Прекрасные черты найдёшь в любом народе –

В манерах, языке и нравственной природе.

Попробуй перенять чужое превосходство:

Гасконцев озорство, османов благородство,

Швейцарцев здравый смысл, испанцев горделивость,

Фламандцев набожность, голландцев бережливость;

У русских потрудись радушия занять,

У польских удальцов — привычку кочевать,

У итальянцев же — изысканную стать;

От немцев почерпни их доброты старинной,

От греков — ловкости, от венгров — прыти львиной.

Огнём души с тобой поделятся южане,

Учтивостью, умом холодным — англичане.

Французов нрав себе на пользу обрати.

И тем отечество своё обогати.

Грустишь ли средь забот, скучаешь ли,

Иль болен ты, иль жизнь полна ненастья,

Забудешь всё, увидев Натали,

Прелестную, дарующую счастье.

Власть грации — превыше всякой власти.

Паллады муж, отец Венеры,

Ты, право, разоришь Парнас,

Бумагам Плутоса предавшися без меры;

Твои ж бумаги купит Феб как раз.

Тебе, Отечества отрада!

Ты вновь решимости полна

Сломить России супостата,

Самодержавная жена!

Владычица семи морей,

Не отвергай моих затей.

Твоё лишь имя воспеваю,

Чья слава в вечности гремит.

Храм памяти её вместит,

А ныне музы осеняют.

Позвольте Вам сказать,

Что думаю сейчас.

Не в силах передать,

Как рад я видеть Вас.

Невинность любит простоту,

И простоту влечёт невинность.

Сердцам, хранящим чистоту,

Известна некая взаимность.

Но мне пора и ревновать,

Пусть я признаться в том не смею.

Искусство Ваше танцевать

Постичь вовек я не сумею.

Любезный князь, пред кем бледнеют и кумиры,

Которых мысли и слова известны миру,

Пленяющий наш слух и сердце ненароком,

В былые времена Вы слыли бы пророком.

Орест Вы? иль Ормазд? иль праведник иной,

Кем дух наш вознесён над сумрачной землёй?

Нет, Белосельский Вы, который вдохновеньем

Наполнил истинно чудесный голос свой,

Сбирая дань слезой, восторгом, размышленьем.

Недаром говорят французы:

Привычка мыслить и добро

Медь сердца плавят в серебро.

Развившаяся Ваша муза

Полна столь нежными стихами,

Приправя тонко их грехами,

Что мы Вам кланяться должны.

Вы остроумия полны

И в сочинениях, и в свете.

Не стану я держать в секрете,

Что знаменитый Ваш поэт

Вовек не пел столь сладострастно,

Очаровательно и ясно,

Как Вы, встречая свой рассвет.

Вперёд, бесстрашный Фаэтон,

Пусть неизбежное свершится:

Вы покорили горделивый небосклон,

Но рок остановил бег Вашей колесницы.

То было в дни Екатерины.

Имён и лиц перебирая ряд,

Великая жена искала гражданина,

И вот уж Вы министр, придворный и солдат,

И вот блистаете средь жизненной арены.

Князь! Вашей искренной души

Не омрачили перемены:

Вы счастье ищете в тиши,

Людская радость Вам блаженство,

Очаровать Вы всех смогли

И крепко стали на земли.

Не скрою, среди нас Вы прямо совершенство.

Но всё ж возница Вы посредственный, меж нами,

И не желаю, князь, к чертям лететь за Вами.

Мой смущённый глас

Возвысить как сумею?

Мой смущённый глас

Взывает к Вам в который раз.

Могли б казаться Вы нежнее,

Но в чувствах я неволен стал сейчас.

С душой расстанусь я скорее,

Чем разлюбить посмею Вас.

Мой смущённый глас и т. д.

«Штаммбух» смущает слух суровостью немецкой,

«Альбом» латинщиной звенит великосветской.

Я начертать на сём не смею ничего.

Но как не похвалить поэта моего?

Так, решено! От сердца помещаю

Признанье в том, как мною ты ценим.

Любить Головкина нас сердце заставляет:

Наш разум и наш вкус склоняются пред ним.

Когда лепил Творец нас в образе своём,

Он видеть каждого предполагал творцом.

Какое ж возымел он разочарованье,

Когда пустилась тварь в слепое подражанье.

«Кривляки жалкие! — Создатель возопил. –

На то ль рассудком я вас щедро наградил,

Чтоб, угрызения не ведая душою,

Вы разумели жизнь чужою головою?

Храните только вздор вы в памяти своей».

Так горячился он, любя своих детей.

Но Вы, мой милый князь, в садах своих мессия,

Отраду новизны приносите в наш мир.

Пред Вами образцы — Персеполь, Византия,

Афины, Галлия, Рим, Альбион, Каир;

И в отдаленьи, на обочине Земли,

Свой безупречный вкус Вы воплотить смогли.

Во дни Иосифа, во дни Екатерины

(Мы были в свите сих блестящих властелинов)

Как поразил нас вкруг разлитым волшебством

Ваш Петергоф, царём заложенный Петром,

Куда на брег морской, голландцев чтя прилежно,

Кой-что от их садов он перенёс поспешно.

И то же вижу здесь: не мысля о канонах,

Любуюсь домом о шестнадцати балконах;

Вот зыблется струя, свергаясь с высоты;

Деревья, воды, трав покровы и цветы,

Затеи зодчества, что высятся кругом,

Провозгласили Вас счастливейшим царём.

За сменою часов, дней, месяцев и лет

Вы позабыли двор, Вас не пленяет свет,

Покою, счастию Вы принесли обет.

Здесь открывается вид чудный предо мною

Колонн, кумиров, ваз, стоящих чередою;

Вот мельница, слегка вращаема волнами,

Торопит хладный ток своими жерновами.

Фигурные кусты, руины и мосты

Разнообразят вид природной красоты.

О! Вот обитель, где дремать не смеют чувства,

Где соревнуются природа и искусство.

Хвала хозяину! Он тонкий философ,

Поклонник грусти он средь наших мудрецов,

Но да позволит мне несвязными стихами

Себя развеять меж печальными мечтами.

Порою взбалмошна любовь,

И это точно водевиль.

Лишь в тишине живёт любовь,

Благоуханна, как ваниль.

Владеет смертными любовь,

Распоряжаясь в их судьбе.

Больших и малых зрит любовь

Всегда покорными себе.

Златит печальная аврора

Елизаветы городок.

От сна отряхиваю взоры

И шлю тебе с десяток строк.

Ни кружево стихосложения,

Ни блеск пленительных идей

(Всё, чем когда-то жил мой гений)

Любви не выразят моей.

Скажу я просто «обожаю»,

На то не нужен Феб златой.

Но хочешь ли узнать, пожалуй,

Что степи сделали со мной?

Здесь музы точно онемели.

Затворницы едва-едва

Сплетают желчные слова

И не указ им бог свирели.

Но знай, стихи отяжелели

И оттого, что зорких муз

Ты превосходишь красотою –

На лиру тотчас взвалят груз,

Лишь для тебя её настрою.

Любовь могла б меня спасти:

Всегда поблизости проказник,

Кто среди муз пусть не в чести,

Но и в степи закатит праздник.

Проказник, право, не простак.

Замёрзшей лирой он скучает,

Но, лишь падёт на землю мрак,

Он сердца струнами играет.

Он распаляет чувства той,

Что блещет дивной красотой.

Но я от мыслей сих страдаю

И их вседневно убегаю.

Природа в утешенье нам.

Я говорю её устами,

Но я скучаю по лесам;

Сей край столь беден древесами.

Стеснили жизнь мою валы!

Увы, моя Елизавета,

В фортеции Елизаветы

Одно лишь общество — ослы,

Да дромедары, да козлы,

Да запорожцы, да ягнята.

Не всё петиметру-солдату

Великосветские балы!

Но всё ж, условимся, лишь сон

Сразит усталого супруга,

Идём, оставя гарнизон,

В степи, в степи любить друг друга.

По-царски одарён ты щедрою природой.

Талант и чистоту хранит твоя порода,

Изысканный мудрец, привычный зову чести,

Ко всем участья полн, противник тонкой лести,

Беспечный весельчак, порой философ мрачный…

Но сей последний скрыт в тени полупрозрачной.

Герой Горация, тебя в былое время

В кумиры возвело бы эллинское племя.

Как умещается всё на челе твоём?

Отрадно мне, когда вступаю я в твой дом.

Нет! приравнять тебя нельзя к иным великим –

Вседневно ты для нас являешься двуликим.

Пожалуй, внутренность твоя многообразна.

С десяток лиц в тебе началам служат разным.

Забудь на краткий миг груз тягот и невзгод,

И дух твой счастие внезапно обретёт.

Но справедлив ли ты, когда в печальных думах

Перебираешь сонм завистников угрюмых,

Что мнят в безумии равнять тебя с собой

И злобной завистью тревожат твой покой?

Веленье мудреца без лишних слов прими:

Любезный князь, прошу, себя ты возлюби.

Настанет день — Луна под бурей содрогнётся,

Осман падёт во прах, не в силах уж бороться.

Вожди их, кровию своей траву питая,

К ногам твоим прильнут, о жизни умоляя.

Узри царицы ты и счастие, и славу,

Ты ей надёжный друг, отмститель за державу.

Узри красавиц, кои слёзы проливают –

Своих племянниц, что тебя благословляют.

Узри меня, кто горд быть спутником твоим,

И дружбы голосом утешься золотым.

Тебя ждёт подвиг, но предвижу в отдаленье:

Как сон ты отряхнёшь кровавые виденья.

Средь солнечного дня в венке из юных роз,

Ты снова жизнь вдохнёшь без потаённых слёз,

И наконец любовь, искусства, размышленье

Покроют дни твои цветами наслажденья.

Сей день запомнится счастливейшим из дней

Всей Вене, встретившей сиятельных гостей.

Приветы рифмачей теряются в трезвоне,

Но всё же лучшие у доброго Гамбони.

Давно я предвкушал увидеть это диво,

И вот уж наяву им очарован живо.

Прекрасная звезда взошла на небосклон.

Какой изыск, какой в ней разум заключён!

Семейства славного в ней видятся черты.

Для матери своей она дух доброты.

Противница она тщеславия пустого

И себялюбия смиренно рвёт оковы,

Недаром благодать живёт в главе сей милой.

Но победить порок ей, право, не под силу.

Наследуя отцу полёт воображенья,

Она скучает всё ж механикой, движеньем,

Резьбой, рисунком и познанием природы.

Умом она в отца, душой — иной породы.

Не схожа обликом с божественной сестрой,

Елизавета страсть имеет за душой.

Лишь искренность сердец, характер, благородство

Меж ними кровное свидетельствуют сходство.

Другой сестре она подобна прилежаньем,

Не думая векам предать своё прозванье.

Она оригинал под блеском красоты,

В речах своих полна ума и остроты.

Её словечки свет вседневно повторяет;

Но простодушием друзей она пленяет.

Она прелестна, как весенняя капель.

Всё ж родилась она, когда стоял апрель.

Елизаветы вкус сквозит и в милой шутке,

В приятельских речах она блестит рассудком.

Так! Сердце и слова её всегда умны.

Дары небесные ей были вручены

При появленьи в мир, средь дня двадцать шестого.

Быть рядом с ней для нас верх счастия земного.

Благословенная супруга

Того, кто дорог мне именованьем друга,

Я дружбы той храню чудесные картины;

Бессмертныя Екатерины

Он был советник, друг, финансов устроитель!

Вы внучка дивного героя,

Кому божественной рукою

Марс отворил богов обитель

За величавые труды;

Кто в поединках беспримерных

Похитил Фридриха победные плоды!

Дочь покорителя магометан неверных,

Узревшего Дунай, пленившего Хотин!

Вы излечить смогли от чёрного недуга

Сего несчастного, лишившегося друга,

Кто участи своей не вынес бы один.

Примите в сих стихах моё благодаренье

И будьте веселы, любезная подруга.

Пребудьте же вовек достойной восхищенья.

Прекрасный Ваш альбом хранит изображенье

Всех черт моих; но нет, ещё таит душа

Признательность, любовь и нежность без границы.

Мне, право, нечему учиться

У Вашего карандаша.

Son anche pittore штрихом иного рода:

Рисую мысленно небесные черты,

Которыми щедра природа

Пред богом Вашей красоты;

Рисую все дары душевны и сердечны

(Я прозу не пущу в стихи свои, конечно,

Но и выдумывать не стану каламбуры),

Что Вы скрываете от посторонних глаз.

Но, полно, не нужны поэзии фигуры,

Когда так истина живописует Вас.

Повсюду трепетной стрелою

На север компас обращён.

Наши сердца влекомы тою,

Что нам несёт любви закон.

Сестра ей первая подруга,

А муж соперничает ей.

И как прожить им друг без друга

И без насмешливых затей?

Вот милый мой кантон, как говорит швейцарец,

Где Вашим вымыслом пленён один цесарец.

Вы остроумие само

Пред Белосельским-Башомо.

Найдёте Вы у нас часовни вековые:

Собесский в старину творил дела святые,

Чтобы неверного скорее победить

И Австрию приободрить.

Дремучий лес кругом, как будто для того,

Чтоб голосу внимать природы потаенной.

Вы были ей благословленны

Проникнуть в таинства искусства своего

И тем уже служить природы украшенью.

«Кантон противный» мой! Когда б Ваш милый гений

Провёл со мной остаток дней!

Он средь мусических затей

Всё был бы верен вдохновенью.

Вы восприемница пленительных манер

Того, кто был для нас Парни, Дорат, Вольтер.

Хотел бы вновь любить скучающий певец,

Но долг повелевает ныне

Без лести петь мою княгиню.

Сегодня, право, я не льстец.