-то.

Во Франции, в Голландии, Бельгии, Германии, большей части Турции и Греции это жест высокой похвалы, в центре Италии это и жест похвалы, и жест приветствия, а, например, на Мальте, в Сицилии и Сардинии это только жест приветствия. В Тунисе существует такой ритуал приветствия, который лишь компонентами формы напоминает поцелуй кончиков пальцев: коснуться по очереди пальцами руки груди, рта и лба, после чего рука устремляется вверх к небу. Это все очень быстрые и короткие движения руки, но и здесь нередко отдельные фазы жеста редуцируются. Когда остается всего один элемент, то это обычно «рука приближается ко рту и касается губ», и именно такое движение руки обычно отождествляется с поцелуем кончиков пальцев.

Теперь мы подробно опишем один жест из класса поцелуев, используя лексикографический формат, предлагаемый (СЯРЖ 2001). А именно, речь пойдет о жесте поцелуй в нос и словосочетании поцелуй в нос, которое является его основной номинацией. Другие номинации того же жеста — это выражения (по)целовать (в) нос / носик, чмокнуть в нос / носик, (по)целовать кончик носа.

Активные соматические объекты, которые участвуют в исполнении данного жеста, — рот и губы, а пассивный объект — кончик носа. Однако для описания физической реализации одной только этой информации недостаточно. Нужно еще дать характеристику способа исполнения жеста и отразить его основные физические характеристики.

Поцелуй в нос — жест быстрый, краткий по времени (ср. чмокнуть в нос, но не *долгий поцелуй в нос). Он обычно сопровождается объятием, причем быстрым — слово, которое подчеркивает согласованность данной физической характеристики для обоих жестов, Ср. предложение (1010) Джесси поманила ее <Еву> к себе и, быстро обняв, поцеловала в нос (А. Грин. Джесси и Моргиана).

Жест поцелуй в нос имеет несколько значений. Общей для всех этих жестовых лексем является следующая смысловая информация: ‘испытывая некоторые хорошие чувства по отношению к адресату, жестикулирующий данным жестом показывает это адресату’. В этой формулировке содержатся две смысловые пропозиции, но они не равноправны, а различаются по важности. Жест поцеловать в нос служит для передачи внутреннего состояния, которое как бы первично и возникло раньше жеста, и информацию об этом состоянии мы посредством жеста и передаем адресату. Именно поэтому описываемый невербальный знак относится к разряду коммуникативных, а не симптоматических жестов (см. об этих разрядах жестов в § 3 гл. I т. 1).

Все значения данного жеста обладают также единой стилистической характеристикой. Собранные нами примеры показывают, что каждая из лексем может быть как стилистически нейтральной, так и стилистически маркированной. Примером стилистически нейтрального употребления служит следующий текст: (1011) Всю дорогу до дома она плакала и говорила, что все придумала, что любит только меня, что больше не может так жить, что понимает, как мне тяжело, что это истерика, но у нее нет больше сил, а я в ответ бормотал какие-то слова, и успокаивал, и обещал, что все будет хорошо. Потом мы еще долго стояли на лестнице, и я целовал ее мокрый нос (А. Гладилин. Прогноз на завтра). А вот пример маркированного, а именно шутливого, употребления. Кинорежиссер Григорий Козинцев в письме «Перочке», жене своего друга Сергея Эйзенштейна, пишет: «Целую в нос, и чтобы нам, старикам, был покой и хоть что-нибудь приятное!»

Понимание некоторых примеров, фиксирующих разные номинации жеста как шутливых, возникает из‐за того, что жест поцелуй в нос в норме или по крайней мере чаще всего направлен от взрослого человека к ребенку или ко взрослому же, но к которому относятся как к ребенку. Именно в последнем случае создается эффект шутливого или шутливо-нежного употребления жеста, ср. (1012) Ты хорош… право, хорош! Вон у тебя, душка, какой носик! Дай я тебе его поцелую… — И Анюта поцеловала носик. Рымов сделал гримасу (А. Писемский. Комик).

Теперь перейдем к отличительным характеристикам разных лексем в составе вокабулы поцелуй в нос. Эти лексемы отличаются значениями и контекстами употреблений. Первая лексема ПОЦЕЛУЙ В НОС 1 связана с выражением чувств по отношению к адресату — взрослому человеку. Вот примеры ее использования в текстах:

(1013) Людмила: Котик… Ты меня любишь?

Вася: На все сто процентов!

Людмила: Так поцелуй меня в носик!

(В. Катаев. Квадратура круга).

(1014) Он стискивал «врача» в объятиях, искал губами ее милый носик — любил почему-то целовать в носик (В. Шукшин. Беспалый).

Лексема ПОЦЕЛУЙ В НОС 1 имеет следующее значение: ‘испытывая чувство любви к адресату, человек выражает это определенным невербальным способом’.

Обратим внимание на некоторые фрагменты в тексте данного толкования.

Первое замечание касается элемента ‘выражает’, который имеет особый статус. Этот элемент, наряду с семами ‘указывает’ и ‘показывает’, является жестовым примитивом — единицей, по которой однозначно и легко определяется семантический тип жеста. Элемент ‘показывает’ участвует в толковании коммуникативных жестов, то есть жестов, с помощью которых говорящий осознанно передает адресату некоторую информацию. Примитив ‘указывает’ входит в толкование дейктических жестов, служащих для демонстрации некоторого объекта, места и даже времени. Элемент ‘выражает’ входит в толкование симптоматических жестов, то есть жестов, служащих проявлением внутреннего состояния человека. К ним относится лексема ПОЦЕЛУЙ В НОС 1 (см. (СЯРЖ 2001; Крейдлин 2002, 300)).

Из двух смысловых пропозиций в составе толкования лексемы ПОЦЕЛУЙ В НОС 1 одна отвечает за обозначение чувства, а другая — за его проявление, то есть за демонстрацию чувства. Эти компоненты не равноправны по степени важности.

Второе замечание относится к смысловому инварианту лексем ПОЦЕЛУЙ В НОС 1 и ПОЦЕЛУЙ В НОС 2 (толкование второй лексемы мы дадим чуть позже). Этот инвариант характеризует выражение определенного чувства и демонстрацию этого чувства определенным невербальным способом.

Третье замечание касается смыслового компонента ‘определенным невербальным способом’ в толкованиях обеих лексем. Смыслы ‘определенным способом’ и ‘невербальный’ оба важные. В пределах многозначной жестовой вокабулы поцеловать в нос этот способ один и тот же, и указывается он в физической реализации жеста, а потому из текста толкования его описание исключается как избыточное.

Интересно в этой связи рассмотреть соотношение между жестом поцелуй в нос из класса поцелуев, точнее лексемой ПОЦЕЛУЙ В НОС 1, и жестом из класса объятий — объятие <при выражении любви>. Они отличаются один от другого, во-первых, способом, которым исполняется соответствующий жест, а во-вторых, смысловым компонентом, который есть у жеста объятие, но нет у жеста ПОЦЕЛУЙ В НОС 1, а именно, жест объятие <при выражении любви> заключает в себе смысл ‘мы с тобой единое целое’.

Компонент ‘невербальный’ вводится в текст толкования по той причине, что то же самое чувство (любовь — для лексемы ПОЦЕЛУЙ В НОС 1 — и, как мы увидим, нежность — для лексемы ПОЦЕЛУЙ В НОС 2) можно, разумеется, выразить и речевым способом (правда, это далеко не всегда просто дается человеку, и в этом смысле невербальный способ выражения любви проще).

Вторая лексема, ПОЦЕЛУЙ В НОС 2, показывает отношение взрослого человека к ребенку. Если ребенок совсем маленький, то наряду с нежностью и лаской взрослые демонстрируют таким поведением чрезмерную любовь и даже восхищение телом ребенка, какой-то частью тела или поведением ребенка. В русском языке это избыточное восхищение нередко передается глаголом умиляться. Отметим по ходу изложения, что слово умиление, в отличие от умиляться, не передает чрезмерной слащавости — оно означает лишь высшую степень нежности одного человека к другому.

Опишем второе значение рассматриваемого жеста, то есть лексему ПОЦЕЛУЙ В НОС 2.

ПОЦЕЛУЙ В НОС 2 = ‘испытывая нежные чувства к адресату — ребенку или взрослому, к которому жестикулирующий относится как к ребенку, — жестикулирующий выражает это невербальным способом’.

Из толкования видно, что этот жест применяют взрослые по отношению к детям.

Данная лексема имеет еще одно, особое употребление, которое, по-видимому, пока не претендует на то, чтобы стать отдельным значением сочетания. Опишем кратко это употребление.

Когда ребенок взрослеет и вырастает из детского возраста, ему в какой-то момент начинает казаться, что от поцелуя в нос отдает слащавостью, неискренностью, и он, как правило, уклоняется от попыток так поцеловать себя. Взрослые вообще часто ведут себя по отношению к маленькому ребенку так, как будто им все позволено: как будто они могут целовать ребенка куда угодно, брать его на руки, начинать с ним заигрывать, и при этом нисколько не задумываются, приятно это ребенку или нет. Поэтому глагол умиляться в русском языке носит негативный оттенок, а подобное поведение взрослых по отношению к ребенку можно смело отнести к разряду неприятного сюсюканья. Неудивительно, что, когда человек взрослеет, он обычно не позволяет родителям целовать себя в нос.

Иногда в нос целует мужчина женщину. Если при этом целующий ведет себя так, как будто имеет власть над собеседником, и демонстрирует поцелуем не любовь и равенство статусов, а некую доминацию, то женщине это может быть неприятно, и она, в отличие от маленького ребенка, уклоняется от такого поцелуя и часто прямо говорит, что ей это неприятно. Ср. следующий пример, взятый нами из «Живого Журнала» (2011 год): (1015) Это не совсем фобия, но меня почему-то искренне и резко бесит, если меня даже целуют в нос.

Выражение чувства любви может происходить в разных ситуациях, которым соответствуют разные контексты употреблений жестовых лексем ПОЦЕЛУЙ В НОС 1 и ПОЦЕЛУЙ В НОС 2. Приведем примеры некоторых таких контекстов:

1. Жестикулирующий может поцеловать в нос адресата, показывая, что он очень доволен самим адресатом или тем, что тот сделал, ср. (1016) — Ну… Ты ни о чем не жалеешь? — Да ты что? — Она нежно поцеловала его в нос. — Ты же у меня просто супер! Какой поэт! А какой мужчина! (А. Грачев. Ода на смерть).

2. Некоторое время назад жестикулирующий и адресат были в ссоре; жестикулирующий своим жестом показывает адресату, что продолжает его любить и хочет помириться с ним, ср. (1017) — Я тебя встречу. Хорошо? — Меня встретит Ефим, — не глядя, отвечает Мышка. Но Динка обеими руками поворачивает к себе лицо сестры и звонко чмокает ее в нос. — Мирись со мной! Ну, мирись! Я вовсе не хотела обидеть твоего Васю (В. Осеева. Динка). Пример иллюстрирует употребление жеста поцелуй в нос 2.

3. Жест поцелуй в нос часто употребляется в ситуациях приветствия или прощания с близким человеком, ср. (1018) Ирка оделась, подмазалась, чмокнула меня в нос и ускакала (А. Стругацкий, Б. Стругацкий. За миллиард лет до конца света).

Когда мы говорили об объятиях, выражающих любовь, мы показали, что они связаны с поцелуями. Некоторые жесты-объятия, а также некоторые жесты других классов настолько тесно согласуются по смыслу с рассматриваемым поцелуем, что их номинации легко образуют сочинительную группу, ср. предложения (1019) Венька закрыл глаза и приготовился к удару, но дядя Яша обнял его и от избытка радости чмокнул в нос (Г. Галахова. Легкий кораблик — капустный листок) и (1020) Мне хочется поймать хозяина гостиницы, взять за мясистые уши и целовать в жесткий нос (М. Дяченко, С. Дяченко. Магам можно все).

Особого упоминания заслуживает возможность вхождения жеста поцелуй в нос в сложный семантико-синтаксический комплекс с другими видами поцелуев. В (СЯРЖ 2001) о существовании жестовых комплексов и о комплексах их номинаций ничего не говорится, поэтому мы отметим здесь, что такие комплексы обладают свойством нечленимости и нередко представляют собой обозначение отдельного телесного знака, требующего, как и поцелуй в нос, особого описания.

Жестовый комплекс не совпадает с так называемыми сопутствующими жестами, каждый из которых есть отдельная единица, подлежащая описанию. Примеры жестового комплекса содержатся в следующих текстах:

(1021) — Вот видишь ли, какой он старый, — продолжала Бероева, показывая большую серебряную монету еще петровского чекана, — <…> этому рублю сто пятьдесят два года, — видишь ли, какой он старик! Так вот, я теперь дарю его тебе. — Лиза обвила пухлыми ручонками ее шею и принялась крепко целовать все лицо: нос, рот, глаза, подбородок и щеки, как обыкновенно любят выцеловывать дети (В. Крестовский. Петербургские трущобы).

(1022) Жена улучала минуту, когда не было репортеров, целовала писателя в нос, уши и волосы и, замирая от любви, говорила: — Ты не бережешь себя… (А. Аверченко. Сухая Масленица).

В приведенных примерах жестовые комплексы обозначены глагольными группами с одной и той же синтаксической вершиной — глаголом целовать. Различаются же они телесными объектами, которые человек целует. В случаях, когда таких объектов много, часто в тексты вводятся обобщающие предложения типа Он ее всю исцеловал / расцеловал, ср. также редко употребляемый глагол выцеловывать, как в примере (1021).

Сопутствовать поцелую в нос могут жесты разных классов — улыбки, объятия, обхваты, похлопывания, поглаживания и др. Но жесты, как известно, могут иметь также речевое сопровождение, и жест поцелуй в нос тут не исключение. Его стандартным, или типовым, речевым сопровождением являются высказывания, подчеркивающие отдельные моменты ситуации использования жеста, выражающие в совокупности с ним более сильные положительные чувства к адресату или эмоционально воздействующие на него определенным образом, ср., например, успокаивающие слова, в частности слова, заглаживающие вину, снимающие обиду. Вот примеры такого рода речевых высказываний:

(1023) — Сладенький мой… Куда, куда? Ах ты, шалунишка! Поцелуй меня в носик (В. Шукшин. Беспалый).

(1024) Ева повернулась идти, но Джесси поманила ее к себе и, быстро обняв, поцеловала в нос. — Не сердись, Ева. Я виновата (А. Грин. Джесси и Моргиана).

(1025) — А платок куда денешь? — Зачем он мне? Мам, я побегу! — Мама улыбнулась, взяла Максима за уши, притянула и чмокнула в нос. — Беги. Желаю удачи. — Ни пуха ни пера! (В. Крапивин. Болтик).

Скажем несколько слов об основных английских эквивалентах глагола целовать и существительного поцелуй. Основными их эквивалентами являются глагол to kiss и имя kiss. Но слово kiss может значить также и нечто совсем иное, чем слово поцелуй. Например, kiss означает ‘легкое соударение бильярдных шаров друг о друга’ или ‘пирожное безе’. Kiss-curl означает ‘локон’, или ‘завиток’, а kisser обозначает не только целующего человека, но и рот и лицо (правда, в этих значениях оно имеет словарную помету груб.) (данные по словарю (Мюллер 1995, 401)).

Своеобразна и идиоматика со словом kiss: выражения с ним не так-то просто перевести на русский язык. Даже прозрачное на вид сочетание to kiss goodbye значит не только очевидное ‘поцеловать на прощание’, но и ‘примириться с потерей’. Это значение, видимо, тоже связано с жестом-поцелуем, а именно с тем, что умерших близких людей на прощание часто целуют. Если to kiss on the nose означает ‘поцеловать в нос’, а to kiss on the cheek — ‘поцеловать в щеку’, то воздушный поцелуй — жест, сам по себе образующий отдельный подкласс поцелуев, — передается по-английски сочетанием to kiss one’s hand to smb. Это выражение, в которое входит слово hand ‘рука’, напоминает о древнем арабском жесте, когда при прощании и приветствии целовали не чужую, а свою руку.

Переводя выражения со словом kiss, можно обмануться и перевести некоторые из них неправильно. Мы имеем в виду группу слов, которые называются «ложные друзья переводчика» (существуют даже специальные словари таких «друзей»). Так, air kiss означает не ‘воздушный поцелуй’, а особый вид жеста, напоминающий французский жест акколаду — касание щеки щекой. А существительное kiss-me-quick имеет три значения: (1) ‘капор (головной убор, дамская шляпка, модная в XIX веке)’, (2) ‘локон на виске’ и — для многих совсем неожиданно — (3) ‘анютины глазки’.

Очевидно, что некоторые русские идиомы и полусвободные сочетания со словом поцелуй столь же сложно перевести на английский. Дело в том, что за этими сочетаниями могут скрываться ассоциации и представления, характерные именно для русского языка и русской культуры. Вспомним о таком жесте, как поцелуй в плечо, который имел широкое употребление в дворянской культуре XIX века, ср. предложение из Л. Н. Толстого: (1026) Плечико во время этого движения было на два пальца от моих губ. Я смотрел уже не на червяка, смотрел-смотрел и изо всех сил поцеловал плечо Катеньки. Она не обернулась, но я заметил, что шейка ее и уши покраснели (Л. Толстой. Детство).

В русской культуре существует религиозный обряд целования — он строго регламентирован, представляет собой особый церемониал, и его ведение подчиняется определенным правилам. В конце церковной службы целуют крест священника и икону.

Этот обряд характерен прежде всего для православия и православной церкви, и потому его название с трудом переводится на английский язык — язык англосаксонской культуры и англиканской церкви.

В этом разделе мы остановимся на двух классах жестовых касаний, которые получили стандартные названия похлопывания и шлепки. Похлопывания — это дружеские и любовные жесты, а класс шлепков — семантически разнородный: в него входят дружеские и любовные пошлепывания, а также шлепки-наказания, шлепки-приветствия и некоторые другие.

Сначала укажем признаки, которые являются общими для похлопываний и шлепков разных видов.

Все они являются тактильными знаками, которые исполняются рукой, а точнее ее частью — ладонью. Данное формальное свойство объединяет эти классы жестов с еще одним классом дружеских и любовных жестов, а именно классом жестов-поглаживаний. Указанное свойство отличает также шлепки и похлопывания, например, от поцелуев, которые исполняются губами.

То, что в исполнении дружеских и любовных жестов участвуют губы и ладони, не случайно. При исполнении поцелуев в губы люди передают друг другу свое дыхание, что делает эти поцелуи особо интимными жестами. Дело в том, что посредством дыхания, наряду с касаниями губ и языков, передаются наиболее теплые чувства.

Особая роль ладони в жестах-касаниях многократно отмечалась в научной литературе. На ладонях имеются бугорки и линии, которые издавна привлекали к себе внимание не только гадалок и знахарей или футорологов, но также психологов, этнографов, графологов, специалистов по дерматоглифике и других ученых. На ладонях имеется много нервных окончаний, которые реагируют на разного рода соприкосновения: возникают ощущения тепла или движения тока и т. д.

Второй общий признак похлопываний и шлепков связан с местом их исполнения. Этими местами могут быть определенные части тела или части частей тела, но не, например, кости, телесные жидкости, внутренние органы.

Несмотря на бросающуюся в глаза общность шлепков и похлопываний, между ними есть формальные и смысловые различия. Укажем сначала на различия в манере, или способе, исполнения жестов этих двух классов.

Во-первых, шлепки, в отличие от похлопываний, всегда сопровождаются четко выраженным звуком. Этот звук, как и сам удар, называется шлепок. Похлопывания же только могут сопровождаться различимым на слух звуком, но звук, называемый хлопок, возникает далеко не всегда.

Слово хлопок служит, однако, обозначением не только звука от похлопывания, но также звука, который возникает при исполнении ряда других жестов. Тем не менее хлопки при похлопывании не такие, как, например, хлопки при жестах-аплодисментах, что явно ощущается даже не на профессионально отточенный слух. К сожалению, у лингвистов пока еще нет надежных средств для различения и транскрибирования телесных звуков, в частности разнообразных хлопков, хотя в последнее время и у нас, и на Западе предпринимаются попытки построить транскрипции как для записи телесных звуков, так и для записи жестов, в том числе комбинированные транскрипции, которые отображали бы одновременно и жесты, и сопровождающие их звуки.

Во-вторых, способ реализации жеста и сила извлечения звука связаны с формой ладони, участвующей в производстве жеста. Шлепки в норме исполняются распрямленной ладонью, которая, в отличие от полусогнутой ладони, характерной для похлопываний, покрывает бóльшую площадь соударения. Это позволяет извлечь из ударяемого объекта более громкий звук (вспомним удары рукой по мячу, когда его бьют о землю). Та же распрямленная ладонь позволяет бить наотмашь сильным ударом, чего не может сделать полусогнутая ладонь.

В-третьих, хлопки, сопровождающие жесты-похлопывания, бывают разной силы, как разной силы бывают и сами жесты, но ни один из жестов класса похлопываний не должен быть сильным ударом. Совсем другое дело удары-шлепки. Например, когда мать хочет наказать ребенка за непослушание, она может его отшлепать, но не похлопать; глаголом отшлепать обозначается жест наказания, и это достаточно сильный удар.

Имеет место следующая закономерность: чем больше провинность, тем обычно сильнее шлепки и тем сильнее издаваемый звук. Вообще, шлепки — это невербальные акты, которые следует применять с большой осторожностью, поскольку, даже если это шлепки из подкласса дружественных жестов, они все равно предполагают вторжение одного человека в личную сферу другого. Например, дружеское и даже более теплое — интимное — отношение мужчины к женщине не допускает использования даже дружеских шлепков без получения на это разрешения (впрочем, мужчина может думать, что такое разрешение было ему дано предшествующим поведением женщины). Если мужчина ошибается, то его ошибка может привести к печальным для него последствиям. Он может, как говорится, схлопотать пощечину (или, грубо, по морде). После такого несанкционированного поведения нередко следует полный разрыв отношений между субъектом и адресатом.

От формальных различий между похлопываниями и шлепками перейдем к семантическим различиям между ними. Но сначала заглянем внутрь класса семантически разнородных шлепков.

Между подклассами шлепков есть важное смысловое различие, а именно различие в оценке тех чувств, которые испытывает адресат от действий субъекта. Так, пошлепывания — это дружеские и любовные жесты, обычно приятные адресату, шлепки-наказания неприятны адресату, а шлепки-приветствия — жесты, не определенные по своей оценке.

Есть также еще одно любопытное смысловое различие между дружескими и любовными пошлепываниями и шлепками-наказаниями. В случае пошлепываний субъект, если он искренен, тоже испытывает приятные чувства. Наказывая же шлепком или шлепками, субъект может испытывать досаду, злость, негодование и другие отрицательные чувства к адресату, но может при этом испытывать также некоторое удовлетворение или даже удовольствие от наказания противоположной стороны.

Из-за смысловой неоднородности класса шлепков более уместным представляется сравнивать класс похлопываний с отдельными подклассами шлепков.

Семантически наиболее близкими к похлопываниям являются пошлепывания. О смысловой близости этих классов свидетельствуют несколько семиотических, главным образом языковых, фактов.

Во-первых, похлопывания и пошлепывания часто смешиваются. Мы имеем в виду, что их имена в текстах, описывающих соответствующее жестовое поведение людей, взаимозаменимы.

Во-вторых, у имен жестов-похлопываний и у имен жестов-пошлепываний имеются сходные по форме словообразовательные модели, ср. хлопать — похлопать — хлопок — хлоп vs. шлепать — пошлепать — шлепок — шлеп, причем из параллельных форм большинство имеют сходную семантику. Имена хлоп и шлеп, заключающие каждый из этих рядов форм, являются обозначениями не жестов, а сопровождающих их звуков и часто рассматриваются как имена-звукоподражания. У слов хлоп и шлеп есть любопытное синтаксическое свойство: они могут выступать в функции сказуемого, и тогда в этом случае они уже не являются именами звуков. Ср. стишок из детского фольклора (1027) Рассердился дед на бабу — Хлоп по пузу кулаком! А из пуза — два арбуза Покатились кувырком. А вот пример из замечательной детской книжки Льва Кассиля «Кондуит и Швамбрания»: (1028) Он еще раз презрительно пожал плечами — и шлеп по пустому пространству стола, где только что была рука комиссара, исчезнувшая в миг удара.

В-третьих, на семантику жестов похлопываний и пошлепываний влияют различные социальные компоненты — характеристики субъектов и адресатов жестов. Прежде всего это касается возрастных и половых характеристик людей: от них зависят и место, и сила, и способ исполнения жеста, и они же влияют на семантическую интерпретацию жеста. Похлопывания и пошлепывания имеют сходные возрастные и половые характеристики, сходные, но все же не тождественные. Так, дружеские похлопывания и пошлепывания применяются взрослыми людьми по отношению к взрослым и к детям, а маленькие дети могут совершать эти действия, только подражая поведению взрослых. Но в пошлепывании, даже если оно применяется по отношению к взрослому, есть какая-то аура детскости, что-то остается в нем еще с ранних детских лет.

Еще одно важное различие между словами похлопывание и пошлепывание состоит в том, что они обслуживают разные семантические области. Так, глагол похлопать и существительное похлопывание являются основными обозначениями жестов подбадривания (ср. похлопать по плечу, похлопать по руке), и этим, в частности, они отличаются от единиц шлепать, пошлепывание и шлепок. Так, когда человека подбадривают, его не шлепают, а похлопывают. Пошлепывания характерны для выражения любовного отношения и для легкого наказания (взрослыми — детей).

Рассмотрим пример (1029) Он похлопал меня по плечу. — Ты молодец. У тебя все получится (А. Геласимов. Ты можешь). В этом примере говорится о том, что человек, адресат похлопывания, хочет что-то сделать, но не уверен, сможет ли. Его собеседник, субъект жеста, хочет, чтобы человек преодолел это чувство, и показывает посредством жеста, что он с адресатом заодно. Фактически, мы привели здесь толкование жеста-подбадривания похлопать по плечу.

Семантическое расстояние между похлопываниями разных смысловых типов и шлепками значительно больше, чем расстояние между похлопываниями и пошлепываниями. Так, наказывая, родители часто применяют к маленьким детям шлепки; к взрослым они не применяются. Существует очень агрессивное жестовое поведение хлестать по щекам, когда с силой бьют человека по обеим щекам. Жест хлестать по щекам относится к разряду жестов-ударов, которые применяются взрослыми к взрослым и к детям.

Построим теперь классификацию шлепков по месту их исполнения, поскольку именно этот признак является значимым для семантической интерпретации данного типа жестов. Сразу же отметим, что такими местами могут служить только части тела или части частей тела (например, кисть руки или запястье, притом что похлопать по кисти руки или по запястью обычно не говорят, а говорят похлопать по руке). Не следует думать, что местами для шлепков могут служить любые части тела или любые части таких частей. По некоторым телесным объектам шлепать запрещено, например не шлепают по глазам, ушам, не шлепают по ногам или по половым органам. Местом для шлепков может быть только тот соматический объект, сильный удар по которому не вызывает такой боли, угрожающей жизни или здоровью человека, поэтому оплеуха и пощечина — это не шлепки, а удары соответственно по уху и по щеке.

Приведем примеры шлепков с разными возможными местами их исполнения.

ЯГОДИЦЫ Традиционное место для шлепков-наказаний — жестов, которые так любят применять к детям некоторые взрослые, — это ягодицы (попа). Говорят даже Подставляй попу, накажу! или Снимай штаны, сейчас отшлепаю! Вместо слова попа или грубых зад и жопа нередко используется эвфемизм одно место.

РУКИ Бывает так, что взрослые в наказание шлепают детей по рукам, обычно за то, что дети имеют привычку трогать то, что не положено. Жестокие учителя музыки, мучающие детей, могут в наказание бить их по рукам за лень, невнимательность, за плохую игру на фортепьяно или на других музыкальных инструментах. Вот что писала замечательная оперная певица Ирина Архипова о своем музыкальном опыте в детстве: (1030) Помню, как она <учительница> шлепала меня по рукам (и очень чувствительно), когда я ленилась, была невнимательна или когда пальцы попадали не на те клавиши (И. Архипова. Музыка жизни).

ЩЕКИ Удары по щеке бывают разные по семантике, по силе и по способу исполнения. Так, есть легкие поощрительные шлепки в знак одобрения или шлепки как выражения приязни и любви, ср. (1031) — Молодец, девочка, — сказал он и пошлепал ее по щеке. — Молодец, товарищ! Держала себя — лучше не надо (В. Кетлинская. Мужество) и (1032) Раненько поутру, еще до брадобрития, она прямой ладошкой шлепала по дедовым колким щекам, смеялась и лепетала, что ей страсть как хочется иметь усы (Ю. Давыдов. Синие тюльпаны).

Поскольку в норме шлепают по щекам ладонями, слово ладони в силу его избыточности обычно опускается, как в примере (1032).

Есть удары по щеке и более сильные. Мы имеем в виду жест пощечина. Пощечина — это знак не только и, может быть, не столько наказания, сколько унижения адресата. Пощечину часто дают наотмашь, увеличивая силу удара размахом, то есть совершая широкое движение рукой. Для обозначения пощечин, которые дают по обеим щекам и наотмашь, в русском языке имеется особое сочетание, о котором уже шла речь, — (от)хлестать по щекам.

ПЛЕЧО (1033) — Молодец! — Левка шлепал Глебова по плечу. — Наблюдательность адская, память колоссальная (Ю. Трифонов. Дом на набережной) (о жесте похлопать по плечу см. § 3 гл. III т. 1).

СПИНА (1034) Пьяный хозяин, шлепая Рябкова ладонью по спине и переступая вместе с ним, сотрясаемым до потери тверди под ногами, заорал, что Ленька уже большой, что у него четверка по арифметике и он не верит ни в каких там Дедов Морозов, и если ему чего понадобится, возьмет от жизни сам (О. Славникова. Стрекоза, увеличенная до размеров собаки).

До сих пор мы говорили о разных видах шлепков, рассматривая шлепки как средство выражения эмоций (например, злости, с одной стороны, и приязни, с другой) и как способ изменять эмоциональное состояние адресата (например, вызвать у адресата чувство вины). Жестовые шлепки, как и похлопывания, могут применяться также как знаки приветствия (особенно характерно такое их использование для мужчин — выходцев из Средней Азии). Шлепки могут служить и типовым средством приведения человека в чувство, например, после обморока или, чаще, после неадекватного поведения. Человека, которого хотят привести в чувство, бьют по щекам, чтобы кровь прилила к голове, а когда хотят привести в адекватное психологическое состояние, бьют по щекам, чтобы он понял, где находится и как надо себя вести. В этих двух случаях употребления шлепок занимает промежуточное положение между жестовым и нежестовым действием, то есть между знаком и не-знаком, ср. предложение (1035) Я гладил ее по голове, утешал, успокаивал, говорил ласковые слова, шутил, щекотал, жалел, орал на нее, шлепал по щекам, плескал в лицо вином <…> (А. Белянин. Свирепый ландграф).

И уж, безусловно, чисто физиологическим движением являются шлепки в ситуации, когда бьют по спине подавившегося человека, чтобы выбить застрявший объект или, например, чтобы помочь человеку проглотить застрявшую пищу, ср. предложение (1036) Мне часто виделось, как он глотнул воздуха, а выдохнуть не может, так больно, его шлепают по спине, а воздух, как камень, застрял в горле, и он даже заплакать не может, и дело не в спаянных легких: он чего-то испугался сильно — ни выдохнуть, ни заплакать (С. Василенко. За сайгаками).

В данном разделе мы рассмотрели разного рода отношения между людьми — участниками диалога. Были выделены два типа отношений — дружеское, или дружественное, и конфликтное и соответственно два типа диалогов — дружеский и конфликтный. Основное внимание было уделено дружескому типу отношений и способам вербального и невербального его отражения. Было продемонстрировано, в частности, что невербальная передача дружеских и недружеских отношений часто более сильная, то есть сильнее воздействует на адресата, чем вербальная. Особое место в разделе занял анализ разного рода дружеских и любовных жестов — объятий, поцелуев, шлепков и похлопываний. В следующем разделе мы обратимся к некоторым другим проблемам (и способам их решения), относящимся к конфликтному и неконфликтному диалогу.

Анализу и описанию различных аспектов речевых актов посвящена большая литература (см., например, (Wierzbicka 1987; Гловинская 1993; Шатуновский 2000)). Однако соотношению речевых актов разных типов с невербальными актами, то есть природе, механизмам и способам взаимодействия вербальных и невербальных телесных знаков в устной коммуникации, уделялось мало внимания. О телесных знаках в теории речевых актов либо не упоминают вовсе, либо в лучшем случае приводят их список внутри словарной статьи, описывающей синонимический ряд основного глагола, вводящего данный речевой акт (см., например, описания синонимических рядов с вершинами просить, предсказывать и обещать в (НОСС 2004)).

Между тем для решения проблемы мультимодальности одного такого списка жестов недостаточно. Дело в том, что в очень многих коммуникативных актах невербальные компоненты играют важную, если не ведущую роль. Покажем это на двух примерах. Ниже мы рассмотрим невербальный акт утешения, а в следующем разделе — невербальный акт подбадривания.

Прежде чем перейти к описанию коммуникативного акта утешения, сделаем несколько предварительных замечаний.

1. Отметим, что неисполнение жеста, обязательно сопутствующего данному речевому акту, обычно приводит к коммуникативной неудаче. Например, речевые акты уверения и обещания в норме сопровождаются взглядом в глаза адресату. Поэтому если, произнося слова Уверяю тебя или Клянусь тебе, человек не смотрит в глаза собеседнику, то собеседник может заподозрить человека в неискренности, и акты уверения или обещания не произведут ожидаемого и должного перлокутивного эффекта. При описании речевых актов приказа и просьбы следует также учитывать специфические для них тоны, каковыми эти акты в норме произносятся (ср. сочетания умоляющий тон и приказной тон).

2. Нередко в акте устной коммуникации знаки естественного языка могут полностью замещаться знаками языка тела. Так, отвечая на вопрос Тебе известно что-нибудь о наших планах?, человек может произнести Нет, а может покачать отрицательно головой, ничего при этом не говоря. Встретив в многолюдном городе хорошего знакомого, мы можем приветствовать его словами или радостным восклицанием. Но если наш знакомый находится далеко от нас, хотя и в зоне видимости, то мы поступим иначе, поскольку правила этикета запрещают громко кричать на улице. А именно, встретившись глазами с нашим знакомым, мы улыбнемся и помашем ему рукой. Этот поведенческий комплекс является невербальным аналогом речевого акта приветствия.

3. Для некоторых речевых актов в качестве невербального аналога может использоваться нулевой знак молчания. Рассмотрим следующую ситуацию: лектор обращается к аудитории со словами Есть ли вопросы?.. Ладно. Если вопросов нет, то мы перейдем к следующей теме. Здесь молчание слушателей в ответ на инициирующую реплику Есть ли вопросы? является стандартным способом выражения смысла ‘вопросов нет’. Вербальная реакция слушателей в такой ситуации (например, если бы все хором ответили Нет!) могла бы показаться лектору по меньшей мере странной.

4. В диалогах другого рода молчание собеседника в ответ на обычный вопрос может интерпретироваться спрашивающим как незнание ответа. И в этом случае может произойти коммуникативный провал, поскольку ответная реплика является иллокутивно вынужденной реакцией на вопрос. Партнер по диалогу, задавший вопрос, может упрекнуть собеседника в том, что тот уходит или уклоняется от ответа, а может повторить свой вопрос, как в следующем примере: (1037) — Здесь нет Бима? — спросил Толик. — … — Не было его тут? — переспросил Алеша (Г. Троепольский. Белый Бим Черное ухо). Отметим, что здесь коммуникативный акт ответа на вопрос был бы успешен, даже если бы в нем присутствовал только невербальный, но материально выраженный компонент (например, жест покачать головой).

5. Между речевыми актами и их невербальными аналогами существуют достаточно сложные отношения. Так, неверно, что для каждого речевого акта существует его невербальный аналог. Например, речевые действия, обозначаемые глаголами информировать, прогнозировать, ябедничать, не имеют стандартных соответствий в русском языке тела. И наоборот, не всякий невербальный коммуникативный акт может быть успешно замещен речевым актом. Так, одна из разновидностей поклонов (кивков), а именно академический кивок, является фатическим невербальным знаком, или жестом-регулятором, и этот же кивок является невербальным речевым актом. Он исполняется для того, чтобы поддержать речь говорящего, и означает следующее: ‘жестикулирующий показывает, что он воспринимает то, что говорит адресат, и готов слушать его дальше’. В русском языке есть много слов, выполняющих фатическую функцию, то есть функцию поддержания общения. Это слова угу, ага, так, именно, конечно и многие другие, но их использование вместо академического кивка для официальной обстановки не характерно.

6. Отличие невербальных аналогов речевого акта от невербальных единиц, сопровождающих речевой акт, состоит в следующем: невербальные аналоги речевого акта не являются обязательными компонентами речевого акта и могут замещать его в процессе общения.

Перейдем непосредственно к невербальному коммуникативному акту «утешение». Его стандартной номинацией является слово утешение, синтаксический дериват глагола утешать. Человека, испытывающего в данный момент плохое чувство, всегда утешают с помощью каких-то приемов, направленных на то, чтобы это чувство ослабло или исчезло совсем. Таким образом, толкование глагола утешать выглядит следующим образом:

Х утешает Y-а посредством Q = ‘Зная, что человек Y испытывает некоторое плохое чувство по причине того, что произошло некоторое плохое событие, человек Х, желая, чтобы Y перестал испытывать плохое чувство, совершает определенное действие Q, в результате чего Y перестает испытывать это чувство’.

Средства утешения Q могут быть разными: вербальными и невербальными. В этой связи можно говорить о трех коммуникативных разновидностях актов утешения: вербальный, невербальный и смешанный. В невербальном и смешанном актах участвуют жесты главным образом мануальные, которые мы будем далее называть жестами утешения. В качестве пассивных органов в жестах утешения могут выступать разные телесные объекты, принадлежащие адресату. Это плечи (ср. такие жесты утешения, как положить руку на плечо, потрепать/похлопать по плечу, обнять за плечи/за плечо), голова или волосы (ср. жесты гладить по голове / по волосам), лицо / щеки (ср. поцеловать в лицо / в щеку), руки (ср. взять за руку, пожать руку) или тело (корпус) в целом (ср. обнять). Что касается вербальных средств утешения, они могут быть направлены на смягчение последствий, которые привели Y-а в данное плохое состояние, или это могут быть слова надежды на то, что все обойдется, все будет хорошо.

Особо отметим, что в очень многих жестах утешения участвуют именно плечи адресата, что не случайно. Дело в том, что, как мы уже писали (§ 2 гл. III т. 1), одна из функций плеч в русской наивной картине мира — это удерживать тяжелые грузы (ср. устойчивые выражения гора с плеч свалилась, ему это не по плечу), а плохое чувство, которое испытывает адресат жеста, метафорически представляется как физическая тяжесть, лежащая у него на плечах.

Важную роль в актах утешения играют мимика и знаковые взгляды, прежде всего ласковая, ободряющая, успокаивающая улыбка, ср. предложение (1038) Так улыбаются плачущему ребенку — до свадьбы заживет (А. Генис. Темнота и тишина), или исполненный сострадания взгляд, ср. текст (1039) Лавиния смотрела на меня с ужасом и состраданием. За этот взгляд можно было и умереть! Она подошла и положила руку мне на плечо (Б. Окуджава. Путешествие дилетантов (Из записок отставного поручика Амирана Амилахвари)).

Еще одно невербальное средство утешения — это параязыковой знак, а именно тихий, мягкий голос, несколько пониженный и приглушенный по сравнению с обычным голосом человека. В русском языке для такого голоса или такого тона есть специальные названия — утешающий голос, утешающий тон, см. предложение (1040) Утешающим тоном старшей, очень ласково она стала говорить вещи, с детства знакомые и надоевшие Самгину (М. Горький. Жизнь Клима Самгина. Часть 2).

Есть также знаковые и незнаковые телодвижения — объект изучения проксемики (науки о пространственных знаках коммуникации, см. о ней в (Крейдлин 2002)), — приводящие к сокращению коммуникативной дистанции между собеседниками. Это такие движения, как подойти к человеку, присесть рядом с ним, наклониться к нему, ср. (1041) Я знал, чего он ждет, я сразу же почувствовал, что этот упрямец <…> не встанет с места до тех пор, пока я не ободрю его. Прежде всего, надо попытаться успокоить старика. <…> Наклонившись к нему, я начал говорить (С. Цвейг. Нетерпение сердца); (1042) Пал Палыч подошел к маленькому плачущему человеку, встал подле него, положил руку на плечо (О. Павлов. Карагандинские девятины, или Повесть последних дней).

Наконец, упомянем также некоторые комплексные поведенческие акты. Если человек чем-то очень сильно расстроен и плачет навзрыд, кто-то другой может предложить ему стакан воды. Если же человек ведет себя более спокойно и в состоянии говорить, то партнер по диалогу слушает его, демонстрируя внимание и сочувствие позой, мимикой, жестами и взглядами. И такое поведение оказывает на утешаемого не меньшее воздействие, чем слова утешения, ср. (1043) Утешаю не словами, а тем, что слушаю, сочувствую (В. Крупин. Выбранные места из дневников 70‐х годов).

Особую роль в таком поведении играет молчание, см. предложение (1044) Все это он отбарабанил впопыхах как по писаному, а потом замолчал и вдруг положил руку мне на плечо жестом сожаления (А. Волос. Недвижимость).

Существуют специфические жесты и манеры поведения взрослых в ситуации утешения маленьких детей. Детей берут на руки (ср. выражение взять на ручки), баюкают, обнимают, целуют, прижимают к себе и др., ср. (1045) На звезде, на планете — на моей планете по имени Земля, — плакал Маленький принц, и надо было его утешить. Я взял его на руки и стал баюкать (А. де Сент-Экзюпери. Маленький принц. Пер. Норы Галь).

Отметим, что при лексикографическом описании невербального или смешанного коммуникативных актов утешения важно фиксировать не только телесное поведение жестикулирующего (утешителя), но и телесное поведение адресата (утешаемого). Если человек чувствует нечто плохое, он может показать это собеседнику типичными для русской культуры формами невербального поведения. Он может принять грустную, задумчивую позу, низко опустить голову и закрыть лицо руками (целью этих жестов является положенное в соответствии с существующим этикетом сокрытие проявлений эмоций на лице). Если чувства настолько сильные, что человек не может их контролировать, он плачет или рыдает, и хотя это знаковое поведение является симптоматическим, оно служит окружающим сигналом того, что человек нуждается в утешении.

Невербальный и смешанный акты утешения совершаются жестикулирующим лицом к лицу с адресатом, но особенностью актов утешения является априорно возможная разная степень обязательности для собеседников такой ориентации. Например, человек, погруженный в собственные негативные переживания, может быть совсем не в настроении вступать в диалог. Даже если диалог уже начат, он может отрешенно слушать, глядя вниз, перед собой или куда-то в сторону, не смотря на собеседника. Впрочем, такое поведение утешаемого не нарушает условий успешности акта утешения. А вот человек, который утешает, не просто может, а должен смотреть на утешаемого адресата, развернув к адресату свой корпус. Поведение человека, который ласковым тоном говорит добрые, утешительные слова в сторону, стоя боком или даже спиной к адресату, кажется странным и противоестественным. Акт утешения в таком случае, скорее всего, не будет успешным.

Участниками акта утешения могут быть мужчины, женщины и дети, представители разных профессий и разных социальных статусов. Ограничений на распределение между ними ролей утешителя и утешаемого нет, но есть частотные предпочтения. Например, ребенок, конечно, может утешать взрослого — мужчину или женщину, — однако гораздо чаще именно взрослые утешают детей. Заметим, что степень психологической близости участников диалога и их социальные статусы влияют на то, какой из семиотических кодов (вербальный или невербальный) окажется преобладающим в конкретном акте утешения. Если человек более низкого социального статуса утешает человека более высокого статуса (например, подчиненный — начальника), то преобладать будет естественно-языковой код, в противном случае оба кода равноправны.

В смешанных актах утешения встречаются следующие языковые показатели данного акта. Это (а) фразеологические сочетания, цитаты, поговорки, ср. До свадьбы заживет!; Заживет — заржавеет!, (б) свободные сочетания с глаголом в повелительном наклонении типа Не бойся!; Не горюй!; Не робей!; Не плачь!; Не печалься!; Не унывай!; Мужайся!; Крепись!, (в) отдельные слова и речевые акты: Полно; Будет и др.

Некоторые из высказываний утешения гендерно ориентированы. Так, высказывания Мужайся! и Крепись! и им подобные стереотипно адресованы мужчине (об этом говорит их внутренняя форма) и часто употребляются в ситуации извещения об очень плохом событии, например о тяжелой болезни или смерти близкого человека, ср. предложение (1046) Подполковник подошел ко мне и тихо говорит: «Мужайся, отец! Твой сын, капитан Соколов, убит сегодня на батарее. Пойдем со мной!» (М. Шолохов. Судьба человека).

В ответ на слова и невербальные проявления утешения адресат может отреагировать несколькими стереотипными способами: (а) продолжить или установить контакт с собеседником и (б) прервать едва начавшийся контакт или вообще отказаться от него, то есть отвергнуть слова или жесты утешения. В первом случае человек действует следующим образом: он поднимает глаза и голову и поворачивается к коммуникативному партнеру, то есть ориентирует свое тело на него. На лице адресата появляется грустная или слабая ответная улыбка, он / она старается сократить коммуникативную дистанцию до минимума и может даже прильнуть к утешителю. Во втором случае утешаемый человек ведет себя противоположным образом: отворачивается от собеседника, прячется от его взглядов, иногда отшатывается от него, поворачивается или вовсе уходит.

На выбор адресатом того или иного вида реакции влияет множество факторов. В частности, человек может реагировать на смысл слов, обращенных к нему, а может на то, как именно произнесены слова утешения или какими жестами, тоном и мимикой они сопровождаются. Важно также, ожидает ли утешаемый именно такого поведения от утешителя. Ср. следующий фрагмент диалога:

(1047) Любовь Андреевна: Пожалейте меня, хороший, добрый человек.

Трофимов: Вы знаете, я сочувствую всей душой.

Любовь Андреевна: Но надо иначе, иначе это сказать… (А. Чехов. Вишневый сад).

А. П. Чехов не сказал нам в точности, как повел себя Трофимов в описываемой ситуации: ограничился словами или сопроводил их какими-то жестами утешения. Очевидно лишь, что его реакция не соответствовала ожиданиям Любови Андреевны. Возможно, она ждала более глубокого сопереживания ее страданиям, но этой глубины ее собеседник не выразил ни речью, ни поведением.

Есть и другие случаи, когда смешанные акты утешения, соединяющие жестовые и параязыковые утешения с сопровождающими их словами, могут вызвать более резкое раздражение со стороны утешаемого и желание прервать контакт с утешителем. Например, человек настолько не хочет мириться с происходящим, что утешить его если и смогут, то только события и действия, существенно меняющие актуальную ситуацию. Ср. примеры (1048) Когда мы с Ольгой Бокшанской стали говорить Ляле какие-то слова утешения, она, сверкнув своими прекрасными глазами, вдруг сказала мне: «Вот когда умрет ваш муж, тогда поймете!» (С. Пилявская. Грустная книга) и (1049) Не утешайте меня, мне слова не нужны, / Мне б отыскать тот ручей у янтарной сосны (Ю. Визбор. Милая моя).

Отметим, что в последнем примере не случайно на первый план выходят именно слова утешения: в русской культуре всегда стереотипно и отчетливо противопоставлены слово и дело.

Выше мы ввели ряд понятий и терминов, которые могут использоваться в словарном описании основных русских невербальных и смешанных актов. Это понятия невербальной единицы, сопровождающей речевой акт, и невербальных аналогов речевых актов. Были продемонстрированы особенности двух видов актов утешения: невербального и смешанного. В первом случае были описаны отдельные жесты утешения разных семиотических классов, а во втором случае выделены и описаны некоторые стереотипные слова и выражения, сопровождающие или заменяющие рассматриваемый невербальный акт.

Существуют речевые акты, которые всегда сопровождаются невербальными знаками, и одним из таких актов является подбадривание.

В норме речевой акт подбадривания осуществляется в двух классах ситуаций.

В первом классе ситуаций один человек[90] (он же подбадриваемый, ниже обозначаемый переменной Y) либо уже осуществляет некое трудное, но важное для него действие Р, либо таковое ему предстоит вот-вот совершить, а другой человек (подбадривающий, обозначаемый переменной Х) считает, что (1) человеку Y хорошо делать Р, но (2) Y либо делает Р, не прилагая всех тех усилий, которые, по мнению человека Х, требуются для успешного осуществления Р, либо не готов к выполнению Р, и потому Х говорит Y-у (или показывает Y-у другими знаками, например, свистом, аплодисментами, криками, особыми жестами, о чем речь еще пойдет ниже) нечто, что, по мнению Х-а, должно каузировать Y выполнить Р лучше или каузировать Y быть готовым выполнить Р вообще.

Во втором классе ситуаций один человек, далее обозначаемый как Y, находится в плохом эмоциональном состоянии, например в состоянии депрессии или фрустрации, когда он разочарован, когда ему кажется, что нет никакой возможности что-то поправить или изменить для себя к лучшему, или когда Y унывает, печалится, грустит, горюет, скорбит, когда у него болит душа, а другой человек, Х, говорит Y-у нечто (или показывает Y-у другими знаками), что, по мнению Х-а, может улучшить состояние Y-а или вывести Y вообще из этого состояния (= ‘каузировать Y перестать в нем находиться’).

Таким образом, глагол подбадривать, основной представитель класса слов, обозначающих речевой акт подбадривания, имеет, как мы считаем, два значения, и потому мы выделяем соответственно две лексемы — ПОДБАДРИВАТЬ 1 и ПОДБАДРИВАТЬ 2. В связи с этим подчеркнем, что все известные нам толковые словари русского языка рассматривают глагол подбадривать как обладающий ровно одним значением, близким к ПОДБАДРИВАТЬ 2, то есть трактуют глагол подбадривать как однозначный. Между тем в пользу выделения у глагола подбадривать не одного, а двух значений свидетельствуют сразу несколько фактов.

Во-первых, речевые высказывания, сопровождающие лексемы ПОДБАДРИВАТЬ 1 и ПОДБАДРИВАТЬ 2, отчетливо противопоставлены. Так, в предложении (1050) «Давай (жми, бей, начинай, вперед), „Спартак“!» — подбадривал он представлена первая из них, а в предложении (1051) «Не переживай (не дрейфь, терпи, не сдавайся, успокойся, не печалься, не волнуйся, не грусти, выше нос и т. п.)!» — подбодрил он — вторая.

В предложении (1050) слова говорящего побуждают адресата к действию, то есть тут имеет место встроенный речевой акт побуждения к действию, а в предложении (1051) слова человека либо составляют содержание совета адресату не делать чего-то или прекратить нечто, либо выражают надежду на благополучное разрешение некоей стоящей перед ним проблемы.

Во-вторых, лексема ПОДБАДРИВАТЬ 1 входит в один синонимический ряд с другими глаголами побуждения, а именно побуждать, подталкивать, подстрекать, подначивать, подстегивать, призывать, склонять, уговаривать и др., а для лексемы ПОДБАДРИВАТЬ 2 синонимичным является глагол ободрять, включаемый всеми словарями непосредственно в толкование глагола подбодрять, ср., например, (Евгеньева 1984, т. 3, 174): подбодрить ‘несколько, немного ободрить’. В этом своем втором значении глагол подбадривать попадает в таксономический класс глаголов эмоционального воздействия, то есть является словом того же семантического типа, что и слова расшевелить, разбудить, вдохновлять, воодушевлять, вдохнуть силы, поднять на, оживить (все в соответствующих значениях) и т. п.

Сосредоточимся теперь на лексеме ПОДБАДРИВАТЬ 1. У этой лексемы есть два круга употреблений. Первый круг употребления — так сказать, спортивный. Подбадривают одного или нескольких человек. Подбадривают (в первом значении) одного или нескольких человек, например некую команду, на разного рода спортивных, конкурсных, квалификационных и других соревнованиях, связанных с азартом. Поэтому не подбадривают (а) лиц, занятых, так сказать, «умственной» деятельностью не в условиях состязания или «умственными» видами спорта, то есть играющих в шахматы, шашки, бридж, (б) людей, участвующих в данный момент в соревнованиях по тем видам спорта, которые предполагают у участников предельную мобилизацию и концентрацию внимания, например в соревнованиях по легкой атлетике, фехтованию, прыжкам в воду, стрельбе или тяжелой атлетике. Не подбадривают обычно также спортсменов (в) во время спортивных состязаний, в которых достижение успеха связано с разнородными, включающими, помимо спортивных, иные, например эстетические, цели. Это, например, состязания по фигурному катанию, фигурному плаванию или спортивным танцам, соревнования, где (г) по каким-то причинам (далеко от зрителей, без зрителей, особая соревновательная среда и т. п.) нельзя или крайне трудно услышать подбадривающие слова (если, конечно, спортсмен не упал), возгласы, крики или даже увидеть знаки подбадривания — парусный спорт, альпинизм, туризм, горные лыжи.

Во втором круге употреблений, то есть не в контексте состязаний, человек Х ПОДБАДРИВАЕТ 1 человека Y в ситуации, когда хочет ускорить некоторые действия Р, совершаемые Y-ом, или когда хочет, чтобы Y сделал Р тут же, так сказать на его глазах. Между тем Y в это время своим поведением показывает, что сейчас либо не готов сделать Р, либо делает Р медленнее, чем хотелось бы Х-у. Тем самым Х в этих контекстах является или становится заинтересованным наблюдателем, то есть лицом, психологически вовлеченным в данную ситуацию. Ср. эпизод из сценария одного фильма, когда два человека стоят на лестничной площадке перед запертой дверью и оба заинтересованы в том, чтобы проникнуть в квартиру:

(1052) — Ну, звони!

— Не могу!

— Звони, звони! — подбодрил он.

В этом диалоге глагол подбодрить выступает во втором своем значении.

Подбадривающим (в смысле ПОДБАДРИВАТЬ 2) обычно бывает человек, близкий к подбадриваемому и находящийся в данный момент в более устойчивом психологическом состоянии, чем подбадриваемый. Подбадривающий заинтересован в том, чтобы эмоциональное состояние подбадриваемого улучшилось, и при этом ведет себя так, как если бы считал, что подбадриваемый может управлять своими эмоциями.

Человека, находящегося в возбужденном положительном эмоциональном состоянии, не подбадривают в смысле ПОДБАДРИВАТЬ 2, но могут подбадривать в смысле ПОДБАДРИВАТЬ 1.

Глагол подбадривать во втором значении семантически близок глаголу ободрять. Различаются они смысловыми акцентами: более активная лексема ПОДБАДРИВАТЬ 2 фокусирует внимание на предполагаемых со стороны подбадриваемого действиях, которые могли бы улучшить его состояние, тогда как в более пассивном глаголе ободрять акцент делается на самом психологическом состоянии. Сказав Y-у «Не трусь!», «Не переживай!» или «Не грусти!», Х, разумеется, не считает, что тот сразу после его слов перестанет печалиться или грустить — его слова означают ‘Ты можешь приложить усилия к тому, чтобы перестать трусить (переживать, грустить). Ты не один, я с тобой, и я надеюсь, что все у тебя будет хорошо’.

Слова подбадривания — это не столько слова выражения сочувствия, симпатии или любви к Y-у, сколько совет сделать нечто, чтобы выйти из данного плохого эмоционального состояния. Слова ободрения — это прежде всего позитивные слова надежды на лучшее: Все будет хорошо! (Все пройдет, образуется, исправится, будет и на нашей улице праздник, до свадьбы заживет и т. п.), они могут и не призывать Y к каким-либо действиям.

Впрочем, смысловое различие между глаголами ободрять и подбадривать во втором значении не слишком велико и в контексте очень часто нейтрализуется. Так, слова Не бойся! и Не переживай! могут восприниматься и как подбадривание, и как ободрение, см. правильные предложения (1053) Не бойся! (не переживай!) — подбодрила она и (1054) Не бойся! (не переживай!) — ободрила она. Если же добавить к словам прямой речи Не переживай или Не бойся такое, например, продолжение, как Все будет хорошо!, то такую прямую речь уже можно будет ввести только словами — ободрил и, хуже, — ?подбодрил.

Еще одно различие между лексемами ПОДБАДРИВАТЬ 1 и ПОДБАДРИВАТЬ 2 связано с ограничениями на заполнение их валентностей. В ситуации спортивных состязаний в роли Х выступают болельщики (в широком смысле этого слова, то есть в этот класс входят товарищи по команде, не участвующие в данном состязании, тренеры, массажисты, спортивные врачи и т. п.), а в роли Y выступают соревнующиеся человек или команда. В других контекстах ПОДБАДРИВАТЬ 1 могут только люди того же или более высокого социального ранга, чем их партнеры, например, учитель подбадривает ученика, врач — пациента, командир — солдата или директор — простого сотрудника, но не наоборот. Или подбадривают один другого люди, находящиеся в достаточно близких (дружеских, приятельских, родственных, соседских и т. п. отношениях), ср. предложение (1055) Полно, Кузьма, подбодрись. Рана очистилась, все идет к лучшему (В. Гаршин. Трус).

Для лексемы ПОДБАДРИВАТЬ 2 существенны, как уже говорилось, не ролевые, а личные отношения между людьми Х и Y и их актуальные психологические состояния. Отметим также, что подбадривать (в этом значении) могут не только слова, но и мысли (в том числе и собственные), образы, воспоминания, а также неречевые действия, в том числе жесты разной природы — улыбки, взгляды, поглаживания, похлопывания и др.[91] См. примеры (1056) — (1059):

(1056) <…> По всему видно, что Настя тайну свою в могилу унесла… Такими мыслями подбадривал себя Алексей, идя на зов Потапа Максимыча. А сердце все-таки тревогой замирало (П. Мельников-Печерский. В лесах).

(1057) И мысль, что он обыкновенный человек и что жизнь его обыкновенна, обрадовала и подбодрила его (А. Чехов. Поцелуй).

(1058) Рашевский приветливо улыбался, стараясь этим подбодрить смутившегося молодого человека (А. Степанов. Порт-Артур).

(1059) Это неофициальное обращение на «ты» и ласковый, изучающий взгляд комиссара подбодрили Сергея (В. Кетлинская. Мужество).

Наконец, каждой из выделенных разновидностей речевого акта подбадривания соответствуют свои невербальные знаки и целые комплексы таких знаков, выражающих подбадривание. Болельщики обычно подбадривают (в первом значении слова) соревнующихся спортсменов или игроков команд при помощи криков, свиста, звуков хлопков, аплодисментов, то есть параязыковых единиц. Кроме того, болельщики скандируют специально составленные для подбадривания тексты — речевки, которые всегда сопровождаются кинетическими знаками — жестами рук, позами и телодвижениями, особой мимикой и «горящими» взглядами. Ср. жесты вытянуть вперед руку 3, топать ногами 2, «встав, образовать цепь рук, одновременно пританцовывая и раскачивая корпус из стороны в сторону» или «вставая и садясь по очереди, образовать волну» и т. п. В тех же случаях, когда подбадривают (ПОДБАДРИВАЮТ 1) человека не в контексте игры или состязания, его «подталкивают рукой вперед», «похлопывают по плечу в направлении вперед», совершают указательные движения головой вбок и вперед и др.

Человека, находящегося в плохом эмоциональном состоянии, криками, свистом и аплодисментами не подбадривают. Если его хотят подбодрить не словами, а исключительно жестами (в значении ПОДБАДРИВАТЬ 2) или не только словами, но и жестами тоже, то обычно используют для этого телесные знаки соболезнования, утешения и ласки. В русском невербальном языке это, например, мануальные жесты, знаковые телодвижения и позы коснуться руки, встать рядом, взять за локоть, чуть сжав его, положить руку на плечо 2, обнять, прижать к себе, погладить по голове, руке или плечу, поцеловать и некоторые другие. Такие единицы, в отличие от жестов первой группы, не энергичные, они несколько замедленные, а иногда и просто медленные.

В отличие от ситуации, представленной лексемой ПОДБАДРИВАТЬ 1, жестами, как, впрочем, и словами, подбадривать (во втором значении этого слова) могут только люди, близкие к подбадриваемому или ощущающие себя таковыми. Иногда бывает достаточно лишь какое-то время побыть с человеком в одном пространстве (физически и психологически личном[92]), например прийти к нему домой, чтобы побыть с ним, поговорить с человеком по телефону, выслушав его рассказ, просто посидеть рядом и помолчать или своими действиями, поведением, бодрым голосом, пожатием руки поднять ему настроение и т. п., чтобы человек воспринял такое поведение другого человека как знак психологической близости и как желание утешить, успокоить и подбодрить его. См. примеры (1060) — (1064) с глаголами подбодрить, утешать и ободрять:

(1060) Ваше посещение подбодрило больного.

(1061) Ее жест подбодрил меня.

(1062) Я люблю этих бедных пиитов, / Что угрюмые вирши плетут, / Тех, которые горький напиток / Непризнанья и бедности пьют. / Утешать, помогать, по головке / Их погладить, которые так / Неудачливы, странны, неловки / И в каких-то невнятных летах (Д. Самойлов. Неизвестные поэты).

(1063) Кто этот русский? С саблею в руке, В фуражке белой? Страха он не знает! Он между всех отличен вдалеке и казаков примером ободряет (М. Лермонтов. Измаил-бей).

(1064) Но я помню, сквозь две решетки / На последнем нашем свиданье / Ты улыбкой милой и кроткой / Ободрял меня на прощанье… (М. Колосова. Улыбка смертника).

В других языках для каждого из выделенных нами двух значений глагола подбадривать могут быть свои переводные эквиваленты. Так, в английском языке для лексемы ПОДБАДРИВАТЬ 1 — это глаголы to cheer и to cheer on, to spirit и to spirit up, to egg on и to pull, а для лексемы ПОДБАДРИВАТЬ 2 — глаголы to exhilarate, to reassure, to uphold, to jazz и to jazz up.

Выше мы говорили о том, что характер диалогического общения регулируется прежде всего двумя факторами: отношениями между собеседниками и следованием принятым в обществе нормам поведения и общественным установлениям. Среди важнейших категорий, определяющих отношения между участниками диалога, выделим категории вежливости и невежливости. Социальные нормы и правила поведения, принятые в данном коллективе, образуют этикетную систему, и категории вежливости и невежливости являются важными ее компонентами. Ниже мы последовательно обсудим, как отдельные единицы — составляющие категории вежливости и невежливости — взаимодействуют друг с другом и с некоторыми другими элементами системы этикета.

Категорию вежливости и изученную в гораздо меньшей степени[93] категорию невежливости[94], а точнее конституирующие их единицы, можно считать основными элементами системы этикета[95]. Однако следование человека нормам этикета не всегда является гарантом вежливого поведения с его стороны, ср. предложение (1065) Он издевательски поклонился нам в знак приветствия. В то же время пренебрежение правилами этикета не всегда оценивается людьми как проявление невежливости, ср. предложение (1066) Наконец-то мы могли говорить. Говорили быстро, шепотом, перебивая друг друга. Примеры (1065) и (1066) показывают, что элементы категории вежливости нетривиальным образом взаимодействуют с другими элементами системы этикета.

Говоря об этикете, выделяют как отдельные три его составляющие — вербальный, невербальный и смешанный (вербально-невербальный) этикет. Если понятие вербального этикета достаточно хорошо изучено (сформулированы и подробно описаны понятия этикетной ситуации, этикетного знака и этикетного правила), то невербальный и смешанный этикеты за редким исключением[96] остались вне поля зрения лингвистов и семиотиков. Под невербальным этикетом мы понимаем систему, функционирующую в культуре и обществе и состоящую из невербальных знаков, отношений между ними и невербальных этикетных норм и правил.

Кратко охарактеризовав категории и понятия, которые будут рассмотрены в данном разделе, мы остановимся на общих и различительных признаках вежливого и невежливого поведения, охарактеризуем галантное, любезное, учтивое, корректное поведение, с одной стороны, и грубое, дерзкое, хамское и бесцеремонное, с другой. Особое внимание будет уделено типовым проявлениям вежливого и невежливого поведения людей в определенном типе коммуникативных ситуаций, а именно в деловых интервью при приеме на работу. В частности, мы остановимся на типовых реакциях людей в ответ на невежливое поведение одного из участников таких интервью (включая поведение самого интервьюера). Мы покажем также, что каждый из выделенных типов вежливого resp. невежливого поведения имеет свои маркеры, и в качестве примера невербальных маркеров рассмотрим единицы из класса невежливых поз и единицы из класса поклонов.

До последнего времени большинство ученых не выделяли невежливость в самостоятельную категорию и тем самым не противопоставляли ее вежливости. Между тем вежливое и невежливое поведение людей не являются резко противопоставленными. Так, если поведение человека нельзя квалифицировать как вежливое, то это еще не означает, что оно является невежливым. Обратное заключение тоже неверно: если о человеке нельзя сказать, что он невежлив, то это еще не значит, что его поведение является вежливым. В качестве примера рассмотрим две ситуации взаимодействия людей (без взаимодействия говорить о вежливости и невежливости нельзя):

(1067) В магазине собралась очередь в кассу. В очереди стоит мужчина с полной корзинкой покупок. Следом за ним стоит пожилая женщина, у которой в руках практически ничего нет. Мужчина пропускает женщину вперед, и та проходит кассу первой.

В ситуации, описанной в этом тексте, поведение мужчины можно оценить как вежливое: он пропускает женщину вперед. Однако если бы он в данной ситуации не пропустил ее, то такое его поведение нельзя было бы счесть невежливым. Иными словами, утверждение, что он поступил невежливо, было бы ложным.

Другая ситуация представлена в примере (1068):

(1068) По тротуару идет пожилая женщина, а чуть сзади от нее быстро идет молодой человек, который обгоняет женщину и задевает ее. При этом он, не извинившись, идет дальше.

Поведение молодого человека здесь можно охарактеризовать как невежливое: он нарушил правило, согласно которому должен был бы, задев женщину, извиниться перед ней. Однако предположим, что молодой человек обгоняет женщину, не задев ее, — обгоняет просто потому, что идет быстрее, чем она. В этом случае взаимодействия людей поведение молодого человека едва ли можно назвать невежливым, хотя и вежливым его поведение тоже назвать нельзя.

Вообще, оценка поведения человека как вежливого resp. невежливого возможна только применительно к тем ситуациям, для которых четко определены нормы поведения. Так, поведение маленьких детей, у которых представление о норме еще не сформировано, или поведение военных в жестко регламентированном общении, например в ситуации приказов, нельзя охарактеризовать как вежливое или невежливое.

Говоря о вежливости и невежливости как о двух отдельных категориях, выделим особый тип поведения, получивший название формальной вежливости. Опрос, проведенный нами среди носителей современного русского языка, а также анализ данных ряда объяснительных словарей, в частности (Евгеньева 1984; НОСС 2004; Ожегов, Шведова 1999), показал, что вежливость часто связывают с демонстрацией дружеского расположения к собеседнику. Ср. в этой связи толкование слова вежливо, предложенное Т. В. Крыловой в соответствующей статье словаря синонимов: «Вежливо — ‘демонстрируя в установленной этикетом форме уважительное и благожелательное отношение к другому человеку и удовольствие от общения с ним’» (НОСС 2004, 78).

Между тем формальная вежливость не предполагает каких-либо теплых чувств одного человека по отношению к другому: она возникает при общении малознакомых людей или людей, не испытывающих друг к другу особой приязни, но старающихся следовать нормам и правилам этикета, см. ниже предложение (1069), в котором элемент холодно в сочетании с вежливым жестом — поклоном (о жестах-поклонах см. ниже) как раз подчеркивает, что вежливость Волынцева здесь чисто формальная: (1069) Вошел Рудин. Волынцев холодно поклонился ему, стоя посреди комнаты, и не подал ему руки (И. Тургенев. Рудин).

Одним из обязательных условий проявления формальной вежливости является следование этикетным нормам и правилам. Однако, как говорилось выше, соблюдение норм этикета не является достаточным условием для того, чтобы поведение человека было оценено как вежливое. Таким образом, хотя вежливость и этикет тесно связаны между собой, необходимо разделить эти понятия, проведя границу между ними.

Категории вежливости и невежливости имеют как общие, так и отличительные свойства. Отличительные свойства более или менее очевидны, поэтому мы остановимся на общих свойствах и из них особо отметим ситуативную (историческую, культурную) обусловленность обеих категорий, под которой мы имеем в виду зависимость оценки поведения человека от ситуационного (соответственно исторического и культурного) контекста. Иными словами, говоря о вежливости или невежливости человека, мы всегда имеем в виду его вежливость или невежливость по отношению к другому человеку в определенной ситуации. Так, в предложениях (1070) В ответ на оскорбительное письмо он вежливо промолчал и (1071) Я получила от вас четыре письма, а получив пятое, поняла, что промолчать будет невежливо люди ведут себя сходным образом. Однако в одном случае действия характеризуются как вежливые, а в другом — как невежливые.

Еще одним общим свойством категорий вежливости и невежливости является то, что они широко представлены и в естественном языке, и в соответствующем языке жестов. Это утверждение мы проиллюстрируем на материале русского языка в других частях данного раздела.

Центральными единицами, образующими категорию вежливости, являются слова вежливо, вежливый, вежливость.

В словарях современного русского языка (Ожегов, Шведова 1978, 76; Евгеньева 1984 т. 1, 145; НОСС 2004, 78–82), а также в специальных работах (см., например, (Крылова 2006)) вежливость связывается с соблюдением правил приличия и этикета, ср. «вежливый — ‘соблюдающий правила приличия, воспитанный, учтивый’» (Ожегов 1963, 68); «вежливый — ‘соблюдающий правила приличия, обходительный, выражающий учтивость’» (Евгеньева 1984 т. 1, 145). Компонент ‘следование правилам’, безусловно, является ключевым в значениях слов вежливо, вежливый, вежливость, но сам способ толкования этих слов в словарях — через синонимы — нас удовлетворить никак не может.

Принимая во внимание ситуативно обусловленный характер вежливости, мы предлагаем следующее толкование слова вежливо в составе сентенциальной формы:

Человек Х ведет себя вежливо с человеком Y в ситуации Z:

‘В ситуации Z (и ей подобных) людям принято вести себя по отношению друг к другу в соответствии с принятыми в обществе и культуре правилами;

Считается, что так вести себя хорошо;

Говорящий считает, что человек Х знает, что в ситуации Z следует вести себя таким образом, и поэтому он сейчас ведет себя именно так’.

Отметим важную сочетаемостную характеристику слов вежливо и вежливый, которая, по-видимому, присуща также их синонимам. В сочетаниях вежливо Р и вежливый Р, где Р — обозначение речевого или неречевого действия, характеристика вежливо (вежливый) может относиться как к способу исполнения действия, так и к самому факту его совершения, ср. тексты (1072) и (1073):

(1072) Тэсс <…> начала кормить младенца грудью. Мужчины, сидевшие поблизости, вежливо отвернулись (Т. Харди. Тэсс из рода Д’Эрбервиллей) = ‘то, что мужчины отвернулись, было вежливым’.

(1073) Калинович не счел за нужное продолжать далее с ним разговор и, сколь возможно вежливо отвернувшись от него <поручика>, обратился к проходившей мимо хозяйке (А. Писемский. Тысяча душ) = ‘то, как Калинович отвернулся, было вежливым’.

Существуют также контексты, в которых трудно различить, что имеется в виду: сам факт действия или способ его осуществления. Таким контекстом является, например, (1074) Он вежливо поклонился в знак приветствия.

Тут непонятно, что именно было вежливым — факт исполнения поклона или манера его исполнения.

В сочетаниях вежливый Р, где Р — имя субъекта, слово вежливый может характеризовать как поведение субъекта в актуальной ситуации, так и свойство субъекта. Ср. предложение (1075) Это был удивительно вежливый и приятный в общении человек, в котором человек характеризуется как ‘вежливый во всех актуальных коммуникативных ситуациях’, то есть вежливый всегда (таково его свойство).

Из всех единиц, составляющих категорию вежливости, приведенные выше слова обладают наиболее общим значением. Это значение является доминантным не только для этих слов, но и для всего синонимического ряда вежливый, галантный, деликатный, учтивый, корректный и др.

Обратимся теперь к некоторым словам этого ряда.

Слово галантный в таком, например, сочетании, как галантное поведение, содержит в толковании не только смысловой компонент ‘соответствующий норме поведения’, присущий и слову вежливый, но и ряд специфических смысловых компонентов, позволяющих нам говорить о галантности как об особом типе вежливого поведения, обладающем своими отличительными особенностями. Как справедливо отметила Т. В. Крылова (Крылова 2006), галантным называют такое поведение мужчины по отношению к женщине, при котором он демонстрирует подчеркнуто внимательное и уважительное отношение к ней, готовность оказывать ей услуги и оберегать ее, а также интерес к этой женщине.

В сознании носителей русского языка галантность ассоциируется с поведением французских мужчин, что объясняется, по-видимому, этимологией слов галантный (от франц. galant) и галантерейный (от франц. galanterie) (согласно словарю (Черных 1999)). Кроме того, галантное поведение предполагает подчеркнутое изящество манер и некий аристократизм, которые приписываются французским мужчинам и проявляются в неукоснительном соблюдении определенных этикетных правил и ритуалов, таких как галантно подать женщине пальто, галантно открыть перед ней дверь, галантно поцеловать руку и пр.

Учтивое поведение тоже проявляется в том, что один из участников коммуникации подчеркнуто внимательно относится к собеседнику, однако в данном случае его поведение обусловлено социальной иерархией — не случайно слово учтивый этимологически связано со словами честь и почет. Своим поведением учтивый человек выражает уважение к адресату, некий пиетет перед ним, причем гендерные характеристики здесь, в отличие от галантного поведения, особой роли не играют. Учтиво, как правило, ведет себя человек, стоящий ниже на социальной лестнице, по отношению к человеку, стоящему выше, например к начальнику, директору; см. также предложение (1076) У дверей нас встречает учтивый слуга не в богатой ливрее, но в простом опрятном фраке (К. Батюшков. Прогулка по Москве).

Если учтивость связана с социальным статусом людей, то любезность — это просто доброжелательное отношение к собеседнику. В современном значении слова любезный и его дериватов сохранился рефлекс старого значения слова — ‘любимый, дорогой’. А потому любезное поведение человека является одним из частных случаев искренней, доброжелательной вежливости, которая противопоставлена формальной вежливости. В ряде предложений, например в тексте (1077), слово любезный и вовсе синонимично слову добрый: (1077) Вследствие такого любезного <доброго. — Авторы> намерения, как только гувернантка вернулась в комнату, я принялся галопировать вокруг ней и продолжал <…> до тех пор, пока не нашел удобной минуты снова зацепить каблуком за ее юбку (Л. Толстой. Отрочество)[97].

Слова деликатный, тактичный и корректный[98] содержат общий смысловой компонент — ‘следование морально-этическим нормам’. К таким нормам относятся, например, боязнь задеть адресата, боязнь проникнуть в его личное пространство, которое по-английски называют словом privacy, а также учет участниками коммуникативной ситуации возрастной, социальной и межличностной дистанций. Поведение, которое предполагает следование морально-этическим нормам и которое основывается на том, что данный человек учитывает в коммуникации интересы другого лица, называют тактичным и говорят, что у человека есть чувство такта. Ср. предложение (1078) Разговоры о предстоящем отъезде были ей неприятны, поэтому эту тему обходили тактичным молчанием, а также сочетание тактично и сдержанно. Деликатный и тактичный предполагают знание адресантом некоторых подробностей личной жизни адресата, которые, если их задеть, вызывают большую обиду.

Корректным называют такое поведение, которое, по мнению субъекта оценки, является правильным и уместным в данной коммуникативной ситуации. Мы не случайно делаем акцент на компоненте ‘правильный’, поскольку он присущ и другим значениям слова корректный, в частности отраженным в сочетаниях корректный расчет (‘правильный, точный’) и корректное доказательство (‘верное с точки зрения логики’). Отметим также, что слово корректный, в отличие от его синонимов тактичный и деликатный, характеризует в основном речевое поведение людей, ср. грамматически правильные и семантически допустимые предложения Как корректно обратиться с просьбой или Спрашивать об этом некорректно и противопоставленные им по меньшей мере сомнительные сочетания??корректно протянуть руку и??корректно поклониться.

Наконец, о деликатном поведении речь идет в тех случаях, когда один человек оказывает особое внимание другому человеку, проявляя заботу о нем, нежелание задеть, обидеть. Он не вторгается в его личное пространство, даже если это позволяют обстоятельства, оберегая участника общения от неуместных, по его мнению, посягательств.

Если корректное поведение связано с социальными установлениями и нормами, то деликатное поведение связано с личным (доброжелательным) отношением одного человека к другому. Ср. предложение (1079) Деликатный человек — это почти исчезнувшее из современного лексикона определение возвращает нас к временам, когда доброжелательность, простота, словом, культура общения были органичны для людей, составлявших не имеющую аналогов в истории других стран общность — русскую интеллигенцию (А. Бовин. Пять лет среди евреев и мидовцев, или Израиль из окна российского посольства).

Отметим, что у слов тактичный и корректный, относящихся к категории вежливости, есть антонимы из категории невежливости, а именно слова некорректный и бестактный, которые обозначают типы невежливого поведения, связанные с нарушением не только этикетных, но и морально-этических норм.

Невежливое поведение выражается прежде всего в нарушении существующих в данном обществе этикетных норм и правил. При этом невежливое поведение может быть вызвано либо незнанием данных норм (в таких случаях часто говорят о плохом воспитании человека или о дурных манерах), либо осознанным пренебрежением ими из желания оскорбить другого человека, продемонстрировать свое неуважительное отношение к нему.

Невежливое поведение человека вызывает осуждение окружающих, причем осознанная, намеренная невежливость, в отличие от невоспитанности, осуждается гораздо строже и влечет за собой серьезные негативные последствия вплоть до полного разрыва общения. Можно обидеться на грубость/хамство/дерзость (в этих случаях оцениваются актуальные действия), но нельзя *обидеться на невоспитанность как на постоянное свойство человека.

Определим значение слова невежливо в составе сентенциальной формы Человек Х ведет себя невежливо с человеком Y (по отношению к человеку Y) в данной ситуации Z:

‘В ситуации Z и ей подобных люди ведут себя по отношению друг к другу определенным образом;

Считается, что так вести себя хорошо;

Человек Х сейчас ведет себя по отношению к человеку Y по-другому;

И то, как ведет себя Х сейчас, плохо’.

Слова невежливо, невежливый, невежливость, образующие центр категории невежливости, распределены по двум синонимическим рядам, а именно рядам глаголов грубить — дерзить — хамить и прилагательных невоспитанный — некультурный — неотесанный. Эти ряды довольно хорошо описаны в словаре (НОСС 2004, 246–247 и 632 (автор соответствующих статей — Т. В. Крылова)), но описания прилагательных грубый, дерзкий, хамский, соответствующих перечисленным глаголам, в этом словаре нет. Заполняя эту лакуну, построим такие описания.

Слово грубый обозначает поведение человека, который в недостаточной мере следует принятым в данной ситуации правилам и нормам. Смысловой компонент ‘недостаточной’ здесь является ключевым; больше того, он присущ всем значениям слова грубый, которых, по данным таких толковых словарей, как (Кузнецов 1998, 230; Ожегов 1963, 142; Ушаков 2000 т. 1, 628), в современном русском языке насчитывается пять. Слово грубый в значении, близком значению слова невежливый (лексема ГРУБЫЙ 5), употребляется в сочетаниях грубый человек, грубые манеры, грубое обращение. В сознании носителей русского языка грубое поведение долгое время связывалось с низким социальным статусом человека, недостатком образования или воспитания, низким уровнем культуры и даже профессией и национальной принадлежностью человека, ср. сочетания грубый мужик, грубая баба, грубый солдат, груб, как извозчик, груба, как базарная торговка, грубые немцы (в противоположность галантным французам) в художественных и публицистических текстах XIX — первой половины XX века (по данным Национального корпуса русского языка).

Хотя грубое поведение вызывает отрицательную реакцию окружающих, негативная оценка присуща далеко не всем значениям слова грубый. Например, сочетание платье из грубой ткани, где употреблена лексема ГРУБЫЙ 2, означает ‘недостаточно хорошо обработанное’. Это значение является вполне нейтральным и отрицательной коннотации не имеет, притом что оно тоже содержит в своем значении смысловой компонент ‘недостаточно’.

Слово дерзкий имеет как минимум два значения. Первое значение — лексема ДЕРЗКИЙ 1 — реализуется, например, в предложении (1080) В 1990 году трое журналистов «Алтайской правды» <…> совершили весьма дерзкий по тем временам поступок: основали собственную независимую газету (Корифеи региональной печати // www.sky24.ru).

Здесь слово дерзкий обозначает положительное качество, связанное с совершением необычных поступков, выходящих за пределы общепринятых норм. Лексема ДЕРЗКИЙ 1 близка по смыслу словам смелый, храбрый.

Смысловой компонент ‘выход за пределы’ присущ и второму значению слова — лексеме ДЕРЗКИЙ 2, близкой по значению слову невежливый. В следующем ниже примере (1081) речь идет о поведении, выходящем за границы существующих этикетных норм и правил, а потому получающем отрицательную оценку окружающих и вызывающем их осуждение:

(1082) — Что вам надо? — последовал дерзкий вопрос. — Ты, слышь, помалкивай, — ответил тот же голос.

Дерзкое поведение (дерзкий в значении ДЕРЗКИЙ 2), как справедливо отметила Т. В. Крылова, социально нагружено: оно предполагает нарушение возрастной и социальной иерархии. Поэтому дерзит, как правило, человек нижестоящий человеку вышестоящему, например младший старшему или подчиненный начальнику, ср. аномальные предложения *директор надерзил секретарше, *родители надерзили ребенку.

Если дерзкое поведение предполагает выход за пределы этикетных норм, то хамское поведение, или хамство, говорит о полном отсутствии у человека каких-либо сдерживающих начал. В сочетании хамское поведение делается акцент на демонстративном неуважении одного человека по отношению к другому. Напомним, что Хамом звали одного из сыновей библейского пророка Ноя, проклятого отцом за непочтение (Библия, Бытие 9: 20). Интересно, что слово хам не имеет точного аналога в западноевропейских языках: ни английское cad, ни французское goujat, ни немецкое Flegel, которые содержатся в соответствующих переводных словарях (см. (Ахманова 1975, 685; Щерба, Матусевич 1983, 705; Лейн 2008, 808)), не отражают всей полноты значений русского слова хам. Некоторые ученые-культурологи (см., например, (Мясоедов 2004)) считают хамство ключевым явлением для русской культуры, наряду с такими явлениями, как пошлость или скука.

Из всех типов невежливого поведения хамство является наиболее оскорбительным, поскольку тот, кто ведет себя по-хамски, сознательно ставит свои интересы выше интересов других людей и тем самым возвеличивает себя и унижает собеседника. Хамское поведение может проявляться в том, что человек издевается, измывается или глумится над собеседником, демонстрируя свое ничем не обоснованное превосходство над ним.

Как видно из предложенных описаний значений и употреблений слов вежливости и невежливости, каждая из единиц обозначает определенный тип вежливого resp. невежливого поведения. Каждый из этих типов реализуется в закрепленном за ним классе коммуникативных ситуаций и имеет свои знаковые проявления.

Ниже мы опишем особенности вежливого и невежливого поведения людей в одном типе коммуникативных ситуаций.

Последние десятилетия отличает значительно возросший интерес ученых и практиков к русской деловой коммуникации и к устному и письменному деловым дискурсам. Появились многочисленные теоретические разработки и практические пособия, предназначенные для людей широкого спектра деятельности, связанной с деловым общением, см., например, работы (Колтунова 2000; Басовская 2004; Буторина 2009; Ратмайр 2011; 2012). Формируется новая культура делового общения, которая существенно затрагивает сферы вербального и невербального этикета. Происходящие изменения в языке и культуре привели, как утверждает в некоторых своих работах известная австрийская лингвистка Р. Ратмайр (Ратмайр 2009; 2011), к появлению категории, которая получила название новой вежливости. Одним из проявлений новой вежливости является необычное для «старого» этикета обращение в деловой среде к человеку, а другим проявлением является укоренившаяся в корпоративной культуре многих компаний традиция, или, как мы бы сказали, стратегия keep smiling (русск. ‘дежурная улыбка’).

Разные аспекты, относящиеся к категории новой вежливости, находят отражение в справочниках и рекомендациях, адресованных лицам, которые по своей должности часто вступают в деловую коммуникацию с другими людьми. К таким лицам относятся и специалисты отделов кадров, в обязанности которых входит интервьюирование соискателей при приеме на работу,

Ниже описываются процедура приема новых сотрудников на работу, то есть типовая ситуация, относящаяся к сфере делового общения, и характерные для этой ситуации вербальные и невербальные маркеры категории новой вежливости.

Деловое интервью имеет ряд особенностей, например, оно отличается строгим распределением ролей, причем участники интервью имеют особые имена: интервьюер (рекрутер) — тот, кто проводит интервью, и соискатель (интервьюируемый) — претендент на объявленную вакансию. Как правило, в деловом интервью принимают участие два человека, однако их может быть больше, и такие интервью называют панельными (когда один соискатель выступает перед группой интервьюеров) либо групповыми (когда несколько соискателей выступают перед одним интервьюером или группой интервьюеров).

В ходе деловых интервью участники должны соблюдать ряд этикетных правил, регламентирующих их поведение. К ним относятся рекомендации Не опаздывайте на интервью; Убедитесь заранее, что помните имя собеседника, и др. (примеры рекомендаций взяты нами с порталов www.originaltm.com, www.planethr.ru, www.superjob.ru). Эти правила являются универсальными, но существуют также рекомендации, предназначаемые отдельно соискателям, например Поблагодарите интервьюера за уделенное вам время; Не следует первым спрашивать о предполагаемой зарплате, и отдельно интервьюерам, например В конце интервью обязательно предложите собеседнику задать интересующие его вопросы.

Еще одной особенностью ситуаций делового интервью при приеме на работу является регламентированное поведение его участников. Обычно интервью проходит в форме вопросно-ответного диалога, при этом интервьюер (доминантное лицо) задает вопросы, а соискатель (субординативное лицо) на них отвечает. Реплики соискателя должны обладать важным прагматическим свойством: они не только содержат информацию, запрашиваемую интервьюером, но и призваны убеждать интервьюера в том, что кандидатура именно этого соискателя является наилучшей.

Наконец, деловое интервью при приеме на работу имеет определенные временные ограничения и характеризуется использованием в ходе диалога жестких речевых формул. Таковы, в частности, обращение к собеседнику «на вы», употребление официальных речевых формул приветствия и прощания и др. Все это позволяет отнести деловое интервью при приеме на работу к коммуникативным ритуалам.

Перечисленные выше особенности присущи всем типам деловых интервью при приеме на работу. Однако каждый отдельный тип интервью имеет свою структуру и содержание, и его ход регулируется, вообще говоря, своими правилами поведения. Социологи и социолингвисты выделяют следующие типы интервью: проективное интервью, ситуационное интервью, интервью на основе компетенций и стрессовое интервью.

Опишем кратко[99] каждый из них.

В проективном интервью соискателю задаются вопросы, цель которых — выяснить его / ее осведомленность относительно правил и норм делового поведения людей вообще. При этом вопросы, касающиеся непосредственно личности соискателя, считаются невежливыми, ср. нормальный вопрос (1083) Из-за чего у подчиненных возникают проблемы с начальством? и невежливый (1084) Из-за чего у вас могли возникнуть проблемы с начальством?, взятые нами из проективных интервью.

Ситуационное интервью, в отличие от проективного, проверяет умение соискателя вести себя в определенной ситуации. Вопросы, которые ему задает интервьюер, носят характер тестовых заданий, помогающих выявить деловые качества соискателя. В этом типе интервью все вопросы касаются напрямую личности кандидата, и задавать их считается вполне уместным, ср. (1085) Между вашими подчиненными возник конфликт, из‐за которого они отказываются работать в одной команде. Как вы будете действовать?

Вопросы, относящиеся непосредственно к личности соискателя, свойственны также интервью на основе компетенций. Они нацелены на проверку наличия или отсутствия у потенциального сотрудника необходимых деловых качеств. Вот один из таких вопросов, заданных в форме просьбы проходящему интервью бизнесмену: (1086) Расскажите, как вы работаете с партнерами.

Остановимся несколько подробнее на стрессовом интервью, которое вошло в российский деловой обиход сравнительно недавно.

Его назначение — выявить способность потенциального кандидата работать в условиях психологического давления, что исключительно важно для таких профессий, как продавец-консультант, секретарь, работник регистратуры в поликлинике, оператор телефонных линий, менеджер по продажам и др. Особенности стрессового интервью связаны в основном с поведением интервьюера. Он ведет себя с соискателем так, как нередко ведут себя люди в разговорах с представителями указанных профессий, а именно грубо: повышает голос, использует в разговоре с соискателем невежливые жесты, задает неприятные вопросы, затрагивающие личную сферу соискателя, и др. Все эти характеристики другим видам деловых интервью несвойственны, а потому оценка поведения участников стрессового интервью с точки зрения вежливости / невежливости существенно отличается от оценок поведения участников остальных типов интервью. В любом другом жанре делового общения и в других типах интервью подобное поведение было бы однозначно воспринято как ничем не оправданное проявление невежливости и неуважения к собеседнику. Между тем стрессовое интервью как раз и проверяет умение соискателя адекватно реагировать на чужую грубость. Хотя по правилам специалист, проводящий стрессовое интервью, должен заранее предупредить соискателя о специфике предстоящей беседы, далеко не всем соискателям удается сохранять сдержанность в ситуации повышенного эмоционального напряжения.

Отдельной темой для будущих исследований является описание возможных вербальных, невербальных и смешанных реакций участников деловых интервью при приеме на работу на невежливое поведение собеседника или собеседников.

Ниже мы остановимся только на одном виде таких реакций, который обозначим термином санкции за невежливое поведение. Под словом санкции здесь понимаются наказания и запреты (ср. ниже предложение (1087)), хотя у него есть и другие значения, одно из которых — ‘разрешение’ (ср. предложение (1088)).

(1087) За нарушение установленных сроков уплаты страховых взносов к плательщикам применяются финансовые санкции («Энциклопедия российского права», выпуск 2 (96) 2004).

(1088) Так соберите кворум, а пока я дать санкцию на выселение не могу (В. Войнович. Иванькиада, или Рассказ о вселении писателя Войновича в новую квартиру).

В своем анализе мы будем опираться исключительно на материал деловых интервью, но понятие санкций, разумеется, имеет гораздо более широкую сферу применимости, охватывая самые разные виды человеческой деятельности. Различают, в частности, (а) юридические, или правовые, санкции, к которым относятся, например, наложение штрафа или лишение гражданских прав за нарушение закона (ср. Суд приговорил обвиняемого к выплате штрафа в размере ста тысяч рублей за причинение морального ущерба пострадавшему) и т. п.; (б) экономические санкции, в том числе за нарушение устного или письменного договора (ср. За задержку торговых поставок заказчик потребовал расторгнуть договор и выплатить ему денежную компенсацию); (в) религиозные санкции, например отлучение от церкви за кощунственное поведение (ср. За свое учение Л. Толстой был отлучен от церкви) и др.

Говоря о санкциях за невежливое поведение, мы имеем в виду только наказания, которым один человек подвергает другого за определенные действия. Толкование слова санкции в интересующем нас значении выглядит следующим образом:

Санкции, которые человек Х налагает на человека Y за действие Z = ‘В некоторый момент времени человек Y совершил некоторое действие Z, нанесшее значительный и заметный ущерб человеку Х или близким ему лицам; позже Х наказывает Y за Z, совершая по отношению к Y определенным образом организованные и упорядоченные действия’.

В свою очередь, санкции за невежливое поведение понимаются как некоторые фиксированные способы наказания, применяемые в отношении человека, чье поведение оценивается адресатами или третьими лицами как невежливое.

По форме санкции за невежливость делятся на (а) вербальные (например, разного рода замечания), (б) невербальные (жесты отвернуться <от собеседника>, уйти, погрозить пальцем) и (в) смешанные (ср. комплексный ритуал отлучения гостя от дома, который состоит из жеста указать рукой на дверь и сопровождающих его слов Ноги твоей не будет в этом доме!).

Что касается деловых интервью при приеме на работу, то в них интервьюер как доминантое лицо может применить санкции по отношению к соискателю. Если соискатель ведет себя невежливо в любом из обозначенных выше типов интервью, например хамит, кричит или в грубой форме отказывается отвечать на вопросы, то интервьюер вправе прервать собеседование, что фактически означает провал соискателя — тот не будет принят на работу. Возможны и менее жесткие санкции — замечания, предупреждения, риторические фигуры молчания, исполнение жестов пожатие плечами (как обозначение недоумения), удивленное лицо, кислая улыбка и др.

А что делать соискателю, который столкнулся с невежливым поведением интервьюера? В этом случае авторы пособий по прохождению деловых интервью, в частности (Брагинец 2007, 30–44), рекомендуют использовать специальные приемы, называемые защитными реакциями. Среди них выделим одну, известную как амортизация. Под ней понимают вербальные и невербальные знаковые действия кандидата (соискателя), которые призваны смягчить ущерб, нанесенный или наносимый ему интервьюером. К таким действиям относится, например, поддакивание, то есть выражение согласия с высказыванием или действием интервьюера. Прием амортизации рекомендуют применять прежде всего кандидатам, проходящим стрессовое интервью, ср. следующий диалог, записанный одним из нас в ходе такого интервью: (1089) Интервьюер: Я считаю, что вы не в состоянии справиться с этой работой. Интервьюируемый: Вы правы, мне, безусловно, не хватает опыта, но я быстро учусь.

Вежливое и невежливое поведение людей в разного рода коммуникативных ситуациях, в том числе и в рассмотренных выше деловых интервью, представляет собой сложный комплекс разных знаков и моделей поведения. Обычно эти знаки и модели бывают смешанного характера, то есть вербально-невербальные. Этикет и его нарушения, непосредственно связанные с поведением людей, которое нас здесь интересует, больше затрагивают невербальную область, чем вербальную. Именно поэтому мы остановимся ниже на четырех классах невербальных единиц, три из которых относятся к невербальному этикету (класс поклонов и классы жестовых приветствий и прощаний), а один — к типовым нарушениям этикета (невежливые жесты).

Русские поклоны составляют разнородные по форме, смыслу, сферам употребления и прагматике жесты. По причине их большого разнообразия с самого начала построим их классификацию по некоторым существенным признакам. Классификация поклонов не только удобна с практической точки зрения, но и теоретически необходима как способ представления и как основной инструмент описания единиц из данного класса жестов.

По важнейшему из признаков, характеризующих классы жестов вообще, а именно по признаку ‘типичная ситуация употребления’, поклоны делятся на три крупных класса: (а) церемониальные, или ритуальные, поклоны — жесты, в норме исполняемые в ходе различных ритуалов, главным образом на приемах у высокопоставленных лиц; (б) религиозные поклоны, которые совершаются в специальных местах во время богослужений и молитв; и (в) бытовые, или светские, поклоны, типовой ситуацией употребления которых является обычная, повседневная коммуникация людей.

В статье (Морозова 2003) были представлены и охарактеризованы наиболее частые случаи употребления религиозных и церемониальных русских поклонов. Здесь мы остановимся на некоторых жестах третьего класса, а именно на бытовых поклонах.

Описание этого класса невербальных знаков по многим причинам является актуальной и важной задачей кинесики и лингвистики. Упомянем здесь лишь некоторые из этих причин. Во-первых, семантически и прагматически разнородные русские бытовые поклоны по сей день остаются, так сказать, «сваленными в одну кучу» и никак не упорядоченными. Во-вторых, ни для одного из бытовых поклонов не выявлены полностью условия его употребления. В-третьих, до сих пор остаются крайне плохо описанными форма и семантика всех этих жестов. В-четвертых, совершенно не раскрыты системные связи русских бытовых поклонов с другими русскими жестовыми единицами и классами единиц (кинетическими, мимическими, проксемными и др.), а также связи бытовых поклонов с церемониальными и религиозными. Наконец, в-пятых, не собраны и не проанализированы языковые номинации русских и не только русских бытовых поклонов.

Материал, на котором строилось наше исследование поклонов, как и ранее, составили невербальные и языковые данные двух типов. Это наши собственные визуальные и видеонаблюдения за невербальной коммуникацией русских людей и языковые примеры употребления слов, обозначающих поклоны, взятые нами из толковых словарей русского языка и словарей русской культуры, а также примеры из Национального корпуса русского языка и из Интернета.

К бытовым поклонам мы относим поклоны, исполняемые (в типовых случаях) в разных повседневных этикетных ситуациях. Ситуации повседневного этикетного общения — это разнообразные случаи фокусного проявления этикета в повседневном общении, причем этикета не только речевого, но и неречевого. Такие ситуации, по всей видимости, едва ли можно задать как-то иначе, нежели списком. В этот список заведомо входят вербальные и невербальные приветствия и прощания, о которых пойдет речь в разделах 8.4.5 и 8.5, выражения благодарности, принесение извинений, поведение за столом, выражения просьбы или согласия, но в него не попадут, например, регламентированные ситуации официального общения с высокопоставленными лицами во время официальных приемов или ситуации званых обедов. Две последние ситуации мы считаем принадлежащими к классу ритуальных ситуаций. Если какие-то ритуальные ситуации в соответствии с нормами, существующими в обществе в целом или в какой-то общественной группе, предполагают исполнение поклонов, то и сами эти поклоны относятся к классу ритуальных жестов.

Хотя люди стремятся придерживаться существующих в данном обществе и культуре этикетных норм при исполнении не только ритуальных, но и бытовых поклонов, очевидно, что сами эти нормы отличаются друг от друга. Они не совпадают по очень многим признакам, из которых выделим три наиболее для нас важных. Это содержание нормы, степень обязательности, с которой человек должен ей следовать, и набор санкций, которые являются социально регламентированными и которые могут быть приняты по отношению к человеку, нарушившему установленные нормы.

Деление ситуаций на религиозные, ритуальные и бытовые, которое основано на соотносительных количественных оценках значений того или иного признака, не может быть хотя бы в силу этого абсолютно строгим и формальным. Имеется множество промежуточных случаев, когда по одним признакам рассматриваемая ситуация принадлежит, скажем, к ритуальным, а по другим — к бытовым. Приведем пример такой ситуации.

В русской культуре поклоны издавна играли важную роль и в религиозной жизни, и в официальном, и в повседневном общении[100]. Об этом свидетельствуют, например, описания поклонов, встречающиеся в древнерусской литературе. Вот как изображено в былине «Илья Муромец и Соловей-разбойник» этикетное поведение гостя, Ильи Муромца, пришедшего на пир к князю Владимиру:

(1090) Ай тут старыя казак да Илья Муромец

Становил коня да посередь двора,

Сам идет он во палаты белокаменны…

Крест он клал по-ученому,

На все на три, на четыре на сторонки низко кланялся,

Самому князю Владимиру в особину

(цитируется по книге «Онежские былины, записанные А. Ф. Гильфердингом летом 1871 года». Издание четвертое: В 3 т. М.; Л., 1950. Т. 2. № 74).

Ситуация пира, которая в известной степени аналогична современным ситуациям званых приемов, встреч и презентаций с их обильными обедами и ужинами, является двойственной. По целому ряду свойств, таких как присутствие высокопоставленного лица, большое число участников с разными социальными статусами, четко закрепленная в культуре линия их поведения и др., ситуацию пира следует, конечно, отнести к разряду ритуальных. Однако что касается способов невербального поведения официального гостя, то они в Древней Руси были во многих чертах сходны с приемами поведения неофициального гостя, то есть формальная ситуация обладала рядом признаков ситуации неформальной (Байбурин, Топорков 1990).

Коль скоро мы уже привели здесь данный пример, остановимся кратко на описываемом в нем гостевом поклоне. Этот жест предназначался, вообще говоря, не одному человеку, а широкому кругу лиц. Он совершался во все четыре стороны, то есть был обращен к каждому из присутствующих, окружавших в тот момент гостя. Смысл и назначение подобного четырехкратного исполнения одного и того же жеста можно объяснить следующим образом. Совершая однократный поклон в сторону адресата, мы выделяем его среди других людей и даем этим жестом понять, что он не только выделен из группы лиц, но и отмечен как особое лицо. В ситуации, когда данный смысл нужно выразить и передать сразу нескольким людям, неисполнение поклона в адрес одного из присутствующих повлекло бы за собой вполне законную негативную реакцию, такую как непонимание, обида или возмущение, причем со стороны не только данного человека, но и, возможно, других лиц. Для людей русской культуры при встрече с несколькими людьми было типично кланяться (поклониться) общим поклоном, или, как говорили также, отдавать общий поклон (именно такие языковые выражения использовались для описания этого типа поклонов), а не приветствовать каждого адресата отдельно и совершать при этом столько поклонов, сколько присутствовало людей, ср. предложение (1091) Павел Николаевич, со скромностию истинного джентльмена, отвечал тонкой любезностью Ларисе, и поручая себя ее снисходительному вниманию, отдал общий поклон всем присутствующим (Н. Лесков. На ножах).

Интересно проследить распределение разных типов поклонов по культурам, этносам и странам. Издавна на Востоке поклоны были бытовыми жестами, тогда как в Средние века в Европе поклоны являлись прежде всего ритуальными жестами, а потому сфера их употребления была ограничена. Особенно часто европейские поклоны исполнялись во время торжественных церемоний и судебных процессов. В средневековых государствах, таких как Англия, Франция или Испания, кланяться два-три раза при подходе к королю или к другому знатному лицу было делом вполне обычным. Первый поклон делался при входе в зал, где король принимал гостей, второй — примерно посредине пути к королю, а третий — непосредственно перед королем. Те же действия в обратном порядке выполнялись и при расставании, при этом не поворачивались каждый раз спиной к королю, а пятились назад и останавливались только для поклонов. Вот что пишет, например, М. Алданов о придворном французском этикете и устойчивых невербальных поведенческих стереотипах: (1092) Посол попросил разрешения представить его величеству своих сотрудников и назвал их имена и должности. Кангаров овладел собой и называл имена даже немного громче, чем полагалось, — обер-гофмаршал только поглядывал на него с приятной усмешкой, которая могла бы сойти за хозяйскую улыбку. Король каждый раз наклонял голову и произносил несколько любезных слов, по существу, одних и тех же, но без буквальных повторений. Руки он никому, кроме нас, не подал, — позднее Кангаров узнал, что это считалось знаком неблагосклонного приема: король умышленно остался в пределах обязательного минимума любезным <…>. По этикету страны посол и его свита должны были отступать к двери, не поворачиваясь спиной к королю (М. Алданов. Начало конца).

Во Франции поклоны выполнялись также в суде и на балах, где мужчины кланялись женщинам, а в германских княжествах и королевствах специально обучали подобострастному поклону, Bückling, который следовало исполнять, например, во время танцев. Обучение поклонам на уроках танцев было довольно жестким: во время урока учитель мог с силой наклонить голову нерадивого ученика перед особой женского пола. Обучение подобным этикетным жестам входило составной частью в получаемое светское образование[101].

В русском дворянском обществе умение правильно поклониться считалось необходимым качеством воспитанного человека. С детских лет на уроках танцев молодые дворяне изучали тонкости выполнения поклонов. Вот как описывается искусство исполнения придворного поклона в повести А. Куприна «Юнкера»: (1093) Руки свободно, без малейшего напряжения, опущены вниз и слегка, совсем чуточку округлены. Ноги в третьей позиции. Одновременно, помните: одновременно — в этом тайна поклона и его красота, — одновременно и медленно — сгибается спина и склоняется голова. Так же вместе и так же плавно, только чуть-чуть быстрее, вы выпрямляетесь и подымаете голову, а затем отступаете или делаете шаг вбок.

Помимо классификации поклонов по типовым ситуациям употребления, можно, разумеется, строить и другие их классификации, например делить жесты-поклоны в соответствии с формой и манерой исполнения, по передаваемым ими смыслам, по речевым формулам, сопровождающим поклоны, и др., причем новые классификации можно строить и в рамках предложенной здесь классификации, и как самостоятельные. Далее мы охарактеризуем русские бытовые поклоны по разным признакам — с тем, чтобы представить по мере возможности полную картину этих жестов.

Сначала остановимся на форме, или физической реализации, бытовых поклонов. Форма поклона образует достаточно сложную телесную конфигурацию и складывается из значений ряда признаков, ее определяющих. К основным признакам формы относятся: начальное (исходное) положение корпуса жестикулирующего, конечное положение корпуса, предельный угол наклона корпуса относительно вертикальной оси, возможность или обязательность участия в воспроизведении поклона других частей тела, таких как голова, рука (руки) и нога (ноги).

Поклоны — притом не только бытовые поклоны — можно классифицировать по любому из признаков их физической реализации, и все такие классификации являются не только семиотически, но и лингвистически существенными, поскольку языковые номинации русских поклонов подчеркивают как отдельные значения, так и определенные комбинации значений выделенных признаков[102].

Проведенный нами анализ позволяет выделить четыре основные формы русских бытовых поклонов (ситуации употребления и значение единиц, имеющих эти формы, описываются ниже).

Исходное положение тела для каждой формы поклонов одно и то же: человек, исполняющий данный жест, назовем его жестикулирующим, стоит лицом к адресату на сравнительно близком расстоянии от него (от 1–2 до 4–5 м). Такое физическое расстояние[103] свойственно каждой из четырех форм в ситуации, когда жестикулирующий и адресат находятся в одном относительно свободном помещении или открытом пространстве, например в большом зале, на одной дороге, на улице, тротуаре и т. д.

В отдельных случаях расстояние между жестикулирующим и адресатом может составлять несколько десятков метров, но даже находясь достаточно далеко один от другого (например, будучи в разных концах длинного коридора или зала), партнеры обязательно должны хорошо видеть друг друга, иначе исполнение поклона не достигнет своей цели. В ситуациях, когда физическое расстояние между коммуникантами большое, наиболее вероятно исполнение поясного, то есть вежливого, поклона или кивка, а исполнение земного поклона маловероятно.

Конечная точка физической реализации поклона может быть разной, но после исполнения поклона человек непременно возвращается в исходное вертикальное положение. Наклон головы и туловища всегда совершается вдоль вертикальной оси и обычно происходит вперед и вниз. В ситуациях, когда жестикулирующему необходимо охватить поклоном большую аудиторию (в частности, когда он находится на сцене, или в иных случаях, когда адресатом поклона выступает многочисленная группа людей, например аудитория, которая находится не только перед исполнителем, но и сбоку от него), поклон исполняется несколько раз: один раз прямо, потом еще несколько раз в сторону, причем к адресату вместе с головой поворачивается все туловище, ноги же могут оставаться в первоначальном, исходном положении.

Чаще всего человек кланяется прямо, но встречаются и необычные способы исполнения поклонов. В этом отношении интересен гоголевский Чичиков, которого писатель наделяет особой манерой кланяться, ср. (1094) Герой наш отвечал всем и каждому и чувствовал какую-то ловкость необыкновенную: раскланивался направо и налево, по обыкновению своему несколько набок, но совершенно свободно, так что очаровал всех (Н. Гоголь. Мертвые души).

Четыре типа поклонов, о которых мы будем говорить далее, таковы: земной поклон, поясной поклон, вежливый поклон и кивок.

Опишем сначала форму жеста земной поклон. Много лет тому назад это был чрезвычайно популярный на Руси бытовой жест, и, по всей видимости, еще несколько веков назад существовали две разновидности земного поклона.

Земной поклон 1. Для исполнения этого поклона жестикулирующий из исходного вертикального положения становится на колени, иногда очень быстро, как бы не раздумывая, при этом он руками и лбом касается земли или пола. Какое-то, часто довольно-таки продолжительное время человек пребывает в такой позе, затем встает в исходное положение. Земной поклон 1 обычно сопровождался еще одним жестом — целованием пола, земли, одежды, обуви стоящего или сидящего адресата, имеющего значительно более высокий статус, чем у жестикулирующего.

Общее время исполнения данного поклона — сравнительно большое. Жестикулирующий, не поднимая головы, довольно долго находится на коленях — часто до тех пор, пока более высокий по статусу адресат не прикажет ему встать или не наклонится, чтобы помочь ему подняться. Такое поведение в языке может интерпретироваться как процесс, длящийся во времени. Цель земного поклона в указанном значении — это приветствовать человека или попросить что-то. Во втором значении (см. ниже) земной поклон — это особый религиозный жест, не имеющий синонимических связей с другими видами поклонов.

Земной поклон 2. Этот жест носит также название поясной поклон, поклон до земли (или: в ноги), низкий, пренизкий, глубокий, глубочайший поклон. Когда совершается земной поклон 2, то говорят, что некто поклонился низко (глубоко, до земли, до самой земли, земно). В ряде словарей русской культуры (см. соответствующие места в библиографии к работе (Морозова 2006)) форма данной разновидности земного поклона описывается иначе, чем первая. Исходное положение тела вертикальное, как и в случае земного поклона 1, но затем человек наклоняется вперед, сгибаясь в поясе и касаясь земли рукой.

В настоящее время оба варианта земного поклона почти вышли из бытового употребления[104], но довольно широко встречаются в религиозном контексте и употребляются при искусственном воссоздании или игровой имитации каких-то ритуалов.

Пример описания земного поклона 2, или поясного поклона, содержится в предложении (1095) Когда ее <мать Р. М. Фрумкиной> хоронили, то к изголовью гроба подошел кто-то из прорабов, поклонился в пояс и сказал: «Мы достроим тебе четвертый корпус, Нина Борисовна» (Р. М. Фрумкина. О нас — наискосок).

Поясной поклон является жестом с относительно большой амплитудой: такие жесты получили в кинесике название широких (Крейдлин 2002). Как и земной поклон, поясной поклон (поклон в пояс) сегодня почти вышел из бытового употребления.

Вежливый поклон (иногда описывается в текстах как небольшой поклон) — это наклон головы и верхней части туловища под углом 25–45°.

Кивок, обозначаемый не только словом кивок, но и сочетаниями слов легкий поклон, поклон головой, поклониться слегка (едва, чуть), является самым частым из русских бытовых поклонов. Кивок — это жест весьма непродолжительный по времени и малый по амплитуде. По форме он представляет собой наклон вниз одной лишь головы и только изредка сопровождается очень легким, едва заметным наклоном туловища. Из-за краткости и нечеткой акцентированности движения головой, которое позволяет ясно выразить и передать закрепленные за формой стандартные смыслы, кивок называют также небрежным поклоном — с целью подчеркнуть именно эти особенности исполняемого жеста.

Кивок используется преимущественно как бытовой жест для приветствия адресата в ситуации, когда у жестикулирующего нет времени или желания вступать с адресатом в речевой контакт или когда партнеры находятся на относительно далеком расстоянии друг от друга и вступить в речевой контакт не могут по чисто объективным причинам[105].

Описав виды и формы поклонов, остановимся кратко на языковых описаниях исполнения поклонов.

Чаще всего исполнение поклона передается в русском языке двумя способами: (а) аналитическими конструкциями, такими как отвесить, отдать, сделать, отбить (употребляется значительно реже, чем другие сочетания) поклон, сделать <что-либо> с А-ым поклоном (А — прилагательное, описывающее элемент формы жеста, манеру исполнения жеста, выражаемое поклоном отношение, свойство актуальной ситуации или признаки ее участников, а также называющее одну из форм жеста), или (б) глаголами поклониться, кланяться, раскланяться, откланяться, возможно, с наречиями, синтаксически связанными с глаголами, но семантически относящимися к поклону или его компонентам, ср. предложения (1096) — (1100):

(1096) Он отвесил ей поклон; Женщина поклонилась Ивану Васильевичу древнерусским поклоном и надменно ушла (М. Булгаков. Театральный роман).

(1097) — Я имею удовольствие быть знакомым, ежели графиня помнит меня, — сказал князь Андрей с учтивым и низким поклоном (Л. Толстой. Война и мир).

(1098) Он молча поклонился ей, положил шляпу (А. Куприн. Страшная минута).

(1099) В столовой уже стояли два мальчика Манилова <…> При них стоял учитель, поклонившийся вежливо и с улыбкою (Н. Гоголь. Мертвые души).

(1100) Иван Федорович раскланялся очень важно и вежливо, но тоже держа руки по швам (Ф. Достоевский. Братья Карамазовы).

При исполнении поклонов существенное значение имеет способ их реализации, или манера исполнения. Манера исполнения поклона всегда характеризует не столько сам жест, сколько жестикулирующего и уже через него — адресата. Она говорит нечто о статусах и ролях жестикулирующего и адресата, об их физических и психических состояниях и чертах характера, о взаимоотношениях и позволяет представить элементы психологического портрета участников ситуации общения или некоторые аспекты самой ситуации. На все эти характеристики указывают языковые выражения, обозначающие различные особенности манеры исполнения, — плавность или резкость, небрежность или тщательность физической реализации жеста, а также разные по своей природе оценки манеры исполнения жеста (впрочем, часто отдельные признаки комбинируется и предстают вместе в одном слове).

Так, (а) в зависимости от скорости исполнения поклон может быть скорым, быстрым, кратким, мгновенным; (б) по признаку «плавность / резкость исполнения» поклон характеризуется как размашистый, резкий, плавный, спокойный, размеренный; (в) по степени внимания к исполнению поклон бывает небрежным, рассеянным, церемонным; (г) эстетическая оценка поклона передается прилагательными изысканный, изящный, галантный, неловкий, неуклюжий, театральный (это прилагательное выражает демонстративное, манерное, неискреннее и потому эстетически неприятное исполнение поклона); (д) социальная оценка, то есть оценка социального статуса жестикулирующего, его собственного представления о своей общественной значимости или роли в данной интерактивной ситуации, выражается единицами поклониться важно, с достоинством, с чувством превосходства и т. п.

Приведем примеры употребления некоторых из описанных единиц:

(1101) Дьяк и сидевшие рядом на другой скамье — Борис Алексеевич, Лев Кириллович, Стрешнев и Ромодановский — важно поклонились (А. Толстой. Петр Первый).

(1102) Подлетел Лефорт, таща под руку Алексашку Меншикова. <…> Ловко поклонился, зябко повел сильным плечом, стал задом к камину, взял трубку (А. Толстой. Петр Первый).

(1103) Наконец он <Желтков> с трудом произнес, указывая на диван и неловко кланяясь: «Прошу покорно. Садитесь» (А. Куприн. Гранатовый браслет).

Еще один дифференциальный признак, важный для классификации поклонов (и не только бытовых), — это ‘тип передаваемого поклоном отношения жестикулирующего к адресату’.

Передаваемые этим жестом отношения могут быть самыми разнообразными. Поклон может выражать вежливость, и тогда мы используем сочетание вежливый поклон. Тут следует различать две омонимичные синтаксические единицы: полусвободное сочетание вежливый поклон как обозначение формы жеста вежливый поклон, ср. предложение (1104) «Вежливый поклон» (иногда описывается как небольшой поклон) — это наклон головы и верхней части туловища под углом 25–45° (описание взято из курсовой работы с сайта www.webkursovik.ru), и свободное сочетание прилагательного вежливый с существительным поклон, где прилагательное используется для выражения смысла ‘вежливость’, ср. предложение (1105) Кошкин, с вежливым поклоном принимая от хозяина очередное блюдо, восторженно восклицал: «О-ля-ля!» (Д. Каралис. Летающий водопроводчик). В некоторых контекстах различия значений, передаваемых сочетанием вежливый поклон, размыты: (1106) Все на даме было, как на портрете <…> Я подумал о том, что не худо бы было и на нее попытаться произвести хорошее впечатление <…> и отвесил вежливый поклон, но он как-то прошел незамеченным (М. Булгаков. Записки покойника).

Поклон может быть почтительным, уважительным, учтивым, признательным, презрительным, смиренным, подобострастным, приветливым, веселым или холодным. Люди кланяются, выказывая этим уважение или признательность (мы говорим в таких случаях кланяются в знак уважения, признательности, благодарности и др.).

Анализ примеров из художественной литературы, Национального корпуса русского языка и различных словарей позволяет выделить следующие основные смысловые отношения, выражаемые русскими бытовыми поклонами[106]: ‘благодарность’ и ‘признательность’; ‘уважение’ и ‘почтение’; ‘радость от встречи с адресатом’; ‘преклонение’; ‘смирение’; ‘подобострастие’; ‘просьба’. Отношение к адресату, выражаемое русскими бытовыми поклонами, бывает, как мы видим, и положительным, и отрицательным.

Отметим, что наречия, выражающие отношение к адресату, сочетаются с глаголами поклониться и кланяться, но не сочетаются с глаголом наклониться. Зато с последним хорошо сочетаются прилагательные и наречия, описывающие манеру исполнения движения. Дело в том, что глагол наклониться в норме описывает не жест, а незнаковое, физиологическое движение тела; ср. наклонился (но не *поклонился), чтобы рассмотреть лежащий на полу предмет; Он почтительно поклонился (*наклонился); Она низко поклонилась; Она низко наклонилась.

С точки зрения возможности выражения поклоном некоторого отношения нам представляется интересным следующий пример, взятый из романа Л. Н. Толстого «Война и мир»:

(1107) Анна Павловна приветствовала его <Пьера> поклоном, относящимся к людям самой низшей иерархии в ее салоне.

В этом предложении ни форма, ни манера исполнения поклона прямо не называются, а говорится лишь, что это был особой формы приветственный поклон. Поклон, исполняемый хозяйкой салона, Анной Павловной Шерер, потому и является особым, что выражает определенное отношение жестикулирующей к гостю салона, который занимает более низкое место в ее иерархии.

Менее тривиальными для смыслового анализа являются такие языковые описания поклонов, в которых прилагательные или наречия, употребленные для их квалификации или оценки, обозначают, на первый взгляд, физические признаки формы, например степень отклонения корпуса от вертикальной оси во время исполнения жеста или конечное положение тела, а по сути за номинацией поклона здесь стоят определенные отношения жестикулирующего к адресату, ср. сочетания низкий поклон/низко поклониться, глубокий поклон/глубоко поклониться, поклониться до земли, в ноги/ножки, в пояс, слегка и т. д., а также предложения (1108) Наконец вошел в комнату староста Дрон и, низко поклонившись княжне, остановился у притолоки (Л. Толстой. Война и мир) и (1109) «Здорóво, господа», — сказал Петр с веселым лицом. Все низко поклонились (А. Пушкин. Арап Петра Великого).

В подобных ситуациях читатель вынужден сам вычислять передаваемое поклоном отношение, основываясь на своих знаниях об участниках коммуникации, их физическом и психическом состоянии и взаимоотношениях, а также о возрасте, предпочтениях, установках, характере текущей коммуникативной ситуации, контексте, на фоне которого она разворачивается, принятых нормах и стереотипах поведения в данной культуре и др.

В ряде случаев задачу по дешифровке отношений облегчает нам говорящий или автор произведения, указывая словами одновременно и на степень отклонения, и на передаваемое отношение:

(1110) Он <Кутузов> кивнул головою, отвечая на низкий и почтительный поклон Балашова (Л. Толстой. Война и мир).

(1111) Федор Павлович и Миусов остановились. Монах с чрезвычайно вежливым, почти поясным поклоном произнес: — Отец игумен, после посещения вашего в ските, покорнейше просит вас всех, господа, у него откушать (Ф. Достоевский. Братья Карамазовы).

Остановимся на словах низкий / низко, глубокий / глубоко в сочетании со словами поклон / поклониться / кланяться и на тех смыслах, которые эти слова и словосочетания выражают. Судя по нашим материалам, глубокий / глубоко употребляется гораздо реже со словами поклон / кланяться, чем низкий / низко. Из проанализированных нами примеров глубокий встречается преимущественно в «Братьях Карамазовых» Ф. Достоевского:

(1112) Он <Дмитрий Карамазов> глубоко поклонился ему <старцу> и попросил благословения.

(1113) Старец Зосима вышел в сопровождении послушника и Алеши. Иеромонахи поднялись и приветствовали его глубочайшим поклоном, пальцами касаясь земли, затем, благословившись, поцеловали руку его. Благословив их, старец ответил им каждому столь же глубоким поклоном, перстами касаясь земли <…>.

В большинстве примеров из нашего материала речь идет, однако, не о глубоком поклоне, а о низком поклоне. Какова же разница между этими выражениями и жестами, которые они описывают? «Толковый словарь русского языка» С. И. Ожегова и Н. Ю. Шведовой, как, впрочем, и другие просмотренные нами толковые словари русского языка, определяет номинацию низкий поклон как ‘глубокий поклон, почти до земли’, а номинацию глубокий поклон — как ‘низкий поклон, почти до земли’. В самом деле, формы исполнения обоих названных поклонов очень похожи. Однако поклон называют глубоким, если угол наклона корпуса приближается к 180 градусам, то есть тело почти перегибается в пояснице и наклоняется почти до земли, так что пальцы жестикулирующего могут достать до земли, тогда как низкий поклон характеризуется меньшим углом наклона (порядка 90 градусов), то есть имеет несколько иную форму. Вот как описывает приглашение на танец А. Куприн:

(1114) Александров подбежал и низко поклонился, приглашая ее на танец (А. Куприн. Юнкера).

А вот описание низкого поклона у А. П. Чехова:

(1115) Кербалай <…> стоял на дороге и, взявшись за живот, низко кланялся навстречу экипажам и, улыбаясь, показывал свои белые блестящие зубы (А. Чехов. Дуэль).

Если попытаться реконструировать жесты низкий поклон и глубокий поклон, описываемые в предложениях (1114) и (1115), то следует, видимо, признать, что угол наклона туловища при исполнении этих жестов должен быть примерно 90° — вряд ли на бальный танец приглашали глубоким поклоном, поклоном до земли, а кланяться до земли, держась руками за живот, едва ли естественно. Таким образом, мы считаем глубокий поклон ниже низкого и соотносим его с земным поклоном 2. Сегодня, впрочем, глубокий поклон как бытовой жест вышел из употребления и остается только знаком религиозного почитания.

К сожалению, нам не удалось узнать историю происхождения выражения глубокий поклон. В (БАС 2012) это выражение соотносится со следующим значением прилагательного глубокий ‘очень сильный, достигший высокой степени своего проявления’. Возможно, наклоняясь столь низко, человек как бы «ныряет», с головой погружаясь в несвойственное ему пространство, то есть в пространство, располагающееся примерно от колен до земли. Поскольку большинство действий человек совершает в пространстве, ограниченном возможностью использования рук при ненаклоненном корпусе, то есть на расстоянии примерно от 1 м от земли до 1,7–1,8 м (величина среднего человеческого роста), пространство ниже и выше этих пределов не является для него привычным и удобным. Не случайно часто, чтобы найти или поднять упавшую мелкую вещь, мы встаем на колени, садимся на корточки, то есть перемещаем наше тело на другой уровень или, если угодно, в другое физическое пространство.

Семиотическая концептуализация тела в исполнении низкого поклона и глубокого поклона тоже разная, что видно по различию в смыслах, закрепленных в языке за обозначениями этих жестов. Так, низкий поклон исполняется для выражения ‘почтения’ в ситуациях обращения, приветствия или приглашения на танец, ‘признания вины’, ‘благодарности’ и некоторых других, а глубокий поклон выражает более глубокие чувства, например ‘преклонение’ или ‘глубокое почтение’. Отметим в этой связи нормальное согласование по смыслу, а чаще даже смысловое подчеркивание языковых обозначений низкого и соответственно глубокого поклонов с другими словами и словосочетаниями, выражающими те же смыслы в пределах одной сочинительной, пояснительной или уточняющей конструкции, ср.:

(1116) <…> — Я, Испанский Дворянин, не гнущий шеи пред роком, склоняю ее пред вами и говорю: простите мне, синьор, я вас обидел. — И с этим он низко поклонился Поталееву и протянул ему руку (Н. Лесков. На ножах).

(1117) <Богомолки> отвешивали Тихону Ильичу низкие, смиренные поклоны (И. Бунин. Деревня).

Как в любом поклоне, жестикулирующий не только физически становится ниже адресата, но и делает себя ниже адресата психологически. Этим он подает себя как человека менее значительного, более «мелкого» по сравнению с адресатом (ср. глагол преклоняться). И чем поклон ниже, тем более выпуклым предстает различие в статусах или в коммуникативных ролях участников ситуации.

Это различие вызвано либо объективными факторами (что бывает чаще — например, разным социальным или имущественным положением участников, половыми различиями, большой разницей в возрасте), либо субъективными, например, жестикулирующий признает себя намного ниже адресата, испытывая к ней или к нему соответствующее чувство, и значимого различия в социальном положении между ними может вовсе не быть. Исполнитель поклона ощущает себя глубоко обязанным адресату или виноватым перед ним, выражая намерение подчиниться воле адресата (ср. выражения идти на поклон/с поклоном).

В обоих случаях — и при низком поклоне, и при глубоком поклоне — соотносительный вес участников коммуникации остается одинаковым. По этой причине ни тот, ни другой поклон не может выступать как знак приветствия между равными — иначе нарушится существующее равновесие и коммуникативным акт может легко потерпеть неудачу. Точно так же не будет успешным коммуникативный акт и в случае, если поклон, необходимый в данной ситуации, не был исполнен и ожидаемого адресатом почтения в его адрес выказано не было.

С другой стороны, и не ответить на поклон, умышленно или нечаянно, тоже означает инициировать коммуникативный провал, поскольку отсутствие адекватной невербальной реакции со стороны адресата всегда вызывает у жестикулирующего чувство недовольства, обиды или возмущения. Аналогичным образом люди реагируют на не протянутую в ответ руку, на холодный или незамеченный взгляд в ответ на приветствие. Не отвечать на поклон невежливо, и такое поведение обычно воспринимается человеком как то, что адресат не хочет больше иметь дела и знаться с ним, ср. предложения (1118) Он больше со мной не здоровается; (1119) После ссоры он перестал подавать мне руку; (1120) Она сделала вид, что не слышала его приветствия, и прошла мимо и текст (1121) Пред крыльцом стояла куча мужиков, которые, при их <Висленева, герерала и генеральши> приближении, сняли шапки и низко поклонились. На их поклон ответили и генерал и его жена, но Висленев даже не притронулся к своей фуражке. — Они вам кланяются-с, а вы не кланяетесь-с, — сказал генерал. — Это не по-демократически-с и не хорошо-с не отвечать простому человеку-с на его вежливость. — Висленев покраснел, быстро оборотился лицом к мужикам, поклонился им чрезвычайно скорым поклоном и, ни с того ни с сего, шаркнул ножкой (Н. Лесков. На ножах).

О том же говорит и русская народная мудрость, ср. поговорки, пословицы, заповеди, наставления и иные речения: С поклона голова не заболит. Поклоны за поклоны отдавай: кланялись тебе занимаючи, наклоняешься и ты собираючи. Поклоном поясницы не переломишь.

Особо следует остановиться на подобострастном поклоне. «Словарь русского языка» С. И. Ожегова и Н. Ю. Шведовой дает следующее определение слова подобострастный: ‘раболепно-льстивый, угодливый, выражающий подобострастие’. Суть подобострастного поклона состоит в том, что его исполнитель подчеркивает свое зависимое положение от адресата по чрезвычайно важным позициям, показывая свою готовность исполнить любое желание адресата. Однако автор, описывающий данную ситуацию, считает, что исполнитель поклона поступает при этом недостойно, этически неприемлемо, то есть подобострастничает, см. предложения (1122) На каждый вопрос он отвечал с крайним подобострастием, низко кланяясь (В. Ажаев. Далеко от Москвы) и (1123) Пройдя мимо стоявших в парадной форме у дверей подобострастно кланявшихся ему камер-лакеев, Чернышев вошел в приемную (Л. Толстой. Хаджи-Мурат).

Поскольку назначением подобострастного поклона является подчеркивание превосходства адресата и собственного унижения признанием своей незначительности или ничтожества, этот поклон очевидно должен быть низким и манерно исполняемым, что подчеркивается сопутствующими поклону жестами, позами и взглядами (голова опущена, на лице должна быть улыбка, движение корпуса вперед медленное, тело долго не выпрямляется, глаза жестикулирующего смотрят на адресата и др.). Ср. также слова низкопоклонство, низкопоклонничать, низкопоклонник, которые описывают льстивое, угодливое преклонение перед кем-то (или чем-то), выражаемое речевым или иным действием. Эти слова говорят о том, что человек, ведущий себя таким образом, как бы низко кланяется перед кем-то.

Очень близким к словам низкопоклонничество и подобострастие является слово заискивание. Действительно, для глагола заискивать <перед X> можно предложить следующее толкование: ‘говоря с человеком Х, человек Y лестью и особой манерой поведения перед Х пытается добиться у него для себя выгоды’. А потому заискивающий поклон по форме и манере исполнения подобен подобострастному, хотя и отличается от него по смыслу, ср. предложение (1124) Она <Анна> видела, как он подходил к беседке, то снисходительно отвечая на заискивающие поклоны, то дружелюбно, рассеянно здороваясь с равными, то старательно выжидая взгляда сильных мира и снимая свою круглую большую шляпу (Л. Толстой. Анна Каренина).

Человек, исполняющий подобострастный поклон или заискивающий поклон, видимо, считает, что такое его поведение в данный момент перед «нужным» человеком будет ему выгодно, например будет способствовать его карьерному росту и движению вверх по социальной лестнице. Даже если при этом поклон не интерпретируется как подобострастный или заискивающий, все равно его исполнение перед некоей более высоко стоящей фигурой единственно ради достижения личной выгоды в норме квалифицируется как недостойное поведение, поскольку является прямой демонстрацией готовности жестикулирующего пойти на собственное унижение ради достижения выгоды. Ср., например, ощущения Анны, следующим образом переданные А. П. Чеховым в «Анне на шее»:

(1125) Или вдруг он <муж, Модест Алексеич>, весь покраснев, говорил ей <Анне> быстро: — Поклонись этой старой даме! — Но я с ней незнакома. — Все равно. Это супруга управляющего казенной палатой! Поклонись же, тебе говорю! — ворчал он настойчиво. — Голова у тебя не отвалится. — Аня кланялась, и голова у нее в самом деле не отваливалась, но было мучительно.

Бытовые поклоны как знаковые действия исполняются в норме в следующих ситуациях: приветствие, прощание, приглашение (сесть, пройти куда-либо, на танец и др.), принятие приглашения, выражение благодарности или согласия с предложением адресата, принесение ему извинения. Кроме того, бытовые поклоны используются в ситуациях выражения уважения, смирения, покорности или почтения в разговоре с вышестоящим или почитаемым человеком (в последнем случае жест обычно сопровождает другое действие, о чем еще пойдет речь ниже).

В русской культуре бытовые поклоны больше свойственны мужчинам. Согласно существующим правилам этикета в случае совершения поклона мужчина кланяется знакомой или только что представленной ему женщине, молодой мужчина (гораздо реже — молодая женщина) кланяется человеку более старшего возраста, а человек, стоящий ниже по социальной или служебной лестнице, кланяется вышестоящему. Дети кланяются взрослым; мужчина — мужчине или всем присутствующим в помещении лицам; женщина может поклониться женщине или всем присутствующим. Лицо любого пола, возраста и социального положения, желающее передать одно из приведенных выше отношений, может поклониться другому лицу любого пола и социального положения. Впрочем, сегодня в городе люди кланяются редко, а вот кивки, рассматриваемые как разновидности бытовых поклонов, стали весьма распространенными жестами, не имеющими, видимо, четких социальных ограничений.

Прежде, совершая поклон, мужчины снимали или приподнимали головной убор и держали его в руке во время исполнения жеста. Сопутствующий жест «снятие головного убора» в качестве этикетного знака был весьма распространен главным образом в Европе (остается распространенным и сейчас). Мусульмане и иудеи голову не обнажали. Что же касается «женского стандарта», то еще в прошлом веке «сохранялся устойчивый запрет выходить женщине из дому с непокрытой головой. Причем этот запрет существовал и там, где мужчины обнажали голову, и там, где не обнажали» (Байбурин, Топорков 1990, 86).

В истории культуры головной убор вообще наделен особыми символическими свойствами; в частности, отсутствие было знаком социальной неполноценности или некоторого особого состояния человека А «снять шапку» перед человеком означало проявить уважение или сделать себя ниже того человека, которому адресуется этот жест (там же, 87). Снятие же мужчиной головного убора при входе в дом и сегодня является знаком уважения к дому и людям, находящимся в нем.

Правила этикета, касающиеся снятия головных уборов при поклоне, в наши дни не являются столь строгими, например, мужчине при исполнении поклона снимать шляпу не обязательно. Женщины, как, впрочем, и дети, совершая поклон, не снимали и не снимают головного убора. Возможно, это связано с тем, что в целом ряде культур, в частности славянских, непокрытые женские волосы связываются с неприличным поведением и грехом. Не случайно в православной церкви мужчина должен обязательно находиться с непокрытой головой, а женщина, наоборот, должна быть всегда с покрытой головой.

Поклоны, особенно приветственный поклон, часто сопровождаются улыбкой, приветливым выражением лица и типом голоса, соответствующими передаваемому отношению или разворачивающейся ситуации, ср.:

(1126) Я сделал поклон, стараясь, чтобы это был приятный и в то же время исполненный достоинства поклон, и голосом заговорил достойным и приятным… (М. Булгаков. Театральный роман)

(1127) Виконт поклонился и учтиво улыбнулся (Л. Толстой. Война и мир).

(1128) Форова обтерла глаза и, низко поклонясь, сказала смиренным голосом: — Да, я говорю Бог знает что, простите Христа ради меня, дуру, что я вам досаждаю (Н. Лесков. На ножах).

За бытовым поклоном может следовать протянутая для рукопожатия рука или уместная к данному случаю речевая реплика. При совершении поклона необходимо какое-то достаточно короткое время смотреть на адресата. Однако если поклон выражает ‘смирение’, ‘вину’ или каким-либо образом подчеркивает зависимость жестикулирующего от адресата, то сначала взгляд жестикулирующего падает на адресата, а затем глаза очень быстро опускаются вниз.

Как и другие жесты, бытовые поклоны могут быть охарактеризованы с семиотической точки зрения. Выше были описаны поклоны-эмблемы, то есть жесты, которые имеют самостоятельное лексическое значение и могут исполняться без сопровождения речи. Есть поклоны-регуляторы, управляющие ходом процесса коммуникации (например, кивок, которым адресат выражает принятие информации и предлагает адресанту продолжать говорить). Но чаще всего поклоны выступают в функции жестов-иллюстраторов, точнее аккомпаниаторов, то есть жестов, сопровождающих речь и структурирующих ее. Например, адресат выражает согласие с помощью кивка и слова хорошо.

Молчаливый поклон употребляется, когда вербальная коммуникация уже закончилась или когда адресант отвечает на жест или произнесенную фразу партнера, см. примеры (1129) — (1131):

(1129) Я взял пачку авторских экземпляров, пожал руку Рудольфи, откланялся молодому человеку, <…> задом тронулся к выходу, ударился локтем об стол и вышел (М. Булгаков. Театральный роман).

(1130) Я подумал о том, что не худо бы было и на нее попытаться произвести хорошее впечатление, благо это заодно, и отвесил вежливый поклон, но он как-то прошел незамеченным (М. Булгаков. Театральный роман).

(1131) — Через полчаса разразится страшная гроза, — сказала она… — Вам придется остаться. — Он молча поклонился ей и положил шляпу (А. Куприн. Страшная минута).

Когда поклон, равно как и его редуцированный вариант, получивший в русском языке особое название — полупоклон, выступают в качестве эмблем или иллюстраторов, они подчеркивают определенное отношение жестикулирующего к адресату, в частности особую значимость для него данного адресата, и являются невербальными знаковыми свидетельствами уважения, почтения или преклонения. Можно что-либо с поклоном подать, можно протянуть или принять что-то с поклоном и т. п., ср. предложения (1132) Хозяин бросился к величавому дворецкому, выхватил из рук у него поднос, сам наполнил золотую чарочку и подал ее с поклоном государю (А. Пушкин. Арап Петра Великого); (1133) Хорошенькая девушка в очках, научный сотрудник Лена Блажко, варила в большой колбе кофе <…> и с изящными полупоклонами, как гейша, подавала собеседникам (В. Дудинцев. Белые одежды) и (1134) Завидев приближающуюся Элли, из толпы танцующих вышел красивый высокий старик <…> и с поклоном сказал: — Я и мои друзья празднуем сегодня освобождение нашей страны от злой волшебницы. Осмелюсь ли просить могущественную фею убивающего домика принять участие в нашем пире? (А. Волков. Волшебник Изумрудного города).

Выше мы представили основные классы, или типы, русских бытовых поклонов, обсудили форму, значение, языковые номинации и типовые ситуации употребления отдельных представителей этих классов. Конечно, нами были описаны далеко не все разновидности бытовых поклонов, не все ситуации употребления и не все смысловые разновидности поклонов, но, однако, проанализировав все же большую группу бытовых поклонов, мы можем заключить, что инвариантом всех передаваемых ими отношений (напомним, что именно передаваемое отношение придает поклону символический характер и отличает его от утилитарного незнакового физиологического движения наклона) является ‘признание жестикулирующим адресата более значительным и важным лицом, чем он сам, добровольное понижение своего статуса и повышение статуса адресата’.

К сожалению, инвариантное значение классов жестов, таких как улыбки, поцелуи или бытовые поклоны, в жестовых словарях и справочных описаниях жестов, как правило, не указывается. Между тем именно эта смысловая характеристика делает бытовые поклоны чрезвычайно важными жестами не только в русской, но в и других культурах, и не только в религиозной сфере, но и в светской. И хотя в настоящее время многие единицы из этого класса вышли или постепенно выходят из ранее частого и чуть ли не повсеместного употребления в России и во многих других странах (что, видимо, вызвано социальными и историко-культурными причинами, такими как стирание сословных границ в обществе, демократизация и уравнивание людей в правах, обретение людьми внутреннего чувства свободы и независимости и др.), они, во-первых, не утратили своей значимости и популярности в других, более традиционных общественных формах, этносах и культурах, а во-вторых, не перестали быть социальными, культурными и семиотическими фактами нашей жизни.

Еще два класса вежливых невербальных знаков образуют жесты приветствия и прощания.

Люди, заинтересованные в том, чтобы их взаимодействие с другими людьми было успешным, уделяют большое внимание не только тому, что они говорят, но и тому, как они говорят и как ведут себя во время общения. Общая тональность беседы, поведение собеседников, знание культурных традиций и общественных норм, личных вкусов и привычек и многое другое — все это обуславливает гладкость общения и направлено на достижение определенных коммуникативных целей. Коммуникация людей всегда осуществляется в определенных рамках, которые задаются (часто неявными, или, как лингвисты любят говорить, имплицитными) нормами и допущениями, определяющими структуру и содержание правил ведения коммуникации и информационного обмена. Среди них выделяются правила трех видов. Это (А) языковые правила, которые отвечают за построение естественно-языковых высказываний и текстов, адекватно (правильно и идиоматично) отображающих данный смысл, это (Б) коммуникативные правила, регулирующие речевое и неречевое поведение людей, участвующих в актуальной коммуникации, и, наконец, это (В) социальные регламентации и запреты, которые циркулируют в данном обществе и которым подчиняется поведение его членов. Последние два типа правил и составляют основу понятий этикета и этикетных правил. Ситуации, в которых применяется этикет, получившие название этикетных ситуаций, — это сфера бытования этикетных знаков и область применения этикетных правил. Поведение людей в этикетных ситуациях, подчиняющееся нормам и правилам, принятым в данной культуре или данном коллективе, называют этикетным поведением. Одним из важнейших свойств этикетного поведения является то, что оно всегда нацелено на достижение коммуникативного успеха: оно призвано сделать человеческую коммуникацию максимально гладкой и комфортной. В случае же неэтикетного поведения в этикетных ситуациях, то есть когда человек пренебрегает этикетными нормами и правилами в ситуациях, в которых следование им признается необходимым, коммуникация обречена на неуспех или попросту провал.

Далее мы рассмотрим два типа этикетных ситуаций и конституирующие их элементы, а именно невербальные приветствия и прощания.

Невербальные приветствия и прощания — это не отдельные этикетные знаки и даже не комплексы знаков, значение и назначение которых проявляется лишь тогда, когда люди по какой-то причине их не исполняют. По большей части невербальные приветствия и прощания представляют собой целые комплексы, состоящие из невербальных знаков разных типов, причем нередко в определенных сочетаниях с вербальными знаками или высказываниями, образуя с последними смешанные семиотические акты.

Эти комплексы построены по определенным правилам, и люди используют их в коммуникации с конкретной целью, а именно, чтобы, вступая в контакт с человеком или выходя из такого контакта, дать понять партнеру, кто они друг другу, в каком социуме или культуре живут, чтобы снять напряжение от неожиданной встречи или успокоить партнера.

Отклонения от существующих в данной культуре и социуме этикетных норм, относящихся к невербальным приветствиям и прощаниям, плохо переносятся людьми не только потому, что разрушают личные связи, — такие отклонения затрагивают систему индивидуальных и общественных отношений в целом. Ср., например, предложения, которые свидетельствуют об этом: Борис давно не подает ему руки; Я с ним больше не целуюсь, только здороваюсь за руку, да и то не всегда; Мама меня и обняла, и поцеловала, а отец только буркнул «Здравствуй»; Отвечая на приветствие, он поклонился и сразу отошел в сторону.

Для успешной коммуникации акты приветствия более важны, чем акты прощания, поскольку то, как люди поздоровались, в значительной мере определяет характер и стиль их дальнейшего общения. Поэтому далее мы больше внимания уделим классу невербальных приветствий в целом и отдельным жестам приветствия.

Полный, нередуцированный невербальный акт этикетного приветствия включает в себя несколько стадий (их количество разнится в зависимости от того, является приветствие дальним или ближним):

(А) взгляд и узнавание на расстоянии;

(Б) приветствие на далеком расстоянии, осуществляемое с помощью таких жестов, как поднять брови, поднять шляпу, помахать рукой, или таких жестов, как высунуть язык (приветствие, ранее принятое в Тибете[107]);

(В) пространственное сближение (проксемное знаковое поведение);

(Г) приветствие на близком расстоянии (типа жестов из класса рукопожатий или разных видов поцелуев).

Многие исследования, однако, показали, что нет такой культуры, где была бы этикетно обязательной реализация сразу всех стадий акта приветствия. Обычно люди ограничиваются двумя-тремя из них, то есть пользуются редуцированными приветствиями.

Описывая отдельные жесты приветствия или прощания, важно соотнести их с разными характеризующими их признаками и разными типами социальных, культурных, этнических и иных связей.

В группе признаков, используемых при описании знаков и актов приветствий, выделяются следующие: возраст и пол участников коммуникации, их образовательный или имущественный ценз, культурная ориентация, национальная, религиозная, этническая или кастовая принадлежность. Важен также тип отношений между коммуникативными партнерами, например родственники они или нет, знакомы ли они или наличествуют ли между ними связи, которые в норме сохранились сегодня только как реликтовые (например, в некоторых русских и украинских семьях дети, приветствуя мать, целуют ей руку).

В соответствующих правилах невербального этикетного поведения должны отражаться также некоторые количественные показатели (например, двое приветствуют друг друга, двое приветствуют третьего, один здоровается со многими и т. п.), указываться география жестов, их общественная оценка.

В разных районах Земли люди, приветствуя друг друга, обозначают жестами свои чувства к другому человеку. При этом, согласно принятому в этих странах этикету, они либо близко подходят друг к другу, либо находятся на почтительном расстоянии один от другого; принимают свойственные только для данной или близкородственных культур позы, смотрят в лицо или в глаза неодинаковое количество времени, а то и вообще не смотрят один на другого.

В то же время бывают ситуации, когда культурным или национальным стереотипом и этикетной нормой поведения является отсутствие невербальных приветствий. Например, если индивидуальные связи между людьми очень тесные, как у членов одной семьи, или если люди очень часто встречаются друг с другом, то может отпасть необходимость в жестовом (но никак не в словесном) обозначении входа в контакт. Родители и дети, просыпаясь утром, не протягивают друг другу руки для приветственного рукопожатия; не делают этого также рядом живущие и каждое утро встречающиеся в подъезде соседи. Чем слабее проявляются человеческие связи, чем дальше друг от друга отстоят люди по своему общественному положению и чем более ритуализованной, церемониальной и регламентированной является культура, тем большее значение имеют в культуре невербальные способы вступления в коммуникативный контакт и строгость их использования.

Ниже мы остановимся на одном примере, иллюстрирующем поведение в акте приветствия представителей одной ритуальной, или церемониальной, культуры. Этот пример в несколько модифицированном виде взят из работы современного английского исследователя жестов и ритуалов П. Коллета (Collet 1983).

В 1887 году французский исследователь, этнограф и дипломат Луи Бинжер покинул тогдашнюю французскую колонию Сенегал с идеей присоединить к Франции землю моси. Народ моси — это исконно суданцы, которые в XI веке пришли, по всей видимости, с юга Судана в район Верхней Вольты (там, где ныне государство Буркина-Фасо) и Нижней Вольты (Белая и Красная Вольта). После нескольких месяцев путешествия Бинжер приехал в деревню Банема, недалеко от города Уагадугу (ныне столица государства Буркина-Фасо). Живя у знакомого в этой деревне, Луи Бинжер часто посещал столицу и однажды получил аудиенцию у императора народа моси Мого Наба. По воспоминаниям Бинжера, император проводил очень много времени, принимая посетителей. Вот как сам этнограф описывает типичный прием гостей у императора: «Ранним утром, около шести, звуки тамтама извещают, что Мого Наба проснулся. Сразу после завтрака его рабы и женская часть семьи идут в его хижину, чтобы его поприветствовать. Затем наступает очередь иностранцев, людей из соседних районов, лиц, пришедших к императору с какими-то ходатайствами и просьбами. Они садятся на корточки перед местом, где состоится прием, и сидят так до тех пор, пока к ним не выйдет император. Если людей собралось много, то один из слуг императора, обычно тот, кто помоложе, идет известить императора о посетителях. Выйдя к ним, Мого Наба медленно садится на специальную подушку, одновременно окидывая приветственным взглядом собравшихся людей. А те, пока император усаживается, щелкают пальцами. После того как император сел, его посетители сразу бросаются в направлении окружающих императора многочисленных рабов и придворных и падают перед императором лицом вниз, прямо на землю, покрывая голову пылью. Затем они по очереди приподнимаются и кладут к ногам императора вместе с петициями разные дары; величина дара обычно зависит от весомости прошения. После подношения даров тот молодой человек, который сообщил императору о прибытии гостей, произносит примерно следующий текст: „Такой-то и такой-то принес Тебе, мой Император, раковину каури (каури — это моллюск. — Авторы) или мясо быка; он хочет говорить с Тобой“. Император в ответ говорит что-то похожее на „Спасибо“ и уходит в хижину, где и происходит его беседа с гостями».

Это весьма необычное для европейцев приветствие — падание на колени, посыпание головы пылью — удивило этнографа. Впрочем, замечательно даже не то, что такая форма невербального приветствия была характерна для многих народов Африки XIX века, а то, что она сохранилась там по сей день. Сегодня, как пишет П. Коллет, каждый день в столице Уагадугу начинается с утренней церемонии «Ouend pous yan», или, в переводе с языка моси, «Солнце (Божество) встает». Ранним утром кучер выводит лошадь императора, седлает ее и ведет за стены дворца. Затем кучер, придерживая руками вожжи, садится на корточки. Около семи начинают приходить какие-то вожди и министры. Они собираются в небольшие группы недалеко от того места, где находится кучер с лошадью. На вождях и министрах надеты специальные шапочки — символ Императора, и все они в длинных платьях. Эта одежда является невербальным знаком принадлежности людей к высшему обществу; у министров имеется также свой отличительный знак — они носят небольшой меч.

С началом церемонии все пришедшие знатные люди медленно передвигаются к месту встречи с императором, кучер же по-прежнему остается сидеть на корточках рядом с лошадью. Три пажа выходят из двери дворца, неся перед собой императорские регалии и большую подушку. Они кладут их на подушку, служащую одновременно своеобразным троном, после чего под аккомпанемент барабанов и скрипок выходит сам император. На нем красное платье, украшенное свисающими серебряными кисточками. Стреляет пушка, и это знак того, что подчиненным разрешается приблизиться к императору. Оставив на месте свои шапочки, обувь и мечи, прибывшие (большая их часть) начинают медленное синхронное совместное движение к императору и останавливаются перед императором в приветствии, называемом kantisse, или poussi-poussi. А именно, люди садятся на землю, располагая обе ноги слева или справа от корпуса, и начинают тереть ладони рук в синхронном движении. Через какое-то очень короткое время они, по-прежнему сидя, наклоняются вперед с согнутыми руками и сразу же пальцами ударяют 12 раз о землю, после чего снова потирают ладони в круговом движении и идут назад к самой границе места приема, где садятся еще раз.

Наступает очередь самых важных министров и вождей. Они тоже оставляют все принесенное с собой на местах и начинают движение к императору, затем останавливаются перед ним и исполняют приветствие poussi-poussi точно таким же образом, как и первая группа, после чего возвращаются на свои места.

Все движения знатных людей — очень медленные, элегантные и оставляют, по словам П. Коллета, «ощущение трепета перед императором». Пока знатные люди приветствуют императора, пажи поднимают и опускают края своих одежд в веерном движении, их большие пальцы рук отодвинуты в сторону. По окончании первого раунда церемонии император уходит, а кучер встает, расседлывает лошадь и уводит ее. Позже император появляется снова, но одетый уже в белое, и начинается второй раунд церемонии. С окончанием этого раунда церемония приветствия заканчивается.

Poussi-poussi исполняется также и в быту — гостями перед хозяевами. Люди исполняют этот ритуал уважения, разувшись и сидя на земле, их большие пальцы рук направлены в сторону. Затем они бьют руками о землю 3–4 раза, причем руки могут не касаться земли, а лишь изображать контакт с землей, располагаясь очень близко к земле. Гости тоже 3–4 раза потирают ладони, а иногда, как это было в старые времена, 3–4 раза щелкают пальцами. В некоторых районах еще сохраняется обычай посыпать пылью голову, но этот жест почтения, пожелания богатства и мира сегодня не является обязательным.

В пределах одной культуры часто различаются отдельные формы и способы приветствия у мужчин и у женщин. Так, узбекское вербальное приветствие часто сопровождается у взрослых мужчин рукопожатием, а у женщин — похлопыванием по плечу, причем мануальное мужское приветствие по узбекскому этикету должно сочетаться с открытой, широкой улыбкой.

Как отмечает венгерский лингвист и культуролог Ф. Папп, венгерские женщины при встрече или прощании с хорошей знакомой или родственницей, которую они давно не видели, часто целуют друг друга, тогда как мужчины, если не считать встреч после долгой разлуки самых близких родственников — отца и сына, например, — в таких ситуациях никогда при встрече не целуются (Папп 1985, 547).

У русских мужчин при приветствии и прощании обычно пожимают руки, а типичные женские приветствия — это поцелуи. Уходящим сейчас является жест приветствия троекратный поцелуй.

В Иране женщина вообще не должна пожимать руку мужчине, и относится это не только к рукопожатию как к знаку приветствия, но и, скажем, к рукопожатию спортсменок во время ритуала награждения их мужчинами (см. (Shiffrin 1974)).

В Египте мужчина, встретив женщину, может поцеловать ее на глазах других людей, только если она ему мать, жена или сестра, причем этот жест по времени должен быть очень кратким. А в Афганистане повсеместно принято более продолжительное и иное по форме приветствие, а именно тройной поцелуй в щеку: в левую, в правую и снова в левую.

Часто встречающееся на севере и юге США приветственное объятие hug (подробное описание этого жеста см. в § 7 гл. V) редко можно увидеть в средней части этой страны. Не очень популярно это объятие и в центральной части России, между тем как в Германии, опять же по нашим наблюдениям, оно встречается часто.

Межкультурные этикетные гендерные различия хорошо видны на примере приветственных поцелуев[108]. На Востоке мужчины-друзья часто при встрече целуют друг друга в щеки, однако в некоторых районах Азии поцелуи считаются интимно-сексуальными жестами и их на публике избегают. Интересно, что у индейцев тапуйа поцелуями обмениваются только мужчины, однако используют их не как знак приветствия, а как знак мира. Во Франции в щеку при приветствии в буквальном смысле не целуют, а просто щеки́ касаются, причем не всегда губами, а часто тоже щекой. Иными словами, реально приветственного жеста поцелуя в щеку в нашем понимании в этой культуре может не быть. Однако происходит нечто вроде имитации этого жеста.

В Венгрии на улице раньше при приветствии обычно целовались только женщина с женщиной, но в наше время юноша может поцеловать девушку, встретившись с ней. В Голландии почти сплошь встречи и прощания сопровождаются рукопожатиями; так принято здороваться и прощаться даже среди детей. Однако с близкими друзьями женщины целуются, тогда как мужчины в норме этого не делают. Пожилые поляки наклоняются, чтобы поцеловать руку женщине, особенно замужней. Близкие подруги-женщины коротко обнимаются и целуют по разу друг друга в каждую щеку. А в Португалии среди мужчин распространены приветственные шлепки по плечу: рукопожатия вне официального общения применяются относительно редко, хотя этикетно, в отличие от приветственных поцелуев, они вполне допустимы. Любопытно, что в Португалии у мужчин принят весьма необычный жест, напоминающий поцелуй: им жестикулирующий показывает хозяйке, что очень доволен ее обедом. В конце еды мужчина может также как бы поцеловать боковую строну указательного пальца, затем ущипнуть мочку уха двумя пальцами — тем, который он только что поцеловал, и большим.

Разумеется, внутри одной культуры далеко не для всех жестов приветствий отмечены гендерные различия в форме или смысле. Так, в Индии в знак приветствия и в знак прощания и мужчинами, и женщинами исполняется один и тот же традиционный жест анджали (форма «руки с прижатыми одна к другой ладонями направлены пальцами вверх; кончики пальцев находятся на уровне бровей, руки обычно разведены так, что их части от кисти до локтя располагаются горизонтально или под углом примерно 50–60 градусов друг к другу; голова чуть наклонена вперед»).

Анджали в индуистском сознании сближается с рукопожатием, однако те индусы, которые ориентированы на западные формы поведения, жестом анджали не пользуются, а применяют рукопожатия (правда, исполняют рукопожатия только мужчины, причем не очень старые и не близкие родственники).

Значимым для невербальных приветствий является также параметр «тип ситуации». Свою национальную и культурную специфику имеет, например, церемония встречи гостей (мы уже видели это на примере жеста моси poussi-poussi). Так, по данным работы (Duranti 1992), самоанцы из Западного Самоа в этом случае совершают очень сложный ритуал, состоящий из серии вербальных и невербальных актов, объединенных общим смыслом инкорпорации, или включения, в сообщество. Любой гость у самоанцев принимается как член группы, как человек, уже интегрированный в существующий коллектив. Неожиданный приход гостя возвещается громким криком живущего в доме человека, старшего по возрасту, после чего дети или прислуга бегут за специальными циновками, чтобы человек мог сесть. Смотреть на старших по рангу у самоанцев не принято. Гостю положено сразу же сесть, причем сидеть внутри помещения полагается скрестив ноги, а бедра должны быть обернуты особым материалом, ‘ie, и это касается в равной степени как женщин, так и мужчин. В формальных ситуациях только вождям и другим лицам того же ранга разрешается сидеть по-другому, а именно нога на ногу, а мужчины иногда сидят с одной ногой, покоящейся на бедре другой. В каждом случае важно не выставлять ноги в направлении адресата. Только после того, как вошедший сядет, он произносит словесные формулы приветствия, хотя еще до всех формальных приветственных формул хозяева могут спросить гостя о том, как тот живет, о его близких, об их самочувствии, сказать несколько приятных гостю слов про его или, чаще, ее внешний вид или одежду.

Остановимся на особенностях самих форм невербальных приветствий. Тут даже в сравнительно гомогенной группе людей возможны значительные расхождения в поведении. Например, американцы, как показывают наблюдения, проведенные в Америке Г. Е. Крейдлиным и подтверждаемые ответами американских студентов на вопросы специально составленной анкеты, легко отличают невербальные стиль общения и приветствия коренных латиноамериканцев, «испанцев», как они их называют, от приветствий белых американцев, или «anglo». По данным антрополога Р. Шатера, уже внутри самой латиноамериканской культуры наблюдается весьма значительная вариативность форм и способов приветствий. Например, костариканцы гораздо больше любят касания, чем панамцы, а панамцы — более «трогающий» народ по сравнению с колумбийцами (Shuter 1976, см. об этом также (Крейдлин 2002)).

А вот еще примеры. Маори из Новой Зеландии встречают и провожают людей, обнимая их за шею и плача (Fraser 1919). В статье (Hall, Whyte 1960) приведен следующий любопытный случай культурного несоответствия в актах касания у двух народов, которое имело своим последствием серьезную коммуникативную неудачу: «Однажды один американский бизнесмен, находившийся с деловым визитом на острове Ява, был приглашен на коктейль. И здесь американец, сам того не желая, разорвал невидимые культурные канаты, которые определяют границы приемлемого поведения. Он хотел завязать деловые отношения с одним из бизнесменов — жителем Явы — и успешно продвигался в намеченном направлении. Однако когда вечер уже близился к концу, американец положил руку яванцу на плечо, причем сделал это в присутствии других людей. Такое поведение было сочтено совершенно беспардонным и унижающим достоинство человека, поскольку нарушало давний традиционный этикет. И хотя американский бизнесмен почти сразу же принес своему яванскому коллеге самые искренние и изысканные извинения, завязать деловые отношения уже было невозможно» (перевод наш. — Авторы).

Культурные расхождения в этикетных жестах приветствия и прощания по сути являются различиями в семантике или прагматике самих жестов, а также в функциях и степени значимости тактильного поведения в целом для данной культуры. Если трогать человека у данного народа является культурной нормой, то касание партнера в акте коммуникации не может интерпретироваться в языке тела этого народа как вторжение в личную сферу человека (о понятии личной сферы см. в работе (Апресян 1986)).

Если вернуться к какой-то одной конкретной культуре, например к русской, то, помимо уже отмеченных, на значение и интерпретацию жестовых приветствий и прощаний особенно влияют следующие факторы:

(1) какая часть тела и какую трогает.

Поцелуй руки очевидно имеет не ту же семантику, что поцелуй в губы. Это точно так же, как если мужчина и женщина идут, взявшись за руки, то данная поза значит одно, а когда женщина идет рядом с мужчиной и берет его под руку, то такая поза значит совсем другое;

(2) продолжительность жеста.

Предложения Он задержал ее руку в своей и Он быстро отдернул руку имеют, конечно, совершенно разные осмысления. Жест продолжительный поцелуй в губы не синонимичен жесту быстрый поцелуй: если первый — это, бесспорно, жест выражения любви, то второй такого смысла не имеет;

(3) имеется ли, помимо касания, давление (сжатие) руки партнера, и если да, то насколько сильное.

Рукопожатие «вялой» рукой — это одна разновидность жеста, ср. (1135) Он всегда был очень приветлив и всегда при встрече всех целовал, даже если вчера с этим человеком виделся. А если не целовал, то неизменно протягивал вялую руку для рукопожатия, и пожимать эту руку было так же приятно, как связку подогретых сарделек (В. Качан. Роковая Маруся), а сильное рукопожатие «мужской» рукой — совсем другая;

(4) происходит ли движение после того, как произошел контакт, и если да, то какое.

Во время рукопожатия некоторые мужчины трясут сцепленными вместе руками — это, например, часто бывает при произнесении каких-то поздравительных слов. Иногда они дружески поглаживают, пошлепывают или похлопывают руку другого человека. Поглаживание — это всегда движение вдоль поверхности тела, а шлепок — это отрывистый, быстрый, не очень сильный однократный удар. Приветственное похлопывание по плечу — это обычно три-четыре удара, слабые по силе и наносимые по одному и тому же сегменту области плеча; важную роль в этом жесте играет звук. Объятие может сопровождаться поглаживанием спины;

(5) присутствуют ли при касании посторонние люди, и если да, то кто они.

Рукопожатия совершаются как на людях, так и вне посторонних глаз. Однако в случае, когда та же жестовая форма имеет другое значение, например когда она обозначает ‘пари’, при котором сцепленные руки следует разбить, присутствие по меньшей мере еще одного, третьего человека, «разбивающего», почти обязательно (иногда роль третьего берет на себя один из участников действия). О социальном контексте, в котором могут исполняться разного рода касания в жестах-поцелуях, мы уже говорили в § 7 гл. V;

(6) тип социального контекста, в рамках которого происходит касание.

Прикосновение к руке скорбящего человека или касание рукой его плеча в ситуации похорон на кладбище или в ходе траурной церемонии, где слова неуместны, — это не простой акт невербального приветствия, но синкретично выражаемые этими жестами сочувствие и утешение, то есть это знаки солидарности и единения с адресатом жеста в общем с ним горе;

(7) характер стиля невербального поведения и взаимоотношений между партнерами.

В каждом этносе и каждой культуре существуют жесткие нормы, предписывающие, кто, кого, как и когда может трогать. Из наиболее типичных социальных жестов приветствия назовем пожать руку, поцеловать руку, положить руку на плечо, снять шляпу. К социальным жестам относятся также разнообразные кивки и поклоны, иногда сопровождаемые прикосновением к телу адресата. Любопытно, что языковое отображение большинства этих жестов не только обычно намного богаче невербального, но и выражает смыслы, отличные от этикетных или дополняющие этикетные. Так, в предложении (1136) «Но вы! Кто же вы, наш ангел, наше Провиденье?» — восклицала вдова, покрывая поцелуями руки императрицы (М. Алданов. Бегство) сочетание покрывать поцелуями руки — это, конечно, не экспрессивное приветствие. Но это и не просто выражение почтения перед царственной особой — это знак особой благодарности за оказанное ею благодеяние. А в русском дворянском обществе дети, почтительно целуя родителям руки, благодарили их за обед.

Нейтральным стилем для жестов приветствий (а также для жестов прощаний) является не интимный и не функционально-деловой, а дружеское общение и сопряженная с жестами теплота взаимоотношений. Именно здесь человек, полностью контролируя свои действия, более свободен в выборе жестов-касаний по сравнению с другими невербальными стилями и отношениями и более толерантен к возможным отклонениям от нормы. На уровне дружеского общения, когда ранее уже были не просто завязаны какие-то контакты, а установлены тесные отношения между партнерами, люди вполне открыты для дальнейшего разнообразного по форме невербального подтверждения своих симпатий друг к другу.

Смысловой инвариант всех социальных жестов приветствий не пуст, и в первом приближении его можно сформулировать так: ‘демонстрация признания другого человека как имеющего определенный социальный статус (в частности, признание в коммуникативном партнере женщины, признание у адресата статуса «высокого лица», например религиозного, подчеркивание равенства статусов с адресатом и т. п.) и установление связи или единения с адресатом (например, участие с ним в каком-то деле)’.

Используемые в данном языке тела жесты приветствий и прощаний можно разбить на классы и построить их семиотически содержательную внутриязыковую типологию, основанную на универсальных оппозициях. Так, по степени закрепленности в обществе эти жесты делятся на социальные и индивидуальные, по уровню формализованности исполнения — на регламентированные и нерегламентированные, по отношению к прошлому — на традиционные и нетрадиционные (инновации), по отношению к другим культурам — на исконные и заимствованные, по характеру семантики и манере исполнения — на экспрессивные и неэкспрессивные, по длительности — на долгие и краткие, по форме — на полные и редуцированные и др.

Не только жесты, но и этикетные акты приветствий и прощаний тоже вполне поддаются содержательной классификации. Они различаются объемом и плотностью, то есть количеством и частотой исполняемых в них жестов, наличием / отсутствием обязательного для них речевого сопровождения — в виде свободных речевых выражений, жестких речевых формул, параязыковых клише и др. Они дифференцируются по числу или структурной конфигурации лиц, участвующих в данном коммуникативном акте (с такими возможными значениями для актов приветствий, как «один здоровается обязательно с одним», «один здоровается обязательно с более чем одним, но по отдельности с каждым», «один здоровается сразу с группой людей» и др.). Приветствия и прощания можно классифицировать также на основании социального контекста, в котором эти акты исполняются, например совершается приветствие в семье, на улице, в транспорте или в учреждении, либо разграничивать их по личностным характеристикам или по общественным статусам участников данного акта и др.

Ниже мы рассмотрим только две оппозиции, а именно деление жестов приветствий на симметричные — знаки солидарности и несимметричные — знаки уважения, а также на жесты близкого приветствия и жесты далекого приветствия.

Во время исполнения симметричных жестов приветствий обе стороны производят тождественные или сходные невербальные знаковые действия, а во время несимметричных приветствий один из участников выполняет действия, которые другой не выполняет. Несимметричное приветствие в зависимости от значений таких признаков, как возраст, пол, положение тела (например, наклонное оно или прямое), тип взгляда (скажем, прямой или в сторону) и многих других, интерпретируется как выражение доминации или, наоборот, подчиненного положения одного из коммуникативных партнеров. При симметричных жестах использование признаков, определяющих доминацию или подчинение, по правилам этикетного поведения, во всяком случае в известных нам культурах, не допускается. Избираемый способ приветствия или прощания здесь обусловлен исключительно личными отношениями партнеров и тем, как они представляют место свое и своего партнера в некоторой иерархии.

Приветствия (а также прощания) солидарности не являются, однако, идеально симметричными хотя бы по той простой причине, что кто-то всегда первым начинает приветствие, а другой его подхватывает (см. об этом подробно в работе (Collet 1982)). Инициатива всегда принадлежит одному из партнеров, причем то, кому именно, зависит от обстоятельств, которые, как нам представляется, едва ли поддаются разумному исчислению. Например, релевантными оказываются следующие ситуации: один человек приходит к другому в гости сам по себе, с другом или подругой. Или: один вынужден подойти к другому на улице или в коридоре служебного помещения, один узнал другого, увидев в театре, или один узнал другого, увидев в ресторане, и т. п. Все эти ситуации сопровождаются приветствиями. В подобных <квази>симметричных солидарных приветствиях инициатива имеет смысл ‘приглашение к взаимодействию, диалогу’, а в несимметричных приветствиях уважения инициатива выражает идею ‘просьбы’ или ‘прошения’. Жест — приглашение к взаимному приветствию протянуть руку для рукопожатия часто прочитывается как знак положительного отношения к адресату[109], а та же жестовая форма, используемая в качестве приглашения к прощанию, может, наоборот, интерпретироваться как проявление негативных чувств к адресату (Knapp 1973).

Симметричные жесты приветствий отличаются друг от друга и условиями употребления. Например, предварительные действия, которые иногда предшествуют рукопожатиям (скажем, снятие перчаток или головного убора), могут быть проделаны одним из участников диалога, когда партнера перед ним нет, а действия, предваряющие жесты прощания или расставания, неизбежно выполняются в компании другого участника (последнее наблюдение принадлежит замечательному немецкому социологу Э. Гофману (Goffman 1971)).

Взаимные симметричные касания, такие как мужские рукопожатия, могут нивелировать различия в социальных статусах. Как пишет Д. Шифрин, «когда за руку здороваются мужчины, это означает не только их равное участие в данном ритуале, но и равное достоинство двух людей» (Shiffrin 1974, 190). Рукопожатие — это не только намерение продемонстрировать отсутствие оружия и мирные цели (Hall, P., Hall, D. 1983), но и — если принять во внимание важные смысловые компоненты взаимности и симметрии, демонстрации равенства и солидарности — знак того, что после рукопожатия партнеры становятся доступны один другому, что они готовы общаться или участвовать в некотором совместном предприятии, ср. руки, созданные для рукопожатия во время опасности (О. Мандельштам).

Теперь скажем буквально два слова о пространственной оппозиции жестов приветствий. Здесь интересно сопоставить жест протянуть руку для рукопожатия как жест близкого приветствия с жестом махать рукой, являющимся жестом дальнего приветствия, или приветствия на расстоянии. Последний в своей семантике содержит императивный компонент типа ‘обрати внимание’, который делает данный невербальный знак непригодным при встречах с людьми более высокого статуса. К тому же жест махать рукой намекает на некую близость или интимность отношений между участниками коммуникации, неприемлемую в данном стиле общения. В связи с приведенными жестами близкого и дальнего приветствий представляет интерес следующее замечание П. Коллета: «Когда европеец или американец в знак приветствия машут рукой другому человеку, находящемуся на далеком расстоянии, жестикулирующий делает это с целью привлечь внимание адресата, показать адресату, что его заметили или опознали, а также предупредить его о возможном предстоящем приветствии на близком расстоянии».

Таким образом, приветствия на дальнем расстоянии представляют собой своеобразные невербальные ритуальные акты, выражающие просьбу о разрешении доступа к другому человеку с целью общения, а само отношение между партнерами проясняется при близком приветствии. Если приветствия на дальнем расстоянии предполагают, что адресат в ответ как-то покажет или даст понять, будет он доступен и открыт для общения или нет, то близкие приветствия применяются для выражения разных степеней солидарности и уважения, см. об этом также в (Collet 1982).

Ниже мы обсудим значение и употребление некоторых русских невежливых жестов, то есть невербальных телесных знаков, объединенных смысловым компонентом ‘невежливость’.

Среди жестов встречаются невербальные знаки самых разных семиотических типов — собственно жесты, знаковые позы, взгляды, мимические движения и манеры, — которые в своих основных значениях и употреблениях трактуются как проявления невежливости. Многие из этих знаков в жестовых словарях, таких как (Акишина, Кано 2010; СЯРЖ 2001), снабжены стилистической пометой «груб.», см. русские мануальные жесты поднятый вверх средний палец, покрутить пальцем у виска, показать фигу и пр. Единицы такого рода практически во всех коммуникативных ситуациях, в которых они используются, воспринимаются окружающими как проявления невежливости. Однако существуют также жесты, оценка которых с точки зрения вежливости/ невежливости определяется исключительно ситуационным контекстом.

Укажем основные факторы, влияющие на такую их характеристику.

Прежде всего это культурный, этнический и исторический контексты ситуации, в которых в норме исполняется жест. В разных культурах и этносах существуют одинаковые или очень похожие друг на друга по форме жесты, имеющие диаметрально противоположные значения. Такое явление в книге (Крейдлин 2002, 135) получило название межкультурной омонимии.

Один из наиболее известных жестов, на который в этой связи обращают внимание чуть ли не все исследователи кинесики, — это жест, получивший в англосаксонской культуре имя ОК. Именно так он называется и в русской культуре, куда пришел из англосаксонской культуры. Его форма такова: большой и указательный пальцы одной руки образуют кольцо.

В обеих упомянутых культурах он имеет значение ‘все хорошо’. Между тем в ряде стран Средиземноморского бассейна есть обсценный и оскорбительный жест, форма которого тождественна форме жеста ОК, но этот жест используется для обвинения одним человеком другого в склонности к гомосексуализму (Пиз 2007, 7). Еще один пример межкультурной омонимии жестов дает единица поднятый вверх большой палец: в Америке, в Англии и в России она, как и жест OK, имеет значение ‘все хорошо, отлично’, а в Греции поднятый вверх большой палец относят к невежливым жестам, поскольку в этой стране он означает ‘заткнись’ (там же, 7–8).

Не только в разных культурах, но и в пределах одной культуры значения и сферы употребления жестов могут варьироваться в зависимости от изменений, происходящих со временем в невербальном поведении людей. Например, то, что в русской дореволюционной культуре считалось признаком хорошего воспитания и утонченных манер, а именно поцеловать женщине руку, подать женщине пальто или уступить женщине место в транспорте, в советской культуре первых десятилетий после революции воспринималось как проявление буржуазности, жеманства, кокетства и прочих отрицательных качеств. Об этом неоднократно писали авторы сборников «новых» правил общественного поведения, называя изящное дворянское воспитание «старого образца» признаком отсталости[110].

Еще одним важным фактором, влияющим на оценку жеста как невежливого, является способ его исполнения. Небрежно исполненный жест, даже если он является этикетным, вызовет скорее отрицательную реакцию собеседника, чем положительную, ср. рукопожатие, выражающее доминирующее положение одного из собеседников, в этом случае рука движется по направлению сверху вниз.

Особую роль способ исполнения жеста играет в ритуализованных культурах, таких как, например, японская. В ней различают несколько видов приветственных поклонов, исполнение которых варьируется в зависимости от социального статуса участников диалога, см. об этом подробнее (Морозова 2006, 90–123). Легкий кивок начальнику вместо глубокого поклона может быть воспринят как оскорбление и проявление неуважения к нему. Даже такой на первый взгляд «положительный» жест, как улыбка, вовсе не во всех ситуациях употребления является проявлением хорошего настроения и симпатии к собеседнику, ср. сочетания издевательская / самодовольная / напыщенная улыбка, а также предложение (1137) Все были подавлены, а на его губах играла самодовольная улыбка.

Наконец, отдельным фактором, влияющим на оценку жеста как невежливого, является сфера его употребления. Уместный в одной ситуации, жест может оказаться неуместным и даже невежливым в другой. Например, жесты-касания имеют свои сферы употребления: дружеские объятия допустимы среди друзей, но не в рамках делового общения (о касаниях и разных их видах см. (Крейдлин 2002, 412–438; Моррис 2010, 416–421)). Можно выделить отдельный класс жестов — так называемые жесты начальников, — с помощью которых один из участников коммуникации демонстрирует свое статусное превосходство перед собеседником. К таким жестам относится, например, поза сидеть развалившись <на кресле, стуле>. Некоторые мужчины позволяют себе грубо-фамильярные жесты по отношению к женщинам — хлопают их по заду, пытаются ущипнуть. Такое поведение считается оскорбительным и вызывает осуждение. Мы видим, что на оценку жестов как невежливых влияют социальные, психологические и гендерные факторы.

Невежливость может проявляться не только в исполнении некоторого жеста, но и в отсутствии знака, в то время как правила этикетного поведения предписывают его исполнить в данной ситуации. Так, невежливо не протянуть руку в ответ на протянутую для рукопожатия руку, демонстрируя этим нежелание вступать в коммуникацию с человеком. Знаковое отсутствие жеста обычно интерпретируется как нулевой невербальный (телесный) знак, в данном случае — со значением ‘невежливый’. Ненулевые и нулевые жестовые знаки, имеющие значение ‘невежливый’, хотя и являются часто ситуативно обусловленными, непременно должны найти отражение в лексикографическом описании жестов.

Далее в качестве примера приведем полные лексикографические описания двух русских невежливых жестов, а именно поз сидеть развалившись <в кресле, на стуле> и класть локти на стол. Эти описания составлены с опорой на методологические принципы и метаязык, используемые в (СЯРЖ 2001):

Мы предлагаем следующее толкование слова воспитание, а именно воспитание — это ‘активная деятельность людей, направленная на поддержание и воспроизведение в других людях норм и качеств поведения, принятых в данном обществе или культуре’.

Воспитание концептуализуется в русском языке как труд, как повседневная, обычно тяжелая работа. Эта работа, выполняемая человеком или коллективом людей, может оцениваться — либо как хорошо, либо как плохо.

Примеры:

(1141) Он взял на себя труд по воспитанию колонистов.

(1142) Воспитательная работа в училище была явно не на высоте.

Общество и люди тратят на воспитание свои  — силы и средства:

(1143) Далеко не все лицеисты получали дипломы с отличием. Иным лодырям и тупицам дипломы выдавали, махнув рукой, жалко было затрат на их воспитание, да и не хватало кадров (Вл. Орлов. Альтист Данилов).

Воспитание как процесс характеризуется рядом признаков и соотношений между самими признаками и их значениями.

К ним относятся, в частности, субъект и объект воспитания, см. предложения (1144) — (1146):

(1144) Очень скоро один из воспитателей обнаружил у Данилова недурной слух, и способного мальчика взяли в музыкальную школу-интернат (Вл. Орлов. Альтист Данилов).

(1145) Нужно выбрать все лучшее в себе, чтобы создать комплекс человека, который был бы образцом. Писатель должен быть воспитателем и учителем (Юрий Олеша. Рассказы).

(1146) Возле люков толпились люди, и их было гораздо больше, чем ожидал Горбовский. С первого же взгляда было видно, что здесь не только воспитатели и родители (А. и Б. Стругацкие. Далекая радуга).

Если про мать или отца мы можем сказать, что Они нас воспитали, то едва ли хорошо — вне контекста противопоставления — сказать??Моими воспитателями были родители. Это вызвано, видимо, тем обстоятельством, что воспитывать своих детей является обязательным, конституирующим признаком отца и матери, а потому нет никакой необходимости особо выделять и называть эту их социальную роль; ср. расхожую максиму Не та мать, что родила, а та, что воспитала.

Примеры (1147) — (1150) иллюстрируют разнообразие языковых манифестантов субъектов и объектов воспитания. Кроме того, в некоторых примерах акцент делается на типах культуры. Таковы примеры (1149) и (1150) — в них обозначен тип культуры, в которой человек получил воспитание:

(1147) Меня воспитывала бабушка.

(1148) Димка прочел все, что полагается прочесть мальчику из «приличной» семьи, и умеет вести себя за столом, когда приходят гости. Но воспитали его «Барселона», и наша улица, и наша станция метро (В. Аксенов. Звездный билет).

(1149) Ничего подобного, и еще в тысячу раз более страшного не произошло бы с вами, если бы вы получили от рождения не советское, а человеческое воспитание (Ю. Алешковский. Рука (Повествование палача)).

(1150) Сначала мне было стыдно стонать или кричать из сознательных этических соображений, по-видимому, сказывались осколки абхазского воспитания (Ф. Искандер. Школьный вальс, или Энергия стыда).

Воспитание, которое получает человек, представляет собой сумму знаний и умений — норм, правил, установок и практических навыков, которые ему дают члены общества. Воспитание, как и знание, нельзя взять (*взял воспитание), но можно получить (получил воспитание). Детей, однако, берут на воспитание; их отдают или передают на воспитание. Детей можно также взять на воспитание, ср. Х взял Y на воспитание = ‘человек Х взял ребенка Y с целью проживания Y-а с Х-ом в одном доме или семье и воспитания Y-а’.

Воспитанию подлежат также многие , ср. выражения воспитывать характер / чувство ответственности / чувство хозяина / волю / любовь к родине / способность к сопереживанию; воспитывать хладнокровие / правильное отношение к жизни; воспитать боевой дух / умение разговаривать с людьми и вести себя в обществе. Или: воспитывать в себе музыканта, артиста, а также выражения физическое воспитание, умственное воспитание, половое воспитание, воспитание вкуса к чему-либо и т. п.

В таких контекстах слово воспитание имеет другое значение.

Дадим сначала толкования двух значений глагола воспитывать (далее лексемы ВОСПИТЫВАТЬ 1 и ВОСПИТЫВАТЬ 2):

Х воспитывает 1 Y-а при помощи Т = ‘человек Х посредством слов или действий Т в течение достаточно длительного времени делает так, чтобы человек Y знал некоторые принятые в данном обществе или культуре нормы и правила поведения P и умел вести себя в обществе в соответствии с этими нормами и правилами’.

Примеры:

(1151) Дети, которых воспитали отцы, — самые лучшие дети (А. Стругацкий, Б. Стругацкий. Гадкие лебеди).

(1152) Ни в чем на тебя нельзя положиться <…>. Дочь родную воспитать не сумел (Там же).

(1153) Вспомнила, о чем говорили, но она, Лиза, прежде как-то не брала в расчет: математичка одна воспитывает сына, а мужа у нее нет (Н. Кожевникова. Домашние задания).

(1154) <Дочь Ржевского> была воспитана по-старинному, т. е. окружена мамушками, нянюшками, подружками и сенными девушками, шила золотом и не знала грамоты (А. Пушкин. Арап Петра Великого).

История кинесики — не менее интересная область для изучения, чем ее современное состояние. Ведь по жестам и жестовому поведению реконструируется отношение людей к внешней и внутренней жизни, к предметам и событиям, к телу и телесным характеристикам и еще очень многое другое. Раннему Средневековью в Европе, например, было свойственно презрение к телу и стремление обуздать его различные проявления, усмирить, или, как говорили тогда, «смирить» тело. Позже, в XII–XIII веках, отношение к телу у европейцев меняется: тело начинает рассматриваться как правильная и оптимальная оболочка для души, а телесная красота — как прямо соответствующая душевной красоте. В последующие исторические периоды внимание ученых и просто путешественников и бытописателей начинают постепенно привлекать не только телесные очертания и пропорции тела и его частей, но также знаковые движения и действия с телом и над телом. Первые известные нам исследовательские работы, посвященные жестам, которые мы понимаем здесь широко, а именно как лексические единицы языка тела разной семиотической природы, появились в XVII веке. Эти работы были связаны с такими сферами человеческой деятельности, как риторика, медицина, психология, педагогика, искусство и физиогномика (физиогномика представляет собой учение о том, как отражаются в чертах, формах и выражениях лица человека его внутренние — психологические и ментальные — качества). Сюда же можно добавить и некоторые другие важные в культурном и социальном отношении области, такие как хирология (язык линий ладоней и бугорков рук), хирономия (мануальная риторика) и хиромантия (искусство гадания по руке). Все они составили предмет едва ли не самой первой книги, относящейся к кинесике. Мы имеем в виду руководство, написанное Дж. Балвером и вышедшее в свет в 1644 году (Bulwer 1974/1644).

Согласно Балверу именно язык рук является естественным языком, подлинно природным образованием, в отличие от искусственного, специально придуманного языка слов, и уже по этому язык рук заслуживает серьезного исследования. А человеком, с которого началось систематическое научное изучение другого рода телесных знаков — выражений лица и мимических жестов, был Иоганн Каспар Лафатер, пастор из Цюриха, который в 1775 году опубликовал на немецком языке «Эссе по физиогномике» (Lavater 1775). И. Лафатер был первым из европейцев, кто провел подробные наблюдения и описал различные знаковые соотношения между выражениями лица и конфигурациями тела, с одной стороны, и типами внутренних, личностных свойств человека, с другой. Если исследования Лафатера оказали огромное влияние на русскую культуру и науку[112], то труд Дж. Балвера в значительной степени повлиял на культурную и общественную жизнь тогдашней Западной Европы.

Дж. Балвер выделил и описал большое число кодифицированных и понятных нам жестов и даже классов жестов — это молитвенные жесты, жесты мольбы, аплодисменты, некоторые экспрессивные жесты, жесты защиты и др. Но вместе с тем в его руководстве содержится и описание телесных знаков, крайне неопределенных по смыслу и форме. Вот, например, как представлен в нем диалогический жест, который, по словам Балвера, выражает намерение человека открыто высказать перед собеседником свой взгляд на некоторый вопрос или свое отношение к некоторому событию: «Пальцы руки сомкнуты, смотрят вниз, затем рука разворачивается ладонью вверх и раскрывается» (Bulwer 1974/1644, 171). Отметим, впрочем, что такая жестовая составляющая, как «открытая и направленная вверх ладонь», входит в состав форм многих современных иллюстративных жестов, и не только русского языка тела (см. об этом § 2 гл. V). Она обозначает открытие некоей новой темы или начало высказывания мнения по какому-то вопросу, что вполне согласуется с описанием Балвера.

Мысли Балвера и Лафатера нашли отражение в целом ряде культурно значимых текстов разных эпох и прежде всего в литературных текстах. Поэтому, казалось бы, проблемы представления в таких текстах невербальных аспектов устного диалога должны были бы сразу стать предметом пристального внимания и изучения. Однако жесты рук, ног и головы, выражения лица, касания и другие единицы языка тела лишь сравнительно недавно стали интересовать лингвистов, филологов, психологов и других гуманитариев. В чем же причина такого к ним отношения со стороны ученых?

Этому можно дать разные объяснения, вполне совместимые одно с другим. Вернемся к истории кинесики. С XVIII века до середины XIX века проблема порождения и понимания жестовых и смешанных, жестово-речевых текстов начинает занимать многих[113]. Среди них, однако, едва ли можно насчитать более десятка известных нам лингвистов, литературоведов и психологов. Преобладали биологические (физиологические, медицинские) и философские идеи, причем теоретические изыскания проводились преимущественно в трех странах — Германии (Пруссии), Франции и (весьма незначительно) Англии.

Психологи в то время осознанно пренебрегали жестами — по всей видимости, по той причине, что жесты казались слишком тесно связанными с намеренными действиями людей. Считалось, что жесты имеют сугубо инструментальную, техническую природу, что мешает им участвовать в понимании интуитивного и иррационального моментов, особенно интересовавших тогда психологов.

Забыли о жестах и лингвисты, поскольку лингвисты думали о них тогда (да и сейчас иногда тоже) как об исключительно индивидуальных выражениях, не поддающихся сколько-нибудь лингвистически интересным укрупнениям, группировкам и классификациям. Считалось, что очень трудно, если вообще возможно объединить жесты в достаточно стройные системы типа фонологической или грамматической, которые главным образом занимали тогда лингвистов.

По мере появления новых способов аналитического изучения телесных знаков и осознания системного характера языков тела наблюдается постепенный переход от изучения индивидуального жестового выражения к анализу жестовой системы, и устный диалог начинает пониматься как область сложного взаимодействия естественного языка и невербальных знаковых кодов. Примерно со второй половины XIX века на жесты начинают смотреть как на знаки, способствующие проникновению в естественную историю, культуру, общественную жизнь, в области мышления, чувствования и понимания.

Тем не менее анализ невербальных знаков, моделей невербального поведения и того, как они управляют взаимодействием людей, не слишком увеличил интерес лингвистов и семиотиков к проблемам отражения этих знаков в текстах художественных произведений. Жесты, которые попадали в сферу внимания исследователей, казались настолько тесно связанными с языковыми и речевыми единицами, что отдельного интереса не вызывали. Хорошо изучив язык и речь, можно узнать все что нужно и о жестах — так примерно рассуждали тогда ученые. Не изменилась кардинально ситуация и с той поры, когда к анализу жестов и, шире, языка телесных знаков приступили специалисты по семиотике.

Между тем очевидно, что всякая символическая знаковая деятельность подлежит внимательному смысловому прочтению и разгадке. Много раз было показано, например, что жестикуляция способна не только дополнять и усиливать речь, но и противоречить ей, а тогда человеку приходится выбирать, чему верить — словам или жестам.

Еще одной причиной почти полного пренебрежения в то время невербальными аспектами коммуникации, по-видимому, была существовавшая тогда в европейской культуре мода на проблемы и темы, далекие от анализа устного диалога. Вот большой, но далеко не полный перечень вопросов, волновавших в то время европейских лингвистов: соотношение слов и называемых ими объектов, языковые средства выражения мыслей, механизмы и способы овладения языком детьми и иностранцами. К ним примыкают проблемы взаимодействия языка и культуры, многообразные вопросы, относящиеся к языкам мира (например, открытие или реконструкция языков, которые считались первоначальными или совершенными), создание искусственных языков, в частности языков естественных наук, философских и логических языков, построение типологии языков и многие другие.

Природный язык жестов вслед за Дж. Балвером еще долго считали языком универсальным, избежавшим Вавилонского смешения языков. Считали, что он прост в использовании, нагляден и удобен в общении, что его все знают и понимают. А сложившееся разноязычие, согласно библейскому учению, было «наказание Божие, наложенное на людей с целью затруднить сношения их между собою, так как, в силу греховной наклонности сердца человеческого, подобными сношениями люди по преимуществу пользуются ко злу» (цит. по «Хронос», статья «Вавилонское столпотворение»).

Между тем жесты могли вполне успешно применяться для общения с людьми не только своей культуры, но и других культур. Так, Блаженный Августин в своей «Исповеди» (Августин 2013, VIII, 13) пишет: «Я схватывал памятью, когда взрослые называли какую-нибудь вещь и по этому слову оборачивались к ней; я видел это и запоминал: прозвучавшим словом называлась именно эта вещь. Что взрослые хотели ее назвать, это было видно по их жестам, по этому естественному языку всех народов, слагающемуся из выражения лица, подмигиванья, разных телодвижений и звуков, выражающих состояние души, которая просит, получает, отбрасывает, избегает».

Неудивительно, что единицы универсального языка жестов и отношение к этому языку общества можно пытаться реконструировать по текстам художественных произведений разных стран и культур, относящимся к далекому прошлому, особенно по тем текстам, которые тогда были весьма популярными. В частности, мы можем узнать («прочесть», но также «вычислить» или просто «догадаться»), какие употреблялись тогда жесты, какую они имели форму, что значили, в каком контексте преимущественно использовались, и понять, что вообще люди думали о языке тела, если обратиться к замечательному литературному памятнику Европы XVII–XVIII веков — роману Джонатана Свифта «Путешествия Гулливера».

Кроме того, в 2006 году в Санкт-Петербурге вышла в переводе с английского книга Дж. Свифта «Эротические приключения <в некоторых отдаленных частях света> Лемюэля Гулливера, сначала хирурга, а потом капитана нескольких кораблей»[114]. Во вступительной статье, озаглавленной «От издательства», отмечается, что данная книга является переводом ранее не издававшейся подлинной рукописи Свифта 1727 года, представляющей собой главы и фрагменты эротического содержания, изъятые издателем «Путешествий Гулливера». Эта книга тоже содержит (прямо или косвенно) информацию о невербальном поведении людей, а потому выводы и соображения, которые мы далее делаем и приводим, опираются на материал обеих книг.

Эти взаимодополняющие произведения содержат разного рода реминисценции и аллюзии к другим текстам, прежде всего к художественным произведениям, которые появились раньше и которые в сильной степени повлияли на отношение людей к языку тела. В качестве примера назовем лишь одну книгу, а именно «Гаргантюа и Пантагрюэль» замечательного французского писателя XVI века Франсуа Рабле, и многие живописные полотна мастеров прошлого, в которых жесты, позы, выражения лица и взгляды представлены в исключительно яркой, экспрессивной манере.

Ниже мы проведем реконструкцию некоторых существовавших тогда жестов и через эту реконструкцию выявим представления о них людей. Проводимая реконструкция, как кажется, может в каких-то моментах не только дополнить историю кинесики, но и помочь глубже понять отдельные места и идеи в разбираемых текстах.

Жесты, обозначенные в книгах Дж. Свифта, составляют существенный элемент текста, потому что служат основным, естественным и эффективным средством общения главного героя с другими персонажами. Именно роман-путешествие, к жанру которого принадлежат обе упомянутые книги, позволяет продемонстрировать универсальность языка жестов и некоторые его характеристики, как они тогда виделись людям. Попадание Гулливера сначала в страну маленьких человечков Лилипутию, затем в страну великанов Бробдингнег, а потом в еще одну вымышленную страну Бальнибарби со столицей Лагадо и на летающий остров Лапута и др. — все эти путешествия демонстрируют, помимо прочего, сравнительную легкость межкультурной коммуникации с помощью жестов. По сути дела, эти знаки являются единственным способом общения Гулливера с экзотическими народами, которые не владеют «хоть кому-то понятными» естественными языками.

Жесты же понятны всем его собеседникам. Ср.: (1172) Я не мог сдержать своего нетерпения и <…> несколько раз поднес палец ко рту, желая показать, что хочу есть. Гурго <…> отлично понял меня (Дж. Свифт. Путешествия Гулливера. Часть 1); (1173) О том, что это была именно особа, я, невзирая на ее малые размеры, безошибочно догадался по походке: лилипутские женщины, как и наши, ходят, чуть покачивая бедрами (Эротические приключения Гулливера. Часть 1); (1174) Я протянул вперед ладонь, положив ее тыльной стороной на пол, приглашая тем самым даму ступить на нее (там же. Часть 1).

Некоторые невербальные знаки, встречающиеся в романах, носят, однако, символический, а не иконический и не инструментальный характер. Поэтому они сегодня кажутся нам и трудно воспроизводимыми, и плохо понимаемыми. Тезис об универсальности и общепонятности жестов писатель фактически не только ставит под сомнение, но и местами просто высмеивает. Когда коммуникация Гулливера с лилипутами оказывается или может оказаться провальной, Гулливер прибегает к словам, как в случае, представленном примером (1175), где он, видимо, использует слова «иностранного» лилипутского языка:

(1175) Я просил его величество быть спокойным на этот счет, заявив, что готов раздеться и вывернуть карманы в его присутствии. Все это я объяснил частью словами, частью знаками (Дж. Свифт. Путешествия Гулливера, ч. 2).

Впрочем, поскольку слова далеко не всегда помогают пониманию смысла сообщения, персонажи Свифта часто прибегают к жестам и к действиям, заменяющим слова. Не случайно писателю удается на основе невербальных способов поведения сравнительно простым способом донести до читателя собственные философские и социальные воззрения. Так, писатель выразил в романах свое отношение к Академии, которую называет Академией Прожектеров, и к ее «научным» изысканиям в области механики и математики, обработки земли и астрономии, высмеял существовавшую тогда практическую медицину, см. фрагменты (1176) и (1177) из «Путешествий Гулливера»:

(1176) Я посетил также математическую школу, где учитель преподает по такому методу, какой едва ли возможно представить себе у нас в Европе. Каждая теорема с доказательством тщательно переписывается на тоненькой облатке чернилами, составленными из микстуры против головной боли. Ученик глотает облатку натощак и в течение трех следующих дней не ест ничего, кроме хлеба и воды. Когда облатка переваривается, микстура поднимается в его мозг, принося с собой туда же теорему <…> (Дж. Свифт. Путешествия Гулливера).

(1177) Я пожаловался <…> на легкие колики, и мой спутник привел меня в комнату знаменитого медика, особенно прославившегося лечением этой болезни путем двух противоположных операций, производимых одним и тем же инструментом. У него был большой раздувальный мех с длинным и тонким наконечником из слоновой кости. Доктор утверждал, что, вводя трубку на восемь дюймов в задний проход и втягивая ветры, он может привести кишки в такое состояние, что они станут похожими на высохший пузырь. Но если болезнь более упорна и жестока, доктор вводит трубку, когда мехи наполнены воздухом, и вгоняет этот воздух в тело больного; затем он вынимает трубку, чтобы вновь наполнить мехи, плотно закрывая на это время большим пальцем заднепроходное отверстие. Эту операцию он повторяет три или четыре раза, после чего введенный в желудок воздух быстро устремляется наружу, увлекая с собой все вредные вещества (как вода из насоса), и больной выздоравливает (Дж. Свифт. Путешествия Гулливера).

В своих книгах Дж. Свифт сатирически высмеивает самомнение и тщеславие людей. В стране Glubbdubdrib ‘Глаббдобдриб’ Гулливер знакомится с чародеями, способными вызывать тени умерших, и беседует со специалистами по древней истории, обнаруживая, что, в сущности, все было не так, как пишут в исторических сочинениях. Там же он узнает про struldbrugs ‘струльдбругов’ — людей, рожденных вроде бы нормальными, но фактически бессмертных. Бессмертие, однако, не приносит струльдбругам счастья, поскольку они обречены на бесконечную старость, страдания и болезни, которые приходят к ним сразу после тридцати лет (в частности, в это время они теряют зрение и волосы).

Высказывает Свифт и оригинальные суждения о свободной и подлинной любви, человеческой преданности и предательстве, нравственности и морали и отношения к ним людей, ср.:

(1178) Мне еще предстояло узнать, что нравы в Лилипутии довольно свободные, и хотя начальство и пытается насаждать нравственность <…>, население да и сами власть имущие таковой не следуют; одобряя мораль только на словах, они в реальной жизни действуют, согласуясь более со своими подспудными и явными желаниями (Эротические приключения Гулливера).

Однако для нас интереснее всего отношение Дж. Свифта к языку как средству общения. Писатель считал и устную, и письменную форму естественных языков весьма несовершенными. Большинство лилипутов у него говорят резкими и визгливыми (shrill) голосами, их разговоры в основном весьма эмоциональные и ведутся на повышенных тонах. Многие слова лилипутского языка и языков других стран, в которых побывал Гулливер, содержат трудно произносимые сочетания звуков. Ср., например, английские имена Brobdingnagians (название страны), ihnuwnh (слово языка гуигнгнмов, а вот к нему авторский комментарий: «The word is strongly expressive in their language, but not easily rendered into English; it signifies „to retire to his first mother“» ‘это слово в их языке очень экспрессивное, но его непросто перевести на английский язык, оно обозначает «вернуться к своей первой матери»’ (англ. версия Путешествий Гулливера. Книга 4, 176, здесь и далее перевод наш. — Авторы), gnnayh ‘хищная птица’, Houyhnhnms ‘гуигнгнмы’.

Фонетика слов их языка «очень неприятная» — слова содержат много назальных и задненебных согласных, ср. «In speaking they pronounce through the Nose and Throat» ‘они <слова> произносятся через нос и горло’ (там же, 219). См. также труднопроизносимые русские переводные эквиваленты английских имен Лаггнегг, Глаббдобдриб, Глюмдальклич или фразы типа (1179):

(1179) Она дала мне имя Грильдриг, которое утвердилось за мной сперва в семье, а потом и во всем королевстве. Это слово означает то же, что латинское «homunculus», итальянское «homynceletino» и английское «mannikin» (Дж. Свифт. Путешествия Гулливера).

А вот еще одна показательная цитата из «Путешествий Гулливера» (гл. V):

(1180) Мы пошли в школу языкознания, где заседали три профессора на совещании, посвященном вопросам усовершенствования родного языка. Обсуждались разные проекты. Первый проект предлагал сократить разговорную речь путем сведения многосложных слов к односложным и упразднения глаголов и причастий, так как в действительности все мыслимые вещи суть только имена. Второй проект требовал полного упразднения всех слов; автор этого проекта ссылался главным образом на его пользу для здоровья и сбережение времени. Ведь очевидно, что каждое произносимое нами слово сопряжено с некоторым изнашиванием легких и, следовательно, приводит к сокращению нашей жизни. А так как слова суть только названия вещей[115], то автор проекта высказывает предположение, что для нас будет гораздо удобнее носить при себе вещи, необходимые для выражения наших мыслей и желаний. <…> Многие весьма ученые и мудрые люди пользуются этим новым способом выражения своих мыслей при помощи вещей. Единственным его неудобством является то обстоятельство, что <…> собеседникам приходится таскать на плечах большие узлы с вещами, если средства не позволяют нанять для этого одного или двух дюжих парней. Мне часто случалось видеть двух таких мудрецов, изнемогавших под тяжестью ноши, подобно нашим торговцам вразнос. При встрече на улице они снимали с плеч мешки, открывали их и, достав оттуда необходимые вещи, вели таким образом беседу в продолжение часа; затем складывали свою утварь, помогали друг другу взваливать груз на плечи, прощались и расходились (Дж. Свифт. Путешествия Гулливера).

Мудрецы, над которыми издевается Дж. Свифт, вынуждены, чтобы разговаривать с другими людьми, взваливать на плечи и повсюду таскать с собой тяжелые мешки, что, по мнению писателя, и является «достоинством» языка. Тяжесть, которую носили люди, сравнивается писателем с громоздкостью языка.

Естественные языки подверглись критике Свифта еще и в другой связи. По его мнению, естественные языки меняются столь неупорядоченно, незакономерно и быстро, что «при каждом возвращении на родину я, помнится, находил большие перемены в прежнем диалекте и едва мог понимать его». Эту мысль Дж. Свифт высказывает в письме от лица Гулливера к своему родственнику Ричарду Симпсону на самых первых страницах своего романа.

Язык не может тем самым служить надежным и удобным средством устного общения. Впрочем, письменные формы языков тоже не следуют строгим нормам, не придерживаются орфографических традиций и не пользуются принятыми когда-то моделями. Например, лилипуты, вместо того чтобы писать слева направо, справа налево или вверх и вниз, пишут наискось от одного угла страницы до другого, и Свифт видит в этом их «сходство с порочной практикой английских леди».

Наконец, естественный язык ни в одной из своих форм не может воспрепятствовать человеческой лжи, обману, политической интриге и дипломатической игре. Он неэффективен и не обладает нужной образностью для передачи идей. А вот язык жестов, напротив, естествен, понятен и легко дешифруется. Когда в первой книге «Путешествий Гулливера» герой дважды не сумел понять, какую информацию лилипуты передали ему жестами, весьма напоминающими по форме жесты из руководства Дж. Балвера, о котором шла речь выше, Свифт объясняет, что это произошло скорее по причине недостаточной сметливости Гулливера или плохого знания им языка жестов, чем из‐за национальных или культурных границ.

Представление о том, что во всех странах люди пользуются тем же языком жестов, что и Гулливер, было широко распространено во времена Свифта. Считалось, что язык жестов является в хорошем смысле консервативным и устойчивым, что смысл и форма телесных знаков не меняются так быстро, как смысл и форма языковых знаков.

Однако чтобы находиться в стране и общаться с народом, необходимо знать не только знаки и способы их комбинирования, нужно еще знать нормы общения, этикетные правила и формулы, стереотипные модели коммуникативного поведения, а также обычаи, пристрастия и любимые народом жестовые формы. Например, надо знать, что в Лилипутии популярны такие невербальные ритуалы, как ритуал вызова соперника на дуэль, когда оскорбленный должен явиться к оскорбителю и притоптыванием и испусканием ветров известить его о желании драться, надо знать, что смыслы непонимания и недоумения в разного характера проблемных ситуациях могут передаваться трясущейся головой, или помнить, что в целом ряде эмоционально насыщенных ситуаций общения лилипуты «жестикулируют больше лицом, чем руками».

Подведем итог.

Из обеих проанализированных нами книг мы узнаем, что основные классы жестов и жесты прошлого были в Англии хорошо известны. Это разнообразные поклоны, рукопожатия, поцелуи (например, жесты поцелуй в щеку и поцелуй кончиков пальцев), прикладывание руки к груди как жеста клятвы или благодарности, поднятие головы и закатывание глаз как невербальные знаки размышления, жест перст указующий или жесты поднятие вверх рук или глаз в знак восхищения. Речь при исполнении жестов не обязательна, так, лилипуты переходят исключительно на речь, как правило желая скрыть от собеседника или от наблюдателя информацию, а не сообщить ему что-то.

Проведенная нами реконструкция показывает, что во времена, когда жил и работал Дж. Свифт, отношение людей к жестам и их роли в устной коммуникации было противоположным тому, которое повсеместно принято сегодня, а именно, в те годы жесты играли главенствующую, а не подчиненную роль. Универсальность и широкое распространение языка жестов противопоставлялись неуниверсальности и узкому распространению конкретного естественного языка.

Язык тела имеет длительную историю, во многом связанную с отношением людей к телу и телесности вообще.

Для раннего Средневековья, как мы отметили в предыдущем разделе, было свойственно презрение к телу и стремление обуздать его различные проявления, но позже, в эпоху Возрождения, Леонардо да Винчи напишет: «Душа хочет обитать в теле, потому что без него она не может ни действовать, ни чувствовать».

В последующие исторические периоды в орбиту внимания исследователей тела и телесности постепенно вовлекаются, наряду с внешностью, конфигурациями и пропорциями тела, телесные движения и действия с телом и над телом. Если пытаться осмыслить то, как телесные движения и действия помогают понять и оценить состояние и поступки человека, то есть, по выражению некоторых психологов, научиться читать человека как книгу, то важно иметь в виду эволюцию отношений людей к телу. Нам хотелось бы отметить обстоятельство, которому недостаточно уделяется внимание в работах лингвистов и специалистов в области кинесики и невербальной семиотики, а именно на то, что понимание кинетических явлений и их текстовых отображений неразрывно связано с историческими периодами и проходящими в них процессами.

В Средневековье периода XII–XIII веков христиане избегали многих телесных, в частности параязыковых и жестовых, проявлений. Так, христианину надлежало подавлять смех, который был, как отмечал французский историк и антрополог Жак Ле Гофф, «самым постыдным из звучаний, которые могут издавать уста» (Ле Гофф 1991). Иисус, по евангельскому свидетельству, никогда не смеялся. Представлению, восходящему к Аристотелю, согласно которому человек — это единственное живое существо, способное смеяться, противостояла во времена Средневековья совсем иная невербальная ригористическая традиция. Для лингвиста сказанное означает, помимо всего прочего, что в средневековых текстах почти не употреблялись слова из семантического поля смеха. Плакать же с давних времен было присуще христианам: их призывали оплакивать собственные прегрешения и свою натуру, испорченную первородным грехом. А потому такое сочетание, как содрогнулся от слез (в отличие от содрогнуться от смеха), было в эпоху Средневековья не только вполне понятным, но и уместным.

В конце XIII века смех тоже в большинстве своих форм и внешних проявлений начинает узакониваться, в частности, в отдельных формах смех начинает трактоваться как проявление «райской радости». Происходит переориентация ценностных представлений о смеющемся лице, появляются радостные и веселые лица. Люди начинают улыбаться, а в литературе в изобилии появляются сочетания и предложения со словами смех, улыбка и им подобными.

По мере все более глубокого проникновения в природу жеста и изучения механизмов жестового поведения в кинесике и, шире, в невербальной семиотике совершается переход от анализа формы, функций и смыслов отдельного жеста к изучению языка тела как кодифицированной знаковой системы. Начиная со второй половины XIX века на жесты стали смотреть как на знаки, способствующие проникновению в естественную историю языка и природу мышления и понимания. Предметом внимания лингвистов и семиотиков стали разные области бытования естественного языка и языка тела, и среди этих областей особое место стало занимать искусство.

В наши дни плодотворность расшифровки культурных невербальных кодов едва ли вызывает у кого-то сомнения. Существенно при этом, что телесные знаки в культуре и семантические области, которые они обслуживают, в значительной степени являются национально и культурно специфичными. Было неоднократно и убедительно показано, что за конкретными телесными знаками всегда стоят определенные тип мышления и культура, которые обеспечивают существование и реализацию конкретных способов невербального выражения нужных человеку смыслов.

Культура — это определенная система представлений, в которой люди живут, воспроизводя данную систему не только в речи и языке, но и в различных невербальных знаковых действиях и областях — в быту, в обряде, в литературе, в танце и пении, в живописи, кино и театре, да и вообще во всяком общезначимом человеческом акте. Каждое общество, этнос и культура тщательно фиксируют телесное поведение своих представителей и носителей чужой культуры, квалифицируют такое поведение и оценивают его.

Вот что пишет, например, об одном из своих любимых педагогов О. М. Фрейденберг: (1181) С веселым, шумным нетерпением все ждали Толстого <Ивана Ивановича. — Авторы> <…>. Наконец, он пришел с тросточкой в руках. Вид и манеры Толстого вызвали у меня гомерический смех. Не в силах побороть неудержимого хохота, я, чувствуя, что все равно уже погибла, положила голову на руки и умирала от смеха. И. И. Толстой был смуглый и черный, как цыган. Вертлявый. Мы потом так прозвали его поведение «ручкам, ножкам» (т. е. ручками-ножками). Он жестикулировал, как итальянец, явно утрируя. Утрировка была его главной и «особой» приметой. Этот граф не чувствовал никакой меры. Он походил на клоуна. Множество лет спустя, когда Толстой стал академиком, он вкладывал в свою утрированную жестикуляцию и фразеологию характер демократичности, стучал по столу, делал «непосредственные жесты», кричал «здо-ро-во!». В соединении с риторическими приемами, искусственной модуляцией голоса, эта условная демократичность, развязность жестикуляционных рук делала из Толстого «любимца публики» (О. Фрейденберг. Университетские годы).

А вот еще несколько примеров изменившихся представлений о телесных знаках и отношений к ним:

(1182) Походка — полет человека. // По этому признаку мы // Узнаем танцора, калеку // И выпущенного из тюрьмы. // Походка — само красноречье // Восторгов, надежд и обид. // Вот — к счастью стремится навстречу, // Вот — движется, хоть и убит… // Походка — ритмический почерк. // По-разному ходит добряк // И злюка, спортсмен и рабочий, // Два брата — мудрец и дурак. // С солдатами возятся много, // Чтоб всех обезличить гуртом, // Но только влюбленные в ногу // Идут, не заботясь о том (Н. Шатров (1929–1977), публикация в «Новом литературном обозрении». 1993. № 2, 304–305).

(1183) На черном гранитном цоколе незнакомец, вытянув перст в направлении континента, казалось, гнал кого-то прочь <…> Кто же это? <…> Его дед <…> Да никогда бы он не позволил себе такой нелепый жест: он был спокойным и уравновешенным человеком. Характер — не сахар, ничего не скажешь! Все ему подчинялись. Но когда он гневался, то только сжимал кулаки. <…> Может, этот указующий перст означал, что и его самого гнали прочь? <…> Но в душу уже закралось чувство тревоги. Может, из‐за того, что перст указывал куда-то, где простирался город. «Убирайся… Нет тебе тут места» <…> (Буало-Нарсежак. Остров. Пер. Г. Беляевой).

(1184) Ты запрокидываешь голову — // Затем, что ты гордец и враль. // Какого спутника веселого // Привел мне нынешний февраль! (так М. Цветаева писала О. Мандельштаму).

(1185) Почти смешной: телосложение пингвина, походка, как у Чарли Чаплина. Повадка щегла — лицо донельзя человеческое — и божественный ум! (С. Лурье. Миндальное дерево железный колпак. Частности (о Мандельштаме)).

Особое место в культуре занимают жестовые подсистемы языков танцев, такие как, например, язык индийского классического танца abhinaya (La Meri 1941). Главная роль в танце abhinaya, который известен уже более 2000 лет, отводится рукам, причем символическое значение приписывается самым разным положениям рук, их движениям, hasta, и ориентации относительно головы и корпуса танцора. Некоторые исследователи, см., например, (Sequeira 2001), выделяют в данном языке два отдельных подъязыка: подъязык знаковых движений одной руки, asamyutta, и подъязык парных знаковых движений двух рук, samyutta.

Особенно значимым в языке жестов, инкорпорированном в индийский танец, является поведение пальцев. Семантически нагруженными оказываются положение и движение пальцев, наличие или отсутствие пространства между пальцами, степень их наклона, даже позиция остальных пальцев по отношению к большому пальцу. Жестовая, ритмическая и музыкальная системы abhinaya соотносятся друг с другом очень сложным образом: правила взаимодействия этих систем еще более прихотливые, чем правила употребления знаков в пределах одной системы.

Однако и такая, казалось бы, простая система, как танго, тоже представляет собой особую сферу культуры со своим невербальным кодом, этикетом и ритуалом. Для глубокого понимания классических танцев необходимо обратиться к истокам используемых в них жестов. Этикетный придворный танец следовал строгим эстетическим нормам, относящимся к движениям и жестам. Балет, возникший в эпоху Кватроченто, тоже подчинялся жестким законам и правилам, во многом заимствованным из культуры придворного танца. Многие историки балета считают, что искусство академического балета представляет собой высшую степень эстетизации жеста, см., например, (Вашкевич 2009; Пименова 2013).

С течением времени некоторые хореографы и танцоры стали относиться к академическому балету негативно. Например, Айседора Дункан считала его безобразной и бессмысленной гимнастикой. С начала XX века с классическим балетом начинает конкурировать постмодернистский танец. Этот танец отходит от принятых ранее канонов движения и ориентируется прежде всего на свободу телесного самовыражения танцоров, на ритуальные и религиозные аспекты контекста, на выразительность и эмоциональность театрального коммуникативного поведения. Меняются, соответственно, и техника исполнения жестов, и подходы к сценографии балета, и декорации, и музыка, чуть ли не прямо противоположные классике. Если «старый» классический балет культивировал жест, то современный неклассический балет и современный танец акцентируют элементы театрализации, игру дуэтов, хеппенинги, пространственный и световой знаковые коды.

Однако традиционные танцы тоже не умерли. Например, на милонгах — особых танцевальных вечерах, где люди танцуют традиционные латиноамериканские танцы, по большей части аргентинское танго, — даму обычно приглашают на танец знаковым взглядом, а легкий кивок или улыбка краешками губ с ее стороны означают согласие. Блоки милонги состоят из четырех музыкальных частей — композиций, и с началом каждой части нужно, согласно принятому этикету, сначала о чем-то поговорить с партнером и только спустя какое-то время приступить к танцу.

По канону танго, мужчина является ведущим партнером, а женщина должна следовать его воле. Танцевать танго принято молча и в танце не касаться других танцующих пар. Если после тура танца во время милонги партнер благодарит партнершу, то это означает, что он с ней больше танцевать не хочет. Вообще, на милонгах часто меняют партнеров, так как считается, что новый партнер или партнерша дарят вам новые ощущения и новую энергетику.

Разные школы и направления изобразительного искусства отличают не только разное отношение к пространству и разные эстетики его восприятия и использования, но и невербальные языки. Особое место в исследованиях по невербальной семиотике отводится структурной и содержательной организации пространства, семантике и прагматике пространственных форм, выявлению универсальных и специфичных пространственных компонентов, свойственных данному автору или присущих определенной художественной школе, направлению и культуре.

Параллельно с пространством изучаются использование художниками и скульпторами возможностей отображения времени, соположения и совмещения времени с пространством, то есть явления, известного в искусствоведении как паратаксис. В картины и скульптуры, в архитектурные композиции, фрески и барельефы вводятся протекающие во времени движения, процессы и действия наряду с их статическими противоположностями — состояниями, позами и положениями, которые принимают объекты перед глазами художника.

Соотношение между временем и пространством, передаваемое на полотнах или в скульптурах, далеко от тривиального и зависит от многих факторов.

Мастера-реалисты, прежде всего русской школы, передавали время и его движение сменой красок и оттенков, изменением естественных статичных пространственных положений предметов и тел, наклонами и поворотами, в то время как импрессионисты, по их же собственным словам, были вообще готовы пожертвовать пространством ради торжества длительности, ради «трепета секунды» и «часа жизни». Не нужно быть искусствоведом, чтобы ощутить пространство и движение на полотнах лучших импрессионистов французской школы, таких как Писарро, Моне, Дега, Сезанн или Сислей.

Язык живописи импрессионистов, несомненно, отражает временные отношения. На наших глазах уходят в сине-серую даль лодки и пароходы, возникает полное ощущение плывущего в полях тумана, кружатся голубые танцовщицы, движутся люди на бульваре Монмартр. Побывав в галерее Э. Дега, французский писатель Эдмон де Гонкур, не искушенный знаток, а простой любитель живописи, записывает в своем дневнике: «На фоне освещенного окна фантастическими силуэтами вырисовываются ноги танцовщиц, сходящих на ваших глазах по маленькой лестнице, и ярко-красные пятна ткани среди всех этих раздувающихся и плывущих облаков». Единицы времени для импрессионистов являлись символами природы и жизни, о чем художники сами заявляли в своих манифестах и декларациях. Замечательный теоретик-искусствовед, культуролог и психолог Р. Арнхейм в своей книге (Арнхейм 1994) писал, что организующие функции пространства и времени выполняли, по существу, движение и свет. В самом деле, свет как знаковый код совмещает в себе многие важнейшие признаки знаков времени и пространства.

Футуристы же пытались в своих живописных произведениях передавать время по-другому, а именно через пространственные отношения форм. Они часто изображали время вложением одних объектов и их частей в другие или наложением на другие, о чем сами не раз писали и говорили. В манифесте итальянских футуристов можно прочесть следующее: «<…> откроем фигуру как окно и заключим в нее среду, в которой она живет, провозгласим, что тротуар может влезть на ваш стол, что ваша голова может пересечь улицу и внешний мир бросится на вас». Для передачи временны́х смыслов футуристы применяли на полотнах всевозможные пересечения, наплывы и сдвиги форм. В этой связи можно вспомнить, например, библейские и фольклорные сюжеты на картинах Марка Шагала с наклонными, наслаивающимися и как бы вкладывающимися одно в другое изображениями людей, домов и т. п. Кстати, по поводу этих изображений сам М. Шагал говорил, что это все «сны и воспоминания об ушедшем времени». Таким художественным языком он описывал свой родной Витебск, события и образы детства, свободно летающие и в полете вползающие друг в друга дома, людей, животных, рыб. В одном из интервью художник подчеркнул: «Я всегда хотел угадать тайну времени, уловить его магию, еще довольно давно, когда я начал изображать человека и его воспоминания, его размышления как что-то одновременно существующее и видимое, мои картины иногда считались чудачеством. Но ведь это время человека, каков он есть на самом деле. Разве память — это не форма времени? А память всегда с человеком, его прошлое всегда с ним. И его мысли. Это как бы одно существо. И я его изображаю. Это помогает мне понять человека…» (цит. по (Турчин 2003)).

Совсем иначе, чем у представителей других направлений живописи, запечатлено время у художников-абстракционистов, в частности у супрематистов. Наиболее известный из них К. Малевич уже в самом начале своей творческой деятельности писал, что времени как такового не существует, его нет вообще, оно сжато в точку. Структура картин супрематистов, столь несхожих между собой и личностно, и творчески, — взять хотя бы знаменитый «Черный квадрат» или «Жизнь в большой гостинице» К. Малевича, «Город» Эль Лисицкого, не говоря уже о художественных композициях едва ли не самой интересной из супрематистов О. Розановой, — была сугубо пространственно-геометрической.

В последнее время изучение пространственных (проксемных) и временных (хронемных) особенностей изобразительного произведения происходит параллельно с семантическим и синтаксическим анализом представленных в нем жестов. Так, итальянские специалисты М. Коста, M. Мензани и П. Е. Риччи Битти (Costa, Menzani, Ricci Bitti 2001) провели детальное исследование жеста наклон головы, представленного на картинах-портретах двенадцати художников с XIV по XX век.

Всего ими было проанализировано 1498 фигур. Художники отбирались по их мировой известности и славе и по тому влиянию, которое их творчество оказало на развитие живописи. Это выдающиеся мастера прошлого, принадлежащие разным странам и разным художественным направлениям: Мартини, братья Хуберт и Ян ван Эйки, а также Гольбейн Младший, Карраччи, Веласкес, Рембрандт, Дега, Сезанн, Климт и Модильяни.

Исследователи поставили перед собой задачу всесторонне описать жест наклон головы, выявить мотивы его появления на данной картине и раскрыть роль жеста для эмоциональной и эстетической характеристики изображаемых персонажей.

К сожалению, сам смысл данного жеста был описан исследователями не очень хорошо. И мы попытаемся ниже дать его описание так, как это принято в современной невербальной семиотике.

Наклон головы — это невербальный знак с такой формой: голова наклоняется вбок, и человек принимает позу, в которой вертикальная линия, идущая от центра лба до носа и центра подбородка, не перпендикулярна плечам. Жест наклон головы полисемичен. Его издавна относили к единицам, выражающим значения уступчивости адресату и покорности перед ним, любви и нежности, к единицам, свидетельствующим о «различии или перепаде силы» коммуникантов (power differential — (Henley 1973, 1977)). О жесте писали также как о знаке, выражающем ‘просьбу о защите’ (Моррис 2010), ‘интерес к собеседнику’, ср.: «Откинутое назад и <…наклоненное. — Авторы> немного вбок положение головы означает заинтересованность» (Игумен Евмений 1999–2000). Кроме того, форма наклоненной головы указывает на то, что жестикулирующий хочет снискать расположение адресата или успокоить его, при этом символически уменьшая свой собственный рост и статус (Goffman 1971).

Список и характер значений, которые приписываются наклону головы, во многом определяют ту роль, которую исследователи этого жеста отводили в живописных полотнах гендерному фактору. Между тем именно в отношении гендера, понимаемого как социально и культурно нагруженный пол, результаты анализа значений и функций жеста в разных контекстах нередко оказывались весьма противоречивыми. Например, в хорошо известной и многократно цитируемой по разным поводам работе (Kendon, Ferber 1973), в которой изучалось поведение молодых пар на вечеринке, отмечается сравнительно невысокая частота наклона головы у женщин, между тем как в статье (Regan 1982), где представлены результаты анализа 1296 фотопортретов учеников старших классов школ и студентов колледжей, приводятся убедительные данные, говорящие о несравненно большем числе, чем у А. Кендона и А. Фербера, и мужчин и женщин, исполнявших этот жест. А спустя еще несколько лет выходят работа (Mills 1984), в которой изучалось, как садились перед фотокамерой люди, желавшие сфотографироваться на официальные документы и не получившие никаких указаний от фотографа, как им следует сесть, и работа (Wilson, Lloyd 1990), в которой анализируются позы, добровольно принимаемые перед объективом фотокамеры выпускниками американских Art and Science Schools, то есть художественных школ и школ с различной научной специализацией. Авторы этих работ вообще не обнаруживают каких-либо статистически значимых расхождений в числе наклонов головы у женщин и мужчин. В работе (Halberstadt, Saitta 1987) изучалось соотношение между наклоном головы и восприятием доминации. В своем первом эксперименте исследователи остановились на анализе 1106 мужских и женских портретов из газет и журналов. Было зафиксировано 42 % наклонов головы у женщин и 43,5 % у мужчин, причем больше наклонов наблюдалось у чернокожих людей обоего пола. Во втором эксперименте анализу подверглись 1257 человек в естественных условиях бытовой жизни. Здесь количественные показатели были уже иные: 37,7 % наклонов головы у женщин и 39,1 % у мужчин. В экспериментах среди прочего изучалось то, какими качествами люди обоего пола наделяют тех женщин, которые любят наклонять голову. Оказалось, что такие женщины обычно оценивались и мужчинами, и женщинами как более дружественные и склонные к близкому знакомству, тогда как женщины, не исполнявшие или крайне редко исполнявшие этот жест, оценивались как склонные к доминации.

В упомянутой выше статье M. Косты, M. Мензани и П. E. Риччи Битти была выдвинута гипотеза о том, что частота и интенсивность наклона головы на живописных портретах должны быть выше, чем в реальной жизни, поскольку художники вынуждены передавать свои чувства исключительно через визуальный канал. Авторы статьи предположили, что художник, пребывавший в момент написания картины в состоянии любви, обожания или страсти по отношению к изображаемому лицу либо в состоянии покорности или преклонения перед ним (особенно если это женское лицо), стремится не только выразить испытываемые персонажем чувства, но и передать некоторые качества персонажа, а именно женственность, страсть, сдержанность, способность к самопожертвованию и др. Это, по мнению авторов, и приводит к росту числа наклонов головы на картинах, то есть именно тех невербальных знаков, которые в норме передают такие смыслы.

Исследователи поставили также перед собой задачу соотнести жест наклон головы с другими характеристиками отображенного на полотнах невербального поведения, такими как пол, количество людей на картине, направление взгляда главного персонажа картины (например, направлен взгляд в сторону зрителя или нет), контекст (естественный он или искусственный, то есть человек специально позировал художнику), возраст персонажа, его статус (мифологический, религиозный, профессиональный), степень знатности, и некоторыми более формальными признаками, такими как «в какую сторону повернута голова персонажа — направо или налево от зрителя», «положение головы», «план фигуры на картине — передний или задний», «поворот лица — вперед, направо, налево» и др.

Относительно пола было выдвинуто, напомним, предположение, что наклон головы — жест скорее женский, чем мужской (впрочем, следует подчеркнуть, что все художники сами были мужчины). Мужские и женские фигуры составили соответственно 55 % и 45 % от общего числа. Результаты анализа гендерного параметра жеста таковы: у женщин угол наклона головы более ярко выражен, чем у мужчин: 12,8º против 7,2º. Особенно была заметна разница на картинах художников, питающих пристрастие к мифологическим сюжетам и таинствам (Карраччи, ван Эйки, Мартини). Напротив, у художников, облеченных специальными полномочиями рисовать парадные и иные портреты (Гольбейн, Веласкес, Рембрандт), выраженного гендерного эффекта отмечено не было. Мужчины на картинах смотрят более прямо, чем женщины, и это, как мы полагаем, является проявлением их значимости и уверенности.

Более ранние художники, те, кто работал преимущественно в церквях и рисовал святых, деву Марию, Христа, ангелов, библейские или мифологические сцены, передавали на своих полотнах большее количество наклонов головы, чем это делали художники, рисовавшие светские портреты. В первом случае картины обычно выражали жалость, покорность или же обожание, поклонение Христу, Богу, тогда как для светских портретов важны были прежде всего демонстрация знатного лица, его красоты, величия и мощи.

Позже, в XIX веке, когда у художника уже был выбор, что рисовать (Сезанн, Климт, Дега, Модильяни), картины представлены как совершенно независимые от формы патронажа. В самом деле, короли и знатные люди уже не были больше в числе лиц, которым оказывалось предпочтение. Появились в изобилии новые изображаемые фигуры, к которым относятся крестьяне, ремесленники, а также другие «простые люди» — друзья и знакомые художника. На полотнах, может быть, уже и нет прежнего выражения мощи и власти, зато есть явно более спонтанное и откровенное выражение эмоций. И частота использования жеста наклон головы в это время заметно увеличивается, хотя для старых персонажей в меньшей степени, чем для молодых, что, впрочем, вполне объяснимо: в прошлом жизненный век был короче, а власть была у стариков.

К сожалению, жест наклон головы изучался в отрыве от положений тел, мимики, пространственной и временной композиции и т. п. А ведь если бы, например, в число исследуемых художников попал М. Шагал с его наклонными фигурами на картинах, то едва ли жест был бы столь представительным и вообще имело бы смысл говорить о гендерном факторе.

Ниже мы подробно остановимся на театральном действии и сценической деятельности людей, на характеристике жестов, а также моделей невербального и смешанного поведения, как они представлены в различных театральных постановках, режиссерских и актерских решениях и др.

Важнейшими объектами театрального действия и его описания в театроведении считаются театральные события, понимаемые как культурные инсценировки жизненных фактов. Объекты или события реальной жизни обычно вызывают переживания только у их непосредственных участников (или у каких-то заинтересованных лиц), тогда как театральное событие, понимаемое как инсценировка факта и включение его в культурную ситуацию, делает факт символическим и эстетически нагруженным. Ср. «культурная инсценировка факта, включение его в культурную ситуацию делает факт символическим, превращает его в событие» (Ионин 1991, 57 и след.). Событие в театре, будучи включенным в культурный контекст, строго говоря, не предполагает обязательного эмоционального отношения, например сопереживания герою со стороны актера.

Сценическое действие и театральное представление, в частности театральная инсценировка, всегда осуществляются в рамках определенной театральной и, шире, культурной традиции и предполагают, в частности, (а) воссоздание, возможно условное, вещных элементов культурных традиций — предметов быта, культа, технических устройств (одежды, мебели, орденов, старинных автомобилей и др.) или значимых элементов мифа (ритуала) — так сказать, реквизита театральной культуры и (б) внимание к пространственному и телесному аспекту, которое нас здесь преимущественно интересует.

Начнем с пространственного компонента и пространственного поведения актеров в театральном действии.

В своем руководстве по проксемному поведению Э. Холл пишет: «Изучение культуры в ее пространственном аспекте — это изучение того, как люди, находящиеся в разных эмоциональных состояниях, окружениях и контекстах, люди, совершающие различные действия и вступающие в различные отношения, пользуются своими способностями к восприятию пространства» (Hall 1974, 2, перевод наш. — Авторы).

В театральном представлении событий реального мира театральному режиссеру и актерам важно учитывать особенности не только национальной концептуализации пространства (целый ряд примеров такой концептуализации можно найти в (Крейдлин 2002)), но и национальной концептуализации тела.

Проблемы мультимодальной коммуникации в сценической деятельности, анализ соотношения устного слова, художественной речи и сценического поведения давно лежат в сфере интересов многих замечательных филологов, лингвистов и специалистов в области семиотики. О театре и сценической деятельности, об особенностях сценического произношения и поведения писали такие лингвисты и филологи, как Р. О. Якобсон и О. М. Фрейденберг, Р. И. Аванесов, В. Н. Сидоров и В. Б. Шкловский, М. В. Панов и Н. Я. Берковский, Г. О. Винокур и А. А. Реформатский. Например, А. А. Реформатский, оставив на некоторое время университет, даже учился в театральной школе при театре Мейерхольда. Была у него также статья «Речь и музыка в пении», которую высоко оценил известный композитор и педагог М. Ф. Гнесин. В. В. Виноградов в письмах к своей жене Н. М. Виноградовой-Малышевой, датированных 23 октября 1925 года и 30 марта 1926 года, замечает соответственно: «<…> В писании есть что-то от ремесла. Слово устное я ценю как интимный знак гораздо больше», и «Художественный мир — особая сфера, которая имеет свои законы развития <…>. Мир искусства существует объективно. История его восприятия не совпадает с историей вкусов».

Проблемы взаимодействия разных знаковых кодов в сценической деятельности затрагиваются и в чрезвычайно интересных научных сочинениях В. В. Виноградова — докладе «О языке драмы как особой разновидности художественной речи» (1926 год) и статье «О стиле Пушкина» (Виноградов 1934). В них содержится целый ряд тонких и стимулирующих замечаний об особенностях сценической речи и сценического поведения. Вниманию выдающегося литературоведа и лингвиста к проблемам театра и театральности немало способствовало и то, что в круг близких ему людей входили влиятельные режиссеры, театральные критики и актеры.

Многие из перечисленных выше ученых и другие исследователи языка пьес, обращая внимание на фонетические качества сценической речи, на стилистику и жанровое своеобразие театральных диалогов, отмечали также плодотворность расшифровки невербальных знаковых кодов и важность анализа особенностей их взаимодействия с естественными языками на сцене.

Всякая вербальная или невербальная знаковая деятельность превращает людей в актеров, играющих в диалогическом общении социальные роли. Эти роли либо отвечают, либо не отвечают режиссерскому плану, сценарию или замыслу. В любом случае план или замысел режиссера, движения актеров на сцене подлежат разгадке. Так, слова могут противоречить жестовым или чисто физиологическим незнаковым движениям актера, а тогда адресату приходится выбирать, чему верить. И в этих случаях, по-видимому, универсальным является приоритет кинетического поведения над речевым. Приведем несколько примеров из бытовой коммуникации, говорящих об этом.

(А) Бегающий по комнате человек или человек, заламывающий руки и при этом внушающий нам Я спокоен, я спокоен, я спокоен, заслуживает, возможно, жалости, но никак не доверия.

(Б) Ребенок, который говорит нам в лицо, что не разбивал блюдца, и при этом держит за спиной скрещенные пальцы (жест, обозначающий отведение от себя беды, которая может последовать в форме наказания), прекрасно понимает, что говорит неправду, и догадывается, что если мы вдруг увидим этот его жест, то не поверим его словам.

(В) Люди, хорошо знающие, что голливудская улыбка — это улыбка этикетная, что она не несет в себе тех смыслов, которые имеют, например, радостная или приветственная улыбка[116], когда видят такую улыбку на лице человека, произносящего фразу Как я рад вашему приходу!, прекрасно понимают, что за этой фразой скрывается не более чем вежливая этикетная форма приветствия, а отнюдь не искреннее выражение радости от встречи.

(Г) Жест пристально смотреть <на кого-либо/что-либо> с целью как бы увидеть насквозь человек исполняет, показывая, что хочет хорошо понять что-то. Ви́дение, как известно, тесно связано с пониманием, а идея ‘насквозь’ — с идеей ‘хорошо’, с проникновением вглубь тела человека, в его личное пространство и с, так сказать, вглядыванием в его душу. Обычно при общении лицом к лицу мы ощущаем неловкость и беззащитность от такого взгляда, поскольку не можем защититься от незаконного проникновения в глубины нашей личной сферы. И пусть нам говорят в ответ на наше замечание «Что вы на нас так смотрите?», что смотрят не на нас, что просто человек задумался или что это вовсе другой, например застывший, взгляд, мы все равно, как правило, негативно относимся к такому глазному поведению и остаемся недоверчивыми к сказанным в его оправдание словам.

Ниже мы остановимся на некоторых характеристиках невербальной знаковой коммуникации в области драматического театра. Нас будет интересовать, как кажется, наиболее актуальная для лингвистов и семиотиков проблема, связанная с этой сферой, а именно, речь пойдет об особенностях сценического взаимодействия естественного языка и телесного знакового кода в современном европейском драматическом театре. Помимо проблемы мультимодальности в сфере драматического театра, мы обсудим также разные вопросы, касающиеся особого вида театра, а именно невербального театра, оставляя за пределами рассмотрения многие разновидности современных, преимущественно европейских, театров, такие как музыкальный театр, театр-мюзикл, театр теней, клоунада, авангардный постмодернистский, или, как его иногда еще называют, постдраматический театр.

Понять, как с течением времени менялось отношение европейского драматического театра к человеческому телу и телесности, и ощутить границу между взаимодействием слова и тела, которое отображается в театральной концепции, сценографии и актерской игре, помогает одно тонкое замечание, сделанное Н. Я. Берковским в статье «Манера и стиль» (Берковский 1969): «Классическая драматургия страдала переоценкой слова. В прошлом веке (то есть девятнадцатом. — Авторы) великие драматурги Клейст, Ибсен поколебали театр, в котором по примеру Расина и Шиллера слово господствовало нераздельно. У Клейста, у Ибсена со словом спорит мимика; немое движение, немой жест у них зачастую достовернее, чем слова, произносимые со сцены» (Берковский 1969, 478).

В самом деле, европейский театр начиная с XVI и вплоть до конца XVIII века был, по существу, бестелесным: в распоряжении постановщиков, режиссеров и актеров находились только слова и отдельные скупые элементы реквизита. Культура Европы и следовавшая за ней театральная традиция России не допускали телесных преображений, масок и иных способов уподобления кому-то или чему-то, которые бы нарушали уникальность и целостность человека.

Лишь в конце второй трети XVIII века апофатическое отношение к телу в жизни и на сцене постепенно меняется на внимательное отношение к телу, на открытость и в пределе — на обнажение тела. Зритель в это время уже мог видеть на сцене не только человека, исполнявшего роль, но и разнообразные действия персонажа, которого актер играл. Зритель стал наблюдать за телом актера, действиями его тела и действиями над его телом, а не только слышал голос актера. Вот что писал о двойственной природе актерской игры П. Г. Богатырев (обратим внимание на его слова о важности невербальных знаковых кодов в театре): «<…> Двойное восприятие актера зрителям очень важно. Во-первых, благодаря именно такому восприятию все знаки, выраженные актером, становятся жизненными. Во-вторых, двойное восприятие подчеркивает, что исполняющего роль актера нельзя отождествлять с персонажем пьесы, что нельзя ставить знак равенства между актером и лицом, которое он представляет, что костюм и маска так же, как и жесты актера, — лишь знаки изображаемого действия» (Богатырев 1975, 20).

В настоящее время репертуар тем, которые разрабатываются в драматических спектаклях Запада, существенно изменился. Как отмечают театроведы, на передний план в театре выходят нарушения социальных и культурных норм и животные инстинкты в человеческой натуре, то есть, говоря словами Э. Ионеско, «черты вырождения в человеке человеческого», а также темы бедности, нищеты и упадка. Сегодняшний драматический театр занимают проблемы крушения сложившихся личных и общественных связей, конфликты между людьми и между людьми и богами, противостояние человека этическим заповедям и нарушение эстетических канонов, откровенное обнажение эмоций и игра страстей, экстатические состояния и катарсис. Снова популярно и сценическое переложение древних мифов, обрядов и ритуалов.

Все эти темы в современной европейской драме и ее сценическом воплощении, однако, лишь частично напоминают бытовые действия, повседневные состояния и мироощущения людей. В своем сборнике эссе (Елинек 2010) Эльфрида Елинек[117] пишет, что бытовые ситуации существенно преломляются на сцене, что «смысл действий и положений — это то, что приходит в театр извне, просачивается сквозь актера, который служит живым фильтром реальных ситуаций, мыслей и чувств». И как быть актеру? — ставит она вопрос. — Пытаться при этом соединить или слить себя с персонажем или не пытаться? Что-то актер должен на сцене «извлекать из глубин своего тела» или не должен?

Ответы на эти вопросы, как нам представляется, в какой-то мере дает современная сценография. Вследствие изменившегося характера тем и связанного с этим отношения европейского драматического театра к человеку и его телу партнеры на сцене стали вступать в новые телесные контакты, многообразные по своим формальным и смысловым свойствам. Актеры стали овладевать новыми для театра жестами и выполнять разнообразные знаковые действия с людьми и над людьми, с предметами и над предметами. Персонажи не только указывают рукой и глазами друг на друга, но и дотрагиваются друг до друга (по-видимому, именно с этих жестов-касаний и родилось новое отношение к телу и телесности в западноевропейском и русском театрах). Они берутся на сцене за руки, открыто обнимаются, целуются, имитируют сексуальный контакт; дают пощечины, дерутся, хулиганят и т. д. Они застывают и каменеют всем телом в высшей точке эмоционального напряжения, в момент кульминации трагедии, при выражении боли и экстаза, преобразуя слова в ритмизованные движения, позы, мануальные и иные жесты, выражения лица. И уже совсем иначе, чем прежде, актеры перемещаются в ограниченном пространстве сцены. Сегодня, фактически нарушая все классические проксемные сценические границы, актеры могут сходить со сцены в зрительный зал, выходить из зала в вестибюль, произносить реплики за задником сцены, то есть за ее пределами, подниматься наверх к осветителям.

Возрождаются и существовавшие со времен Античности уличные театры, не знавшие таких понятий, как авансцена или задник. Р. Шехнер отмечает, что «по мере того, как театр со сценической коробкой развивался с XVII до XX века, пространство авансцены, которая достигала зрительного зала, сокращалось, пока в итоге совсем не исчезло, а общее пространство между сценой и зрительским залом было ликвидировано» (Schechner 1976, 163).

Проблема мультимодальности в сценической деятельности как предмет научного анализа, насколько нам известно, впервые была поставлена только в XX веке. А до этого, начиная с Аристотеля, рефлексия над спецификой театрального языка осуществлялась почти исключительно в рамках общей поэтики, теории литературы и литературной критики. Осмыслению тем самым вплоть до первого десятилетия прошлого века подвергалась лишь одна составляющая театральной деятельности, а именно литературная (в основном трагедийная). Лингвистами и театроведами активно изучался текст пьесы как произведение литературы, причем обычно как исключительно письменный текст, вне связи его с невербальными составляющими, которые, собственно, и определяют предназначенность пьесы для устной сценической реализации.

В начале XX века в Европе стали возникать театральные концепции, направления и школы, которые радикально отходят от текста пьесы и литературных теорий и традиций. Новые концепции и следующие им школы не признают примата, доминирующего значения вербальности. Принятые в этих школах художественные системы, методологии и языки подчеркивают самостоятельную значимость театрализации как средства самовыражения, способа репрезентации и области взаимодействия разных сенсорных модальностей. Идеологию и устройство некоторых из театральных школ, в которых преобладающую роль играет телесный код, жесты и невербальные знаковые модели поведения, мы обсудим чуть позже. Пока же ограничимся одним примером.

Описывая театральный метод известного и почитаемого в Европе современного греческого режиссера Теодораса Терзопулоса и принятые им некоторые весьма оригинальные сценические решения, театровед, наш соотечественник Д. Трубочкин отмечает, что Т. Терзопулос постоянно «искал и находил путь к древнему театру, доставшемуся нашей эпохе только в виде текстов и застывших масок, ключ к которым был утрачен. Тренинг Терзопулоса был направлен на то, чтобы привести себя к состоянию, которое естественно выражалось бы на лице, как маска трагедии» (Трубочкин 2011, 26). Многочасовыми специальными упражнениями, включающими задания на формирование и исполнение разнообразных мимических и телесных движений, на технику дыхания и психическую концентрацию, Т. Терзопулос подводил актеров к выражению запоминающихся сценических образов — персонажей древних трагедий, мифов и ритуалов.

Таким образом, помимо пристального внимания к знакам предметного и акционального кодов, характерной для сегодняшнего европейского драматического театра является телесность, или телесный аспект. Это воплощенные на сцене театральные знаковые действия, позы, жесты и мимика, как правило утрированные по сравнению с бытовыми.

Едва ли будет сильным преувеличением сказать, что театр как вид искусства сегодня вбирает в себя жестовую в широком смысле этого слова деятельность. Не случайно Ю. М. Лотман открывает свою статью «Семиотика сцены» (цит. по (Лотман 2002)) пересказом эпизода из пьесы У. Шекспира «Ромео и Джульетта», в котором слуги обмениваются репликами: — Это вы нам показываете кукиш, синьор? — Я просто показываю кукиш, синьор. В этом диалоге, услышав вопрос об адресате, персонаж уклоняется от ответа и реагирует на вопрос так, будто, показывая кукиш, он этим никакой информации не хотел передать.

Однако в пьесах, ограниченных временными рамками сценической жизни, «просто так», на наш взгляд, ничего не бывает. Зрители это обычно понимают, ощущая знак и знаковость не только в «кукише» — они вообще видят знак едва ли не в каждом движении актера. Косвенное подтверждение этого нашего тезиса можно найти в статье М. Б. Ямпольского «Жесты умершего и спящего, или Жест до жеста и после жеста» (Ямпольский 2010), где, впрочем, жест понимается очень широко, а именно как «всякое телесное движение, в котором выражается намерение, смысл, внутреннее состояние человека» (там же, 429).

М. Б. Ямпольский предлагает различать три категории, или три класса, жестов.

Первую категорию образуют жесты, рассматриваемые как телесные знаки, организованные в жестикуляционные словари, или жестикулярии.

Вторую категорию образуют «неопределенные жесты» (для нас и еще очень многих людей это не жесты — это просто физиологические незнаковые элементы жестикуляции), «в которых переход действия в знак не получает завершения» (там же, 430). Такие невербальные единицы, в отличие от единиц, относимых им к следующей, третьей категории, в принципе могут стать знаками. Однако, как пишет сам М. Б. Ямпольский об этих неэмблематических жестах, «поиск устойчивых словарных значений таких жестов — занятие довольно бессмысленное, они лишь придают бóльшую выразительность словесной речи, которую обыкновенно сопровождают, но не имеют „внятного смысла“. Деятельность в них не перешла в знак. Можно даже сказать, что жесты такого рода сохраняют свою экспрессивность (как в разговорах итальянцев) именно потому, что они не могут перейти в знак и остаются в сфере gesticulation» (там же, 431).

Третью категорию составляют «жесты, не имеющие значения». «Я думаю, — пишет о таких единицах ученый, — что в диапазоне актерской игры они наиболее действенные. Эта категория жестов располагается не в области знаков, но в области эффектов» (там же).

Не вдаваясь в спор об уместности терминологии Ямпольского, отметим лишь, что, во-первых, экспрессивность — это характеристика не самой единицы, а ее употребления в соответствующем тексте, а потому и, так сказать, «словарные знаки», вербальные они или невербальные — несущественно, тоже могут быть экспрессивными. А во-вторых, многие незнаковые единицы даже третьей категории могут приобретать значение, то есть означиваться, в подходящем контексте. Смысловая интерпретация такой единицы в диапазоне актерской игры, театральной эстетики и под действием большого числа факторов, однако, не бесконечна, а «лежит в поле ограниченных возможностей».

Многие телесные знаки, элементы жестикуляции и физиологические движения тела и других телесных объектов, подлежащие смысловой расшифровке в контексте пьесы, содержатся в авторских ремарках. Но и в репликах персонажей тоже имеется большое число либо обозначений телесных знаков, либо намеков на них. В последнем случае задача режиссера, актеров и зрителей по реконструкции телесных единиц усложняется. Ее решение предполагает не только понимание общего смыслового драматического контекста, но и знание природы и признаков соматических объектов — структурных, физических и функциональных, — которые участвуют в производстве жестов и других телесных детерминантов театральной деятельности.

Помимо означивания не-знаков, в театральной практике могут происходить и определенные, вызванные главным образом задачами спектакля трансформации конвенциональных, или словарно закрепленных, бытовых жестов. Поговорим немного о таких жестах и о реальных или потенциальных разночтениях в интерпретациях реплик из театральных диалогов.

Рассмотрим два примера, которые взяты из пьесы Евгения Шварца — «Тень»:

(1186) Он… стал чрезвычайно бесстыден, и пощечину он… … называет просто — шлепок.

(1187) Зачем вы притаились у чужой двери и стояли не двигаясь? — Я подслушивал.

Полное понимание сказанного в этих предложениях невозможно без осознания смыслового различия обозначаемых в них невербальных единиц. В предложении (1186) представлен жест пощечина, относящийся к классу жестов-ударов, о которых мы говорили в § 7 гл. V, а в предложении (1187) представлена поза подслушивания. Это все прагматически освоенные, легко распознаваемые и стабильные формы бытового поведения. Без знания семантики и физической реализации этих единиц трудно до конца понять значения приведенных предложений.

Сформулируем еще раз выдвигаемое нами положение, касающееся использования знаков в театральном действии: в контексте театральной постановки зрители видят знак и знаковость едва ли не во всех поведенческих актах и движениях актера, тем самым незнаковые движения тела и позы становятся знаками в контексте спектакля, а потому и они нуждаются в смысловой интерпретации.

У каждого народа и у каждого отдельного человека есть свои техники тела (франц. les techniques du corps — термин М. Мосса, см. (Мосс 1935/1996)), например незнаковые способы движения и отдыха. Так, у людей есть любимые способы передвижения, способы сидения (например, на корточках, бревнах, перекладинах) и положения тела во время сна (М. Мосс ссылается тут, в частности, на обычай народа масаи спать стоя). Описание движений и поз в текстах реплик и ремарок требует особого внимания и нетривиального прочтения участниками спектакля, прежде всего режиссером, который обычно ищет в этих случаях какие-то особые сценические решения.

Приступая к инсценировке, театральный режиссер должен осознать, что каждый народ видит пространственное устройство бытия в особой проекции, которую можно назвать национальная концептуализация пространства (целый ряд примеров такой концептуализации можно найти в (Крейдлин 2002)). Вот некоторые примеры культурных функций проксемного поведения и проявлений культурных смысловых различий в национальной концептуализации пространства.

А. Согласно представлениям нанайцев, описанным в нанайских народных легендах и сказках, шаманы, вступая в поединок со своими врагами, никогда для этого не сходятся, так сказать, телесно. Они как жили, так и продолжают жить на большом расстоянии друг от друга, а в сражение вступают только их души (души шаманов всегда живут вне тела и находятся в недосягаемом для противника месте, как у русских колдунов, — в яйце, на острие иглы, в какой-то птице). Внешне это выражается в том, что шаманы надолго засыпают, а потому сроки поединка шамана с противником — несколько дней и ночей без перерыва, год, несколько лет — не кажутся фантастическими. Отражение такого поведения можно наблюдать в нанайском цирке или в отдельных цирковых номерах, например в номере «бой шаманов».

Б. «Под латинским spatium (откуда английское space и французское l’espace) лежит интуиция шагания: глагол spatior — шагать; ср. немецкое spazieren, то есть пространство мыслится рубленым, дискретным», — пишет Г. Гачев в книге «Национальные образы мира» (Гачев 1988). Характеризуя итальянскую пространственную картину мира, он отмечает такие важные ее компоненты, как вертикальность (Г. Гачев использует термин «статуарность») и опускание. Вертикальность проявляется в отсутствии движения, например в том, что комната — по-итальянски stanza, то есть ‘стоянка’. Между тем по-французски квартира — это logement ‘лежанка’ (это название подчеркивает, что квартира — это место, где лежат и спят). И итальянские стихи — это ‘стансы’, и Как живешь? по-итальянски Come sta? — буквально ‘как стоишь?’, тогда как в культуре англосаксов, где человек — self-made, буквально ‘самосделанный’, тот же вопрос звучит как Нow do you do?, то есть буквально ‘Как делаешь?’, а по-французски Comment ça va?, то есть фактически ‘Как идется?’ (и то же по-немецки: Wie geht’s?).

По поводу концептов опускания и восхождения Г. Гачев замечает: «Космос опускания (купола = тверди неба на земле) прочитывается и в открытии и в совершенстве здесь архитектурной формы купола, и в арке, и в нисходящих дифтонгах, преобладающих в итальянской фонетике: io, ua, и в теории свободного падения у Галилея, и в типе мелодики итальянских песен и арий, которые, как правило, начинаются с вершины и ниспадают секвенциями („Санта Лучия“, например, или тема неаполитанской тарантеллы и проч.), тогда как в немецкой мелодике тема обычно восходит, вырастает по модели древа (ср. аналогичные по содержанию: предсмертный дуэт Аиды и Радамеса у Верди и сцену смерти Изольды у Вагнера)».

В тексте Г. Гачева обращает на себя внимание прежде всего попытка соотнести знаки разных кодов вплоть до установления межкодовой синонимии.

В. Одним из любимых предметов проксемики является семиология дома, то есть наполнение культурными смыслами различных частей дома, прежде всего основных личных территорий человека. Например, проксемику интересует, почему бельэтаж традиционно считается хорошим этажом, а для простолюдинов обычно отводят первые этажи, или почему вообще верхняя часть дома во многих культурах издревле считалась чистой, а нижняя — нечистой. Какова пространственная организация и символизация отдельных частей дома, например, какова символика углов дома, прихожей или кухни? Какое пространство мыслится людьми как свое, а какое — как чужое и что такое желательные и нежелательные помещения, теснота и перенаселенность? Например, во многих культурах большое или более свободное пространство — это прерогатива сильного и богатого человека, а бедным и слабым, как правило, отводятся пространства маленькие, тесные, неудобные, плохо охраняемые и защищаемые.

Понятия двора, кухни, чулана, красного угла избы, комнаты и ее частей, чердака или подпола и приписывание им значений в разных культурах и этносах тоже входят в область проксемики как науки о невербальной концептуализации и культурной организации коммуникативного пространства. Очевидно, что пространственные представления должны найти непременное отражение в сценических постановках.

Г. Корейские верования широко представлены в национальном театре (см., например, (История корейского театра 2007)). Зритель корейского театра должен знать, что если на сцене появляется дом и комнаты, то (i) в каждой точке пространства дома живут духи, помогающие в повседневных делах, заботящиеся о жителях дома и защищающие их от бед, несчастий и пр. Так, в зале с особым деревянным полом maru живет дух-хранитель Сонгджу, в женской половине дома — Самсин, в кухне — Джованг, а во дворе — Тоджу. Каждый из духов исполняет свою роль, не вмешиваясь в деятельность других. Самсин, например, управляет деторождением, Тоджу охраняет двор от злых духов и пр. Кроме того, зритель должен знать, что (ii) maru — это самое важное место в доме. Это место в центре жилища, и многие важные события происходят там (поэтому maru всегда находится в центре сцены). Дух Сонгджу, который обитает там, где находится maru, часто отождествляется со старшим, то есть главным, мужчиной в доме и принимает облик хозяина дома. Наконец, зритель должен также знать, что (iii) «тело» Сонгджу в жизни и на сцене может символизировать обвязанный ниткой бумажный конверт или глиняный горшок с рисом. Эти предметы ставятся в комнате, где имеется maru, то есть в чистом и светлом помещении.

Сценическое пространство тоже наделяется многими смыслами и означивается многими способами. В семиологии театра, то есть в различных способах и средствах насыщения смыслами разных частей сцены и зрительного зала, важно различать переднюю и заднюю части сцены, соотношение центра и периферии сценического пространства, а также пространство актеров и пространство зрителей. Эти важнейшие знаковые оппозиции в кругу многих других формируют мир театра и театрального действия. Знаки, вступающие в данные оппозиции, имеют определенные формы и смыслы, кодифицированные в языке театра. Например, пустая сцена может быть показателем условности театра, театральной обстановки и театральной игры, а может быть знаком пустоты, наступающей после войн, эпидемий и других трагических событий. Пустое пространство может выражать молчание страны или общества, а может обозначать молчание человека, вызванное, например, его болезнью или сильным душевным потрясением, эмоциональным шоком. Пустая сцена является также знаком начала спектакля, знаком его прерывания или знаком окончания.

К проксемным театральным знакам примыкают знаки невербальных языков декораций (сценического оформления), знаки одежды, грима, света, предметные знаки (то есть бутафория и реквизит, превратившиеся на сцене в знаки) типа тех, о которых мы говорили при обсуждении корейского театра, и знаки еще многих других семиотических систем. Так, декорации могут быть связаны с режиссерской концепцией спектакля либо непосредственно, либо косвенно. В последнем случае они создают изобразительный текст или подтекст. Этот текст бывает иногда ироническим, иногда гротескным, ср., например, эскиз декорации С. Дали к балету «Лабиринт» (1941) или декорации В. Симова к знаменитому спектаклю Московского Художественного театра по пьесе М. Горького «На дне» (1902) в постановке К. С. Станиславского и В. И. Немировича-Данченко.

В декорациях, как и в других театральных знаковых системах, отражаются национальная и культурная специфика народа или некоторой его социальной группы.

В «немых» предметных знаках и «говорящих» жестах, криках или шепотах, в других параязыковых знаках, в разных акциональных компонентах театрального процесса таятся не только драматические модели предшествующих исторических эпох, но и новые культурные тенденции. Одна из задач невербальной семиотики применительно к театру и театральной деятельности — это связать разные эпохи и тенденции, до того не знавшие друг о друге.

Скажем несколько слов о знаках параязыкового кода в театре и их сочетании со знаками других невербальных кодов.

В среде офицеров XIX века офицер-щеголь, гвардеец, отличавшийся военной выправкой и особой манерой говорить — с хрипотцой, назывался хрипун. П. А. Вяземский писал, что слово хрип среди гвардейских офицеров означало хвастовство, соединенное с высокомерием и выражаемое «насильственно хриплым голосом». Чацкий в «Горе от ума» отзывается о Скалозубе так: «Хрипун, удавленник, фагот, созвездие маневров и мазурки». Здесь эпитет удавленник характеризует не столько хриплый голос Скалозуба, сколько его внешний облик (внимание к дресс-коду): затянутый мундир с узкой тесьмой, а сравнение с фаготом, по-видимому, намекает на высокий рост.

Единицы параязыкового кода, театральные жесты и пространство в драматическом театре до сих пор, к сожалению, изучаются обособленно одно от другого. Пространство отделяется тем самым и от положений тела актеров, и от движений, и от мимики, и от организационных режиссерских решений и т. п. А ведь рассказывая в театре некую историю, следует активно привлекать и параязык, и язык проксемики, и язык жестов. Нередко жест и голос производят большее впечатление, чем сказанное, а паузы и молчание усиливают впечатления в особо важных местах.

Когда мы говорим о телесном компоненте в драматическом театре и о проблеме мультимодальности применительно к театру, приходит в голову высказывание О. Уайльда: «It is only the shallow people who do not judge by appearances» (в своей книге «Парадоксы Уайльда» переводчик, режиссер и театровед из Санкт-Петербурга Т. Боборыкина перевела эти слова как ‘Только поверхностные люди не судят по внешности’). Вот характерный пример важнейшего, если не решающего использования внешности в театральной постановке. Речь пойдет о лице и выражениях лица в азиатском театре.

Китайцы делят лицо на три зоны (Томас 1991). Верхняя зона (лоб) показывает жизненный путь человека от 15 до 30 лет и в глубокой старости, средняя зона (от бровей до кончика носа) — от 35 до 50 лет, нижняя зона (от верхней губы до подбородка) — от 51 до 77 лет. Идеальный лоб (учитывались его форма и цвет кожи) свидетельствует о прекрасном состоянии тела и духа, гармоничная средняя зона — о сбалансированности психики, а правильная нижняя часть лица — об уравновешенности характера.

В китайской культуре референту «лицо» соответствуют два слова-квазисинонима лянь и мянь.

Лянь обозначает лицо как часть человеческого тела, а мянь имеет более широкие значения. Эти значения все метафорические, все относятся к человеку, рассматриваемому в аспекте синтеза души и тела, а не к одному только телу, и принадлежат к высокому стилю. Го Синь-и (Го Синь-и 2005) отмечает, что слово мянь часто встречается в идиомах и других устойчивых сочетаниях типа чунь фэнь мань мянь ‘человек счастлив (букв. лицо сияет счастьем)’, гай тоу хуань мянь, букв. ‘изменить лицо, то есть образ мысли или репутацию’ или в сочетаниях с редупликацией типа мяньмянь цзюй дао ‘продумать со всех сторон’ (здесь мянь означает ‘сторона, внешний вид, поверхность’).

Лицо лянь отступает, так сказать, на задний план, и изображение внешне редко бывает похожим на свой оригинал. Как пишет В. В. Малявин, «Портрет, по китайским представлениям, был маской души, преломлением сокровенных состояний духа в материальности тела» (Малявин 2000, 361). Действительно, физические черты лица изображаются в китайском театре по определенному канону, существующему с древних времен. Согласно этому канону у человека существует 24 вида бровей, 39 видов глаз, 24 вида носа, 16 видов рта и 16 видов ушей.

Каждая телесная форма сопровождается подробным описанием соответствующих ей черт характера (см. (Го Синь-и 2005; Крейдлин 2002, 2005)). Особую роль в этой связи приобретают китайские слова мяньцзюй, букв. ‘лицевой прибор’, и гуйлянь ‘лицо приведения’, то есть слова, обозначающие маску.

Маска как элемент имиджа и предметного знакового кода всегда была непосредственно связана с театром. В своей статье «Политические имиджи и смеховая культура» (Чередниченко 1994) Т. Чередниченко отмечает, что «имидж — это стилистическое препарирование реальной человеческой фактуры». Маска, грим, а также (в более развитых формах театрального искусства) костюм и театральные аксессуары как раз и способствуют такому препарированию. В китайском народном театре разные изображения лица и грим играют особо важную роль. Красное лицо (красная краска грима) означает верного, преданного человека, розовый цвет — старого человека, черный цвет — справедливого и честного, а белый цвет — хитрого и коварного человека. Зеленый грим и синий грим характеризуют злобного и бессовестного человека или злобное существо: например, лицо злого духа — всегда синее. Измученная домашними обязанностями замужняя женщина имела пожелтевшее или попросту желтое лицо, которое считалось некрасивым, а больной человек имел серое лицо.

Кроме того, цвет лица и накладываемый грим обозначали разные эмоции. Например, выражение мянь ю цайсэ означает буквально ‘лицо зеленое, как овощи’ — ‘иметь голодный вид’, а выражение мянь хуан цзи шоу — буквально ‘желтое и худое лицо’, то есть ‘быть истощенным от голода, иметь голодный и болезненный вид’ и т. д. (Го Синь-и 2005).

Есть в китайской культуре и изображения лица, лишенные цвета, и их языковые обозначения. Го Синь-и (там же, 39) специально отмечает, что лицо, лишенное цвета, не означает бесцветное[118]. Бесцветное лицо тоже говорит об эмоциях. Так, смысл ‘он бледен, как смерть, от страха, горя, переутомления’ на китайском языке передается словами мянь у жэнь сэ, то есть выражением, которое буквально обозначает ‘лицо без человеческого цвета’. Здесь ‘без человеческого цвета’ следует понимать не как ‘бесцветное’, а как ‘бледное’.

Рис. 8. Женщина кадувео

И в других, неазиатских культурах лицо, его раскраска и мимика тоже являются высокозначимыми. Иезуитский миссионер Санчес Лабрадор описывал, с каким самозабвением древние кадувео (кадивео), жившие на территории современной Южной Америки, посвящали целые дни раскрашиванию лица и тела (Леви-Стросс 2001). Та же тенденция наблюдается и сегодня (см. рис. 8).

В той же книге К. Леви-Стросс отмечает, что люди племени кадувео (кадивео) считали, что тот, кто не раскрашен, попросту глуп. Т. Чередниченко в упомянутой выше статье пишет, что такие племенные знаки, наносимые на тело, как узоры и татуировки, превращали реальный человеческий облик в изобразительный символ племенной мудрости. Они, как пишет Т. Чередниченко, «заостряли естественную симметрию черт в условно геометрическую форму», и эта форма передавала «социальную иерархию или космическую гармонию».

Можно вспомнить и о символике комбинаций модели, формы и цвета костюма в классическом восточном, например китайском, театре. Возраст, физическое или психическое состояние, социальное положение, вид деятельности или действия, совершаемые персонажем, — все эти признаки передавались на китайской (и не только китайской) сцене сложной комбинацией типа, покроя и цвета одежды. Молодые ходят в светлой одежде, чаще всего белой, а старые люди носят темную, обычно темно-коричневую или черную одежду. У бедняка вся одежда, включая головной убор, должна быть ветхой, покрытой заплатами, а, например, мандарин на сцене ходил в длинном до пола роскошном верхнем платье. Обувь у него должна быть исключительно на высоких деревянных подошвах. По костюму особого покроя и шитья узнавался человек, собирающийся в путешествие, больной или военный или, например, человек, только что поднявшийся после сна с кровати. Различные движения рукавом или рукавами одежды считаются знаками привлечения внимания или выражения симпатии одного человека к другому; они передают также значения стыдливости, смущения (см. об этом подробнее в статье (Сорокин, Марковина 1988, 64–71)).

Наконец, остановимся еще на одном важном телесном элементе театральной инсценировки — на улыбке.

Сколько, например, мы встречаем разных видов улыбок в «Пиковой даме»: улыбается мертвая графиня, улыбается Чекалинский, улыбается карта — и все это разные улыбки и разные смыслы, которые они передают! Или Лизавета Ивановна в первый и, кажется, единственный раз улыбается Герману: «Через неделю она ему улыбнулась…». Как заметила в частном письме к Г. Е. Крейдлину Т. Боборыкина, в одном из не самых лучших переводов «Пиковой дамы» на английский язык (T. Keane) читаем: «After about a week she commenced to smile at him …» (букв. ‘спустя примерно неделю она начала улыбаться ему’). Это уже какой-то Чеширский кот, а не Лизавета Ивановна. То есть вообще это не пушкинская героиня, это какая-то другая история — все-таки есть большая разница между «улыбнулась» и «начала улыбаться».

А в «Гамлете», когда главный герой узнает страшную тайну об убийстве своего отца, его в этот момент больше всего волнует не само убийство, а связанная с ним тайна — тайна человеческой улыбки. Точнее, поражает Гамлета даже не сама улыбка, а мысль о несоответствии ее злу, о том, что можно быть негодяем и при этом улыбаться: «<…> That one may smile, and smile, and smile, and be a villain …» (‘Что можно жить с улыбкой и с улыбкой // Быть подлецом’ («Гамлет», акт I, сцена 5. Пер. М. Лозинского)).

* * *

Перейдем теперь к анализу важных моментов, относящихся к отдельным известным театральным системам.

Известный польский режиссер и театральный педагог Ежи Гротовский, долгие годы работавший в г. Вроцлаве (Польша), а затем в созданном им же Центре театрального эксперимента и поиска в г. Понтедере (Тоскана, Италия), разработал оригинальный метод воспитания актеров и приемы сценической игры. Этот метод и приемы, как считают многие авторитетные теоретики и исследователи театрального языка, в частности выдающийся английский режиссер Питер Брук, позволяют связать вербальные и невербальные элементы текста пьесы и актерской игры в некий единый знаковый комплекс.

Культурное общество, сказал как-то Ежи Гротовский в одном из своих многочисленных интервью, это общество, в котором «в полной мере используются перцептивные и экспрессивные возможности человеческого тела, где на них, на этих возможностях, основывается коммуникация». Основу созданной им оригинальной методики составляет «восстановление разрушенной целостности человеческого тела», и общая цель актера и режиссера заключается в том, чтобы собрать воедино некогда разделившиеся функции человеческого тела с целью восстановления их системных связей.

Суть творчества Ежи Гротовского — это постоянный поиск гармонии между интерпретацией художественных отображений событий и сценическим поведением персонажей. Квинтэссенцию и высшую точку театрального метода Ежи Гротовского составили навыки свободного владения телом. Актер должен уметь связать, как говорил режиссер, потенции «духа и брюха» и глубоко осознать индивидуальные характеристики того и другого. Е. Гротовский пытался привить актерам то, что вслед за Ю. М. Лотманом и Б. А. Успенским можно назвать «мифологическим мышлением», особенностью которого является соединение в одном знаковом выражении изображения и изображаемого, телесного воплощения и воплощаемого. Особое внимание режиссер уделял при этом работе ног, поскольку полагал, что именно сосредоточение внимания на соприкосновении и продолжительном контакте человеческого тела с землей ведет к решению данной методологической задачи.

Одним из самых известных его упражнений было следующее. В течение некоторого времени актеры топают под ритмичную музыку, потом, приседая, двигаются по кругу, сильно стуча ногами об пол. В тот момент, когда музыка прекращается, они падают на пол, полностью расслабляясь. Какое-то непродолжительное время актеры лежат молча и неподвижно, после чего музыка возобновляется, но на сей раз она медленная и спокойная. Актеры тоже медленно, под музыку, встают на ноги, принимая максимально естественные для себя позы. Как объяснял режиссер, в этот момент начиналась вторая стадия упражнения, которую он называл статической в противоположность первой, динамической. Обе стадии упражнения были стадиями концентрации и рассеивании энергии тела.

Основной целью описанного упражнения было научить актеров концентрировать внимание на теле и контролировать дыхание. В первой — динамической — части от актеров требовалось, чтобы они топали ногами все время и с одной и той же силой, причем так, чтобы верхние части их туловищ оставались неподвижными. Если актер плохо концентрирует внимание на ногах, которые должны быть ему послушны, он никогда не сможет топать с одинаковой силой. Верхняя часть его туловища начинает раскачиваться, и, как следствие, ритм топанья сбивается. Е. Гротовский тогда заставлял своих учеников топать сильнее, и их тела в верхних частях начинали раскачиваться тоже сильнее. Актеру, желающему добиться неподвижности вверху, нужно было, по замыслу Е. Гротовского, постараться поясничными мышцами погасить внизу отдачу от ударов ногами. «Конечно же, не я первый заметил, — признавался режиссер, — что точка приложения сил и центр равновесия тела находятся в пояснице. Это так или иначе знают все театральные системы. Однако мне представляется важным дать актеру почувствовать этот центр через топанье, через сотрясенье своего тела». И далее Е. Гротовский продолжает: «В нашей повседневной жизни мы часто забываем о том, какую важную роль играют ноги, в то время как именно через ноги осуществляется контакт человека с землей. А мы все являемся частью большого тела земли в том смысле, что когда мы умираем, то возвращаемся в землю. Тело земли и тело человека неразделимы».

Театр Гротовского по сути вышел за пределы коммуникации труппы со зрителем. Поиски режиссера шли прежде всего по пути тренинга актера и формирования его тела и были нацелены на гармоничное соединение «духа и брюха».

Действия актера, по мнению Е. Гротовского, заключаются в создании на сценической площадке художественных образов при помощи гармоничного соединения художественных знаков — телесных, предметных, музыкальных и др. — и в воспроизведении в данном пространстве каких-то событий. Движения ног, о которых мы говорили выше, режиссер интерпретировал именно как художественные знаки, обозначающие, как он полагал, связь земного начала с началом небесным и синтаксически связанные со знаками других семиотических кодов. В записанном на видео спектакле «Трагическая история доктора Фауста» (сценическое воплощение пьесы английского писателя и поэта К. Марло), в котором режиссер сам исполнил главную роль, кажется, что телесные знаки ног и нижней части туловища актера во многих случаях дублируют движение рук и верхней части туловища — такая синхронность тоже, видимо, значима. Ведь при этом на сцене невербальное знаковое удвоение смысла, соединение высокого (верхняя часть тела) и низкого (нижняя часть тела).

Замечание (О близости системы Гротовского к японским ритуалам)

Методика обучения театральному движению, которую создал Е. Гротовский, очень напоминает некоторые традиционные японские метафорические системы. Так, стук ног о пол восходит к древним японским ритуалам, символизируя связь земного начала с небесным (см. (Гундзи 1969)). При перемещении верхней части тела нижняя часть тела должна уравновешивать движение, и ощущение связи ног с землей от этого усиливается. Одному из нас довелось когда-то, уже очень давно, быть зрителем на спектакле традиционного японского театра кабуки во время его гастролей в Москве, и он сам слышал этот мерный стук актеров ногами об пол.

К. С. Станиславский, великий режиссер и едва ли не главный теоретик театрального искусства XX века, делил актерскую игру на три компонента: внешнее, или телесное, действие, словесное действие и внутреннее действие (Станиславский 1953). Свое режиссерское кредо Станиславский формулировал примерно так: осмысление актерского ремесла и технику игры следует постигать и оттачивать на многочисленных, продолжительных и мучительных репетициях. Актер должен тренировать себя постоянно, работая над свободой тела, дыхания и голоса, ему следует научиться использовать на сцене все органы чувств, «убивать взглядом, прежде чем убивать кинжалом», как говорил сам Станиславский. И еще ему следует научиться управлять эмоциями и мимикой, создавая на сцене нужное нервное напряжение. Сам режиссер не входил на репетициях в непосредственный контакт с актером, а превращал их, как считали все, кто их видел, в некий ад, где его знаменитое «Не верю» служило знаком к продолжению и без того долгой и тяжелой репетиции.

Современный театр часто обращается к внеязыковой форме, обыгрывая ее. Питер Брук в своей работе «The Empty Space» ‘Пустое пространство’ (Brook 1968) утверждает, что «слова в пьесе — это лишь конечный элемент процесса, зародившегося как импульс, движение. Этот процесс начинается в драматурге и повторяется в театре». П. Брук рассматривал паралингвистику и кинесику как невербальные знаковые системы, которые могут и следовать словесному коду, и быть противопоставленными ему. В «безжизненно однообразном», или, по Бруку, «мертвом», театре жесты актеров часто противоречили намерениям автора, выраженным в тексте, и замыслам режиссера, интерпретирующего событие. Между тем, как отмечает македонский специалист, по-видимому театровед, Сашо Огненовский в статье «Паралингвизм в театрах и международные театральные фестивали» (Огненовский 1999), то, что Тартюф у Мольера лицемерен, к середине XX века стало возможным понять лишь непосредственно из неязыковых, то есть параязыковых и жестовых, структур, раскрывающих внутреннюю сущность Тартюфа.

Такой театральный персонаж, как Гамлет, тоже не тот человек, который не знает, что ему делать перед лицом постигшей его и его семью трагедии. «Если заменить шепот плачем, а горестные или возмущенные и вместе с тем пассивные жесты Гамлета яростными и энергичными, то зрителю откроется новый Гамлет, прекрасно осознающий свой удел» (последнее замечание в частном письме к одному из нас сделала Т. Боборыкина). Действительно, Гамлет должен придумать план для достижения своих целей — вот что вытекает из его неязыкового поведения. Отсюда и возможная жестовая травестия.

Македонская театральная паралингвистика, понимаемая максимально широко, делится, как указывает С. Огненовский, на два эмоционально окрашенных направления:

1. Положительное, или ликование. Показателями ликования являются смех и крики радости в македонском народном танце, оро, а также активные жесты рук и ног и др. Более сложные явления ликования — это жестовые и параязыковые элементы в картинах свадьбы, в ситуациях рождения ребенка, крещения, в любовных и сексуальных отношениях.

2. Отрицательное, или страдание. Здесь параязыковые и жестовые индикаторы, разумеется, иные. Это грустные вздохи, всхлипывания, плачи или рыдания, сопровождающие разлуку, крики боли и стоны страданий на войне, знаковые, например мимические, манифестации горя во время различных катастроф и т. п.

В театральных постановках появление невербальных эмоциональных проявлений почти обязательно. Невербальные элементы как часть театрального действа являются непременной и важнейшей составляющей македонского спектакля. В движениях, жестах, криках и шепоте, как пишет С. Огненовский, таятся «драматические модели разных исторических эпох и культур», но за ними стоят также и новые культурные тенденции. Задача комплексной дисциплины — невербальной семиотики — связать эти культуры, до того не имевшие друг о друге никакого представления.

* * *

Особую роль в искусстве играют телесные знаки, передающие, помимо всего прочего, позитивную или негативную оценку человека, его движений и других действий. Решающим для оценки движения как правильного и красивого является знание символики жеста, его значения и интерпретации в данную конкретную эпоху. Так, согласно канону средневекового искусства, изображение на картинах и книжных иллюстрациях движений руки справа налево (в виде наклона руки) означало уход, отправление, а движение слева направо — прибытие. Скрещенные запястья рук обозначали тревожное событие и потому эстетически не оценивались.

Роль человека в обществе тоже играет не последнюю роль в эстетической квалификации и оценке движений. В 1586 году английская королева Елизавета сказала: «We Princess are set on stages in the sight and view of all the world duly observed. The eyes of many behold our actions» ‘Мы, государыня, постоянно на сцене, и на нас каждый день смотрит весь мир. Глаза многих людей следят за нашими действиями’ (цит. по (Whitelock 2013), перевод наш. — Авторы).

А вот еще пример. Описывая Фаддея Булгарина в своей книге «Фаддей», известный литературовед и критик С. Рассадин останавливается на его внешности и пишет, что в отечественных биографических фильмах роль Булгарина неизменно поручалась малорослым актерам: «Как видно, нравственное ничтожество хотелось закрепить и физически: этакий катышек, комочек трусости и лакейства. Хотя, скажем, Авдотья Панаева запомнила его таким: „Черты его лица были вообще непривлекательны, а гнойные, воспаленные глаза, огромный рост и вся фигура производили неприятное впечатление. Голос у него был грубый, отрывистый; говорил он нескладно, как бы заикался на словах“. По правде говоря, — отмечает С. Рассадин, — как раз этот топорный облик — солдафона, а не втируши — соответствует булгаринской биографии».

Исполнение публичной социальной роли автоматически предполагает выбор движений и контроль над их исполнением. В особенности это касается церемониальных и ритуальных действий[119]. Некрасиво выполненные реверанс, поклон или преклонение колена, неумелое протягивание руки для поцелуя или рукопожатия, некрасивое приподнимание шляпы или снятие шляпки, публичное одергивание одежды или приглаживание волос на людях, неумение держать спину и даже некрасиво исполненные аплодисменты — все эти движения и жесты осуждались (да и сейчас осуждаются) обществом и вели к провалу коммуникации. Больше того, коммуникация из‐за такого поведения часто даже не начиналась.

Прежде всего сказанное относится к жестам подчинения, зависимости и учтивости, таким как снятие головного убора, целование руки, поклон. Их исполнение должно быть только умелым и красивым. Шут в пьесе У. Шекспира «Конец — делу венец» (акт II, сцена 2) замечает в разговоре с графиней: «He that cannot make a leg, putt off’ s cap, kiss his hand, and say nothing, has neither leg, hands, lip, nor cap» ‘Ежели у тебя нет уменья шаркать ножкой, посылать воздушные поцелуи, болтать вздор и с вывертом снимать шляпу, то ты там останешься без ног, без рук, без языка, да и без шляпы’ (пер. М. Донского).

Как было отмечено в книге (Крейдлин 2005), эстетическая квалификация и интерпретация движений тела зависят не только от конвенций красоты, принятых в данном обществе, но и от отношения к телу вообще и от того, какой тип тела считался эталоном красоты в данном месте в данное время и в данной культуре. Так, в средневековой Европе в рыцарской среде существовали, как известно, куртуазная любовь и культ Дамы, когда рыцарь поклонялся какой-нибудь знатной замужней женщине. Мы предполагаем, что одним из стимулов этого поклонения было телесное влечение к Даме, причем, по-видимому, удовольствие заключалось даже не столько в удовлетворении сексуального желания, сколько в ожидании такой возможности. Тело должно было быть закрытым для глаз: по куртуазному ритуалу даже слегка приоткрытые плечи воспринимались как знак чувственности, как демонстрация красоты тела и как свидетельство согласия женщины принять любовь друга. Кроме того, модными у женщин были — считавшиеся в ту пору изящными — движения томные и медленные, совершаемые, например, при благосклонном протягивании руки поклоннику для поцелуя — жеста, в то время весьма распространенного. В современной европейской культуре открытого тела и не слишком возвышенной любви эстетическими эталонами считаются совсем другие женские тела и другие движения — достаточно посмотреть хотя бы один из конкурсов красоты или взглянуть на современную рекламу.

В работах «Пути театра» и «Мысли об искусстве актера» (Чехов 1995), посвященных актерской технике, Михаил Чехов, один из выдающихся деятелей русского и мирового театра, отмечает, что в распоряжении актера имеется прежде всего собственное тело, и актер с его помощью должен передать зрителю идеи, чувства и переживания.

М. Чехов выделял три момента в технике актера, а именно тело, голос и эмоцию. Тело на сцене превращается в «кристаллизованную психику» — актер должен проникнуть в основные тайны своего творчества, к которым Чехов относил тайну речи, тайну движений и тайну мира художественных образов. Говоря о сценическом движении, М. Чехов подчеркивает, что актеру нужно усвоить, во-первых, формообразующие свойства движения и жеста, их музыкальность и насыщенность чувствами или импульсами воли. Основных функций театрального жеста две: это выражение состояния души и творение. По поводу жеста в театре как художественном творении М. Чехов писал, что пластика актера — не просто демонстрация и коммуникация чувства, но и инструмент производства нового знания. И здесь рассуждение Чехова сближается с мыслью Вс. Э. Мейерхольда, по которой театр должен использовать только те движения и жесты, которые мгновенно расшифровываются зрителем; все остальные, по словам Мейерхольда, «излишни».

М. Чехов ввел в теорию театра важный термин «психологический жест», о котором подробно написал в книге «О технике актера» 1946 года. Рассматривая тело как «обиталище души», он видел в жестах выражение желания и воли. Если желание сильное, то и выражающий его жест будет сильным, а если слабое или неопределенное, то и жест будет таковым. Воля и желание могут тоже реагировать на жест: на сцене существуют жесты отталкивания, притягивания, раскрытия и закрытия, причем это могут быть не только конвенциональные, но и так называемые индивидуальные жесты, которые каждый актер волен делать по-своему, но в соответствии с текстом пьесы и с режиссерскими решениями.

Театральные жесты, как правило, являются стилистически маркированными (экспрессивными, утрированными) вариантами бытовых жестов: они отличаются от бытовых жестов большей выразительностью и силой. В них, как писал М. Чехов, невидимо «циркулирует наша душа». Невидимый психологический жест актер должен быть способен сделать физически видимым.

* * *

От режиссера и актеров требуется владение невербальными инструментами, используемыми в быту, и прежде всего теми жестами, которые кодифицированы в соответствующем бытовом языке. Они должны знать, например, что почесывание и потирание уха в русском языке жестов означают среди прочего бессознательное желание «отгородиться» от слов, как бы «заткнуть уши», а расслабленное положение тела говорит о доверии к партнеру. Американцы, например, предпочитают в беседе стоять чуть боком при разговоре друг с другом, а у русских это, так сказать, неуважительная поза. Втереться в доверие можно, подсаживаясь к человеку все ближе и ближе. Когда человек зевает, это может свидетельствовать о том, что собеседнику неинтересно то, что вы говорите, и он скучает. Скрещенные на груди руки во время беседы могут означать не только защиту или сокрытие тела, но и пассивное сопротивление тому, что вы говорите, — даже если собеседник на словах заверяет вас о согласии с вашими предложениями, советами или рекомендациями. Человек, несогласный с вами, но стеснительный или весьма уважающий вас, вместо того чтобы высказать свое несогласие вслух, может собирать с одежды несуществующие крошки или ворсинки, а чуть откинутое назад и строго фронтальное положение головы человека означает заинтересованность. Если участники спектакля хотят быть понятными зрителю, они должны по меньшей мере знать значение и употребление всех этих и других бытовых невербальных знаков. Сказанное в особенности относится к жестам подчинения, зависимости и почтения, таким как снятие головного убора, целование руки, и разнообразным жестам — поклонам. Их исполнение на сцене должно быть не только умелым, но также правильным и красивым.

* * *

Театральная система Вс. Э. Мейерхольда и «условный театр», как его называл режиссер, основывались на том, что актеры должны не заучивать роли, а запоминать текст по невербальным компонентам, прежде всего по положениям тела в сценическом пространстве и времени. Созданная режиссером система упражнений, нацеленная на достижение максимальной сценической выразительности и известная под названием биомеханика, складывалась под девизом «от движения к слову» — тут можно сослаться на одну из лекций Вс. Э. Мейерхольда в записи С. Эйзенштейна (см. (Забродин 2005)).

Театр для Мейерхольда — это прежде всего игра, полная условности. И жизнь, демонстрируемая на сцене, тело и движения разных телесных объектов должны быть трансформированы, максимально преображены и увеличены, то есть доведены до наибольшей экспрессии, вплоть до гротеска. С. Эйзенштейн отмечал, что театральная система Мейерхольда «ведет и укрепляет пантомимическое исполнение пьесы», лишь потом возникают слова, и тогда они звучат «трепетнее».

Творчество актера, как полагал Мейерхольд, резко отличается от творчества драматурга и режиссера тем, что актер творит на публике. Некрасивого тела у него на сцене нет и быть не может, а может быть только неумение подать себя, или, как говорил Вс. Э. Мейерхольд, «носить себя». Основная забота актера на сцене, считал Мейерхольд, — это ощущать себя, свой «обрубок» в пространстве сцены. Для этого важно осознавать себя именно в этом пространстве. Режиссер говорил: «„Создавать роль“ без знания того пространства, где ты будешь действовать, — ерунда. Благополучие выразительных средств рук и ног зависит от правильно найденного центра равновесия всей системы своего тела <…>». И далее он продолжал: «Мимика — телом, а не гримасой лица <…>. Наравне с чувством пространства — развить чувство времени, партнера и зрителя».

Вс. Э. Мейерхольд принципиально отделял театр как мультимодальную систему знаков от текста как множества слов. Он писал, что только боязнь тайны и недосказанности превращает театр в иллюстрирование слов автора. В театральном действии Мейерхольд видел главным образом сценарий движений. Вот что он говорил на сей счет: «Скоро ли запишут на театральных скрижалях закон: слова в театре лишь узоры на канве движений? <…> В деле реконструкции Старого театра современному режиссеру кажется необходимым начать с пантомимы потому, что в этих пьесах при инсценировании их вскрывается для актеров и режиссеров вся сила первичных элементов Театра: сила маски, жеста, движения и интриги. Маска, жест, движение, интрига совершенно игнорируются современным актером», цит. по (Мейерхольд 1968).

Но как в театре показать, например, безмолвие, молчание? Как передать пушкинскую ремарку «Народ безмолвствует»? В свое время режиссер З. Я. Корогодский в Ленинградском ТЮЗе нашел блестящее, оригинальное сценическое решение: на сцене раскачивают огромный колокол, а звука нет. А как отобразить молчание в танце или балете? Тут тоже есть разные способы, например остановка движения, остановка музыки, или в современном балете вдруг на сцене раздается крик, который затихает и воцаряется молчание.

М. Метерлинк, бельгийский писатель и драматург, знаток драматических жестов и поз и теоретик немой драмы, полагал, что речь должна отражать только исторические, врéменные человеческие связи. Речевое общение и передача внутреннего состояния через слово, по его мнению, возможны только в самом поверхностном слое человеческого бытия, тогда как вечные темы и идеи обслуживаются бессловесным. В трактате «Сокровища смиренных» он пишет: «Не надо думать, что лишь слово служит истинным общением между людьми. Уста и язык объясняют душу так же, как номер и ярлык картину <…>. Стоит нам захотеть действительно сказать друг другу что-то значительное, и мы принуждены молчать» (цит. по (Метерлинк 1915 т. 2)). Со свойственной ему склонностью к парадоксам драматург добавляет: «Произносимые нами слова имеют смысл только благодаря молчанию, в которое они погружены» — и отмечает, что «<…> если бы первый человек встретился с последним обитателем земли, они бы одинаково молчали при поцелуях, ужасе и слезах, при всем, что должно быть понятно без лжи <…>».

Молчание в пьесах М. Метерлинка — это не только пантомима, это также свет, обстановка, музыка и параязык, то есть крики, стоны, звуки плача, смеха, различные восклицания. Иными словами, все мыслимые знаковые системы, все сенсорные и иные модальности могут и должны взаимодействовать даже в пантомиме, не говоря уже о звуковом спектакле. В его пьесах значимыми являются ритм действия, пластика движения и жеста и многократные повторы. Например, это повторы риторических и других вопросов, не предполагающих ответа, глаголов или кратких глагольных фраз типа Он видит! Он видит!.. О! Как он плачет!.. Не плачь! Что ты видишь?… Скажи, что ты видишь?… Что ты видишь?, как в его пьесе «Слепые». Интересно, что вопросы тут обращены к грудному ребенку, не способному на них ответить. Такие языковые единицы, наряду с утилитарно бессмысленными, но эмоционально выразительными, экспрессивными движениями, жестами и взглядами, демонстрируют смятение, беспокойство и, возможно, страх перед определенными событиями и мыслями.

Или вспомним движения и игру персонажей его знаменитой и прекрасной «Синей птицы», а также то, какое внимание уделял режиссер костюмам. Вот предваряющий пьесу краткий фрагмент, посвященный описанию костюмов всех персонажей, или, как модно говорить сейчас, их дресс-кода: «Тильтиль — костюм Мальчика-с-Пальчик из сказок Перро: темно-красные панталоны, коротенькая курточка нежно-голубого цвета, белые чулки, желтые башмаки. Митиль — костюм Гретель или Красной Шапочки. Душа Света — газовое платье лунного цвета, то есть бледно-золотистое с серебряными блестками; от этого платья словно исходят лучи. Покрой новогреческий или же англо-греческий в духе Вальтера Крэна или же близкий к ампиру. Высокая талия, голые руки. Прическа — нечто вроде диадемы или даже легкой короны. Фея Берилюна, она же соседка Берленго — традиционный костюм нищенок из волшебных сказок <…>».

* * *

Важную роль в европейском драматическом театре играют авторские ремарки и реплики. Профессиональные режиссеры относятся к ним чрезвычайно внимательно, поскольку отображать на сцене соответствующие слова и жесты можно по-разному. При этом разные исполнения часто несут для зрителя совершенно разные смыслы.

Посмотрим, как реализовались некоторые из театральных систем на практике, обращая внимание на авторские ремарки и комментарии. Остановимся на репликах и сопровождающих их ремарках, которые взяты нами главным образом из шекспировского «Гамлета».

В «Гамлете» очень много движений и жестов, а также разговоров о них, ср. «Что за мастерское создание человек! <…> Как беспределен в своих способностях, обличьях и движениях» («Гамлет», акт II, сцена 2. Пер. Т. Щепкиной-Куперник). Наблюдать динамику в «Гамлете» можно едва ли не сразу, с первой реплики Бернардо «Кто здесь?». В контексте пьесы данная реплика заключает в себе целый комплекс смыслов, скорее всего нерасчлененных. Далее Гамлет может быть чем-то напуган, может не понимать, что происходит вокруг, и производимые им движения должны демонстрировать его душевное состояние. Актер, исполняющий роль Гамлета, может при этом резко двигаться вдоль просцениума, как это делал один из русских исполнителей этой роли Эдуард Марцевич, или же стоять неподвижно, пораженный страхом, как это делал другой исполнитель той же роли, польский актер Януш Ханушкевич. Из разговора о призраке, происходящего между Гамлетом и Горацио, можно понять, как ведет себя Гамлет, как двигается, какие чувства испытывает. Гамлет может постепенно подходить ближе к Горацио, уменьшая дистанцию между ними, как это делал наш Владимир Высоцкий, либо брать Горацио за плечо и тихо отводить в сторону, как делал выдающийся британский актер Лоуренс Оливье, либо, наконец, просто медленно поворачивать свое лицо в его сторону.

В характеристике возможных телесных движений многое, конечно, зависит и от вида сцены, например, это итальянская сцена, британская (елизаветинская) сцена или открытая арена. При этом у каждой разновидности сцены и у каждого пространства внутри нее имеются свои способы взаимодействия с публикой, например иерархизованное общение с выделенной частью сцены, частичное погружение в пространство зрителя, разделение пространства арены или зрительного зала на более мелкие, дробные части и др.

Скажем несколько слов об авторских ремарках — например, о ремарках в пьесах Шекспира.

В трагедиях У. Шекспира авторские ремарки относительно редки: шекспироведы подсчитали, что они занимают не более 15 % текста (возможно, столь небольшое их число объясняется именно тем, что в XVI веке были трагедии, состоящие всецело из слов, а не слов и жестов). Бόльшая часть ремарок у Шекспира, и не только в трагедиях, фиксируют появления персонажей на сцене, их уход или указывают на возможные передвижения их по сцене. И все эти указания значимы, поскольку обращены к адресату реплики или исполнителю действия.

Обычно адресат в ремарке прямо или косвенно обозначен, ср. выражения к Бернардо, к жене, к слуге, к своему родственнику или — лингвистически интересная ремарка — в сторону. Актеру обыграть ремарку в сторону можно по-разному, и здесь театральные системы, основанные на телесной доминанте, такие как системы Гротовского и Мейерхольда, помогают больше. Ведь данная ремарка вводит последующее обозначение мыслей вслух. Она произносится в присутствии адресата, хотя считается, что адресат ее не слышит; она предполагает определенное знаковое движение — поворот головы или поворот тела в направлении, противоположном адресату, или прямое обращение к зрительному залу, и все эти действия, как правило, сопровождаются сменой интонации и мимики.

Любопытны также авторские ремарки и реплики персонажей, которые передают желания или намерения говорящих и которые вводятся в текст словами хочет, намеревается, пытается и т. п. в сочетании с инфинитивами глаголов движения или действия. Актер телом выражает соответствующее желание или намерение, телом давая понять, например, что хочет уйти, повернуться, что-то взять, отбросить в сторону. При этом он, как правило, не уходит, а делает несколько шагов от места пребывания к выходу, направляет руку к предмету или от него, лишь демонстрируя намерение.

Встречаются ремарки, прямо связанные с жестами, позами и телодвижениями: опускается на колени, встает с колен, стоит на коленях; топает ногой или пятой. Витольд в «Короле Лире» три раза … топал на ведьм и кикимор пятой в знак демонстрации своей власти над ними, выражая таким способом сильное желание или требование, чтобы они ушли. Есть в пьесах и указания на мимические жесты, такие как хмуриться, нахмуриться, хмурить брови, на манеры поведения и походки, ср. прошел грозным шагом, величавым шагом проходит. Нередко они сопровождают в текстах пьес согласующиеся с ними по смыслу вербальные реплики, ср. Я встану перед тобой на колени, лишь бы ты сделал то-то и то-то и т. п.

Современные режиссеры часто соединяют на сцене ремарки с репликами, включая, по существу, метатекст пьесы в текст. При этом мы можем наблюдать у разных режиссеров различные сценические решения одного и того же фрагмента пьесы. Иногда ремарки, как бы продолжая текст, зачитываются со сцены вслух (такое имело место, например, в ряде современных постановок «Принцессы Турандот»); после этого ремарки могли или играться, или не играться. А иногда невербально, как в пантомиме, исполнялся текст, идущий непосредственно перед ремаркой. Это, в частности, происходило в некоторых детских спектаклях, и дети воспринимали происходящее как игру, как шутку. Например, словесная реплика «Какой ты хороший!» из пьесы «Аркалаус» (автор Андрей Карасев) исполнялась невербально на сцене одним (взрослым) персонажем пьесы по отношению к другому персонажу (ребенку), а именно посредством жестового комплекса, состоящего из нежного поглаживания ребенка по голове и обращенного к ребенку утрированного наклона головы и любовного заглядывания ему в глаза. Эта вторая часть («смотрит ребенку в глаза») и дается в пьесе как ремарка.

Особенностью современного театрального искусства является зарождение в его рамках направления, которое сегодня называют невербальным театром. Именно о нем и пойдет речь далее.

Невербальный театр — это мода или реальность? С первого взгляда может показаться, что в самом этом вопросе содержится внутреннее противоречие, поскольку, казалось бы, нет ничего реальнее моды. Между тем противоречия тут нет, поскольку мода — реальность особая. И в самой моде, и в слове мода имеется элемент навязывания: мода агрессивна; она энергично и, как правило, бесцеремонно вторгается в жизнь общества, коллектива, частного человека. Кроме того, за модой на некий объект Х (объект в широком смысле слова — предмет, человек, ситуация и др.) всегда стоит лицо или группа лиц, которые заинтересованы в том, чтобы данный Х вошел в моду и был в моде хотя бы некоторое время. Это лицо, во всяком случае первое время, активно следит за пребыванием Х в моде и по возможности делает нечто, чтобы Х оставался в моде подольше, то есть контролирует нахождение Х в моде. Значит, вопрос, поставленный выше, можно прочесть так: является невербальный театр сферой деятельности, навязываемой обществу, или он существует (если вообще существует — об этом мы еще поговорим) как объективный факт?

Теперь о понятии и термине невербальный театр — что это вообще такое? О невербальном театре сегодня говорят и пишут многие, однако на электронных сайтах мы не находим ни описания, ни просто содержательных пояснений каких-то отдельных сторон этого понятия и, соответственно, термина. Попробуем разобраться, что имеют в виду под невербальным театром разные люди — театроведы, пишущие о театре журналисты, а также актеры, режиссеры и просто неискушенные зрители.

Как это, к сожалению, часто бывает в текстах различных гуманитарных областей, некоторое ключевое понятие вводится, однако статус и место его в используемых понятийной и терминологической системах остаются неясными. То ли это понятие признается автором исходным и неопределяемым, то ли автор считает его настолько очевидным, что не затрудняет себя его пояснением. Так вот, под невербальным театром разные авторы имеют в виду совсем разные явления.

Приведем только три примера; число их можно было бы легко увеличить.

В первом указаны общие признаки совсем разных театров, что — и это, безусловно, положительный момент — дает возможность как-то их сопоставить. Галина Аксенова в статье «Пространство для спектакля» (Аксенова 1988) пишет: «За каждым из этих имен (Гротовский, Чайкин, Бек, Шуман. — Авторы) — своя программа, свои лозунги, но были у них и точки пересечения: интерес к невербальному театру, к пластической выразительности актера, к уличным представлениям». Если театральные опыты перечисленных знаменитых режиссеров все относятся к невербальному театру, а именно так может читаться выражение были у них и точки пересечения: интерес к невербальному театру…, то тогда под невербальным театром Г. Аксенова имеет в виду совсем разные экспериментальные сценические площадки. Это и творческая лаборатория польского режиссера Ежи Гротовского «Open Theatre», и театр американского режиссера Иосифа Чайкина, и театральные опыты американского поэта, художника, актера и режиссера Юлиана Бека в «Living Theatre», и оригинальные спектакли американца Питера Шуманна, основателя и директора нью-йоркского «Bread and Puppet Theatre». Но если опыты этих режиссеров только тяготеют к невербальному театру (еще одно возможное понимание того же выражения невербальный театр), то есть имеют с таким театром только какие-то общие свойства, то едва ли эти свойства одинаковые — уж больно разными являются все перечисленные театры. И опять-таки непонятно, что представляет собой невербальный театр как некое единое целое.

Второй пример связан с употреблением и осмыслением сочетания невербальный театр в контексте рекламного объявления, которое один из нас прочел летом 2009 года. Вот оно: «С 12 по 31 июля в Москве пройдет четвертый Международный фестиваль невербального театра „Личное дело“». И далее, как пишут сами организаторы фестиваля, главная его цель — «показать спектакли хореографов новой волны из России, Европы и США, чьи работы вышли за пределы традиционного понятия „танец“».

Невербальный театр (в тексте объявления употреблено именно единственное число имени!) понимается тут, видимо, как нечто объединяющее театры, в основе своей балетные, хоть и расширяющие границы традиционных танцевальных театров. Однако балеты Бориса Эйфмана, такие как «Онегин», «Дон Кихот, или Фантазии безумца», балет Алексея Ратманского «Пламя Парижа», хореографические миниатюры Леонида Якобсона, экспериментальные работы Игоря Чернышева (балет «Ромео и Юлия», музыка Берлиоза), постановки замечательного эстонского хореографа Май Мурдмаа (мы имеем в виду прежде всего балет «Дафнис и Хлоя» на музыку Мориса Равеля), театры Мориса Бежара, Антуана Арто — разве все они не представляют невербальный театр в таком понимании?

Наконец, третий пример касается театров мимики и жеста, а также театров теней. Ведь это тоже все, конечно, невербальные театры, по крайней мере в одном понимании этого термина.

Мы предлагаем понимать под невербальным театром такой театр, в котором сценическая деятельность и коммуникация основаны преимущественно на невербальных театральных знаках, знаковых комплексах и манерах поведения. Это означает, что в невербальном театре вполне могут быть и вербальные элементы; речь идет лишь о преимущественной доминации невербальных систем над вербальными. При таком понимании невербальный театр является несомненной реальностью, но, по всей видимости, сегодня пока еще не вошел в моду даже в молодежной среде. Впрочем, отдельные труппы, в полной мере относящиеся к так понимаемому невербальному театру, известны всему миру и всегда пользовались или пользуются огромным успехом.

В невербальном театре взаимодействуют разные знаковые коды. Это прежде всего предметный код, под которым мы, напомним, понимаем воссоздание вещных элементов культурной традиции, таких как предметы быта или объекты религиозного культа. Это также элементы разного рода ритуалов, технические устройства и даже природные объекты. Все знаки предметного кода образуют реквизит театральной культуры, который, согласно работам С. М. Толстой и ее коллег, а также В. Н. Телии, М. Л. Ковшовой и др. (Седакова 1999; Телия 1999; Гудков, Ковшова 2007; Ковшова 2008; Толстая 2010), составляет ядро культурного кода представителей данного общества.

В еще большей степени невербальный театр эксплуатирует жестовый, параязыковой и акциональный коды, а также свет, музыку и грим.

Ниже мы остановимся на особенностях некоторых видов невербальных театров и попытаемся показать, почему одни из них быстро вошли в моду и столь же быстро вышли из нее, в то время как другие сохранились как реальность наших дней или стали модными на новом витке своего существования. Начнем с анализа наиболее важных для нас моментов, относящихся к известным театральным системам.

О невербальном театре Ежи Гротовского мы уже писали (см. раздел 12.4), противопоставляя его драматическому театру и отмечая его сходство в некоторых аспектах с традиционным японским театром кабуки, тоже относимым некоторыми специалистами к невербальным театрам. У театра кабуки были, разумеется, свои невербальные особенности, и одной из них является значительное преобладание жестов, поз (миэ) и грима (кэсе). Для знаковой японской системы грима важен гендерный фактор. Мужской грим характеризуется обилием на лице актера цветных линий, каждая из которых значима и имеет свой смысл. А женский грим отличается от европейского грима только своим утрированным характером (так красятся гейши).

Еще один невербальный театр, на котором мы остановимся, — это знаменитый на весь мир театр образов, или, как его еще называют, театр молчания режиссера Роберта Уилсона (Robert Wilson).

Роберт Уилсон — это человек, известный во всем мире, прославившийся в самых разных областях искусства, знаменитый американский театральный и оперный режиссер (ставил спектакли на сценах самых лучших оперных и драматических театров, на площадях и улицах городов по всему миру). Р. Уилсон считается одним из родителей театрального авангарда. Но он также замечательный фотохудожник (его выставка была в Москве в 2007 году), скульптор (получал «Золотого льва» на Венецианском биеннале и многие другие премии за скульптуры и инсталляции) и драматург. Р. Уилсон награжден не только «Золотым львом», но и множеством других призов, причем самых престижных. Так, в 1996 году он получил приз Дороти и Лилиан Гиш за служение искусству, в 1997 году — «Премию Европы» (в Таормине, Сицилия), а в 2001‐м — Национальную (американскую) художественную премию.

В своем уникальном невербальном театре, не похожем ни на какой другой театр, Р. Уилсон сумел воплотить самые разнообразные идеи и решения, включая мультимодальные. Например, слова со сцены в большинстве его невербальных спектаклей вообще не произносятся, все делается молча, причем действие часто длится очень долго. Так, его знаменитая пьеса «Жизнь и времена Иосифа Сталина» (The Life and Times of Joseph Stalin), которую он сам написал и поставил в Копенгагене в 1973 году, длится почти 12 часов, а некоторые его пьесы идут несколько дней подряд.

Считается, что международное признание пришло к режиссеру в 1971 году после спектакля «Взгляд глухого» (Deafman Glance). Этот спектакль он создал в тесном сотрудничестве с глухонемым чернокожим мальчиком Раймондом Эндрюсом, которого Р. Уилсон за три года до этого, в 1968 году, случайно встретил на одной из улиц Нью-Джерси и позже усыновил. Семичасовой спектакль «Взгляд глухого» единодушно признан выдающимся явлением современного театра. Французский писатель Луи Арагон после того, как спектакль был показан в Париже, написал режиссеру: «Спектакль этот — чудо. Ничего более прекрасного я не знаю. Перед ним меркнет все, что я до сих пор видел. Это одновременно явь и сон, пробудившаяся жизнь и жизнь, видимая с закрытыми глазами <…>, это обыденность и романтическая мечта, реальность, смешанная со сном, которая причудливо родилась в сознании глухого мальчика».

После грандиозного успеха «Взгляда глухого» и восторженных отзывов критиков и простых зрителей Р. Уилсон получает приглашения от самых разных театров и организаторов международных театральных фестивалей. В 1972 году в городе Ширазе (Иран) он осуществил грандиозный проект, известный под названием «KA MOUNTAIN AND GUARDenia TERRACE» ‘Гора Ка и Сторожевая терраса’. Театральное действие, в котором приняли участие более 500 человек, проходило под открытым небом на семи священных холмах и длилось семь дней и семь ночей подряд. В 1974 году Р. Уилсон познакомился со страдающим аутизмом тринадцатилетним подростком Кристофером Ноулсом, с которым поставил спектакль «Письмо королеве Виктории» (A Letter for Queen Victoria).

Как режиссер он, как говорят сейчас, весьма успешен и, несомненно, моден. Всякий раз он и новый, и интересный. Как и прежде, Р. Уилсон работает не только в жанрах невербального театра: один из нас по совету друзей посмотрел в 1996 году в Америке его, так сказать, обычную пьесу «Алиса» («Alice») по «Алисе в Стране чудес» Льюиса Кэрролла и получил большое удовольствие. Между тем в большинстве своих спектаклей, поставленных в стилистике невербального театра, режиссер совсем отказывается от литературной основы, и это, как говорит он сам, не поза или позерство, а позиция. Как заметил Р. Уилсон в одном из интервью, «жесты, музыка, одежда, декорации — все может обращаться в театральные знаки. Главная задача режиссера — вывести зрителя за грани привычного».

Попробуем реконструировать ход мыслей режиссера. Чтобы оживить чувства, надо несколько изменить привычные масштабы и ракурсы, поменять верх и низ местами. Результат и смысл этого необычного знакового действия — исчезновение силы земного притяжения. Попытаемся изменить течение времени и сделаем так, чтобы отсчет времени шел непривычно, — и мы смоделируем разные модели нефизического времени, времени языка и культуры.

В разных спектаклях у Р. Уилсона движутся в воздухе стулья, куклы и другие предметы, а животные, причем крупные, такие как слон, разгуливают не по земле, а, например, на крыше. Во «Взгляде глухого» мальчик надевает женское платье, а в пьесе «Гора Ка и Сторожевая терраса» люди все время поднимаются вверх. Видевшие спектакль простые люди, неспециалисты, и профессиональные критики отмечают, что действие начинается в полночь у подножья горы Хафт-тан в Иране, и в течение недели, пока идет спектакль, пантомимические и танцевальные действия перемещаются все выше и выше в гору. И в это действие на большой высоте вовлекаются также зрители.

В постановке танцев и пантомим, наряду с Р. Уилсоном, принимает участие около двух десятков режиссеров, а в сложной коммуникации на горе, разыгрывая действие, в котором участвуют и актеры, и зрители, люди сами выбирают себе роли и места в разворачивающемся действии. «Мы хотели, чтобы каждый, включая актеров, играл для себя», — говорил в одном из интервью Уилсон и признавался, что пытался создать на сцене событие, переживаемое совместно со зрителем. В любой момент зрители могли выйти из события, покинуть зал, чтобы, например, встретиться с другими зрителями в примыкающем к театру кафе, выпить кофе и поговорить. Неравномерность пауз и аритмия действий при этом тоже являются знаками: с их помощью происходит нужный режиссеру перенос ритмических акцентов.

Невербальный театр, как можно видеть даже по двум примерам, отличается разнообразными знаковыми формами и способами жестового оформления смысла. Телесные детерминанты познавательной и психической жизни, трансформации тела для выражения смысла, действия тела и воздействия на тело делают невербальный театр отдельным и весьма важным культурным и социальным институтом. Можно думать, что если сам театр как жанр останется реальным и модным в будущем, то таковым будет невербальный театр.

Завершить тему «Вербальные и невербальные знаки в языках искусства» нам хотелось бы стихотворением «Продолжение следует» грузинского поэта Михаила Квливидзе в переводе Беллы Ахмадулиной. Как кажется, оно говорит не только о человеке и роли знаков в его жизни, но и о высшей силе искусства:

Современный подход к лингвистическим исследованиям, в основе которых лежит изучение взаимосвязей языка и культуры, во многом вызван интересом к человеку, его характеристикам и поведению в разного рода жизненных ситуациях[120]. Широко принятая сегодня антропоцентрическая парадигма лингвистических и семиотических работ находится и в центре такой науки, как лингвокультурология, основным предметом которой является человек данной культуры во всей совокупности своих внешних и внутренних качеств, выраженных в языке.

В наше время, когда лингвистов и семиотиков интересуют как естественный язык, так и невербальные знаковые коды как непреложные компоненты устной коммуникации людей, появляются предпосылки для более широкой, чем лингвокультурология, науки, которую в первом приближении можно было бы назвать семиокультурология.

Анализ художественного текста вне традиционных систем формального, структурного и когнитивного литературоведения позволяет взглянуть на предмет изучения с непривычных позиций, открыть в тексте новые смыслы и их комбинации, прояснить некоторые используемые автором любимые творческие приемы.

Общие методы и конкретные инструменты анализа и сопоставления, используемые в лингво— и семиокультурологии, могут быть применены к текстам разных жанров, героями которых являются люди. В настоящем разделе устанавливаются некоторые содержательные корреляции между телесной, ментальной и психической системами человека как они представлены в рассказах А. П. Чехова. При семиокультурологическом подходе к изучению языковых единиц, которые используются писателем для характеристики персонажей, удается выявить и эксплицитно представить стереотипные взгляды писателя на некоторые соотношения между внешними и внутренними свойствами человека. Отметим, что проводимый здесь анализ опирается на основные идеи, сюжеты и фабулы рассматриваемых далее ранних и, частично, поздних рассказов Чехова.

На раннем этапе своего творчества А. П. Чехов обращается прежде всего к юмористическим произведениям малой формы. Мы имеем в виду такие его рассказы, как «За двумя зайцами погонишься, ни одного не поймаешь», «Жених», «Хамелеон», «По-американски», «Исповедь, или Оля, Женя, Зоя» и др. Последние два представляют для нас особый интерес, поскольку в них дается детальное описание внешности и психологических особенностей героев, что, как отмечают специалисты, вообще характерно для поэтики Чехова раннего периода. Писатель вводит читателя в мир повседневности, обыденных забот и проблем «среднего человека», в «поэтику бесконечно малых величин» (Бердников 1984, 98). Интерес к естественному ходу жизненных событий отличает ранние комические произведения Чехова, в которых его герои попадают в неожиданные, нелепые положения. Писатель описывает юмористически не только сами положения, но и попавших в них людей: их портреты, речи, действия, обыгрывает их имена и фамилии. Однако, как отмечает известный чеховед, «комизм Чехова не был гневным смехом, суровым приговором над современной общественной жизнью: скорее это была добродушная, снисходительная усмешка над маленькими заурядными людьми, которые казались писателю не только смешными, но одновременно слабыми и жалкими» (Сафонова 2013, 472).

И в ранних, и в поздних рассказах можно увидеть интерес писателя к соотношению телесного облика и психологического портрета героев. Тонкий психолог, Чехов отмечает нетривиальные характеристики и оценки внешности человека и его темперамента, настроения и т. п. Читая эти рассказы, можно определить также, каким Чехов видит своего идеального героя, будь то мужчина или женщина. Яркий пример этому являют собой такие ранние рассказы, как «По-американски», «Темпераменты», «Исповедь, или Оля, Женя, Зоя», «Мои жены». Например, вот как в рассказе «По-американски» писатель иронично передает идеальный портрет женщины: (1188) Вдова или девица (это как ей угодно будет) не старше 30 и не моложе 15 лет. Блондинка с голубыми глазами и (пожалуйста, если можно) с черными бровями. Не бледна, не красна, не худа, не полна, не высока, не низка, симпатична, не одержима бесами, не стрижена, не болтлива и домоседка (А. Чехов. По-американски).

В этом отрывке тесно переплетаются языковые единицы, описывающие телесную и психологическую системы человека. Не случайно они подаются в сочинительных конструкциях и других языковых комплексах, иллюстрирующих наличие в соединяемых словах общего смыслового знаменателя, ср. последнее предложение из приводимого отрывка: Не бледна, не красна, не худа, не полна, не высока, не низка, симпатична, не одержима бесами, не стрижена, не болтлива и домоседка.

Внешняя красота женщины у Чехова — это привлекательное лицо, стройная фигура и изящные жесты и манеры поведения, а внутренняя красота, или красота души, — это высокая нравственность и подлинная искренность, связанные с нормами общения, утилитарными и этическими ценностями. Разумеется, принимая во внимание явно выраженную в приведенном примере иронию (впрочем, то же касается и рассказа в целом), нельзя уверенно заключить, например, что в данный период жизни писателю больше нравились скромные голубоглазые блондинки обычного телосложения, чем женщины какого-то иного внешнего облика. Однако можно предположить, что если подобные описания женщин будут сравнительно регулярно повторяться на протяжении всего творчества писателя или какого-то большого периода творчества, то имеет место устойчивая корреляция телесного и психологического, которую мы попытались найти в ходе анализа прежде всего ранних его рассказов.

Психологический портрет героев, о котором говорят литературоведы, может создаваться автором, так сказать, напрямую, и в таком случае бывает трудно обнаружить корреляцию между телесными качествами человека и элементами его психологического портрета. Такая связь выявляется именно при соединении элементов телесности с элементами психологии; в этих случаях интересующая нас корреляция устанавливается и легче, и определеннее. О ее существовании в творчестве А. П. Чехова говорит целый ряд рассказов («Мои жены», «Исповедь, или Оля, Женя, Зоя», «Темпераменты», «Зеленая коса» и др.). Например, рассказ «Темпераменты» может, на наш взгляд, служить хорошим подтверждением гипотезы, согласно которой писатель связывал внешний облик персонажа с его внутренним миром вполне определенным образом Если судить по этому и другим ранним рассказам, героя-холерика, готового в любой момент прийти в состояние раздражения, он изображает как имеющего желто-серое лицо и кривой нос. А флегматик у Чехова, напротив, приятный человек. Он не обладает примечательной наружностью, но Чехов с большой регулярностью подчеркивает склонность флегматиков к полноте, связанной с добротой. Меланхолики у него серо-голубоглазые с морщинами на лице, искривленным ртом, с черными зубами. И к этим физическим признакам внешнего облика писатель часто добавляет, что меланхолики очень сентиментальны.

Заметим, что А. П. Чехов вовсе не был добрым писателем: его ироничную и часто злую манеру повествования отличает пристальное внимание к телесным непорядкам и к аномальным телесным характеристикам, таким как искривленный рот, черные зубы, узкие глазки или выпуклые глаза и др. Впрочем, сказанное относится именно к ранним рассказам; позже писатель к таким характеристикам прибегает все реже и реже. Исключение составляют случаи, когда писатель по сюжету намеренно отмечает внешние проявления человеческих болезней и иных патологий, главным образом телесных.

Комизм ранних рассказов Чехова достигается, как правило, посредством следующего приема: максимально полного описания внешности героя и указания несоответствия этого описания его внутренним характеристикам. Описывая внешний облик персонажа, Чехов часто обращает внимание на конкретные телесные объекты, такие как само тело, части тела и части частей тела, и указывает на те внутренние качества, которые плохо гармонируют с описаниями тела и телесности.

В поздний период творчества структура соотношения телесного и внутреннего мира у Чехова иная. Он уже не прибегает к детальному описанию соматических объектов и их признаков, а пользуется языковыми приемами комплексной характеристики персонажей. Фактически, читателю предлагается самому установить соответствие или несоответствие нерасчлененного описания внешности героя его внутренним признакам. В этот период, как мы покажем ниже, А. П. Чехов больше обращает внимание читателя на эстетические характеристики; по сути, он предлагает читателю загадки типа: какими внутренними свойствами будет обладать герой с красивым, привлекательным или, наоборот, со злым, нездоровым лицом? Ср. пример (1189) из рассказа раннего периода и пример (1190) из произведения, написанного в поздний период:

(1189) Оля — маленькая, стройная, хорошенькая блондиночка лет 19. Она бойка и не глупа. Хорошо рисует, занимается ботаникой, отлично говорит по-французски, плохо по-немецки, много читает и пляшет, как сама Терпсихора. Музыке училась в консерватории и играет очень недурно. Мы, мужчины, любили эту голубоглазую девочку, не «влюбились», а любили. Она для нас всех была что-то родное, свое… (А. Чехов. Зеленая коса).

(1190) Она вспоминала, как мучительно было венчание, когда казалось ей, что и священник, и гости, и все в церкви глядели на нее печально: зачем, зачем она, такая милая, хорошая, выходит за этого пожилого, неинтересного господина? (А. Чехов. Анна на шее).

Если в примере (1190) Чехов передает психологический портрет героини, подчеркивая несоответствие «милой, хорошей» Анны и ее мужа — «пожилого, неинтересного господина», то в примере (1189) телесные и психологические признаки переплетены в некоем единстве. Сказанное об особенностях ранних произведений Чехова можно подтвердить и примерами (1191) — (1193):

(1191) Высокая стройная блондинка с голубыми глазами. На лице выражение покорности и в то же время собственного достоинства (А. Чехов. Мои жены).

(1192) Леля Асловская, кругленькая розовенькая блондинка, с большими голубыми глазами, с длиннейшими волосами и с цифрой 26 в паспорте, назло всем, всему свету и себе, сидела особняком и злилась (А. Чехов. Скверная история).

(1193) Сколько прелести, правды, невинности, веселости, детской наивности светилось в этих голубых глазах! Я любовался ее белокурыми косами и маленькими следами, которые оставляли на песке ее крошечные ножки <…> (А. Чехов. Исповедь, или Оля, Женя, Зоя).

Перечислим некоторые частотные корреляции элементов телесного и внутреннего миров, которые нам удалось обнаружить при анализе ранних рассказов Чехова.

Рассмотренные выше стереотипы касаются соотношения внешних и внутренних характеристик героев, которые включают в себя не только телесные, но и поведенческие признаки. Анализ рассказов А. П. Чехова выявляет регулярное использование писателем сравнений, метафор и других видов тропов. В частности, он далеко не всегда указывает физические признаки глаз героев явно, а пользуется сравнениями, основанными на телесных образах животных. Обильное использование сравнений можно наблюдать на протяжении всего творчества писателя, ср. предложения (1208) Глаза его, маленькие, узкие, точно у молодого котенка, вопросительно глядели на Надю (А. Чехов. Который из трех?) и (1209) Наружность у нее самая обыкновенная: нос папашин, подбородок мамашин, глаза кошачьи, бюстик посредственный (А. Чехов. Перед свадьбой).

Такого рода тропы являются средствами индивидуализации персонажей, или «приемом ассоциативного включения объектов и реалий, известных в данной культуре и представленных в сознании носителей языка в форме стереотипных образов, для сравнения и сопоставления с ними» (Богуславский 1994, 15). Как писала Н. Д. Арутюнова, закономерности употребления тропов, в частности метафор, при описании внешности обусловлены «способностью человека улавливать и создавать сходство между очень разными индивидами и классами объектов» (Арутюнова 1988, 10).

Приемами сравнения и метафоризации А. П. Чехов активно пользуется для описания не только внешнего облика человека в целом, но и для характеристики разных соматических объектов, прежде всего тела, как в примере (1210), частей тела, как в примере (1211), и частей таких частей, как в примере (1212):

(1210) Тонкая, как голландская сельдь, мамаша вошла в кабинет к толстому и круглому, как жук, папаше и кашлянула (А. Чехов. Папаша).

(1211) У Сержа уши длинные и вместо головы репка (А. Чехов. Репка).

(1212) Я теперь на орангуташку похож, безобразен, хоть и украшен чинами и орденами, тогда же я всем зверям подобен был: толстомордый, угреватый, щетинистый (А. Чехов. О том, как я в законный брак вступил).

Анализ тропов, которыми писатель регулярно пользуется при описании внешности и отдельных ее составляющих, позволяет вскрыть или уточнить интересующие нас стереотипные соотношения между телесной, психологической и другими системами человека.

Об устойчивых корреляциях телесных и поведенческих характеристик человека с его социальными, профессиональными и иными свойствами мы говорили неоднократно. Анализ творчества писателя показывает, что существуют регулярно встречающиеся индивидуальные авторские стереотипы, которые очень часто идут вразрез с теми представлениями, которые характерны для данного общества и культуры. Именно такие стереотипы мы преимущественно и обсудили в данном разделе книги.

Мы уже говорили о том, что лингвисты выделяют четыре важнейшие системы человека, обеспечивающие и регулирующие его жизнедеятельность. Это телесная, ментальная, психическая (психологическая и, в частности, эмоциональная) и защитная системы (см. § 1 гл. I т. 1). Защитные системы бывают двух типов — психическая система, содержащая такие компоненты, как честь, совесть, достоинство, мораль и т. п., и физическая (телесная). Ниже мы остановимся на одном из важнейших компонентов телесной защитной системы человека, каковым является боль.

Поскольку системы человека не просто связаны друг с другом, а активно взаимодействуют на разных этапах жизни и деятельности человека, нарушения в деятельности одной из них обычно приводят к сбоям в работе остальных. В связи с этим, говоря о боли, мы будем обсуждать различные проблемы, касающиеся не только защитной системы, но и остальных тоже.

Боль и болезни составляют основной предмет исследования и описания самых разных естественных и гуманитарных наук, включая лингвистику и семиотику (из отечественных публикаций относительно недавнего времени назовем книгу (Брицын, Рахилина 2009)). Однако лингвистов и семиотиков интересуют не сами объекты, входящие в перечисленные системы человека, не свойства объектов и не внутреннее строение и инструментарий систем, а представления о них людей. В центре нашего внимания находится наивная концептуализация телесной патологии человека и прежде всего представления людей о концептах боли и болезни. Мы будем рассматривать объекты и их свойства, относящиеся к интересующей нас системе, отделяя ядерные элементы концептуализации от периферических и языковые (реже — параязыковые и жестовые) знаки от обозначаемых ими объектов и свойств.

Строя семиотическую концептуализацию какого-то фрагмента мира, исследователи всегда имеют в виду определенный естественный язык и соответствующие ему невербальные знаковые коды, то есть говорят о русской, английской, французской и т. д. наивной (resp. научной, фольклорной, поэтической и др.) концептуализации. Одной из интересных и важных исследовательских проблем, которая будет частично затронута и в настоящем разделе, является сопоставление фрагментов разных семиотических концептуализаций и языков, описывающих одну и ту же область. Такое сопоставление может быть внутриязыковым, то есть проводиться в пределах какого-то одного естественного языка и соответствующей ему культуры (например, сопоставляют наивные и научные представления какого-то объекта или некоторой области), когда сравниваются соответствующие фрагменты в разных языках и культурах.

В настоящем разделе книги уделяется внимание некоторым аспектам проблемы сопоставления русской бытовой и научной семиотических концептуализаций тела и языковых кодов, описывающих соответствующие области. А именно, изучаются некоторые особенности общения специалиста с обывателем, точнее, речь пойдет об одной разновидности медицинского дискурса — о беседе врача с пациентом во время первичного приема — и главным образом о разных аспектах проблематики боли и болезней[122].

Боль и болезнь являются основным содержанием самых частых первых обращений, или, как говорят врачи, первичных жалоб, пациента. В одной из статей А. Вежбицкая (Wierzbicka 2012, 307) пишет со ссылкой на работу (Fernandez, Wasan 2010): «Pain is now deemed to be the most common reason why people seek medical care»[123]. И далее она отмечает, что боль обычно рассматривают как the fifth vital sign, то есть как пятый жизненно важный знак, «стоящий в одном ряду с пульсом, давлением крови, дыханием и температурой». Сюда же можно было бы добавить еще многое другое, например жар, сердцебиение, потоотделение, кровообращение (кровоток). Однако между болью и остальными знаками, сигнализирующими о самочувствии человека, есть существенное различие: «Если пульс, температуру, дыхание и давление можно измерить, получив о них объективные данные, то узнать о боли можно чуть ли не исключительно через речевое (и, добавим уже от себя, жестовое) общение» — прежде всего через коммуникацию врача с пациентом.

Общая цель и конкретные задачи пациента и врача в рассматриваемом нами виде дискурса предельно ясны. Пациент рассказывает врачу о том, какие телесные, психические или ментальные недуги привели его к нему, излагает врачу свои жалобы, решая при этом, возможно, и некоторые немедицинские, в частности этические или социальные, проблемы. Пациент ждет от врача профессионального, то есть квалифицированного и внимательного, к нему отношения и психологической (психотерапевтической) помощи и хочет убедиться, что доктору небезразличны его жалобы, что тот знает, как ему можно помочь; иными словами, пациенту нужны слова поддержки, успокоения, веры и надежды на благополучное излечение. И, разумеется, он ждет от врача советов, что ему делать сейчас и позже, чтобы избавиться от боли и болезни, то есть получить рекомендации по лечению, разного рода назначения, рецепты и др.

Врач выслушивает рассказ больного — есть даже шутливое выражение: «Хороший врач слушает больного не только трубочкой», — фокусируя внимание на референтных моментах. После этого, получив от больного пока еще предварительную, но нужную ему информацию, он пытается как-то ограничить зону неопределенности внутри и вокруг сложившейся ситуации. Обычно врач делает это при помощи серии уточняющих, прежде всего диагностических вопросов, и хорошего врача интересуют вовсе не только актуальные субъективные ощущения больного, но и его внутренний мир, попросту говоря, жизнь пациента. Как любил говорить опытный врач-хирург Ю. Крелин, «часто важнее знать не то, что у больного на УЗИ или рентгенограмме, а то, что у него в голове».

После лечебного осмотра и беседы доктор говорит больному о своем видении сложившейся ситуации, ставит предварительный диагноз, намечает и аргументирует выбранные им тактику и стратегию лечения. Для эффективного лечения исключительно важным является согласование позиций с целью достижения взаимопонимания и взаимодоверия, установления контроля над болью и управления болью. Врачи так и говорят: управлять болью, установить контроль над болью или болезнью, чтобы их купировать, ср. (1213) При артрозе важно не только купировать боль, но и замедлить разрушение хряща. Многое здесь зависит от выбранных врачом манер поведения, а также стиля, тона и регистра общения с пациентом как важнейших вербальных и невербальных знаковых составляющих искусства врачевания.

Обратим внимание читателя на те места в приводимом отрывке, в которых врач подчеркивает особую значимость для эффективного лечения тех психологических и ментальных компонентов, которые содержатся в семантике разного рода невербальных и смешанных знаков. К этому положению мы еще вернемся чуть позже.

Для исследователей жанра устного медицинского дискурса несомненный интерес представляют (а) характерные особенности мультимодального знакового поведения, которые проявляются в рассказах взрослых русских людей врачам о своих болях и болезнях, и (б) значения и употребления ядерных русских языковых, параязыковых и жестовых единиц, относящихся к этой области.

Мы предложим толкования целого ряда слов и конструкций и опишем некоторые морфологические, синтаксические, словообразовательные и другие особенности их употребления. В своем анализе мы опираемся (1) на некоторые лингвистические и семиотические публикации по релевантным проблемам, (2) на данные, содержащиеся в разных толковых словарях современного русского языка и в электронных ресурсах, прежде всего корпусных, и (3) на сделанные одним из нас беглые заметки в ходе почти трехлетних систематических наблюдений за работой двух очень опытных московских врачей — хирурга и остеопата — во время первичного приема ими больных.

Лексико-семантические поля «боль» и «болезнь» и грамматические конструкции с входящими в эти поля языковыми единицами весьма обширны количественно и разнообразны качественно. Опубликовано много книг и статей, посвященных типологии и анализу лексических, главным образом метафорических, и грамматических, преимущественно конструктивных, средств выражения концептов боли, болезни и их признаков, см., например, монографию (Брицын, Рахилина 2009). Лингвистически охарактеризована медицинская терминология, относящаяся к болям, болезням и их проявлениям, определены типовые сценарии, эффективные стратегии и тактики бесед врача с пациентом, в том числе о болях и болезнях, изучено влияние языковых, культурных, личностных и социальных факторов на восприятие врачом и пациентом болевых и болезненных ощущений.

Тем не менее ряд проблем, относящихся к данной теме исследования, остаются либо плохо изученными, либо вообще не затронутыми. Мы имеем в виду прежде всего (а) адекватное описание значений и употреблений ключевых слов боль и болезнь и их синонимов; (б) сопоставление наивных и научных представлений о боли и болезни и разных способов говорить о них у специалистов и у неискушенных людей; (в) поиск и разработку общего языка у врача и пациента для разговора о боли и болезни как кардинального средства достижения взаимопонимания. Не описан и (г) целый ряд невербальных знаков и других телесных манифестантов боли, в частности жестов, поз, знаковых телодвижений, взглядов и выражений лица, включая так называемые гримасы боли.

Концептуальное и языковое богатство семантических полей боли и болезни обеспечивается главным образом словами и выражениями разнообразных смысловых и синтаксических типов. У ключевых слов боль и болезнь имеется много однокоренных слов, а у слова болезнь — большое число синонимов и гиперонимов различной по характеру стилистической окраски. Это глагол болеть с его коррелятами заболеть, приболеть, переболеть, наболеть (только о душевной боли, в отличие, например, от заболеть), разболеться и др. и синонимами со своими сферами употребления: шалить (обычно о сердце), барахлить, беспокоить, хиреть, чахнуть, слабеть, слабнуть, маяться и др. В поля боли и болезни входят и такие слова и выражения, как болезненный, болезненность, болезнетворный, больной, болевой, противоболевой, обезболивание, обезболивающее, болячка, больница, больничный лист, а также нарушение, нездоровье, недомогание, беспокойство, хворь, недуг (о телесной болезни), хандра, синдром, патология, непорядок (ср. также выражения типа голова, желудок и т. п. не в порядке), расстройство, напасть, неполадки, нездоровье, дискомфорт и др.

Существует также много русских глаголов, которые обозначают отклонение от нормального физического или психического состояния у самого человека или у какого-то его телесного объекта. Обычно отклонение, вызванное какими-то причинами, бывает в сторону ухудшения состояния. Все эти глаголы содержат в своих толкованиях общую смысловую пропозицию ‘произошло нечто, в результате чего человек или какой-то его телесный объект заболел’, ср. слабеть, ослабевать, ныть, простыть, прихватить, щемить, гудеть, стучать, скрипеть, сжиматься, отказывать, хандрить, ломить, подкашиваться, подгибаться, (за)барахлить, загибаться и др.

Из всех перечисленных выше слов отечественными лингвистами лучше всего, как кажется, изучены и описаны глаголы и прилагательные боли, в том числе метафорические. Причина этого понятна: именно с помощью таких слов и сочетаний с ними люди обычно и рассказывают о своих болевых ощущениях. Ныть, саднить, колоть, гореть, резать, жечь, ломать, ломить, щемить, щипать, барахлить (о сердце), раскалываться (о голове), крутить (о животе)[124]; ночная, сильная, слабая, умеренная, острая, тупая, резкая, ноющая, тянущая, колющая, пульсирующая, послеоперационная, страшная, нестерпимая, мучительная и еще несколько десятков подобных единиц служат людям хорошим средством описания боли и ее особенностей.

Однако что означают сами слова боль и болезнь? Что такое болит и больно? Как русские люди обычно говорят или рассказывают о своих болях и болезнях? Как люди показывают, что, где и как у них болит? Этим вопросам, относящимся к лингвистике и семиотике боли и болезней, исследователями до сих пор уделялось недостаточно внимания.

Начнем с конструкции боль в Х, где на место переменной Х подставляются имена соматических объектов. Но каких — любых ли? Например, сочетание боль в теле, по данным Национального корпуса русского языка, достаточно редкое — всего четыре вхождения в корпус, тогда как у сочетания боли в теле с множественным числом того же имени, ср. (1214) У меня постоянные боли в теле, частотность вхождения в предложения более высокая. И уже просто аномальные сочетания возникают при подстановке на место переменной Х разных квазисинонимов слова тело, таких как, например, организм, туловище, плоть или торс[125].

Вообще, когда речь идет о физической боли, на место Х подставляются имена таких соматических объектов, в составе которых имеются нервы (нервные окончания), и здесь лингвистические данные согласуются с биологическими. Не бывает *боль в крови, слезах, моче и в других телесных жидкостях[126]. Невозможно представить в роли Х и слова и словосочетания из класса «линий», такие как черты лица, морщины, линия руки, талия и др. Некорректны сочетания *боль в волосах или *боль в коже, сомнительно сочетание??боль в ногте (в Национальном корпусе русского языка есть только один пример с этим сочетанием, да и тот не кажется нам удачным), хотя возможно болит ноготь. Иными словами, плохой результат дают сочетания вида боль в Х, в которых в роли Х выступают имена телесных покровов.

Можно заключить, что на месте переменной Х выступают имена из классов частей тела и частей таких частей, органов и мест на теле или в теле, в том числе имена с двойной, тройной и пр. референцией. Так, в роли Х могут выступать имена из класса «объектов-мест»: боль в паху, за брюшиной, под мышкой, под коленкой, в стопе; в области поясницы, боль в верхней части тела, в левой части грудной клетки, в месте поражения костей. Но со словом кровь, например, которое в ряде контекстов интерпретируется именно как ‘место’ (ср. частички в крови, клетки в крови), рассматриваемое нами сочетание все равно недопустимо: оно аномальное, потому что в крови нет нервов.

Что же касается глагольных сочетаний типа чувствую/ощущаю боль в Х или фраз вида У меня боль в Х, в которых боль интерпретируется как объект, которым обладает человек и который находится в месте Х[127], то их крайне редко доводится слышать в кабинетах врачей — по всей видимости потому, что все они воспринимаются как книжные.

В режиме устного диалога пациента с врачом гораздо чаще встречается разговорная грамматическая конструкция У меня болит Х, где Х — соматический объект или место на/в теле субъекта. В семантическом представлении этой конструкции ‘боль’ уже интерпретируется не как объект, а как испытываемое в данный момент очень плохое физическое ощущение (см. толкование слова боль в (АСРЯ 2014, 316)). Эта конструкция означает: ‘(а) я сейчас чувствую что-то плохое в Х; (б) я думаю, что это из‐за того, что что-то плохое случилось с Х (например: ударил, повредил…) или с другим соматическим объектом сейчас или раньше (например, боль в ноге из‐за ушиба или воспалившегося сустава либо боль в левой руке из‐за нарушения сердечной деятельности; (в) из‐за этого Х (или какой-то другой связанный с Х соматический объект) сейчас плохо функционирует (= ‘не может выполнять то, что в норме может выполнять’); (г) из‐за того, что я чувствую что-то плохое с Х, я чувствую себя плохо; (д) я не хочу, чтобы это чувство было (собственно, поэтому люди обычно и обращаются к врачу за помощью)’.

Так, предложение (1215) У Маши <сейчас> болит косточка на ноге имеет следующую смысловую структуру: ‘Маша сейчас чувствует что-то плохое в косточке (или с косточкой) на ноге; она думает, что это из‐за того, что что-то плохое случилось с косточкой (или с ногой) сейчас или раньше — ударила, ушибла, оступилась… Из-за этого Маша сейчас не может нормально ходить (носить удобную обувь, поставить ногу в определенное положение…). Из-за этого Маша чувствует себя сейчас плохо. Она не хочет этого’.

Предлагаемое толкование конструкции У Маши болит Х включает в себя несколько смысловых компонентов (пропозиций), обслуживающих разные смысловые области. Это (1) испытываемое в данный момент субъектом (здесь — Машей) плохое физическое ощущение, локализованное в соматическом объекте Х ее тела; (2) мысль о причине возникновения такого чувства в Х; (3) указание на телесную дисфункцию объекта Х и на причину, по которой она возникла; (4) испытываемое субъектом плохое чувство; (5) причинно-следственный компонент, указывающий, почему субъект чувствует себя плохо; (6) желание субъекта не испытывать такого чувства (= ‘нежелание субъекта испытывать такое чувство’).

Таким образом, боль, которую ощущает человек в каком-то телесном объекте, например ноге, — это неподконтрольное человеку особое физическое ощущение, которое не только препятствует нормальному функционированию ноги, но и мешает жить самому человеку, отчего человеку плохо. Он хочет понять, что случилось с ногой, почему возникла боль, и хочет избавиться от боли.

Приведем теперь примеры некоторых других частотных русских разговорных конструкций боли вместе с их толкованиями. Заметим сразу, что не все они говорят о боли, испытываемой человеком сейчас, то есть в момент речи. Так, предложение У мамы больные руки означает нечто иное, а именно: ‘некоторое время назад нечто плохое случилось с мамиными руками, из‐за чего она не может ими делать то, что могла делать до этого. Из-за этого мама чувствует себя плохо. Она не хочет, чтобы это чувство было’. В приведенном предложении сочетание больные руки означает ‘болезнь рук’, а не ‘боль в руках’.

Как все мы знаем по своему опыту и по тому, как этот опыт отражается в языке, вовсе не каждая болезнь сопровождается болью, болевым ощущением. Поэтому люди могут говорить о больном месте или больных местах, о больной области или больном участке тела, не испытывая в данный момент боли. Ср. (1216) Если боли в данный момент нет, больной участок растирают руками в течение 15 минут; Если вы боретесь с радикулитом и у вас несколько больных мест, воспользуйтесь настойкой валерианы: смачивая в ней салфетку, приложите по очереди к каждому из них.

А вот высказывания (1217) Больно! и его более редкий вариант (1218) Мне больно![128] являются выражениями мгновенно (и обычно внезапно) возникшей боли. А потому в их семантических представлениях нет интеллектуального компонента (‘мысль о’). В этих высказываниях на передний план выступает и акцентируется не отношение между страдающим субъектом и испытывающим боль телесным объектом и не наличие у человека больного объекта, а актуально возникшее чувство. Иными словами, высказывание Больно! означает ‘я вдруг почувствовал боль в своем телесном объекте или в месте на/в теле, потому что c этим объектом или местом что-то вдруг случилось. Я не хочу этого чувства’. Данное высказывание может произнести, например, человек, над телом или с телом которого сейчас производит или только что произвел какие-то манипуляции врач, либо человек в тот момент, когда ему кто-то другой внезапно причинил, так сказать, «телесный вред», вызвавший боль (например, уколол, укусил, ущипнул, дернул за косу…).

Вернемся к предложениям вида У меня болит Х. Они могут пониматься не только так, как мы говорили ранее. Иными словами, такие предложения имеют не одно, а два осмысления — в зависимости от того, как интерпретируется в них глагол. А именно, в одном понимании форма болит имеет значение ‘испытывать боль’ и является производной от лексемы БОЛЕТЬ 1 (см. данное выше толкование конструкции У меня болит Х с этой глагольной формой). В другом понимании форма болит имеет значение ‘пребывать в состоянии болезни, быть больным’ и является производным от лексемы БОЛЕТЬ 2.

Приведем примеры со словом болит: в предложении (1219) представлено первое из упомянутых значений, а в предложении (1220) — второе значение.

(1219) У тебя же на физиономии все написано!.. Ох, как болит голова… (Б. Васильев. Картежник и бретер, игрок и дуэлянт).

(1220) Я не буду принимать это лекарство, у меня болит печень.

Отметим, что в последнем предложении глагол болит можно заменить на прилагательное больной без изменения исходного смысла, ср. больная печень.

Во многих случаях, однако, два смысла формы болит без более широкого контекста неразличимы. Так, при первом осмыслении предложение (1221) У меня болит живот можно перефразировать как Я <сейчас> чувствую боль в животе, а при втором — как У меня больной живот (обычно для второго осмысления требуется некоторый дополнительный контекст, например У меня болит живот, я не могу есть такое жирное мясо). Проще говоря, в первом случае глагол связан с болью, а во втором — с болезнью; при этом БОЛЕТЬ 1 описывает актуальное состояние субъекта, а БОЛЕТЬ 2 — либо актуальное, либо постоянное состояние, близкое к свойству.

Интересно, что если в предложениях рассматриваемого типа глагол болеть стоит в форме множественного числа (болят), то по нашему мнению и по мнению наших информантов более предпочтительным является второе прочтение. Так, предложение У мамы болят ноги понимается скорее как ‘У мамы больные ноги’, то есть как описывающее свойство, а не актуальное состояние.

Во втором значении у глагола болеть (лексема БОЛЕТЬ 2) имеются два основных типа употреблений.

Один тип употреблений — это тот, в котором данная лексема ведет себя как одноместный (одновалентный) предикат, выражающий актуальное состояние. Например, произнося фразу Петя болеет, мы хотим сказать, что некоторое время назад нечто произошло с Петей (= с его телом или душой), из‐за чего Петя сейчас чувствует себя плохо.

Другой тип употреблений представлен контекстами, в которых лексема БОЛЕТЬ 2 выступает как двуместный (двухвалентный) предикат в составе сентенциальной формы Х болеет Z-ом, ср. такие предложения, как (1109) Петя болеет гриппом, тифом и т. п., где на место переменной Z подставляются имена болезней (хотя и не любые имена!).

В устных диалогах о болях и болезнях глаголы из синонимического ряда болеть часто опускаются. Вот типичный диалог: — Что с ней? — У нее сердце (почки). Последняя реплика здесь содержит не нулевой связочный глагол, а нулевой глагол со значением ‘болеть’. При этом, заметим, не любой телесный объект может выступать вне широкого контекста в разговорных конструкциях вида У него (нее, меня) Х. Так, едва ли возможны сочетания *У него тело, *У нее палец или *У меня локоть. В качестве обстоятельственной или инфинитивной глагольной группы в предложениях У меня (нее и т. д.) болит голова (живот, уши…) могут выступать языковые единицы со значением причины появления боли, такие как от шума; от жирного; оттого, что я чем-то отравился, см. также предложения типа (1225) У меня болят глаза смотреть на свет (= ‘когда я смотрю на свет’) и (1226) У меня болят уши слышать такое. Причины появления болей могут быть внешними, так сказать случайными, и внутренними, вызванными аномальными изменениями (нарушениями) в телесной системе человека (его организме).

Разные синонимы глагола болеть (БОЛЕТЬ 1) со своими моделями управления, такие как хворать, шалить, барахлить, беспокоить, страдать, маяться и др. (см., например, предложение (1227) В бытность мою начинающим поэтом, узнав, что я маюсь в городе аллергией, <…> Степан Петрович нашел меня и поселил в пустующей своей даче (А. Вознесенский. На виртуальном ветру)), профилируют разные смысловые компоненты, дополнительные к тем, что содержатся в толковании доминанты данного ряда. Это ‘эмоциональное ощущение субъекта’ (ср. беспокоить), ‘отождествление заболевшего соматического объекта с плохо работающим техническим устройством’ (так, глагол барахлить обычно применяется по отношению к работающему с перебоями «мотору» — сердцу), ‘угасание сил по мере течения болезни или из‐за болей’ (хиреть, чахнуть, слабеть, слабнуть), ‘трудность пребывания в состоянии покоя, невозможность «найти себе место»’ (маяться), ‘относительная легкость или преходящий характер болевых ощущений’ (шалить, пошаливать) и некоторые другие.

Что касается слова болезнь и таких его синонимов, как заболевание или «научный» медицинский синоним синдром (в одном из его значений; говорят, например, не *болезнь сухого глаза, а синдром сухого глаза), то они обозначают вещи более серьезные и угрожающие человеку, чем многие из их стилистически маркированных квазисинонимов. Мы имеем в виду такие слова, как просторечное хворь (‘телесный или душевный дискомфорт, сопровождающийся неопределенными и трудно локализуемыми ощущениями’) или тоже просторечное хвороба, а также разговорные имена расстройство, неполадки, сбои, нелады или устаревшее и диалектное немога. Референты у всех этих имен, как и у единиц недомогание, нездоровье[129], нарушение или как у сочетания плохое самочувствие, не воспринимаются, однако, людьми как «настоящие болезни». Все эти патологии «не дотягивают» до болезней, хотя все обозначают разные патологические состояния или дискомфорт.

Болезнь в русской наивной картине мира осмысляется как неприятное и неподконтрольное человеку состояние или процесс, причем даже сравнительно легко протекающий, и этим бытовое, наивное представление о болезни отличается от научного. Медики различают больных и тяжелобольных, и для них нет *легкобольных[130]; о недомоганиях они говорят просто: Это не болезнь, это чепуха! Ср. также предложение из одного популярного медицинского журнала, в котором ни одно из патологических состояний не называется болезнью: (1228) Многие телесные недуги, такие как хроническая усталость, повышенная возбудимость, головная боль, сухость во рту, гинекологические, сексуальные и кожные нарушения, вызываются психологическими причинами («Сам себе доктор»).

В русском языке существуют языковые обозначения отдельных болезней и болей, которые раньше входили исключительно в лексикон медиков, а сегодня эти единицы свободно употребляют в беседах с врачом и обычные люди. Мы имеем в виду, в частности, такие слова и словосочетания, как колика ‘возникающая приступами острая боль во внутренних органах — почках, печени, желудке, кишечнике и некоторых других’, морская болезнь (это укачивание, вызванное монотонными колебаниями; она характеризуется тошнотой, рвотой, болями в желудке, головной болью и др. и, вопреки своему названию, бывает у людей, не только находящихся на море или в какой-то иной водной среде), рези ‘острые боли во внутренних органах, а также в руках, ногах, глазах’.

Есть также многозначные имена, одно из значений которых (как правило, первое) связано с болью, а еще одно — с болезнью, наиболее частым и типичным симптомом которой является такая боль или такие боли. Мы имеем в виду, в частности, такие слова, как мигрень ‘головная боль определенного характера и обычно сильная’ и ‘болезнь головы, проявляющаяся в такого рода болях’, прострел (или — на «научном» языке — люмбаго) ‘боль в спине, боку или пояснице’ (см., например, выражение стреляет в боку) и соответствующая болезнь спины, невралгия ‘сильная боль в нервах’ и ‘поражение нервов, сопровождаемое такой болью’, миалгия ‘боль в мышцах’ и ‘болезнь мышц’ и некоторые другие. Как кажется, данная разновидность русской метонимии ранее не отмечалась.

Наконец, существуют не только конкретные болезни, но и целые классы болезней с языковыми именами, которые классы болезней и отдельные их элементы получили по наиболее характерным для них симптомам или внутренним процессам, а также по именам тех людей, которые данные болезни впервые диагностировали или которые нашли способы их лечения. Мы имеем в виду среди прочих имена таких классов болезней, как легочные болезни или болезни желудка (все это болезни внутренних органов), а также опухоли, инфекции или воспаления. Именами людей названы такие болезни, как болезнь Паркинсона, болезнь Альцгеймера, синдром Аспергера, а также разного рода патологические состояния, например отек Квинке, дальтонизм (заболевание глаз, названное по имени английского естествоиспытателя Джона Дальтона, впервые подробно описавшего это болезненное состояние).

Русские слова — названия воспалений, которые заимствованы из древнегреческого языка, построены единообразно и имеют прозрачную морфологическую структуру. Корни этих слов говорят о том, где именно локализовано заболевание или что болит, а входящий в них суффикс — ит обозначает как раз ‘воспаление’, ср. артрит ‘воспаление мягких тканей сустава’, бронхит ‘воспаление бронхов’, плеврит ‘воспаление плевры’, бурсит ‘воспаление суставной сумки’, отит ‘воспалительный процесс в ухе’, увеит ‘воспалительный процесс в глазу’, синусит ‘воспаление носовых пазух’, энтерит ‘воспаление кишок’ и т. п.

Люди часто называют вызывающие боль телесные процессы и проявления боли болью и даже болезнью и вместо слов приступы боли, болевые спазмы, болевые судороги говорят просто о боли[131]. Подобное метонимическое замещение имен телесного процесса, отдельного акта боли, болевого признака или симптома, характерных для болевого процесса, именем боль в высшей степени свойственно русскому языку и дискурсу о боли и болезни.

Сильную и, как правило, долго длящуюся, затяжную боль, когда та не отпускает, не стихает и не затихает, изматывая человека, часто обозначают характерными для русской культуры эмоционально и экспрессивно окрашенными словами мучение, мука, недуг, страдание[132], причем обычно в этих случаях используют формы множественного числа этих стилистически маркированных имен. О нетривиальном, «неарифметическом», соотношении форм единственного и множественного числа слова боль хорошо известно: именно плюральная форма — боли — отражает продолжительные, мучительные и часто возникающие неприятные состояния. Те же значения передают и синонимичные единицы мучения, муки, недуги и страдания[133].

Боль — понятие амбивалентное. С одной стороны, даже очень сильные, или, как часто говорят больные, невыносимые, болевые ощущения биология и медицина считают важной защитной реакцией человека. Так, еще Ч. Дарвин рассматривал боль как фактор защитного характера, развившийся и зафиксировавшийся в процессе естественного отбора. Он считал, что боль — это не наказание, а предупреждение человеку, сигнал неблагополучия, посылаемый подсознанием. Действительно, боль всегда выступает как знак, который говорит, сигнализирует, подсказывает, свидетельствует о каких-то повреждениях или патологических процессах, происходящих в организме или каких-то его частях, она указывает, что необходимо срочно принять меры по их ликвидации. Характер, место и степень болевого ощущения являются основными компонентами семиотики боли. С другой стороны, несмотря на защитную функцию, и пациенты, и врачи постоянно ведут борьбу с болью, стремясь повысить сопротивляемость организма боли и по возможности полностью убрать, снять, ликвидировать боль путем лечения. Дело в том, что наносимый человеку вред от болевых ощущений, в особенности сильных и длительных, бывает намного большим, чем польза. Так, познание жизни через боль и терпение (Н. Громова. Последняя Москва) далеко не все люди считают правильным и необходимым, притом что боли могут не только обостряться и усиливаться, но также проходить, утихать или совсем исчезать.

Не случайно боль и болезнь метафорически интерпретируются в русском языке как явные или скрытые враги, которые часто проявляются и дают о себе знать. Они приходят и уходят, возвращаются и исчезают. Возникнув, боли, как это нередко бывает, долго не отпускают, не проходят, не стихают и не утихают. Боль появляется как бы сама по себе, тогда как болезнь необходимо обнаружить. При этом боль или ее отдельные особенности обычно служат характеристическими признаками (симптомами) определенной болезни или класса болезней. Ведя борьбу с болью и болезнью, их стремятся уничтожить, так как они приносят человеку страдания и угрожают его жизни. От болей и болезней стремятся по возможности избавиться, их стараются избегать, от них спасаются; в общем, боль — это такой враг, которого нужно непременно уничтожить, ликвидировать, купировать (мед.), снять или унять (все эти синонимичные глаголы являются значениями лексической функции Liq — в модели «Смысл — Текст», см., например, (Мельчук 1974/1999)), то есть сделать все возможное, чтобы боль прошла или ушла. С болями и болезнями люди на протяжении жизни борются, сражаются, и в сражениях с ними либо побеждают, либо терпят поражение (метафоры войны и битвы).

Впрочем, даже в тех случаях, когда иррадиации боли нет, точное местоположение боли, как хорошо известно и пациентам, и врачам, не всегда хорошо ощущается и не всегда сразу определяется. Поэтому в составе вопросно-ответных диалогов, возникающих при первой встрече врача с пациентом, особенно важную роль приобретают диагностические вопросы типа <Ну>, где у вас (тут) болит? Давайте посмотрим. Здесь больно? А здесь? или — Доктор, у меня все время боли в паху. — Где точнее? Ложитесь сюда, давайте взглянем! Основное назначение подобных вопросов врача — установить максимально точную локализацию боли.

Локализация боли выявляется врачом не только с помощью вопросов; ее часто можно установить по невербальному поведению больного, в частности по характерным жестам и позам. Однако в беседах с врачами — хирургом общего профиля и остеопатом, специалистом в области медицины костей, выяснилось, что жесты как маркеры боли и болезней в медицине по каким-то причинам никогда серьезно не изучались. Роль жестов в медицинской диагностике, во всяком случае в хирургической и остеопатической практике, толком даже не осмыслена. В трудах медиков нет каких-либо системных описаний телесных знаков, свидетельствующих о тех или иных внутренних аномалиях либо о месте и характере боли. Отсутствуют специальные работы, в которых изучались бы особенности невербального поведения людей, испытывающих боль такого-то типа или болеющих такими-то болезнями, нет и медицинских справочников с соответствующей информацией. И тем более нет никаких лексикографических описаний таких единиц в жестовых словарях или хотя бы в списках жестов определенной культуры.

Между тем когда больной говорит, например, что у него все (или: везде) болит, наблюдательный врач смотрит, куда больной кладет руку. Предположительно, это и есть место максимальной боли. Нередко пациент, заходя в кабинет к врачу, машинально прикрывает больной телесный объект или больное место, согревая и защищая их рукой. Опытный врач-хирург знает, что если человек входит в кабинет, резко сгибая плечи вперед, как бы защищая грудь и живот (причем его руки сцеплены на животе в замок), то это все признаки того, что у человека частые и, как правило, сильные боли в животе, вызванные каким-то заболеванием желудочно-кишечного тракта. А если пациент входит, неся голову особенно бережно, и на звук голоса врача поворачивает не одну шею, а весь корпус, то это характерный признак шейных болей и шейного остеохондроза. Когда больной, сидя перед врачом, все время ерзает и меняет позы, то это означает, что у него какие-то проблемы со спиной, а если походка у входящего в кабинет человека, как говорят врачи, подрагивающая, то есть такая, как будто он ступает по горячим углям, то, скорее всего, у человека болят суставы. Это, как объясняют врачи, характерный признак подагры или полиартрита, то есть, говоря на обычном языке, воспаления сразу нескольких суставов.

Врачи определяют характер боли, ее силу, ритмичность, длительность, локализацию и др. не только по типичным жестам, позам или знаковым телодвижениям, но также по мимике и по знаковым взглядам. Назовем в этой связи особые гримасы боли с их типичными признаками (туго сжатый, или, как говорят врачи, замороженный, рот либо открытый рот с высунутым языком, а также напряженные челюсти, сдвинутые брови, широко раскрытые или, наоборот, прищуренные глаза и др.).

Вот человек жалуется на боль в плечах. Такая боль, как объяснил нам опытный хирург, часто возникает из‐за болезненного состояния печени. Поэтому на наших глазах врач неожиданно для пациента велел ему лечь на кушетку и, надавливая на живот, стал прощупывать область печени. И уже одна только эта диагностическая манипуляция, связанная с «проникновением» вглубь, в область внутренних органов, облегчила боль. У пациента пропало напряжение, исчезли гримасы боли на лице, которые были до этого ясно видны даже постороннему человеку, посветлели глаза, дыхание стало более ровным, ритмичным — в общем, больному явно стало легче.

Организм — это саморегулирующаяся система, а потому обладающие незаурядным опытом практикующие врачи по выражениям лица и глаз, по позам и движениям могут понять причину, вызывающую боли, увидев ее иногда совсем не там, где кажется пациенту.

Резюмируя, мы можем отметить, что основными признаками боли являются

1. Характер боли (ср. стреляющая боль, ноющая боль);

2. Сила, интенсивность боли (сильная боль, умеренная боль, болевой порог);

3. Локализация боли (зубная боль, боль в груди, боль в промежности, боль в низу живота);

4. Время появления боли (ночная боль, послеоперационная боль);

5. Частота боли (редкие боли, периодическая боль);

6. Качественная оценка боли или ее появления (странная боль, неожиданная боль);

7. Причина боли (голодная боль, фантомная боль).

Прежде чем перейти к анализу слова болезнь, скажем несколько слов о прилагательном болезненный.

Оно имеет ряд значений, одна часть которых связана с болью, а другая — с болезнью. Иными словами, прилагательное болезненный может быть как дериватом имени боль, так и дериватом имени болезнь. Например, сочетания болезненный укус и болезненное обследование означают соответственно укус и обследование, причиняющие или вызвавшие боль, а сочетание болезненный мальчик обозначает либо мальчика, который часто болеет, либо мальчика, вид которого создает впечатление, что он в настоящий момент болен. Болезненное состояние — это состояние болезни, а болезненное глотание и болезненное мочеиспускание — это глотание и мочеиспускание, причиняющие боль. В сочетаниях болезненно сходит ноготь и болезненно нарывает палец речь идет о процессах, вызывающих боль, а в сочетаниях болезненно обострился или болезненно пожелтевший — о состояниях, вызванных болезнями.

У слов болезненный и болезненно есть также значение, представленное выражениями болезненное самолюбие, болезненная мания, болезненная мнительность, болезненное желание, болезненное внимание, болезненное воспоминание; болезненно плаксив, болезненно ревнивый, болезненно скупой, болезненно жалостлив, см. предложение (1230) Этот нелепый человек был чрезвычайно, болезненно жалостлив (М. Палей. Повиновение), болезненно стеснительный, болезненно ожиревший, см. предложение (1231) Оперуполномоченный Мышин, которого Бобынин в разговоре с министром несправедливо обозвал дармоедом, — болезненно ожиревший фиолетоволицый майор, оставшийся работать в этот субботний вечер из‐за чрезвычайных обстоятельств, дал Наделашину задание (А. Солженицын. В круге первом) и т. п. Во всех этих примерах сочетания вида болезненный Х (болезненно Х) означают ‘Х в такой большой степени, что представляется патологией, а потому говорящий считает, что наличие такого Х плохо’.

Та лексема болезненный, которая является производной от имени болезнь, означает, на наш взгляд, не только ‘возникший вследствие болезни’ и не только ‘склонный к болезням’, как указано в словарях (Евгеньева 1984/1999; Ожегов 1983; Ушаков 2000), и не только ‘подверженный болезням’, ‘свидетельствующий о болезни’, как отмечено в словаре (Ефремова 2000). Сочетание болезненный Х может означать также и ‘Х такой, какой бывает у человека, склонного к болезням’. В этом значении прилагательное болезненный выступает, например, в часто встречающемся в художественной литературе сочетании болезненный вид (так говорят о человеке, например, когда он осунулся, когда его лицо потемнело или изменило цвет, потухли глаза, когда движения человека стали более медленными и т. п.). Кроме того, прилагательное болезненный хорошо сочетается с существительными и прилагательными, свидетельствующими о неблагополучном состоянии или какого-то соматического объекта у человека, или самого человека, то есть с такими словами, как худоба или полнота, широкий или узкий, слабый и хилый, ср. предложения: (1232) Молодой человек беден, пиджачок его куплен поношенным, дешевый клетчатый шарфик с художнической вольностью облегает шею и закрывает узкую болезненную грудь, где и рубашки-то нет (А. Солженицын. В круге первом); (1233) Острые, как шпильки, глаза смотрели прямо на него с лица, очень худого, но не болезненного (А. Грин. Ива); (1234) И сатанинская гордость расширила болезненное, хилое сердце Надькина (А. Аверченко. Телеграфист Надькин).

Наконец, та лексема болезненно, которая производна от слова боль, может обозначать то, что боль является спутником телесных процессов, происходящих с участием человека, ср. болезненно сходит ноготь, болезненно нарывает палец; болезненно дышать (кашлять, ступать на пятку, смотреть на солнце), ср. также <Для него> было болезненно надевать рубашку (‘когда он надевал рубашку, болело тело или какие-то другие телесные объекты’) и т. п.

Остановимся теперь подробнее на слове болезнь, на его значении и употреблении.

Сочетания болезнь горла, ишемическая болезнь сердца (ИБС), язвенная болезнь, болезни суставов, внутренние болезни или психические болезни, то есть сочетания вида болезнь Х-а (у Z), в которых место переменной Х замещает имя соматического объекта или места на теле/в теле человека Z — обладателя данного объекта[134], означают ‘плохое состояние человека Z, которое вызвано плохим состоянием его соматического объекта Х или процессом, происходящим в Х, и которое проявляется в том, что объект Х не может нормально функционировать’. А сочетания вида болезнь Маши или его болезнь, то есть единицы вида болезнь человека Z означают ‘плохое состояние человека Z, которое вызвано плохим состоянием некоторого соматического объекта или места на теле/в теле человека Z (или процессом, происходящим в этом объекте или месте), которое проявляется в том, что Z не может нормально функционировать’.

Болезнь — это слово, имеющее двойную референцию[135], поскольку обозначает и состояние, и процесс. Болезнь как процесс характеризуется такими признаками имен процессов, как ‘стадиальность’, ‘периодичность’, ‘длительность’, ‘начальная/промежуточная/конечная точка <процесса>’. Cр. сочетания, передающие как значения этих признаков, так и признаки этих значений: начальная / завершающая стадия болезни, кризисная / острая / хроническая стадия, в последующий период / промежуток болезни, самая опасная / критическая точка болезни. Говорят также история болезни, болезнь шла по нарастающей, болезнь идет как-то не так, течение болезни. Все это контексты, типичные для имен процессов.

Напротив, выражения тяжелая / серьезная / упорная / излечимая / изматывающая болезнь, а также лечить болезнь, психологический аспект болезни, органические болезни или предложение (1235) Болезнь — это поломка, которую нужно устранить — это все примеры языковых единиц, в которых болезнь выступает как имя состояния. В русском языке есть также много и притом семантически разнообразных сочетаний с именем болезнь, в которых оно является референциально неопределенным. Ср. такие сочетания, как болезнь прошла (то ли ‘завершился процесс болезни’, то ли ‘изменилось состояние человека’), картина болезни, рецидив болезни, осложнение болезни, хроническая болезнь, бороться с болезнью и т. п.

Болезни могут быть у соматических объектов любых типов, ср. болезнь сердца (сердце — часть тела), ушные болезни (уши — часть части тела), болезни волос (волосы — телесный покров), болезнь крови (кровь — телесная жидкость), болезни мышц, костей, вен, аппендицит (болезнь одного из рудиментов[136] — аппендикса) и др.

Синтаксические способы обозначения болезней достаточно специфичны и прихотливы. Так, болезнь глаз — это то же, что глазная болезнь, а болезнь сердца — это не то же самое, что сердечная болезнь: первое обозначает исключительно физическую, телесную патологию, а второе — не только болезнь сердца, но и любовь (любовное влечение, «психическую болезнь»), ср. следующий текст (1236) Любовь — болезнь опасная, // Любовь — болезнь заразная, // Любовь — болезнь сердечная, // Стара как мир и вечная (стихотворение взято из текстов Интернета). В то же время субстантивные единицы болезни волос/горла/языка — это наименования классов болезней, а таких атрибутивных единиц, как *волосяные болезни, *горловые болезни и *языковые болезни, вообще не существует. Напротив, атрибутивное сочетание язвенная болезнь обозначает ‘болезнь, основным признаком (симптомом) которой является образование инородного телесного объекта (язвы) в стенке желудка или двенадцатиперстной кишки’, а примеров субстантивного сочетания болезнь язвы в Национальном корпусе русского языка нет.

Наряду с языковыми обозначениями разных болей (см. выше) можно выделить особые языковые обозначения болезней и комплексов болезней, ср. ветрянка, краснуха, диабет, корь, паротит (свинка), миозит, сифилис, туберкулез, ОРЗ, ОРВИ и еще сотни других имен. Для каждой из известных на сегодняшний день болезней учеными — биологами и медиками — определен комплекс основных, наиболее типичных признаков (симптомов), и вовсе не обязательно, чтобы данная болезнь сопровождалась таким симптомом, как боль. Самое важное здесь то, что по группе симптомов болезнь далеко не всегда однозначно идентифицируется, поскольку одна и та же совокупность симптомов бывает, как правило, свойственна разным, порой даже далеко отстоящим друг от друга болезням. Тем не менее некоторые из глаголов, обозначающих отклонение от нормального физического или психического состояния человека, характеризуют болезни или дискомфорт, связанные с конкретными соматическими объектами либо типами объектов. Например, глагол щемит в его «медицинском» употреблении указывает на сердце, а першит — на горло. Скрипят и хрустят — кости, слабеет — тело, деревенеют — ноги, руки, затылок или шея, немеют — пальцы на руках или ногах, гудят — голова, ноги или руки, а ломит — тело, кости. Указанные глаголы в применении к телесным объектам имеют, как мы видим, ограниченную сочетаемость.

Болезни принято классифицировать, определяя их виды, как это делают специалисты, на основании целого ряда признаков. Среди них, например, такие признаки, как характер течения болезни (ср. острые болезни и хронические болезни) или причины, вызвавшие болезнь (то есть классифицируют болезни по их этиологии), ср. болезни, вызванные механическими, биологическими, химическими или психологическими причинами. Выделяются также классы инфекционных, или — бытовое имя — заразных, болезней, паразитарных и неинфекционных болезней и т. д. По способу лечения противопоставляются терапевтические болезни, хирургические болезни, физиотерапевтические болезни и пр. По тому, кем является субъект болезни, различаются индивидуальные и групповые болезни (болезни определенной социальной группы лиц), а также профессиональные, молодежные, женские, детские и др. болезни. На основании того, какие соматические объекты или какие их типы являются больными, говорят об ушных и глазных болезнях, болезнях горла и языка, сердца и легких, крови (ср. болезни крови) и кожи (ср. кожные болезни, но, реже?болезни кожи), о болезнях желудка и живота (ср. желудочные и абдоминальные болезни ‘относящиеся к животу’), а также о нервных болезнях, о внутренних болезнях (‘болезни внутренних органов’, ср. несуществующее *внешние болезни) и просто о болезнях тела и болезнях души (душевных, или психосоматических, болезнях). Есть, разумеется, и много других признаков, в соответствии с которыми строятся содержательные классификации болезней.

Между тем и сегодня ведутся острые дискуссии по поводу отнесения совокупности определенных признаков человека к симптомам болезни. На страницах печатных СМИ и на экранах телевидения до сих пор время от времени обсуждается вопрос о том, являются ли такие признаки, как стеснительность, застенчивость или возбудимость, отдельными болезнями или признаками таковых, хотя, как кажется, русский язык давно дал ясный ответ на этот вопрос. Ведь сочетания болезненная стеснительность, болезненная застенчивость и болезненная возбудимость не только являются абсолютно правильными, но и не ощущаются как плеонастические. Поэтому ни стеснительность, ни застенчивость, ни возбудимость сами по себе ни болезнями, ни признаками болезней не являются.

Сравнительно недавно на страницах одной из популярных российских медицинских газет[137] появилась статья под названием «Недомогание или болезнь?», в которой обсуждался вопрос, является ли так называемый синдром хронической усталости, или, как его еще называют, синдром усталых городов, болезнью. Автор статьи, врач, канд. мед. наук О. Сорокина пишет, что усталость сама по себе «далеко не всегда признак болезни». Лишь в том случае, когда к постепенно накапливаемой усталости присоединяются другие неприятные явления и состояния, такие как слабость мышц, забывчивость, рассеянность, ослабление памяти и плохое настроение, бессонница, вспыльчивость и раздражительность, боязнь света или шума и т. п., и при этом человек ощущает их по меньшей мере в течение полугода, можно, как считает О. Сорокина, говорить о синдроме хронической усталости как о болезни.

Ходит в среде врачей сегодня и такая старая шутка. Пожилой врач поучает молодого коллегу: «Если больной вконец запутал тебя своими жалобами, пиши в его карте ВСД (вегетососудистая дистония)». Дело в том, что отечественные терапевты еще в советское время утверждали, что такой болезни, как ВСД, нет. И это, между прочим, приводило к весьма огорчительным для больных последствиям, а именно, врачи отказывались выдавать больничные листы людям с таким диагнозам, тем более что жалобы нередко выглядели нелепыми. Например, одному пациенту казалось, что у него постоянно ноют ладони, другому — что болят волосы, третьему — что все время чешутся уши, а четвертому — что у него то сужаются, то расширяются зрачки. Признаков ВСД насчитывалось огромное количество, и считалось, что если подобных жалоб со стороны пациента более пяти-шести, то ему можно смело ставить диагноз ВСД.

До сегодняшнего дня ясности в понимании термина вегетососудистая дистония у медиков нет. Референт этой именной группы квалифицируется либо как болезнь, причем малоприятная (поскольку затрагивает в первую очередь сердечно-сосудистую и дыхательную системы), либо как синдром (в значении ‘совокупность признаков-симптомов, которые могут встретиться при определенной патологии’), а то и как простое легкое недомогание.

Или вот еще один пример. В наши дни медицина, как отмечает Б. Карри, практически забыла понятие и термин нервный срыв. «От частого применения, — пишет она, — этот термин — дитя эпохи, не готовой к открытому обсуждению психических расстройств, — фактически утратил свой смысл <…>. В последние годы психиатры в Европе начали ставить диагноз „синдром выгорания“, симптомы которого включают „опустошение“ <…>. А еще раньше была неврастения — нервная проблема, на которую списывался практически любой симптом»[138].

Расплывчатость содержания термина нервный срыв, равно как и терминов неврастения, депрессия, меланхолия, апатия, тучность, переутомление, отек, паралич, шелушение кожи, сдавливание нерва кисти, напряжение в суставах, онемение языка, жжение в груди[139] и еще очень многих других языковых единиц, обозначающих телесные и психические нарушения, затрудняет не только медицинский контроль над значением терминов и классификацию заболеваний. Такая расплывчатость осложняет определение и оценку значимости симптомов всех подобных нарушений и недомоганий, а также диалоги врачей с пациентами.

В речевом, а скорее семиотическом жанре, каковым является первичный прием врачами больных, обычный и чуть ли не первый вопрос врачей, обращенный к больному, — «Что с вами?» Отвечая на него, пациент, настроенный на позитивное лечение, рассказывает врачу о каких-то «поломках» в организме, и врач, анализируя на основе беседы увиденное и рассказанное, строит анамнез, то есть собирает и упорядочивает сведения о характере патологии и испытываемых пациентом ощущениях, об условиях его жизни и обстоятельствах, приведших к боли и болезни, о заболеваниях, перенесенных пациентом раньше, об операциях, травмах или хронических заболеваниях, об аллергии и еще о многом другом. Собранный материал врач использует как для диагностики болезни и иных неприятных состояний, так и для выбора способа лечения.

Умение разговаривать с больным и понимать сказанное им, внимательно следить за поведением больного, анализировать не только его слова, но также и его ощущения, выраженные в невербальных знаках — жестах и позах, походке и телодвижениях, — все это входит в профессиональную компетенцию и мастерство врача.

В настоящем разделе представлены идеология, структура и содержательное наполнение экспериментальной компьютерной базы данных «Тело и телесность в языке и культуре». Эта база была создана в Институте лингвистики РГГУ (Москва) небольшим исследовательским коллективом[140]. Она явилась одним из результатов работы над двумя связанными между собой научно-исследовательскими проектами[141]. Первый из них под названием «Части тела в русском языке и русской культуре» был закончен в 2010 году, и тогда же программистами Е. А. Клыгиной и Э. Е. Заришевой был разработан первоначальный макет представляемой здесь базы данных. При работе над вторым проектом — «Тело и его части в разных языках и культурах: типологическое описание» — выявилась необходимость корректировки и дополнения инструментария базы с целью приспособить ее к типологическим и контрастивным изысканиям.

Описываемая база задумана как компьютерная система, предназначаемая для ответа в автоматическом режиме на ряд вопросов, которые относятся к семиотической концептуализации тела и телесности. Мы стремились к тому, чтобы эта система была гибкой. Сказанное означает, во-первых, что в ней должны храниться сведения о теле, телесных объектах и о разных явлениях телесности применительно ко всем включенным в нее естественным языкам и языкам тела, а во-вторых, что систему можно сравнительно легко приспособить к новым языкам и соответствующим им языкам тела.

Информационные вопросы[142], которые разрешается задавать нашей базе данных, делятся на несколько групп.

Наша база данных расположена в Интернете на закрытом сайте[145]. Однако при обращении к системе с вопросами, или запросами, требуется знать особый пароль и ввести в систему имя пользователя.

При входе пользователю открывается меню с пятью типами запросов: (1) «определение типа соматических объектов, к которому данный объект относится»; (2) «поиск всех соматических объектов, обладающих данным признаком»; (3) «поиск всех признаков, которыми обладает данный соматический объект»; (4) «поиск всех значений для каждого из признаков, которыми обладает данный соматический объект» и (5) «установление соответствия между языковым выражением, содержащим имя данного соматического объекта, и определенным значением некоторого признака этого соматического объекта».

Поясним более подробно, как эти типы запросов обрабатываются системой.

1. Телесные объекты группируются в содержательные классы, или типы, по разным — структурным, физическим и функциональным — признакам. Примерами вопросов о типах телесных объектов являются предложения К какому типу телесных объектов относится палец руки? и К какому типу телесных объектов относятся ногти? Поскольку, как мы уже говорили, соматические объекты относятся к разным типам, но при этом деление на типы не является классификацией, ответов на вопрос о типе соматического объекта может быть несколько. Так, глаз — это и часть лица (то есть часть части тела), и орган <зрения>. Иными словами, глаз относится сразу к двум типам телесных объектов: первый характеризует глаз, так сказать, со структурной (морфологической) точки зрения, а второй — с функциональной. В построенной нами системе предусмотрены оба вида ответов на этот и подобные вопросы. Однако она может давать и дифференцированные ответы — в случае, если пользователь указывает в запросе вид признаков, по которым выделяется тип[146]. В данном случае, если запрос имеет примерно такой вид: К какому типу относится глаз со структурной точки зрения?, то ответ будет Часть части тела, а если К какому типу относится глаз с функциональной точки зрения?, то ответ будет Орган.

2. Пользователь может задать некоторый признак соматического объекта, например признак «форма», и обратиться к системе с просьбой выдать ему все соматические объекты, обладающие данным признаком. В ответ на вопрос о форме система выдает множество соматических объектов, которые обладают этим признаком: {рука, нога, голова, лицо, нос, …}, но в это множество не попадут, например, объекты из класса «телесные жидкости», потому что телесные жидкости формы не имеют.

3. Пользователь может, наоборот, попросить систему выдать ему все признаки, которыми обладает телесный объект «щека». В ответ система выдаст ему такое множество признаков: {«форма щек», «размер щек», «функция щек»,…}.

4. Человек может захотеть, чтобы система выдала ответ на вопрос Какие значения имеет признак «форма щек»?, и тогда он получит: {/круглые/, /надутые/, /впалые/, /втянутые/…}. На вопрос пользователя Какими значениями обладает признак «размер щек»? система сообщит ему: {/большие/, /огромные/…}.

5. Наконец, пользователь может обратиться к системе, задав ей некоторое языковое выражение, содержащее имя соматического объекта (в частности, войти в систему просто с одним-единственным словом, обозначающим соматический объект). Грамматическая форма выражения, подаваемого на вход, существенна, поскольку в систему пока еще не встроены блоки синтаксического и морфологического анализа. Поэтому система выдает только наиболее частотные способы выражения значения признака соматического объекта и при этом накладывает существенные языковые ограничения на вид запроса. Так, имя соматического объекта, если он непарный[147], должно быть в форме единственного числа именительного падежа (а в случае, если объект парный, такой как глаза, уши, ноздри и т. п., — в форме множественного числа). Глагол при этом должен быть в форме инфинитива несовершенного вида и т. п.

При реакции на запрос об установлении соответствия между языковым выражением, содержащим имя данного соматического объекта, и определенным значением какого-то признака этого объекта наша система ищет в памяти нужное языковое выражение, но находит его только в том случае, если оно отражает значение признака данного объекта. Тогда система ставит в соответствие вводимому языковому выражению множество значений признака данного объекта (в минимальном случае — одноэлементное множество). В случае, если системе задается просто имя соматического объекта, она ставит ему в соответствие множество всех значений всех признаков объекта — референта данного имени.

Приведем пример подобного запроса системе и ответа на него. Предположим, что некто обратился к системе с выражением сухая рука. Поскольку в памяти системы имеется признак «каритивность <руки>»[148], одним из значений которого является /сухой/, система установит соответствие между выражением сухая рука и этим значением признака.

Поскольку обычный пользователь системы не обязан знать, как она устроена, данный раздел главы мы адресуем прежде всего тем людям, которым интересны технология построения и программирование баз данных.

С формальной точки зрения наша система представляет собой совокупность связанных друг с другом таблиц (их число на сегодняшний день — более 25). Каждая из таблиц имеет свою структуру и наполнение. Чтобы описать внутреннее устройство базы данных, следует, таким образом, охарактеризовать все таблицы по отдельности и эксплицитно указать связи между ними.

Чтобы не усложнять техническими деталями описание системы в целом, мы приведем здесь только основные таблицы, которые демонстрируют центральные элементы архитектуры системы, и раскроем некоторые важные связи между этими таблицами.

Среди основных таблиц есть та, в которой хранятся имена телесных объектов, причем не все возможные, а только стандартные, типовые. Другими словами, в этой таблице есть, например, слово голова (часть тела), но нет его словообразовательных производных, то есть слов головушка, головка и др. Имеется таблица, в которой хранятся имена признаков соматических объектов. Есть таблицы с информацией о наиболее частотных значениях каждого из признаков и о семантически и культурно выделенных значениях тех же признаков. Среди других таблиц системы отметим ту, в которой указаны возможные признаки обладателей соматических объектов.

Входом в каждую таблицу является кортеж, то есть упорядоченная последовательность, из нескольких элементов. Обязательными элементами каждого такого кортежа являются имя таблицы и идентификатор. Формально говоря, идентификатор — это множество, состоящее из трехэлементных кортежей (троек). В тройку входит порядковый номер элемента таблицы (это первый элемент кортежа), имя некоторой языковой или жестовой единицы, которая содержательно характеризует данную тройку (второй элемент кортежа), и название таблицы (третий элемент кортежа).

Пусть таблица имеет заголовок «имя соматического объекта». Ее идентификатором является множество троек следующего вида: <1, голова, имя соматического объекта>, <2, рука, имя соматического объекта>, <3, нога, имя соматического объекта>… [149]

Связи между таблицами также явным образом фиксируются в системе. Например, таблица с номером 1, которая называется «имя соматического объекта», связана с таблицей с номером 2 — «признаки соматического объекта», и связь этих таблиц эксплицитно отмечается при каждой из них.

То, о чем мы говорили в предыдущем пункте, касается исключительно разработчиков системы. Обычный же пользователь обращается к интерфейсу, то есть к совокупности технических средств, которыми обладает система, для обеспечения взаимодействия пользователей с различными ее устройствами и программами.

Чтобы диалог человека с системой протекал более комфортно, нами были составлены инструкции с указанием того, что должен делать пользователь при появлении на экране определенных изображений. Эти изображения в нашей системе имеют вид особых бланков, обладающих в общем случае иной структурой, чем таблицы внутри системы. Эти бланки и проще, и нагляднее.

Каждая инструкция, в свою очередь, имеет вид последовательности команд, которые должен выполнить человек, желающий получить ответ на свой вопрос. Результаты поиска тоже помещаются в бланках, но другого рода, а именно в бланках запроса, каждый из которых состоит из двух столбцов. Левый, или первый, столбец у каждого бланка одинаковый и представляет собой меню запросов (меню включает в себя все те группы запросов, о которых мы говорили ранее). Правый, или второй, столбец у каждого бланка запроса в общем случае свой: его структура и наполнение зависят от выбранного типа запроса. В этом столбце пользователь формулирует свой запрос, после чего ждет от системы ответа.

Рис. 9. Бланк запроса

Рис. 10. Результаты поиска

Вот как примерно выглядит бланк запроса. Допустим, что человеку нужно найти некоторый соматический объект по определенному набору признаков. Он заходит в систему, и перед ним открывается страница с бланком запроса, как на рис. 9 выше[150]:

Как показывает правый столбец бланка, пользователь остановился на запросе «поиск всех признаков, которыми обладает соматический объект „язык“». Продемонстрируем кратко, что он увидит в пункте «Результаты» (столбец с таким пунктом имеет каждый бланк запроса).

Информация, которую получит пользователь (см. фрагмент бланка на рис. 9), читается следующим образом: объект «язык» обладает признаками «звук <языка>» (действительно, язык щелкает, цокает), «ориентация <языка>» (ср. показать язык 1 (имя жеста; кончик языка ориентирован на адресата)), показать язык 2 (свободное сочетание; например, человек показывает язык в кабинете врача; язык ориентирован на адресата), «размер <языка>» (длинный язык), «каритивность <языка>» (сухой язык), «избыточность <языка>» (влажный язык), «текстура <языка>» (шершавый язык), «толщина <языка>» (ср. сочетание толстый язык в предложении (1237) На стене ванной показывала толстый язык нарисованная смешная рожа (А. Лазарчук. Все, способные держать оружие…)[151]), «цвет <языка>» (малиновый язык; белый язык).

* * *

Выше была представлена компьютерная вопросно-ответная система, содержащая информацию о человеческом теле и различных явлениях телесности. Определено ее назначение, охарактеризовано внутреннее устройство и показаны информационные возможности системы. Построенная система является моделью семиотической концептуализации тела, причем моделью, относящейся не только к русскому языку и русской культуре, но и к другим языкам и культурам.

Принципиальными достоинствами системы являются, на наш взгляд, ее открытость и связанная с нею возможность ее коррекции и пополнения. В то же время она обладает по меньшей мере одним очевидным недостатком, а именно отсутствием встроенного грамматического анализатора, что резко ограничивает языковую свободу пользователя при формулировке запросов к системе.