В 1904 г. М.С. Грушевский выступил по поводу предпринятого Императорской академией наук издания «Славянской энциклопедии» с решительным отрицанием обычной схемы русской истории и сделал попытку поставить по-новому вопрос о рациональном построении истории восточного cлавянства1. Под «обычной схемой русской истории» М.С. Грушевский понимает порядок изложения, принятый в «общих курсах» и учебниках русской истории от доисторических судеб Восточной Европы и ее неславянского населения, через расселение славян, образование Киевского государства и его историю до второй половины XII века, к Великому княжеству Владимирскому и к истории Московского государства и далее к Российской империи XVIII и XIX вв. В таком изложении история русского юга и запада, земель украинско-русских и белорусских, остается вне кругозора, и лишь довольно внешне и случайно вовлекаются в него отдельные ее моменты, как Галицкое государство Даниила, образование Великого княжества Литовского и его уния с Польшей, церковная уния, казацкие войны, деяния Хмельницкого.

С точки зрения своих этнографических воззрений, М.С. Грушевский полагает, что задача «обычной» схемы – построить «общерусскую» историю – невозможна по существу, так как нет никакой «общерусской» народности, а на очереди – иная научная задача – построение, с одной стороны, истории украинского народа2, а с другой – истории великорусской. Крайне нерациональным представляется ему соединение в одной схеме древней истории южнорусских племен, т.е. Киевского государства, с историей Владимиро-Московской Руси XII—XIV вв. Он отрывает от южнорусской истории ее начало, чтобы пристегнуть его к северному продолжению. А между тем «киевский период перешел не во владимиро-московский, а в галицко-волынский XIII в., потом литовско-польский XIV—XVI вв.».

Северо-Восточная Русь не была, по мнению М.С. Грушевского, «ни наследницей, ни преемницей» Руси Киевской, а «выросла на своем корню». Их взаимоотношения М.С. Грушевский готов уподобить отношениям между Римской империей и галльскими провинциями: «Киевское правительство пересадило в великорусские земли формы социально-политического строя, право, культуру, выработанные исторической жизнью Киева» – и только. Отсюда вывод: «История великорусской народности остается, собственно, без начала; история образования великорусской народности остается до сих пор не выясненною, потому что за ее историей начинают следить с середины XII века»; непоставленной остается и проблема изучения «рецепции и модификации на великорусской почве киевских социально-политических форм, права, культуры».

Многим из читателей-великороссов точка зрения М.С. Грушевского может показаться парадоксальной, так как разрушает она привычное представление о «единой» истории «единого» русского народа. Однако она вовсе не так исключительна, как может на первый взгляд показаться. Напротив, не будет преувеличением назвать ее во многом характерной и для нашей «великорусской» историографии. Обусловленная у М.С. Грушевского потребностью отграничения украинской истории, в ее целом, от истории Великороссии, она может опереться на ряд выводов и суждений, принятых и разработанных в трудах «общерусской» исторической литературы.

Поучительны историографические судьбы критикуемой М.С. Грушевским «обычной схемы» русской истории. В вопросе о ее генезисе М.С. Грушевский примыкает к выводам П.Н. Милюкова: «Схема эта стара, она получила свое начало в историографической схеме московских книжников, и в основе ее лежит генеалогическая идея – генеалогия московской династии».

П.Н. Милюкову принадлежит весьма ценное указание на эту «историографическую схему московских книжников» и ее определяющее влияние на изложение русской истории у наших историков XVIII и XIX столетий3. Влияние это усилено одним условием, поистине парадоксальным, которое П.Н. Милюков метко охарактеризовал в таких строках:«Когда в прошлом столетии русская историография начала постепенно осиливать свои источники, – источники эти встретили исследователя со своим готовым взглядом, сложившимся веками; немудрено, что эта готовая нить, предлагавшаяся самими источниками, вела исследователя по проторенным путям и складывала для него исторические факты в те же ряды, в какие эти факты уложились в свое время в умах современников; таким образом, исследователь воображал делать открытия, осмысливать историю, – а в сущности, он шел на плечах наших философов XV и XVI столетия»4. Два обстоятельства ослабили плодотворность этого наблюдения: П.Н. Милюков связал свое изучение московской исторической теории только с вопросом о «происхождении исторической схемы Карамзина и его предшественников» и отметил далеко не все ее элементы, оказавшие глубокое воздействие на представление ученых историков XIX века о древнерусском прошлом. Труд П.Н. Милюкова остался, к сожалению, незаконченным, иначе мы получили бы от него, без сомнения, более полную оценку воздействия московской книжнической историографии на труды не только историков XVIII в. и Карамзина, но и на построения С.М. Соловьева и его продолжателей.

Из элементов этого воздействия, указанных П.Н. Милюковым, наиболее существенным и устойчивым оказалось установление «идеи торжества и наследственной связи московской и киевской государственной власти» как «исторической аксиомы». «Аксиома» эта была использована московской властью во времена Ивана III и Василия Ивановича для обоснования притязаний Москвы на все наследие князей Рюрикова рода: в спорах с литовскими великими князьями московская дипломатия ссылается от имени своих государей на то, что «вся русская земля, Божьей волею, из старины от наших прародителей наша вотчина» – и Киев, и Смоленск, и Полоцк, и Витебск, и «иные городы». Выступая с такими притязаниями, «московские дипломаты поставили русской политике цели, которые удалось осуществить только через два с половиной столетия». Вот в этих-то «политических идеалах московских дипломатов XV века», в их стремлении так широко определить «задачи будущего», что подобная программа представляется – для их времени – выходящей далеко за пределы достижимого, П.Н. Милюков видит самый источник воззрения на «наследственную связь» московской и киевской государственной власти. Не буду сейчас останавливаться на выяснении, насколько корни этой «исторической аксиомы» московских книжников XV—XVI вв. глубже и старше, а самое ее «генеалогическое» освещение в духе московских вотчинно-династических притязаний и ее применение в дипломатической переписке – лишь дальнейшее развитие весьма старой традиции.

Пока отмечу лишь те историографические построения, которые были вызваны в нашей научной литературе потребностью наполнить «схему» реальным историческим содержанием, а посвящены были истолкованию периода, «промежуточного» между временами Киевской державы Владимира Мономаха и Мономашича Мстислава и Московским государством Ивана III.

Историография XVIII в., завершенная трудом Карамзина, удовлетворялась в этом отношении осуждением практических последствий дробления власти, следуя и тут, как указано П.Н. Милюковым, рассуждениям грамот Ивана III о вреде многовластия.

Первая наукообразная гипотеза, которая пыталась выяснить органическую связь северорусской истории с киевским прошлым, предложена М.П. Погодиным. Эта гипотеза отличалась большим формальным достоинством: она строила свое объяснение соотношения двух исторических моментов на глубокой основе этнографического единства переживавшей эти моменты среды – народной массы. Эта знаменитая «погодинская гипотеза» родилась под потрясающим впечатлением от наблюдения лингвистов, что в языке письменных памятников Киевской Руси «не было ничего малороссийского нынешнего». Присоединив к этому наблюдению соображение о том, что былины киевского цикла «поются у нас везде – в Архангельске и Владимире, Костроме и Сибири», но не в Малороссии, Погодин пришел к выводу, что в Киеве издревле жило «великороссийское племя», по крайней мере, «великороссиянами» были поляне – население «Киева с окрестностями», а затем эти «великороссияне» «с Юрием Долгоруким, Андреем Боголюбским переселились на север, в землю Суздальскую»: сюда «ушло» и здесь «размножилось собственно великороссийское племя»5.

Погодинская гипотеза, раз принятая, была чревата глубокими последствиями для всего хода исторических изучений. Она давала возможность широко пользоваться данными, которые извлечены из наблюдений за исторической жизнью Русского Северо-Востока в позднейшие времена, в XV и XVI вв., для объяснения явлений древнерусской, киевской жизни. Такова, например, «попытка Погодина уяснить родовые княжеские счеты счетами местническими»6, которая получила столь крупное значение в построениях С.М. Соловьева, И.Е. Забелина, В.О. Ключевского.

Погодинскому домыслу о массовом переселенческом движении населения с Киевского Юга на Северо-Восток как основной причине усиления Ростовско-Суздальской земли при Юрии Долгоруком и Андрее Боголюбском чрезвычайно посчастливилось в нашей историографии. Домысел этот остался в ней прочной предпосылкой в изложении северорусской истории, давая внешне удобный переход от «киевского» периода к «владимирскому».

Однако дальнейшая разработка истории Северо-Восточной Руси направилась на выяснение не связи ее с прежней, киевской, а противоположности между ними. С «переходом» на новую территорию в новых географических и этнографических условиях русская история начинается как бы сызнова. Такая особенность наших исторических представлений объясняется общепринятым суждением о Северо-Восточной Руси XII в. как о стране «суровой и почти дикой»7, где на «почве новой, девственной» возник новый строй отношений, с тех пор как Андрей Боголюбский оборвал традицию связи старейшинства в земле Русской («великого княжения») с золотым столом киевским; «север начинал свою историческую жизнь этим шагом князя своего к новому порядку вещей»8. Соловьев представлял себе Северо-Восточную Русь обширной областью, где «возвышался только один город, упоминаемый летописцем еще до прихода Варягов», – Ростов Великий, по которому и вся область получила название земли Ростовской. При Ярославе Владимировиче Ростов причислен к области южного Переяславля как владение Всеволода Ярославича. А далее: «Скоро начали возникать около него города новые: сын Мономаха, Юрий, особенно прославил себя как строитель неутомимый; таким образом Ростовская область наполнилась городами младшими, среди которых возвышался одинокий Ростов»; «Младшие» города «построены и населены князьями; получив от князя свое бытие, они необходимо считали себя его собственностью»9. В этом характере северорусских «младших» городов Соловьев видел основное условие развития «нового порядка», который он не считал возможным называть «удельным» по той причине, что видел Русь, разделенную не на «уделы», а на несколько независимых княжеств, из которых каждое имело своего великого князя и своих удельных князей10; он и считал нужным «исключить названия: удельный период, удельная система из истории княжеских отношений». Замечания эти не получили, однако, признание, так как и сам Соловьев существенной чертой «нового порядка», возникшего на севере, считал именно развитие той формы княжеского владения, которое называл «удельным». «Новые» города «по своему происхождению смотрели на князя как на господина полновластного, и князь смотрел на них как на собственность неотъемлемую», здесь утвердилось понятие собственности, неотъемлемости, отдельности владения, переходящего из рода в род по воле князя-владельца; здесь «собственность господствует над родовыми отношениями, каждый князь смотрит на себя как на отдельного владельца известной области, а не как уже на члена известного рода, известной линии»11. Это владение, уже не стесненное ограничениями родового или семейного права, развившееся, «когда понятия собственности, наследственности владения начали господствовать над понятиями семейными»12, Соловьев называет удельным, отождествляя удел с «опричниной»: «опричнина» употребляется иногда в смысле удела, который «принадлежит князю в полную отдельную собственность»13.

Удел – собственность князя, которой он может «располагать произвольно», в частности по завещанию. Несмотря на такой «удельный» характер княжого владения, Соловьев не признает особого «удельного периода», так как видит в падении родовых отношений процесс постепенного торжества «отношений государственных». Как «отдельный владелец известной области», князь стоит во главе своего особого государства. Так, по поводу съезда князей во Владимире в 1296 г. Соловьев замечает: «Этих съездов княжеских нельзя смешивать с прежними съездами родственников: теперь князья являлись не как братья, но как отдельные независимые владельцы»14. Когда Русь распалась на две части – юго-западную и северо-восточную, а затем, в Северной Руси, «Тверь и Москва стали великими княжениями, Рязань и Нижний Новгород последовали их примеру, явилось несколько особых родов княжеских, особых государств, независимых и враждебных друг другу», при этом «родовые отношения князей между собою заменились отношениями их как правителей к своим подданным, когда земля, область, город привязали к себе князя тесными узами собственности, сделали его оседлым»15. Идет упорная борьба между этими независимыми владельцами: «Каждое движение князя было опасно для всех, ибо каждое движение было посягательством на чужую собственность». Но теперь на Великорусском Севере эта борьба более содержательна исторически, чем прежние усобицы: «Дело идет о том – быть государем всей Русской земли или слугой этого государя»16.

Соловьевская схема русской истории, с одной стороны, узаконивала по-своему представление о традиционной магистрали русской истории, идущей из Киева через Владимир в Москву. «Первоначальная сцена русской истории, знаменитая водная дорога из Варяг в Греки, в конце XII века оказалась неспособной развить из себя крепкие основы государственного быта. Жизненные силы, следуя изначала определенному направлению, отливают от юго-запада к северо-востоку; народонаселение движется в этом направлении – и вместе с ним идет история». Конечно, от Соловьева не скрылось, что «история» не просто ушла с юга, а и там по-своему продолжалась. «Несправедливо, – говорил он, – в научном отношении неверно и односторонне упускать из виду Юго-Западную Русь после отделения ее от Северо-Восточной, поверхностно только касаться событий ее истории, ее быта», но полагал, что «также несправедливо, также неверно историю Юго-Западной Руси ставить наряду с историей Северо-Восточной»17. Однако благодаря именно Соловьеву в нашей историографии укоренилось представление, что тот процесс, который им осмыслялся как переход родовых отношений в отношения владельческие и государственные, начавшийся на Киевском Юге, разыгрался собственно в Руси Северо-Восточной. Выяснение этого процесса получило одностороннее направление, так как он оказался в зависимости от местных северорусских условий – по существу, как особенность северорусской истории. Соловьев видел, что «те же самые понятия о собственности, о преемстве от отца к сыну, о праве завещания» развились и в Южной Руси в эпоху разложения старого Киевского государства, но не использовал этих наблюдений для своих историко-социологических обобщений, потому что признал эти явления южнорусской истории каким-то налетом иноземного влияния, хотя и сознавал значение «обстоятельств исторических» для их «необходимого утверждения»18.

Так, с другой стороны, соловьевская схема скорее разрушала, чем углубляла представление об органической исторической связи северорусской истории с южнокиевской. Южнорусские «родовые» начала, перенесенные на север, попали в условия, где им оставалось только более или менее быстро погибать и разлагаться по полному их несоответствию отношениям жизни заново колонизуемого полудикого края.

Схема эта обусловила особую постановку вопроса об «образовании Московского государства». Мысль историка, выясняющего, как родовые отношения сменились государственными, спешит от Киева к Москве. Для «истории России с древнейших времен» важно одно: смена принципов, на которых строилось ее единство. Там в киевскую эпоху «связью между частями государства служило родовое отношение владельца каждой части к владельцам других частей и к самому старшему из них». Тут, на севере, образуется Московское государство на развалинах старого «родового» строя19. Весь смысл периода, промежуточного между историей Киевской державы и государства Ивана III, – в разложении родовых связей и усилении Москвы.

Момент перелома – в деятельности Андрея Боголюбского, который «пренебрег югом» и «начал новый порядок вещей». Младшие князья «ясно понимают, что он хочет переменить прежние родовые отношения на новые, государственные, хочет обращаться с ними не как с равноправными родственниками, но как с подручниками, простыми людьми; начинается продолжительная борьба, в которой мало-помалу младшие должны признать новые отношения, должны подчиниться старшему, как подданные – государю». Задача историка выяснить, как формировались характер и взгляды Андрея – он питомец чуждого южным традициям севера, – а затем следить за борьбой родовых отношений с государственными, вплоть до ее завершения в XVI в. полным торжеством этих последних. К государственному властвованию стремился Андрей и по отношению к боярам: он, по Соловьеву, ясно поставил задачу стремления не только к единодержавию, но и к самовластию, в духе самодержавия XVI в.20, и погиб в столкновении с враждебными силами. Но «переход от значения великого князя, как старшего в роде, зависимого от родичей, к значению государя» осуществился, как скоро он получил «независимость от родичей» и «материальную силу». Первая создана развитием тех самых отношений, которые воспитали на севере Андрея Боголюбского, – «господства владельческих отношений с презрением родовых счетов»; вторая – благоприятными условиями возвышения Москвы. Положительной стороной исторического процесса, пережитого Северной Русью в XIV—XV вв., и осталось одно это «возвышение Москвы»; поэтому важнейшей задачей историка будет выяснение его «причин».

Так Соловьев утвердил характерную для всей нашей историографии подмену вопроса об образовании великорусского государства частным вопросом о «причинах возвышения Москвы», с перечня которых обычно и начинается у нас история Московского государства. Впрочем, сам Соловьев не сделал этого рокового шага, вернее, ограничил его значение рядом широких общих соображений по поводу образования Русского государства. Он признал это явление органическим, т.е. таким, где «государства, при самом рождении своем, вследствие племенных и преимущественно географических условий являются уже в тех же почти границах, в каких им предназначено действовать впоследствии; потом наступает для всех государств долгий, тяжкий, болезненный процесс внутреннего возрастания и укрепления, в начале которого государства эти являются, обыкновенно, в видимом разделении; потом это разделение мало-помалу исчезает, уступая место единству: государство образуется». При возникновении Русского государства «страна была громадна, но пустынна; племена редко разбросались на огромных пространствах по рекам; новое государство, пользуясь этим удобством водяных путей во всех направлениях, быстро обхватило племена, быстро наметило громадную для себя область; но эта область по-прежнему оставалась пустынною данного, кроме почвы, большей частью не было ничего, – нужно было все населить, все устроить, все создать». Настал «долгий, тяжкий, болезненный период внутреннего возрастания, окрепления». Этот период «начал проходить для Руси», когда «образовалось крепкое государственное средоточие»: Северо-Восточная Русь собирается около Москвы. Так, намечены в отвлеченной формуле широкие задачи исследования, которые могли бы наполнить ее конкретным историческим содержанием на тему о «внутреннем возрастании и укреплении», его факторах и условиях, о ходе процесса, который привел к образованию обширного и внутренне сплоченного Русского государства. Важно, кажется, отметить, что Соловьев ставил эту задачу, хотя на деле выдвинул на первый план при изучении собирания Северо-Восточной Руси в одно целое вопрос о «причинах, почему оно собирается вокруг Москвы», о «препятствиях» и «пособиях», какие встретились московским князьям в их стремлении усилиться, подчинить себе остальных князей, отбить татар и литву, увеличить свою власть над населением21.

То, что Соловьев дал в конкретном историческом изложении, было ýже его замыслов. В этом можно усмотреть одну из основных причин, почему и у критиков его, и у его продолжателей образование Московского государства оказалось явлением, подходящим не под тот «вид» образования государств, под который он сам его подводил, а под одну из намеченных им разновидностей «образования неорганического», когда государства «составляются нарастанием извне, внешним присоединением частей».

Еще в 1834 г. появилась в «Ученых записках Московского университета»22 статья Н.В. Станкевича «О причинах постепенного возвышения Москвы до смерти Иоанна III»; студенческая работа Станкевича рассматривалась позднее (Вешняков, Полежаев) как изложение мнений проф. Каченовского. Ссылаясь на Геерена и Гизо, Станкевич берет исходным положением исследование значения централизации, т.е. «совокупление в одно неразрывное целое», как «первого момента политической значительности народа» и «преобладания одного города, одной области, одного владетеля над другими», как «первого условия внутреннего соединения, централизации». Отсюда важность «постепенного возвышения Москвы», с которым «тесно и неразрывно соединен ход России к политическому существованию». Работа Станкевича наметила остов обычных перечней «причин» возвышения Москвы. Москва, «по всей вероятности, существованием своим одолжена югу, как и все города, ее окружающие»; это последнее уже Станкевич доказывает тем, что «множество городов и урочищ Северной России носит одинаковые названия с южными». Затем выдвигается положение, что «Москва не одной личности князей своих одолжена своим возвышением», что «она не есть произведение одной их силы, механически совокупившей разрозненные дотоле области»; прочное господство Москва приобрела потому, что между нею и русскими областями была связь «более естественная, органическая», которая сделала Москву не только властительницей, но и сердцем России. Но далее идет вместо анализа этой «органической связи» перечень «главных условий» успеха Москвы: географическое положение (центральное положение среди системы северных княжений, приток переселенцев, большая безопасность от врагов); нашествие и господство монголов (отделение от Южной Руси, опустошение Владимирского княжества, покровительство ханов, обогащение данью); пребывание митрополита в Москве (духовный центр и поддержка московской политики духовной властью); характер князей, их политика и внешние отношения23. Такая постановка вопроса стала традиционной, тем более что переработка соловьевской схемы в трудах К.Д. Кавелина и Б.Н. Чичерина лишь укрепила и углубила основание для представления о полном разрушении в Северо-Восточной Руси в XIII—XIV вв. традиции политического единства и о возникновении его заново путем разрастания силы и владений московских князей.

С.М. Соловьев потому отрицал научную пользу выделения в истории Древней Руси особого «удельного» периода, что существенной признал для нее лишь смену двух систем политического объединения: родового строя междукняжеских отношений в Киевской Руси, которая не знала «отдельных» владений, и – государственных отношений, которыми власть московских государей сковала Русь Северную в единое политическое целое; распад Руси на две части – северную и юго-западную, разделение первой на ряд независимых великих княжений, дробление земель ее на «уделы» – владельческие опричнины – все это оказалось только внешними моментами, не пригодными для построения содержательной схемы русского исторического процесса.

Иначе взглянули на этот вопрос историки-юристы. К.Д. Кавелин придал моменту «отдельного владения» особое значение, признав господство «вотчинных начал» в устройстве и управлении княжеств существенной чертой строя русской политической и правовой жизни XII—XIV вв., притом достаточно яркой и широкой для того, чтобы сыграть определяющую роль в периодизации русского исторического процесса. Признавая, подобно Соловьеву, что «государственный, политический элемент один сосредоточивает в себе весь интерес и всю жизнь Древней Руси», Кавелин находит, что «история наших князей представляет совершенно естественное перерождение кровного быта в юридический и гражданский». Разложение родового строя междукняжеских отношений – древнейшей формы русского политического быта – ведет к торжеству «вотчинного, семейного начала», при котором возникает мысль, что «княжеская вотчина – наследственная собственность, которой владелец может распорядиться безусловно», а когда эта мысль окрепла, то «территориальные, владельческие интересы» взяли верх над кровными и родственными. Их окончательная победа осуществляется с уничтожением «уделов» и объединением Северной Руси в Московское государство. Соловьевскому домыслу о значении колонизации и «новых городов» для разрушения родового строя Кавелин противопоставил утверждение, что «никаких сильных переворотов в составе нашего отечества не происходило», а «все изменения, происшедшие постепенно в политическом быту России, развились органически из самого патриархального, родового быта». В знаменитых статьях своих Кавелин дал стройную схему этого органического развития, логичная «органичность» которой, однако, прорезана признанием за Андреем Боголюбским исключительного значения: благодаря особенностям воспитания князя Андрея на севере в «этом замечательном историческом лице впервые воплощается в государственном быте Древней России новый тип – тип вотчинника, господина, неограниченного владельца своих имений, тип, который еще определеннее высказывается потом о его брате и преемнике, Всеволоде Георгиевиче, и развивается окончательно в Москве». Воплощение этого типа в его окончательном развитии Кавелин усматривает в Иване Калите и его преемниках, главная задача которых «умножить число своих имений», а великокняжеское достоинство – «лучшее средство для этой цели»; к ней идут столь успешно, что «быстро обращалась Россия в их наследственную вотчину». На этом пути разрушаются кровные связи – родовые в пользу семейных, семейные – в пользу личности – властного владельца земли, который отрицает их во имя идеи, «и эта идея – государство»24.

Б.Н. Чичерин, опять-таки с точки зрения, что «существенное значение нашей истории состоит в развитии государства», на вопрос «когда возникло Русское государство?» дал ответ, исходящий из общего положения, что «нераздельность общества, территории и верховной власти, одним словом, единодержавие составляет первое и главное условие государственного быта». Понятно, что мы можем в таком случае говорить о государстве лишь с той поры, когда «устанавливается единодержавие в Московской земле». Что касается «юридической формы» Руси до XV в., то ее надо принять за «гражданское общество», а не за государство. Все отношения в ней построены на началах не государственного, а частного права: на собственности и свободном договоре. Родовой быт как основа всего общественного организма господствовал у нас до пришествия варягов; господство это и самое «общественное» значение родовых отношений разрушены водворением на Руси власти варяжских князей, и в Киевской Руси все отношения определяются сосуществованием двух начал, двух форм частного права – собственности и свободного договора, которые «существовали рядом, не исключая друг друга, но приходя в постоянные столкновения, ибо, в сущности, они друг другу противоречили». Ход древнерусской истории представлялся Чичерину в таких существенных чертах: «Южная Россия не сумела разрешить этого внутреннего противоречия жизни, вследствие чего она осуждена была на бессилие. Оно разрешилось на севере, где оба начала разделились и каждое стало основой для отдельной формы гражданского быта. В Новгороде и Пскове развилась вольная община; в остальных же областях образовалось чисто вотчинное управление. Но вольная община исчезла у нас, не оставив по себе следа; Русское государство так же, как все другие европейские державы, образовалось из вотчинного элемента, ибо вотчинное право имело в себе гораздо более крепости, нежели свободный договор». Эпоха родового быта, господства кровных связей как единственной организующей общество силы отнесена Чичериным ко времени докняжескому, доисторическому. «Средняя эпоха» между той, первобытной, и образованием Московского государства «имеет свои жизненные начала», свою «систему общежития, основанную на частном праве». Отличие Киевской и Северо-Восточной Руси, строя жизни IX—XI и XII—XV вв. не имеют принципиального значения: вотчинное начало водворилось в русской жизни с варяжским завоеванием, в котором источник воззрения, что княжение – вотчинная собственность князя и вся земля принадлежит князю. «Все различие между первым временем и последующим состояло в том, что, пока сохранялось понятие о единстве княжеского рода, земля считалась принадлежностью целого рода, впоследствии же линии распались и каждый князь стал считать себя полным хозяином и владельцем своего участка»; «по мере того как затемнялась мысль об общем родстве, уничтожалось и понятие о единстве владения, о повиновении одного князя другому». Страна распадается на ряд обособленных владений. «Князья московские, рязанские, тверские договариваются между собою, как совершенно самостоятельные владельцы. Каждый князь стремится увеличить свой удел за счет других, и это он делает не с государственной целью, а ввиду увеличения собственности, умножения доходов». Усиление Москвы, соорудившей на владельческой основе здание единодержавного господства над Северной Русью, создало Русское государство. А раз существенное значение нашей истории «состоит в развитии государства», то эта история, в настоящем смысле слова, и начинается с возвышения Москвы. Опираясь на историко-социологические размышления Гизо, Чичерин полагал, что «все народные элементы в Средние века мы должны признать за выражение слабости или дикой силы». Напротив, «первое возникновение разумной силы является в князьях-вотчинниках, которых раздробленные стремления впоследствии покорились единому центру, постепенно собравшему вокруг себя все разнообразные элементы, из которых сложилось Русское государство»25.

Некоторое и притом весьма существенное расширение задач и данных для изучения исторического процесса, приведшего к образованию Московского государства, находим в трудах В.И. Сергеевича. Изучая вопрос «как и из чего образовалась территория Московского государства?», Сергеевич обработал в блестящем историческом очерке «историю Ростовской волости»; очерк этот, несколько сжатый, вошел в отдел «Древностей русского права», посвященный «государственной территории». Этюд этот выдвигал политическую роль и особые политические тенденции северорусского боярства, подготовляя развитие мысли, высказанной В.И. Сергеевичем еще в 1867 г. в «тезисах» для магистерского диспута: «Московское государство есть создание вольных бояр и слуг». Наблюдение Сергеевича над ролью бояр в политических судьбах Великороссии выводит вопрос об условиях образования Московского государства за рамки традиционной схемы, которая, по существу, сводила изучение этого процесса к описанию работы московских князей над «возвышением» Москвы и оценке условий, содействовавших ее успехам.

В.И. Сергеевич останавливается с особым ударением на «первенствующей деятельности ростовских бояр» в борьбе, которая разыгралась по убиении Андрея Боголюбского; усилие боярства двух старых городов – Ростова и Суздаля – направлены на поддержку «единства Ростовской волости», которое разбивалось «личными интересами князей». Осторожно оговаривая, что вовсе не желает «навязывать Добрыне Долгому с товарищами дальновидных политических планов», Сергеевич признает, что «будет, однако, односторонне объяснять стремление лучших людей Ростовской волости к единству одними их эгоистическими побуждениями: невыгоды многокняжия с неизбежным его последствием – борьбою князей – были так очевидны, что лучшие люди могли желать единства волости и для блага земли». Их тенденциями проникся князь Константин Всеволодович, посаженный отцом в Ростове: «Константин не смотрит на владения отца как на частную собственность, которую хозяин может дробить по усмотрению; ему присуща мысль о неделимом политическом целом». Так, «выгоды единовластия сознавались чуть не за сто лет до Ивана (Калиты) ростовскими боярами и настойчиво проводились ими в жизнь». От них пошла традиция, сохранившаяся среди московского боярства, в котором «большинство должно было состоять из бояр великого княжения владимирского». Бояре – «естественные сторонники объединительной политики»: «Очевидно, среди них живет еще старая идея о целости Ростовско-Владимирской волости, и вот они начинают восстанавливать старые границы этой волости, то прогоняя наследственных князей, то приводя их в зависимость от великого князя»26.

В.И. Сергеевич не поставил этих ценных наблюдений ни в какую связь с традициями киевского старейшинства. Установление такой связи противоречило бы его общему учению о древнерусском политическом быте, правовой формой которого был «волостной порядок государственного устройства» – сосуществование множества «небольших государств», волостей-княжений. В отличие от Чичерина междукняжеские отношения для Сергеевича – явление не частного, гражданского, а, скорее, международного права: княжеские съезды – съезды независимых государей, договоры князей – договоры суверенных владетелей27. Этот «волостной порядок» – древнее той эпохи, о какой свидетельствуют древнейшие из исторических источников. Рассматривая деятельность русских князей от Рюрика до Дмитрия Донского, Сергеевич настаивает на полном господстве «политической самостоятельности волостей», при которой «до второй половины XIV века у князей вовсе не замечается стремление к образованию большого нераздельного государства, которое выходило бы за пределы волостного устройства»28. «Первое, но чисто внешнее объединение» получили северо-восточные княжения в подчинении их власти татарского хана. И татары «в противность собственным своим интересам, явились проводниками начала объединения Русской земли под главенством великого князя владимирского»29. «Первая ясная мысль об образовании из нескольких волостей неделимого целого появляется только у московских князей. Но и у них не очень рано»: первый проблеск этой мысли Сергеевич видит в завещании Дмитрия Донского.

На таком общем фоне русской политической истории ростовские бояре и их преемники – великокняжеские бояре Владимира и Москвы выступают как-то неожиданно и непонятно. В пояснение, что же сделало их не только «естественными сторонниками объединительной политики», но и ее носителями, вопреки тенденциям политики князей, Сергеевич, допустив мимоходом, и то лишь по отношению к ростовским боярам, возможность иных мотивов, определенно подчеркивает только «личные интересы» бояр, их стремление к «богатым кормлениям», которых тем больше, чем меньше князей30. Намек на более существенное и содержательное объяснение дан только в двукратном упоминании о «единстве» и «целости» Ростовской земли. В разборе «Древностей» Сергеевича Ф.В. Тарановский справедливо отметил, что «автор не дает нам достаточных объяснений по поводу того, каким образом традиция единства старой Ростово-Владимирской волости превратилась у бояр в стремление объединить эту и другие земли под властью новообразовавшегося Московского княжества», не выясняет причин, которые «повернули интересы бояр от целости волостной старины в сторону образования более крупного политического объединения» и вызвали то «превращение выдвинутой боярами политики государственного единства в потребность народа», которое констатирует В.И. Сергеевич31.

Но Сергеевич не дает и объяснение, откуда взялись «объединительные» тенденции северорусского боярства, а без того невозможно выяснение исторического смысла и значения «столетнего опыта и столетних преданий», которые, по Сергеевичу, воспитали Ивана III. Организатор Московского государства опирался на «вековую практику великокняжеских бояр и собственных предков, которая должна была стать в старшей линии Дмитрия Донского семейным преданием»32; нельзя не пожалеть, что сам В.И. Сергеевич не разработал в высшей степени ценных замечаний своих о боярской политике, так как в них – указание на плодотворный путь выяснения условий, приведших к созданию Московского государства.

С точки зрения «древностей права» Сергеевич возвращается к отличию в истории России до Петра Великого тех же двух периодов, какие наметил С.М. Соловьев. Согласно Чичерину, он признает, что «отличительная черта первого периода состоит в преобладании частной, личной воли и, соответственно этому, в относительной слабости начала общего, государственного», этот период «имеет свое наиболее полное выражение в княжеской России». «Второй период, в противоположность первому, отличается преобладанием целого, естественные требования которого не были, да и не могли быть достаточно оценены и признаны в первом»; этот период «ясно обозначился в московской России». «Столетия XIV и XV составляют широкую границу этих двух периодов», это «время, когда характеристические черты второго периода получили уже такую силу, что окончательное торжество новых начал может уже быть просматриваемо»33. Соответственно тому, в позднейших изданиях «Лекций и исследований» отдел о «верховной власти» состоит из характеристики власти князя в «удельное» время и статьи о «власти московских государей»34, причем первая выступает лишь в эпоху ее сосуществования с вечем, а характеристика строя междукняжеских отношений в XIV и XV вв. выделена в составе «Древностей» русского права без признания за княжеской властью этого времени свойств, принципиально существенных для науки истории русского права35. Понимая под «уделом» княжеское владение самостоятельной волостью (небольшим, но суверенным государством), В.И. Сергеевич признает первыми «удельными» князьями сыновей Святослава Игоревича и, в отличие от Соловьева, не видит существенного различия между «удельными» владениями и «великими княжениями» Северной Руси36. В отличие от Чичерина Сергеевич не подводит отношений Древней Руси под понятие «частноправовых», усматривая лишь «порядок частного наследования» и вообще «взгляд на княжение как на частную собственность князя» в княжеской среде; в завещании Симеона Гордого – момент, когда «в Московском княжении исчезла всякая государственная идея», а с Дмитрия Донского начинается нарастание нового, государственного начала37.

Историко-догматические обобщения Чичерина и Сергеевича лишь по видимости и способу изложения упраздняли различие южнорусского, киевского и северорусского, владимиро-московского периодов русского исторического процесса. Их историко-правовые рассуждения оперируют над той же схемой, ведущей от Киева через Суздальщину к Москве, причем отношения, господствовавшие в Северо-Восточной Руси в XIV и XV вв., перенесены на Киевскую Русь и рассматриваются, особенно в трудах Сергеевича, как принципиально тождественные тем, какими определялся политический быт Южной Руси в предыдущую эпоху. За этими веками остается в общей схеме русской истории место переходной эпохи, лишенной сколько-нибудь характерной физиономии с точки зрения смены правовых форм властвования князей и общественного строя. Поэтому построение В.И. Сергеевича и не могли внести много нового в общее представление об условиях образования Московского государства, если не считать указанных выше его замечаний о роли боярства, которые, однако, не повлияли на общую концепцию правовых основ политического быта этой эпохи.

Историки пошли, естественно, по следам Соловьева и Кавелина, сглаживая в эклектических концепциях различие воззрений этих ученых. Характерна в этом отношении небольшая работа П.В. Полежаева «Московское княжество в первой половине XIV века», появившаяся в 1878 г. В общем понимании древнерусской политической истории Полежаев – под влиянием Чичерина и Сергеевича. «До XIV столетия, – говорит он, – общественная жизнь славянских, варяго-русских княжеств проявилась лишь только преследованием сохранения тех начал, которые легли при самом образовании княжеств как самостоятельных единиц, а между тем эти начала, по самой природе своей, не могли, да и не способны были выработать силы, достаточной для органического развития государственных элементов. Необходим был поворот к более жизненному началу, и этот поворот совершился развитием Москвы». Для XIV—XV вв. Полежаев держит представления об особом «вотчинном» периоде, характерно сводя его содержание к «развитию Москвы»: Москва – вотчинный город, выросший из вотчинного села; с образованием Московского княжества «вечевой» период сменяется «вотчинным» или «московско-вотчинным» (до Ивана III); первая половина XIV в., когда «все сохранившиеся исторические памятники не представляют ни малейших следов государственного начала», это время, когда «совершалось развитие вотчинной власти князя». Признавая и Владимир – городом вечевым, Полежаев в происхождении Москвы из поселения на «вотчинной земле» видит «исключительное обстоятельство», благодаря которому «в Москве впервые явилась идея самодержавия в виде вотчинной власти князя». История Москвы до смерти Симеона Ивановича выясняет, как создалось княжество, «выработавшее в себе те жизненные силы, которые в дальнейшем развитии своем привели к государственному строю». Для Полежаева с первой половины XIV в. «история этого княжества становится историей России». Поэтому основной задачей историка является выяснение причин возвышения Москвы, ответ на вопрос: «Почему именно Москве, а не другому какому-либо княжеству выпала счастливая доля сделаться фокусом всех русских интересов?»

Такая постановка вопроса об условиях, определивших образование Великорусского государства, окрепла в прочную историографическую традицию, стала своего рода «аксиомой» в построении русской истории. В.О. Ключевский явился и в «Боярской Думе», и в «Курсе русской истории» «как бы вторым творцом научных теорий, высказанных до него»; в истолковании политического строя Киевской Руси «принял установленную Соловьевым схему и только позаботился о том, чтобы дать ей иное обоснование». Учение об «очередном порядке княжеского владения в Киевской Руси»; «учение о колонизации северной верхневолжской Руси как основе нового политического порядка, установившегося в этой Руси и подготовившего Московское государство»; теория «удельного» владения и объяснение возвышения Москвы, ставшей зерном Русского государства, – у Ключевского – дальнейшее развитие и видоизменение выводов Соловьева и Чичерина. Конечно, Ключевский «сумел вложить в реципированные схемы столько нового понимания и содержания, что в его интерпретации знакомые построения и факты приобретали совершенно новый смысл и как бы перерождались». Отвлеченные и сухие очертания этих «схем» наполнились живым бытовым содержанием, обросли деталями социальных отношений, топографической обстановки, экономического уклада, психического строя, приобрели достоинство и конкретную силу художественного воспроизведения изучаемой эпохи в наглядных образах»38. Однако новое содержание уложилось в тех же основных очертаниях, к ним приноровленное, хотя они не из него сложились. При этом особенности традиционной схемы и ее внутреннее противоречие, с одной стороны, утверждение преемственной связи исторической жизни севера с киевским югом – с другой, выяснение их резкой противоположности и самостоятельных корней северорусского исторического процесса выступили тем более отчетливо и решительно.

В представлении Ключевского, Ростовская земля – это «край, который лежал вне старой коренной Руси и в XII в. был более инородческим, чем русским краем»: «Здесь в XI и XII вв. жили три финских племени – мурома, меря и весы». Смешение с ними русских переселенцев создает великорусское племя. Когда «население центральной среднеднепровской полосы, служившее основой первоначальной русской народности, разошлось в противоположные стороны», произошел «разрыв» этой первоначальной народности, причем «широкое, медленное и рассеянное движение» переносило в течение XII—XIV вв. массы населения из юго-западной полосы Руси на северо-восток. Эти «массы» переселенцев с юга выступают у Ключевского основным колонизационным материалом, которым питается рост Северо-Восточной Руси; их тип, характер, строй быта перерабатываются путем смешения с местными инородцами и под влиянием новых географических и экономических условий, до решительной противоположности прежнему, южному. Первый крупный момент этой колонизации – тот, когда «переселенцы скучивались в треугольник между Окой и Верхней Волгой»: это «время образования и возвышения Владимирского края, возникновения в нем первых уделов, время возрастания и ее первых политических успехов». Тут слагается новая народность, возникает иной уклад социально-политических отношений, начинается новая историческая жизнь. Ее первая политическая форма – княжеский «удел», отождествляемый и Ключевским с «опричниной», как «удельным гнездом» княжеской семьи. Удел выступает перед нами только в XIV—XV вв., но на образовании уделов этого позднейшего времени «можно наблюдать продолжение или даже конец того процесса, начало которого, менее для вас открытое, создало первые уделы в Северной Руси»39. Характерны для «так называемого удельного порядка» новый владельческий тип князя-вотчинника и новый общественный тип боярина, служилого землевладельца. Само это «княжеское удельное владение» приняло черты «простого частного землевладения», боярского; а в частности, «теперь уделы вообще наследуются по завещанию, передаются по личному усмотрению завещателя, а не по какой-либо установленной очереди»; удельное управление «довольно точная копия устройства древнерусской боярской вотчины». Притом, как и сама великорусская народность, создана не «продолжавшимся развитием старых областных особенностей», а выросла новообразованием из девственной почвы Верхневолжской Руси, так и «удельный» порядок сложился в зависимости от местных географических и этнографических условий и в прямом разрыве со всякой прежней традицией.

Изучая разнообразные последствия русской колонизации Верхнего Поволжья, «мы изучаем самые ранние и глубокие основы государственного порядка, который предстанет перед нами в следующем периоде», т.е. в Московском государстве. Правда, В.О. Ключевский называет «удельный» порядок – «переходной политической формой», но мы едва ли верно поймем его мысль, если придадим этому термину смысл эволюционного момента. «Государство, по мысли Ключевского, национальное русское государство вышло из этого удельного порядка XIV в., а не из прежнего, но не потому, что прежний порядок был более далек от национально-государственного, чем удельный XIV в., сами по себе оба имели мало того, из чего складывается народное государство, и последний даже меньше имел этого, чем первый. Оба они должны были разрушиться, чтобы могло создаться такое государство; но последний гораздо легче было разрушить, чем первый, и только поэтому40 одно из удельных княжеств, вотчина Даниловичей, стало зерном народного русского государства»41.

В переработке В.О. Ключевского традиционная схема русской истории распадается на части. Исторические периоды как бы теряют свою методологическую условность. Каждый из них приобретает такую внутреннюю законченность и так решительно отграничивается от последующего, что связан с ним лишь весьма слабой эволюционной связью. Решителен перелом между Киевской и удельной Русью. И.Е. Забелин мог бы найти у Ключевского оправдание своей формулы, по которой в Суздальщине и Москве – «корень развития северной истории», а в Киеве – «корень, из которого развилась южная история». В.О. Ключевский говорит даже не о «модификации на великорусской почве киевских социально-политических форм, права, культуры», как М.С. Грушевский, а только об упадке «политических, экономических и церковных связей прежнего времени» и выясняет с необычайной конкретностью, как выросли из местных условий верхневолжской почвы новые общественно-исторические формы жизни, типы, отношения42.

Почти столь же решительна в изложении В.О. Ключевского антитеза удельного периода московскому.

Его общая схема ранней истории Северной Руси слагается из двух противоположных процессов: один «дробил эту Русь на княжеские вотчины в потомстве Всеволода III»; другой создан усилиями «одной ветви этого потомства», которой «пришлось начать обратное дело, собирать эти дробившиеся части в нечто целое: Москва стала центром образовавшегося этим путем государства».

Так и у Ключевского анализ условий, вызвавших образование Московского государства, сводится к изучению «политических и национальных успехов московских князей». Быстрое усиление Москвы остановило процесс дробления Северо-Восточной Руси и собрало «дробившиеся части в нечто целое». Первый вопрос в изучении этого процесса – об источниках той московской силы, которая его создала, – разрешается указанием на два «первоначальных условия быстрого роста Московского княжества», на географическое положение Москвы и генеалогическое положение ее князя. Историческая схема вела к необходимости найти в самом городе Москве и его крае средоточие и источник сил и средств, развернутых затем в деле расширения территории и подчинения других князей. Рассмотрение выгод ее географического положения освобождает историка от «загадочности первых успехов города Москвы», так как вскрывает «таинственные исторические силы, работавшие над подготовкой успехов Московского княжества с первых минут его существования». Тут на первом плане «экономические условия, питавшие рост города»: Москва – пункт пересечения двух скрещивавшихся движений: переселенческого на С.-В. и торгово-транзитного на Ю.-В. Судя по позднейшим родословным преданиям боярских фамилий, с конца XIII в. в Москву «со всех сторон собираются знатные служилые люди из Мурома, из Нижнего, Ростова, Смоленска, Чернигова, даже из Киева и из Волыни». Эти предания, по Ключевскому, лишь отразили в себе общее движение населения: «Знатные люди шли по течению народной массы» и «в Москву, как в центральный водоем, со всех краев Русской земли, угрожаемых внешними врагами, стекались народные силы благодаря ее географическому положению». Анализ внешних условий положения Великороссии в XIV в. и утверждение, что мощный прилив населения с юга сделал Москву «этнографическим центром», освещают одну из основных причин «сравнительно более ранней и густой населенности Московского края», которой Москва обязана одним из важнейших условий своих загадочных первых успехов: первые волны этого прилива народных сил к Москве – в переселенческом движении из Днепровской Руси; колонисты с Ю.-З., перевалив за Угру, попадали прежде всего в Московский край и «здесь, следовательно, осаживались наибольшими массами». Скопление населения доставляло московскому князю существенные экономические выгоды, так как «увеличивало количество плательщиков прямых податей». С другой стороны, то же географическое положение благоприятствовало ранним промышленным успехам Москвы: «Развитие торгового транспортного движения по реке Москве оживляло промышленность края, втягивало его в это торговое движение и обогащало казну местного князя торговыми пошлинами». Экономические последствия географического положения Москвы давали великому князю обильные материальные средства, а его генеалогическое положение в ряду потомков Всеволода III «указывало» ему, как всего выгоднее пустить их в оборот. Представитель одной из младших линий Всеволодова потомства, он «не мог питать надежды дожить до старшинства и по очереди занять старший великокняжеский стол», оказывался «наиболее бесправным князем среди родичей». Обездоленный князь, «не имея опоры в обычаях и преданиях старины», вырабатывает «своеобразную политику»: московские князья «раньше и решительнее других сходят с привычной колеи княжеских отношений, ищут новые пути, не задумываясь над старинными счетами, над политическими преданиями и приличиями».

Так выясняются у В.О. Ключевского основные причины, которые сделали Москву и ее князей великой исторической силой: разрушая старые традиции, эта сила пошла против преобладавшего движения северной жизни к дроблению и начала «обратное дело» собирания частей Верхневолжской Руси в новое целое.

Это «новое дело» не опиралось, по представлению Ключевского, ни на какую историческую традицию, а потому могло лишь очень постепенно и поздно получить общее национально-политическое значение. Первая его стадия – расширение территории московских владений за счет скупки чужих земель, их насильственным захватом, иногда «дипломатическим захватом с помощью Орды», служебным договором с удельным князем, наконец, захватом колонизационным – расселением из московских владений за Волгу. Образцовый правитель-хозяин – московский князь умеет не только приобретать, но и сохранять свои приобретения и налаживать в них порядок. Второй момент – приобретение великокняжеского влияния: сила Москвы и ее ловкая политика дают Великороссии отдых от внешних тревог и ко времени Дмитрия Донского сообщают московскому князю значение «национального вождя Северной Руси в борьбе с внешними врагами». Это значение поддержано перенесением в Москву митрополичьей кафедры: многозначительный факт этот произошел, по Ключевскому, довольно случайно, в связи опять-таки с географическим положением Москвы: через нее лежал путь митрополита из Владимира в юго-западные епархии; митрополит Петр часто бывал тут, подружился с Иваном Калитой, тут и умер: эта «случайность» стала заветом для дальнейших митрополитов. Все это обуславливало «территориальный и национальный рост Московского княжества», которое «вбирало в себя разъединенные части Русской земли» и, поглощая другие русские княжества, превратилось в национальное русское государство.

Параллельно этому процессу нарастал и другой – «политический подъем» одного из московских князей, которому, как старшему в московской княжеской семье и в то же время великому князю, наибольшей долей доставались выгоды внешних успехов, достигнутых Московским княжеством. Главный фактор того «политического возвышения», которое в конце концов превратило московского великого князя в единодержавного русского государя, – постепенное увеличение доли вотчинного наследства, какая «на старейший путь» выпадала по духовным грамотам старшему сыну.«Посредством такого вотчинного фактического преобладания, без политических преимуществ, этот великий князь и превратился в государя не только для простых смертных, но и для самих удельных князей». Случилось так потому, что «фамильные усилия московских великих князей встретились с народными нуждами и стремлениями». Собственным мотивом деятельности этих князей был «династический интерес, во имя которого шло и внешнее усиление их княжествам и внутреннее сосредоточение власти в одном лице». Но их успехи создали в конце концов, когда «к половине XV в. среди политического раздробления сложилась новая национальная формация», великорусскую народность, готовую форму для осуществления назревшей новой потребности народной массы «в политическом сосредоточении своих неустроенных сил, в твердом государственном порядке, чтобы выйти из удельной неурядицы и татарского порабощения». Тогда – во времена Василия Темного и Ивана III – «затаенные и долго дремавшие национальные и политические ожидания и сочувствия великорусского племени, долго и безуспешно искавшие себе надежный пункт прикрепления, сошлись с династическими усилиями московского великого князя и понесли его на высоту национального государя Великороссии». Таковы «главные моменты политического роста Московского княжества»43.

В лекциях В.О. Ключевского эти «главные моменты» резко расчленены и ярко охарактеризованы. Их четкие очертания доведены до решительного противопоставления противоположных друг другу явлений и процессов в исторической жизни Великороссии. Для достижения сильной конкретности изложения, столь привлекательной в трудах В.О. Ключевского, пришлось удельный распад Великороссии представить первичным историческим явлением ее судеб, которое выросло непосредственно из условий колонизации Русского Северо-Востока; представить саму эту колонизацию сравнительно поздним явлением, а образование «великорусской народности» датировать серединой XV в., отнести его к моменту «встречи» фамильных усилий московских князей с народными нуждами и стремлениями. Отдельно строилась «форма» будущей великорусской государственности в вотчинном московском мирке; отдельно слагалось ее будущее содержание в нараставших потребностях «новой национальной формации». Яркая драматизация исторической схемы находит затем свое разрешение в появлении на исторической сцене «национального государя Великороссии», который указывает выход из удельной неурядицы и татарского порабощения в создании твердого государственного порядка.

В одной из давних статей своих П.Н. Милюков охарактеризовал труды корифеев русской исторической науки термином «юридическая школа в русской историографии»44. Действительно, к ним в значительной мере прилагаема та характеристика, какую А.Д. Градовский дал по поводу труда В.И. Сергеевича «Вече и князь», – «сочинения по истории русского права»: их задача – раскрытие «начал», проявление которых в историческом процессе указывается на примерах, взятых из русской истории; исторический материал не играет тут самостоятельной роли; он важен лишь настолько, насколько «в нем можно изучить проявление юридических начал»45, притом, надо заметить, начал, установленных в самом содержании своем – вне прямой зависимости от анализа данного исторического материала.

Таким преобладанием социологического догматизма в самом методе «юридической школы» объясняется то обстоятельство, на первый взгляд странное, что фактические данные, какими оперирует наша историография в изучении вопроса о возникновении Великорусского государства, освещаемые с различных точек зрения, остались, по существу, без пересмотра, а самые источники, откуда эти данные почерпнуты, – без достаточного анализа. Весь этот вопрос, один из важнейших для русской исторической науки, можно сказать, ни разу не подвергался монографической обработке, так как работы Станкевича, Вешнякова, Полежаева только отражали, по-своему, общие построения профессорских курсов. Поэтому попытка более конкретно пересмотреть данные исторического материала, каким мы располагаем для выяснения условий образования Великорусского государства, вне зависимости от традиционных историко-социологических схем и концепций, представляется автору этих строк задачей в полной мере насущной. Дело в том, что простой обзор – возможно, внимательный и полный – подлинного фактического материала, какой нам дают источники, приводит к любопытному и научно-ценному выводу: господство теоретических построений в нашей историографии привело к такому одностороннему подбору данных, при котором выпадало из их комплекса все, что не годилось для иллюстрации установленной схемы, не подтверждало ее предпосылок; пострадало при этом и критическое отношение к источникам. Важнейшие из них – духовные и договорные грамоты и летописные своды – еще ждут тщательного исследования. Для грамот мы не имеем полного и научно-точного издания; их анализ сводится к статье Чичерина, во многом не удовлетворяющей требований историка. Изучение летописных сводов лишь недавно поставлено с надлежащей широтой и глубиной в трудах А.А. Шахматова, а выводы этого изучения еще не использованы для пересмотра истории XIV—XVI столетий.

Ростовская земля занимает совсем особое место в представлениях русской историографии. Она выступает в историографической традиции новообразованием XII—XIII вв. Продолжая построение, данное еще С.М. Соловьевым, В.О. Ключевский говорит о ней как о крае, который «лежал вне старой коренной Руси и в XII веке был более инородческим, чем русским краем», а подлинную русскую колонизацию ее связывает с тем моментом, когда «главная масса русского народа» отступила «перед непосильными внешними опасностями с днепровского Юго-запада к Оке и Верхней Волге». Поэтому изучение последствий русской колонизации Верхнего Поволжья дает Ключевскому возможность изучать «самые ранние и глубокие основы государственного порядка, который предстанет перед нами в следующем периоде». Увлекательная задача – проследить образование на девственной почве нового уклада политической и общественной жизни – дала В.О. Ключевскому лучшие, быть может, страницы его неподражаемого «Курса русской истории». На фоне первобытной природы с полудиким финским населением яркой фигурой выступает князь-вотчинник, колонизатор и организатор, подымающий личными усилиями культурную новину. Этот образ создан С.М. Соловьевым и художественно разработан В.О. Ключевским в яркой антитезе: «Военный сторож и подвижной вотчин всей Русской земли, князь с XIII в. становится на севере сельским хозяином-вотчинником своего удела»46. Колумбом Поволжья выступает Юрий Долгорукий. «Здесь, на севере, в обширной области, – читаем у Соловьева, – …в этой суровой и редко населенной стране находился только один древний город – Ростов Великий», но «скоро начали возникать около него города новые; сын Мономаха, Юрий, особенно прославил себя как строитель неутомимый». И Ключевский сохраняет то же представление о князе Юрии: «Начиная с Юрия Долгорукого, оставившего своим детям столько городов и селений в Суздальской земле, каждый князь, правивший этой землей или ее частью, покидал свое владение далеко не таким, каким заставал его; край оживал на его глазах: глухие дебри расчищались, пришлые люди селились на новях, возникали промыслы, новые доходы прибывали в княжескую казну, новые классы завязывались в обществе»47.

Откуда это представление о Юрии-градостроителе? Нашими источниками засвидетельствовано построение им четырех «градов» – Кснятина в устье Нерли, Юрьева-Польского, Дмитрова и Москвы48. Но Татищев приписал Юрию широкое градостроительство, а Соловьев и Ключевский ссылаются на него как на источник. Ключевский поясняет это обстоятельство утверждением, что Татищев, согласно его собственному заявлению, «начал встречать целый ряд других новых городов в Северной Руси, которые не были известны до того времени», – «в своих источниках, теперь исчезнувших». Однако мы у Татищева не встречаем такой ссылки на источники. Он только указывает в пояснении своего упоминания о построении Юрием многих городов «в Белой Руси», что «которые точно, о том историки (т.е. летописцы) не равно написали, и хотя точно имен всех не упомянуто, но по обстоятельствам и случаям от сего времени вновь построенные один по другом упоминаемы». Татищев счел «вновь построенными» города, которые ранее не упоминались в летописях, а тут, в рассказе о Юрии и его преемниках, стали упоминаться «по обстоятельствам и случаям»; для тех же городов Суздальской Руси, которые названы по старинным южнорусским источникам, Татищев нашел основание приписать их построение Юрию в словах своей «Новгородской» летописи, которые он так передает: «Юрий, вспоминая городы просты Русские, иже быша владение его и отъяты Изяславом, построил Юрьев в поле и другие грады теми же имяны», с пояснением: «по сему можно мнить, что именами бывших тогда около Киева»49. Так, опора Ключевского не в показаниях источников Татищева, а в его предположениях. Еще характернее другие ссылки Соловьева и Ключевского на текст Татищева. Соловьев указывает на 76 с. III тома; Ключевский ссылается на то, как «сам Андрей Боголюбский хвалился своею колонизаторской деятельностью», а именно говорил боярам по поводу замысла учредить во Владимире особую митрополию: «Я всю Белую Русь городами и селами великими населил и многолюдной учинил»50. Но именно эти места татищевского текста нет основания относить к его «исчезнувшим источникам». В тексте, соблазнившем Соловьева, есть вставка Татищева в его «летописный свод» в начале главы: «Разделение государства на два великие княжения», что и видно из относящихся к нему примечаний (457 и 458), такой же плод обработки летописного текста и строки, использованные Ключевским51.

Представление о крайней элементарности культурного состояния Ростовской земли в XII в. основано не на каких-либо положительных данных, а, главным образом, на скудости сведений о ее внутренней жизни и состоянии в наших источниках. Историку часто бывает трудно выдержать на деле старую истину, что нельзя отсутствие известий принимать за отсутствие «исторической жизни». Впрочем, при несколько пристальном и свободном от предвзятости внимании к тем скудным чертам, какими отразилось в наших источниках состояние Ростовского Поволжья до Юрия Долгорукого, при Юрии и при Андрее Боголюбском, придется сказать, что они противоречат обычному представлению о ней. К тому же черты эти отмечены с достаточной определенностью в трудах В.И. Сергеевича и Н.П. Кондакова.

Разве не наталкивает на сомнение уже то соображение, что само утверждение в данной области прочной и преемственной княжеской власти должно служить для историка признаком крупных успехов предыдущей колонизации и организации местного быта, что общество – не только в Киевской Руси, но всегда и всюду «старше своего князя»? С другой стороны, если бы В.О. Ключевский захотел применить к Северной Руси свою теорию о значении внешней торговли для развития быстрого усложнения быта и социально-политического строя среди восточных славян, разве пришлось бы ему терпеть от недостатка данных? Обилие монет и вещей, шедших к славянам с Востока – в VIII—XI вв., арабские известия о значительной русской торговле в болгарах, в Хазарском царстве, на Каспии и за Каспием, богатые находки западных монет X—XI вв.; известия о сборе хазарами с вятичей дани «шлягами», т.е. западными шиллингами, столь трудное для конкретного осмысления; раннее знакомство скандинавов с далеким северо-востоком Европы – все это дает представление о значительности Волжского торгового пути – и более раннее, и более определенное, чем то, что имеем для пути из «варяг в греки» по Днепру. Не говорит о чуждом зажиточности и доходов захолустья и ранний интерес князей к далекой Ростовской земле. Политические отношения этого края при сыновьях и внуках Ярослава не совсем ясны52. По сказаниям Киевской летописи, при Владимире Святом в Ростове княжил Борис, в Муроме – Глеб; не вижу убедительных оснований для отрицательного отношения к этой записи старого свода, какое высказал А.А. Шахматов53, держать крайние боевые пункты своих владений сыновьями – устойчивая черта политики киевских князей. При сыновьях Ярослава наряду с приднепровскими владениями – правобережными Изяслава Ярославича и левобережными Святослава – видим Ростов, Суздаль, Поволжье в руках Всеволода вместе с южным Переяславлем. Это географически-искусственное сочетание волостей создает особую традицию Всеволодовой отчины и притязания северных князей на южный («русский») Переяславль, поддержанные их стремлением держать «часть» в Русской (Киевской) земле, чтобы не терять влияние на центр всей системы традиционных междукняжеских отношений. Владимир Мономах, поглощенный борьбою с половцами и южной политикой, не упускает, однако, из виду Ростова. Он ездит туда иногда, для своего княжого дела, упорно защищает с сыновьями эту «волость отца своего» от захвата черниговским Олегом Святославичем, строит тут «в свое имя» город Владимир на Клязьме. По-видимому, до Мономаха и первое время при нем Ростов был под управлением княжеских посадников. Мономах посылает туда своего тысяцкого, варяга Георгия, дав ему «на руки» сына своего Юрия. Юрий Владимирович стал князем ростовским и лет сорок непрерывно владел северной волостью. При нем уже яснее выступают основные особенности этого края. И те черты внутреннего строя, какие перед нами предстают, какие только можем прочесть в летописных текстах более четкие указания на склад отношений в Ростовской земле, свидетельствуют о значительной сложности исторических судеб, пережитых ею в предыдущее время.

В этой области, по дошедшим до нас позднейшим летописным сводам, два крупных городских центра – Ростов и Суздаль. Не знаем времени основания Суздаля, но политически он моложе Ростова, а между тем со времен Юрия он стоит рядом с Ростовом, и земля чаще именуется в наших летописях Суздальской, чем Ростовской. Трудно сомневаться, что тот процесс, какой мы наблюдаем позднее, при Андрее Боголюбском, как «возвышение Владимира», был уже пережит Ростовской землей при Юрии, как «возвышение Суздаля». Насколько знаю, один только В.И. Сергеевич оценил значительность этого явления для понимания ранних судеб Северо-Восточной Руси54. Для Юрьевича Андрея «отен стол» в Ростове55, но, как отметил В.И. Сергеевич, «живет Юрий чаще в Суздале, чем в Ростове», из Суздаля выступает в походы и в Суздаль возвращается, а в Киеве окружен не ростовцами, а суздальцами, и им раздает дома и села Изяславовой дружины56. Однако Суздаль, о «возникающем преобладании» которого говорит В.И. Сергеевич, не оттеснил Ростов на второй план. Терминология Лаврентьевской летописи в рассказе о временах Андрея Боголюбского и событиях, последовавших за его кончиной, неизменно выдвигает на первый план Ростов и ростовцев перед Суздалем и суздальцами. Мало того. Ее текст носит явные следы переработки иного изложения, где в роли центра Северо-Восточной Руси выступал один Ростов; а Суздаль добавлен составителем новой редакции свода57: так, например, в знаменитом рассуждении летописца о взаимном отношении старших городов и пригородов читаем: «А зде город старый Ростов и Суздаль и вси боляре хотяще свою правду поставити, не хотяху сотворити правды Божья»58, строки, вызвавшие такое замечание В.И. Сергеевича: «Выходит, что Ростов и Суздаль составляют как бы один старший город». Сергеевич объяснил возвышение Суздаля по аналогии с позднейшим возвышением Владимира: «В старом Ростове было немало сильных людей – бояр, которые, естественно, стремились заправлять всеми делами волости; от них-то, надо думать, ушел Юрий в Суздаль; но, по всей вероятности, бояре успели развестись и в Суздале, и вот сын Юрия, Андрей, уходит во Владимир, к мезинним людям, владимирцам».

Так выступает уже при Юрии Долгоруком значение сильного боярства в Ростовской земле: едва ли признание этого значения можно считать предположением: оно подтверждается всем летописным повествованием о временах Юрия и Андрея и их преемников.

Руководящей мыслью политики Юрия Долгорукого было сохранить за своей семьей Ростовскую вотчину, утвердив в то же время ее преобладание во всей Руси. Старших сыновей – от первого брака с половчанкой, дочерью хана Аепы, Юрий предназначал для Киевского Юга и сажал их при себе в Переяславле («русском»), Турове, Пересопнице, Вышгороде, Каневе. Детей от второго брака, с византийской принцессой, Юрий держит на севере – Мстислава на Новгородском княжении, Василька, Михалка и Всеволода в Ростове и Суздале. По свидетельству владимирского летописца, «Ростовци и Сужедальци и Переяславци и вся дружина» целовали Юрию крест «на меньших детях, на Михальце и на брате его». Когда ему удалось утвердиться в Киеве, он младших (Михалка и Всеволода) оставил в Суздале под опекой их матери и своего кормильца – тысяцкого, варяга Георгия Шимоновича. Так, был поставлен вопрос о закреплении за Ростовско-Суздальской землей значения семейной вотчины Юрьевичей, притом младших сыновей Юрия от второго брака, по соглашению с влиятельными силами земли. Старший во всех Юрьевичах, Андрей, разрушил отцовские планы, уйдя от него на север из Вышгорода «в свою волость Володимерю». Быть может, не лишен ценности намек, сохраненный в цитате Карамзина, на связь Андрея с определенной боярской партией: на самовольный уход в Суздальщину его «подъяша Кучковичи», те самые, с которыми ему потом пришлось так кроваво столкнуться59. Намек этот на влиятельное участие бояр в суздальских событиях времен Юрия и Андрея подтверждается дальнейшим ходом событий. Лет двадцать владел Андрей Суздальщиной, но достиг он этого только разгромом противников и опираясь на своих сторонников.

После смерти Юрия «Ростовци и Суждальци, здумавше вси, пояша Андрея, сына его старейшого, и посадиша и в Ростове на отни столе и Суждали»60. А на третий год Андрей изгнал из Суздальщины соперников-мачешичей с их сторонниками – боярами, «мужи отца своего передними»61.

В этих событиях очевидно взаимодействие княжеских притязаний и раздоров с борьбой и политикой боярских партий. В книге «Княжое право в Древней Руси» подробный разбор летописного текста, повествующего о событиях в Суздальщине по убиении Андрея Боголюбского, привел меня к выводу, что упоминания о действиях «ростовцев и суздальцев» должны быть отнесены не к выступлениям «вечевых общин» Ростова и Суздаля, а к деятельности ростовского и суздальского боярства, как делом боярского заговора было и самое убиение Андрея (Петр, Кучков зять; Яким Кучкович). В.П. Сергеевич правильно охарактеризовал значение ростовского боярства рядом с княжьим Суздалем. Своеобразное двойное «старейшинство» Ростова и Суздаля в Верхнем Поволжье не объяснимо иначе, как солидарностью действий «бояр и всей дружины», несмотря на то что организация этого класса имела тут два центра. «Ростов, Суздаль и все бояре», «ростовци и суздальци и переяславци и вся дружина» – таковы формулы летописного текста; если даже настаивать на обычном предположении, что они указывают на активную роль «старых вечевых общин», то и такое представление мало что изменит в выводе о руководящей политической роли сильного боярства, которое стоит во главе «всей дружины» и вершит судьбами всей земли. Это боярство в Суздальщине то же, что и везде в Древней Руси, – «старейшая дружина», сильная административным влиянием, общественным положением и земельным богатством. Нет ни оснований, ни возможности считать этот класс только что возникшим новообразованием при Андрее Боголюбском или Юрии Долгоруком. А наличность сильного земского класса заставляет признать, что первые князья Ростово-Суздальской земли, Юрий Долгорукий и Андрей Боголюбский, строили свое политическое и владельческое здание не на зыбкой, только что колонизующейся почве, а на основе окрепшего общественного быта, сложного по внутреннему строю, в среде того же уклада, какой в ту же пору наблюдаем в Киевщине или на Волыни, в Галицкой земле или на Черниговщине, XII век – всюду на Руси время усиления боярского землевладения, боярского влияния и роста боярских привилегий62.

Времена Юрия и Андрея для Суздальщины – эпоха усиленной организации княжеского правления и властвования в связи с утверждением вотчинного обладания ею за одной из линий княжеского рода. Эта деятельность княжеской власти сказалась, между прочим, и в строительстве, и в колонизации, и в местной политической деятельности, в такой же работе князей-вотчичей своей земли, какую – несколько позже – наблюдаем и в Юго-Западной Руси на деятельности старшей линии Мономаховых потомков в землях Волынской и Галицкой.

Конечно, приходилось князьям и города строить, на новых ли местах, стратегически важных, или для укрепления «городом» старинных поселений. Но что особенно ярко и характерно в строительной деятельности северных князей – это созидание храмов. Еще Владимир Мономах построил церковь Св. Спаса во Владимире. Юрию Долгорукому принадлежит сооружение Св. Спаса в Переяславле-Залесском, собор Юрьева-Польского, Св. Спаса Ефимеевского монастыря в Суздале, церкви Св. Бориса и Глеба на Нерли, Св. Богородицы в Ростове (расписана в 1187 г.); Андрею Боголюбскому – Владимирского Успенского собора, церкви Св. Иоакима и Анны и Золотых ворот во Владимире. Брат его, Всеволод, продолжал это строительство, соорудил во Владимире Дмитровский собор и церковь Рождества Богородицы, обновил соборы Владимира и Суздаля. Константин Всеволодович построил в Ростове новый Успенский собор, когда храм, созданный Юрием, погиб в пожаре 1211 г., а в Ярославле – храмы Успенский и Преображенский. Все это церковное строительство составляет важную и весьма содержательную страницу в истории русского (и не только русского) искусства. Излюбленный материал для строения – белый камень, который по Волге привозили из Камской Булгарии. Среди этих храмов есть памятники высокого художества, крупного и своеобразного художественного стиля. Перед нами те монументальные данные, которые позволили Н.П. Кондакову говорить, что «русское искусство есть оригинальный художественный тип, крупное историческое явление, сложившееся работою великорусского племени при содействии целого ряда иноплеменных и восточных народностей»63.

Значительное развитие каменного церковного строительства, а тем более выработка оригинального и художественно-содержательного стиля возможны только в стране с развитой городской жизнью, богатой материальными средствами, развитием местного ремесла и вообще своей местной культурой. Н.П. Кондаков справедливо указывает на украшение наружных стен суздальских храмов назидательной скульптурной символикой как на признак развитой городской жизни, так как эта символическая скульптура рассчитана на внимание и понимание населения, толпящегося на храмовой площади. Одних этих храмов достаточно, чтобы отказаться от представления о Северо-Восточной Руси XII в. как о темном захолустье, где и культура, и благосостояние, и городская жизнь стояли несравненно ниже, чем на Киевском Юге.

Своеобразный художественный тип суздальского искусства XII в. – одно из наглядных проявлений обособленности этой русской области. Но не следует преувеличивать ее обособления, игнорируя значительность ее связей с югом и западом. В наших летописных источниках достаточно указаний на то, как дорожили этими связями князья Северо-Восточной Руси. Увлечение «теорией родового быта» оставило глубокий след в нашей историографии, между прочим, и в том отношении, что политика Юрия Долгорукого осмыслялась как борьба за отвлеченный принцип старейшинства на Русской земле, связанного с золотым столом Киева, без достаточного внимания к реальным ее мотивам. Юрий – это видно из фактических данных о его деятельности в наших летописных сводах64 – стремился к сохранению и усилению своего влияния в Южной Руси не без отношения к своим «суздальским» интересам. Его борьбу за Киев нельзя отделять от характерных усилий закрепить за собой вотчину Всеволода Ярославича и Владимира Мономаха – Переяславле-Южный, а также Городец Русский, Посеймье и Курск, линию связи Суздальщины с югом. С такой точки зрения не столь глубок разрыв с его политикой деятельности Андрея Боголюбского и Всеволода Юрьевича. Они отрешились от представления о Киеве как неизбежном центре общерусского влияния, но не от стремления сохранить это властное влияние на судьбы русского юга. Помимо политических мотивов – держать под своей рукой традиционный центр всей системы междукняжеских отношений, чтобы не дать окрепнуть силе соперников – старших Мономашичей, опасной для Суздальщины по их влиянию на Новгород, Смоленск, Черниговщину, – это стремление объясняется определенными торговыми и культурными интересами. Торговые и культурные отношения Суздальщины с Черниговом и Галицкой Русью, Смоленском и Новгородом были широки и значительны. Они недостаточно изучены, но все представления о них не объяснимы исторически: ни суздальское искусство, ни развитие книжного творчества Северо-Восточной Руси. С юга шли ценные товары, как и с запада; в Суздальщине знали немецких купцов и западных ремесленников; через нее шла торговля Востока и Запада, шел, напр., болгарский воск – с одной, и немецкие сукна, с другой стороны65. Великий Волжский путь, налаженный с VIII—IX вв., не замирал и в следующие столетия. Ростовско-Суздальская земля раскинулась на пути исконных транзитных отношений, которые объясняют, в связи с другими условиями, возникновение на Русском Северо-Востоке крупной исторической жизни.

Еще при Юрии Долгоруком определился особый круг интересов суздальской политики, который в значительной степени остается основным и характерным на ряд столетий в истории Великороссии. Пресловутая борьба за Киев далеко не наполняет всей жизненной деятельности Юрия. При жизни отца и старшего брата Мстислава и позднее в восьмилетнее киевское княжение Всеволода Ольговича он замкнут в местных, суздальских интересах. Их основная черта – стремление обеспечить за собой господство на путях из Новгорода в Поволжье. Первое известие о Юрии на севере – его поход на камских булгар в 1120 году. Наступление на Новгород – характерная черта его действий. Не раз сажает он сыновей на новгородском княжении, дважды захватывает Новый Торг, запирая артерию восточной торговли Новгорода. Стремления Юрия идут и дальше: он начал наступление на заволоцкие владения Новгорода, отнимает у него северные дани и пути торговые. Тут, на новгородской почве, завязалась борьба Юрия с Изяславом Мстиславичем и началась наступлением Изяслава за то, что «Гюргий из Ростова обидит его Новгород, и дани от них отоимил и на путех им пакости деет». Это столкновение втянуло Юрия в борьбу с Изяславом за Киев, и его победа разбила в самом центре враждебные силы южных князей66. Черты «суздальской ориентировки» в политике Юрия Долгорукого подготовили деятельность Андрея Боголюбского. Главная энергия Андрея направлена на Новгород: Андрей силой водворяет в Новгороде послушных князей – сыновей и племянников или подручного смоленского Ростиславича, смиряет новгородцев прекращением подвоза хлеба из Поволжья в Новгород; и знаменитый поход на Киев 1169 г., приведший к разгрому «матери городов русских», был вызван столкновением Андрея с Мстиславом Изяславичем из-за господства в Новгороде. Другая забота Андрея – булгарские отношения, которые вызвали два его похода вниз по Волге (1164 и 1172 гг.). И та же политика – на два фронта – характерна для деятельности Всеволода Юрьевича. Кроме большого похода на булгар в 1184 г., когда он 10 дней стоял под их столицей, Великим городом, Всеволод в 1186 г. посылал рать свою воевать булгарскую землю. Но и его главная забота – новгородские отношения, которые все больше осложнялись попытками новгородцев найти опору против суздальского засилья в князьях-соперниках новой северной силы. Киев пал, и новое Мономахово племя замкнулось в делах волынских и галицких. Новгородцы пытаются теперь противопоставить напору князей Владимира Суздальского то смоленских, то даже черниговских князей. Но без сильной княжеской власти им не обойтись. Их связывали с княжеской властью далеко не одни торговые пути и дела в окрестных землях – вотчинах осевших там на владельческом корню княжеских фамилий. XII в. и начало XIII – боевое время в жизни Великого Новгорода; крепнет западная ориентировка новгородской торговли, а с другой стороны, разрастается новгородское наступление на западных и восточных финнов ради ясака и господства в промысловых волостях, завязывается и упорная борьба со шведами, Литвой и немцами за прибалтийские торговые пути и господство над теми же финнами. Торговый город не может обойтись без испытанной боевой княжеской силы, которая не только организует его наступление и самозащиту, но и поддерживает их своими войсками. Суздальские князья сильнее других, и ближе их интересы к новгородским задачам; в них Новгород находит больше действительной поддержки в борьбе и с финнами, и с западными врагами. Но они именно потому и опаснее для новгородской вольности, еще не окрепшей: защищая и поддерживая новгородцев, князья владимирские стремятся со времен Юрия и Андрея крепко и постоянно держать его под своей рукой.

В деятельности Всеволода Юрьевича видим закладку прочных основ «великого княжения Владимирского и Великого Новгорода», как характерно называют поздние летописцы Суздальской земли эту политическую формацию. После нескольких решительных столкновений Всеволод привел новгородцев к тому, что они у него просили себе князей и владимирский князь, первый, кого летописные тексты определенно титулуют «великим князем», посылает на новгородское княжение племянников и сыновей своих. Боевое положение владимирского великого князя требует распоряжение возможно значительными военными силами. Вполне реальными потребностями суздальской политики проникнуто стремление ее северорусских князей к подчинению себе других русских князей, чтобы парализовать их противодействие расширению своей власти и пользоваться их силами для своих предприятий. Последнее особенно ясно в отношениях Андрея Боголюбского и Всеволода Юрьевича к князьям муромо-рязанским и смоленским. Владимирские князья посылают их со своими войсками в походы, низводят их до положения своих подручников. Оправдание своему засилью они ищут в традиционной идее старейшинства, которое Андрей «отделил» от Киева, а Всеволод определеннее привязал к «великому княжению владимирскому». Однако при этом подлинный смысл «старейшинства во всей братьи, князьях русских» претерпел существенное искажение. Прежнее, киевское старейшинство и оправдывалось, и питалось общерусскими интересами Киевской Руси, прежде всего – насущной задачей борьбы с половцами, а суздальское старейшинство стало силой, понуждавшей «братью» служить политике, задачи которой либо были им чужды, либо даже противоречили их собственным интересам. Лишь по принуждению служат смоленские Ростиславичи Андрею и Всеволоду против Новгорода и князей черниговских. А в земле Муромо-Рязанской, особенно после ее распада на две княжеские вотчины – муромскую Святославичей и рязанскую Ростиславичей, внутренние смуты дают суздальским князьям повод утвердить на основе своего признанного старейшинства настоящее господство. Начало властному вмешательству в дела Муромо-Рязанской земли положил еще Юрий Долгорукий, а Всеволод после попытки «поряд сотворити всей братье» муромской и рязанской (1180 г.) повелел «изымать» неугомонных князей, послал на Рязань княжить сына Ярослава, попытку сопротивления сурово усмирил разорением Рязани и большим выводом людей в Суздальщину, а Муром отдал пронскому князю. Подчиняя себе рязанских и муромских князей, великий князь Всеволод брал на себя оборону муромо-рязанских пределов. В 1183 г. видим его в походе на волжских булгар с князьями рязанскими и муромским; в 1199 г. он идет с сыном Константином на половцев, доходит до их зимовищ возле Дона67. Борьба со степными кочевниками и с соседней мордвой держала в постоянном напряжении рязанские и муромские силы, и опора в силах остальной Великороссии была им неизбежной необходимостью. По существу, проявление владимирского старейшинства обслуживало местную суздальскую политику, и южный поэт был прав в укоризне Всеволоду: «Ни мыслию ти прилетети издалеча, отъня стола поблюсти». Судьбы Южной Руси не привлекали организующей энергии Всеволода; проявление его властного вмешательства в южные дела лишь ускоряло и обостряло политическое разложение Киевской Руси и связано прежде всего с его смоленскими и черниговскими отношениями.

И смуты-усобицы, потрясшие Ростовско-Суздальскую землю по смерти Всеволода (1212 г.), не разбили ее единства, не сломили «великого княжения Владимирского». Соперничество двух Всеволодовичей, Константина и Юрия, закончилось после непрочных договоров 1212 и 1213 гг. компромиссом 1217 г.: «И сяде Костянтин в Володимере на столе, а Юрт Суждали, и бысть радость велика в земли Суждалъстей, а дьявол един плакашеся своея погибели»68. В Суздальщине создалось положение, напоминающее соправительство старших Ярославичей в Киевской Руси69. Как при первом соглашении (1212—1213 гг.), когда старейшинство осталось за Юрием, так и после 1217 г., когда оно перешло к Константину, положение младших князей определяется «порядом» двух старших. Так, Юрий вывел в 1213 г. Владимира Всеволодовича из Москвы и послал его в «Русский Переяславль, на отчину свою», а когда он вернулся из половецкого плена в Суздальщину к братьям, они «даша ему Стародуб и ину властьцу»70. Юрий, утвердившись на великом княжении после смерти Константина, крепко держит старейшинство над младшими князьями, посылает в походы братьев, сыновей и племянников. В 1229 г. «Ярослав усумнеся брата своего Юргя, слушая некыих лести, и отлучи от Юргя Константиновичи три, Василька, Всеволода, Володимера, и мысляшет противитися Юрью, брату своему, но Бог не попусти лиху быти, благоразумный князь Юрги призва их на снем в Суздаль, и исправивше все нелюбье межю собою, и поклонишася Юрею вси, имуще его отцем себе и господином»71.

Сильны еще общие интересы Ростовско-Суздальской земли; кругозор суздальской политики еще слишком широк, и ее напряженность слишком значительна, чтобы во внутреннем строе земли могли получить перевес тенденции к вотчинному дроблению княжого владения. Крепнет связь владимирского великого княжения с Новгородом в энергичной деятельности князя Ярослава Всеволодовича. Ярослав еще при отце был опорой суздальского влияния вне ее пределов – в южном Переяславле, в Рязани. С 1215 г. он появляется на новгородском горизонте в двойственной, с точки зрения новгородцев, роли: крутого борца за силу княжеской власти против роста новгородской вольности и крупного деятеля в борьбе с западными врагами и в покорении финских племен. Для суздальского князя тут, очевидно, никакой двойственности не было: он вел свою, не новгородскую, политику. Эту новгородскую деятельность Ярослава нет основания рассматривать как его личное, «опричное» дело. За ним стоят великий князь Юрий и вся братья, суздальские князья. По временам, хоть и неудачно, его сменяет на новгородском столе Всеволод Юрьевич (1221, 1224 гг.); великий князь Юрий посылает в Новгород то сына, то, по просьбе новгородцев, Ярослава72, то дает им шурина своего Михаила Черниговского, взяв с них окуп в 1224 г. Суздальские полки ходят на выручку новгородцев и псковичей против немцев и Литвы, на чудь, емь и корелу. Новгородцы и псковичи дорожили этой помощью, но тяготились самостоятельностью княжеской политики на западной границе, так как Ярослав не всегда считался с их местными условиями и интересами73.

А на востоке Юрий с братьями и племянниками ведет борьбу против мордвы, которая в эту пору проявила значительную, не только оборонительную, но и наступательную энергию, и с камскими булгарами74; для этой борьбы создан им новый опорный пункт в Нижнем Новгороде. Не забыты и другие традиции суздальской политики: Юрий поддерживает зависимость от Суздальщины южного Переяславля75, усиливает свое влияние в Черниговщине, пользуясь родством своим с князем Михаилом Всеволодовичем76. Рязанских князей, плененных Всеволодом Юрьевичем, Юрий отпустил в их отчину, а после злодейского избиения шести князей Глебом и Константином Владимировичами помог Ингварю Игоревичу одолеть братоубийц и утвердиться на рязанском княжении.

Суздальская политика и при Юрии идет по следам Всеволода Юрьевича. Внутренние смуты и многокняжие расшатывают единство Суздальщины, но оно далеко еще не разрушено. С другой стороны, по данным наших источников нельзя установить – для времени до татарского нашествия – какие-либо примеры выделения частей Ростовско-Суздальской земли в вотчинное, опричное владение отдельных князей. В смене княжеских поколений, конечно, намечаются, как бывало и в Киевской Руси, вотчинные связи и притязания отдельных княжеских линий на определенные города и волости, но нет еще фактов вотчинного распада обширной Ростовско-Суздальской земли. История междукняжеских отношений на Русском Северо-Востоке представляет принципиальный интерес только с кончины Всеволода Юрьевича (1212 г.). До этого момента нет и повода ставить вопрос об образовании каких-либо «вотчинных княжений» в Суздальщине.

Планы и распоряжения Всеволода о будущей судьбе его владений известны нам только по таким рассказам современников-летописцев, которые носят явные следы пережитых по смерти Всеволода смут и проникнуты определенными книжническими тенденциями.

Великий князь Всеволод Юрьевич правил столь же «самовластно», как Андрей Боголюбский, младших князей он держал подручниками, исполнителями своей воли. В рассказах о нем в летописи устанавливается новая политическая терминология: титул «великого князя» последовательно означает «старейшину» среди русских князей77; впервые встречаем в них и обращение князей к великому князю: «господине». Как же представлял себе Всеволод постановку преемства власти после себя? Повествование, которое дает некоторый ответ на подобный вопрос, находим в летописном своде по списку «мниха Лаврентия»; оно вошло в этот свод, видимо, из ростовского источника, так как явно составлено сторонником князя Константина Всеволодовича. Усердное стремление его обосновать право Константина на старейшинство по кончине отца обличает, притом полемическое, настроение, навеянное борьбой за это право между братьями Константином и Юрием. Сообщая, как в 1206 (6714) г. Всеволод посылал сына своего Константина на княжение в Великий Новгород, этот повествователь вложил великому князю в уста такую речь: «Сыну мой Костянтине, на тобе Бог положил пореже старейшинство во всей братьи твоей, а Новгород Великий старейшинство имать княженъю во всей Русьской земли; по имени твоем тако и хвала твоя: не токмо Бог положил на тебе старейшинство в братьи твоей, но и в всей Русской земли, ияз ти даю старейшинство, поеди в свой город». Тут же – изображение в приподнятом, риторическом тоне обстановки поставления Константина на новгородское княжение от руки отца, великого князя: Всеволод вручает сыну «крест честный и меч» – инвеституру на «пасенье людей своих от противных»; провожают его «вся братея его» все бояре отца его и все купцы (или все мужи отца его и «вси людье») и «вси поели братья его». Сбитость некоторых черт в этом изложении, например несогласованность личного присутствия братьев Константина и роли их «послов», мешает признать весь рассказ позднейшим риторическим сочинением, а склоняет к мысли, что в нем несколько искаженно отразилась запись, более отчетливая и, вероятно, воспроизводившая нечто, действительно бывшее78. Торжественно, по этому рассказу, встречают Константина новгородцы «от мала и до велика» с епископом Митрофаном, крестным ходом, ведут его в храм Св. Софии, где и совершен обряд посажения его на стол княжения79. Весьма вероятно, что книжник – сторонник Константина – использовал простой рассказ об отъезде Константина в Новгород и его проводах и внес в него ряд многозначительных черт, чтобы создать сцену, которая могла бы соперничать в политической значительности с обстановкой, в какой Всеволод передавал старейшинство Юрию. Существенно не фактическое содержание этой сценки, а вложенная в нее тенденция. Перед нами нечто новое, чуждое Киевской Руси, чуждое и новгородскому летописанию: попытка связать право Константина на великое княжение (на старейшинство не только во всей братье-князьях, но и во всей Русской земле) с его княжением в Великом Новгороде с тем, что «Новгород Великий старейшинство имать княженью во всей русской земле». Зарождается новая историческая концепция великокняжеской власти, которая, с одной стороны, будет жить в наименовании северорусским летописанием великого княжения «Владимирским и Великого Новгорода», а с другой – придает особую многозначительность новгородскому преданию о Рюрике, первом князе русском. Концепция эта, как еще увидим, получила твердую опору в реальном значении, какое имело для великих князей обладание Великим Новгородом.

Но и в данном частном случае, в вопросе о Константине и его притязаниях на старейшинство, наш книжник не так далеко ушел, по существу, от исторической правды, освещая по-своему отношение к своему князю его отца Всеволода Юрьевича. Положение Константина при отце было действительно исключительным. В то время как Всеволод держит остальных взрослых сыновей на княжениях вне Суздальщины (в Новгороде, Рязани, Переяславле-Южном), он Константина отозвал в 1207 г. из Новгорода и «остави у себе», дав ему «Ростов и иных пять городов80 да ему к Ростову»81. Дальнейший ход событий показывает, что тут не было выдела Константину «вотчины» или «удела».

Характерно, что Лаврентьевский свод не сохранил рассказа о столкновении Всеволода с сыном Константином по вопросу о дальнейших судьбах великого княжения. Сведения об этом столкновении дошли до нас только в более поздних сводах, всего полнее в Воскресенской летописи, которая сообщает под 1211 г.: «Посла князь великий Всеволод по сына своего Костянтина в Ростов, дая ему по своем животе Володимер, а Ростов Юрью дая; он же не еха ко отцю в Володимер, хотя взяти Володимер к Ростову; он же посла по него, вторицею зва к себе, и тако пакы не иде ко отцю своему, но хотяше Володимеря к Ростову»82. Текст этот уже в Никоновской летописи подвергся такому толкованию, которое выдвигало вопрос о соперничестве Ростова и Владимира; тут он переделан в речь князя Константина, который говорит отцу: «Понеже много возлюбил мя еси и старейшего мя сына имаши и старейшину мя хощеши устроити, то даждь ми старый и начальный град Ростов и к нему Володимерь; аще не хочет твоя честность тако сотворити, то даждь ми Володимер и к нему Ростов»83. Весьма вероятно, что к этому же моменту относится и назначение Ярославу Всеволодовичу Переяславля, а Владимиру – Юрьева-Польского84.

Старейшинство во всей братье Всеволод определенно связывает со столом владимирского княжения, а разногласие с ним Константина в стремлении этого князя сохранить в своих руках и Ростов, и Владимир. И Всеволод не отнял у него Ростова, но передал Владимир Юрию, а с владимирским княжением связанное с ним «великокняжеское» старейшинство.

«Князь великий Всеволод созва всех бояр своих с городов и с волостей, и епископа Иоанна, и игумены, и попы, и купцы, и дворяны и всилюди, и да сыну своему Юрью Володимерь по себе и води всех ко кресту, и целоваша вси люди на Юрии; приказа же ему и братью свою»85. В остальном ряд Всеволода остался, надо полагать, тот же. «Летописец Переяславля Суздальского» приводит и наставление Всеволода сыновьям о сохранении ими равенства: «И не мозета ратитися сами между собою, но аще на вас встанете кто иных князий, то вы вси совокупившеся на них будите, и буди вам Господь помощник и святая Богородица, и молитва деда вашего Георгия и прадеда Володимира и потом и аз благословляю вы». Характерно тут представление о заветах Владимира Мономаха, Юрия Долгорукого и Всеволода Юрьевича, которыми должны руководствоваться потомки; представление это долго будет жить и в книжной традиции в общественной великорусской мысли: в свое время книжник-летописец, отмечая закрепление великого княжения за Иваном Калитой, вспомнит о нем и запишет, что Иван Данилович получил «княжение великое надо всею русскою землею, яко же и праотец его великий князь Всеволод-Дмитрий Юрьевич»86.

Многое изменилось в строе Ростовско-Суздальской земли ко времени кончины Всеволода Юрьевича. Суздаль явно отступает на второй план после недолгого соперничества в земском значении с Ростовом. Рядом с великокняжеским Владимиром стоит Ростов, в котором Константин Всеволодович видит столь же необходимую опору своего старейшинства, как и в стольном Владимире. Его сторонник-летописец, чье изложение определило состав данной части Лаврентьевского свода, вовсе опустил сообщение о передаче старейшинства Юрию и о наделении княженьями Ярослава и Владимира, словно в ряде Всеволода и речь-то шла только о великокняжеском преемстве. Этот летописец выражал, очевидно, ростовские тенденции, стремления ростовского боярства. Но общественные силы, с которыми приходилось считаться княжеской власти в Ростовско-Суздальской земле, не укладываются в представление о боярстве одного города. Вспомним еще раз, как по смерти Андрея Боголюбского судьбы земли решались на съезде во Владимире «ростовцев и суздальцев, и переяславцев, и всей дружины – от мала и до велика»; переговоры этого съезда с князьями летописец называет «речью дружинной»87. Тут не одни бояре действуют, а «вся дружина», т.е. «бояре и гридьба и пасынки»88. Но бояре вершат судьбами земли. Они призвали на княжение старших племянников Всеволода – Ростиславичей, их винит летописец-владимирец за «многу тяготу» земле от управления этих князей89; и в них вся опора князей»90. Лишь в борьбе с ними утвердил Всеволод свою власть в Ростовско-Суздальской земле, опираясь на свою личную дружину, на владимирцев и на то, «что бяше бояр осталося у него». Среди старших бояр – противников Всеволода выступают такие крупные фигуры, как Добрыня Долгий, Матвей Шибутович, Иванко Степанович. Победа Всеволода на Юрьевском поле ознаменована разгромом этого боярства: иные погибли в бою, другие пленены, а села боярские, кони и скот разграблены победителями91. И Всеволод правил, «не обинуяся лица сильных своих бояр, обидящих метиих и работящих сироты и насилие творящих»92. Однако и он окружен «сильными боярами». Те самые бояре, которые расстроили в разгар княжеской усобицы попытку князей помириться путем раздела владения Ростовско-Суздальской земли93, смирились перед силой Всеволода, когда он стал один великим князем всей земли. О том, что дело шло не только о соперничестве городов, но и о более глубоких особенностях строя Ростовско-Суздальской земли, показывают события 1211 г., когда Всеволод Юрьевич в новом раздоре между ростовским князем Константином и владимирским Юрием закрепляет свой ряд на многолюдном съезде, который И.Е. Забелину представился «первым земским собором». Перечень общественных групп на этом съезде вызывает сомнение потому, что текст94 дошел до нас в поздней редакции95. Но общий смысл известия едва ли должен терпеть от таких сомнений: перед нами явление, сходное с тем съездом, какой был во Владимире после смерти Андрея Боголюбского или при проводах Константина Всеволодовича на новгородское княжение в 1206 г.96 Такой съезд нужен Всеволоду, чтобы провести то «укрепление с людьми», которое обеспечило бы осуществление его ряда. Но в Ростовско-Суздальской земле это «укрепление» не с вечем стольного города, а со всей землей на съезде «всех бояр с городов и волостей», духовенства с епископом во главе и всей дружины при собрании горожан – купцов и «всех людей»97.

Назначение особых княжений отдельным сыновьям не противоречило по-прежнему представлению о единстве земли, во главе которой стоит старейшина во всей братьи. За этим старейшиной утвердился в Ростовско-Суздальской земле титул «великого князя», и его политическое значение укреплено крестоцелованием «всех бояр» и всей дружины – не одного лишь стольного города. Мы видели, что Юрий Всеволодович, укрепившись на великом княжении по смерти старшего брата, ведет подлинную «великокняжескую» политику, руководя всеми силами Ростовско-Суздальской земли. Лишь одно известие о назревшем было в 1229 г. столкновении его с братом Ярославом и племянниками Константиновичами указывает на непрочность этого «единства», поскольку его основа в «одиначестве» князей. Наметившиеся при нем зачатки вотчинного раздела Ростовско-Суздальской земли лишь позднее, чем на юге, выросли в господствующее явление местной политической жизни. И ни эти зачатки, ни сохранение политического единства при многокняжии, ни столкновение князей с боярством – ничто не дает достаточного основания строить резкую антитезу между югом и севером для XII и начала XIII в., особенно в объяснении, как возникло «удельное» или «вотчинное» дробление политического властвования. Единство обширной земли – прочнее и устойчивее на Русском Северо-Востоке, чем в какой-либо иной русской области; и яснее тут, чем где-либо, выступает опора земского единства в боярстве и сплоченных им общественных силах. «Сильная земля Суздальская» живет своими местными интересами, политическими и торговыми, чем дальше, тем больше отрывая своих князей от более широкого «общерусского» кругозора. Но южный поэт – автор «Слова о полку Игореве» – был прав, когда обратил укоризну в забвении прежних традиций «Русской земли» не только к Всеволоду Юрьевичу, но и к Ярославу Осмомыслу Галицкому, к волынским Мономашичам, смоленским и полоцким князьям. Разъединение политических интересов отдельных областей – общая черта русской исторической жизни XII в. Суздальщина становится особым семейным владением одной линии княжеского рода вслед за землями Полоцкой, Галицкой, Черниговской, одновременно со Смоленской и Волынской. Повсюду это обособление областей связано с упадком политического значения «вечевого гражданства» и с усилением княжеской власти. Повсюду наблюдаем усиление влияния бояр на внутренние и внешние судьбы земель-княжений и борьбу с ними князей «самовластцев». Борьба эта успешнее на севере и дает более прочные результаты, но и тут не приходится говорить о падении политического преобладания «руководящих классов местного общества». Наконец, в стремлении к «подчинению младших родичей, как подручников, старшему князю государю-самовластцу» Андрей Боголюбский и Всеволод Юрьевич идут по следам Владимира Мономаха и Мстислава Владимировича, осуществляя исконную тенденцию старейшинства «в отца место». Князья русского северо-востока сохранили единство своего «великого княжения», построенного на традиционной основе, до грозной годины татарского нашествия98; пережило оно и эту грозу.

В изучении «владельческих отношений потомков Всеволода» В.О. Ключевский, следуя точке зрения, установленной С.М. Соловьевым, считал возможным «забыть на некоторое время, что, прежде чем сошло со сцены первое поколение Всеволодовичей, Русь была завоевана татарами». По его мнению, «явления, которые мы наблюдаем в Суздальской земле после этого разгрома, последовательно, без перерыва, развиваются из условий, начавших действовать еще до разгрома в XII в.»99.

В этом суждении сказалось прямолинейное понимание идеи «органического» развития, характерное не для В.О. Ключевского, а для «юридической школы»; ее своеобразный социологический догматизм ведет к изучению эволюции форм и начал политического строя вне связи с общими условиями политической жизни. А между тем общие условия так глубоко изменились для всего Русского Севера после татарского разгрома и утверждения владычества Золотой Орды, что не могло это изменение не повлиять весьма сильно на уклад внутренних и внешних отношений Великороссии, а стало быть, на деятельность ее правящих сил и тем самым на их строй и положение в великорусской среде. Припомним общеизвестные факты.

Образование Золотоордынского царства подорвало булгарские отношения Суздальщины и если не совсем парализовало, то изменило резко к худшему условия поволжской торговли100. Боевое наступление и колонизационное расширение Великороссии на восток надолго остановлены. Наглядным признаком значительного обеднения Суздальщины в XIII в. является судьба ее церковного строительства: оно настолько заглохло, что «строительные традиции владимиро-суздальской архитектуры были уже прочно забыты» к тому времени, когда в Москве возникли попытки их возрождения101. Связи с Поднепровьем почти вовсе оборваны, хотя и поддерживаются сношения с Юго-Западной Русью. Южный Переяславль исчез с исторической сцены; Черниговщина, погруженная в процесс быстрого распада, стоит – до поры до времени – вне суздальских интересов. Общее сужение кругозора и стеснение активной деятельности – необходимая предпосылка для изучения политического распада и измельчания внутренней жизни Русского Северо-Востока. В стесненных условиях, подрывавших постановку более широких задач деятельности, падает значение владимирского великого княжения, слабеет централизующая политическую жизнь Суздальщины, власть великих князей. На западе крепнет независимость Новгорода; несмотря на все усилия «низовских» князей поддержать там свою власть, замирает на время их наступление к северу и северо-востоку, и Новгород не испытывает, как прежде, постоянного утеснения своих путей и даней. Время великих князей – Ярослава Всеволодовича, его сыновей и внуков – сложный период заката силы великого княжения владимирского. Постепенно назревает агония великокняжеской власти старого типа; агония эта вызвана упадком интересов, которые питали потребность объединения, давлением татарской власти, усилением самостоятельности Великого Новгорода. Эти явления вырывали у владимирских великих князей почву для усиления своей власти над младшими князьями и ее оправдания широкой политикой, которая была бы делом всей Северной Руси и питалась бы общими интересами Великороссии.

Мы почти лишены возможности учесть реальные последствия Батыева погрома. Его удары были направлены преимущественно на города; но и сельское население, поскольку не успевало укрыться в лесах, шло в полон, гибло от избиений, теряло скот и имущество, теряло кров в пожарах. «Несть ни места, ни вси, ни сел тацех редко, идеже не воеваша в Суздальской земли» татарские загоны, твердят летописцы. Разорение было огромно. Но, как обычно бывает, единовременный, хотя и весьма тяжкий удар загладился бы сам по себе сравнительно скоро. Тяжело легла на Великороссию с 40-х гг. XIII в. ордынская власть. Тяжкую память о ней наши источники усердно затушевывают. Однако надо признать, что в первое время она была много ближе и тягостнее для великорусской жизни, чем мы ее себе обычно представляем. По стольным городам водворились татарские баскаки с воинской силой, чтобы держать в повиновении князей и народ и обеспечить сбор дани102. В орде русские княжества ведались даругами, чьи наезды на Русь, как и других «послов» ханских, были и разорительны, и унизительны. Тяжкий произвол чужой и чуждой власти навис над Северо-Восточной Русью. Попытки сопротивления насильникам, вспыхивавшие в 50-х и в 60-х гг. XIII в. вызывали новые наезды и суровые репрессии. Руси пришлось смириться перед властью хана и приспособиться к новым отношениям. Давление новых условий сказывается на судьбе Ярослава Всеволодовича и на деятельности Александра Ярославича.

Только что схлынула к югу татарская сила. Ярослав занял великое княжение после брата, погибшего на р. Сити, и тотчас вступает на прежние пути великокняжеской политики. В 1239 г. Ярослав защищает Смоленск от Литвы и водворяет на смоленском княжении местного вотчича – Всеволода Мстиславича. Защита западных пределов лежит на сыне Ярослава Александре. В 1239 г. он с новгородцами строит город на р. Шелони, победоносно отражает в 1240 г. нападение шведов, в 1242 г. – набег на Псков немецких рыцарей. Подобно прежней деятельности Ярослава, новгородского князя, эта западная борьба Александра является проявлением политики владимирских великих князей. Дорожа «низовской» обороной, новгородцы тяготились неизбежным при таких условиях усилением своей зависимости от княжеской власти. Но в трудную годину выхода не было. Когда Александр, «распревся с новгородци», ушел в 1241 г. «со всем двором своим» из Новгорода в Переяславль, новгородцы тотчас послали к Ярославу просить у него сына на княжение; великий князь «дасть им сына своего князя Андрея», но они новым челобитием просили прислать Александра, устрашенные набегом Литвы, немцев и чуди; «великий же князь Ярослав дасть им сына своего Александра опять». На оборону Пскова Александр идет, «поим с собою брата своего и вся воя своя». Так, и в 1245 г., когда Литва совершила набег на окрестности Торжка и Бежицы, против них спешат не только новоторжская и новгородская рати, но и «низовские» воеводы с тверичами и дмитровцами, а довершает победу Александр Ярославич, отпустив новгородскую рать, «своим двором»103.

Осенью 1242 г. (в конце 6750 – начале 6751 г.) врезывается в судьбы Великороссии новая сила – татарская власть. Ханский посол потребовал приезда Ярослава Всеволодовича на поклон хану Батыю в Золотую Орду; «и прииде пожалован»: хан признал за ним, по сообщению наших летописей, старейшинство над всеми князьями Русской земли. Ярослав ездил в Орду с сыном Константином, которому пришлось, по ханскому приказу, ехать в далекую Монголию на поклон великому хану. По возвращении Константина в 1245 г. Ярославу пришлось опять ехать к Батыю, а из Орды – в Монголию, где он «многое истомление подъят» и на обратном пути умер «нужною смертью».

Новое основание княжеского права – ханское пожалование – коснулось не одного владимирского княжения. По возвращении из Орды великого князя Ярослава и, вероятно, в силу привезенных им ханских распоряжений поехали в Орду «про свою отчину» князья – потомки Константина Всеволодовича – Владимир Константинович, два Васильевича – Борис и Глеб и Всеволодович Василий; Батый утвердил их отчинные права: отпустил их, «расудив им когождо в свою отчину»104. Во вторую ордынскую поездку в. к. Ярослав отправился «со своею братею и с сыновци», а вернулись «из Татар в свою отчину» его братья – Святослав и Иван с племянниками; Ярослав же был послан Батыем в Монголию, в путешествие, стоившее ему жизни105.

Батый утвердил внутренний распорядок княжеского владения среди русских князей. Для Константиновичей их вотчиной были владения отца, который перед кончиной (1218 г.) дал сыну Васильку Ростов, а Всеволоду – Ярославль106; о каком-либо наделении младшего – Владимира – нет упоминаний в наших источниках107; позднее видим его князем в Угличе. При в. к. Юрии эти ростовские отчичи выступают «за один», втроем108. Василько и Всеволод погибли в татарское лихолетье, оставив малолетних сыновей: Василько княжичей Бориса и Глеба, Всеволод – Василия. Юные князья ездили в 1244 г. с дядей Владимиром Константиновичем в Орду «про свою отчину», и Батый, по характерному выражению летописца, «разсудил», чтобы каждый из них ехал в свою отчину. Лучше не придавать особого значения этому отдельному выражению109 и усмотреть в решении хана лишь утверждение status quo, согласно летописному тексту, который сообщает, что в «Ростове седоста Васильковичи Борис да Глеб на княжение»; еще до первой поездки в. к. Ярослава в Орду у нас нет сведений о спорности прав Васильковичей на Ростов110, за ними признано их вотчинное право; как признавалось оно в старину за «Рогволожими внуками» на Полоцк или за Ольговичами на Чернигов. Василий Всеволодович остался при своем Ярославле; своеобразной судьбы этого княжества по его смерти (умер в 1249 г.) придется коснуться ниже. Дядя этих князей, Владимир Константинович, который мог бы претендовать на старейшинство среди них, по-видимому, мирится со скромным положением угличского князя111. Эта ветвь ростовского княжения сошла со сцены с Владимировыми сыновьями, и связь Углича с ростовской отчиной оказалась непорванной; эта отчина распадется, если не считать утраты Ярославля, только под московским давлением.

Младших сыновей – Святослава и Ивана – в. к. Всеволод Юрьевич поручил перед кончиной своей их брату Юрию. Юрий дал в 1212 г. Святославу Юрьев-Польский112, но о княжении Ивана Всеволодовича имеем лишь указание под 1238 г., что ему в. к. Ярослав дал Стародуб113. Эти княжения и стали вотчинами для потомства обоих князей.

Все остальные волости владимирского великого княжения – в руках в. к. Ярослава. Но в его власти и все княжеские силы великого княжения; владельческий раздел в эту пору еще не знаменует политического распада. Семена этого последнего в недрах владимирского великого княжества – те же, что в Киевской Руси времен сыновей и внуков старого Ярослава, а перевес великокняжеской силы над младшими князьями не меньше (скорее больше), чем во времена Мономаха и Мстислава Великого; и перед ханом Батыем в. к. Ярослав выступает как старейшина «всем князьям в русском языке»114, окруженный «братьями и сыновцами». Гарантия отдельных княжеских вотчин ханским пожалованием лишь утверждала права, признанные обычаями княжеского рода, и только в будущем грозила стать фактором политического упадка Владимирского великого княжества и поводом к усиленному вмешательству ханской власти в русские отношения115.

Стол владимирского княжения, с которым – со времен Всеволода Юрьевича – связано великокняжеское старейшинство, занял исключительное положение в ряду княжений Северной Руси, подобное тому, какое в старину занимал золотой стол киевский. В притязаниях на него сталкивались права на старейшинство в князьях русских с вотчинными воззрениями. Эта двойственность княжеских традиций и стремлений определила в значительной мере междукняжеские отношения по смерти Ярослава Всеволодовича. Бесспорной вотчиной его сыновей было только Переяславское княжество. Он получил его от отца еще при его жизни116, затем по его предсмертному ряду. «Летописец Переяславля Суздальского»117 поместил под 1213 г. рассказ о прибытии Ярослава в Переяславль с тем, что отец «дал» ему переяславцев, а его им «вдал на руце», и о том, как переяславцы ему крест целовали. Приходилось затем Ярославу княжить и в Новгороде, и в Рязани, но Переяславль неизменно ему «свой» город. Та же ближняя связь сохраняется и во время великого княжения Ярослава: в Переяславле княжит старший Ярославич Александр, и город остался вотчинным владением его потомков, именно старшей линии, перейдя к сыну его Дмитрию и внуку Ивану. Однако, как еще увидим, тесная и длительная связь переяславского стола с великим княжением наложила особую печать на отношения князей к Переяславлю и придало ему несколько исключительное значение. По выделении Ростова в отчину Константиновичей особую связь с великокняжеским столом сохранил из более значительных городов и Суздаль. Ярослав Всеволодович отдал его брату Святославу, но Суздаль не стал вотчиной для Святославичей, подобно Юрьеву-Польскому, по-видимому, Святослав его утратил вместе с великим княжением118, а сама передача Святославу Суздаля могла быть связана с рядом между братьями о будущей судьбе великокняжеского стола.

По смерти Ярослава «Святослав князь, сын Всеволоже, сяде в Володимери на столе отца своего, а сыновци свои посади по городам, якоже бе им отец урядил Ярослав». Однако Ярославичи не примирились с переходом Владимира и всего великого княжения к дяде Ярославу. Андрей Ярославич и вслед за ним Александр поехали в том же 1247 г. к хану Батыю, а хан послал их в Монголию «к Кановичам», наследникам великого хана. Святослав не дождался их возвращения на великом княжении; «сяде лето едино», и согнал его с владимирского стола третий Ярославич, Михаил Хоробрит.

По отрывочности дошедших до нас сведений об этой поре вопрос о ближайших мотивах смуты, о том, например, стоит ли она в связи с темной историей гибели Ярослава Всеволодовича, неразрешим, но предположительно, как выше было указано, такая связь представляется вероятной. Впрочем, даже признание этой вероятности мало чему помогает, раз мы не знаем существа разыгравшейся в Орде интриги и содержания двукратных переговоров Ярослава Всеволодовича с ханом Батыем. Одно лишь поведение сыновей Ярослава может навести на предположение, что, быть может, уже их отец, утвердив свое положение относительно Золотой Орды, сделал попытку установить преемство на владимирском столе в обход притязаний боковых линий за прямым своим потомством. Такие попытки – не новость в междукняжеских отношениях: если не вспоминать о старом Ярославе, примеры тому дают действия Владимира Мономаха, старшего Мономашича Мстислава, да и всей старшей линии Мономахова рода119. Как бы то ни было, таковы притязания самих Ярославичей. И они имели успех в несколько неожиданной (быть может, более неожиданной для нас, чем для них)120 форме. Дело, если судить буквально по летописной записи, какую дает нам Лаврентьевская летопись, решалось не в Золотой Орде, а при великоханском дворе. Хановичи «приказаша Олександрови Киев и всю Русскую землю, а Андрей сяде в Володимере на столе»121. Как представлялся этот раздел на деле, трудно угадать; видно только, что Новгород – под властью Александра, а Переяславль перешел от него к Андрею122. Поездка Святослава Всеволодовича в Орду, если она имела целью добывание великокняжеского стола, не привела ни к чему, ему пришлось доживать свой век в Юрьеве-Польском. Так сложилось положение на Руси в 1249 г. На следующий год прибыл в Суздальскую землю из Киева митрополит Кирилл и состоялась свадьба Андрея Ярославича с дочерью князя галицкого Даниила Романовича; совершив венчание, митрополит ездил и к Александру в Новгород. А то были годы, когда Даниил Галицкий «рать держаше с Куремсою»: в начале 50-х гг. XIII в. наблюдаем сближение между Южной и Северной Русью, которое нельзя не связать с планами борьбы Даниила против татар. Князь Андрей «здума со своими боярами бегати, нежели цесарем т.е. ханам служити», сообщает летописец под 1252 г., когда хан послал на Андрея рать свою с царевичем Неврюем. А в то же время «иде (Александр, князь новгородский), в татары, и отпустиша и с честею, давше ему старейшинство во всей братеи его»123. Александр не примкнул к замыслам брата, а поспешил в Орду, чтобы отклонить крушение своей власти и большую беду для Руси. Андрей, преследуемый татарами124, бежал в Новгород, а затем на время скрылся за морем, в Швеции. Александр Ярославич стал владимирским великим князем.

Волнения не утихли после бегства князя Андрея. Сквозь отрывочные записи, какие сохранили дошедшие до нас летописные своды, выступают черты напряженной тревоги и жажды противодействия, с какими Русь встретила первые моменты организации татарского владычества. С этими настроениями, а не с какими-либо междукняжескими счетами, правильнее связывать известие о том, что в начале 1254 г. тверской князь Ярослав, «оставя свою отчину», ушел «с боярами своими» в Ладогу и во Псков125. Осюда его призвали к себе новгородцы, выгнав из города Александрова сына Василия. Василий удержался в Торжке до прибытия великого князя Александра, и новгородцы смирились, приняли его снова на княжение126. Та черта этих волнений, что за Василия Александровича стояли бояре новгородские, а против него – черные люди, связывает их с дальнейшими событиями, когда на Русь явились татарские «численники». В татарское «число» были ими сперва положены Суздальская, Рязанская и Муромская земли, причем татары «ставиша десятники и сотники, и тысящники и темники». Затем пришел черед исчислению Новгородской земли. По первым же вестям об этом «мятошася людие через все лето в Новгороде», а когда в Новгород прибыл в. к. Александр с татарскими послами, из Новгорода бежал во Псков сын его Василий. Александр вывел сына из Пскова, сослал его «на Низ» и сурово покарал его советников, «кои князя Василия на зло повели»127. Однако новгородцы не допустили сбора «десятины и тамги»: «не яшася по то», хотя дали дары царю и послов отпустили с миром. Только через год страх нового татарского нашествия на Русь привел новгородцев к горькой покорности; и то «бысть мятеж велик в Новегороде», когда «раздвоишася людие и створиша супор: большие веляху меншим ятися по число, а они не хотяху»128. В. к. Александру пришлось дать стражу для охраны ордынских послов, но дело в конце концов уладилось: «окаянные» уехали «вземше число», а в. к. Александр посадил в Новгороде на княжение сына Дмитрия. Вскоре поднялось волнение против «насилия поганых» по городам Низовской земли: народное восстание выгнало из Владимира и Суздаля, Ярославля и Переяславля «бесермен» – откупщиков татарской дани и их сборщиков. В. к. Александр поспешил в Орду к хану, «дабы отмолил люди от беды». Энергия и власть великого князя удержали русских людей от безнадежной траты сил в разрозненных вспышках противодействия иноземному игу. Для этого пришлось преодолеть не только брожение народного негодования, но и глубокие разногласия в княжеской и боярской среде129. Александр провел свою ордынскую политику: и в отношениях Руси к власти хана – он подлинный великий князь всей Северной Руси130.

Таким же носителем великокняжеской власти видим Александра Ярославича и во внутренних делах Северной Руси, и в ее внешних отношениях. Его сын Василий отражает в 1253 г. набег Литвы на новгородские владения; в 1256 г. Александр, по вестям из Новгорода, что шведы ставят укрепления на р. Нарове, ходил «со всею силою, с новгородци и суждалецы» и «повоева Поморие все»; в тяжелую годину восстания против татар Александр, уезжая в Орду к хану, отправил брата Ярослава и сына Дмитрия и «все полки с ними» воевать вместе с новгородцами и союзной Литвой на Юрьев против немцев131. Неизбежная тягота борьбы с внешним врагом и невозможность вести ее на два фронта должны были сильно повлиять на политику Александра по отношению к татарам.

И внутри Владимирского великого княжения еще не видно черт политического распада. Ростовские князья, братья Васильковичи Константиновича, по смерти отца «седоста в Ростове на княжении»; с 1251 г. младший, Глеб, княжит на Белоозере, но этим не разбито единство ростовской отчины132. Князь Глеб участвует во всех ростовских делах нераздельно с братом, и только после его смерти (на ростовском княжении) настанет выделение Белозерского княжества из Ростовского в особую отчину Глебовичей, не без борьбы, однако, с Борисовичами, стоявшими за единство владения ею. Ростовские Васильковичи при в. к. Александре Ярославиче всецело его подручники. Они, видимо, сразу примкнули к его политике. Князь Борис был в Орде, когда там разыгралось трагическое дело Михаила Всеволодовича Черниговского, и вместе со своими боярами уговаривал Михаила «сотворите волю цареву». Глеб Василькович был первым из русских князей, который «оженися в Орде»133. Есть указание на особо близкое отношение Александра Невского к Васильковичам: с князем Борисом он посылает дары Улавчию, ордынскому временщику при хане Берке134, в Ростов едет из Новгорода, уладив тамошнюю смуту, поделиться успехом с епископом Кириллом и ростовскими князьями135.

Великий князь играет первую роль в делах ростовской епископии136. Ростовское княжество – лишь особый элемент в составе владимирского великого княжения.

Судьба Ярославля, который также входил в состав ростовской отчины Константиновичей и выпал на долю Всеволода Константиновича, а после его гибели в татарское лихолетье перешел к Всеволодовичу Василию, сложилась весьма своеобразно в момент кончины этого князя при владимирском княжении Андрея Ярославича137. Василий Всеволодович умер в 1249 г., оставив после себя вдову и дочь. Умер он во Владимире, где тогда же находились у князя Андрея в. к. Александр и ростовские князья. На этом съезде князей и было, по-видимому, решено оставить Ярославль с волостями за вдовой-княгиней Ксенией и ее дочкой Марией Васильевной. Быть может, тогда же намечено было обручение ярославской княжны с Ростиславичем Федором, который княжил в Можайске138, а благодаря этому браку «достася ему Ярославль». Это событие навсегда вырвало Ярославль из состава ростовской отчины. При в. к. Александре Ярославиче и много позже в Ярославле нет местной княжеской власти, которая играла бы более или менее заметную и самостоятельную роль, но нет и основания говорить о выходе Ярославля из прямой связи с великокняжеской властью139.

В Угличе сидят третьестепенными князьями сыновья Владимира Константиновича, на которых и угасла эта линия ростовских князей140.

Владельческое положение самого Александра Ярославича и его братьев было определено предсмертным рядом их отца: Святослав Всеволодович, заняв великое княжение, «сыновци свои посади по городам, якоже бе им отец урядил Ярослав»141. Мы не знаем содержания этого Ярославова уряженья, но предполагаем, что с ним совпадает распределение владений между Ярославичами при в. к. Ярославе, и позднее Александр на великом княжении сохраняет свое вотчинное отношение к Переяславлю, которое переходит и на его старшего сына, а в Переяславле он княжил еще при жизни отца. Есть основание признать, что Андрею Ярославичу назначены по ряду его отца Городец Поволжский и Нижний Новгород142, в 1256 г. сюда он вернулся как «в свою отчину», а в следующем получил ханское пожалование, стоившее в. к. Александру немалых даров ордынцу Улавчию и самому хану. Притом соглашение с братом придало к его владениям еще и Суздаль. Князь Андрей не играл при брате сколько-нибудь самостоятельной роли, ездил с ним в Орду и в Новгород, исчезая в среде окружающих в. к. Александра князей; он пережил брата лишь на несколько месяцев. То же самое можно сказать и о третьем Ярославиче – Ярославе. После бурных событий начала 50-х гг. XIII в. Ярослав княжит спокойно в Твери, едет в 1258 г. с Александром в Орду, идет в 1262 г. от него в поход на немцев143. В Костроме княжил Василий Ярославич, которому в год кончины в. к. Александра исполнилось лишь 22 года; на княжение в Галиче Мерянском умер в 1255 г. Константин Ярославич, ездивший от в. к. Ярослава Всеволодовича к великому хану в Монголию, а после него – его сын Давыд, о котором только и знаем, что скончался он в 1280 г., причем летопись называет его князем галицким и дмитровским144.

Существование всех этих княжеских владений по-прежнему не говорит еще о подлинном политическом распаде Владимирского великого княжества. Великий князь владимирский в эпоху Александра Ярославича Невского – единый и бесспорный представитель всей Северной Руси перед ордынской властью, защитник всех ее областей перед напором западных врагов, распорядитель всех ее боевых сил. Но на отдельных «волостях» великого княжества «княжат и владеют» местные князья, которые имеют на то право, не зависящее от воли великого князя, то «семейно-вотчинное» право, которое издревле составляло основной элемент «княжого права в Древней Руси». Это право вотчинное, наследственное, приобретено, в принципе, самим рождением и семейное, так как его существо в праве всех сыновей владетельного князя на отцовское наследие – общую этим сыновьям «отчину». Реализуется оно либо согласно ряду отца, который определяет, какую именно долю получит каждый из сыновей, либо – особенно для сыновей малолетних в момент отцовской кончины – их наделением по воле дяди или старшего брата, которому они отцом «приказаны» или даны «на руки». Доли князей-наследников в общей их отчине будут позднее называться «уделами» (XIII в. этого термина еще не знает), князья станут говорить о долях своих как об «уделах вотчины своее», но для данного времени ни в терминологии, ни в существе владельческих отношений князей не видно ничего принципиально нового сравнительно с основами «княжого права» в Киевской Руси. Вотчинные тенденции княжого владения еще слишком подчинены силе политического единства Великороссии, которое имело опору во власти владимирского великого князя, чтобы могла развернуться на их основе определенно иная система отношений. Время в. к. Александра Ярославича напоминает, однако, тот момент в истории Киевской Руси, когда во главе стояли Владимир Мономах и сын его Мстислав. При значительной силе объединяющей великокняжеской власти во внутреннем строе земли уже закреплены основы владельческого обособления сложившихся местных вотчинных княжений. Ростовские владения Константиновичей признаны особой наследственной владельческой единицей; определились вотчинные владения для всех князей Ярославичей и их потомства. И сам великий князь Александр, вотчич на Переяславле-Залесском, который один только и составляет отчину, в строгом смысле слова, его сыновей. Великокняжеская власть еще лишена надлежащей территориальной базы, ее главенство – чисто политическое, и в этом залог ее слабости и упадка. Внутренние силы страны организованы вне ее прямого воздействия по поместным княжествам и легко могут стать из опоры общей политики великорусских князей под главенством владимирского великого князя фактором разрушения этого главенства и всего объединения в условиях внутренней борьбы. По этому разрушительному пути и пойдет история Владимирского великого княжества после кончины в. к. Александра Ярославича. Давление татарского владычества, установившееся при его правлении с таким напряжением внутренних отношений Руси, несомненно, сыграло значительную роль в развитии упадка великокняжеской власти.

При великих князьях Ярославе Всеволодовиче и Александре Ярославиче лишь устанавливается татарское владычество над Северной Русью; утверждение определенных форм зависимости вызвало глубокий разлад в политических настроениях и княжеской, и общественной среды. Наши источники сохранили лишь несколько указаний на этот разлад, отрывочных и часто глухих намеков, но и по ним видно, какой он был острый и напряженный. Александру Ярославичу удалось его преодолеть и найти для того опору в части князей, духовенства и боярства. Но едва ли будет преувеличением сказать, что авторитет великокняжеской власти вышел из эпохи Александра Невского сильно расшатанным; Александр поддерживал его не только личной энергией и личным влиянием, но и страхом татарской кары и прямой опорой в татарской силе145. Над великокняжеской властью стала новая власть, чужая и чуждая, но формально признанная и обладавшая грозной реальной силой. Она стала постоянным фактором внутренних политических отношений Великороссии, настолько самостоятельным и обособленным от коренных элементов русского традиционного политического строя, что ее влияние могло быть использовано в борьбе политических сил как в пользу, так и против усиления великокняжеской власти.

То же можно сказать и о другой опоре владимирских великих князей – обладании Великим Новгородом. Обладание это – необходимый момент в их политике: великое княжение строилось, со времен Юрия Долгорукого, в непрерывной связи с борьбой за Новгород Великий. И книжники-летописцы, сохранившие запись: «Сяде по брате своем великом князе Александре Ярославиче на великом княжении в Володимери брат его князь велики Ярослав Ярославич и бысть князь велики Володимерский и Новогородский»146, были правы в своем понимании дела. Александр Ярославич укрепил, казалось, на прочнейшем основании эту связь Великого Новгорода с владимирским великим княжением, добился постоянного признания своей власти над Новгородом, держал его через сыновей, оборонял новгородские и псковские волости силами Низовской земли, сливая местную их политику в области внешних отношений с общими задачами великокняжеской власти. Его господство над Новгородом положило прочные основания традиции, что стол новгородского княжения – отчина для князей Низовской земли, но открыло, с другой стороны, возможность двоякого понимания этой традиции: отчичами стола новгородского могли выступать его сыновья, Александровичи; права на это княжение мог предъявить, а по существу реальных своих интересов не мог не предъявлять, каждый обладатель великокняжеского стола. Обладание княжой властью в Великом Новгороде стало самостоятельным фактором в борьбе за и против великокняжеской власти, открывая господину Великому Новгороду широкие перспективы как влияния на эту борьбу, так и развития в ее условиях своего «народоправства» путем закрепления за новгородцами вынужденных уступок со стороны княжеской власти.

Само основное значение великокняжеской власти – общее руководство политическими судьбами Великороссии и прежде всего ее самообороной от внешних врагов – стало падать под давлением новой политической обстановки, когда татарское владычество почти парализовало проявление великорусской энергии в наступлении к югу и востоку, а самооборону Великороссии поставило на этих пределах в новые, крайне тягостные условия мелкой пограничной борьбы. Настает период некоторого разобщения задач этой великорусской политики, что ведет к расстройству общего участия великорусских сил в их разрешении и организующего руководства ими. Функции великокняжеской власти дробятся и переходят по частям в руки тех или иных местных князей, а разрешение каких-либо вопросов, в которых заинтересованы все представители княжеской власти, достижимо только общими их соглашениями, при коих носитель великокняжеской власти не всегда даже первую роль играет (тем более что сплошь и рядом оказывается неустранимым вмешательство ордынской власти), или же путем вооруженной борьбы, прямых усобиц.

Все эти моменты политического упадка владимирского великого княжения развернулись с большей силой в последние десятилетия XIII в.

При рассмотрении этих событий внимание требует прежде всего само положение княжеского рода по отношению к преемству на великокняжеском столе. Это уже не род потомков Всеволода Юрьевича Большого Гнезда, отчичей всей Ростовско-Суздальской земли. Это – только Ярославичи, сыновья и внуки в. к. Ярослава Всеволодовича. Спор о старшинстве и власти идет только между ними, словно только им одним великое княжение – отчина и дедина. Такое сужение круга возможных претендентов на старейший стол не новость в древнерусских междукняжеских отношениях; и ранее – на Киевском Юге стремление ограничить этот круг пределами одной семьи возникало каждый раз, как на старшем столе появлялся сильный и деятельный князь. Но в данном случае дело представляется более сложным: крупная и яркая сила Александра Ярославича грозит преломить в сознании следующих поколений представление о преемстве потомков Ярослава Всеволодовича и выдвинуть новую тенденцию, новые притязания на исключительное преемство по линии Александра Невского и его потомков, помимо боковых линий Ярославова дома.

Впрочем, такие притязания Александровичей не могли проявиться с достаточной силой и определенностью сразу после его кончины. Старший из сыновей Александра, опальный Василий, исчезает с исторической сцены после злополучной для него катастрофы 1257 г.; дальнейшей судьбы его не знаем147. Второй, Дмитрий, был еще отроком и не мог по смерти отца удержаться в Новгороде, где жил номинальным представителем великокняжеской власти: новгородцы по первым же вестям о кончине в. к. Александра выслали его сына из города148.

Обстоятельства перехода великокняжеской власти к кн. Ярославу Ярославичу сильно запутаны в изложении наших летописных сводов. Но внимание к немногим точным датам149, какие можно установить, позволяет признать, что немедленно по смерти в. к. Александра «выгнаша новгородци князя Дмитрия Александровича из Новгорода, сдумавше с посадником с Михаилом», и «послаша по князя Ярослава Ярославича», а 27 января 1263 г. «посадиша его на столе»150. К этому моменту естественно приурочить и заключение первого из договоров Великого Новгорода с князем Ярославом Ярославичем151. Новгородцы использовали благоприятный момент для закрепления в форме письменного договора той «старины и пошлины», которая во многом терпела, по утверждению договорной грамоты, от «насилья на Новгороде», какое «деял» Александр Ярославин, от чего Ярослав должен впредь «отступиться»152. Новгородцы добиваются, возможно, прочных гарантий своей политической свободы, построенной на все расширяющемся «народоправстве», и все крепнущей связанности действий княжеской власти обычно правовой «стариной и пошлиной» Великого Новгорода. С другой стороны, договорная грамота вскрывает (в своей заключительной части) значение тех торговых интересов, какие склоняли новгородцев искать не ослабление, а укрепление связи Великого Новгорода с великим княжением.

Момент, благоприятный для этой новгородской политики, был создан вокняжением в Новгороде князя Ярослава ранее, чем он стал великим князем; все его поведение показывает, что он нуждался в новгородской помощи и спешил утвердить за собой новгородское княжение в связи со стремлением к великокняжескому столу. Было ли причиной тому возможное соперничество старшего брата Андрея, которое Татищев построил как факт, или опасение притязаний Александровичей Невского, на что указывает связь призвания Ярослава с изгнанием из Новгорода князя Дмитрия Александровича, надо допустить, что новгородская помощь обеспечила успех Ярослава в Орде, как это не раз бывало и позднее с претендентами на великое княжение153.

Двойственное отношение Великого Новгорода к великокняжеской власти весьма сильно отразилось на деятельности великого князя Ярослава Ярославича. Крепнет в эту пору обособление Новгорода и Пскова как самостоятельных политических сил. У них своя политика по отношению к западным соседям, и великим князьям приходится все более считаться с нею, даже волей-неволей ей подчинять свои действия.

Бурные события 1263 г. и следующих годов в литовско-русских областях выдвинули самостоятельное значение Пскова и усилили его особую роль в западных отношениях Руси. В 1265 г. явился в Псков беглецом литовский князь Довмонт «со всем родом своим», стал организатором псковских боевых сил, вождем их борьбы с Литвой, руководителем местной псковской политики. Водворение в Пскове литовского князя поразило в. к. Ярослава; он спешит «со многою силою Низовскою» в Новгород, «хотя ити на Псков, на князя Доманта», но новгородцы «возбраниша ему, глаголюще: оли, княже, тебе с нами уведався тоже поехати на Псков». Успешные боевые действия Довмонта увлекли новгородцев; помимо великого князя, они рвутся к активным, наступательным действиям и, видимо, находят сочувствие в младших князьях, прежде всего в Дмитрии Александровиче154, которому и выпала роль продолжателя отцовских подвигов. После целого года смут новгородцы добились, помимо великого князя, организации большого похода русских князей на Раковор под руководством переяславского князя Дмитрия Александровича155. Битва под Раковором была удачна, но стоила больших потерь, а главное, не дала никаких результатов, кроме озлобления соседей. Немцы не замедлили ответить набегом на Псков, а с русской стороны боевая энергия угасла, князья разъехались, не учинив, подобно тому как в 1228 г.156, мира и «никакого добра». Создалось положение, из которого не было выхода без обращения к великому князю. И после долгих раздоров и сношений с в. к. Ярославом новгородцы вынуждены передать свое дело в его руки. Ярослав добился смены нескольких должностных лиц, избрания тысяцким своего кандидата и тогда только призвал «низовские» полки и татарскую помощь, чем принудил немцев вернуть весь полон и «отступиться всей Неровы»157. Восстановление руководящей роли великого князя во внешней политике Великого Новгорода соединено с попыткой Ярослава заново усилить свою власть и в делах внутреннего управления; он стал поступать в Новгород как вотчинный владелец, не считаясь ни с новгородской «пошлиной», ни с торговыми отношениями Великого Новгорода158. Ярослав лично долго пробыл в Новгороде, на Городище, но в 1269/70 г. поднялся «мятеж» в Новгороде, «хотяще князя Ярослава изгнати из града»; его сторонников били и грабили, а к князю послали, «исписав на грамоту всю обиду его», с требованием, чтобы он пошел прочь из Новгорода, «а мы себе добудем князя», и настояли на отъезде в. к. Ярослава с Городища, хотя, по летописным сообщениям, он заявил новгородскому вечу через сына Святослава и боярина Андрея Воротиславича готовность «лишиться» всех незаконных захватов и целовать крест «на всей воле новгородской». У новгородцев был готов кандидат на стол их княжения: князь Дмитрий Александрович, но он уклонился от соперничества с дядей, а когда Ярослав «нача полки копите на Великий Новгород», призывая и татар в помощь, князь Дмитрий повел своих переяславцев против Новгорода по зову великого князя. Однако за Новгород вступился второй Ярославич – Василий159; Василий поехал в Орду с новгородскими послами и «возврати рать татарскую», убедив хана, что «новгородци пред Ярославом правы»160. В. к. Ярослав не смог смирить новгородцев силою, вынужден был искать мира на всей воле новгородской под поручительством всех русских князей: новгородцы подняли на защиту все пригороды и волости свои161. Потребовались увещательная грамота митрополита Кирилла к новгородцам и его поручительство за великого князя, чтобы привести их к примирению с в. к. Ярославом162.

Эти новгородские дела за время великого княжения Ярослава Ярославича заслуживали подробного обзора по их показательности для упадка великокняжеского авторитета. Опора, какую великий князь искал во власти ордынского хана, оказалась «палкой о двух концах»; хан – в положении верховного судьи русских отношений – признал новгородцев правыми перед великим князем по представлению их послов и князя Василия Ярославича. Необходимость для «великого княжения владимирского и новгородского» обладания Великим Новгородом возвышала значение Новгорода в общерусских делах163. В ту пору широкое развитие новгородской торговли давало руководящим сферам господина Великого Новгорода значительные материальные средства; эти сферы приобретали особый вес в Орде и у князей, а с другой стороны, усилилось самостоятельное, даже решительное значение новгородских и псковских интересов в вопросах западной великорусской политики. Зависимость великого князя от ордынской власти и новгородской силы ослабляла его авторитет по отношению к другим князьям, которые могли искать и искали самостоятельных связей и с той и с другой стороны ради собственной выгоды и честолюбивых стремлений.

Эти общие черты политического положения Великороссии в последние десятилетия XIII в. создавали весьма благоприятную почву для развития княжеского владельческого сепаратизма в ущерб объединению всей Великороссии под общей властью владимирского великого князя. Строго говоря, у нас нет достаточных оснований, чтобы сказать про самого в. к. Ярослава Ярославича, что его главная опора не столько великое княжение, сколько его вотчинные тверские владения; в роли его подручников видим князя Юрия Андреевича Суздальского, Глеба Смоленского, вероятно, и других младших – ростовских, ярославского, в составе «низовской» его рати. Однако брат его Василий Ярославич и племянник Дмитрий Александрович ведут свою политику, подрывая великокняжеский авторитет и в Орде, и в Новгороде Великом, и в своей княжеской среде164.

Князь Василий Ярославич остановил наступление Ярослава на Новгород – ходатайством за новгородцев перед ханом и свидетельством в их пользу. Осторожное поведение князя Дмитрия Александровича объясняется, быть может, тем, что у в. к. Ярослава было от хана разрешение смирить Новгород. Но возможен, кроме того, и иной мотив; есть указание на то, что в. к. Ярослав стремился примирить с собой Александровичей и иметь их на своей стороне. Выше мы видели, что он в 1265 г. в «Новегороде остави князя Дмитрия Александровича», княжевшего там при отце и ради призвания Ярослава на новгородское княжение оттуда изгнанного; а затем послал ему в помощь свои полки для новгородского похода, затеянного против его воли. С другой стороны, младший Александрович, Андрей, княжил на Городце Поволжском и Нижнем Новгороде165, что могло произойти только по соглашению с великим князем166.

Вся деятельность Ярослава Ярославича – борьба за сохранение подлинной силы великокняжеской власти; не видно в этой деятельности «вотчинного владельца» Тверской земли, хотя Ярослав – тверской князь – сохраняет Тверь как личное княжое владение, и по занятии великокняжеского стола, а после его кончины (в 1271 г.) тверской отчиной владеют его сыновья Святослав и Михаил. Единственная подлинно «тверская» черта в биографии в. к. Ярослава Ярославича – его погребение в Тверском храме Св. Козьмы и Дамиана; Ярослав скончался на пути из Орды, и его тело повезли хоронить не во Владимир, а в Тверь167. Сообщив о кончине в. к. Ярослава, летописные своды пишут по старому шаблону: «Того же лета сяде в Володимери на столе князь Василей Ярославин Костромский и бысть князь великий Володимерскмй и Новгородцкий»168. На деле произошло нечто иное169. Василий Ярославич, по-видимому, обеспечил себе ярлык на великое княжение тотчас после смерти брата170 и поспешил занять великокняжеский стол и стольный Владимир, но тут узнал о сношениях князя Дмитрия Александровича с Великим Новгородом и отправил туда своих послов171, а когда новгородцы «яшася за князя Дмитрия», сделал, по-видимому, попытку перехватить его по дороге к Новгороду172, но не успел, и князь Дмитрий «сяде на столе» в Новгороде. Тогда Василий захватил Торжок, посадил там своих наместников, вернулся во Владимир и подготовил новый поход на Новгород – одновременно из Владимира, откуда выступил сам великий князь с владимирским «великим баскаком» и «многими татарами царевыми», и из Твери, откуда пошел на новгородские волости Святослав Ярославич (то же с «татарами царевыми»)173. Однако и на этот раз дело свелось к разорению новгородских волостей. В. к. Василий вернулся во Владимир и распорядился захватом всех новгородских купцов с их товарами во Владимире, Твери и Костроме; началась обычная при разрыве с великими князьями дороговизна хлеба в Новгороде. Князь Дмитрий Александрович сделал попытку организовать отпор «всею областью новгородскою», но рать дошла только до Торжка, где засели наместники великого князя, и стала тут вечем, которое решило «отметатися» от князя Дмитрия, а звать на княжение великого князя. Князь Дмитрий ушел от них в свой Переяславль, а в Новгороде «посадили на столе» в. к. Василия174.

Кратковременное великое княжение Василия Ярославича (ум. 1276 г.) – бледная страница в летописной традиции, ничем характерным не отмеченная, кроме новгородских дел175.

С в. к. Василием Ярославичем сошло с исторической сцены старшее поколение князей. Это знаменательный момент в схеме С.М. Соловьева. «Мы достигли того времени, когда прежние понятия о праве старшинства исчезают; великие князья показывают ясно, что они добиваются не старшинства, но силы. Каждый князь, получив область Владимирскую, старается увеличить свою собственность за счет других княжеств. Но когда преобладание понятия о собственности, отдельности владения заставляло каждого великого князя заботиться только о самом себе, то все остальные князья не могут уже более доверять родственной связи, должны также заботиться о самих себе, всеми средствами должны стараться приобрести силу, потому что им оставался выбор: либо быть жертвой сильнейшего, либо других сделать жертвами своей силы. Вот почему мы видим теперь восстание князей на великого, с попранием всех старинных прав, родовых отношений»176.

Основной мотив княжеских усобиц — «недоверчивость князей к великому князю владимирскому, постоянное нерасположение их к каждому князю, присоединявшему к своему уделу Владимирскую область»177.

Вдумчивая наблюдательность С.М. Соловьева метко выдвинула характернейшую черту событий, разыгравшихся в последнее десятилетие XIII и первое XIV в.: союзы младших князей между собою и с Новгородом Великим против носителей великокняжеского титула и великокняжеских притязаний. Но предвзятая теория междукняжеских отношений внесла в объяснение этого наблюдения черты, не оправдываемые данными наших источников и не соответствующие изучаемой исторической действительности178.

Необходимо продолжить обзор хода событий, потрясших в эту пору всю политическую жизнь Великороссии. По смерти в. к. Василия прежний соперник обоих дядей, Ярослава и Василия, переяславский князь Дмитрий Александрович мог беспрепятственно занять оба стола великого княжения «владимирского и новгородского» и «сяде на столе» сперва во Владимире, затем и в Великом Новгороде179. В духе прежних своих выступлений он энергично действует в северо-западных пределах. В первую же зиму своего княжения совершает «с новгородцами и со всею низовскою землею» поход на корелу180, а в следующем году ставит новое укрепление – город Копорье, который он еще через год «обложи камень»181. Как бывало и при Александре Ярославиче, усиленная военная деятельность великого князя в новгородских пределах не замедлила вызвать столкновение между ним и новгородцами из-за нарушения новгородской «старины и пошлины» и противодействия новгородцев властному князю. В 1280 г. новгородский архиепископ Климент едет к великому князю во Владимир послом от Великого Новгорода «о миру», но Дмитрий все-таки пошел на Новгород ратью «с братею своею» и, только «повоевав многы волости Новгородские», заключил мир с новгородцами182.

Смута началась с того, что брат Дмитрия Андрей Александрович «испроси себе княжение великое под братом своим старейшим» у хана и «приводе с собой рать татарскую»183. Летописные своды сохранили лишь один мотив, поясняющий поступок кн. Андрея: происки бояр – «боярина его Семена Тонглиевича и иных коромольников». С.М. Соловьев отождествил, вслед за Карамзиным, этого Семена Тонглиевича с костромским боярином Семеном, воеводой в. к. Василия Ярославича, который сыграл такую видную роль во враждебных действиях своего князя против Дмитрия Александровича; этим отождествлением, которое надо признать весьма вероятным184, устанавливается связь между борьбой против Дмитрия его дяди Василия Ярославича и восстанием на него же брата Андрея. Не личные мотивы князей, а настроения и тенденции окружавшего их боярства дали бы нам полное понимание событий. Но летописи заняты только князьями и дают лишь случайные (и тем более ценные) намеки на значение боярских влияний в междукняжеских отношениях и политике носителей княжой власти.

Приход князя Андрея с ханским ярлыком и татарским войском сплотил вокруг него русских князей. Дмитрий Александрович бежал из Переяславля «в мале дружине» к Великому Новгороду, однако здесь его не только не приняли, но встретили «всем полком», чтобы помешать ему засесть в Копорье, где были его наместники с гарнизоном185.

Кн. Дмитрию пришлось отказаться от этой мысли и идти, куда ему новгородцы «путе показаша», – по всей вероятности, во Псков186. В ту же зиму прибыл в Новгород князь Андрей Александрович и «сяде на столе»187; он был еще в Новгороде, когда кн. Дмитрий пробрался в Переяславль188, готовя новую борьбу. С опаской от брата вернулся в. к. Андрей во Владимир, сопровождаемый новгородцами, и поспешил на Городец в Орду. Посадник Семен Михайлович, обеспечив Андрею безопасное возвращение из Новгорода, занял «засадою» Торжок и не допустил его захвата наместниками кн. Дмитрия, а Новгород обеспечил продовольствием на случай неудачи в обороне Торжка. Однако поворот отношений в пользу кн. Дмитрия уже намечен. Ему удалось собрать достаточные силы, чтобы встретить под Дмитровом тверскую рать князя Святослава Ярославича, московскую князя Даниила Александровича и войска Великого Новгорода и склонить противников к миру. Новые татарские силы, какие привел на него брат Андрей, принесли только разорение земле, но не укрепили великого княжения за Андреем. Кн. Дмитрий ушел в Орду к Ногаю и, вероятно, заручился помощью ногайских татар против золотоордынских союзников Андрея. Его возвращение сопровождается примирением братьев, несмотря на противодействие новгородцев: князья русские перешли на сторону Дмитрия189, который отразил союзных Андрею татар190, принудил его уступить себе и великое княжение, и стол Великого Новгорода, а затем расправился с его боярами: Семена Тонглиевича велел убить, других «изымал».

Однако ему не удалось закрепить свой успех на сколько-нибудь прочных основаниях и восстановить авторитет великокняжеской власти, расшатанный усобицей, разорительной для страны, злобной и суетливой, и еще более – поруганный татарским засильем при постоянном княжеском искательстве в Орде перед ханом, ее вельможами, баскаками и послами. Юный тверской князь «не вьсхоте, Михаил Тверской, поклонится великому князю Дмитрию и нача наряжати полки»191 и встретил у Кашина рать в. к. Дмитрия, который шел на него с братьями, с ростовским князем и с новгородским полком; но мир был заключен без боя192. Однако напряженность междукняжеских отношений и вражда к в. к. Дмитрию не улеглись и на этом мире, а смуты в Орде, где шла своя борьба за ханскую власть, создавали удобную почву для княжеских интриг и происков. В 1293 г. кн. Андрей Александрович поехал в Орду с жалобами на старшего брата, и его поддержали другие князья193. Хан Тохта дал Андрею свою рать на в. к. Дмитрия с братом своим Дюденем. И снова «замятеся вся земля Суздальская». В. к. Дмитрий бежал в Псков, татары, водворяя нового великого князя, пограбили Владимир и еще 14 городов, а Великий Новгород отклонил их дарами от разорения своих волостей и похода на Псков. Князь Андрей занял новгородское княжение, а кн. Федор Ростиславич – переяславское. Но изгнанный Дмитрий нашел опору в Твери. Туда он перебрался из Пскова и оттуда вел переговоры с братом. Переговоры кончились миром, условий которого мы в точности не знаем, но княжич Иван Дмитриевич получил Кострому, а Федор Ростиславич покинул Переяславль, разорив его пожаром: в Переяславль ехал из Твери кн. Дмитрий, да по дороге разболелся и умер194 в 1294 г.

Стол великого княжения занял Андрей Александрович. Его великое княжение полно раздоров; основной их мотив – спор о владении Переяславлем, а действующие силы – Тверь и Москва. Выступление этих «младших» городов как самостоятельных политических сил вскрывает значительность внутренних изменений, которые назрели в жизни Великороссии под оболочкой старой организации Владимирского великого княжества, разлагавшейся в смутах.

Кажутся бесспорными вотчинные притязания на Переяславль именно старшей линии Александровичей Невского. Однако в его судьбах определенно и ярко выступают две иные черты тех же традиций «княжого права», которыми создавались и эти притязания. Переяславль – отчинный город для всех Александровичей, – а возможен спор о том, принадлежал ли он в. к. Дмитрию «в вотчину» или как старейший во всей братьи – Александровичах Невского. А это создавало связь Переяславля с великим княжением, поддержанную другим, еще более важным стремлением отстоять за Александровичами преимущественное отчинное притязание на само владимирское великое княжение.

Князь Андрей Александрович отнимает – ханской милостью и вооруженной силой – у брата Дмитрия и стол великого княжения, и Великий Новгород, отнимает и Переяславль, который пытается передать, по своей воле, союзнику Федору Ростиславичу. Все в его действиях с традиционной точки зрения произвол – насилие, интрига, так как он «выбивает из земли» старшего брата, но совокупность его целей и домогательств не выходит, по-видимому, за круг обычных представлений о великокняжеской власти.

Вторично князь Андрей «сел» на великом княжении уже после смерти брата; эта смерть делала только что заключенное с ним соглашение политически излишним, и новый великий князь, съездив в Орду, снова подымает вопрос о Переяславле, и снова «бысть нелюбие межи князей русских». На этот раз видим попытку разрешить «нелюбие» на княжеском съезде, который в одном летописном тексте характерно назван «разъездом в Володимери». По одну сторону стали в. к. Андрей с князьями Федором Ростиславичем и Константином Борисовичем, а по другую – Переяславский отчич Иван Дмитриевич с московским князем Даниилом Александровичем и тверским Михаилом Ярославичем, а с ними в «Переяславци с единого»195. Бурный «разъезд»196 в присутствии ханских послов кончился соглашением при посредничестве епископов владимирского Симеона и сарского Измаила, и князья разъехались «кождо во свояси». Но в. к. Андрей не примирился с таким соглашением, а стал собирать полки, чтобы идти на Переяславль; князь же Иван Дмитриевич поспешил в Орду – закрепить решением ханской власти свое отчинное право, а защиту своей отчины поручил Михаилу Тверскому и Даниилу Московскому; они стали с войском у Юрьева, не дали в. к. Андрею подступить к Переяславлю и принудили его «смириться» с ними197. Несмотря на совместные действия тверского и московского князей для обороны Переяславля от великокняжеских покушений Андрея Александровича, весьма вероятно, что уже намечались поводы их близкого соперничества, вскоре разразившегося упорной борьбой за господство над всей Великороссией. На съезде князей198 в 1301 г. у Дмитрова князья «взяша мир межи собою», но «Михаил с Иваном не докончали межи собою»199; по-видимому, вопрос о дальнейших судьбах Переяславля был тут уже поставлен и вызвал разногласия прежних союзников. Весной 1302 г. умер переяславский князь Иван Дмитриевич; в. к. Андрей поспешил занять Переяславль своими наместниками, но князь Даниил Александрович «посла наместникы своа в Переяславль, а княжь Андреевы намесници збежаша». Занятие Переяславля кн. Даниилом Александровичем было подготовлено и обусловлено предсмертными действиями кн. Ивана, то или иное понимание которых весьма существенно для определения основ «княжого права» данной эпохи.

Старейшей формулой летописной записи надо признать ту, что сохранилась в харатейной Троицкой летописи: кн. Иван Дмитриевич «благослови в свое место князя Данила»200. В силу такого благословения «сяде Данило на Переяславли»201 и водворил в Переяславле своих наместников. Даниил стал князем переяславским. В упоминании о том, как на Дмитровском съезде 1301 г. выступали «переяславци с единого» и как после кончины кн. Даниила (в марте 1303 г.) «переяславци яшася за сына его за князя за Юрья и не пустиша его и на погребение отче»202, видим указание на участие переяславцев не только в обряде его посажение на стол переяславского княжения, но и в самом укреплении его притязаний на это княжение.

Однако созданы эти притязания кн. Даниила на Переяславль благословением его «в свое место» князем Иваном: пример так называемой номинации предшественником преемника (аналогичной и благословению, какое давали митрополиты, по соглашению с великими князьями, желательным кандидатам на митрополию), какие бывали и в Киевской Руси203.

Этим еще не были исчерпаны правовые моменты, необходимые для утверждения Даниила на переяславском княжении: нужны были признания со стороны великого князя и остальных князей и санкция хана. Кн. Даниил этого не успел добиться. Но в 1308 г., когда князь Андрей Александрович вернулся из Орды с ханскими послами, в Переяславле был съезд, на котором присутствовали «царевы послы», в. к. Андрей с митрополитом Максимом, князья Юрий и Иван Даниловичи и «вси князи». «И ту чли грамоты, царевы ярлыки», а закончился съезд на том, что «князь Юрий прия любовь и взя себе Переяславль»204. Вся обстановка этого дела была бы, по существу, вполне понятна южнорусскому князю XII в., и протекало оно в обычных, традиционных формах междукняжеских отношений205.

Лишь по смерти в. к. Андрея Александровича (летом 1304 г.) разыгрались события, которые знаменательны как своего рода перелом в политической истории Великороссии. А время борьбы братьев Александра Невского за власть можно назвать весьма скудным по историческому содержанию пережитых Великороссией событий. Личная борьба князей-братьев и скрытая за ней борьба боярских групп – только симптомы разложения и упадка старой великокняжеской власти владимирских князей. Дмитрий и Андрей Александровичи борются за обладание этой старой великокняжеской властью, построенной на обладании стольным княжением во Владимире и в Великом Новгороде и на первенстве великого князя среди князей Северной Руси. Поскольку их деятельность не поглощена усобицами, происками в Орде, междукняжескими переговорами и спорами, она носит характер прямого продолжения, хотя скудного силами и бедного результатами, великокняжеской деятельности Александра Невского и старших Ярославичей. Мы видели в. к. Дмитрия Александровича, который и при жизни дяди Ярослава пытался идти по следам отца – в походе на корелу «с низовцами и с новгородци», в строительстве крепости Копорья, столь важного для боевой обороны новгородских пределов, что дорожить им будут и московские государи; его воеводы и позже приходили на помощь новгородцам206. Ослабление великокняжеской защиты новгородских пределов, неизбежное в эпоху внутренних смут и татарского засилья, открывало все более широкие возможности шведскому наступлению на спорные земли207. Новгородцы все более чувствуют себя покинутыми на собственные силы208. Но это только вопрос факта; ни новгородцы, ни великие князья не теряют из виду «общерусского» характера этой западной борьбы, и в. к. Андрей, по мере сил и возможностей, принимает в ней участие, то организуя поход с новгородским полком помощи брянскому князю Роману Глебовичу209, то отпор шведскому укреплению на берегах Невы210. Ни в чем не видно на всей борьбе и деятельности князей Дмитрия и Андрея, чтобы они, «получив Владимирскую область, старались увеличить свою собственность за счет других княжеств». На великом княжении Дмитрий не более «переяславский», а Андрей – не более «городецкий» князь, чем Ярослав был «тверским» или Василий «костромским»; и летописные тексты не подтверждают утверждения, что князь Андрей Александрович «жил в Городце и, будучи великим князем Владимирским, как Ярослав, жил в Твери, Василий в Костроме, Димитрий в Переяславле»211.

Однако при всей живучести «великокняжеских традиций» власть великих князей владимирских находилась в эпоху братьев и сыновей Александра Невского в состоянии все нарастающего упадка. Великокняжеским притязаниям старших Александровичей не соответствовали ни реальные их силы, ни подлинное значение в общей политической жизни Великороссии. Иллюстрировать помянутую «живучесть великокняжеских традиций» приходится фактами мелкими, немногочисленными попытками носителей великокняжеской власти действовать по-старому, в духе Александра Невского, притом попытками, которые не только не стоят на первом плане в суетливой и тревожной деятельности этих великих князей, но теряют смысл последовательной и выдержанной политики. И это не только потому, что сузился круг задач этой политики, что измельчали ее цели, что сведена она к поддержке слабеющей самозащиты на окраинах Великороссии, преимущественно (почти исключительно) западных; более роковой для исторических судеб великокняжеской власти, связанной со столом владимирского княжения, была потеря ею руководящего значения даже в тех действиях, какие были необходимы для этой самообороны Северной Руси от внешних опасностей. Новгород и Псков, некогда роптавшие на чрезмерную зависимость своих отношений к соседям от произвольного военно-политического хозяйничания владимирских великих князей на западных границах Великороссии, берут чем дальше, тем больше эту западную политику в свои руки, все повышая подлинно государственный характер своего местного «народоправства»; Псков почти вовсе ушел из-под влияния великокняжеской власти, входя все глубже в круг обособленных от великорусской жизни западнорусских, литовских и немецких отношений. Великий Новгород теснее соединен с Великороссией рядом экономических и политических связей; но и у него своя политика со шведами, датчанами и прибалтийскими немцами, с Литвой и Псковом, с Ордой и русскими князьями, которые в нем ищут влиятельного и богатого союзника не меньше, если не более, чем сам он нуждается в их воинском умении и «низовских» полках212; растет соответственно этому и политическая вольность господина Великого Новгорода и его влиятельная роль в разрешении внутренних столкновений во владимирском великом княжении из-за великокняжеской власти и ее отношений к местным владетельным князьям. Само развитие этих внутренних столкновений великорусского княжества свидетельствует о глубоком упадке великокняжеской власти, о потере ею значения существенного и необходимого политического центра каких-либо общих интересов Северной Руси. Эти столкновения быстро разрастаются в борьбу за владимирское наследство, в которой главными действующими силами будут Тверь и Москва. Но в чем же состояло это «владимирское наследство» и за что борются новые исторические силы?

Ослабленное и внутренне расшатанное Владимирское великое княжество сохранило до кончины в. к. Андрея Александровича старую политическую форму и основы старого внутреннего строя, как он определился со времени кончины Всеволода Юрьевича Большое Гнездо, а более устойчиво – с тех пор, как Святослав Всеволодович «сыновци свои посади по городам, якоже бе им отец урядил Ярослав»213.

Святослав, пишет С.М. Соловьев, «утвердил племянников своих, сыновей Ярослава, на уделах, данных им покойным великим князем», и поясняет: «Здесь впервые считаем себя вправе употребить это слово, означающее отдельное, выделенное владение, остающееся постоянно при одной княжеской линии, ибо прежние волости княжеские не были уделами, и древний летописец не знает этого слова»214. Но слова этого не знают ни летописные тексты, относящиеся к XIII в., ни какие-либо иные памятники письменности этого времени. А под понятие «отдельного, выделенного владения, остающегося постоянно при одной княжеской линии» подойдет целый ряд явлений княжеского владения в Киевской Руси, начиная с Полоцкого княжества, выделенного Владимиром Святым для сына Изяслава и оставшегося отчиной «Рогволожих внуков», но не подходит именно тот вид княжеского владения, какой в XIV в. и летописи, и княжеские грамоты называют уделами215. Обратимся к фактам.

На ростовском княжении сидели осиротевшие в татарское лихолетье Васильковичи, Борис и Глеб, как до того – старшее поколение ростовских отчичей – Константиновичи. В порядках ростовского княжого владения – первый наглядный пример владения отчиной по уделам. Константиновичам – Васильку и Всеволоду – отец назначил первому Ростов, второму Ярославль, а Владимир, быть может, тоже по ряду отца – князь углицкий; однако такое определение княжичам уделов в общей их отчине не делает их обособленными друг от друга «князьями-собственниками»: три Константиновича – ростовские князья и втроем выступают вместе представителями княжеской власти ростовского княжения216. Но уделы потомственны, а переход их к следующим поколениям неизбежно грозит – по мере ослабления семейных связей – разрушением единства общей отчины; владение ею по уделам легко может перейти в обособление ее частей как вотчин отдельных княжеских линий. Так, по смерти Всеволода Константиновича оторван от ростовской отчины Ярославль, правда, совсем не обычным путем, ибо по решению князей родичей не только оставлен за вдовой княгиней и ее дочерью217, но перешел затем к зятю, мужу этой Всеволодовны, князю Федору Ростиславичу и остался (1299 г.) особой вотчиной его сыновьям218. Углицкий удел остался после кончины старших братьев за кн. Владимиром Константиновичем, так как Ростов укреплен за Васильковичами, его племянниками; и тем не менее связь Углича с ростовской отчиной не утрачена: когда угасло потомство кн. Владимира на втором его сыне Романе (ум. 1285 г.), Углич вернулся во владение ростовских князей.

Собственно Ростовское княжество осталось за братьями Васильковичами, а внутри его наметился удел князя Глеба. Возможно, что летописная запись под 1251 г. «Поеха Глеб на Белоозеро в свою отчину» действительно означает переезд Глеба Васильковича из Ростова на княжение в Белоозеро. Однако он из-за этого не перестает быть ростовским князем, каким был вместе с братом и до того, хотя, быть может, Белоозеро и ранее считалось его уделом; кн. Глеб и впредь принимает вместе с братом участие во всех ростовских делах. В 1277 г., когда все русские князья были вызваны в Орду с военными дружинами для участия в ордынском походе на Ясов, князь Борис Васильевич умер, а Глеб вернулся на ростовское княжение один219. Он умер в следующем году, и тогда «по нем седости два князя в Ростове Дмитрий да Константин, Борисовы дети Васильковича»220. Для ростовского княжества настал критический момент: Белозерский удел грозил выделиться в особое вотчинное княжение Михаила Глебовича и его потомков. Одна только Никоновская летопись сообщает, что князь Михаил по смерти отца «сяде в вотчине его на Белоозере»221; другие своды прямо переходят к сообщению о ростовской смуте. Началась она с того, что «князь Дмитрий Борисович отьимал волости у князя Михаила Глебовича со грехом и неправдою великою»222. Через год поднялась «вражда и крамола» между братьями Борисовичами. Константин уехал во Владимир к в. к. Дмитрию Александровичу, а Дмитрий Борисович «нача рать совокупляти в Ростове блюдяся братьи»223. Великий князь на этот раз примирил Борисовичей, но не надолго. 1285 г. принес новый компромисс между ними; им досталось Углицкое княжество, когда угасла линия местных углицких князей, и Константиновичи «разделиста отчину свою» в ее новом, расширенном объеме224, притом так, что Дмитрий Борисович занял углицкое княжение, а Константин ростовское225. Такая комбинация не могла удовлетворить князя Дмитрия; он сближается с в. к. Дмитрием Александровичем, выдав дочь за его сына Ивана, входит в его планы, участвует в его походе на Тверь, а с этим связано известие, что он снова занял Ростов и «нача ведати всю свою отчину», очевидно – с поддержкой в. к. Дмитрия и татар226. Константину Борисовичу пришлось смириться и, видимо, остаться без самостоятельного владения, вторым ростовским князем при брате, после кончины которого в 1294 г. Константин занял стол ростовского княжения, посадив в Угличе сына Александра227.

Стол Суздальского княжения занимал после отца, кн. Андрея Ярославича, кн. Юрий Андреевич, но вся деятельность его, насколько она нам известна, принадлежала Великому Новгороду, под рукой великого князя; только последние годы жизни (ум. 1279 г.) провел он, видимо, в Суздале, так как об участии его в каких-либо делах этих лет не слышно; в суздальском соборе и погребен князь Юрий, а стол княжения перешел к его братьям, Михаилу, затем Василию, от которого и пошли позднейшие суздальские князья228.

Кроме этих вотчинных княжений остается упомянуть о Галицком, Стародубском, Юрьевском. Галичем владели по смерти кн. Константина Ярославича (ум. 1255 г.) его сыновья Давид (ум. 1280 г.) и Василий (упом. под 1310 г.), о которых до нас дошли только случайные упоминания229. Стародубом – князья, потомки Ивана Всеволодовича, о которых сведения столь скудны, что оставляют спорной даже их генеалогию230. Юрьевом-Польским владел по смерти кн. Святослава Всеволодовича (ум. 1253 г.) сын его Дмитрий, по смерти которого (в 1269 г.) упоминается лишь под 1340 г. юрьевский князь Иван Ярославич231.

Таков состав вотчинных княжений на территории Владимирского великого княжества, кроме Москвы и Твери, – накануне их многозначительной борьбы за великокняжескую власть.

Бурная история Ростовского княжества весьма характерна. Она показывает, как мало было во внутренней жизни Владимирского великого княжества XIII в. условий, благоприятных для установления сколько-нибудь прочных и устойчивых княжеских владений – вотчинных княжений, замкнутых в себе и обособленных от более широкой политической жизни. Во внутренних отношениях Ростовского княжества тяга к вотчинному распаду встречает резкое противодействие князя Дмитрия Борисовича, который выступает против братьев – родного и двоюродного – с попыткой одному «ведати всю свою отчину» – с Белоозером и Угличем; его приобретения – не «примыслы», его деятельность скорее попытка добиться более крупного княжеского значения, и, пожалуй, можно его назвать своего рода Андреем Боголюбским малого калибра. Честолюбивые цели князя Дмитрия недостижимы без участия в общих делах великого княжения, в которых ростовские князья, как и ярославский Федор и суздальский Юрий, выступают активными деятелями. Общая жизнь великого княжества еще преобладает над разобщенностью княжеских интересов; от нее они сильно зависят, ее условиями – определяются. Князья всей Владимиро-Суздальской земли группируются вокруг великого князя, участвуют в его походах под его воинским предводительством или по его посылкам, ездят с ним в Орду, им созываются на съезды для решения спорных вопросов. Летописные своды отметили и бытовую сторону этого общения князей Низовской земли, перечисляя их как присутствующих на каждой свадьбе, на каждом погребении членов своей среды. В смутные годы Александровичей нет еще «частных» войн между отдельными вотчинными княжениями; первые примеры таких войн дадут московские захваты Можайска и Коломны232. Усобицы XIII в. – подлинные междоусобия внутри политически единого Владимирского великого княжества; местные споры еще неразрешимы, помимо великого князя, блюстителя общего мира и княжеского права. Содержание усобиц XIII в. – борьба за великокняжескую власть, и их участники объединены вокруг того или другого претендента на него. От таких усобиц «замятеся вся земля Суздальская»233.

С.М. Соловьев отметил характерную черту этой «замятни» – восстание младших князей на великого. Однако борьба идет то за обладание великокняжеской властью, то за Переяславль, с которым связаны далеко захватывающие представления о наследии Александра Невского234; ведут ее две группы князей – часть их стоит на стороне данного носителя великокняжеского титула и власти, а главные противники великих князей Дмитрия, затем Андрея – князья тверской и московский – ищут союза с Великим Новгородом: для них эта борьба – путь к великокняжеской власти и политике235.

«Владимирское наследство» есть прежде всего великокняжеская власть, первенство во всей Великороссии, притязание на распоряжение ее боевыми силами и на руководство ее отношениями к Орде и к соседним странам. Со столом владимирского великого княжения связаны вековой традицией притязания на княжескую власть в Великом Новгороде, в котором для великих князей опора более широкого политического значения и возможный источник материальных средств, а из-за Пскова с Новгородом – и во Пскове, хотя он и обособлялся все больше в своих западных отношениях и связях. До конца XIII в. владимирские великие князья сохранили некоторое влияние и на Смоленск, и на княжества распавшейся Чернигово-Северской земли. В делах западной великокняжеской политики участвуют при Дмитрии и Андрее Александровичах, по их зову и их «посылке» князья смоленский и брянский. Тесно примкнули к владимирскому великому княжению княжества Муромское и Рязанское. До Батыева нашествия муромские и рязанские князья, как и после, в течение всего XIII в., «не могут, – по выражению А.В. Экземплярского, – считаться совершенно самостоятельными, так как ими свободно распоряжаются великие князья владимирские»236. В борьбе с мордвой и половцами Рязань и Муром ищут естественной опоры у владимирского великого князя и участвуют наравне с другими подручными младшими князьями в его походах. Татарский погром и ордынское владычество на время ослабили эту связь самозащиты. Татарское господство легло особенно тяжко на Муромскую и Рязанскую земли. Летописные своды почти вовсе молчат о них, и наиболее крупное явление в судьбах этих земель за весь XIII и начало XIV в. – «нахождение» татар и разорение от них237. Великие князья не в силах дать оборону этим окраинам Великороссии, подавленным безысходной трудностью своего положения, пограничного с опасной степью. Местным силам великорусских окраин придется самим организовывать свою самооборону, пока в центре не окрепнет обновленная власть и не возьмет на себя опять это дело; но оглядка на этот центр с попыткой найти в нем опору будет непрерывно поддерживать ослабевшие связи с ним, вопреки назревшим и разросшимся антагонизмам.

Традиции великокняжеской политики, ослабевшие, но живые, нашли на рубеже XIII и XIV вв. – в момент наибольшего упадка великокняжеской власти – опору в тревожных исканиях общественных сил, испуганных опасностью полного распада Великороссии в княжеских усобицах и земской «замятне». Эти силы – боярство и церковь238. В. к. Андрей Александрович скончался во Владимире (летом 1304 г.)239. Сказание о мученической кончине кн. Михаила Ярославича240 утверждает, что кн. Андрей перед смертью «благослови его на свой стол, на великое княжение»241. Во всяком случае, митрополит Максим, который с весны 1300 г. перенес свою резиденцию во Владимир из разоренного Киева, и великокняжеские бояре признали Михаила великим князем. Бояре поехали в Тверь; Михаил Ярославич поспешил в Орду заручиться ханским ярлыком, а в его отсутствие бояре, руководимые, по всей видимости, влиятельным и деятельным Акинфом, предприняли ряд шагов для закрепления великокняжеской власти за своим князем. В Орду поехал и московский князь Юрий Данилович искать великого княжения для себя. Попытка митр. Максима предупредить назревшее столкновение князей не удалась242, как неудачной была и попытка бояр, сторонников кн. Михаила, перехватить Юрия на пути243. Перед отъездом Юрий Данилович успел занять Кострому, послав туда брата Бориса, но князь Борис захвачен тут и вывезен пленником в Тверь. Кострома занята тверскими боярами; однако костромичи поднялись вечем на них и двоих убили244. Неудачна была и попытка захватить Великий Новгород: новгородцы не приняли присланных к ним наместников князя Михаила и заключили с его боярами перемирие до приезда князей245. В прямую связь с этими же действиями бояр кн. Михаила Ярославича следует поставить события, разыгравшиеся в Нижнем Новгороде, где «черные люди» поднялись на бояр, а кн. Михаил Ярославич, возвращаясь из Орды, «изби вечников»246. Наконец, сделана была попытка захватить и Переяславль, но брат Юрия, Иван Данилович, успел прибыть сюда и подготовить его защиту. Нападение боярина Акинфа с тверской ратью было отбито с большим уроном; пал в бою и сам Акинф247.

Перед нами значительный момент в истории Владимирского великого княжества, и нельзя не пожалеть, что летописные своды сохранили лишь отрывочные и слишком скупые известия. Но и по этим весьма недостаточным данным ясно, что борьба между Михаилом и Юрием пошла за широкую задачу – за власть над всей Великороссией, стало быть, за восстановление единства ее политических сил и политического главенства над ними. Попытка Михаила Ярославича и его сторонников – бояр захватить такие пункты, как Великий Новгород, Переяславль, Кострому и Нижний Новгород, не может быть сведена к «усилению Твери» или «увеличению тверского удела». Явственно проявились более широкие политические притязания; завязалась борьба за наследие великих князей Александра и Ярослава Ярославичей. Михаил Ярославич вернулся из Орды с ханским ярлыком на великое княжение248; в обряде «посажения на стол» во Владимире принял участие митрополит Максим249. Первым делом в. к. Михаила был поход к Москве «на князя Юрия Даниловича и на его братью», закончившийся примирением князей. Московским князьям пришлось признать Михаила великим князем, и тем закончилась первая вспышка московско-тверской борьбы. Этот исторический момент характеризуется не только деятельным участием, но даже почином великокняжеского боярства в порыве князя Михаила к захвату великокняжеской власти и восстановлению ее силы; порыв окончился, по существу, неудачей, несмотря на формальное утверждение Михаила на столе великого княжения; предстояла еще долгая и упорная борьба, чтобы наполнить эту форму желанным подлинным содержанием250. Но само это содержание было бы неправильно оценивать вне связи с крупным книжническим предприятием, какое около того же времени возникает во Владимире при митрополичьем дворе. Это предприятие – первый «общерусский» летописный свод, составленный, как с достаточной убедительностью выяснил А.А. Шахматов, в начале XIV в.251 Тщательное сравнение состава дошедших до нас летописных сводов привело А.А. Шахматова, между прочим, к выводу, что их составители опирались в трудах своих на обширный летописный свод «общерусский» по содержанию, первая редакция которого была доведена до 1305 г.252 и обличала обилием известий о событиях Северо-Восточной Руси свое владимирское происхождение. Богатый свод известий о событиях, часто местного только значения, во всех областях Владимиро-Суздальской земли – в рязанских и черниговских, новгородских и псковских, южнорусских и литовско-русских – свидетельствует о такой широте кругозора и интересов и о таком обилии сведений и источников, какие мыслимы только при дворе русского митрополита. Само положение главы Русской церкви давало митрополиту и его клирикам более широкий кругозор; при митрополичьем дворе следили за судьбами не одной какой-либо земли, а всей Великороссии, как и Западной Руси. С другой стороны, митрополичья кафедра одна только и могла располагать средствами для выполнения подобного дела: сюда возможно было собрать изо всех епархий и крупных монастырей местные летописные записи и своды; тут можно было иметь сведения о сколько-нибудь выдающихся событиях во всех углах Русской земли. Важнее всего с общеисторической точки зрения сам замысел использовать эти возможности для составления «общерусского» летописного свода. Замысел этот, подготовленный старой южнорусской традицией «Киево-Печерского Временника» и Повести временных лет, сложился естественно в великокняжеском стольном Владимире при дворе митрополита в связи с определенной политической тенденцией. Митрополиты, водворившись во Владимире, становятся влиятельным фактором северорусской политической жизни: интересы церкви – в широком смысле слова – делают их сторонниками прекращения всяческих смут и усобиц и поборниками более устойчивого строя отношений с реальной, а не только титулярной – великокняжеской – властью. Общерусские летописные своды дают тем самым ценное освещение и пояснение политической деятельности русских митрополитов XIV и XV вв.253

Не случайно совпало появление первого опыта общерусского летописного свода с моментом выступления великокняжеского боярства на путь энергичной борьбы за возрождение великокняжеской власти из постигшего ее глубокого упадка. Это боярство не могло не тяготиться все нараставшим ослаблением и унижением старого политического центра, с которым связаны были все его интересы, а водворение во Владимире митрополичьей кафедры с ее общерусскими интересами и старой традицией поддержки внутреннего мира под охраной единого главы светских властей должно было сильно оживить потребность в выходе из создавшегося тягостного положения.

Другое хронологическое совпадение: год кончины митрополита Максима с годом, на котором, по всей вероятности, остановилось изложение первого общерусского летописного свода, – приводит А.А. Шахматова к мысли, что составителем этого свода был митрополит, «и всего вероятнее митр. Петр»254. Однако то обстоятельство, что в Лаврентьевской летописи нет записи о кончине митр. Максима (ум. в декабре 6813 г.), свидетельствует, по-видимому, о завершении работы над сводом ранее этого события, стало быть, при митр. Максиме255. Замысел составления «общерусского» летописного свода и его осуществление при митрополичьем дворе естественно поставить в связь с другими чертами деятельности митр. Максима. Это первый в ряду управителей Русской церкви, который носит титул «митрополита всея Руси»256, а появление такого титула надо признать симптомом возникновения в церковной среде тенденции противопоставлять все нараставшему упадку единой светской власти единство русской церковной власти. Если позднее Константинопольская патриархия будет отстаивать единство русской митрополии против попыток ее разделения политическим аргументом, что «великая Русская земля разделена на многие и различные мирские княжества», живущие в раздорах и усобицах, а долг церкви «наставлять всех не только словом, но и делом в любви, мире, взаимном единении и согласии» выполним на Руси, «за невозможностью привести к единству власть мирскую», только при сохранении единства митрополии всея Руси, чтобы «единый для всех митрополит» был «как бы связью, соединяющей с ним и между собою» разрозненные политические силы Руси257, то эта мысль, связующая церковное единство с мечтой о приведении к единству власть мирскую, уже видна – и в новом титуле митр. Максима, и в проявлениях его деятельности на Руси. Митрополит Максим поддерживает боярскую попытку не только утвердить за князем Михаилом Ярославичем стол великого княжения, но и усилить великокняжескую власть захватом важнейших городских центров Великороссии. Конечно, нет повода считать митрополита причастным к той тактике торопливых насилий, какими бояре спешили осуществить свои планы, но, по свидетельству сказания об убиении кн. Михаила, митр. Максим пытался своим влиянием и посредничеством устранить соперничество с ним кн. Юрия Даниловича. Сопоставление этих наблюдений дает основание полагать, что митр. Максим усмотрел в тверском князе ту силу, которая способна «привести к единству власть мирскую», согласно с тягой к Михаилу Ярославичу великокняжеского боярства. Этот союз митрополии с великокняжескими стремлениями Михаила нашел себе знаменательное выражение в том, что Михаил Ярославич – первый из русских князей – титулуется в патриарших грамотах к нему «великим князем всея Руси»258. Если такова среда, в которой Михаил Ярославич нашел опору своим честолюбивым стремлениям, то естественно поставить вопрос: почему именно тверской князь стал центром ее политических планов и стремлений? К такому результату вели общее состояние Великороссии и особое положение Тверского княжества. Состояние упадка, в каком мы находим великокняжескую власть Северной Руси на рубеже XIII и XIV столетий, было лишь одним из симптомов глубокого расстройства великорусской жизни. Лишь постепенно сказывались в течение второй половины XIII в. тяжкие последствия ордынского господства. Организованная эксплуатация русского улуса налажена татарской властью в конце 50-х гг. XIII в., но вызвала в начале 60-х годов ряд вспышек народных восстаний, которые, конечно, не проходили даром Русской земле, несмотря на деятельное посредничество княжеской власти в ее отношениях к Орде; однако в конце 60-х гг. при хане Менгу-Темире «бысть ослаба Руси от насилья татарского»; между Русью и ханской властью установился известный modus vivendi, существенным проявлением которого были весьма частые поездки князей в Орду, как великих, так и остальных, для получения ханского «пожалования» великим княжением или «своими отчинами» и для улаживания в Орде других русско-татарских дел и вопросов. К 1273 г. наши источники относят вторую татарскую перепись русского улуса, но мы не знаем, в чем состояло ее отличие от первой и не была ли она простым «обновлением» первого «числа»259. В 70-х и 80-х гг. XIII в. русские области снова немало потерпели от татарского «нахождения», когда князья наводили на Русь «царевых татар» ради своих усобиц. Эпические выражения летописей при описании этих татарских «нахождений»: «Всю землю пусту сотвориша», ушли, наделав «много зла» и с большим «полоном», только скрывают от нас возможность наглядного, хотя бы приблизительного представления о размерах разорения, говорят, однако, о том, что оно было весьма значительно. Столь же мало конкретного в наших сведениях о тягости татарской дани; знаем только, что она увеличивалась вымогательствами ханских послов и баскаков, экстренными «запросами» ордынской власти и «проторями» сношений с Ордой, где приходилось откупаться от ханского гнева и покупать ханскую милость. При преемниках Менгу-Темира Золотоордынское царство переживает период внутренней дезорганизации, смут и прямого распада. Не ослабляя тяготы ордынского господства для Руси, внутреннее брожение татарского мира и ослабление ханской власти усугубили опасность татарского соседства. Последние десятилетия XIII в. отмечены татарскими набегами на рязанские и муромские пределы. Рязанское княжество, предоставленное собственным силам, все более обособлялось, подавленное татарским засильем; отношения рязанских князей к Орде, естественно, определялись помимо великокняжеских. Южная окраина Великороссии не была сколько-нибудь определенно отграничена от татарской степи, и русская колонизация постепенно ползла к югу, за р. Воронеж, на Хопер и Великую Ворону, хотя и под постоянным давлением татарской опасности. Слагались и крепли свои местные рязанские интересы, нарастала своя организация местной политической силы «великого княжества» Рязанского, вне воздействия великорусского центра, нарастал и естественный антагонизм к нему. Восточные отношения Великороссии приняли иной характер, сравнительно с прежними временами. Не слышно больше о походах русских князей на мордву и в Прикамье. Восточно-финские племена под непосредственной властью татар; и тут в значительной мере отрезаны пути колонизации и завоевания. Политическое измельчание восточных областей Великороссии – естественный результат упадка какой-либо активной политики на восточных ее пределах. Упадок великокняжеской власти лишил эти области определенного политического центра; XIV в. лишь постепенно выработает тут организацию местной силы вокруг нижегородского княжеского стола. Иное положение дел видим в Западной Великороссии. Двойственный характер деятельности Александра Невского – боевая оборона на западе и бессильная покорность на востоке – надолго определил политическую жизнь Великороссии, так как явился неизбежным следствием непреодолимых внешних условий. Расстройство и упадок великокняжеской власти и тут сказались децентрализацией боевых усилий и руководства ими. Мы видели, как росла самостоятельность местной новгородской политики, как Псков обособился в своих местных интересах и отношениях. Однако Тверское княжество не могло оторваться от деятельного участия в этой западной борьбе, так как она близко и непосредственно его касалась. Усиление западных врагов сказывалось нападениями на тверские волости, а экономические интересы издавна связывали Тверь с Новгородом. Весьма вероятно, что Тверь первым заселением обязана была новгородской торговле и связи городка в устье Тверцы с Торжком на ее верховьях260. Со времен Всеволода Юрьевича Тверь в руках владимирского князя, ключ к Торжку и Новгородской области261. Литовские набеги 1245 и 1248 гг. близко коснулись тверской области; последний из этих набегов был отражен после гибели в бою с литовцами Михаила Хоробрита только под Зубцовом соединенными силами Низовской земли. При таких связях с западом – в торговых выгодах и боевых опасностях – естественна западная ориентировка тверских интересов и отношений, столь характерная для всей истории Тверского княжества262. Тверской князь в конце XIII в. оказался тем представителем княжой власти, которому неизбежно было принять на себя руководящую роль в политических отношениях Западной Великороссии как наследие разлагавшейся великокняжеской силы. Тверское княжество оказалось достаточно окрепшим, чтобы стать опорой для более широких политических стремлений своего князя-отчича. Этот князь выступает крупной и самостоятельной политической величиной в эпоху борьбы старших Александровичей за великое княжение. Тверской князь Святослав Ярославич поддерживал на первых порах вместе с новгородцами и московским Даниилом князя Андрея против в. к. Дмитрия Александровича, но князья примирились с Дмитрием перед вторичной наводкой Андреем татар на русские области. Переход власти в Твери к Михаилу Ярославину263 отмечен столкновением его с в. к. Дмитрием264, но Михаил не примкнул к его врагам; тверские бояре организовали сопротивление татарской силе, которую князь Андрей привел на брата Дмитрия. Тверь стала убежищем для уходивших из других областей от татарского насилия265, и об это тверское сопротивление разбились и татарское «нахождение», и планы кн. Андрея: в Твери нашел Дмитрий Александрович опору и поддержку, и Андрей занял великое княжение только по смерти брата. Влиятельную роль играет тверской князь и в спорах за Переяславль, хотя эти споры и разрешились, по-видимому, не согласно с его стремлениями. Союзный договор 1296 г. с Новгородом, участие в Переяславском и Дмитровском съездах характеризуют тверского князя как самостоятельную и влиятельную политическую силу в общих делах Владимирского великого княжества. Так вся предыдущая деятельность князя Михаила могла создать почву для его сближения с митр. Максимом и с великокняжеским боярством. А положение Тверского княжества на западных пределах Великороссии воспитало в нем наибольшую широту политического кругозора, какая была еще доступна русскому князю XIII в. На первых же порах самостоятельного княжения Михаилу Ярославичу пришлось пережить событие, которое наглядно вскрывало необходимую связь местных тверских интересов с единством Владимирского великого княжества. В 1285 г. «воеваша Литва Олешну и прочий волости владыки тверского; и совокупишася на них тверичи, москвичи, волочане, новоторжцы, зубчане, ржевичи – и угониша их на лес, канун Спасову дни, и биша их, а князя их Доманта яша и Литву многу изнимаша, а иные избиша, а друзии убежаша, а полон весь отъяша, и возвратишася восвояси». Одними силами Тверского княжества такой успех был бы недостижим. Все более опасные столкновения с Литвой, торговые и политические связи с Великим Новгородом, Псковом и Смоленском, западные отношения которых сильно осложнялись напряженной борьбой с враждебными соседями, – все это выдвигало Тверь как опорный пункт великорусской западной политики, а ее князя выводило за грани чисто «местных» интересов на более широкую историческую арену. С другой стороны, разрешение задач этой политики – одновременно тверской и великорусской – требовало объединения значительных сил в такую пору, когда все очевиднее выступало бессилие владимирского центра. Для недовольных упадком великокняжеской власти, для мечтавших о таком великом княжении, какое было при Всеволоде Юрьевиче и при Александре Невском, тверской князь – деятельный, энергичный и честолюбивый – мог показаться естественным наследником этих сильно расшатанных традиций и будущим их восстановителем. Михаил Ярославич и добивается великокняжеской власти, опираясь на свое Тверское княжество, на содействие великокняжеского боярства и митрополичьей кафедры. В первом же столкновении его с Москвой дело идет не только о столе владимирского великого княжения. Вопрос поставлен сразу широко и круто: великий князь должен обладать подлинной политической силой и владеть всеми главными пунктами великорусской политико-географической области от Нижнего Новгорода до Новгорода Великого. Круто и насильственно проведена была первая попытка осуществить эти притязания и разбилась о сопротивление местных общественных сил (в Великом Новгороде, в Костроме, в Новгороде Нижнем) и опасного соперника, московского князя.

Пристально всматриваясь в это выступление Твери и Москвы как двух наиболее сильных центров тогдашней великорусской жизни, М.К Любавский почуял за таким подъемом «младших» по исторической роли и политическому значению городов Великороссии народную опору их силы в прилив населения к более западным областям старой Ростовско-Суздальской области и высказал предположение, что такой сдвиг ее населения к западу был вызван «заметным захирением» средней и восточной полосы Низовской земли под тяжкими ударами татарских нападений после Батыева погрома и утверждения ордынского господства. «Если вникнуть в рассказ летописи о Батыевом погроме и последовавших за ним, – говорит М.К. Любавский, – то окажется, что эти погромы постигали преимущественно наиболее населенные местности Суздальской земли». Он же считает вероятным, что уже после первого погрома часть населения не вернулась на старые пепелища, а ушла к западу и северу «Повторные татарские набеги сбивали население Суздальской земли в этом направлении в течение всей второй половины XIII века»266. События 1293 г., когда «царевы татары», союзники князя Андрея Александровича, разорили восточные и средние области Северной Руси, но не решились идти на Тверь, потому что только тут встретили «укрепление» на самозащиту, обе «множество людий сбеглося во Твери из иных княжений», в значительной мере подсказали М.К. Любавскому мысль и дали ему не обоснование, а подходящую иллюстрацию ее. Мысль эту можно признать плодотворной гипотезой, которая дает некоторое освещение развитию внутренней колонизации, боярского и монастырского землевладения, словом, тем явлением внутренней жизни великорусского центра – земли Московской и Тверской области, изучение которых доступно нам, к сожалению, только по более поздним грамотам (второй половины XIV и XV вв.). Гипотеза М.К. Любавского – остроумная попытка заглянуть поглубже в тот исторический процесс, какой выясняется по данным иного рода, касающимся политической истории Великороссии. Политическая сила Великороссии отступает в начале XIV в. к западу, ища себе более устойчивый и крепкий центр, чем ослабевший Владимир. Время борьбы Твери с Москвой – знаменательный момент колебания в этих поисках новой концентрации великорусской силы, когда определилось успешное соперничество Москвы с блестящим и притязательным, но кратковременным подъемом Тверского княжества. Для моего изложения, построенного на возможно тщательном различении исторических моментов, не представляет интереса суммарный разбор пресловутых «причин возвышения Москвы». Остановлюсь в немногих строках лишь на одной из них, чтобы принять за исходный пункт всего изучения истории Москвы ту оценку ее географического положения, какую дает С.Ф. Платонов в статье «О начале Москвы»267. Вдумываясь в летописные известия о Москве268, С.Ф. Платонов отмечает, что Москва лежит на перекрестке нескольких путей: на север – к Ростову; на северо-восток – к Владимиру; на юг – в Черниговскую землю; на Коломну, к Рязани; на Можайск, к Смоленску269. Это значение московского перекрестка – прежде всего стратегическое, «погранично-военное». Оно выяснилось еще в ходе военно-политических событий в дотатарскую эпоху, когда Москва была «погранично-военным» пунктом Владимирского великого княжества270. Именно поэтому, надо полагать, Москва долго не имела значения самостоятельного центра местной княжеской власти, оставаясь великокняжеским «городком». И то же боевое значение Москвы, но уже не «погранично-военное», а политико-стратегическое определило в дальнейшем ходе исторических отношений ее роль как центра новой организации боевых сил Великороссии, которая объединит их разрозненные элементы и восстановит утраченное единство великорусской борьбы на три фронта – на восток, юг и запад. Не Твери, слишком поглощенной западными отношениями, было сыграть эту историческую роль объединительницы не только власти над всей Великороссией, но и всех основных интересов великорусской жизни. Москве одинаково близки эти интересы как на западе – отношения к Великому Новгороду и Твери с их неустанной борьбой, экономическими и культурными связями в Прибалтийском краю и в литовской Руси, так на востоке и юге – отношения к татарскому миру, задачи торгового, колонизационного и земледельческого движения в Поволжье и на юг от Оки. Конечно, для характеристики первых шагов Москвы все это весьма отдаленные перспективы, своего рода «предсказания post factum»; однако они указывают на прямую связь некоторых моментов, характерных для ранней истории Московского княжества, с дальнейшим развитием ее исторической роли и плодотворно настораживают внимание исследователя. Иные соображения помогут, быть может, осветить самое выступление московских князей с настойчивыми притязаниями на стол великого княжения и на руководящую роль в политических судьбах Великороссии. Притязания эти едва ли были до такой степени лишены основания в княжой традиции, как это представлялось, вслед за С.М. Соловьевым, В.О. Ключевскому271. По смерти братьев Даниил Александрович остался единственным представителем потомства Александра Невского. Еще при великом княжении брата Андрея и против него он сумел укрепить свое положение, утвердившись на переяславском княжении. Стол этого княжения – основная отчина потомков Александра Невского, а тесная его связь с великим княжением «владимирским и новгородским» подсказывала притязания на преимущественное их преемство по отцу во всем объеме его власти и княжения272. С московской точки зрения борьба с Тверью имела целью замкнуть Ярославича и его потомков в их тверской отчине, сохранив руководящее значение и потомственное старейшинство во владимирском великом княжении за потомством Александра Невского, как и тверские князья боролись за свои «отчинныя» права на стол великого княжения – силой оружия и ханского ярлыка. Утверждение московских князей на переяславском княжении само по себе ставило их в положение неизбежных претендентов на великокняжескую власть прежде всего потому, что того требовало стремление обеспечить за собой обладание Переяславлем. Носители великокняжеского титула и власти – Андрей Александрович, Михаил Ярославич – сами придают Переяславлю значение составной части непосредственной территории великого княжества и не мирятся с его уходом в московские руки. Недаром Переяславль никогда не входил в состав московской вотчины, конечно, до той поры, пока само великое княжество не слилось с этой вотчиной в одно целое «Московского государства». Так и в силу своего ближайшего отношения к великому княжеству, и в силу своего значения как отчины по Александре Невском стол переяславского княжения выводил своих князей на арену борьбы за великокняжескую власть273. И первый же владетельный князь московский добивается сверх «вотчинной» волости Москвы «стольного» Переяславля. Сыну его Юрию с трудом удалось отстоять и закрепить за собой переяславское княжение. Быть может, в некоторой связи с борьбой за Переяславль стоит нападение кн. Юрия на Можайск: он взял тут князя Святослава Глебовича, племянника Федора Ростиславича, которого мы видели в ряду противников московского князя, на стороне в. к. Андрея. Московское пленение – последнее известие о Святославе, а Можайск остался за Москвой, слитый с московской вотчиной. По наследству от кн. Даниила осталось на руках у Юрия Даниловича другое дело, поведшее к не менее существенному расширению и усилению этой вотчины; кн. Даниил ходил в 1301 г. ратью на Рязань и, несмотря на то что с рязанским князем Константином Романовичем выступила против него татарская помощь, разбил его под рязанским Переяславлем и увел пленником в Москву. Первым делом Юрия Даниловича после примирения с в. к. Михаилом было убиение отцовского пленника274. Результатом этих деяний было присоединение к московским владениям Коломны275. Роль, какая выпала в дальнейшем Можайску и Коломне, стать исходными пунктами московских походов к Смоленску, с одной, к Оке и в Поволжье, с другой стороны, свидетельствует о крупной ценности этих приобретений: ими укреплялось и углублялось значение Москвы как политико-стратегического центра Великороссии. На так укрепленной позиции Юрий Данилович мог выступить сильным соперником Михаилу Ярославичу, несмотря на внутреннюю смуту, ссору с братьями276, тем более что ему помогали промахи и неудачи в. к. Михаила.

Первые годы великого княжения Михаила Ярославича заняты новгородскими делами и отношениями к митрополичьей кафедре. И оба вопроса – новгородский и церковный – получили такой оборот, что московский князь приобрел новых и мощных союзников, обеспечивших ему перевес над Тверью. Боярская попытка занять Великий Новгород наместниками князя Михаила разбита сопротивлением новгородцев и свелась к докончанию «до приезда князей»: и политические, и торговые интересы новгородцев вели их к признанию своим князем того, кто им обеспечит поддержку «низовской» рати и торговлю «без рубежа» по всей Суздальской земле. Возвращение в. к. Михаила Ярославича из Орды и посажение его на стол владимирского великого княжения – terminus post quem для переговоров его с Великим Новгородом осень 1304 г., а закончились эти переговоры его прибытием в Великий Новгород и посажением на стол новгородского княжения 16 июля 1307 г.277 Новгородцы приняли великокняжеских наместников, подчинились управлению «мужей» и суду судей Михаила Ярославича, но упорно настаивали на подчинении всего суда и управлении новгородской «пошлине», которую по мере возникновения спорных вопросов формулировали в пунктах договорных грамот, и на устранении таких действий княжеской власти и ее агентов, которые нарушали их «старину». Отношения оставались напряженными, и весьма вероятна оглядка новгородцев на Москву – соперницу Твери, хотя у нас и нет известий о сношениях между ними и московским князем за эти годы. Только случайная запись в одной богослужебной книге намекает на связь между новгородскими делами и нападением в. к. Михаила на Москву в августе 1307 г.278 Назревали события, которые вызовут новую борьбу между Тверью и Москвой при деятельном участии Великого Новгорода. Этими событиями отмечен момент перелома в политической истории Северной Руси, а связаны они с судьбами митрополичьей кафедры по смерти митрополита Максима.

Митрополит Максим умер в декабре 1304 г. В. к. Михаил Ярославич терял в нем авторитетную опору своих политических стремлений. Естественно допустить попытку великого князя повлиять на замещение митрополичьей кафедры279. В таком смысле истолковали В.С. Борзаковский и Е.Е. Голубинский историю игумена Геронтия, о котором повествуется в обоих житиях св. Петра-митрополита, что он поехал в Константинополь искать поставления на русскую митрополию, причем захватил с собой митрополичьих сановников, ризницу митрополичью и много икон из Владимирского Успенского собора280. Жития не ставят деяний Геронтия на счет в. к. Михаилу, но указания киприановского жития на попустительство светской власти («никому же возбраняющю ему») и на своевременную осведомленность о поездке Геронтия галицкого князя Юрия Львовича, женатого на сестре в. к. Михаила Ярославича, позволяют, помимо общих соображений Е.Е. Голубинского, видеть в Геронтии великокняжеского кандидата на митрополичью кафедру. Кн. Юрий Львович, «не хотя высокоумия Геронтиева», стал хлопотать о поставлении особого митрополита для Южной Руси и послал в Константинополь одного из своих игуменов – Петра – кандидатом на галицкую митрополию. Патриарх Афанасий решил дело по-своему: поставил Петра на митрополию всея Руси (в июне 1307 г.)281. Только через год282 смог Петр приехать из Киева во Владимир: враг рода человеческого, риторически поясняет митрополит Киприан в Житии св. Петра, «неких подгнети не хотети того пришествия», но затем эти противники митрополита «себе зазреша и святителя приаша». Е.Е. Голубинский угадывает за этой «прикровенностью речей Киприана» указание на противодействие митрополиту со стороны в. к. Михаила283; принять поставленного патриархом митрополита пришлось, но близкое великому князю духовенство, с тверским епископом Андреем во главе, тотчас подняло дело о его низложении. К патриарху посланы «словеса тяжка» против митр. Петра; обвинения284 были настолько серьезны, что патриарх прислал на Русь одного из своих клириков для их рассмотрения на месте. Дело разбиралось не в митрополичьем Владимире, не в великокняжеской Твери, а в Переяславле на соборе, где присутствовали, под председательством патриаршего клирика, епископы – ростовский Симеон и тверской Андрей – и «лучшие» из белого и черного духовенства; великого князя не было, но прибыли его сыновья «и иных князей довольно» с боярами285. Бурные пререкания286 закончились оправданием митр. Петра. Противники, однако, не сразу сложили руки. Тверской епископ послал к патриарху монаха Акиндина – свидетелем неправых деяний митрополита287; в. к. Михаил обратился к патриарху с посланием о том же288; патриарх ответил призывом митр. Петра на суд в Константинополь, поручая великому князю прислать его «нужею», если волей не захочет ехать, а с ним обвинителей и свидетелей его провинностей289. Наши документы не дают сведений о том, состоялся ли такой суд и чем все дело формально закончилось, но фактически митр. Петр остался победителем во всей этой борьбе. Оба епископа – участники Переяславского собора покинули свои кафедры: Симеон ростовский в 1311 г., Андрей тверской в 1315 г., уступив место ставленникам митр. Петра. Разрыв с митрополией дорого обошелся в. к. Михаилу. Скудные известия о Переяславском соборе не содержат указания на участие в нем московских Даниловичей. Однако собор проходил в Переяславле – они его принимали в своем городе, и касался он существенных отношений в великом княжестве – не могли они не использовать таких обстоятельств290. Ближайшие события оправдывают эти предположения: митр. Петр выступает настойчивым союзником Москвы. В Твери не были покинуты недавние широкие замыслы, а из года в год накапливался ряд обстоятельств, предвещавших их полное крушение: за первой неудачей властного захвата – непрерывный ряд трудностей в установлении новгородских отношений, полное поражение в борьбе с митрополией. И, видимо, во всех затруднениях и неудачах чувствовалось опасное соперничество Москвы. В. к. Михаил и его советники отважились – вскоре после Переяславского собора – на попытку нового решительного удара. В 1311 г. в. к. Михаил послал рать свою с сыном Дмитрием «на Новгород Нижний и на князя Юрия». Княжич прибыл во Владимир, куда должны были сойтись ратные силы великого княжества, но «не благослови его Петр митрополита»291. Это митрополичье неблагословение разрушило все предприятие. Кн. Дмитрий простоял во Владимире три недели, а затем распустил войско и вернулся к отцу292. Неудачи, подрывавшие не только авторитет, но и реальную силу великокняжеской власти, не замедлили отразиться усилением новгородской оппозиции. Ближе не знаем поводов разрыва, но в 1312 г. в. к. Михаил вывел из Новгорода своих наместников, захватил Торжок и Бежецкую волость и прекратил подвоз «обилия» к Новгороду; новгородцы смирились – послали в Тверь владыку Давыда и обязались уплатить князю полторы тысячи гривен293. «Докончание» 1312 г. оказалось только перемирием; князь Михаил нанес новгородцам удар раньше, чем они смогли подготовить борьбу; теперь – новгородцы ищут союзников против великого князя-притеснителя. В 1313 г. в. к. Михаил и митр. Петр поехали в Орду к новому хану Узбеку. Митрополит был «вборзе» отпущен на Русь, но великий князь пробыл там больше года. В его отсутствие поднялись новгородцы на великокняжеских наместников и призвали к себе московскую помощь. Кн. Юрий Данилович прислал к ним кн. Федора Ржевского, который захватил наместников в. к. Михаила и с новгородской ратью пошел против тверского войска, наступавшего с кн. Дмитрием Михайловичем. Противники встретились на Волге, у Городца (тверского), стояли по сторонам реки 6 недель, до заморозков, а разошлись без боя, заключив мир «на всей воле новгородцкой»294. Договор этот, видимо, освобождал Новгород от великокняжеских наместников, так как новгородцы «оттуду же» (т.е. с Волги) послали в Москву к князю Юрию Даниловичу, а он той же зимой приехал в Новгород с братом Афанасием и «сяде на столе». Тут, в Новгороде, застал кн. Юрия ханский зов, вероятно, к ответу по жалобе в. к. Михаила; он поехал вместе с новгородскими послами, но и на этот раз Михаил Ярославич выиграл дело у хана. Он явился на Русь с татарским войском295, разбил новгородцев у Торжка и потребовал выдачи князей Афанасия Даниловича и Федора Ржевского. Новгородцы Федора выдали, обязались выплатить крупную контрибуцию296 и пошли на полную сдачу. Пришлось подчиниться великокняжеским наместникам, выдать доспехи, оружие и коней297. В. к. Михаил сломил сопротивление и, заняв Новгород, учинил суровую репрессию, не признал избранного посадника, а отдал посадничество «из своей руки»298 и определил положение своей власти в Новгороде и свои требования новым договором299, которым установлен порядок уплаты 12 000 гривен; а князя Афанасия Даниловича и новгородских бояр в. к. Михаил отослал в Тверь в «заклад»300 до выплаты всей суммы. Суровое усмирение Новгорода грозило подавить его независимость, несмотря на подтверждение новгородской «старины и пошлины» по прежнему договору 1307 г. Глухое раздражение искало выхода. Попытка новгородцев искать управы на в. к. Михаила в Орде не удалась: их послы перехвачены тверичами301. Но в следующем (1316) году новгородцы восстали с новой и лучше подготовленной силой302, выслали из Новгорода великокняжеских наместников и отсиделись от в. к. Михаила, так как его поход на них был крайне неудачен303. Новгород вырвался из рук в. к. Михаила и потянул к Юрию Московскому; однако Михаил Ярославич успел вырвать у них договор о нейтралитете в предстоявшей борьбе304. Князь Юрий Данилович был в Орде, пока на Руси происходили все эти события. Он пробыл там почти два года и достиг многого: вошел в милость к хану, женился на его сестре, получил ярлык на великое княжение и ханских послов, ордынских вельмож, с боевым отрядом для водворения на столе русского улуса305. Силы великого княжества были еще в руках Михаила; он выступил навстречу Юрию с подручными князьями306, и Юрий пошел с ханскими послами не во Владимир и не в Москву, а Волгой к Костроме. Тут и встретились соперники. Ханский ярлык Юрию Даниловичу – разрушал великокняжескую силу Михаила307. Не найдя поддержки в младших князьях и угрожаемый с тылу ненадежными новгородцами308, Михаил Ярославич ушел в Тверь и стал укреплять свою отчину309. Враг наступал с Кавгадыем и «многою силою», но был разбит у села Бортенева. Татарин притворно смирился перед Михаилом, а кн. Юрий бежал в Новгород собирать новгородскую и псковскую рать. Встретившись на Волге, противники без боя решили ехать в Орду – на ханский суд310.

Князь Юрий поехал великим князем, окруженный всеми князьями Владимирско-Суздальской земли, с боярами от Великого Новгорода и целой свитой бояр «с городов»311. Князь Михаил послал вперед сына Константина с тверскими боярами ввиду поспешности отъезда Юрия Даниловича312, а сам задержался со старшими сыновьями во Владимире, откуда вызван в Орду ханским послом313. Это и сгубило кн. Михаила Ярославича: Кавгадый обвинил его в неповиновении ханской власти и нежелании ехать в Орду, несмотря на уговор отдать спор с Юрием на суд хана314. В Орде кн. Михаил был осужден судом ордынских князей и погиб мученической смертью315. Так закончился второй этап упорной борьбы.

Князь Юрий Данилович добился полной победы над тверскими князьями. В его руках оказались сын князя Михаила Константин, бояре и слуги, сопровождавшие Михаила Ярославича в Орду, и даже тело замученного князя. Князь Александр Михайлович приехал за поручительством ростовского епископа Прохора316 во Владимир и ценой «докончанья» с в. к. Юрием выручил тело отца для погребения в Твери и освободил тверских бояр из плена. Утвердившись на великом княжении, Юрий в Новгород послал «в себе место» брата Афанасия317. Положение в. к. Юрия было весьма затруднительным и сложным. Много сил и времени требовали новгородские дела. 1322—1324 гг., после кончины кн. Афанасия Даниловича, отмечены рядом военных предприятий, которые вызваны именно новгородскими делами, при личном участии великого князя. Юрий подолгу сидит в Великом Новгороде, оставив московское управление и сношения с Ордой на брата Ивана. В 1322 г. в. к. Юрий совершает с новгородцами поход под Выборг, в следующем ставит город в устье Невы, на Ореховом острове, и тут заключает «вечный мир» с послами шведского короля; в 1324 г. идет с новгородцами на Устюг и на Сев. Двину, принуждает к «докончанью мира по старой пошлине» устюжских князей318. Эта усиленная новгородская деятельность в. к. Юрия могла иметь для него свой особый политический смысл как необходимое условие сохранения власти в Великом Новгороде и опоры в нем319 при напряженных и полных опасности отношениях к Орде и к Твери. Борьба Москвы с Тверью создала «тяготу великую в Русской земле». Князьям приходилось извлекать из Русской земли средства на повышенные суммы «выхода» татарского и на ценные дары ордынским властям. Даннические отношения русского улуса, оклад которых ордынцы пытались в XIII в. установить на основании переписи, в корень искажены и приняли характер торга и вымогательств, питаемых княжеской конкуренцией. Кн. Михаилу Ярославичу сильно повредила в Орде невозможность выполнить тяжелые обязательства, в какие пришлось войти к ордынским заимодавцам320. Несомненно, что велики должны были быть и платежи в Орду князя Юрия и его обязательства перед нею. Средством их выполнения для обладателя великокняжеской власти был прежде всего сбор дани на «выход» татарский, тем более что посул «большего выхода» был, по всей видимости, одним из главных и, надо полагать, наиболее действенным аргументом в княжеских спорах из-за ханского ярлыка на великое княжение. Столкновение из-за сборов на уплату татарского выхода вызвало новый кровавый эпизод в борьбе между московскими и тверскими князьями. Преемник Михаила Ярославича на старшем столе тверского княжения кн. Дмитрий Михайлович ненадолго смирился перед московским победителем. Мы не знаем их договора, но известия об их разрыве указывают на стремление в. к. Юрия прервать непосредственные отношения тверских князей с Ордой. Упомянутый приезд в Кашин ордынского посла с жидовином-кредитором («должником») свидетельствует о прямых расчетах Тверского княжества с ордынцами, оставшихся после в. к. Михаила. Тогда же собрался идти на Кашин «со всею силою низовскою» в. к. Юрий; Михайловичи тверские выступили навстречу со своими полками, но дело не дошло до битвы: состоялось «докончание», о содержании которого знаем, что в. к. Юрий по этому докончанию «поймал сребро у Михайловичей выходное»321, а кн. Дмитрий обязался не искать себе великого княжения под в. к. Юрием322. Сопоставление этих двух условий позволяет признать, что позднейшее стремление великих князей устранить путем договорных обязательств право младших князей самим «знати орду» было только подтверждением давно сложившейся нормы и вытекало из признания за великокняжеской властью ее основного значения – политического представительства за «всю Русь». И дальнейший ход событий показал, что для кн. Дмитрия сопротивление сосредоточению «выхода» в руках великого князя было проявлением не тверского сепаратизма, а средством борьбы за великое княжение. Ему удалось использовать то обстоятельство, что в данном случае в. к. Юрий пошел наперекор не только самостоятельным отношениям Твери к Орде, но и властному выступлению ордынского посла. В. к. Юрий уклонился от встречи с «царевым послом», соблюдая свое право непосредственно выплачивать «выход» в Орде, а уехал в Новгород, где, вероятно, надлежало пополнить сумму «выходного серебра»323. Задержанный в новгородских пределах походом под Выборг, кн. Юрий дал сопернику время и повод нанести в Орде опасный удар. Дмитрий Михайлович поехал в Орду с изветом, который нашел поддержку в «царевом после»324, и получил ярлык на великое княжение. Юрий, наладив новгородские дела, собрался было в Орду с «выходным серебром», но по дороге на него напал кн. Александр Михайлович и отнял «казну». Кн. Дмитрий занял стол великого княжения, а Юрий бежал в Псков, завязал отсюда переговоры с Новгородом, достиг того, что новгородцы призвали его по новому крестному целованию, и, выполнив для них поход на «устюжских князей», отправился в Орду – окольными путями, из Заволочья по р. Каме. Здесь соперники встретились, и кн. Дмитрий отомстил за смерть отца своего, убив 21 ноября 1324 г. Юрия Даниловича, а сам за такую расправу325 «без царева слова» казнен по ханскому приказу. Но стол великого княжения достался тверскому князю Александру Михайловичу326.

Сравнительно небольшой промежуток времени, 1326—1332 гг., очень сложный и существенный момент в политической истории Великороссии. Его можно характеризовать как напряженнейший момент борьбы, предмет которой С.М. Соловьев определил словами: «Дело идет о том, быть государем всей Русской земли или слугою этого государя»327. Притом борьба эта осложнена острым кризисом русско-ордынских отношений и всего строя внутренних политических отношений Великороссии.

Утрата московским князем великого княжения совпала с другой потерей. В декабре 1325 г. скончался митр. Петр. Владетельный князь Москвы Иван Данилович встретил это событие подготовленным. Еще в августе состоялась закладка Успенского собора, а в декабре заранее приготовленная гробница приняла прах святителя. Митр. Петр и после кончины остался союзником и покровителем Москвы. Прославление его памяти, канонизированное при его преемнике в 1339 г.328, сделало его святым патроном Москвы. Перед кончиной митр. Петр, по свидетельству старшего его жития, «воименова на митрополию» себе в преемники329 архимандрита Феодора, но провести на кафедру московского кандидата не удалось; едва ли возможна была и попытка отправить его к патриарху при обстановке, сложившейся после гибели кн. Юрия в Орде и перехода великого княжения к кн. Александру. На митрополию всея Руси поставлен грек Феогност. Ко времени прибытия нового митрополита из Юго-Западной Руси на Великорусский Север в 1328 г. завершился ряд крупных событий и положение достаточно определилось, чтобы Феогност мог сразу войти в окрепшие политические традиции митрополичьего двора.

События 1326—1328 гг. восстановимы по нашим летописным сводам лишь в общих чертах и далеко не с полной достоверностью. По-видимому, борьба русских князей за великокняжескую власть и особенно за выход татарский, т.е. за полное устранение ордынского вмешательства в сбор дани с отдельных областей русского улуса, встревожила правителей Золотой Орды. Дело Юрия Даниловича и Дмитрия Грозные Очи подорвало прежнюю уверенность ханской власти. Только таким предположением можно объяснить дальнейшие действия этой власти. Московский князь не получил ярлыка на великое княжение; кн. Дмитрий был задержан в Орде, где и погиб от татарской руки – через год, а не сразу после учиненного им кровавого самоуправства. Великое княжение передано его брату, но гневное недоверие Золотой Орды сказалось в посылке на Русь царевича Щелкана Дюденевича330, двоюродного брата хана Узбека. Отправка на Русь такого лица с большой вооруженной силой едва ли может быть сведена к тому, чтобы «получить ордынский выход, а может быть, чтобы позвать Александра в Орду по каким-либо делам»331. Вернее допустить, что приход Щелкана имел целью терроризировать русский улус и восстановить на месте грозу ханской власти. В летописных сводах отразились народные толки, знакомые нам и по народной песне, о фантастических замыслах татар – разорить христианство, избить князей, утвердить непосредственное владычество татар над Русью. Но сообщение, что Щелкан, прибыв в Тверь, «прогна князя великого со двора его, а сам ста на князя великого дворе со многою гордостию и воздвиже гонение велико над Христианы насилеством и граблением, и биением, и поруганием», дает, вероятно, черту действительности, повод для народных толков и народного волнения. Тверичи не стерпели татарского насилья, поднялись на них боем, убили Щелкана и многих татар; остатки Щелкановой дружины бежали в Москву, оттуда – в Орду332. Не знаем, отразились ли тверские события какими-нибудь движениями против татар в других областях, но вскоре после них был убит в Орде рязанский князь Иван Ярославич333.

Московский князь Иван Данилович поспешил в Орду334. Ему удалось отвратить ханский гнев от Русской земли, где, видимо, ждали общего погрома, и локализовать беду на Тверской земле335. Иван Данилович и суздальский князь Александр Васильевич получили ханский приказ идти с татарскими воеводами (Федорчуковой и Туралыковой ратью) на Тверь; эта карательная экспедиция разорила Тверскую землю, а князь Александр с братом Константином бежали в Псков. Новгородцы ублажили татарских послов «множеством даров» и выплатили татарам 2000 руб. серебра; Иван Данилович примирил с ордынской властью своего зятя Константина Михайловича336, и тем закончилась налетевшая буря.

Однако недоверие хана к русским князьям сказалось в нежелании восстановить великое княжение владимирское и Великого Новгорода во всем его объеме. «И по Туралыкове рати, – читаем в одном из приложений в Новгородской I летописи, – поидоша князи в Орду, и Озбяк поделил княжение им: князю Ивану Даниловичу Новгород и Кострому, половина княжения, а суздальскому князю Александру Васильевичу дал Володимер и Поволжье»337. Наши летописные своды умалчивают о подобном разделе великого княжения, отмечая лишь то, что кн. Иван Данилович «сяде на великом княжении»338. Но и приняв известие приведенного текста, можем не сомневаться, что Иван Данилович получил в 1328 г. ярлык на великое княжение и старейшинство во всех князьях Русской земли339. Та же летописная статья повествует далее, что князь Александр княжил «полтретья году», а «по смерти сего Александра поиде в Орду князь великий Иван Данилович и царь его пожаловал и дал ему княжение великое надо всею Русскою землею, якоже и праотец его великий Всеволод Дмитрий Юрьевич; а правил ему княжение Албуга; и оттоль пошли Русский князи». Только по смерти кн. Александра Васильевича в 1332 г., по представлению этого источника, восстановлено единство великого княжения над «всею Русскою землею», что заставило книжника-летописца вспомнить о великом княжении Всеволода Юрьевича Большое Гнездо и отметить значительность момента словами: «И оттоле пошли русские князи». Самая отчетливость его представлений говорит в пользу его осведомленности и достоверности его сообщений. К тому же он дает ценное сообщение об Александре Суздальском, которое проливает некоторый свет на образование Великого княжества Нижегородского. Князь Александр получил город Владимир (с его областью) и Поволжье. Он стремится закрепить за собой эти владения; по рассказу нашего источника, кн. Александр перевез из Владимира «вечный» колокол340. Но по смерти Александра Васильевича г. Владимиру возвращено его стольное значение; судьбы Поволжья по смерти этого князя неясны, но при его брате Константине оно слагается в крупное владение – нижегородское великое княжение. Во всяком случае, этот своеобразный раздел великого княжения не повлиял на великокняжеское положение Ивана Даниловича. Перед Ордой и перед Русью он во главе политического быта Великороссии. Великим князем всея Руси выступает он в псковских делах и в отношении к Великому Новгороду, а стремление подлинно осуществить великое княжение «якоже и праотец его великий Всеволод Дмитрий Юрьевич» оставило по себе память, что в ту пору «наста насилованъе много, сирень княжение великое досталось князю великому Ивану Даниловичу»341.

Рост политической самостоятельности и обособленности Пскова от Великого княжества Владимирского и Новгородского в предыдущие десятилетия сделал его убежищем князей, уходивших от личной опасности в годину неудачи на арене борьбы за великое княжение.

Сюда бежал и Александр Михайлович, и псковичи его приняли; их сближали с тверскими князьями литовско-русские связи и стремление отбиться от московской и новгородской силы. Личное дело князя Александра стало псковским делом; его приезд во Псков – значительным моментом самостоятельной истории Пскова.

Хан Узбек примирился с русскими князьями, повелев им «князя Александра искати». В. к. Иван Данилович прибыл в Новгород с Александром Суздальским и с братьями Александра Михайловича и многими князьями русскими, и отсюда его послы и послы новгородские убеждали беглеца идти в Орду, «а не погубить христиан от поганых». Митр. Феогност, прибывший в Новгород, наложил отлучение на Псков и на кн. Александра Михайловича и тем вынудил его уехать в Литву342. Вынужденный отъезд этот был только способом отвести нависшую беду. Княгиню и двор свой кн. Александр оставил в Пскове и вернулся к ним через полтора года. «И прияша его псковичи с честью и посадиша его во Пскове на княжении». Около десяти лет, по счету псковской летописи, княжил Александр в Пскове вне связи с владимирским великим княжением, но в тесном отношении к Великому княжеству Литовскому343. С его времени возникло свое псковское законодательство, старейший памятник которого, легший в основу «Псковской судной грамоты», – «великого князя Александрова грамота»344. Тогда же была сделана попытка вывести Псков из церковной зависимости от Великого Новгорода учреждением особой псковской епископии: к митр. Феогносту на Волынь явилось посольство из Пскова от князя Александра Михайловича и от великого князя литовского Гедимина и всех литовских князей с требованием поставить на владычество во Псков их кандидата – Арсения, но митрополит ответил решительным отказом345.

Образование Великого княжества Литовского, завершенное в. к. Гедимином, оказывает значительное давление на Псков, Новгород и Тверское княжество, не говоря уже о Смоленске и чернигово-северских княжениях. Одновременно с делом о псковской епископии разбиралось другое, столь же характерное: в. к. Гедимин захватил «на миру» новгородских бояр и их нареченного владыку Василия по дороге к митрополиту Феогносту на Волынь, а отпустил их, вынудив договор об отдаче сыну его Наримонту «в вотчину и дедину и его детям» новгородских пригородов – Ладоги, Орехова городка, и городка Карельского со всей карельской землей, да половины Копорья. Запись об этом договоре, сохраненная в наших летописных сводах, подчеркивает, что это «слово право» новгородцы дали Наримонту, лишь будучи «в таковой тяготе»346. Однако дальнейшие сведения об отношении Великого Новгорода к Наримонту позволяют говорить о зарождении в Новгороде «литовской» партии, тянувшей к западнорусскому, литовскому политическому центру, который сулил освобождение от татарской власти и постылого «выхода»347.

Великокняжеское положение Ивана Даниловича сильно осложнялось этими литовскими отношениями: тяготение западных областей Великороссии к новой политической силе Великого княжества Литовского питалось в значительной степени ролью великого князя как представителя ордынской власти и ее требований.

А такая роль была для в. к. Ивана Даниловича неизбежной политической необходимостью. С трудом отвел он от Руси грозу золотоордынского гнева и на покорности власти хана построил свое значение главы великорусского политического мира. Нараставший напор литовской силы лишь укреплял связи Великороссии с ханской властью, заинтересованной в сохранении своего русского улуса.

Тяжкое давление ордынской зависимости на всю политику в. к. Ивана сказывается особенно ярко на его новгородских отношениях. В 1328 г. прислал он в Новгород своих наместников; в марте 1329 г. сел на стол новгородского княжения; с 1332 г., когда вся сила великокняжеской власти сосредоточилась в его руках, а с другой стороны, легли на него крупные обязательства перед Ордой, растет его требовательность по отношению к Великому Новгороду и усиливается его наступление на новгородские вольности. Вернувшись из Орды в 1332 г. великим князем всея Руси, Иван Данилович «возверже гнев на Новгород, прося у них серебра Закамьского», отказ новгородцев возобновил стародавнюю их борьбу с «низовскими» князьями за «дани новгородския». Великий князь собрал ратную силу всей Низовской земли с ее князьями и с рязанской помощью, засел в Торжке, захватил и Бежецкий Верх, «теряя волость новгородскую», и отверг попытку новгородцев заключить мир348. Это «розмирье» усилило стремление новгородцев найти опору в Литве. Новгородцы выполнили договор с Гедимином и приняли его сына Наримонта-Глеба на новгородские пригороды, обязав его крестоцелованием стоять с ними «за один человек»349, ищут новгородцы и сближения с Псковом, и с князем Александром Михайловичем350. Однако все эти комбинации оказались весьма непрочными. Надо полагать, что недовольство дорогой оплатой сомнительной помощи князя Наримонта351 и опасение перед великокняжеской силой и ее ордынской опорой352 заставили новгородцев снова искать и добиться примирения с Иваном Даниловичем. В феврале 1335 г. великий князь приехал в Новгород353. Возвращение Новгорода под его власть означало разрыв с Псковом и с Литвой. Иван Данилович решил было предпринять поход на Псков «с новгородцами и со всей Низовскою землей»; однако новгородцам удалось отклонить его от этого похода, хотя они признали, что мира с псковичами у них нет354. При возвращении в. к. Ивана из Новгорода через Торжок Новоторжская волость подверглась набегу Литвы, но ему удалось отплатить за нападение – разорением литовских городков355.

Очевидно, положение, создавшееся в 1335 г. на западной окраине Великороссии, было лишь компромиссом, на разрешение которого в более определенном смысле не хватило сил ни у в. к. Ивана, ни у новгородцев. Великого князя связывали литовские и ордынские отношения, новгородцев – колебания между двумя великими княжениями, осложнившие внутреннюю партийную рознь Великого Новгорода356. Не знаем договоров в. к. Ивана с Новгородом, но летописные указания утверждают, что новгородцы настояли на ряде выработанного типа и великий князь «целовал крест к Новгороду по старой пошлине новгородской и по Ярославлим грамотам»357. Но за ближайшей поездкой в. к. Ивана в Орду (1336 г.)358 последовало новое покушение его на новгородские доходные волости – неудачная посылка рати на Двину, за Волок359. Иван Данилович «не помнил крестного целования» и упорно добивался расширения своих великокняжеских прав в Великом Новгороде360, побуждаемый к тому в значительной степени необходимостью удовлетворять тяжкие требования ордынской власти; показательно, что его столкновения с Новгородом возникают каждый раз после возвращения его из Орды. То же видим и позднее, в 1339 г., когда ордынская требовательность обрела новую пищу в княжеских спорах и антагонизмах, в. к. Иван, получив с Новгорода обычный «выход», потребовал «другого выхода», т.е. «запроса царева, чего у него царь запрошал», и на отказ новгородцев, которые ссылались на «старую пошлину» и договорное крестоцелование, ответил отозванием наместников из Новгорода и разрывом мира.

Новгородские отношения Ивана Калиты – наглядный пример того «многого насилованья», которое так раздражало противников его великокняжеской деятельности. Великий Новгород – по-прежнему необходимая опора и главная забота великокняжеской власти. Владение столом новгородского княжения неотделимо от великого княжения – по стародавней традиции о том, что это великое княжение владимирское и Великого Новгорода. Образование и растущая сила Великого княжества Литовского создали новую и грозную опасность для этого владения. Псков на время вышел из политической связи с Великороссией; в Новгороде, как и в Твери, усиливалось западное, литовское влияние. Смоленск был почти потерян для восточнорусского политического мира. Хан Узбек – едва ли по собственному почину – посылал рать свою с воеводой Товлубием и рязанским князем Иваном Коротополом под Смоленск в 1340 г., и в. к. Иван Данилович отправил в этот поход, по цареву повелению, свою рать с воеводами и князьями великого владимирского княжения; но все это предприятие не дало никаких результатов361.

Борьба за единство великого княжения при недостатке сил для его сохранения – характерная черта великорусской политической жизни первой половины XIV в. Эта борьба требовала усиления великокняжеской власти, чтобы сосредоточить в руках великого князя распоряжение силами и средствами Низовской земли. В. к. Иван Данилович и в новгородских делах, и в походах выступает окруженный «всеми князьями»: суздальским, ростовским, ярославским, рязанскими и тверскими, но выяснить длинный уклад их взаимоотношений почти невозможно по скудости и отрывочности летописных известий.

Сбивчивы и недостаточны были уже те данные по истории ростовских князей, какими располагали составители летописных сводов XVI в.362 Это понятно, «общерусские» митрополичьи летописные своды – главный источник летописных трудов, какими мы пользуемся, – почти не упоминали о мелких князьях, отмечая лишь случайно и мимоходом участие того или иного из них в походе или ордынской поездке или какое-нибудь событие в княжеской семье – женитьбу, кончину. А ростовские князья сильно измельчали ко времени Ивана Калиты. Та влиятельная роль, какую семья ростовских князей играла при Александре Невском, – дело прошлое. Их ростовская отчина дробится все больше. Обособился ее белозерский удел в вотчину потомков кн. Михаила Глебовича; при Калите на Белоозере сидит кн. Роман Михайлович, которого летописи лишь раз помянули по тому поводу, что князь «Романчюк» белозерский ездил в Орду363, порываются последние связи Углича с ростовской отчиной364. Само ядро старых ростовских владений переживает момент унижения и распада. Родословное предание ростовских княжат связало раздел Ростова с женитьбой младшего Васильевича, Константина, на княжне Марии, дочери в. к. Ивана Даниловича, и с утверждением его тестя на столе великого княжения365. Быть может, этот раздел имел целью обеспечить владельческое положение младшего брата, великокняжеского зятя, по отношению к старшему, князю Федору. Весьма вероятно, что произошел он при вмешательстве и под давлением в. к. Ивана. Ростов при нем был в полной зависимости от великокняжеской власти. Ученик и биограф св. Сергия Радонежского Епифаний рисует положение Ростова такими чертами: «Егда бысть великая рать татарская, глаголемая Федорчюкова Турадыкова егда же по сем за год един, и наста насилованье много, сирень княжение великое Московское досталося князю великому Ивану Даниловичу, купно же досталося и княжение Ростовское к Москве, увы, тогда граду Ростову, паче же и князем их, яко отъяся от них власть и княжение, и имение, и честь, и слава и вся прочая и потягну к Москве. Егда изыде повеление великого князя Ивана Даниловича, и послан бысть от Москвы на Ростов, аки некий воевода, едва от вельмож, именем Василей, прозвищем Конева, и с ним Мина, и егда внидоста во град Ростов, тогда возложиста велику нужу на град да и на вся живущая в нем, и гонение много умножися». Епифаний говорит далее о том, как ростовцам пришлось отдавать москвичам «имения своя с нужею» и терпеть «проживу того» – побои и укоризны366. Под книжной риторикой Епифания – нечто большее, чем простое обличение воеводских злоупотреблений. Речь идет об умалении княжеской власти ростовских отчичей, о хозяйничании в Ростове московских бояр, словно они – правители ростовские, о суровых мерах для взыскания с ростовцев каких-то платежей. Аналогия новгородских отношений в. к. Ивана вызывает предположение, что дело идет о тех же «запросах царевых», о крутых мерах для сбора «серебра» на ордынские платежи367. Рассказ Епифания отразил острую обиду ростовцев, которая нашла, по-видимому, выход в попытке сопротивления; Епифаний сообщает о мучении московскими боярами старейшего боярина ростовского Аверкия и об ужасе, какой они этим нагнали на все население ростовской области368.

Придавленные московским засильем, ростовские князья вступают в тот период своей истории, когда падает их «власть и княжение», и сходят они на положение мелких подручников великого князя, служебных, как станут говорить позднее, князей – вотчинников. Потеря последних черт сколько-нибудь самостоятельного, княжеского, политического значения – необходимая предпосылка для распада старого ростовского княжества на многие мелкие вотчины и вырождения владетельных князей в княжат-землевладельцев. Постепенно нарастает это вырождение в XIV и XV столетиях, но поворотный пункт в истории ростовских князей агиограф Епифаний правильно отметил в дни в. к. Ивана Даниловича. Та же судьба уготована князьям белозерским, стародубским, юрьевским, галицким и дмитровским369; ожидает она и князей ярославских370. Центр Великороссии сплачивается под великокняжеской властью, усиливается эта власть в руках московского князя. Происходит закладка крепкого фундамента под здание владимирско-московского великого княжения, будущего «Московского государства», в том тесном значении, какое этот термин имел для политической терминологии XVI в.

Для выяснения этого момента исторических судеб Великороссии имеет существенное значение вопрос о пресловутых «куплях» Ивана Калиты. Дмитрий Донской называет в своей духовной Галич, Белоозеро и Углич «куплями деда своего». Это свидетельство источника, весьма авторитетного, вызывало у историков большое недоумение, доходившее до попыток отделаться от него простым отрицанием. Недоумение обусловлено, с одной стороны, тем, что Калита и его сыновья не упомянули об этих «куплях» в духовных грамотах, а с другой – тем, что сохранились известия о князьях на Галиче и Белоозере во времена Дмитрия Донского. На разъяснении этих двух обстоятельств и сосредоточились толкования историков. Карамзин пояснял, что «сии уделы до времен Донского, считались великокняжескими, а. не московскими: поэтому не упоминается о них в завещаниях сыновей Калитиных»371. Соловьев отверг это толкование, считая невозможным, чтобы Калита «прикупал» к великому княжению, которое «вовсе не принадлежало в собственность его роду», а могло перейти после его смерти к тверскому или нижегородскому князю: «Дело, по его мнению, объясняется тем, что Калита купил эти города у князей, но оставил еще им некоторые права владетельных, подчиненных, однако, в. к. московскому, а при Дмитрии Донском они были лишены этих прав»372. В.И. Сергеевич признал, что «земельные приобретения, приписываемые Ивану Калите, подлежат сомнению», а его «купли» нуждаются в дальнейших разысканиях; против Карамзина Сергеевич принял возражения Соловьева, но находил, что и после разъяснений Соловьева «молчание завещаний Калиты и его детей остается необъяснимым и возбуждаемые им сомнения неустраненными»373. Эти сомнения и неустранимы при сохранении традиционного представления, что деятельность Ивана Калиты направлена на «мозаическое собирание земель», что территория Московского государства – «плод полуторавековых скопидомных усилий московских князей по собиранию чужих земель» (В.О. Ключевский). Не землю собирали московские князья, а власть; не территорию своей московской вотчины расширяли, а строили великое княжение, постепенно и упорно превращая его в свое «государство». Если не видеть за Калитой – вотчичем московских владений – великого князя всея Руси, нельзя понять не только многих фактов его деятельности, но и многих текстов наших источников. В частности, нельзя понять при этом и вопроса о его «куплях». А между тем их связь с великим княжением, указанная в труде Карамзина, поясняет, почему в духовной Ивана Калиты нет упоминания о Галиче, Устюге, Белоозере, как не упомянуты ни Переяславль, ни Кострома, никакая великокняжеская волость, ни само великое княжение374. В духовной Дмитрия существенно для вопроса о «куплях» его деда само построение текста грамоты; за первой ее частью, где исчерпано определение уделов четырех князей Дмитриевичей в их московской отчине и опричнины младшего князя Ивана, следует особая часть грамоты, где находим благословение старшего, князя Василия, великим княжением («своею отчиною»), а трех младших – куплями их прадеда – Галичем, Белоозером и Угличем; то же различие московских и великокняжеских владений проведено и в следующем пункте духовной – при определении пожизненных владений вдовствующей княгини: из великого княжения ей назначены две волости – одна переяславская, другая костромская; затем села из галицких владений князя Юрия и белоозерских князя Андрея и еще два села из великого княжения: одно владимирское, другое переяславское; а далее идет указание тех волостей, какие даются княгине из «уделов» всех четырех князей (кн. Иван со своей опричниной в счет не идет)375.

Однако остаются невыясненными и трудно выяснимыми, по недостатку данных, два вопроса: о содержании тех сделок, которые в духовной Дмитрия Донского названы «куплями», а также о судьбах Галича, Белоозера и Углича до той поры, как они слились с вотчинными владениями московских князей. Для этих вопросов – исходный пункт в пояснении Соловьева, что Калита «купил города (речь идет, конечно, не о городах, а о княжениях)376 у князей», но оставил им некоторые владетельные права, которых они лишены при Дмитрии Донском. Уступка княжеских владений великому князю с сохранением права владельца «ведать» их пожизненно встречается и позднее в московской практике377. Но представление о куплях Калиты по аналогии с такими сделками несколько затруднено двумя обстоятельствами: мы не знаем, когда и с какими князьями мог заключить Калита ряд о купле Галича, Белоозера и Углича, а с другой стороны, нарушение этого дедовского ряда в. к. Дмитрием засвидетельствовано, если так понимать известие о «сгоне» им владетельного князя, только относительно князя галицкого, да притом рядом с известием о таком же «сгоне» с княжения и князя стародубского, чья вотчина не упомянута в числе «куплей» Ивана Калиты; белозерские князья упоминаются и позднее – в 80-х гг. XIV в., возможно, что дело сложнее и самый ряд о «купле», как черта сугубого подчинения мелких князей – вотчичей великокняжеской власти, явился следствием той новой борьбы, какую пришлось выдержать Ивану Калите по возвращении кн. Александра Михайловича на тверское княжение, а дальнейшие судьбы Галича и Белоозера осложнены соперничеством Москвы и Нижнего Новгорода378.

Выше было упомянуто, что в. к. Иван Данилович замышлял в начале 1335 г. поход на Псков, но отказался от него, уступив настояниям новгородцев. Эпизод этот – один из признаков того затруднительного и напряженного положения, в каком находилась великокняжеская власть перед напором литовской силы и литовского влияния на западные области Великороссии. Литовское влияние было опасно для великого князя по связи его с нараставшим раздражением местных княжеских сил против московского «насилованья» и с популярными в княжеско-боярской среде, как и в более широких общественных кругах, настроениями, враждебными Москве и ордынской власти. Возвращение в Тверь кн. Александра Михайловича заново всколыхнуло все сильно натянутые внутренние отношения Великороссии.

Пока кн. Александр княжил в Пскове, Тверским княжеством «тихо и мирно» правил брат его Константин, «наставник отчине своей о нем же утвердшася люди»379. Зять в. к. Ивана, он держится в послушании тестю в ряду других младших князей380. Но вскоре после попытки в. к. Ивана организовать поход на Псков, кн. Александр послал сына Федора в Орду, и тот вернулся в Тверь с ханским послом Авдулом381. Отношения с Ордой завязаны явно помимо в. к. Ивана, но кн. Александр отправился в Орду, снесясь с митр. Феогностом: послал к нему бояр своих просить благословения382. Кн. Александр съездил из Пскова в Тверь к брату Константину и, видимо, договорился с ним о своем возвращении и с ханским послом о поездке в Орду383, а в следующем году отправился к хану с повинной и вернулся «пожалован отчиною своею Тверью» с ханскими послами. Возвращение Александра Михайловича на стол тверского княжения было несомненным политическим поражением для в. к. Ивана. Кн. Александр не мог стать в то же отношение к великокняжеской власти, с каким мирился кн. Константин Михайлович. Никоновская летопись подчеркивает отношения кн. Александра с Ордой – при отсутствии докончания и мира между ним и в. к. Иваном384. С в. к. Александром вступала на великорусскую почву сила, не покорная московскому князю и готовая к новой борьбе за власть. Литовские связи Александра и напряжение новгородских отношений грозили в. к. Ивану серьезными осложнениями, тем более что у тверских князей, судя по «пожалованию» Александра ханом Узбеком и участию в его ордынских отношениях ханского посла Авдула, были свои связи в Золотой Орде. Есть указание и на то, что «розмирье» кн. Александра с Иваном Калитой нашло отклик у младших князей, недовольных московским засильем; ярославский князь Василий Давидович в белозерский Романчюк – на стороне Александра385. Естественно предположить, что и ростовские, и суздальские князья должны были вызывать в Москве недоверие и беспокойство. Сквозь сбитые и отрывочные известия летописных сводов чувствуется подъем накопившегося недовольства московским «насилованьем». Исход княжеского столкновения зависел от хана и разыгрался в Орде. Но в. к. Иван, ведя свое дело в Орде, считает необходимым возможно меньше упускать из виду дела на Руси; уезжая в Орду вслед за тверским княжичем Федором, он посылает в Новгород сына Андрея, а в последний момент, когда решалось при ханском дворе дело кн. Александра, посылает в Орду сыновей, а сам остается на Руси386.

В. к. Ивану удалось отвести грозу и одержать победу. Летописные своды дают больше намеков, чем прямых указаний на то, что произошло в Орде, но смысл этих намеков едва ли вызывает сомнение. Отношения кн. Александра с Ордой – посылка к хану сына Федора с послом Авдулом – вызвали поездку в Орду Ивана Калиты. Во время пребывания их при дворе хана «царю Азбеку много клеветаща неции на князя Александра Михайловича тверского и уши царевы наполниша многия горести»: осторожное выражение московского свода плохо прикрывает шаг московской политики. «По думе» в. к. Ивана хан вызвал кн. Александра, но звал его «с тихостью и кротостью», как бы не на суд и расправу, а суля ему «великое княжение и честь велию»387. О содержании обвинений, возведенных на тверского князя, наши источники ничего определенного не сообщают, и мы не знаем, какой материал дали для этих обвинений – вопрос о «выходе» или литовские связи Александра Михайловича. Эти последние должны были сыграть свою роль во всем ордынском деле. В летописном предании подчеркнуто, с какими уловками заманили в Орду князя Александра, словно ордынские власти боялись выпустить его из рук. Кн. Александр мог найти убежище в Литве, мог отважиться на попытку сопротивления в Твери, подобное тому, какое удалось при кн. Дмитрии Михайловиче, а в данном случае еще с расчетом на литовскую помощь; ко времени этих событий относится глухое летописное указание, что «татары воеваша Литву»388, а немногим позднее татарская рать воеводы Товлубия ходила с русскими полками под Смоленск. Главе русского улуса нетрудно было представить кн. Александра опасным для татарской власти над Русью. Ни дары ордынским вельможам, ни покровительство некоторых властных в Орде лиц389 не спасли тверского князя. Он убит вместе с сыном Федором по ханскому приказу 28 октября 1338 г.390

Победа в. к. Ивана Даниловича была полной, и он спешит с действиями, смысл которых – придать ей значение победы великокняжеской власти над самостоятельностью Твери: в. к. Иван «в Твери от святого Спаса взял колокол на Москву»391. Родословные предания, использованные составителем Никоновской летописи, относили ко времени этой борьбы Москвы с Тверью при Иване Калите отъезд многих тверских бояр в Москву к в. к. Ивану; сводчики поместили известие об этом отъезде в начале изложения хода последней борьбы князей Ивана с Александром, но едва ли можно в таком порядке изложения видеть основание для датировки самого явления. Составители летописных сводов руководствовались, вероятно, тем, что в их родословных источниках отъезд тверских бояр мотивирован был не поражением Твери в борьбе с Москвой, а недовольством бояр против князя Александра на почве местнических счетов – «заезда» их новыми любимцами Александра пришлыми иноземцами392. Такая мотивировка может скорее подорвать всякое доверие к самому известию, чем помочь его осмыслению. Если же его принять, то представляется более вероятным связывать боярский отъезд с Твери на Москву с унижением Твери после гибели кн. Александра Михайловича и демонстративным увозом в Москву Спасо-Преображенского колокола. Стол тверского княжения занял по смерти кн. Александра его брат Константин Михайлович, но зависимость Твери от Москвы надо, по-видимому, признать значительно увеличившейся в эту пору.

В Орде одержал в. к. Иван Данилович свою победу над тверским соперником и заплатил за нее тяжкими обязательствами: разыгрывается после этих событий его столкновение с Великим Новгородом из-за «запросов царевых»; в ту же пору, всего вероятнее, разыгрывается и притеснение Ростова, ярко описанное Епифанием Премудрым. Иван Данилович заканчивал дела своей жизни и княжения подлинным носителем великокняжеской власти, «якоже и праотец его великий князь Всеволод Дмитрий Юрьевич». В Смоленский поход он посылает по ханскому приказу «рать свою» князей суздальского, ростовского, юрьерского, друцкого, фоминского с московскими воеводами, но и рязанский и тверской князья вне моментов столкновений Калиты с Александром идут в походы по зову великого князя. Иван Калита положил прочное основание возрождению расшатанной великокняжеской власти, но общее политическое положение Великороссии оставалось, в годину его смерти весьма сложным и напряженным – под давлением внешних отношений и еще не окрепшего в определенных формах великокняжеского властвования внутреннего ее уклада393.

Иван Калита умер в последний день марта 1341 г. Год знаменательный в истории Восточной Европы. В том же году умер и Гедимин, подлинный создатель Литовского великого княжения. При нем определился и окреп виленский центр нового государства – литовско-русского и его влияние сильно отразилось во Пскове, Великом Новгороде, Твери. Намечается в ходе событий вековая роль Смоленска как центра московско-литовских столкновений394. Литва была тем сильна в подчинении себе русских земель, что вырывала их из-под татарской зависимости. При Ольгерде подчинение русских земель идет параллельно столкновениям с Золотой Ордой, которая и ранее, при Гедимине, воевала Литву и посылала русских князей и свою рать под Смоленск. В 1341 г. Ольгерд напал на Можайск, сжег посад, но город не взял395. Все нараставший напор Литвы связан для московского отчича с защитой личных владений, помимо даже его великокняжеской политики. А шире, чем прямая сила Литвы, разрастается ее влияние, с которым все чаще и глубже приходится считаться великорусской великокняжеской власти во внутренних отношениях Великороссии.

Вопрос о приемстве на столе великого княжения по смерти Калиты разрешен в Золотой Орде, насколько можем судить по весьма отрывочным сообщениям наших летописных сводов, без особых трений – на основе созданного Калитой после окончательной победы над Тверью преобладания Москвы. Хан признал великое княжение за Симеоном Ивановичем на общем съезде всех русских князей в Орде, «и вcе князи русский даны ему в руце»396. 1 октября совершен во Владимире обряд посажения его на стол великого княжения, а вскоре затем был съезд всех русских князей в Москве397. Никаких известий об этом съезде, кроме глухого летописного упоминания, не сохранилось. А момент был крайне важный: предстояло определить отношения между великим князем и остальными князьями, как Симеон в ту же пору определял особым договором «у отня гроба» свои отношения к родным братьям. Будет ли слишком смелым предположение, что на московском съезде должны были сложиться договорные соглашения в. к. Симеона с князьями тверским, рязанским, суздальским, ростовским, ярославским, а вероятно, и другими? Впрочем, существеннее, чем защищать такое предположение, которое нет возможности подтвердить документально, было бы выяснить, насколько и в чем междукняжеские отношения Великороссии во времена в. к. Симеона вступают в новую фазу развития. Это тот момент истории Великороссии, когда Московское княжество, вотчинная опора великокняжеской политики московских Даниловичей, стоит лицом к лицу с местными великими княжениями – тверским, рязанским и нижегородским. Взаимные отношения этих четырех территориально-политических единиц определили дальнейший ход исторической жизни Великороссии, и его изучению необходимо предпослать характеристику их внутреннего строя, который лишь к середине XIV в. выступает перед нами с более или менее достаточной определенностью.

Московская вотчина князей Даниловичей определилась в основном своем составе с захватом Можайска и Коломны. Братья Даниловичи – по летописям пятеро – держались, по-видимому, в общем московском гнезде без выделения особых уделов каждому. По крайней мере, мы ничего не знаем о каком-либо их раздельном владении, хотя известие об их отъезде в Тверь князей Александра и Бориса Даниловичей398 может навести на предположение, что эти князья «волостились» со старшим братом. Во всяком случае, для нас исходный пункт истории княжого владения в московской отчине – духовные грамоты Ивана Даниловича Калиты, который пережил всех братьев и мог свободно и заново «дать ряд сыном своим».

Обе до нас дошедшие духовные грамоты Ивана Калиты399 обычно относят, следуя «Собранию государственных грамот и договоров», к 1328 г., хотя невозможность такой датировки давно указана А.В. Экземплярским400. Формула обеих духовных: «А приказываю тебе, сыну своему Семену, братью твою молодшую и княгиню свою с меншими детьми, по Бозе ты им будешь печальник» – явно невозможна по отношению к родной матери-вдове. Речь идет о мачехе князей Семена с братьями, о второй жене в. к. Ивана, которую Экземплярский правильно отождествил с княгиней Ульяной, упомянутой в духовной в. к. Ивана Ивановича. Первая супруга в. к. Ивана Даниловича, Елена, скончалась в марте 1332 г., и его первая духовная могла быть написана только после этой кончины, второго брака и рождения от княгини Ульяны «меньших детей»401.

Цель княжеской духовной изложить тот ряд, какой отец дает сыновьям и своей княгине на случай, если «Бог что розгадает о его животе». Едва ли правильно обозначить ряд новейшим термином «завещание», который в нашем словоупотреблении передает понятие «тестамента»: в задачу духовной Калиты не входит определение личности наследников, а ее цель – только изложить отцовское уряженье о внутреннем распорядке, каким должно для его семьи определяться владение вотчиной, доставшейся этой семье после кончины ее главы, составителя духовной грамоты. Калита осуществляет в своей духовной исконную функцию отцовской власти, которая еще в Русской Правде была отмечена такой статьей: «Аже кто умирая разделит дом свой детям, на том же стояти». Но в данном случае очень сложен состав «дома»: речь идет о Московском княжестве – вотчине семьи Калиты. Сложны и приемы его уряженья. Вся семья – младшие братья, князья Иван и Андрей Ивановичи, княгиня Ульяна с дочерями – «приказана» князю Семену Ивановичу: он их «печальник», большак семьи взамен отца. Сыновьям – всем троим – Калита приказал «отчину свою Москву», предоставив им самим поделиться городскими доходами («тамгою и иными волостьми городскими»), за выделом осмничего в пользу княгини Ульяны. Сама Москва поставлена вне раздела («Приказываю сыном своим отчину свою Москву, а се семь им роздед учинил»), как и численные люди всего Московского княжества, о которых в духовной сказано: «А числьныи люди, а те ведают сынове мои собча, а блюдут вси с единого». Этих «численных» людей считают обычно тождественными с людьми письменными, данными402; действительно, это все термины, вытесненные затем термином «тяглые люди»403. Разряд этот определяется с точки зрения княжеского управления как обложенный данью, основное назначение которой – уплата татарского «выхода». Общее «ведание» их и их блюденье «с единого» всеми тремя князьями-братьями – конечно, под старейшинством в. к. Симеона – обеспечивало единство московской финансовой силы, столь важное в эпоху борьбы за объединение в руках великого князя всего «выхода» с русского улуса. По-видимому, и положение, созданное для города Москвы духовной Калиты, надо понимать как поручение веданья ею «собча» и «с одиного» всеми тремя братьями при разделе между ними «городских волостей» – доходов, что должно было внести в управление некоторую неопределенность и вызвало, по-видимому, крупные недоразумения между князьями-братьями.

Все эти черты ряда в. к. Ивана Даниловича определяют единство Московского княжества и его владетельной княжеской семьи. Не разбито оно и тем разделом, какой учинил Иван Калита, определив особые владения внутри московской вотчины для каждого сына и для вдовы-княгини с ее дочерьми. По этому разделу старший отчич Симеон получил Можайск и Коломну – два боевых пункта московской политики, верховья и устья реки Москвы, а также ряд крупных волостей вниз по течению Москвы-реки от московского уезда и Горетов стан, расположенный выше московского уезда по течению реки и к северу от нее до верхнего течения Клязьмы. Второй Иванович – Иван – получил Звенигород и волости по р. Рузе до ее впадения в Москву-реку и южнее за Москвой-рекой, а третий – Андрей – южные волости Московского княжества от Перемышля до Серпухова (включительно), так что волости его примыкали к р. Оке; княгиня Ульяна с дочерями – волости в северной части московской отчины по р. Клязьме404. За долей каждого князя в общей отчине установилось несколько позднее название удела; Иван Калита еще не употребляет этого термина, а говорит о «волостях», назначенных сыновьям, об «уезде» каждого из них405, как и сыновья Калиты означают эти доли – наряду со словом «удел» – выражениями: «участок, чимь мя благословил отец мой» и «уезд отца его»406. Раздел общей вотчины на такие уезды-участки не предполагался окончательным и бесповоротным; это не такой раздел «впрок», которым бы разрушалось представление о единой вотчине князей-отчичей. Духовная Калиты предусматривает возможность изменений в общем составе московских владений и в связи с этим частичного семейного передела: «Я по моим грехом ци имутъ искати татарове, которых волостий, а отоимуться вам, сыном моим и княгини моей, поделити вы ся опять тыми волостми на то место». Ряд, данный в. к. Иваном сыновьям и вдове-княгине, исходит из представления о семейном владении общей отчинной частью по долям-уделам, частью совместно; он не дробит этой вотчины на несколько «опричнин», которые принадлежали бы их владельцам на праве «собственности»; нет и повода возбуждать вопрос о праве отчуждения долей-уделов в завещательном или ином порядке, которое принадлежало бы их князьям-владельцам407.

Ряд в. к. Ивана Даниловича оставил недоговоренным многое в определяемых им отношениях. Братья Ивановичи дополнили этот ряд условиями договора, скрепленного крестоцелованием «у отня гроба»408. Возможно, что этому крестоцелованию предшествовали какие-то недоразумения между князьями-братьями. По крайней мере, на такое предположение наводит упоминание договорной грамоты о боярах, которые станут князей «сваживати»409, о том, что князьям из-за такой свады «нелюбья не держати», а учинить «исправу» и «виноватого казнити по исправе». А в конце договорной грамоты упомянута крамола боярина Алексея Петровича против в. к. Симеона, причем братья Симеона обязуются отступиться от боярина и ничем не помогать ни ему, ни его семье410. С этими данными можно сопоставить увещание братьям, какое в. к. Симеон внес в свою духовную, «жити за один», не слушать «лихих людей, кто иметь их сваживати», а слушать митр. Алексея и старых бояр, кто хотел добра в. к. Ивану Даниловичу и князьям его сыновьям411; а также тот факт, что боярина Алексея Петровича видим при великом князе Иване Ивановиче в должности московского тысяцкого, а затем убитым на московской площади, жертвой таинственной смуты, вызвавшей отъезд московских «больших бояр» в Рязань412.

Тенденция духовной Ивана Калиты к сохранению единства княжой семьи и сил княжества под старейшинством в. к. Симеона получила в договоре его сыновей дальнейшее развитие. Тут находим определение «одиначества» князей и отношений старейшинства: «Быти ны за один до живота, а брата своего старейшего имети ны и чтити во отцево место, а брату нашему нас имети [в братстве, без обиды во всем]; а кто будет брату нашему старейшему недруг, то и нам недруг; а кто будет брату нашему старейшему друг, то и нам друг»: эта формула вполне определенно устанавливает руководящую роль старшего. «А где ми, – говорит в договоре старший младшим, – будете всести на конь, всести вы со мною; а где ми будете самому не всести, а будете ми вас послати, всести вы на конь без ослушанья». В старейшинстве Симеона есть элемент власти: имея и чтя его «во отцево место», князья-братья повинны ему послушанием. Но они – не подручники, не князья служебные: старейшинство комбинировано с «одиначеством» на началах «братства» князей. Это отразилось в договоре несколькими чертами. Великий князь обязуется действовать в согласии с младшими: «А тобе, господине князь великий, говорят они ему, без нас не доканчивати ни с ким; а братье твоей молодшей без тобе не доканчивати ни с ким». Далее, тщательно устраняется мысль об ответственности перед великим князем за промахи в военной охране: «А что ся учинить просторожа от мене или от вас, или от моего тысяцьского и от наших наместников, исправа ны учинити, а нелюбья не держати»; наконец, устанавливается полная взаимность в праве боярского отъезда: «А бояром и слугам вольным воля; кто поедет от нас к тобе, к великому князю, или от тобе к нам, нелюбья ны не держати», причем это право широко распространяется и на тех вольных слуг, «кто в кормленьи бывал и в доводе при нашем отци и при нас».

Договор в. к. Симеона с братьями обеспечивал единство в распоряжении московскими военными силами; по-видимому (это место в грамоте сильно попорчено), он развил и дополнил меры, указанные в духовной Калиты, для охраны единства и целости финансовых средств Московского княжества, устанавливая запрет покупать земли у численных людей и забирать их самих на княжескую службу413.

И старейшинство в. к. Симеона, и братское равенство князей отразились на том развитии, какое получили в договорной грамоте условия «раздела», учиненного Иваном Калитой. Князья-братья не только «соступилися» в. к. Симеону «на старейшинство» большей долей московской «тамги», именно ее половиной, поделив между собой другую половину, но признали такой дележ нормой и на будущее время: «И потом на старейший путь, кто будет старейший, тому полтамги, а молодшим двум полтамги; а опрочь того все на трое». На старейший путь уступили они старшему брату, великому князю, и ряд дворцовых доходных статей: пути сокольничий, конюший и ловчий, садовников, повинность «кони ставити» и др. Зато договорная грамота устанавливает и основы «удельного» владения: 1) его неприкосновенность – «како ны отець наш раздел дал, того ти под нами блюсти, а не обидети», с распространением той же гарантии на будущие приобретения – «или кто из нас, брате… что примыслил или прикупил, или кто по сем что кто прикупить или примыслить чюжее… своим волостем, и того блюсти, а не обидети»; 2) его наследственность – «кого из нас Бог отведет, печаловати княгинею его и детми как при животе, так и по животе, а не обидети тобе, ни имати ничего ото княгини и от детий, чим ны кого благословить отець наш по разделу», и 3) его самостоятельность в сфере княжеского управления – установлено право бояр и вольных слуг служить, кому пожелают из князей, и по смерти кого-либо из них у его княгини и детей, притом с обещанием великого князя за то «нелюбья не держати, ни посягати без неправы, но блюсти как и своих»; установлены совместный суд в исках между великокняжескими и удельными боярами и слугами и обязательство князей не посылать агентов своей власти в чужой удел; установлено и запрещение великому князю, его боярам и слугам покупать села в уделах князей-братьев, а им – в его уделе414.

Договор между Семеном, Иваном и Андреем Ивановичами – акт весьма сложного значения. В нем скрещиваются две различные системы отношений, так как этот акт, с одной стороны, есть ряд великого князя с младшими владетельными князьями, а с другой – ряд князей-братьев, определяющий условия удельного владения общей отчиной.

Остановимся на дальнейшей судьбе этого последнего. Ценный комментарий к установлениям первого договора дает духовная грамота в. к. Симеона. В страшном моровом поветрии 1353 г. Симеон Иванович потерял сыновей, а через месяц после них и сам скончался, составив духовную грамоту – ряд княгине своей Марии Александровне. Содержание этого ряда построено на определениях бывшего между братьями договора: «Положил семь на Бозе и на вас на своей братьи тако имете блюсти по нашему докончанью, како тогды мы целовали крест у отня гроба». Симеон передает жене своей все, чем его благословил отец, в. к. Иван Данилович; Коломну со всеми волостями и Можайск с прилегающими к нему волостями, т.е. весь свой удел, с ним и свой «жеребий» московской тамги415, а также села, доставшиеся ему по ряду отца и по дополнительному разделу с братьями, и свои примыслы и прикупы, и все свои драгоценности. Такое прямолинейное осуществление наследственности удела явно грозило серьезной опасностью силе Московского княжества. Переход в женские руки, да еще в руки бездетной вдовы, уроженки тверского княжого дома, таких важнейших московских владений, как Можайск и Коломна, был недопустим политически. Он и не осуществился. К сожалению, наши источники не дают никаких сведений о том, как это произошло. Знаем только – по духовной грамоте в. к. Ивана Ивановича416, – что оба города в руках в. к. Ивана, притом с волостями, хотя значительная часть этих последних – в пожизненном владении княгини Марии; но и волостями этими она владела далеко не до смерти, может быть, потому, что удалилась в монастырь417. Коломенский удел, ввиду его исключительного политико-географического значения, остается с тех пор неизменно уделом великокняжеским, как и определит в своей духовной грамоте в. к. Дмитрий Иванович: «А по грехом отымет Бог сына моего князя Василья, а хто будет под тем сын мой, ино тому сыну моему княж Васильев удел». Так, на первых же порах истории московской княжеской семьи, во втором и в третьем поколениях, великокняжеское положение ее главы наложило свою печать на судьбы владения по уделам, подчиняя его неизбежным политическим условиям.

Однако в других отношениях удельное владение продолжало развиваться наперекор существенным политическим интересам Московского княжества, постепенно расшатывая те основы его единства, какие пытались обеспечить Иван Калита в духовной и Симеон Иванович в договоре с братьями.

Вскоре после в. к. Симеона, летом 1353 г., умер князь Андрей Иванович. Его княжое наследие перешло к сыновьям – кн. Ивану, который всего на пять лет пережил отца и умер отроком, и Владимиру Андреевичу, родившемуся в сороковой день отцовской кончины. Духовная в. к. Ивана Ивановича и договоры в. к. Дмитрия Ивановича с кн. Владимиром показывают, как новое разветвление княжеской семьи усилило раздельность владения московской отчиной по уделам. В. к. Иван сохраняет за племянником долю его отца: «На Москве в наместничестве треть, в тамзе, в мытех и в пошлинах городьских треть и треть меду оброчного»; великий князь даже отступился от ряда преимуществ «старейшего пути», установленных при Симеоне: нет речи о выделе на долю «старейшего» целой половины тамги, натрое делится конюший путь и «кони ставити по станом и по варям». Но Москву он приказывает только двум сыновьям своим, князю Дмитрию и князю Ивану. Старшему назначен можайско-коломенский удел; младшему – звенигородский; а князь Владимир «ведает уезд отца своего». «Уезд» этот потерпел некоторое умаление: Лопастня отошла к Рязани, но князь Владимир получил взамен Новый Городок на Усть-Поротли; остальные же отошедшие к Москве «рязанские места» идут в раздел «на полы» между сыновьями великого князя.

Численных людей «вси три князя блюдут сопча, с одиного». По смерти княгини Ульяны ее волости и села и доход с осмничего пойдут в раздел, по выделе волости Сурожика и села Лучинского ее дочери, «начетверо, без обиды» между двумя сыновьями великого князя, его вдовой-княгиней и кн. Владимиром; «а ци по грехом имуть из Орды искати Коломны или лопастеньских мест или отменьных мест рязаньских, а ци по грехом отоймется которое место, дети мои, князь Дмитрий и князь Иван, и князь Володимер в то место и княгини поделятся безъпеньными месты».

Семейно-вотчинная группа еще стоит на сложившихся основаниях ее строя. Владимир Андреевич – еще в полной мере удельный князь московской вотчины. Черты некоторого обособления этого двоюродного в княжом братстве еще незначительны. Но они будут крепнуть и выступать определеннее в дальнейшем развитии междукняжеских отношений.

По смерти в. к. Ивана Ивановича (в ноябре 1358 г.) на московском княжении остались три малолетних князя – Дмитрий и Иван Ивановичи и Владимир Андреевич. Первый же договор, определявший взаимные отношения старшего Дмитрия с «молодшим» Владимиром418, устанавливает понятие двух отчин в составе московского княжения: «Тобе знати своя отчина, а мне знати своя отчина». Владения князя Владимира Андреевича – уже не удел общей вотчины, а особая отчина, хотя та же грамота сохраняет слово «удел» для обозначения владений князя Владимира, многозначительность формулы о двух отчинах вскрывается дальнейшим развитием отношений.

Брат Донского, князь Иван Иванович, умер в октябре 1363 г. Его удел перешел к в. к. Дмитрию Ивановичу. Произошло это в годину последней, решительной борьбы за великое княжение и окончательной победы в. к. Дмитрия над суздальским князем Дмитрием Константиновичем и теми князьями, которые его поддерживали. Тогда же в. к. Дмитрий привел в свою волю ростовского князя, а князей галицкого и стародубского согнал с их княжений. Через год князь Дмитрий Константинович вовсе смирился: когда его сын Василий с ханским послом «вынес из Орды великое княжение отцу своему», князь Дмитрий «отступися великого княжения князю великому Дмитрию Ивановичу», а в январе 1366 г. выдал за него дочь свою Евдокию.

Ко времени после всех этих событий относится второй договор в. к. Дмитрия Ивановича с князем Владимиром Андреевичем419. Как ни трудно приурочить этот договор к определенному хронологическому моменту, как ни отрывочен разрушенный временем текст этой грамоты, он все-таки дает ряд ценных указаний, важных для истории московских междукняжеских отношений.

Заключение договора было связано с «пожалованием» князю Владимиру Андреевичу в. к. Дмитрием Галича и Дмитрова «с волостьми и с селы» и с установлением новых условий о размерах и взаимоотношениях княжого владения. Изменения в составе владений кн. Владимира ставили его владельческое положение на новые основания. В. к. Дмитрий ему «дал в удел» Галич, Дмитров и волости; эти новоприобретенные владения кн. Владимир называет в грамоте: «Мой удел, чем мя еси, господине, пожаловал», противополагая их своим наследственным владениям: для обозначения всей совокупности своих владений кн. Владимир употребляет выражения «в моей вотчине и в уделе», «а в вотчину ти, господине, в мою и в удел данщиков ти своих и приставов не всылати». Крепнет и определяется представление о двух вотчинах в составе Московского княжества: потомков в. к. Ивана Ивановича и его брата Андрея. Владея своей вотчиной, кн. Владимир получил долю – «удел» в новых приобретениях великого князя, прецедент которого долго не забывали младшие князья московского княжеского дома. А в. к. Дмитрий владеет кроме великого княжения своей московской вотчиной и уделом420, причем последний термин означает в этой грамоте, по-видимому, ту долю новых приобретений, которая осталась в руке великого князя за выделом кн. Владимиру пожалованного ему удела. Владея каждый своею вотчиной, князья поделились по уделам421 новыми приобретениями, точнее, в. к. Дмитрий произвел этот раздел своею властью, «по сгадце» с кн. Владимиром, закрепив его в договорной грамоте как свое «пожалование». Договор определяет отношения не только двух князей, но и двух линий княжеского дома, так как содержит взаимную потомственную гарантию владений422.

Так во втором поколении потомков Калиты получила дальнейшее развитие раздельность владения по уделам, установленная в договоре в. к. Симеона Ивановича с братьями. Обособление вотчины Владимира Андреевича получило наглядное выражение и в быту княжеском. Городские центры уделов старшего поколения – Можайск, Коломна, Звенигород, Серпухов – не были стольными городами. А кн. Владимир Андреевич – подлинно серпуховской князь. Договор его с в. к. Дмитрием, только что рассмотренный, запечатлел, очевидно, лишь преходящий момент их отношений, подлинная фактическая обстановка которого нам точнее неизвестна. Нет основания полагать, что владение Галичем и Дмитровом закрепилось за Владимиром Андреевичем хотя бы на некоторое время: нельзя даже утверждать, что оно вообще осуществилось. По свидетельству третьего договора между в. к. Дмитрием и кн. Владимиром Андреевичем423, еще при жизни митр. Алексея и при его посредничестве кн. Владимир получил от в. к. Дмитрия Лужу и Боровск424, сверх того приращения его владений, какое вызвано было кончиной княгини Ульяны425, а не Галич и Дмитров426.

Этот третий договор, заключенный уже в 80-х гг. по благословению митр. Пимена427, дает, благодаря лучшей сохранности текста, более точное определение «вотчины» великого князя, на которую не должен кн. Владимир иметь какие-либо притязания. Эта вотчина – то, чем в. к. Дмитрия благословил отец его в. к. Иван Иванович: два жребия в городе Москве, в городских станах и доходах, Коломна, Можайск и Звенигород со всем, что к ним тянуло. Владения князя Владимира состоят из отцовского наследия – трети в городе Москве, городских станах и доходах и отцовского удела, а также новых приобретений – Городца (полученного кн. Владимиром взамен Лопастни, которая отошла к Рязани), Лужи, Боровска и волостей из бывшего удела кн. Ульяны.

В 70-х гг. XIV в. в. к. Владимир Андреевич выступает Серпуховским князем-вотчичем, устроителем своего стольного города и княжения. В 1372 г. он женился на дочери в. к. литовского Ольгерда, а в 1374 г. «князь Володимер Андреевич заложи град Серпухов в своей отчине и повеле в едином дубу срубити его; живущим же ту человеком и приходящим отъинуды, ту жити хотящим, подасть многу волю и льготы; наместничество же приказа в граде том Якову Юрьевичу Новосильцу, окольничему своему»; затем князь заложил, при участии св. Сергия Радонежского, храм во имя Зачатия Св. Богородицы, а при нем учредил общежительный монастырь; в 70-х же годах сооружен был и соборный храм Св. Троицы, об освящении которого читаем под 1380 г.428 Серпухов становится стольным городом особого вотчинного княжества.

Удельное владение, как долевое владение общей вотчиной нескольких князей-отчичей, было весьма непрочной и неустойчивой основой для сохранения единства семейно-владельческой группы и ее вотчинного княжения. Тенденция к распаду такого княжения на отдельные обособленные вотчины, с ослаблением и полным разрывом владельческих связей между прежними частями единого целого должна быть признана существенной его чертой. Она и сказывается в третьем поколении московских Даниловичей. Полному ее осуществлению противодействуют, конечно, иные мотивы междукняжеских отношений, которые в противоположность владельческим, можно назвать политическими: выше были подчеркнуты определения духовной Калиты и договора в. к. Симеона с братьями, направленные на сохранение единства боевой и финансовой силы Московского княжества. Однако и в этой области отразилось усиление раздельности княжого владения, которая грозила перейти от владения по уделам к обособлению отдельных вотчин. Договоры в. к. Дмитрия с Владимиром Андреевичем наводят на любопытные наблюдения за борьбой за сохранение единства московского княжения под старейшинством Дмитрия Ивановича против нарастающего удельно-вотчинного распада, проявлением которого в сфере междукняжеских политических отношений те же договоры дают, однако, некоторую санкцию.

Договоры эти стоят в принципе на почве договора в. к. Симеона с братьями. «А жити ны по тому, – уговариваются князья в первом из них, – как то отцы наши жили с братом своим старейшим, з дядею нашим со князем с великим с Симеоном»; та же формула и в третьем договоре; читалась бы она, конечно, и во втором, если бы сохранилось его начало. Однако братское равенство и владельческая самостоятельность младшего князя выражены в ряде пунктов определеннее и резче. Формула договора в. к. Симеона с братьями: «А где ми будете всести на конь, всести вы на конь без ослушанъя, а где ми будете самому не всести, а будете ми вас послати, всести вы на конь без ослушанья» — поколеблена в первом из договоров кн. Владимира. Сохраняя обязательство младшего князя посылать «без ослушанья» воевод, бояр и слуг в поход с великокняжескими войсками, договор говорит о службе «без ослушанья» младшего князя старейшему «по згадце, како будеть мне слично и тобе, брату моему молодшему», но предвидеть личное участие его в походе только при личном же выступлении великого князя: «Коли ти будеть всести со мною на конь». На деле кн. Владимир Андреевич не раз ходил в походы по посылкам великого князя, и договор 1389 г. вернулся к формуле первого договора московских князей – сыновей Калиты429.

Подробно развита в договорах гарантия самостоятельной территориальной власти430 и власти над зависимыми от князя людьми431. Однако в последнем отношении полное разграничение двух княжеских властей встречало неодолимые препятствия в расселении бояр и слуг одного князя во владениях другого, что поддерживалось и свободой отъезда. Договоры в. к. Дмитрия с кн. Владимиром устанавливают подчинение бояр и слуг по дани и военной службе местной княжеской власти, по месту жительства и землевладения, на началах полной взаимности432, тем самым укрепляя самостоятельность власти территориальной. Осложняются эти отношения и особым значением Москвы, где у князей удел, были свои дворы, свои бояре и слуги, свои доходные права. Договор в. к. Симеона с братьями обеспечивал права удельных князей от полновластия старшего брата и его наместников, и тот же порядок несколько отчетливее определен в договоре в. к. Дмитрия с кн. Владимиром433: московские суды судит великий князь или его наместник, но своих приставов за чужим боярином не посылает, вызов боярина на суд – дело власти князя, кому этот боярин служит, а наместник удельного князя присутствует на суде, блюдя интересы правого суда и княжого судебного прибытка.

Еще сложнее были отношения по сбору дани. В своей вотчине кн. Владимир Андреевич имеет самостоятельную финансовую власть, а «ордынскую тягость и протор» выплачивает великому князю «с своего удела, по давным свертком». Так – по первому его договору с в. к. Дмитрием. А договор 1389 г. устанавливает долю в «ордынской тягости» и «проторе» – с его удела и доставшейся ему трети владений кн. Ульяны в 320 руб., «а прибудет ли, убудет ли, ино по розочту», притом с обязательством принять на себя «по тому же по разочту» долю в долгах золотоордынским купцам и византийским капиталистам434.

Договоры предвидят случаи, когда потребуется чрезвычайный сбор дани – той, что в жалованных грамотах именуется «данью неминучей»; когда великий князь взыщет эту дань на своих боярах, то и удельный обязуется взять ее на своих боярах и внести в казну великого князя435.

Хотя в договорах в. к. Дмитрия с кн. Владимиром Андреевичем нет оговорки, какую встречаем позднее, когда удельный князь заявляет великому в договорной грамоте: «А переменит Бог Орду, не иметь давати татарам, а коли учиешь имати дань с своей отчины с великого княженья себе, и мне тогды с своего удела имати дань собе», но представление, что только «ордынская тягость» связывает удельного князя по сбору и выплате дани в великокняжескую казну, несомненно лежит в основе их финансовых отношений. Это сказывается в договорных определениях о тех доходах, которые князья «блюдут» еще «с единого» сбора московских городских даней – в городе и по станам и по переварам (варям) производят даньщики обоих князей, хотя все, что они соберут, идет в казну великого князя, потому что он выплачивает татарский «выход»436. Если же отпадет уплата «выхода», предположен раздел дани: «А оже ны Бог избавит, освободит от Орды, ино мне два жеребья, а тобе треть», – говорит в договоре 1389 г. великий князь удельному.

Традиционный уклад воззрений и отношений утверждает как норму полную раздельность вотчинной власти при владении общей отчиной по уделам, тем более по превращении уделов-долей в обособленные вотчинные княжения.

Однако еще Калита противопоставил в своем предсмертном ряде этой тенденции к вотчинному распаду ограничение самостоятельной власти удельных князей, основанное на столь же традиционных началах княжого равенства под старейшинством старшего в данной московской группе князей. Сила и смысл старейшинства видоизменялись и осложнялись на Москве соединением его в одном лице с великокняжеской властью. Договорные грамоты великих князей-старейшин во всей братье, князьях Московского княжества, с младшими, удельными отразили искание компромисса между двумя противоположными тенденциями междукняжеских отношений.

В договорах в. к. Дмитрия с кн. Владимиром Андреевичем повторяется запрет князьям и их боярам покупать села и держать зависимых людей в чужих пределах, но практика вольной службы неизбежно создавала землевладение этого запретного типа и привела к компромиссу «блюденья», подчинения военному командованию и сбору дани – не по личной подвластности, а по месту землевладения. А вместе с тем само право отъезда потерпело в первом договоре названных князей некоторое ограничение, сравнительно с договором в. к. Симеона с его братьями: «А который боярин поедет ис кормлепья от тобе ли ко мне, от мене ли к тобе, – так уговариваются в. к Дмитрий и кн. Владимир, – а службы не отслужив, тому дати кормленье по исправе, а любо служба отъслужити ему», отъезд кормленщиков осложняется требованием предварительного отказа и расчета. Этим усиленно подчеркивалась раздельность служебных и административных отношений. Но в области управления военными силами провести ее было труднее. Удельный князь обязуется посылать в походы своих бояр и слуг «без ослушанья»; поэтому не оставлено на его усмотрение освобождать тех или иных из них от выступления в поход: это делается лишь после доклада великому князю, «по сгадце» обоих князей437; а нетчиков-ослушников карает великий князь при участии удельного438. Таковы условия первого из договоров в. к. Дмитрия и Владимира Андреевича; договор 1389 г. их не повторяет, что, быть может, надо признать указанием на упадок этих форм великокняжеского контроля над удельной боевой силой.

В сфере финансовых отношений наблюдаем те же колебания и компромиссы. Раздельность сбора дани по территориальному владению стоит рядом с повторением соглашения: «А численных людий блюсти ны с одиного»439 – и с совместной деятельностью обоих князей по сбору целого ряда доходов. Но первое из этих соглашений стоит теперь в связи, судя по договору 1389 г., с мерами для охраны земельного обеспечения и личного состава черных людей от их расхищения не только в пользу дворцового хозяйства князей, но и в пользу боярского и монастырского землевладения; эти меры, как и охрана состава слуг, которые тянут к дворскому, и служних земель, носят уже характер не столько определения междукняжеских отношений и разграничения вотчинной власти между князьями, сколько общих мероприятий князей по управлению силами и средствами княжества. Наряду с установленными в договоре порядками по управлению военной силой и сбору дани в великокняжескую казну эти меры – яркое свидетельство живой потребности единства в наиболее существенных сторонах управления Московским княжеством.

На поддержку и укрепление этого единства направлены усилия в. к. Дмитрия, притом едва ли следует их рассматривать вне связи с его борьбой за усиление великокняжеской власти. Борьба московских князей за власть в Московском княжестве – не самостоятельное явление, а один из моментов их борьбы за великокняжескую власть над всей Великороссией: ведь они не «московские» великие князья, а владимирские и всей Руси. Сопоставление договорных отношений в. к. Дмитрия с его тверскими и рязанскими договорами – ясное тому свидетельство.

Но и самые договоры в. к. Дмитрия с кн. Владимиром Андреевичем дают это свидетельство о стремлении к усилению великокняжеской власти, которое преобразует на московской почве смысл старинного старейшинства и самое понятие о нем. Усиливается элемент властного подчинения в отношениях между старшим и младшим князьями. Сказывался он, конечно, и в договоре в. к. Симеона с братьями, но тут находим дальнейшее его развитие. Первый же договор между князьями Дмитрием и Владимиром содержит формулу: «А тобе, брату моему молодгиему, князю Володимеру держати ти подомною княженьемое великое честно и грозно, а добра тимне хотети во всем», которая определяет отношение младшего князя не к старейшине во всех князьях Московского княжества, а к великому князю всея Руси. Формула подчиненного равенства (кто старейшему друг или недруг, тот и молодшему друг или недруг) дополнена таким определением верности этому равенству, которое обычно и в определениях верной боярской службы: «А что ти слышав о мне от крестьянина ли, от поганинали омоем добре или о лисе, или о нашей отчине и о всех крестьянах, то мне поведати в правду без примышленъя, по целованью»440. Правда, договорная грамота тщательно сохраняет при каждой из таких формул оговорки, охраняющие грань между простой службой великому князю и братским, хотя и подчиненным равенством с ним: кроме общего положения «а мне, князю великому, тобе, брата своего, держати в братстве без обиды во всем» великий князь признает свою обязанность ни с кем не заключать договоров и не вести переговоров без младшего князя441, сообщать ему, со своей стороны, что узнает «о добре или о лихе». Но оговорки эти не умаляют руководящего положения великого князя и подчиненности младшего; их взаимные отношения мало разнятся от отношений боярской вольной службы, раз и она сочеталась с обязанностью доброго совета, сознаваемой не только как реальная необходимость, но и как боярское право. Служба младшего князя великому «без ослушанья» лишь условно и не без натяжки сочетается с такой характеристикой, какую дает ей договорная грамота, обязуя младшего служить великому «без ослушанья по згадце, како будет мне слично и тобе, брату моему молодшему», да еще при обещании великого князя «кормити» младшего «по его службе». Второй договор, заключенный великим князем в момент тревоги и затруднений, казавшихся опасными, давал кн. Владимиру ряд уступок, которые были, однако, тотчас взяты назад, и договор 1389 г. еще решительнее определяет его зависимость от великокняжеской власти. Вместо прежней формулы, обязующей его «имети брата своего старейшего князя великого Дмитрия в отца место», находим тут его обязательство иметь великого князя отцом, его старшего сына – братом старейшим, второго – братом (равным), а меньших – братьею молодшею; «честно и грозно» держать великое княжение не только под самим великим князем и под его старшим сыном, но и под остальным его потомством; блюсти под ними не только их московскую вотчину, но и великое княжение; служить великому князю без ослушания; ходить в походы со своими боярами, куда он пошлет. Из оговорок, гарантировавших братское равенство князей (в противоположность подчинению служебных подручников), уцелели только упоминание о взаимной солидарности при заключении договоров и обещание сообщать друг другу вести, какие кто услышит от христианина или от поганина.

Взятые в целом, договорные отношения в. к. Дмитрия с кн. Владимиром Андреевичем проникнуты глубокой двойственностью. Естественное развитие удельного владения вело к распаду Московского княжества, единой вотчины потомков Калиты, на отдельные вотчины княжеских линий его потомства. Но процесс этот встретил на первых же порах энергичное противодействие в пользу усиления великокняжеской власти. Разложение прежней основы московских междукняжеских отношений – семейно-вотчинного равенства или одиначества – создало условия, благоприятные для перестройки этих отношений на новом основании, усиливая в то же время самую потребность в такой перестройке.

Соединение великого княжества и двух московских уделов в руках в. к. Дмитрия давало ему огромный перевес силы над кн. Владимиром; к тому же ряд княжеских прав и доходов Владимира Андреевича был неотделим от великокняжеского управления в. к. Дмитрия Московским княжеством. И великому князю удалось не только положить предел вотчинному обособлению Серпуховского княжества из состава московских владений, но и усилить элементы власти в своих отношениях к младшему князю. Форма традиционного старейшинства начинает заполняться новым – великокняжеским – содержанием. А тем самым постепенно стирается грань между московским вотчинным старейшинством и великим княжением всея Руси. В договорах с кн. Владимиром в. к. Дмитрий утверждает связь своих вотчинных прав на московскую отчину и на Великое княжество Владимирское, требуя их укрепления за собой и своим потомством442. Его духовная грамота, составленная в то же почти время, как и последний из договоров с кн. Владимиром, проводит ту же тенденцию к слиянию московской вотчины с великокняжескими владениями московского старейшинства с великокняжеской властью: унаследовав от владимирских великих князей задачи великокняжеского старейшинства над всеми князьями Великороссии, власть московских государей кует из вотчинных начал новое орудие для их разрешения.

Духовная грамота в. к. Дмитрия Ивановича (вторая)443 – документ столь же сложного содержания, как и его договоры с кн. Владимиром. В основе своей эта «душевная грамота» – семейный ряд отца-вотчинника детям и вдове-княгине. У великого князя пять сыновей; эта семейная группа «приказана» княгине-вдове: «А вы, дети мои, живите за один, а матери своее слушайте во всем», — читаем в начале грамоты; и снова в ее заключительной части: «А приказал семь свои дети своей княгине, а вы, дети мои, слушайте своее матери во всем, из ее воли не выступайтеся ни в чем; а который сын мой не имеет слушати своее матери, а будет не в ее воли, на том не будет моего благословенья». Сверх волостей и сел, назначенных княгине в пожизненное владение из уделов всех сыновей, она владеет и своей опричниной, которая состоит из ее собственных «прикупов»444 и великокняжеских «примыслов»445, перечисленных в грамоте: «А теми своими примысли всеми благословляю княгиню свою, а в тех примыслех вольна моя княгини, сыну ли которому даст, по души ли даст, а дети мои в то не въступаются». По смерти мужа княгиня-вдова остается главою семьи. В случае смерти одного из сыновей княгиня делит его удел между остальными: «Которому что даст, то тому и есть, а дети мои из ее воли не вымутъ(ся)». Ей же предстоит наделить ожидаемого сына, «возмя по части у большие его братьи», она, своею матернею властью, произведет частичный передел, если «у которого сына убудет отчины».

Не изъят из-под этой материнской власти и старший сын, князь великий. Но его удел, коломенский, – на особом положении: этот удел не идет в раздел в случае безнаследной кончины великого князя, а переходит целиком к следующему брату по старшинству, «а того уделом поделит их княгини». При сохранении авторитета матери как главы семьи и ее власти в вопросах удельного владения старший брат, князь великий, заменяет отца по отношению к младшим. «А дети мои, молодшая братья княжы Васильевы, — внушает им в. к. Дмитрий, – чтите и слушайте своего брата старейшего, князя Василья, в мое место, своего отца». Но они ему – не подручники; он должен держать их «в братстве, без обиды».

Князь Владимир Андреевич, отчич серпуховской, стоит в стороне от этой семейной группы. Духовная в. к. Дмитрия не определяет и не укрепляет за ним его владельческих прав: ведь это его собственные вотчинные права, а ряд в. к. Дмитрия касается только личной семьи великого князя. О князе Владимире духовная только упоминает по поводу его права на треть в городе Москве, «чем его благословил отец его князь Андрей», да в случайных ссылках при распоряжении селом с починком и деревнями, которые «отошли» от него к великому князю. Раздел московского княжества на две вотчины выступает в духовной в. к. Дмитрия с полной определенностью.

А своей вотчиной князья Дмитриевичи будут владеть по уделам. Старшему, Василию, назначен удел коломенский со всеми коломенскими волостями; второму, Юрию, – звенигородский, Андрею – можайский с волостями, можайскими и «отьездными», Петру – дмитровский. Князь Иван Дмитриевич оставлен без удела, хотя «уделом» названа в грамоте его опричнина из двух волостей и одного села с починком; это его опричнина в том смысле, что великий князь определяет: «В том уделе волен сын мой князь Иван, который брат до него будет добр, тому даст», а «удел» лишь в общем значении – доли. Четыре удельных князя наделены и селами, московскими и юрьевскими, а город Москва им четверым приказан, с сохранением за князем Владимиром его вотчинной трети. Но при этом снова возникает, как в договоре в. к. Симеона с братьями, представление о некотором лишке «на старейший путь»; Василию Дмитриевичу отец назначил «настарейший путь» целую половину своих «двух жеребьев» – «в городе и в станех» и в городских пошлинах, с разделом другой половины между остальными тремя сыновьями; ему же «на старейший путь» большая часть в медовых доходах («Васильцево сто и Добрятинская борть с селом з Добрятинским»); все же остальное – «бортници в станех в городских и конюший путь и сокольничий и ловчий» – пойдут всем четверым поровну, как и половина тамги, другая половина которой назначена вдовствующей княгине вместе с «восмничим»446.

Клином врезается в эту удельно-вотчинную духовную грамоту особая статья о великокняжеских владениях. Она утверждает вотчинное право в. к. Дмитрия на великое княжение: «А се благословляю сына своего князя Василья своею отчиною великим княженьем». Недавний договор в. к. Дмитрия с кн. Владимиром Андреевичем закреплял это право за московской великокняжеской семьей обязательством князя Владимира держать великое княжение «честно и грозно» под в. к. Дмитрием, его сыном Василием и под всеми детьми великого князя. Но подчинение великого княжения вотчинному праву привело к попытке, правда нерешительной и осторожной, использовать великокняжеские владения для дополнительного наделения удельных князей. К статье о благословении старшего сына великим княжением примыкает, вне связи с определением состава уделов младших сыновей, их наделение «куплями» Ивана Калиты – Галичем, Белоозером и Угличем447, а также назначение вдовствующей княгине в пожизненное владение волостей из великого княжения, а именно из переяславского и костромского уездов, из волостей галицких и белозерских, и доли во владимирских и переяславских селах; притом отдельно от назначения ей же волостей и сел из уделов всех четырех сыновей. Квалификация Галича, Белоозера и Углича как «купель» дедовских, не привела к их слиянию с московской вотчиной, которой князья владели по уделам, и не разорвала их связи с великим княжением. Выше уже было замечено, что эта квалификация звучит мотивировкой завещательного распоряжения ими и обличает тем самым характерное колебание в попытке применить вотчинное право к великокняжеским волостям. Мотивы этого колебания могли быть различны: проводя в жизнь представление о великом княжении как своей отчине и включая его в состав объектов завещательного распоряжения, в. к. Дмитрий тем самым ставил на очередь вопрос, захватить ли вотчинное владение по уделам и область великого княжения. Сопоставляя с этой чертой духовной грамоты в. к. Дмитрия содержание второго из договоров его с кн. Владимиром Андреевичем, когда великий князь пожаловал двоюродному брату Галич и Дмитров «в удел», можно заключить о коренном перерождении, какое переживают понятие «удельного» владения и связанные с ним отношения уже во времена в. к. Дмитрия. Передача князю Владимиру Галича и Дмитрова «в удел» – не осуществление его права на долю в общей вотчине, а великокняжеское «пожалование», закрепленное договором («наделок» в духе старых киевских отношений, властью старейшего во всех князьях русских); благословение Галичем, Белоозером и Угличем трех Дмитриевичей – сверх назначенных им уделов в московской вотчине – носит тот же характер не вотчинного раздела, а произвольного наделения властью великого князя. При этом особого внимания заслуживает судьба Дмитрова, который оказался, по духовной в. к. Дмитрия, включенным в состав уделов московской вотчины: оторванный от комплекса галицких владений, Дмитров инкорпорирован в состав московских владений и стоит особо от Галича448.

Все развитие княжого владения и междукняжеских отношений в Московском княжестве происходило под давлением особых условий, создаваемых закреплением великокняжеской власти в руках московского старейшины. Значение великокняжеской власти и ее особой политики неизбежно видоизменяло уклад княжого равенства или одиначества и подлинный смысл старейшинства. Усиление великокняжеской власти углубляло противоречие между ее стремлениями и потребностями и семейно-вотчинным укладом московских княжеских отношений. Сыновья и внуки Дмитрия Донского пережили затяжной и тяжелый кризис этих отношений, который зародился еще при в. к. Дмитрии, а разрешение получил только при Иване III Васильевиче.

Неудача тверских князей в борьбе за руководящее положение в великорусском политическом мире замкнула Тверское княжество в местной жизни и местной политике. Правда, традиция о былом, более широком значении Твери и ее князей долго еще живет в тверской письменности, волнует тверскую правящую и книжную среду, вызывая по временам порывы на новую борьбу и тягу к возвышению политической роли тверской княжеской власти. Но великорусская большая политика все крепче сосредоточивалась в московских руках, и Тверь, по выражению ее историка В.С. Борзаковского, «должна была поневоле ограничиваться интересами более узкими, только своими собственными».

Новые условия тверской жизни вошли в полную силу после гибели в Орде князя Александра Михайловича. С трудом отстаивая свою независимость от Москвы, или, точнее, от великорусской великокняжеской власти, Тверское княжество переживает внутренний процесс дробления и борьбы с ним местной великокняжеской власти. Аналогичный московскому, этот уклад внутренних отношений Тверского княжества отличается некоторыми особенностями, весьма интересными для изучения удельно-вотчинного строя княжого владения и княжого права.

То же значение, какое имеет духовная Ивана Калиты для истории московских междукняжеских отношений, принадлежало бы в истории Тверского княжества духовной грамоте князя Михаила Ярославича, если бы она дошла до нас. Однако единственный след ее находим в сообщении сказания о мученической кончине князя Михаила, что Михаил, собираясь в Орду, отпустил сыновей домой из Владимира, «дав им ряд, написав грамоту, разделив им отчину свою»449. Михаил оставил свою тверскую вотчину четырем сыновьям – Дмитрию, Александру, Константину и Василию. Вотчинами его внуков были: Александровичей – Холм и Микулин; Константиновичей – Дорогобуж; Васильевичей – Кашин. Возможно, но далеко не удостоверено, что такое распределение уделов предустановлено рядом князя Михаила Ярославича. Но это владение тверской отчиной по уделам, если оно и зародилось, никак еще не отразилось на единстве Тверского княжества при сыновьях князя Михаила. Лишь после гибели князя Александра в Орде, когда стол тверского княжения снова достался Константину Михайловичу, определилась вотчинная обособленность холмско-микулинских владений князей Александровичей450. О предсмертном ряде князя Александра лишь мимоходом упоминает летописное сказание о его кончине, повествуя о том, как он прощался со своими боярами, «и о вотчине своей глаголав»451. Если принять это указание литературной повести за точное воспроизведение факта, надо признать, что духовной грамоты князь не успел составить; нет и оснований для догадок, как он распределил между сыновьями свою отчину на доли-уделы. Скудные летописные известия о его сыновьях не дают свидетельства о таком разделе. Перед нами не отдельные владетельный князья, а семейная группа отчичей на холмско-микулинском княжении с вдовствующей княгиней-матерью во главе, и, судя по данным летописных сводов, в жизни Тверского княжества стал на очередь не вопрос о внутренних отношениях и распределении владений-уделов в этой группе князей, а другой – об их положении в Тверском княжестве.

От более позднего времени дошли до нас грамоты тверских князей, в которых одиначество всей тверской княжеской группы проявилось с такой яркой определенностью, какой не находим ни в московских междукняжеских договорах, ни в каком ином источнике для истории княжого права XIV в. В этих грамотах тверские князья выступают все вместе носителями единой княжеской власти в Тверской земле, под старейшинством своего «князя великого». Разумею грамоту тверскому Отрочу монастырю, которая сама себя именует: «Се милостыня князя великого Васильева Михайловича и его братаничев – княжа Всеволожа, княжа Михайлова, княжа Володимерова, княжа Андреева Олександровичев, княжа Еремеева, княжа Семенова Костянтиновичев, княжа Михайлова Васильевича»452, и ее позднейшее повторение от имени «рабов святые Троица» – в. к. Бориса Александровича и его «братии мододчей» князей Федора Федоровича, Ивана Юрьевича, Андрея Дмитриевича и Федора Александровича453.

Другую черту того же одиначества тверских князей, столь же существенную, вскрывает летописный рассказ о начале раздоров между тверским великим князем Иваном Михайловичем и его братьями454. При в. к. Михаиле Александровиче тверские великокняжеские бояре целовали крест всем Михайловичам (Ивану, Василию и Федору) и внуку великого князя (Ивану Борисовичу) на том, что «хотети им добра»; но старший князь Иван Михайлович, заняв стол великого княжения тверского, повелел «боярам своим целование сложити к своей братьи», несмотря на протест княгини-матери и младших князей455.

В семье тверских князей владение общей отчиной по уделам едва ли сложилось сколько-нибудь решительно ранее кончины князя Александра Михайловича (1339 г.). Опасное напряжение отношений к Орде и Москве, видимо, парализовало обычную тягу к удельному и вотчинному разделу, поддерживая на первых порах полное одиначество не только княжое – союзное, но и владельческое. Только с переходом старшего стола тверского княжения к Константину Михайловичу по смерти второго из старших братьев намечается удельное владение Кашином для князя Василия Михайловича и холмско-микулинскими волостями для семьи Александра Михайловича. Тогда же должно было определиться и значение Дорогобужа как будущей отчины Константиновичей. Не знаем, когда и как сложился этот ряд для князей Михайловичей. Конечно, возможно, что он предопределялся духовной грамотой в. к. Михаила Ярославича, но реально его последствия начинают сказываться в жизни Тверского княжества только после мученической кончины в. к. Александра456.

Предстояло определить степень самостоятельности удельных князей и гарантии единства тверской силы, подобно тому как та же задача стала перед московскими князьями по смерти в. к. Ивана Даниловича и разрешена была договором между в. к. Симеоном и его братьями. Не знаем договорных грамот между тверскими князьями, хотя на них указывают ссылки их на свои «докончания» при раздорах из-за взаимных прав и обязанностей. С большой остротой поднять этот вопрос в последний год жизни и княжения Константина Михайловича: «Того же лета князю Константину Михайловичу тверскому быст нелюбие с княгинею с Настасьею и с князем с Всеволодом Александровичем, и начя имати бояре их и слуги в серебре за волости, чрез людскую силу, и бысть над ними скорб велика»457. Дело шло о сборе дани458, это видно из дальнейшего: князь Всеволод, «того не могий терпети», ушел из Твери на Москву к в. к. Симеону, а затем оба – и Константин Михайлович и его племянник – отправились в Орду; но здесь князь Константин неожиданно скончался, а брат его Василий вступил немедля в правление Тверским княжеством и прежде всего прислал своих данщиков в удел князя Всеволода Александровича и взыскал дань на его людях459.

Действия Константина и Василия Михайловичей напоминают то «утеснение» ростовских князей и их княжества московской силой, о котором повествует Епифаний Премудрый в Житии св. Сергия Радонежского. Потерпев неудачу в борьбе за владимирское великое княжение, тверской князь сохраняет в пределах тверских владений титул великого князя и приемы великокняжеского властвования, пытается свести положение племянников, отчичей холмских, до служилого подручничества, подчиняя население их владений непосредственно своей великокняжеской власти, их бояр и слуг – ответственности перед собой.

Так, на первых же порах замкнутой в себе политической жизни Тверской земли семейное и владельческое одиначество тверских князей глубоко потрясено первым же переходом удела брата в вотчину его потомков. Великокняжеское отрицание независимости местного вотчинного княжества вызвало упорную борьбу двух линий тверского княжеского дома: холмской и кашинской, осложненную воздействием на Тверь Москвы и Литвы. В этой борьбе постепенно и неуклонно рушился семейно-вотчинный строй Тверского княжества с обособлением Кашина, который все больше подчиняется московскому влиянию, с измельчанием остального княжья до уровня служебных княжат – при настойчивом и последовательном стремлении обладателей старшего стола Тверского княжения к усилению своей великокняжеской власти над всей Тверской землей.

Князь Всеволод Александрович нашел при столкновении с дядей Константином некоторую поддержку в Москве; по крайней мере в Москву к в. к. Симеону Ивановичу ушел он из Твери и уже отсюда поехал в Орду к хану Джанибеку. Поэтому естественно предположить поддержку его домогательств в Орде перед ханом московским влиянием460. Поводом для немилости ханской к князю Василию послужили, по-видимому, жалобы на его самоуправство в сборе дани с отчины племянника: узнав в Орде об этом сборе, князь Всеволод «оскорбися» и пошел навстречу к дяде, который спешил в Орду с набранным серебром, перехватил его на Бездеже и «ограби его»; но сделал он это не самовольно, а пошел на дядю Василия «от царя изо Орды с послом»461. Оба князя прожили в Орде больше года, а вернулись – князь Всеволод Александрович на Тверское княжение, князь Василий Михайлович на свой Кашин462. Этим, конечно, не разрешалось «нелюбие» между князьями; их раздоры создавали «людем тверским тягость», так что «мнози люди тверские того ради нестроения разыдошася», а между князьями «мало кровопролитна не бысть»463. Помимо соперничества дяди с племянником из-за старшего стола отношения должны были еще более обостриться на том же вопросе – о степени самостоятельности удельного князя от великокняжеской власти, раз эта власть попала в руки племянника, а дядя вынужден ограничиться кашинским уделом. Но Всеволод и года не удержался на тверском великом княжении. Тверская смута закончилась полюбовным соглашением князей при посредничестве тверского епископа Федора, и «Всеволод Александрович съступися великого княжения Тверьского дяде своему князю Василию Михайловичю»464. В таком исходе их раздора можно видеть результат изменения московской политики: епископ Федор был тесно связан с митрополией – участницей этой политики465, а вскоре за примирением тверских князей произошли семейные события, которые закрепляли сближение Василия Михайловича с Москвой, а Всеволода – с Литвой. Литовский великий князь Ольгерд женился на сестре Всеволода – княжне Ульяне, а в. к. Симеон выдал дочь за Васильевича Михаила466. С этой поры кашинская линия тверских князей постоянно тянет к Москве, как холмская – к Литве.

Внешнее влияние и трудное положение между двумя сильными соседями неизбежно осложняли внутренние отношения Тверского княжества. Стремление обеспечить самостоятельность требовало сохранения единства его сил. Эта острая потребность поддерживала формальное одиначество тверских князей, какие видим в формуле тверских грамот, но непримиримый раздор двух линий княжого дома подрывал основы этого равенства и только укреплял тенденцию к иной форме объединения тверской силы – к усилению великокняжеской власти.

Василий Михайлович вернулся на стол тверского великого княжения и получил ханский ярлык467; и тотчас возвращается он к приемам великокняжеского управления брата Константина: «И нача братанича своего князя Всеволода Александровича Холмского обидети чрез докончание и бояр его и слуг его тягостью данною оскорбляти»468. При явной поддержке Москвы и покровительстве хана в. к. Василий смирил племянника и привел его в свою волю. Попытка Всеволода воззвать к суду митрополита Алексея «о своих обидах, что ся ему учинило чрез докончание», привела только к более тесному соглашению великих князей московского и тверского «по митрополичу слову»469. Пытался князь Всеволод съездить в Орду с жалобой хану, но тверские пути были в руках враждебного дяди, а на Переяславль не пустили его наместники в. к. Ивана Ивановича, пришлось пробираться окольными путями через Литву. В. к. Василий предупредил хана встречными жалобами на племянника, и ордынские власти «без суда выдали» ему князя Всеволода. «И бысть князю Всеволоду Александровичи) от дяди его князя Василия Михайловича томление велие, такоже и боярам его, и слугам, и продажа, и грабление велие на них, такоже и черным людем данная продажа велия»470.

Положение дел в Тверском княжестве изменилось со смертью в. к. Ивана Ивановича в 1358 г. В малолетство в. к. Дмитрия ослабела сила Москвы, опора в. к. тверского Василия, и усилился литовский напор на Восточную Русь. Князь Всеволод едет в Литву к зятю своему Ольгерду.

Больше, чем когда-либо, приходилось тверскому великому князю считаться в этот момент с силой литовского влияния в Тверской земле. Князь Всеволод вернулся в Тверь одновременно с приездом туда Романа, поставленного по требованию в. к. Ольгерда константинопольским патриархом на западнорусскую митрополию. Неудачный приезд Романа на Тверь имел целью перетянуть тверское духовенство на литовскую сторону, но покушение это разбито противодействием в. к. Василия и епископа Федора; однако Роман гостил «во властях тверских, потребное приемля от князей и от бояр тверских и от других неких», а князь Всеволод ему «многу сотвори честь и дары даде» и «паки повеле его проводити в Литву с честию»471, есть известие, что митр. Роман был родственником князя Всеволода472. В тот же приезд князь Всеволод «взя мир и любовь с братьею своею», причем они «разделишася волостьми», а князь великий Василий Михайлович, дядя их, «треть (трети?) их отчины отступился»473. Известие это дает только скупой намек на происшедшее и с трудом поддается комментарию, так как фактических данных для него мы не имеем. Но, кажется, следует признать, что злоключения Всеволода подорвали его одиначество с братьями, что в. к. тверской Василий захватил и затем вернул часть их вотчинных владений («трети» их отца) и что при новом полюбовном докончании князя Всеволода с братьями произошел между ними «раздел волостьми»474.

Разрушительное влияние наследственности уделов, т.е. их превращение в вотчинные княжения особых линий княжеского дома, на княжое одиначество сказалось в Тверской земле много сильнее и ярче, чем в Московской. Равенство братьев Михайловичей Ярославича сменяется по смерти в. к. Александра ожесточенной борьбой двух линий княжеского дома, а в этой борьбе сочетаются два мотива: столкновение тверской великокняжеской власти с местной удельно-княжеской независимостью и соперничество линий княжеской династии в отчинных правах на Тверь. Первый из этих мотивов дал повод к раздорам, но холмско-микулинские князья сразу переходят от самообороны к наступлению и разрушают всякую возможность компромисса в пользу договорного одиначества тверских княжеских сил решительным домогательством великого княжения тверского с поддержкой сперва в московских, затем в литовских связях и отношениях. Их вызвала на то прямолинейная великокняжеская властность дядей Константина и Василия – исходный пункт внутреннего разложения тверской силы, но сыновья в. к. Александра Михайловича выдвигают против нарушения своих княжеских прав не только защиту обычного «докончания» младших князей со старшими, но и свое вотчинное притязание на стол тверского княжения. Это их притязание получило сильную и глубокую опору в популярности среди тверского общества мечты об освобождении от татарского ига с помощью Великого княжества Литовского. Героем этих гаерских мечтаний стал брат Всеволода Александровича, микулинский князь Михаил, который стал опасен для дяди Василия, по-видимому, еще при жизни брата Всеволода, а после его кончины становится главным действующим лицом тверской исторической драмы475. Шла в Твери борьба за свою местную великокняжескую власть и за ее усиление, а питалась она неумирающим стремлением вырвать из московских рук великорусское великое княжение и отбиться сразу от московского засилья и татарского владычества.

В этой борьбе за большие задачи гибло владение общей отчиной по уделам, гибло княжое семейно-вотчинное одиначество. По смерти Всеволода Александровича и двух младших Александровичей их отчина распалась на две вотчины – холмскую и микулинскую, между которыми не видно какой-либо связи. Холмское княжество осталось за сыновьями Всеволода – Иваном и Юрием476. О князе Иване Всеволодовиче знаем только, что он в 1397 г. «сложил крестное целование» к дяде своему, тверскому великому князю Михаилу Александровичу, и отъехал в Москву к в. к. Василию Дмитриевичу, который принял его с честью, дал ему город Торжок и выдал за него сестру свою Анастасию477; вскоре великий князь послал его князем-наместником в Псков; а по смерти тверского великого князя Михаила Иван Всеволодович «сослался» с его сыном, в. к. Иваном Михайловичем, и вернулся по «докончанию» с ним в Тверь «со княгинею своей и бояры»478. Характерно, что Иван Всеволодович не причастен к спору в. к. Ивана Михайловича с братьями и племянником из-за сложения крестного целования великокняжескими боярами: оно касалось только семьи в. к. Михаила Александровича, а Всеволодовичи холмские и так вне того одиначества, которое скреплялось этим крестоцелованием; видно, что и цель его была закрепить верность великокняжеского тверского боярства за потомством в. к. Михаила мимо боковых линий тверского княжеского рода. Года через два князь Иван Всеволодович скончался (1402 г.) на своем холмском княжении бездетным, «а отчину свою приказа великого князя сыну князю Александру Ивановичу», что, однако, не помешало его брату Юрию быть после его смерти владетельным князем: только зимою 1404—1405 гг. он «отъехал со Твери на Москву» и сложил крестное целование к в. к. Ивану Михайловичу, который пытался затем помириться с ним и призывал его вернуться к «дому святого Спаса» и жить «на пределе отца своего». Обычное толкование «приказания» отчины Ивана Всеволодовича великокняжескому сыну Александру как завещательного распоряжения его в пользу этого князя и в обход вотчинных прав брата Юрия не соответствует подлинному смыслу наших источников479. Нет у нас и данных для разъяснения, почему холмский князь приказал свою отчину не великому князю, а его сыну. Но общий смысл свершенного свидетельствует о значительном усилении тверской великокняжеской власти. В. к. Михаил Александрович закрепил эту власть за своей семьей: великокняжеские бояре целовали, по его грамоте, крест его сыновьям и внуку. Боковые линии тверского княжого дома вне этого великокняжеского одиначества членов микулинской линии, добившейся старейшинства на Твери. Холмский князь не выдержал властной политики дяди, великого князя, отъезжал в Москву, где был в положении служебного князя при великом князе всея Руси, а по смерти тверского великого князя Михаила вернулся на свое холмское княжество по «докончании» с его сыном, в. к. Иваном, очевидно, смирившись перед тверским великокняжеским засильем над младшей братьей, князьями Тверской земли. Актом этого смиренья был и предсмертный ряд князя Ивана Всеволодовича. Низведенный до положения князя-подручника, он должен был признать великое княжение на Твери за Иваном Михайловичем и за его сыном Александром и отдать свою отчину под властную опеку последнего. Таким надо представить себе положение Холмского княжества, когда оно перешло к князю Юрию Всеволодовичу. Юрий не смог примириться с этим положением и в 1404—1405 гг., опасаясь захвата великим князем Иваном, бежал в Москву, а через два года поднял спор с в. к. Иваном в Орде, добиваясь крупной доли в тверской отчине, а не только холмского княжения, и сошел с исторической сцены неведомо как: наши летописи не сохранили сведений о его конечной судьбе480. С ним угасло стремление холмских отчичей к самостоятельному княжому значению. Юрьевич Дмитрий только упомянут в числе «молодшей братьи» тверского великого князя в договорных грамотах в. к. Василия Васильевича с тверским в. к. Борисом Александровичем. А его сыновья и вовсе сошли на положение служилых княжат.– Даниил на службе у в. к. Ивана III, а Михаил – при тверском в. к. Михаиле Борисовиче покорный «брат молодший» – склонился перед Москвой после бегства своего «брата старейшего» в Литву481.

Младшая линия потомков тверского великого князя Александра Михайловича укрепила за собой великокняжескую власть и быстро разрушила притязания старшей, холмской линии на самостоятельное княжое значение. Еще раньше определилось такое же захудание дорогобужских потомков в. к. Константина Михайловича. Не имея определенных сведений о ряде в. к. Михаила Ярославича, историки полагают, что значение Дорогобужа как отчины Константиновичей основано на установлениях этого ряда482.

История Дорогобужского княжества открывается известием о смерти второго из сыновей в. к. Константина: князь Семен Константинович погиб от моровой язвы 1364—1365 гг., «а отчины своея удел и княгиню свою приказа князю Михаилу Александровичу». Из-за этого удела князя Семена началось «розмирье» между князем Михаилом и старшим Константиновичем, дорогобужским князем Еремеем, которого поддержал и великий князь, их дядя Василий Михайлович, опасавшийся усиления кн. Михаила Александровича. Князья обратились к третейскому суду митрополита Алексея; а судил их «по митрополичью благословению и повелению» тверской епископ Василий – «и оправил князя Михаила Александровича»483. Надо полагать, что в. к. Константин поделил дорогобужский удел между сыновьями, но, точнее, этот раздел нам неизвестен; имеем только одно указание, что Градок, отнятый в 1368 г. в. к. Дмитрием Ивановичем у тверского великого князя Михаила, был частью удела князя Семена484. Свой удел дорогобужской отчины князь Семен оставил жене485, «приказав» ее и ее владение в. к. Михаилу486. Можно усматривать в этом акте фактический захват Городка и других пунктов удела князя Семена удела князем Михаилом: можно утверждать, что он не упустил послать в Городок своего наместника487; но нет оснований видеть тут передачу ему чужого удела в вотчину путем владельческого духовного завещания. Можно указать предположительно и мотив распоряжения князя, умиравшего бездетным: переход его отчинного удела к вдове-княгине не мог не вызвать возражений со стороны брата Еремея и не внушать опасений за прочность ее владения488. Бессилие великокняжеской власти Василия Михайловича перед восходящей звездой популярного микулинского князя могло побудить князя Семена обратиться к нему, а не к тверскому великому князю. Усиление микулинского князя тревожило не только великого князя тверского, но и великокняжеское правительство в Москве. Вскоре после того, как спор из-за ряда князя Семена был разрешен в пользу микулинского князя, изменилось общее политическое положение. Митрополит Алексей и в. к. Дмитрий Иванович успешно закончили борьбу с Дмитрием Суздальским. В. к. Дмитрий «заложи град Москву камень» и «всех князей русских привожаше под свою волю, а которые не повиновахуся воле его, а на тех нача посегати». Тверской в. к. Василий искал опоры в обновленной великокняжеской власти московского князя, и микулинский испытал на себе одно из первых проявлений московского «посегания». Снова поднято дело об уделе князя Семена. В. к. Василий, сын его Михаил и дорогобужский князь Еремей Константинович возбудили перед митрополитом жалобу на тверского епископа Василия, «что их судил о уделе княже Семенове не по правде». Князь Михаил Александрович ушел в Литву, надеясь тут найти помощь против московской силы, ставшей на сторону его врагов. По кратким сообщениям Никоновского свода489 трудно решить, был ли этот его отъезд в Литву связан с делом об уделе князя Семена или повод был иной, например построение Михаилом на Волге Нового Городка, которое и в Твери, и в Москве должны были понять как приготовление в борьбе, а потому принять какие-либо меры, угрожающие для князя Михаила. Во всяком случае, разрыв оказался полным, а тверичи проявили достаточно определенно свое сочувствие микулинскому князю, чтобы навлечь суровую репрессию великих князей490. Весьма вероятно, что борьба между князьями Василием и Михаилом сразу развернулась в борьбу за тверское великое княжение. Тверичи заперлись в осаду против великих князей, пока Михаил Александрович не вернулся «с своей ратью» и с литовской помощью491 и пошел к Кашину. До битвы дело не дошло. Князья помирились; условия докончания Михаила Александровича с Василием Кашинским, с дорогобужским Еремеем и в. к. Дмитрием нам неизвестны. Но из дальнейших известий ясно, что Михаил остался (с осени 1366 г.) великим князем на Твери, а дядя его Василий вынужден удовольствоваться своим вотчинным Кашином, где он и умер в 1368 г.492

Ступив на путь борьбы за тверскую великокняжескую власть, вслед за старшим братом Всеволодом Михаил Александрович достиг цели – утвердил ее за собой и своим потомством. Этим предопределялась полная его победа над дорогобужским Константиновичем Еремеем. Отъезд князя Еремея в Москву означал призыв великокняжеской власти Дмитрия Ивановича к новому вмешательству в тверские дела; возможно, хотя наши поздние летописные источники о том не поминают, что дело шло не только о притязаниях дорогобужского князя, но и о захвате Михаилом тверского великого княжения493. В. к. Дмитрий и митр. Алексей «зазваша на Москву любовию» князя Михаила и «бысть ему суд», а кончилось дело «поиманием» его и бывших с ним бояр. Но прибывшие в Москву ханские послы «усомнились» в таком деле, как расправа с князем мимо ханской воли, и в. к. Дмитрий отпустил Михаила Александровича, «укрепив его крестным целованием»494. Не знаем, в чем состояло это крестоцеловальное «докончание», кроме одного пункта, о котором сообщает Никоновская летопись: у князя Михаила отнята часть удела князя Семена – Градок, и в. к. Дмитрий послал туда своего наместника с князем Еремеем495. Однако покровительство Москвы ненадолго помогло дорогобужскому князю. В тяжелой борьбе с Тверью и Литвой в. к. Дмитрий отступился от князя Еремея; в. к. Михаилу вернули Градок, признали за ним весь удел князя Семена Константиновича, а князь Еремей вернулся в Тверь и умер на своем уделе в 1373 г.496, смирившись перед засильем тверской великокняжеской власти. Его сыновья – Дмитрий и Иван Еремеевичи, его внуки – Дмитриевичи, Андрей и Иван, еще владетельные князья тверские, участники того одиначества князей Тверской земли во власти над нею, выражение которого находим в формулах тверских жалованных грамот. На деле это одиначество связано с полным подчинением младших князей тверской великокняжеской власти, с фактическим их подручничеством, переходным состоянием младшего княжья к положению служебных князей и бояр-княжат497.

Кашинское княжение обособилось в составе тверских владений как удел князя Василия, младшего из князей Михайловичей Ярославича. Когда же Василий Михайлович достиг великого княжения на Твери, Кашин остался в его руках как вотчинное владение, где, по-видимому, и при нем княжили его сыновья: Василий, а по смерти Василия – Михаил Васильевич498. В Кашине Василий Михайлович закончил дни свои, согнанный микулинским племянником с тверского великого княжения. По смерти князя Василия Михайловича в Кашине княжит сын его Михаил. Женатый на московской княжне499 кн. Михаил Васильевич в Москве ищет, подобно отцу, защиты от тверского великокняжеского засилья. Вскоре после кончины отца он ездил к митр. Алексею с жалобой на тверского епископа Василия500; в 1372 г. – в разгар борьбы Москвы с Тверью и ее литовскими союзниками – кашинский Михаил перешел на московскую сторону501, но поплатился за то разорением княжества и «окупом» с Кашина и вынужден смириться: в. к. Михаил Александрович его «приневолил» и «ввел во всю свою волю»502. Однако кн. Михаил и года не выдержал в такой неволе, вновь «сложил крестное целование» к тверскому великому князю и ушел из Кашина в Москву, а оттуда поехал в Орду503, но вернулся ни с чем в свой Кашин, где и неожиданно умер; а сын его Василий понес в Тверь повинную голову, отдавшись с челобитьем в волю великого князя Михаила Александровича504.

Москва мирилась с тверским великим князем, и кашинскому отчиму иного выхода не было. Когда же в 1375 г. новая вспышка борьбы разразилась над Тверью целой грозой, кн. Василий Михайлович со своими кашинцами в ряду ее врагов505. Унижение Твери принесло кашинскому князю независимость от тверского великого князя, обеспеченную договором в. к. Дмитрия Ивановича с Михаилом Александровичем: «А в Кашин ти ся не въступати, и что потягло Кашину, ведает то вотчич, князь Василей; ни выходом не надобе тобе ко Тфери Кашину тянути, а его ти не обидети; а имешь его обидети, мне его от тобе боронити»506.

Этот договор разрушал зависимость кашинского князя от тверской великокняжеской власти и ставил его в непосредственную связь с великим князем всея Руси507. Но акт этот не имел каких-либо прочных политических последствий. Кашинский князь Василий Михайлович умер в мае 1382 г. бездетным, угасла кашинская линия тверских князей, и выморочный кашинский удел, ее отчина, перешел во владение тверского великого князя508.

Продолжительное княжение Михаила Александровича на старшем столе Тверской земли (1366—1399 гг.)509 значительно подняло тверскую великокняжескую власть.

Борьба против удельно-вотчинного распада сил и средств Тверской земли, начатая сыновьями в. к. Михаила Ярославича, завершена его внуком со значительным успехом. Усиление великокняжеской власти было настолько острым и насущным вопросом в жизни Тверского княжества, что столкновения из-за независимости внутреннего управления местных вотчинных княжений от этой власти неизбежно переходили в борьбу за великое княжение: можно и к тверским делам применить слова С.М. Соловьева, что в борьбе князей «дело идет о том, быть государем земли или слугою этого государя»; князья, слишком слабые для такой борьбы, перекидывались на сторону Москвы против родной Твери или смирялись перед местной великокняжеской властью и становились ее подручниками при формальном сохранении княжого братства и одиначества. В. к. Михаил Александрович свел к такому положению холмского племянника Ивана Всеволодовича, который только за два года до кончины дяди ушел от него в Москву, а затем смирился перед его сыном в. к. Иваном Михайловичем; привел в. к. Михаил в свою волю дорогобужских и кашинских князей, несмотря на московскую помощь этим противникам тверского великого князя. И последняя вспышка борьбы с Кашином, которая чуть не вырвала этот удел из состава Тверского великого княжества, была лишь мимолетным эпизодом, так как кашинская княжая линия вскоре угасла и само Кашинское княжество перешло в руки в. к. Михаила Александровича510.

Сказание «О преставлении князя Михаила Тверского»511 повествует, как в. к. Михаил, готовясь к смерти, призывал детей «братолюбие честно держати», «брату брата любити и чтити, а не обидети, а старейшего брата им всем (вар: во всем) слушати», а боярам заповедал: «Вспоминайте моим детем, чтобы в любви были, якоже указах им и разделих им коемуждо часть отчины: сыну князю Ивану и его детем, Александру и Ивану, Тферь, Новый Городок512, Зубцев, Радилов, Вбърынь, Опоки, Вертязин, а князю Василию и Борису и сыну его Ивану Кашин, Коснятин, а сыну Федору два городка Шикулины с волостьми, якоже написах в грамоту душевную, почему им княжити и жити, не преступати моего слова и грамоты душевный». Эта «душевная грамота» до нас не дошла; утрата – невосполнимая, так как постановление предсмертного ряда в. к. Михаила Александровича, судя по летописным указаниям на его содержание, было чрезвычайно важным. В. к. Михаил, утверждая сыновей в братском одиначестве, которое закрепил крестным целованием тверских бояр на имя всех членов семьи своей513, выделил «коемуждо часть отчины»: старшему, Ивану, – великое княжение тверское, Василию – Кашинское княжество, Федору – Микулинское. Но это владение общей отчиной по уделам получило особый характер, ввиду предоставления Твери (а стало быть, и связанного с тверским столом великокняжеского старейшинства) князю Ивану Михайловичу с сыновьями: этим предопределялось закрепление тверской великокняжеской власти за одной старшей линией потомков в. к. Михаила. Кашинское княжество назначено двум Михайловичам Василию и Борису с сыном последнего, Иваном; такое сообщение наших текстов не может быть точной передачей соответственного места духовной грамоты в. к. Михаила: его сын Борис умер за четыре года до смерти отца. Кн. Борис умер в Кашине, оставив малолетнего сына на руках вдовы-княгини, и определение духовной в. к. Михаила поставило его семью в своеобразное и сложное соотношение к дяде Ивана Борисовича князю Василию, с одной стороны, и к в. к. Ивану Михайловичу – с другой, Федор Михайлович получил «два городка Микулины с волостьми», т.е. прежний отцовской микулинский удел.

Нельзя, конечно, поручиться за то, что «Сказание о преставлении князя Михаила Тверского» точно передало содержание его духовной грамоты и в том пункте, который говорит о передаче Твери как «части отчины» в. к. Ивану с сыновьями, Александром и Иваном. Но фактически в. к. Иван, сев на великое княжение по ханскому ярлыку514, весьма решительно приступает к закреплению великоняжеской власти (и владения Тверью) за своей семьей, выделяя ее из общего одиначества князей – потомков в. к. Михаила Александровича. Выше уже пришлось упомянуть о распоряжении в. к. Ивана Михайловича, чтобы его бояре – тверские великокняжеские бояре – сложили крестное целование к его братьям и к племяннику, нарушая тем отцовский завет. Князья-братья обратились с жалобой к вдовствующей княгине-матери, в. к. Авдотье, и ее бояре вместе с боярами сыновей и внука заявили протест перед в. к. Иваном против такого небрежения грамотой их отца. В семье начались раздоры: «И оттоле нача великий князь вражду въздымати на свою матерь и на свою братью и на своего братанича, нача на них нелюбие держати»515. В. к. Иван высвободил этим актом свою великокняжескую власть из состояния семейно-вотчинного строя междукняжеских отношений и противопоставил ее, как личную власть, традиционной опеке вдовствующей княгини-матери, семейного главы, из чьей воли не должны выходить сыновья, не исключая и того, кто был великим князем, а также стеснительному одиначеству с братьями, которым «добра хотеть» обязаны были бояре, – всем вместе как членам единого владельческого княжого дома, отчичам на тверском великом княжении. Насколько властными стали распоряжения в. к. Ивана, показывает такой пример. Мать князя Ивана Борисовича использовала раздор между в. к. Иваном и его братьями и отреклась от солидарности с ними; ее заискивание дало плод: великий князь отнял у брата Василия Лукое озеро и Иерусалимскую слободку и отдал племяннику, а на попытку князя Василия Михайловича потребовать, по обычаю, «суда общего» перед тверским владыкой Арсением «отцом их всех», ответил решительным отказом516. Наряду с этими фактами находим косвенное указание на требование великого князя, чтобы и за его сыном Александром было признано право на великое княжение, в известии, что холмский князь Иван Всеволодович «приказал» свою отчину князю Александру517. Великокняжеская политика Ивана Михайловича встретила лишь слабое сопротивление со стороны младших князей Тверской земли. Вспышка такого сопротивления со стороны холмского князя Юрия Всеволодовича (1404—1405 гг.) не привела ни к чему; и князь Юрий пропадает без вести в наших летописях после неудачного спора с в. к. Иваном в Орде, а его сын – смирный подручник, о котором в летописях ничего не известно; на ту же ступеньку сведены дорогобужские князья еще в. к. Михаилом Александровичем. Младший брат в. к. Ивана, микулинский князь Федор, упоминается только в походах по посылке старшего брата. Но много тревог в жизни Тверской земли было связано с кашинскими делами и отношениями.

Князь Василий Михайлович пытался отстоять свою княжую независимость «и не почал слушати брата своего старшого, великого князя Ивана»518, чем навлек на себя поход тверской рати. Князь Василий бежал в Москву, а Кашин был занят великокняжеским сыном Александром Ивановичем519. На этот раз дело кончилось миром; при посредничестве в. к. Василия Дмитриевича кн. Василий получил Кашин обратно520. Не прошло и двух лет, как возникло новое столкновение: в. к. Иван захватил брата и бояр его, держал «св нятьи» несколько месяцев, но затем отпустил, заключив с братом крестоцеловальное «докончание»; но князь Василий не выдержал условий этого договора и бежал в Москву, а Кашин вновь занят великоняжескими наместниками521. Однако через год князья-братья опять помирились522, и Василий Михайлович вернулся в Тверь и в Кашин. Эти перепетии братских раздоров тесно связаны с московско-тверскими отношениями: разрыв Твери, примыкавшей к литовскому в. к. Витовту, с Москвой позволял кашинскому князю искать поддержки у великого князя всея Руси; примирение великих князей, тверского и московского, вело к примирению и тверской братьи: князя Василия видим вскоре после нового докончания с в. к. Иваном в тверской рати, помогавшей в. к. Василию Дмитриевичу против Витовта523.

Во всех этих известиях речь идет о князе кашинском Василии Михайловиче, а про его племянника Ивана Борисовича нет и помину. Этот князь выступает жертвой великокняжеского гнева в 1408 г., когда в. к. Иван «поиде ратью к Кашину на братанича своего князя Ивана Борисовича; он же бежа в Москву», а великий князь помирился с братом Василием, но мать Ивана Борисовича, «княгиню Борисову, изнима и приводе на Тверь», а в Кашине посадил своих наместников, «и дань на них (т.е. на кашинцах) взя»524. Возможно, что вопрос об уплате дани был и в этом случае, как бывало при великих князьях Константине и Василии Михайловичах, главной причиной конфликта между великокняжеской властью и местным князем-отчичем, но сведения наши слишком недостаточны для ясного представления о том, почему гнев в. к. Ивана обрушился на племянника с его матерью и какую роль во всем этом деле играл князь Василий Михайлович. Возможно, что попытку возродить самостоятельность Кашинского княжества начал Иван Борисович, возмужавший к 1408 г. кашинский отчич525. Но это должно было поставить его в противоречие с кашинским дядей Василием, что, быть может, и обусловило примирение кн. Василия Михайловича с братом – великим князем; Ивану Борисовичу осталось только искать прибежища и возможной поддержки в Москве у великого князя всея Руси.

Однако князь Василий удержался на кашинском княжении лишь дорогой ценой полного подчинения тверской великокняжеской власти. Новый раздор был неизбежен, тем более что в. к. Иван помирился с Иваном Борисовичем526. В 1412 г. снова настало «нелюбие велие» между братьями, и в. к. Иван велел захватить князя Василия, его княгиню, бояр и слуг, а в Кашин послал своего наместника. Василию Михайловичу, которого повезли «за сторожи» на заключение в Новый Городок, удалось по дороге бежать и спастись от погони в московские пределы527. Из Москвы князь Василий ездил в Орду, куда прибыл и в. к. Василий Дмитриевич; с московской поддержкой ханская милость склонилась, видимо, на сторону князя Василия. По крайней мере, татарское войско помогло ему в нападении на Кашин. Однако нападение это отбито князем Иваном Борисовичем, которому в. к. Иван Михайлович поручил оборону Кашина с «тверской заставой». Князь Василий снова ушел в Орду528.

После этого эпизода – защиты Кашина – наши летописные своды более не упоминают о князе Иване Борисовиче, а по смерти в. к. Ивана, погибшего в 1425 г. в моровое поветрие, великим князем на Твери стал сын его Александр, но через пять месяцев погиб жертвой того же поветрия, как и сменивший его на великокняжеском столе сын Юрий Александрович, который пережил отца всего на четыре недели529. После всех этих катастроф на тверском столе утвердился второй внук в. к. Ивана – Борис Александрович, а в Кашин вернулся было Василий Михайлович530, но вскоре «пойман» в. к. Борисом, на этом и кончается его история в наших источниках. На том кончилось и существование особого Кашинского княжества, а вместе и «удельное» владение частями Тверской земли.

Сохранению видимости княжого одиначества в договорных и жалованных грамотах тверского великого князя Бориса Александровича (1425—1461 гг.) едва ли можно придавать значение, кроме формально-дипломатического531. Младшие князья Тверской земли – отчичи на своих княжениях532 – сходят на положение зависимых подручников, причем фразеологическому различию между «братьей молодшей» и «князьями служебными» (в договорных грамотах в. к. Бориса) не соответствует какое-либо различие в их положении перед великокняжеской властью.

Борис Александрович строил свое великокняжеское властвование в Тверской земле, опираясь на тесный союз с литовским великим князем533. Отдавшись под властную оборону Витовту, «своему господину деду», в. к. Борис выговорил себе полную независимость по управлению тверским великим княжением и по господству над младшими князьями Тверской земли. «А дядем моим, и братьи моей, и племени моему, князем, быти в моем послусе; я, князь великий Борис Александрович, волен, кого жалую, кого казню, а моему господину деду, великому князю Витовту, не вступатися; а который въсхочет к моему господину деду, к великому князю Витовту со отчиною, и моему господину деду, великому князю Витовту, со отчиною не приимати; пойдет ли который к моему господину деду, к великому князю Витовту, и он отчины лишон, а у отчине его волен я, великий князь Борис Александрович, а моему господину деду, великому князю Витовту, не вступатися», – читаем в договоре 1427 г.534

Договор в. к. Бориса с королем польским и в. к. литовским Казимиром, заключенный в 1449 г., еще резче сближает младших князей Тверской земли с боярами и вольными слугами: «А хто отъедет от мене к тобе, к королю польскому и великому князю литовскому, братьи моей молодшой и князей служебных, ино тот отчины своее лишон, а мне, великому князю, не вступатися; а хто отъедет от тебе, короля польского и великого князя литовского, князей служебных ко мне, к великому князю Борису, ино тот отчины своее лишон, а тобе, королю и великому князю, не вступатися; а бояром и слугам нашим вольным воля межи нас»535. Так при в. к. Борисе Александровиче закончилась полной победой борьба за усиление тверской великокняжеской власти. Преодолена опасность удельно-вотчинного дробления власти и распада самой территории на ряд слабо связанных друг с другом вотчинных княжений. Тверская земля не поддалась этой опасности под давлением внешней борьбы за свою самостоятельность, которая сплачивала тверские силы вокруг одного центра. Еще в XIII в. Тверь была центром наиболее упорных попыток сопротивления татарской власти, и попытки эти оставили в настроениях тверского общества традицию, на которой и выросла необычайная популярность в. к. Михаила Александровича, возродившего силу великокняжеской власти. Тверь, с другой стороны, передовой пункт великорусской борьбы с литовским наступлением к востоку и переживает во времена в. к. Михаила Ярославича момент порыва к захвату в руки своих князей руководства всей политической жизнью Великороссии; недаром именно тверской князь впервые титулуется великим князем всея Руси. Традициями великокняжеской политики проникнута вся история тверских князей; поневоле замкнутые в более узкую сферу деятельности московским соперничеством, они строят свое тверское великое княжение как основу более крупной роли в исторических событиях Восточной Европы. Однако рост Москвы, с одной стороны, и Литовского великого княжества – с другой, приводят эту тверскую силу к колебанию между соседями с постепенным, все более сильным уклоном на литовскую сторону. По договору с Витовтом в. к. Борис Александрович может быть признан вассалом – подручником литовского великого князя, а в договоре с королем Казимиром (1449 г.) в. к. Василий Васильевич признал тверского великого князя и всех тверских князей «в его стороне» – великого князя литовского и короля польского536. Эти отношения ставили тверскую великокняжескую власть в противоречие с основными стародавними тверскими традициями и вносили несомненный разлад в тверские настроения. Окрепшая Москва взяла в свои руки то национальное знамя, которое было дорого тверским традициям в борьбе с татарами, о какой издавна мечтали в Твери, и с Литовско-польским государством, где все усиливались иноземные и иноверные тенденции. Тверская великокняжеская власть закончила свою внутреннюю строительную работу в такой исторический момент, когда оказались разрушенными основные условия ее значения и самостоятельного существования.

В 50-х гг. XV в. Москва одолела тяжкую смуту в московско-владимирском великом княжении всея Руси и вышла на новые пути великорусского государственного строительства. Великому князю тверскому пришлось заключить с в. к. всея Руси союзный договор о том, чтобы им друг другу «добра хотети во всем в Орде и на Руси без хитрости», и помогать всею силою против литвы, ляхов и немцев537. Втянутая в общие великорусские международные отношения, Тверь теряла всякую опору против Москвы. Тверь втянута в круг великорусской политики, руководимой великим князем всея Руси, московским государем, со всеми своими княжескими, боярскими и боевыми силами; непосредственная служба великому князю всея Руси мимо местного, тверского, естественно влечет служебных князей и бояр Тверской земли к отъезду от Твери к Москве. Исход великого княжения Бориса Александровича и княжение его сына Михаила – только пролог к конечному падению тверской независимости.

Волею исторических судеб политические успехи тверской великокняжеской власти пошли на пользу московской объединительной работе. Показателен для этих успехов спокойный переход власти в тверском великом княжении по смерти в. к. Бориса Александровича (1461 г.) к его малолетнему сыну Михаилу (р. 1453 г.). В его договорах с в. к. Иваном Васильевичем рядом с тверским великим князем упоминаются только незначительный зубцовский князек Иван Юрьевич и холмский князь Михаил Дмитриевич, брат московского воеводы князя Даниила Холмского, которых только формально устойчивая традиция выделяла как великокняжескую «братью молодшую» из среды – безымянной в договорах – «меншей братьи», князей служебных538. Цельным «тверским государством» вошла Тверская земля в состав «всех государств Российского царства».