В основу книги положены реальные события Великой Отечественной войны. Летом 1941 года Судоплатов, возглавивший диверсионный отдел в центральном аппарате НКВД, начал операцию, которая и поныне считается высшим пилотажем тайной борьбы. Она длилась практически всю войну и на разных этапах называлась «Монастырь», «Курьеры», «Послушники» и «Березино». Ее замысел первоначально состоял в том, чтобы довести до немецкого разведцентра целенаправленную информацию о якобы существующей в Москве антисоветской религиозно-монархической организации. Надо было любой ценой заставить поверить немцев в нее как в реальную силу, пятую колонну в советском тылу, и, наладив с противником от ее имени постоянную связь, проникнуть в разведсеть гитлеровцев в Советском Союзе. С этой целью известного оппозиционного поэта Садовского решили использовать в роли руководителя легендируемой организации «Престол». Чтобы «помочь» ему, в игру включили секретного сотрудника Лубянки Александра Демьянова, имевшего оперативный псевдоним Гейне. Опытный агент с такими данными быстро завоевал доверие монархиста-стихотворца Садовского. Демьянов-Гейне перешел линию фронта и, сдавшись немцам, заявил, что он — представитель антисоветского подполья. Выдержка Демьянова, уверенное поведение, правдоподобность легенды заставили немецких контрразведчиков поверить в правдивость его слов. После трех недель обучения азам шпионского дела Демьянов был выброшен в советский тыл. Дабы упрочить положение Демьянова в германской разведке и его устроили на военную службу офицером связи при начальнике Генерального штаба. Глава абвера адмирал Канарис считал своей огромной удачей, что удалось заполучить «источник информации» в столь высоких сферах.
В нашей книге мы расскажем о первой части многоходовой операции советских спецслужб «Монастырь». Читатель найдет в нашем романе интересные рассказы о русской эмиграции в Харбине и Европе и ее самых ярких представителях, о Российской фашистской партии и работе абвера, об операциях Главного разведывательного управления и советской контрразведки, о жизни криминального сообщества и начале «сучьей» войны в Гулаге, о Судоплатове и его окружении.
ver 1.1 — создание fb2 из epub, скрипты (Sergius).
Стоявшие недалеко от камина большие напольные часы мягко пробили восемь раз.
Ганс Пикенброк отложил книгу, поднялся из глубокого кресла и, с наслаждением потянувшись, подошел к окну.
За окном темнел сад.
Термометр за окном показывал девять градусов мороза.
В темном воздухе кружились большие снежинки.
Пикенброк достал из кармана халата желтой кожи портсигар с инкрустацией и вынул из него сигарету.
Прикурив, он глубоко затянулся, чувствуя, как слега кружится голова, затем выпустил огромное облако дыма.
На душе у него было не спокойно. Еще днем его шефа, адмирала Канариса, вызвали к фюреру, и до сих пор от него не было никаких известий.
Пикенброк никогда не ждал от срочных вызовов к начальству ничего хорошего. И чем выше это начальство сидело, тем печальнее все эти вызовы окачивались.
А тут сам фюрер!
Пикенброк начал свою службу в абвере еще при капитане 2-го ранга Конраде Патциге в 1932 году.
В один прекрасный январский день 1935 года капитан имел неосторожность выступить в конфликт с Гиммлером по поводу разведывательных полётов над польской территорией.
Затем он срочно был вызван к фюреру и… новым руководителем Абвера стал капитан 1-го ранга Вильгельм Канарис.
Пикенброк хорошо относился к Патцигу, который всегда ценил его, но, как профессионал, полковник должен был признать, что тот не шел ни в какое сравнение с Канарисом.
И дело было даже не в том, что Канарис имел большой опыт разведывательной работы.
Опыт дело наживное!
Он имел то, что было недоступно Патцигу: размах!
И именно по этой причине абвер времен Патцига и времени Канариса разнились между собой так, как рознилась зима в Берлине с зимой под Москвой.
До Канариса Абвер представлял собой небольшую, не имевшую никакого политического веса организацию, выполнявшую узкие задачи армейской спецслужбы.
При Канарисе Абвер вырос в количественном отношении, расширил свои функции, стал влиять на политику Германии и конкурировать с другими спецслужбами Третьего Рейха — СД и Гестапо.
Более того, в 1936 году Канарис добился подписания соглашения о разграничении полномочий Абвера, СД и Гестапо, известного как «Договор десяти заповедей».
СД отвечало за политическую разведку в Германии и за её пределами.
Расследование государственных, политических, уголовных дел, а также проведение следственных действий и арестов возлагалось на Гестапо.
В компетенции Абвера оставались задачи военной разведки и контрразведки.
Однако не всё было так гладко, как об этом говорилось в Договоре.
Империя СС Гиммлера быстро росла, усиливалась и конкуренция со стороны СД и Гестапо, и уже в конце 1936 года в здании Абвера обнаружили микрофоны, установленные техниками СД.
После громкого скандала и вмешательства самого фюрера микрофоны убрали, а вот подозрительность друг к другу у спецслужб осталась.
Не редко к этой подозрительности примешивалась откровенная вражда и ревность.
Полковник еще раз глубоко затянулся.
На душе было неспокойно, поскольку в канцелярию к Гитлеру шефа могла привести очередная разборка между спецслужбами.
И если у Канариса будут неприятности, то они коснуться и его, начальника 1-го отдела управления разведки и контрразведки и заместителя начальника Абвера.
Он еще раз затянулся, затем подошел к пепельнице и загасил окурок.
И в этот самый момент услышал шум подъехавших к даче машин.
Он поспешил на крыльцо и на его ступеньках столкнулся с Канарисом, как всегда бесстрастным и холодным.
Они вошли в дом, Канарис разделся и прошел в теплую и светлую комнату.
— Что-нибудь выпьете, Вильгельм?
— Да, кофе и рюмку коньяка!
Пикенброк взял со стола сербьеряный колокольчик. Через мгновение в комнате появился слуга.
— Коньяк, кофе и пироженых! — приказал полковник.
Слуга поклонился и так же бесшумно исчез.
Когда стол был накрыт, Канарис сделал два небольших глотка и с видом знатока покачал голвоой:
— Хороший у вас кофе, Ийоган!
— Бразильский…
Канарис поставил чашку на стол и взглянул на подчиненного.
— Какое сегодня число? — спросил он.
— 18 декабря 1940 года, — ответил Пикенброк, несколько удивленный странным вопросом шефа.
Канарис встал из-за стола и подошел к окну.
— Да, — произнес он, глядя в сад, — все как всегда. А между тем, — повернулся он к полковнику, — этот день войдет в мировую историю, поскольку именно сегодня, 18 декабря 1940 года, фюрер подписал план нападения на Россию! План предусматривает молниеносный разгром основных сил Красной армии западнее рек Днепр и Западная Двина. Затем захват Москвы, Ленинграда и Донбасса с последующим выходом на линию Архангельск — Волга — Астрахань. Предполагаемая продолжительность основных боевых действий 4–5 месяцев…
Канарис вернулся к столу и отхлебнул кофе.
— Снова блицкриг, — без особого энтузиазма произнес не очень-то удивленный услышаным Пикенброк.
— Да, снова! — кивнул Канарис. — Но будем надеяться, что на этот раз более успешный…
Конечно, Пикенброк мог бы многое сказать по этому поводу.
Он много раз бывал в России, хорошо знал ее и даже не сомневался в том, что с одного удара русского медведя не уложить.
Но промолчал.
Да и что он мог сказать?
Решение было принято, он был солдатом, и ему оставалось только подчиняться приказам.
Да что там Пикенброк!
Сам Канарис уже тогда был уверен в том, что Германия не сможет выиграть войну, так легкомысленно начатую Гитлером.
Другое дело, что его вера была основана на убежденности в том, что в мире существует божественный порядок, который не дано изменить никаким фюрерам.
Но обсуждать сейчас, когда был подписан план нападения на Россию, эту щекотливую тему было бессмысленно.
И, ценя деликатность своего подчиненного, Канарис сказал:
— Спасибо, Иоганн… Как вы понимаете, — заговорил он совсем другим тоном, в котором уже не было искренности, — Москву и Ленинград будут брать Манштейн и фон Бок, а у нас с вами другие задачи…
Пикенброк понимал.
Да, у них были другие задачи, и он, ведущий специалист рейха по разведывательным операциям и созданию пятых колонн за гарницей знал это лучше других.
В тот исторический, и одновременно трагический, как считал Канарис, для Германии день, день они проговорили до часа ночи.
Но и после того, как Канарис уехал, Пикенброк еще долго сидел в кресле и задумчиво курил.
Что там говорить, работы был непочатый край, и начинать этот самый край надо было уже сегодня.
Но даже он, один из асов абвера, не мог даже предположить, что в эту самую минуту передавалась в Москву шифровка о совещании у Гитлера…
На следующий день отправил свою шифровку в Москву и Пикенброк.
Через несколько часов один из сотрудников германского посольства сказал всего несколько фраз случайно попавшемуся ему на пути человеку, однако тот в лучших традициях конспирации прошел мимо, сделав вид, что ничего не заметил.
Через два дня после описанных выше событий Иосиф Сталин сидел в своем кабинете в Кремле и читал «Государя» своего любимого Макиавелли.
Но сегодня знаменитый флорентийский мыслитель вызывал у лучшего друга всех философов раздражение.
Да, он, конечно же, был прав, когда утверждал, войны нельзя избежать, а можно лишь оттянуть ее.
Конечно, промедление тоже не может обернуться чем угодно, ибо время приносит с собой как зло, так и добро, как добро, так и зло.
Не согласен же лучший друг всех философов был с утверждением Макиавелли о том, что сторона, оттягивающая войну, играет на руку противнику.
Разве он играл на Германию, подписав с ней пакт Молотова-Риббентропа?
Играл, конечно, но только в известной степени. Но в куда большей степени он играл на себя, выигрывая время.
Пройдет еще год-два, он создаст мощную армию, вооружит ее самой современной техникой и тогда…
А что, собственно, будет тогда, Сталин не конкретизировал.
Ему не хотелось думать о том, что немцы тоже не будут сидеть эти два года, сложив руки, что за два года надо воспитать несколько сотен тысяч командиров всех уровней, взамен уничтоженным им, что непосредственная граница с Германией позволяет вермахту всего через несколько минут после начала войны оказаться на советской территории.
Сложно сказать, понимал ли сам Сталин, что он никогда не был ни хорошим тактиком, ни, тем более, стратегом.
И именно поэтому будущее всегда оставалось для него непонятным и туманным.
Нет, не будущее какого-то там Тухачевского, обреченного на заклание, (с этим-то как раз все было ясно), а будущее того, что принято называть ходом истории.
Именно поэтому он не любил вспоминать семнадцатый год и все то, что было с ним связано.
Ведь именно тогда, на самом крутом повороте российской истории до апрельской конференции он все делал против Ленина.
И не надо было оправдываться тем, что он пошел тогда на поводу у Каменева.
Нет!
Он и сам тогда думал точно так же, как и его тогда еще старший друг.
Ленин выступал против войны, а они с Каменевым со страниц «Правды» призывали к ее продолжению.
Ленин был против любого компромисса с любыми партиями, а он, Сталин, ходил к меньшевикам договариваться о сотрудничестве.
Да и не верил он, говоря откровенно, ни в какой переворот. И только недавно до него дошло, что дело было не вере, а в том, что пока был хоть какой-то, пусть даже самый мизерный шанс, надо было цепляться за него.
Как цеплялся за него Ленин.
Да, Старик и сам мало верил в успех, иначе не приказал бы ему готовить конспиративные квартиры и коридор для ухода за границу в случае провала переворота.
Тем не менее, он пошел на него и насильно повел за собой всю партию…
Раскрывшая в кабинет дверь заставила Сталина оторваться от воспоминаний.
В дверях появился начальник Разведывательного управления Генерального штаба генерал Голиков с двумя черными папками в руках.
— Разрешите, товарищ Сталин! — застыл на пороге генерал.
Сталин кивнул и против своего желания задержал взгляд на папках, которые держал Голиков. И он, наверное, очень бы удивился, если бы узнал, что в них содержатся противоположные взгляды на одни и те же вопросы.
Все дело было в том, что с некоторых пор Голиков имел обыкновение ходить на доклады к Сталину с двумя папками.
Если настроение у вождя было не очень пасмурное (хорошим оно почти никогда не было), Голиков доставал донесения из папки, где собиралась более или менее правдивая информация.
Если же Голиков от секретарей узнавал, что «хозяин» не в духе, то выкладывал сведения из другой — «благополучной» папки.
Со временем он станет ходить на доклад к Сталину только с одной папкой, проскольку прикажет своим сотрудникам собирать только такую информацию, которая совпадала с мнением вождя.
Сегодня Сталин не выглядел хмурым, да и Поскребышев ободрительно улыбнулся ему в ответ на его вопросительный взгляд.
Да и вопрос, с которым пришел сегодня Голиков к Сталину был слишком важным.
И кто знает, как поведет себя Сталин, если узнает о том, что ему не доложили о том, что происходило в ставке Гитлера 18 декабря.
Кивком головы Сталин пригласил генерала войти, однако сесть не предложил, и тот так и остался стоять посередине кабинета.
— Что у вас, товарищ Голиков? — спросил Сталин.
Голиков прекрасно знал об отношении Сталина к донесениям разведчиков и думал только об одном: как бы ему выйти из этого кабинета одному, а не в сопровождении конвоя.
Но докладывать было надо.
Голиков не стал доставать из папки бумаги, поскольку прекрасно знал все то, что говорилось в этих документах.
Но чем убедительнее говорил Голиков, тем мрачнее становилось выражение побитого оспой желтоватого лица Сталина.
И причины у него для этого были.
Подумать только!
Он убеждал весь мир в том, что никакой войны не может быть, а эти вечные конспираторы и заговорщики чуть ли не каждый день доказывали обратное.
То очередной резидент, то высокопоставленный дипломат, а то просто какой-то там антифашист наперебой сообщали о датах, часах и даже минутах начала войны.
И сейчас Сталин даже не сомневался в том, что в черной папке начальника разведки лежат очередные послания всех этих нелегалов с их истерическими призывами развертывать на границе войска и готовиться к войне.
А причина его неверия была проста, как выведенное яйцо. И дело было даже не в тех зачастую действительно расходившихся данных, за которыми могла стоять дезинформация не дремавшей немецкой разведки.
Отнюдь!
Все дело было в том, что Сталин со своим огромным самомнением уверовал в то, что он обманул Гитлера и тот отнесется к пакту о ненападении со всей ответственностью.
Как ни странно, но Гитлеру поверил тот самый Сталин, который никогда никому не верил.
И это, несмотря на то, что донесения, которые Сталин получал из Генерального штаба, от пограничников и моряков, от военной и политической разведки, из дипломатических источников и даже из германского посольства в Москве были очень тревожны.
Однако и в Кремле, в Наркомате обороны царило относительное спокойствие.
Сталин был уверен в том, что Германия не будет вести войну на двух фронтах, у него имелись на этот счет заверения от самого Гитлера.
К тому же разведчики уже много раз ошибались, передавая в Москву не только не точную, но и заведомо ложную информацию, поскольку все немецкие службы дезинформации работали перед войной на полную мощность.
Ну и само собой понятно, что мнение товарища Сталина никто даже не решался оспаривать.
Голиков закончил свой доклад, даже не дойдя до середины.
Сталин остановил генерала жестом руки и хмуро спросил:
— А вы сами-то верите всему этому? — брезгливо указал он зажатой в руке холодной трубкой на так и не раскрытую папку.
— Товарищ Сталин, — осторожно подбирая слова, ответил генерал, — я не могу сказать, что я всецело доверяю сообщениям наших агентов, но в то же самое время наше Разведывательное управление считает своим долгом донести до вашего сведения всю получаемую нами информацию…
— Спасибо! — недобро усмехнулся Сталин. — Донесли! Из всего сказанного здесь вами мне не понятно только одно, — слегка повысил он голос, — как вы, профессионалы, не можете понять такой простой вещи, что почти за каждой фразой этих донесений скрывается дезинформация!
Голиков молчал.
Он уже начинал понимать, что ошибся с папкой и любое невпопад сказанное им слово может кончиться для него трагически.
Тем временем Сталин медленно, как и все, что он делал, раскурил трубку и, глубоко затянувшись, выпустил огромное облако душистого синего дыма.
— Если вы, товарищ Голиков, — донесся до генерала негромкий и от этого еще более зловещий голос Сталина, — не понимаете этого, то мы можем подыскать на ваше место более понятливого человека…
Голиков вздрогнул.
Это была уже прямая угроза, а, как ему было хорошо известно, слов на ветер вождь никогда не бросал.
Облизав сразу же ставшие сухими губы, он развел руками.
— Товарищ Сталин, — с некоторой поспешностью заговорил он, словно опасаясь того, что ему не дадут высказаться, — мы достаточно трезво оцениваем ситуацию и, поверьте, все наше беспокойство вызвано только тревогой, которую все мы испытываем за нашу великую страну. И мы заверяем вас, что всегда будет проводить линию нашей родной партии, разработанную под вашим мудрым руководством и…
Сталин продолжал, молча, курить, и по его лицу не было заметно, сменил ли он гнев на милость.
В эту минуту он не думал ни о вере в него всего Разведывательного управления, ни лично товарища Голикова.
Ему было скучно.
Он уже много раз ловил себя на том, что его давно уже перестали радовать любые дифирамбы в его адрес.
Особенно если они шли от тех, кто вращался в самых верхах.
Массы?
Да, там другое дело, и когда наивные и по-своему верившие в него как в Бога люди выражали свое неподдельное восхищение к нему, он слушал их с той снисходительностью, с какой утомленный знаниями профессор слушает студента.
А эти! Высокопоставленные…
Им он никогда не верил.
Более того, он прекрасно понимал, что Голиков сейчас старается не защитить порученное ему дело, а угодить ему.
И прояви он сейчас интерес ко всему тому, что находилась в черной папке генерала, он услышал бы совсем другие речи.
Тем временем Голиков умолк и смотрел на вождя с таким выражением на лице, словно испрашивал у него прощение за то, что осмелился не поверить его гению и иметь свои собственные суждения.
— Ладно, — махнул рукой Сталин, — это я так, к слову. Идите, товарищ Голиков, работайте и впредь думайте, ведь это ваше главное оружие. Не так ли? — неожиданно сверкнул Сталин желтыми, как у кота, глазами.
— Так точно, товарищ Сталин! — вытянулся Голиков, с облегчением понимая, что на этот раз гроза прошла мимо.
Сталин, не прощаясь, сел за стол и снова принялся за «Государя».
Голиков щелкнул каблуками, повернулся и чуть ли не строевым шагом вышел из кабинета.
Сталин с какой-то брезгливостью смотрел ему в спину. И этот такой же, как все. Чуть надавили, и он уже готов и каяться, и верить ему, и не верить себе…
Он усмехнулся.
В последнее время он все чаще ловил себя на мысли, что ему очень хочется услышать возражения и поспорить.
Так, как когда-то спорил Ленин, который хоть и не терпел инакомыслящих, но рот никому не затыкал.
Сталин вздохнул.
Может быть, в этом и была его сила, может быть, именно поэтому немногие оставшиеся его стараниями в живых из ленинской гвардии с такой тоской и вспоминал те счастливые для них дни, когда каждый мог пройти против вождя и не получить за это пулю…
Да, Каменев, Троцкий, Зиновьев, Бухарин, Раскольников пытались спорить.
Чем все это кончилось?
Правильно!
Иных уж нет, а те далече…
Голиков приехал в свое ведомство в мрачном настроении.
Отложив все совещания и встречи, он закрылся в своем кабинете и без малейшего перерыва выпил два стакана водки.
Усевшись в кресло, он закурил и с удовлетворением чувствовал, как вместе с разливавшимся по всему телу теплом уходит почти суточное напряжение.
А нервничать он начал сразу же, когда ему еще вчера утром сообщили, что на следующий день его примет Сталин.
Ничего хорошего от встречи с вождем он не ждал, прекрасно зная о той неприязни, с какой Сталин воспринимал любую информацию, которая шла вразрез с его собственным пониманием сложившейся ситуации.
Так оно и вышло, и ему надо благодарить Бога за то, что дальше угрозы Сталин не пошел. Пока не пошел…
И ему очень повезло, поскольку он так и не заговорил со Сталиным о полученной сегодня ночью шифровке о совещании у Гитлера.
Не поговорил он и том, о чем давно бы уже следовало поговорить с вождем.
Организационная структура Разведуправления, как убедился Голиков сразу же после своего прихода в это ведомство, давно устарела. Что же касается работы в условиях военного времени, то оно совершенно не соответствовало этому самому времени.
Материальная база военной разведки находилась в самом, что ни на есть, плачевном состоянии. У нее не было даже самолетов для заброски разведчиков в тыл противника.
Отсутствовали в нем и столь необходимые на войне отделы войсковой и диверсионной разведки.
Не было должного отношения к Управлению со стороны руководства Генштаба.
Да что там говорить, пронесло!
Сталин показал бы ему самолеты в тыл противника!
Конечно, в глубине души Голиков прекрасно понимал, что он просто струсил и даже не попытался защитить то дело, которое ему было поручено тем же Сталиным.
Но что он мог?
Спорить и доказывать?
Да, можно было!
Но только с тем, кто хотел спорить и слышать доказательства.
Сталин не хотел.
Да и чего бы он добился?
Отставки?
Это в лучшем случае.
Ладно, поморщился Голиков.
Хватит копаться в себе.
Что сделано, то сделано.
Он работает с тем, с кем работает, значит, впредь надо быть умнее и гибче. А бодаться с дубом… себе дороже…
А пока… ему надо как следует расслабиться.
Благо, что два проверенных товарища у него для этого мероприятия были.
Генерал взял телефонную трубку и приказал офицеру для поручений вызвать к нему начальника Отдела специальных заданий генерала Москвина и его заместителя полковника Громова.
Когда вызванные Голиковым офицеры появились в его кабинете, они не задали своему начальнику ни единого вопроса.
Да и зачем?
По хмурому лицу Голикова было видно, чем закончился его поход к Сталину.
Голиков жестом руки указал офицерам на свободные стулья, затем достал из тумбочки стола початую бутлку коньяка, три рюмки и тарелку с тонко нарезанным лимоном и шоколадными конфетами.
Он быстро разлили коньяк и, кивнув сидевшим напротив него офицерам, быстро выпил коньяк.
По губам известного своими эстетическими взглядами полковника Громов пробежала улыбка.
Голиков дождался, пока тот слегка пригубил коньяк, и сказал:
— Да, Сергей Николаевич, ты прав, сейчас не до смакования!
— Что, — поднял тот густые брови, — все так плохо, Филипп Иванович?
Голиков только махнул рукой.
В его кабинете не было прослушки, и тем не менее он не хотел обсуждать решения вождя даже с самыми проверенными людьми.
— Нам приказано, — почти дословно передал он приказ-пожеление Сталина, — работать, думать и не поддаваться на провокации…
С этими словам он налил себе еще коньяка и также залпом выпил его.
На этот раз Громов не улыбался.
Да и какие еще могли быть улыбки, когда все задуманное им и Москвиным и одобренное Голиковым летело к черту.
А задумано было много.
Громов прекрасно знал о том, что происходило в немецком Генеральном штабе, и нисколько не сомневался в том, что война начнется уже очень скоро.
Конечно, он никогда об этом никому не говорил, но, будучи классным аналитиком, никогда не верил в хитрость Сталина, ни в миролюбие Гитлера.
Более того, он с каждым днем все более убеждался, что Сталин и его окружение жили в каком-то иллюзорном мире, оторванном ими же самими от реальности.
Они не желалали даже слушать об истинной обстановке, если та противоречила собственным представлениям о том, или ином вопросе вождя.
Не испытывал он никакого почтения и к назначенному в июле 1940 года заместителем Начальника Генерального штаба РККА и начальником Главного разведывательного управления РККА Голикову.
Обладая практически всей информацией об агрессивных планах фашистского вермахта, Голиков сознательно передавал Сталину, который верил, что в ближайшие полгода Гитлер не нападет на СССР, разведывательные сводки с пометкой «дезинформация».
Бывший армейский командир и дилетант в разведке, он начал свою деятельность в разведке с того, что обрушился на кадровых работников.
Он упрекал их в том, что они слишком долго сидели за границей и обростали многочисленными связями с иностранцами.
Ему весьма тактично намекнули на то, что это и есть главнейшее условие глубины и надежности информации.
Однако тот только махнул рукой.
— Бросьте мне сказки рассказывать, — резко произнес он. — Настоящего большевика на мякине не проведешь!
И сейчас «настоящий большевик» был по сути дела единственным человеком в ГРУ, который искренне верил в «дружеские намерения Германии», а заключенный с ней пакт считал «продуктом диалектического гения товарища Сталина».
Именно с его подачи была разработана «баранья» теория, согласно которой Германия не рискнет напасть на СССР, не имея на складах миллионы бараньих полушубков.
Однако цены на шерсть в Европе не росли, и начальник ГРУ, несмотря на наличие проверенной информации о скором нападении Германии на СССР, продолжал нести на стол вождя утешительные сведения о том, что «подготовка германских армий на восточной границе есть маскировка перед высадкой фашистских войск в Англии».
Убежденный сталинист не мог даже и предположить, что в начале войны Сталин будет так испуган неожиданным поворотом событий, что начнет лихорадочно искать перемирия с фашистами на любых условиях.
Он прикажет Берии наладить контакт с Гитлером и предложит тому Прибалтику, Украину, Бессарабию, Буковину, Белоруссию и Карелию.
Отец всех народов будет готов отдать в рабство полстраны, лишь бы уцелел он сам и его режим.
Однако самонадеянный фюрер лишь презрительно поморщиться.
Да и зачем ему будет нужно это перемирие, если он и так возьмет это все в ближайшие месяцы?
Но когда страх пройдет и надо будет найти виновников катастрофы, Сталин расстреляет Павлова и обвинит во всех грехах разведку и, в первую очередь, военную.
В отличие от очень многих генералов, Голиков уцелеет и с началом войны во главе советской военной миссии отправится в Лондон и Вашингтон с заданием заключить соглашение с Великобританией и США о военном сотрудничестве.
После возвращения он будет командовать 10-й армией, участвовавшей в обороне Москвы.
Но все это будет потом, а пока Громов прекрасно знал о том, что его шеф подавал руководству только ту информацию, которая отвечала мнению И. В. Сталина.
Осуждал ли он его за это?
Нет, скорее понимал.
Громов часто думал о том, как бы повел он сам, будь он на месте Голикова.
И не находил ответа.
Ну, пошел бы он резать правду-матку, а что дальше?
А дальше получил бы на всю катушку.
В чем-в чем, а в этом он не сомневался.
Его посадили бы как провокатора и паникера.
А на его место пришел бы тот же Голиков, только и всего…
Да, он хорошо знал о том, что Германия не была готова к войне на все сто процентов, но он не сомневался и в том, что Гитлер не будет дожидаться того дня, когда Красная армия перевооружится и залечит ненесенные ее командованию Сталиным кровавые раны.
Не сомневался он и в том, что кадры для работы за линией фронта и в возможном тылу надо готовить уже сейчас, когда в их распоряжении еще имелось хоть какое-то время.
Но судя по словам Голикова, их этой возможности лишали.
Они посидели еще минут тридцать, пока не допили весь коньяк.
Беседа не клеилась.
Голиков был слишком подавлен тяжелым разговором со Сталиным, а откровенно говорить он боялся.
Да и какой в этом был толк?
Ни Москвин, ни Громов, ни он сам не могли повляить на сложившуюся ситуацию.
— Так что будем делать, Филипп Иванович? — спросил Москвин, когда Голиков разрешил подчиненных быть свободными.
— Работать и думать! — с неожиданной резкостью ответил Голиков.
Понимая, что неофициальная часть кончилась, офицеры щелкнули каблуками и повернулись.
Не успели они дойти до двери, как Голиков, прекрасно понимавший, с какими чувствами покидали его кабинет сотрудники, сказал:
— Я думаю, что товарищ Сталин, как всегда прав…
Офицеры повернулись, и Москвин ответил:
— А мы никогда в этом, Филипп Иванович, и не сомневались!
Голиков кивнул и, оставшись один, снова потянулся к бутылке.
Вполне возможно, что в этот момент он подумал о том, что отныне на доклад к вождю надо ходить только с одной папкой.
Когда офицеры вышли из Управления, Москвин предложил:
— Давай пройдемся!
— С удовольствием, — кивнул Громов.
Москвин приказал шоферу его машины следовать за ними в пяти метрах и закурил.
Метров двадцать они шли молча.
Москвин сосердоточенно курил, а Громов, прекрасно догадываясь, о чем пойдет речь, ждал начало беседы.
Они давно работали вместе и научились понимать друг друга без слов.
Громов отвечал в отделе Москвина за работу с эмиграцией.
И работы у него все эти годы хватало.
Более того, в последние месяцы ее стало намного больше.
Русские эмигранты были рассеяны по всему миру, но сосредоточениия основной их массы было два — Европа и Дальний Восток.
Костяк собственно белой эмиграции в Европе составили участники новороссийской, крымской и дальневосточной эвакуаций, которых насчитывалосьо около полумиллиона человек.
Это были и солдаты белых армий, и беженцы.
Вместе с 700 тысяч русских, которые оказались за рубежами России по тем или иным причинам, и тех, кто бежал и нее уже при советской власти, за границей проживало около полутора миллионов эмигрантов.
Среди них были не только русские, но и армяне, грузины, украинцы, белруссы и представители других национальностей.
Собственно русских эмигрантов в 1922 году насчитывалось 863 тысячи.
Тех, кто бежал уже из СССР, нельзя было назвать белыми, поскольку они мало интересовались политикой и бежали от террора и ужасов советской экономики.
Через польскую границу уходили солдаты Махно и «зеленых» «батьков», украинские националисты.
Главный центр эмигрантской жизни был сначала в Берлине, потом в Париже.
Другими центрами были Белград, Варшава, Прага, Рига, София, Харбин и Шанхай.
В поисках работы и хлеба эмигранты все чаще уезжали за океан в США, Канаду, Парагвай, Бразилию, Аргентину, Австралию.
Те, кто выехал за океан или шел на государственную службу, обычно принимали иностранное подданство.
Зарубежная Русь состояла по большей части из культурных слоев русского общества.
Рождаемость была низкой, старшее поколение быстро освобождало молодежь от забот о себе.
В культурном отношении эмиграция была сказачно богата.
«Философские пароход», на котором по прихоти Ленина был выслан за рубеж цвет россйской культуры и мысли, был способен осчастливить как задыхавшуюся от бездуховности Европу, так и Америку.
Всего было выслано 225 неугодных советской власти интеллектуалов.
Основную массу изгнанников составляли философы, именно поэтому пароход, увозивший их в Европу, получил название «философского».
Хотя на самом деле было два парохода.
Было среди них и немало тех, кто имел мировую известность.
Бердяев, Франк, Ильин, Шестов, Лосский, Набоков, Бунин, Пригожин, Сикорский, Северский, Шаляпин, Рахманинов, Стравинский, Павлова, Баланчин, Вернадский…
Такое созведие могло осчастливить всю Европу.
Вместе с ними отправлялись в изгнание «выброшенные с территории РСФСР», а именно такой была формулировка официального сообщения для печати, крупнейшие экономисты, врачи, агрономы, инженеры, психологи, юристы и писатели России.
Но эти люди были не только изгнаны, каждый из них оставил в своем «деле» обязательство никогда не возвращаться на территорию РСФСР, в противном случае их ожидал расстрел без суда.
Громов знал о том, что Ленин производил отбор в тот момент, когда Крупская занималась с ним простейшими задачами для семилетнего ребёнка, которые вождь, судя по сохранившимся тетрадкам, не мог решить сам: умножение двузначных чисел на однозначные.
И ничего кроме боли и стыда за свою страну не испытывал.
Конечно, изгнанники не собирались сидеть, сложа руки, и создавали русские культурные научные общества, в том числе «Русские академические группы».
В двадцатых годах возникло несколько русских высших учебных заведений, и в том числе Богословский институт в Париже и Политехнический в Харбине.
Русские гимназии были в Китае, Латвии, Чехословакии, Югославии.
Важную роль играла Церковь.
Храм служил не только домом молитвы, но и опорой общественной жизни.
Некоторые белые офицеры приняли священство, в церковную жизнь уходили подчас и бывшие революционеры.
Но политический спектр эмиграции был так широк, от меньшевиков до черносотенцев, что далеко не все признавали эти «центры эмиграции».
Очень скоро черносотенцы сошлись с близкими им деятелями в Германии, искавшими «специалистов по еврейскому вопросу».
Левые круги эмиграции полагали, что конец советской власти придет в результате ее «эволюции».
Правые продолжали надеяться на «весенний поход», то есть на иностранную интервенцию.
И теперь, когда этот «весенний поход» был не за горами, наиболее реакционно настроенные эмигранты мечтали о скорой победе над большевиками и создании новой, а вернее, о восстановлении с помощью немцев монархической России.
И, конечно, они, как на Западе, так и на Востоке, готовились не только словом, но и делом помогать немцам.
В отличие от благодушно настроенного Голикова и его хозяина на Западе прекрасно понимали, что война предрешена, и готовились к ней.
В меру своих возможностей готовились к ней и Москвин с Громовым.
Беда была только в том, что эти самые возможности у них были весьма ограниченными.
Они не могли заявить о том, что не верят ни в какие договоры с Германией, а потому работали с оглядкой на официальную линию.
И это было не так сложно, поскольку санкционировавший их работу Голиков практически ничего в ней не понимал.
— И что ты скажешь по этому поводу? — нарушил, наконец, затянувшееся молчание генерал.
— Только то, — ответил Громов, — что нам надо работать и думать…
Москвин поморщился.
Он ожидал от старого приятеля совсем другого ответа.
— Да подожди ты хмуриться! — рассмеялся Громов. — Конечно, нам надо выполнять приказ, но я предлагаю работать и думать точно так же, как мы работали и думали до этого дня…
Москвин облегченно вздохнул. Вот теперь он услышал то, что и хотел услышать.
Конечно, это было рискованно. Но вся их работа была чаще всего сплошным риском.
Да и что значила их личная неудача по сравнению с той страшной и огромной бедой, которая уже очень скоро должна была обрушиться на их страну?
Об успехе задуманной ими грандиозной игры говорить было рано, да и бессмысленно, поскольку она зависела от стечения или нестечения огромного количества самых разообразных обстоятельств, от которых всегда зависит любая, даже самая незначительная, на первый взгляд, операция.
Но играть, несмотря ни на что, было надо.
Пусть даже на свой страх и риск.
Москвин остановился и протянул приятелю руку:
— Спасибо, Сергей… Завтра же запускай колесо… Тебя подвезти?
— Нет, спасибо, — махнул рукой Громов, — я хочу прогуляться!
— Тогда до завтра! — еще раз пожал приятелю руку Москвин и уселся в подъехавшую машину.
Машина медленно тронулась и вскоре исчезла за поворотом.
Громов долго смотрел ей след.
Да что там говорить, ему повезло с начальником.
И дело было даже не в том, что Москвин был один из самых выдающихся разведчиков, не раз смотревший смерти в лицо, а настоящий мужик.
Куда важнее было то, что он был одним из тех, которые не только не ломались, но и не гнутлись.
Все правильно, подумал полковник, вспоминая Льва Толстого: Делай, что должно, и будь, что будет…
Ровно в одиннадцать часов утра следующего дня в купе скорого поезда «Москва — Астрахань» вошел скромно одетый даже по тем глухим временам молодой человек с серым парусиновым портфелем в руках.
Если бы кому-нибудь пришло в голову проверить у него документы, такой любопытный узнал бы, что зовут этого человека Сергей Владимирович Никитин, что он является сотрудником Министрества рыбной промышленности и отбывает в службеную командировку.
Но если бы молодого человека обыскали, как следует, то у него нашли бы и удостоверение капитана Разведывательного управления при Генеральном штабе Виктора Семеновича Долгова.
Так неприметно и буднично начиналась одна из самых знаменитых операций советских спецслужб, значение которой трудно переоценить даже сегодня…
Как только изрядно выпивший Николай растянулся на кровати и уснул, Марина уселась за туалетный столик и долго смотрела на свое отражение.
Да, что там говорить, хороша!
Тонкие брови, темно-синий омут глаз и роскошные льняного цвета волосы, спадавшие на ее роскошные плечи самым настоящим водопадом, — все это производило впечатление.
А кожа? Настоящий шелк, и не единой морщинки.
Марина нисколько не льстила себе.
Да и зачем?
Она слишком хорошо знал, как неотразимо действовала на мужчин. Причем, любого возраста. И не случайно именно она становилась центром внимания мужской части в любой компании.
Одни, опасаясь ревности жен, наблюдали за ней исподтишка, а другие, посмелей, не сводили с нее изумленных взглядов.
Как это ни казалось странным самой Марине, но в этих взорах почти никогда не было ни похоти, ни вызова, скорее это были восхищенные взоры ценителей красоты, встретивших очередное чудо природы.
Но хватало и таких любителей красоты, кто буквально раздевал ее загоревшимся взглядом, не в силах скрыть страстное желание обладать этой, словно явившейся из другого мира, женщиной.
Только вот от желания до его удовлетворения для многих была дистанция огромного размера. Даже не дистанция, а самая настоящая непроходимая пропасть.
А все дело было в том, что насколько Марина была красива, настолько она была и прагматична. И участь ткачихи и домашней работницы у какого-нибудь инженера средней руки никогда не прельщала ее.
Ни тогда, когда еще в средней школе один из учителей чуть не сошел с ума от избытка своих чувств и неудовлетворенной страсти.
К двадцати пяти годам у нее было несколько связей, но все они кончились очень быстро, поскольку ее сожители не могли удовлетворить и десятой доли ее запросов.
Даже тот, из Министрества внешней торговли, севший за растраченные на свою любовницу довольно большие деньги.
Вот тогда-то Марина и решила для себя, что доступ к ее телу, о душе уже давно не шло и речи, получит только твердо стоявший на земле счастливец.
Само собой понятно, что «твердо стоявший на ногах» в ее лексиконе означало очень обеспеченный.
Такой быстро нашелся.
Им стал Николай Алексеевич Дугин, всемогущий заместитель начальника оперативно-чекистского отдела Управления лагерей по Астраханской области.
Он положил на нее глаз на торжественном вечере в Центральном клубе НКВД в Москве.
После чего попросил ее приехать в Астрахань. С женой он решил вопрос чисто в чекистском стиле.
Он не стал ей ничего объяснять, а просто приказал уехать на свою историческую родину в Вологодской области.
Ухаживать за престарелой матерью, как он объяснил отъезд жены. Справедливости ради надо заметить, что «престарелой матери» тогда было всего сорок пять лет.
Конечно, жена пыталась возражать, однако сжигаемый страстью супруг обещал пустить ее на корм рыбам в протекавшей метрах в пятидесяти от их роскошного двухэтажного дома Волге.
Нина, как звали жену чекиста, слишком хорошо знала, на что способен ее муж, и отправилась к «старушке». Судя по всему, навсегда.
Марина знала мужчин и то, какую страсть она вызывает у них, но и она была удивлена той даже уже не страстью, а самой настоящей яростью, с какой Николай накинулся на нее в ту минуту, когда она появилась в его доме.
В эти, чего там скрывать, вобщем-то сладкие мгновения, он напоминал собой путника, шедшего без воды несколько дней по раскаленной пустыне и, наконец, дорвавшегося до воды.
Прильнув к источнику, он пил и никак не мог напиться, а, напившись, снова тянулся к воде.
Да, на этот раз Марина вытащила счастливый билет, подполковник Дугин твердо стоял на ногах и очень скоро должен был занять кресло своего непосредственного начальника, которого он очень умело спаивал.
По сути дела, именно он, а не полковник Сарыгин, вершил все дела в Астраханской области, в которой было не много не мало, а целых семь лагерей.
Однако Марину радовала отнюдь не власть ее сожителя над зеками и начальниками отрядов и зон, а то, что он был по-настоящему богатым человеком и буквально осыпал ее дорогими подарками.
Все было бы хорошо, если бы не одно «но», которое не давало Марине покоя.
Узнав Дугина поближе, она не могла не понимать того, что никаких гарантий у нее не было, и Николай в лубую минуту мог также спокойно расстаться с нею, как он расстался с женой.
Что же касается любви, то никакой любви она к нему не испытывала, поскольку это был, если называть вещи своими именами, самый обыкновенный самодур.
Грубый и малообразованный.
В то время как сама Марина обладала тонкой художественной натурой, унаследованной от отца-историка и матери-пианистки.
Она была начитана, хорошо знала историю России и Европы и прекрасно играла на пианино и гитаре.
Все ее беды начались после того, как отца приписали к какой-то контрреволюционной организации и сослали на Север, где он вскоре умер от заражения крови.
Мать выгнали с работы, и она, промучавшись несколько лет на случайные заработки, утонула в Финском заливе. И Марина сильно подозревала, что она свела счеты со ставшей для нее невыносимой жизнью.
А когда Марина как-то спросила ее, почему она, еще молодая и красивая, не выходит больше замуж, мать посмотрела на нее так, что Марина никогда больше не заговаривала на эту тему.
Только потом, когда матери не стало, он поняла, что «гранатовые браслеты» бывают не только в литературе.
И в том, что она из тонкой и художественно очень одаренной натуры превратилась в расчетливую и далекую от романтики женщину, отчасти была виновата и та жизнь, в которой ей приходилось не жить, а выживать.
И когда она встретила Алексея, она не устояла.
Конечно, это был не простой уголовник.
Алексей Анненков был из дворян, о чем говорили его фамилия и кличка Граф.
Он был красив, прекрасно образован и крепок здоровьем. Оно, конечно, генетика, как утверждал академик от науки Лысенко, возможно, и была продажной девкой империализма, однако порода есть порода!
Алексей не шел ни в какое сравнение с всесильным чекистом, которого красило только его кресло, и очень скоро Марина по-настоящему увлеклась им.
Она познакомилась с ним на репетиции концерта, посвященного какой-то там годовщине большевистской победы.
Он прекрасно пел, а она очень хорошо играла на рояле.
Очень скоро они, что называется, спелись, и с того самого дня, когда Марина впервые отдалась ему, она использвала каждый удобный момент, чтобы видеться с ним.
Хотя это было не так просто. Николай не так часто уезжал в командировки, а постоянно вызывать Анненкова на хозяйственные работы по дому она не могла.
Увидев во второй раз кряду в своем доме красивого и умного мужчину, Николай даже не стал бы ничего выяснять. Но уже через неделю ее любовника просто-напрсото выловили бы из той самой Волги, в которой он обещал утопить свою законную жену.
И все-таки они виделись. Чаще всего в том самом театре, где их свела лагерная судьба.
На счастье Марины, подоготовленный ею и Анненковым концерт настолько понравился высоким гостям из Москвы, что начальник Управления генерал Кетов приказал и впредь готовить не только концерты, но и спетакли.
Эти спектакли на самом деле нравились, и очень скоро импровизированный тетар стал разъезжать по близлежащим городам. И как поговаривали, осенью они должны были выступать в Москве.
Весь вопрос заключался для Марины только в том, дотянет ли она до осени.
И все дело было в этой свалившейся ей как снег на голову сестре начальника производственного отдела, приехавшей погостить к брату.
В чем-в чем, а в этом Марина не ошибалась. Она видела сегодня, как Николай смотрел на этй самую Тамару и как он танцевал с ней.
Это ведь все только делали вид, что не замечают того, как он тесно прижимал ее к себе и как туманился его взгляд.
Она видела.
Конечно, Тамара чисто по-женски уступала ей, но то, что она была очень хороша, Марина не могла не понимать.
И теперь она даже не сомневаалсь в том, что привыкший к вседозволенности и не знавший отказа Николай не отступится от Тамары.
Не обманывалась она и насчет его срочной командировки в Ростов.
Марина хорошо знала, что не будет никакого Ростова и Николай уедет с этой Тамарой на один из островов, где у их управления были специальные дома отдыха.
Хорошо, если это только минутное увлечение.
А если нет?
И если ей завтра предложат отбыть на историческую родину, как это предложили ее прдшественнице?
Что тогда?
А вот тогда она потеряет многое. И что самое главное, она уедет из Астрахани такой же бедной, какой и приехала в нее.
Да, красота, конечно, страшная сила, но еще большей силой были деньги. Особенно среди той нищеты, какую представляла собою страна в 1940 году.
Когда четыре года назад была отменена карточная система, многие тогда надеялись на лучшее. Но стало намного хуже, продуктов не хватало, и огромная страна откровенно голодала.
Специальности у Марины не было, а работа на фабрике или заводе не могла ей присниться даже в самом страшном сне.
Но и просто так сдаваться на милость победителя Марина не собиралась.
И надо отдать ей должное, она была не только красивая и безнравственная, но и решительная, и в борьбе за свое благополучие она была готова на все.
Ладно, наконец, решила она, вставая из-за стола, завтра будет день, будет и пища.
Как ни несло от громко храпевшего Николая перегаром, Марина, преодолев отвращение, легла все же с ним.
Но, как выяснилось утром, зря. Николай даже не подумал прикоснуться к ней.
И потому как он торопился, холодно поцеловал ее и буркнул: «Буду через три дня», Марина поняла, что ее дела совсем плохи.
И, уж конечно, она совсем не удивилась тому, что Тамара срочно поехала «погостить» к каким-то там так удивительно вовремя появившимся родственникам.
Справедливости ради, раздумывала она над тем, что ей делать, недолго.
Ровно в четыре часа вечера Марина отправилась в театр, где проходила репетиция «На дне», в котором она играла Варвару, а Анненков Пепла.
Что там говорить, Марина умела владеть собой, и даже Арсений не смог догадаться того, что творилось в ее душе.
Когда репетиция была закончена и они на какое-то время сотались одни, Арсений по привыке попытался обнять ее.
К его удивлению, она выскользнула из его рук.
— Надо поговорить, — сказала она и быстро и четко и четко изложила план, который должен был спасти ее.
Несколько удивленный услышаным Алексей молчал.
— Что скажешь? — спросила Марина.
— Сейчас ничего, — после небольшой паузы произнес Анненков. — Сама понимаешь, что один я такое дело не подниму…
— Хорошо! — кивнула Марина. — Иди и помни, что у нас всего три дня…
Вечером в столовой Анненков, проходя мимо Василия Хромова, негромко сказал:
— Есть дело!
Василий кивнул.
— Приходи после отбоя…
Конечно, обращаясь к Хрому, который был одним из самых авторитетных воров зоны, где отбывал свой срок Аннеков, Арсений сильно рисковал.
Да, он сидел за мошенничество, и статья у него была довольно престижная, но все же он не шел ни в какое сравнение с самим Хромом и его урками.
Что там говорить, народ у него подобрался отчаянный и способный на все. И при особом желании они могли без особого риска его просто кинуть.
Но другого выхода у него не было.
Один он был неспособен провернуть предложенное ему Мариной дело.
Другое дело, что Хром, насколько за два года пребывания на зоне мог убедиться Аннеков, был не только авторитетный, но и довольно справедливый вор.
Из «правильных», как называли таких в уголовной среде.
Он был из Москвы и относился к своему земляку, если и не с уважением, то с явной симпатией.
— Что у тебя? — с улыбкой спросил он, когда минут через двадцать после отбоя, когда измученные непосильным трудом зеки спали без задних ног, Анненков пришел к нему в угол.
Но уже очень скоро улыбка сбежала с его лица, и он с все возрастающим вниманием слушал Алексея.
И чем больше тот говорил, тем больше убеждался в том, что заинтересовал Хрома.
— Что скажешь? — спросил Анненков, закончив свое повествование.
— Скажу, что интересно! — усмехнулся Хромов.
— И только?
— Нет, не только, — покачал головой тот. — Все, Граф, иди спать, завтра договорим!
— Только учти, — произнес Анненков, — через неделю я освобождаюсь…
— Учту!
Анненков кивнул и отправился на свои нары. Потому как загорелись глаза у Хрома, он не сомневался в том, что дело выгорит.
И оно, действительно, выгорело.
Все прошло как по маслу, а еще через семь дней, Анненков распрощался с Хромом и вышел на волю.
Вздохнув полной грудью, он зашагал по направлению к вокзалу, откуда через три часа уходил поезд на Москву.
Коля Цыган удивлялся сам себе.
Обычно, удовлетворив страсть, он моментально охладевал к своей партнерше.
А тут…
Он с каким-то неведомым ему до сих пор исступлением целовал ее ласковое тело с атласной кожей, от которого так призывно исходил едва заметный аромат неведомых ему тонких духов.
Вдоволь натешившись, он встал с кровати и накинул рубашку.
Потом подошел к хранившему остатки вчерашней роскоши столу, налил стакан водки и с наслаждением выпил.
Аппетитно похрустев квашеной капустой, он взглянул на свою подругу.
— Ты как?
— Давай! — улыбнулась та.
Цыган налил рюмку водки и отнес Нинон, как звали его маруху, на кровать.
Та с чувством выпила и блаженно закатила глаза.
— Хорошо!
Цыган провел рукой по гладкой груди Нинон и почувствовал, как его снова охватывает непреодолимое желание обладать этой женщиной.
Загорелась и Нинон. Она притянула к себе голову Цыгана и впилась в его губы жгучим поцелуем.
И в тот самый сладкий момент, когда они были уже готовы продолжить любовыне утехи, в дверь постучали.
Цыган недовольно выпрямился.
Этот адрес знали только самые близкие к нему люди и без особой нужды беспокоить его не стали бы.
Значит, случилось что-то неординарное. Стук повторился.
Он быстро оделся и, взяв на всякий случай в руку финку, пошел к двери.
— Кто? — негромко спросил он.
— Почтальон! — ответил мужской голос. — Привет из Астрахани принес!
Цыган открыл дверь и увидел незнакомого мужчину в элегантном сером костюме с кожаным портфелем в руках.
— Заходи!
Мужчина вошел в комнату и, увидев на кровати полураздетую женщину, вопросительно взглянул на Цыгана.
— Сейчас! — кивнул тот и подошел к кровати. — Погуляй, Нинон!
Давно привыкшая к конспиративной жизни своего приятеля, женщина не выразила ни малейшего неудовольствия и быстро оделась.
Когда она ушла, Цыган кивнул на стол.
— Как?
— Потом, — ответил мужчина, — сначала дело…
Цыган кивнул и сел на стул.
— Хром кланятся велел, — сказал мужчина.
— Спасибо!
— И прислал подарки, — продолжал мужчина.
Заметив вопросительный взгляд Цыгана, он открыл портфель и вывалил на стол кучу изделий из золота и толстые пачки денег.
— Это он там заработал? — насмешливо спросил Цыган, оценивающе рассматривая драгоценности.
— Можно сказать и так! — охотно согласился мужчина.
Он полез в карман, и Цыган против своей воли напрягся, так как много раз в своей жизни видел, как из этих карманов в подобных ситуациях доставали финки и пистолеты.
Мужчина понимающе улыбнулся и протянул Цыгану небольшой клочок бумаги.
Вор взял бумагу и равернул ее.
На ней рукой Хрома было написано: «Чисто. Хр.»
Цыган кивнул, взял спички и сжег записку.
— Как отзываешься? — с некоторым облегчением в голосе спросил он гостя.
— Граф…
Цыган усмехнулся.
— Громко!
— Как прозвали… — пожал плечами гость.
Цыган был опытным вором и прекрасно видел, что его гость не из блатных и прозвали его, судя по внешности, за приосхождение.
Но хорошо знавший и уважавший воровские законы лишних вопросов задавать не стал.
— Свою долю, — кивнул Алексей на стол, — я взял! Это, — отобрал он несколько изделий, — твое! Здесь, — отделил он от общей кучи часть драгоценностей — доля Хрома, все остальное на общак…
— Хорошо, — сказал Цыган и кивнул на стол. — Ну, что, теперь отметим знакомство?
— Вот теперь, — улыбнулся гость, — с удовольствием!
— Минуту!
Цыган выглянул в коридор и позвал курившую на кухне Нинон.
— Прибери! — коротко приказал он.
Нинон быстро убрала и накрыла на стол.
Цыган разлил водку.
— Давай, Граф, — поднял он свой стакан, — за тех, кто там!
— Давай! — чокнулся с ним Граф.
— Как там? — спросил Цыган, когда они выпили по второй.
— Нормально! — ответил Граф, цепляя на вилку соленый грибок. — Только жарко очень!
— Да, — рассмеялся Цыган, два раза отбывавший срок на севере, — места нам нашли подходящие! Или собачий холод, или адская жара!
Они проговорили еще почти час, и вобщем-то ни о чем.
Граф ни разу не заикнулся о подарках с юга, да и сам Цыган не интересовался их таинственным происхождением.
Хотя ему было интересно.
И в самом деле, за всю его блатную жизнь это была первая подобная посылка из тех самых мест, которые почему-то принято называть не столь отдаленными. Несмотря на то, что этим «неотдаленным» местам относилась Колыма.
Как правило, посылки шли в обратном порядке, не с зоны на волю, а с воли на зону.
Перед тем как расстаться, Цыган спросил:
— Ты сам по себе, или…
— По-всякому, — уклончиво ответил Граф.
— Если что, обращайся! — протянул руку Цыган.
— Обращусь! — крепко пожал ее гость.
Закрыв за ним дверь, Цыган подошел к столу, над которым склонилась восхищенная все увиденным на нем Нинон.
А посмотреть там на самом деле было на что.
Кольца, перстни, серьги, браслеты, кулоны, ожерелья, кресты, цепочки…
Словно капли росы горели в попадавших через окно солнечных лучах вставленные в красивую оправу бриллианты и драгоценные камни.
Цыган восхищенно покачал головой.
Даже он, воровавший всю свою сознательную жизнь, никогда не видел в одном месте такого богатства.
— Да, — протянул он, — тут лимона на полтора будет!
— Боже мой! — воскликнула Нинон, рассматривая небольшие серьги, в которых зеленым огнем блестели изумруды. — Какая прелесть!
— Нравятся? — усмехнулся Цыган.
— Еще как!
— Тогда возьми их себе! — неожиданно для себя вдруг проговорил Цыган.
Женщина изумленно взглянула на него. Она прекрасно разбиралсь в воровских понятиях и знала, что все это богатство принадлежит всем.
Говоря откровенно, Цыган был уже и сам не рад врвавшемуся у него «возьми их себе».
Но назад слово взять уже не мог. Ладно, Бог с ними с этими серьгами, в конце концов, он вычтет их из своей доли. Так что проблем с обществом у него не будет…
— Бери, бери! — ласково произнес он.
Дважды повторять подобное приглашение Нинон было не надо. Она быстро сняла свои старые серьги, надела новые и подошла к стоявшему на комоде зеркалу.
— Вот это да! — восхищенно воскликнула она, едва взглянув на себя.
— Да, — снова улыбнулся он, любуясь серьгами, которые удивительным образом шли Нинон, — красиво!
— Ну что, — весело спросил он, когда Нинон, вдоволь налюбовавшись подарком, уселась за стол, — обмоем!
— Конечно!
Минут через десять, Нинон все-таки сняла серьги, как всегда снимала их перед занятием любовью.
А прилично поддатый Цыган, снова и снова ненасытно целуя Нинон, на целых вда часа забыл и о Хроме, и о Графе, и о привезенном им подарке…
Забыл о Цыгане и Алексей, которого ждало куда более приятное свидание.
Через час он был на Казанском вокзале, куда в два часа дня должен был прибыть поезд из Астрахани.
У входа в вокзал он купил букет цветов и направился на перрон.
Несмотря на февральский мороз, на перроне было полно встречающих.
До прихода поезда было еще полчаса, и Анненков отправился в буфет.
Впрочем, это он так только назывался «буфет».
Жидкий чай, какое-то подобие кофе и леденцы, — вот и все, чем мог похвастаться полный буфетчик, с тоской наблюдавший за входящими в вокзал.
Ничего удивительного в этом убожестве не было.
В 1940 году, в СССР разразился очередной продовольственный и товарный кризис, и многотысячные очереди стали обыденным явлением по всей стране.
Именно тогда в лексикон советских людей прочно вошло слово «блат», который, если верить появившейся в то время пословице, «был сильнее Совнаркома».
Анненков поморщился, вспомнив, сколько ему пришлось заплатить за билет до Москвы для Марины. И ему еще повезло, посольку достать железнодорожный билет в Москву в те времена без специальных документов было практически невозможно.
Естественно, для тех, у кого не было денег. Ну а для тех, у кого они имелись, никаких проблем ни с билетами, ни с продовольствием не возникало.
Ну а коль так, то при желании всегда можно было найти организацию, а в ней человека, готового за определенную мзду помочь с документом, открывающим дорогу в столицу Родины.
Именно такой умелец и помог с билетом для Марины. А все дело было в том, что вкусивший новой любви Дугин даже не стал ничего объяснять Марине.
Все еще пребывая в «командировке», он просто передал ей приказ убираться на все четыре стороны. И Марине, считал Алексей, повезло.
Да и кто мог поручиться за то, что он, под горячую руку, не спустил бы всех собак на нее?
Анненков подошел к стойке, и дородный бефетчик только развел руками, как бы говоря:
— Ничего не поделаешь! Вот такой у нас социализм!
Анненков понимающе усмехнулся.
Каждый день газеты сообщали о колоссальных урожаях и несметном количестве товаров на складах, а прилавки в магазинах сияли пустотой.
И даже на рынках молоко продавали сейчас не крынками или бутылками, а стаканчиками, муку — блюдцами, а картошку — поштучно.
Понятно, что в этих условиях расцветала дикая спекуляция и не менее жуткий произвол милиционеров, которым приходилсь сдерживать многотысячные очереди.
Делалось это очень просто.
Милиция выстраивала очереди за квартал от магазина, а потом отбирала 10 человек и вела «счастливцев» под конвоем к магазину.
Надо ли говорить, что за определенное вознаграждание в число «счастливцев» попадали не всегда те, кто мужественно ждал своей очереди.
Анненков вышел на перрон, где уже отпыхтел парами подошедший поезд.
Марина ехала в пятом вагоне, и когда Анненков подошел к дверям, она уже стояла на перроне.
И, конечно, Анненков не мог не заметить, как она выделялась среди огромной толпы, заполнившей перрон. Фигурой, волосами, лицом и манерой держать себя.
Да, подумал он, эта женщина могла украсить любое собрание.
Заметив Алексея, Марина улыбнулась и пошла ему навстречу.
— Ну, здравствуй! — радостно улыбнулась она и, обняв его, крепко поцеловала в губы.
— Рад тебя видеть! — искренне ответил Алексей, которому все больше нравилась эта женщина.
И ничего предосудительного в этом не было.
Он был молод, силен и ценил женскую красоту. А Марина понимала в любви толк.
Алексей взял у нее саквояж, и они пошли к выходу с перрона.
Анненков жил в Сокольниках в отдельной квартире.
Едва они окзались наедине, Марина обняла его и покрыла страстными поцелуями.
Алексей почувствовал, как его накрывает огромная теплая волна, которая бросила их на кровать, и он с какой-то поразившей его самого одержимостью овладел Мариной.
— Ну вот, — улыбнулся он, когда Марина вернулась из ванной, — ты и испортила мне торжественную встречу!
— Что ты имеешь в виду? — вопросительно взглянула на нео женщина.
— Праздничный ужин и хорошее вино!
— Так еще не поздно, — усмехнулась Марина, — особенно если учесть, что в поезде я почти ничего не ела…
Анненков быстро оделся и вышел на кухню, где у него были приготовлены купленные по баснословной цене у официанта местного ресторана продукты.
Через пять минут стол был накрыт.
Алексей разлил вино по бокалам.
Марина подняла свой бокал и взглянула на Алексея каким-то странным взглядом. Обычно в нем сквозил интерес, чаще желание, но сейчас было нечто такое, что открылось только Марине, и чего не мог понимать Алексей.
Но самым удивительным было как раз то, что так оно и было.
А все дело было в том, что Марина впервые по-настоящему полюбила и смотрела на открывшийся ей совершенно по-новому мир совсем другими глазами.
И в этом новом мире не было уже ни расчета, ни желания устроиться, ни стремления к выгоде.
Более того, та жизнь, которой она жила до этого, со всеми этими дугинами и им подобными, показалась ей мелкой и ничтожной.
И она отдала бы сейчас все принадлежавшие ей побрякушки за то, чтобы навсегда остаться с Алексеем, в котором она интуитивно чувствовала совершенно другую, высшую породу.
Ее совершенно не интересовало, как он дошел до жизни такой, посокольку она хорошо знала, что означает в Советском Союзе иметь статус «бывшего».
Но она точно так же знала и то, что Алексей не способен ни на подлость, ни на предательство, чем бы он не занимался.
— Я хочу выпить, — без всякой патетики произнесла Марина, — за еще живущих на нашей земле настоящих мужчин! За тебя!
— Спасибо! — чокнулся с ней Анненков.
Он залпом выпил водку и почувствовал, как ледяная жидкость, проскользнув вниз, обожгла пищевод и тут же превратилась в приятное тепло.
Он закусил мясистым помидором и принялся за роскошный холодец, обильно поливая его душистым хреном. Женщина смотрела на него.
— Так нельзя, Марина, — улыбнулся Арсений, — кладя себе очередной кусок холодца. — Надо закусывать!
— Не хочу, — покачала головой девушка.
— Почему? — взглянул на нее Алексей.
— Перенервничала, — честно ответила Марина. — Всю дорогу мне казалось, что вот откроется дверь войдет Дугин со своими костоломами…
— Все может быть, Марина, — ответил Аринин, — но что сделано, то сделано, и не надо портить такой чудесный день грустными размышлениями!
Марина кивнула.
Ничего другого она и не ожидала. Этот сильный и уверенный в себе мужчина не станет ныть и жаловаться, даже если ему, как будет совсем плохо.
— Ты прав, Леша, — наполнила она рюмки, — гулять, так гулять!
После второй рюмки Марина обрела аппетит и с удовольствием ела приготовленные Анненковым салаты и мясо.
И все же грусть не покидала ее.
Конечно, Алексей прекрасно понимал состояние женщины и не сыпал соли на рану.
— Леша, — проговорила вдруг Марина таким проникновенным тоном, что Анненков внимательно взглянул на нее, — завтра мы с тобой расстанемся и, наверное, навсегда…
Она с трудом сдержала слезу и, сглотнув ставший в горле ком, продолжала:
— Но я хочу, чтобы ты знал, что я совсем не такая, как ты думаешь…
Аринин хотел что-то сказать, но Марина жестом остановила его.
— Я, — продолжала она, — не буду тебя обманывать и рассказывать красивые сказки о своей жизни с тем же Дугиным. Да, меня, наверное, можно презирать, поскольку никакой любви к этому кабану у меня не было, а был только расчет. Но после встречи с тобой во мне что-то перевернулось, и я поняла, что нельзя никогда продавать себя и дарить хотя бы один поцелуй без любви…
— Нет на свете ничего лучшего, — воспользовался паузой Алексей, — чем поцелуй. Самое сладкое и тайное, дрожью двух миров исполненное — есть поцелуй. Губы касаются друг друга, прижимаются друг к другу и целуются, целуются, и я счастлив, когда целую. Я чувствую радость дыхания и понимаю, что такое есть жизнь, вижу Небо и Землю, слышу все свое тело и нежное тело другое. Целую ее, кого люблю, а все тело становится певучим и слышащим. Слепнут глаза, а видят ярче. Гаснут мысли, а все мыслью становится…
— Что это? — изумленно спросила Марина.
— Замечательный поэт серебряного века Константин Бальмонт, — улыбнулся Анненков. — Когда-то эти стихи в прозе мне настолько понравилась, что я выучил их наизусть.
— Здорово! А ты еще что-нибудь помнишь?
— Да…
— Почитай!
— Тайна любви больше, — снова заговорил Алексей, — чем тайна смерти, а жизнь и смерть становятся равными для того, кто любит. В том сила и ужас Любви. Она ослепляет глаза и меняет души так, что драгоценные предметы становятся ничем, а ничто становится безбрежным царством. Она меняет и людей, которые становятся богами и зверьми и входят в мир нечеловеческий! И в нем души бьются, безумствуют, светятся, горят, плачут, и в первый раз живут, и в первый раз видят, видят все, влюбляясь в тела, как некогда Ангелы влюблялись в дочерей Земли. Нам холодно, мы цепенеем и тонем в зеркальных глубинах. Но мы любим, мы любим, и ради Любви совершим геройство, и ради Любви совершим преступление, ради одной минуты Любви создадим жизнь и растопчем жизнь. В этом Любовь. Любовь ужасна, беспощадна, она чудовищна. Любовь нежна, Любовь воздушна, Любовь неизреченна и необъяснима, и что бы ни говорить о Любви, ее не замкнешь в слова, как не расскажешь музыку и не нарисуешь солнце. Но только одно верно: тайна Любви больше, чем тайна смерти, потому что сердце захочет жить и умереть ради Любви, но не захочет жить без Любви…
Когда Алексей замолчал, Марина долго сидела, не в силах ничего говорить.
Затем поднялась из-за стола и, одарив Аринина одним из тех проникновенных взглядов, от которого сразу загорается кровь, направилась к кровати.
Алексей отнес на кухню пустую бутылку вина и задержался там ровно настолько, столько в его понимании было необходимо Марине для того, чтобы подготовиться к пиршеству плоти. И когда он появился в спальне, Марина уже лежала в широкой кровати, покрытая прозрачным покрывалом.
И в какой уже раз его восхищенному взору представилось одно из самых совершенных женских тел, какие он когда-либо видел.
В следующее мгновение он мягко лег на Марину и впился в ее полураскрытые губы страстным поцелуем.
Марина застонала и ласково провела по его спине руками, снизу вверх, надавливая на какие-то только ей одной известные точки.
Потом откинула покрывало и, высоко подняв ноги, широко развела их в стороны. И измученный давно сжигавшим его желанием, Алексей, ощущая во всем теле неизъяснимое блаженство, с какой-то изумившей его самого нежной яростью вошел в нее.
Марина застонала еще сильнее и, извиваясь всем телом, принялась покрывать его губы, глаза и шею жгучими поцелуями.
Затем она ласковыми движениями принялась массировать ему низ живота. И он не успел даже ни о чем попросить Марину, как та уселась на него.
Глядя на ее мелко дрожащие груди, Алексей даже застонал от охватившего его сладостного восторга, чего с ним давно уже не бывало.
На этот раз они не спешили и шли к тому самому сладкому моменту, ради которого и затевались все эти любовные игры около часа.
И когда этот воистину сладкий миг был уже совсем близок, последовал яростный спрут и сменившее его полнейшее расслабление.
Минут десять они пролежали, не двигаясь и не говоря ни слова, все еще находясь под впечатлением только что полученного удовольствия.
Но как не был удовлетворен только что испытанной близостью Аринин, при виде совершенных форм Марины и так соблазнительно покачивающихся ее бедер, когда она, совершенно обнаженная направилась в ванну, его снова с ног до головы окатила теплая волна желания…
Утром Анненков достал из шкафа коробку и открыл ее.
В коробке лежало золото, деньги, новый паспорт для Марины и билет до Ленинграда, откуда Марина была родом.
Она слишком хорошо знала мстительный характер своего коварного сожителя и не сомневалась, что он попытается найти ее.
Марина слишком хорошо знала, как Николай выбивал признания из невиновных, которые после его бесед с ним превращались в японских шпионов и троцкистов.
Да, у него против нее, кроме подозрений, не было, но начни он ее пытать, она рассказала бы все. Потому и попросила, вручив Алексею свою фотографию, сделать ей новый паспорт.
Более того, сейчас она уже сожалела о содеяном, поскольку даже жизнь под чужим именем не обещала ей желанного спокойствия.
Но что сделано, то сделано. Слишком уж она была обижена на Дугина, вытершего об нее ноги.
— Золото сразу не продавай, — сказал Арсений, когда Марина спрятала коробку в свой саквояж. — Оно может быть в розыске…
— Ладно, — ответила Марина и взглянула Алексею в глаза.
Прекрасно понимая, что от него хочет услышать женщина, тот мягко сказал:
— Я бы оставил тебя у себя, но не время! Кто знает, как пойдут дела и если нас возьмут с тобой у меня на квартире, то в следующий раз в Астрахань ты поедешь за казенный счет. О себе, — невесело усмехнулся он, — я уже не говорю…
Марина понимающе покачала головой.
Своим женским чутьем она чувствовала, что Алексей не лжет и прекрасно понимала, что им надо на время расстаться в интересах их же собственной безопасности.
В эту миунту она была готова отдать все это проклятое золото и все деньги, только бы не уезжать.
Но, увы, это было невозможно, поскольку на самом деле никто не знал, что предпримет Дугин…
А в этот самый момент Николай Алексеевич Дугин громко матерился около своего пустого сейфа, который он прятал в сарае.
Сейф был вскрыт, и все его содержимое исчезло в неизвестном направлении.
А хранилось в нем предостаточно.
Помимо своих прямых обязанностей, Николай Алексеевич занимался и другой, куда более прибыльной деятельностью. Правда, в отличие от первой — подпольной.
Все дело было в том, что вместе с начальником производственного отдела он занимался спекуляцией черной икры, которая потом контрабандой шла в Иран.
Схема была проста, как божий день.
С каждой добытой зеками тонны икры в документах фиксировалось только девятьсот, а остальные сто Дугин с подельником продавал.
Этого хватало за глаза. Экспорт чёрной икры был важным источником получения валюты для индустриализации. Поэтому десятилетие перед Второй мировой войной стало одним из пиков осетрового и икорного промысла.
Только в 1939 году из СССР экспортировали 789 тонн чёрной икры на огромную сумму в 15 миллионов долларов.
Перекупщики расплачивались с ними рублями, доллары в Советском Союзе Дугину были не нужны.
Но он охотно брал и изделия из золота, и драгоценные камни, и старинное серебро.
И вот теперь его, всемогущего заместителя начальника оперативно-чекистского отдела Управления лагерей по Астраханской области, обнесли как последнего фраера!
Да еще где! В его же собственной вотчине!
А он даже не знал, на кого ему думать.
Марина?
Конечно, все может быть, но она никогда не видела этого самого сейфа, который он хранил в погребе.
Да и не знала она ни о какой икре.
Зеки?
Эти могли, если, конечно, знали.
Подельники?
А что?
О его доходах знали в Управлении два человека и вполне могли ограбить его.
Но самым печальным было то, что он не мог дать делу официальный ход. Проще было самому явиться в прокуратуру и заявить на себя.
Что оставалось?
Закусить губы и материться! И, конечно же, воровать!
На том до глубины души оскорбленный и униженный чекист и остановился.
И все же он ошибался.
Знала Марина о пещере Лейхтвейса, ох, как знала. И тому, что в ней хранилось, мог позавидовать и сам знаменитый разбойник Генрих Лейхтвейс, который хранил в своем убежище награбленные сокровища.
О тайнике она узнала случайно, в тот самый день, когда Николай получал от начальника производственного отдела очередную долю за икру, а затем пошел прятать ее в сарай.
Дальше все было делом техники.
Она рассказала о тайнике Алексею, тот Хрому, который достал воровские инструменты, а Анненков вскрыл сейф.
Другое дело, что Марина затеяла всю эту эпопею только с одним желанием: отомстить!
Ни о каком обогащении она не думала.
Да и теперь, когда все было сделано и это золото легло между нею и Алексеем, она многое бы отдала за то, чтобы исправить положение.
Но было уже поздно. Во всяком случае, пока…
Как и было обусловлено, половину добычи Алексей отдал Хрому, а остальное поделил с Мариной.
А еще через неделю Дугин получил новый удар.
Совершенно неожиданно для него, ему было приказано сдать дела и прибыть в Москву. После чего след его затерялся…
Поезд из Москвы пришел в Ростов ровно в назначенное время.
Сотни измученных дорогой пассажиров с радостным шумом высыпали на перрон.
Стоял тоскливый февральский вечер.
Погода в этом году не баловала даже этот южный город, было прохладно, и вперемешку со льдом моросил мелкий нудный дождик.
Прячась от дождя, люди раскрывали зонтитки, а те, у кого их не было, торопливо поднимали воротники плащей и пальто.
Все спешили как можно скорее покинуть залитый водой негостеприимный перрон и быстрее добраться туда, где их ждал горячий чай и теплый прием.
Сложно сказать, ждал ли чай и прием невысокого мужчину с черным сильно потертым кожаным портфелем в руках, но, судя по его быстрому шагу, он спешил.
А вот затем случилось нечто странное. Выйдя на привокзальную площадь, мужчина не пошел ни на остановку автобуса, ни к частникам, которые наперебой предлагали свои недешевые в этот ночной час услуги приехавшим.
Он быстро свернул в темный переулок и долго простоял у какого-то плуразрушенного барака, наблюдая за площадью.
Создавалось впечатление, что он, то ли следил за кем-то, то ли кого-то ждал.
Но как бы там ни было, минут через тридцать, когда на площади не осталось ни одного пассажира, ни машины, он пятнадцать, мужчина еще раз внимательно осмотрелся и быстро зашагал в темноту только в одном ему известном направлении.
Направление это проходило по начинавшейся от вокзала Красноармейской улице.
В конце улицы начинался небольшой сквер.
Мужчина с портфелем несколько раз оглянулся и вошел в мрачную и залитую водой аллею, сквозь уже полуголые ветки многочисленных деревьев едва пробивался тусклый лунный свет.
Мужчина прошел всего метров пятьдесят, когда из-за одного из деревьев к нему метнулась черная тень и нанесла ему удар тускло блеснувшим в неверном свете луны ножом.
Даже не охнув, мужчина споткнулся и упал на грудь.
Тень выхватила из его рук портфель, и в следующее мгновенье к нему присоеденилась еще одна такая же темная тень.
Ею оказался молодой парень лет тридцати в каком-то подобии бушлата.
— Давай! — хрипло произнес он своему подельнику, плотному нозкорослому мужчине лет сорока пяти с кривым шрамом на левой щеке.
— Сейчас! — кивнул тот.
Парень со шрамом открыл портфель и запустил в него руку. Когда он вытащил ее из портфеля, в ней в неверном свете луны тускло блестнули золытые ювелирные изделия.
— Порядок! — усмехнулся он. — Теперь Зяма раскошелится!
— Что с ним? — кивнул парень на неподвижно лежавшего на земле мужчину. — Добить?
— Зачем? — усмехнулся тот. — После моего удара не добивают!
Парень наклонился ниже и увидел огромную лужу черной крови, которая обильно текла из раны в спине.
— Ну, и силен ты, Баркас! — в неподдельном восхищении покачал он головой.
— Ладно, Козырь, — отмахнулся тот, кого назвали Баркасом, — потом хвалиться будем! Давай с ним кончать!
Однако вместо того, чтобы поднять бесжизненное тело, бандиты поволкли его по земле, оставляя за ним широкий кровавый след.
Создавалось такое впечатление, словно они специально хотели оставить этот след.
Дотащив тело к начинавшемуся метрах в тридцати от аллеи большому и глубокому пруду, они взяли его за руки и за ноги и, несколько раз тяжело качнув, бросили в воду.
Через несколько секунд человек, совсем еще недавно мечтавший о горячем чае, лежал на трехметровой глубине, и только какая-то полусонная рыба отметила его появление в пруду тем, что несколько раз ткнула его мягкими губами в лицо.
— Перо! — взглянул на Баркаса Козырь.
Тот достал из кармана окровавленную финку и бросил ее недалеко от берега. Потом снял перчатки и сунул их в карман.
— Ну что, — спросил он, — теперь можно и водки выпить!
— Подожди! — взглянул тот на часы. — Через два часа сядем в поезд и будем пить до самой Одессы!
Но выпить бандитам в ту так удачно начавшуюся для них ночь, им так и не пришлось.
Не успели они пройти и сорока метров, как сзади раздался негромкий, но очень властный голос:
— Стоять!
Больше удивленные, нежели испуганные, бандиты быстро повернулись на голос и увидели рослого мужчину в широкополой шляпе с пистолетом в руке.
— Ты кто такой? — прохрипел Баркас.
— Сейчас представлюсь! — насмешливо ответил мужчина, внимательно смотревший на подельников.
Следил он за ними не зря, и в тот самый момент, когда Козырь попытался ударить его спрятанным в рукаве ножом, он ушел в сторону и, сделав шаг навстречу, молниеносным движением ударил его рукой по основанию шеи.
Козырь дернулся, на какое-то мгновенье застыл и тяжело упал на мокрую землю.
— Поставь портфель на землю и отдоди на десять метров! — приказал мужчина готовому кинуться на него Баркасу. — И не советую шутить, положу на месте!
Баркас нехотя бросил портфель и отступил на указанное ему расстояние.
Он повидал виды и прекрасно понимал, что так легко уложившему Козыря мужчине бессмысленно грозить теми страшными карами, которые обрушит на него некоронованнывй король уголовного мира Ростова Миша Черкасский.
В это мгновение луна вышла из-за туч, и Баркас смог рассмотреть лицо нападавшего.
Он не был физиономистом, но сразу же понял, что их противник не из блатных.
Холеное породистое лицо и холодный взгляд серо-голубых глаз.
Баркас по опыту знал, что бояться надо именно такого, ничего не выражавшего взгляда. Тех, кто кричал, брызгал слюной и грозил, он ни когда не боялся.
Поскольку хорошо знал, что и крики, и слюна, и угрозы есть признак слабости и неуверенности.
А вот таких, как этот напавший на них человек, он опасался всегда.
И уважал. Как уважает один хищный звень другого.
К тому же в глубине души он понимал, что ничего экстраординарного не произшло, и один бандит ограбил других.
Но и просто так смолчать он не мог.
— Маза за тобой, — произнес он, — но знай, что за это рыжье, — кивнул он на портфель, — придется ответить…
— Спасибо, что предупредил, — усмехнулся мужчина.
Он поднял портфель и сделал два шага по направлению к Баркасу.
Когда он оказался совсем рядом, Баркас поувствовал запах дорогого одеколона.
Он не видел, как мужчина взмахнул рукой и даже не почувствовал, как вместе с этим взмахом на него навалилась огромная и очень тяжелая плита.
Алексей Анненков взглянул на распростертого у его ног человека и пожал плечами.
— Извини, Баркас, ничего личного…
Он быстро обыскал убитого и обнаружил в кармане два билета на поезд до Одессы.
Затем в тусклом свете луны он быстро нашел брошенный Баркасом нож и аккуратно завернул его в носовой платок.
Для него уже было совершенно ясно, что в этом ночном саду разыгрался один из актов поставленного пока неизвестным ему режиссером кровавого спектакля под названием «Сокровища Дугина».
Иначе вряд ли бы бандиты прятали тело так, чтобы его как можно быстрее нашли и не бросали бы нож, которым было совершенно убийство…
Только через неделю Анненков пришел по тому самому адресу, по которому так и не добрался курьер Цыгана.
А все дело было в том, что они решили продать часть причитающейся «общаку» доли.
В Москве сбывать краденное было опасно, и, по совету Цыгана, имевшего хорошие связи со скупщиком золота в Ростове, было решено отвезти золото туда.
В поездку отправились вдвоем: сам Анненков и один из приближенных к Цыгану людей — Михаил Кутергин — в кругу блатных известный как Сват.
Но когда они вошли в тот злополучный парк, внимание Алексея отвлек какой-то одинокий мужчина, все время смотревший в их сторону.
Алексей задержался и, убедившись, что это какой-то пьняый, поспешил к ушедшему вперед Свату.
Но когда он догнал его, тот был уже убит, и Алексею не оставалось ничего другого, как только рассчитаться с обидчиками.
Коненчо, он прекрасно понимал, откуда дул ветер, но догадываться было мало, надо было еще и доказать.
Филипп Васильевич Симаков, как звали золотого дел мастера, был весьма уважемым в Ростове ювелиром. Но о второй и тайной стороне ег деятельности знали немногие. А все дело было в том, что он давно уже являлся крупным скупщиком золота и драгоценных камней.
Завидев появившегося в салоне Анненкова, он сразу же понял, с кем имеет дело. И он даже не сомневался, что бывший офицер, как он окрестил Алексея, пришел продать что-нибудь из старых запасов.
Если он чему и удивился, так это только тому, что этот человек так долго тянул с продажей.
Как правило, все бывшие избавились от только отягочщавшего их участь в Советской России золотых и серебряных оков капитализма и камней еще в гражданскую войну.
— Что желаете? — широко улыбнулся он, давая понять, что хорошо знает, с кем имеет дело.
— Я желаю, — ответил Анненков, — предложить вам монету…
Все оживление сбежало с лица Симакова, и он с некоторым разочарованием развел руками.
— Тогда вы не по адресу! Я монетами не интересуюсь!
— А вы все-таки посмотрите! — попросил Анненков. — Может быть, кого-нибудь и посоветуете! Вещь стоящая!
— Ну ладно, — надевая очки, согласился ювелир. — Давайте!
Едва он посмотрел на монету, как улыбка сбежала с его лица.
Это был условный знак от самого Хрома, с которым он был связан уже много лет и который сейчас отбывал срок.
— Ну, что же, — совсем другим тоном произнес он, возвращая монету Анненокву, — это другое дело!
Он подошел к двери магазина и повесил на нее табличку «Обед», потом закрыл дверь на ключ и пригласил Алексея в свой кабинет.
Алексей с интересом осмотрел его убранство.
Здесь было все: золото, иконы, изделяи из серебра. Но куда больше его поразили висевшие на стенах кабинета картины.
— Подлинники, конечно! — улыбнулся Симаков, заметив вопросительный взгляд гостя. — Репин, Айвазвоский, Врубель и Серов. Да, сейчас они ни кому не нужны, а вы представляете, сколько они будут стоять лет так через сорок?
— У меня, — улыбнулся Анненков, — несколько иные представления о ценности картин.
— Я понимаю, — кивнул Симаков, — искусство бесценно и все такое! Ладно, оставим это! Вы, насколько я понимаю, пришли не для того, чтобы любоваться Серовым и поговорить об Айвазовском?
— Вы правильно понимаете, Филипп Васильевич, — улбынулся Анненков и, открыв саквояж, выложил на стол несколько длинных ящичков.
Симаков открыл первый ящик и достал лежавшее в нем ожерелье, заигравшее в попадавших через оконо лучах солнца каким-то волшебным светом.
Такой же свет Анненков заметил и в глазах самого Симакова, не признесшего ни единого слова. Однако по его загоревшемуся взгляду и было видно, насколько его поразили принесенные вещи.
Осмотрев последнюю, он бережно уложил ее в ящичек, и взглянул на Анненкова.
— Так как, Филипп Васильевич? — улыбнулся тот. — Искусство бесценно?
— О, да! — закивал тот головой. — Бесценно!
— А если все-таки оценить? — продолжал улыбаться Алексей.
— Оценить можно, — ответил Симаков, — только для этого мне понадобиться время…
— Тогда до завтра?
— Приходите в это же время…
Закрыв за посетителем дверь, на которой теперь красовалась табличка «Учет», Симаков поспешил в кабинет и высыпал содержимое первого ящика на стол.
Потом достал лупу и необходимые для исследования приборы.
Закончил он свое исследование поздно вечером, забыв и об обеде и об ужине.
Отложив последний браслет в стиле рококко, он встал из-за стола и потянулся.
Что там говорить, утомила работа!
Ювелир достал из буфета работы восемнадцатого века бутылку коньяка и налил серебряную рюмку, из которой когда-то вкушал горячительные напитки сам князь Потемкин.
Пригубив коньяк, он не выдержал и снова взял в руки старинное ожерелье с игравшими на нем темной кровью рубинами.
Он даже не сомневался, что все это богатство надо брать.
Было только одно «но». У него не было столько наличных денег.
По давно заведенным правилам он платил треть от стоимости ворованного золота и камней.
И это был первый случай за всю его богатую практику, когда он мог расплатиться сразу.
Впрочем, подобные мелочи не пугали его.
У него было достаточно состоятельных приятелей, и, рассчитывая на приобретенные им сокровища, он мог себе позволить брать взаймы под большие проценты.
Ровно в половине второго Анненков пришел в магазин. Симаков был один.
Проводив госят в кабинет, он сразу же перешел к делу.
— Я готов приобрести все… — сказал он, назвав весьма крупную сумму.
— Я согласен, — ответил Анненков.
— В таком случае…
Симаков достал из-под стола небольшой саквояж и поставил его на стол.
— Считать будете?
Алексей открыл саквояж, доверху набитый денежными купюрами и взглянул на ювелира.
— Зачем? — усмехнулся Алкесей.
Он закрыл саквояж и спросил:
— А скажите мне, Филипп Васильевич, говорит ли вам о чем-нибудь имя Зямы из Одессы?
При этом имени Симаков внимательно посмотрел на Анненкова.
Он ожидал услышать все что угодно, но не имя своего заклятого врага.
За годы совместного сотрудничества он подставил его дажды и оба раза умудрился выдти сухим из воды.
— Это Зиновий Зингер, — ответил Симаков.
— А поподробнее? — улыбнулся Анненков.
— Это человек насколько жадный, насколько и подлый, — ответил ювелир. — В наших кругах с ним давно уже никто не имеет дела. Говоря откровенно, от него давно бы избавились, если бы за ним не стоял один из королей криминального мира Одессы Миша Привоз. Если хотите мой совет, то дел я вам с ним иметь не советую…
Конечно, Симакову очень хотелось узнать, зачем Зяма понадобился столичному гостю, но спрашивать не стал. Хорошо знал: себе дороже.
— Ну что же, — протянул руку Алексей, — спасибо вам и разрешите откланяться!
Симаков разрешил и проводил симпатичного ему гостя до дверей салона.
— Всегда к вашим услугам! — сказал он прощанье.
Алексей улбынулся.
В чем-в чем, а в этом он не сомневался. Он кивнул и быстро зашагал в сторону вокзала.
Прав, ох как прав был Филипп Васильевич Симаков, назвав Зяму Зингера подлым и жадным.
Таковым он был всегда, и именно Зингер был одним из главарей действовавшего в 1926 году в Одессе мощного подпольного синдиката, который изготавливал так называемое дутое золото.
В подпольных цехах классные специалисты делали из серебра и меди фальшивые ювелирные изделия на сотни тысяч золотых червонцев и килограммами сбывали в городе.
Дутое золото, которое визуально невозможно было отличить от настоящего, можно было приобрести в Одессе повсюду.
Ведь махинаторы ставили на свои изделия настоящие пробирные клейма высокой пробы.
Более того, они умудрялись сделать так, что трехграммовое кольцо смотрелось на все десять.
Солидности такой подделке придавал именно раздутый внешний вид.
Пробирные клейма были так ловко исполнены, что качественную подделку мог определить только настоящий специалист.
Там было очень мало золота и много меди и серебра.
Нэпманы это знали, но все же многие из них клевали на это подделанное рыжье и покупали его.
Среди одесских аферистов был распространен еще один вид криминального промысла — подделка различных античных и средневековых артефактов — золотых монет, украшений, ваз и других вещей.
И на это были свои причины.
Ранее, в античную эпоху, в этом регионе был город, который являлся древнегреческой колонией.
В XIX веке начались активные раскопки остатков этого города.
Интересно то, что не только археологи, но и жители Одессы уже тогда занимались черной археологией, а попросту говоря, искали старинные вещи и клады.
Когда этот источник иссяк, то аферисты решили продолжить свою деятельность.
Они начали активно подделывать античные артефакты и продавать их новой буржуазии и помещикам.
Ловкие махинаторы подделывали и самые употребляемые товары: от парфюмерии, спиртного, табачных изделий, женских платьев, мужских костюмов до произведений искусства, ценных бумаг, облигаций и любой иностранной валюты.
Во время новой экономической политики по черным рынкам Одессы гуляли поддельные золотые царские червонцы, фальшивые франки, нарисованные на Молдаванке доллары и фунты стерлингов.
Поставщиками таких подделок были сотни одесских синдикатов, артелей и товариществ.
Отдельные, более профессиональные конторы, занимались изготовлением фальшивых ювелирных украшений.
Была такая контора и у Зямы.
Конечно, после нэпа стало труднее, и основным направлением в криминальной деятельности Зямы стала скупка ворованного золота и драгоценных камней.
И если все остальные скупщики золота и камней давали ворам до тридцати процентов, то Зяма ограничивался двадцатью.
Но к нему все равно шли.
Пришел к нему и некто Сергей Петрович Назан. Пришел издалека, из затерянного в Сибири города Минусинска Кемеровской области.
А все дело было в том, что этот самый Сергей Петрович, известный в криминальных кругах под кличкой Волк, привез в Одессу из дальних краев три золотых самородка, общим весом в три с половиной килограмма и пятнадцать килограммов шлиха.
Почему он пришел к скупщику, который давал меньше всех?
Да только потому, что уже имел дело с ним, а золото было похищено с Бодайбинского прииска Иркутской области, где отбывали срок его подельники.
В свое время Зяма кинул одного из его пребывавших сейчас в неволе подельников, и теперь у Волка был разработан целый план сначала по продаже золота, а потом и по его изъятию.
Зяма проверил золото, взвесил и назвал сумму.
— Согласен? — взглянул он на Волка.
— Да! — кивнул тот.
— Подожди меня! — сказал Зяма и исчез в кабинете, где у него имелся потаенный сейф, вделанный в стенку.
Через пять минут он вышел и протянул гостю плотный конверт. Тот пересчитал деньги и вопросительно взглянул на скупщика.
— Что-нибудь еще? — изогнул тот уже порядком поредевшую бровь.
— Шлих возьмешь?
— Сколько?
— Пятнадцать…
— А чего сразу не принес?
Волк не ответил и только насмешливо наклонил голову. Нашел, мол, дурака! А если повяжут?
— Ладно, — кивнул Зяма, — давай через полтора часа…
— А чего тянуть? — удивился Волк. — Через пятнадцать минут могу доставить в лучшем виде!
— Если в долг поверишь, — усмехнулся Зяма, — то неси!
Волк понимающе покачал головой.
Сумма за пятнадцать килограммов шлиха была солидной и, как правило, о таких сделках предупреждали заранее.
— Договорились! — сказал он и взглянул на роскошные часы в углу зала. — Ровно в девять я у тебя…
Алексей Анненков подошел к ювелирному магазину Зямы в половине восьмого вечера, за полчаса до закрытия магазина.
К своему удивлению, он увидел на двери табличку со словом «Перерыв».
Он перешел на другую сторону улицы и стал наблюдать за магазином.
Минут через пять из него вышел мужчина лет сорока пяти в хорошо сшитом коричневом костюме и такой же шляпе.
Но никакой шикарный прикид не мог обмануть Анненкова, и он мгновенно определил, что посетитель ювелирного магазина из блатных.
Но не удивился.
Да и чему?
Тому, что к скупщику краденного ходили уголовники?
Было бы удивительно, если бы это было наоборот.
Удивило Анненкова другое.
Мужчина перешел на его сторону и уселся на скамейке в небольшом садике.
Из кустов мгновенно появился второй, тоже из уголовников, и уселся на скамью.
Мужчина в костюме принялся что-то объяснять ему. Когда он закончил говорить, тот коротко кивнул.
Затем стали происходить еще более странные вещи.
Минут через десять из магазина вышел сам Зяма. Оглядевшись, он медленно пошел по улице.
Один из сидевших встал и направился за ним.
Еще через пару минут за ними двинулся и мужчина в коричневом костюме.
Анненков не сомневался, что за Зямой следили не случайно, и осторожно двинулся за этой не самой веселой кампанией.
Конечно, он не мог знать того, что Зяма идет на квартиру, о которой, кроме него, никто не знал, за деньгами, чтобы расплатиться за шлих.
Нес с собой он и купленные только что слитки, которые опасался держать в сейфе ювелирного магазина.
Конечно, покровительство Миши Привоза дорогого стоило, но его маганзин уже несколько раз пытались ограбить залетные, и все самое ценное Зяма хранил на специально приобретенной для этого даче, о которой не знала даже его жена.
Не мог знать Алексей и того, что Волк намеревался покончить с ним еще в магазине, но, узнав, что у Зямы нет денег, решил проследить за ним и разобраться с ним уже на месте.
Минут десять они шли по Пантелеймоновкой улице, затем свернули на Канатную и через парк имени Шевченко вышли к небольшому поселку на берегу моря.
Здесь и находилась та самая дача, в которой Зяма хранил свои нажитые неправденым трудом сокровища.
Подойдя к даче, Зяма несколько минту простоял в растущих рядом с ней густых кустах кации, внимательно оглядывая местность.
Не заметив ничего подозрительного, он быстро направился к дому и вошел в него.
Еще через пять минут к дому подкрались следившие за ним уголовники.
Они осторожно подошли к двери, и один из них достал из кармана освязку отмычек.
Несколько поворотов замка, дверь открылась, и бандиты вошли в дом.
Анненков быстро подошел к дому и осторожно взглянул в окно.
В комнате шла драка, и, судя по тому, что один из бандитов держал в руке финку, жить Зяме оставались считанные секунды.
Анненков толкнул незапертую дверь и вбежал в комнату, и в этот самый момент бандит ударил Зяму финкой в живот.
Тот ахнул и грузно упал на пол.
Заметив Анненкова, другой бандит бросился на него.
Анненков ударил его ногой в живот, и тот без сознания рухнул на пол.
— Ну, сука! — прорычал зарезавший Зяму парень и двинулся на Анненкова.
Тот внимательно следил за его весьма, надо заметить, профессиональными движениями.
Анненков предпочел бы стремительную атаку, когда человек в гневе не помнит себя и ослеплен только одним желанием: убить.
Его противник не спешил.
Конечно, Алексей мог достать пистолет и пристрелить его, но выстрел привлек бы внимание соседей, и ему пришлось бы немедленно уходить.
Анненков очень наделся на то, что ему еще удастся побеседовать с истекавшим на полу кровью Зямой, ради чего он и приехал в Одессу.
Тем временем бандит сделал несколько выпадов, настолько быстрых, что Анненкову не удалось поймать его на прием.
И все-таки он перехитирл его.
Когда тот после очередного недостигшего цели удара отскочил назад, Анненков сделал мощный прыжок и сильно ударил бандита носком ботинка под побородок.
Даже не охнув, тот растунылся на полу.
Убедившись, что второй бандит все еще не пришел в себя, Анненков кинулся к Зяме.
Одного взгляда на его даже не столько бледное, сколько уже посиневшее лицо с запавшими глазами было достаточно чтобы понять: ему недолго осталось гостить на этой земле.
— Я Баркас, — наклонившись к ювелиру, громко произнес Анненков.
Зяма слабо кинвул головой.
— Я ждал тебя, — прошептал он из последних сил. — Передай Валету, что… Волк… он знает…
С этими словами Зяма в последний раз в жизни дергнулся и затих.
Анненков огляделся.
Оба бандита пребывали без сознания.
Недалеко от Волка лежал кожанный потртфель. Анненков октрыл его и увидел три золотых слитка и пачки денег.
В другой комнате он обнаружил открытый сейф, в котором лежало множество ювелирных изделий.
Анненков сложил их в сумку и, прихватив Зямин портфель, быстро покинул дачу.
В начале апреля 1941 года на вилле в пригороде Парижа одного из учредителей газеты «Возрождение», председателя Казачьего союза, генерал-майора Ивана Григорьевича Акулинина встретились начальник Управления по делам русским эмигрантов в Германии Василий Викторович Бискупский начальник Объединения Русских Воинских Союзов в Германии генерал-майор Алексей Александрович фон Лампе.
На следующий день они должны были встретиться с Местоблюсителем Русского Престола великим князем Владимиром Кирилловичем.
Это были личности, весьма примечательная во многих отношениях.
Василий Викторович Бискупский окончил Николаевское кавалерийское училище с занесением на мраморную доску и был выпущен в лейб-гвардии конный полк, где дослужился до чина поручика.
В 1904 году он добровольно перевелся во 2-й Дагестанский полк в чине подъесаула, чтобы принять участие в русско-японской войне.
В боях был тяжело ранен.
В 1905 году с личного разрешения Николая II Бискупский вступил в тайный брак с известной исполнительницей русских романсов певицей Анастасией Дмитриевной Вяльцевой.
Поклонники называли ее певицей радостей жизни, потому что Вяльцева, в отличие от Варвары Паниной, не пела романсы, в которых были слезы, страдания, разочарования и смерть.
Осенью 1912 года Вяльцева заболела воспалением легких и, больная, отправилась на гастроли.
На концерте в Курске она упала в обморок.
Ей порекомендовали отменить гастроли, но она дала еще с десяток концертов, после чего вообще не смогла выйти на сцену.
Страстный роман закончился трагически.
Вяльцева заболела раком крови, и любящий муж согласился на прямое переливание крови.
Но было поздно и 5 февраля 1913 года Анастасии Дмитриевны не стало.
Вся Россия оплакивала королеву русского романса, а на ее похороны в Санкт-Петербурге вышло 150 000 почитателей ее таланта.
Тяжело переживая утрату, Бискупский, в том же году вышел в отставку в чине полковника и занялся коммерцией.
«Он, — писал о нем генерал Врангель, — женился на известной исполнительнице романсов Вяльцевой, и долго сумел скрывать этот брак, оставаясь в полку.
Такое фальшивое положение все же продолжаться не могло, и за два года до войны Бискупский полковником ушёл в отставку.
Он бросился в дела, основывал какие-то акционерные общества по разработке нефти на Дальнем Востоке, вовлек в это дело ряд бывших товарищей и, в конце концов, жестоко поплатился вместе с ними.
Овдовев, он поступил в Иркутский гусарский полк и, быстро двигаясь по службе, в конце войны командовал уже дивизией».
В 1913 году по Высочайшему Повелению Бискупский был восстановлен на службе и зачислен старшим штаб-офицером в 16-й Иркутский Гусарский полк, в составе которого с началом Первой Мировой войны выступил на фронт.
В декабре 1914 года он был назначен командиром 1-го лейб-драгунского Московского полка, в июне 1916 г. произведен в генерал-майоры.
В январе 1917 года Бискупский был назначен командиром 1-й бригады 3-й Кавалерийской дивизии, а в марте командиром 3-й Кавалерийской дивизии.
Генерал-майор Бискупский был неоднократно ранен, награжден всеми боевыми орденами, полагающимися по чину, включая Георгиевское оружие.
Революцию Виктор Васильевич принял восторженно.
«Поставившим на революцию», — вспоминал П. Н. Врангель, — оказался и бывший мой однополчанин, а в это время начальник 1-й кавалерийской дивизии, генерал Бискупский.
Лихой и способный офицер, весьма неглупый и с огромным честолюбием, непреодолимым желанием быть всегда и всюду первым, Бискупский был долгое время в полку коноводом, пользуясь среди товарищей большим влиянием.
В Петербурге он стал делегатом Совета солдатских депутатов от одной из армий. Он постоянно выступал с речами, по уполномочию совета, совместно с несколькими солдатами, ездил для переговоров с революционным кронштадтским гарнизоном и мечтал быть выбранным председателем военной секции совета.
Как и следовало ожидать, из этого ничего не вышло. Выбранным оказался какой-то фельдшер, и Бискупский вскоре уехал из Петербурга.
В апреле 1918 года Бискупский был назначен Командующим войсками гетмана П. П. Скоропадского, в июле того же года стал командиром 1-й конной дивизии, дислоцированной в районе Одессы.
В 1919 году он эмигрировал в Германию, где стал главой прогерманского «Западно-русского правительства».
В то время он активно поддерживал претензии Великого Князя Кирилла Владимировича на российский престол.
В марте 1920 года Бискупский принял участие в неудавшемся путче Каппа.
Вместе с генералом Людендорфом он пытался создать «Контрреволюционную армию» для восстановления монархий в Центральной Европе и России.
Активно участвовал в деятельности организации «Возрождение», созданной прибалтийским немцем Максом Эрвином фон Шойбнер-Рихтером в качестве связующего звена между правым крылом белой эмиграции и НСДАП. Был руководителем организации до 9 ноября 1923 года.
Бискупский жил в собственной квартире в центре Мюнхена и исполнял функции представителя Великого Князя Кирилла Владимировича в Германии.
Если верить легенде, то именно у него после провала «пивного путча» скрывался Адольф Гитлер.
С 1936 года Бискупский был директором «Русского национального управления» в Германии и доверенным лицом министерства внутренних дел Германии.
В это же время он умудрился получить от японского правительства большую сумму денег за принадлежавшие ему земли на Сахалине.
В 1936 году Бискупского арестовали.
Несколько месяцев он пытался освободиться через свои немецкие связи, но всё оказалось тщетно.
Только заступничество Императора Кирилла Владимировича, направившего письмо канцлеру А. Гитлеру с просьбой разобраться в деле Бискупского, помогло генералу обрести долгожданную свободу.
Не забыв оказанной ему услуги, Гитлер не только освободил Бискупского, но и назначил его руководителем «Бюро русских эмигрантов» в Шарлоттенбурге, находившимся под наблюдением гестапо.
В мае 1936 года Бискупский стал начальником Управления делами российской эмиграции в Берлине.
Он много общался с официальными представителями рейха, в частности, с экспертами по русскому вопросу Георгом Лейббрандтом и Арно Шикеданцем.
Но именно тогда в официальных немецких документах того времени появились сведения о том, что Бискупский сотрудничал с советской разведкой.
Так оно и было на самом деле.
В. В. Бискупский был связан с советской разведкой, и связь с ним поддерживали сотрудники резидентуры по работе с белой эмиграцией.
Одновременно Бискупский пребывал и под негласным агентурным «колпаком» советской разведки, поскольку за ним следил бывший полковник лейбгвардии Измайловского полка, ставший в эмиграции правой рукой представителя великого князя Кирилла Владимировича в Германии агент советской разведки Александр Дмитриевич Хомутов, ставший одной из его главных связей.
Иначе не могло и быть.
Советская разведка, укравшая генералов Кутепова и Миллера, просто не могла пройти мимо столь одиозной личной, какой являлся Бискупский.
И даже при всем своем желании, а такое желание было, отказаться от сотрудничества Бискупский не посмел. Его просто бы убили.
Другое дело, что его кураторы в Москве даже не подозревали, что ставший агентом поневоле Бискупский ненавидел и советскую власть, и их самих точно так же, как он ненавидел их всегда.
Благо, что он был не один. И тот же Хомутов, чья судьба сложилась не менее трагически, был солидарен с ним.
Летом 1915 Хомутов командовал ротой в 1-м батальоне. Капитан.
В начале сентября 1916 ранен в бою и получил за этот бой Георгиевское оружие.
Он провоевал до октбяря 1917 года, получил звание полковника и прозвище «Джоконда».
После февральской революции он вместе с генералом Разгильдеевым занимался формирование в Петрограде контрреволюционных групп офицеров-измайловцев.
После котябрьского переворота Хомутов активно занялся отправкой офицеров на Дон. В марте 1918 года полковник был арестован чекистами, и вот тогда-то он начал свой весьма затунвшийся роман с ними.
Выбор у него был куда как прост: либо сотрудничество, либо стенка.
Хомутов выбрал сотрудничество и летом 1918 оказался на Украине, откуда уехал в Германию.
Да, он работал на советскую разведку, но, как и в случае с Бискупским, это была работа не за совесть, а за страх. А совесть свою и Хомутов, и Бискупский успокаивали тем, что они не только наносят Белому движению минимальный вред, но и спасают его от полного разгрома.
И они были по-своему правы, поскольку никто не мог сказать, как бы пошли дела, окажись на их месте другие люди.
Известную роль Бискупский сыграл и в деле Тухачевского, поскольку именно он устроил встречу маршала в Берлине с представителями Российского общевоинского союза.
Вполне возможно, что именно так Тухачевский намеревался установить контакты с германским политическим и военным руководством.
И маршалу даже не могло придти в голову, что устроитель этой встречи агент советской разведки.
Ведь Бискупский на самом деле был близок с верхушкой руководства нацистской партии еще с первых лет ее существования.
Он дружил с А. Розенбергом и пользовался покоровительством самого Гитлера.
Однако во всех подробностях сообщил советским органам госбезопасности о встречах с Тухачевским в Лондоне генерал Н. Скоблин.
Именно он был одним из наиболее ценных агентов советской внешней разведки в кругах русской эмиграции под псевдонимом «Фермер».
Перед парижской встречей Тухачевский побывал на устроенном в его честь начальником Генерального штаба Франции генералом М. Гамеленом приеме.
На нем присутствовал начальник французской контрразведки полковник Робьен, сидевший вместе с Тухачевским в одном лагере Ингольштадт в германском плену.
Робьен вспоминал, что в разговоре между ним и Тухачевским «было упомянуто и имя генерала Скоблина в связи с его контактами с германской разведкой». Судя по тексту воспоминаний Робьена, инициатива разговора о Скоблине принадлежала Тухачевскому.
Общение Тухачевского с Бискупским привело к неожиданному повороту.
Весной 1936 года на контакт с представителем советской разведки напросился один из наиболее оппозиционно настроенных и влиятельных политических деятелей Германии — лидер Народной национальной партии Райнгольд Вулле.
Во время встречи с резидентом советской разведки в Вене он обратился с просьбой об оказании помощи со стороны Советского Союза представляемым им антигитлеровски настроенным силам Германии в целях свержения Гитлера. Для чего попросил оказать ему финансовую помощь в размере 750 тысяч марок.
Под стать Бискупскому был и генерал-майор Алексей Александрович фон Лампе.
Мировую войну он закончил генерал-квартирмейстером штаба VIII-й армии.
Во время войны был награжден Георгиевским оружием, боевыми орденами.
Ему трижды было объявлено Высочайшее благоволение.
С 1918 года Лампе воевал в составе Добровольческой армии.
С 1920 года полковник фон Лампе занимал военно-дипломатические должности в Константинополе и в Дании.
В 1921 году был произведен в генерал-майоры и назначен Военным представителем Главного Командования в Германии.
В 1924 году Главнокомандующий Русской Армии генерал-лейтенант барон Петр Врангель создал Русский Обще-Воинский союз.
Союз объединял военные организации и союзы Белой эмиграции во всех странах.
Первоначально штаб РОВС находился в Белграде, а его отделы и отделения в странах Европы, Южной Америки, США и Китае.
В распоряжении РОВС находился также «Фонд спасения России», из средств которого финансировалась его деятельность.
Добровольцы из союза вели подпольную работу в СССР, сражались против коммунизма в Испании.
В двадцатых и тридцатых года деятельность РОВС оказалась настолько эффективной, что советские спецслужбы рассматривали эту организацию в качестве своего главного противника.
Они прилагали огромные усилия для борьбы с нею, не останавливаясь перед организацией похищений и убийств её руководителей на территориях иностранных государств.
Осенью 1939 года генерал Москардо принял в королевском дворце Мадрида русских добровольцев, сражавшихся против красных в рядах Испанской национальной армии.
Тогда же они были представлены генералиссимусу Ф. Франко в его резиденции.
В связи с началом военных действий СССР против Финляндии, Начальник РОВСа генерал Архангельский обратился к фельдмаршалу Маннергейму с предложением участия русских добровольцев в вооружённой борьбе против Красной Армии на советско-финляндском фронте.
В результате капитуляции и оккупации Югославии в конце апреля 1941 года германские власти запретили деятельность РОВСа на территории Югославии.
Перед Второй мировой войной РОВС был самой массовой организацией русской эмиграции.
Свою работу в союзе фон Лапме начал в 1924 году, когда был назначен Начальником его 2-го Отдела, занимавшимся Германией, Австрией, Венгрией и Балтийскими странами.
В начале 1928 года назревал серьезный конфликт в руководстве РОВС.
Против демонстративного бездействия Врангеля начал открыто выступать А. П. Кутепов и его сторонники.
Они обвиняли Врангеля и его окружение в пассивности, в том, что они ушли и бросили «дело».
После смерти Врангеля в апреле 1928 года сменивший его на посту председателя РОВС Кутепов прекратил финансирование 2-го отдела.
Вскоре Кутепов был похищен агентами ОГПУ и РОВС возглавил его заместитель генерал Е. К. Миллер.
Миллер предложил фон Лампе взять на себя «дела» Кутепова в России.
Однако тот отказался, мотивируя свой отказ тем, что «террористом никогда не был, конспирацией не занимался и „учиться“ этому не хочет».
Предвыборная истерия в Германии и вполне реальная угроза нацистского переворота, не могли оставить равнодушными русских военных эмигрантов.
Крайне правые элементы «легитимистского» толка начали формирование отрядов для помощи немецким нацистам.
РОВС занял позицию нейтралитета, и Миллер запретил «вмешиваться в дела иностранных государств» русским офицерам.
«Национал-социалисты, — писал Лампе Миллеру, — шовинистичны и будут от нас требовать „признательности“ за приют или „дружбы“ — а то и другое будет означать безоговорочное подчинение».
В 1931–33 годах немецкие власти арестовывали начальника II отдела в среднем раз в три месяца, что побудило его всегда держать в прихожей «дежурный» саквояж с необходимыми вещами.
В 1932 году заболела туберкулёзом его единственная дочь Евгения.
Семья генерала основательно влезла в долги, но средств на лечение девушки по-прежнему не хватало.
Когда ситуация была уже совершенно безнадёжной, супруги фон Лампе решили отправить дочь на лечение в Баварию.
Чтобы отвезти Евгению на вокзал, фон Лампе воспользовался автомобилем датского посла.
В результате Алексей Александрович был арестован немецкой политической полицией.
Ему в очередной раз предъявили обвинения в шпионаже и попытке побега из страны на посольской машине.
Скорее всего, в этот период он дал своё согласие на сотрудничество с гестапо.
Он уже не мог, как многие его бывшие сотрудники, да и большинство военных эмигрантов в тридцатые годы, уйти в личную жизнь от общественных и политических интересов.
И именно тогда отношения фон Лампе с властью резко изменились.
Он был отпущен к дочери, которая умерла осенью 1933 года.
Фон Лампе быстро расплатился с долгами и решил, что белоэмигрантским военным организациям в Германии необходимо сотрудничать с нацистами.
Благодаря своим способностям «лавировать» в окружении Миллера и умению договариваться с германскими властями, фон Лампе до 1938 года стоял во главе II одела РОВС.
В 1938 году II отдел РОВС в Берлине был преобразован в самостоятельную организацию — Объединение Русских Воинских Союзов (ОРВС).
Во главе Объединения остался генерал-майор фон Лампе.
Конечно, после всего, что произошло с ним, Лампе не питал никаких добрых чувств к немцам, но в то же самое время был твердо уверен в том, что для эмиграции сотрудничество с нацистами — единственный шанс вернуться в Россию победителями большевиков.
И ради этого он был готов терпеть все.
Хотя, конечно, не мог не понимать того, что и этот шанс в известной степени был весьма призрачным.
— Мы, национал-социалисты, — говорил еще в середине двадцатых годов Гитлер, — совершенно сознательно ставим крест на всей немецкой иностранной политике довоенного времени. Мы хотим вернуться к тому пункту, на котором прервалось наше старое развитие 600 лет назад. Мы хотим приостановить вечное германское стремление на юг и на запад Европы и определенно указываем пальцем в сторону территорий, расположенных на востоке. Когда мы говорим о завоевании новых земель в Европе, мы, конечно, можем иметь в виду в первую очередь только Россию и те окраинные государства, которые ей подчинены. Это гигантское восточное государство неизбежно обречено на гибель. К этому созрели уже все предпосылки. Конец еврейского господства в России будет также концом России как государства…
Помнил Лампе и о том, что будущий фюрер уже тогда указывал на историческую роль Германии в установлении государственности «внутри более низкой расы», под которой он подразумевал славян.
Иными словами Гитлер отказывал русским в способности самим осуществлять государственное руководство, считая, что государственные функции среди русского народа поочередно выполняли то немцы, то евреи, но никак не сами русские.
Да что там Гитлер, если сам почитавшийся в СССР Карл Маркс называл славян «историческим навозом» и призывал к полному уничтожению «славянской сволочи».
И Маркс, и Энгельс считали славяне не только варварами, но и «величайшими носителями реакции в Европе, врагами демократии и главными орудиями подавления всех революций».
Не любивший основположников Бакунин призывал «бороться не на жизнь, а на смерть, пока, наконец, славянство не станет великим, свободным и независимым».
«Если революционный панславизм принимает эти слова всерьез, — ответили те, — и будет отрекаться от революции всюду, где дело коснется фантастической славянской национальности, то и мы будем знать, что нам делать.
Тогда „беспощадная борьба не на жизнь, а на смерть“ со славянством, предающим революцию на уничтожение и беспощадный терроризм…»
И лишним подтверждением того, что Россию не понять умом, являлось то, что Маркс почитался в этой самой России за Бога-отца.
Именно этот, ставший иконой в СССР человек называл славянские народы «этническим дерьмом», подлежащим полному уничтожению в ходе всемирной революционной войны.
Конечно, он был во многом обязан этому Богу-сыну, Ленину, который не меньше его ненавидел Россию и славян, и, тем не менее, именно его портерт висел там, где раньше у нормальных людей висели иконы.
Как это не казалось странным, но Гитлер выглядел куда более гуманным по отношению к славянам, поскольку планировал лишь их частичное уничтожение.
Во время подготовки плана «Барбаросса» гитлеровские постулаты нашли свое практическое применение.
Первоначальный проект «восточного вопроса» предусматривал создание «буфера» между Германской империей и азиатской частью СССР.
С этой целью на территории европейской части Советского Союза планировалось формирование украинского, белорусского, литовского и латвийского государств.
Они должны были отделять Германию от России, расколовшейся на ряд «крестьянских республик».
Замена коммунистической России националистическим государством не предусматривалась, так как оно впоследствии могло бы стать врагом Германии.
За неимением ничего лучшего фон Лампе в 1938 году возглавил РОВС в Германии.
В то же самое вермя он принимал активное участие в работе церковного Свято-Князь-Владимирского братства.
Русское православное братство в Германии было основано в 1890 году настоятелем посольской церкви св. Владимира в Берлине протоиереем Алексием Мальцевым.
По своей сути это было благотворительное общество, помогающее оказавшимся в беде российским подданным любой христианской конфессии и православным христианам любой национальности.
В задачи братства входило и сооружение и содержание православных храмов в Германии.
Фон Лампе собрал средства на памятник «Верным сынам великой России» в память погибшим воинам Первой мировой войны и Гражданской войны на братском русском кладбище в Берлине.
И вот теперь эти двое, с позволения сказать, русских генерала собрались на вилле Акулинина, чтобы обсудить стоявшие перед русской эмиграцией задачи в преддверии войны против Советского Союза.
А это было весьма сложным делом.
Российская эмиграция никогда не была однородной.
Наоборот!
Это было сообщество в истинно русском духе: противоречивое, а зачастую и непримиримое.
И теперь, в преддверии скорой войны с Россией, эта напримиримость с каждым днем проявлялась все ярче.
По своей сути это было продолжением споров двадцатых годов о допустимости иностранной интервенции.
Самым же печальным было то, что два лагеря русских людей противостояли во всеоружии друг другу и готовились к борьбе.
Как и всегда у русских, никакой экономики в подоплеке не было, и на первое место выходили идеи.
Патриоты на либеральном керенско-милюковском фланге считали, что главное — сохранить «русскую территорию», а большевизм же рано или поздно сам кончится.
Генерал Деникин предлагал свергать советскую власть и защищать русскую территорию.
При этом он категорически выступал против участия русских эмигрантов во вторжении в Россию.
Правые круги РОВСа считали подобную позицию теоретически верной, но практически неосуществимой.
Они называли это «погоней за двумя зайцами», утверждая, что «тот единственный заяц, за которым ныне следует гнаться — падение большевиков на всей территории России».
И по-своему руководители РОВСа были прав. Ведь именно они провозгласил на Зарубежном съезде в 1926 году: «СССР — не Россия и вообще не национальное государство, а русская территория, завоеванная антирусским Интернационалом».
А коль так, то в борьбе с этой «раковой опухолью» неизбежна хирургическая операция и подготовка к возобновлению гражданской войны.
То, что такую войну можно было вести лишь в союзе с иностранными силами, также было ясно. И когда возник Антикоминтерновский пакт — надежды на освобождение России стали связывать с ним.
«Мировая война, — утверждал редактор „Сигнала“ Пятницкий, — создала новый тип людей с железом в руках и крестом в сердце. Именно эти люди вырвут униженную, распятую Россию из рук ее хищных палачей, ибо движет этими людьми Новая вера служения Богу силой, противопоставляемой злу.
Всякое худшее будет хотя и злом, но все же неизмеримо меньшим, чем иудо-сталинизм. Поэтому мы полагаем, что всякая внешняя война кого бы то ни было против СССР — это удар по стенам и проволоке советской каторги».
«Возможная германская оккупация России, — считали ведущие авторы „Сигнала“, — есть не что иное, как плата нашего поколения за допущение большевизма.
Придут немецкие врачи, инженеры, архитекторы, агрономы… Что же, такой период Россия уже однажды пережила, сумев переварить своей культурой иностранцев, делая из них таких же русских, как и мы.
Боязнь расчленения и распада России — от маловерия и даже неверия в Россию.
Съесть Россию и превратить ее в колонию не будет по силам и 80-миллионной Германии. Россия — не Чехия».
«Никакая война не принесет тех опустошений, — писал сотрудник „Сигнала“ подпоручик Н. Я. Галай, — что приносит большевизм…
За 3 года мировой войны 1914–1917 годов Россия потеряла до 2 с половиной миллионов убитыми. За 20 лет соввласти — от 35 до 45 миллионов.
С 1054 по 1462 год Россия выдержала около 250 нашествий.
Мы верим в жизненные силы, государственный инстинкт русского народа и его славное историческое призвание и поэтому не боимся никаких международных испытаний. Россия будет великой и сильной. Но путь к этому лежит через гибель коммунизма».
В «Резолюциях Белого cъезда», cоcтоявшегоcя в июле 1938 года в Швейцарии по инициативе И. А. Ильина, по этому вопроcу было cказано:
«Cоветcкий cтрой в Роccии вcтупил в период оcтрого кризиcа.
Коммуниcты, подобно паукам в банке, приcтупили к взаимному пожиранию. Безcмыcлие коммунизма запутываетcя в безcмыcлии террора.
Этот cтрах вcкоре породит мужеcтво отчаяния и крушение может начатьcя c недели на неделю.
Тогда руccкий народ приcтупит к ликвидации коммунизма и к cамооcвобождению. К этому чаcу мы должны быть готовы.
Он может наcтупить без внешней войны и не вcледcтвие ее.
Это еcть наиболее желательный для Роccии иcход, ибо на внешнюю войну cлабые cоcеди не решатcя, а cильные cоcеди, напав на оcлабленную cтрану, непременно попытаютcя завоевать и раcчленить ее.
Отcрочить окончательное крушение коммунизма могла бы только новая мировая война и новые имеющие возникнуть из нее вcпышки мiрового большевизма.
Итак: национальная Роccия заинтереcована отнюдь не в „интервенции“, но в быcтром назревании внутреннего переворота и cамоcтоятельного внутреннего воccтания.
А в дальнейшем ее может cпаcти только национальная диктатура, не опирающаяcя ни на какие иноcтранные штыки».
Рассуждений и слов было много, а вот выбор был один: или воевать на стороне немцев, или нет.
До поры — до времени немцы только наблюдали за всем происходящим в русской эмиграции, а в 1938 году решили привести ее к общему знаменателю.
Это означало роспуск всех политических организаций и создание единого Управления делами русской эмиграции во главе с В. В. Бискупским.
Тогда же германский отдел РОВСа был выведен из подчинения центру и переименован в «Объединение Русских воинских Союзов».
Впрочем, деятели эмиграции не только говорили, но и действовали. Чаще всего на свой страх и риск.
Особенно активную деятельность равзил Национальный союз нового поколения, который поставил своей целью борьбу за свержение коммунистического строя на исторической Родине.
Для подготовки людей и переброски их в СССР были созданы особые школы.
Это стало возможным в 1937 году после того, как председателем польского отдела А. Э. Вюрглером по согласованию с идеологом НТСНП М. Георгиевским была налажена связь с польским Генеральным штабом.
Обе стороны были заинтересованы друг в друге. Члены Союза получали возможность, пройдя курс обучения на разведкурсах, «уйти по зелёной дорожке» в СССР для выполнения своей работы.
Польские же власти при минимальных затратах получали неисчерпаемый источник сведений об обстановке в Советском Союзе.
— 30 марта, — начал беседу Бискупский, — у Гитлера состоялось большое совещание. Я не буду подробно говорить о военных задачах, но отмечу, что особое внимание в выступлениях генералов было уделено проблеме концентрации сил на решающих участках фронта в виду огромной территории. Практически все выступавшие пришли к выводу, что Советы не выдержат массированных ударов танков и авиации…
— А если выдержат? — невесело усмехнулся Лампе.
— Тогда, — в тон ему ответил Бискупский, — мне можно не продолжать!
Лампе ничего не ответил и только вздохнул.
Но по выражению его лица было видно, что он, хорошо знавший, как умеют драться русские солдаты, весьма скептически относится к начертанным на бумаге планам высшего немецкого командования.
— В своем выступлении, — продолжал Бискупский, — Гитилер назвал запланированную войну против СССР «войной мировоззрений», отметив, что сама жестокость в ней есть благо для будущего. Если называть вещи своими именами, то речь идет о войне на уничтожение. Именно поэтому Гитлер предложил ввести военное судопроизводство, которое освобождает немецких военнослужащих от ответственности за действия против вражеских гражданских лиц. При этом так называемый «приказ о комиссарах» и ряд других приказов санкционирует уничтожение партийных и советских работников, комиссаров, евреев, интеллигенции, на которых Гитлер наложил клеймо «неприемлемых с политической точки зрения»…
— С этим нельзя не согласиться, — воспользовался паузой Лампе, — поскольку с комиссарами и евреями мы вряд ли сможем найти общий язык! Но зачем уничтожать население? Ведь таким образом Гитлер рубит тот самый сук, на котором он мог бы весьма удобно сидеть! Одно дело война против коммунистов и Сталина и совсем другое дело война против всего русского народа! Мы должны привлекать к себе население, а не отталкивать его…
— Так оно и будет, — продолжал Бискупский, — именно поэтому специальная директива по вопросам пропаганды предписывает разъяснять населению, что противником Германии являются не народы Советского Союза, а евреи, созданное ими большевистское советское правительство, коммунистическая партия и заливший страну кровью Сталин! Поэтому предписано пропагандировать, что германская армия лишь стремится избавить людей от гнета большевиков…
— Василий Викторович, — возразил Лапме, — мы с вами не на совещании у фюрера и будем говорить как люди, которые четыре года воевали с нецами! Скажите мне откровенно, вы сами-то верите в то, что Гитлер остановится на том, что победит большевиков? Это все для прессы! Мне хорошо известно о том, что восточная политика предусматривает постепенную замену славянских народов немецкими переселенцами-колонизаторами. А для этого славян предется истребить! Что и будет сделано в случае успешного окончания войны. Только немцы имеют право быть владельцами крупных поместий на восточном пространстве, а страна, населенная чужой расой, должна стать страной рабов, сельских слуг и промышленных рабочих…
Лампе взял чашку с кофе и, сделав глоток, поморщился.
Кофе остыл, а хуже остывшего кофе, как известно, может быть только холодная женщина.
— Более того, — поставил он на стол чашку, — я очень сомневаюсь в том, что русское население будет приветствовать немцев как освободителей. Вполне возможно, что отдельные лица и встретят их с хлебом и солью, а остальные?
— Все так, Алексей Александрович, — ответил Бискупский. — Но одно дело мечтать и совсем другое дело получить! В четырнадцатом они тоже много чего хотели, а закончили позорным Версальским миром! И я, как и вы, совсем не уверен в том, что русское население будет славить Гитлера, пришедшего освободить его от Сталина! Но что нам-то делать? Собрать пресс-конференцию и объявить о том, что Гитлер хочет сделать на самом деле? Вы прекрасно знаете, что в случае войны три четверти эмиграции выступит с патриотическими призывами. Но если мы скажем правду, мы оттолкнем от себя и оставшуюся четверть!
Лампе задумчиво покачал головой.
Все правильно!
Одно дело мечтать и совсем другое осуществить свои мечты.
Чингизхан, османские султаны, Карл XII, Наполеон, кайзер…
Все они мечтали покончить с Россией, но… где они?
А Россия стоит и, чего себя обманывать, будет стоять!
Конечно, в начале войны ей придется трудно, поскольку воевать с оставшейся без командиров армией сложно. Что и показала финская кампания, сыгравшая решающую роль в разработке плана «Барбаросса».
Но… это Россия, а не какая-то там Франция, которая без боя сдалась на милость победителя.
И ее, как известно, умом не понять…
Зато французов с их сорока тремя дивизиями против тридцати девяти немецких и практически неприступной линией Можино понять было куда как легко!
Лампе хорошо помнил тот день, когда французские войска покидали Париж и многие парижане плакали.
Но ему не было их жалко.
Более того, ему, боевому генералу, было стыдно за всех этих людей, которые выбрали позор и предательство собственной страны.
Генерал не был философом, но он прекрасно понимал, что подобные хитрости могут помочь на определенном этапе, но страна, население которой не готово сражаться за нее, по большому счету обречена.
Ибо сильные всегда будут вытирать об нее ноги.
Все правильно, и, перефразируя библейское выражение, предавший раз, предаст еще…
А Наполеон?
Вся Европа приветствовала завоевание и унижение собственных стран, и только Россия могучим монолитом выступила против завеователей.
И никакое крепостное право не помогло Бонапарту, едва унесшему ноги в свой любимый Париж!
В глубине души Лампе даже не сомневался в том, что то же самое будет и сейчас.
Да, Сталин лозунг, но драться русские люди, в конечном счете, будут за свою священную землю, которую для них в не менее тяжелых испытаниях остояли Дмиртий Донской и Александр Невский, Минин и Пожарский, Суворов и Кутузов, Ушаков и Нахимов!
Особенно после того, когда они собственными глазами увидят, что предсталяет собой принесенный из Европы «новый порядок».
А в том, что немцы будут зверствовать на завоеванных землях, Лампе нисколько не сомневался.
Ведь именно на это была направленна вся германская пропаганда последних десятилетий.
Не сомневался Лампе и в том, что никакого блицкрига не будет и на этот раз.
Блицкриг был хорош в кукольной Бельгии, а не на огромных пространствах России.
— Так что вы скажите, Алексей Александрович? — нарушил затянувшееся молчание Бискупский.
— Мы не можем знать, как будут на самом деле разворачиваться события, — ответил он. — Если бы дело касалось какой-нибудь Голландии, — грустно усмехнулся он, — я бы вам ответил! Но это Россия! Вспомните большевистский переворот! Разве кто-нибудь мог тогда даже предположить, что власть возьмет Ленин со своей самой малочисленной и слабой партией? А он взял ее, оставив в дураках Керенского с целой армией! Удасться Гитлеру покончить со Сталиным? Если и да, то с огромным трудом и только в том случае, если против него выступит народ. А вот выступит ли он против него, это еще вопрос! И для нас, надо заметить, самый главный вопрос! И начнется ли в России «третья гражданская» во многом зависит от немцев…
— Вы хотите сказать, — воспользовался паузой Бискупский, — что все дело в том, против кого на самом деле будут воевать немцы: против коммунизма, или против русского народа!
— Именно это! — кивнул Лампе. — И мне хорошо известно, что бывший секретарь Сталина Баженов сказал Розенбергу, что исход схватки будет зависеть от того, какую войну поведет Германия. И если эта война будет против коммунистов, то у нее есть все шансы победить, если же ее поведут против народа, то эти шансы будут мизерными. Но вы сами прекрасно знаете, как Гитлер смотрит на русских недочеловеков и чем это на самом деле обернется для русского народа! И если говорить откровенно, а иначе зачем вообще говорить, мы с вами находимся в незавидном положении. Но в любом случае мы не можем оставаться в стороне! И мне остается только повторить слова Наполеона: главное ввязаться в драку, поскольку другого такого шанса у нас уже никогда не будет…
— Да, вы правы, — согласился Бискупский, — но при любом раскладе мы должны знать, что думает по этому поводу великий князь. Как вы сами понимаете, немцы имеют на него свои виды…
— Я, — впервые вступил в разговор Акулинин, — договорился с Жеребковым о встрече с Владимиром Кирилловичем. Завтра мы увидимся с ним на одной из конспиративных квартир…
Высоких гостей встретил начальник канцелярии Владимира Кирилловича князь Георгий Карлович Граф.
Георгий Карлович, финляндский дворянин шведского происхождения, был незаурядной личностью, ветеран Цусимы и морских сражений Первой мировой войны, во время которой он был офицером, а потом и старшим офицером на знаменитом эскадренном миноносце «Новик».
В 1939 году Владимир Кириллович присвоил своему начальнику канцелярии звание контр-адмирала.
Поздоровавшись с гостями, Граф ввел их в просторную комнату.
За стоявшим посередине комнаты накрытым в русском стиле столом сидел местоблюститель россйского престола.
Великий князь Владимир Кириллович был сыном знаменитого внука Александра II и двоюродного брата Николая II.
В 1904 году во время Русско-японской войны он в числе немногих уцелел при гибели флагманского броненосца «Петропавловск», выжив в холодной воде Жёлтого моря.
В 1905 году, презрев законы Российской империи и мнение Николая II и его жены, он вступил в брак с двоюродной сестрой Викторией-Мелитой, дочерью герцога Эдинбургского, состоявшей в разводе с герцогом Эрнстом Гессен-Дармштатдским, братом императрицы Александром Федоровны.
Императрица посчитала этот брак личным оскорблением, но безумно влюбившегося Кирилла ее отношение к нему не волновало.
Отец Кирилла, великий князь Владимир Александрович, печально известен тем, что, будучи главнокомандующим войсками гвардии и Петербургского военного округа, дал санкцию на применение оружия против мирной демонстрации 9 января 1905 года, в день «Кровавого воскресенья».
Из-за сына он поссорился с племянником, императором Николаем, и оставил все свои посты.
История с сыном быстро свела Владимира Александровича в могилу.
А Кириллу, в конце концов, она сошла с рук без последствий, и после смерти отца в 1909 году он был полностью восстановлен в династических правах, тем более что жена этого семейного бунтаря приняла православие и стала Викторией Федоровной.
К началу революции 1917 года Кирилл был третьим в очереди наследования императорского престола, после больного гемофилией цесаревича Алексея и брата царя Михаила Александровича.
Сложно сказать, помнил ли о своих правах на трон контр-адмирал Кирилл Романов, когда 27 февраля 1917 года, водрузив на грудь красный бант, привёл к Таврическому дворцу, где заседала Государственная дума, вверенный ему гвардейский экипаж.
Его безумный поступок был воспринят большинством участников событий как переход на сторону революции и самого князя, и подчинённой ему серьезной военной силы.
Хотя ходили слухи и о том, что никаких красных революционных бантов ни на великом князе, ни на его подчинённых не было, а своих матросов к Государственной думе Кирилл, наоборот, привёл ради спасения монархии.
Впрочем, дружба Кирилла Владимировича с революцией продолжалась недолго.
После ареста Николая II и его семьи 8 марта 1917 года он, как и многие другие члены семьи Романовых, в знак протеста подал в отставку.
Беременность жены стала хорошим поводом, чтобы перебраться в тогда еще сравнительно спокойную Финляндию, доживавшую последние месяцы как часть Российского государства, где 30 августа у великого князя родился сын Владимир.
Из передряг гражданской войны в едва появившейся на свет Финляндской республике Кириллу Владимировичу и его семье также удалось выбраться вполне благополучно.
Легенда о том, что он, с младенцем на руках, перешел по льду из Финляндии в Швецию, не более чем легенда.
Потом были Германия, Швейцария и, наконец, Франция.
Великий князь Владимир Кириллович жил в небольшом уютном городке городке Сен-Бриак в Бретани, на берегу Ла-Манша.
Купив большой, но недостроенный крестьянский дом с садом, его отец, Кирилл Владимирович, за несколько лет превратил его в уютную виллу, названную им «Кер Аргонид», что в переводе с бретонского означает «Дом Виктории».
По одним источникам, деньги на покупку и ремонт виллы Кириллу дал один из русско-шведских богачей Нобилей, с которым он дружил с дореволюционных времен, по другим — помогло наследство матери Виктории Федоровны, великой княгини Марии Александровны, герцогини Эдинбургской.
Жила семья, впрочем, как и все уцелевшие Романовы, достаточно скромно.
Ни счетов за границей, ни значительной недвижимости у свергнутой династии не оказалось.
В 1922 году Кирилл Владимирович провозгласил себя местоблюстителем российского императорского престола, а в 1924 — императором Кириллом I.
Среди Романовых этот поступок поддержали отнюдь не все.
Вдовствующая императрица Мария Федоровна до самой смерти в 1928 году продолжала надеяться, что живы её сыновья и внук, Николай, Михаил и Алексей.
Сын императора без империи Владимир Кириллович был объявлен его отцом Наследником-Цесаревичем и Великим Князем.
В 1938 году Кирилл Владимирович умер. Владимиру был двадцать один год.
Чтобы прекратить распри среди Романовых и сплотить монархическую часть эмиграции, Владимир Кириллович не стал провозглашать себя императором, а ограничился титулами «Главы Российского императорского Дома» и Великого Князя.
Это многолюдное мероприятие было освящено высшими иерархами Русской Православной Церкви за рубежом.
Однако его сторонники, так называемые «Кирилловичи», всегда считали его «Императором де-юре Владимиром III».
В этом случае отсчёт Владимиров, по-видимому, велся от равноапостольного князя Владимира Святого и Владимира Мономаха.
И Кирилл, и Владимир подчеркнуто дистанцировались от политических распрей, которыми жила большая часть эмиграции.
Но это не значит, что они могли себя чувствовать во Франции совершенно спокойно.
В 1937 году в Париже агентами НКВД был похищен глава Русского общевоинского союза генерал Миллер, бывший руководитель белого движения на севере России.
Ни для кого в эмиграции не было секретом, что советские спецслужбы широко используют похищения и индивидуальный террор как оружие против своих врагов.
Поэтому виллу «Кер Аргонид» добровольно охраняли несколько бывших русских офицеров, да и французская полиция «Сюрте Женераль» не оставляла своим вниманием претендента на русский престол, на него там завели специальное «дело».
Да и кто во Франции мог знать, что НКВД особого интереса к особе Владимира Кирилловича не имел и никаких планов относительно него не вынашивал.
Советские агенты в 30-е годы охотились за деятелями того же РОВСа, лидерами украинских националистов, наконец, за Троцким и некоторыми из его сподвижников, но только не за Романовыми.
Видимо, на Лубянке их окончательно списали в политический утиль.
Когда началась мировая война, французы стали намекать Владимиру Кирилловичу, что ему неплохо было бы вспомнить традиции предыдущей войны и вступить в одну из союзнических армий.
Он намёка не понял и предпочел позицию благожелательного наблюдателя. И оказался прав. Не прошло и года, как Франция потерпела военную и политическую катастрофу.
22 июня 1940 года, ровно за год до нападения на СССР, в Сен-Бриак пришли немцы.
До поры-до времени они не обращали особого внимания на великого князя, но теперь в преддверии войны они имели на него определенные планы.
Работать с ним они доверили руководителю Управления делами русских эмигрантов во Франции Юрию Сергеевичу Жеребкову.
Человеку, который являл собой яркий тип русского фашиста.
Жеребков был донским казаком, а его прадед дослужился до звания войскового старшины.
Он получил известность как один из героев последней русско-турецкой войны.
В начале мировой войны генерал Жеребков вернулся на службу и в 1914 году стал императорским генерал-адъютантом и первым в русской армии полным генералом от кавалерии.
В дни Февральской революции, на митинге в Новочеркасске, столице Войска Донского, генерал Александр Герасимович Жеребков, которому было 70 лет, сорвал с себя аксельбанты и погоны генерал-адъютанта и заявил о переходе на сторону революции.
Отрезвление к генералу пришло быстро.
После прихода к власти большевиков он примкнул к белым и покинул Россию при эвакуации армии Деникина из Новороссийска.
Два года спустя Жеребков умер в сербском Нови Саде.
О трагической судьбе своего сына Сергея он знал с весны 1918 года, когда Сергей Жеребков, к тому времени войсковой старшина, находился в Ростове-на-Дону, где собирались офицеры, составившие потом костяк белой Добровольческой армии.
Воспоминания о его страшной смерти сохранил один из лидеров ростовских меньшевиков Александр Самойлович Локерман.
«Переодетый в штатское платье Жеребков шел по улице, — вспроминал он, — когда кто-то узнал его.
Подоспевший солдат ударом сабли перебил ему руку и вторым ударом ранил в лицо.
Неистовствовавшая толпа отдавала Жеребкову честь и иронически величала его „вашим превосходительством“, а затем плевала ему в лицо, производила бесстыдные телодвижения и всяческие издевательства.
Подоспевший увечный воин злобно и упорно начал бить несчастного костылем по свежераненному лицу. Пытаясь защититься от ударов, Жеребков взмахивал перебитой рукой, из которой фонтаном била кровь и отрубленная часть которой повисла и болталась на кожных покровах.
Постепенно Жеребкова забили до смерти. Это если не единственный, то, во всяком случае, крайне редкий случай участия толпы в истязаниях.
Обычно роль толпы сводилась к тому, что она кричала „ура“ после расстрела, ликовала и даже танцевала вокруг трупов, глумилась над ними, не давала их убирать и т. Д.
Выступать на защиту убиваемых нельзя было. Толпа ревниво следила за теми, кто не выражал сочувствия избиению.
Бабы чуть не подвергли самосуду интеллигентную девушку, с плачем убежавшую от картины издевательства над Жеребковым. Вслед ей кричали:
— Эту тоже убить надо! Ишь, плачет! Жалко ей буржуя!»
В год убийства отца Юрию исполнилось десять лет, что не помешало ему люто возненавидеть не только большевистский режим, но и народ, его принявший.
Более того, чем старше он становился, тем страшнее становилась его ненависть, и он был готов на все, чтобы только отомстить.
В эмиграции жизнь Юрия Жеребкова складывалась несладко, он выступал в варьете и гастролировал.
С приходом Гитлера к власти стал активно сотрудничать с фашистами.
В конце концов, он нашел себе высокго покровителя в лице генерала Бискупского, которого немцы поставили во главе организованной русской эмиграции в Германии.
Да и сам Кирилл Владимирович Романов с начала двадцатых годов и до конца жизни поддерживал отношения с Бискупским, через которого налаживал контакты с немецкими правыми.
Когда Бискупский был арестован гестапо по ложному обвинению в участии в заговоре против Гитлера, Кирилл написал письмо фюреру, в котором защищал генерала.
В оккупированном немцами Париже Юрий Жеребков, член нацистской партии, возглавлял сначала Комитет взаимопомощи русских беженцев во Франции, а потом — Управление по делам русских эмигрантов.
Эти организации были созданы немцами для контроля над русскими эмигрантами.
Под эгидой Комитета, а потом Управления действовало фашистское Объединение русской молодёжи и созданный по инициативе Жеребкова Театр русской драмы.
Кроме того, Жеребков был редактором газеты «Парижский вестник», русскоязычного рупора оккупантов в столице Франции.
Жеребков действовал по указаниям немецких спецслужб, оосбенно близок он был с гестапо, и осуществлял негласное наблюдение за великим князем.
Первый раз на вилле «Кер Аргонид», где жил великий князь, Жеребков появился еще 2 декабря 1940 года.
Он помог Владимиру Кирилловичу наладить отношения с местными немецкими властями и решал материальные проблемы Владимира и его маленького «двора».
Он организовал снабжение бензином и углём. Держался подчеркнуто предупредительно, передавал приветы от своего покровителя Бискупского.
Тем не менее, его появления на вилле раздражали великого князя.
Когда Юрий Сергеевич появлялся там, то расхаживал по комнатам и саду со скрещенными сзади руками и как будто оценивал рыночную стоимость всего увиденного.
Владимиру Кирилловичу казалось, что под этим взглядом он теряет последние остатки душевной независимости и покоя. Поэтому и предпочитал ездить в Париж на встречи с теми, от кого теперь зависела его судьба.
Но и здесь покоя не было.
Кипучий Жеребков таскал его по ресторанам, всячески демонстрируя то ли свою близость к великому князю, то ли его, Владимира Кирилловича, близость к нему, Жеребкову.
Почему он не отказывался от приглашений? Боялся? Чего? Интернирования, лагеря? Вряд ли немцы на это пойдут, он для них безобиден.
Хотел внимания, уважения? Наверное, и это было.
Он ещё так молод, и он наследник трона Романовых. И сидела где-то в глубине сознания мысль: а чем чёрт не шутит, вдруг с помощью этого Жеребкова не сейчас, а когда-нибудь, может быть, даже очень скоро, когда немцы поймут, что не справляются с освобождённой от большевиков Россией, придёт и его час?
Выслушав гостей, Владимир Кириллович задумался.
Если говорить откровенно, то ничего нового он не услышал.
Он и без Бискупского прекрасно знал, что из него попытаются сделать знамя и использовать его имя в борьбе против большевистского режима.
Но с другой стороны он понимал и то, что став по сути дела немецким штандратом в борьбе против России он может навеки опозорить свое имя.
Владимир Кириллович не был наивным человеком и прекрасно знал, что русский народ будет драться против немцев точно также, как он дрался против них во время Второй отечественной, как он до сих пор называл Первую мировую войну.
К тому же война пока еще не началась, и дать определенное обещание означало связать себя этим самым обещанием.
Поскольку бросаться словами «император всея Руси» не мог даже при всем желании.
И он решил не спешить.
— Хорошо, господа, поднялся он со своего стула, показывая, что аудиенция окончена, — я приму к сведению ваши соображения…
«Господа» откланялись.
— Хитрит великий князь! — сказал Бискупский, когда они сели в ожидавший их автомобиль.
— Этого следовало ожидать, — пожал плечами фон Лямпе. — Да и что ему остается делать? Война-то еще не началась…
Через день генерал Москвин получил сообщение, в котором довольно подробно описывалась встреча Бискупского и фон Лямпе с великим князем.
Увидев стоявшего в дверях Графа с двумя чемоданами в руках, Коля Цыган удивленно покачал головой.
— Не ожидал больше увидеть? — усмехнулся Анненков.
— Проходи! — ушел от ответа Николай.
Алексей вошел в хорошо знакомую ему комнату.
— Ты один? — спросил он.
— Да, — кивнул Цыган.
Алексей не стал тратить время на объяснения.
Он подошел к столу и высыпал на него содержимое одного из двух чемоданов.
Это были деньги, полученные от Симакова в Ростове.
По повеселевшему лицу Цыгана он догадался, что тот и на самом деле полагал, что он скрылся с вырученными за драгоценности деньгами.
Или, во всяком случае, не исключал такой возможности.
Цыган отсчитал ему его долю и спрятал оставшие деньги в ящик старинного комода.
— Ну, что, — весело спросил он, — обмоем фарт?
— Давай! — кивнул Алексей.
Цыган достал бутылку водки и две тарелки с закуской. На одной лежали овощи, на другой сочно порезанные куски различных сортов колбасы.
Он под завязку налил два стопятидесятиграммовых стакана и поднял свой.
— За удачу!
Алексей чокнулся и выпил водку. Потом закусил соленым огурчиком и ломтиком сырокпоченной колбасы, которую даже по блату было сложно достать в это голодное предвоенное время.
— А что так долго? — закуривая папиросу, спросил Цыган. — Ведь я, действительно, стал беспокоиться!
— Все дело, Коля, в том, — ответил Алексей, — что у тебя завелась крыса!
— Можешь доказать? — спросил Цыган, ничем не выдав охватившего его возмущения.
— Могу, — кивнул Алексей.
Он открыл второй чемодан и выложил на стол сначала золотые самородки, потом драгоценности и, наконец, пачки денег.
— Откуда? — не скрывая своего изумления при виде рассыпанного по столу богатства, спросил Цыган.
Алексей налил еще водки, выпил и закусил понравившейся ему колбасой.
Затем поведал с нараставшим интересом слушавшему его Цыгану о своей южной одиссее.
— Когда я вошел к Зяме в комнату, — закончил он свой рассказ, — он был уже при смерти. По всей видимости, он принял меня за одного из тех, кто остался в Ростове, а потому и попросил меня рассказать Валету о Волке, как, надо полагать, кликали одного из приходивших к нему парней. И мне очень хотелось бы узнать, каким чудесным образом этот самый Валет узнал о нашей поездке в Ростов! Это, кстати, кто?
— Авторитет с Мазутки, — поморщился Цыган. — Человек насколько серьезный, настолько и скользкий. О нем болтают много разного, но до предъявы дело пока так и не дошло…
— Я так и предполагал, — покачал головой Анненков. — Но это еще не все, Коля, Вот, смотри…
С этими словами он достал из внутреннего кармана завернутую в платок финку и развернул ее.
— Откуда она у тебя? — удивленно спросил Цыгна. — Это ведь моя финка!
— Баркас бросил ее на том самом месте, где он убил Свата, — пояснил Алексей.
Цыган ничего не ответил, но потому, как потемнели его глаза, Алексей понял, что удар попал в цель.
И попади эта финка в руки оперов, ему вкатали бы десятку.
— Ладно, — налил водки Цыган, — давай пацанов помянем! Земля им пухом!
Они, не чокаясь, выпили.
Цыган закурил и выпустил огромное облако дыма, которое на какие-то мгновения скрыло от него сидевшего напротив Алексея.
— Теперь о крысе! — произнес он, когда дым рассеялся, — О поездке в Ростов знали трое. Ты, я и Сват. Если не мы с тобой, то остается Сват. Он сдал нас Валету, и тот, по своему обыкновению, решил заполучить рыжье, а заодно и избавиться от человека, который стал для него опасным. Если это так, то мы ничего предъявить ему не сможем, даже если будем трижды правы. Валет человек в нашем мире известный, и любая предъява ему будет рассматриваться на сходке…
— А как он объяснит, что именно его люди оказались в том самом месте, где был убит Сват?
— А как, — усмехнулся Цыган, — ты докажешь, что все они были убиты в одном и том же месте? Возьмешь справку из уголовки? Или мой нож покажешь? Даже если ты выступишь на сходке и расскажешь, как все было, тебе могут не поверить. Более того, тот же Валет может повернуть дело так, что с тебя еще спросят за двух убиенных тобою пацанов…
Алексей покачал головой.
Все так.
Уголовный мир был жесток, но в известной степени справделив. И верили в нем не словам, а делам и доказательствам.
— Как ты думаешь, — спросил он, — когда Валет узнает о том, что случилось в Одессе?
— Думаю, через несколько дней, когда начнет беспокоиться о своих гонцах. Если же он постоянно поддерживал отношения с Зямой, то уже знает…
— Рискнем? — улыбнулся Алексей.
— Как?
— Да очень просто! Только для этого дела нам нужно будет два авторитетных человека. Есть такие?
— Есть, — кивнул Цыган. — Давай дальше!
Выслушав Алексея, Цыган восхищенно хлопнул его по плечу.
— Голова!
Они вышли из дома и направились к ближайшему телефонному автомату. Алексей набрал номер Валета.
— Я, — сказал он, когда тот подошел к телефону, — приехал из Одессы. Наш общий приятель приказал долго жить, а я, как говорят в Одессе, имею кое-что рассказать вам…
— Какой приятель? — спросил Валет.
— Зиновий…
В трубке молчали.
— Так как? — спросил Алексей.
— Завтра устроит?
— Да…
— В девять часов придете к метро «Сокольники», встанете у правого выхода с газетой «Советский спорт». Вас встретят и отведут ко мне…
Алексей повесил трубку и весело взглянул на Цыгана.
— Завтра в девять вечера надо быть у метро «Сокольники». Там мне дадут адрес, по которому меня будет ждать Валет…
Николай поморщился.
— Страхуется!
— А ты бы на его месте не страховался? — спросил Алексей. — Ведь на кону стоит его жизнь, и он не может не понимать этого!
— А ты понимаешь, чем рискуешь? — взглянул на Алексея Цыган.
— Понимаю! — кивнул Алексей. — Но в чем он может обвинить меня? Я ведь пришел только передать, что Баркас и Козырь не появились, а Зиновия убили люди Волка! Что здесь подозрительного?
— Да все так, Леша! — махнул рукой Цыган. — И ты во всем прав! Но одно дело рассуждать об этом у меня дома и совсем другое беседовать на эту тему с Валетом! Валет беспредельщик, и если он что-нибудь почувствует, он пойдет на все!
— Пойдет! — согласился Алексей. — Но только после того как попытается выяснить, что я представляю собой на самом деле! Да и твои будут рядом…
— Ладно! — ответил Цыган. — Время у нас еще есть. Едем ко мне и вечером все еще раз обсудим…
Вечером к Цыгану пришли хорошо известные в уголовном мире Сергей Бортников и Валентин Курышев, носившие клички Палач и Клещ.
Как и многие московские авторитеты, они не любили Валета и мечтали о том счастливом для всех них дне, когда с ним будет покончено.
Они тщательно обсудили все детали операции, и Алексей отправился домой.
Однако отдохнуть ему в ту ночь не удалось.
Подойдя к парадному, он услышал за спиной женский голос:
— Здравствуй, Леша!
Он повернулся и увидел стоявшую метрах в четырех от него Марину.
Не зная, как Алексей отреагирует на ее появление, она в нерешительности стояла на месте.
Но в ее потемневших от охвативших чувств глазах был такой призыв, что Алексей не выдержал и протянул к ней руки.
В следующее мгновение Марина бросилась ему на грудь и покрыла его лицо горячими страстными поцелуями.
— Если бы ты только знал, если б только знал! — горячо дыша, защептала она.
— Я знаю, — ласково погладил он женщину по спине.
Та прижалась к нему еще сильнее и снова принялась целовать его.
— Пойдем, Марина, — улыбнулся Алексей. — У нас все впереди!
Он пропустил Марину вперед себя и пошел за ней по лестнице, с наслажденеим глядя на ее упругие бедра и легкие ноги.
Ему нравилась эта женщина, нравилась так, как не нравился еще никто и никогда. А после последнего разговора он взглянул на нее совсем другими глазами.
И чего скрывать!
Засыпая, он много раз вспоминал горячие объятия Марины и полные горьких слез ее глаза при их последнем свидании.
Едва Алексей успел закрыть за собой дверь, как Марина обняла его, и почувствоваший тепло ее ждущего его тела и набухшую упругую грудь, Аринин нежно поцеловал ее шею.
Через минуту любовные игры были перенесены в спальню, и соскучившаяся по Алексею Марина обрушила на него с таким трудом сдерживаемую все это время страсть.
Словно теплая волна накрыла Аринина, и он, испытывая неземное наслаждение, долго качался на ней, все больше и больше расслабляясь.
А после того как первая страсть была, они очень скоро снова принялись за это пиршество плоти и уснули только в три часа, усталые и несказанно довольные друг другом…
Аринин проснулся в половине восьмого.
Он взглянул на спавшую рядом Марину и улыбнулся. Да, ночка утомила даже ее, созданную для любви.
И только сейчас он по-настоящему понял, что за внешней позолотой марининой жизни скрывалась глубокая драма.
Он даже не сомневался в том, что и сама Марина, обрушив на него целое море нерастраченной страсти, только сейчас по-настоящему начинала понимать всю прелесть обладания любимым человеком.
Он умылся, быстро оделся и отправился в магазин. Вчера на радостях они даже не успели выпить чаю, и теперь надо было что-то купить для завтрака.
Через полчаса он вернулся и выложил на кухонный стол колбасу, сыр, банку шпротов и свежий батон.
Затем вскипятил чайник и приготовил кофе.
Налив маленькую чашечку, он пставил ее на поднос и отправился в спальню.
И когда он появился в спальне, Марина уже лежала в широкой кровати, покрытая каким-то совершенно прозрачным покрывалом.
Марина еще спала.
Алексей поставил поднос на туталетный столик и уселся на кровать.
Он смотрел на ее совершенное тело и не мог насмотреться.
Но долго любоваться своей спящей красавицей ему не пришлось.
Дрогнули ее длинные ресницы, она открыла глаза и, встретившись с устремленным на нее нежным взглядом, ласково улыбнулась:
— С добрым утром, Леша!
Аринин медленно, словно в замедленной съемке, снял с нее воздушное покрывало и припал губами к ее полураскрытому рту, лаская ее лобок.
— И снова бой, — томно потянулась всем своим телом Марина, — покой нам только снится!
— Уже не снится! — жарко прошептал Аринин, не в силах больше сдерживать с новой силой вспыхнувшую в нем страсть, ложась на уже готовое принять его тело.
Марина обняла его за голову и, с силой притянув к себе, впилась в его губы жгучим долгим поцелуем, одновременно раздвигая ноги и впуская его в себя.
И Аринин, едва почувствовав себя в ее нежном лоне, с такой страстью обрушился на нее, словно и не было этих десяти сумасшедших ночей, до краев заполенной любовью.
Через несколько минут этого пролетевшего как единый миг этого несказанного блаженства Алексей перевернулся на спину и, усадив Марину на себя, слегка нклонил ее к себе и принялся по очереди ласкать губами ее напоминавшие спелый виноград соски.
Страстно застонав, Марина ускорила движения бедрами, поднимаясь над его плотью и снова опускаясь на нее.
А когда до заветного момента истины оставалось совсем немного, Марина, уже зная по опыту, какое наслаждение доставляет Аринину лежать на ее упругих бедрах, перевернулсь на спину.
И после весьма бурного финиша, они еще долго пролежали в этой позе, наслаждаясь только что испытанной близостью.
Через полчаса они сидели в кухне и завтракали.
Марина заметно погрустнела.
Она прекрасно понимала, что именно сейчас может решиться ее судьба, и если Алексей не оставит его у себя…
Но, прежде чем начать сереьезный разговор, она вытащила из висевшей на стуле сумки коробку и поставила ее на стол.
— Вот! — сказала она.
Алексей открыл коробку и увидел в ней те самые побяркушки, которые составляли маринину долю.
Он улыбнулся и погладил ее по волосам.
Он прекрасно понимал состояние женщины и, что самое главное, уже знал, что ей ответить.
— Леша… — начала Марина, но Алексей не дал ей договорить.
Он встал со стула и поцеловал ее в губы.
— Марина, — мягко сказал он, — прежде чем ты примешь окончательное решение, я хочу, чтобы ты меня выслушала. Как ты догадываешься, в том, что случилось со мной, виноват не только я один…
Марина кивнула.
— И поверь мне, — продолжал Алексей, — что я сам не в восторге от той жизни, какой сейчас вынужден жить. Но обстоятельства сложились так, что я не могу в одночасье изменить свою жизнь, не смотря на все мое желание. Особенно сейчас, когда из-за этих побрякушек, — он кивнул на коробку с драгоценностями, — в уголовном мире началась самая настоящая война. Но я обещаю тебе, что сделаю все возможное, чтобы как можно скорее разобраться со всем этим. Я хочу, чтобы ты осталась у меня, но знала, что в любой момент ситуация может измениться так, что тебе снова придется уехать, поскольку я не хочу, чтобы ты стала заложницей…
Алексей замолчал и сделал несколько глотков начинавшего остывать кофе.
Он улыбнулся, вспомнив известную поговорку о том, что на свете нет ничего хуже холодной женщины и теплого кофе.
— Так как? — испытующе взглянул он на Марину.
— Зачем ты спрашиваешь, Леша? — ответила та. — Я давно все решила. Но только и ты должен знать, кто я на самом деле…
Марина быстро рассказала Алексею историю своей жизни, и не ожидавший услышать ничего подобного Анненков, только покчал головой.
— Тебя это смущает? — спросила Марина.
— Еще как! — улыбнулся Алексей. — Особенно если учесть то, что моя мать была фрейлиной государыни, а дед одним из первых атаманом Донского войска…
Марина даже не нашла что ответить.
— Ладно, — улыбнулся Алесей, — хватит об этом! Потом померяемся родословной!
Он легко поднял Марину и, целуя ее в губы, понес в спальню…
Ровно в назначенное время Алексей стоял у выхода из метро «Сокольники».
Где-то в толпе растворились ребята Цыгана.
Установка была проста: при любых осложнениях отбить Алексея.
Любой ценой.
Через пять минут к нему подошел хорошо одетый мужчина лет сорока.
— Алексей? — улыбнулся он.
— Да, — кивнул Алексей.
— Прошу вас за мной, — сказал мужчина, — здесь недалеко…
Они прошли вниз по Сторомынке и свернули в Первый Сокольнический переулок.
Метров через сорок они подошли к стоявшему у тротуара «Ким-10».
Когда огни поравнялись с машиной, ее дверь неожиданно для Алекесея открылась, и он почувствовал, как в спину ему уперлось дуло пистолета.
— Садитесь и ведите себя спокойно, — услышал он голос незнакомца. — Иначе пристрелю!
Алексей пожал плечами и уселся на заднее сиденье, на котором сидел здоровый парень с финкой в руках.
— Дернешься, убью! — предупредил он Алексея безо всякого выражения в голосе.
Водитель нажал на газ, и «Победа», набирая скорость, покатила по Оленему Валу.
Алексей безмятежно смотрел в окно.
На самом деле он чувствовал себя далеко не так комфортно, как хотел показать увозившим его людям.
Вариант с машиной они не предусмотрели, и теперь страховавшие его люди даже при всем желании не могли последовать за ним.
Они вышли из машины на Краснобогатырской улице и мимо Богородского кладбища двинулись через строения барачного типа, вокруг каждого из которых были разбиты пышные сады.
Недалеко от трехэтажного дома, к которому они шли, Алексей зацепился ногой за торчавшую из земли проволоку и резко дернулся в сторону.
Шеший в метре позади него парень, полагая, что он хочет бежать, сильно ударил его по голове, и Алексей провалился в глубокую черную яму.
Он пришел через минуту и столкнулся взглядом со стоявшим над ним парнем.
— Сказали же тебе, не дергайся! — насмешливо пробасил парень. — Оклемался?
— Оклемался! — ответил Алексей, поднимаясь с земли и потирая ушибленное этим ломовиком место.
— Ничего, — неприятно хохотнул тот, — скоро пройдет! Навсегда!
И поэтому смеху Аринин понял, что ему уготовлена незавидная участь.
По видавшей виды ветхой лестнице, скрипевшей при каждом шаге, они поднялись на третий этаж, и встретивший у метро Алксея мужчина позвонил в обитую дарной клеенкой дверь.
Дверь открыл невысокий лысый человек с лисьим выражением на лице и пронзительными карими глазами.
— Как? — взглянул он на продолжавшего потирать ушибленную голову Аринина.
— Проходит, — ответил тот.
— Тогда милости прошу! — широким жестом пригласил лысый Алексея в квартиру.
Под пристальным взглядом вырубившего его ломовика Алексей последовал в указанном ему направлении.
Михаил Иванович Смурнов, как в миру звали Валета, отличался звериной интуицией.
Особенно он прославился после того, как, уже поднявшись на третий этаж, он приказал отходить.
И ушли они вовермя.
Как потом выяснилось, на намеченной для обноски квартире их на самом деле ждала засада.
Говоря откровенно, вся эта заетя с рыжьем Хрома ему не понравилась сразу.
Несмотря на всю свою простоту.
И в самом деле, что сложного: убрать гонца, поехать в Одессу, сдать товар барыге и вернуться.
Но, судя по всему, не сдали и не вернулись.
И теперь, когда он узнал, что Зяма убит, он даже не сомневался, что эта печальная история будет иметь свое продолжение.
И он не ошибся.
Когда в его квартире раздался телефон и неизвестный предложил ему встретиться и обсудить кое-какие вопросы, касающиеся Одессы, он понял: развязка приближалась.
Потому и согласился на встречу.
— Ну что, Алексей, — улыбнулся Валет, усаживаясь за роскошный светлого орехового дерева письменный стол, с возвышавшимся на нем огромным чернильным прибором в виде трех бронзовых богатырей, державших в руках вместо копий ручки, — начнем, помолясь! Меня вы можете называть Николаем Семеновичем…
Его улыбка не понравилась Аринину.
Так, наверно, улыбался бы голодный леопард, рассказывая косуле, как он вкусно собирается пообедать ею.
— И что же у вас случилось в Одессе? — спросил Валет.
Внимательно выслушав изложенную Алексеем версию, согласно которой он был в деловых отношениях с Зямой, Валет неожиданно предложил:
— Может быть, закусим?
— С удовольствием, — кинвул Алексей.
Они прошли в прострную и со вкусом обставленную столовую.
В углах комнаты сидели приложивший Аринина ломовик и еще какой-то парень лет тридцати с полным отсутствием выражения на лице и бесцветными рыбьими глазами.
Валет указал на накрытый стол.
— Прошу!
Он налил водку и поднял свою рюмку.
— Давайте выпьем за искренность, — неожиданно для Алексея вдруг предложил он. — Ведь дороже этого, если разобраться, нет ничего дороже на свете. Потому что неискренность может стоить самой жизни! Представьте себе картину: встречаются двое деловых людей, и один из них вдруг начинает говорить неправду. Сразу же возникает вопрос: зачем? Как вы думаете?
— Наверное, только для того, — улыбнулся Алексей, — чтобы скрыть правду!
— Вот именно! — обрадовался Валет. — Чтобы скрыть, как вы справедливо изволили заметить, правду! А знаете, в чем вся сила правды? — весело спросил он. — Только в том, что ее скрыть нельзя! Даже такому ловкому человеку, каким явлетесь вы, Граф!
Как не владел собой Алексей, но при этих словах улыбка сбежала с его лица.
Если Валет знал его кличку, значит, он знал и все остальное.
Значит, его предал один из приведенных Цыганом авторитетов, и вся игра теперь теряла смысл.
— Ну, да ладно, — спохватился Валет, — хватит о грустном! Давайте выпьем!
Он настолько вошел в роль, что даже чокнулся со своей жертвой.
Алексей выпил и принялся за салат из свежих овощей, размышляя над тем, как ему выйти из тупика, в котором он оказался.
Сразу его, конечно, не убьют.
Но если он ничего не скажет, то его начнут пытать, и он скажет правду.
А дальше…
Алексей даже поморщился, только представив себе, что будет дальше!
Неожиданно рассеянный взгляд Аринина привлек росший рядом с балконом могучий дуб.
И его осенило!
А почему бы, собственно, и нет?
Другого выхода у него все равно не было!
Но сначала надо было завести разговор и усыпить внимание Валета и его громил.
— Ну, что же, — с улыбкой сказал он, — за искренность, так за искренность! Еще по одной?
— Наливай!
Они выпили и закусили.
— Вот ты, — снова заговорил Алексей, — произнес тост за искренность! А теперь представь себе, что будет, если на сходке какой-нибудь не в меру искренний человек расскажет о том, как один законник послал курьера с рыжьем в один южный город, а другой, пока не будем называть его имя, решил завладеть этим рыжьем сам! Баркас и Козырь, назовем так его эмиссаров, действительно, завладели этим рыжьем…
Алексей сделал паузу, демонстративно медленно налил себе минеральной воды и также медленно выпил.
Валет внимательно слушал его.
Гость удивил его.
Валет ожидал, что тот начент изворачиваться и сочинять какие-нибудь небылицы, а тот заговорил по делу. И делу, надо заметить, не самому приятному для него.
— Если ты думаешь, — что обнес только Цыгана, — продолжал Алексей, — то глубоко ошибаешься. Часть камней принадлежит Хрому, с которым я чалился под Астраханью и который уже получил маляву с подробным рассказом всего того, что приозошло в Ростове и Одессе. Как тебе такая искренность?
Валет молчал.
Он все более и более убеждался в том, что ввязался в гнилое дело.
А ведь было предчувствие.
Но нет!
Куда там!
Вот и сгубила фраера жадность…
Если с Цыганом он еще мог бодаться, то с признанным на весь Союз Хромом все было намного сложнее.
Конечно, у этого посланца Цыгана не было прямых доказательств, а только одни слова, но крови предстоящие разборки могли ему испортить немало.
Впрочем, поздно пить боржоми, когда отвалились почки, поскольку меры он уже принял, и назад дороги у него не было даже при всем желании.
— Иными словами, — нарушил он, наконец, молчание, — ты можешь доказать, что это я послал Баркаса и Козыря в Ростов?
Алексей не ответил.
Да и что он мог сказать, если никаких прямых доказательств у него не было.
— Ты, — неприятно усмехнулся Валет, — упускаешь и еще одно немаловажное обстоятельство! Твой искрений человек никогда не окажется на сходке, как тебе такой расклад?
— Ну что же, — улыбнулся Алексей, — ты знаешь, на что идешь! Может, разрешишь искреннему человеку напоследок водки выпить?
— Пей! — равнодушно махнул рукой Валет.
Аринин взял бутылку, налил себе водки и вопросительно взглянул на Валета.
— На посошок?
— Давай!
Несколько усыпив бдительность не спускавших с него глаз людей, Алексей взял бутылку и неожиданно для всех вскочил со своего места и со страшной силой обрушил ее на голову сидевшего рядом с ним ломовика.
Раздался противный звук разбиваемой кости, и тот, даже не охнув, уткнулся лицом в стоявший перед ним салат, заливая его хлынувшей из рассеченной кожи кровью.
Не давая своим тюремщикам опомниться, Аринин вырубил сидевшего напротив него Николая Семеновича, с силой рубанув его ребром ладони по шее.
Затем он с зажатой в руке розочкой, страшным по своей эффективности оружием, двинулся на второго подручного. И тот, не имея ни малейшего желания, получить смертельный удар, словно ошпаренный кинулся к двери.
Дорога к отступлению была свободна, Алексей выскочил на балкон и, сильно оттолкнувшись от перил, прыгнул на толстый сук дуба.
Сук прогнулся под его тяжестью, но выдержал, и, прыгая с ветки на ветку с ловкостью воздушного акробата, Алексей через десять секунд был на земле.
Уже ныряя в первый же попавшийся ему по пути переулок, он краем глаза заметил бегавшего по балкону с пистолетом в руке парня.
Но выстрелить тот так и не решился.
Выбежав на Краснобогатырскую улицу, Аринин впрыгнул в проходивший мимо трамвай и доехал до Сталинской площади.
Затем он дошел до Большой Семеновской улицы и сел в автобус.
На Бакунинской он вышел и задворками направился к дому Цыгана.
К его удивлению, света в комнатах Цыгана не было. Наверное, ищет меня, отогнал от себя нехорошее предчувствие Алексей.
Но как только он увидел, что дверь квартиры Цыгана открыта, оно снова вернулось к нему.
Он осторожно вошел в комнату, включил свет и… замер от представившегося его глазам зрелища.
У окна в огромной луже крови лежал Цыган с перерезанным от уха до уха горлом.
В двух метрах от него в такой же луже лежал Палач.
Алексей поморщился.
Судя по всему, Валет на самом деле шел ва-банк.
Не сомневался он теперь и в том, что их сдал Клещ, если его, конечно, тоже не убрали.
Но если на Валета работал не Клещ, то кто? Не сам же Цыган зарезал сам себя?
Впрочем, гадать было бессмысленно, надо было найти Клеща и допросить его с пристрастием.
И сделать это надо было как можно скорее, благо, что у Алексея был и еще один адрес, который ему дал сам Хром.
— Это очень серьезный человек, — сказал он Алексею перед его освобождением, — обращайся к нему в самых карйних случаях…
Теперь был как раз такой случай.
Алексей вышел из дома и поймал такси.
— В Лефортово, — сказал он, усаживаясь на заднее сиденье.
А в этот самый момент трое мужчин ломали дверь в одном из склепов на Богородском кладбище.
Сломав, они занесли туда завернутый в ковер труп женщины.
Если бы Алексей взглянул на нее, то узнал бы в ней подругу Цыгана Нину.
Все дело было в том, что она совершенно случайно увидела в машине Клеща с Валетом и тем самым подписала себе смертный приговор.
Василий Прокофьевич Погорелов, известный в криминальных кругах как Крест, внимательно выслушал Алексея.
Он знал о нем не только от Цыгана, но и от самого Хрома.
Конечно, это вовсе не означало слепой веры тому, кого он видел в первый раз в жизни.
Но и не верить ему у Креста оснований не было.
Графу не было никакого смысла затевать всю эту бодягу по той простой причине, что он мог совершенно спокойно исчезнуть с тем количеством денег и рыжья, которое он привез из своего путешествия на юг.
И, тем не менее, он словно Одиссей, вернулся на родную Итаку.
Зачем?
Чтобы потом кого-то резать и чудом избежать собственной смерти, сбежав от Валета?
Не складывалось.
А вот от хорошо известного ему Валета он мог ожидать любой гадости.
Говоря откровенно, он давно бы покончил с ним.
Однако Валет действовал настолько острожно, что предъявить ему было нечего.
А за пустышку его могли попросить к ответу и самого…
— Нам надо спешить, Василий Прокофьевич, — сказал Алексей, — пока Валет не опередил нас, если уже не опередил…
Через двадцать минут в стоявшую во дворе «Победу» село пять человек.
Вместе с Крестом и Алексеем, на квартиру Клеща ехали еще двое рослых парней и приятель Клеща по кличке Малай.
Клещ жил на Краснобогатырской улице.
За несколько квраталов до его дома, машина остановилась, и Крест сказал Малаю:
— Иди!
Минут через десять тот вернулся.
— Клеща дома нет, а около дома люди Валета, Корж и Гвоздь…
— А где он еще может быть? — спросил Крест.
— На Преображенке у него живет маруха, — ответил Малай.
— Адрес знаешь?
— Да, мы несколько раз выпивали у нее…
— Поехали!
Малай провел уголовников к нужному дому, и Алексей с вместе с ним и еще одним уголовником поднялся на третий этаж.
Второй остался на стреме.
Шедший вместе с Крестом парень достал из кармана связку отмычек и, не слышно ступая, подошел к двери.
Выбрав нужную, он быстро и умело открыл дверь и, убрав отмычки и достав куда более ему теперь нужный пистолет, скользнул в темный коридор.
Алексей вместе с Малаем последовал за ним.
— Здесь! — остановился Малай у нужной им двери.
Алексей прислушался.
Было тихо.
Судя по всему, утомленные любовными играми и неизбежной в таких случаях водкой Клещ и его подруга спали.
Парень осторожно вставил отмычку в замок и попытался открыть его.
Но ничего из этого не получилось, посольку в нем торчал ключ.
Он вопросительно взглянул на Алексея, и в тот самый момент, когда тот хотел уже отдать приказ выбивать дверь, за ней послышались шаги, и она неожиданно открылась.
Открывшая дверь женщина была настолько пьяна, что даже не смогла удивиться, увидев перед собой трех мужчин.
А когда все-таки удивилась, то было уже поздно.
Алексей, зажав ей на всякий случай рот, вытащил ее в коридор.
Из комнаты слышался громкий храп Клеща.
— Спокойно, Лара! — сказал Алексей. — Мы тебе ничего не сделаем, скажи нам только, Клещ здесь?
В знак согласия Лара закрыла глаза.
— Малай, — повернулся Алексей к уголовнику, — посиди с ней!
Тот кивнул и увел женщину на кухню.
Алексей, бесшумно ступая по дощатому полу вошел в комнату и подошел к широкой железной кровати, над которой висел ковер с лубочным оленем.
Сказать, что лежавший на ней долговязый парень с впалой грудью и торчавшими из-под рубашки ключицами, увидев хорошо знакомого ему Графа, удивился, значит, не сказать ничего.
Он только что ширнулся и пребывал в самой настоящей эйфории.
Неожиданно увидев в свете яркой луны среди уже посетивших его приятных видений приятеля Цыгана, он даже ущипнул себя за руку, полагая, что тот ему только чудится.
Прекрасно понимавший его состояние Алексей поспешил вернуть его из заоблачных высот на грешную землю.
— Это на самом деле я! — насмешливо проговорил он.
Как не одурманен был Клещ, но при звуке этого насмешливого голоса он сразу же пришел в себя.
И испугался.
Да и как не испугаться, если к нему пришел тот самый человек, который по его расчетам несколько часов назад должен был перейти в мир иной.
Привести его на ларкину квартиру мог только Малай, поскольку знавший о ней Валет вряд ли бы дал ему этот адрес.
И все вместе это означало только одно…
— Кайфуешь? — все так же насмешливо спросил Граф.
— Красиво жить не запретишь! — через силу улыбнулся Клещ, садясь на кровати.
— Ну, это как сказать! — усмехнулся Алексей. — Могут и запретить!
— Это кто же? — начал тянуть время Клещ, надеясь усыпить внимание Алексея и попытаться уйти.
— Я, — послышался голос входившего в комнату Креста.
При виде известного на всю страну законника Клещ помрачнел.
Такие орлы к такой падали, как он, просто так не залетали.
— Рассказывай! — приказал Крест, останавливаясь в двух метрах от кровати и пристально глядя в глаза Клещу.
— О чем? — отвел тот взгляд.
— О том, как Цыгана Валету продал, о чем же еще? И не вздумай вилять, на куски порежу!
— Да ты что Крест! — воскликнул Клещ, понимая, что признание равносильно смертному приговору. — Я…
— Заглохни, сявка! — жестко оборвал его Крест. — Ты, наверное, думал, что Валет отблагодарит тебя за крысятничество? А знаешь ли ты, дурачок, что сейчас его люди пасут тебя у тебя дома? И знаешь, зачем?
Клещ судорожно дернул кадыком.
Зачем его пасут, он догадывался, поскольку хорошо знал, как Валет благодарил всех тех, кто был ему не нужен.
— Говори, падаль! — приказал Крест.
И Клещ заговорил.
Да и что ему оставалось делать?
Он прекрасно знал, как его приятели развязывают языки несговорчивым.
— За день до поездки Баркаса, мы с ним выпивали, и он мне сказал, что повезет побрякушки в Ростов. В тот же день я сказал об этом Валету…
— А на чем он тебя взял? — спросил Крест.
— Я проиграл ему в карты…
— Сколько?
— Полтора милилона…
— Сколько? — изумленно воскликнул Крест.
— Полтора миллиона… Он мне подсыпали какой-то гадости в водку, и я почти ничего не соображал. Валет сказал мне, что будет прощать мне долг постепенно, за каждую важную информацию о Цыгане. Вот я и расплачивался… — грустно закончил он.
— Повторишь все это на сходке? — спросил Крест.
Клещ кивнул.
Он помрачнел еще больше, и с его лица в этот момент можно было писать картину под названием «Вся мировая скорбь».
А скорбить ему было о чем, кто-кто, а он хорошо знал, как в их мире расправляются с крысами.
— Ну, ладно, — подвел итог Крест. Везите его к Лузе! — приказал он парням.
Клещ быстро оделся и затравленно взглянул на своих палачей.
— Пошли! — приказал один из парней, и неверной походкой идущего на эшафот Клещ вышел в коридор и направился к двери.
И шедший за ним Алексей в какой уже раз убедился в том, что по-настоящему люди проверялись только вот в таких пиковых ситуациях, а отнюдь не тогда, когда, вооруженные с ног до головы, грабили беззащитных прохожих.
Они вышли на улицу, и в следующее мгновение из кустов вышел оставленный Крестом на стреме парень.
— Все нормально! — ответил он на вопросительный взгляд пахана.
Крест кивнул, и в этот момент раздался оглушительный выстрел.
За ним еще и еще один.
Клещ как подкошенный упал на землю, обильно орошая ее лившейся из раны в голове кровью.
Оба парня как по команде выхватили пистолеты и, скрываясь за густыми кустами, кинулись в ту сторону, откуда прозвучал выстрел.
Но они напрасно бегали по пустынным дворам, убийц они так и не нашли.
— Уходим! — сказал Крест, когда они вернулись к машине, — сейчас сюда слетятся архангелы!
Машина рванула с места и полетела по пустынной в эти ночные часы Краснобогатырской к Сокольникам.
Через Преображенку уголовники, дабы не нарваться на милицию, ехать не рискнули.
— Ну и что ты обо всем этом думаешь? — спросил Крест, когда они миновали парк.
— Только то, что Валет знал об этой квартире! — ответил Алексей.
Он помолчал и добавил:
— Насколько я понимаю, сходка отменятеся?
— Нет, — покачал головой Крест. — Во-первых, мы должны поставить на место Цыгана другого человека, да и о нем будет серьезный разговор…
— А Валет?
— Не знаю, — покачал головой Крест, — посмотрим по обстоятельствам…
— Но при этом не забывай, что вторая пуля предназначалась тебе!
Крест не ответил.
На следующий день случилось непредвиденое.
Утром Кресту позвонил Юрий Павлович Мохов, по кличке Браслет, с которым он когда-то отбывал первый срок.
С недавнего времени он занимал видное место в бригаде Валета.
Он попросил о встрече, и Крест согласился.
Друзьями они не были, но относились друг к другу с известным уважением, как один сильный хищник относится к другому.
Встретиться договорились на заброшенном стадионе в Измайлово, который начали строить еще в начале тридцатых годов, но так и не достроили.
На место Крест приехал с Алексеем и теми двумя парнями, с которыми они накануне ездили к Клещу.
По понятным причинам на встречу Крест пошел один.
Браслет был уже на месте и, сидя на трибуне, читал «Красный спорт».
Крест усмехнулся, вспомнив, как он в буквальном смысле донимал всех в лагере, ведя бесконечные разговоры о футболе.
Завидев Креста, Браслет встал со скамейки и сделал ему несколько шагов навстречу.
Они обменялись крепким рукопожатием.
— Давай сразу к делу! — предложил Браслет.
— Давай! — кивнул Крест.
— Я понимаю, что это, может быть, и не понятиям, но я молчать не могу! Я и раньше много слышал о том, что Валет самая настоящая крыса, но доказательств у меня не было. Но теперь после того, как он завалил Цыгана и Клеща, они у меня есть!
— Я тоже знаю об этом, — ответил Крест, — но доказательств у меня нет, а потому я ничего не смогу предъявить ему на завтрашней сходке…
— Все дело с рыжьем Цыгана, — продолжал Браслет, — Валет обделал за нашими спинами, надеясь взять весь куш и ничего не давать на общак! Но после того, как он так неожиданно промахнулся с Графом, ему не оставалось ничего другого, как завалить Цыгана, что и сделал по его приказу Козырь. Он же вчера пристрелил и Клеща, а вот в тебя не попал…
— И где теперь этот Козырь?
— Спрятался! — усмехнулся Браслет. — Он хорошо знает своего приятеля и прекрасно понимает, что стал весьма опасным, а потому и нежелательным свидетелем… Я не знаю, сколько он там собирается отсиживаться, но прячется он в доме сорок пять по Щелковсокму шоссе…
— Спасибо, Юра! — сказал Крест. — Я должен…
— Брось, Вася, — поморщился Браслет. — Думаешь, я забыл, как ты мне помог тогда на делянке…
Крест кивнул.
Он как сейчас помнил тот солнечный зимний день в далекой Якутии и нескольких окруживших Браслета с топорами зеков.
А убить его хотели только за то, что он отказался платить карточный долг после того, как увидел, что один из игравших с ним уголовников вытаскивал из рукава карту.
И убили бы, если бы совершенно случайно на эту делянку не завернул Крест, который уже тогда был одним из самых авторитетных людей на зоне.
Он быстро разрулил ситуацию и жестоко наказал шулеров.
— Пойми, Вася, — продолжал Браслет, — мне не за себя, мне за нашу воровскую идею обидно!
— Ладно, — протянул ему руку Крест, — еще раз спасибо, и знай, что я замолвлю за тебя на сходке слово. И не переживай, ты сделал все правильно! Крыс надо давить всегда и везде!
С этими словами он еще раз кивнул и пошел прочь.
Найти этого самого Козыря и поговорить с ним по душам не составило особого труда.
Более того, Козырь был настолько рад такому исходу, что выложил все, что знал.
Так совершенно неожиданно для себя Крест получил без малейшего преувеличения бесценного свидетеля.
И он даже не сомневался, что теперь весьма затянувшаяся песня Валета спета…
Сходка началась в восемь часов вечера. Она проходила в небольшом домике за Преображенским рынком.
Сходку возглавлял известный на всю страну Миша Черкизовский, в миру Михаил Анатольевич Суханов.
На ней присутствовали самые авторитетные люди криминальной Москвы.
Вместе с Крестом на нее был допущен и Алексей, для которого, как для важного свидетеля, было сделано исключение.
— Ну, что, — открыл высокое собрание Миша, — начнем помолясь! Тема у нас одна — убийство Коли Цыгана. Если кто имеет что сказать, прошу!
— Я имею, — произнес Крест.
— Давай! — кивнул Миша.
— Перед лицом уважаемого общества, — сказал Крест, — я обвиняю в убийстве Цыгана Клеща и Валета. А сейчас прошу выслушать Графа…
— Говори, Граф! — перевел на него свой тяжелый взгляд Миша.
Алексей говорил минут десять, и за это время он поведал схлдке всю историю привезенных им с Астраханской зоны драгоценностей.
— Это все? — спросил Миша, когда Алексей замолчал.
— Да, все! — кивнул тот.
— Звучит красиво, — сказал Миша, — но нет главного — доказательств! Что ты скажешь? — повернулся он к Валету.
— А что тут говорить! — пожал тот плечами, не высказывая ни малейшего беспокойства. — Метлой махать все мастера!
Миша задумчиво курил.
Как и большинство присутствовавших на сходке законников он не любил Валета.
Более того, он верил каждому слову, сказанному Графу, поскольку знал по опыту, что Валет никогда не пропустит идущие ему в руки деньги.
Но он был поставлен соблюдать воровской закон, и прекрасно понимал, что правым окажется Валет.
Да, убили его людей и Цыгана, но никто еще не доказал, что это сделал он.
И, как он полагал, вряд ли докажет…
— Крест, — взглянул он на старого приятеля, — ваша предъява не катит, я не могу принять выдвинутых вами против Валета обвинений. А это значит…
— Что нам надо выслушать еще одного человека! — договорил за него Крест. — Если, конечно, общество позволит!
Общество позволило, поскольку очень хотело избавиться от постоянно нарушавшего воровской закон беспредельщика и умудрявшегося при этом все время выходить сухим из воды.
От беспредела Валета страдал и воровской общак — эта святая святых воровского мира. И если бы ему удалась авантюра с рыжьем Цыгана, то воровской мир не досчитался бы многих тысяч.
Крест кивнул Алексею, и тот направился к выходу.
Если бы он обернулся, то увидел бы, как насторожился Валет.
От былого спокойствия не осталось и следа, и он уже со страхом смотрел на спину удалявшегося Графа.
Затем случилоcь непредвиденное.
Как только в комнате появился Козырь, Валет вскочил со своего места.
Вытащив из кармана пидажака гранату, он заорал во все горло:
— На пол, суки!
В следующее мгновение он выбил ногой раму окна, выпрыгнул в окно и уже с улицы кинул гранату в дом.
Никто даже не успел спрятаться, все так и остались там, где сидели, и, как завороженные, смотрели на лежавшую на полу гранату.
Сложно сказать, почему, но она не взорвалась.
— Пронесло! — шумно выдохнул Миша и, словно ничего не произошло, продолжал. — Как я понимаю, никаких больше доказательств не надо?
— Да какие еще могут быть доказательства! — восклинкул один из воров. — Давайте-ка лучше расслабимся!
— Да, конечно, — кивнул Миша, — но прошу еще минуту внимания!
Воры послушно замолчали.
— На место Цыгана я предлагаю Бура! Согласны?
Воры шумно выразили свое одобрение.
Бур был ближайшей рукой Цыгана и пользовался в вовровской среде заслуженным авторитетом правильного вора.
— Что же касается бригады Валета, то лучшей кандидатуры, чем Браслет, нам не найти! Как?
Возражений не последовало и на этот раз, поскольку и Браслет пользовался у законников заслуженным уважением.
— А вот поиски самого Валета надо поручить Кресту и Графу, которые имеют к нему особый счет. Но дело каждого оказывать им любую помощь, поскольку у него хранится часть общака…
— Сделаем! — пообещал Крест, который, несмотря на все свое хваленое хладнокровие, пережил, возможно, самый неприятный момент в своей жизни.
Официальная часть была кончена, через пять минут началась самая обыкновенная попойка, и только что избежавшие смерти воры веселились от души…
Через полчаса Алексей откланялся.
— Извини, Михаил Анатольевич, — сказал он, — серьезная встреча!
— Иди, Леша, — протянул тот ему руку, — дело есть дело!
Когда Алексей пришел домой, Марина долго смотрела на него так, словно видела в первый раз в жизни.
— Что с тобой, Марина? — спросил он.
— Какой-то ты сегодня странный, Леша! — улыбнулась Марина.
Интересно, подумал Алексей, какой бы была ты, если бы увидела в двух метрах от себя боевую гранату, которая каким-то чудом не взорвалась.
— Такое впечатление, — продолжала Марина, — словно у тебя сегодня день рождения…
Алексей улыбнулся.
Марина угадала, и сегодняшний день он без особого преувеличения на самом деле мог считать своим вторым днем рождения.
— Ты, права, Марина, — ответил он, — у меня сегодня хорошее настроение…
— И есть причины? — пытливо посмотрела на него Марина.
— Конечно, — кивнул Алексей, — и главная из них та, что я пришел к выводу, что тебе пора сменить фамилию. Как ты на это смотришь?
Дрогнули длинные ресницы, и повлажнели глубокие глаза, ибо сбылось то, о чем мечтала Марина с того самого дня, когда познакомилась с Алексеем.
Сначала как о чем-то несбыточном, а после переезда в Москву как о вполне возможном.
Конечно, в глубине души Марина давно ждала этого предложения, но когда оно последовало, она растерялась так, что замешкалась с ответом.
— Так как? — снова спросил Алексей.
Марина нежно обняла его и с несказанной нежностью в голосе прочитала строки из «Песни о Гайявате»:
Услышав выраженное в такой поэтичской форме согласие, Алексей обнял доверчиво прижавшуюся к нему женщину.
Нет, все-таки не зря прошел он выпавшие на его долю круги ада…
В тот особенный для них вечер они не говорили о будущем, для них хватало счастливого настоящего.
Не думали они и о том, насколько это будущее могло оказаться для них обоих иллюзорным.
Они были вместе, они любили друг друга, и одного этого было достаточно, поскольку они уже успели узнать, что эта планета, выражаясь словами поэта, была мало оборудована для веселья.
А значит, надо было радоваться тому, что у них было…
Через неделю Алексей вместе с Браслетом сидел в обвитой плющом беседке во дворе одного из домов в Пятом проезде Подбельского.
В этом доме сейчас находился ближайший сподвижник Валета Леонид Бекасов, по кличке Росписной.
После того как Браслет возглавил группировку Валета он отказался от услуг Росписного, и тот, как и его хозяин, оказался в ваккуме.
Первые дни он сидел дома и тешил свою обиду, а потом начал выходить.
На это и был весь расчет.
Бежавший со сходки Валет остался без денег, не считая той мелочи, которая у него была с собой.
Однако находясь в бегах, рассчитывать на эти гроши было сложно, и рано или поздно Валет должен был выдти на Росписного, поскольку только он один знал, где тот хранил часть общака.
Понятно, что с первой же минуты за ним установили наблюдение.
Росписной прекрасно понимал ситуацию и своим непредсказуемым передвижением постоянно провоцировал следивших за ним людей.
В этот день он долго кружил по городу, пересаживался с одного трамвая на другой, и, в конце концов, решив, что оторвался от слежки, а в том, что за ним следили, он не сомневался, Росписной приехал в этот самый двухэтажный домик в Подбельском.
Через сорок минут там были и Алексей с Браслетом.
Они решили взять его на выходе с кассой, так как даже не соменвались в том, что он приехал за ней.
Иначе, зачем бы ему надо было столько кружить по городу.
Неожиданно в беседку вошел один из людей Браслета, по кличке Тюря.
— Ты чего? — спросил Браслет.
— От остановки идет Клей!
— Кто это? — спросил Алексей.
— Шестерка Росписи!
— Так может? — улыбнулся Алексей.
— Так и сделаем! — согласился Браслет. — Шума меньше!
— Он тебя наверняка знает, — сказал Алексей. — Я доведу его до подъезда один…
— Хорошо, — кивнул Браслет.
Клей даже не успел удивиться, когда ему в спину уперлось острие ножа.
— Тихо, Сема! — негромко сказал Алексей. — Если будешь себя хорошо вести, не трону! Договорились?
Испуганный Клей кивнул.
— Ну, вот и хорошо! — улыбнулся Алексей.
В этот момент в подъезде появился Браслет.
При виде заядлого врага Валета Клей помрачнел.
— Не трясись! — понимая состояние уголовника, произнес Браслет. — Ты нам не нужен! Сделаешь то, что я скажу, и можешь быть свободен! Сделаешь?
— Да, — кивнул Клей, мгновенно позабыв о той крупной сумме, которую ему обещал за помощь Валет.
— Смотри, — на всякий случай еще больше напугал его Браслет, — если что, порвем на куски!
Клей судорожно сглотнул сразу же появишийся у него в горле сухой комок и севшим голосом спросил:
— Что я должен сделать?
Он прекрасно понимал, что оказался в западне, и ему из нее не вырваться.
И ему оставалось только верить Браслету.
— Нам надо, — пояснил Браслет, — чтобы ты позвонил сейчас в дверь, только и всего!
— Хорошо, — все тем же упавшим голосом ответил Клей.
— Как только Росписной тебе откроет, — продолжал Браслет, — сразу падай в коридор, а остальное наше дело!
Мучительно соображая над тем, как же ему выбраться из западни, в какую он угодил, Клей неверной походкой двинулся к двери.
Но так ничего и не придумав, он решил не испытывать судьбу и условным сигналом постучал в дверь.
— Кто послышался глухой голос Росписного.
— Это я, Клей!
Раздался скрежет отпираемых запоров, и как только дверь открылась, Клей ввалился в коридор.
Браслет все рассчитал правильно, и пока озадаченный столь странным поведением своей шестерки Росписной пытался выяснить, что с ним, Алексей и Браслет ворвались в квартиру и крепко схватили его за руки.
Они втащили его в комнату и усадили на огромный диван, занимавший всю стену.
— Ну, здравствуй, Степа! — насмешливо взглянул на него Браслет.
Хмуро глядя на незванных гостей, Росписной встал с дивана.
— Там! — кивнул он на сиденья.
Алексей поднял подушки. Почти все пространство было завлено деньгами.
— Как же ты так? — укоризненно покачал головой Браслет. — Ведь общак же!
Росписной не ответил.
Впрочем, Браслет и не нуждался в его ответе, так как хорошо знал, чем заинтересовал Валет подельника.
— Сколько он тебе обещал? — спросил он.
— Треть…
— Ну, что же, — покачал головой Браслет, — деньги хорошие, чтобы стать Иудой…
— Пойми, Браслет, — заговорил Росписной, — дело не только в деньгах, мы с Валетом корешимся с детства! Ведь он мне был как брат!
— Я пойму это только в том случае, — ответил Браслет, — если ты мне сейчас скажешь, что он ничего тебе не обещал с рыжья Цыгана, и ты вообще ничего не знал о нем!
Росписной только вздохнул в ответ.
Он хорошо знал как воровские законы, так и то, чего стоило любое им сейчас произнесенное слово.
Не смотря на всю драматичность ситуации, он уже знал, чтоему делать. Хорошо понимая, что раньше времени его не пристрелят, он решил идти ва-банк.
— Хорошо! — сказал он. — Да, я знаю, где находится Валет, но скажу только в том случае, если ты отпустишь меня!
— Не боишься? — усмехнулся Браслет.
— Нет! — покачал головой Росписной, — Мне, так или иначе, крышка! Воры общак не простят! А так хоть какой-то шанс будет!
Браслет взглянул на Алексея.
— Черт с ним! — поморщился тот. — Пусть уходит! Валет нам нужнее! Он загнан в угол и способен на все! Кроме того, у него осталось много рыжья! Так, во всяком случае, мне говорил Цыган.
— Хорошо! — согласился Браслет. — Говори, — повернулся он к заметно ожившему Росписному.
— Село Стромынь в Ногинской области…
— Пока поживешь под нашим присмотром, — сказал Браслет, — а как только мы возьмем Валета, можешь убираться на все четыре стороны…
Росписного увели, и Браслет сказал Тюре:
— Деньги перевезите ко мне на квартиру…
Когда они вышли на улицу, Браслет взглянул на Алексея.
— Отметим удачу?
Тот кивнул.
Через час уже сидели на просторной веранде ресторана в Сокольниках и с удовольствием закусывали.
Какими бы железными мужчиками они не были, нервы имелись и у них, и все это время они ни на мгновение не забывали, что у Росписного имелся пистолет, который он не замедлил бы пустить в ход…
На следующий день они отправились во Владимир.
Алексей с интересом смотрел в окно.
Большая Володимирская дорога, по которой они ехали, имела интересную историю.
Когда-то по ней шли обозы с хлебом, пушниной и другими ценными товарами из Сибири, с Урала, Среднего и Нижнего Поволжья и даже из Китая.
По ней в 1812 году покидал Москву митрополит Августин с церковными святынями и государственные службы.
По ней проходил путь на знаменитую Нижегородскую ярмарку, которая по праву считалась одной из крупнейших в мире.
Владимирский тракт также считался «дорогой ссыльных», которых отправляли на каторгу в Сибирь и на Кавказ, и именно «зеки» нарекли его «Владимиркой».
Алексей хорошо помнил легенду о призраке — бородатом мужике, который время от времени появлялся на дороге и говорил единственную фразу:
— Прости меня, добрый человек!
По легенде, это был призрак каторжанина-разбойника, лишившего на тракте жизни более ста человек и умершего «без покаяния и погребения».
Немало по этой дороге прошло и революционеров, и не сулчайно Луначарский в 1919 году переименовал часть Владимирского тракта от Рогожской заставы в «шоссе Энтузиастов».
Да и село Боголюбово, в которое они ехали, являло собой местную доспримечательность.
Это старинное поселение было основано в 1158 году сыном Юрия Долгорукого, князем Андреем Боголюбским.
Согласно легенде, князь Андрей перевозил икону Божьей Матери из Киева во Владимир.
Когда он проезжал около устья реки Нерли, лошади остановились и ни за что не хотели сдвинуться с места. Князю пришлось остановиться на ночлег.
В ту ночь и произошло явление Божией Матери.
На этом месте князь основал замок и повелел написать явленный ему образ Богоматери. Икона Боголюбской Богоматери стала местной святыней.
Это поселение имело стратегическое значение, ведь известно, что в древности очень важную роль играли водные торговые пути.
Кроме замка, Андрей Боголюбский приказал построить еще и церковь Покрова Божьей матери.
Она была построена в 1165 году и посвящена победе русских дружин над волжскими булгарами, а также памяти сына Андрея — Изяслава, который погиб в этом сражении.
Знаменитый на всю Россиию храм был известен не только своей великолепной архитектурой, но и уникальными технологиями.
Древним зодчим удалось установить церковь на искусственной насыпи.
Во время весеннего разлива, она оказывается полностью окруженная водой. Поэтому иногда ее называют церковь на воде.
Построив замок, князь Андрей укрепил его стены земляными валами и рвом.
В строительстве принимали участие иностранные мастера.
Возле княжеской резиденции постепенно возник посад.
После смерти Андрея Боголюбского замок не использовался потомками и на его месте был основан Свято-Боголюбовский монастырь.
Однако после октябрьского переворота он был закрыт.
Алексей грустно усмехнулся.
Как это ни печально, но он ехал в Боголюбово не для того, чтобы полюбоваться творениями древних зодчих, а чтобы поставить последнюю точку в той кровавой драме, в которой ему пришлось принимать столь активное участие.
Согласно рисунку, сделанному Росписным, Валет жил на самой окраине села в аккуратном домике, окруженном огромным садом.
К селу они шли через лес.
В пронизанном солнечными лучами лесу стояла удивительная тишина, нарушаемая только пением птиц.
В пахнувшим смолой и хвоей воздухе висели тончайшие серебрянные нити паутины, время от времени переносимые слабым ветерком на несколько метров дальше.
Где-то совсем рядом куковала кукушка, и, глядя на окружавшее его великолепие, Алексей в какой уже раз подумал о том вопиющем несоответствии, какое являл с нею созданный ею же самой человек.
Он взглянул в высокое прозрачное небо и вздохнул.
Как все-таки прекрасна была Россия, страна Пушкина и Толстого, Блока и Есенина, Чайковского и Бердяева, давшая миру то, чего не в силах была сделать ни одна даже самая благополучная страна мира: величие души и вечный поиск смысла жизни.
Он знал еще и то, что его любовь к этой близкой и понятной ему стране березового ситца с ее равнинами и караванами журавлей не выбить ни до безобразия постоянными кризисами, ни даже самыми бездарными правителями…
Не доходя метров двадцати до дачи, они затаились в густых густах.
Минут через двадцать из дома вышел Валет с большим медным самоваром в руках.
Начищенный до блеска самовар на ярком солнце слепил глаза.
Валет поставил самовар на стоявший под двумя соснами стол с несколькими корзинками для конфет, пряников и печенья.
— Ну, что, Леша, — негромко произнес Браслет, — пора кончать эту идиллию!
Тот кивнул.
Говоря откровенно, ему не хотелось больше проливать кровь. Даже того самого Валета, который, не задумываясь, убил бы его, если бы он тогда не выпрыгнул в окно.
Однако выбора у него не было.
Но в тот самый момент, когда они уже подошли к забору, откуда-то сзади раздался истошный крик:
— Валет! Мусора!
Валет вскочил из-за стола и в мгновение ока скрылся в доме.
Не успела за ним закрыться дверь, как ударил выстрел.
Ни в каких «мусоров» Валет не поверил, хорошо зная, кто и зачем к нему пожаловал.
Но от этого ему не было легче.
Да, у него было два пистолета и несколько обойм, но он не мог сидеть вечно в доме.
Рано или поздно его бы выкурили из него, и вполне вомзожно, выкурили бы в самом прямом смысле, устроив пожар.
И ему оставалось только одно: бежать через окно задней стенки дома.
Вся беда была только в том, что он выбегал на открытое пространство, и, чтобы добежать до леса, ему надо было преодолеть метров пятьдесят по этому самому пространству.
Но делать было нечего, и он решился.
Но просто бежать он не мог, поскольку в тайнике у его были спрятаны деньги и запасные документы, без которых его нашли бы уже очень скоро.
Да и без денег жить было сложно.
Тайник у него был в погребе.
Надеясь только на то, что поставленный им на стремя местный уголовник отвлечет нападавших, он прыгнул в погреб и быстро сложил в сумку деньги и документы.
Потом вылез из погреба и под продолжавшиеся выстрелы бросился в заднюю комнату.
В тот самый момент, когда Валет вызлезал из окна, Браслет пристрелил стремянного и вместе с Алексеем подбежал к дому.
Он хотел открыть дверь, однако Алексей остановил его.
— Подожди! — сказал он. — Он может стоять за дверью!
С этими словами он подошел к углу дома и, осторожно выглянув из-за него, увидел подбегавшего к лесу Валета.
— Он уходит! — крикнул Алексей Браслету. — Давай за мной!
Несмотря на свои почти пятьдесят лет, Валет бежал легко и поначалу опередил Алексея, который не мог бежать в полную силу из-за сразу же начавшего задыхать Браслета.
— Давай один! — с трудом выдохнул Браслет. — Со мной ты его не догонишь!
Алексей кивнул и прибавил шагу.
Возможно, что он бы и так догнал его, но все получилось проще.
Перерыгивая через упавшую сосну, Валет зацепился с ветку и, падая, распорол себе бедро о сломанный острый сук.
Выругавшись, он попытался было встать, но все его тело пронзила страшная боль.
Застонав, он сел на землю, по которой с деловым видом спешили муравьи.
Видевший падение Валета Алексей притаился за огромным дубом метрах в пятнадцати от сосны, за которой лежал Валет.
Через несколько минут к нему подошел тяжело дышавший Браслет.
— За поваленной сосной! — сказал Алексей, и в этот самый момент Валет принялся палить из двух стволов.
— Оставайся здесь, — сказал Алексей, — и не давай ему высунуться, а я зайду ему со спины!
Браслет кивнул.
В тот самый момент, когда Алексей выскочил из-за дуба, Валет снова выстрелил.
Как выяснилось, это был его последний выстрел.
Понимая, что ему не уйти, Валет выстрелил себе в висок.
Через пять минут Алексей и Браслет, держа наготове пистолеты, подошли к поваленной сосне.
Валет лежал, уткнувшись лицом в густой мох, орашая его обильно струившейся из его виска кровью.
— Черт с ним! — сказал Браслет. — Жил как падаль, зато умер, как человек…
Алексей задумчиво покачал головой.
Конечно, они прекрасно понимали, что Валет застрелился отнюдь не из-за того, что он осознал все содеянное им, и если бы не распоротая нога, они бы еще помучились с ним.
И пулю он пустил себе от безысходности, отлично зная, что его не пощадят.
Но сейчас, когда их враг был мертв, Браслет не испытавал к нему ни ненависти, ни злости.
Что же касается Алексея, то он вообще принял участие в этой акции только потому, что, будучи так или иначе завязанным на Валета, который убил Цыгана и хотел убрать его, не мог отказаться от оказанного ему воровской сходкой высокого доверия.
Его не так бы поняли, а ему надо было, хотел он того или нет, беречь свой авторитет.
И, если он и раньше особо не интересовался всеми прогрешениями Валета перед воровским миром, то теперь, даже стоя над его трупом, он, по сути дела, уже забыл о нем…
15 мая 1941 года генерал Андрей Владимирович Москвин сидел в своем кабинете и читал стенограмму выступления Сталина на майском пленуме Политбюро ЦК.
Его мало интересовали рассуждения о том, какие плохие империалисты и как мудро поступил Сталин, заключив пакт о ненападении с Германией.
А вот то, что касалось полемики о строительстве укрепленных районов, он прочитал с особым вниманием.
«Важной проблемой, — говорил Жуков, — является строительство укрепленных рубежей вдоль государственной границы, состояние шоссейных и грунтовых дорог. К строительству новых укрепленных районов на западной границе приступили в начале 1940 года.
На сегодняшний день удалось построить 2500 железобетонных сооружений, из коих 1000 вооружены УРовской артиллерией, а остальные 1500 — только пулеметами.
Строительство укрепленных районов не завершено, и с этой стороны новая граница крайне уязвима.
В связи с этим считаю своим долгом заявить, что предпринятое по предложениям товарищей Кулика, Шапошникова и Жданова разоружение укрепленных районов на старой нашей границе явно ошибочно. Они еще могут пригодиться.
Сталин: Вы что же считаете, что мы будем отступать до старой границы?
Ворошилов: Товарищ Жуков здесь явно переоценивает будущего противника и недооценивает наши силы.
Жуков: На войне все бывает, товарищ Сталин. Я же привык всегда готовиться к худшему. Тогда не бывает неожиданностей. Что же касается замечания товарища Ворошилова, то его недооценка противника уже однажды дорого обошлась нашим вооруженным силам во время финской кампании.
Сталин: Так вы считаете, товарищ Жуков, что разоружать старые укрепленные районы, чтобы снятым с них вооружением оснастить укрепленные районы на новой границе, не следует? Я вас верно понял?
Жуков: Совершенно верно, товарищ Сталин.
Сталин: Хорошо, мы подумаем….»
Москвин отложил стенограмму и закурил.
Подумать, конечно, можно, только времени для этого уже не было.
По роду службы он хорошо знал о том, что творилось как на старых, так и на новых границах страны.
По сути дела речь шла об укрепленных районах — линии Сталина — на старых границах и укрепленных районах на новой границе — линии Молтова.
«Линию Сталина» строили 11 лет, с 1928 по 1939, и она представляла собой типичный советский долгострой.
Промышленность не справлялась с поставкой всех необходимых для строительства материалов.
Еще хуже ситуация обстояла, когда речь заходила о вооружении.
Крепостного вооружения в СССР не выпускалось, поэтому были вынуждены приспосабливать и ставить то, что осталось еще после первой мировой войны.
И совсем катастрофически ситуация обстояла, когда речь заходила о средствах связи, оптике и т. п.
Планы строительства постоянно срывались, и в 1939 году план строительства УРов на старой границе был выполнен наполовину.
Таким образом, к моменту возникновения новой границы «линия Сталина» была боеспособна только частично.
Инженерная разведка новой границы была проведена зимой 1940 года, и уже тогда выяснилось, что во многих местах места выбраны неудачно, поэтому все провели повторно.
В июне 1940 года началось строительство на всех УРах вдоль новой границы.
В этих условиях ресурсов на продолжение строительства «линии Сталина» тем более стало не хватать.
Поэтому «линию Сталина» законсервировали. Нет, ее не унчитожили, как об этом заговорят уже после войны.
О ней, конечно, помнили и даже собирались продолжить ее укрепление в сентябре 1941 года.
Именно тогда, считал Сталин, можно будет привлечь ресурсы и силы со строек на новой границе.
А пока… часть ДОТов разоружали, оснащая этим вооружением «линию Молотова».
В результате «линия Сталина» оказалась недовооружена. Законсервированные огневые сооружения здесь спешно приводились в порядок, но вооружения для них не было.
И вся надежда была только на то, что отходящие войска своевременно займут укрепления и используют там свое оружие…
Москвин грустно усмехнулся, вспомнив о словах Жукова об ошибочных предложениях «товарищей Кулика, Шапошникова и Жданова».
Да чего бы они стоили, эти предожения, если бы их тогда не одобрил сам Сталин…
В дверь постучали, и в следующее мгновение в кабинет вошел помощник Москвина полковник Жарков.
— Донесение из Харбина… — доложил он.
— Спасибо, Валентин Николаевич, — кивнул Москвин.
Жарков положил папку с документами на стол и вопросительно посмотрел на начальника.
— Можете быть свободными! — отпустил подчиненного Москвин.
Как только за полковником закрылась дверь, Москвин открыл папку и принялся читать донесение работавшего в Харбине агента.
Прочитав, он взял телефонную трубку.
— Сергей Николаевич, — сказал он, когда ему ответил хорошо знакомый голос, — зайди ко мне!
Когда полковник Громов вошел в кабинет, Москвин кивнул ему на стоявший напротив него стул и подвинул ему папку.
— Читай!
Громов открыл папку.
«Как стало ивестно источнику, — читал он, — 10 мая в 16 часов 30 минут резиденции лидера Всероссийской фашистской партии в Харбине К. В. Родзаевского состоялось собрание его ближайшего окружения, на котором обсуждались планы проведению диверсий на границе с СССР и на советской территории.
На собрании речь также шла о возросшей активности антисоветски настроенных кругов русской эмиграции в Европе и о необходимости тесного сотрудничества в ведении подрывной и разведывательной деятельности в советском тылу.
В ближайшее время на территорию СССР планируется переход банды из 5–6 человек во главе с племянником заместителя руководителя 3-го отдела Ивана Владимировича Павлова бывшим штабс-капитаном врангелевской армии Евгением Преклонским.
Целью перехода границы является нападение на советские организации, ограбление ювелирных магазинов и золотых приисков.
И эта акция не только устрашения. Руководство партии постоянно нуждается в крупных средствах, которые им пока только обещают.
Обращаю ваше внимание на то, что Преклонский и его люди отличаются особой ненавистью к советской власти, прекрасно подготовлены, жестоки и способны на любые провокации.
Координатором группы в Благовещенске является резидент японской разведки по кличке Лесник.
По предварительным данным переход границы намечен на 20 мая…»
Громов закончил чтение и понимающе покачал головой: осиное гнездо на Востоке зашевелилось.
Другое дело, что это самое гнездо было неоднородно.
В 1924 году в Харбине была создана организация «Союз Мушкетеров» и многие другие антисоветские организации.
В том числе и националистические организации: «Украинская просвита», грузинская «Саэрто», армянская «Миютюн».
Основная их цель заключалась в свержении советского правительства.
Среди белогвардейских организации выделялись «Братство русской правды», «Союз Освобождения России» и «Черное кольцо».
Они устанавливали тесную связь с действовавшими в пограничной полосе бандами.
Ставились задачи по организации повстанческих баз и организация террористических актов.
Наиболее активной являлось «Братство русской правды», которое пыталось организовать диверсионные ячейки в Москве, Владивостоке, Чите, Хабаровске, Никольско-Уссурийске и других крупных городах Советского Союза.
Более того, его агентуре удалось завербовать довольно большое количество советских граждан практически из всех слоев общества.
Были у них свои люди в армии.
Центр БРП был связан со своими отделами в Европе, на Ближнем и Дальнем Востоке.
БРП имело свои отделы в 22 странах.
Харбинская организация БРП, субсидируемая японскими разведывательными органами, имела в Харбине специальные курсы, на которых готовились кадры террористов и диверсантов против СССР.
Харбинский филиал БРП развернул активную работу на территории СССР.
Его деятельность в основном сводилась к организации террористических групп, перед которыми была поставлена задача совершения террористического акта в отношении Сталина.
Также планировалось насаждение ячеек БРП на военных заводах и других предприятиях государственной важности.
С оккупацией Маньчжурии японской армией, практически вся деятельность эмигрантских организаций попала под контроль японских властей.
Особое положение среди белогвардейских организаций занимал Харбинский монархический центр во главе с генералом Кузьминым.
Работал в Харбине и Дальневосточный отдел Русского Обще-Воинского Союза, который возглавляли генерал от артиллерии М. В. Ханжин и генерал-лейтенант М. К. Дитерихс.
Активно действовала в Маньчжурии и Российская фашистская партия, которая за годы своего существования сменила несколько названий.
Громов хорошо знал историю их появления.
Первую русскую фашистскую партию — Национальную организацию русских фашистов основали в 1924-м в Сербии белоэмигранты профессор Д. П. Рузский и генерал П. В. Черский.
В 1927 году эта организация издала свою программу, которая «исходила из общих положений итальянского фашизма, но соответственно русским условиям намечала путь революционной борьбы с большевизмом и будущий ход восстановления освобожденной от коммунистов России».
Вскоре она прекратила свое существование из-за отсутствия средств.
За два года до этого студенты и преподаватели юридического факультета Политехнического института в Харбине создали Русскую фашистскую организацию с ориентацией на итальянский фашизм.
Всероссийская фашистская партия в Маньчжурии сменила за годы своего существования несколько названий, и в 1937–1943 годах называлась «Российский фашистский союз».
Руководителем организации, ее генеральным секретарем, а затем «главой» был К. В. Родзаевский.
Лозунги партии были:
— Русские люди! Вставайте в ряды русской фашистской партии во имя спасения России от жидо-коммунистического ига!
— Каждый русский патриот должен понять, что главные враги России — евреи и коммунисты!
— Русские фашисты осуществляют свою величайшую на страницах мировой истории миссию — воссоздания российского державного национального дома!
В 1933 году русский эмигрант Анастас Вонсяцкий создал Всероссийскую фашистскую организацию в США.
Еще в феврале 1922 года русский эмигрант Анастас Вонсяцкий встретил в Париже владелицу большого состояния, американку Мэрион Бакингем Рим.
Они обвенчались в православном Никольском соборе в Нью-Йорке.
30 сентября 1927 года Вонсяцкий получил американское гражданство.
Из США он поддерживал связи с РОВСом и генералом А. Кутеповым, с фашистами в Маньчжурии, с Германо-американским союзом в самих США.
Но этого ему показалось мало, и в 1933 году, в год прихода Гитлера к власти, он создал собственную русскую фашистскую организацию.
В 1934 году он попытался объединить свою организацию с Русской фашистской партией в Маньчжурии для «создания единого антикоммунистического фронта в Русском Зарубежье».
Но спустя год этот союз распался, поскольку Вонсяцкий был противником антисемитизма.
Во второй половине 30-х годов он разослал по всему свету около 3 миллионов номеров издаваемой им газеты «Фашист» и бесчисленное количество фашистских листовок и открыток.
Однако к росту сторонников русских фашистов это не привело.
Тем не менее, отделения партии появились почти в двадцати странахз мира, среди которых были Япония, Канада, Бельгия, Германия и Испания.
Везде они были представлены единичными людьми.
Так же малочисленны были дочерние организации: «Российское Женское Фашистское Движение», «Союз Юных Фашистов — Авангард», «Союз Юных Фашисток-Авангардисток» и «Союз Юных Фашистских Крошек».
Как у любой партийной организации, у Всероссийской фашистской партии высшим органом был съезд.
На 3-м Всемирном съезде ВФП в июле 1935 года русские фашисты приняли Программу — «План Новой России» как общенародного государства, базирующегося на «советах без коммунистов и евреев».
У коммунистов фашисты позаимствовали понятие «генеральная линия» и по образу советских пятилеток установили «фашистскую трехлетку».
Так, в рамках 1 мая 1935-го — 1 мая 1938-го они ставили перед собой задачу свергнуть коммунистическую власть в России.
«Российские фашисты, — говорилось в написанной Родзаевским „Азбуке русского фашизма“, — обязаны выполнить эту задачу или погибнуть».
Свои идеи РФП распространяла через центральный орган «Наш путь», ежемесячный журнал «Нация» и журнал «Фашист».
В 1933 году в Харбине открылся Русский клуб — центральный штаб фашистов. Здесь же работал игорный притон, вносивший приличные суммы в кассу партии.
Формой организации была принята черная рубашка, черные галифе и сапоги, портупея через плечо; значком — сочетание свастики с двуглавым орлом царской России.
Приветствием — вскинутая вверх правая рука по типу «римского» приветствия с возгласом «Слава России!». «Фашистки» носили белые блузки с галстуками в виде банта.
В таком живописном виде фашисты выходили на парады, демонстрации.
Эти шествия действовали на массы и привлекали новых членов.
К 1937 году общая численность партии достигла 20 000 членов.
В 1937 году в Харбине была создана секретная «школа организаторов», готовившая руководителей подрывной работы на территории СССР.
Начальником школы был Родзаевский.
В Маньчжурии фашисты срывали проводимые советской колонией в Харбине торжественные собрания по случаю революционных праздников, демонстрации советских фильмов, для чего отключали свет, подбрасывали в зал сосуды с сероводородом или чихательные порошки.
Путь осуществления «трехлетки» виделся им через максимальное развертывание «внутрироссийской работы».
В течение трех лет они намеревались покрыть всю Россию «сетями не связанных друг с другом ячеек», которые по сигналу в 1938 году должны были поднять повсеместное единовременное восстание.
Каждая созданная в России революционная фашистская ячейка должна была образовать несколько аналогичных революционных ячеек путем распространения фашистских листовок, устной пропаганды, террора, повстанчества и т. д.
Во все организации ВФП были высланы подробные инструкции: пересылать в СССР фашистскую литературу, стараться заслать людей, распространяющих ее, с заданиями по созданию там фашистских ячеек.
Фашистскую литературу пытались пересылать в СССР и с советскими гражданами, выезжавшими в 1935–1937 годах после продажи КВЖД правительству Маньчжоу-Го.
На территорию СССР постоянно засылались группы, снабженные листовками и фашистской литературой.
К этому пытались также привлечь капитанов пароходов.
Фашистская литература закладывалась в бутылки, которые при выходе парохода на границу сбрасывались в воду в расчете на то, что часть из них попадет на территорию СССР.
Понятно, что планирующая захват власти к 1 мая 1938 года «трехлетка» проваилась.
Столкновение на Хасане в 1938 году показало силу Советской армии.
И тогда японские спецслужбы разработали план, который сводился к тому, чтобы устранить «Вождя народов» и тем самым вызвать в СССР политический кризис.
Они очень надеялись на воспользоваться тем, что лидеры коммунистов передеруться между собой в борьбе за власть, и оккупировать во время этой драки советский Дальний Восток.
Непосредственной подготовкой диверсантов занималось «ведомство Утагавы».
Накануне Второй мировой войны японские спецслужбы получили задание максимально ослабить СССР к началу боевых действий.
Утагава Тацуя провел немало диверсионных операций на территории СССР, однако далеко не все из них увенчались успехом.
Он терпел постоянные неудачи при засылке и активизации диверсионных групп в советском тылу, как это было при организации диверсий на Транссибе.
Зато ему неплохо удавалось руководить действиями самолетов-нарушителей, подстрекать к выступлениям против СССР монголов и корейцев, организовывать и выпускать фальшивые советские деньги для нанесения максимального ущерба советской экономике, прослушивать советское консульство в Харбине и др.
Кроме того, ему удалось провести диверсию в Благовещенске, заразив хлором юго-восточную часть этого города.
Но задача по устранению Сталина не шла ни в какое сравнение с распылением хлора в пограничном городе.
Группа из семерых русских, главным образом бывших белогвардейцев, и одного японца после полугодичной подготовки выехала в Европу, но уже очень скоро была нейтрализована советскими разведчиками.
Позже выяснилось, что в группу проник сам руководитель советской разведки в Китае и каждый шаг диверсантов был известен в Москве.
По большому счету ни одна серьезная акция русским фашистам так пока не удалась, если не считать распространения агитационной литературы на территории СССР.
В одном из центров Маньчжоу-ли, в 3 км от советской границы, русские фашисты установили свастику из неоновых ламп.
Она горела день и ночь.
Родзаевский несколько раз встречался с военным министром и министром образования Японии генералом Араки и с будущим министром иностранных дел Японии Мацуокой.
На этих встречах его интересовал только один вопрос: когда же Страна восходящего солнца поведет свою армию на освобождение России?
Но японцам фашисты нужны были только для поиска людей в Бригаду Асано: специальные русские части в составе Квантунской армии.
Русских засылали в СССР для саботажа и диверсий в советском тылу в случае вторжения Японии в Сибирь и на Дальний Восток.
Япония была заинтересована в создании марионеточного русского правительства на Дальнем Востоке и в Северной Маньчжурии.
В 1936 году совместно с японской военной миссией в СССР был заслан «1-й фашистский отряд спасения Родины».
Чуть ли не в тот же день он был уничтожен особыми частями НКВД.
Понятно, что советские спецслужбы на Дальнем Востоке не бездействовали.
Советских войск сил на Дальнем Востоке в двадцатых годах почти не было. И если бы японцы напали, то их успех был бы неминуем.
Поэтому чекисты решили пустить врагу пыль в глаза.
В ОГПУ разработали многоходовую операцию «Маки-Мираж».
Игра началась в 1924 году в Благовещенске и Сахаляне.
Именно там располагалась японская резидентура во главе с Садаитиро Кумадзавой — офицером Генштаба Японии и резидентом японской разведки.
Всем он был известен как владелец гостиницы «Сибирь» в городе Сахалян.
До Кумадзавы дошли слухи, что в Сахаляне появилась интересная личность — разъездной агент Дальгосторга Леонид Островский.
Впрочем, Леонидом Ефимовичем Островским он был для японцев.
В советских документах проходит как агент Летов.
На самом деле это был Лазарь Хаимович Израилевский, который с 1922 года являлся негласным сотрудником ГПУ-ОГПУ.
В 1924 году он стал активным участником оперативной игры «Маки-Мираж».
Кумадзава не только познакомился с ним, но и завербовал его.
Так в документах японской разведки появился агент «Старик».
Японцам нужна была информация о воинских гарнизонах Благовещенска и Хабаровска.
В 1930 году Островский рассказал Кумадзаве, что есть некий Иван Горелов — штабист Красной армии, который прокутил с женщинами несколько тысяч казённых денег.
Так у японцев появился агент «Большой корреспондент», крупный советский военачальник, который якобы работал в штабе Особой Краснознамённой Дальневосточной армии.
«Большой корреспондент» работал только через Островского — таково было условие сотрудничества.
На самом же деле Ивана Горелова — или, как называли его японцы, «Большого корреспондента» — никогда не существовало.
Всю информацию от него готовили чекисты.
Кульминацией деятельности «Большого корреспондента» стал доклад от 1934 года «О структуре и численности стрелкового батальона Дальневосточной армии».
Японцы, получив данные, умножили численный состав и вооружения батальона на их количество.
Эту информацию также предоставил «Большой корреспондент».
Полученный результат был ошеломляющим и заставил японский штаб пересмотреть планы широкомасштабной войны против СССР.
Операция «Маки» была одновременно направлена против японской разведки «Току-му-Кикан» и прояпонского движения казаков в эмиграции, группировавшегося вокруг знаменитого с Гражданской войны забайкальского атамана Семенова в Маньчжурии и других провинциях Китая.
Известную роль в написанном в НКВД сценарии сыграла казачка Наталья Чурикова, скатившаяся с песен в кабаках до ремесла профессиональной проститутки.
Ее завербовал разведчик ГПУ Израилевский, и через нее советская разведка несколько лет снабжала семеновских казаков и японскую разведку отборной дезинформацией.
Несколько лет ГПУ — НКВД снабжали дезинформацией и русских эмигрантов, и получавшего от Чуриковой «бесценную» информацию резидента японской разведки в Северном Китае Казумаву.
В 1936 году операция «Маки» плавно перешла в «Мираж».
Главным итогом операции стала запущенная в правящие круги Японии дезинформация, поверив в которую они приняли решение перенести на более поздний срок начало военной экспансии против нашей страны.
Немаловажен и другой факт: за годы ведения этой оперативной игры органами госбезопасности Дальневосточного края была нейтрализована подрывная деятельность на его территории около двухсот японских агентов.
«Наиболее ценным нашим агентом, — показал на следствии бывший вице-консул Маньчжу-Го в Благовещенске Асадо Сабуро, — находящимся на связи у Островского, был агент Большой корреспондент.
Он проживал в Хабаровске, работал в штабе ОКДВА.
Связь с ним была только через Островского.
В 1937 году он выехал неизвестно куда…»
Многие участники дела «Маки-Мираж» — это реальные жители Хабаровска, с реальными адресами и местами работы.
Их в разное время «подставляли» японцам, а потом под разными предлогами выводили из игры.
В японских кругах вся операция по привлечению Островского, Горелова и остальных к негласному сотрудничеству с японскими спецслужбами носила кодовое название «Большой корреспондент», как они вначале называли Горелова, и оценивалась в Токио как выдающаяся.
Японская разведывательная служба долгие годы гордилась ею, а причастные к ней работники не были обойдены вниманием властей — получали награды, повышались в званиях и должностях.
Постоянно подвергаясь личному риску, Израилевский несколько лет, с небольшими перерывами, достойно выполнял ответственные задания советской разведки.
Это при его участии в операциях против японских спецслужб, особенно по делу «Маки», была выявлена и своевременно нейтрализована деятельность не одного десятка японских шпионов разного уровня.
Как того и следовало ожидать, в 1938 году оо сфабрикованному обвинению «в шпионаже и причастности к правотроцкистской организации» Л. Х. Израилевский был арестован.
Но следователи даже не успели основательно взяться за него, как вышло известное правительственное постановление от 17 ноября 1938 года, по которому из тюрем были освобождены тысячи невинно арестованных.
Среди них был и Израилевский.
Надо сказать и о том, что в отсутствие в Китае тогда сильного единого правительства и в обстановке борьбы здесь различных разведок и фракций самих китайцев, советская разведка чувствовала себя весьма вольготно.
По той простой причине, что могла работать в соответствии с требованиями момента без каких-то ограничений.
Так, в Маньчжурии с 1931 года особая группа разведчика советского ГПУ Шилова, состоявшая кроме собственно советских диверсантов и из союзных китайцев, маньчжуров, монголов, фактически превратилась в партизанский отряд, ведущий боевые действия в тылу противника и проводящий диверсии против японцев и недружественных СССР местных китайских царьков.
Именно группой Шилова здесь выкраден по просьбе дружественной разведки Монголии ее перебежчик Мерсэ, чекисты тайно похитили его в Маньчжурии, вывезли в Советский Союз, где этот монгольский разведчик и бывший деятель Коминтерна был расстрелян за измену делу социализма.
Только в 1933 году группу Шилова смогли разгромить японцы, при этом ими захвачены и казнены советские чекисты Курков и Ястребов.
Сам Шилов сумел бежать в Советский Союз, где позднее в репрессии Большого террора тоже казнен, только уже своими.
Самая активная диаспора белой и казачьей эмиграции тогда концентрировалась в Харбине, который после вторжения японской армии в 1931 году в Маньчжурию оказался фактически под властью Японии в ее протекторате Маньчжоу-Го.
Самыми активными и наиболее тесно связанными с японской разведкой здесь были Азиатский филиал РОВС под началом генерала Шильникова, Азиатское отделение «Братства русской правды» под командованием Косьмина, казачий центр атамана Семенова.
Позднее к ним присоединились движения подросшей эмигрантской молодежи: НТС и «Российский союз фашистов».
И все эти структуры при активной поддержке японской разведки «Токуму-Кикан» и японской тайной полиции «Кэм-пэй-Таи» вели диверсионную деятельность, забрасывая через границу в СССР свои боевые группы для террора.
После 1927 года назначенный Танакой новым военным министром «ястреб» Араки и его новый шеф военной разведки «Токуму-Кикан» Мацуи приказали оказывать белым центрам в Харбине всяческую помощь, а с оккупации Маньчжурии японцами в 1931 году эти связи стали еще крепче.
Самой известной тайной операцией против белой эмиграции в Харбине стала операция ГПУ «Мечтатели», почти полностью слепленная Лубянкой по шаблонам бывшего «Треста» в Европе, но с восточной спецификой и гораздо менее известная в истории советских спецслужб.
Операцией в Иркутске руководили присланные из Москвы чекисты Борисов и Гудзь.
А главное руководство осуществлял начальник ГПУ по Восточной Сибири Ян Зирнис — ветеран ВЧК времен Гражданской войны и активный участник операции «Трест» в 20-х годах.
На Востоке повторили модель «Треста», различными методами заставив сотрудничать с ГПУ многих бывших офицеров, священников и интеллигентов с «антисоветским» подпольем в Иркутске и Чите.
И так же подставленные ГПУ «проводники» приводили в СССР для знакомства с подпольем и выпускали обратно рядовых связников РОВС и «Братства русской правды», стараясь заманить в Союз главарей белой эмиграции.
Операция «Мечтатели», как и «Трест», длилась несколько лет, с 1932 по 1935 год.
Ее прекратили только тогда, когда вся легенда уже оказалась на грани раскрытия, а в Союз «Мечтатели» смогли заманить главных руководителей белого движения.
Итогом операции «Мечтатели» стал широко освещаемый советскими газетами «Иркутский процесс» 1935 года, на котором заманенные провокационной игрой чекистов на советскую территорию главари движения Кобылкин, Переладов и Олейников были осуждены к смертной казни.
Японцы использовали русских эмигрантов для подрывной деятельности против Советского союза и в Европе.
Особенно отличался в этом отношении «Национально трудовой союз нового поколения», который после установления связи с японской разведкой, резко активизировал свою террористическую деятельность.
Так, в 1936 году на заседании Исполнительного бюро НТСНП было решено осуществить убийство сначала Сталина, а затем Молотова или Кагановича.
С этой целью в 1937 году в СССР были переброшены террористы Околович и Колков.
Им надлежало попасть на майский парад 1937 года на Красной площади и бросить бомбу в правительственную трибуну.
Попасть на Красную площадь в период проведения майского парада им не удалось, и в начале 1938 года террористы вернулись в Варшаву.
Отсутствие результатов работы со стороны членов НТСНП, переброшенных в Советский Союз, вызвало недовольство у японцев, и они начали оказывать давление.
Японский военный атташе в Берлине генерал Кавабэ предложил поторопиться с подбором новых людей для переброски в СССР.
Было решено усилить переброску террористов в СССР.
В 1938 г. Исполнительным бюро НТСНП был получен от Вюрглера новый, более подробный план Москвы, который ему удалось добыть от польской разведки, с которой так же активно взаимодействовали японцы.
Кроме того, в 1939 году Исполнительному бюро удалось получить эскизный план Кремля, на котором указывались помещения, занимаемые Сталиным, Молотовым, Берия, Ворошиловым и Ждановым.
В августе 1939 года с территории Польши в СССР было направлено три группы террористов.
В конце этого же года в связи с оккупацией Польши германскими войсками курсы по подготовке террористов в Варшаве были ликвидированы.
Приехав в Белград, Околович сообщил, что японцы настаивают на заброске агентуры НТСНП в Советский Союз с территории Румынии.
Спустя некоторое время несколько диверсантов из НТСНП прибыли в Бухарест, где Околович с помощью приехавших туда японцев Усуи и Монаки организовал их подготовку для заброски в СССР.
Все они были своевременно обезврежены.
Репрессии нанесли разведке страшный урон, тем не менее, она сумела не только оправиться от нанесенных ей р ан, но и еще более окрепла.
И уж кто-кто, а генерал Москвин знал об этом непонаслышке…
Москвин вызвал к себе Громова и, ознакомив его с донесением, сказал:
— Как ты понимаешь, Сергей, Преклонский нам нужен живой и невридимый…
— Понимаю, — ответил Громов, мгновенно оценивший план своего начальника по использованию столь одиозной фигуры в собственной игре, — а потому прошу отправить в Харбин меня…
— Хорошо, — кивнул Москвин. — Вылетай сегодня же! Вот только как ты собираешься искать этого Лесника? Ведь у нас на него ничего нет!
— Зато у меня есть идея, — улыбнулся Громов.
Москвин понимающе покачал головой.
Он по опыту знал, что Громов всегда считался авантюристом, но самой высокой пробы. Поскольку никогда не был авантюристом ради авантюризма и отличался продуманностью и тонким расчетом.
Да и не стал бы его приятель полковником в тридцать шесть лет, если бы не обладал одновременно страстью к приключениям, с одной стороны, и потрясающей интуиции, с другой.
Но то, что он услышал сейчас, поразило даже его, не раз смотревшего смерти в глаза.
— Ну что же, — сказал он после небольшой паузы, — если ничего другого не остается, то действуй…
Москвин вышел из-за стола и протянул Громову руку.
— И прошу тебя, — негромко сказал он, — зря не рисковать. У нас еще очень много дел. Удачи…
— Спасибо, Сергей, — крепко пожал протянутую ему руку Громов.
Через неделю из прибывшего на Харбинский воказл поезд из Берлина вышел стройный мужчина в элегантном сером костюме и такого же цвета шляпе.
По паспорту он значился как Хельмут Райснер, коммерсант из Мюнхена.
С вокзала он отправился в расположенную в пригороде Харбина гостиницу. В семь часов вечера в его номере раздался телефонный звонок.
Райснер снял трубку.
— Это «Белый лотос»? — услышал он заданный на французском языке вопрос.
— Нет, — ответил он, — вы ошиблись…
— Извините, месье! — снова заговорил голос на другом конце провода. — Это надо же, как не везет! Звоню в десятый раз и все время попадаю не туда! Ладно, завтра попробую еще раз! Извините!
— Ради Бога! — ответил Райснер.
В восемь часов Райснер по широкой лестнице из красного дерева спустился в холл и, улыбнувшись бросившему на него взгляд портье, вышел из гостиницы.
Пройдя метров пятьдесят к шоссе, он резко повернулся, словно внезапно что-то вспомнил, и пошел назад. Но ничего подозрительного не обнаружил.
На всякий случай Райснер простоял минут пять в благоухающих кустах. Никого.
Он вышел на шоссе, поймал такси и приказал отвезти себя на Центральную улицу, которая вместе с Софийским собором считалась одним из символов русского Харбина.
Отпустив машину, Райснер медленно двинулся по Центральной улице.
Он впервые был в Харбине и с интересом осматривал улицы этого уже успевшего стать знаменитым города.
Как считали некоторые историки, запись иероглифами позволяет перевести название города как «высокий берег» и даже «красивая могила».
Согласно другой версии название города происходит от монгольского «хараба», что означает «баранья лопатка». И с высоты птичьего полета Харбин на самом деле напоминает своими очертаниями лопатку.
Называют Харбин и «жемчужиной под крылом лебедя», так как провинция Хэйлунцзян по форме границ напоминает грациозную птицу, под крылом которой уютно расположился город.
В XII веке в этих местах размещалась первая столица чжурчжэньского государства Цзинь.
Город был основан русскими в 1898 году как железнодорожная станция Трансманчжурской магистрали.
Одним из основателей города был Николай Сергеевич Свиягин, руководивший строительством КВЖД.
Во время русско-японской войны Харбин являлся базой для российских войск в Маньчжурии. В конце русско-японской войны Харбин временно находился под совместным японско-китайским управлением.
В 1910–1911 годах город пережил эпидемию чумы.
К 1917 году число жителей Харбина перевалило за 100 тысяч. Из них русских насчитывалось более 40 тысяч.
После Октябрьской революции многие дворяне, офицеры и белогвардейцы бежали в Харбин и внесли большой вклад в его развитие и возвышение.
В результате к 1924 году в городе насчитывалось около ста тысяч русских эмигрантов.
В те времена Харбин стал исключительным явлением. Построенный русскими на китайской территории, он оставался типичным русским городом в течение ещё 25 лет после революции.
К тридцатым годам население Харбина превысило 2 миллиона человек, и лишь полмиллиона из них были китайцы.
В 1932 году произошел переворотный момент в истории жизни города. Япония захватила Маньчжурию, а Харбин вследствие отказа СССР от прав на железную дорогу перестал быть «тихой гаванью» для русского населения.
В 1935 году СССР продал долю собственности КВЖД Японии, после чего отток русских из Харбина существенно увеличился.
Но даже сейчас Харбин во многом оставался русским городом. И далеко не случайно сами русские называли Центральную улицу Арбатом, на котором находилось множество иностранных магазинов, аптек, ресторанов, гостиниц, баров и танцевальных залов.
Райсман подошел к гостинице «Модерн», построенной в 1913 году французом еврейского происхождения Иосифом Каспе по проекту архитектора С. А. Венсана.
И для всякого русского примечательная она была, в первую очередь, не своими кухнями, а тем, что здесь останавливался в 1936 году великий Шаляпин.
На вокзале великого певца забросали цветами, после чего его отвезли в лучший отель города «Модерн» в сопровождении десяти лимузинов.
Шаляпин дал три концерта в самом большом кинотеатре города «Америкэн».
Для того чтобы достать билеты, люди с вечера занимали очередь и, греясь у костров, стояли всю ночь.
Подавив в себе искушение поужинать в знаменитом русском ресторане, Райсман с интересом осмотрел здание филиал компании «Чурин и Ко», основанную знаменитым сибирским купцом Иваном Яковлевичем Чуриным.
В двадцать лет Иван Чурин отправился вместе с экспедицией генерал-губернатора Восточной Сибири Николая Муравьева-Амурского исследовать земли Амура и Приморья.
Вскоре он стал самостоятельно водить торговые караваны в удаленные казацкие поселения, расположенные по линии русско-китайской границы.
Купца Чурина знал весь Дальний Восток. Он много жертвовал, строил на свои деньги великолепные каменные здания в Благовещенске, Хабаровске, Николаевске-на-Амуре, Уссурийском и Черниговке, во Владивостоке.
Со временем Чурин сосредоточился на приобретении золотых приисков, особенно на территории современной Амурской области.
Затем очередь дошла до собственных пристаней, складских помещений и финансовых организаций.
К удивлению Райсмана, на здании не было даже меморилаьной доски знаменитого на весь Дальний Восток купца.
Райсман отправился в храму Святой Софии, который находился на одной из центральных улиц Харбина Наньцзицзе.
Это был крупнейший православный собор на Дальнем в византийском стиле.
Он был построен в 1907 году царской пехотной дивизией в Восточной Сибири, в 1912 году церковь Святой Софии была перестроена из дерева и кирпича.
Нынешний же вид церковь приняла в 1932 году, когда была восстановлена после десятилетней реставрации.
После окончания реконструкции величественная церковь со своей экзотической атмосферой стала одной из главных достопримечательностей Харбина.
Площадью почти 721 квадратный метр и высотой около 54 метров, собор Святой Софии является примером типичной византийской архитектуры, наиболее редко встречающейся в Китае.
Великолепный храм сконструирован по направлению с востока на запад, в виде креста, а стены его покрыты красным кирпичом. Здание имеет четыре этажа, на каждом из которых есть двери в четырех соответствующих направлениях.
В верхней части главного входа находится колокольня с семью колоколами разных размеров и оттенков, самый большой из которых диаметром 1,425 метра и весом в 1,8 тонны и был отлит из металла.
В середине колокола есть четыре святых.
В прошлом, во время крупных праздников, к частям рук и ног колокольщика веревками привязывали колокола, таким образом, двигая ими, он заставлял колокола издавать звон.
Согласно легенде, звон церковных колоколов эхом отражался от небес, и его было слышно за десятки километров.
Поставив свечку, Райсман покинул храм и медленно пошел к находившемуся через две улицы китайскому ресторану «Белый лотос».
Это было хорошо известное на весь Харбин заведение, и многие местные русские целыми вечерами пропадали в уютных китайских ресторанах, где можно было оттянуться по полной программе, получив на десерт ласковую девушку и кальян хорошо приготовленного опиума.
Некоторые заводили постоянных любовниц и посещая их с завидной регулярностью.
В фойе «Белом лотосе» его встретил молодой китаец.
И улыбался он так, словно сбылась его вековая мечта и он, наконец-то, увидел у себя в ресторане дорогого его сердцу Райснера.
— Добро пожаловать! — на довольно сносном русском языке, проговорил, провожая гостя в зал и усаживая его за столик.
— Нет, нет! — замахал тот руками, когда китаец протянул ему меню. — На ваше усмотрение! Я в вашей кухне ничего не понимаю!
— О, — сплющил в довольной улыбке лицо Чэн, как звали официнта, — вы не пожалеете! Вам крупно повезло, так как именно сегодня старина Чжоу приготовил своего фирменного жареного карпа по-юнаньски, фаршированного черными грибами! Помимо карпа, я предлагаю вам взять жареную говядину с побегами бамбука, прозрачную лапшу и грибы!
— А что пить? — спросил Райснер. — Водку, или…
— Или! — мгновенно ответил китаец и, заметив вопросительное выражение на лице гостя, торжественно произнес:
— Маотай!
— Маотай, так маотай! — кивнул Райснер. — Но водки тоже принесите!
Китаец согнулся в поклоне.
Через десять минут столик, за которым сидел Райснер, был заставлен кушаньями.
Чего здесь только не было: и суп из тростника и акульих плавников, и черные яица, и красная капуста, и еще какие-то блюда.
Райснер выпил рюмку маотая, улыбнулся смотревшему на него китайцу и принялся за еду. Понаблюдав за гостем еще несколько секунд, Чэн поклонился и отошел.
Уплетая за обе щеки действительно вкусные кушанья «старины Чжоу», он незаметно вылил водку в стоявшую на столе большую вазу с цветами.
Туда же без всякого сожаления он отправил и маотай.
И начал он его сразу же после того, как в ресторане появился заместитель руководителя 3-го отдела Цветаев.
Через полчаса, бессмысленно улыбаясь, Райснер вытащил бумажник, в котором можно было увидеть толстую пачку долларовых купюр, и протянул Чэну причитавшийся ему гонорар.
— Ну, вот и все, желтолицый брат мой! — пьяно усмехнулся он. — Окончен бал и гаснут свечи! Пора на покой…
— Что-то вы рано! — произнес тот, следя за бумажником, который гость долго не мог засунуть во внутренний карман пиджака.
— А что еще делать? — пожал плечами Райснер. — На десерт у вас, похоже, ничего нет!
— А вам хотелось бы?
— А почему нет? — удивленно поднял бровь гость. — Один раз живем!
— В таком случае я мог бы предложить вам хорошую девушку, понимающую толк в любви, — негромко проговорил тот.
— А покурить?
— Идемте! — сказал Чэн.
Райснер встал из-за стола и через зал двинулся за китайцем.
По винтовой лестнице они поднялись на второй этаж.
Чэн открыл дверь кабинета.
Это была небольшая, уютная комнатка, большую часть которой занимала просторная кровать, настоящий полигон любви.
В углу стоял большой аквариум, на стенах висели выполненные акварелью на шелке пейзажи.
По всей комнате были расставлены красиво расписанные фарфоровые вазы с живыми цветами.
И только запах оставлял желать лучшего. Но в помещении, где годами курили опиум, иного и быть не могло.
Не успел Аринин закрыть за собой дверь, как в комнате появилась прекрасно сложенная китаянка лет восемнадцати с черными как смоль волосами. Взглянув на Аринина, она ласково улыбнулась.
— Как? — спросил Чэн. — Годится?
— Годится! — кивнул Аринин. — Еще как годится! Держи! — протянул он китайцу несколько долларовых купюр.
— Минь, — пряча деньги, сказал Чэн, — понимает толк в любви, как ни одна другая из наших девушек! Вы останетесь довольны!
Как только Чэн покинул комнату, девушка усадила гостя на кровать и ловко раздела его. Уложив его на середину, она ловким движением сбросила с себя халат и, оставшись в одной узкой набедренной повязке, уселась на его ягодицы.
Комнату наполнили звуки восточной мелодии. Минь провела руками по каким-то только ей известным точкам, и Райснер почувствовал необычайное возбуждение.
Девушка перевернула его на спину и уселась на него, впустив, наконец, в свой «жемчужный грот» его «нефритовый молот», как высокопарно называли даосы влагалище и половой член.
Слегка двигаясь в такт музыке, она умудрялась при этом массировать Райснера руками и бедрами, и тот окунулся в самый настоящий омут сладострастья.
Минут через десять китаянка уложила гостя на себя и с великим знанием дела продемонстрировала ему технику под романтическим названием «нефритовая змея вползает в свою тесную пещеру».
После полного слияния двух лун, как у даосов назывался одновременный оргазм, Минь отвела Райснера в душ, вымыла его с ног до головы, а затем предложила кальян.
Тот приянлся усиленно вдыхать в себя заряженный в табак опиум. Как только кончился их второй любовный сеанс, он сразу же уснул.
Минь пролежала рядом с ним с четверть часа.
Убедившись, что ее партнер на самом деле крепко спит, девушка бесшумно соскользнула с кровати и позвала Чэна.
Тот вытащил из висевшей на стуле куртки Райснера бумажник и вытащил из него несколько купюр.
И каково же было изумление китайца, когда его клиент, самым непостижимым образом очнувшись после литра водки и гашиша, вскочил с кровати и схватил его за руку.
— Ну что, обходительный мой? — насмешливо взглянул Райснер на растерявшегося китайца. — Мало меня нагрел за этот вечер? Еще захотел?
Китаец попытался было вырваться, но Аринин быстро успокоил его, ударив его сложенными вместе пальцами в солнечное сплетение. Тот икнул и упал на колени.
— А ты, нефритовая моя, — Райснер перевел взгляд на поспешившую к двери Минь, — быстро на кровать!
И та, прекрасно понимая, что без причины так внезапно не трезвеют, покорно уселась.
Райснер двумя пальцами сжал сидевшего на полу китайца за горло.
— В какой комнате Цветаев?
Несмотря на сильную боль, Чэн покачал головой, и Аринину пришлось еще сдавить пальцы.
Но и этого оказалось недостаточно, Чэн лишь хрипел, и Райснеру пришлось надавить на него по-настоящему.
И только почти теряя сознание, китаец осознал, что этот человек убьет его, а Минь обязательно скажет, где милуется со своей крошкой этот русский.
Да и какое ему дело до этих русских?
Пусть убивают друг друга!
И он едва слышно выдавил:
— Через три комнаты отсюда, слева по коридору…
— Охрана? — ослабил удушье Райснер.
— Двое… у комнаты…
— Вот и хорошо, — улыбнулся Райснер почти задушенному им китайцу, — вот и молодец! И если ты хоть кому-нибудь пикнешь обо мне, я скажу, что это ты навел меня на него. А теперь не обессудь!
Связав сначала Чэна, а потом и Минь разорванной на полосы простынкой, он заклеил им рты пластырем. Затем подошел к двери и, бесшумно открыв ее, выглянул в коридор.
В десяти метрах от его двери сидели телохранители Цветаева.
Никто из них даже не охнул, когда подкравшийся к ним Аринин нанес два сильных удара в основание шеи. Вытащив у обоих по пистолету, Аринин вошел в номер.
Цветаев лежал со своей пассией на кровати.
— Ты кто? — изумленно воскликнул он, по всей видимости, принимая незваного гостя за грабиетля. — Да ты понимаешь на кого лезешь? Тебя, пса, по стенке размажут! Да я…
Договорить он не успел, поскольку Райснер отвесил ему чувствительную оплеуху.
— Это тебе за пса, — проговорил он и поднял пистолет на уровень лба мгновенно притихшего Цветаев. — А будешь грубить дальше, я всажу в тебя всю обойму и буду считать, что сделал очень доброе дело! — продолжал он все тем же не сулившим ничего хорошего тоном.
Цветаев не ответил. Сверля незаванного гостя ненавидящим взглядом своим темных глаз, в которых вместе со страхом сквозило бешенство, он тяжело перевел дух.
— Желания получить пулю у тебя, как я понимаю, нет, — насмешливо продолжал Райснер, — значит, ты сейчас ответишь мне на мои вопросы! Ответишь? — вкрадчиво спросил он.
Цветаев молчал.
— Дело твое, — пожал плечами Райснер и приставил к его голове пистолет.
Проклиная последними словами охранников, проморгавших этого свалившегося ему словно снег на голову парня, Цветаев глухо произнес:
— Спрашивай…
— Кто такой Лесник?
Цветаев вздрогнул, словно от удара током.
Судя по его сразу же посеревшему лицу всему, он уже начинал понимать, с кем имеет дело.
Конечно, он предпочел бы иметь дело с уголовниками, а не с НКВД.
Когда он закончил свой подробный о том, как был завербован Лесник, Райсман спросил:
— А как Преклонский собирается напасть на золотой прииск?
— У Лесника есть человек, который сообщает ему, когда и с какого прииска будут вывозить золото на завод…
— Кто он?
— Я не знаю, — ответил Цветаев. — Правда, не знаю! — поспешил добавить он, заметив недоверчивый взгляд гостя. Громова.
— Я не буду вас пугать, Цветаев, — произнес Райсман, глядя в глаза фашисту, — но если вы меня обманули, вы проживете ровно столько времени, сколько у нас уйдет на выяснение. И избави вас Бог, рассказывать кому-нибудь о нашей встрече!
— Я сказал правду! — поспешил заверить Райсмана тот, хорошо знавший, что НКВД в таких случаях не шутит.
— А теперь, — Райсман протянул фашисту таблетку, — проглотите это!
Цветаев побледнел и покачал головой.
— Не бойтесь, — улыбнулся Райснер, — это снотворное…
Цветаев взял таблетку и нерешительно взглянул на Райснера.
— Если бы я хотел убить вас, — ответил тот, — я бы мог сделать и без нее!
Цветаев проглотил таблетку.
Через минуту глаза его помутнели, он упал на кровать и, несколько раз дернувшись, затих.
Райснер снял с него тяжелую золотую цепь с массивным крестом, в который было инкрустировано несколько дорогих бриллиантов.
Затем вытащил из кармана тяжелый бумажник, полный денег.
Через десять минут он был уже далеко от «Белого лотоса», где начался самый настоящий переполох.
Директор ресторана вызвал полицию и «скорую помощь», но никто так ничего толком и не смог показать.
Китайы говорили о каком-то пьяном посетителе, охрана долго приходила всебя, а единственный человек, который говорил с таинственным незнакомцем, был мертв…
В одиннадцать часов утра следующего дня полковник Громов, а это был, конечно, он сидел в купе поезда Харбин — Прага и с большим интересом читал свежий номер «Русского фашиста».
На первой странице был помещен большой портрет Цветаева.
Из помещенной ниже статьи Громов узнал о скоропостижной кончине заместителя начальника III отдела Главного бюро по делам российских эмигрантов и члена ЦИК Всероссийской фашистской партии Павла Федоровича Цветаева от сердечной недостаточности.
Громов понимающе покачал головой.
Все правильно!
Именно таким и должен быть диагноз после приема изготовленного в секретной лаборатории НКВД в Варсонофьеском переулке препарата.
Мог ли он оставить Цветаева в живых?
Не мог, если бы даже и хотел.
Слишком велики были ставки в начавшейся игре.
Да и не было у него, говоря откровения, такого желания.
Громов был историком по образованию и прекрасно понимал, что большевиков можно было ненавидеть и бороться против них.
Но воевать против своей родины не имел права ни один русский, как бы он не был обижен большевиками.
Более того, пережив все ужасы бесконечных чисток и репрессии, он не мог без боли смотреть на то, как Сталин гробил разведку и не раз подумывал о том, как уйти из органов.
И, наверное, ушел бы под каким-нибудь благовидным предлогом, если не ощущение близкой войны. А бросить службу в столь тяжелое для страны время он не мог.
Хотя предателей в то время хватало.
Он из самых видных из них был перебежавший к японцам начальник Дальневосточного УНКВД Генрих Люшков.
Личность омерзительная во всех отношениях, поскольку свой кровавый авторитет Люшков завоевывал расстрелами ни в чем не повинных людей.
Венцом деятельности этого палача стал разгром мифическего «Дальневосточного параллельного правотроцкистского центра».
Затем он по-настоящему принялся за чистку чекистского аппарата края.
Так, только в мае 1938 года в одном УНКВД по Приморской области он приказал арестовать 25 сотрудников НКВД.
Все они обвинялись в участии «в заговоре в органах НКВД области».
Масштабы разрушительной деятельности Люшкова на Дальнем Востоке впечатляли.
В 1937–1938 годах только в Приморской и Уссурийской областях по его приказам было арестовано около пятнадцати тысяч троцкистов, контрреволюционеров, шпионов и белогвардейцев.
102 000 корейцев Люшков депортировал в Казахстан.
Однако Люшков не собирался сокращать масштабы репрессий в крае.
Вместе с секретарем Далькрайкома ВКП(б) Анисимовым он продолжал штамповать приговоры в «тройке» при краевом УНКВД.
Его последнее присутствие в ней было зафиксировано 8 июня 1938 года, почти за неделю до его побега.
В конце мая близкий друг Люшкова из Центрально аппарата НКВД сообщил ему, что Сталин приказал его арестовать.
На вопрос японцев, чем он вызвал гнев Сталина, Люшков так ответил с воем объяснительной записке:
«Мне было поручено выявить недовольных чисткой в штабе Особой Дальневосточной армии, которой командует Блюхер.
О положении в армии я должен был докладывать Сталину и Ежову.
Но отыскать порочащие Блюхера факты я не смог и мне нечего было сообщить в Москву.
Поэтому Сталин и Ежов решили, что я заодно с недовольными элементами.
Они задумали вместе с Блюхером подвергнуть чистке и меня.
За время моей работы в Хабаровске с августа прошлого года и до сих пор арестованы за политические преступления 200 тысяч человек, семь тысяч расстреляны.
Это значительно меньше, чем в среднем по стране.
Поэтому в Москве подумали, что я саботажник.
Меня стали подозревать».
Он рассказывал о преступлениях сталинского режима, о том, как фабриковались процессы, как выбивались из подсудимых нужные показания и признания, об ужасах сталинских лагерей, о трагедии несчастных депортированных корейцев.
Обо всем Люшков рассказывал со знанием дела, с мельчайшими подробностями.
И кому, как не ему, непосредственному участнику и организатору кровавой работы, было не знать все тонкости работы механизмов НКВД.
Однако япоских разведчиков преступления сталинского режима интересовали менее всего.
Они подробно расспрашивали Люшкова совсем о другом, и предатель дальневосточных чекистов рассказал им много важного.
Перебежчиком интересовались не только японские спецслужбы.
В Токио прибыл представитель адмирала Канариса полковник Грейлинг.
Японцы на несколько вечеров «подарили» информатора полковнику.
По результатам встреч полковник составил отчет на несколько сот страниц.
Рихард Зорге сумел получить доступ к докладу и сфотографировал наиболее важные страницы.
Когда пленка оказалась в Москве, там развеялись последние сомнения: Люшков сдавал всех и вся, рассказывал всё, что знал.
А знал он немало: расположение военных объектов, складов, аэродромов, военных баз, дислокацию военных частей и кораблей ВМФ СССР, систему пограничной охраны, шифры и радиокоды.
Перебежчик выдал всех известных ему агентов в Маньчжурии и Японии.
Нарком Ежов, узнав о побеге своего протеже, сказал:
— Теперь мне конец!
Он знал, о чем говорил.
Среди предъявленных ему вскоре обвинений был и побег Люшкова.
Прибывший на место Люшкова старший майор ГБ Горбач устроил новую чистку аппарата Дальневосточного УНКВД. Все сотрудники, назначенные на место бежавшим Люшковым, были арестованы и расстреляны.
Пострадали друзья, близкие и даже дальние родственники Люшкова.
Что же касается участи предателя, то она оказалась незавидной.
До лета 1945 года Люшков работал в качестве старшего консультанта в разведорганах генштаба Японии. Писал доклады, обзоры о положении в СССР, боеспособности РККА, организации советских спецслужб.
19 августа судьба Квантунской армии уже ни у кого не вызывала сомнений.
Встал вопрос:
— Что делать с советником Ямогучи Тосикадзу?
Ответ оказался простым, и приговоренного заочно советским судом к расстрелу Люшкова казнили враги СССР.
Его застрелил бывший начальник военной миссии в Дайрене.
Но самым интересным во всей этой истории было то, что после побега Люшкова в Японию, туда отправился и Громов с двумя товарищами.
Им было поручено найти и убрать предателя.
Однако, несмотря на все их старания, они так и не смогли узнать его местоприбывания, поскольку японская разведка, прекрасно понимая, что с предателем пост раются рассчитаться, надежно прятала ее.
И Громов при всем своем отношении к чисткам и репрессиям знал: рука у него, найди он Люшкова, не дрогнула бы…
В Чите Громов пересел на советский поезд и отправился уже по советской территории в обратном направлении — в Благовещенск.
Ровно через сутки Громов стоял в тамбуре и через окно смотрел на проносившуюся мимо величественную тайгу.
Из истории он помнил, что первые русские появились на месте слияния Амура и Зеи летом 1644 года, когда там остановился первопроходец Василий Данилович Поярков со своим отрядом.
В 1653 году землепроходец Ерофей Павлович Хабаров решил построить на этом месте острог, но после подписания в 1689 году Нерчинского договора русские были вынуждены покинуть левый берег Амура.
Годом основания Благовещенска считается 1856, когда был заложен Усть-Зейский военный пост, когда назрела необходимость окончательно определиться с принадлежностью левого берега Амура Российской империи.
2 июня 1856 года на левый берег Амура неподалёку от устья Зеи прибыл военный отряд численностью около 500 солдат, которые занялись расчисткой территории.
Через месяц прибыла первая группа переселенцев в количестве 60 человек, собранная из забайкальских казаков.
Следующим летом по Амуру прибыли ещё сто человек забайкальских казаков для постоянного жительства.
Сложилась благоприятная обстановка для того, чтобы документально закрепить эти территории за Российской империей.
Эта почётная миссия была возложена на генерал-губернатора Н. Н. Муравьёва.
17 мая 1858 года он прибыл в Усть-Зейскую станицу. Его сопровождал архиепископ Камчатский, Курильский и Алеутский Иннокентий.
21 мая владыка Иннокентий заложил в Усть-Зейской станице храм в честь Благовещения Пресвятой Богородицы, по имени которого и был впоследствии назван город.
Через несколько дней начались переговоры между представителями Цинской империи и чиновниками российского внешнеполитического ведомства во главе с Н. Н. Муравьёвым.
Переговоры велись 5 дней, сопровождаясь многочисленными церемониями по китайским и русским обычаям.
28 мая 1858 года был подписан Айгунский договор, по условиям которого весь левый берег Амура признавался российским.
В ноябре 1922 года Амурская область стала губернией, и Благовещенск стал губернским центром.
В 20-е годы в городе развивалась торговля по всем законам приграничного города — включая законный товарообмен и контрабанду.
С китайской стороны в город поступал, в основном, спирт, который выменивался в тайге на золото.
С 1937 года ситуация значительно ухудшилась. Прежде всего, по причине внедряемой коллективизации сельского хозяйства, а также по причине лишения области золотопромышленной базы.
Однако именно в 30-е годы в городе был запущен завод «Амурский металлист», переоборудована спичечная фабрика, построены швейная и кондитерская фабрики.
В 30-х годах накалилась обстановка за Амуром — в Маньчжурии стали вновь активно действовать японцы, захватившие её в 1932 году.
Они консолидировали свои усилия с русскими эмигрантами для захвата власти на территории Амурской области.
Российская фашистская партия постоянно готовила диверсии и вылазки на территорию области.
В Благовещенске, куда теперь направлялся Громов, жил тот самый Лесник, к которому должен был придти отряд Преклонского.
История его вербовки, как, во всяком случае, о ней поведал Цветаев, была типичной для иностранных разведок.
Работавший в Наркомате промышленности Иван Данилович Скорин, а именно так звали Лесника, в 1938 году был в командировке в Японии.
Он стал часто посещать рестораны и другие увеселительные места.
В одно из таких посещений он познакомился с одной из посетительниц этих мест, с виду «аристократкой», довольно красивой женщиной.
Дальше все шло по накатанной колее. Они стали встречаться, и во время одной из его встреч в кабинете фешенебельного ресторана неожиданно появился японец в военной форме.
Он оказался «мужем» этой женщины и набросился на Скорина, требуя удовлетворения за оскорбление чести его семейного очага.
Дело кончилось бы скандалом, если бы тут же не появился другой человек, довольно любезный с виду, тоже японец, но в штатском, который стал уговаривать военного японца не подымать скандала и кончить дело миром.
Скорин, чувствовавший себя в отчаянном положении, ухватился за «примирителя», как за якорь спасения.
Понятно, что дело кончилось «миром».
Как понятно и то, что через несколько дней в номере Скорина появился примиритель и показал ему фотографии, на которых тот был изображен в интимных позах со своей любовницей.
Но это было только пол-беды. Самой страшной фотографией для Скорина оказалась та, на которой он был изображен со своим двоюродным братом и «примирителем» в форме полковника японской армии.
Почему страшной?
Да только потому, что двоюродным братом Скорина был один из руководителей шахтинского дела, инженер Матов, а сам Скорин тщательно скрывал от всех свое по сути дела смертельное родство с предателем родины.
Затем ему предъявили еще несколько снимков, на которых он был запечатлен с русскими.
По словам, «примирителя», все они являлись членами Российской фашистской партии и сотрудниками Главного бюро по делам русских эмигрантов.
Конечно, Скорин никого из этих людей не знал, но кто бы ему поверил, что он сидит в кафе с русским фашистом, а потом идет к полковнику японской контрразведки, не зная, кто они такие.
Скорин оказался в безвыходной ситуации и по тем смутным временам ему грозил расстрел.
Его даже не пришлось уговаривать, и он согласился работать на японскую разведку.
Нельзя сказать, что это был конченый человек, и никаких особых счетов с советской властью у него не было.
Более того, он много раз подумывал о походе в НКВД и чистосердечном признании.
Будучи от природы человеком расчетливым, он прекрсно понимал, что всю жизнь ему на японскую разведку не проработать. И как только наченется война и он приступит к актвиным действиям, его рано или поздно найдут. И тогда пощады не будет…
Но смелости не хватило. Да и беспокоили его, надо сказать, не часто. За три года всего четыре раза. И все четыре раза по одному и тому же поводу.
Через местных главарей криминального мира он сообщал Преклонскому о крупных партиях золота, которые должны были вывозить с приисков.
Первого июня 1941 года Скорин встал в особом настроении.
В этот день ему исполнилось сорок три года, и директор «Амурского металлиста» разрешил в этот день не выходить на работу.
Впрочем, для Скорина, который работал в констуркторском бюро, это не было каким-то редким событием.
Директор завода не был бюрократом, и куда больше его интересовал результат работы, нежели то место, где она велась.
Будучи дельным инженером, он прекрасно понимал, что куда лучше работается дома, нежели в заводской суете.
Скорин привел себя в порядок, позавтракал и решил немного поработать, а уже потом заняться приготовлением праздничного стола, к которому было приглашено все руководство завода.
Было тепло, и Скорин уселся на открытой террасе, с наслаждением вдыхая душистый запах цветущих трав.
Он разложил чертежи и с головой окунулся в работу, которую он любил.
Часов в одиннадцать в дверь окружавшего его дом забора постучали.
Скорин поморщился и пошел открывать.
В дверях стоял незнакомый ему человек в рабочей спецовке и сапогах.
В руках он держал черную кожаную папку.
— Извините, Иван Данилович, — улыбнулся незнакомец. — Игорь Дмитриевич просил вам кое-что передать и объяснить!
Скорин отшел в сторону и сделал широкий жест рукой.
— Прошу!
Глядя в широкую спину идущего впереди него человека, Скорин спросил:
— А вы недавно на заводе? Что-то я вас не помню!
— Всего несколько дней, — ответил незнакомец.
Они проднялись на террасу.
Скорин указал незнакомцу на стул и вопросительно посмотрел на него.
— Пожалуйста! — улыбнулся тот и протянул инженеру папку.
Тот открыл ее и от неожиданности вздрогнул.
Вместо ожидаемых рабочих документов на него смотрел тот самый японский полковник, который выступал в роли примирителя в тот трагический для него вечер.
Скорин облизал языком сразу же ставшие сухими губы и опустился на стул.
— Теперь я понимаю, — натянуто улыбнулся он, — почему я вас никогда раньше не видел… Мне собираться?
— Это хорошо, что вы все понимаете, — ответил Громов. — Плохо то, что у вас не хватило смелости придти к нам. Японку бы мы вам простили…
— А брата? — затравленно взглянул на полковника Скорин.
— Разобрались бы…
Скорин скептически усмехнулся.
— Да, — неожиданно для него пришел к нему на помощь Громов, — мы живем в сложное время, и на вашем месте я тоже опасался бы…
Скорин удивленно взглянул на Москвина.
— Чему вы удивляетесь? — спросил Москвин. — Тому, что в нашем ведомстве тоже могут думать? И мы прекрасно понимаем, что даже совершенно невиновный ни в чем человек трижды подумал бы на вашем месте идти ему, или не идти с покаянием…
— Простите, — спросил Скорин, — а как мне…
— Зовите меня Борисом Ивановичем, — удовлетворил его любопытство Мосвин.
— Так вот, Борис Иванович, — снова заговорил Скорин, — скажу вам честно, я много раз порывался придти к вам, но…
Он замолчал и развел руками.
— Ладно, — махнул рукой Москвин, — с прошлым покончено! А теперь скажите мне, готовы ли вы работать с нами?
— Да, — поспешно воскликнул Скорин, — готов! Более того, я и сам думал об этом!
— Я вас не пугаю, Скорин, — ответил Москвин, — но предупредить обязан! Отныне мы будем следить за каждым вашим шагом, и не потому, что мы не верим вам. Просто к вам в любой момент могут прибыть гости…
Скорин понимающе кивнул.
— Но если вы все-таки попытаетесь нас обмануть, — продолжал Москвин, — вы сами подпишите себе смертный договор…
— Не подпишу! — негромко, но твердо ответил Скорин.
— Если так, — понизил голос Громов, — то слушайте…
И все-таки операция пошла совсем не так, как ее планировал Громов.
А все дело было в том, что из Харбина так и не поступила точная дата и место перехода границы группой Преклонского.
После загадочной смерти Цветаева там, по всей видимости, значительно сузили круг посвященых.
Преклонский со своими людьми перешел границу километрах в двадцати от Благовещенска. Но к Скорину он пошел не сразу.
После перехода границы он со своей группой отсиделся на затерянной в тайге заимке, после чего отправился в Хабаровск.
Там он встретился с местным уголовником, а вечером дал инструкции своим людям.
— К ломбарду подъедем в час ночи. Ключ у меня есть, поэтому войдем мы спокойно, поскольку сторожа обычно сидят в комнате и пьют чай. В машине останется Василий с гранатами, чтобы отбиться в случае неожиданности, которой, по моим расчетам, быть не должно. Вы, Николай и Илья, вяжете сторожей. На лица наденьте чулки, это лучше любых масок: чулок меняет лицо до неузнаваемости. Без ножей и стрельбы, все должно быть тихо. Ты, Олег, работаешь с сейфами. На все про все у тебя пятнадцать минут…
— Могу не успеть! — ответил Олег.
— А ты постарайся! — улыбнулся Преклонский.
Преклонский ошибся: сторожа не пили чай, а играли в шашки.
Увлеченные игрой они даже не сразу заметили, как отворилась дверь и на пороге с револьверами в руках появились двое с лицами, затянутыми чем-то темным.
— Сидеть на местах! — сказал один из них. — Кто двинется — пуля в лоб.
Один из сторожей потянулся было к маузеру, и Преклонский взвел курок:
— Не надо!
— Что вы делаете, ребята! — воскликнул старший смены, рослый мужчина в гимнастерке без погон. — На государство руку поднимаете. Лучше подобру уходите, а то ведь всех к стенке, щадить не станут.
— Ты не за нас, а за себя беспокойся! — шевельнул пистолетом Преклонский. — Больше повторять не буду! Давай! — взглянул на стоявшего рядом Олега.
Вместе с еще одинм налетчиком тот вышел из комнаты охраны и направился в хранилище.
Он на самом деле постарался и вернулся через двадцать минут.
— Все! — доложил он Преклонскому.
Тот собрал оружие у охраны и спрятал его в сейф. Ключ положил себе в карман.
— Ну, вот и все! — насмешливо сказал он. — Прощайте!
С этими словам Преклонский разрядил маузер в охранников.
— Вот теперь все! — улыбнулся он, пряча оружие под пиджак.
Они вышли из команты, и Преклонский закрыл ее на ключ.
Выйдя на улицу, он выбросил оба ключа в кусты.
Диверсанты быстро сели в машину.
Преклонский взглянул на часы.
Вся операция заняла двадцать восемь минут.
Подъезжая к Благовещенску, Петр Лопухин напомнил Преклонскому:
— Женя, ты обещал меня отпустить в город…
— Раз обещал, — без особого воодушевления ответил Преклонский, — то иди. Но умоляю тебя, не лезь на рожон!
— Не полезу, — улыбнулся Лопухин и вышел из машины.
Не поворачивая головы, Преклонский сказал сидевшему на заднем сидении парню:
— Посмотри за ним!
Тот кивнул и вылез из машины.
После ограбления ломбарда прошло несколько дней. Во избежание неожиданностей все это время диверсанты провели на заимке.
На улице, где уже спускался вечерний мрак, где-то в густых кустах бодроствовал часовой.
Все спали, и только понимавший толк в драгоценностях Преклонский любовался похищенными из комиссионного магазина ценностями.
Преклонского отвлек шум открывшейся двери, и в следующее мгновение он увидел вошедшего в комнату Лопухина.
— Ну, как? — спросил он. — Все нормально?
— Да, — без особого энтузиазма ответил тот и прошел к столу. — А ты все любуешься?
— Да! — улыбнулся Преклонский. — Люблю я это дело! Причем с детства! Я помню, у матери была шкатулка, в которой они хранила свое золото, и я часами мог любоваться им. Да и было, надо заметить, чем! Ведь некоторые материны вещи приписывались самому Фоберже! И говоря откровенно, мне жалко отдавать азиатам все это!
— А мне, — резко ответил Лопухин, — ничего не жалко с тех пор, когда мы отдали страну этим ублюдкам!
— Ну, это само собой! — покачал головой Преклонский. — Ничего, скоро рассчитаемся!
— Дай Бог! — ответил Лопухин. — Что у нас в планах?
— Послезавтра я получу информацию о том, когда с одного из местных приисков повезут золото, возьмем его, а на прощание разнесем какое-нибудь отделение милиции…
Лопухин понимающе покачал головой.
— Эх, — воскликнул Преклонский, — нам бы здесь недели три пожить!
— Мало? — кивнув на тускло блестевшее золото, спросил Лопухин.
— Денег, Петя, — рассмеялся Преклонский, — всегда мало! А эти чертовы макаки только обещают!
На следующий день Преклонский ушел с двумя диверсантами, как он сказал, по делам, а Лопухин пребывал в угнетенном состоянии духа.
Его томило какое-то неясное предчувствие беды.
Все дело было в том, что сразу после исчезновения отца он рассказал Преклонскому о том, что произошло с его родителем холодным декабрьским вечером тысяча девятьсот двадцать четвертого года.
И с огромным интересом слушавший приятеля Евгений узнал, что в тот вечер патриарх всея Руси Тихон получил от чудом спасшегося соловецкого монаха от изымавших церковные ценности чекистов три бесценныцх иконы: Донскую богоматерь Андрея Рублева, которому было поручено сделать копию со знаменитой на всю Россию иконы Феофана Грека, и иконы знаменитых мастеров псковской школы — Якушке и Семену Высокому Глаголю.
Под стать иконам был и их оклады, с инкрустированными в золото бриллиантами и другими драгоценными камнями.
В тот же вечер келью патриарха в Донском монастыре посетил отец Лопухина, бывший полковник Генерального штаба Сергей Николаевич Лопухин.
По дороге в Харбин он специально заехал в Москву, чтобы рассказать Тихону о последних часах жизни киевского митрополита Владимира, зверски убитого большевиками 23 января 1918 года.
Не придти к нему он не мог, так как считал своим святым долгом рассказать святителю о последних часах и смерти митрополита Владимира.
Он бы мог ему еще много рассказать о себе.
О том, как пытался защитить митрополита и отстреливался от напавших на монастырь варваров до последнего патрона, о том, как каким-то чудом сумел уйти от погони.
Мог он поведать патриарху и о том, как сражался с большевиками под знаменами Корнилова, дрался в Крыму, влачил полуголодное существование в Стамбуле и работал таксистом в Париже.
Как в начале двадцать четвертого года он вступил в Русский Общевоинский Союз и стал одним из самых доверенных лиц генерала Кутепова.
Как надеялся на Савинкова и как разочаровался в нем после его ареста. Как после крушения всех надежд всерьез задумывался о самоубийстве.
Но он ничего не сказал патриарху.
У того и без него хватало забот, и узнай чекисты, что к патриарху приходил человек, направленный Кутеповым в Харбин для организации борьбы против советской власти на дальнем Востоке, патриарху не поздоровилось бы.
Впрочем, ничего этого и не надо было говорить.
Тихон бы проницательным человеком и прекрасно понимал, что такой человек, как Лопухин, будет биться до последнего вздоха.
Когда Лопухин собирался уходить, в коридоре послышались чьи-то голоса и раздались выстрелы.
Лопухин бросился к двери. В следующее мгновение та открылась, и в келью ворвались двое рослых мужчин с пистолетами в руках.
Один из них направил оружие на Тихона, однако Лопухин ударом в горло уложил несостоявшегося убийцу.
Затем он кинулся на второго растерявшегося громилу, вырвал у него пистолет и изо всех сил ударил его по голове.
Тот, как подкошенный, улегся рядом со своим подельником.
Лопухин выглянул в коридор.
В трех метрах от двери в келью лежал истекавший кровью секретарь патриарха Полозов, который пытался помешать налетчикам войти к патриарху.
Именно ему и достались те самые пули, которые предназначались патриарху.
Во дворе послышались тревожные крики и шаги: это встревоженная выстрелами братия спешила в келье патриарха.
В тот самый момент, когда Лопухин выходил из кельи, патриарх протянул ему сверток.
— Здесь иконы из Соловецкого монастыря, — пояснил он, — у меня их все равно заберут. И помните, полковник: этим иконам нет цены! Когда Россия снова станет свободной, вы вернете их ей!
Лопухин поклонился и вышел в коридор, по которому спешили к келье патриарха перепуганные стрельбой монахи.
Смешавшись с толпой, он через несколько минут покинул монастырь…
Год назад отец пропал, и Лопухин, не зная, что и думать, рассказал Преклонскому о полученных от патриарха иконах и о том, что его исчезновение может быть связано именно с ними.
Затем он за большую взятку узнал от Цветаева, что отец живет в Благовещенск по заданию Родзаевского, которому были нужны свои люди на советской территории.
Более того, он поведал Петру и о том, что Родзаевский не очень доволен его работой.
Затем он намекнул Преклонскому, что Лопухин имеет свое собственное задание и за отдельную плату сказал Петру адрес отца.
Петр любил и уважал отца, человека чести.
Петр перебрал в памяти тот разговор, который состоялся у него с отцом всего сутки назад.
— Я, — сказал он, — отказался от борьбы не потому, что боюсь! В трусости меня, ходившего три раза подряд в штыковую атаку в четырнадцатом году в Восточной Пруссии, никто не упрекнет! Просто сейчас наша борьба бесполезна. Народ не с нами, и это решает все…
— Значит, Россия обречена? — спросил Петр.
— Нет, — покачал головой отец, — Россию ждет великое будущее, и, поверь мне, большевики недолго будут править бал. Я понимаю, что сто лет много для человека, но для истории это одно мгновенье. Тем более для такой огромной страны. В каком году была Великая французская революция?
— В тысяча семьсот восемьдесят девятом! — усмехнулся столь внезапному вопросу Петр.
— А Парижская коммуна?
— В тысяча восемьсот семьдесят первом…
— Вот видишь, — развел руками отцец, — небольшая по сравнению с Россией Франция с моногамным населением не могла придти в себя после революции почти сто лет. То же самое будет и с Россией. Много лет тому назад патриарх Тихон сказал мне пророческие слова о том, что наступившая на Руси ночь будет долгой. У будущего есть несколько имен, говорил Виктор Гюго, для слабого человека имя будущего — невозможность. Для малодушного — неизвестность. Для глубокомысленного и доблестного — идеал. А это означает только то, что рано или поздно, но обязательно наступит день, когда большевики не смогут больше находиться у власти, и только тогда открвоется та самая дорога к нормальному будущему, которую те же самые большевики перекрыли в январе восемнадцатого года, расстреляв Учредительное собрание. Я не доживу до того времени, да и ты, наверное, тоже, но это вовсе не означает того, что мы должны ненавидеть Россию страну и желать ей поражения в той войне, которая начнется уже очень скоро. И уж тем более служить ее врагам. Иначе, какие же мы русские…
Петр даже не заикнулся об иконах, поскольку прекрасно знал, что отец не отдаст их ему.
Более того, именно теперь, когда жизнь поставила перед ним столь серьезную задачу, Петр в какой уже раз спрашивал себя: русский ли он?
Вернее, такой ли он русский, каким является его отец, который всегда являлся для него олицетворением чести.
Он вспомнил окружавших его людей.
Атаман Семенов, руководители фашистской партии, Преклонский и его подручные…
Любили ли они Россию?
Теперь Петр пока еще неясно, но все-таки начинал понимать, что главной движущей силой всех эти родзаевских была обида на страну и ненависть к тем, кто сейчас в ней правил бал.
Но причем здесь Россия?
Стоял же во главе ее кровавый Иван Грозный!
И ничего, пережили и забыли!
Как это ни печально, но его отец понимал эти, в общем-то, простые вещи лучше его. А потому и не отдал ему иконы, завещанные ему Тихоном.
И только теперь Лопухин понял, что его угнетало.
Более того, он даже не сомневался в том, что Преклонский направился к его отцу за иконами.
Он поморщился.
Надо же так проколоться!
Наверняка Преклонский послал за ним одного из своих людей.
Петр скрипнул зубами.
Это до чего же надо докатиться, чтобы продать русские святыни и пустить вырученные за них деньги на борьбу с той самой Россией, которую эти иконы спасали столько раз!
Петр глянул на часы.
Было около семи часов вечера.
Он быстро собрался и отправился в Благовещенск.
Когда он осторожно подошел к дому, то первое, что бросилось ему в глаза, так это не плотно закрытая дверь.
Предчувствуя недоброе, он вошел в дом, зажег свет и вздрогнул.
На полу с перерезанным горлом в огромной луже крови лежал его отец.
Рядом с ним валялся подаренный ему генералом Деникиным маузер.
Судя по всему, выстрелить он не успел, и смерть настигла его в тот самый момент, когда он попытался дать отпор грабителям.
Впрочем, Преклонский, а в том, что это был именно он, Лопухин не сомневался, убил бы его в любом случае. Нежелательные и опасные свидетели ему у были не нужны.
Лопухин вспомнил его глаза своего недавнего приятеля, когда он расстреливал безоружных сторожей в ломбарде, хотя никакой нужды в этом не было. Холодные и безразличные…
И вот теперь отец…
Лопухин сел на стул и закрыл лицо руками.
Ничего не скажешь, достойный конец солдата, прошедшего ужас мировой войны и десятки раз видевшего смерть во время Гражданской.
Но самым ужасным было то, что этот самый конец уготовил ему он, Петр Лопухин, плоть от плоти и кровь от крови лежавшего сейчас в луже крови человека, принявашего мученическую смерть ради той самой России, за которую он сражался в меру своих сил…
Оставаться дальше в доме убитого было опасно. Петр наклонился к отцу и поцеловал его в еще теплый лоб.
— Прости меня, отец… — тихо прошептал он, словно боясь разбудить спящего последним сном отца.
Он поднял с пола маузер и быстро вышел из дома…
Когда полковнику Громову сообщили о том, что в Управление НКВД явился человек из группы Преклонского, он поначалу подумал, что ослышался.
Но увидев в камере Петра Лопухина, он понял, что так оно и есть.
Удивительно ровным голосом, словно речь шла о ком-то постороннем, Лопухин рассказал ему о переходе границе, о заимке, об ограблении ломбарда, об убийстве его отца и намерении Преклонского ограбить золотой прииск и перебить на прощание какое-нибудь отделение милиции…
— Все, гражданин полковник, — закончив свое скорбное повестование, сказал Лопухин, — больше мне нечего сказать…
— Вы ошибаетесь, — мягко ответил Громов. — Вы не сказали ничего о том, что заставило вас придти к нам… Смерть отца?
— Не только, — покачал головой Лопухин и все тем же ровным тоном подробно рассказал обо всем, что он передумал за вчерашний день.
Громов внимательно слушал исповедь парня.
— Я знаю, — закончил свой рассказ Лопухин, — что у вас с такими, как я, не церемоняться! Что же, тем лучше! Мне совершенно все равно, поверите вы мне, или нет, но мне, действительно стало легко, и теперь я могу сказать, что я русский. С тем и умру…
Он помолчал и продолжал:
— Об одном только желею, — в голосе его зазвенел металл, — что не отомстил этим подонкам! Но очень хочу надеяться на то, — взглянул он в глаза Громову, — что им недолго ходить по русской земле!
Часа через полтора Громов снова пришел в камеру Лопухина.
За это время он позвонил Москвину и обстоятельно доложил ему о том, как развиваются события.
— Положение осложняется еще и тем, — сказал он, — что Преклонский так и не появился у Скорина! И если он к нему так и не придет, мы рискуем потерять его…
В конце разговора он услышал то, что и хотел услышать:
— Если решишь использовать Лопухина, — сказал генерал, — то считай, что мое согласие ты получил!
— Скажи, Петр, — спросил Громов, — а как бы ты отнесся к моему предложению к совместной работе?
— Вы это серьезно, гражданин полковник? — удивился Лопухин.
— Меня зовут Сергей Николаевич, — усмехнулся Громов, — и на шутника, как мне кажется, я не очень похож. Так как? Впрочем, если хочешь подумать, то…
— Не буду я думать! — сразу ответил Лопухин. — Да и как бы вы поверили, Сергей Николаевич, человеку, который думает над тем, служить ему своей стране, или нет?
— Ты прав, — кивнул Громов. — А как ты объяснишь Преклонскому свое отсутствие? Ведь тебя нет уже почти двое суток. И теперь я сам тебя прошу подумать. Скажу больше, мой план такой. Мы должны взять Преклонского и еще несколько его людей, а тебе с кем-нибудь дадим уйти. Как ты сам понимаешь, ты нам нужней в Харбине…
— Я могу предложить только одно, — сразу же ответил Лопухин. — Я возвращаюсь к Преклонскому и рассказываю ему о том, что был на кваритре отца. Увидев отца мертвым, я вообще не хотел возвращаться к нему, но после долго и тяжелого раздумья понял, что ничего иного мне не остается. Конечно, Преклонский расскажет мне печальную историю о том, как отец сам напал на них и они убили его, защищаясь. Любые другие легенды не убедят его…
— А эта убедит?
— Не уверен, — подал плечами Лопухин, — но лучше мы все равно ничего не придумаем! Но даже и это сделать будет далеко не так просто…
— Почему?
— А где я его найду? — развел руками Лопухин. — Я думаю, что его на заимке уже давно нет…
— Запасные базы у вас… у них, — поправился Громов, — есть?
— Может быть, и есть, — ответил Лопухин. — Но только мне о них ничего не известно!
— Скажи, Петр, а твой бывший, — полковник сделал ударение на слове «бывший», — приятель может хотя бы предположить, что ты сделаешь то, что сделал?
— Теоретически, как вариант, — сказал Лопухин, — то, конечно, может. Не забывайте, Сергей Николаевич, что этот человек лишен сентиментальности и какой-либо морали. И он будет рассуждать так! Петр узнал об убийстве своего отца и возненавидел нас! Что ему остается? Вернуться к нам? Вряд ли! Сможет он проживать в России с поддельными документами? До определенного момента да, сможет! А что потом? Ведь надо где-то жить и работать, то есть, так или иначе, обращаться в соответствующие органы. Иными словами, сажать самого себя в тюрьму. И почему бы Петру не пойти с повинной. Ведь в глубине души, Сергей Николаевич, я очень надеялся, что смогу пригодиться вам. У Преклонского много недостатков, но все они касаются моральной стороны дела. А вот что касается расчета, то здесь все в порядке. И, тем не менее, я не только готов рискнуть, но и сам предалгаю вам план с моим возвращением. Главное, как говорил один великий человек, ввязаться в драку, а там, — улыбнулся он, посмотрим…
— Я не хочу сравнивать себя с Наполеоном, — покачал головой Громов, — но скажу тебе откровенно, для нас главное не только ввязаться в драку, но и выйти из нее по возможности живыми. А в данном случае речь идет о твоей жизни. Что же касается того, что Преклонский ушел, то я думаю, ты ошибаешься…
— Почему?
— Ты говоришь, что Преклонский умеет просчитывать варинаты. Так?
— Да, так!
— И что тогда должны были бы сделать те люди, к которым пришел Лопухин?
— Сразу придти на заимку! — воскликнул Лопухин.
— Именно так! Чтобы сразу всех взять с иконами и золотом из ломбарда! А они не идут третий день. Почему? Ждут следующего нападения? Но ты ведь даже не знаешь, на какой прииск они будут нападать. А их у нас здесь десятки, и чуть ли не каждую неделю с них возят золото. Я думаю, Преклонский сделал следующее. Конечно, он увел своих людей после твоего исчезновения, но оставил наблюдателя. Расчет прост! Явится НКВД, значит, ты предал его, не явиться…
Громов не договорил, а только развел руками. Да и не надо было уже ничего говорить, все было ясно и так.
— А если мне несколько изменить легенду? — улыбнулся вдруг Лопухин.
— Как?
— А очень просто! Я скажу, что на квартире отца меня накрыла милиция, и мне пришлось все это время прятаться от нее. Более того, вы расклеете по городу мой портрет, составленный со слов видивших меня милицонеров, одного из которых я ранил. Еще лучше написать об этом в местной газете…
— Молодец, Петя, — ответил Громов. — И если ты решил…
— Решил! — поспешил сказать тот.
Громов вызвал художника, и уже через два часа милиционеры расклеивали на видных местах портрет человека, в котором каждый, кто знал Лопухина, без труда узнал бы его.
Из помещенной ниже портрета статьи следовало, что этот человек был задержан в доме, где было совершено убийство. После чего он ранил сотрудника милиции и объявлен в розыск.
Громов принял и еще одну меру.
Специальным циркуляром было запрещено вывозить золото с приисков до специального разрешения.
Однако Громов ошибся.
Преклонский ушел с заимки, и Лопухин напрасно прожил на ней целые сутки.
Никто на ней так и не появился.
Молчал и Скорин.
И тогда Громов пошел на последний шаг.
Он поселил Лопухина у Скорина.
Расчет был простой.
Если Преклонский все-таки решит напасть на перевозчиков золота, он неизбежно должен был появиться у инженера, поскольку только тот знал дату перевозки золота.
Встретив у Скорина своего приятеля, он обязательно спросит, откуда тому звестна эта явка. И вот тогда Лопухин сошлется на Гроссе.
Ну а поскольку проверить это было невозможно, а сам Лопухин должен был исполнять обязанности командира группы в случае гибели или ранения Преклонского, тот должен был поверить Лопухину.
Вряд ли ему могло придти в голову то, что сам Скорин перевербован и работает на советскую разведку.
Ничего страшного не было и в том, если Преклонский в чем-то заподозирт Лопухина, поскольку уйти из окруженного со всех сторон сотрудниками НКВД дома инженера было невозможно.
Конечно, это было рискованно, но ничего другого ему не оставалось.
Тем более, что Лопухин без лишних разговоров согласился и на этот вариант.
Да и не было, говоря откровенно, такого понятия в лексиконе Громова уже давно, поскольку вся его работа представляла собой постоянный риск.
Могло случиться и так, что, получив бесценные иконы, Преклонский уже не нуждался в золоте с прииска.
Но тогда было не понятно, почему он не вернулся в Харбин, так как, судя по заверениям пограничников, попыток перейти границу в эти дни не было.
И все-таки главной причиной было то, что для продолжения задуманной с Москвиным игры, Громову был, прежде всего, нужен сам Преклонский.
Более того, его нужно было взять с поличным. Можно, конечно, было его повязать у Скорина.
Но тогда вся остальная игра теряла смысл.
Преклонского с его бандитами надо было взять так, чтобы у него не возникло ни малейших подозрений в причастности к его задержанию Скорина и уж тем более Лопухина.
Да и судить его, согласно задуманному Громовым плану, надо было за уголовное преступление.
Но никак не за нелегальный переход границы, за который грозил расстрел.
Все это означало только то, что Преклонского надо было брать до перехода границы, и похищенных из ломбарда ценностей и икон вполне хватало для возбуждения против него уголовного дела.
И теперь Громову оставалось только ждать.
Через три дня томительного ожидания Преклонский пришел к Скорину.
Одет он был просто.
Не дать ни взять, рабочий с фабрики.
После незамысловатого угощения гость вопросительно взглянул на Скорина.
— Что у нас?
— Вынужден вас огорчить, — развел тот руками, — в ближайшее время никаких перевозок золота не намечается…
— Что вы подразумеваете под ближайшим временем? — спросил Преклонский.
— Как минимум до середины лета!
Преклонский поморщился.
— С чем это связано?
— Видимо, только с тем, что большевикам очень нужно золото! — усмехнулся Скорин. — Две недели назад было специальное распоряжение сдать все имеющееся на приисках золото, что и было сделано!
— Черт бы их взял! — недовольно произнес Преклонский, вставая из-за стола.
— А у меня для вас сюрприз! — сказал Скорин.
Преклонский вопросительно взглянул на него.
Скорин подошел к двери в другую комнату, открыл ее, и перед изумленным столь неожиданным видением Преклонским предстал Лопухин.
— Оставьте нас! — попросил он хозяина дома, и после того как тот вышел, насмешливо взглянул на Лопухина.
— Действительно, сюрприз! — не скрывая иронии, произнес Преклонский. — Прямо-таки явление блудного сына! Остается только узнать, где этого блудного сына носило?
Но уже в следующее мгновение от его иронии не осталось и следа, поскольку Лопухин достал пистолет и наставил его на бывшего приятеля.
— Если дернешься, — произнес он, — я всажу в тебя весь магазин. А теперь слушай! Я не обязан перед тобой отчитываться и с удовольствием пристрелил бы тебя, потому что ни ты, ни вся твоя сволочь не стоит мизинца моего отца, которого ты убил…
— Да нет же! — перебил Преклонский Петра. — Никто не собирался его убивать, но после того как он выхватил пистолет…
— Не лги! — повысил голос Лопухин. — Эти сказки ты можешь рассказывать кому угодно, но только не мне! Ты с самого начала знал, что убьешь отца! Потому что ты стервятник! Зачем, скажи мне, ты убил сторожей в ломбарде? Ведь ты прекрасно знал, что между ограблением и ограблением с убийством огромная разница, и, тем не менее, ты пошел на это! Почему? Да только потому, что тебе доставляет удовольствие убивать безоружных людей!
— Но ведь это враги! — воскликнул Преклонский.
— Все, — поморщился Лопухин, — хватит! Обмен мнениями закончен! У тебя одна минута, чтобы прочитать молитву! Или ты предпочитаешь предстать перед Создателем без покаяния?
Преклонский побледнел и сглотнул появившийся в горле сухой комок.
Он оказался в сложной ситуации.
Из висевшей с портретом Петра листовки он знал о том, что его приятелю удалось уйти от милиции.
Но, верный своей привычке, не верить ничему, он сразу же подумал о той игре, какую могли бы начать в НКВД, если бы Лопухин оказался в их руках.
А такой возможности он не исключал.
— И не очень удивляйся моему появлению у Лесника, — словно прочитав его мысли, сказал Лопухин. — Мне о нем говорил Цветаев еще тогда, когда я должен был взорвать завод! Это, — усмехнулся Петр, — чтобы ты не мучился перед смертью вопросом, завербовало ли меня НКВД! И лучшее доказательство тому, что я чист, это то, что я сейчас беседую с тобой! Надо полагать, измученные страстным желанием повидаться с тобой чекисты вряд ли бы послали бы меня на свидание с убийцей моего отца! Тебя взялм бы уже на границе и в лучшем случае отвезли бы в тюрьму. В худшем, пристрелили бы прямо на месте. А теперь, если ты на самом деле болеешь за наше дело, ты скажешь мне, где иконы и люди!
Понимая, что в этих иконах его спасение, Преклонский покачал головой.
— Не скажу!
— Ну и черт с тобой! Одевайся!
— Зачем?
— Не здесь же я тебя буду стрелять!
— А если я не пойду?
— Не пойдешь, положу тебя прямо здесь! — повысил голос Лопухин. — Иди, мразь!
Каким бы беспринципным не был Преклонский, но он был дворянином и имел представление о чести.
— Да, — сверля бывшего приятеля ненавидящим взглядом, процедил он сквозь зубы, — безоружного оскорблять можно!
— Да, — легко согласился Лопухин, — можно! Потому что я могу вызвать на дуэль только равного, но драться с подонком нельзя! Пошел!
Преклонский нехотя надел ватник и направился к двери.
— Я вечером зайду! — взглянул на застывшего в дверях Скорина Лопухин.
— Сейчас мы пойдем по улице, — сказал Лопухин, — и если ты сделаешь хотя бы один шаг влево или вправо, я застрелю тебя!
Так они прошли две улицы и повернули к лесу.
Когда до спасительной тайги оставалось каких-то пятьдесят метров, из-за длинного здания дровяного склада появился патруль.
— Ваши документы, граждане! — происзнес старший сержант, отдавая честь.
И в тот самый момент, когда Преклонский полез за паспортом, один из патрульных, указывая на Лопухина, с изумлением воскликнул:
— Да ведь это же тот самый, с фотографии!
Лопухин не стал мешкать и выстрелил в милиционеров.
Не сговариваясь, они кинулись к лесу и долго петляли среди деревьев, пока не выбились из сил.
Отдышавшись, Преклонский хмуро взглянул на Лопухина.
— И что дальше?
— Дальше ты отведешь меня на базу! — ответил тот. — Если хочешь жить, а там посмотрим…
Преклонский все также хмуро кивнул.
Ничего другого ему не оставалось.
Лежать в тайге с простреленной головой и быть съеденным волками ему не хотелось, и главным для него сейчас было выиграть время.
Более того, он хорошо знал своего приятеля и в глубине души понимал, что тот не будет стрелять в безоружного, даже мстя за отца.
За все четыре часа пути, которые они потратили на путь до базы, бывшие приятели не перекинулись ни единым словом.
И самым печальным для Лопухина во всей этой эпопее было то, что он на самом деле не смог бы выстрелить в человека, лишенного способности защищаться.
Даже если это был убийца его отца и он очень хотел выстрелить.
Именно в этом и была та огромная разница между ним и Преклонским, который начисто был лишен сентиментальнсти.
Да и не мог он этого сделать, так как, согласно разработанному с Громовым плану, должен был беречь Преклонского как зеницу ока.
Своего бывшего приятеля он не опасался, так как в двадцати метрах от них их провожали три сотрудника НКВД.
Великолепные стрелки, они были готовы придти Лопухину на помощь в любую минуту.
Окончание операции прошло как по маслу.
Недалеко от того места, где Преклонский собирался перейти границу, его группа «наткнулась» на охотников.
Началась перестрелка, которая привлекла внимание пограничников.
Лопухину с двумя бандитами и частью золота удалось пробиться и уйти за кордон, а вот сам Преклонский с тремя подельниками был арестован.
Следствие не заняло много времени, и он был приговорен к десяти годам заключения.
Что же касается бесценных икон, то, пусть и не в полной мере, но пожелание патриарха Тихона все же сбылось, и они все же стали достоянием России…
5 июня 1941 года состоялась встреча заместителя наркома иностранных дел СССР С. А. Лозовского с послом США в СССР Л. А. Штейнгардтом.
На следующий день генерал Москвин получил ее стенограмму.
Посол начал свою беседу с того, что его правительство в течение последнего года внимательно следило за политикой Советского правительства по отношению к Соединенным Штатам.
За это время оно убедилось, что Советское правительство, не желая ухудшать отношения с Соединенными Штатами, в то же время не идет навстречу Соединенным Штатам даже в тех мелких и незначительных вопросах, по которым последние обращались к нему.
Иначе, зачем бы оно, требуя возвращения балтийских судов и золота, продолжало забирать собственность американских граждан в Латвии, Литве и Эстонии.
Посольство послало по этому вопросу в НКИД бесчисленное множество нот, однако НКИД не счел даже нужным ответить на них.
Советское правительство урегулировало с Германией и Швецией вопрос об имущественных претензиях в Балтийских странах, однако оно не желает, видимо, сделать то же самое в отношении Соединенных Штатов.
Наконец, СССР, получая из Соединенных Штатов огромное количество разных товаров, не нашло возможным продать несколько тысяч тонн льна Соединенным Штатам.
Правительство Соединенных Штатов решило поступать в отношении СССР точно так же, как Советское правительство поступает в отношении Соединенных Штатов.
Все те действия, на которые жалуется Советское правительство последнее время, являются ответом Американского правительства на недружелюбные действия Советского правительства в отношении Соединенных Штатов.
Советское правительство отказалось продать лен американским фирмам — Американское правительство отказалось выдать ему станки…
Дальше все шло в том же духе.
Как того и следовало ожидать, Лозовский, в свою очередь, заявил, что американский посол неправильно изложил историю советско-американских отношений, переложив ответственность на Советское правительство, в то время как создавшиеся отношения являются следствием неправомерных действий Американского правительства…
Впрочем, Москвина мало волновала вся эта дипломатическая болтовня, поскольку он хорошо знал ей цену.
Однако он нашел в этой беседе и то, что интересовало непосредственно его: вопрос о скоплении германских войск на западной границе СССР.
Так, на предположение Штейнгардта о том, что немцы собираются напасть на Советский Союз, Лозовской ответил, что «Советский Союз относится очень спокойно ко всякого рода слухам о нападении на его границы.
Советский Союз, заверил он американца, встретит во всеоружии всякого, кто попытается нарушить его границы.
— Если бы даже и нашлись такие люди, которые попытались бы это сделать, — с гордостью сообщил Лозовский, — то день нападения на Советский Союз был бы самым несчастным в истории напавшей на СССР страны…»
Москвин поморщился и закрыл папку.
К сожалению, это была уже не дипломатия, а линия. И это не смотря на то, что 2 июня Начальник Разведывательного управления Генштаба Красной армии Ф. И. Голиков доложил руководству страны, что на 1 июня 1941 года немецкое командование сосредоточило для борьбы против СССР 120 полностью готовых к войне и 48 резервных дивизий.
В тот же день Народный комиссар внутренних дел Л. П. Берия направил в Центральный Комитет партии и Совет Народных Комиссаров сообщение о военных мероприятиях немцев вблизи границы с СССР.
Ответ, надо заметить, последовал неожиданный, и 3 июня 1941 года Политбюро во исполнение договора разрешило Наркомвнешторгу выделить из особых запасов для Германии 6 тысяч тон меди, 1500 тонн никеля, 500 тонн олова, 500 тонн молибдена и 500 тонн вольфрама.
Дальше — больше!
Не смотря на столь тревожные сообщения, 4 июня СНК принял Постановление «Об укреплённых районах», в котором утвердил перечень создаваемых частей для вновь строящихся укреплённых районов и установил срок окончания формирование частей — 1 октября 1941 года.
Иными словами, эти части должны были быть сформированы через три месяца после начала войны.
Москвин поморщился.
Складывалось впечатление, что члены СНК не знали о состоявшейся несколько дней назад в Берлине встрече Гитлера с начальниками штабов армий и групп армий.
Не имели они, похоже, понятия и о том, что на этой встрече обсуждались вопросы взаимодействия пехоты с танками в начале наступления и вопрос об артиллерийской подготовке наступления.
И тем не менее…
Что же касается спецсообщения НКГБ БССР наркому госбезопасности СССР В. Н. Меркулову, в котором отмечались продолжавшиеся интенсивные военно-мобилизационные приготовления немцев на сопредельной территории, то можно было подумать, что его не было вообще…
Только представив себе, какой кровью русским людям придется заплатить за эту преступную политику, Москвин поморщился.
В этот момент в кабинет постучали, и в следующее мгновение в нем появился улыбавшийся Громов.
— Здравствуй, Сергей! — Москвин подняля из-за стола и поспешил навстречу приятелю. — Рад тебя видеть! — слегка обнял он его.
— Я тоже, Иван!
— Садись! Чай будешь!
— Если можно, кофе! — продолжал улыбаться Громов, который тоже очень был рад видеть страого приятеля.
Когда через несколько минут с кофеем было покончено, Москвин закурил и, слегка нахмурившись, сказал:
— Надо бы тебе врезать, как следует, за «Белый лотос», да победителей не судят! Молодец! Насколько дерзко, настолько и блестяще! Мои комплименты!
— Спасибо, Иван! — кивнул Громов. — А как у вас тут дела?
Москвин махнул рукой и, раскрыв папку, прочитал ему ответ Лозинского американскому послу о скорой войне.
Громов ничего не сказал.
Он не видел никакого смысла в том, чтобы в какой уже раз сотрясать воздух!
Они столько раз говорили на эту тему, что добавить ко всему сказанному они ничего не могли даже при всем желании.
И все-таки ему было обидно. Не за себя, нет!
За огромную страну, судьба которой зависела от воли одного человека, возомнившегося себя богом.
Просмотрев донесения за последнюю неделю, Громов помрачнел еще больше. Судя по всему, война могла начаться со дня на день.
— А что ты думаешь о Преклонском? — нарушил несколько затянувшееся молчание Москвин.
— Наверное, — пожал плечами Громов, — то же самое, что и ты. Такой шанс упускать нельзя…
Он быстро и толково изложил план действий, и внимательно слушавший его Москвин грустно улыбнулся.
— Как это ни печально, — сказал он, — но музыка играла на самом деле недолго…
Заметив некоторое удивление на лице товарища, он рассказал ему о том, чего он еще не знал.
Громов понимающе покачал головой.
— Я сейчас же распоряжусь! — сказал он.
Направляясь к себе в кабинет, он раздумывал над услышанным от Москвина и, в конце концов, пришел к выводу, что все было сделано правильно.
Сказать, что Алексей и Марина наслаждались все это время друг другом, значит, ничего не сказать.
А они, действительно, все последние дни купались в счастье. И особенно ценили его по той простой причине, что слишком хорошо знали обратную сторону жизни.
Все правильно!
И трижды был прав Лао-цзы, когда говорил о том, что нельзя по-настоящему понять, что такое прямое, не зная кривого.
Они ходили по музеям, катались на лодках в Сокольниках и ходили в Большой любоваться великой Улановой.
Как-то вечером они отправились в консерваторию слушать любимого ими обоими Баха и Бетховена в исполнении уже входившего в силу Эмиля Гилельса.
Несмотря на свою молодость, он уже занимал первое место на Международном конкурсе имени Изаи в Брюсселе.
Особенно прочувственно он играл «Лунную сонату».
Когда спектакль закончился, они пошли по улице Горького по направлению к Красной площади.
Говорить после всего услышанного ни о чем не хотелось.
— Хочешь, — спросил Алексей, когда они миновали памятник Юрию Долгорукому, — я расскажу тебе одну интересную историю?
— Да! — обрадовано ответила Марина, хорошо зная, как умел рассказывать Алексей.
— В мае 1810 года около небольшого трехэтажного домика в центре Вены, — начал Алексей, — остановилась коляска. Из нее вышла стройная молодая женщина с красивым лицом и грустными глазами…
И Марина узнала, как с минуту постояв у крыльца, она решительно открыла дверь и поднялась на третий этаж. У входа в квартиру она остановилась, зачарованная доносившимися из нее звуками фортепьяно.
Женщина печально вздохнула. Чудесная мелодия напомнила о счастливой молодости и о потерянном навсегда счастье и, конечно же, о том, кто так боготворил ее тогда и обессмертил ее имя.
Это была грустная встреча. Женщина плакала и вспоминала о том прекрасном времени, когда стоявший перед ней мужчина был её учителем, а жизнь казалась удивительной сказкой, в которой она играла роль принцессы.
Покончив с прекрасным прошлым, женщина перешла к печальному настоящему и поведала мужчине о постигшей ее нищете, о трудностях, которые преследовали ее семью, и попросила помочь ей.
Мужчина слушал свою гостью с непроницаемым лицом, а когда она замолчала, он коротко кивнул и вышел в другую комнату.
Через несколько минут он снова появился в зале и протянул женщине пухлый конверт.
Женщина признательно взглянула в его глаза и хотела поблагодарить его. Однако тот жестом остановил ее и попросил никогда больше не приходить к нему.
По лицу дамы пробежала тень, и она, сдерживая рыдания, выбежала из комнаты. Хозяин квартиры подошел к окну и увидел, как его гостья села в карету, кучер хлестнул лошадь, и та медленно потащила карету по улице.
Когда карета исчезла из вида, он подошел к роялю и тяжело уселся на стул. Он по-прежнему казался равнодушным и безразличным. Но никто так и не узнал того, что творилось в его измученной душе при встрече с той, которая причинила ему столько страданий.
Он закрыл глаза и увидел свою гостью такой, какой она была десять лет назад — веселой семнадцатилетней красавицей.
Он встретил ее в 1800 году. Это было тяжелое для него время. Именно тогда он начал глохнуть, и только одна мысль о том, что он не сможет слушать музыку, убивала его.
«Я влачу горькое существование, — писал он другу. — Я глух. При моём ремесле ничего не может быть ужаснее. О, если бы я избавился от этой болезни, я обнял бы весь мир».
Совершенно неожиданно для него, ужас от прогрессирующей глухоты сменило счастье встречи с юной итальянской аристократкой.
Через несколько недель он предложил юной графине брать у него бесплатные уроки игры на фортепиано. Та с радостью согласилась, а взамен за столь щедрый подарок преподнесла своему учителю несколько вышитых ею рубашек.
Тогда ей не было и семнадцати, но жизнелюбие и очарование молодой девушки покорили тридцатилетнего мужчину, и он влюбился в нее пылко и страстно.
Он был уверен, что и в сердце его ученицы зародились такие же нежные чувства.
«Эта чудесная девушка, — писал он своему приятелю, — так сильно любима мною и любит меня, что я наблюдаю поразительную перемену в себе именно из-за неё».
Девушка была музыкально одаренной, но ей не хватало трудолюбия. Когда она делала ошибки, лицо учителя темнело, он бросал на пол и обещал прекратить заниматься с нею. Ученица обещала исправиться, и все начиналось сначала.
Но все это были по большому счету мелочи по сравнению с той радостью, какую ученица доставлял ученику.
На одном из уроков она, заметив, что у учителя не так повязан шёлковый бант, перевязала его и поцеловала музыканта в лоб.
После чего он не снимал этот бант и не переодевался несколько недель, пока друзья не намекнули на не совсем свежий вид его костюма.
С каждым днем он любил ее все больше, и через шесть месяцев их знакомства в состоянии великой любви и надежды начал писать произведение, которое станет настоящей жемчужиной в его творчестве.
Только дописывал он его в не менее великой обиде и тоске, поскольку его возлюбленная увлеклась восемнадцатилетним графом Галленбергом, который тоже занимался музыкой.
А когда он сделал ей предложение, она только рассмеялась ему в лицо.
Музыкантом граф был никаким, однако его ученице он казался гениальным, чем наивная девушка не замедлила поделиться со своим учителем.
Разгневанный и обиженный, он попросил графиню больше не приходить к нему.
Ученица так и сделала. Более того, она стала графиней Галленберг и вместе с мужем уехала в Италию.
Так закончилась его неразделенная любовь.
После его смерти в ящике письменного стола нашли письмо «К бессмертной возлюбленной».
«Мой ангел, — писал великий музыкант, — моё всё, моё я. Отчего глубокая печаль там, где господствует необходимость?
Разве наша любовь может устоять только ценою жертв путём отказа от полноты, разве ты не можешь переменить положение, при котором ты не всецело моя и я не всецело твой?
Грудь моя полна всем тем, что мне нужно сказать — ах, бывают мгновения, когда я чувствую, что язык бессилен — приободрись, оставайся моим верным, единственным сокровищем, всем для меня, как я для тебя… Я плачу при мысли, что ты не получишь от меня первого известия раньше воскресенья….
Что за жизнь! Без тебя! Так близко! Так далеко! Какая тоска!»
— Остается только добавить, — закончил свой на самом деле интересный рассказ Алексей, — что женщину звали Джульеттой Гвичарди, а мужчину — Людвигом ван Бетховеном. Да, она покорила сердце великого композитора, а затем жестоко разбила его. Но именно Джульетте мы обязаны появлением лучшей бетховенской сонаты. В том же ящике хранился небольшой портрет Джульетты, выполненный неизвестным мастером…
Несколько минут они шли молча.
Марина была потрясена столь грустной историей.
— И что, — спросила она, — он больше не влюблялся?
— Пробовал, — ответил Алексей. — Пытаясь вычеркнуть из памяти возлюбленную, Бетховен стал ухаживать за другими женщинами. Увлекшись красавицей Жозефиной Брунсвик, он признался ей в любви, но в ответ получил вежливый отказ. В отчаянии Бетховен сделал предложение старшей сестре Жозефины Терезе. Но та только покачала головой, придумав красивую сказку о невозможности встреч с композитором. В результате на свет появился другой музыкальный шедевр Бетховена — фортепьянная пьеса-багатель «В альбом Элеоноры»…
В тот вечер они долго гуляли по Москве, и Алексей рассказал Марине еще и о том, какк Бетховен чуть было не стал учеником Моцарта.
— В семнадцать лет Бетховен, — говорил Алексей, — приехал в Вену, где жил великий композитор.
И Марина узнала, как Моцарт попросил Бетховена что-нибудь сыграть и тот исполнил какую-то вещь самого Моцарта.
И чем больше он играл, тем равнодушнее становилось лицо великого маэстро. Судя по выражению его лица, он с нетерпением ждал, когда этот неуклюжий парень закончит и уйдет.
Вот тогда-то Бетховен заиграл свои собственные сочинения, и от равнодушия Моцарта не осталось и следа.
Как только Людвиг заканчивал очередную пьесу, он просил:
— Еще!
Когда Бетховен закончил играть, Моцарт подбежал к нему и обнял.
— Запомните этого мальчика! — воскликнул он, обращаясь к присутствовавшему на смотринах графу Разумовскому и еще нескольким музыкантам. — Очень скоро он покорит мир!
— А уроки он стал давать? — спросила Марина.
— Нет, — покачал головой Алексей, — из этого ничего не вышло, поскольку через несколько дней у Бетховена умерла мать, и он уехал в Бонн…
— А потом покорил мир, — улыбнулась Марина.
— Да, — ответил Алексей, — Моцарт не ошибся…
Домой они вернулись, усталые и довольные, около двенадцати часов.
И случилось то, чего так все это время боялась Марина.
На квартире их ждали работники уголовного розыска. Как только они пришли, они вызвали понятых, и старший по команде, рослый и очень уверенный в себе мужчина сказал Алексею.
— Сам выдашь, или как?
— Что вы имеете в виду? — спросил Алексей.
— Золото, — усмехнулся оперативник, — что же еще! Я не советую тебе запираться, Граф! На той неделе мы взяли в Ростове Симакова, и он поведал нам о твоей поездке. Изъятые у него ценности опознал отбывающий наказание бывший полковник Дугин. Так что не тяни время и не увеличивай себе срок. Добровольное признание, как ты сам знаешь…
— Знаю, — ответил Алексей и достал из шкафа коробку с золотом.
— Ну, вот и молодец! — улыбнулся оперативник.
— Это моя доля, — солгал Алексей.
— Учтем! — снова улыбнулся опер и предложил Алексею собираться.
— Разрешите попрощаться! — попросил Алексей.
— Валяй! — кивнул опер и отвернулся.
Алексей обнял едва сдерживающую рыдания Марину и прошептал ей на ухо:
— Ничего не бойся, я все возьму на себя, и не вздумай признаваться, за группу нам дадут больше…
Он крепко поцеловал женщину и направился к выходу в сопровождении двух оперативников.
Суд учел чистосердечное признание Алексея и дал ему всего два с половиной года.
Через несколько дней Алексея этапировали на восток, где он должен был отбывать срок в Хабарлаге.
Как и обычно, 22 июня 1941 года Борис Александрович Садовский включил радио ровно в двенадцать часов.
Каким-то удивившим Садовского замогильным голосом диктор сообщали, что сейчас будет выступать народный комиссар иностранных дел В. М. Молотов.
— Советское правительство и его глава товарищ Сталин, — услышал он глухой голос Молотова, — поручили мне сделать следующее заявление. Сегодня, в 4 часа утра, без предъявления каких-либо претензий к Советскому Союзу, без объявления войны, германские войска напали на нашу страну, атаковали наши границы во многих местах и подвергли бомбежке со своих самолетов наши города — Житомир, Киев, Севастополь, Каунас и некоторые другие, причем убито и ранено более двухсот человек. Налеты вражеских самолетов и артиллерийский обстрел были совершены также с румынской и финляндской территории. Это неслыханное нападение на нашу страну является беспримерным в истории цивилизованных народов вероломством. Нападение на нашу страну произведено, несмотря на то, что между СССР и Германией заключен договор о ненападении, и Советское правительство со всей добросовестностью выполняло все условия этого договора…
У большинства слушавших в этот момент Молотова людей наворачивались на глаза слезы.
Но были и такие, кто откровенно радовался началу войны.
Радовался ее началу и Садовский.
Услышав о нападении Германии на СССР, он перекрестился.
— Слава Богу, дождались!
И ничего неожиданного в такой реакции не было.
Потомственный дворянин Борис Садовский был сыном инспектора Удельной конторы видного общественного деятеля Нижнего Новгорода.
В 1902 году Борис поступил на историко-филологический факультет Московского университета.
В 1909 году он выпустил свой первый стихотворный сборник «Позднее утро».
Входил в круг символистов и был жружен с Блоком, Белым, Брюсовым и Соловьёвым.
В своём творчестве Садовский декларировал свою приверженность патриархальности.
Характерной особенностью личности и творческого образа Садовского был акцентированный эстетический монархизм.
Его кумиром был Николай I, он проповедовал правые политические взгляды и романтизировал дворянство.
В короткий срок Садовской стал модным автором, которого охотно печатали многочисленные периодические издания.
Он одинаково успешно выступал как поэт беллетрист, литературный критик, историк литературы и драматург.
Блестящая литературная карьера омрачилась несчастьем, определившим всю дальнейшую жизнь.
В мае 1904 года он заразился сифилисом.
Болезнь в то время в принципе уже излечивалась, и поэтому лечился Борис Александрович старательно и даже чрезмерно.
В результате наступило общее отравление организма. Спустя десять лет начались местные параличи в руке и ноге.
Осенью 1916 года сказались последствия сифилиса, и поэт не мог самостоятельно передвигаться.
Тем не менее, он пережил большинство своих сверстников по Серебряному веку.
Садовский никогда не опускался до фамилярности и даже хорошо знкомых ему людей держал на дистанции.
«В обращении, — писал о нем Ходасевич, — был он сдержан, пожалуй — холоден, но это потому, что до щепетильности был целомудрен в проявлении всякого чувства.
Запанибратства, столь свойственного русской дружбе, боялся он пуще всего».
Ходасевич вспоминал об их последней дореволюционной встрече, когда Садовской уже с трудом передвигался, но ещё покидал свою петроградскую квартиру.
При разговоре он заплакал, что было совершенно не в его характере, утёр слезы, поглядел на меня и сказал с улыбкой:
— Это ведь вы Россию сгубили, проклятые либералы. Ну, да уж Бог с вами!
Еще одного губителя России, императора Николая II, он ненавидел лютой ненавистью и в одном из своих стихотворений он назвал его «вампиром».
Идеалом русского самодержца Садовский считал Николая I.
Жизненную опору он нашел в гонимом большевиками православии.
Садовский даже не думал скрывать свои взгляды и всегда находился под наблюдением сначала ВЧК, а потом ОГПУ.
В начале 1929 года на его квартире в Нижнем Новгороде ОГПУ провело обыск.
Были обнаружены и изъяты рескрипты Екатерины II и Николая I, трехцветное знамя царской России, печать с двуглавым орлом.
Однако Садовского не тронули. Да и зачем было арестовывать его, возиться с этим паралитиком, «уволенным в отпуск трупом», как он себя называл.
В 1929 году он женился на Надежде Иванове Воскобойниковой и переехал в Москву.
Местом его жительства стал бывший Новодевичий монастырь.
Получить это жилье ему помогли не столько обращения в Наркомпросе известных писателей, сколько связи его жены.
Большевики закрыли его вскоре после революции, а здания передали в ведение Народного комиссариата народного просвещения.
При наркоме Луначарском, пока в наркомате сохранялся дух относительного либерализма, Новодевичий монастырь превратился в последнее прибежище бывших камергеров, фрейлин, священнослужителей.
Они доживали здесь в подвалах и кельях, и, конечно, крайне негативно относились к Советской власти.
Там жил граф Василий Шереметев с семьёй, архитектор и реставратор Петр Барановский и многие другие «бывшие».
Большевиков такое соседство не смущало, и Новодевичье кладбище продолжало считаться самым «престижным» для новой власти.
Садовскому отвели квартиру в подвале Успенской церкви.
В летние дни Садовской писал, расположившись возле могил хорошо ему итзвестных Брюсова и Соловьева.
Видел он, как хоронили и таких его старых знакомцев, как Андрей Белый.
Жил Садовской за счет небольшой пенсии от Литературного фонда и редкими переводами.
Но самым интересным было то, что именно на кладбище он познакомился со Сталиным. Случилось это после самоубийства Надежды Аллилуевой.
Поначалу Иосиф Виссарионович по ночам ездил к могиле, заходил в беседку и задумчиво курил трубку за трубкой.
Садовской посочувствовал генеральному секретарю, а Сталин, неплохо знавший русскую литературу, вспомнил, что в молодости читал стихи Бориса Александровича и пожалел инвалида.
На вопрос вождя, в чем нуждается Садовской, тот ответил, что хотел бы иметь радиоточку. И вскоре в его «келью», как он называл свое жильё в Новодевичьем, провели радио.
Нельзя не напомнить, что радио в личном пользовании было в то время ещё большой редкостью.
Он сочинил свою собственную биографию, присовокупив воспоминания некоего Попова об Илье Николаевиче Ульянове, отце Ленина.
Он писал о том, что его отец дружил с отцом Ленина, хотя тот умер, когда старший Садовский был еще совсем молод, а сам Борис Александрович, оказывается, печатался у Ленина, о котором он, скорее всего, до 1917 года и знать не знал.
В монастыре Садовского постоянно навещали старые знакомые, бывала и молодёжь.
Судя по всему, молодёжь, не подпавшую под власть большевистской пропаганды, влекли к Садовскому и его неординарные взгляды.
«В 1933 году органами НКВД, — докладывали начальники 3-го и 4-го управлений НКВД Николай Горлинский и Павел Судоплатов заместителю наркома внутренних дел СССР Богдану Кобулову, — была вскрыта и ликвидирована монархическая группа молодежи, группировавшаяся вокруг Садовского, сам Садовский арестован не был.
Ликвидированная группа уже тогда ориентировалась на германский фашизм».
Вторая группировка, созданная Садовским, была ликвидирована в 1935 году.
По понятным причинам ОГПУ не тронуло самого Садовского.
Да и зачем чекистам надо было лишаться по сути дела живого знамени, к которому тянулись враги советской власти всех мастей.
Осорбенно если учесть то, что сам он не мог бежать даже при всем желании.
И дело было не только в секретных сотрудниках ОГПУ, которые докладывали своим шефам о посетителях опального поэта, но и в его физической немощи.
При советской власти Садовский не печатался и хранил свои рукописи в старинном кожаном чемодане.
В художественной форме, порой высокого качества, в них прославляются русские цари, проповедуется православная церковность и ненависть к революции.
В конце тридцатых годов Садовской переживал очередной духовный кризис и ощущал себя «православным монахом эпохи перед Антихристом.
Для позднего Садовского даже Пушкин и Лермонтов являли воплощение дьявольского начала, покушавшееся ющееся на православно-монархический миропорядок.
Именно этому был посвящен его роман „Пшеница и плевелы“, в котором он оправдывал убийцу Лермонтова Мартынова.
У Садовского была даже своя собственная программа, которая сводилась чуть не к восстановлению крепостного права.
При этом он люто ненавидел интеллигенцию, любое проявление свободной мысли и, как следствие, все „либеральное“.
Судя по тому благоговейному отношению Садовского к немецкому началу в русской истории, не очень-то он жаловал и Россиию.
А потому очень наделся на то, что набравшиий силу Гитлер сбросит ненавистных большевиков и наведет настоящий порядок в России.
Именно Садовскому, уезжая в 1941 году в эвакуацию, принесла чемодан с частью своего архива Марина Цветаева. И он его сохранил.
В 1944 году этот чемодан забрала дочь поэтессы, Ариадна Эфрон.
Жил Садовский самым замкнутым образом. Из дома жена вывозила его на коляске только в летние месяцы, и он подолгу грелся на солнце.
Все свое свободное время он проводил за книгами и много писал.
Человеком он был весьма воспитанным и радушным, и никто не помнил случая, чтобы он и его жена отказал кому-либо в гостеприимстве.
Впрочем, и супруга Садовского Надежда Ивановна Воскобойникова была без малейшего преувеличения легендарной личностью.
Вдова казачьего офицера появилась в Петербурге в 1911 году.
Она была образованной женщиной, поскольку Садовский в письме к презираемому им К. Чуковскому упоминал о том, что „жена знала латынь и Канта, но теперь, слава Богу, все забыла“.
Вскоре она оказалась в доме сенатора Валерия Николаевича Мамонтова, в качестве его „друга“.
Жена Мамонтова такой дружбы не поняла и развелась с ним».
А жена эта, между прочим, была сестрой Владимира Николаевича Коковцова, председателя Совета министров Российской империи в 1911–1914 годах.
В документах полиции Воскобойникова значилась как «любовница Мамонтова».
Мамонтов свёл Надежду Ивановну с Григорием Распутиным, после чего Воскобойникова стала бывать здесь без Мамонтова.
3 декабря 1915 года охрана Распутина зафиксировала, что «возлюбленной сенатора Мамонтова Воскобойниковой» Распутин велел, «чтобы она пришла к нему в час ночи».
В начале 1916 года покровитель Надежды Ивановны Мамонтов умер.
Она отправилась к Григорию Ефимовичу за советом и помощью.
Тот послал Воскобойникову к Вырубовой, сопроводив ее следующей рекомендацией: «Она тебе не оберет».
Анна Александровна Вырубова, в девичестве Танеева, ближайшая подруга последней российской императрицы, на свои средства содержала в Царском Селе госпиталь, получивший в честь Серафима Саровского, которого особенно почитала императрица, название Серафимовского лазарета.
В нем в качестве сестёр милосердия оказывали помощь раненым Александра Федоровна и ее дочери. В этот госпиталь сестрой милосердия была зачислена и Воскобойникова.
Там она и познакомилась с императрицей. Очевидно, что у Надежды Ивановны был дар нравиться не только мужчинам, но и женщинам.
Очень быстро она стала доверенным лицом Вырубовой, а в последние месяцы перед февралем 1917 года Воскобойникова входила и в круг самых близких императрице людей.
Осенью 1916 года Вырубова познакомила Надежду Ивановну с Александром Дмитриевичем Протопоповым, последним министром внутренних дел.
Воскобойникова без долгих раздумий становится любовницей министра.
Через неё императрица, Вырубова и Распутин манипулировали слабым министром, у которого к тому же многие подозревали нервное расстройство.
Степан Белецкий, бывший директор департамента полиции и товарищ министра внутренних дел, говорил, что Протопопов «ввиду оказываемого ей императрицей особого доверия и расположения, видел в ней возможную заместительницу Вырубовой, укрепляя её в этой уверенности».
По его словам, Воскобойникова докладывала министру обо всем, происходившем при дворе либо при регулярных личных встречах, либо по телефону.
Роль любовницы Протопопова и посредницы между Распутиным и царицей оказалась весьма доходной.
Она пришла совершенно нищей, но уже очень скоро превратилась в шикарную барышню с массой золотых драгоценных вещей.
Протопопов снял для нее шикарную квартиру на Невском проспекте, а она запросто бывала у него.
У Распутина Воскобойникова познакомилась с Садовским, который наделяся поправить у старца съедаемое сифилисом здоровье.
Попав на Гороховую улицу в первый раз, Садовский потерял сознание от боли.
Придя в себя, он увидел перед собой женщину с чашкой чая в руке.
На ней платье сестры милосердия, с большим красным крестом на груди.
Она поставила чашку перед ним и слегка коснулась рукой его плеча.
К великому удивлению Садовского, боль отступила, и он с благодарностью смотрел на волшебницу-сестру, облапдавшую к тому же прекрасно внешностью.
Прощаясь, она снова слегка косунлась плеча Садовского:
— До свидания, Борис Александрович. Меня зовут Надежда Ивановна…
Революция похоронила карьеру Надежды Ивановны. В февральские дни Воскобойниковой не было рядом с императрицей и её детьми.
Но потом ходили неясные слухи о том, как Воскобойникова оставалась с Романовыми до их ареста, а потом некое «Общество спасение царя» собиралось послать Надежду Ивановну с большой суммой денег для спасения царской семьи.
Но есть и другая версия, согласно которой Воскобойникова являлась тайным агентом оппозиции, окружавшим царицу накануне революции.
Со слов Надежды Ивановны, последний раз она видела царскую семью во время ареста в 1917 году.
Прощаясь с ней, Александра Федоровна «благословила ее идти в народ», т. е. послала ее пропагандировать борьбу за восстановление монархии.
«Общество спасения царя», со слов Надежды Ивановны, действительно существовало, но было очень законспирированным.
Оно финансировалось американцами, давшими 8 млн. долларов на спасение царя.
Надежда Ивановна говорила, что она являлась членом этого «общества» и даже должна была в нем сыграть значительную роль.
По ее словам, дело спасения царя сорвалось в результате того, что находившиеся под арестом в Тобольске и на Урале Романовы не поверили являвшимся к ним эмиссарам «общества», полагая, что они подставлены большевиками.
В связи с этим «Общество» решило послать Надежду Ивановну к царской семье, учитывая, что ее лично хорошо знала Александра Федоровна.
С деньгами и иностранными паспортами она должна была уже выехать на Урал и попытаться спасти царскую семью, но в это время пришло известие, что семья уже расстреляна.
Как пережила Надежда Ивановна Воскобойникова бедствия гражданской войны, неизвестно.
Летом 1921 года интеллигенция Петрограда застыла в страхе и томительном ожидании.
ВЧК раскручивала так называемое «дело Таганцева», и по городу шли аресты.
Это тревожное время Надежда Ивановна пережила в общежитии для одиноких и дошедших до дистрофии деятелей науки в роли его заведующей.
Устроил ее на столь хлебную должность заведующий л хозяйственной частью всего комплекса Дома учёных бывший полковник Адолий Сергеевич Родэ, до 1914 года звавшийся Адольфом, а потом переименовавшийся из патриотических побуждений.
Родэ был делец, деловой человек, а потому свел знакомство с Распутиным, чье покровительство дорого стоило.
Брат казненного Таганцева в своем дневнике писал о том, что руководители Дома воровали продукты, выделяемые для его столовой.
Можно предположить, что Надежда Ивановна была ближайшей сотрудницей Родэ.
В конце августа Владимир Таганцев, его жена и еще несколько десятков человек, в том числе поэт Николай Гумилёв, были расстреляны по обвинению в контрреволюционном заговоре.
Адолий Сергеевич Родэ был мудрым человеком. Когда в конце 1921 года Максим Горький уезжает за границу, то же самое делает и Родэ, получивший литовское гражданство. Воскобойникова остаётся в России.
После 1921 года следы Воскобойниковой теряются на долгие семь лет.
Зато известно, что в 929 году Надежда Ивановна Воскобойникова стала женой Садовского.
За руку и сердце Бориса Александровича ей пришлось выдержать настоящую борьбу.
Ему активно сватали другую женщину, Нину Петровну Комарову-Оболенскую, известную в 20-е годы поэтессу-футуристеку, писавшую под псевдонимом Хабиас и прославившуюся маловразумительными эротическими стихами.
Роман Нины Петровны с Садовским уже плавно катился к свадьбе.
Садовского периодически посещали мысли о самоубийстве, и она писала ему: «Умоляю Вас, никогда не думайте о самоубийстве, выбросьте из головы это, Вы же верующий человек».
«И еще Борис Александрович, — писала Воскобойникова в другом письме, — давайте условимся забыть о прошлом, о моем и Вашем, и более не возвращаться к нему.
Я не о литературе, здесь Вы вольны, а о наших отношениях. Пользы не будет никакой, а мучений можем друг другу доставить много.
Вам и так обо мне, не сомневаюсь, наговорили всякого. Вы и сами знаете, что многое из этого — правда, хотя и лжи достаточно.
Вы мне сказали, что после случившегося с Вами Ваша жизнь разломилась надвое, что Вы много страдали. Мне стыдно сравнивать, но и здесь мы схожи. Даже во времени, когда жизнь разломилась.
Правда, тогда это случилось и со всей Россией. Да, моя жизнь не всегда были чиста, даже напротив, порой грязна, я согласна, хотя Вы этого и не утверждали. Я много в этом каялась.
Вы сказали как-то, что постигшее Вас несчастье кардинально изменило Вас, сделало лучше, сделало другим. Поверьте, что и я изменилась. И не потому, что теперь немолода и не могу жить как прежде.
Просто, наверное, нам досталось для жизни время, когда нельзя не меняться, иначе пропадешь. Надеюсь, и я стала лучше.
Оборачиваясь назад и вспоминая молодость, я очень часто удивляюсь себе и не люблю себя ту, прошлую. Мы с этой молодой женщиной совершенно разные люди. То, за чем я гналось когда — то, сегодня не стоит для меня и гроша.
Я иду на брак с Вами с ясным умом и открытым сердцем. Я хорошо понимаю, кто Вы, и кто я. И, можете не сомневаться, буду Вам верной и заботливой женой.
Я знаю, что вас постараются убедить бросить меня и полюбить Ноки, но окончательный выбор за ми…»
Действительно, постарались, но не убедили, и взбалмошной и поэтической натуре Ноки Садовский предпочел спокойную и надежную Надю.
По воспоминаниям свидетелей их совместной жизни, отношения Бориса и Надежды были именно дружбой, дружбой нежной и преданной.
В 1933 году Надежда Ивановна тяжело болела, была инвалидом II группы и лечилась в Москве и Ленинграде.
Она очень любила гадать на картах и давала сеансы спиритизма.
Её посещали жены высокопоставленных деятелей, и особенно близка она была с супругой члена Политбюро А. И. Микояна.
Одним словом, парочка была достойная.
— Нападение на нашу страну, — продолжал Молотов, — совершено, несмотря на то, что за все время действия этого договора германское правительство ни разу не могло предъявить ни одной претензии к СССР по выполнению договора. Вся ответственность за это разбойничье нападение на Советский Союз целиком и полностью падает на германских фашистских правителей…
— Даже здесь фальшь и ложь! — поморщился Садовский.
— Что ты имеешь в виду? — взглянула на него жена.
— Не что, — поправил ее Садовский, — а кого! Сталина! Орал на весь мир, что никакой войны не будет, а когда Гитлер облопошил его по всем статьям, то смелости не хватило даже на выступление по радио! Вот и подсунул Молотова!
Он помолчал.
— Ладно, иди, Надюша, — сказал он, — я хочу кое-что написать…
Через час он снова позвал жену и прочитал ей только что написанное стихотворение «Немцам».
Конечно, Надежда Ивановна похвалила стихотворение. Но рада такому творчеству не была, поскольку только за одну строчку о «благородном враге» сейчас могли дать высшую меру.
В этот момент раздался звук в дверь, и Надежда Ивановна пошла открывать.
Это был Глебов, бывший предводитель дворянства в Нижнем Новгороде.
Он пользовался широкой известностью в кругах бывшей аристократии, и именно он приветствовал в Костроме в 1915 году царскую семью по случаю торжественного празднования 300-летия Дома Романовых.
Жена Глебова была своим человеком при дворе последней российской императрицы Александры Федоровны.
Однако золотые годы были далеко позади, и теперь он, как и десятки других «бывших», почти нищий, ютился в Новодевичьем монастыре.
— Ну, что, — слегка обнимая Садовского, сказал он, можно поздравить?
— Да! — улыбнулся тот. — И по этому поводу не грех и по рюмочке пропустить!
— С удовольствием!
— Наденька! — Позвал Садовский, и когда жена пришла, попросил: — Дай нам водочки и закусить!
Когда стол был накрыт, Садовский поднял свою рюмку.
— Друзья, — с некоторой торжественностью в голосе произнес он, — вместо традиционного в таких случаях тоста, я прочту вам свое стихотворение, которое я написал еще месяц назад. Тогда читать его было еще не время, но сегодня…
Глебов прослезился и долго тряс руку поэту.
Потом поднял свою рюмку и проникновенно сказал:
— За освобожденную от ига большевизма Россию!
Они выпили и, Надежда Ивановна, сославшись на нездоровье, оставила мужчин одних.
После тертьей рюмки Садовский прочитал гостю и только что написанное им стихотворение «Немцам».
Глебов снова прослезился.
Вытерев платком глаза, он внимательно посмотрел на Садовского и сказал:
— Хорошо, конечно, если нас на самом деле спасет «враг благородный», но скажите мне честно, Борис Александрович, а что мы-то будем делать? Сидеть и смотреть, как нас спасают?
— А что вы предлагаете?
— Как это что? — удивился гость. — Бороться, конечно, что же еще?
— Я бы рад, — грустно улыбнулся Садовский, — вся беда только в том, что я свое отходил…
— А вам и не надо ходить, Борис Александрович! — воскликнул Глебов. — Достаточно пустить в ход ваше громкое имя!
— Громкое для кого? — насмешливо спросил Садовский. — Для НКВД?
— Для НКВД само собой! — махнул рукой Глебов. — Но помимо НКВД есть еще и сотни, тысячи честных людей, которые мечтают свергнуть это татарское нашествие, но для этого их надо объеденить под единым знаменем!
— Вы имеете в виду создание подпольной организации?
— И не просто организации подпольной, а тайной монархической организации! — слегка повысил голос Глебов.
— Новый «Трест»? — усмехнулся Садовский.
— Напрасно вы иронизируете, Борис Александровчи, поморщился Глебов. — Не старый «Трест», а новый «Престол»! Мы должны создать активную подпольную организацию, которая могла бы предложить немецкому верховному командованию свою помощь при условии, что ее руководители получат соответствующие посты в новой антибольшевистской администрации на захваченной территории.
— А как вы себе это представляете? — уже без иронии спросил Садовский. — Ведь не хуже моего знаете, сколько в монастыре агентов НКВД!
— Да, — кивнул Глебов, — знаю! Но я же не предалгаю на виду у всего монастыря устраивать у вас собрания! Мы будем собираться в другом месте! От вас требуется только одно: возглавить организацию! Позже мы свяжемся с Местоблюстителем Престола великим князем Владимиром Кирилловчием и попросим его благословить нашу организацию! После чего мы можем выйти на немцев и не просто предложить сотрудничество, а громко заявить о себе.
Я понимаю ваши опасения, но вспомните только что прочитанные вами стихотворения! Мало того, что надеетесь на то, что завязшую в трясине Россиию спасет «благородный враг» с далекого берега, вы еще приветствуете и Гитлера, на эту самую Россию напавшую! Да только одного этого достаточно для того, чтобы от вас чекисты не оставили даже воспоминания! И то, что вам простили в тридцатые годы, вряд ли будет прощено сейчас, когда идет война с этим самым, хочу напомнить, «благородным врагом»!
— Как велика будет наша организация? — спросил Садовский, подчеркивая словом «наша», что он согласен.
— Конечно, не очень большой, поскольку это всегда риск. Точно сказать я сейчас не могу. Замечу, что у меня уже есть на примете несколько достойных людей, с которыми я уже вел разговоры на эту тему. Но одно дело говорить в общих чертах, и совсем другое сейчас, когда война началась! Но как бы там ни было, работа уже идет!
— Хорошо, — кивнул Садовский, — вот вам моя рука…
— И вот еще что, — понизил голос Глебов. — Если вы не против, я отошлю с оказией ваши стихи на Запад, пусть и там знают, что мы не сидим здесь, сложа руки! Но если вы опасаетесь, то можно послать их без подписи…
Садовский молчал. Он думал.
Конечно, он прекрасно понимал, чем рисковал, но отказаться от авторства да еще в таких экстремальных условиях он не мог.
— Посылайте все как есть! — сказал он.
Глебов еще раз пожал ему руку и ушел.
В тот же день у Садовского состоялся разговор с бывшим штабс-капитаном Андреем Васильевичем Гуриным, в годы Гражданской войны работашим в врангелевской контрразведке, а ныне прозябавшим учетчиком в какой-то артели с потрясающим названием «Восход зари».
— Начинайте! — сказал он.
По давно заведенной привычке, утро старший оперуполномоченный отдела по расследованию убийств Московского уголовного розыска Игорь Шорин всегда начинал с зарядки.
И делал он ее всегда на улице, какая бы погода не стояла за окном.
Он и сегодня отправился на улицу, и целых полчаса он бил руками и ногами по воздуху, тянулся и отжимался.
Затем окатил себя из ведра ледяной водой и растерся грубым холщевым полотенцем.
Завернувшись в белую простыню, он вошел в дом и, взяв сухое полотенце, еще раз растер покрасневшее мускулистое тело.
Как и всегда в таких случаях, Ирина с восхищением смотрела на его него.
Широколпечий, с тонкой талией и мощными руками, он мгновенно вызывал у нее жгучее желание.
— Замерз? — игриво спросила она.
— Нет! — покачал головой Шорин, прекрасно зная, что последует дальше.
— Жалко, — усмехнулась женщина, — а то бы я тебя погрела!
— Так погрей! — улыбнулся Игорь, устремив потеплевший взгляд на все еще по-девичьи упругую грудь Ирины.
Чувствуя во всем теле необычайное возбуждение, Шорин отбросил полотенце и поспешил к Ирине, котороая уже улеглась на кровати.
Буквально упав на Ирину, он впился в ее полуоткрытые губы страстным поцелуем.
Пиршество плоти продолжалось целых десять минут, пока, наконец, не наступил тот сладкий момент, когда люди забывают обо всем на свете.
Ирина накинула халат и отправилась на кухню. Еще через десять минут она позвала:
— Иди, все готово…
От ее недавнего оживления почему-то не осталось и следа, и на ее красивом лице Шорин с удивлением заметил несвойственную ей отчужденность.
Так оно и было на самом деле.
Ирине было уже под тридцать, и ей приходилось думать о своей дальнейшей жизни.
А судя по тому, что она видела, ее дальнейшая жизнь с Игорем ничего хорошего ей не сулила. И дело было даже не в самом небольшом жалованье.
Ирина ненавидела его работу в уголовном розыске. Конечно, она понимала, что это нужная и ответственная работа, но она уже хорошо знала и что такое тягостное ожидание, иногда целыми сутками, Игоря с очередной засады.
То и дело бросать взгляды на телефон и думать, жив он или нет.
Да и сам телефон она возненавидела самой лютой ненавистью.
Если другим людям звонили для того, чтобы пригласить их в кино или на день рожденья, то Игорю звонили только для того, чтобы сообщить об очередном трупе.
Целых три года она пыталась привыкнуть к его постоянному отсутствию, но так и не смогла.
Она стала плохо спать и вздрагивала от каждого шороха. А когда она шла с Игорем по улице, ей все время казалось, что он вытащит пистолет и начнет стрелять во всех подозрительных.
А дети?
Только при одной мысли о том, что ее ребенок может в любую минуту остаться без отца, ее начинало трясти.
И когда ее поклонник на работе сделал ей предложение, она решилась.
Да, по своим внешним данным ее будущий спутник жизни намного уступал Шорину, но в жизни редко кто выигрывал во всем.
Она была настроена решительно, но сейчас, когда надо было произнести роковые слова, ее недавняя решительность ушла куда-то далеко.
Но и так дальше продолжаться не могло, и когда Шорин приступил к чаю, она каким-то глухим голосом сказала:
— Я ухожу от тебя, Игорь…
Шорин поставил чашку на стол и внимательно взглянул на сидевшую напротив женщину. Спрашивать он ни о чем не стал.
Да и что спрашивать? Женщин удерживали не словами. И хотя ему было больно, он улыбнулся.
— Ну что же, — пожал он плечами, — не смею задерживать…
Ирина подошла к нему и, положив ему обе руки на плечи, заглянула ему в глаза.
— Прости меня, Игорек, — грустно сказала она, — но жизнь у меня только одна, и я не могу посвятить ее ожиданию того дня, когда тебя убьют. Я устала бояться! И спасибо тебе за все!
Шорин кивнул.
Он прекрасно понимал, что подразумвала его теперь уже бывшая любовница под словом определенность.
И, к своему великому сожалению, этой определенности он ей дать не мог даже при всем своем желании.
Он любил свою работу и не мог ее променять на какую-либо другую даже такой ценой.
Да и не умел ничего другого делать.
Ирина хотела еще что-то сказать, но в эту минуту как-то особенно настойчиво и требовательно зазвонил телефон.
— Слушаю вас, — взяла трубку Ирина и протянула ее Шорину. — Тебя!
Говорил Игорь недолго и, положив трубку, взглянул на Ирину.
— Ты когда… уйдешь?
— Сейчас, Игорь! — твердо ответила та.
Шорин кивнул и поднялся из-за стола.
У въезда во двор его жалал машина.
Он поздоровался с оперативниками и уселся на переднее сиденье.
Водитель нажал на газ, машина помчалась на место преступления.
Против своего обыкновения, Шорин всю дорогу промолчал.
Он не был сентиментальным, но на душе у него было тоскливо и пусто.
Он не осуждал Ирину, потому что прекрасно знал, что такое жизнь жены оперативника.
В их Управлении, наверное, не было ни одного работника, которому бы в свое время не пришлось проходить через подобное испытание.
Другое дело, что уходили далеко не все. Но и этому имелось простое объяснение, большинству из них было далеко до Ирины с чисто женской точки зрения, и искать счастья в столь голодное время на стороне было рискованным занятием.
А у оперативника была зарплата и паек, и в вечно голодной стране Советов это дорогого стоило.
Неожиданно он вспомнил слова Сталина, сказанные им на совещании стахановцев: «Жить стало лучше, жить стало веселей!»
Да, усмехнулся он, веселей некуда!
На месте преступления уже работала следственная бригада во главе с начальником Шорина Борисом Невзоровым.
Пожав руки оперативникам, Шорин окинул быстрым взглядом небольшую, но довольно уютную комнату, в которой все было перевернуто вверх дном.
У стола в огромной луже крови лежал труп рослого мужичны лет сорока со светлыми волосами и красивым лицом, которое еще не успела обезобразить смерть.
Осмотрев комнату, Шорин перевел взгляд на Невзорова.
— Николай Васильевич Горин, — ответил тот, вытащив изо рта привычную папиросу. — Работал шофером в Нарокмате иностранных дел. Ему было нанесен всего один удар ножом под лопатку, который оказался смертельным. Смерть наступила приблизительно в девять часов утра…
— Соседи?
— В квартире проживают еще четыре человека. Семья Громовых и Иванов. Громовы с утра ходили на рынок, а, вернувшись, обнаружили труп Горина, а Иванов в рейсе, он работает помощником машиниста. Следов взлома не обнаружено, видимо Горин сам открыл дверь убийце…
— Есть за что зацепиться?
— Пока нет, — покачал головой Невзоров.
— Свидетели?
— Мы опросили всех, кого сумели застать, благо сегодня воскресенье, но никто ничего не видел…
Шорин еще раз внимательно посмотрел на убитого.
— Что-то он не очень похож на шофера, — сказал он.
— Я это тоже заметил! — кивнул Невзоров. — Одень его в форму и можно выпускать на встречу самого государя императора!
Его слова оказались пророческими.
И оперативники убедились в этом в тот же самый день.
Не успели они приехать после обыска в Хлебниковском переулке к себе в отдел, как им сразу же пришлось выехать еще на одно убийство в Рогожском поселении.
Там тоже был убит мужчина, и тоже ножом и что самое удивительное, почти в то же самое время, что и Никитский.
Только на этот раз оперативникам повезло.
В доме, в котором жил убитый Кудасов, они нашли тайник, в котором обнаружили белогвардейскую форму и альбом с фотографиями.
И надо сказать, что они не очень удивились, увидев на одной из фотографий хозяина дома в белогвардейской форме и водителя из Наркомата иностранных дел точно в такой же форме.
Не надо было обладать семи пядями во лбу, чтобы догадаться, что между обоими убийствами существует прямая связь.
И совершенно понятно, что офицеров убрали в одно время специально.
Для того, чтобы один из них, узнав о гибели своего товарища, не совершил чего-то, что могло очень не понравится либо самим убийцам, либо пославшим к ним убийц людей.
На следующий Шорин получил официальный запрос своего руководства и отправился в один из московских переулков, где в небольшом здании находилось несколько секторов 3-го контрразведывательного отдела Главного управления государственной безопасности НКВД.
Там работал его старинный приятель Константин Котов, и Шорин очень надеялся на то, что они получат ответ на свой запрос без особых проволочек.
— Ты без сюпризов не можешь, — недовольно покачал тот головой, просмотрев фотографии и прочитав запрос.
— Не могу, Костя! — улыбнулся Шорин, зная привычку своего друга стенать по поводу любой работы. — Главное, чтобы ты мог!
— Понятно, — усмехнулся и тот. — Ладно, зайди дня через три. А сейчас извини, мне надо на доклад!
Пожав приятелю руку, Шорин вышел из Управления и вдруг вспомнил, что ему некуда спешить.
За делами он совершенно забыл, что Ирина ушла от него, и теперь его ждала пустая комната.
Обиды у него на нее не было. Не собирался он и бросаться громкими фразами вроде того, что она предала его.
Только теперь до него дошло, что рядом с ним все эти три года находилась самая обыкновенная женщина, которую он почему-то возвел на пъедестал.
Хотя никаких оснований у него для этого не было.
Да, она была красива, начитана и хозяйственна. Но как выяснилось, для жизни с ним этого было мало. Ирина не была из породы декабристок, но судить ее за это было в высшей степени бессмысленно.
Конечно, он понимал ее.
Он рано уходил и поздно приходил. А женщине требовалось внимание.
Да, он сразу же после знакомства предупредил ее о том, что работает в уголовном розыске со всеми вытекающими отсюда последствиями.
Тогда она только подняла брови.
Ну и что?
Она все понимает.
Все правильно.
Тогда она только понимала, что это такое, но уже очень скоро она узнала, что означала его работа на самом деле.
Она ничего не говорила ему, когда за ним приезжали в два часа ночи, но Шорин не мог не замечать, как исчезал ее энтузиазм.
Ладно, махнул он рукой, значит, не тот она человек, с которой ему нужно было связывать свою жизнь.
Интересно, мелькнула мысль, а появиться ли он когда-нибудь, этот самый его человек?
Но надо отдать ему должное, ныть и предаваться унынию Шорин не умел.
Случилось, значит, случилось! А что будет дальше, покажет жизнь…
Через три дня Шорин докладывал Невзорову результаты розыска.
А если точнее, то их полное отсутствие.
Никаких данных на убитых в контрразведке не было.
Невзоров закурил папиросу и выпустил огромное облако колючего дыма.
Не куривший Шорин поморщился.
— Извини! — улыбнулся Невзоров.
— Травись! — мухнул рукой Шорин.
— Так что, — спросил Невзоров, — никаких зацепок?
— Нет, — покачал головой Шорин. — Кроме формы и фотографий…
— Да какие же это зацепки? — возразил Невзоров. — Ты, что, не знаешь, сколько бывших белогвардейцев стало бандитами?
— Знаю, — кивнул Шорин.
И это было на самом деле так.
Многие «бывшие», так и не найдя себе места в новой жизни, становились преступниками.
Одни от отчаяния, другие — от тоски по прежней жизни и желания хоть как-то отомстить тем, кто лишил их всего.
— А может, здесь политика? — высказал предположение Шорин.
— Иными словами, — насмешливо взглянул на него Невзоров, — пусть убийствами занимается контрразведка?
— Было бы неплохо! — тоже улыбнулся Шорин.
— Ошибаешься, Игорек! — повысил голос Невзоров. — Это было бы неплохо, а прекрасно! Только ничего из этого не вышло! Утром я намекнул Деду на такой вариант…
— И что? — не выдержал Шорин.
— А ничего, — продолжал Невзоров. — Сначала он послал меня куда подальше, а потом посоветовал лучше работать! И правильно, между прочим, сделал!
Шорин понимающе кивнул.
Генерал Малкин, за глаза Дед, знал, что говорил.
— Ладно, Игорь, — сказал Невзоров, — иди, работай…
Шорин пожал начальнику руку и отправился к себе в кабинет.
Через несколько минут ему позвонил дежурный.
— Игорь Александрович, — сказал он, — тут какая-то женщина пришла, но я ничего не могу понять из ее объяснений. Может быть, примите ее?
— Давай!
Через минуту в кабинет вошла весьма блеклого вида женщина лет сорока пяти в облезлом платье и видавших виды туфлях.
Свой визит она начала с того, что горько заплакала.
Рыдания продолжались целых пять минут, после чего женщина, наконец, обрела способность говорить.
— Пиджак! — произнесла она с таким надрывом, что Шорин, опасаясь, как бы она снова не принялась рыдать, поспешил спросить:
— Какой пиджак?
— Да, мужа, — с тем же надрывом произнесла женщина, — чей же еще!
— И что с ним? — спросил Шорин. — Пропал?
— Умер, — выдохнула женщина и снова заплакала.
— Кто умер? — удивился Шорин. — Пиджак?
— Да причем здесь пиджак, — снова запричитала женщина. — Муж умер!
На этот раз Шорин даже не пытался успокоить ее, а терпеливо ждал, пока закончится истерика.
Когда она успокоилась, допрос продолжался в том же духе.
И все же Шорин узнал для себя много интересного.
И, прежде всего, то, что эта самая Каблукова в день убийства первого офицера видела у дома номер шесть по улице Олений Вал мужчину, который был одет в костюм ее мужа.
Этот костюм после смерти мужа она сдала в комиссионный номер шесть, находившийся на территории Преображенского рынка.
Увидев костюм мужа на чужом человеке, она отправилась за деньгами в магазин и там узнала, что он был ограблен неделю назад.
Вместе с другими вещами пропал и костюм ее мужа.
Когда допрос был закончен, Клавдия Ивановна снова зарыдала.
— Да успокойтесь вы, — сказал Шорин, — найдем мы ваш костюм!
— Да, — протянула Каблукова, — костюм вы найдете, а Гриша умер!
Наплакавшись вволю, Каблукова ушла, а Шорин еще раз просмотрел ее показания.
И в этот момент он почувствовал то известное только ему чувство, которое появлалось у него в тот момент, когда даже самое запутанное дело трогалось с места.
Едва Шорин положил письмо в сейф, как зазвонил телефон.
Это был Невзоров.
— Зайди! — коротко приказал он.
— После твоего ухода меня вызвал Дед, — сразу перешел он к делу, — и сообщил, что в контрразведке заинтереосвались этим делом и просят держать их в курсе. Любая помощь с их стороны нам обеспечена. Работать будешь со своим приятелем…
— У меня кое-что есть по этому делу, — сказал Шорин и, заметив удивленный взгляд начальника, пояснил. — Я только что получил письмо…
Он быстро рассказал о Каблуковой.
— Ну что же, — улыбнулся Невзоров, — это уже кое-что! Дерзай, Игорь!
Прежде всего, Шорин решил съездить к Котову.
Однако тот сказал ему, что идет на совещание к руководству и будет свободен только к вечеру.
— Часов после четырех приезжай, — сказал он, — пропуск я тебе закажу, а сейчас извини!
Шорин извинил и отправился в отделение милиции Куйбышевского района, которое занималось ограблением комиссионного магазина на Преображенском рынке.
Заместитель начальника отделения милиции, курировавшего Преображенский рынок, по розыску, капитан Юрий Рогов встретил Шорина широкой улыбкой:
— Ну, вот и дождались! — протянул он Игорю руку. — А то давно с настоящими профессионалами не общался!
— Ладно тебе прибедняться, дилетант! — с удовольствием пожал ее Шорин.
Он давно знал Рогова и считал его хорошим сыщиком.
— Чем могу, Игорь? — спросил Рогов, когда с приветствиями было покончено.
— Что у тебя по комиссионному?
— Да, можно сказать, ничего! — развел руками Рогов. — Откровенно говоря, мы еще по-настоящему к нему не приступали, текучка замучила. А почему он тебя интересует?
Когда Шорин закончил свой рассказ, Рогов вызвал к себе Николая Гребенникова, которому было поручено вести розыск грабителей.
— Есть что-нибудь по комиссионному? — спросил он.
— Да откуда, Юра? — пожал тот плечами. — Сам же знаешь, чем занимались. Могу только сказать, что никаких следов не обнаружено, нет и свидетелей…
— А сторож? — спросил Шорин.
— Спал пьяный! — поморщился Гребенников. — Напился так, что утром еле разбудили!
— Допросили? — снова спросил Шорин.
— Да какой там! — махнул рукой Гребенников. — Третий день лежит в больнице с каким-то обострением…
— Хорошо, Коля, — сказал Рогов, — но с этой минуты займись этим делом и запиши телефон товарища…
— Шорина! — улыбнулся Гребенников.
— Точно, — кивнул Рогов, — Шорина, и если меня не будет, звони сразу ему!
— Есть!
Когда Гребенников ушел, Рогов сказал:
— Ну, а мы с тобой пойдем прогулемся!
— С удовольствием!
Идти пришлось недалеко, на Суворовскую улицу.
Пройдя метров пятьдесят, Рогов повернул в небольшой дворик и направился к двухэтажному дому, рядом с которым стояла будка с надписью «Ремонт обуви».
Однако мастерская не работала.
На всякий случай Рогов несколько раз сильно ударил по двери.
И в тот же момент из окна раздался пронзительный женский крик:
— Ну, чего стучишь? Не видишь, закрыто!
— А где Михаил Прокофьевич? — спросил Рогов.
— Уехал за кожей! — ответила женщина. — Завтра вечером будет!
— Спасибо, — кивнул Рогов и пошел на улицу.
— Слушай, — спросил Шорин, — когда они прошли метров сто, — а ты не к «Сапожнику» ходил?
— К нему! — кивнул Боков. — Знаком?
— Приходилось встречаться, — улыбнулся Шорин, вспомнив свою первую встречу с знаменитым в свое время щипачем, в буквальном смысле изводившим Московский уголовный розыск. — Что там говорить, виртуоз был!
— Да, щипал он классно! — кивнул Рогов.
— Но только он, насколько мне известно, — сказал Шорин, — в завязке! Неужели развязал?
— Не пойман, — пожал плечами Рогов, — не вор! А у нас на него ничего нет! Но люди к нему по старой памяти заходят…
— И ты полагаешь… — начал Шорин, однако Рогов договорил за него.
— Нет, Игорь, — покачал головой Рогов, — стучать он не будет, но он мне должен, и, я думаю, что в известных пределах может помочь нам. Но будет лучше, если я зайду к нему один, а завтра вечером тебе повзоню…
— Договорились! — протянул руку приятелю Шорин.
— Может, по пивку? — улыбнулся тот. — С воблой?
— Спасибо, Юра, — ответил Шорин, — но сегодня некогда, давай завтра!
— Как скажешь!
Они распрощались, и Шорин направился на Благушу, где в больнице лежал сторож.
Однако там ему сказали, что сторож все еще не пришел в себя и говорить с ним можно будет только дня через два.
Из больницы Шорин отправился к Бокову.
Он работал в уголовном розыске уже четырнадцать лет, но никогда еще не проводил совместного расследования вместе с органами госудасрственной безопасноти.
И ему хотелось как можно скорее приступить к делу.
Когда он вошел в кабинет к Котову, тот сидел за завленным какими-то толстыми папками столом и тихо чертыхался.
— Давят? — понимающе подмигнул Шорин.
— Еще как, — кивнул тот.
Шорин рассмеялся.
— Ты чего? — удивленно взглянул на него приятель.
— Думал, что хоть у вас по-другому! — ответил тот.
— А ты вот о чем! — улыбнулся Котов. — Да нет, у нас в этом отношении все нормально. Руководители грамотные и в свои кресла сели не из министерств. Но слишком уж напряженная сейчас обстановка, так что сам понимаешь…
Шорин понимал.
И хотя в угоду официальной пропаганде никто не говорил о скорой войне, тем не менее, все прекрасно понимали, что мир висел на волоске.
— Ладно, Игорь, — отложил очередную папку Котов, — давай к делу. Насколько я понимаю, ты пришел выяснить, как мы будем работать?
— Да! — ответил Шорин.
— Я обещаю тебе любую помощь, — сказал Котов, — но только в том случае, если мы поймем, что дело касается и нас! Пока это дело чисто уголовное, контрразведке оно не интересно…
По лицу Шорина пробежало едва заметное облачко.
— Подожди хмуриться! — усмехнулся Котов. — Я озвучил официальную версию нашего сотрудничества, но ты всегда можешь рассчитывать на нас. Я правильно понимаю ситуацию, Сергей? — взглянул на помощника Виктор.
— Конечно! — ответил тот.
— Да и какой смысл сейчас говорить о какой-то помощи, — продолжал Котов, — если у тебя все равно ничего пока нет! Но как только по этому делу появится хоть что-то, то прошу сразу же поделиться со мной!
— А я, между прочим, — усмехнулся Шорин, — для этого и пришел.
— Делись!
Шорин поведал приятелю о рассказе Каблуковой и завтрашней встрече с Сапожником…
— Ну, что же, — довольно потер руки Котов, — это уже кое-что!
— Я, — продолжал Шорин, — заезжал в больницу и хотел допросить сторожа, однако врачи сказали, что он будет полностью вменяем только дня через два…
— Думаешь, — спросил Котов, — что его специально напоили?
— Думаю, — кивнул Шорин. — Более того, я попрошу завтра руководство направить запрос на допольнительную экспертизу, поскольку даже самый отчаянный алкоголик не может неделю не придти в себя…
— Согласен, — ответил Котов. — Мне обещали посмотреть убиенных офицеров в другом архиве. Надежд, прямо тебе скажу, мало, но чем черт не шутит! Но если будет что-нибудь срочное, сразу же звони! А сейчас, извини, — вздохнул он, — сам видишь…
— Вижу! — улыбнулся Шорин и, пожав протянутю руку, вышел из кабинета.
Новый день начался скверно.
Рано утром в Хапиловском сквере был убит тот самый Сапожник, а в миру Михаил Прокофьевич Прахов, к которому вчера заходили оперативники.
В больнице, где лежал сторож, Шорина ждал новый удар. Кто-то принес ему вчера вечером водку, и он отравился.
На этот раз навсегда.
Но и на этом неудачи не кончились.
В полдень Шорину позвонили со Стромынки, и оперуполномоченный уголовного розыска местного отделения милиции доложил:
— Товарищ майор, вчера вечером у себя на квартире был убит Андрей Васильевич Черкасов, по кличке Монах. И согласно полученному нами циркуляру, сообщаю вам, что мы нашли у него вещи из ограбленного на Преображенском рынке комиссионного магазина…
— А откуда это известно? — спросил Шорин.
— Так они поленились даже квитанции сорвать, — ответил оперативник.
— Хорошо, сейчас выезжаю!
Монах был убит ударом ножа под лопатку, и осматривавший труп врач сказал Шорину:
— Чтобы так бить, надо долго тренироваться…
— Спасибо, доктор, — принял к сведению его замечание Шорин.
Пусть и небольшая, но все же это была зацепка.
Порадовало его и то, что на убитом был надет костюм, весьма похожий на тот, о котором говорила Каблукова.
Так оно оказалось и на самом деле, и привезенная на место преступления женщина опознала костюм мужа.
После чего закатила очередную истерику.
На этот раз Шорин не стал ее утешать, зная по опыту, что это бесполезно.
Он прошел на кухню, где толпились перепуганные жильцы.
— Что-нибудь можете сказать по этому поводу? — кивнул Шорин на открытую дверь комнаты Монаха.
— Да чего же тут говорить? — всхлипнула пожилая женщина. — Хоть и ворюга был, а жалко!
Убедившись, что никто ничего не видел, Шорин вышел во двор, на котором собралось уже человек пятнадцать зевак.
С жильцами дома уже работали оперативники из местного отделения.
Неожиданно Шорину подмигнула женщина лет сорока и сразу же направилась на улицу.
Когда Шорин догнала ее, она сказала:
— Несколько дней назад я видела, как рано утром Андрей с приятелем вносили в дом два больших чемодана…
— А точнее можете вспомнить? — спросил Шорин.
— Могу! — ответила женщина. — Это было двадцать шестого числа…
— А почему вы так в этом уверены? — поинтересовался Шорин.
— Потому что двадцать пятого, — ответила женщина, — муж принес зарплату и прилично выпил. Он вообще-то пьет редко, но, что называется метко. Часов в пять ему стало плохо, и он попросил меня принести ему гриба. Банка с грибом стоит на окне в кухне, и когда я брала ее, увидела Андрея со Славкой…
— А кто это, Славка? — спросил Шорин. — Вы его занете?
— Лучше бы не знала! — улыбнулась женщина.
— Уголовник?
— Это само собой! — кивнула женщина. — Но не в этом дело, он, — несколько смущенно проиговорила она, — ко мне пристает! Трезвый, он еще ничего, а вот как выпьет, так невозможно удержать! И я все время боялась, как бы ни увидел Николай! Он у меня мужик горячий, полезет и нарвется на финку!
— А как фамилия этого Славы?
— Лыкин! — ответила женщина. — А кличка у него Крот! Он в последний раз вместе с Андреем сидел…
— Ну, что же, — протянул руку женщине Шорин, — огромное вам спасибо за помощь…
— Надежда Антоновна! — подсказала женщина.
— Еще раз огромное вам спасибо, Надежда Антоновна!
— Не за что, — тряхнула та головой. — Андрея жалко, хороший был парень, да вот дружки сгубили…
Пробить Крота не стоило никакого труда, поскольку это была весьма известная личность в уголовном мире.
Узнала его и Каблукова, которой помощник Шорина возил карточку Крота.
— Заплакала? — не без иронии поинтерсовался Шорин, когда тот положил перед ним на стол протокол допроса.
— А как ты догадался? — удивленно взглянул на него помощник.
— Интуиция! — усмехнулся Шорин.
— Что теперь, Игорь?
— Теперь вы подете на квартиру к Кроту, — ответил Шорин, — и будете ждать…
— Чего? — спросил помощник.
— Не чего, а кого! — поправил его Шорин. — И будьте очень внимательны, поскольку Крота придут убивать!
— Даже так? — посерьзнел помощник.
— Судя по всему, — кивнул Шорин, — все идет к этому. Давай!
Как только помощник вышел, Шорин позвонил Котову и попросил его через полчаса придти в небольшой сквер, где они когда-то назначали девушкам свидания.
— Буду! — ответил тот.
Котов выслушал печальные новости с каменным лицом.
— Ну и дела! — вздохнул он.
— И что ты обо всем этом думаешь? — спросил Шорин.
— То же самое, Игорь, что и ты! — несколько резковато ответил Котов. — О Сапожнике, стороже и Монахе знали только мы с тобой, значит, один из нас предатель!
— Вот это завернул! — воскликнул Шорин и откровенно рассмеялся.
— Ничего я не завернул! — махнул рукой Котов. — Откуда-то эти убийцы узнали об этих людях!
— Да, узнали, — спокойно ответил Шорин, — но не от нас! Суди сам! Если бы мне надо было опасаться этих людей, зачем бы я пришел к тебе рассказывать о них? Я бы по-тихому убрал их, и концы в воду! Логично?
— Да! — кивнул Котов.
— Гребенников, — продолжал Шорин, — с которым я ходил к Сапожнику, тоже не такой глупец, чтобы так подставляться. Ко всему прочему, он ничего не знал о парне в пиджаке…
— А я?
— А ты вне подозрений по определению! — улыбнулся Шорин.
— Да ну тебя к черту! — всердцах выругался Боков.
— Ты в глаза не видел Сапожника и не мог его убить! — ответил Шорин. — К тому же и он, и Монах убиты человеком с прекрасно поставленным ударом. И если верить нашему врачу, чтобы так бить ножом, надо долго и упорно тренироваться! А ты, насколько мне известно, прекрасно владеешь рукопашным боем, но никогда не интересовался оружием…
Котов закурил.
— Это становится интересным! — выпустив большой клуб дыма, произнес он.
— Что именно?
— Поставленный удар, что же еще! — задумчиво произнес Котов. — Только вот что нам теперь делать? Ведь кто-то узнал о нашем разговоре! А концов, насколько я понимаю, никаких?
— А вот это как раз и не сложно будет сделать! — усмехнулся Шорин и, заметив вопросительный взгляд Бокова, быстро изложил ему свой план.
— Ну, что же, — после небольшой паузы ответил тот, — толково…
Он взглянул на часы.
— Сейчас половина четвертого, приходи ко мне в четыре!
— Хорошо…
В три часа Шорин пришел к Котову, и приятели разыграли заранее обговоренную сцену.
— Чем порадуешь, Игорь? — спросил Котов.
— Скорее огорчу! — ответил Шорин.
— А что такое?
— Сегодня убиты все фигуранты по нашему делу! Сапожника нашли мертвым в Хапиловском сквере, сторожа отравили прямо в больнице, а сегодня утром у себя на квартире нашли мертвым того самого парня, которого видела Каблукова в костюме своего мужа на Оленьем Валу в день убийства офицера…
— Вот тебе и раз! — огорченно воскликнул Котов. — Единственную ниточку и ту оборвали!
— Не скажи! — улыбнулся Шорин.
— Неужели есть еще что-нибудь? — воскликнул Котов.
— Есть! — кивнул Шорин. — Жительница первого этажа видела, как Монах несколько дней назад рано утром вносил в дом два чемодана, и помогал ему его приятель Вячеслав Лыкин…
— Так! — потер руки Котов.
— Мы сейчас пробиваем этого Лыкина и как только выясним, где он живет, возьмем его…
— Слушай, Игорь, — попросил Котов, — возьми меня с собой!
— Что, — насмешливо спросил Шорин, — надоело с бумагами копаться?
— Конечно, надоело, — кивнул Котов. — Но дело не только в этом! С тобой он может начать темнить, а вот госбезопасность они как огня бояться!
— Хорошо! — протянул приятелю руку Шорин. — Я сейчас в управление, и как только узнаю адрес, сразу же тебе позвоню…
Минут через пятнадцать в кабинет Котова вошел Поливанов и положил ему на стол сложенный пополам листок бумаги.
Котов развернул его и, прочитав то, что на нем было написано, сжег его в пепельнице.
— Ну, что же, — взглянул он на Поливанова, — начало положено…
Он не очень удивился тому, что прочитал на сожженной им бумаге.
За годы работы в контрразведке он давно уже разучился удивляться.
Удивлялся он другому: как такая простая мысль не пришла в голову ему самому.
Но никакой зависти к Шорину он не исптывал.
Главное было в том, что дело сдвинулось с мертвой точки.
Вячеслав Лыкин, по кличке Крот, проснулся в седьмом часу вечера.
После вчерашней попойки он чувствовал так, словно по нему проехал тяжелый грузовик.
Ломили мышцы, а в голове тяжелым океанским прибоем стучала кровь.
Он с трудом встал и подошел к окну, где имел привычку прятать заначку на утро.
Обнаружив четвертинку, он быстро открыл, налил полстакана и, морщась, выпил.
Минут через пятнадцать ему стало легче.
Он допил водку и улегся на кровать, намереваясь еще поспать.
И в этот самый момент ему постучали в дверь.
— Кто? — крикнул он и в следующее мгновение охнул от острой боли, пронзившей все его отравленное вином тело.
— Сосед! — ответили из-за двери.
— Чего тебе?
— Слава, дай, ради Бога, на бутылку, а то помру!
Крот поморщился и встал с кровати.
Вытащив из кармана брюк смятую сторублевку, он подошел к двери, открыл ее, и в следующий момент два каких-то здоровых мужика втащили его в комнату и посадили на кровать.
В следующее мгновение в команту вошел помощник Шорина Геннадий Кольцов.
— В чем дело, начальника? — глядя на него снизу вверх, спросил Крот.
— Подожди, Слава, — улыбнулся тот, — скоро узнаешь!
— Закурить-то хоть можно?
— Кури! — разрешил Кольцов.
Крот вытащил из лежавшей на полу пачки «Прибоя» папиросу, и закурил.
— Кури, кури, Слава, — сказал Кольцов, — и благодари нас за то, что это не последняя в твоей жизни папироса!
— Не гони пургу, начальник! — удивленно взглянул на Широкова Крот. — Дороги я никому не перебегал!
— Тогда посмотри! — протянул Кольцов Кроту несколько фотографий.
Тот взял снимки без особого интереса, поскольку давно уже не верил ни единому слову оперов, но уже через несколько мгновений от его равнодушия не осталось и следа.
Оно и понятно!
Ведь на снимках был изображен его ближайший друг и подельник Монах.
— Кто его? — взглянул он на Кольцова.
— Тот, кто хочет убрать и тебя, Слава! — пожал тот плечами.
— Но за что?
Кольцов хотел ответить, но в этот момент в комнате появился оставленный в подъезде оперативник.
— Похоже, к нам гость! — доложил он.
— Ложись на кровать, — приказал Кольцов Кроту, — и ничего не бойся! Вы двое на кухню, а ты, Валя, за штору!
Когда оперативники вместе с соседом ушли, Кольцов достал пистолет и, сняв его с предохранителя, встал за дверь.
Минуты через три дверь тихо открылась, и в команту осторожно вошел рослый парень.
Завидев спящего Крота, он достал длинный нож и неслышно направился к кровати.
Не успел он сделать и двух шагов, как Кольцов, выйдя из-за двери, громко приказал:
— Нож на пол и не двигаться!
В этот же самый момент из-за шторы вышел Валентин, тоже с пистолетом в руке.
Парень вздрогнул и повернулся на звук голоса.
— Брось нож! — еще раз приказал Кольцов, и в следующее мгновение послышался глухой удар о деревянный пол брошенного ножа.
Еще через несколько секнуд вошедшие в комнату оперативники надели на него наручники.
— Кто тебя послал? — спросил Кольцов.
— Да ты что, начальник? — изобразил крайнее удивление парень. — Никто не посылал! Этот фраер, — кивнул он на Крота, — мне должен и не отдает, вот я и решил проучить его!
— Как я понимаю, правды, — покачал головой Широков, — мы говорить не желаем!
— Да какой тебе еще надо правды? — весьма искренне разыграл удивление несостоявший убийца. — Пришел поговорить по душам!
— Уведите его! — приказал Широков.
Когда парня увели, он взглянул на притихшего Крота.
— Убедился, — спросил он.
Тот хмуро кивнул.
— А теперь собирайся, поедешь с нами! — приказал Кольцов.
— Начальник, — попросил Крот, — разреши выпить напоследок!
— Валя, — повернулся Кольцов к оперативнику, — позови соседа!
Войдя в комнату, сосед, словно ничего не произошло, напомнил Кроту об обещании дать ему денег, и тот протянул ему все ту же сторублевку.
— А за это, — сосед кивнул на оперов, — ивзини!
Крот равнодушно махнул рукой.
Да и за что извинять?
Так или иначе оперативники все равно вошли бы к нему.
А после того, что он узнал, он и на самом деле должен был благодарить их.
Минут через пятнадцать сосед вернулся, и Крот жадно, один за другим, выпил два стакана водки.
Еще через несколько минут он уже сидел в направлявшейся на Ордынку машине.
— Как ты думаешь, Слава, — спросил Крота Шорин, когда того доставили к нему в кабинет, — за что тебя хотели убрать?
— Не знаю, — покачал головой Крот. — Дорогу я никому не переходил…
— А тебе не кажется странным, — последовал новый вопрос, — почему сначала убирают твоего друга, а потом идут к тебе! И не просто идут, а идут убивать, поскольку ни в какие сказки о твоих долгах я не верю!
Крот только пожал плечами.
Он и на самом деле не знал.
Крот был уголовником со стажем и прекрасно знал, что убивают всегда за что-то.
Он и сам недоумевал, так как никакой вины за собой не чувствовал, поскольку никому не переходил дорогу.
Понимая, что уголовник на самом деле не понимает, что происходит, Шорин сказал:
— Тогда я тебе скажу, Слава! Монаха убили, а тебя хотели убить за то, что вы несколько дней назад завалили мужчину на Оленьем Валу. На свое несчастье, Монах отправился на дело в том самом костюме, который он взял в ограбленном вами комиссионном магазине на Преображенском рынке. И этот самый костюм увидела на нем женщина, которая сдала его. Ну, а все остальное было делом техники!
Крот нервно дернул щекой.
Судя по всему, опера знали все, и темнить дальше не имело никакого смысла.
Кроме того, его душила злость.
Конечно, он понимал, что помогать операм западло, но реальная обида и злость оказалась сильней казавшихся ему в эту минуту абстрактных воровских понятий.
— Так как, Слава? — спросил Шорин.
— Это надо же так проколоться! — вдруг воскликнул Крот. — Просил ведь этого дурака запрятать этот проклятый костюм куда подальше! Так нет, никто не увидит, никто не увидит! Вот и не увидели…
— Слава, — прекрасно понимая состояние бандита, улыбнулся Шорин, — это все лирика, а нам надо дело делать!
— Завалить мужика на Оленьем нам приказал Кирка, — сказал Крот. — Он же дал нам еще одного подельника, который и кончил его…
— Это он приходил к тебе сегодня?
— Да… — помрачнел Крот.
— Он же убрал и Сапожника?
— Он! — удивленно взглянул на Шорина Крот. — Вы и это знаете?
— Мы все знаем, Слава! — усмехнулся тот. — Как знаем и то, что показал ему Сапожника ты!
— Монах, — ответил Крот. — Меня там не было…
— А ты не темнишь, Слава, начет Кирки? — спросил Шорин. — Я даже не слышал о нем!
— Я и сам не пойму, кто он! — кивнул Крот. — Это Монах меня с ним свел. Скажу одно, мужик серьезный! А наши блатные, ты, начальник, прав, его не знают. Да и странные они какие-то, что сам Кирка, что этот… который приходил ко мне…
— Что ты имеешь в виду? — поинтересовался Шорин.
— Не наши какие-то! — пожал плечами Крот. — Не «родные»! Объяснить я этого не могу, но чувствовать чувствую…
— А где живет Кирка?
— На Стромынке, — ответил Крот. — Только мне кажется, что у него эта хакта у него… как ее… констирпи…
— Конспиративная? — улыбнулся Шорин.
— Да…
— А почему ты так думаешь?
— Я несколько раз оказывался рядом с ней, и ни разу Кирки не было дома…
— Он мог уходить по делам! — возразил Шорин.
— Мог, — согласился Крот. — Но какие дела могут быть в три часа ночи, ведь я заходил к нему ночью!
— А как же ты связывался с ним? — спросил Шорин.
— Через какую-то бабу, — ответил Крот. — Я ей звонил, и Крот через нее назначал мне встречу…
— Ее телефон!
Крот достал из кармана сложенную пополам обложку от пачки «Прибоя» и протянул ее Шорину.
— Гена, — взглянул на помощника Шорин, когда Крота увели, — быстро пробей адрес этой бабы и сразу к ней!
Кольцов кивнул и быстро вышел из комнаты.
Кольцов быстро выяснил адрес «бабы», через которую Кирка держал связь со своими подельниками.
Ему повезло, и буквально через полчаса после его прихода позвонил Кирка.
— Есть что-нибудь для меня? — спросил он.
— Нет, — ответила Любовь Григорьевна Карпова, как звали «бабу».
— Хорошо, — ответил Кирка, — вечером еще позвоню…
Квартира, с которой звонил Кирка, находилась в Подколокольникове переулке между Сретенкой и Трубной площадью.
Туда он и направился с двумя помощниками.
Оставив ребят у подъезда, Кольцову нашел ближайший автомат и позвонил в спецслужбу, где ему сообщили о том, что Кирке позвонили.
Кольцов быстро вернулся к подъезду.
— Все, — сказал он помощникам, — пора!
Кирка оказался мужчиной лет сорока, и по его внешнему виду Кольцов никогда бы не сказал, что он принадлежит к уголовному миру.
Более того, он вдруг подумал, что если на эту самую Кирку надеть хороший костюм с галстуком, то он вполне может сойти за работника дипломатической службы.
Так оно и было на самом деле.
Никаким уголовником сотрудник абвера Йоганн Вильнёв не был.
Сын немки и русского, он был самым настоящим нацистом по убеждениям и верой и правдой служил Германии в меру своих сил.
В то же самое время вместе с русской кровью он унаследовал страсть к авантюризму, которая и привела его в Россию.
А то, что он работал под видом уголовника, только придавало пикантность.
Увидел у себя в квартире незнакомых мужчин, Кирка, надо отдать ему должное, не испугался.
В этот скорбный для него момент он жалел только об одном: о том, что война для него уже закончилась.
Кольцов набрал номер Шорина.
— Мы на месте! — коротко доложил он, когда тот снял трубку.
— Жди! — ответил Шорин и, положив трубку, усмехнулся. — Был бы верующий, перекрестился!
Он закрыл кабинет и отправился к Котову.
— Вот уж не везет, так не везет! — именно с этих слов начал Шорин свою беседу с Котовым, когда через полчаса приехал к нему в управление.
— И что на этот раз? — спросил тот.
— На этот раз убили Крота, вернее, — поправился Шорин, — хотели убить…
— Так не убили? — с надеждой воскликнул Котов.
— Нет, — покачал головой Шорин, но состояние его остается очень тяжелым. Врачи вообще удивляются, как он смог выжить после такого удара!
— Опять нож?
— Да…
— И когда он заговорит, не знает никто?
— Нет, — ответил Шорин, — но наше счастье он успел сказать главное!
— Что? — нетерпеливо воскликнул Котов.
— Он назвал заказчика, это некто Кирка…
— А почему некто, Игорь?
— Потому что никто из серьезных уголовников его не знает! Он сколотил небольшую группу и промышлял квартирными кражами и магазинами…
— А как же мы его теперь найдем?
— Да как-нибудь найдем! — успокоил приятеля Шорин. — Сегодня же поключим всю агентуру, кто-нибудь обязательно что-нибудь знает. Так что, не сегодня, завтра мы возьмем его!
— Ну, на этот раз я с тобой точно поеду! — воскликнул Котов.
— Надеюсь! — улыбнулся Шорин. — Как только я узнаю адрес этой Кирки, я тебе позвоню, а потом подъеду с опергруппой…
— А может, я возьму своих, Игорь? — спросил Котов. — Ты пойми меня правильно…
— Да я не обижаюсь, Костя, — улыбнулся Шорин, — и даже знаю, что тебе не дает покоя…
— И что же это? — поинтересовался тот.
— Удары ножом, Костя, — ответил Шорин, — что же еще?
— Ты прав… — согласился Котов. — И мне почему-то кажется, что уже очень скоро этим делом вплотную займется контрразведка…
— Хорошо, — согласился Шорин, — возьми пару своих ребят, но только согласуй с Дедом!
— Сейчас займусь!
— Тогда до свидания, которое на этот раз, надеюсь, будет счастливым!
— Удачи, Игорь, жду!
Минут через двадцать в кабинет Котова зашел Поливанов и в ответ на его вопросительный взгляд, не произнося ни слова, кивнул головой…
Выйдя из Управления, Шорин прямым ходом направился в Подколокольников переулок.
Еще через сорок минут туда подъехал Котов.
Кирка, который по документам значился как Поляков Илья Филиппович, с хмурым видом сидел на диване.
Он давно все понял, но говорить отказывался.
— Ну и зря! — пожал плечами Шорин. — Для суда хватит показаний и Крота, который, надо тебе заметить, жив и здоров, и того парня, которому ты приказал убрать его.
Особенно если учесть, что его пальчики мы нашли на квартире Монаха…
— Что ты его уговариваешь? — вступил в разговор Котов. — Пусть надеется на то, что он пойдет у нас по уголовной статье! Was du so beschmutzte Hose? — неожиданно спросил он.
Кирка мгновенно посмотрел на свои брюки, которые, по словам Котова, у него были сильно испачканы.
— Ну, вот видишь! — удовлетворенно произнес Котов. — А теперь скажи мне, Игорь, много ли ты видел уголовников, знающих немецкий язык?
— Если честно, — улыбнулся Шорин, — то это первый! Но я не очень удивлюсь, если узнаю, что и для того, кто собирался убить Крота и так хорошо владеет ножом, немецкий язык является родным! Во всяком случае, наши уголовники так бить не умеют…
При этих словах Кирка бросил на Шорина быстрый взгляд, но ничего не сказал.
— А вам, — сказал Кирке Котов, — я советую, пока у вас еще есть время, хорошенько подумать! А заодно и напоминаю, что ваш приятель идет к вам не чай пить, а избавиться от вас, как от смертельно опасного свидетеля. Вы, конечно, можете молчать, — в голосе Бокова зазвенел металл, — но после того, как мы допросим вас по-настоящему, вы скажите нам все. Смею вас заверить, что у нас умеют развязывать языки не хуже, чем в гестапо!
С этими словами он показал Кирке удостоворение контрарзведчика, которое заметно испортило настроение пленнику.
В этот момент зазвонил телефон.
Шорин взял трубку и услышал голос Поливанова:
— К вам идут!
— Сейчас, — повернулся к Кирке Котов, — вы откроете дверь и проводите гостя в комнату! И не вздумайте шутить! Квартира оцеплена, и я обещаю пристрелить вас на месте! Согласны?
Кирка кивнул.
Если он еще рассчитывал на то, что может уйти от милиции, то с контрразведкой все было сложнее.
Шорин снял с него наручники, и Вильнёв потер занемевшие в стальных браслетах запястья.
Минуты через две в дверь позвонили.
— Идите! — приказал Боков.
Вильнёв открыл дверь и впустил гостя.
Тот вошел в комнату и, увидев сидевшего на диване Котова, удивленно воскликнул:
— Костя?
— Я, Михаил Игнатьевич! — улыбнулся тот.
Гость застыл на месте.
— Да проходи ты, не стесняйся! — все с той же улыбкой произнес Котов. — Что ты встал?
В следующее мгновение один из помощников Котова вытащил из кобуры гостя пистолет.
— Ты из него собирался убить Кирку? — поинтересовался Боков.
Гость бросил быстрый взгляд на Вильнева, но ничего не сказал.
— Обыщите его! — приказал Котов.
Его помощник быстро и ловко обыскал гостя и вытащил из кармана гимнастерки небольшой пакет с белым порошком.
Ампулы с ядом в воротнике гимнастерки не оказалось.
— Правильно, Михаил Игнатьевич, — продолжал все тем же игривым тоном Котов, — ядом лучше! Тихо и незаметно! Да ты садись, в ногах, как сам знаешь, правды нет!
Гость уселся на указанный ему стул.
— Вот, Игорь, — обратился к Шорину Котов, — рекомендую! Начальник сектора отдела кадров Михаил Игнатьевич Стрий, собственной, так сказать, персоной!
— Я, — произнес, наконец, Стрий, — не понимаю, что здесь происходит? Этот человек мой агент, и я пришел к нему по делу. Что же касается яда, то я забыл его выложить…
— Я тебе верю, Миша, — уже без улыбки сказал Котов, — этот человек на самом деле твой агент, а заодно и агент абвера, с которым мы уже успели побеседовать по-немецки!
Стрий взглянул на Вильнева, и, судя по хмурому выражению его лица, это на самом деле было так.
— А хочешь, — спросил Котов, — я тебе скажу, о чем ты сейчас думаешь?
— Хочу, — кивнул Стрий.
— Ты ломаешь голову над тем, как ты прокололся! Так?
Стрий не ответил.
— Ладно, — махнул рукой Котов, не хочешь говорить, не говори! Игорь, — взглянул он на Шорина, — объясни герру Стрию, как ты расколол его!
— После убийств Сапожника, Монаха и сторожа, — вступил в разговор Шорин, — я понял, что кому-то стала известна моя беседа с Виктором! Так как мы говорили с ним в его кабинете, значит, некто имел возможность прослушать наш разговор. И меня даже не столько интересовало, как он это делал, сколько то, кто он. И тогда мы решили бросить ему живца, в роли которого выступил Крот. Во время нашей беседы в коридоре дежурил Поливанов, который видел, как вы вошли в туалет, имевший смежную стену с кабинетом Бокова. Вы провели там целых двадцать пять минут, что само по себе уже подозрительно. Ночью мы проверили туалет и нашли за стояком старое вентиляционное отверстие, через которое можно было слушать все то, что говорится в кабинете. Ночью мы сняли отпечатки пальцев со стояка и сравнили их с вашими, они оказались идентичными…
— Можно я закурю? — взглянул на Котова Стрий.
— Кури, — разрешил тот, — только мои…
Он достал из пачки папиросу и протянул ее Стрию.
Потом дал прикурить.
— Затем мы продолжили игру, — снова заговорил Шорин, — и на этот раз в роли живца выступил Кирка. Поливанов снова увидел, как вы входили в туалет и просидели там все время нашего разговора. Ну и, конечно, снова клюнули на наживку, позвонили Кирке и приказали ему быть дома. Вот и все!
— Спасибо, Игорь, — сказал Котов, — и можешь быть свободным!
Шорин, преркасно понимая, что на этом его работа закончилась и теперь абверовцами будет заниматься контрразведка, кивнул и, пожав руку приятелю, покинул квартиру.
— Так как, Миша, — спросил Котов, как только за Шориным закрылась дверь, Котов, — говорить будем?
— А зачем? — пожал тот плечами.
— Ты сам знаешь, зачем!
— Хочешь из меня сделать двойного агента? — усмехнулся Стрий.
— Хочу!
— Ничего у тебя не выйдет, Витя!
— Почему?
— Потому что я ненавижу всю вашу красноперую сволочь и жалею только об одном, о том, что слишком мало принес Рейху пользы! А ты… ты рано торжествуешь, Костя…
С этими словам Стрий сковырнул коронку с зуба и раздавил спрятанную под ней ампулу с ядом.
Напрасно Котов с помощниками пытались привести его в чувство.
Не приходя в сознание, Стрий через пять минут умер.
На следующий день Шорин передал все документы по делу об убитых офицерах Котову.
— Удачи тебе! — сказал он.
— А тебе огромное спасибо! — протянул ему руку Константин. — И подумай над моим предложением перейти к нам!
— Подумаю! — улыбнулся Шорин.
В этот день он ушел с работы пораньше и прямым ходом направился в Сокльники, где его ждал с воблой Рогов.
Домой он пришел часов в девять, и каково же было его удивление, когда на скамейке у подъезда он увидел Ирину.
Завидев Игоря, она встала и сделала несколько шагов ему навстречу.
— Прости меня, Игорь… — сказала она. — Я просто дура!
— И еще какая! — улыбнулся Шорин и открыл дверь подъезда.
В Хабаровск поезд прибыл в три часа дня, но вагоны открыли только ночью.
Все это время люди изнывали от страшной жары и жажды в набитых под завязку вагонах.
Вдоль поезда горели костры и стояли охранники с автоматами и скалившими огромные клыки злобными овчарками.
Изгнанных из вагонов заключенных посадили на колени по шесть человек в ряд и долго считали. Ошибались, пересчитывали, снова ошибались и снова пересчитывали.
Встать разрешили только в шестом часу, когда уже было совсем светло.
Посадили на грузовкики к реке Хор, где был лагерь с добычей золота. Около ста километров.
— Встать в шеренгу по четыре человека! — прорычал один из конвойных. — Шаг вправо, шаг влево, считается попыткой к бегству! Стреляем без предупреждения! Марш!
Измученные страшной дорогой в два месяца унижений, голода и болезней зеки двинулись с товарной станции в тайгу.
Машин не дали по той простой причине, что в Хабаровской области несколько дней шли дожди и дороги развезло так, что по ним было мудрено передвигаться даже пешком.
Овчарок допустили идти близко сзади, и они толкали зэков последнего ряда лапами в спину, дышали собачьим дыханием в затылки.
Как не были измучены люди долгим путем, но здесь на чистом таежном воздухе они чувствовали себя лучше и благодарили Бога за то, что этап остался позади.
Алексей Анненков шел в четвертой шеренге и с радостью чувствовал, как начинают наливаться кровью ослабевшие за два месяца сидения на одном месте мышцы.
Он с наслаждением втягивал полной грудью напоенный арматом трав пока еще прохладный утренний воздух.
С обеих сторон неширокой проселочной дороги поднималась величавая тайга.
Золотились в ласковом июньском солнце верхушки деревьев, пели птицы, а по высокому синему небу плыли куда-то огромные белые облака.
И на фоне всего этого утреннего великолепия шеренги измученных людей, окруженных конвойными и собаками, постоянные окрики и угрозы казался какой-то нелепостью.
Создавалось такое впечатление, словно кто-то могущественный решил написать какую-то сюрреалистическую картину и пригнал в этот роскошный лес полторы тысячи забитых и голодных людей, многие из которых с трудом волочили ноги.
Время от времени некоторые из них падали, на них ястребами кидались конвойные и ударами кованых сапог поднимали несчастых на ноги.
Троих, так и не сумевших подняться, тут же пристрелили и как бездомных собак бросили в придорожные кусты.
Сопровождавший заключенных офицер громко выругался и отметил в документах «естественную смерть» трех заключенных.
Здесь свято следовали законам Гулага: никакой пощады, никакого послабления. Не можешь, значит, умрешь…
Шедший слева от Алексея мужчина лет пятидесяти покачал головой.
Заметив вопросительный взгляд Анненкова, он негромко, чтобы не слышал конвой, сказал:
— Читая поэмы Некрасова о путешествии жен декабристов за Урал, я всегда считал, что декабристки были непревзойденными страдалицами. Попробовали бы они вот так вот, как мы…в столыпинских…
Алексей кивнул.
Это была правда, и если бы жены декабристов добирались до своих мужей так же, как они до предназначенных им зон, из них просто никто бы не доехал.
Впрочем, не в «Столыпине» дело, это самый обыкновенный купированный вагон, в котором из девяти купе пять предназначены арестантам. Они отеделны от коридора решеткой и напоминают собой самый настоящий зверинец.
Столыпинское купе рассчитано на одиннадцать человек, однако набивают в него в два раза больше.
И вот так, сидя друге друге и задыхаясь от ядовитых испарений от разгоряченных тел, заключенные едут месяцами.
Но куда страшнее даже не это, а то, что практически всю дорогу людей кормят только селедкой.
А вот воды не дают.
Никакой, ни холодной, ни горячей. Дабы не водить зеков в туалет, откуда они могут сбежать.
Если же к этому прибавить постоянные унижение конвойными, которые не считают зеков за людей, то можно понять, в какую пытку превращается путешествие из тюрьмы в лагерь…
— Но, слава Богу, — продолжал собеседник Алексея, — отмучались, дальше будет легче. А вы как думаете?
Алексей так не думал. Тем не менее, он, чтобы хоть как-то ободрить зека, улыбнулся и неопредленно пожал плечами.
Хотя какая тут, к черту, могла быть неопределенность, поскольку могло быть только хуже.
Особенно если учесть, что этот человек был осужден по пятьдесят восьмой, как ее называли, «фашистской статье». А это означало только то, что его будут давить за малейшую провинность не только администрация и конвой, но и блатные.
Так и не дождавишсь от Алексея ответа, заключенный покачал головой и всю остальную дорогу молчал.
А дорога выдалсь куда как тяжелой.
В нескольких местах заключенных заставляли обходить огромные лужи по тайге, и через несколько таких обходов одежда на многих висела клочьями.
Солнце светило в полную силу, и донимала мошкара. А поскольку курить в строю было запрещено, люди хлопали друг друга по спинам.
Злобствовали и конвойные, которым тоже не улыбалось тащиться почти пятнадцать километров по сплошной грязи.
И они все чаще срывали свое зло на беззащитных зеках, лишенных возможности хоть как-то отвечать своим давно уже потерявшим человеческий облик конвоирам.
Они даже не кричали, а просто били прикладами куда придеться.
И когда один из зеков, не выдержав этой пытки, кинулся в тайгу, они с каким-то диким наслаждением открыли по нему стрельбу из винтовок.
После чего начальник конвоя, едва взглянув на изрешеченное пулями тело несчастного, равнодушно сделал еще одну пометку в своем страшном списке.
И надо ли говорить, какое облегчение почувствовали измученные дорогой и конвоем люди, увидев, наконец, лагерные вышки.
Шедший рядом с Алексеем мужчина снова повернулся к нему.
— Теперь я понимаю, — грустно произнес он, — почему вы мне не ответили…
Обрадованные окончанием долго и мучительного пути люди прошли лагерные ворота, над которыми красовался лозунг «Труд в СССР — есть дело чести, славы, доблести и геройства!»
За воротами на растянутом на двух столбах кумачевом транспаранте можно было прочитать и еще один шедевр социалистического творчества: «Железной рукой загоним человечество к счастью!»
Над входом в штаб висело еще одно произведение того же направления: «Через труд — к освобождению!»
Пройдет очень немного времени и весьма похожий лозунг появиться над входом в Освенцим: «Arbeit macht frei» — «Труд освобождает».
Потом было все, как всегда.
Зеков долго пересчитывали. Бесчисленное количество раз мы строились по пять человек в ряд, каждый ряд должен был сделать три шага вперед по команде озабоченных сотрудников НКВД:
— Один, два, три!
Они старательно записывали все цифры в большие блокноты.
После пересчитывания зеков вели в баню и брили всюду, где росли волосы, ибо многие, побывавшие в советских тюрьмах, обзавелись там вшами.
Когда заключенные были вымыты и побриты, начинался второй этап их превращения в безликих зэков — выдача одежды.
И вот тут-то началось то, о чем беседовавший с Алексеем зек даже не догадывался.
Откуда-то появились толпы уголовников, которые принялись раздевать несчастных. При этом их даже не спрашивали, а просто говорили:
— Снимай!
Конвойные с удовольствием наблюдали, как при них по сути дела грабили вновь прибывших.
Для них, одичавших от долгой жизни в тайге, даже такая мерзость представляла развлечение.
Надеявшийся на лучшее зек даже не пикнул, когда с него сорвали пиджак и свитер и сняли ботинки.
На Алексея, который был одет в добротную бостоновую тройку, обратили внимание сразу три уголовника.
Минут пять они выясняли между собой, кто разденет этого франтоватого фраера.
Затем один из них подошел к Анненкову.
— А ну сымай лепешок, фраерок! — свирепо скалясь, произнес он.
Алексей усмехнулся.
— Чего ты лыбишься, падаль! — взвыл блатной.
— Тебе надо, ты и сымай! — в тон ему ответил Алексей.
Несколько озадаченный необыкновенным спокойствием «фраерка» блатной растерялся.
Но ненадолго.
Чувствуя поддержку стоявших в нескольких метрах от него корешей, он протянул руки к Алексею, и в следующее мгновенье отлетел метра на три.
Больно ударившись спиной о землю, он вскочил и снова бросился на Алексея, и снова полетел только теперь в противоположном направлении.
На этот раз он поднялся не так легко.
Беспомощно озираясь, он вытащил из сапога заточку и медленно двинулся на Алексея.
И в этот самый момент раздался крик начальника конвоя:
— А ну прекратить!
Пескарь нехотя остановился и тяжело перевел дух.
— Вали отсюда, Пескарь! — послышался новый приказ.
Блатной сверкнул глазами, но ослушаться не посмел.
Он непонаслышке знал, как скор и крут был на расправу капитан Ожерельев.
Он спрятал заточку в сапог и, сверля Алексея злобным взглядом маленьких и глубоко посаженных глаз, процедил сквозь зубы:
— Ответишь!
Алексей согласно кивнул головой.
Когда Пескарь вместе с корешами ушел, стоявший поблизости конвойный сказал Алексею:
— Зря ты так, парень! Пескарь редкая сволочь! Ходи теперь и оглядывайся!
— Посмотрим! — улыбнулся Алексей. — А за предупреждение спасибо!
Потом каждому выдали летнюю и зимнюю форму, зимнюю обувь на резиновой подошве и меховые рукавицы.
Затем началось распределение будущих работников по отрядам. Эта сортировка решала в жизни лагерников очень многое.
От нее зависело все: статус заключенного в лагере, барак, в котором он жил, работа, которую он выполнял.
Это, в свою очередь, нередко определяло, останется он в живых или нет.
Алексея определили в третий отряд, пользовавшийся на зоне плохой славой.
Здесь были собраны те, кого со временем станут называть беспредельщиками.
И если жившие в других бараках правильные воры еще блюли хоть какую-то справедливость, то в третьем отряде такого понятия не знали.
Здесь был прав тот, кто бил первым.
При этом били, как правило, слабых и беззащитных.
Ну а для тех, кто попадал под категорию «фашистов», в третьем бараке была самая настоящая каторга.
Смотрящим здесь был некто Разгуляй, значившийся в миру как Василий Михайлович Нестеров.
Если называть вещи своими именами, то это был отъявленный мерзавец, по которому давно плакала стенка.
Но самым печальным для Алексея было то, что одним из самых близких к Разгуляю людей был тот самый Пескарь, которого он сегодня прилюдно опустил.
Конвойный довел Алексея и еще нескольких зеков до третьего барака.
Он открыл дверь и пропустил зеков. Потом вошел сам и, обращаяь куда-то в угол, насмешливо сказал:
— Принимай пополнение, Разгуляй!
С каким-то сожалением взглянув на теснившихся друг к другу зеков, он покачал головой и вышел.
В этот самый момент из угла вышел разбитной парень и вихляющей походкой направился к вновьприбывшим.
— Наше вам, с кисточкой! — криво усмехнулся шнырь.
— Здравствуйте! — за всех ответил Алексей.
— А, — с какой-то радостью воскликнул парень, — борзый! И ты здесь! Это хорошо! Вот там, — указал он рукой в угол барака, — свободные нары, распологайтесь!
Он еще раз окинул Алексея насмешливым взглядом и отправился в свой закуток, где, надо полагать, была резеденция смотрящего.
В следующий момент Алексей в какой уже раз в жизни убедился, что являют собой люди.
Все пришедшие с ним, прекрасно понимая, что унизившего вора Алексея ждут серьезные неприятности, держались стороной и старались не смотреть на него.
И нары себе они выбрали подальше от него.
В половине девятого барак заполнился сотней заключенных.
Измученные за день тяжелым трудом люди без сил падали на нары и с трудом сдерживали желение тут же забыться.
Распорядок в лагере исполнялся строго, и за не санкционированный устав сон зеков нещадно наказывали.
В десять барак затих, и только сонный дневальный клевал носом у застеленной старой протертой во многих местах клеенкой клевал носом.
Алексей не спал. Он прекрасно понимал, что уже очень скоро в барак явится обиженный им Пескарь и его позовут на разборку.
Так оно и вышло.
Пескарь вместе с бывшими с ним днем уголовниками явился в барак около одиннадцати часов, а еще через десять минут все тот разбитной парень, встретивший Алексея несколько часов назад. Полагая, что тот спит, он толкнул его в бок.
— Вставай, борзой! — коротко хохотнул он.
Алексей встал и, делая вид, что не понимает, что происходит, вопросительно взглянул на шныря.
— Пошли! — приказал тот.
В воровском углу, куда вслед за шнырем пришел Алексей, на кроватях сидело несколько человек.
В углу стоял Пескарь и его приближенные.
Завидев Алексея, он злобно посмотрел на него.
На тумбочке стояла бутылка водки, несколько стаканов и большая тарелка с мясом, хлебом и порезанными помидорами.
— Ну, что, мил человек, — спросил Алексея рослый мужчина в хорошо сшитом черном люстриновом комбинезоне, — не успел приехать, а уже гоноришь? Не по понятиям!
Это был сам Разгуляй, смотрящий за бараком.
В воровском мире он не пользовался хорошей репутацией и слыл за беспредельщика.
На плаву же он держался только потому, что обладал удивительным свойством выходить сухим из воды даже из самых безнадежных ситуаций.
— А раздевать людей по понятиям? — спросил Алексей.
— Так кто же собирался тебя раздеть? — изобразил крайнее удивление Разгуляй.
— Да вот этот! — кивнул Алексей на продолжавшего хмуро смотреть на него Пескаря.
— Так? — повернулся к нему Разгуляй.
Одновременно с ним к Пескарю повернулся сидевший рядом с Разуляеем мужчина с красивой седой шевелюрой.
Это был смотрящий зоны Клест, в миру Сергей Николаевич Шевелев.
— Да так, — ответил Пескарь, — потому что раздеть фашиста не западло!
— А почему ты решил, — спросил Клест, — что он фашист?
— А чего тут решать, — усмехнулся Пескарь. — Посмотри на его рожу и сам поймешь?
Ответ прозвучал резко, и Клест вкрадчиво спросил:
— Значит, советуешь мне?
— Извини, Клест, — осадил коней зарвавшийся Пескарь, — но ведь у него на лбу на самом деле пятьдесят восьмая написана!
— Смотри, братва, — усмехнулся Клест, — какой у нес физиономист выискался! Сразу определил!
По тому тону, каким с ним беседовал смотрящий, Пескарь сообразил, что в деле с «фраерком» что-то не так и настороженно молчал.
— Ладно, — поморщился Клест, — сейчас мы сами определим, кто тут есть кто! Скажи как мне, Граф, — по какой статье ты мотаешь срок?
Услышав, что смотрящий назвал его обидчика по кличке, Пескарь помрачнел.
Он уже начинал понимать, что наехал не на «фраерка» и фашиста, а на известного в их кругах человека.
И будь это не так, сам смотрящий не пришел бы на пустяковую по масштабам зоны разборку.
Да, сам Клест слыл правильным вором, но даже он никогда не запрещал раздевать политических. Но тут…
— По сто шестьдесят второй, — ответил Алексей.
— А кто за тебя может мазу держать? — последовал новый вопрос.
— Хром и Крест…
Услышав имена стоявших за этим самым свалившимся ему на голову Графом людей, Пескарь тяжело перевел дух.
Еще бы не перевести, ведь это были короли того самого кримального мира, в котором он стоял на самом низу.
Переглянулись и присутствовавшие на разборке авторитеты.
Клест ни словом не обмолвился о Графе, и для них все услышанное было в новинку.
— Мог бы и Цыган слово замолвить, — продолжал Алексей, — если бы был жив…
— Ты вот что, Граф, — попросил Клест, — расскажи-ка братве, что у вас там произошло. А то тут у нас разные слухи ходят…
— Дело в том, — начал Алексей, — что Валет позарился на чужое…
И Алексей поведал внимательно слушавшим его ворам о том, что произошло после того, как они с Крестом допросили Клеща.
— Он пытался уйти от нас с Браслетом, — закончил он свой рассказ, — но упал и сильно поранил ногу, а потом застрелился, поскольку знал о том, что приговорен сходкой…
— Еще есть вопросы к Графу? — спросил Клест.
Блатные молчали.
— Имеешь с него, — сказал Клест Алексею, указывая на Пескаря.
По понятиям это означало то, что Пескарь, дабы искупить свою вину, должен был исполнить любое желание Алексея.
— Послушай, Клест, — вступился за своего приятеля Разугляй, — не слишком ли мы? Ведь он, действительно, не знал, кто такой Граф. Может, хватит с него извинения?
— Что скажешь? — взглянул на Алексея Клест, понимая, что доля истины в словах Разгуляя была.
— Черт с ним! — махнул рукой тот. — Пусть живет!
— Извиняйся! — приказал Клест насупившемуся Пескарю.
И тут произошло неожиданное.
Пескарь отказался просить прощения.
— Возможно, ты и прав, Клест, — произнес он, — но офоршмачинным я жить не собираюсь!
— Что ты предлагаешь? — спросил Клест.
— Драку! — ответил тот. — Как бы она не кончилась, все будут знать, что я не дрогнул!
Клест перевел взгляд на Алексея.
— Хорошо, — спокойно ответил тот, — драка, так драка…
Они вышли на середину барака, и Клест дал сигнал о начале драки.
Он с неодобрением отнесся к затее Графа, поскольку никто не посмел бы бросить в него камень, если он отказался от поединка, так как маза была за ним.
Да, он уже показал, как умеет драться, но и Пескарь был предупрежден.
Он был силен и подл, и в драках не брезговал ничем.
Именно поэтому с ним старались не связываться не только мужики, но даже некоторые воры.
И Клест очень сомневался в том, что Алесей выдет победителем из этого боя.
Зато остальные зеки были довольны.
Еще бы!
Им предстояло интереснейшее зрелище, в котором, как они полагали, один из противников будет убит.
Они не прогадали, и разыгравшееся на их глазах зрелище захватило их с первой же секунды.
Как только Клест дал сигнал, Пескарь, рыча и брызгая слюной, словно сорвавшийся с цепи волкодав, бросился на обидчика.
Однако его встретила пустота.
Неуловимым движением уйдя в сторону, Алексей улыбнулся и попросил Пескаря пвторить нападение.
Его улбыка только подлила масла в огонь, и разъяренный Пескарь снова кинулся на Алексея.
На этот раз его встретил страшный удар кулака в печень.
Завыв от страшной боли, Пескарь упал на колени, и из его широко открытого рта вместе с исходишим из него громким хрипом полилась зеленая желчь.
Кое-как отдышавшись, он снова бросился на Алексея, но уже куда менее решительней, чем в начале драки.
Понимая, что в стойке ему ничего не светит, он попытался пройти Алексею в ноги и повалить его.
Но тот снова обманул его.
Высоко подпрыгнув, тот, уже опускаясь, сильно ударил Пескаря пяткой по спине.
На этот раз он пролежал больше, собираясь не только с силами, но размышляя над тем, что же ему делать.
Он уже понял, что в честной драке он ничего не может противопоставить этому виртуозу, и, медленно поднимаясь на ноги, вытищли из сапога заточку.
Завороженно следившие за поединком зеки неодобиртельно заворчали.
Дратья, так драться!
Без заточек и финок!
Но вмешаться никто не успел.
Все произошло слишком быстро.
На этот раз Алексей, жизнь которого повисла на острие направленной ему в шею заточки, не стал дальше испытывать судьбу, по сути дела играя с этим щенком.
Отбив парвую руку, в которой Пескарь держал оружие, и, сместившись чуть в сторону, он изо всех сило ударил Пескаря круговым движением левой ноги по уже пострадавшей печени.
Даже не вскрикнув на этот раз, Пескарь как куль рухнул к его ногам.
Нанесенный ему дар развалил печень на части, и из рта его хлынула обильная кровь.
Зеки умолкли, испуганные страшной расправой, и только Клест удовлетворенно кивнул головой.
Все правильно, справедливость вострежествовала.
В течение двух недель велось следствие.
Но напрасно изощрался «кум» в своих изысканиях.
Графа не выдал никто.
Молчал и окончательно офоршамаченный Пескарь, валявшийся в «кресте» под капельницами.
Как случилось?
Да очень просто!
Свалился с нар, только и всего…
И опера понимающе качали головами.
Да, мол, бывает, конечно…
Русская эмиграция внимательно следила за происходящим на фронте, и всем было ясно, что на карту поставлена судьба России.
В ресторанах, на улицах, в домах обсуждали только это, спорили и строили прогнозы.
В берлинских кинотеатрах, где показывали еженедельные сводки с фронта, по заплаканным людям можно было определить количество русских в зале.
Цели и пути русских и немцев в Германии разошлись, поскольку каждый воспринимал происходящее на фронте по-своему, каждый стоял за интересы «своей» родины.
Настроения русского Берлина, по меткому выражению одного из эмигрантских лидеров, «распались веером — от крайне непримиримых до советских патриотов включительно; но последних было очень мало».
Официальное мнение немецких властей выразила уже упоминавшаяся газета «Новое слово».
Экстренный номер от 23 июня открывался речью Гитлера по случаю начала войны.
Над ее текстом большими буквами было написано: «Крестовый поход против большевизма».
На второй странице, с подзаголовком «Борьба с Дьяволом», излагал свое ее редактор Владимир Деспотули, русский грек, ветеран Первой мировой и гражданской войн.
Рассуждая о том, что коммунистам нельзя прощать минувшие двадцать лет, он писал:
«Наконец, тем ханжам и кликушам, которые станут говорить о том, что объявленный Германией поход является походом против русского народа, походом на нашу родину, мы отвечаем, что для нас это, прежде всего, поход против кремлевской шайки поработителей нашего народа.
Для нас война, ведущаяся ныне Германией, — это крестовый поход против III Интернационала. Если теперь же эта война не окончится победой, наша родина навеки обречена будет на прозябание под властью мирового кагала. Выбора нет.
Наше сердце может обливаться кровью перед теми испытаниями, которые выпали на долю многострадальных народов нашей родины, но мы твердо должны знать, что победа Германии означает уничтожение коммунистической безбожной власти».
Противоречия и сомнения, продолжавшие терзать эмиграцию, отразились в письмах главы Объединения русских воинских союзов, генерального штаба генерал-майора Алексея фон Лампе.
«Какие события! — писал он великой княжне Вере Константиновне от 28 июня. — Переживаешь их и чувствуешь, что сердце раздирается на части, — радость за освобождение России от коммунизма омрачается тем, что не СССР, а именно Россия делается опять объектом войны и… вероятного расчленения.
Дорого придется заплатить русскому народу за более чем сомнительное „счастье“ иметь у себя „самое демократическое правительство“.
Оно утонет в крови, но от этой крови еще долго будет болеть страна».
Иначе говоря, сомнения относительно грядущей политики Германии оставались, но высказывать их предпочитали в частном порядке.
Наиболее восторженно весть о начале войны была воспринята казачеством как обособленной частью эмигрантского сообщества.
Живший в Берлине генерал от кавалерии Петр Краснов в день начала войны высказался так:
«Я прошу передать всем казакам, что эта война не против России, но против коммунистов, жидов и их приспешников, торгующих Русской кровью.
Да поможет Господь немецкому оружию и Хитлеру! Пусть совершат они то, что сделали для Пруссии русские и Император Александр I в 1813 году».
На следующий день он писал атаману Общеказачьего объединения в Германской империи, Словакии и Венгрии, генерал-лейтенанту Евгению Балабину:
«Свершилось! Германский меч занесен над головой коммунизма, начинается новая эра жизни России, и теперь никак не следует искать и ожидать повторения 1918 года, но скорее мы накануне событий, подобных 1813 году.
Только роли переменились. Россия — (не Советы) — является в роли порабощенной Пруссии, а Адольф Гитлер в роли благородного Императора Александра I.
Германия готовится отдать старый дом России. Быть может, мы накануне новой вековой дружбы двух великих народов».
Казачьи националисты и сепаратисты, мечтавшие о создании независимого государства Казакия, так же полностью поддержали начавшуюся войну.
Глава Казачьего национального центра Василий Глазков, проживавший в Праге, в день начала войны послал телеграмму на имя Гитлера, Геринга, Риббентропа и фон Нейрата, в которой среди прочего писал:
«Мы, казаки, отдаем себя и все наши силы в распоряжение Фюрера для борьбы против нашего общего врага. Мы твердо верим, что победоносная германская армия обеспечит нам восстановление казачьей государственности, которая будет верным сочленом держав Пакта Трех».
Аналогичное по смыслу постановление приняли и казаки Перникской общеказачьей станицы в Болгарии в середине июля 1941 года:
«Мы открыто заявляем, что единственным нашим верным союзником считаем национал-социалистическую Германию, возглавляемую ее Вождем Адольфом Гитлером, и все силы Трехстороннего Пакта».
Краснов, Балабин и Глазков впоследствии приняли деятельное участие в войне на стороне Германии.
Конечно, и в казачьей среде были представлены иные мнения.
Живший в Болгарии казак Николай писал офицеру Александру, работавшему на мельнице в селе Продилово:
«Дорогой мой, родной Саша! Кровью обливается мое истерзанное сердце.
На тех местах, на тех полях святой Руси, где мы с тобой были, опять бьются русские войска за Россию, которую злые враги хотят уничтожить.
Великая Россия всегда была великой в глазах Европы!
Не ради красивых глаз украинок бросили немцы свои войска в Россию.
Хлеб, железо, топливо — вот что нужно голодным ордам, которые истязают народ нашей матери-Родины.
Ходил в Софию к казакам, настроение у них разное.
Одни вызываются биться вместе с русскими за Россию, другие говорят, что приготовили обмундирование и сапоги и хотят ехать на Терек, Дон, Кубань.
Эмиграция старого поколения страдает и мучается за Россию, сознает предстоящее разделение родины.
Чемодан не собираю и тебе не советую, не все так просто, как кажется другим».
Вдохновленный генералом Красновым «Русский общевоинский союз» во всех своих отделениях, находящихся в Софии, Белграде, Праге, Париже, Брюсселе, начал регистрацию добровольцев для вступления в гитлеровскую армию.
Однако немецкое командование не стремилось включать бывших солдат Белой армии в ряды вермахта, и ограничилось тем, что обещало поддержку профашистски настроенной части русской эмиграции.
Особенно в эти дни старался Жеребков.
25 июля 1941 года он выступил в Париже перед представителями русской эмиграции с речью, за одно только название которой его следовало презирать всем живущим в Европе русским.
Ибо называлась она «За немецкую Россию».
— Я — говорил Жеребков, — выступаю сегодня для того, чтобы прекратить циркулирующие среди русских эмигрантов вредные разговоры и оповестить и всю русскую эмиграцию о том решении, что приняла относительно нее германская центральная власть.
Разговоры, шум и пересуды в эмигрантской среде являются последствиями незнания либо заведомого нежелания понять создавшуюся обстановку, а также многих иных факторов.
За отсутствием же в Париже русской газеты правильное освещение их очень трудно довести до всеобщего сведения.
На разосланных Вам приглашениях стоит печать «Комитета Взаимопомощи русских эмигрантов во Франции».
Что же представляет собой этот Комитет Взаимопомощи?
Кем он признан?
Кем утвержден?
Кто назначил лиц, его возглавляющих?
Об этом носились слухи самые невероятные.
Начали с распространения слухов, что во главе Комитета стоят люди, продавшие себя и русские интересы Германии; дошли до того, что главною целью его служит перепродажа бензина от французов немцам.
Как Вам известно, приказом главнокомандующего германскими вооруженными силами во Франции от 28 августа 1940 года всякая деятельность иностранных учреждений и организаций воспрещена.
Этот приказ распространяется «Betotigungsverbot» на всю территорию оккупированной части Франции. Под этот запрет подпали и все русские учреждения и организации. А счетом их оказалось очень много.
При переговорах с представителями французской администрации об образовании Комитета выяснилось, что насчитывается таковых до восьмисот.
Вам всем, так же, как и мне, хорошо известно, что эмиграция наша довольно велика, но не обильна, а уж порядка в ней всегда было очень и очень мало.
После приказа от 28 августа к германским властям стали вразброд обращаться многочисленные, разные — как отдельные лица из эмиграции, так и многие эмигрантские учреждения.
Это обстоятельство вносило некоторые затруднения в деятельность германских учреждений. Поэтому оккупационные власти решили иметь дело лишь с одним русским представительством.
Приказом главнокомандующего германскими вооруженными силами во Франции от 9 апреля 1941 г. за подписью начальника военного управления генерала Беста утвержден, а вместе и признан единственной русской организацией и представительством — Комитет Взаимопомощи русских эмигрантов во Франции.
Комитет обязан руководить русскими эмигрантами и представлять их, содействовать им советами, помогать им в приискании работы и предпринимать все необходимые к этому шаги.
Мы также должны организовывать помощь нуждающимся, нетрудоспособным, больным, военным и гражданским инвалидам и престарелым.
Нам поставлена задача облегчать русским эмигрантам удостоверение их национальности и способствовать во всех отношениях улучшению экономического и социального положения русских эмигрантов во Франции.
К управлению этим Комитетом были призваны Василий Карлович Модрах и я.
О появлении этого нового учреждения было вскоре доведено до сведения многих русских эмигрантов. Вместе вызвало оно и самые невероятные слухи и толки.
Причинами их, конечно, послужили долголетние беженские практики и навыки: если уж появился новый Комитет, то его деятельность и энергия, конечно, как всегда, будут направлены не на что иное, как на травлю и разрушение иных организаций, хотя бы даже запрещенных, а также и против отдельных лиц.
В действительности же Комитет был создан для помощи и содействия всей русской эмиграции, из которой евреи, конечно, исключаются.
Особенные споры и шум были подняты вокруг моего имени.
Спрашивали про меня: «Кто он?», «Кто его назначил?»
Некоторые, собравшиеся здесь в зале, уверяют, что я выскочка и самозванец, ибо ни от кого никаких полномочий не получал.
Я заявляю Вам здесь официально: после начала военных действий на Востоке распоряжением германских властей я назначен руководителем Комитета и Совещания при нем.
Сам же Комитет под председательством В. К. Модраха помогает мне в моей деятельности, будучи мне подчинен. Я и подчиненный мне Комитет являемся единственными официальными посредниками между германскими властями и русской эмиграцией.
Вместе с тем я при посредстве Monsieur ambassadeur de Brinon веду переговоры и с французскими правительственными кругами в Виши.
Будучи ответственным за порядок и спокойствие в русской эмиграции, я вправе ждать от эмигрантов, что они поймут и поддержат меня.
Я прекрасно сознаю, какую сложную и неблагодарную задачу на себя взял.
Я принял на себя руководство русской эмиграцией во Франции не из-за желания играть каку-то важную роль, а только из-за имеющихся у меня возможностей.
Ввиду моего особого положения и ввиду постоянного контакта с ответственными германскими кругами мне в данный момент легче, чем кому бы то ни было, проводить то или иное решение, касающееся эмиграции, а также вести русских, живущих во Франции, в том направлении, как того требуют истинные события.
Я знаю, что находятся лица недовольные, даже возмущенные моим назначением.
Главные причины тому, что я не генерал и слишком молод.
На первое отвечу, что по роду моей деятельности я не собираюсь командовать дивизией.
Если бы мне предложили и полк, то я принужден был бы отказаться от такой чести, не будучи к этому подготовленным.
На второе отвечу, что в переживаемое время, я полагаю, молодость представляется лишь большим плюсом. Господа, неужели Вам до сих пор неясно, что вместе с кровавым столкновением двух идеологий развивается и величайшая революция, несущая те новые идеи, что завоюют всю Европу и спасут нашу Родину — Россию.
Для этой революции нужны свежие силы и свежие люди.
Я лично провел в Германии те годы, когда человек развивается духовно и образует свои миросозерцание и политические убеждения.
То были годы, когда национал-социализм возродил ослабевшую страну и вознес необычным порывом народ к тому, что в данное время происходит на наших глазах, — к крестовому походу против большевизма.
И только лишь молодые силы, не погрязшие в политиканстве и свободные, смогут сыграть активную роль в будущем.
Назначенный управлять делами эмиграции, я беру на себя большую ответственность не только перед всей и самим собой, но, быть может, даже перед будущей Россией.
Я буду благодарен за всякий добрый совет, если он не будет идти вразрез с теми целями, которые я себе поставил.
Принимая на себя ответственность, я имею право и буду требовать от эмигрантов во Франции исполнять мои распоряжения и помогать проводить те мероприятия, что найду нужным для блага самой же эмиграции.
Следует понять, что прежняя анархия кончилась, как кончилась для русской эмиграции и та пора, когда ее мог представлять и вести жид Янкель Рубинштейн.
Недавно мне говорил один русский деятель о «традициях» эмиграции. Лучше забудем об этих традициях!
Закроем грустную страницу Вашего двадцатиоднолетнего существования за границей и откроем новую — свежую.
Что на ней будет начертано, зависит отчасти от нас самих; главным же образом, от событий стихийного характера, что разворачиваются на наших глазах.
Теперь я перехожу к официальному решению германских властей относительно русских эмигрантов в связи с событиями на Востоке и с желанием части русской эмиграции принять участие в борьбе против большевизма.
Германские власти решили пока не привлекать эмиграцию к активному участию в войне против Советов и просить всех пока исполнять свой долг на местах, продолжая работать каждый там, где он до сих пор находился.
Ну и, конечно, они благодарят за выраженные чувства и пожелания части эмиграции.
Германская власть желает также того, чтобы эмигранты оставались спокойными и излишним шумом и политическими демонстрациями не затрудняли бы борьбы против коммунистической власти в России.
Передав Вам это официальное сообщение, я в частном порядке дам несколько к нему пояснений и выскажу в связи с ним некоторые мысли.
Многие из Вас, услышав решение германской власти, будут очень огорчены, даже сочтут его для себя обидным и несправедливым.
Я знаю, как многие из Вас искренне рвутся туда, дабы возобновить борьбу, что Вы прекратили двадцать один год тому назад. Господа, мы обязаны принять решение германской власти без критики и пререканий.
Выскажу свое личное мнение, хотя бы некоторые из Вас с ним не были бы согласны: более мудрого решения германские власти и не могли принять.
И вот почему.
Многие полагают, что в то время, когда датчане, испанцы, шведы и другие народы посылают свои легионы на Восток, место и белых русских с ними.
Датчане, испанцы и представители других народов, закончив борьбу, покинут Россию, а русские в ней останутся.
Мы прекрасно знаем, что часть эмиграции с честью вынесла выпавшее на ее долю свыше двадцатилетнее тяжелое испытание, — в тяжелых условиях честно и скромно работала, держась на достаточно высоком моральном уровне.
Но вместе с тем — значительная и более шумная ее часть мало чему научилась за границей и хочет вернуться домой с прежними понятиями, пожеланиями, навыками, а также с приобретенной привычкой к политиканству.
Я совершенно убежден, что эти элементы явятся большим несчастьем и опасностью для России, а, следовательно, и для всей Европы.
Участие эмигрантов в борьбе принесло бы мало реальной помощи германской армии, но в то же время дало бы пищу и без того уже активной советской пропаганде, убеждающей русский народ, что с германскими войсками идут реакционеры, золотопогонники и помещики.
Действительно, с грустью я должен установить, что среди нас немало осталось реакционеров.
Многие уверены и говорят громко повсюду, что их ждет прежняя, довоенная жизнь с поместьями, слугами, орденами, лентами и даже повышениями за выслугу лет, проведенных в эмиграции.
Недавно я встретил одну русскую даму, с серьезным видом приглашавшую меня в ближайшем будущем отдохнуть в ее имении где-то в Псковской или Рязанской губернии.
Когда я спросил, на какие средства она будет содержать его и оплачивать служащих, дама заявила, что у нее остался текущий счет в банке и что он должен быть ей возвращен чуть ли не с приростом процентов за двадцать два года.
Многие спорят о губернаторских постах и делят здесь придворные чины, корпуса и дивизии.
Все это казалось бы смешным, если не была бы здесь скрыта и трагедия.
Но нужно понять, что за двадцать один год эмиграции, а главное — двадцать четыре года большевизма — это не тяжелый сон, после которого стоит проснуться и все пойдет по старому, по-хорошему.
Нет, господа, эти годы нельзя вычеркнуть и забыть. За это время жизнь текла, многое переделала, за эти годы почти смертельно ранена душа русского народа.
И после всего этого возврата к старому нет! Тем, кто полагает, что нынешняя война является продолжением белой борьбы, я должен пояснить, нисколько не умаляя доблести и жертвенности участников добровольческой эпопеи, что это не так.
Белая армия не начертала на своих знаменах определенного лозунга, кроме борьбы против большевизма; германская же армия несет новые идеалы, новое учение, которые захватят и подневольный советский народ.
Я чувствую, что многие хотели бы мне задать вопрос: Для чего же Вы организовали запись с заявлениями об отдаче себя в распоряжение Национал-Социалистской Германии для борьбы против большевизма, если нас пока не привлекают к участию в этой борьбе?
Я хотел показать германским властям и самим русским, что находятся еще живые силы в эмиграции, реально смотрящие на нынешнее положение и желающие под водительством германских властей бороться против большевиков.
В то же самое время всем добровольно записавшимся было заявлено, что только германские власти решат каким образом и когда будут призваны записавшиеся к действительной работе, если вообще их к ней призовут.
Запись, являясь внутренне-русским делом, производилась лишь добровольно, безо всякого давления и не по распоряжению германских властей.
Такая индивидуальная запись произвела на германские высшие инстанции большое и благоприятное впечатление.
Не громкие фразы, не выступления отдельных лиц и групп, не разные обращения, а именно это скромное, добровольное, я хотел бы сказать, «самоопределение» русских, среди которых встречаются известные, очень крупные имена, доказало и немцам, и самим же русским, что есть часть эмиграции, правильно пнимающая события настоящего момента.
Двух решений быть одновременно не может. Либо отдать себя всецело в распоряжение тех людей, что подняли знамя борьбы против большевизма, либо оставаться в стороне.
Те, кто подписали заявление, могут и должны спокойно ждать, пока их не призовут. Все Вы, кто дали свою подпись, уже исполнили свой долг, вы отдали себя!
Дальнейшее решение от Вас не зависит, но Вы смело уже можете себя считать символически участвующими в борьбе против большевизма.
Бегать кричать, умолять, требовать отправки в Россию — бесполезно.
Вы должны знать, что я постоянно думаю о тех, кто бескорыстно и жертвенно желает служить возрождению нашей родины, и что я при первой же возможности помогу Вам осуществить это пожелание.
Я Вам это обещаю.
Но пока мы должны ждать! И прекрасно сказал об этом генерал Краснов: «Ждали двадцать один год, осталось потерпеть, быть может, несколько месяцев».
А в ожидании задача перед нами стоит широкая. России, я уверен, будет нужна часть русских эмигрантов из Франции, чтобы помочь поднять культурный уровень страны, а если надо, то возродить его.
Инженеры врачи, техники, журналисты, да и вообще все честные работоспособные русские люди… офицеры, солдаты… найдут себе применение; — поле деятельности, несомненно, для них будет широкое.
Отыскивать эти живые силы, фильтровать их — вот одна из ближайших задач, что мы должны себе поставить.
Цели благотворительной заботы о детях, стариках, инвалидах… явятся вскоре темою моих совещаний с представителями благотворительных организаций, а также с отдельными лицами, занимающимися благотворительностью.
Я хочу коротко упомянуть об одном прискорбном явлении в эмиграции. Русские за границей двадцать один год на словах строили Россию и спорили об ее будущей форме правления.
За последние дни снова зашевелились все те политиканы, что думают в Париже разрешать судьбы нашей Родины.
Здесь дошли до того, что собирались образовать правительство, причем первым долгом требовали у германской власти здания бывшего советского посольства.
В интересах эмиграции, в интересах русских людей я настаиваю и буду требовать, чтобы прекратились все эти предрешения судеб России.
Я могу Вам заявить, что Россию будут строить не эмиграция и ее вожди, а те, кто своей кровью смывают яд и отраву большевизма, — немцы.
Что будет с Россией, какие формы правления ей понадобятся, знает один человек — Фюрер.
За последние дни среди эмиграции распространяются по недоразумению или же со злым умыслом совершенно недопустимые слухи.
Безответственные элементы осмеливаются утверждать о какой-то будто распре среди германской власти, о борьбе будто армии и партии.
Эту нечестную ложь Вы слышали уже давно по английскому радио и от агентов де Голля.
Я удивлен глупости некоторых лиц и заявляю, что те, кто будет заниматься распространением этих явно провокационных слухов, могут ждать по отношению к себе таких же мер пресечения, что применяются к агентам англичан и де Голля.
Это не угроза, а предупреждение!
Заканчивая мое сегодняшнее сообщение, я заявляю, что лишь я, К. В. Модрах и назначенные мной лица будут вести переговоры с оккупационными властями, а также через ответственных французских представителей с французскими правительственными учреждениями.
Всякие отдельные выступления, заявления должны прекратиться. Они лишь вызывают сомнения, недоумение и недовольство у германской власти и сеют смуту в среде русской эмиграции.
Самое главное, я еще раз повторю: исходя из желаний германской власти, я требую прекращения закулисных интриг, сплетен и сумятицы.
В тот час, когда Германия, борясь с величайшим злом — Иудо-Марксизмом, приносит в жертву своих лучших сынов, русские должны проявить хотя бы немного такта и достоинства — больше не суетиться и не шуметь.
В память героев, павших на поле брани, обычно соблюдают минуту торжественного молчания.
Я предлагаю всей русской эмиграции — в память тех, кто жертвенно срывает с нашей Отчизны страшную вывеску СССР, — объявить не минуту молчания, а прекратить все споры.
Эту символическую минуту молчания ждут от Вас все и в первую очередь — немцы!
В эти дни, когда возносится много молитв, я лично молю Всевышнего о даровании победы германским войскам, о даровании победы тому идеалу порядка и счастья народов, который свергнет большевизм и спасет русский народ.
Я молю Господа, чтобы Он дал сил и здоровья тому человеку, который поднял крестовый поход против поработителей нашей Родины.
Боже, спаси и сохрани Фюрера Адольфа Гитлера, Вождя не только немецкого народа, но и всех тех, кто отдали и отдают себя на борьбу за новую, счастливую Европу!
А нам дай счастья и честь на самом скромном посту по мере сил и возможностей принять участие в действенной борьбе против большевизма и работать, чтобы наступил тот день, когда забрезжит заря новой жизни в возрожденной России…
Нельзя сказать, что речь Жеребкова была встречена овациями, но жидкие аплодисменты все же раздались.
Говоря откровенно, это выступление разочаровало практически всех.
Сторонников немедленного вступления в немецкую армию своей неопределенностью.
Ну а те, кто надеялся встать у власти не в немецкой, а русской России, лишний раз услышали о своей неполноценности.
Да и кому они будут нужны после победы Германии, если немцы даже сейчас не хотели брать желавших воевать на их стороне?
И вовсе не потому, что чего-то там боялись.
Всем были известны слова фюрера о том, что неполноценные не должны носить оружие.
Да, возможно, они и понадобятся новой России, если таковая вообще останется.
Вот только в роли кого?
Надо полагать, погонщиков и надсмотрщиков, но никак в роли руководителей.
Впрочем, были и такие, кого все устраивало. И в самом деле: сиди и не высовывайся! Что же еще надо?
Одного из руководителей организации «Тихий дон» Ротмистра Волина такое положение не устраивало.
В его жилах текла горячая казачья кровь, и он слишком хорошо помнил приказ Оргбюро ЦК от 24 января 1919 года за подписью Свердлова.
«Провести массовый террор против богатых казаков, — говорилось в нем, — истребив их поголовно, провести беспощадный массовый террор ко всем вообще казакам, принимавшим какое-либо прямое или косвенное участие в борьбе с Советской властью.
К среднему казачеству необходимо применить все те меры, которые дают гарантию от каких-либо попыток с его стороны к новым выступлениям против Советской власти».
Начиная наступление, Троцкий писал о казаках: «Это своего рода зоологическая среда, и не более того. Стомиллионный русский пролетариат даже с точки зрения нравственности не имеет здесь права на какое-то великодушие. Очистительное пламя должно пройти по всему Дону, и на всех них навести страх и почти религиозный ужас. Старое казачество должно быть сожжено в пламени социальной революции. Пусть последние их остатки, словно евангельские свиньи, будут сброшены в Черное море».
А ему предлагали сидеть и ждать у моря погоды!
Волин взглянул на стоявших рядом не менее его разочарованных речью Жеребкова соратников.
— Что скажите? — спросил он.
— Будем сражаться на свой страх и риск! Что же еще? — за всех ответил есаул Харитонов.
— Любо! — улыбнулся Волин.
В другом ответе он и не сомневался.
И ему было чему радоваться.
Нет, не смотря на все жидовские репрессии, не перевалась слава Тихого Дона, и никогда не переведется…
Через несколько дней стенограмма всего происходившего в Париже лежала на столе у генерала Москвина.
Был в ней и разговор Волина с казаками.
Прочитав полученные документы, Москвин вызвал Громова. Когда тот ознакомился с бумагами, он сказал:
— Как видишь, успокаиваться они не собираются. А это значит, что уже в ближайшее время нам надо готовиться к встрече гостей!
— Я понимаю! — ответил полковник.
— В связи с этим тебе будет интересно узнать, что позавчера при неудачной попытке ареста покончил с собой работник контрразведки Петр Игнатьевич Стрий. Как уже успели выяснить, это сотрудник абвера. После присоединения Западной Украины служил в органах военной контрразведки в Львове, где за рекордно короткое время раскрыл несколько подпольных организаций. Как мы теперь понимаем, раскрывал он эти организации с подачи абвера. В сороковом году он был переведен в Центральный аппарат. Работавший на него под видом уголовника другой сотрудник абвера Вильнёв, по кличке Кирка, сколотил небольшую банду, в которую наряду еще с несколькими работниками абвера входил пять наших уголовников. Этакий своеобразный боевой отряд. По приказу Стрия его люди убрали двух бывших офицеров, которые, судя по всему, стали чем-то опасными для него…
С этими словам Москвин отхлебнул из стоявшего рядом стакана остывший чай и поморщился. Генерал не любил ничего холодного.
— А откуда он появился, этот Стрий? — спросил Громов.
— Это отдельная история, — ответил Москвин.
В следующие минуты Громов узнал о том, как в сентябре 1939 года часть Красной армии разгромила полицейский участок в Львове.
В небольшой тюрьме этого участка они нашли несколько десятков арестованных.
Был среди них и некто Михаил Игнатьевич Стрий, избитый до полусмерти.
Из найденного в кабинете следователя дела контрразведчики узнали, что этот самый Стрий являлся членом местного комитета коммунистической партии Западной Украины и был арестован за проведение треррористического акта против высокопставленного польского чиновника.
Понятно, что его, прекрасно владевшего польским языком, взяла на заметку военная контрразведка.
— Вскоре, — говорил Москвин, — перед нашими службами встал вопрос нового комплектования кадров органов госбезопасности. Если ты помнишь, было даже принято специальное постановление правительства, согласно которому на службу в органы привлекались лица из коренных национальных меньшинств, проживавших на освобожденных нами территориях Польши, Украины, Румынии. Понятно, что брали тех, кто прошел тщательную проверку. Лучшей рекомендацией была работа в подполье, в комсомоле, взаимодействие с подпольными партийными организациями. И лучшей кандидатуры, чем этот самый Стрий, было трудно найти! Особенно после того, как он сдал несколько бандеровских групп…
— И его…
— Перевели в Центральный аппарат, поскольку он понравился какому-то начальнику, будь он неладен! Хотя по-своему тот был прав. Ведь тогда повсюду выискивали «контрреволюционеров» и «врагов народа», а с помощью Стрия генерал раскрыл целую сеть украинских националистов и польских патриотов…
— А почему арест оказался неудачным? — поинтересовался Громов, предпочитавший видеть перед собой абверовца живыи и невредимым.
— Стрий раскусил ампулу, которая была вмонтирована в зуб…
— А что этот Кирка?
— Тоже агент авбера. Клянется, что только выполнял задания Стрия, а вот с чем они были связаны, он не знает!
— Вполне может быть, — покачал головой Громов. — А как насчет сотрудничества?
— Пока отказывается!
— Так что, — спросил Громов, — тупик?
— Не совсем, — покачал головой Громов. — На квартире Стрия нашли два дела, изъятых им из архива. Первое касалось Владимира Ивановича Никитского, племянника одного из самых свирепых казачьих атаманов в Сибири…
Громов слышал об этом Никитском.
После Октября казачий отряд его дяди, находившийся на фронте, получил приказ разоружиться и направиться в Омск.
Тот нарушил приказ и прибыл в Омск с вооруженным отрядом. Совет казачьих депутатов предложил ему разоружиться, однако Никитский не подчинился, ушел с казаками из города и перешел на «партизанское» положение.
С тех пор «партизанский отряд Никитского», как он сам его называл, стал вооруженной силой контрреволюции. Передвигаясь с места на место, он уничтожал революционные учреждения в селах, районах, городах, убивал активистов революции, грабил и терроризовал население.
В отряд вступали богатые сибирские и семиреченские казаки, бывшие жандармы, стражники, полицейские, разорившиеся мелкие торговцы, искатели легкой добычи, уголовники.
Частям своего отряда Никитский давал звучные, громкие названия: «черные гусары», «голубые уланы», «кирасиры», «атаманский полк».
Отряд содержался за счет грабежей, пожертвований буржуазии и казачьей верхушки. Так, семипалатинские торговцы и промышленники дали Никитскому 2,5 миллиона рублей на формирование отряда.
— Что же касается второго дела, то оно было заведено на ротмистра Ивана Афанасьевич Кирсанова. Как и Никитский, он был участником Ледяного похода и тоже был ранен. После смерти Корнилова он был послан с каким-то заданием в Москву, и там его следы потерялись. В июне были убиты два бывших белых офицера, и на запрос НКВД Стрий ответил, что на этих людей у него ничего нет. Но когда сравнили фото убитых со снимками на найденных у Стрия делах, то выяснилось, что это одни и те же люди. Остается только добавить, — закончил свой рассказ Москвин, — что после разгрома белогвардейских банд в Сибири Никитский вместе с остатками отряда Семенова бежал в Китай. В настоящее время он один из лидеров Российской фашистской партии и весьма близок к фюреру своей партии Родзаевскому. В бумагах Стрия контрразведчики нашли небезизвестного тебе Садовского и еще несколько людей из его окружения. А затем выяснили, что убитые офицеры бывали у Бориса Александровича. Был там телефон и одного из сотрудников германского посольства, что лишний раз говорит о том, что вся эта компания пыталась создать организацию для работы в нашем тылу.
— И убили их… — вопросительно взглянул Громов на Москвина.
— Мы, — пожал плечам Москвин, — можем только с известной долей вероятности об этом догадываться. В бумагах Стрия мы нашли адрес и Аркадия Евгеньевича Коклина. При ближайшем рассмотрении скромный учетчик артели «Восход зари» оказался бывшим штабс-капитаном Андреем Васильевичем Гуриным, в годы Гражданской войны работашим в врангелевской контрразведке. Его неоднократно видели у Садовского. Надо полагать, что этот самый Гурин и предложил с подачи нашего поэта войти в монархическукю организаию. Ну, после того, как те отказались, их убрали люди Кирки, хорошо знавшего Гурина…
Москвин не ошибался, и все было именно так.
В первый же день войны загоревшийся идеей создания монархической организации Садовский вызвал к себе Гурина и попросил его искать для «Престола» надежных людей.
Первым делом Гурин поговорил с Никитским и Кирсановым.
Против его ожиданий, те не высказали никакого восхищения сделанным им предложением.
Более того, они отнеслись к нему с нескрываемой брезгливостью и посоветовали самому Гурину забыть о тайной организации.
— Россия, — презрительно роняя слова, произнес Никитский, — превыше большевиков, и не понимать этого могут только ее предатели! И я не советую становиться на этот скользкий путь, сомнем!
Он так и сказал: «сомнем».
Не подав эмиссару Садовского руки, несостоявшиеся закоговрщики ушли, а обескураженный Гурин поспешил к Стрию.
Во избежание возможных неприятностей, тот решил немедленно убрать бывших соратников Гурина по белому делу.
— Сам Гурин скрылся, — продолжил свой рассказ Москвин, — а еще через несколько дней мы арестовали на его квартире прибывшего к нему из Харбина курьера. По его словам, Гурин являлся резидентом одновременно Братства русской правды и Рродзаевского и харбинские фашисты хотели прощупать почву для создания в Москве диверсионно-террористической организации…
Громов понимающе покачал головой.
Чуть ли один к одному сбывалось все то, что он с Громовым просчитывал еще задолго до начала войны.
— Надеюсь, — насмешливо спросил Москвин, — у тебя уже есть кое-какие идеи?
— Есть! — улыбнулся Громов, в какой уже раз поражаясь тому, насколько они понимали друг друга.
— Тогда желаю успеха! — протянул приятелю руку Москвин. — И жду новостей…
В середине октября Алексея ждал сюрприз.
На одной из ведущих к шахтам лесных дорог он встретил Евгения Преклонского, который был этапирован в их лагерь несколько дней назад.
Они обнялись и договориилсь встретиться после ужина.
C Евгением Преклонским Алексея свела судьба в Новочеркасском казачьем военном училище, в которое он поступил в 1915 году.
Это училище выгодно отличалось от других казачьих училищ тем, что имело право выпускать своих питомцев со званием подхорунжий и правом ношения офицерского оружия.
Как и Алексей, Евгений был сыном казачьего офицера и романтиком Тихого Дона.
Он был на два года старше Алексея, но после того, как Алексей спас ему жизнь, они подружились.
Это случилось во время переправы конных юнкеров через реку Дон, которая входила в программу их обучения.
С началом военных действий штаты училища были расширены до двух сотен юнкеров.
В училище стали приниматься и вольноопределяющиеся с образованием не ниже 6 классов.
Они проходили ускоренный курс строевой и теоретической подготовки и через 4–5месяцев выпускались с производством в чин прапорщика и направлением в действующую армию.
Высочайшим приказом от 30-го июля 1915 года Новочеркасское казачье юнкерское училище получило почетное шефство Наследника престола, Цесаревича и Великого Князя Алексея Николаевича и стало называться Алексеевским.
Юнкерам на погоны были пожалованы его инициалы, а офицеры училища получили права гвардии и букву «А» на погоны.
Осенью 1916 года переменный состав училища увеличен еще на одну сотню юнкеров.
Во времена революционных потрясений и гражданской войны на Дону Алексеевское Новочеркасское казачье училище служило оплотом Донской казачьей власти.
Его курсанты помогали сохранять в Новочеркасске общественный порядок.
Более того, на них была возложена сложная задача по разоружению мятежных солдат двух пехотных полков, расквартированных в предместье Новочеркасска — Хотунке.
А сделать это было непросто, так как несколько десятков юнкеров должны были разоружить 17 тысяч солдат.
Тем не менее, задача была выполнена.
При атамане Каледине юнкерам Училища пришлось принимать участие в боях с красными под Зверевым, Гуковым, Ростовом, где на их участке находился сам Каледин.
В начале 1918 года часть юнкеров ушла с генералом Корниловым в «Ледовый поход» на Кубань, в предгорья Кавказа.
Ушли с ними и Преклонский с Алексеем.
В первом же бою часть Алексея попала в окружение, и с тех пор он не виделись.
В половине девятого Алексей пришел в барак, где жил Евгений.
Алексей достал бутылку водки.
— Надо отметить встречу! — улбынулся он.
— Откуда такое сокровище? — изумился Преклонский, глядя на бутылку с таким выражением, словно в ней сидел какой-нибудь живой дух.
— А, — равнодушно махнул рукой Алексей, — ничего осбенного, китайцы приносят…
Преклонский вопросительно поднял брови и услышал целую лекцию.
— Как тебе известно, — начал Алексей, — воровство золота на приисках было всегда. Воруют и сейчас и меняют на спирт и водку у китайцев, которые продолжают заложенные их соотечественниками в начале века традиции. Китайские скупщики бродили от прииска к прииску, предлагая за золото деньги и продукты. Проще всего было приобрести золото за спирт, который пользовался в тайге большим спросом. Прибыль за сезон у спиртоносов достигала огромной суммы. Следствием привлечения на амурские прииски китайцев стало осложнение криминальной обстановки.
Грабеж золота, убийства стали обычным явлением, особенно по осени, когда китайские рабочие с деньгами и золотом возвращались на родину.
В начале ХХ века китайцы организовывали в Приамурье хорошо вооруженные шайки, действовавшие нагло и вызывающе, грабящие золото и совершавшие зверские убийства.
Таких китайских бандитов-уголовников называли особым именем — «хунхузы». Сначала они охотились за своими соплеменниками, спиртоносами и контрабандистами.
В годы гражданской войны хунхузы стали совершать длительные рейды и нападать на прииски, убивая всех, кто оказывался на пути.
Хунхузы занимались также воровством детей: они похищали девочек, которых потом продавали за Амуром богатым китайцам.
На приамурских приисках были «оседлые хунхузы», содержащие игорные дома с шулерами, притоны, курильни опиума.
Грабежами в тайге промышляли не только китайцы, но и русские «охотники на фазанов», которые подкарауливали китайских спиртоносов и контрабандистов, возвращавшихся с золотом.
— Ничего не изменилось и сейчас, — закончил Алексей свой рассказ. — Конечно, золото воруют не в таких количествах, но все же воруют…
— А охрана?
— Как всегда, — рассмеляся Алексей, — свято охраняет свои интересы! Не вся, конечно, но при желании всегда можно найти нужного человека. Были бы деньги…
— И такой человек у тебя есть? — спросил Преклонский, у которого уже созрел вполне определенный план, который при помощи с воли ему будет вполне по силам реализвать.
А в том, что ему будет такая помощь оказана, он не сомневался.
Там, в Харбине, сделают все возможное, чтобы вырвать его из этой клоаки. И денег не пожалеют…
— Есть, — кивнул Алексей. — Ладно, — разлил Алексей водку по жестяным кружкам, — давай отметим встречу!
Они выпили.
— Не знаю, почему, — сказал Преклонский, — но когда я увидел тебя, я вдруг вспомнил 5 мая 1914 года. Не забыл?
— Нет! — улыбнулся Алексей. — Ведь в тот день мы в конном строю конвоировали прибывшего в Новочеркасск Великого Князя Николая Николаевича, который на устроенном в его честь балу в Дворянском собрании поблагодарил нас за выправку, строй и умение танцевать…
— Да, — вздохнул Преклонский, — как давно это было! Строй, великий князь и бал, словно в другой жизни!
— А это и было в другой жизни, Женя, — пожал плечами Алексей, — в той, в настоящей! Ты вот напомнил мне о пятом мае, а разве можно забыть пятое декабря?
Преклонский покачал головой.
Да и как, в самом деле, можно было забыть тот самый день, когда юнкера сопровождали самого императора при его въезде в Новочеркасск на автомобиле от вокзала до Войскового Вознесенского кафедрального собора.
Затем они прошли по площади церемониальным маршем перед Государем и удостоились его похвалы.
— Боже ты мой! — задумчиво проговорил Алексей. — Неужели все это было и никогда не повториться?
— Почему не повториться? — улыбнулся Евгений. — Вполне еще может повториться, если только мы не будем сидеть, сложа руки!
— Ты думаешь, что сидеть лучше не со сложенными руками? — грустно пошутил Алексей. — Сидеть-то все равно придется!
Преклонский внимательно взглянул на него, и Алексею на какое-то мгновение показалось, что он хотел сказать ему нечто сокровенное.
Но не сказал и переменил тему.
— Ты за что здесь? — спросил он.
— Я теперь, Женя, — усмехнулся Алексей, — уголовник по кличке Граф и отбываю здесь свой срок за кражу. А ты?
— За разбой! — ответил Преклонский, решив пока не открываться старому товарищу. — И тоже в авторитете! Так что, Граф, будем знакомы, — протянул он Алексею руку, — Корнет!
— Тогда ты во время приехал, — сказал, пожимая протянутую ему руку, Алексей.
— Что ты имеешь в виду? — спросил Преклонский.
— Через два дня состоится сходка, от которой зависит очень многое в нашей дальнейшей жизни…
— По причине? — снова спросил Преклонский.
— Теперь у нас, Женя, — ответил Алексей, — одна причина, война!
И уже в следующее мгновение Преклонский узнал для себя много интересного.
С самого начала военных действий в местах лишения свободы стали распространяться пораженческие настроения.
Циркулировали не имевшие под собой никакого основания слухи о том, что неоднократно судимые будут вывезены на Север и ликвидированы.
Разговоры о ликвидациях заключённых имели под собой основание, поскольку уже к осени сорок первого года такие ликвидации не только имели место, но и были достаточно массовыми.
И ничего удивительного в этом не было, посольку из районов Центральной России и других регионов, которые могли быть оккупированы фашистами, подлежали эвакуации более 750 тысяч арестантов.
Иными словами, 750 тысяч потенциальных врагов советской власти. Особенно, если учесть, что больше половины заключенных имело политическую 58-ю статью.
Ходили весьма правоподобные слухи о том, что под влиянием возникшей паники заключённых теперь даже не эвакуировали, а расстреливали без суда и следствия.
Особое внимание уделялось уничтожению арестантов, которые, с точки зрения сталинского руководства, ни в коем случае не должны были попасть в руки гитлеровцев.
Так, приказ № 2756 от 18 октября 1941 года предписывал специальной группе сотрудников НКВД выехать в Куйбышев для расстрела 21 «врага народа», а попутно расстрелять ещё четверых в Саратове.
Соответствующие списки утверждал лично Сталин, составляя их вместе со своими соратниками Маленковым, Молотовым, Ворошиловым и Хрущёвым.
Разумеется, под многими расстрельными списками стоит подпись Лаврентия Берии — в то время наркома внутренних дел и генерального комиссара госбезопасности.
Но в то же самое время власти с целью избавиться от лишней «обузы» начали проводить политику умеренного освобождения зэков и отправки их на фронт.
12 июля 1941 года Президиум Верховного Совета издал Указ «Об освобождении от наказания осуждённых по некоторым категориям преступлений».
Однако он не затрагивал лагерников, отбывающих наказание по 58-й «политической» статье, и профессиональных «уркаганов».
Свободу получают те, кто осуждён за малозначительные преступления, учащиеся ремесленных, железнодорожных училищ и школ ФЗОосужденных за нарушение дисциплины и самовольный уход из училища.
По этим указам было освобождено более 420 тысяч заключённых, годных к военной службе.
Совершенно очевидно, что к такому шагу руководство страны подтолкнула обстановка на фронтах и огромные потери Красной Армии.
Более того, бывших зэков отправляли в обычные части действующей армии, так как в 1941 году еще не существовало штрафбатов.
Однако осуждённые по «политической» 58 статье лишались права «кровью искупить перед Родиной свою вину».
Все они были «контрики», или — как их называли и «вертухаи», и «блатные» — «фашисты».
Таким образом, наиболее сознательная часть заключённых, которая действительно рвалась на фронт и желала с оружием в руках защищать Отечество, была вынуждена оставаться «за колючкой».
Что касается «блатного братства», или «законников», то эти арестанты менее всего стремились на фронт.
Для «вора в законе» служба в армии считалась несмываемым позором, он ни при каких условиях не имел права по «воровскому закону» брать оружие из рук власти. Соображения патриотизма в расчёт не брались.
Однако «отсидеться» и выжить в ГУЛАГе первых военных лет было едва ли проще, чем на передовой.
Рабочий день был установлен в десять, а у некоторых энтузиастов и в двенадцать часов. Были отменены все выходные дни.
И конечно, с началом войны была наведена жесточайшая экономия в питании зэка.
К осени людей начала косить пеллагра.
В течение двух-трёх месяцев зоны лагеря оказались набитыми живыми скелетами.
Равнодушные, утратившие волю и желание жить, эти обтянутые сухой серой кожей скелеты сидели на нарах и спокойно ждали смерти.
Значительно сократились нормы питания, в то же время нормы выработки постоянно возрастали.
И уже тогда широкое распространение в лагерях приобретают так называемые «мастырки» — членовредительство.
Заключённые, и не только воры, но и все, кто пытался выжить в лагерях, проявляли удивительную изобретательность.
Они вводили под кожу керосин, а затем прикладывали к ранам мыло с солью и лепестками ядовитых цветов.
Они употребляли в огромных количествах соль и соду, что приводило к искусственному опуханию.
Некоторые доходили до того, что ели мыло, чем вызывали страшное расстройство желудка и отравление.
Понятно, что власти и администрация сурово расправлялись с «мастырщиками».
Они привлекались к уголовной ответственности за членовредительство по «политической» статье и становились «контрреволюционерами» со всеми вытекающими остюда последствиями…
Тем не менее, с началом войны среди воров все чаще стали появляться желающие идти на фронт. И отнюдь не за «легкой» по сравнению с лагерями жизнью.
Эти люди, среди которых было много осужденных офицеров, на самом деле хотели сражаться с варгом. И отнюдь не из-за какого-то там надуманного властями искупления своей вины кровью.
По той простой причине, что чаще всего никакой вины за этими людьми не было, и уж кто-кто, а они сами прекрасно знали это.
Но в то же самое время наиболее стойкие воры стремились любыми путями придерживаться «воровского закона», который обеспечивал им главенство среди прочих уголовников и возможность «держать» всё арестантское население ГУЛАГа, уклоняться от работы, тем более от самых тяжёлых, губительных «общих» работ.
Конфликт начал назревать с самого начала войны, когда заключенные стали обсуждать все происходящее на воле.
Но не избежен он стал только после того, как часть заключенных написала письмо адиминстрации лагеря с просьбой пересмотреть их дела и отправить на фронт.
Та приняла к сведению и обещала поставить этот вопрос перед властями. Но сразу предупредила, что о сидевших по «фашистской» статье зеках не может быть и речи.
Поначалу правильные воры пытались отговорить раскольников, но ничего из этого не вышло.
И тогда Клест решил собрать лагерную сходку и выработать на ней общую политику по отношению к предателям воровской идеи, если они продолжат стоять на своем.
Пригласили на сходку и тех, кто выступил против воровского закона, который запрещал ворам работать где-либо и малейшим образом сотрудничать с властями, включая и службу в армии.
Сходку, на которой присутствовали все авторитеты и законники лагеря, открыл сам Клест.
— Сегодня, — сразу же перешел он к делу, — мы должны окончательно решить вопрос об отправке на фронт, чего добиваются некоторые воры. Наша позиция известна: никакого сотрудничества с властью, на этом мы стояли, стоим и будем стоять! Что скажешь, Кот? — обратился он к бывшему майору, который на сходке представлял тех, кто желал идти на фронт.
— А что тут говорить? — пожал тот плечами. — Мы хотим идти на фронт и пойдем на него! По той простой причине, что сейчас немцы напали не на власть, а на нашу землю! Моя семья погибла при бомбежке Минска, а я, здоровый мужик, должен сидеть в лагере и слушать какую-то чепуху про какие-то надуманные законы? Нет, Клест! Не сидеть я должен, а воевать! Именно поэтому я говорю вам от имени тех, кто послал меня на сходку: мы хотим воевать! Дадут нам такую возможность, прекрасно! Не дадут? Тогда делать нечего, но совесть наша будет чиста, потому что в трудные времена мы не отсиживались и не выживали за счет других, а сделали все от нас зависящее, чтобы быть на войне…
— Насколько я понимаю, — спокойно спросил Клест, не ожидавший другого ответа, — это ваше окончательное решение, Кот?
— Да, — кивнул тот. — Только я больше не Кот, а майор Беркетов…
— Хорошо, — согласился Клест, — пусть будет так! Но, прежде чем мы разойдемся, прошу тебя запомнить и передать своим, что отныне все вы становитесь для нас суками…
Да, все именно так и было.
Именно этот конфликт между желавшими и нежалавшими воевать ворами и стал причиной «сучьей войны».
Это потом историки напишут, что основные действия развернулись только после войны, когда основанная масса «польских» воров, как стали называть раскольников, снова вернулась в лагеря.
Тем не менее, первые конфликты на этой почве стали вспыхивать уже в самом начале войны.
Воры, не желавшие воевать, считали, что воры, бывшие на фронте, пойдя на сотрудничество с властью.
Столь неблагополучное название эта резня получила потому, что отступники от «воровского закона» на уголовном жаргоне назывались «ссученными», «суками».
Да и сам выбор слова «сука» для нарушивших «закон» воров не случаен.
В босяцком жаргоне оно сохранилось ещё со времён царской каторги.
Есть два только бранных слова.
В арестантском словаре было только два ьранных слова, бывших причиной драк и даже убийств в тюрьмах.
Одно из них — сука — означало шпиона, другое — блядь — мужчину, который берёт на себя роль женщины.
Наиболее грязным и унизительным в арестантской среде того времени считалось любое обращение в женском роде.
«Честный арестант» обязан был смыть такое оскорбление кровью.
Помимо шпионов, «суками» называли также сотрудников мест лишения свободы — надзирателей, начальство и конвойных.
Поэтому назвать «сукой» арестанта значило поставить его в один ряд с ненавистным начальством.
Надо сказать, что и сама администрация по отношению к себе считала подобное определение самым унизительным.
Охранник мог прость «сукиного сына» и «мерзавца», но не «суку», за которую мог застрелить.
После окончания войны сражения между «ворами» и «суками» пошли полным ходом.
«Суки» и «воры», попадая на одну «командировку», сходу хватались за «пики» и дрыны и бросались друг на друга.
Кровь лилась рекой.
Под горячую руку попадали все, без разбора, в том числе арестанты, не имевшие отношения ни к «ворам», ни к «сукам».
Человеческая жизнь вообще перестала что-либо стоить.
С прибытием новых этапов «блатных» война, разумеется, вспыхнула с особой жестокостью.
Лагерное начальство только хваталось за голову. О политике невмешательства не могло быть и речи.
Положение осложняло то, что блатные были призваны в лагерях для физической расправы с «троцкистами».
Блатные убивали и избивали беспомощных стариков, голодных доходяг.
Смертной казнью каралась даже «контрреволюционная агитация», но преступления блатных были под защитой начальства.
Да, поначалу оно, преследуя свои цели, натравливало одних на других.
Но когда война пошла в полном смысле этого слова на истребление, перепуганные начальники попытались изолировать «сук» и «воров» друг от друга.
Сначала в пределах одного лагеря стали создаваться отдельные «воровские» и «сучьи» зоны. Но все было бесполезно, и всякий раз война вспыхивал с новой силой.
Так что в этом смысле любившему и хорошо знавшему историю Алексею, можно сказать, повезло, поскольку он имел возможность наблюдать первые проявления сучьей войны, о которой позже будут написаны сотни книг и поставлено десятки фильмов.
— И это, закончил Клест, — не мое личное решение, это естественный выход из создавшегося положения для всех тех, кто пошел против закона. Ну, а что такое быть «сукой» тебе, майор, объяснять не надо!
— Не надо! — покачал головой Беркетов, хорошо зная, что своим решением они обрекают себя на положение изгоев в любом воровском сообществе, поскольку там всегда будет править бал преклонявшееся перед законом большинство.
— И тем не менее?
— И, тем не менее, мы остаемся при своем решении!
— Хорошо, можешь идти, и помни, я тебя предупредил…
Беркетов еще раз кивнул и с несколькими своими сторонниками покинул барак.
— Надеюсь, — сказал Клест, когда за Беркетовым закрылась дверь, — теперь все понятно?
Ответом ему послужили громкие и злобные выкрики:
— На перо «ссученных»! Валить их!
— Вот именно! — громко произнес Клест. — Отныне прессовать всех этих предателей везде, где только можно!
Когда правильные воры разошлись, продолжая громко обсуждать планы мести «сукам», Алексей сказал:
— Ну, сейчас начнется!
— Так это же хорошо, Леша!
— А чего хорошего? — удивился Анненков. — Ходи теперь и оглядывайся! На той стороне тоже не дети!
— Ничего, — все так же весело продолжал Преклонский, — пооглядываемся! Зато теперь у нас появился реальный шанс?
— На что? — спросил Алексей.
— На побег, Леша, на что же еще! — улыбнулся Преклонский. — Или ты хочешь здесь задержаться?
— Нет, конечно, но как ты себе это представляешь?
— Да очень просто! — ответил Преклонский. — Спровоцируем схватку воров и под шумок уйдем. Ну а помогут нам китайцы…
Алексею не надо было объяснять дальше, поскольку план и на самом деле был хорош.
— Все это хорошо, — после небольшой паузы сказал Алексей, — только куда мы пойдем? Идет война и долго мы не пробегаем! Не в тайге же нам прятаться?
— Нет, Леша, — ответил Прелонский, — в тайге мы прятаться не будем, а уйдет на ту сторону, в Харбин…
— А там мы кому нужны? — удивленно взглянул на приятеля Алексей.
— А это, Леша, — понизил голос Преклонский, — уже не твоя забота! И смею тебя уверить, что в Харбине нас встретят по самому высшему разряду. Впрочем, — улыбнулся он, — если ты намерен честно отбыть свой срок и вернуться к товарищам с чистой совестью, то не смею настаивать…
И по тому выраждению, с каким Евгений произнес эту фразу, Алексей понял, что Преклонский не блефует, но пока не договаривает, по всей видимости, еще полностью не доверяя ему.
— Все в цвет, Корнет! — подражая блатным, нараспев произес он.
— А ты как думал? — в тон ему ответил Преклонский. — Мы пургу не гоним! Подмажем вертухая и оторвемся! Все будет ништяк, Граф!
Приятели от души рассмеялись и, допив водку, разошлись по отрядам.
Хотя это было далеко не так смешно.
Да и что веселого было в том, что два русских офицера, вместо того, чтобы командовать полками где-нибудь под Ельней, мечтали в Гулаге о том, как подкупят охранника и убегут.
Но, увы, так нелепо распорядилась русская история…
Как и обещал Клест, «прессовать всех этих предателей» начали уже на следующий день.
В бараках, на промзоне, в столовой, в курилке то и дело возникали мелкие стычки.
Впрочем, кончались они в худшем случае ударом ножа или заточки.
И надо отдать «сукам» должное: они не прятались и на удар отвечали ударом.
И первой жертвой войн стал вор по кличке «Круг».
На свою беду он поспорил в тайге с представителем противоположного лагеря и даже ударил его.
В следующее мгновение его окружили приятеля обиженного и принялись бить его остро заточенными гвоздями.
Гвозди не доставали до жизненно важных органов, и тем не менее уже через десять минут тело «Круга» предстовляло одну сплошную рану.
Его нашли случайно и принесли в санитарный пункт, или, по-блатному, в «Крест».
Его раздели и положили на большой стол.
Раненый продолжал истекать кровью, которая залила стол и стекала на пол, образовывая целые лужи.
Над ним колодвали два человека в белых халатах: фельдшер приемного покоя, держащий лоток с перевязочным материалом, и врач.
Рядом со столом стоял лейтенант из спецчасти с бумагой в руке.
Несмотря на все возражения врачей, он пытался допросить умирающего.
А то, что Круг умирал, уже не вызывало сомнений, ни медиков, ни у самого лейтенанта.
— А что вы хотите? — взглянул на лейтенанта врач. — Он весь исколот рваными ранами! Да и кто знает, — указал врач на исполосованный живот вора, — что там у него внтури!
Перед смертью «Круг» открыл глаза.
Лейтеннат наклонился к нему.
— Скажи только одно, произнес он. — Кто тебя?
Раненый понял вопрос.
Веки его дрогнули, раздвинулись искусанные, запекшиеся губы, и он протяжно выдохнул:
— Су-у-ки…
И потерял сознание.
На этот раз навсегда.
На следующий день по приказу Клеста в тайге поймали близкого к Беркетову «Моха», бывшего лейтенанта Красной армии Сергея Ивановича Гришаева.
Поначалу вершивший суд Разгуляй в весьма вежливой форме предложил ему присоедениться к ворам.
И он знал, что делал.
Ворам очень важно было переманить на свою сторону как можно больше «сук» и тем самым ослабить своих противников.
Однако Гришаев, даже хорошо зная, что его ожидает в случае отказа, послал Разглуяя куда подальше.
И вот тогда его повесили на ветку огромной ели вниз головой.
— Если надумаешь, — сказал Разуляй, — скажешь!
Больше часа провисел на суке Гришаев, но так и не попросил о пощаде.
Блатные ушли, а их наксчастную жертву нашли только через день.
Разъяренный Беркетов устроил самую настоящую резню в бане, неожиданно напав на четверых парившихся воров и искалечив их.
Такие стычки случались каждый день, но всем было понятно, что генеральное сражение впереди, и тот, кто его выиграет, будет держать на зоне, выражасяь воровским языком, «мазу».
Ночь «длинных ножей», как бы назвали ее гитлеровцы, произошла прямо под праздник с шестого на седьмое ноября 1948 года, когда охрана была не так внимательна, а офицерский состав отмечал праздник.
Удары ножей обрушились на сук из комендатуры там, где они были в то время.
Помощника Беркетова по кличке «Китаец» подняли на пики и остервенело добивали до тех пор, пока каждый из нападавших не ударил его ножом, а он сам превратился в бесформенный кусок мяса.
Часть «сук» из комендатуры, которых не застали врасплох, отбиваясь от нападавших, смогли добраться до запретных зон у стен лагеря и залечь там под прикрытием пулеметов охранников.
Беркетова, согласно неписаному закону, пришел убивать сам Клест.
И постучав в дверь комнатушки, где тот спал, он предложил ему открыть дверь и рассчитаться.
Тот немного выждал, а потом внезапно выскочил в одном белье, держа в одной руке нож, а в другой табуретку.
Его напор был стремителен, и нападавшие, хорошо зная силу и храбрость бывшего майора, растерялись.
Ловко орудуя ножом и защищаясь табуреткой, получив лишь небольшое ранение, ему удалось добраться до проходной и скрыться среди солдат охраны лагеря.
Когда битва между ворами подходила к концу, через ворота центральной вахты на зону въехали три автомашины с вооруженными винтовками солдатами.
Выскочив из кузова, солдаты от самых ворот открыли шквальный огонь, хотя на линейке и по сторонам не было ни одного заключенного.
Слыша, как вокруг свистят пули, многие попадали на землю.
Многие заключенные были убиты и тяжело ранены в бараках из винтовок и пистолетов.
В эту ночь всего зарезано было человек семьдесят. Точное число погибших знало только лагерное начальство.
Как только началось побоище, Алексей с Преклонским поспешили к угловому бараку.
Они дождались громкого лая из сарая, где жили караульные собаки, своеобразного сигнала о том, что начался круговой обход.
Охранники с собаками прошли мимо и скрылись.
Впереди у них был целый час, за который надо все успеть.
Они начали копать с таким энтузиазмом, что уже через десять минут под забором зияла внушительная дыра.
Быстро преодолев подкоп, они поспешили к деревянной четырехметровой стене, за которой начиналась тайга.
Там их уже ждали перекинутые Ли Фаном веревки, с помощью которых они быстро взобрались на стену и благополучно спустились с нее.
— Ну, вот и все! Молодцы! — улыбнулся китаец.
Не теряя ни секнуды, беглецы бросились, не разбирая дороги, в лес.
Они бежали за китайцем до тех пор, пока их дыхание не превратилось в рвущийся из груди кашель, и они в полубеспамятстве не попадали все вместе под огромным кедром.
О костре, естественно, не могло быть и речи.
Беглецы плотно закусили припрятанными китайцем заранее жаренными куропатками и сделали по несколько глотков водки.
Впервые за несколько месяцев чувствовали абсолютную сытость.
Немного отдохнув, беглецы снова тронулись в путь.
До китайской границы было около сорока километров, и преодолеть их надо было как можно быстрей.
И надо отдать им должное, уже к десяти часам утра они вышли к берегу Амура, где в удобной гавани их ждала моторная лодка.
Теперь беглецам предстояло самое сложное: переправиться на ту сторону.
Конечно, они могли дождаться ночи и переплыть Амур, который достигал в этом месте ширины трех кмлометров под покровом темноты.
Это тоже было рискованно, но темнота давала известные преимущества, и в случае стрельбы с советской стороны попасть беглецов было довольно сложно.
Вся проблема было только в том, что за это время их могли догнать.
— Что будем делать? — спросил Алексей.
— Пойдем сейчас! — решительно ответил Преклонский. — Пограничных вышек здесь нет, а пока наряды, если они есть, опомняться, мы будем уже далеко! Так? — взглянул он на китайца.
Тот кивнул.
— Тогда с Богом! — перекрестился Преклонский и направился к стоявшей в кустах лодке.
Они стащили тяжелую лодку в воду, и китаец завел мотор.
Лодка дрогнула и, быстро набирая скорость, устремилась к другому берегу.
Как и предполагал Преклонский, расчет на неожиданность оправдался, пограничники опомнились слишком поздно и открыли стрельбу уже после того, как лодка достигла середины реки.
После чего они стрелять не решились, поскольку беглецы уже находились на территории Китая.
— Ну, вот и все! — вздохнул Преклонский полной грудью, выходя на китайский берег.
Алексей последовал его примеру и выпрыгнул из лодки на белый песок.
Пахло рыбой и водрослями.
И еще свободой.
И ее сладкий запах перебивал все остальные…
Харбин встретил беглецов проливным дождем.
Преклонский остановил такси и, когда они сели в машину, сказал шоферу:
— «Метрополь» на Центральном проспекте!
Заметив вопросительный взгляд Алексея, пояснил:
— Русский ресторан…
— Ничего себе, развернулись соотечественники! — улыбнулся тот.
А соотечественники, действительно, развернулись.
Именно беженцам — чинам белых армий Дальневосточья — харбинцы обязаны появлением на своих улицах первых такси, лихо управляемых элегантными офицерами в выцветших френчах без погон и залихватских фуражках со следами былых кокард.
Они были всегда готовы доставить пассажиров в любом направлении, в том числе и на увеселительные прогулки за город.
У стоянок такси стихийно стали возникать разнообразные «погребки», где перед дальней поездкой любой желающий мог вкусно поесть, сопровождая обед недорогой харбинской водкой.
В городе бойко заработали новые кабаре, рестораны, ломбарды, в которых с легкой руки беженцев накапливались у ростовщиков коллекции драгоценностей, золота, наград, мехов и фамильного серебра.
Деятельность большинства открытых новыми эмигрантами предприятий была сосредоточена на обслуживании досуга состоятельных иностранных и консульских служащих, представителей разведок, в том числе и иностранного отдела ОГПУ.
Ни для кого уже давно не было секретом и то, что ОГПУ, как и все другиеспецслужбы, вело сбор оперативной информации путем вовлечения в круг информаторов ресторанных див, официанток и просто скучающих любительниц авантюрной жизни, обещая им самые разнообразные поощрения.
При этом они обещали все, что угодно, от предоставления советского гражданства до выплаты поражающих воображение сумм.
Известно было и то, что чаще всего все эти щедрые обещания почти никогда выполнялись.
Машина тронулась.
Алексей с интересом смотрел на пролетавшие за окном пейзажи.
Центральный проспект был проложен в 1900 году и первое время назывался Китайским проспектом.
В 1924 году улицу замостили, она приобрела чистый и респектабельный вид. В то время здесь было множество иностранных магазинов, аптек, ресторанов, гостиниц, баров и танцевальных залов.
В 1925 Китайский проспект был переименован в Центральный проспект и являл собой самый оживленный в Харбине торговый район.
— Это, — сказал Евгений, кивая в окно, — Собор Святой Софии…
— Давай зайдем, Женя! — попросил Алексей.
Преклонский кивнул и, прниказав водителю подождать, направился к входу в собор.
— Как можешь видеть, — сказал он, — его главный купол имеет форму лука. Не знаю, так ли это на самом деле, но специалисты говорят, что по красоте он не уступает московскому собору Василия Блаженного…
Алексей кивнул.
Он был всегда далек от того, чтобы сравнивать два великих произведения русского зодчества, поскольку кажджое из них было величественно по-своему.
Для него было достаточно то, что они были.
Когда они вошли в храм, служба была в полном разгаре.
Как выяснилось, именно в этот день православная церковь отмечала Рождество Пресвятой Богородицы.
— Хорошее предзнаменование, — шепнул Алексею Преклонский.
Тот кивнул.
Он хорошо помнил историю возниковновения этого праздника.
Жители Назарета, христиане Иоаким и Анна, долгие годы были бездетными.
Это считалось карой Божией. Дабы замолить грехи и очиститься, Иоаким ушел в пустыню и провел там 40-дневний пост.
В то время обоим супругам явился посланник с вестью о скором зачатии и рождении девочки.
Иоаким с радостью вернулся домой, и через 9 месяцев у них с Анной родилась дочь Мария.
Праздник в честь этого события был установлен в V веке.
Алексей слушал священника и с интересом осмтривал внутренее убранство собора.
Он никогда не был в Стамбуле и не мог судить о том, насколько была хорош возведенный там Юстинианом собор Святой Софии.
Но то, что он увидел здесь, в Харбине, приятно поразило его.
Особенно ему понравилась стенная роспись, сделанная, как он узнал позже, русским художником Анастасьевым.
В соборе три святых места: скульптура Христа, икона «Христос воскрес» и иконы Святой Софии и Святого Николая.
Алексей с удовольствием отстоял почти всю службу.
Конечно, он не был верующим в полном смысле этого слова, но церковные службы любил.
Иван Владимирович Павлов встретил беглецов в истинно русском стиле и троекратно расцеловал каждого.
Потом достал бутылку водки и, разлив ее по рюмкам, сказал:
— Я рад вашему возвращению, ребята! За вас!
Они выпили, и Евгений живописал дяде их приключения при переходе границы.
— За все то, что хорошо кончается! — снова налил он водку.
Они выпили и закусили.
— А ведь я знал твоего отца, Алексей! — закурив, сказал Павлов. — Отчаянно храбрости, скажу я тебе, был человек!
В следующее мгновение Алексей узнал, как отличился его отец возле поселка Савин Посад.
Именно там всего с тремя сотнями казаков он изрубил две роты немецкой пехоты, взяв в качестве трофеев 8 пулеметов.
Затем последовала деревня Харитоновка, в которой остановился на ночлег австрийский эскадрон и германская батарея.
Ранним утром, как только неприятель тронулся в путь и втянулся в чащу, Петр Анненков устроил на них лихой налет.
Австрияки были рассеяны по лесу с большими для них потерями, все шесть немецких пушек утоплены в болоте…
— И я не сомневаюсь, если бы Петр Алексеевич был бы жив, — закончил свой рассказ Иванов, — он был бы сейчас с нами!
— Спасибо вам, Иван Владимирович, за память, — проникновенно сказал Алексей.
— Все, ребята, — улбынулся Павлов, — сегодня и завтра отдохните, а там за работу! А в воскресенье, — улыбнулся он, — жду вас у себя на вилле! — крепко пожал он руку Алексею.
— Евгений, можно тебя! — сказал Преклонский-старший, когда Алексей направился к машине.
Краем глаза видел, как дядя что-то сказал Евгению, и тот согласно кивнул.
Затем он уселся в машину и отвез Алексея на отведенную ему кваритру.
— Приводи себя в порядок, — сказал Преклонский, — а часов в семь я за тобой заеду, отметим возвращение!
Вечером Преклонский повел Алексея в знаменитый харбинский ресторан «Золотой яр».
И если бы Алексею сказали, что это заведение является филиалом знаменитого московского «Яра», он не очень бы удивился.
Во всяком случае, внешне все выглядело один к одному.
Играл в ресторане и свой цыганский ансамбль, рвавший души эмигрантам «Черными очами» и романсами Петра Лещенко.
Один бывший шатбс-капитан расчувствовался до того, что застрелился прямо за столом.
— Ну, что, Леша, — сказал Преклонский, разливая в рюмки водку, — давай за наше счастливое избавление!
Они выпили и закусили превосходно приготовленной квашеной капустой и грибами.
— А теперь, — сразу же Евгений налил по второй, — давай за дядю! Именно ему мы обязаны нашим спасением, поскольку того самого Ли Фана, который делал подкоп и провел нас на эту сторону, послал он!
— С удовольствием! — поднял свою рюмку Алексей.
Они выпили, и Алексей не без интереса узнал, что Ли Фан давно уже работал на Преклонского-старшего.
Нет, он не изыскивал возможности получать через охранников золото с приисков.
Он грабил тех китайцев-спиртоносов, кто это делал. А если учесть, что в бассейне Амура золото мыли не только зеки, но и многочисленные государственные золотодобывающие артели, то без навара он никогда не оставался.
А началось все с того, что Преклонский заступился за его семью перед японцами, которую те собирались расстрелять за хранение опиума.
В знак благодарности Ли Фан выдал ту самую группу скупщиков золота, в которую входил сам.
Дальше все уже шло по накатанной колее.
Ли Фан набрал новых людей, среди которых были и русские эмигранты, и периодически ходил «за речку», как он сам называл свои походы на советскую территорию, и выполнял различные поручения Преклонского.
И если называть вещи своими именами, то это был не только скупщик и провокатор, но и весьма успешный диверсант.
Когда Евгения этапировали, он, каким-то чудом сумев сохранить массивный золотой перстень, отдал его одному из охранников, за возможность оповестить дядю о своем местонахождении.
Все остальное было делом техники…
Если даже Алексей и не поверил полностью Преклонскому, он должен был признать, что доля правды в его рассказе была.
Как была во всех лагерях и зонах неофициальная иерархия.
В верхней части этой иерархии находились начальники, надзиратели и конвоиры.
В отличие от эсэсовцев, охранявших нацистские концлагеря, они не считались представителями высшей расы, поскольку этническое происхождение у них с заключенными часто было общее.
Не были полностью разделена охрана от заключенных и социально.
Некоторые начальники и конвоиры налаживали с заключенными торговые отношения и нередко выпивали с зэками.
В женских лагерях все они сожительствовали с лагерницами.
Объяснялось такое положение куда как просто: больше половины административных работников и работников охраны составляли бывшие заключенные или заключенные.
В то время обычной практикой было переводить хорошо ведущих себя осужденных в охрану, а некоторые поднимались и выше.
И чего в этом отношении стоила карьера только одного Нафталия Френкеля, которого не без основания называли «лесным королём Чёрного моря».
В 1918 году он сошелся с одесским налётчиком Япончиком и стал активным членом его преступного сообщества.
В составе полка, сформированного в 1919 году Япончиком из одесских бандитов, Френкель участвовал в нескольких боях Гражданской войны.
После расформирования полка он вернулся в Одессу, где организовал банду, занимающуюся мошенничеством, вымогательством, похищениями, шантажом.
Вскоре его банда превратилась в крупный подпольный трест, специализирующийся на контрабанде.
В 1923 году он попал под следствие и был приговорён к смертной казни, которую заменили на 10 лет лишения свободы.
Примечательно то, что из всей банды помилован был только один ее главарь.
Френкель отбывал заключение в Соловецком лагере особого назначения.
По ходатайству начальника Управления Соловецких лагерей Ф. И. Эйхманса срок заключения был сокращён вдвое, и в 1927 году Френкель был досрочно освобождён.
Перед ним открылась широкая дорога и привела она, естественно, в ОГПУ.
Карьера сменившего окраску бандита росла как на дрожжах, и в 1941 году генерал Френкель стал начальником Главного управления лагерей железнодорожного строительства НКВД СССР и одновременно заместителем начальника ГУЛАГа.
«От заключённого нам надо взять всё в первые три месяца — а потом он нам не нужен!»
Таков был метод работы бавшего бандита, и не случайно несколько лет спустя Солженицин напишет о нем в «Архипелаге ГУЛАГ»:
«Так впору было бы им выложить на откосах канала шесть фамилий — главных подручных у Сталина и Ягоды, главных надсмотрщиков Беломора, шестерых наёмных убийц, записав за каждым тысяч по тридцать жизней: Фирин — Берман — Френкель — Коган — Раппопорт — Жук».
Показательно и то, что ни один из этих убийц не носил русской фамилии.
Но если зэку сравнительно легко было стать охранником, то верно было и обратное.
И именно работники ГУЛАГа составили немалую часть тех тысяч сотрудников НКВД, что были арестованы в ходе чистки 1937–1938 годов.
Работников лагерной охраны и администрации регулярно наказывали за дезертирство, пьянство, воровство, потерю оружия и за дурное обращение с зэками.
А один работник объяснил свой арест тем, что он «трепанулся самому своему большому корешу про одно бабское дело у начальника».
Но даже этого было по тем временам достаточно для того, чтобы, пословам все того же охранника, «сунуть ему пятак и в общий этап».
И ничего удивительного в таком положении вещей не было.
Лагерные начальники с самого начала имели сравнительно низкий статус, а лагерная администрация в большинстве случаев состояла из проштрафившихся чекистов, приговоренных «за воровство, вымогательство, истязания и прочие проступки».
В 30-е и 40-е годы в ГУЛАГ переводили тех, чьи биографические данные не отвечали требованиям.
ГУЛАГ также становился последним прибежищем для людей неспособных, некомпетентных и пьющих.
По словам видного гулаговского чиновника, «в охрану набирались люди не то, что второго сорта, а последнего, четвертого сорта».
Именно поэтому среди военизированной охраны и «участились случаи нарушений революционной законности, самоубийств, дезертирств, утери и хищения оружия, пьянства и других аморальных проявлений».
И охранники, и начальники чаще всего были «люди очень недалекие».
Даже самые «благонадежные» из тюремщиков — члены партии и кандидаты — в подавляющем большинстве происходили из крестьян и имели минимальное образование в три класса.
Еще хуже образованна была военизированная охрана. Ее составляли те, кто охранял лагерь по периметру, конвоировал зэков на работу, сопровождал их на восток в эшелонах, зачастую имея весьма смутное представление о том, зачем они это делают.
Но нужда в кадрах была такова, что ГУЛАГ не брезговал ни «пьяницами», ни «людьми четвертого сорта» из других подразделений НКВД…
Да и что было Алексею рассказывать о каких-то купленных охранниках, когда у него перед глазами стоял пример ограбленного им Дугина?
Так что все сходилось…
— А теперь, — улыбнулся Евгений, когда приятели выпили по третьей, — сюрприз!
Он поднялся из-за стола и вышел из зала.
В этот момент певец с явно офицерской выправкой запел:
Оставшийся в одиночестве Алексей с интересом принялся рассматривать публику.
И надо отдать большинству находившихся в ресторанном зале людей, при первых же словах песни они перестали жевать и разговаривать.
И понять их было можно.
Революция и Гражданская война, словно осенний ветер листья, разметала по всему свету белую гвардию.
И там, «под небом чужим», в парижских и харбинских кабаках, обливались они под гитарный звон горячими слезами по родным русским березам и широкому снежному полю, по которому мчались когда-то на удалых русских тройках, не ведая о том, что существуют на свете РСДРП и Интернационал…
Алексею было жалко этих людей, так и не сумевших понять, что их вишневый сад давно уже отцвел и заложен.
Конечно, ему многое не нравилось в современной России, но хорошо знавший историю Алексей понимал, а вернее надеялся и на то, что все это только болезни роста и что Россия никогда не погибнет и рано или поздно выйдет на уготованную ей Судьбой дорогу.
Да, жившим при Иване Грозном людям вряд ли можно было позавидовать, но… все прошло.
И Алексей не сомневался, что пройдет, как было написано на перстне Соломона, и это…
Верил он и в то, что та самая дорога, которая предназначена России, будет широкой и столбовой.
По той простой причине, что «в Россию можно толькое верить», так как у ней «особенная стать».
Да, Алексей многое понимал в истории России и знал, как тяжело сейчас всем этим людям, оторваным от «родных кладбищ и больших городов».
Именно поэтому при словах «Белая гвардия» ему всегда становилось грустно, как бывает грустно на кладбище, где лежат близкие люди.
Впрочем, они и были близкими ему людьми, так как по происхождению, образованию и воспитанию он был плотью от их плоти и кровью от их крови.
Точно такую же грусть он испытывал и сейчас, сидя в зале «Золотого яра» в обществе всех тех, кого по другую сторону границы называли «недобитыми».
Но как только Преклонский снова появился в зале, его грусть развеяло так, так первый же порыв ветра развеивает утренную мглу.
А все дело было в том, что рядом с Евгением он увидел свою первую любовь, Наталью Касатскую, которая училась на Женских курсах в Новочеркасске.
Эти курсы были филиалом Смольного института и были созданы, как и сам Смольный, для того, чтобы «дать государству образованных женщин, хороших матерей, полезных членов семьи и общества».
Наташа была не только образована, но и потрясающе красива.
Ее отец, военный священник, был расстрелян во время казачьего геноцида на Дону, а мать у нее на глазах зарубил пьяный красноармеец только за то, что она имела неосторожность попасть ему под руку.
После восемнадцатого года, когда Алексей покинул казачью столицу, он больше не видел Наташу и не слышал о ней.
И вот теперь, она, живая и невредимаяи все такая же крсивая, с улыбкой шла к нему через зал.
Алексей встал со своего места и двинулся ей навстречу.
Наталья обняла его и крепко поцеловала в губы.
— Здравствуй, дорогой мой Леша! — с потемневшими от набежавших чувств глазами проговорила она.
И долгое время лишенный женского общения Алексей почувствал, как его накрыла теплая волна.
Да и чего там скрывать: он был очень рад видеть ту самую девушку, которой он когда-то среди спелых вишен на на берегу Дона клялся в вечной любви.
Несмотря на выпавшие на ее долю испытания, Наташа стала еще красивей, только теперь уже самой настоящей красотой зрелой женщины.
— А теперь, — насладившись произведенным им эффектом, произнес Преклонский, — разрешите мне откланяться! Дела!
Он отозвал Алексея в сторону и негромко сказал ему:
— Стол оплачен…
— Спасибо, — кивнул Алексей.
Оставшись одни, они выпили за встречу и долго рассказывали о себе.
Наташа поведала Алексею многое, и большинство этого многого было правдой.
Не сказала она ему главного.
Того, что ее давно уже являлась сотрудником контрразведки и чаще всего ее использовали как приманку, когда надо было заполучить или проверить нужного человека.
Не сказала она ему и того, что стала тем, что стала, не от великого желания бороться с Советами, а по той простой причине, что ее заставил работать на себя начальник контрразведки полковник Жадвоин.
Как очень быстро убедилась Наташа, это был человек, не ведавший сентиментов, холодный и жестокий.
Да, она пыталась сопротилвяться, но после того, как ее престали брать на работу она, поголодав и помучавшись, согласилась.
Умолчала она и о том, что и сейчас выполняла задание контрразведки, которая, несмотря на биографию Алексея и его дружбу с Преклонским, не исключал той возможности, что он является агентом НКВД.
Когда Алексей проводил Наташу на квартиру, она взглянула на него тем самым наполненным любовью взглядом, который говорил лучше любых слов:
— Останешься?
Алексей кивнул.
— Ты посиди, — сказала Наташа, — а пока переоденусь…
Оставшись один, Алексей осмотрел довольно уютную. комнату.
Легкая мебель, хорошо исполненные копии с картин любимого Наташей Клода Моне и большой аквариум с экзотическими рыбками, — все было сделано со вкусом и чувством меры.
Через несколько минут Наташа вышла из комнаты.
На ней было полупрозрачный красивый халат, полы которого распахивались при каждом шаге.
Наташа подошла к Алексею и, обняв его за шею, уселась ему на колени.
При этом полы халата раскрылись, и Алесей увидел красивый черный треугольник.
Почувствоваший тепло ее ждущего его тела и набухшую упругую грудь, Алексей нежно поцеловал ее шею.
Через минуту любовные игры были перенесены в спальню, и действительно соскучившаяся по Алексею Марина обрушила на него с таким трудом сдерживаемую все эти два часа страсть.
Словно теплая волна накрыла Аринина, и он, испытывая неземное наслаждение, долго качался на ней, все больше и больше расслабляясь.
А после того как первая страсть была утолена, они, предвкушая на губах осенний запах разлуки, очень скоро снова принялись за это пиршество плоти и уснули только в три часа, усталые и несказанно довольные друг другом…
Все следующее утро они, усталые и томные, до полудня провалялись на кровати.
Потом позавтракали и отправились гулять.
Вечером к ним заехал Преклонский и предупредил, что на следующий день их примет председатель Фашистской русской партии Родзаевский и его блжайшее окружение.
— Хочет с тобой поговорить, — улыбнулся Евгений. — Так что попрошу на затра отложить все дела и быть завтра всеоружии, а я одиннадцать часов я за тобой заеду…
— Хорошо, — кивнул, — Алексей, — буду!
Вилла Родзаевского находилась на Солнечном острове, на северном берегу Сунгари.
Попасть на него было можно на одной из величественных лодок-драконов.
Как узнал по дороге Алексей, остров назывался Солнечным из-за того, что имел круглую форму.
— Впрочем, — сказал Преклонский, — есть и еще одна версия, согласно которой свое название остров получил из-за белого песка местных пляжей, ослепительно сиявшего в солнечных лучах.
Окруженный рекой остров покрыт всевозможной растительностью.
Он был прекрасен в любое время года, весной радовал цветущими растениями и пением птиц, летом встречал путников тенистой прохладой и песчаными пляжами, осеннее золото листвы делало остров еще более солнечным.
В самом центре озера была расположена двухэтажная глориетта Облаков и Воды.
Около глориетты находился красивый сад, выполненый в стилистике типичного японского садика с клумбами, ручьями, деревянным мостиком и очень красив.
Именно здесь, на Солнечном острове, располагалась курортная зона иностранных эмигрантов в Китае, и Алексей с интересом рассматривал постройки, выполненные в разнообразных архитектурных стилях.
Русский район был расположен в южной части отсрова и легко узнавался по названию ресторанов и магазинов.
Остров был покрыт густой роскошной зеленью. Его красота и тишина напоминает о дикой природе.
В красиво обставленной комнате, помимо самого Константина Владимировича Родзиевского было еще несколько человек.
Войдя в комнату, Алексей сделал несколько строевых шагов и слегка поклонился.
— Анненков Алексей Петрович! — представился он.
— Генерал Кислицын! — первым отозвался мужчина лет шестидесяти с восточным типом лица и усами. — председатель Бюро по делам российских эмигрантов в Маньчжурии…
Владимир Александрович Кислицын эмигрировал в Харбин в ноябре 1922 года.
За неимением ничего лучшего, он сначал работал дантистом, а потом служил в полиции.
В Маньчжурии он возглавлял местный клуб «легитимистов», которые поддерживали Кирилла Владимировича как законного наследника русского престола.
В 1928 году Кирилл Владимирович произвел его в генералы, и уже в этом звании он командовал отрядом русских добровольцев во время конфликта на КВЖД.
В 1935 году Кислицын создал Дальневосточный Союз Военных под лозунгом «За Веру, Царя и Отечество», который к 1939 году насчитывал 11 500 человек.
В 1938 году Кислицын стал председателем созданного японцами Бюро по делам российских эмигрантов. По его инициативе в Харбине на Соборной площади 7 ноября 1940 года был заложен, а 8 июня 1941 года — открыт Памятник борцам против Коминтерна.
Следущим представился сидевший рядом с Кислицыным его секретарь, а заодно помощник Родзаевского и начальник Дальневосточного сектора партии М. А. Матковский, сын расстрелянного по приговору советского суда 8 июня 1920 года генерала царской армии.
Участник «белого движения» и Гражданской войны на Дальнем Востоке, он в 1935 году вышел из РФП и работал в Главном бюро по делам российских эмигрантов Маньчжурской империи начальником разведывательно-контрразведывательного отдела.
По свидетельству сотрудника советского консульства в Харбине Георгия Георгиевича Пермякова, Матковский с 1935 года являлся агентом советской разведки под агентурным псевдонимом «Заря».
В августе 1945 года он будет арестован советскими органами госбезопасности в Маньчжурии и десять лет проведет в заключении.
Как утверждали знающие люди, и его арест, иуголовное дело, и приговор были маскировочными из-за опасения за его безопасность, которой могли угрожать антисоветски настроенные эмигранты.
«В среде российской эмиграции, — напишут о нем уже после его смерти, — проживавшей в Маньчжурии, личность и деятельность Матковского М. А. получила неодинаковую оценку — от неприятия и обвинения до признания и глубокого уважения как к человеку и политическому деятелю.
Анализируя трагическую судьбу М. А. Матковского, приходишь к выводу, что он оказался заложником чести, поверив в Харбине в обещания советского консульства от имени советского правительства: „Оставайтесь на местах, не бойтесь, особенно молодежь, которая родилась тут или попала в детском возрасте в Маньчжурию. Никому ничего не будет после таких великих побед!“
Воспитанный в иных моральных параметрах, чем работники СМЕРШа, он принес себя в жертву, стараясь спасти в целом российскую эмиграцию, но стал невольной причиной тяжелой судьбы тысяч российских эмигрантов.
Именно поэтому он сохранил архив 3-го отдела Бюро для советских органов, поскольку даже не сомневался в том, что если бы не остались эти анкеты на каждого эмигранта, тогда бы хватали всех подряд, без разбора, и пострадало бы гораздо больше людей».
Тем не менее, все те, кому чекисты обещали сохранить жизнь, были расстреляны.
— Подполковник маньчжурской службы Гурген Наголян, начальник штаба бригады Асано, — представился высокий мучжина явно кавказской внешности.
Основная военная подготовка сводилась к идеологической подковке в Бригаде Асано, специальных русских частях в составе Квантунской Армии, предназначавшихся для организации саботажа и проведения диверсий в советском тылу в случае вторжения Японии в Сибирь и на Дальний Восток.
По инициативе разведки Квантунской, японской армии, в 1936 году была создана «бригада Асано», дислоцировавшаяся в посёлке, получившем кодовое название «Сунгари-2».
В ней насчитывалось 800 штыков и сабель. Пять рот русских эмигрантов маршировали в форме Красной армии и готовились к рейдам вглубь советской территории.
Ещё два отряда, по 1200 человек в каждом, базировались в городе Хайларе. Военным советником, а на самом деле командиром бригады стал японский полковник Асано Такаси.
А вот официальным комбригом, к удивлению всех, стал не атаман Семёнов, имеющий тесную связь с японской разведкой, а эмигрант армянского происхождения Гурген Наголян.
Ни в военном училище, ни в академии он не учился и не командовал даже ротой в гражданскую войну. Кадровые русские военные недоумевали и были оскорблены.
Зато Наголян закончил Харбинский юридический факультет и свободно владел китайским и японским языками.
В конце двадцатых годов Наголян поступил на службу в железнодорожную полицию КВЖД, а еще через два года вступил в Вооруженные силы Маньчжоу-Го, в которых дослужился до чина майора.
После назначения в бригаду Асано был произведен в подполковники.
Справедливости ради надо заметить, что с 1935 года Наголян работал на НКВД.
После занятия Харбина советскими войсками он выполнял для советских властей различные поручения, занимался коммерческой деятельностью и вскоре стал владельцем нескольких кинематографов в Харбине.
Это не помешало советским властям дать ему в 1951 году пятнадцать лет лагерей.
Последним представился начальник 3-го административного отдела Бюро, ведавшего учетом эмигрантов, Н. Е. Гроссе.
Именно через этот отдел японская разведка подбирала кадры для разведывательно-диверсионных отрядов.
Для разведывательной и контрразведывательной деятельности 3-й отдел Бюро использовал агентурно-осведомительную сеть, наружное наблюдение, технику для прослушивания телефонных разговоров и другие оперативные средства.
Рядом с Гроссе сидел его заместитель Иван Владимирович Павлов, который дружески подмигнул ему.
Несколько обособленно от всех сидели начальник военным отдела Харбинского монархического центра генерал М. С. Кузьмин и начальник контрразведки полковник Жадвоин, в прошлом начальник особого отдела армии Колчака полковник В. П. Жадвоин.
Отношения между монархистами и фашистами были натянутые, что не мешало им проводить совместные диверсионные акции на своетской территории.
Более того, Родзаевский в случае необходимости обращался за помощью к полковнику Жадвоину, полагаясь на его огромный опыт и разветвленную агентуру.
И какой бы героической биографией и громким именем не обладал Анненков, он тоже подлежал проверке.
В самом углу комнаты разместился бывший белогвардейский генерал А. И. Космин, являвшийся руководителем одного из отделов антисоветской террористической организации «Братство русской правды».
Генерал был известен как человек, лишенный даже намеков на какую-либо мораль и вследствие этого готовый на все.
И именно его так удачно использовала японская разведка перед захватом Маньчжурии.
В Харбине находились многие иностранные консульства и колонии, то японцам важно было создать формальный повод для оккупации города.
С этой целью полковник японских спецслужб Осава связался с Родзаевским и приказал ему создать в Харбине видимость беспорядков.
Вот тогда-то и встпуил в дело Косьмин, чьи люди из организации «Братство русской правды» подложили несколько гранат в помещениях японской военной миссии, японского консульства, японского гражданского общества и еще в одно из японских учреждений в Харбине.
Когда эти гранаты были обнаружены, то японцы рассказали об этом в газетах и заявили дипломатическим путем протест против, якобы, имевших место попыток со стороны китайцев взорвать японские учреждения.
В декабре 1931 года Косьмин по поручению Осавы устроил вместе с членами РФС стрельбу на центральных улицах Харбина в ночное время.
После чего японские газеты сообщили, что в Харбине царит полная анархия, китайские полицейские безнаказанно стреляют на улицах и грабят гражданское население.
По этому поводу японским консульством в Харбине был заявлен протест китайским властям.
В первых числах января 1932 года в одном из китайских магазинов города Харбина, произошла драка между русским покупателем и китайскими продавцами.
Для того, чтобы раздуть этот инцидент, Косьмин, по заданию все того же Осавы, направил в указанный магазин несколько членов своей организации, которые учинили там погром.
Затем началось массовое побоище между русскими и китайцами.
В итоге этой провокации несколько человек было убито.
Для того, чтобы еще больше усугубить этот инцидент, Осава поручил Родзаевскому и японскому журналисту Накамура отправиться на автомашине с японским флагом к месту происшествия.
Он предупредил, что машина будет обстреляна.
Рядом с местом проишествия машину обстреляли неизвестные, после чего японцами снова был заявлен протест китайским властям и корпусу иностранных консулов.
При этом японцы беспардонно заявили, что китайские полицейские обстреливают машины с японским флагом и совершили покушение на Родзаевского и Накамуру.
После этих провокаций части Квантунской армии 5 февраля 1932 года захватили Харбин и начали оккупацию Северной Манчжурии.
— Друзья, — заговорил Родзаевский, — сегодня мы имеем одновременно радостную и редкую возможность услышать человека, который всего три месяца назад проживал в России, и задать ему имеющиеся у нас вопросы… Прошу вас!
Раздались сдержанные аплодисменты.
Алексей поднялся со своего места и всем своим видом выразил готовность отвечать на любые вопросы.
И они не заставили себя долго ждать.
— Скажите, пожалуйста, Алексей Петрович, — спросил Матковский, — насколько сильно среди прстых людей недовольство Сталиным?
— Я, — ответил Алексей, — такого недовольства не заметил. И вовсе не потому, что его нет. Коненчо, оно существует, но проявлять его публично люди боятся! Любая фраза, в которой содержится хотя бы намек на критику существующего режима, грозит самыми печальными последствиями. Более того, те люди, которые попадают в лагеря по политической статье, и там находятся на положении изгоев, поскольку «фашистов», а их называют именно так, угнетает не только начальство и охрана, но и блатные. А это, скажу я вам, удовольствие ниже среднего. Более того, сейчас даже в лагерях люди рвутся на фронт, так что же говорить о тех, кто на свободе?
— Все сказанное вами, — покачал головой Радзиевский, — означает только то, что на организованное выступление против сталинского режима нам рассчитывать не приходится?
— Не только на организованное, — покачал головой Алексей, — но и на спонтанное! Единичные выпады доведенных до отчаяния людей не в счет!
— Иными словами, освобождение может придти только извне?
— Я смогу ответить на ваш вопрос, — повернулся к нему Алексей, — только после того, как узнаю, что вы имеете в виду под освобождением извне?
— Например, вторжение Квантунской армии! — пожал плечами как о чем-то само собой разумеещимся Родзиевский.
— То есть, — ответил Алексей, — вы не исключаете такой возоможности, что японцы дойдут до Москвы, покончат со Сталиным и освободят русский народ?
— Вы несколько утрируете, — несколько неуверенно сказал Родзаевский, говоря откровенно, не привыкший к столь острой дискуссии.
— Ничуть! — покачал головой Алексей. — Просто я реально смотрю на вещи, и именно поэтому считаю, что никогда Квантунская армия не пройдет по Красной площади! А если даже гипотетически представить себе, что японцы дойдут до Москвы, то невольно возникает вопрос: а что будет дальше! После того, как они покончат со Сталиным? Более того, война идет уже четыре месяца, а Токио что-то не спешит вступать в нее! Да и у немцев, которые гораздо ближе к Москве, дела идут далеко не так блестяще, как того нам всем хотелось бы! Можно говорить все, что угодно, но не видеть того, что блицкриг провалился, может только слепой! А теперь я хотел тоже спросить вас, Константин Владимирович!
— Пожалуйста! — улыбнулся Родзаевский.
— Какой вы видите конечную цель существования вашей организации?
Удар был нанесен, что называется, не в бровь, а в глаз.
Принятый на 3-м Всемирном съезде ВФП в июле 1935 года «План Новой России», согласно которому русские фашисты намеревались свергнуть коммунистическую власть в России к первому мая 1938 года, провалился.
«Российские фашисты обязаны выполнить эту задачу или погибнуть!» — говорилось в нем.
Однако не выполнили и не погибли!
— Вопрос, — после некоторого замешательства ответил Родзиевский, — не очень корректный…
— А что в нем не корректного? — удивился Алексей.
— Если Япония завоюет Дальний Восток, — сказал Радзиевский, — мы сможем усилить наше влияние на занятых японцами территориях. Кроме того, у нас имеются определенные силы…
Так оно и было на самом деле.
Некоторые японские политики планировали создание силами своей армии «единой национальной России», которая находилась бы под влиянием Японии.
Вдохновителем таких планов являлся бывший военный министр Японии — генерал Араки.
Более того, начальник Харбинской военной миссии генерал Дой говорил, что созданное японцами «Бюро по делам российских эмигрантов» должно считать себя будущим русским правительством.
Тем не менее, японская военная миссия в Харбине взяла под контроль все действовавшие антисоветские белоэмигрантские организации.
Более того, к каждой белоэмигрантской организации были приставлены советники из числа сотрудников японской военной миссии.
При «Российском фашистском союзе» роль такого советника выполнял майор Акикуса.
Под руководством японской военной миссии белоэмигрантские организации в счет будущего благоустройства проводили в эмиграции широкую антисоветскую пропаганду и забрасывали свою агентуру в Советский Союз с заданиями по разведке и созданию антисоветского подполья.
И надо отдать японцам должное: все это время японцы не скупились на обещания.
Другое дело, что пока все они были, пусть и заманчивыми, но все же обещаниями.
И Родзаевский на собственном печальном опыте хорошо познал ту простую истину, что между любыми обещаниями и их исполнением, чаще всего, лежала дистанция огромного размера.
И что на самом деле стали бы делать японцы, завоевав Дальний Восток и Сибирь, не знал никто.
— Извините меня, Константин Владимирович, — воспользовавшись очередной паузой, снова заговорил Алексей, — но это даже не наивно! Япония не нападет на Советский Союз только по той простой причине, что очень боится это делать. Как бы ни была ослаблена Красная армия после репрессий, но, смею вас уверить, у Дальневосточной армии хватит сил, чтобы очень быстро покончить с японцами.
В противном случае план «Кан-Току-Эн» был бы уже приведен в исполнение. Что же касается ваших сил, то их хватит, чтобы захватить какое-нибудь село, поскольку сейчас на границу с Китаем подтягиваются новые пограничные отряды, и очень скоро их численность достигнет пятидесяти тысяч. Не надо забывать и том, что у японцев не самым лучшим образом складываются дела в их войне с Китаем, и проведенные в этом году наступления японской армии не дали особых результатов. А ведь Квантунская армия намного превосходит по урвоню подогтовки и вооружения китайские войска. Тем не менее, ни Чан Кайши, ни Мао Цзэдун и не собираются уступать! Но если мы даже представим, что японцы возьмут Дальний Восток, неужели вы думаете, что они будут делиться своей властью с вами?
Родзиевский не ответил. Он просто не знал, что отвечать, поскольку этот Анненков хорошо знал, что говорил.
Японцы и на самом деле не спешили реализовывать план «Кан-Току-Эн» («Особые маневры Квантунской армии»), который сводился к нанесению главного удара в начале войны по Приморью.
Что же касается цели всего их сущестовавния, то она заключалась в отделении от СССР его дальневосточных районов и Востчной Сибири и создания на этой территории российского государства под протекторатом Японии.
— В лучшем случае, — продолжал Алексей, — мы будем исполнять с вами роли надсмотрищиков и надзирателей, но до высокой политики нас никто никогда не допустит. В японском Генеральном штабе сидят трезвые люди и прекрасно понимают, им за глаза хватит одного Приморья, и на Москву они никогда не пойдут, предоставив это весьма сомнительное удовольствие немцам. Вы знаете, что сказал о Японии высокопоставленный чиновник рейха Гёрделер?
Ответом послужила тишина.
— В нашем распоряжении, — продолжал Алексей, — нет настоящих союзников. Япония — это не союзник, а страна, которая хладнокровно извлекает выгоду из положения в Европе и в случае победы беззастенчиво уничтожит и германские интересы в Восточной Азии…
Алексей замолчал.
Молчали и все присутствовавшие в комнате.
По сути дела, их гость не сказал ничего нового, они и сами постоянно спорили на эту тему.
Только так ни до чего и не договорились.
— И каков же выход? — нарушил затянувшееся молчание Матковский.
— Выход у нас один, — ответил Алексей, — и даже не выход, а надежда. Надежда на то, что немцы все-таки сумеют победить. И нам по большому счету остается только одно: всячески помогать им! А теперь скажите мне, почему Белое дело проиграло?
— Ну, здесь очень много причина, — пожал плечами генерал Кислицын.
— Конечно, много! — согласился Алексей. — Во многом потому, что Троцкий под угрозой смерти заставил многих наших офицеров служить в Красной армии. Но сыграло свою роль и то, что наши белые вожди и не думали объединяться! Деникин, Юденич, Врангель, Колчак, — все он мечтали въехать на Красную площадь на белом коне, но вся беда была только в том, что въезжать на эту самую площадь они собирались по отдельности. А у Ленина, хотим мы того, или нет, была объединяющая всех большевиков сила — партия!
— Иными словами, — начал Гроссе, — вы хотите сказать, что нам…
— Именно это я хочу сказать! — договорил за него Алексей. — У нас должна быть организация, которая несла бы в себе некую объеденительную идею! А теперь давайте посмотрим какую! Может воодушевить и хоть как-то объеденить русский народ идея фашизма, особенно после того фашисты напали на его землю и жгут на ней все, что возможно?
Алексей замолчал и обвел долгим взглядом внимательно сулшавших его людей.
Ему никто не ответил.
— Думаю, что нет! — продолжал он. — Хотя бы той простой причине, что фашизм это окрашенный в коричневый цвет коммунизм! Только вместо партийного секретаря у власти будет стоять партийный фюрер! Но если своего секретаря народ еще терпит, то чужого фюрера вряд ли будет терпеть…
— Ну, знаете! — возмущенно воскликнул Наголян. — Это отдает Коминтерном!
— Это правда, — спокойно ответил Алексей. — Жестокая, как и всякая правда! И единственное, с помощью чего мы хоть как-то сможем объеденить людей это монархия! Тем более, что она в России по большому счету и не умирала! Только на смену батюшки-царя, любившего и заботившегося о своем народе, пришел красный император, который мордует этот народ всеми доступными ему способами!
— Но в таком случае, — снова вступил в разговор Родзиевский, — нам не остается ничего другого, как только сложить руки и ждать у моря погоды!
— Не надо складывать руки и ждать погоды, Константин Владимировчи, улыбнулся Алексей, — надо только понять простую вещь, а именно то, что весь народ нам на борьбу с режимом не поднять! А вот бороться с большевиками самим, бороться организованно и целенаправленно, используя германскую мощь, мы можем! Для этого нам следует создать мощную подпольную организацию. Скажу вам больше, людей, нашего, понятно, уровня и происхождения в России предостаточно. Более того, у нас уже есть костяк такой организации, в которую входят даже высопоставленные чиновники, и не только в Москве. Как вы думаете, почему я вдруг оказался среди уголовников? — вдруг спросил Алексей.
— Деньги были нужны! — усмехнулся Павлов.
— И это тоже! — согласился Алексей. — Но главное все же в том, что я обзавелся очень серьезными связями. Более того, в различных преступных группировок очень много тех, кого принято называть «бывшими», которые пусть и в такой извращенной форме, но все же бросают вызов власти…
— Так зачем же дело стало? — спросил генерал Кислицын, который с каждой минутой убеждался в том, насколько все они оторваны от российской действительнотсти.
— Только за тем, — поджал плечами Алексей, — что, прежде всего, нам надо предать нашей организации солидность. Что для этого нужно? Только одно! Знамя, уровня великого князя, или генерала Деникина. Ну и, конечно, благословление немцев, без помощи которых мы просто не сможем существовать. Помимо идей, нам будут нужны деньги, много денег, взрывчатка, оружие, листовки и все остальное. Скажите честно, вы в силах все это обеспечить?
Никто не ответил.
— Но ведь «Трест» уже был! — не скрывая иронии, сказал Павлов.
— Благодарю за напоминание, Иван Владимирович! — усмехнулся Алексей. — Но позвольте и мне вам напомнить: «что было, то и будет; и что делалось, то и будет делаться, и нет ничего нового под солнцем!» Да, Отелло задушил Дездемонну, но любить от этого люди не перестали!
Первым засмеялся сам Павлов, затем его примеру последовали остальные вожди, и этот смех разрядил начинавшуюся сущаться атмосферу.
Поскольку неожиданные по своей резкости речи гостя не нравились именно из-за своей остроты.
— Наличие организации, — продолжал Алексей, — не исключает и личного, так сказать, вклада в нашу общую борьбу. Только куда удобнее посылать людей в определенное место с определенным заданием, нежели просто благослявлять отдельных смельчаков чаще всего на гибель! И если я через свою организацию сообщу вам, что в такой-то день и в такой-то час такой-то поезд повезет на уральский завод новое оборудование, вам будет намного легче осуществить диверсию! А люди, в Наркомате пути у нас есть. Но еще раз повторяю, что без согласия немцев у нас ничего не получится, и здесь уже вам, Константин Владимирович, с вашими связями, карты в руки…
Больше вопросов не было.
— Господа, — подвел итог, — я уважаю ваши взгляды и прошу меня извинить за мою, возможно, излишнюю резкость. Но хочу напомнить, что она объясняется только самым искренним желанием обрисовать вам ту ситуацию, которая сейчас сложилась в России. Что же касается меня лично, то я готов бороться с большевиками в той форме, какую вы посчитаете необходимой…
Ответом Алексею послужили общие аплодисменты.
И, судя по ним, Алексею удалось преодолеть то внутренее предубеждение, с каким вожди партии слушали его вначале встречи.
Он слегка поклонился.
— Благодарю!
— Ну, а теперь, — широко улыбнулся на правах хозяина Родзиевский, — прошу всех закусить!
За столом Алексей лишний раз убедился, что русские люди могут называть себя как угодно, но вино и речи они будут любить всегда.
И в течение всего вечера ему пришлось ответить еще на множество самых разнообразных вопросв, вплоть до того, сколько стоит билет в баню.
Затем Павлов проводил Алексея до ожидавшей его машины и попрсил шофера отвезти госят домой.
— Алексей, — прощаясь, сказал он, — прошу завтра в четыре часа быть у меня. Нам предстоит важное дело…
Когда Павлов вернулся в дом, то застал дискуссию в полном разгаре.
— Да, — с некоторым раздражением басил генерал Кислицын, отвечая на чей-то вопрос, — этот человек может быть агентом НКВД, но скажите мне, что неправильного он сказал? То, что нельзя верить этим чертовым азиатам? Так я и без него это знаю! То, что никогда русский народ не примет идей фашизма? Так это ясно как божий день! Для русских людей даже такие понятия, как парламент и конституция оказались неприемлимыми, а вы им будете рассказывать о фашизме?
Генерал замолчал и, махнув рукой, опрокинул стоявшую перед ним рюмку водки.
— А, черт! — выругался он и налил себе еще водки.
Опрокинув ее одним махом, он закусил соленым грибом и продолжал:
— Меня мало волнует, откуда прибыл к нам этот парень, поскольку в эмиграции и без него полно агентов НКВД. И вам всем это прекрасно известно…
— А что же вас волнует, генерал? — спросил Родзаевский.
— Наше будущее! — ответил Кислицын.
— Что вы имеете в виду?
— Только то, — сказал генерал, — что Сталин сейчас поддерживает и Чан Кайши и коммунистов, поскольку они нужны ему как противовес против Японии, которая не может одновременно воевать и с Китаем, и с Россией! Но рано или поздно он должен будет сделать свой выбор, поскольку генералиссимус ненавидит коммунистов, а те ненавидят его, а власть всего одна! И что тогда? А вот тогда от нас просто-напросто избавятся, поскольку ни гоминьдановцы, ни коммунисты не будут ссориться со Сталиным из-за совершенно не нужных им эмигрантов!
Надо заметить, что Кислицын был недалек от истины.
Как известно из истории, первый император династии Цинь ввёл жестокие формы уголовных наказаний за мировоззрение, усиленно ограничивая свободу убеждений, и в последствии уничтожил более тысячи последователей конфуцианства, не согласных с его политикой и осуждавших её.
Тирания пришедшей к власти компартии превзойдет жестокость династии Цинь.
— Кем же был первый император династии Цинь? — вопрошал Мао Цзэдун и презрительно пояснял: — Он уничтожил всего 460 последователей Конфуция, мы же репрессировали 46 тысяч интеллигентов. Есть люди, которые называют нас диктаторами, говоря, что компартия — «современный Цинь Шихуан-ди». Это — факт, мы полностью его признаём. Жаль только, что их оценка занижена, надо бы её усилить…
После того, как в 1949 году к власти пришел Мао Цзэдун, стало ясно, что те эмигранты, которые убежали от советской власти, вынуждены бежать дальше.
Они бросали нажитое имущество и бежали через Филиппины, в Австралию, Южную Америку и США.
Но все это будет потом, а пока китайские коммунисты сражались за власть с Гоминьнданом, и никто не мог предсказать, чем закончится их борьба.
— Эко куда хватили! — усмехнулся Родзаевский. — Война только началась, а вы уже итоги подводите! А если победит Германия и отдаст Японии Дальний Восток, что тогда? Да и с Чан Кайши не все так просто. Это ведь он сейчас прислушивается к Москве, а что будет в случае его победы над коммунистами, не знает никто! Так что не торопитесь, генерал!
Кислицын обреченно махнул рукой и налил себе еще водки.
— А я согласен с генералом вот в чем, — вступил в разговор Гроссе. — Как мне кажется, нам на самом деле не следует открыто проповедовать идеи, которые русский народ не приемлет! У нас сейчас задача куда сложнее: разделаться с помощью немцев, о чем и говорил Анненков, с большевиками, а там мы найдем соответствующую форму общения с народом…
— И что вы предлагаете? — взглянул на него Родзиевский.
— На самом деле попытаться создать центральную организацию! — ответил Гроссе.
— Уже создавали, — усмехнулся Жадовин. — О «Тресте» здесь уже упоминали, остается напоминть еще о «Мечтателях»! Не забыли?
— Ничего я не забыл! — покачал головой Гроссе.
Да и как можно было забыть о событиях, которые острой занозой сидели в памяти всех собравшихся в этот день на вилле Родзаевского.
Эту операция была проведена в начале тридцатых годов разведотделом Восточно-Сибирского полпредства ОГПУ, который возглавлял Борис Гудзь.
Именно он, не скрывая своего презрения, назвал разработанную им операцию «Мечтатели», как он называл белых эмигрантов, мечтавших о свержении советской власти.
И операция удалась.
Контрразведчики создали мнимую подпольную антисоветскую организацию, роль связного в которой выполнял ничего не подозревающий сын репрессированного священника.
Через бывшего белого генерала Лапшакова, который лояльно относился к советской власти, контрразведчики вышли на его брата, одного из руководителей белой эмиграции в Маньчжурии полковника Кобылкина.
Вскоре через границу в адрес псевдоподполья начали поступать деньги, оружие и антисоветская литература.
А затем через «окно» на территорию СССР попыталась проникнуть вооруженная группа во главе с самим Кобылкиным, которая была немедленно уничтожена.
— Я бы на вашем месте, полковник, — холодно ответил Гроссе, не любивший представителей монархического центра, которых он заглаза называл «реликтами», — не иронизировал, поскольку вы, подобно гоголевскому городничему, смеетесь над самим собой! И если вас переиграли чекисты, то это говорит только о вашей профнепригодности, а не порочности той или иной идеи! Мы послали на советскую сторону десятки отрядов, и большинство их было уничтожено! Тем не менее, мы продолжаем готовить и диверсантов, и террористов! И переиграть советских контрразведчиков ваша задача, поскольку вы принимаете деятельное участие во всех разведывательных операциях! Если вы, конечно, на это способны…
Жадвоин хотел ответить, но усилием воли сдержал себя.
Да и что отвечать?
Гроссе бы прав: после драки кулаками не машут, а драку они пока проигрывали.
И в том, что «мечтатели» так и остались мечтателями, была и его вина.
Опускаться же до кухонных выяснений он посчитал ниже собственного достоинства.
— Еще раз повторю, — продолжал несколько удивленный покладистостью полковника Гроссе, — нам очень важно иметь своих людей в Москве, поскольку у Гурина, как вы все знаете, ничего не получилось! И инофрмация из центра нам не помешает! А вот работает этот Анненков на НКВД, или нет, это уже ваша задача, полковник! Но если вам и это не удастся, то мы сами узнаем об этом после первых же провалов…
— Да как же вам не стыдно? — ударил кулаком по столу сильно опьяневший генерал Кислицын. — Ведь это же наши люди!
— А вы знаете другой способ проверить лояльность того или иного агента? — насмешливо взглянул на него Гроссе.
Споры продолжались до поздней ночи, и, как это чаще всего бывает у русских людей, они ничем не кончились.
В конце концов, участники встречи решили в ближайшее время еще раз встретиться.
И надо отдать Алексею должное, со своими прямыми вопросами и ответами заставил их серьезно задуматься о смысле всего происходящего.
Положение осложнялось еще и тем, что Алексей, волно или невольно, ударил по самому больному месту: по отношению Японии, с которой связывали свое будущее русские фашисты, к идущей войне.
Да, Япония вынашивала идею нападения на СССР, но отказалась от нее.
И здесь надо вспомнить вот о чем.
Хотя самураи после 1868 года перестали быть ведущим сословием Японии, дух самурайства не исчез.
Лишенные прежних прав и привилегий потомки вчерашних самураев культивировали свои воинские доблести и воспитывали в соответствующем духе солдат регулярной армии.
Разница была лишь в том, что если прежде дух и деятельность самураев реализовывались внутри страны, в междоусобных войнах и феодальных схватках, то теперь воинственность самураев оказалась направленной на внешний мир, на соседние с Японией страны и народы.
Строительство сильной армии и особенно флота стало главной задачей новой японской администрации.
И далеко не случайно государство взяло в свои руки создание арсеналов и верфей, без которых не сумело бы создать сильные вооруженные силы.
В 1927 году к власти пришел кабинет генерала Танаки, настроенного весьма агрессивно.
Именно при нем был направлен в Китай японский экспедиционный корпус.
Вскоре войска были выведены, что послужило одной из причин падения кабинета Танака.
Однако «молодые офицеры» не сдавались.
В 1930–1932 годах они совершили несколько путчей и политических убийств, что приблизило их к цели.
Осенью 1931 года Япония начала оккупацию Маньчжурии, где в 1932 году было создано уже упоминавшееся государство Маньчжоу-то во главе с марионеткой Японии Пу И, последним китайским императором.
В 1933 году Япония, чтобы развязать себе руки, демонстративно вышла из Лиги Наций, отказавшейся признать Маньчжоу-го.
Снова был послан японский экспедиционный корпус в Китай, на сей раз в провинцию Жэхэ.
С 1935 года началось военное проникновение японских войск в бескрайние степи Монголии.
Правда, выборы 1936 года в Японии прошли под знаком успеха сил, выступавших против агрессии и фашизма.
Неугодный правительству новый парламент был распущен, но и проведенные вслед за тем выборы в марте 1937 года дали тот же результат.
Правительству и стоявшим за ним правящим кругам, сочувствовавшим «молодым офицерам», становилось все более очевидно, что демократической процедуре следует противопоставить сильный авторитарный режим, что и было сделано.
В ноябре 1936 года Япония подписала с Германией Антикоминтерновский пакт, чем привязала себя к немецкому фашизму.
Летом 1937 года началась японо-китайская война, под знаком которой прошло почти целое десятилетие.
С началом войны экономика Японии была переведена на военные рельсы. С партийной борьбой и парламентской деятельностью практически было покончено.
Был взят твердый и решительный курс на расширение военной экспансии и провокаций, в том числе и против СССР.
«Молодые офицеры» были довольны: армия и генералитет в Японии не только вышли на передний план, но и стали как бы символизировать силу, мощь, процветание и беспощадность страны, с 1938 года начавшей открыто претендовать на установление «нового порядка» в Восточной Азии.
Осенью 1939 года, когда началась война и западноевропейские страны одна за другой стали терпеть поражения и становиться объектом оккупации со стороны гитлеровской Германии, Япония решила, что ее час пробил.
Туго закрутив все гайки внутри страны (были ликвидированы партии и профсоюзы, взамен создана Ассоциация помощи трону в качестве военизированной организации фашистского типа, призванной ввести в стране тотальную политикоидеологическую систему жесткого контроля), высшие военные круги во главе с генералами, возглавлявшими кабинет министров, получили неограниченные полномочия для ведения войны.
Усилились военные действия в Китае, сопровождавшиеся, как обычно, жестокостями против мирного населения.
Но главное, чего выжидала Япония, — это капитуляции европейских держав и, прежде всего, Франции и Голландии, перед Гитлером.
Как только это стало фактом, японцы приступили к оккупации Индонезии и Индокитая, а затем Малайи, Бирмы, Таиланда и Филиппин.
Поставив своей целью создать гигантскую подчиненную Японии колониальную империю, японцы объявили о стремлении к «восточноазиатскому сопроцветанию».
Сомнения в Стране Восходящего солнца начались сразу же после подписания в 23 августа 1939 года пакта Молотова — Риббентропа в Москве.
Результатом этих сомнений явился подписанный 3 апреля 1941 года в Москве советско-японский договор о ненападении, Пакт о нейтралитете.
Что не помешало Японии через три месяца принять план «Контекуэн» о нападении на СССР.
Но так и не был приведен в исполнение.
Причин тому было несколько.
Одной из главных, помимо быстро разворачивающихся событий Второй мировой, стали так называемые бои на Халхин-Голе, локальный конфликт, происходивший на территории современной Монголии в 1939 году.
На то время Япония захватила северо-восток Китая, Маньчжурию, и основала там полностью подконтрольное себе государство Маньчжоу-го.
Оно граничило с юга с Японией и Китаем, а с севера — с территорией СССР.
В 1939 году среди японцев усилились военные настроения, и правительство разбрасывалось лозунгами расширения империи до Байкала.
Однако в ведущейся почти тайно войне Япония потерпела поражение, и СССР, не торопящийся объявлять о полномасштабной войне — якобы, велись только отдельные бои — воспользовался удобным моментом слабости Японии и заключил с ней пакт о нейтралитете на пять лет.
Договор о ненападении включал себя особый пункт, посвященный соблюдению нейтралитета в случае нападения Германии на Россию.
Так как пакт был воспринят остальными странами как молчаливая поддержка Японии Советским Союзом, ни Германия, ни страны гитлеровской коалиции не были вдохновлены новым союзом.
Германия ранее надеялась на поддержку Японии в войне с СССР, но теперь это было невозможно.
Для Японии, в свою очередь, этот пакт сыграл большую роль: в войне с США и Англией Япония не воевала еще и с СССР: миллионная Красная Армия на Дальнем Востоке сделала бы эту войну если не невозможной, то гораздо менее успешной.
Однако наивно было бы предполагать, что мирные договоры заключались и честно выполнялись: Япония так и ждала возможности, чтобы нанести удар в спину своему союзнику.
Сразу после внезапного нападения Германии на СССР японский министр иностранных дел Мацуока пытался убедить императора в необходимости вступить в войну с Союзом.
Впрочем, такая политика была признана нецелесообразной, и был выпущен документ, признающий возможность нападения на СССР в более удобный момент:
«Мы будем скрытно усиливать нашу военную подготовку против Советского Союза, придерживаясь независимой позиции… Если германо-советская война будет развиваться в направлении, благоприятном для империи, мы, прибегнув к вооруженной силе, разрешим северную проблему».
Германия одерживала все новые победы, а Япония тем временем готовила войска против России.
Боевые действия должны были начаться 29 августа 1941 года, была подготовлена миллионная армия, однако немецкое наступление стало к тому временем уже не столь успешным, а Красная Армия начала отвоевывать потерянные позиции.
Японцы, опасаясь затяжной партизанской войны на бескрайних просторах СССР, испугались и отступили.
Войну предполагалось начать только в случае вывода половины советских войск с территорий Сибири и Дальнего Востока.
Но, несмотря на то, что СССР постоянно перебрасывало армию на западный фронт, количество армии не убавлялось: новобранцы из местного населения постоянно пополняли ряды солдат.
Япония боялась напасть на СССР, помня недавние поражения.
Москва не пала, и Япония решила воевать с США и Англией, пользуясь нейтралитетом России, и без того занятой войной на западе.
Япония ловко лавировала между двух огней:
«Предусматривается быстро провести наступление в важных районах на юге и одновременно разрешить китайский инцидент; в это время не допускать войны с Россией».
План нападения на СССР «Кантокуэн» переносился с 1941 на 1942, а затем и вовсе был отменен.
Забегая вперед, скажем, что, пока Япония раздумывала об удобном моменте нападения на Советский Союз, он сам напал на нее.
Так, в обмен на Сахалин и Курилы, союзники из антигитлеровской коалиции обеспечили поражение Японии.
Потом будут много говорить о «мудром» Сталине, который проводил умную политику и, заставляя примиряться неримиримых врагов — Чан Кайши и Мао Цзэдуна — связал таким образом руки японцам.
Да, война с Китаем к этому времени на самом деле зашла в тупик, и ей не было видно ни конца, ни края.
Однако было бы ошибочно говорить о «связанных» японских руках.
Война на материке на самом деле требовала привлечения огромных ресурсов, как материальных, так и живой силы.
Но именно благодаря ей, в Японии развивалось производство, накапливались запасы вооружений, росли государственные резервы, столь необходимые для будещго противостояния с Великобританией и США.
После четырех лет и пяти месяцев войны в Китае численность японской армии возросла с семнадцати дивизий (около двухсотпятидесяти тысяч человек) до птяидесяти одной (более двух миллионов человек) дивизий.
Проводя боевые операции с минимальной тыловой поддержкой, занимаясь мародерством и грабежами, устанавливая в оккупированных зонах «игрушечне» режимы вместо чисто военной администрации, армия и флот почувствовали в себе достаточно сил, чтобы решиться на войну на Тихом океане.
Агрессия в Китае помогла генералитету избавиться от страха перед нпомерными военными расходами.
Теперь они служили не столько оправданием чудовищно раздутых соответствующих статей бюджета, сколько источником новых финансовых поступлений.
Без войны в Китае ни армия, ни флот не смогли в бы в конце 1941года сделать ставку на наращивание военного присутствия в юго-восточной Азиии.
Конечно, сыграла известную роль и «мудрая» политика Сталина, который заботливо охранял лидера националистов Чан Кайши.
После зыбкого перемирия с Японией Чан Кайши снова возобновил борьбу с КПК.
В декабре 1936 года генералы Гоминьдана Чжан Сюэлян и Ян Хучэн похитили Чан Кайши в Сиане.
Еще до инцидента в Сиане вокруг Ян Хучена и Чжан Сюэляна было много шпионов КПК, которые настраивали их против генералиссимуса. Фактически, целью лидеров КПК было убийство Чан Кайши.
Однако Сталин потребовал через Дмитрова освободить генералиссимуса, поскольку он в то время являлся единственным человек в Китае, который мог хоть как-то противостоять японцам и тем самым обезопасить Советский Союз от японской угрозы.
Мао Цзэ Дун был вне себя от ярости, что ему не дали поквитаться с заклятым врагом, но вынужден был подчиниться.
Чан Кайши был освобожден и возвратился в столицу страны Нанкин, после чего согласился создать вместе с КПК единый фронт борьбы против японских захватчиков.
С Советским Союзом был подписан договор о ненападении, после чего СССР начал оказывать финансовую и военную помощь Китайской республике.
Признавая на словах главенство Гоминьдана в политической жизни Китая, Советский Союз по-прежнему поддерживал КПК.
Даже в документах Политбюро не стеснялись использовать в отношении китайцев любимые эпитеты: «красные» и «белые».
Ну, а когда это потребовалось, Сталин, дабы не злить японцев, свернул всю военную помощь Китаю.
Коненчо, помощь Китаю была, но при этом нельзя забывать о том, что стоила эта самая «мудрая» политика нашей стране огромных денег, поскольку Сталин вооружал и поддерживал как националистов, так и коммунистов.
Более того, он был не прочь заключить с Японией точно такой же акт, что и с Германией, и разделить с ней Китай точно так же, как он разделил с Гитлером Польшу.
Понятно, что Алексей был далеко от столь многогранного освещения тех причин, по которым Япония не начала вону против Советского Союза, но в главном он был прав.
Япония боялась…
Ровно в назначенное время Алексей входил в домик, где находился 3-й отдел.
Евгений был уже в кабинете Павлова.
Поздоровавшись с гостем, Иван Владимирович сразу перешел к делу.
— Завтра вы отправитесь в Чаньчун, — сказал он, и Алексей узнал, что им надлежало экспроприировать ценности у одного из самых богатых людей этого китайского города.
А если называть вещи своими именами, то им надлежало этого самого «богатого человека» ограбить.
Заметив удивление в глазах Алексея, Иванов прочитал ему целую лекцию об истинном положении дел.
Алексей узнал, что Харбин был не только центром русской эмиграции, но и черным рынком, где торговали валютой, наркотиками, оружием и людьми.
И это на самом деле было так.
Контрабандная торговля, включая провоз опиума, золота, различных драгоценностей, имела широкое хождение на КВЖД.
Опиум в Китай шел из Приморья, где корейцы и китайцы засевали маком огромные пространства, очищенные в Уссурийской тайге.
В контрабандной торговле опиумом участвовали пограничные чиновники, железнодорожный обслуживающий персонал, полиция.
Операциями по перевозке опиума ведали особые кампании, возглавляемые дельцами, среди которых были корейцы, еврейские предприниматели и старожилы-железнодорожники.
Одними из самых крупных предпринимателей были кореец Пак и таинственный Арнольд Вульфович, «человек мира», как он сам говорил о себе.
В известной степени он был прав, поскольку его настоящей национальности не знал никто.
Опиум доставлялся со станции «Пограничная» в Харбин в паровозах, в вагонах с электрическими генераторами, в вагонах-ресторанах и в пассажирских, в которых за разборными стенками прятался контрабандный товар.
Опиум доставлялся пачками по несколько фунтов, обернутых в свинцовую бумагу и в резиновую ткань, чтобы скрыть специфический запах.
За доставку опиума платили от двух до пяти китайских долларов.
Лица, ведавшие доставкой, заранее договаривались с чиновниками таможни и полицией, платя им вперед за пропуск «товара».
Доставленный на место, опиум оценивался во много раз больше своей первоначальной стоимости, в результате чего, доставленный в харбинские опиумокурильни, он стоил многократно дороже, но продолжал неизменно пользоваться спросом.
Само собой понятно, что подобные операции приносили огромные барыши всем участникам контрабандных сделок.
Другим типом контрабанды были драгоценности, конфискованные советским правительством и направляемые через Маньчжурию на иностранные рынки.
Провозом золота, драгоценностей, мехов, предметов искусства ведали люди, иногда тесно связанные с советскими агентами, часто служившие паровозной и вагонной прислугой.
Обеспечением беспрепятственного провоза через границу драгоценностей и их продажей в Харбине ведали люди, тесно связанные с советскими учреждениями, регулярно поставлявшими товар из СССР, но не желавшие предавать огласке происхождение ценностей.
Контрагентами ОГПУ в городе становились арендаторы вагонов-ресторанов и станционных буфетов, припрятывавшие передаваемые им драгоценности, а также ведущие переговоры о беспрепятственном провозе товара с китайской таможней.
Традиционно привокзальные буфеты в Харбине принадлежали выходцам из Грузии.
Многочисленные кавказцы, обслуживающие в вагонах-ресторанах, прицепляемых к транзитным поездам, следовавшим из СССР на юг Китая через Маньчжурию, были вовлечены в этот бизнес и обладали советскими паспортами, что облегчало им контакты с основными поставщиками товара из соответствующих советских учреждений.
Средства за вывезенные и проданные за рубеж золото и драгоценные металлы использовались советской властью в ходе различных внешнеполитических операций, считавшихся важными с точки зрения деятельности Коминтерна.
Когда не хватало «государственного» золота, советские представители без тени сомнения обращались к своим харбинским контактам — знаменитым в теневой среде харбинским дельцам — Аполлонову, Берковичу, Бесеновичу, Утвескому или Шихману.
Последний, на выгодных для себя условиях, ссудил как-то раз советских представителей слитками золота для финансирования военных операций между конфликтующими китайскими сторонами, когда генерал Фэн Юйсян согласился на сделку с коминтерновцами ввиду того, что маршал Чжан Цзолинь не предложил ему ожидаемого объема золота в обмен на вооруженную поддержку.
В той же мере все сказанное о Харбине относилось и к джургому ктиатйскому городу ЧАньчуню, вся «деловая» жизнь которого сосредотачивалась на контрабандной торговле опиумом и «живым товаром».
Именно через Чаньчунь опиум шел из русского Приморья и с юга Китая в южную и северную Маньчжурию.
Главными поставщиками опиума были корейцы и русские железнодорожники КВЖД.
На этом деле наживались все.
Японцы не только смотрели сквозь пальцы на торговлю опиумом, но даже не препятствовали существованию опиекурилок в китайском городе.
Прежде всего, это было выгодно потому, что они сами получали приличные деньги за тайные сделки.
Более того, именно таким образом китайцы уничтожали сами себя, а японцы в случае необходимости убирали неугодных им людей.
Что же касается «живого товара», то спрос на европейских девушек был всегда велик.
Особой популярностью они пользовались в расположенном на берегу Желтого моря курорте Циндао.
Именно туда каждое лето заходили корабли американской тихоокеанской эскадры.
Многочисленные шантаны и бары были полны американскими офицерами и матросами с долларами в карманах.
И, конечно, им требовались девушки.
Организовали поставку русских девушек несколько человек в Харбине, главным из которых был еврей Беров.
Совершенно понятно, что среди русской молодежи в Харбине всегда находился какой-то процент мечтавших о «шикарной» жизни.
Вот этим и пользовались торговцы «живым товаром».
Они умели находить девушек из нуждающихся семей и принимались их соблазнять великолепной жизнью в Циндао, богатыми иностранцами и пр.
Последней станцией, остававшейся в руках российской КВЖД, был Куаньчэнцзы в северной части города Чанчуня.
Там паспорта проверяли русские, которым приходилось давать крупные взятки, но попадая в Чаньчунь «торговец» с двумя-тремя девушками уже ничем не рисковал и мог свободно ехать дальше.
Эти поставщики «живого товара» зарабатывали большие деньги, так как за каждую девушку им щедро платили.
Дело доходило до того, что в начале тридцатых годов британский консул в Харбине сообщал, что советские официальные лица и чиновники Восточно-китайской железнодорожной компании, которые путешествовали в служебных вагонах, везли с собой большие партии наркотиков.
Их прятали за обшивкой вагонов или в дровах, которыми вагоны отапливались зимой.
Наркотики также переправлялись через свободный порт Далянь в провинции Ляонинь.
Для перевозки грузов широко использовались русские женщины, особенно еврейки. Им хорошо платят, в том числе комиссионные, в зависимости от веса груза.
Солдаты-белогвардейцы, которых нанимал генерал Чан-Цунчан, путешествовали по военным паспортам и тем самым не подлежали таможенному досмотру.
И хотя им месяцами не платили мизерного жалованья, они налео и направо сорили деньгами в ночных клубах Харбина.
Розничную торговлю вели, как правило, японские аптеки.
Центральный отель Даляня являлся логовищем контрабандистов.
Он принадлежит русскому еврею по фамилии Лернер, который служит посредником между продавцами и покупателями грузов и получает комиссионные от каждой сделки.
Его агентом в Харбине является другой еврей по фамилии Ставиский, бывший владелец отеля, которого японцы депортировали в 1921 году после нескольких обвинений в контрабанде наркотиков.
Богатые торговцы отсанавливались в отеле «Ямато», откуда руководили движением грузов.
Существовало и еще несколько небольших гостиниц в городе Чанчунь, которыми управляли русские евре.
Эти гостиницы использовались наркоторговцами для передачи грузов проводникам Восточно-китайской железной дороги, чтобы безопасно доставлять их в Харбин.
Начальник полиции, русский по происхождению, по словам британского консула, извлекал большую прибыль, задерживая мелких торговцев наркотиком и безжалостно заставляя их платить немалые деньги.
Один владелец обувного магазина сколотил себе состояние на продаже персидского опиума, который поступал в Харбин из России.
После того, как он перешел на торговлю морфином и кокаином, его в 1926 году похитили, и он вынужден был заплатить выкуп.
Когда обстановка в порту Далянь стала для наркодельцов слишком опасной, грузы стали поступать через порт в провинции Ляонинь.
Согласно донесениям британского консула, корейские коммунисты пополняли свою кассу, поставляя контрабандный опиум, который выращивали близ Владивостока.
В 1928 году операциями с наркотиками в Харбине занялся русско-японский картель, но только после того, как убедился, что японская береговая охрана и китайская морская таможня в Даляне были полностью подкуплены…
— Наши люди из Чаньчуня, — закончил свой рассказ Павлов, — сообщили нам, что послезавтра компаньону Лернера и Ставиского доставят крупную партию опиума и ценностей. Ваша задача, — понизил он голос, — экспроприировать и то, и другое. Да, Алексей, — неожиданно улыбнулся он, — учимся у господина Ульянова и тоже считаем, что все то, что идет на пользу нашей борьбы, нравственно…
— Это, по-моему, единственное, — тоже улыбнулся Алексей, — чему у него можно поучиться!
— А у него и учаться! — продолжал Павлов. — Китайские коммунисты! Как тебе, наверное, известно, китайским коммунистам в их борьбе с Гоминьданом помогает Советский Союз…
Алексей кивнул.
— Однако с началом войны, — снова заговорил Павлов, — перед ними встал вопрос о нахождении нового источника финасирования, поскольку Москва уже не могла продолжать субсидирование в прежнем объеме. Вопрос был решен быстро. Коммунисты принялись выращивать и продовать опиум, и, надо отдать им должное быстро решили все сви финансовые проблемы. Один из видных руководителей коммунистов Китая Мао Цзэдун назвал эту операцию «ревоюционной опиумной войной». А его военный заместитель и специалист по деликатным поручениям Дэн Фа откровенно заявил, что опиум приносит карваны денег, с помощью которых они сметут националистов с лица земли! И если уж сами коммунисты не брезгуют торговлей опиумом, то нам и подавно не должно быть стыдно!
— Деньги не пахнут! — улыбнулся Алексей.
— Нет! — покачал головой Павлов. — И Веспасиан был трижды прав, когда произнесен эту великую фразу после получения денег от налога на общественные уборные. А теперь все, ребята, идите, у меня еще много дел!
— До Чаньчюня почти триста километров, — сказал Евгений, когда они вышли на улицу, — а это около пяти-шести часов пути. Мы выезжаем в восемь часов утра, я за тобой заеду. Тебя подвезти?
— Нет, — покачал головой Алексей, — я хочу пройтись…
— Тогда до завтра! — протянул ему руку Преклонский.
Алексей медленно двинулся по улице.
Стоял теплый осенний день, в воздухе плавали серебряные нити паутины, а в высоком и по-осеннему чистом небе плыли большие белые облака.
Алексей вспомнил рассказ Павлова о китайских коммунистах, торгующих опиумом.
Он усмехнулся.
Да, идеи идеями, а материя — материей!
И торговали они опиумом в том самом Китае, который уже весьма пострадал от него.
А началось все с того, что впервые опиум завезли в Англию из индийской провинции Бенгалии в 1683 году.
Опиум завезли в Англию для пробы, посмотреть, нельзя ли пристрастить к этому наркотику простой народ.
Однако и крестьяне Англии, и так называемые «низшие классы» отвергли курение опиума.
Вот тогда-то олигархи и плутократы высшего общества Англии стали искать рынок сбыта, который был бы более восприимчив.
И нашли они его в Китае.
Опиумная торговля в Китае началась с создания «Китайской внутренней миссии», финансируемой Британской Ост-индской компанией.
Миссия эта внешне представляла собой общество христианских миссионеров, но на деле это были «рекламные агенты», занимавшиеся продвижением опиума на рынке.
Официально весь бизнес кампании строился на торговле чаем, но на чае не заработаешь и 1 процента тех огромных денег, которыми ворочала эта компания.
Почти 13 процентов доходов Индии при британском господстве давала продажа Бенгальского опиума его распространителям в Китае, действовавшим под британским контролем.
Британия обладала полной монополией на поставки опиума в Китай.
Это была официальная монополия британского правительства и королевских особ.
Индо-британская торговля опиумом в Китае была одним из самых строгих секретов, вокруг которого выросли пустые легенды, сказки и небылицы о «сокровищах Индии».
История Китая очень характерна как живой пример того, как уничтожают государства изнутри.
Неудача колонизации привела к испытанному веками опыту разложения стран изнутри, и опиум был для этого главным инструментом.
В Китае через миссионеров пошел мощный поток опиума, захватывая один крупный город за другим.
Корабли Ост-индской компании не успевали загружаться в Индии опиумом и разгружаться в крупнейших портах Китая.
Опиумные курильни расплодились в Китае как саранча, медленно убивая его население.
При этом торговля опиумом выкачивала из Китая огромные деньги, тормозя развитие этой страны.
Британская специальная секретная служба следила за тем, чтобы неудобные китайские чиновники были подкуплены, а если это не удавалось, их попросту убивали.
Каждый британской монарх с 1729 года получал огромные выгоды от наркоторговли, а его министры следили за тем, чтобы богатство рекой текло в их фамильные сокровищницы.
Осознав, какие катастрофические последствия для страны приносит экспансия опиума в Китай, его правительство в 1800 году издало указ, запрещавший ввоз опиума для любых целей.
Но британцы проигнорировали этот запрет и стали поставлять опиум в Китай контрабандно, подкупая чиновников.
Тогда правительство запретило чиновникам встречаться с иностранцами.
Но все было бесполезно.
В 1834 году Англия положила конец монополии Ост-индской компании и разрешила торговлю опиумом всем английским купцам, что сразу увеличило контрабанду опиума буквально в несколько раз.
Но самым страшным было то, что продавец опиума убивал и тело, и душу.
Наркоторговля вытесняла торговлю другими товарами, утечка серебра дезорганизовала финансы Цинской империи, миллионы китайцев, от простых кули до принцев всех 12 рангов, стали жертвами пагубного пристрастия.
Сановники Цзян Сянань и Хуан Цзюэцзы с ужасом обнаружили, что среди служащих уголовной и налоговой палат больше половины наркоманов.
Только в 1839 году император Даогуан решился нанести наркобизнесу реальный ущерб.
Но две опиумные войны не спасли империю.
Однако, несмотря на все старания, британским бандитам не удалось превратить Китай в свою колонию как Индию, только потому, что в Китае была сильна центральная власть с дееспособным правительством, которое сумело обеспечить единство страны вплоть до середины XIX века.
Тем не менее, к началу Второй мировой войны в Китае, пребывавшем в состоянии непрерывных междоусобий, под опиум был занят миллион гектаров, а только официальное число наркоманов составляло 20 миллионов человек.
Алексей поморщился.
Да, дюди всегда оставались людьми, даже если они и называли себя коммунистами.
И теперь, когда на чаше весов повисло их благополучие, они, ничтоже сумняшеся, принялись торговать опиумом с неменьшим размахом, нежели изверги-капиталисты.
А идеи…
Вещь, конечно, хорошая, но чего бы они стоили без денег…
Наташа встретила Алексея радостно, но было в ней нечто такое, что заставило его внимательней присмотреться к ней.
Она по-прежнему страстно целовала его и шепатала ласковыек слова, и все же Алексей не мог отделаться от ощущения, что она в то же самое время думала о чем-то совсем другом.
И он не ошибался.
Когда вчера вечером она увидела Алексея в ресторане, ей было скорее интересно, как он встретится со своей первой любовью.
О задании она даже не думала.
Но уже в ресторане она поняла, что любит этого человека.
Конечно, у нее за это время были романы, но те мужчины, с которыми она была близка, не шли ни в какое сравнение с Алексеем. И сходилась она с ними скорее для того, чтобы не быть одной, а, сойдясь, очень скоро начинала скучать. Да и природа требовала своего.
И теперь она находилась в довольно сложном положении.
Конечно, она могла все често рассказать Алексею о Преклонском и его задании.
А если он на самом деле был агентом НКВД? Что тогда?
А вот тогда она не только провалила бы задание, но и лишилась бы Алексея.
Если же он был тем, за кого себя выдавал, то надеяться на счастливую жизнь с ним после рассказа о себе тоже вряд ли приходолось.
И дело было не только в том, что шла война, и Алексей вряд ли бы остался в Харбине.
Куда больше ее волновало то, как он отнесется к ее незавидной роли во всей этой истории.
Но, зная Алексея, она могла догадываться, что никаких шансов у нее в таком случае не было.
Хорошо зная царившие в контрразведке, где на первом месте стояли цели, а не чувства, нравы она не сомневалась, что никто не отпустит ее.
В конце концов, она решила делать то, что ей было приказано, но пока ни о чем не докладывать.
— Ты не занешь, — спросил Алексей, — откуда пошло название Чаньчун?
— Нет, — покачала головой Наташа. — А почему ты спрашиваешь?
— В тринадцатом веке жил в Китае знаменитый монах Цю Чуцзи, получивший даосское имя Чан-чунь, что значит «вечная весна». Он прославился тем, что основал орден Драконьи Ворота и ездил к Чингисхану, который, прослышав о его строгой жизни, вызвал монаха к себе. По преданию, Чан-чунь встретился с Чингисханом и предсказал ему смерть в один год с ним, и это предсказание сбылось. Перед смертью он успел написать свою знаменитую книгу о путешествии к монголам. Вот я и подумал, что город, в который мы едем, назван его именем…
— Возможно, — ответила Наташа, мысли которой в этот момент были очень далеко от даосского монаха. — Хочешь чаю?
— Да…
Наташа быстро накрыла на стол и задала вопрос, который давно уже кркутился у нее на языке:
— Скажи, Леша, а в России сейчас можно жить нормальным людям?
Алексей ждал этого вопроса.
Коненчо, он прекрасно понимал, что Наташу ему могли подставить для очередной проверки, и она обязана будет задать ему этот вопрос.
Но если это было не так, то ничего удивительного в том, что оторванная от родины русская женщина интересуется жизнью на этой самой родине.
Его спасало то, что по большому счету ему не надо было лгать.
Да и не мог он сказать, что там все прекрасно!
Зачем бы ему тогда воевать против власти, о чем вот уже столько лет мечтал Родзаевский и все его окружение!
— Жить в СССР тяжело, — ответил он, — и не только потому, что люди живут довольно бедно. Тяжело и материально, и морально, поскольку любое слово может обернуться тюрьмой! Да и как может быть иначе, если буквально все в России, начиная от книги и заканчивая наукой, зависит от воли одного человека…
— Сталина?
— Да, Наташа, Сталина, — кивнул Алексей.
Конечно, Наташе, жившей уже почти двадцать лет в Харбине, было сложно понять, как такое могло быть.
Ведь русским эмигрантам жилось в Китае куда как привольно. Особенно до прихода в Манчжурию япоцев в 1932 году.
При отсутствии твёрдой централизованной власти в Китае русская эмиграция развивалась в условиях духовной свободы, вполне сравнимой, а в чем-то даже превосходящей степень свободы на Западе.
Сотни тысяч переселенцев, продолжавших считать себя подданными Российской империи, сами устанавливали порядки и законы на территории своего расселения, охранялись собственными вооруженными отрядами и полицией.
В казацких округах правили выборные атаманы. Все, кто видел Харбин тех лет, отмечают поразительную самобытность этого города, его стойкость, верность традициям.
Когда в самой России с революцией всё перевернулось, здесь сохранился островок, «град Китеж» русской патриархальности с её деловым и загульным размахом, сытостью, предприимчивостью и консервативной неколебимостью образа жизни.
И именно здесь сохранился практически в непркосновенности настоящий русский дух.
Китайские власти не вмешивались в русские дела. Работали все инженеры, врачи, доктора, профессора, журналисты.
Русский язык был официально признанным, врачи и юристы могли свободно практиковать, деловые люди открывали предприятия и магазины.
В гимназиях преподавание велось на русском языке по программам дореволюционной России.
Харбин оставался русским университетским городом, и молодежь в Харбине имела возможность учиться на трех университетских факультетах и в Политехническом институте.
Лучшие музыканты давали концерты в трех консерваториях, а на оперной сцене пели Мозжухин, Шаляпин, Лемешев, Петр Лещенко, Вертинский.
Кроме русской оперы действовали украинская опера и драма, театр оперетты, хор и струнный оркестр.
Студент местного политехнического института Олег Лундстрем создал здесь в 1934 году свой джаз-оркестр, до сих пор задающий тон российскому джазу.
В городе действовало около тридцати православных храмов, две церковные больницы, четыре детских приюта, три мужских и один женский монастырь.
В священниках тоже не было недостатка — их выпускали духовная семинария и богословский факультет университета.
И в то самое время, когда в СССР громили храмы и расстреливали священнкиов, вся жизнь людей, живших в Харбине, была пропитана церковностью. Многочисленные храмы были переполнены, строили новые.
В Радоницу со всей Маньчжурии съезжались сюда все священники. Поминовение усопших было большим днем Харбина.
В отличие от европейских стран, где эмигранты уже во втором поколении заметно ассимилировались и большей частью стремились раствориться среди автохтонов, в Китае русские с местным населением почти не смешивались.
Более того, большинство эмигрантов продолжали себя считать подданными России, лишь временно оказавшимися за ее пределами.
И без особого преувеличения можно было сказать, что на всем земном шаре не было другой страны, в которой русская эмиграция могла чувствовать себя в такой степени дома.
Да, с японской оккупацией многое изменилось, но до того, что творилось в СССР, было далеко.
Более того, на вокзалах Харбина и Порт-Артура продавались японские открытки, с изображенными на них сценами героической обороны Порт-Артура.
В русской крепости на месте гибели генерала Кондратенко стоит обелиск с почтительной надписью по-японски.
На кладбище — ухоженные могилы 18 873 погибших здесь русских солдат, православная церковь.
Как это не покажется странным, но японцы платили жалованье и русскому священнику, и персоналу кладбища. А одна из двух православных часовен была построена японцами.
Зато большевики не только не вложили в Братское кладбище в Санк-Петербурге ни копейки, но и постарались как можно быстрее забыть о нем.
В результате могилы русских солдат заросли травой, а само кладбище превратилось в пустырь.
Зато в музее Порт-Артура первый зал был посвящен воинской славе России, в нем висели картины Полтавского сражения, Бородинской баталии, обороны Севастополя и так далее.
Второй зал посвящен обороне Порт-Артура.
Среди самых дорогих экспонатов была шинель адмирала Макарова и каска художника Верещагина.
Когда Макаров погиб на подорвавшемся на мине броненосце «Петропавловске», даже в столице враждующей Японии прошла траурная демонстрация.
Популярный поэт Исикава Такубоку посвятил Макарову стихи, назвав его доблестным противником. А вот Николай II, узнав о трагедии, спокойно отправился на охоту.
Японцы подняли со дна моря броненосец, на котором погиб адмирал и его товарищи и с почестью похоронили, передав личные вещи в музей.
Так, уважая противника, японцы возвысили и свою победу.
— Но почему же тогда никто не выступит против него, если все им недовольны? — воскликнула Наташа.
— Я не знаю, Наташа, — честно ответил Алексей, который и сам много раз размышлял над этим вопросом, но так и не нашел ответа. — Возможно, что причин несколько, и главною является все-таки та, что способная наиболее критически воспринимать действительность и, конечно же, смелая, часть населения либо уничтожена, либо изгнана, а та, которая осталась, просто не способна на поступок! Да и напуган народ…
— Но ведь те же рабочие, — возразила Наташа, — бастовали в Петербурге даже по время войны!
— Это, — грустно усмехнулся Алексей, — говорит скорее о слабости царской власти, нежели о силе рабочих! Приведу такой пример. Да, в феврале рабочие вышли на улицы и помогли свергнуть династию! Почему? В значительной степени только из-за бездействия царя и полоумного министра внутренних дел Протопопова, который оказался не только болтуном, но и предателем! А если говорить проще, то в феврале в рабочих никто не стрелял. Но когда те же самые рабочие попытались выступить против разгона Учредительного собрания и большевики встретили их манифестации пулеметами, они сразу же успокоились. И если сейчас, во время войны, в Москве взбунтуется какой-нибудь военный завод, его просто-напросто сравняют с землей. И в этом огромная разница между большевиками и тем же Временным правительством, собиравшимся делать революцию в белых перчатках! Когда во время апрельского кризиса семнадцатого года в связи с нотой Милюкова генерал Корнилов пообещал навести порядок в столице за несколько часов, министры Временного правительства поклялись уйти в отставку, если будет пролита хоть одна капля крови. В результате в отставку ушел сам Корнилов…
— Значит, надежд на то, что народ выступит сейчас против Сталина, нет? — последовал новый вопрос.
— Ты задаешь трудный вопрос, Наташа, — пожал плечами Алексей. — Да и не могу я говорить от имени всего народа. Единственное, что я тебе могу сказать, так это то, что народ будет сражаться против Гитлера. Во всяком случае, большая его часть…
— А ты?
— И я в том числе! — улыбнулся Алексей. — Иначе, зачем мне надо было бы уходить за границу? Мне и в лагере жилось хорошо, да и срок у меня был не большой…
— Даже если ты обречен?
— Даже так! — кивнул Алексей. — Да, я могу проиграть, но при этом сделать все возможное для победы. Помнишь, как у Льва Николаевича? Делай то…
— Что должно, — договорила за него Наташа, — и будь, что будет!
— Вот именно! — улыбнулся Алексей. — И я полагаю, что и нам пора делать то, что должно в этот поздний час?
— Ты хочешь сказать, что пора спать? — игриво взглянула на него Наташа.
— Если тебе так больше нравиться! — рассмеялся Алексей и решительно направился в спальню.
Он спал с Наташей второй раз и, тем не менее, явственно почувствовал, что в ней сегодня не было того огня, каким она буквально испепеляла его вчера.
Проснулся он ее рыданий.
— Что с тобой, Наташа? — спросил он, садясь на кровати.
Наташа не отвечала и продолжала плакать.
Впрочем, Алексей догадывался и сам. И не ошибался.
В Наташе шла своеобразная ломка, которая всегда шла в настоящей русской женщине, которую в силу обстоятельств вынуждали делать то, что ей не нравилось.
Она мало интересовалась политикой, но ей всякий раз было больно, когда фашиствующие молодчики издевались над ее родной страной.
Теперь же ей было еще больней из-за ощущения того, что в силу обстоятельств делала для фашистов то, чего не хотела делать.
Вволю наплакавшись, Наташа замолчала и несколько минут пролежала неподвижно.
Затем встала и, попросив у Алексея прощения, направилась в ванную.
Наташа снова легла в кровать и позвала Алексея.
Когда он лег рядом, она крепко обняла его, и так они долго лежали, не произнося ни слова, и догадываясь о том, какими могли бы быть эти слова…
Когда утром послышался гудок подъехавшей машины, она крепко обняла его и прошептала:
— Умоляю тебя, береги себя…
Когда машина с Алексеем и Преклонским въехала в предместья Чаньчуня, сидевший за рулем ротмистр Кесарев сказал:
— А ведь где-то здесь базируется сотый отряд!
— Вечно тебе что-то кажется! — недовольно заметил Преклонский.
— Ничего мне не кажется! — возразил Кесарев. — Мне об этом сам Такато говорил!
— Болтун твой Такато, — вздохнул Преклонский и, заметив вопросительный взгляд Алексея, пояснил. — Ходят у нас сказки о каком-то мифическом «отряде 100», который якобы занимается производством бактериологического оружия и проведением диверсионных мероприятий…
Как позже узнал Алексей, слухи об «отряде 100» вовсе не были сказками, а самой настоящей былью. И основная база этого подразделения действительно находилась в 10 километрах южнее Синьцзина в местечке Мэнцзятунь.
В распоряжении отряда была авиация, с помощью которой японцы в 1940 году искусственно вызвали чуму в нескольких уездах.
Узнал он и о том, что «Отряд 100» был создан по подобию «Отряда 731», занимавшегося исследованиями в области биологического оружия.
«Отряд 731» был организован в целях подготовки бактериологической войны, главным образом против Советского Союза.
В отряде на живых людях, которых японцы между собой называли «брёвнами», проводились жестокие опыты, не имевшие непосредственного отношения к подготовке бактериологической войны.
Некоторые военные врачи отряда получили уникальный опыт вскрытия живого человека.
Изучались пределы выносливости человеческого организма на больших высотах и при низкой температуре.
Для этого людей помещали в барокамеры, фиксируя на киноплёнку агонию, обмораживали конечности и наблюдали наступление гангрены.
«Опытные образцы» никогда не покидали лаборатории живыми.
Сложно сказать, почему, но Преклонский, прекрасно знавший об этих отрядах, не стал развивать эту тему и поспешил перевести разговор.
— Обрати внимание, Алексей, — сказал он, — справа от тебя знаменитая императорская резиденция Вэйхуангун, в которой сейчас проживает последний император Китая Пу И…
Алексей, которому хорошо была известна история этого правителя, кивнул.
Началось все в 1912 году, когда премьер-министр Китая Ши Кай сверг правящую династию, и императрица подписала акт об отречении императора от престола.
Пу И был лишён власти, но ему оставили все императорские привилегии. Он должен был находиться в Запретном городе в Пекине, и не мог выезжать за его пределы.
Там, за 10-метровыми стенами, он провел целых 16 лет.
В 1924 году народная армия захватила власть, Пу И лишили всех титулов и привилегий и приказали покинуть дворец.
В 1931 году Квантунская армия захватила Манчжурию, чтобы использовать его как источник военных ресурсов для осуществления планов дальнейшего захвата Китая и азиатских стран.
Для легализации своего присутствия Квантунская армия разрешила местным чиновникам создать государство Маньчжоу-Го со столицей в городе Чаньчунь, который был переименован в Синьцзин.
Во главе нового государства японцы хотели поставить маньчжура Пу И.
Однако тот считал своим долгом перед предками возрождение Великой Цинской династии и отказался от предложенной японцами должности «верховного правителя».
Тогда ему пригрозили тем, что будут считать его врагом Японии, что было равнозначно смертному приговору.
Понятно, что Маньчжоу-го контролировалось Японией и целиком следовало в русле её политики.
В 1939 году вооружённые силы Маньчжоу-го участвовали в боях на реке Халхин-Гол.
— Здесь, — продолжал Преклонский свой рассказ о дворце Пу И, — переплетаются черты китайского, японского и западноевропейского зодчества. Залы и комнаты дополнены восковыми фигурами его обитателей. Но еще интереснее то, что тот самый генерал Хасимото Тораносукэ, который разработал проект программы, как управлять Маньчжоу-Го, привез из Японии три культовых предмета и построил на территории императорского дворца синтоистский храм. Более того, он стал и его верховным жрецом, ответственным за распространение в Маньчжоу-Го чуждого китайцам синтоизма…
Преклонский все сказал правильно, забыв упомнять только об том, что в генерале Тораносукэ уживались милитарист, жандарм и епископ.
Как верховный жрец, скажет о нем много позже сам Пу И, Хасимото убивал души китайцев, как главный жандарм, убивал их тела.
Необычно сложилась и судьба самого императора.
В 1945 году Маньчжоу-Го распалась, и Пу И отрекся от престола.
Затем он был отправлен в СССР, в тюрьмах которого провел шесть лет.
В 1946 году власти Советского Союза разрешили ему отправиться в Токио в качестве свидетеля на суде над японскими военными преступниками.
Целых восемь дней бывший император рассказывал о военных преступлениях Японии, что во многом обеспечило успех советского обвинения на Токийском военном трибунале.
И как ни старалась защита японских военных преступников, никто так и не сумел обвинить Пу И в военных преступлениях, в противном случае ему просто не позволили бы быть свидетелем со стороны обвинения.
По возвращении в СССР Пу И попросил Сталина принять его в коммунистическую партию, объяснив свое странное для императора желание тем, что, начитавшись во время Маркса и Ленина, стал их большим поклонником.
Однако Сталин не удовлетворил его просьбу, и сего подачи в 1950 году передал Пу И китайскому, теперь уже коммунистическому, правительству.
Пу И попытался покончить с собой, но попытка закончилась неудачей.
Не тронули его и коммунисты, удовлетворившись тем, что отправили кровопийцу в тюрьму для военных преступников.
В 1959 году Мао Цзэдун не только амнистировал Пу И, но и устроил его работать садовником в пекинском ботаническом саду, а потом архивариусом в национальной библиотеке.
В конечном счете, дело дошло до того, что бывший владыка стал членом политико-консультативного совета КНР, где проработал до самой смерти.
Такой была удивительная метаморфоза превращения императора в правоверного коммуниста.
Но все это будет позже, а пока еще Пу И продолжал царствовать, но не править.
Что же касается Чаньчуня, то он стал одним из основных центров японского присутствия в южной Маньчжурии.
Но в то же самое время он мало чем отличался от Харбина.
Русских эмигрантов здесь хватало со всеми вытекающими отсюда последствями.
Те же русские рестораны, тех магазны и водители такси в офицерских кителях без погон.
— Слушай, Алексей, — спросил Преклонский, когда они въехали в город, — а правду говрят, что в советских тюрьмах расстреливают довольно гуманно. Ведут человека якобы на прием к врачу, ставят измерять рост и стреляют в голову через специльное отверстие…
— Нет, Женя, — покачал головой Алексей, — неправда! Казнят в наших тюрьмах жестоким способом. Происходит это, как правило, ночью, после двенадцати часов. При казни обязательно присутствуют начальник тюрьмы, прокурор по надзору, начальник медицинской экспертизы, который констатирует факт смерти, и представитель информационного центра, занимавшегося учетом. Когда заключенного забирают из камеры на исполнение приговора, ему не говорят, куда его ведем. Только предупреждают, что его прошение о помиловании указом президиума Верховного совета отклонено. После этого известия многие седели и падали в обморок. На вопрос, куда его ведут, приговореному отвечают, что в кабинет. Впрочем, многие сразу догадывались, куда и зачем их ведут. Именно поэтому многих приходилось втаскивать в этот самый кабинет, примерно три метра на три, с покрытыми резиной стенами. Некоторые умирали сразу от разрыва сердца. Есть и такие, кто начинал сопротивляться, и тогда его скручивали и надевали наручники. Затем следовал выстрел из нагана почти в упор в левую затылочную часть головы в области левого уха, так как там расположены жизненно важные органы. А почему это тебя интересует?
— Да так, — уклончиво ответил Евгений, — слышал я об этом много, но все разное….
— Ну, если так, — усмехнулся Алексей, — то знай, что сейчас смертная казнь в СССР предусмотрена за организацию вооружённых вторжений на советскую территорию, участие в контрреволюционных организациях различного вида, за терроризм, диверсию, шпионаж и самовольное возвращение высланного в пределы РСФСР гражданина. Иными словами, — с усмешкой закончил Алексей свой оптимистический рассказ, — за все то, чем мы с тобой намерены заниматься…
Оставив машину у бывшего в деле коммерсанта, Иннокентия Павловича Пырьева, небольшой отряд отправился в расположенный на окраине города парк Южного озера.
Это был огромный по сути дела еще лесной массив, простиравшийся далеко за пределы города.
Местами он являл собой настоящие джунгли.
В таких вот джунглях находилась старая заброшенная пагода, в которой была намечена встреча интересовавших Преклонского и его группу людей.
К пагоде вела единственная лесная дорога, вдоль которой росли огромные густые кусты, в которых и спряталась небольшоя группа.
Минут через пятнадцать на ней появилсь три человека: два русских и китаец.
Еще через минуту они исчезли в пагоде.
Алексей вопросительно взглянул на Преклонского.
— А китаец что здесь делает?
— Работает, — усмехнулся Евгений и уже серьезно пояснил. — С некоторых пор здесь подвизаются китайские преступные общества…
— Триады?
— Да, они, — вздохнул Преклонский. — Черт бы их взял! Я предалгаю напасть на них в тот самый момент, когда они будут расплачиваться с курьерами. Брать курьеров на дороге опасно. Люди там сереьезные, и может быть много шума. Есть другие предложения?
Других предложений не было, и Преклонский еще более понизив голос, сказал: — Все, господа! Больше ни слова!
Удобно устроившись на мягкой траве, Алексей с наслаждением вдыхал в себя божественный аромат благоухавших вокруг цветов и вспоминал все, что ему было известно о триадах.
Первые сведения о триадах относятся к 1644 году, в котором был свергнут последний император династии Мин и власть перешла к маньчжурской династии Цин.
Вот тогда-то 133 буддийских монахов поклялись на крови восстановить династию Мин.
В 1674 году все монахи, кроме пяти человек, были схвачены и жестоко казнены, а шао-линьский монастырь, служивший их базой, разрушен.
Уцелевшие монахи, объединенные ненавистью к захватчикам, поклялись отомстить и провозгласили своей целью истребление маньчжуров.
В качестве эмблемы был выбран треугольник, в котором три стороны символизировали небо, землю и человека — основные элементы китайской вселенной.
То есть, ту самую триаду, от которой и пошло название тайной организации.
Пять монахов, известных как Пять Предков, назвали свою организацию «Хун Мун» — общество Земли и Неба.
Организация существовала много лет. Объединившись с созданным ранее «Белым лотосом», она постоянно тревожила императорские силы и неоднократно подвигала население к восстаниям.
Согласно принципам буддизма, члены организации должны были уважать права и разделять чаяния крестьян.
Тогда же получил широкое распространение и тезис о том, что «армии защищают императора, а тайные общества — людей».
Триады обладали силой и влиянием, хотя им так и не удалось свергнуть маньчжурскую династию Цин, никогда не пользовавшуюся народной любовью из-за жестокого характера власти.
Положительный образ триад сохранялся до 1842 года и установления британского владычества в Гонконге.
Великобританию беспокоило их присутствие, и она объявила их «несовместимыми с поддержанием порядка», а заодно и в создании предпосылок для совершения преступлений и укрывательстве преступников.
Следуя примеру империалистических властей в Китае, британские власти объявили преступлением не только фактическую принадлежность к триаде, но даже намерение присоединиться к ней.
Если на этом этапе у триад и не было явных криминальных целей, подобное отношение, несомненно, подтолкнуло их в этом направлении.
В 1848 году «Хун Мун» объединился с новым тайным обществом, возникшим в Кантонской области, — «Воинами Бога».
Совместными усилиями они организовали восстания тайпинов.
Восстание перекинулось на Шанхай и другие города.
Вскоре было провозглашено новое государство Тайпин тянго — Небесное государство великого благоденствия.
К тому времени Китай превратился в полуколонию Великобритании, Соединенных Штатов и Франции, и триады являли собой единственную силу, оказывавшую организованное сопротивление иностранной эксплуатации и притеснениям.
«Боксерское восстание» 1900 года ознаменовало собой преобразование триад в организации, преследующие исключительно криминальные цели.
Восстание, получившее свое название потому, что его возглавляло тайное общество «Кулак во имя справедливости и согласия» (Ихэтуань), было направлено на вытеснение иностранцев из страны путем убийств и запугивания, направленного, прежде всего, против поселений и миссий, расположенных в Пекине и Шанхае.
Когда оказавшиеся в самой настоящей осаде дипломаты и торговые представители обратились к своим правительствам за помощью, восемь стран направили в Китай экспедиционные силы.
Двухтысячный сводный отряд, в который входили солдаты из Великобритании, Германии, России, Франции, Соединенных Штатов, Японии, Италии и Австрии под общим командованием британского адмирала сэра Эдварда Сеймура высадился в июне 1900 году.
Сильное сопротивление со стороны восставших и императорских китайских войск заставило Сеймура вызывать подкрепление.
После захвата Тяньцзиня иностранные армии захватили Пекин и стали преследовать мятежников.
В феврале 1901 года китайские власти запретили общество «Ихэтуань», а 7 сентября того же года подписали «Заключительный протокол», что явилось официальным окончанием восстания.
Страна оказалась полностью деморализована, а по престижу власти был нанесен сокрушительный удар.
Императорскому правительству пришлось пойти на большие унижения, разрешив иностранцам продолжать эксплуатацию народа и ресурсов страны.
С этого момента стало совершенно ясно, что триады не смогут оказывать сколько-нибудь заметного влияния на формирование и осуществление национальных интересов Китая.
«Боксеры» были разгромлены, а иностранцы Китая оккупировали всю страну.
Вооруженные до зубов, они жестоко подавляли любое внутреннее сопротивление.
Вот тогда-то деятельность тайных обществ обратилась внутрь страны.
Раз они были не в состоянии скинуть иностранный гнет, значит, придется заняться эксплуатацией сограждан, наращивая силы и избегая любого влияния или угрозы со стороны некитайских сил.
Триада стала самым закрытым преступным обществом в мире.
Ее рядовых членов отличали показная внешняя скромность — до аскетизма, строгая иерархия, слепое повиновение «боссам», беспощадность, круговая порука и обет молчания.
За редким исключением, действуя словно призрак, триада не оставляла за собой никаких следов.
В течение некоторого времени триады сохраняли интерес и к политике.
Наиболее выдающимся их достижением явилось оказание поддержки доктору Сунь Ятсену в свержении маньчжурской династии Цин и создании республиканской системы правления.
Сунь Ятсен активно использовал триады для обеспечения успеха; это вполне обоснованное предположение, особенно если учесть, что в молодости он занимал видное место в триаде «Зеленая банда».
Да и Чан Кайши, сменивший Суня на посту руководителя партии Гоминьдан, тоже был членом триады.
Когда начался распад китайской республики в результате междоусобиц и усиливающегося давления коммунистов Мао Цзэдуна, Чан Кайши привлечет триады себе в поддержку, но будет слишком поздно…
От экскурсов в историю Алексея отвелк Преклонский.
— Идут! — негромко сказал он.
Впрочем, Алексей и без него увидел приближавшихся к ним по дорожке двух русских и двух китайцев, какждый из которых нес по два чемодана.
Курьеры прошли буквально в метре от Алексея, и он почувствовал резкий запах исходившего от них пота.
Когда они скрылись в пагоде, Преклонский дсотал два пистолета.
— Все, — выдохнул он, с Богом!
Алексей и Кесарев последовали его примеру и двинулись вдоль дороги к пагоде.
Нападение прошло как по нотам, и в считанные секунды и купцы, и курьеры навсегда потеряли интерес и к опиуму, и к золоту, и к деньгам.
В шести портфелях был морфий, в остальных двух — золотые изделия, драгоценные камни и бриллинаты.
— Алексей, — сказал Преклонский, — иди к шоссе и посмотри, приехал ли Пырьев, мы идем за тобой…
Алексей кивнул и покинул пагоду.
Сказалось воровское прошлое, и скорее интуитивно Алексей не рискнул идти по дороге.
Что, возможно, и спасло ему жизнь.
Метров через двести он наткнулся на четырех японцев, которые с пистолетами в руках направлялись к пагоде.
По их учащенному дыханию и озабоченным лицам, Алексей понял, что они слышали выстрелы.
Ну а втом, что они шли именно к пагоде, у него не было никакого сомнения, поскольку в этом заросшем уголке парка, который переходил в настоящий лес, больше ничего и никого не было.
Да и пистолеты говорили отнюдь не об их дружественных намерениях.
Решение пришло мгновенно: стрелять!
Он пропустил японцев вперед и вскинул оба пистолета.
Трое японцев почти одновременно ткнулись лицом в теплую землю, а вот четвертый, совершив какой-то немыслимый кульбит, прыгнул в кусты.
В следующее мгновение он открыл стрельбу, и, судя по ее частоте, японец тоже стрелял с двух рук.
Распластавшиь на земле, алексей не двигался с мечта, зная, как хорошо профессионалы умеют стерлять на звук.
Вокруг него то и дело падали перебитые пулями ветки. А он, прижимаясь щекой к нагретой и пахшей таровй земле, размышлял над тем, как ему достать стрелка.
Вскоре выстрелы прекратились, и так, не стреляя и карауля малейшее движение друг друга, они пролежали на земле около двадцати минут.
Их поединок стал напоминать борьбу двух снайперов времен финской войны, когда они целыми стуками, не высовывая носа, сидели в своих гнездах, ожидая, у кого первого не выдержат нервы.
Алексей лежал, прижавшись щекой к большой пальме, поваленной бурей.
По его голове то и дело сновали муравьи и еще какие-то желтые насекомые.
В любое мгновение могла появиться и еще какая-нибудь гадина в змеином облике.
Так что делать что-то было надо.
Старясь не шуметь, Алексей протянул руку вперед и нащупал несколько валявшихся на земле толстых головешек.
Сложив их рядом с собой, он почти без замаха швырнул головешку в кусты, и сразу же ударил выстрел.
Алексей бросил еще три головешки, и, как по команде, по зашуршавшим и закачавшися кустам хлопнуло еще три выстрела.
Толкая головешки перед собой, Алексей пополз, вопреки всякой логике, не от противника, а к нему, время от времени продолжая бросать ветки.
Когда он прополз еще десять метров и неожиданно оказался на небольшой лужайке, он увидел метрах в шести от себя своего проитвника, изумленно смотревшего на него.
Как и всегда в таких случаях, все решила скорость.
Они вскинули пистолеты почти одновременно, но Алексей сделал это на доли секнуды быстрей, и эти ничтожные доли стоили его врагу жизни.
Слабо охнув, он уткнулся лицом в густую траву, и из пробитой пулей шеи забила нашедшая выход кровь.
Продолжая на всякий случай держать пистолет наготове, Алексей подошел к японцу.
Тот был мертв.
Алексей быстро обыскал его и вытащил из внутреннего кармана куртки небольшую книжечку, какую носили сотрудники японской службы безопасности.
Через несколько минут к нему подошли Преклонский с Кесаревым.
Алексей рассказал о неожиданной встрече.
— Странно! — покачал головой Евгений.
— А что тут странного? — пожал плечами Алексей. — Кто-то был предупрежден о нашем нападении и решил напасть на нас…
— Это значит, что… — произнес Преклонский.
— Кто-то из отдела твоего дядюшки работает на японцев, только и всего! — ответил Алексей.
Минут через двадцать грабители сидели в машине Пырьева, уносившей их в Чанчунь.
Почти всю дорогу они молчали…
Наташа встретила Алексея такой бурной лаской, словно не ожидала больше никогда его увидеть.
Впрочем, кто знает? Может, и не ожидала, если, конечно, знала, куда и зачем они ездили.
Она приготовила вкусный ужин, и после пережитых сегодня приключений Алексей с удовольствием выпил несколько рюмок настоенной на апельсиновых корочках водки.
С неменьшим удовольствием он закусил и приготовленной в русском стиле селедки с горячей картошкой.
— Знаешь, — сказала Марина, когда основательно закусив, они пили чай, — сегодня я была в храме, и в какой уже раз подумала о том, что очень многого не понимаю в учении Христа…
— Например? — взглянул на нее Алексей.
— Ну, скажем, не мир, но меч! Как это можно кого-то любить с мечом в руке?
— Я тоже много думал над этим выражением Христа, — ответил Алексей, — и, в конце концов, пришел к выводу, что две тысячи лет назад, когда его учение только появилось и не начало утвержадаться, Христос прекрасно понимал, что мирным путем такие революционные изменения в сознании человека невозможны. Что, к сожалению, подтвердила и вся дальнейшая история человека…
— А они возможны вообще? — спросила Наташа.
— Я не знаю, — улыбнулся Алексей, — просто надо понимать, что учение Христа и реальная жизнь редко совпадают! И чтобы мы о нем не говорили, но и у отдельных людей, и у одельных стран всегда будут свои собственные интересы, которые чаще всего не совпадают…
— И поэтому врагов своих никто и никогда любить тоже не будет? Да и как нам, русским, любить сейчас напавших на нас немцев?
— Мне кажется, — ответил Алексей, — что это выражение Христа люди не понимат по той причине, что не знают, кого он подразумевал под «врагами». А подразумевал он отнюдь не тех, кто приходит на твою землю с оружием в руках! Врагами тогда называли чужестранцев. И здесь Христос лишний раз хотел подчерекнуть, что в отличи от иудаизма, буддизма и ислама, новая религия космполотична и не имеет территориальных границ. Так понимание этого выражения я вычитал у одного из светил христианской церкви…
— Думаю, что нам и до этого далеко, — улыбнулась Наташа, — и прежде чем научиться любить своих врагов, не мешало бы по-настоящему научиться любить своих ближних!
— В этом отношении, — сказал Алексей, — мне больше нравиться Конфуций. На вопрос о всеобщей любви он ответил так: «Если любить все человечество, то ничего не останется для родных!» Что же касается всепрощения, то Конфуций считал, что на добро надо отвечать добром, а на зло — по справедливости…
— И правильно считал! — поднимаясь со своего места и глядя на Аринина потемневшими от желания глазами, произнесла Наташа, в страстной натуре которой шампанское и близость любимого человека уже разбудили дремавшие в ней все это время ней чувства. — Не надо любить все человечество, Леша, мне хватит и тебя одного!
Она подошла к Алексею и, усевшись к нему на колени, принялась покрывать его лицо страстными поцелуями…
Эта ночь показалась им самой прекрасной из тех, что они провели вместе.
И все же Алексей не мог не заметить в ее страсти ту осеннюю грусть, какую испытывает человек, глядя на позолоченные кроны деревьев и зная, что пройдет еще несколько дней и тучи затянут пока еще высокое и прозрачное небо.
Когда он на следующий день уходил, Наташа со слезами на глазах крепко поцеловала его в губы.
Но этот поцелуй показался Алексею уже не поцелуем любовницы, а сестры, навсегда уезжавшей из родного дома…
Эти странности в поведении Наташи он объяснил себе тем, что она очень переживала из-за предстоящей разлуки.
Ведь и ему, и ей было ясно, что он не будет вечно сидеть в Харбине и рано или поздно им придеться расстаться.
И вполне возможно, что навсегда.
А если учесть то, что Наташа все это время была одинока, то понять ее было можно…
Когда Алексей явился к Иванову, тот без лишних слов вручил ему его «долю» — толстую пачку денег за вчерашний набег.
А точнее, разбой.
— Молодцы! — похвалил он.
— Если хочешь порадовать чем-нибудь Наташу, — улыбнулся находившийся в кабинете Евгений, — то я могу свести тебя к приличному ювелиру!
— Хочу! — кивнул Алексей.
— Успеете к своему ювелиру! — махнул рукой Иванов. — Сегодня надо покончить еще с одним делом…
Заметив вопросительный взгляд Алексея, он добавил:
— Нам надо примерно наказать одну семью, которая намеревается уехать в Совдепию…
Для Алексея давно уже не было секретом то, что война разделила эмигрантов на два непримиримых лагеря.
Сначала отношение к сторонникам победы СССР было отрицательным, и чаще всего их даже не пытались отговорить, а просто убивали.
Так наемным убийцей-китайцем был убит эмигрант Мамонтов, агитировавший соотечественников в пользу сбора средств для СССР и разоблачивший эмигранта Хованса как агента японской жандармерии.
Китайский суд Шанхая приговорил Хованса к пятнадцати годам тюрьмы, но через несколько недель, под давлением японцев, оправдал его.
Чуть ли не на следующий день Хованс, как ни в чем не бывало, занял свое привычное место в японском морском штабе по делам европейцев.
Особым объектом внимания японских спецслужб были советские учреждения, главным образом консульство в Харбине.
Около консульства, наискосок через улицу на углу стояла деревянная будка с тремя окнами.
Окна заклеены грязной газетной бумагой. В бумаге — посередине дырка.
В этой будке сидели «наблюдатели», русские парни, служащие японского жандармского управления, которые высматривают, кто ходит в советское консульство.
Советский консул приказал забить решетку ограждения здания фанерой, чтобы «наблюдатели» не видели, что делается во дворе и у подъезда.
В ответ японцы поострили рядом с этой будкой трехзэтажный домик с высокими окнами.
— А что вы имеете в виду, — спросил Алексей, прекрасно зная ответ, — под примерным наказанием?
— Смерть! Что же еще? — удивленно пожал плечами Преклонский-старший. — Не воспитательную же беседу! И расстрелять их надо на виду у всех, когда они приедут на вокзал! А теперь давайте подумае, как нам лучше провести операцию…
— Думать будете без меня! — ледяным тоном произнес Алексей. — Я дворянин и офицер, а не наемный убийца, режущий из-за угла! Я понимаю, что вы, Иван Владимирович, все еще никак не можете поверить в то, что я не из НКВД и наивно полагаете, что если это так, то я распущу слюни и откажусь убивать честных русских людей, решивших вернуться на родину в трудную для нее минуту! И вы, получив неопровержимые доказательства моей работы на НКВД, вздохнете свободно! Это происходит только потому, что вы ничего не понимаете в нынешней России и уже тем более в НКВД! Поверьте мне на слово, прошедшему тюрьмы, зоны и лагеря, что для работающих в НКВД людей такого слова, как совесть, не существует в природе. Иначе, они никогда бы не работали там! И уж что-что, а убить человека для них не представляет никакого труда, особенно, если они уверены в том, что это убийство идет на пользу дела! Вы не могли придумать ничего лучшего, чем подставить ко мне Наташу и попытаться через нее, выражясь языком нэкэвэдэшников, расколоть меня!
Алексей обвел долгим взглядом внимательно слушавших его дядю с племянником и тем же ледяным тоном продолжал:
— Я прекрасно понимаю ваши опасения, но в то же время прошу запомнить, что наемным убийцей я никогда не буду, чтобы вы об этом не думали! Неужели вы думали, что я поверю в то, что у вас нет для этих целей обыкновенных бандитов? Я понимаю затею с Чаньчунем, поскольку там, действительно, нужны опреленные навыки, которым я, к сожалению, был вынужден научиться в роли уголовника Графа. Но это вовсе не означает того, что я пойду стрелять в беззащитных женщин и детей! А тебя, Евгений, — после небольшой паузы закончил свой монолог Алексей, — мне следовало вызвать на дуэль за твой великолепный сюрприз. Ну, ладно Совдепия, — поморщился он, — там некому деградировать, но вам, аристократам, не пристало уподобляться нэкэвэдешникам…
Преклонский-старший был настолько озадачен этой искренней речью, что даже не нашел сразу, что ответить.
Евгений слегка побледнел, но сдержался и так и не промолвил ни слова.
Что бы там не говорили о целях и средствах, но ему, дворянину не пристало опускаться до жандармских игр.
— Алексей, — обрел, наконец, дар речи Иванов, — ты, конечно, прав, но нельзя забывать и о том, что сейчас стоят совершенно другие времена и…
— Наличие чести не зависит от погоды! — позволил себе перебить его Алексей.
— Да, все так, — поморщился Преклонский, — но если так пойдет и дальше, то очень скоро в Харбине не останется русских!
— Так это же прекрасно! — усмехнулся Алексей. — И в первую очередь для нас!
— Интересно бы узнать, почему? — удивился Иванов.
— Да только потому, — продолжал Алексей, — что именно таким образом мы избавимся от предателей! И было бы куда хуже, если бы мы доверились им! Более того, неужели вы думаете, что на той стороне их встретят с распростертыми объятиями? Ведь это только сейчас большевики обещают никого не трогать, но вы прекрасно знаете, чего стоят их обещания! Помните Махно и офицеров, которые пошли с Красной армией освобождать Крым? Им тоже обещали всяческие балага, а кончилось все стенкой! Да, большевики сделают вид, что поверили из десяти вернувших человек одному, а девять других в лучшем случае сгноят в лагерях! А, может для нас будет лучше, если об этом лишний раз узнают все те, кто хочет вернуться?
Иванов задумчиво покачал головой.
Будучи умным человеком, он не мог не признать, что Алексей говорил разумные вещи.
Более того, это было правдой.
В конце тридцатых годов советское правительство объявило амнистию всем русским харбинцам.
Жители Харбина ликовали. Город разделился на тех, кто уезжает, и на тех, кто остается.
Люди ходили по магазинам и покупали все, что может им пригодиться на родине.
Однако эшелоны с плакатами «Принимай, Родина, своих сыновей!» доходили до Читы, где переформировывались и направлялись в сибирские лагеря.
— Скажите, Иван Владимирович, — спросил Алексей, — а как вы освещали «Трехреченский рейд»?
— Конечно, мы рассказывали о нем, — пожал плечами Павлов.
— А надо было не рассказывать, — продолжал Алексей, — а подробно освещать в газетах, в журналах — повсюду! С леденящими кровь фотографиями, с рассказми очевидцев! Смею вас уверить, это подйствовало бы сильнее любых речей!
Павлов покачал головой.
И снова этот Анненков был прав.
Ведь в 1929 году ГПУ на Дальнем Востоке провело одну из самых кровавых вылазок против эмигрантов, тот самый печально знаменитый «Трехреченский рейд».
Отборная группа сотрудников ГПУ и поддерживавших их бойцов пограничных войск через границу ворвалась в принадлежавший Китаю район Трехречья.
Они перебили в нескольких селах более сотни поселившихся здесь казаков Семенова и членов их семей, поскольку из Барги ранее семеновцы тоже совершали вылазки на территорию СССР.
Порубили гэпэушники и попытавшийся оказать им слабое сопротивление пост китайской пограничной стражи.
Командовал этим «Трехреченским рейдом» чекист Моисей Жуч из ГПУ, запомнившийся тем, что посреди подожженных сел гарцевал в кожаной чекистской куртке и революционных красных штанах.
Эмиграция после событий в Трехречье была в шоке и объявила 16 октября 1929 года днем траура по жертвам акции ГПУ в Трехречье.
Эта акция получила настолько широкий отклик, что обсуждалась в Лиге Наций в Женеве.
А что сделали они?
По большому счету ничего!
— Вся ваша беда, Иван Владимирович, — продолжал Алексей, — что вы не имеете даже приблизительного представления о советских реалиях и живете надуманными вами самими представлениями о них! И в этом ваша слабость, поскольку, чтобы бить врага, его надо знать! Ну, расстреляем мы сейчас эту несчастную семью, и что, остальные сразу же проникнутся любовью к нашему движению? Не тут-то было! Они будут действовать осторожнее, только и всего. Или, что еще хуже, затаятся и предадут вас в самый неподходящий момент! Вы ослеплены злобой и ненавистью ко всему советскому, и это прекрасно. Но ненависть хороша на собраниях, а в делах она плохой советчик! И меня, — развел руками Алексей, — удивляет то, что вы, прошедшие Гражданскую войну, так и не поняли, что за родину сражаются не по приказам, а по побуждениям! И идут эти побуждения не от Деникина, или Ленина, а отсюда… — приложил он руку к груди. — И именно об этом говорил Толстой, когда писал о том, что у русского человека есть чувство, редко проявляющееся и стыдливое, но лежащее в глубине души каждого, и это чувство — любовь к родине. И никому, слышите, никому, ни фашистам, ни коммунистам, ни нам с вами это чувство нельзя ни вбить, ни отнять…
— Ладно, Алексей, — сказал после небольшой паузы Преклонский-старший, — иди…
Когда Алексей вышел Евгений вопросительно взглянул на дядю.
— Все правильно! — пожал тот плечами. — А чего ты ожидал, Евгений? — неожиданно повысил он голос. — Чтобы он бегал с маузером по перрону? Он прав, это не его уровень! Точно так же, как и не наш! И самое печальное, что он преподал нам этот урок патриотизма так, что нам даже при всем желании нечего ему возразить…
— Все так, дядя! — воскликнул Преклонский. — Но было бы еще лучше, если бы его патриотизм не шел на ту сторону!
— Лучше! — согласился Иванов. — Но это уже завист не от него, а от нас с тобой! И если он на самом деле «оттуда», то пока он переигрывает нас, а не мы его! А коль так, то нам не на кого пенять!
— И что теперь? — все так же хмуро спросил Преклонский.
— Скоро узнаем, — загадочно ответил Иванов и, заметив вопросительный взгляд племянника, добавил: — или, наоборот, не узнаем…
— Дядя, — нахмурился Евегний, — я уже много раз вам говорил, что не люблю загадок. И если вы не хотите мне о чем-то говорить, прошу вас оставить эти туманные намеки!
— Это не загадки, — ответил Павлов, — и, как ты сам знаешь, отношения среди наших людей к твоему приятелю неоднозначное. И его отказ может быть воспринят отнюдь не как нежелание дворянина заниматься грязной работой…
Преклонский согласно кивнул головой и вышел из комнаты.
Ему нечего было ответить дяде, поскольку тот был прав, и отказ Алексея вполне мог быть воспринят не как бунт голубой крови…
К удивлению Алексея Наташа не вышла на звонок, и ему пришлось открыть дверь своим ключом.
Но когда он вошел в спальню и увидел лежащую на кровати Наташу, у него впервые за многие годы дрогнуло сердце.
Наташа была мертва.
На туалетном столике лежала полупустая коробка от таблеток морфия, рядом ними листок бумаги.
Дрогнувшей рукой Алексей взял его.
На листке была написана одна единственная строчка «Прощай и прости…»
Алексей взглянул на бледное лицо Наташи и вздрогнул.
Ему показалось, что она улыбается.
Нет, спящая последним сном женщина не улыбалось, но лицо ее казалось удивительно умиротворенным, словно она именно сейчас получила ответ на всю жизнь мучивший ее вопрос.
Впрочем, кто знает, может быть, так оно и было.
— Эх, Наташа, Наташа, — проговорил Алексей глухим голосом, — за что же мне прощать тебя? Это мне надо просить у тебя прощения…
Так, оно, наверное, и было.
И Алексей не мог не понимать, что смерть Наташи связанна с его появлением в Харбине.
Никто не мог сказать, как бы сложилась ее жизнь, но в том, что она бы еще жила, он не сомневался.
Да и какой смысл был теперь гадать?
Наташа была мертва, а все остальное не имело ровно счетом никакого значения.
Прекрасно понимая, что это могло быть провокацией, Алексей позвонил Преклонскому и сообщил ему о смерти Наташи.
Через полчаса тот приехал вместе с дядей.
— И что же нам теперь делать? — спросил Алексей, когда те, ошарашенные случившимся, наперебой выражали ему свои соболезнования.
— Вызывать полицию, — пожал плечами Преклонский, — что же еще!
Полиция приехала быстро и, проведя необходимые действия, уехала, приказа санитарам забрать тело Наташи.
— Поедем к нам, Алексей, — сказал Павлов, когда они остались одни. — Здесь тебе не следует оставаться…
Алексей кивнул.
Он в последний раз взглянул на ту саму кровать, где совсем еще недавно эта роскошная женщина жарко обнимала его, а он сам, чего там скрывать, провел одни из самых счастливых минут в своей жизни.
Затем все было как обычно.
Приехав на квартиру Павлова, они поминули усопшую.
Алексей много выпил в тот вечер, но водка так и не взяла его, и он не спал всю ночь.
Ему все казалось, что вот, откроется дверь и к нему войдет Наташа, распространяя вокруг себя какой-то особый аромат свежести и тонких духов.
Но… она не пришла, и лишь к утру он забылся тяжелым сном…
По православному обычаю Наташу похоронили на третий день на Успенском погосте.
Это было огромное кладбище, где нашли вечный покой и первые русские поселенцы, строившие КВЖД, и последующие эмигранты.
Отпевали ее в кладбищенской Успенской церкви, и Алексей с трудом сдерживал слезы, чувствуя свою вину, которую нельзя было ни загладить, ни стереть из памяти…
Крепко поцеловав Наташу в крепко сжатые и, увы, холодные губы, Алексей негрмоко прошептал:
— Прости меня…
Потом, когда все ушли, он долго сидел у засыпаннрого цветами свежего холмика и смотрел на улыбавшуюся с фотографии Наташу.
Алексей многое видел и испытал в своей жизни, но никогда у него не было так пусто в душе, как в этот сентябрьский день.
Светило ласковое осеннее солнышко, полыхала осенней красой природа, а любившая его женщина лежала под двумя метрами земли.
И никогда она уже не увидит и не порадуется солнечному восходу…
Алексей был настолько опустошен, что нисколько не удивился, когда на выходе с кладбища к нему подошли два японских полицейских и отвезли его в полицейское управление.
Вежливый до приторности следователь не стал ходить вокруг да около, а прямо заявил Алексею, что подозревает его, если и не в убийстве, до в доведении до него.
Да и как инчае объяснить столь скоропостижную смерть совсем еще молодой и вполне самодостаточной по харбинским меркам женщины?
Еще через полчаса Алексея отвели в местную тюрьму и, выполнив необходимые формальности, отвели в камеру…
Через несколько дней в резиденции Родзаевского состоялось собрание лидеров движения.
Его повестка крутилась вокруг исконно русского вопроса «Что делать!»
Тем не мене, поговорить было о чем.
Как известно, в первый же день войны великий князь Владимир Кириллович, а по совместительству «император всея Руси», выступил с воззванием к эмиграции.
В нем он призвал поддержать вермахт в «крестовом походе за освобождение православной Руси».
Однако таковых оказалось немного, а Патриарший Местоблюститель Митпрополит Сергий благословил всех верных чад Русской Православной Церкви на подвиг по защите Отечества.
Конечно, были и такие, кто в первый же день предложил свои услуги нацистам.
Но как это не было печально для русских фашистов, таких было подавляющее меньшинство.
Все они в одно мгновение стали изгоями и нерукопожатными для всей остальной русской общины.
Да и все наиболее известные эмигранты высказались против военного участия.
Более того, шестидесятидевятилетний генерал А. И. Деникин всерьез рассматривал возможность вернуться на Родину, дабы предложить Родине свой полководческий опыт.
С другой стороны, именно так он собирался стать живым символом того, что вся Русь, забыв идеологические противоречия, вместе отражает врага.
А знаменитый аристократ князь Ф. Ф. Юсупов, убийца Распутина, с негодование отверг предложение нацистов стать их «наместником» в оккупированной России.
Положение осложнялось еще и тем, что немцыв в начале войны не собирались привлекать русских эмигрантов к вооруженной борьбе с СССР.
Их стремление восстановить «Единую и Неделимую Россию» не входило в планы Гитлера.
И тогда генерал фон Лампе, предлагавший фельдмаршалу Вальтеру фон Браухичу передать возглавляемое им Объединение Русских Воинских Союзов в распоряжение германского военного командования и получивший от негог отрицательный ответ, представил каждому осуществлять своё стремление послужить делу освобождения Родины путём использования каждым в индивидуальном порядке предоставляющихся для этого возможностей.
Та же самая ситуация создалась и на Дальнем Востоке, где большинство русских эмигрантов выступило против любого сотрудничества с нацистами.
Осложняло ситуацию и то, что японцы, как и предсказывал Алексей, не спешили вступать в войну и кормили русских фашистов одними обещаниями.
А ведь среди них были и такие, кто буквально рвался, помня старые обиды, сражаться с большевиками в любом качестве.
Да, Родзаевский послал на советскую территорию несколько диверсионных отрядов, но пограничники, как опять же предупреждал Алексей, уничтожили их.
Конечно, в Харбине работали представители абвера, но они не принимали всерьез Родзиевского с его пятнадцатью тысячими бойцов.
Да и где их было использовать?
В Сибири?
А до Европейской части СССР, где сейчас развернулись основные события они просто не дошли бы.
Вряд ли бы они добрались и до Урала, куда были вывезены основные военные заводы.
После долгих и горячих споров было решено отправить делегацию в Париж, где в конце ноября должно было состояться собрание представителей всей русской эмиграции.
За проведенную в тюрьме неделю Алексея водили на вопрос два раза.
И оба раза следователь задавал на ломанном русском языке одни и те же вопросы.
Получая такие же односложные и однообразные ответы, следователь улыбался, и Алексея отводили в камеру.
Почти все это время Алексей пролежал на кровати, глядя в потолок. Благо, что его сокамерниками были два китайцы, сидевших за пустяковую кражу.
К счастью для Алексея, по-русски они не говорили.
А он думал над тем, за что он должен был простить Наташу.
Теперь он уже не сомневался, что ее подставили ему не случайно.
Он хорошо помнил, как она, не желая выполнять задание, очень неумело пыталась поставить его в неловкое положение своими вопросами.
И как знать, может быть, этой нарочитой неумелостью она и хотела предупредить его о том, что его проверяют.
Конечно, он не сомневался в том, что, несмотря на побег с Преклонским и его героическую, с точки зрения находившихся на той стороне людей, биографию, не говоря уже о происхождении, его будут проверять, как проверяли любого, кто прибывал с той стороны.
И смотрел не это, как на неизбежные издержки того опасного ремесла, которым он занимался.
Непонятно было другое.
А именно то, зачем Наташа согласилась на игру с ним?
Полагала, что забыла свою первую любовь, а когда поняла, что ничто не забыто и что она с каждым днем все сильнее привязывается к нему, побоялась объясниться?
Как-никак, но она была дворянкой, и хорошо знала, что такое честь.
Боялась, что он не простит ей?
А, может, все было намного проще, и она не работала на контрразведку?
Тогда зачем убивать себя?
Чем больше думал об этом Алексей, чем больше появлялось у него самых разнообразных вопросов.
Он стал плохо спать и почти ничего не ел, хотя кормили в тюрьме довольно сносно.
В конце концов, он решил, что так дальше продолжаться не может.
Он стал рано вставать, делал гимнастику и обтирался холодной водой.
В тюрьме оказалась хорошая библиотека по истории Востока, и он с удовольствием читал монографии о Конфуции, Лао-цзы и других древних философах.
К концу второй недели в камере появился новый персонаж.
На этот раз это был русский, и наметанным глазом Алексей сразу же определил его принадлежность к верхушке преступного мира.
И он не ошибался.
Человек, которого привели в камеру, и на самом деле был весьма интересной личностью.
Николай Матвеевич Буров, по кличке Бур, родился и вырос в Москве.
Он был самым настоящим потомственным преступником, поскольку и его дед, и отец, и старший брат выбрали ту самую ухабистую дорогу, которая чаще всего приводила в места, которые было принято называть не столь отдаленными.
Так, его дедушка держал на нынешней Октябрьской улице двухэтажный дом с большим двором и вывеской на стене «Экипажное заведение».
Официально он считался хозяином постоялого двора для извозчиков и торговцем лошадьми.
Однако основной доход этому благообразному с виду человеку давали подряды на транспортное обслуживание налетчиков с Сухаревки и Хитрова рынка.
Работавшие на него грузовые извозчики-ломовики вывозили товары с подвергавшихся ограблениям по 3–4 раза в год складов Виндавско-Рыбинской железной дороги.
Они же, не задавая лишних вопросов, занимались оптовой поставкой в крупные московские магазины фальсифицированной паюсной икры, производство которой было налажено из балтийского сырья в складе у платформы «Зыково» Виндавской железной дороги.
Помимо транспортных услуг преступникам, Буров перепродавал в Москве краденых лошадей, которых ему поставляли цыгане, проживавшие в 4-м проезде Марьиной рощи.
Более того, вместе с местным портным Ильиным и трактирщиком Петром Шубиным Буров держал на паях подпольный цех по перекройке ворованной со складов и из магазинов одежды, которую оптом сбывали на том же Сухаревском рынке.
Не отставал от отца и его сын Илья Буров, который с 1915 года занимался самым доходным «теневым бизнесом» Марьиной рощи — сбытом поддельных почтовых марок.
Дело в том, что на второй год затяжной мировой войны из денежного обращения Российской империи, погружавшейся в инфляцию, стала стремительно исчезать прежде общедоступная разменная серебряная монета — гривенники, пятиалтынные и двугривенные.
Вместо нее министерство финансов ввело в обращение почтовые марки достоинством в 10, 15 и 20 копеек с портретами царей Николая II, Николая I и Александра I.
На обороте всех этих марок, впервые появившихся в 1913 году к 300-летию царствия династии Романовых, в военные годы ставили печать в виде двуглавого орла с надписью: «Имеет хождение наравне со звонкой монетой».
Отсутствие какой-либо защиты на новых заменителях денежных знаков облегчило их массовую подделку в оснащенных простейшим печатным оборудованием частных литографиях Серпухова и Калуги.
И массовым сбытом фальшивых марок в самой Москве и в крупных городах по всей железной дороге до Рыбинска руководил отец Бура вместе с братьями Алексеевыми.
Сыщики Московской полиции несколько раз задерживали их по подозрению в противозаконной деятельности, делали в доме у братьев тщательные обыски, но так и не нашли улик, позволивших отправить их за решетку.
Но если дедушка и отец Бура занимались в известной степени интеллектуальным криминальным промыслом, то его старший брат стал обыкновенным гопником и был убит в перестрелке с милиционерами в середине тридцатых годов.
Сам Бур стал квартирным вором, обносившим хаты состоятельных жителей столицы, которых в ней хватало во все времена.
Со временем к ним прибавились и партийные чиновники всевозможных уровней.
Грабить именно их было проще хотя бы тому, что не многие из них осмеливались заявлять об исчезнувших у них огромных суммах, золотых изделий и драгоценных камней.
И в середине тридцатых годов Буров имел репутацию одного из самых авторитетных людей Москвы.
А в Останкино, где он жил, приблатненные пацаны слагали о нем легенды.
Когда на одной из «малин» его хотели убить конкуренты, он сам положил двоих и каким-то чудом спасся.
От бандитов, но не от милиции, которая довольно быстро нашла его.
Бур получил двадцать лет и отправился мыть золото в амурскую тайгу.
Там он сошелся с заместителем хозяина, по которому давно уже плакал Гулаг, и наладил продажу золота за границу.
А когда запахло жареным, он умудрился бежать по зиме вместе с заместителем начальника лагеря.
Однако тому не повезло, и его пристрелили пограничники, а самого Бура в полуобмороженном состоянии спасли китайцы.
Отлежавшись, он появился в Харбине и очень быстро сошелся с местными уголовниками.
Теперь он зарабатывал на жизнь на скупке золота и драгоценностей у прибывавших в Харбин и Чаньчунь иностранцев.
О его возвращении на историческую родину не могло быть и речи, поскольку его вполне свободно могли поставить к стенке, и даже без надлежащих судебных процедур.
Ну, а в камеру, где томился Алексей, его посадали с заданием проверить Алексея, поскольку ни Родзиевский, ни генерал Кислицын не знали того, что знал обычный советский уголовник.
И уж, тем более, проверить, на самом ли деле Алексей был связан с самыми крутыми авторитетами Москвы.
Тем более, что они уже обжигались на засылаемых к ним криминальных авторитетах, которые, как потом выяснялось, даже не понимали о чем с ними говорят настоящие уголовники.
А если учесть, что Бур хорошо знал многих московских законников и авторитетов, то пославший его полковник Щукин, заведывавший эмигрантской контрразведкой, очень надеялся на то, что тот сможет рассказать ему много полезного.
Сам Алексей не распространялся о своих связях и знакомствах, однако Преклонский за хорошую взятку узнал о них от того самого Пескаря, которого чуть было не убил после разборки Алексей.
Ведь хотел того Алесей или нет, но на сходке ему пришлось многое рассказать из того, что случилось с ним после освобождения из Астраханской колонии.
Оказавшись в камере, Бур вежливо поздоровался со всеми и улегся на кровать.
Проспал он до самого вечера, а после ужина подошел к Алексею.
— Много лет тому назад, — сказал он, — меня очень крупно подставил один человек. Ответить я не смог, поскольку у меня не было доказательств, но подлости не забыл. Звали этого человека Валет, и мне бы очень хотелось узнать о том, как вы с ним покончили…
Алексей отложил книгу и внимательно взглянул на Бура.
Да, лепить, что называется, горбатого этому бродяге было бессмысленно.
Впрочем, он ничем не рисковал, рассказав ему правду, поскольку в НКВД он не пошел бы.
А если бы и пошел, то ничего нового там не сказал бы.
— Давай, Граф! — улыбнулся Бур. — Не тушуйся!
— Эта история, начал Алексей свой рассказ, — началась в начале сорок первого года в Астраханской колонии…
Чем больше говорил Алексей, тем больше Бур убеждался, что этот человек на самом деле тот самый уже достаточно известный в криминальных кругах Граф, за которого он себя выдает.
И ничего удивительно в этом не было, поскольку Алексей сыпал такими подробностями и деталями своего общения с Хромом, Цыганом и Крестом, что никаких сомнений не оставалось.
Даже хорошо подготовленный «цветной» не мог знать о них даже при всем своем желании.
— А что стало с Нинон? — спросил Бур, когда Алексей закончил свой рассказ.
— Не знаю, — покачал головой Алексей. — Когда я после встречи с Валетом пришел к Цыгану, ее дома не было. Не видел я ее и потом. Судя по всему, Валет убрал ее по каким-то неизвестным нам причинам. А ты почему спрашиваешь? Ты знал ее?
— Да, Леша, — кивнул тот, — когда-то она была моей женщиной…
Они проговорили еще часа три, и Бур ни разу не задал Алексею ни одного каверзного вопроса, раз и навсегда признав в нем «своего».
А когда на следующее утро его вызвали якобы на допрос, он, крепко пожимая руку Алексею, негромко сказал:
— Если выйдешь и понадобиться помощь, приходи по этому адресу… Запомнил?
— Да…
— И будь осторожнее, тебя пасут…
— Спасибо! — слегка обнял уголовника Алексей.
Бур кивнул и направился к выходу.
Ничего странного в его поведении не было.
Как уже говорилось выше, он держал Алексея за «своего», а значит, был обязан помогать ему.
Не удивился Алексей и своему скорому освобождению, последовавшему на следующий день.
Все тот же японский следователь, неимоверно каверкуя русский язык, равнодушно сообщил ему, что следствие установило истинную причину смерти госпожи Касатской, и он может быть свободен…
Через час Алексей вышел из тюрьмы.
На противоположной стороне улице его ждал с машиной Преклонский.
Алексей подошел к нему и, не замечая протянутой руки, холодно поздоровался.
— Я рад, — сказал Преклонский, — что все кончилось. Я тебя подвезу…
— Не надо, ответил Алексей, — я хочу пройтись…
— Ладно, — догадываясь о настроении своего, как он теперь понимал, уже бывшего товарища, кивнул Преклонский. — Завтра в три часа нас ждет Родзаевский, и если ты хочешь, я могу…
— Не стоит беспокоиться, — все так холодно ответил Алексей. — Я буду вовремя…
Он медленно пошел по улице.
Через несколько мгновений его обогнала машина, и сидевший в ней Преклонский приветственно махнул ему рукой.
Алексей не ответил.
Он отправился на кладбище.
Сидя на небольшой скамеечке, он долго смотрел в ставшее ему дорогим лицо.
И только сейчас он по-настоящему понял, что должна была испытывать Наташа, оставшаяся совершенно одна.
Тоску, боль и печаль…
Тоску о потерянной ею навсегда России, боль из-за своей ненужности в этом совершенно чужом для нее мире и печаль по тому несбывшемуся, о котором они когда-то вместе мечтали на берегу Тихого Дона.
Алексей даже не думал сейчас над извечным русским вопросом «кто виноват».
Он думал о том, какой же должна была быть жизнь этой женщины, если смерть являлась для нее освобождением.
Ему было настолько грустно, что он, дабы не осквернять светлую память о Наташе, не хотел думать ни о фашистах, ни контрразведке, ни о связанном с нею Преклонским.
Знал он и то, что эта память, что бы там не произошло на самом деле, навсегда останется для него светлой, и он всегда будет переживать гибель Наташи как потерю близкого ему человека.
Поклонившись ставшей для него родной могиле, Алексей зашел в церковь и заказал заупокойную службу по рабе Божией Наталье.
А потом долго стоял у распятия и смотрел на распятого Христа, словно надеясь у него найти ответы на те вопросы, на которые не могла ответить жизнь…
Ровно в три часа Алексей вошел в кабинет Родзаевского.
Тот вышел из-за стола и крепко пожал ему руку.
— Примите мои соболезнования, Алексей…
— Благодарю вас, Константин Владимирович, — слегка кивнул головой Алексей и вопросительно посмотрел Родзаевскому в глаза.
— Через несколько дней, — перешел к делу тот, — наша делегация отправляется в Париж, где состоится собрание наиболее видных представителей эмиграции. Вы включены в состав делагции, и мы очень надеемся на то, что вы сумеете заинтересовать немцев вашими предложениями о создании подпольной монрахической организации в России. Что касается нас, то мы примем, если вам, конечно, это удастся, любую форму сотрудничества с вашей организацией…
— Благодарю за доверие, Константин Владимирович! — ответил Алексей.
— Ну, тогда с Богом! — слегка обнял Алексея Радзиевский.
— Я еду с тобой! — сказал Преклонский, когда они вышли из особняка.
Алексей окатил его холодным взглядом и, ничего не сказав, медленно пошел прочь…
Собрание представителей русской эмиграции проходило 22 ноября 1941 года в роскошном зале ресторана «Максим».
На него приехали фон Лямпе, Бискупский и Жеребков. Прибыл на него и специально вызванный из Берлина генерал Краснов.
К своему удивлению, Алексей узнал, что «Максим» не был русским рестораном, как было принято считать в России.
Да и с русской эмиграцией он не был связан.
Конечно, в нем бывали те русские, кто сохранил свои капиталы, но это были редкие исключения.
На самом деле название ресторана к России никакого отношения не имеет. Так звали Максима Гайяра, простого официанта, открывшего на этом месте маленькое кафе в далеком 1893 году.
Однако дело не пошло, и вскоре кафе стало собственностью некоего Евгения Корню.
В преддверии Парижской выставки 1900 года, он вложил в обустройство нового заведения немалые деньги.
Интерьер был оформлен в стиле «модерн», он сохранился неизменным и по сей день.
Роскошные драпировки, цветное стекло, яркий свет, множество бронзовых декоративных элементов быстро сделали ресторан Максим известнейшим местом в мире.
Да, здесь играл русский оркестр, но это была скорее данью экзотике.
Представительство на собрании на самом деле было широкое.
В чем не было ничего удивительного, поскольку с точки зрения идеологии русская эмиграция была весьма разнообразной.
Кого здесь только не было!
Белые офицеры, изгнанная и бежавшая из СССР интеллигенция, меньшевики, эсеры, младороссы, черносотенцы и русские фашисты.
Очутившиеся на чужбине участники Белого движения были горды тем, что они не капитулировали перед большевиками, а лишь отступили за границу для продолжения борьбы.
«Мы не в изгнании, мы в послании!»
Именно таким был их лознуг, поскольку эмиграция им виделась временной, а «послание» в том, чтобы свидетельствовать миру о зле коммунизма, которому множество русских людей отчаянно сопротивлялось.
Свое призвание они видели в сохранении «светоча русской культуры» и православия, попираемых на родине, и в продолжении борьбы с большевиками.
Что было проще сказать, нежели сделать, поскольку идти в «крестовый поход против большевизма» до сорок первого года иностранцы и не думали.
Всех этих людей объединяла любовь к России и ненависть к правившим ею большевикам.
Они мечтали видеть свою родину свободной, не знали они только того, как ей эту свободу вернуть.
В ходе споров 1930-х годов, касающихся будущей войны, эмигрантский мир разделился на «оборонцев» и «пораженцев», а 22 июня лишь подвело черту под этим расколом.
Одни считали, что в случае войны надо оборонять территорию старой Российской империи, что «красная» Россия — это все равно Россия, что большевики в грядущем конфликте, защищая себя, невольно будут защищать и ее, а затем получившие оружие красноармейцы сумеют свергнуть режим.
Другие полагали, что территория не так важна по сравнению с уроном, который наносит России само существование большевистского государства, и что «снести» это государство можно только с помощью внешней военной интервенции.
А поскольку у самой эмиграции сил для начала и ведения войны не было, ей, как предполагалось, следует принять деятельное участие в будущем общеевропейском конфликте.
Имелась еще и третья категория, состоявшая из равнодушных или не определившихся с симпатиями наблюдателей, и она была самой многочисленной.
Соответственно, для «оборонцев» 22 июня 1941 года стало днем скорби.
Так, один из бывших руководителей Русского общевоинского союза (РОВС), вице-адмирал Михаил Кедров, с началом войны перешедший на «оборонческие» позиции, говорил впоследствии:
— Кровавыми слезами мы плакали, когда слышали о первых поражениях, но в глубине души мы продолжали верить, что Советский Союз победит, так как для нас он представлял русский народ…
А начальник штаба Вооруженных сил Юга России, генерал-лейтенант Петр Махров, в своем письме полковнику Петру Колтышеву от 12 мая 1953 года вспоминал:
«День объявления войны немцами России, 22 июня 1941 года, так сильно подействовал на все мое существо, что на другой день, 23-го (22-е было воскресенье), я послал заказное письмо Богомолову (советскому послу во Франции), прося его отправить меня в Россию для зачисления в армию, хотя бы рядовым».
За это письмо Махров позже попал в лагерь Вернэ, откуда был освобожден лишь по ходатайству знавшего его генерала Анри Альбера Нисселя в декабре 1941 года.
Махров, занявший «оборонческие» позиции еще до войны, в 1938 году призывал создать эмигрантский «оборонческий батальон» в составе РККА.
«Пораженцы» же, окрыленные надеждой на скорое возвращение на Родину, на долгожданное продолжение борьбы, пусть и с помощью немецких штыков, ликовали.
Их позиции могли различаться в деталях — в обосновании, в осознании или предчувствии рисков и в том, как они эти риски для себя оправдывали, — но тем не менее то была прежде всего радикально антисоветская позиция, воплощенная в выведенной генерал-лейтенантом Петром Врангелем формуле: «Хоть с чертом, но против большевиков».
Во всех странах Европы, где имелись русские общины, первое осмысление начавшейся войны проходило под влиянием двух факторов, которые дополняли друг друга.
Первым были откровенно наивные надежды, а вторым едва ли не полное отсутствие информации.
В этой рамке, соответственно, выстраивались и размышления о том, приемлемой ли будет германская оккупация, позволят ли немцы создать русское национальное государство, каким это государство станет.
— Мы уверены, — говорил комментатор радио Софии 23 июня, — что каждый из русских по эту и ту сторону рубежа с замиранием сердца следит за ходом военных действий. И именно им суждено из-под развалин СССР воскресить новую Россию уже без юдобольшевиков, с которыми в решительный бой вступает Германия, а за ней и ряд связанных общими целями стран. Борьба не против русского народа, а против политической системы Советского Союза. Если это так, то мы, белые русские, в этой цели видим полное созвучие с тем, что столь последовательно проводили с начала большевицкой революции и до самых последних дней…
Как уже говорилось, после смерти великого князя Кирилла Владимировича в 1938 году этот самозваный титул перешел к его сыну, Владимиру Кирилловичу.
Однако старые политические идеи все меньше устраивали новое поколение: тех, кто покинул Россию совсем молодыми и плохо ее помнил.
К началу тридцатых годов это поколение состояло из молодых людей в возрасте от вдадцати до тридцати лет.
И именно оно выдвинуло лозунги «национальной революции» изнутри страны, при поддержке зарубежья.
Но и эти мальчики и девочки видели «национальную революцию» совершенно по-разному.
«Новоградцы» и близкие к ним «утвержденцы» были фактически христианскими социалистами.
Они верили в смысл покаяния и перехода масс к православной цивилизации.
Как это можно было осуществить в реальных условиях Советской России, ребята не объясняли. Из прочих сил важны младороссы, фашисты и солидаристы.
В 1923 году на Всеобщем съезде национально мыслящей русской молодежи, прошедшем в Мюнхене, было решено образовать Союз «Молодая Россия».
В 1925 году, организация была переименована в Союз младороссов.
Его лидером стал А. Казем-Бек.
Главной идеей младороссов была мировая «революция Духа», восторжествовавшая над господством материалистических ценностей. А политический лозунг был «Царь и советы».
Монархия должна быть, с одной стороны, надклассовой, а с другой — «социальной». Образцами русского самодержца считались «царь-труженник» Петр I и «царь-освободитель» Александр II.
Младороссы поддерживали «императора» Кирилла Владимировича, а в их партийное руководство «император» делегировал своего представителя — великого князя Дмитрия Павловича.
В основной массе эмиграция не поддерживала движение младороссов, которое контактировало с советскими властями. Их организация кишела агентами ГПУ.
В составе движения младороссов было несколько тысяч молодых национал-революционеров.
Отделения Союза, так называемые «очаги», были созданы в Париже и Нью-Йорке.
Движение выпускало периодические издания «Бодрость!», «Младоросская искра», «К молодой России», «Казачий набат» и «Казачий путь».
Формой младороссов были синие рубашки. Приветствие сопровождалось вскидыванием правой руки (салют Беллами) и возгласом в честь Вождя: «Глава, Глава!».
В период Второй мировой войны младороссы воевали на стороне Франции, участвовали в движении Сопротивления.
К своему удивлению, Алексей узнал, что был еще и Союз солидаристов.
В отличие от младороссов и фашистов, у них не было ни форменных рубашек, ни культа вождя.
Они писали: «Мы не либералы, но и не фашисты». Небольшой по численности «Народно-трудовой союз российских солидаристов» принял термин «солидаризм» от правоведа Г. К. Гинса, служившего управляющим делами в правительстве адмирала Колчака.
Союз строил свою идеологию на основе «белой идеи», вдохновлялся жертвенным порывом белых добровольцев и противопоставлял материализму — «примат духа», а классовой вражде — солидарность.
Отказываясь от тактики террора БРП и РОВС, он ставил во главу угла распространение идеи.
И распротсранять свои идеи они собирались в России, куда многие из них и направились сразу же после начала войны.
Большинство из них было задержано уже на границе, но были такие, кто попала в СССР.
И было трудно ожидать хоть какого-то единства от столь разных по своей идеологии групп и всевозможных союзов.
Но когда началась война, вся эта разномастная эмигрантская масса разделилась на две части.
Представители первого лагеря, во главе с откровенным фашистом Жеребковым, считали, что надо раз и навсегда отбросить рассуждения о патриотизме и сражаться на стороне немецких войск.
Ради справедливости следовало заметить, что таких «русских» было меньшинство.
В большинстве своем это были дети уничтоженных большевиками с особой жестокостью семей.
Им было все равно, как и кого убивать.
Сторонники второй точки зрения были против такого «освобожденя».
Начало войны вызвало приступ энтузиазма, вплоть до «подготовки к переходу на родную землю».
Они очень надеялись на помощь изнутри страны. И первые сообщения с фронтов вселяли в них еще большую уверенность.
Да, жители некоторых районов на самом деле встречали немцев колокольным звоном и хлебом-солью.
Они открывали заколоченные большевиками церкви, распускали колхозы, выбрасывали в помойку портреты опостылевших вождей и доставали припрятанные иконы.
Выдавали ненавистных активистов и чекистов, искренне веря, что наконец-то пришла достойная жизнь.
В Львове произошло восстание, взбунтовавшиеся горожане под руководством активистов ОУН напали на тюрьму и выпустили политзаключенных.
Солдаты массами сдавались, а то и переходили на сторону неприятеля.
Из тех трех миллионов военнопленных, захваченных немцами в первые месяцы войны, больше половины сдалось добровольно, что во многом стало главной причиной фронтовой катастрофы.
Только в одной операции по окружению советских войск под Белостоком на сторону немцев перешло 20 тысяч человек.
В конце июня сорок первого года старший политрук Григоренко занял позицию под мостом через Березину и открыл огонь по работникам НКВД.
В 99-й дивизии, вышедшей на позиции, 80 человек отказалось стрелять по немцам, после чего все они были расстреляны.
В полосе одного Юго-Западного фронта за неполный месяц с 22 июня по 20 июля, согласно докладу Мехлиса был задержано более семидесяти пяти тысяч дезертиров.
В августе командир 436 полка донской казак Кононов объявил подчиненным, что решил повернуть оружие против Сталина.
За ним добровольно пошел весь полк.
Перейдя к немцам, он стал формировать казачью часть, к которой примкнуло четыре тысячи пленных из находившихся под Могилевом пяти тысяч.
Под Лугой ленинградский студент Мартыновский создал студенческий партизанский отряд, чтобы сражаться с коммунистами.
Под Порховом лейтенант Рутченко, бывший аспирант, организовал еще один антисоветский отряд из студентов и красноармейцев.
В городе Локте Брянской области еще до прихода немцев население сбросило советскую власть и создало самоуправляемую «республику», которую возглавил инженер К. П. Воскобойников.
Эта «республика» охватила восемь районов, создала и собственные вооруженные силы — Русскую Освободительную Народную Армию численностью в 20 тыс. чел. под командованием Б. Каминского.
Армия имела свою артиллерию, танки, а на знаменах изображался Георгий-Победоносец.
Изменили свою политику и немцы, и уже к концу лета 1941 года стали принимать русских добровольцев из перебежчиков и пленных в германскую армию.
Сначала их использовали на тыловых, санитарных должностях, но уже вскоре стали доверять оружие и формировать из них «Остгруппен» — вспомогательные части, примерно соответствующие батальону.
Численность советских граждан в составе Вермахта постепенно дошла до 800 тысяч человек, а по некоторым данным даже до миллиона.
Конечно, многие записывались в такие формирования только для того, чтобы выжить в плену. Но хватало и таких, кто шел воевать добровольно и искренне — особенно в самом начале войны, пока оккупанты не проявили себя в полной красе.
В Белоруссии и Смоленщине для поддержания порядка и очистки местности от коммунистических партизан стала создаваться добровольческая «народная милиция».
Желающих служить в ней набралось целых 100 тысяч человек. Причем, это были уже не бывшие заключеннеы, а обычные мирные жители сел и городов.
Полковник ВВС В. И. Мальцев, посаженный в 1938 году, потом реабилитированный, стал бургомистром Ялты, сформировал шесть добровольческих отрядов.
Затем он пошел служить в Люфтваффе и создал русскую боевую эскадрилью.
В советских лагерях возле Усть-Усы начальник командировки Ретюнин поднял несколько сотен заключенных, разоружил охрану и ушел в леса партизанить.
В немецком лагере военнопленных под Тильзитом 12 тысяч человек подписали заявление, что пора превратить Отечественную войну в гражданскую.
Впрочем, она уже шла полным ходом, и те, кто участвовал в ней, не считали это предательством Родины.
Они были уверены в том, что хуже, чем при коммунистах, Родине все равно быть не может.
Конечно, нет, и не может быть оправданий тем, кто с оружием в руках сражался против собственной страны.
Но до какой же степени отчаяния, с другой стороны, были доведенные все эти люди кровавым сталинским режимом, если даже немецкое иго принимали как меньшее зло.
Да и чем Сталин был лучше тех, кто во многом по его вине попадал в плен?
Ведь в те страшные дни, когда очень многих охватывали отчаяние и страх, когда люди, как никогда, нуждались в поддержке, он тоже не избежал этой участи.
После войны маршал Жуков рассказывал военному историку Виктору Александровичу Анфилову, как в октябрьские дни его привезли к Сталину на ближнюю дачу.
Георгий Константинович вошел в комнату и невольно стал свидетелем разговора Сталина и Берии.
Вождь, не замечая появления Жукова, продолжал говорить наркому внутренних дел, ведавшему внешней разведкой, чтобы тот, используя свою агентуру, прозондировал возможность заключения мира с немцами в обмен на территориальные уступки.
В свое время Ленин, чтобы остаться у власти, пошел на заключение Брестского мира, отдал немцам чуть не полстраны, да еще и заплатил Германии огромную контрибуцию золотом. Так что Сталин вполне мог повторить стратегию Ленина.
Другое дело, что Гитлеру в то время мир был не нужен.
В октябре сорок первого он пребывал в уверенности, что с Красной армией покончено.
И зачем ему соглашаться на часть советской территории, если он может оккупировать всю страну?
Генерал-лейтенант госбезопасности Павел Анатольевич Судоплатов рассказывал впоследствии, что это он получил от Берии указание связаться с немцами.
В качестве посредника был избран болгарский посол в Москве Иван Стаменов. Болгария была союзником Гитлера, но болгарский посол являлся давним агентом НКВД.
Судоплатов встретился с послом в специально оборудованном кабинете в ресторане «Арагви» и сообщил, что Москва хотела бы вступить в секретные переговоры с немецким правительством.
Болгарский посол не спешил связываться с немцами. А тем временем контрнаступление советских войск под Москвой наполнило Сталина уверенностью, что он выиграет эту войну, разгромит Германию и накажет Гитлера.
И возникает справедливый вопрос: за что же было судить обыкновенных рядовых, «винтиков», как цинично выразится тот же Сталин, за то, что они дрогнули в самый тяжелый момент русской истории, если сам глава государства помышлял о капитуляции?
А чего стоило дело секретаря Ростокинского райкома партии Москвы Георгия Николаевича Жиленкова!
В июне 1941 он был назначен членом Военного совета 32-й армии с присвоением звания бригадный комиссар.
В октябре 1941 армия была окружена в районе Вязьмы, 14 октября Жиленков был взят в плен.
В плену Жиленков скрыл свое звание и должность, заявив, что является рядовым Максимовым.
До мая 1942 года служил шофёром в составе 252-й пехотной дивизии вермахта.
В конце мая 1942 года он был опознан лесничим Черниковым.
Жиленков был арестован и на первом же допросе заявил о своём желании бороться с советской властью, после чего передан в распоряжение отдела пропаганды Верховного командования вермахта.
Справедливости ради надо заметить, что он был далеко не единственным представителем всевозможных партийных организаций, служивших немцам.
Приказы о расстреле армейских политических комиссаров действительно существовали и выполнялись.
Зато на местах довольно много коммунистов, в том числе ответственных работников, бежали к немцам, стараясь пристроиться на тепленькие местечки при новых властях.
Многие сотрудники НКВД шли на работу в гестапо и полицию.
В спецслужбах меньше внимания уделяли расовым бредням, а больше учитывали профессиональные качества.
Чекистов фактически брали для продолжения их прежней работы.
Они знали и местные условия, и местное население.
В западных областях гестапо и НКВД перед войной работали рука об руку, и многие коллеги хорошо знали друг друга.
Бывшие чекисты составили значительный процент следователей гестапо и полиции, использовались на «черной работе» палачей, а в небольших городках возглавляли полицейский аппарат.
Таким «специалистам» доверяли работать самостоятельно, поскольку все они были повязаны кровью.
То же самое касалось и самых свирепых следовтелей НКВД, способных выбивать показания из беззащитных людей.
Эти за свою поганую жизнь цеплялись так, как никто из их многочисленных жертв.
Да, большинство бойцов попало вплен из-за отсутствия оружия, неумения воевать и полной бездарности командиров, но хватало среди них и таких, чей переход к немцам был прямым следствием кровавой сталинской политики.
Положение осложнялось еще и тем, что рассказам о зверствах оккупантов просто-напросто не верили.
Да и как можног было ей верить, если влпоть до начала войны советская пропаганда опровергала такие сведения как «буржуазную клевету», восхваляя честь, доблесть и мужество немцев.
В результате на всех фронтах имелись многочисленные случаи, когда солдаты при первом соприкосновении с противником бросали оружие и сдавались.
Столкнувшись с таким положением, Сталин и сейчас повел себя так, как вел всегда — минимум мысли и максимум трерора — и объявил в печально-известном приказе № 270 от 16 августа сдачу в плен предательством.
«Командиров и политработников, — говорилось в приказе, — во время боя срывающих с себя знаки различия и дезертирующих в тыл или сдающихся в плен врагу, считать злостными дезертирами, семьи которых подлежат аресту как семьи нарушивших присягу и предавших свою Родину дезертиров».
— У нас нет пленных, — якобы сказал по этому поводу Сталин, — у нас есть предатели…
Надо полагать, что ему даже и в голову не пришло, что больше всех именно он был повинен в этой страшной трагедии.
Его вина была и в том, что сотни тысяч людей погибли от отсутствия воды, питания и медицинского обеспечения.
Вполне возможно, что он и не говорил этих зловещих слов. Но им верили, даже если бы их выдумали сами немцы. Потому что слишком хорошо знали Сталина.
И далеко не случайно немцы весьма успешно пользовались этими словами при работе с военнопленными.
Да и как не верить, если вся страна даже в мирное время страна была залита кровью. Так что же было говорить о войне?
Сложно сказать, как стали бы развиваться события, если бы немцы сами не тормозили развитие гражданской войны.
Она была совершенно не нужна немцам, поскольку была непонятна им и не вписывалась в их планы, согласно которым русских требовалось покорить, а вовсе не «освобождать».
Более того, после предполагаемой победы им предназначалась участь рабов, подданных, но никак не союзников.
И освободительный подъем народа всячески подавлялся и сдерживался самими же немцами.
Никаким движениям и формированиям не позволяли набрать достаточную самостоятельную силу, и они оказывались в полной зависимости от положения Германии.
Понятно, что такая политика по ведению восточной кампании обернулась для немцев крайне отрицательно.
Хотя многие нацистские руководители понимали ее пагубность.
Так, Розенберг, выросший в России, считал очень вредной пропаганду «недочеловеков» и внедрения подобного отношения к русским.
Даже Геббельс, добросовестно озвучивавший эту пропаганду, в душе придерживался иной точки зрения.
В своем дневнике в июле 1942 года он писал, что поначалу жители Украины приветствовали Гитлера как избавителя, но изменили свое отношение из-за зверского обращения с ними.
При этом он отмечал, что угрозу со стороны партизан можно было бы свести до минимума, завоевав доверие населения.
Гораздо правильнее, считал он, было вести борьбу против большевизма, а не русского народа — создать марионеточные правительства, опереться на антисоветские силы.
Самые дальновидные из подручных фюрера приходили к выводу, что действия немецких карателей не только играют на руку Сталину, но даже приветствуются им.
В инструкциях партизанам предписывалась самая жестокая расправа с оккупантами, невзирая ни на аресты заложников, ни на угрозы оккупационных властей.
Но пенять только на Сталина было неправильно.
Террор был заложен изначально в стратегии восточной политики и начал проводиться в жизнь с самого 22 июня, еще до возникновения партизанского движения.
Потому что главной его целью считалось сразу же запугать народ и отбить одну только мысль о любом сопротивлении или непослушании.
«Вступив на территорию Советского Союза, — оценивал ситуацию, сложившуюся в России, заместитель начальника политического департамента Остминистериума Отто Бройтингам, — мы встретили население, уставшее от большевизма и томительно ожидавшее новых лозунгов, обещавших лучшее будущее для него.
И долгом Германии было выдвинуть эти лозунги, но это не было сделано.
Население встречало нас с радостью, как освободителей, и отдавало себя в наше распоряжение.
Обладая присущим восточным народам инстинктом, простые люди вскоре обнаружили, что для Германии лозунг „Освобождение от большевизма“ на деле был лишь предлогом для покорения восточных народов немецкими методами.
Рабочие и крестьяне быстро поняли, что Германия не рассматривает их как равноправных партнеров, а считает лишь объектом своих политических и экономических целей.
С беспрецедентным высокомерием мы отказались от политического опыта и обращаемся с народами оккупированных восточных территорий как с белыми второго сорта, которым провидение отвело роль служения Германии в качестве ее рабов.
Не составляет отныне секрета ни для друзей, ни для врагов, что сотни тысяч русских военнопленных умерли от голода и холода в наших лагерях.
Сейчас сложилось парадоксальное положение, когда мы вынуждены набирать миллионы рабочих рук из оккупированных европейских стран после того, как позволили, чтобы военнопленные умирали от голода, словно мухи.
Продолжая обращаться со славянами с безграничной жестокостью, мы применили такие методы набора рабочей силы, которые, вероятно, зародились в самые мрачные периоды работорговли. Стала практиковаться настоящая охота на людей.
Наша политика вынудила как большевиков, так и националистов выступить против нас единым фронтом…»
Сыграло свою роль и бесчеловечное отношение немцев к военнопленным и к мирному населению. И-за чего шли постоянные сканджалы между Гиммлером и Гейдрихом с одной стороны и Канарисом с другой.
В сентябре 1941 года генерал-фельдмаршал Кейген. издал распоряжение «Об обращении с советскими военнопленными во всех лагерях для военнопленных».
Содержание и тон этого распоряжения смутили даже видавшего виды начальника абвера Канариса.
Он направил Кейтелю докладную записку, в которой обратил его внимание на произвол в лагерях, голод, массовые расстрелы.
Но отнюдь не потому, что считал это преступным с точки зрения международного права.
Канариса тревожило другое: жестокое отношение к военнопленным неизбежно должно было привести к усилению сопротивления советских воинов, которые, зная, что их ждет в случае пленения, предпочтут плену смерть в бою.
Однако возражение Канариса не возымело никакого действия. О чем говорил приказ начальника управления по делам военнопленных верховного командования вермахта генерала Рейнеке от 8 сентября 1941 года.
Он требовал от солдат самой беспощадной расправы с советскими военнопленными.
«Тот, кто не будет энергично применять оружие, — говорилось в приказе, — как к тому обязывает данный приказ, понесет наказание».
Нужно ли объяснять, как вся философия отношения к пленным, сама обстановка в концлагерях, перемалывание тысяч и тысяч пленных на глазах их несчастных товарищей сказывались на физическом состоянии и душевном настрое остальных.
Абвер был склонен обращаться с пленными из войск командос так же, как с обычными военнопленными, несмотря на то, что существовал специальный приказ фюрера расстреливать их на месте.
Канарис был не согласен и с проводимой расовой политикой, возражал против беспрерывных казней, и убийств, которые только озлобляли население и отталкивали от немцев даже тех, кто хотел сотрудничать с ними.
Однако сидевший в Берлине и мало что понимвший в работе разведки и контрразведки бывший агроном и по свместительству рейхсфюрер СС хотел внушить каждому немцу, что побежденным не будет пути к спасению.
Части «Остгруппен» создавались с немецкими офицерами во главе, и русские добровольцы служили в них на правах немецких солдат.
В связи с массовостью этих формирований был введен пост главнокомандующего «Остгруппен», им стал генерал Гейнц Гельмих.
С существованием «республики» под Брянском кое-как мирились, поскольку не хотели создавать лишних проблем в тылу.
Но распространять влияние на соседние районы ей не дали, так и осталась в границах, где успела укрепиться в период междувластия.
А стотысячную «народную милицию» в Белоруссии, испугавшись такого размаха, запретили и разогнали.
Было объявлено, что если люди хотят бороться с коммунистами и партизанами, пусть идут в полицаи, т. е. в формирования, создававшиеся самими немцами и подчиненные гестапо.
Результат известен. Желающих идти в холуи и каратели к гестаповцам набралось куда меньше, и были они далеко не лучшего состава.
Более того, как только гитлеровский режим показал, что такой на самом деле «новый порядок», место массового антисоветского заняло массовое партизанское движение.
И теперь, когда с «освобожденной от коммунизма территории» в Европу стали приходить вести о том, что немцы не создают там никакого «Русского национального правительства» и что там ведется война на уничтожение русского народа, среди большинства российских эмигрантов стали усиливаться антинемецкие настроения.
В том же Харбине члены фашистской организации требовали от своего руководства «отказаться от слова „фашизм“ и от знака „свастика“, с заменой его знаком василька, как символа русских полей».
Начальник Парагвайского отдела РФС Эрн в сентябре прислал в Париж письмо о том, что считает необходимым закрыть отдел и единственный выход видит во вступлении в Красную Армию «для борьбы с внешним врагом, отложив счеты с властью на будущее».
Понятно, что все эти события не могли не сказаться на настроении русской эмиграции.
Так, князь Мещерский, поехав на родину в качестве военного переводчика, после всего увиденного вернулся во Францию и перешел в Сопротивление.
Не совсем понятно, как они собирались это делать, но представители второго лагеря считали что в борьбе за будущую Россию нужно занять патриотическую позицию и не оказывать немцам никакой поддержки.
Сложно сказать, случайно ли собрание было назначено на день, когда исполнилось ровно пять месяцев с начала войны, или это было сделано специально.
Но известная подоплека под этим, надо полагать, была, поскольку теперь уже многим было ясно, что никакого блицкрига не получилось и то, что говорилось до начала войны, теперь выглядело, мягко говоря, наивным.
И теперь в любом случае должны были последовать те или иные коррективы, которые не могли не коснуться русской эмиграции и ее использования в войне.
Тем не менее, на следующий день после нападения на СССР гестапо арестовало начальника канцелярии Владимира Кирилловича князя Георгия Карловича Графа.
Граф относился к тем эмигрантам, которые считали, что в случае нападения Германии на Россию нужно занять патриотическую позицию и не оказывать немцам никакой поддержки.
За эти воззрения, а он их, конечно, не скрывал от Владимира Кирилловича, находившегося под его несомненным влиянием.
Вряд ли в то время нацисты опасались русской эмиграции, но Графа в концлагерь упрятали.
Так, на всякий случай, чтобы другим неповадно было.
А вот напуганный гестапо великий князь повел себя недостойно.
Он не только не оказал Георгию Карловичу никакой поддержки и демонстративно порвал с ним отношения, но и потребовал, чтобы семья Графа покинула «Кер Аргонид».
И теперь обязанности секретаря и помощника великого князя исполнял полковник Дмитрий Львович Сенявин, известный только тем, что был потомком знаменитого адмирала Д. Н. Сенявина. С конца двадцатых годов он служил в Абиссинии у негуса.
Впрочем, дело было не столько в Графе и его воззрениях, сколько в том давлении, которое немцы оказывали на Владимира Кирилловича для определения его позиции по отношению к начавшейся войне.
22 июня по русской эмиграции прокатились волны арестов. Снова хватали тех, кого заподозрили в просоветских симпатиях, но только теперь уже немцы и их союзники.
В оккупированной зоне Франции взяли около 300 человек и отправили в Компьенский лагерь.
В «свободной зоне» правительство Виши из желания выслужиться арестовало более 500 «подозрительных иностранцев», в основном, бывших офицеров. Многочисленные аресты прокатились также в Болгарии и Чехословакии.
Местоблюститель такого давления не выдержал и 26 июня 1941 года заявил:
— В этот грозный час, когда Германия и почти все народы Европы объявили крестовый поход против коммунизма-большевизма, который поработил и угнетает народ России в течение двадцати четырех лет, я обращаюсь ко всем верным сынам нашей Родины с призывом способствовать, по мере сил и возможностей, свержению большевистской власти и освобождению нашего Отечества от страшного ига коммунизма…
Заявление изолированного в оккупированной Франции Владимира Кирилловича не имело широкого резонанса.
Но, так или иначе, претендент на российский престол напомнил о себе в тот момент, когда казалось, что в России скоро образуется вакуум власти и тогда будет возможно всякое. В том числе и возрождение монархии.
Собрание открыл Жеребков, выступивший с программной речью.
Ни для кого не было секретом, что НТС с началом войны объявил мобилизацию своих членов.
Исполнительное бюро Совета нелегально обосновалось в Берлине, и около 200 активистов были направлены на Восток для работы на оккупированной территории.
Задача была поставлена: «борьба на два фронта, с завоевателями извне и с тиранией изнутри».
Главной формой для этого предполагалась агитация и пропаганда среди населения.
Как гласили программные документы того времени, «Россию спасет русская сила на русской земле; на каждом из нас лежит долг отдать себя делу создания этой силы».
Но в то же самое время членам НТС запрещалось служить в каких-либо карательных и полицейских органах.
Одни старались устроиться в различные гражданские учреждения министерства Восточных территорий, другие, особенно имеющие техническое образование — в германские фирмы, посылавшие своих представителей для освоения занятых районов, а многие направлялись просто с поддельными документами или нелегально переходили границу.
Снова, и теперь уже в гораздо большем количестве, шли на подвиг мальчишки-энтузиасты, в надежде хоть чем-то помочь России и содействовать ее освобождению.
17 августа 1941 года фон Лампе выпустил приказ по Объединению, разрешавший членам организации действовать в складывающейся обстановке самостоятельно, «поддерживая с ним регулярную связь».
Даже через два месяца кровопролитных боев, многим казалось, что национальная революция, курс на которую держал НТС, продолжается.
Не поколебало их уверенности в скорой победе даже то, что осенью могучая немецкая машина все чаще и чаще начинала буксовать, а народ и не думал восставать против Сталина.
— Вольные или невольные английские и советские агенты, — говорил Жеребков, — стараются разжечь в эмиграции ложнопатриотические чувства и постоянно твердят некоторым простакам: «Как, неужели вы, русские люди, радуетесь победе немецкого оружия? Подумайте, немцы убивают миллионы русских солдат, разрушают города, течёт русская кровь!» Есть даже такие, к счастью, очень малочисленные, которые уверяют, что долг русских всеми силами поддерживать советскую армию, которая является русской армией, а Сталин — защитником национальных интересов. Тех же, кто с этим не соглашается, они обвиняют в измене Родине. Да, течёт русская кровь, гибнут русские жизни — но о них как-то меньше волновались, когда жидовское правительство в Москве уничтожало ежегодно еще большее количество людей. Неужели же жизнь в европейских странах заставила вас забыть все ужасы большевизма и то, чем является сам по себе большевизм? Вспомните миллионы жертв советского террора, сотни тысяч офицеров и солдат, десятки тысяч священнослужителей, десятки миллионов русских рабочих и крестьян, уничтоженных той властью, которую некоторые уже готовы были бы принять за национальную! Наконец, вспомните ту страшную июльскую ночь, когда в подвале Екатеринбургского дома, пролилась кровь Императора-Мученика и Царской семьи! Ни один истинно русский человек не может признать убийц Царя, убийц миллионов русских людей — национальным русским правительством и советскую армию — русской…
Алексей исподволь наблюдал за тем, как слушали оратора.
И слушали его, как он успел заметить, без особого восторга.
Более того, некоторые смотрели на него со стиснутыми кулаками.
Казалось, еще немного, и они бросяться на этого, как они считали фашистского холуя.
Но были и такие, кто то и дело вскидывал руку в нацистском приветствии.
Правда, таких было ничтожное меньшинство.
— Патриот тот, — продолжал Жеребков, — кто, не ставя условий, идет переводчиком, врачом, инженером и рабочим, со стремлением помочь русскому народу забыть большевистское иго и изжить страшный марксистский яд, проникший ему в душу. Мне часто приходиться слышать, как некоторые уже заранее плачут о судьбе несчастной России! И я с всей ответственностью говорю вам, пока Германское правительство не объявит официально своего плана и решения, касающегося России, пока не скажет свое последнее слово фюрер Адольф Хитлер, все эти бредни является только предположением…
— Как бы поздно не было! — послышался крик из задних рядов.
Жеребков сделал вид, что не слышал и продолжал:
— Поскольку советская армия будет биться за своих владык, русским людям с нею не по пути, но как только эта армия пойдёт против этих владык, она немедленно станет русской армией. К сожалению, она бьётся за своих владык! В интересах России, в интересах русского народа нужно, чтобы немцы сами или же при посредстве ими же руководимого русского правительства в течение ряда лет вели русский народ. Ибо после тех экспериментов, какие жидовский Коминтерн производил в течение четверти века над русскими, только немцы могут вывести их из полузвериного состояния…
Высказав эту мысль, Жеребков нарушил белоэмигрантскую традицию связывать с ожидаемым поражением СССР надежду на восстановление независимой России.
Как человек, хорошо знакомый с идеологией и практикой нацизма, он готовил эмигрантов к тому, что после победы Германии в войне Россия надолго останется под немецкой оккупацией.
В конце выступления Жеребков произнес панегирик в отношении нацистского лидера:
— Адольф Хитлер — спаситель Европы и её культуры от жидовско-марксистских завоевателей, спаситель русского народа, войдёт в историю России как один из величайших ее героев!
Когда Жеребков закончил, раздолись жидкие аплодисменты.
Большая же часть была возмущена откровенно враждебной речью Жеребкова.
Послышились крики:
— Позор! Предатели! Долой!
Дабы не нагнетать обстановку, распорядитель вечера генерал Маковский поспешно пригласил всех, «по русскому обычаю» закусить.
Алексей оказался за одним столом с благообразным мужчиной лет шестиядесяти с большой окладистой бородой.
Это был известный в свое время религиозный поэт Сергей Николаевич Дурылин.
Его отец принадлежал к старому купеческому калужскому роду и в одиннадцатилетнем возрасте был отдан в «мальчики» к богатому московскому купцу Капцову.
Он дослужился до приказчика и на свадьбу получил от хозяина в подарок лавочку близ Ильинских ворот.
Со временем он открыл еще две лавки — на Ильинке возле церкви Никола «Большой крест» и в Богоявленском переулке.
Он стал настолько уважаемым членом московского купечества, что получил приглашение на коронацию Николая II.
Сам Сергей Николаевич учился в Московской мужской гимназии, из которой ушел из-за несогласия с господствующей системой образования.
В 1903 году он стал работать в толстовском издательстве «Посредник» и сотрудничал во многих других издательствах.
Занимался Сергей Николаевич и частной педагогической деятельностью, и среди его учеников были Игорь Ильинский и Борис Пастернак.
Он совершил ряд поездок по русскому Северу.
Причина этих путешествий была не только археолого-этнографической.
Поездки Дурылина вполне вписываются в общую традицию интеллигентских «духовных путешествий» и интереса к расколу.
В 1910 году совершился перелом в жизни Дурылина: он вернулся к «вере отцов», которая была потеряна в гимназические годы.
В 1910–1914 годах он учился в Московском Археологическом институте, и темой его выпускной работы стала иконография Святой Софии.
В 1911–1913 годах он регулярно посещал ритмический кружок Андрея Белого при издательстве «Мусагет».
С осени 1912 года Дурылин был секретарём Московского религиозно-философского общества памяти Владимира Соловьева, последнее заседание общества состоялось 3 июня 1918 года.
В 1913 году была опубликована его книга «Рихард Вагнер и Россия. О Вагнере и будущих путях искусства», в которой он впервые использовал образ «незримого града Китежа» как подлинного основания русской духовной культуры.
В том же году он выпустил книгу «Церковь Невидимого Града. Сказание о граде-Китеже».
В июле 1915 года Дурылин признавался в одном из писем:
«Я был на пороге двух аскетизмов: в юности рационалистического интеллигенского, теперь стою на пороге полумонашеского…
И я знаю, что должен стоять, постояв, переступить этот порог и уйти».
Он хотел уйти в монастырь в Оптиной пустыни, однако оптинский старец Анатолий посчитал, что он пока не готов к этому.
Летом 1916 года в «Богословском вестнике» Павла Флоренского была опубликована работа Дурылина «Начальник тишины», в которой впервые звучит тема Оптиной пустыни как реального воплощении «Града Незримого».
В 1919 году Дурылин переселился в Сергиев Посад, где занимался описью лаврских реликвий XVII века и готовился к принятию священнического сана.
В конце концов, он был рукоположен в целибатные священники в марте 1920 года и служил в Церкви Николая Чудотворца в Клённиках.
Там Дурылин познакомился со своей будущей женой — Ириной Алексеевной Комиссаровой.
Он был типичный кабинетный ученый, совершенно не приспособленный к жизни.
А она, женщина из народа, умела раздобыть пропитание и наладить быт в самых сложных условиях.
Ирина Алексеевна была чадом отца Алексея Мечева. И именно отец Алексей благословил Ирину на замужество с Дурылиным, сказав: «Выходите, он без вас пропадет».
В 1921 году он был назначен настоятелем в Боголюбскую часовню у Варварских ворот Китайгородской стены.
20 июня 1922 года его арестовали, каким-то чудом выпустили, и на «философском» парходе Брылин отправился в Европу.
Он жил в Вене, в Праге, а в 1930 году окончательно обосновался в Париже.
Он ненавидел большевиков, но не любил и немцев, которых всегда считал ограниченными.
Как это не покажется удивительным, но Дурылин постоянно говорил то, что думал, нисколько не заботясь о том, какое впечатление производит на собеседников.
Тем не менее, немцы его не трогали.
Судя по всему, они держали его за своеобразную лакмусовую бумажку, поскольку по реакции его собеседников могли определить и их отношение к себе.
— Вот почитайте! — протянул он Алексею листок бумаги.
На нем были напечатаны стихи, прославлявшие нападение Гитлера на Россию.
Под стихами была подпись «Борис Садовский».
— Вам не нравится? — спросил Алексей, возвращая стихи Дурылину.
— Нет! — покачал тот головой. — Мне вообще не нравится, когда русские зовут на помощь тевтонов, которых били всю свою жизнь!
— Земля наша велика и обильна, а порядка в ней нет, да и пойдите княжить и володеть нами! — процитировал Алексей фразу из летописи «Повесть временных лет» древнерусского летописца, монаха Киево-Печерского монастыря Нестора.
— Бросьте! — поморщился Дурылин. — Эта сама настоящая чушь западников, свято верящих в неспособность славян к естественному самостоятельному развитию без иноземного вмешательства и руководства! Да, Европа обошла Россию по многим показателям, но в чем причина этого отнюдь не в передовой, с позволения сказать, Европе, а большевиках, продолжающих гробить нашу великую страну! Вам требуются доказательства? — спросил он, хотя Алексей и не думал ничего требовать, — пожалуйста!
Он выпил еще рюмку водки и продолжал:
— Нам много рассказывали о промышленной революции в умной старой Англии и о том, какие там жили умные люди! Только весь их ум заключалася только в том, чтобы основательно грабить все те страны, которые входили в их империю! Вы знаете, сколько они вывезли только из одной Индии? Не меньше прибыли они извлекли и из торговли опиумом в Китай! Испанцы грабили Южную Америку, но Англии это не понравилось, и она взяла на службу известного пирата Френсиа Дрейка, сделав адмиралом и членом парламента! Нищяя Америка, которая до первой войны должна была всему миру, разбогатела на спекулициях. А посмотрите, как повела себя просвещенная Франция? Вместо того, чтобы сражаться за каждый метр своей земли, она добровольно легла под Гитлера. В результате не разрушен ни один французский город и ни один завод! В России отменили крепостное право только в восемьсот шестьдесят первом году, но уже через сорок лет стараниями Витте и Столыпина она вышла на первое место в Европе и второе в мире! Но при этом никого не ограбила и не спекулировала оружием, как это делала Америка…
Дурылин перевел дух. Затем выпил еще рюмку.
Он закурил и, с наслаждением затянувшись, продолжал:
— А потом был Октябрь, выход и войны и расстрел Учердительного собрания, которое должно было решить судьбу великой страны. А этот, — брезгливо кивнул он на листок со стихотворением, — так ничего и не понял! Как же, — саркастически усмехнулся он, — освободит вас «благородный враг»! Ждите! А этот не только ждет, но и еще собирается ему помогать! Впрочем, Борис всегда обладал чересчур равзитым воображением. И дело доходило до того, что сочинённое им в 1913 году пародийное стихотворение он попеременно выдавал за текст то Блока, то Есенина. Как это ни удивительно, но оно вошло в собрания сочинений обоих поэтов! Затем он написал мистифицированные воспоминания о Брюсове и выдумал дружбу своего отца с отцом Ленина. Теперь вот собирается бороться! Идиот! Все еще мечтает о самодержце русском! Мало ему «Треста»…
Дурылин замолчал и сосредоточенно курил, выпуская огромные облака дыма, скрывавшие его лицо.
— А если и Сидоров сейчас с ним, то его дела совсем плохи!
— А кто это? — спросил Алексей.
Дурылин насмешливо хмыкнул, и в следующюю минуту узнал, что Алексей Алексеевич Сидоров был сыном расстрелянного чекистами помещика.
В 1913 году этот самый Сидоров окончил Московский университет и продолжил специальное образование в Италии, Австрии и Германии.
Он стал доктором искусствоведения и преподавал в университете и художественных вузах Москвы.
Сидоров обладал в Москве самой полной библиотекой книг и собранием рукописей по оккультизму.
— Он, — с нескрываемой иронией продолжал Дурылин, — охотно вел на эту тему разговоры со своими знакомыми и давал им читать книги по вопросам оккультизма и теософии. Но самое интересное заключалось в том, что многие из этих людей затем исчезали в тюрьмах и лагерях, а он сам, будучи тамплиером, розенкрейцером и масоном высокого посвящения оказался в стороне от всех этих репрессий. В кругах богемы поговаривали, что именно ему был обязан своими посадками известный в то время художник театра Леонид Александрович Никитин. Слышали о таком?
— Кое-что! — ответил Алексей.
— В первый раз художника арестовали еще в 1918 году, и, надо полагать, без участия Сидорова. Во второй раз его посадили на пять лет в сентябре 1930 года по обвинению в принадлежности к ордену тамплиеров как контрреволюционной организации. И, наконец, свой последний срок он получил в июне 1941 года за неосторожное высказывание о руководстве страны. Одно время этот самый Сидоров крутился и возле Садовского, благо тот пускал к себе всех без разбора. И допускался до того, что два раза созданные ими монархические группы молодежи были арстованы…
— А его не тронули? — удивленно спросил Алексей.
— Зачем? — усмехнулся его наивности Дурылин. — Во-первых, он инвалид, прикованный к коляске. А если учесть, что к нему одно время слетались все «бывшие», словно мотыльки на огонек, то зачем гэпэушникам надо было тушить этот огонек?
— Логично! — кивнул головой Алексей.
И он был не далек от истины.
Одно время НКВД на самом деле разрабатывало Садовского.
Однако после, действительно, имевшего место ареста группировавшихся около поэта людей, которые уже тогда проповедовали идеи фашизма, «бывшие» к нему ходить перестали.
Что же касается Алексея Сидорова, то и здесь Дурылин был не далек от истины.
Его завербовали еще в 1928 году для работы с творческой интеллигенцией, и с помощью «Старого», как он значился в личном деле, НКВД отправило в лагеря не одного мятущегося интеллигента.
Время от времени навещал Сидоров и Садовского.
После разгрома его молодежных групп он поутих и не проявлял никакой активности.
А тем слухам, которые ходили вокруг Сидорова, он не верил.
Постепенно НКВД утратило к нему интерес, хотя со счетов никогда не списывало.
— Коненчо, — снова заговорил уже без прежнего запала Дурылин, — все, что я вам сказал о Сидорове, только мои предположения, и вполне возможно, что я ошибаюсь, поскольку НКВД, насколько мне известно, заставляло работать на него каждого второго. Но даже если это так, что, что могут сделать Садовский и Сидоров с десятком других «бывших»? Так, буря в стакане воды! Насколько я понимаю, вы, молодой человек, придерживаетесь иных взглядов. Что же, дело ваше, и все же я советую вам, хоть иногда вспоминать, что вы русский, и все, что русскому благодать, немцу смерть…
Он встал и медленно пошел прочь, тяжело припадая на больную ногу.
Алексей перевел взгляд на забытые им стихи.
Алексей вздохнул.
Странная штука жизнь.
Этот Садовский ждал и приветствовал приход немцев, а Дурылин ненавидел их. И оба они были русскими…
Что же касается его слов о «Тресте», который давно уже стал притчей во языцах, то они означали только то, что этот самый сидевший в инвалидной коляске в Донском монастыре поэт намеревался создать, если уже не создал, подпольную монархическую организацию.
Пусть и бессмысленную, но все же существующую.
Конечно, можно было смеяться и даже издеваться над этим самым Садовским, но у него хватило смелости в первый же день войны не только написать, но и переслать в Париж стихотворения, за которые по законам военного времени его могли расстрелять…
И оставалось только удивляться, как он, инвалид, переслал их?
Впрочем, какая разница!
Главное, что он узнал о Садовском, который вместе со своей пусть даже мифической подпольной организацией может очень ему пригодится…
От раздумий Алексея отвлек чей-то громкий голос.
— Вы подлец, милостивый государь!
Он повернулся на крик и увидел, как Преклонский плеснул шампанским в лицо какому-то стоявшему напротив него человеку.
Тот кинулся на обидчика, но сразу же был остановлен стоявшими рядом с ним товарищами.
Смерив противника презрительным взглядом, Преклонский холодно произнес:
— Я к вашим услугам, если они, конечно, вам понадобяться!
— Понадобятся! — уже спокойно ответил оскорбленный Преклонским офицер.
А то, что это был офицер, было видно по выправке.
— Алексей! — повернулся к Анненкову Преклонский, — подойди, пожалуйста! — Это, — продолжал он, — мой секундант, с которым вы сможете обоговорить условия нашего поединка…
С этими словами он поклонился и пошел из залы, провожаемый одновременно восхищенный и ненавидящими взглядами.
Хотел того Преклонский или нет, но он оскорбил одного из самых патриотично настроенных офицеров, хорунжего Волохова.
Как только Преклонский вышел из залы, к Алексею подошли те самые два его товарища, которые держали его за руки.
— Есаул Куракин!
— Лейб-гвардии капитан Волин! — представились они.
— Капитан Анненков! — ответил, в свою очередь, Алексей.
— Какой, интересно, службы? — не скрывая своего презрения, спросил Волин. — Фашистской?
— Господа, — произнес Алесей, прекрасно понимая, что товарищи Волохова провоцируют его на ссору, — я не совсем понимаю…
— А пора бы уже понимать, — усмехнулся Куракин, — что родиной не торгуют! Впрочем, таким подонкам, как вы со своим приятелем, это простительно!
Вокруг них стали собираться люди, и в глазах многих из них Алексей видел нескрываемое презрение к нему.
И, уже понимая, что просто так ему не дадут выпутаться из этой истории, он холодно сказал:
— Хорошо! Где и когда?
— Завтра в час дня, — произнес Куракин, — в Понтуазе, на левом берегу реки у старого собора! И я предлагаю вам бой на шашках!
— Я, — ответил Алексей, — должен сообщить о ваших условиях моему товарищу. Что же касается меня, то я согласен!
— Мы ждем! — кивнул Волин.
Алексей вышел из залы.
Преклонский стоял у большого окна.
Алексей подошел к нему и рассказал об условиях дуэли.
— Я согласен! — сразу ответил Евгений. — Не понимаю только, зачем ты ввязался!
— Вынудили! — ответил Алексей.
Он вернулся в зал и сообщил своим противникам о согласии Преклонского.
— Тогда до завтра, — усмехнулся довольный Волин, — и очень надеюсь на то, что вы на самом деле приедете!
— Вы дурно воспитаны, ротмистр, — не выдержал Алексей, — иначе вы вряд ли бы стали оскорблять уже вызваного вами!
Волин вспыхнул, но, понимая, что этот уверенный в себе человек прав, кивнул.
Алексей слегка поклонился и под неодобрительный шум направился к выходу.
То, что произошло в зале, не стало каким-то из ряда вон выходящим событием, поскольку дуэли среди эмиграции не были редкостью.
Нельзя сказать, что в Париже стрелялись каждый день, но время от времени в Булонском лесу, этом излюбленном месте парижских дуэлянтов, раздавались выстрелы.
Как это ни печально, но дуэль так и не смогли изжить даже те направленные на запрет поединков законы, которые почти в течение всего XIX века русские монархи принимали законы.
— Я, — говорил Николай I, — ненавижу дуэль. Это — варварство. На мой взгляд, в ней нет ничего рыцарского. Герцог Веллингтон уничтожил ее в английской армии и хорошо сделал…
В то же время он существенно понизил ответственность за дуэли.
Утвержденное в 1845 году «Уложение об уголовных наказаниях» полностью освобождало от ответственности секундантов и врачей, а участникам поединка грозило от 6 до 10 лет заключения в крепости с сохранением дворянских прав.
На практике же наказание было еще более мягким — чаще всего виновные даже в смертельной дуэли ограничивались несколькими месяцами заключения и незначительным понижением в чинах.
К концу XIX века популярность дуэлей в России пошла на спад.
Однако в 1894 году с подачи военного министра Петра Ванновского, в целях укрепления боевого духа в армии, дуэли были не просто легализованы, а в некоторых случаях стали для офицеров обязательными.
Логичным итогом стало резкое увеличение количества дуэлей. При этом почти все они были проведены по решению судов офицерской чести, которым было дано право назначать поединки.
Большинство дуэлей проходило на пистолетах.
На дуэлях в начале XX века дрались не только военные, но и политики, а также деятели культуры.
Заядлым дуэлянтом был лидер «Союза 17 октября» Александр Гучков, известна дуэль между поэтами Серебряного века Николаем Гумилевым и Максимилианом Волошиным.
Знаменитый художник Исаак Левитан обирался вызвать на поединок не менее знаменитого писателя Антона Чехова.
Институт русской дуэли прекратил свое существование после Октябрьской революции 1917 года, вместе с другими атрибутами сословного общества.
Что же касается Белой армии, а затем и среды русской эмиграции, то в ней с некоторого времени стал популярен еще один оригинальный вид поединка — дуэль на винтовках Мосина.
Убойная сила данного оружия делала летальный исход практически неизбежным, и для отчаявшихся людей такая дуэль становилась своеобразным «благородным» способом самоубийства.
На следующий день Алексей вместе с Преклонским отправились в Понт-Уаз.
— Дважды два есть четыре, — процитировал Алексей отрывок из повести Чехова «Дуэль», когда они проехали несколько километров, — а камень есть камень. Завтра вот у нас дуэль. Мы с вами будем говорить, что это глупо и нелепо, что дуэль уже отжила свой век, что аристократическая дуэль ничем по существу не отличается от пьяной драки в кабаке, а всё-таки мы не остановимся, поедем и будем драться. Есть, значит, сила, которая сильнее наших рассуждений. Мы кричим, что война — это разбой, варварство, ужас, братоубийство, мы без обморока не можем видеть крови; но стоит только французам или немцам оскорбить нас, как мы тотчас же почувствуем подъем духа, самым искренним образом закричим ура и бросимся на врага, вы будете призывать на наше оружие благословение божие и наша доблесть будет вызывать всеобщий и притом искренний восторг. Опять-таки, значит, есть сила, которая если не выше, то сильнее нас и нашей философии…
Преклонский не ответил, и после небольшой паузы Алексей спросил:
— Как, Женя, прав был Антон Павлович?
— Не прав был я, — ответил Преклонский. — Не стоило мне поливать этого ротмистра шампанским! Но ведь дело по большому счету не в шампанском! Эти люди изначально решили найти с нами повод для ссоры, и они нашли бы его, хотели бы того или нет…
— Не оправдывайся, Евгений, — улыбнулся Алексей, — я прекрасно понимаю, что ты прав! Единственное, что меня сейчас беспокоит, так это твое умение работать шашкой! И, говоря откровенно, я не понимаю, почему ты принял их условия…
Преклонский вздохнул.
Это было, действительно, так.
Он прекрасно стрелял из всех видов оружия, а вот работа шашкой ему не давалась.
Конечно, он знал основные приемы.
Не было у него другого!
Знания тех нюансов, которые и делают мастера мастером.
Он, выражаясь словами Пушкина, хотел постичь гармонию работы шашкой обыкновенной алгеброй. Или, иными словами, чистой техникой.
Тогда как, все настоящие движения были основаны на чувстве, которое и превращало тело в совершенный организм.
И именно это чувство, а не голова, позволяло выбрать наиболее удачный момент для нанесения ударов.
И если называть вещи своими именами, то в предложенной Волоховым дуэли на шашках, тоже не было ничего хорошего.
В отличие от сабли, шашка являла собой наступательное рубящее оружие без применения оборонительной тактики и изощрённых приемов профессионального сабельного фехтования.
Шашкой наносят мощные рубящие удары, от которых сложно закрыться или увернуться.
Зачастую шашка предназначалась для одного внезапного мощного удара, который нередко сразу решал исход поединка.
Колющие удары шашкой наносить крайне проблематично из-за особенностей балансировки.
От характера боевого применения также зависит способ крепления ножен шашки (на одном или двух кольцах) к портупее (к поясной или плечевой): лезвием вверх, так как для выполнения рубящего удара сверху вниз шашку проще быстро вынуть из ножен именно из такого положения.
Обычная техника владения шашкой состояла из всего знания пары простых, но действенных ударов.
Что же касается Алексея, то хорошо владел как саблей, так и шашкой.
И все началось с выдающегося русского военного историка, автора многотомного труда о Кавказской войне генерала В. А. Потто.
В конце века он командовавшего Оренбургским казачьим юнкерским училищем, и именно ему принадлежит заслуга изменений в физическом воспитании юнкеров.
После джигитовки Потто ставил на второе место в строевом образовании будущих казачьих офицеров рубку острым оружием.
Именно он первым ввел это упражнение в число строевых занятий казачьих юнкерских училищ.
«Только тот кавалерист будет искать рукопашного боя с противником, — писал он, — который убежден, что рубить умеет, а выучиться этому искусству: можно только острым оружием.
Правда, искусство это дается нелегко, и требует сравнительно значительных расходов на чучела, но по своей занимательности оно развивает в молодых людях силу, ловкость и умение владеть оружием, а главное любовь к нему — гораздо более, чем фехтование, которое в бою совсем не пригодно».
Очень скоро это нововведение стало достянием других казачьих училищ.
За неимением специальных инструкторов, к работе с молодежью стали привлекать казаков Донского войска, у которых искусство рубить было доведено до идеального совершенства.
У одного из таких казаков учился рубке Алексей.
Это была сложная наука, но Алексей с честью прошел все этапы обучения и, в конце концов, мог «разрубить» шашкой струю воды без брызг.
Что даже у горцев, рождавшихся с оружием в руках, считалось высшей степень умения рубить.
Шашка — это оружие одного удара, только режущего. Никакого фехтования!
Именно поэтому шашка — это не только клинок, но и ножны.
Шашка почти всегда находится в ножнах.
По технике боя она вынимается только для нанесения одного удара, после чего сразу отправляется сразу обратно в ножны.
Конечно, в бою бывает, что шашка почти все время «наголо», но при этом — никакого фехтования, только вперед и удары налево-направо.
— Но больше всего меня волнует даже не это, — продолжал Алексей. — Грустно то, что из-за какой чепухи мы ничем не сможем помочь России в ее борьбе с большевиками…
Как только они пришли на место дуэли, Куракин обратился, как того требовали приличия, к Алексею и Преклонскому с предложением не доводить дело до кровопролития и покончить дело миром.
— Мы охотно пойдем на все ваши условия, — ответил Преклонский, — если наши противник извинятся!
Волохов извиняться не собирался, и, судя по той ярости, с какой он бросился на Преклонского, хорунжий был намерен зарубить его.
Впрочем, так оно и было.
В его жилах тела горячая кровь, он ненавидел фашистов и привык смывать оскорбления кровью.
Более того, Волохов считался одним из лучших фехтовальщиков в полку, и после первого же выпада Преклонский понял, с каким мастером боя он имеет дело.
И он с трудом отбивал молниеносные атаки Волохова и лишь изредка пытался достать его.
Ни один его удар не увенчался успехом, и вскоре положение Преклонского стало угрожающим.
Волохов еще более взвинтил темп, и, не успевая за ним, Евгений начал делать одну ошибку за другой.
Алексей наблюдал за поединком с хмурым лицом.
Он не сомневался в ее печальном исходе, и, судя по всему, Преклонский проводил свои последние минуты на этой земле.
И в то же время не мог не отдать ему должное.
Далеко не каждый сумел бы выстоять целых десять минут против такого виртоуза, каким оказался Волохова.
Однако до смертоубийства дело не дошло.
После очередной атаки Волин разрубил Преклонскому правое плечо.
Тот выронил шашку и, орошая траву кровью, опустился на колено с мгновенно побледневшим лицом.
Волин отдал честь и, не произнеся ни слова, смотрел, как бросившийся к раненому врач оказывает ему помощь.
Через полчаса заботливо перебинтованный и окончательно пришедший в себя Преклонский с бледным, как полотно, лицом сидел на небольшом пне, наступила очередь Алексея выходить на ристалище.
В этом бою повторилось все с точностью наоборот.
Все дело было в том, что хорунжий Волохов был казаком и великоелпно владел как шашкой и саблей, так и палашом и пикой.
Что же касается лейб-капитана Волина, то был гвардейским пехотным офицером и имел приблизительно представление о рубке на шашках.
И теперь уже Волохов с хумырм выражением лица наблюдал за тем, как неумело пытался защищаться его товарищ, которого он так опрометчиво подставил, выбрав незнакомое для него оружие.
Потом, поостыв, он и сам пожалел об этом, но делать было нечего, поскольку вызов был сделан и принят.
Конечно, он прекрасно видел, что Анненков жалеет его товарища, иначе он давно бы уже убил его.
Так оно и было.
Алексей прекрасно понимал чувства этих людей и не собирался убивать своего противника.
Более того, чтобы дальше не позорить его на глазах у секундатнов и врача, он умелым приемом выбил у него из рук шашку и молниеносным движением шашки рассек ему рубашку от ворота до пояса.
Отсалютовав обезоруженному противнику, он сказал:
— Я знаю, что я веду себя против правил, но не хочу брать грех на душу и извиняю вас…
Резким движением он воткнул шашку в землю и подошел к Евгению.
— Идти можешь?
— Да, — кивнул тот.
— Прощайте, господа! — слегка поклонился Алексей изумленным его благородством противникам.
Когда они подошли к машине, Волохов крикнул:
— Постойте, господа!
Вместе с Волиным они подошли к машине.
— Извините нас! — произнес Волохов. — И если позволите, я пожму ваши руки!
Алексей и Преклонский по очереди пожали руки своим недавним противникам и сели в машину.
— Боже ты мой, — горько произнес Волохов, — как же я ненавижу тех мерзавцев, которые разделили нас! Мы всячески оскорбляли их, — взглянул он на Волина, — а они, несмотря ни на что, оказались настоящими русскими, так как только русские способные на подобное великодушие…
Волин, задумчиво глядя вслед удалявшейся машине, покачал головой.
Сложно сказать, почему, но ему показалось, что этот самый Анненков не такой уж отъявленный фашист, каким предствлял его Преклонский.
Но, зная горячий нрав своего приятеля, свои сомнения оставил при себе…
— Спасибо тебе, Леша! — сказал Преклонский, когда они въехали в город.
— За что?
— За то, что не пролил русской крови…
— Главное сейчас, — улыбнулся Алексей, — чтобы ты не пролил больше, чем надо, своей! Я прав, доктор? — спросил он сидевшего на переднем сидении врача.
— Не волнуйтесь, — ответил тот, — все будет в порядке!
Алексей с интересом смотрел в окно.
Он проезжали исторический центр Понтуаза — небольшую почти прямоугольную территорию на правом берегу Уазы.
В самом центре старого города расположился Кафедральный собор, чуть к югу — церковь кармелиток, чуть восточнее — францисканский монастырь.
Великая французская революция нанесла непоправимый ущерб религиозным учреждениям Понтуаза.
Были разрушены церкви cвятого Меллона, cвятого Андрея и cвятого Петра.
Исчезло аббатство святого Мартина, ордена иезуитов и урсулинок. Политические амбиции Понтуаза также не были реализованы: он был присоединен к департаменту Сена и Уаза, не получив даже статуса супрефектуры.
Алексей хорошо знал историю этого пригорода Парижа, посольку именно здесь много работал один из самых любимых его импрессионистов Камиль Писсаро.
В 1870 году, во время франко-прусской войны Писсарро переехал в Англию, где так и не добился признания.
Через два года он вернулся во Францию и узнал, что его дом в Лувесьенне был захвачен пруссаками и разграблен.
Большинство оставшихся там картин было уничтожено: солдаты использовали их в качестве фартуков или стелили в саду под ноги во время дождя.
Вот тогда-то он и послелился в Понтуазе, куда к нему часто приезжали Поль Сезанн и Поль Гоген.
Его выбор был в значительной мере продиктован тем, что до той поры еще ни один художник не успел прославить этот город с его живописными окрестностями.
Таким образом, Писарро мог не опасаться обвинений в подражании кому бы то ни было. Кроме того, неподалеку, в Овер-сюр-Уаз, жил его друг и меценат доктор Гаше.
Где-то здесь был и тот самый фруктовый сад, ставший знаменитым после написания Писарро картины «Весна».
Идею этой картины Писсарро вынашивал давно.
В его творчестве уже были пейзажи, но он считал, что Понтуаз является именно тем местом, где прелесть весеннего сада обладает магическим очарованием, и ему удастся наиболее оригинально запечатлеть красоту пробуждающейся природы.
Художник специально приехал сюда сюда, решив сменить не только климат и натуру, но и технику исполнения.
Все это, по его мнению, позволяло нарисовать пейзаж, который и должен стать воплощением его творческой мечты.
И ему это удалось.
Цвета на его картине отличались богатством, благодаря чему картина пропитана экспрессивностью весны, не сдерживаемой никакими преградами.
Выполненные в энергичной манере мазки, в сочетании с насыщенным колоритом, наполнили пейзаж живыми чувствами, погружая зрителя в мир первозданной природы.
Именно здесь, в Понтуазе, Писсарро написал большинство картин, которые впоследствии выставлялись на семи первых выставках импрессионистов…
— Черт знает, — оторвал Алексея от его мыслей Преклонский, — смотришь на эти берега и церкви и не хочешь верить тому, что где-то рвутся снаряды и погибают люди…
— Да, Евгений, — улыбнулся Алексей, — ты прав! Но еще больше ты убедился бы в своей правоте, если мы заехали сейчас в монастырь кармелиток, который ты можешь увидеть в левое окно!
— Да ну тебя! — махнул здоровой рукой Преклонский. — Я с тобой серьезно, а ты!
Генерал Краснов встретил Алексея так, как и подобает встречать сына старого товарища, обняв и троекратно расцеловав.
К Краснову его привел сопровождавший генерала хорунжий Николай Куколович, работник казачьего отдела Министерства восточных областей, возглавляемого Розенбергом.
Сам Краснов вскоре стал его консультантом.
Алексей с интересом смотрел на семидесятидвухлетнего генерала, несмотря на возраст все еще стройного и подтянутого.
И дело было не только в уже давно ставшей легендарной известности генерала.
В мае 1915 года генерал Краснов был назначен командиром той самой 3-й бригады Кавказской туземной конной дивизии, в которой служил его отец.
29 мая 1915 года бригада Краснова вступила в бой с дивизей генерала Кайзера у села Жожавы на Днестре.
Бой сложился для русских неудачно, и очень скоро под сильным огнем и натиском немцев, казаки стали отступать.
И тогда Краснов повел в атаку два Заамурских конных полка, которая увенчалась полным разгромом противника.
В том бою был тяжело ранен отец Алексея. Так и не оправившись от ран, он через несколько месяцев безуспешного лечения умер в госпитале.
Краснов устроил своему боевому товарищу пышные похороны и несколько лет помогал его матери, в прошлом выпускнице Бестужевских курсов, хорошо известной всему дворянскому Петербургу.
В эмиграции Краснов продолжал борьбу против большевиков и был одним из основателей «Братства Русской Правды», занимавшегося подпольной работой в советской России.
В эмиграции Краснов много писал. Его воспоминания и исторические романы издавались на русском, английском, французском, немецком и других европейских языках.
В 1926 году он дописался до того, что был номинирован В. А. Францевым на Нобелевскую премию по литературе.
С 1936 года проживал в Германии, имел германский паспорт. Гражданином Советской России никогда не был и легитимность власти большевиков в России не признавал.
— А как Мария Николаевна? — спросил Краснов.
— Мама умерла в Ленинграде…
Улыбка сбежала с лица генерала.
— Я, — жестко произнес он, — не знаю такого города!
— Мама умерла в Санкт-Петербурге, — поправился Алексей.
Краснов вздохнул.
Санк-Петребург, Мария Николаевна, погибший Петр. Одним словом, вспомнишь и лица давно позабытые…
Но как давно все это было.
Да и было ли?
Чем старше становился генерал, тем чаще ему казалось, что все это, давно минувшее, приснилось ему в каком-то добром сказочном сне.
А вот затем наступило страшное пробуждение, в котором не было уже ничего: ни дорогих лиц, ни милых русскому сердцу пейзажей, ни величавого молчания бескрайних полей, ни малинового звона церковных колоколов…
— Я много видел в своей жизни, — после некоторого молчания произнес Краснов, — и плохого, и хорошего. Но чаще всего я вспоминаю 6 марта 1913 года, которое я провел в Санкт-Петребурге вместе с твоим отцом и матерью…
Алексей кивнул.
Он много раз слышал от своей матери о том грандиозном праздновании в России, которым было отмечено тресотлетие дома Романовых.
В 8 часов утра двадцать один выстрел пушек Петропавловской крепости Санкт-Петербурга возвестил о начале празднования 300-летия Дома Романовых.
В Казанском соборе собрались члены Государственной Думы, дипломатический корпус, представители дворянства и городских сословий, крестьянские старшины, всего более трёх тысяч человек.
Из Зимнего дворца по Невском проспекту двигалась блистательная процессия.
Удивительно красивую картину представлял царский поезд: сотня собственно его величества Конвоя в своих красных черкесках, с ружьями на бедре.
За сотней — Государь с наследником в открытой коляске, рядом с коляской командир Конвоя князь Трубецкой.
Затем — Государыни императрицы Мария Фёдоровна и Александра Фёдоровна в парадной карете, запряжённой четвёркой белых лошадей в русской упряжи с форейторами и двумя камер-казаками на запятках.
Августейшие дочери Государя великие княжны Ольга, Татьяна, Мария и Анастасия Николаевны в четырёхместной карете, запряжённых парой лошадей в русской упряжи, и затем другая сотня собственно его величества Конвоя.
У входа в собор императора и его семью встречали Патриарх Григорий и митрополит Санкт-Петербургский и Ладожский Владимир Богоявленский.
Николай II проследовал на «царское место» — роскошный мраморный трон.
Служение молебна возглавил Антиохийский Патриарх Григорий IV.
В тот же день в столице было совершено торжественное мусульманское богослужение в новой мечети, также особые моления были совершены буддистами в дацане в Старой Деревне и иудеями в Большой хоральной синагоге.
В три часа дня в Николаевском зале Зимнего дворца началось принесение поздравлений от всех придворных чинов, членов Сената, Государственного Совета и Государственной Думы, министров и генералитета.
К трёхсотлетнему юбилею был утвержден «Наследственный нагрудный знак для лиц, приносивших их императорским величествам личные верноподданнические поздравления по случаю 300-летия царствования Дома Романовых в дни юбилейных торжеств 21–24 февраля 1913 года».
В Зимнем дворце состоялся приём и затем обед волостным старшинам и равнозначащим им представителям сельского и инородческого населения Российской империи, в котором приняли участие более 200 человек.
В Дворянском собрании вечером 23 февраля состоялся грандиозный бал, куда были приглашены более трёх тысяч человек.
Днём позже, в Прощёное Воскресенье, торжества в столице Российской империи завершились грандиозным парадным обеденным столом в Зимнем дворце.
— Твоя мать великолепно танцевала, — продолжал Краснов, — и когда мы с нею пустились в старинный русский «Осенний сон», на нас смотрело все Дворянское собарние…
Алексей едва заметно убынулся.
Все дело было в том, что «Осенний сон» никогда не был русским вальсом, посокольку был написан Арчибальдом Джойсом.
Не мог он быть и старинным, так как был написан в 1908 году.
На Западе он прославился отнюдь не русской по духу грустью, а тем обстоятельством, что именно его играл оркестр тонувшего «Титаника».
Однако в России, где «Осенний сон» звучал практически везде, он в сознании людей утратил связь со страной происхождения и конкретным автором.
И многие на самом деле считали его русским вальсом.
— Но, — снова тяжело вздохнул Краснов, — осенний сон кончился, и, — назвал он другой знаменитый русский вальс, — осталась только одна тоска по родине…
Тронутый дорогими ему воспоминаниями Краснов долго молчал. Почтительное молчание хранили и Алексей, и полковник Куколович.
— Но, — снова заговорил генерал, — человеку свойственно надеяться на будущее. Будем и мы надеятся на то, что вам удастся сделать то, чего не смогли мы и освободить нашу святую Русь от узурпаторов! К чему призвал и местоблюститель российского престола великий князь Владимир Кириллович, который в первый день войны выступил с воззванием ко всей эмиграции поддержать вермахт в крестовом походе за освобождение православной Руси…
Как бы уважительно не относился Алексей к русской истории — что было, то было — но в эту минуту ему показалось, что он чувствует не столько запах истории, сколько нафтолина.
— Ты, Алексей, — продолжал Краснов, — счастливый человек, посольку тебе выпала великая миссия приблизить тот самый великий день, когда наша страна снова будет называться Россией! И я хочу, чтобы ты запомнил, что эта война не против России, а против коммунистов, жидов и их приспешников, торгующих Руской кровью. Да поможет Господь немецкому оружию и Гитлеру! Пусть совершат они то, что сделали для Пруссии русские и Александр I в 1813 году!
Алексей хорошо знал историю России и понимал, на что намекает Краснов.
В конце декабря 1812 года армия Кутузова форсировала Неман и вступила на территорию Пруссии и герцогства Варшавского.
Главной целью зимнего похода 1813 года Александр I ставил уничтожение фланговых корпусов Магдональда в Пруссии и австро-саксонского корпуса Шварценберга и Ренье в Польше. Данные цели вскоре были достигнуты.
В январе 1813 года вся восточная Пруссия была очищена от французов армией графа П. Витгенштейна, пруссаки восторженно встречали русских освободителей. Вскоре города Торн и Данциг были осаждены русскими войсками.
Части под командованием фельдмаршала М. И. Кутузова-Смоленского начали наступление на город Полоцк, что вынудило Шварценберга эвакуировать части из Варшавы и отступать с корпусом Понятовского в Галицию.
Саксонский корпус генерала Ренье отступил к Калишу, где 1 февраля 1813 был разгромлен корпусом генерала Винцингероде.
Действия Русской армии в Восточной Пруссии стали той искрой, от которой разгорелся костёр патриотической борьбы народа Пруссии против наполеоновской оккупации.
И вот теперь наследники Александра I вместе с Германией должны были освободить Россию от Сталина и большевиков.
И, тем не менее, приведенный Красновом пример был не совсем корректным.
Все дело было в том, что Россия вместе с Пруссией освободили Францию от Наполеона, но завоевывать ее они, в отличие от Гитлера, не собирались.
Но теперь нельзя было воевать только против Сталина, поскольку любое вооруженное выступление против него, так или инчае бы означало войну против России.
И именно поэтому православная Русь ответила на подобные призывы совершенно противоположным образом.
22 июня 1941 года Патриарший Местоблюститель Митпрополит Сергий выпустил специальное послание, в котором благословил всех верных чад Русской Православной Церкви на подвиг по защите Отечества.
Не по «освобождении», а по защите!
По защите от тех самых «освободителей», которым.
Да и в самой эмиграции, как успел убедиться Алексей, нацистских прислужников среди эмигрантов было меньшинство.
И в том же Париже, где жило немало эмигрантов, те из них, кто шли прислуживать Гитлеру, становились изгоями и нерукопожатными для всей остальной русской общины.
Именно поэтому они косо смотрели на прибывших из Харбина русских фашистов и весьма прохладно общались с ними.
А многие и не думали скрывать презрения к этим, как они считали, отщепенцам.
И причина этого была в том, что эмигранты первой волны были воспитаны в старых русских традициях, и для них «честь» и «Родина» были далеко не пустыми словами, а жизненным кредо.
И очень многие эмигранты с первого же дня войны поняли главное: враг напал на Родину. Ну а то, какой она была, белой или красной, было уже не так важно.
Помнил Алексей и о первом обращении Краснова в императору Вильгельму II в 1918 году, унизительное и по форме, и по содержанию, поскольку в нем были только просьбы и обещания.
— Скажите, Петр Николавечив, — спросил Алексей, — а я не мог бы увидеть генерала Улагая? Сергей Геннадьевич хорошо знал мою мать, и, я думаю, ему было приятно увидеть меня и вспомнить прошлое…
Генерал Улагай вошёл в историю как командир группы особого назначения Русской Добровольческой армии генерала Врангеля, высадивший десант из Крыма на Кубань в августе 1920 года.
Его войска высадились в районе Ахтари 17 августа 1920 года. Однако поднять кубанское казачество Улагаю не удалось.
Десант на Кубань, одна из последних ставок белых в гражданской войне, потерпел поражение.
«Генерал Улагай, — вспоминал Врангель, — мог один с успехом объявить сполох, поднять казачество и повести его за собой.
За ним должны были, казалось, пойти все. Отличный кавалерийский начальник, разбирающийся в обстановке, смелый и решительный, он во главе казачьей конницы мог творить чудеса.
Я знал его отрицательные свойства, — отсутствие способности к организации, свойство легко переходить от большого подъема духа к унынию».
А. И. Деникин характеризовал генерала Улагая как доблестного воина, чуждого политики и безупречного человека.
Это было на самом деле так.
Улагай крепко держал в руках управление своими частями и, несмотря на ряд частных поражений, не допустил разгрома своих главных сил.
Это и дало ему возможность планомерно произвести обратную эвакуацию в Крым, забрав с собой не только все свои части, больных и раненых, но и мобилизованных, бело-зеленых, пленных красноармейцев, в том числе и раненых.
По оценке белого генерала Я. А. Слащёва, он был «человеком безусловно честным, но без широкого военного образования».
А для командования десантом Врангель избрал его, по словам Слащева, «как популярного кубанского генерала, кажется, единственного из известностей, не запятнавших себя грабежом».
После прорыва Красной армии через Перекоп в ноябре 1920 года Генерал Улагай в составе Русской Армии был эвакуирован из Крыма в Турцию, а затем — во Францию, где поселился в Марселе.
— Я знаю только одно, — не без иронии ответил Краснов. — Генерал живет в Марселе и выступает в цирке с казачьей труппой верховых наездников, чем и зарабатывает на жизнь…
— Но неужели он даже сейчас, — сказал Алекей, — когда решается судьба России, остается безучастным ко всем происходящему?
— Судя по его нежеланию сотрудничать с нами, — несколько резковато ответил Краснов, — это на самом деле так!
Его резкость объяснялась тем, что Алесей затронул больную для Краснова тему.
Он неоднократно пытался привлечь к сотрудничеству с немцами боевого генерала, который продолжал пользоваться большой популярняостью.
Тот отказывался, а когда Краснов попытался надавить на Улагая, тот со всей генеральской приямотой ответил ему:
— Да лучше уж сразу на панель!
Конечно, Краснов обиделся. Ведь по сути дела Улагай назвал его проституткой.
Он хорошо помнил, как бросив эту презрительную фразу, Улагай смотрел ему в глаза, ожидая вызова.
А когда его не последовало, он брезгливо поморщился и, резко повернувшись, пошел прочь, даже не попрощавшись.
Больше говорить было не о чем.
Попросив Алексея отдать все свои силы в «борьбе за святую Русь» и пообещав въехать после победы на Красную площадь на белом коне, Краснов распрощался с ним.
Когда Алексей вместе с Куколовичем вышли на улицу, тот, плотоядно потирая руки, улыбнулся.
— Ну, а нам, я полагаю, — сказал он, — еще рано по домам!
— Вы правильно полагаете, хорунжий! — ответил Алексей, вспонив о его пристрастии к прекрасному полу и горячительным напиткам.
Куколович остановил такси и отвез Алексея на большую четырехкомнатную квартиру, где их ждали два прелестных создания Жанна и Николь.
— Твоя Жанна, — шепнул Куколович, — когда они вошли в квартиру.
Женщины быстро накрыли на стол, и проголодавшийся у ничем не угостившего гостей Краснова Алексей с удовольствием вкушал действительно вкусные закуски.
Под стать закускам было и «Бордо» выдержки 1925 года.
Впрочем, Куколовчи предпочитал «СМирновскую», и с каждой рюмкой он пьянел все больше.
Выпив, он аккуратно закусывал и начинал поносить руководителей эмигрантов.
Причем, ругал он за все: за трусость, нерешительность и двуличие.
В конце концов, обидившиеся на него женщины вышли из-за стола.
— Ну и черт с вами! — напутствовал их Куколович.
Опрокинув очередную порцию, он закусил ее соленым грибком и неожиданно для Алексея спросил:
— На кой черт ты сюда приехал?
— По приглашению фон Лампе! — ответил Алексей.
— Ну да, — пьяно ухмыльнулся Куколович, — чтобы вместе сражаться с проклятыми большевиками! Так?
— Так! — кивнул Алексей. — Не понимаю только, к чему этот допрос?
— А только к тому, — согнав улыбку с лица, ответил Куколович, — чтобы ты понял, что к чему! Ты хороший парень, а потому… давай выпьем! — неожиданно предложил полковник.
Алексей разлил водку по рюмкам. Куколович выпил и запил лимонадом. Потом закурил и несколько раз глубоко затянулся.
— А ты уверен, — спросил он, — что твой фон не служит на Лубянке?
— Николай, — ответил Алексей, — давай закончим этот разговор, по-моему, ты начинаешь заговариваться!
— Я заговариваться? — воскликнул Куколович. — А ты знаешь, кто я и где я…
Как не был пьян полковник, но при этих словах в его сознании что-то сработало, и он так и не договорил, кто он такой и где работает.
— Ты знаешь, — продолжал он, — кто такие адмирал Крылов и генералы Монкевиц и Скоблин?
— Руководители Российского общевойскового союза, — ответил Алексей.
— Да, — кивнул Куколович, — руководители! Только руководили они союзом вместе с генералами с Лубянки! Ты знаешь жену Скобелева?
— Певицу?
— Да, — кивнул Куколович, — певицу! Так вот наш уважаемый генерал умудрился со своей ненаглядной Надеждой Плевицкой получать от большевиков жалованье.
— Этого не может быть! — покачал головой Алексей.
— Может, Леша, — улыбнулся полковник, — и еще как может!
— Предатели были всегда, — пожал плечами Алексей. — Все то, что рассказал мне, печально, но это вовсе не означает того, что Лампе играет двойную игру!
— Эх, Леша, — вздохнул Куколович, — если бы только знать, что может что обозначать, то мы в аб…
Он не договорил и махнул рукой.
Несколько минут он просидел с закрытыми глазами, но когда Алексей уже собрался отвести его в спальню, полковник открыл глаза.
— Самые крупные колонии русских эмигрантов в Европе, — заговорил он, — размещались в Париже, Праге, Берлине и Белграде. Они находились под присмотром и покровительством английской, французской и польской разведок. До середины 30-х годов самой крупной и организованной была русская белогвардейская эмиграция. Но нанесенные советской разведкой удары практически свели на нет ее организационные основы, и как единая сила она перестала существовать. И дело не только в Москве, — поморщился Куколович. — Никакого единства среди русской эмиграции, как ты, наверное, уже успел заметить, нет, и не может быть! Да, еще в мае твой Лампе, будучи Начальником Объединения Русских Воинских Союзов обратился к Главнокомандующему Германской армии фон Браухичу с просьбой в случае начала боевых действий против СССР предоставить чинам РОВСа возможность принять участие в вооружённой борьбе с большевиками. После этого три четверти эмигрантов перестали с ним здороваться…
— И что ответил Браухич? — спросил, наливая еще водки, Алексей.
Куколович кивком поблагодарил и выпил водку.
— А ничего! — ответил он. — В начале войны об этом не могло быть и речи!
— Почему?
— Да только потому, что фюрер посчитал, что кроме немцев, никто больше не может носить оружие…
— Значит, — спросил Алексей, — вся наша возня затеяна зря?
— Да, — кивнул Куколович, — если бы не одно но…
— Какое?
— Поражение под Москвой, — ответил хорунжий. — Недавно фюрер собрал руководителей всех спецслужб и устроил им самый настоящий разнос за плохую работу! И теперь мы можем вооружать всех желающих бороться с советской властью! И если в начале войны отдельные чины и небольшие группы Союза по собственной инициативе отправлялись на Восточный фронт, то теперь полным ходом в Югославии идет формирование Русского Корпуса…
— Ну вот, — улыбнулся Алексей, — а ты говоришь, у нас нет единства!
— Нет, Леша! — повысил голос Куколович. — И этот корпус мелочь! Да, среди эмигрантов немало тех, кто отдаст последнее, чтобы покончить с большевиками! Но основная масса болеет за свою страну! Да и не верят немцы русским! Именно потому и делают ставку на других…
— Не знаю, — покачал головой Алексей, — но тебе, наверное, видней…
— Да, видней! Именно поэтому я и делаю ставку не на вас, русских, а на украинских националистов, с которыми абвер давно уже работает. Дело прошлое, и теперь я тебе могу рассказать кое-что интересное! Тебе, конечно, известно о том, что Гитлер договорился со Сталиным о разделе Польши?
Алексей кивнул.
— А вот то, что задумали немцы на самом деле, ты не знаешь!
— И что же?
— Только то, что 1 сентября 1939 года могло стать не только днем начала войны, но и днем создания марионеточного украинского государства…
И Алексей узнал о том, что одним из наиболее опекаемых нацистскими спецслужбами националистических движений была Организация украинских националистов.
Она вела подрывную деятельность и против Польши, и против Советского Союза. В планах германской агрессии она должна была сыграть существенную роль.
В Польше украинские националисты должны были поднять восстание, а также ширить диверсионную деятельность.
В связи с ожидающейся польско-немецкой войной на территории Германии украинцы проводят военные учения, имеющие характер военной подготовки, которые проходят легально.
Члены же ОУН получают подготовку неофициально, при поддержке военных немецких элементов.
Более того, правительство Рейха весной 1939 году двукратно увеличило дотации для ОУН.
Деньги должны быть предназначены на развитие более широкой переворотной деятельности с саботажно-диверсионным характером на территории Восточной Малопольши и Волыни — эта акция рассчитана на подрыв Польского государства изнутри.
К июню 1939 года представители ОУН и абвера вели подготовку к вооруженному восстанию ОУН в Польше более чем активно.
На состоявшемся 13 июня совещании между начальником второго диверсионного отдела абвера полковника Эрвина фон Лахузена и представителя ОУН Романа Сушко говорилось о подготовке и использовании в случае нападения на Польшу 1300 офицеров и 12 тысяч рядовых украинцев.
В отчете Лахузена от 15 июля отмечалось, что в рамках подготовки к операции «Вайс» абвер ведет подготовку специального диверсионного подразделения из числа украинских националистов, получившего кодовое название Bergbauernhilfe («Помощь крестьянам-горцам»).
Оно было названо так потому, что основу подразделения составляли карпатские украинцы.
К середине августа 1939 года численность его составляла около 600 человек, а начальником был Роман Сушко.
Одновременно с подразделением Bergbauernhilfe к антипольскому восстанию готовились и структуры ОУН на территории Польши.
Еще в июле по приказу краевого проводника ОУН на Западной Украине Владимира Тымчего члены организации начали проходить военную подготовку в специальных конспиративных лагерях в Полесье и Карпатах.
К концу августа были подготовлены около тысячи боевиков, которые должны были составить костяк антипольских повстанческих отрядов.
Задачей боевых отрядов ОУН была не только диверсионная деятельность, но и захват государственной власти.
По замыслу Тымчего, подразделения партизан должны были выйти из своих укрытий и, захватив власть на местах, провозгласить восстановление украинской державности, создать собственную администрацию.
Тем временем диверсионный отдел абвера решал многочисленнеы организационные задачи.
Мало подготовить диверсионные подразделения — для обеспечения быстрого роста их численности необходимо доставить им оружие, боеприпасы и взрывчатку.
18 августа в рабочем дневнике Лахузена появилась примечательная запись: «Обучение членов Bergbauernhilfe следует продолжать. Отправка состоится предположительно в районе 22.8.
Через майора Штольце украинский военный штаб получает указания, в соответствии с которыми лидер украинцев Мельник должен быть готов к участию в военных действиях, если того потребует ситуация в Польше».
22 августа диверсанты ОУН из Bergbauernhilfe должны были отправиться к польской границе.
Как и другой отряд абвера — специальное подразделение Ebbinghaus, подготовленное для действий в польской Силезии, они должны были стать основой антипольского восстания.
Однако этим планам помешала большая политика.
23 августа в Москве был заключен советско-германский договор о ненападении.
Для Гитлера это была гарантия того, что Советский Союз не выступит в грядущей войне на стороне Польши.
Для Сталина это была гарантия того, что немецкие войска в ближайшее время не появятся в Прибалтике, Западной Белоруссии и Западной Украине.
Это было циничное соглашение, которое не понравилось ни пламенным коммунистам, ни пламенным нацистам.
«Этот пакт, заключенный с Москвой, обернется однажды угрозой национал-социализму, — записал 25 августа в своем дневнике нацистский идеолог Альфред Розенберг. — Если нам к тому же придется оставить Советскому Союзу территорию польской Украины, то после Карпато-Украины это станет вторым ударом с нашей стороны по наиболее мощной антимосковитской группировке».
Под «самой мощной антимосковитской группировкой» Розенберг подразумевал ОУН.
Его прогноз был точен: как только из Москвы пришло сообщение о подписании советско-германского соглашения, абверу запретили использовать украинских диверсантов.
«В своей квартире, — записал в своем дневнике Лахузен, — я принял звонок от госсекретаря Кепплера, он сообщает, что из замка Фушль (резиденция министра иностранных дел) пришли указания, согласно которым „акцию“ (то есть „запуск“ украинского нелегального движения) начинать не следует».
В следующие несколько дней он пытался оспорить это решение, однако ему удалось добиться лишь использования Bergbauernhilfe в оборонительных целях на территории Словакии.
«Касательно украинцев, — писал в дневнике 28 августа Лахузен, — я отдаю следующие распоряжения. На случай мира: перевод членов Bergbauernhilfe на трудовые отношения.
На случай войны: на первое время никаких действий. После согласования с генеральным штабом будет принято решение, возможно ли использовать этих обученных дисциплине людей в качестве целостного формирования».
Тем временем подполье ОУН в Польше в соответствии с ранее согласованными планами продолжало подготовку к вооруженному восстанию.
На 28 августа была намечена мобилизация сторонников ОУН — они должны были уйти в лес и распределиться по боевым отрядам.
1 сентября германские войска вторглись в Польшу.
Однако вопреки планам в авангарде вторжения не было диверсантов ОУН — они были вынуждены смотреть на войну со стороны.
5 сентября подразделение Ebbinghaus, пополнившееся силезскими немцами, взяло железнодорожный узел Катовице до прихода подразделений вермахта.
Командующий 8-м армейским корпусом генерал Буш поздравил курировавших подразделение Ebbinghaus сотрудников абвера с этим достижением; наблюдая за этим, украинские диверсанты и их кураторы ощущали свою ненужность.
11 сентября абвер снова попытался добиться решения об использовании Bergbauernhilfe для поддержки антипольского украинского восстания, однако эта инициатива вновь была блокирована.
Несмотря на это отряды ОУН на Западной Украине уже нападали на представителей польских властей, полицейских и даже небольшие военные подразделения. Жертвами националистов становилось и гражданское польское население.
Общая численность боевиков составляла не менее трех тысяч.
Тем временем в Берлине осознали, что война в Польше выиграна.
Польские войска отступали под натиском германских частей; это породило настоящую эйфорию, на волне которой Гитлер отбросил осторожность и принял решение о создании на руинах Польши марионеточного украинского государства.
Это было нарушением советско-германских соглашений от 23 августа: согласно секретным протоколам, Западная Украина была советской сферой влияния.
Руководство абвера было проинформировано о принятом решении 12 сентября.
«Выезд с начальником управления через Бреслау в Оппельн, — отмечал в дневнике Лахузен в тот день. — Цель: обсуждение украинского вопроса».
Смысл приказа был таков: необходимо связаться с украинскими националистами, с которыми разведка имела уже соответствующий контакт в военном отношении, для того, чтобы вызвать повстанческое движение в Польше, которое имело бы своим следствием истребление поляков и евреев в Польше.
Об этом говорил Риббентроп лично Канарису. Когда говорили «поляки», то подразумевали интеллигенцию и те круги, которые выступали в качестве носителей национального сопротивления.
Решение, о котором министр иностранных дел Иоахим фон Риббентроп проинформировал руководство абвера, было согласовано Гитлером.
Из записей в дневнике Канариса от 12 сентября 1939 года ясно видно, что, согласно концепции Риббентропа — в сжатой формулировке Кейтеля, — украинцы, хотя и должны были использоваться, чтобы в районах Польши, населенных ими, уничтожить польское и еврейское население, однако одновременно им собирались воспрепятствовать в осуществлении их цели — созданию великодержавной Украины.
Потому что в сентябре 1939 года Гитлер и Риббентроп еще старались не раздражать своих новых «друзей» в Москве украинским мятежом в Советской Украине, исходящим из района, оккупированного немецкими войсками.
Украинцы были для них всего лишь фигурой на их шахматной доске, которую при необходимости передвигали и потом оставляли без внимания.
Позже, когда Гитлер принял решение напасть на Советский Союз, его тактика по отношению к украинцам изменилась.
И самые прозорливые не могли не видеть, что Гитлер собирался использовать их лишь как орудие для своих планов, касающихся «жизненного пространства», и что сами украинские национал-социалисты не могли рассчитывать на исполнение своих собственных национальных желаний и целей.
Но как бы там ни было, абвер получил разрешение на использование подразделения Bergbauernhilfe и поддержку антипольского вооруженного восстания ОУН.
Еще одной задачей украинских националистов должно было стать уничтожение «нелояльного» элемента.
Это не вызывало протеста у абвера, поскольку было в порядке вещей: уже упоминавшееся подразделение Ebbinghaus также осуществляло массовые убийства поляков.
15 сентября начальник абвера адмирал Вильгельм Канарис и Лахузен встретились в Вене с лидером ОУН Мельником.
Мельника проинформировали о вероятности создания прогерманской Западной — «Галицийской» — Украины.
После этого Мельник приказал готовить «коалиционное правительство» для Галиции.
Лахузен, в свою очередь, начал предпринимать конкретные шаги по использованию украинских отрядов.
«Украинский военный штаб, — записал он в днвнике, — немедленно переводится в распоряжения командования 14-й армии.
Уведомить группу армий „Юг“ через отдел абвер-II.
Мельник должен постоянно находиться в распоряжении начальника управления.
Абвер-II должен обеспечить замену Bergbauernhilfe.
Однако эти планы 17 сентября были сорваны.
В этот день советские войска вступили на территорию Западной Украины и Западной Белоруссии.
Получив сообщение о том, что войска Красной Армии вступают на территорию Польши, генерал Йодль с ужасом спросил: „Против кого?“
Попытка реализации утвержденного Гитлером проекта создания украинского государства означала для Германии войну с СССР в самых невыгодных условиях.
И Берлин резко пошел на попятый.
„В 4.00, — отмечал Лахузен в дневнике, — русские перешли польскую границу по линии Каменец-Подольский — Полоцк, чтобы занять территорию восточнее линии Лемберг — Брест-Литовск — Белосток.
Таким образом, ситуация, какой она была по состоянию на 16.9, изменилась.
Члены Bergbauernhilfe будут направлены не в зону русских интересов, а в украинские поселения в качестве украинской полиции“.
В последующие недели Канарис, Лахузен и один из лидеров ОУН Рихард Ярый занимались спасением „того, что можно“, организуя вывод членов ОУН на контролируемую немцами территорию Польши и в Венгрию.
Подразделение Bergbauernhilfe было распущено, а его личный состав частично передан на формирование полицейских подразделений в оккупированной Польше.
Тем не менее, помощь, оказанная украинскими националистами рейху, не осталась без вознаграждения.
ОУН получила легальный статус, а ее члены поступали на службу в подразделения Werkschutz (охрана промышленных объектов).
Украинское население созданного нацистами „генерал-губернаторства“ получило ряд привилегий; в частности, украинцам передавались дома и магазины, конфискованные у евреев.
Проект создания марионеточного украинского германские спецслужбы реанимировали только весной 1941 года, накануне нападения на СССР.
30 июня 1941 года немцы оккупировали Львов.
Вслед за ними в город вошли бойцы батальона „Нахтигаль“ во главе с Романом Шухевичем.
В этот же день от лица руководства ОУН Ярослав Стецько зачитал „Акт возрождения Украинского государства“, сообщавший о создании „нового украинского государства на материнских украинских землях“.
В последующие несколько дней представители ОУН сформировали исполнительный орган — Украинское государственное правление, организовали Национальное собрание, заручились поддержкой греко-католического духовенства, включая митрополита Галицкого Андрея Шептицкого.
Бандера в этот период находился в Кракове, вдали от места событий.
Несмотря на то, что ОУН была готова к сотрудничеству с гитлеровской Германией для совместной борьбы против Москвы», немецкое руководство отнеслось к этой инициативе крайне негативно.
Во Львов были немедленно высланы команда СД и спецгруппа гестапо для ликвидации «заговора» украинских националистов.
Стецько, провозглашённый председателем УГП, и ещё ряд его членов были арестованы.
5 июля немецкие власти пригласили Бандеру якобы на переговоры о невмешательстве Германии в суверенные права Украинской державы, но по прибытии на место встречи арестовали.
От него потребовали дезавуировать «Акт возрождения Украинского государства» и поместили под домашний арест.
А вот то, что произошло дальше, Куколович толком не знал.
По одной версии Бандера ответил отказом, после чего был отправлен в концлагерь Заксенхаузен.
Согласно другой версии, лидер ОУН принял требование немцев и был арестован только в сентябре, после чего полтора года содержался в немецкой полицейской тюрьме в Кракове и только затем был переведён в Заксенхаузен.
— Если бы Советы припозднились бы с началом войны, — закончил свой довольно интересный для Алексея рассказ Куколовчи, — на что очень рассчитывали в Берлине, то это произошло бы в сентябре 1939 года, только тогда их не было в Западной Украине.
Куколович опрокинул в себя очередную порцию водки, поморщился и продолжал:
— Так что, как ты сам понимаешь, Алексей, нам куда безопаснее работать с теми, кто уже зарекомендовал себя! Среди них особенно выделяются бывшие петлюровские офицеры, группы гетмана Скоропадского и полковника Коновальца, у которого имеются очень сильные сторонники в Польше…
— Но ведь Коновалец убит, — перебил Куколовича Алексей.
— Да, — кивнул тот, — убит еще в 1938 году, но немцы продолжили работу с его преемником полковником Мельником…
Мельник был управляющим имением митрополита Шептицкого и претендовал на роль вождя украинских националистов до августа 1939 года.
В сентябре 1939 года он был освобожден немцами из польской тюрьмы, где за убийство польского министра Перацкого отбывал наказание один из лидеров националистов Бандера.
Между Бандерой и Мельником началась борьба за власть, которой умело пользовались как германская, так и советская разведки, играя на противоречиях лидеров ОУН.
— А знаешь почему, мы верим украинцам и не верим вам? — вдруг повысил голос Куколович.
— Нет, — покачал головой Алексей.
— Так я тебе скажу…
Однако Алексей в тот вечер так и не узнал, почему немцы верили украинским националистам и не верили русским, по той простой причине, что Куколович откинулся в кресле и уснул на полуслове.
Алексей попытался его разубдить, но было проще заставить помириться Бандеру с Мельником, нежели привести в чувство основательно перебравшего Куколовича.
Убедившись, что тот пребывает в полной отключке, Алексей быстро осмотрел содержимое его крманов.
Во внутреннем потайном кармане он обнаружил удостоверение, из которого следовало, что Николай Карлович Куколович является капитаном Абвера-II.
В бумажнике он обнаружил какую-то сложенную вчетверо бумагу.
Алексей расправил ее и усмехнулся.
Это было досье на него…
«Анненков Александр Петрович, 1900 года рождения, уроженец города Ростов, русский, беспартийный.
Прадед, Антон Головатый, был первым атаманом кубанского казачества.
Отец — Петр Алексеевич Анненков, есаул Кубанского войска, умер от ран в 1915 году.
Мать — Бунакова Анна Михайловна — из княжеской семьи, до 1917 года работала преподавателем женской гимназии, после революции заведующая школой.
Дед — Н. И. Бунаков — полковник Гренадерского полка, дворянин, умер в 1918 году.
Дядя — Александр Михайлович Бунаков, артиллерист, до 1917 года служил в царской армии. После революции до 1922 года работал в Кремлевской артшколе, затем в ВСНХ.
В 1926 году был арестован ОГПУ как участник антисоветского заговора в военной промышленности, возглавляемого академиком-артиллеристом Михайловым.
Находясь под следствием, А. М. Бунаков умер в Ярославском изоляторе.
Дядя — Евгений Тимофеевич Анненков, бывший казачий офицер, в период оккупации белыми Анапы работал в контрразведке.
Был ранен и умер от ран.
Алексей Анненков в 1914 году поступил в Новочеркасское казачье училище, из которого был выпущен в 1917 году в звании хорунжего.
В 1918–1920 годах, по всей видимости, воевал в Добровольческой армии и дослужился до звания капитана.
В 1929 году закончил юридический факультет МГУ, работал в Торгсине.
В 1932 году был арестован ОГПУ по подозрению в организации коллективной читки мемуаров Шаляпина. Освобожден без последствий.
В 1938 году А. П. Анненков был осужден на два года за мошенничество на рынке ценных бумаг.
В мае 1941 Анненков был осужден вторично на два с половиной года за участие в краже.
В сентябре 1941 года вместе с Евгеним Преклонским бежал из мест заключения в Харбин».
Алексей невольно усмехнулся.
Глядя на это досье, можно было подумать, что Куколович получал информацию о нем не от случайных людей, а из НКВД.
Положив удостоверение и бумагу на место, Алексей встал с кресла и направился в комнату, где его давно уже ждала Жанна.
Увидев входившего Алексея, сидевшая в кресле с каким-то журналом в руках девушка улыбнулась.
— Ну, наконец-то!
Она не спеша разделась и, накинув на плечи тонкий и почти прозрачный пеньюар, отправилась в ванную.
Приняв душ и протерев все тело пахнувшим розами и молодстью нектаром, приготовленным по древним даосским рецептам, Жанна вернулась в комнату.
Алексей окинул ее долгим взглядом и улбынулся.
Что там говорить, хороша!
Точеная фигура, крепкие и еще стоявшие груди, красивые длинные ноги, темные волосы, ниспадавшие на матовые плечи, — все это производило впечатление.
И все же особенно хороши были у Жанны бедра, упругие и в меру выпуклые.
Не встречал Алексей и таких ласковых рук, и когда Жанна массировала ему сначала спину, а потом грудь и живот, он испытал неземное наслаждение.
А чего стоили ее нежные пассы грудью вдоль всего его тела, от глаз до кончиков пальцев!
За ночь любви Жанна сменила столько поз, что Алексей начинал путаться в них.
В конце концов, она села к нему на колени лицом к нему и обеими руками обвила его за шею…
Они уснули часа в три ночи, усталые и довольные друг другом.
Когда Алексей проснулся, Жанны не было, и только исходивший от постельного белья тонкий аромат роз напоминал о том, что эта сказочная ночь не приснилась ему.
Алексей сварил себе кофе.
Несмотря на бессонную ночь, он чувствовал себя на удивление легко.
Алексей улыбнулся.
Во что значила карсивая и ласковая женщина!
Минут через двадцать из своей комнаты вышел Куколович.
Чувствуя, что он наговорил вчера много лишнего, абверовец выпил кофе и, когда они вышли из дома, даже не заикнувшись о новой встрече, попрощался с Алексеем.
На улице шел дождь и дул сильный ветер.
Алексей поднял воротник плаща и отправился к себе, намереваясь принять ванну и завалиться спать.
Однако отдохнуть ему в то утро не дали.
Не успел он принять ванну и выпить кофе, как к нему явился Преклонский.
Он был зол и, к удивлению Алексея, слегка пьян.
— По какому поводу траур? — спросил Алексей.
— Сейчас узнаешь, — поморщился тот и включил радио.
Передавали последние известия, и Алексей узнал, что ранним утром 7 декабря самолёты с японских авианосцев нанесли удары по аэродромам на острове Оаху и по кораблям, стоявшим на якоре, в гавани Перл-Харбор.
Было потоплено 4 линкора, 2 эсминца, 1 минный заградитель.
Ещё 4 линейных корабля, 3 лёгких крейсера и 1 эсминец получили серьёзные повреждения.
Потери американской авиации составили 188 самолётов уничтоженными, ещё 159 были тяжело повреждены. Американцы потеряли 2403 человека убитыми и 1178 ранеными.
— Целью нападения на Перл-Харбор, — закончил диктор свое особщение, — являлась нейтрализация тихоокеанского флота США для того, чтобы обеспечить свободу действий японской армии и флота в юго-восточной Азии…
— Все это означает только то, — хмуро сказал Преклонский, — что на Россию эти макаки нападать не будут!
Алексей задумчиво покачал головой.
Это, действительно, было удивительно.
И не только удивительно, но и выгодно для Японии, поскольку с точки зрения немедленного эффекта, нападение на Перл-Харбор превзошло любые ожидания тех, кто планировал операцию.
Нейтрализация тихоокеанского флота США на 6 месяцев позволила Японии без особых проблем захватить большую часть Юго-Восточной Азии, включая Гонконг, Бирму, Голландскую Ост-Индию, Малайю, Сингапур и Филиппины.
— Черт поймет, — снова заговорил Преклонский, — как эти азиаты смогли додуматься до такого!
— Да какая разница, как, Евгений, — ответил Алексей, — главное, что додумались!
Они еще долго разговривали на эту весьма болезненную для них тему, поскольку вся дальневосточная эмиграция оказывалсь не у дел, но никому из них не могло даже придти в голову, что во многом этот успех был спровоцирован советской разведкой.
Ее подготовка началась еще в октябре 1940 года, когда нарком внутренних дел Л. П. Берия вызвал к себе работника 1-го управления НКВД СССР Виталия Павлова и сообщил ему о скорой командировке под прикрытием должности дипкурьера в США.
Затем Павлов узнал, что ему надлежало провести операцию, направленную на ликвидацию военной угрозы Советскому Союзу со стороны Японии.
Перед ним была поставлена задача склонить Соединенные Штаты Америки к определенным шагам, которые должны отвлечь Японию от её экспансионистских шагов в отношении Советского Союза.
Об операции знали сам Павлов, начальник внешней разведки НКВД Павел Фитин, резидент нелегальной разведки в США, Исхак Ахмеров и Л. Берия.
— Готовь все необходимое и храни все, что связано с операцией, в полнейшей тайне, — сказал Берия. — После операции ты, Ахмеров и Павел Михайлович должны забыть все и навсегда. Никаких следов не должно остаться…
Операция «Снег» строилась на знакомстве Ахмерова через своего агента с очень влиятельным работником министерства финансов США Гарри Декстером Уайтом.
Как выяснилось, Уайт обладал определенным влиянием на министра финансов США.
По своим взглядам Уайт был антифашистом.
Идея, которую высказал Ахмеров, заключалась в том, чтобы посредством Уайта повлиять на позицию правительства США и, в конечном итоге, на позицию президента Соединенных Штатов Америки относительно захватнических планов Японии.
Ахмерова Уайт знал, как Билла, учёного-синолога.
Было решено, что Павлов встретится с Уайтом и, представившись коллегой Билла, изложит ему тезисно идеи, исходящие от Билла, как специалиста по Дальнему Востоку, касающиеся угроз, исходящих от Японии.
В апреле 1941 года Виталий Павлов и еще один сотрудник внешней разведки Михаил Корнеев выехали в Соединенные Штаты Америки под видом дипкурьеров.
В мае Павлов встретился с Уайтом в одном из ресторанов Вашингтона.
Павлов изложил Уайту мысли относительно положения на Дальнем Востоке.
В ответ Уайт заметил, что и сам размышлял над этими же проблемами и, что получив информацию от специалиста по данному региону, сможет предпринять определенные усилия в данном направлении.
Когда Павлов ознакомился с текстами записок, подготовленных Уайтом для Г. Моргентау и доложенных осенью 1941 года президенту Ф. Д. Рузвельту, он понял, что Уайт развил переданные ему им тезисы Билла в убедительные аргументы, которые принял на вооружение Белый дом.
В результате США потребовали от Японии немедленно прекратить агрессию в Китае, а также нейтрализовать Маньчжоу-го.
Таким образом, как будут говорить после войны многие историки, операция советской разведки в конечном итоге привела к нападению Японии на Пёрл-Харбор.
Возможно, что они и были правы.
Для того, чтобы понять, почему, надо вспомнить знаменитый меморандум Танаки, который был составлен еще в 1927 году.
«Для того, чтобы завевать Китай, — говорилось в нем, — мы должны сначала завоевать Маньчжурию и Монголию. Для того, чтобы завоевать мир, мы должны сначала завоевать Китай.
Если мы сумеем завоевать Китай, все остлаьные азиатские страны и страны Южных морей будут нас бояться и капитулируют перед нами.
Имея в своем распоряжении все ресурсы Китая, мы перейдем к завоеванию Индий, Архипелага, Малой Азии, Центральной Азии и даже Европы.
Но захват в свои руки контроля над Маньчжурией и Монголией является первым шагом…»
СССР японцев не пугал, и именно поэтому Танака писал: «В программу нашего национального роста входит, по-видимому, необходимость вновь скрестить мечи с Россией на полях Монголии в целях овладения богатствами Северной Маньчжурии».
И когда между японским «национальным ростом» и господством над всей Азией встала Америка, Япония решила разобраться с нею в лучших самурайских традициях.
Столь неожиданному повороту во внешней политике Японии огорчились не только Преклонский с Алексеем, но и руководители Фашистской российской партии в Харбине.
Нападение на Пирл-Харбор японцы разуршили не только американский флот, но и все их ожидания, связанные с нападением на СССР.
— И теперь, — подвел итог встречи Преклонский, — я не знаю, есть ли нам смысл возвращаться! Мне надоело сидеть и слушать бесконечные обещания этих макак!
— Что я тебе могу сказать, Евгений? — пожал плечами Алексей. — Ведь здесь тоже не особенно рвутся воевать!
— Ладно, — махнул рукой Преклонский, — посмотрим…
Алексей только развел руками, как бы говоря, что ничего другого им не остается…
Проводив Преклонского, Алексей улегся на диван, укрылся теплым пледом и мгновенно заснул.
Через два часа его разбудил звонок в дверь.
Алексей неслышно подошле к двери и посмотрел в двернойглазок.
Он увидел мужчину лет тридцати пяти.
Лицо мужчины показалось ему знакомым.
Алексей напряг память и вспомнил, что видел его на том самом приеме, где они с Преклонским были вызваны на дуэль.
Он открыл дверь и вопросительно посмотрел на гостя.
— Здравствуйте, Алексей Петрович, — сказал тот. — Извините за беспокойство, но мне хотелось бы поговорить с вами…
— Проходите! — открыл шире дверь Алексей.
— Благодарю вас!
Мужчина вошел в коридор и снял плащ.
— Чай, кофе, или что-нибудь покрепче? — поинтересовался Алексей.
— Если вас не затруднит, — улыбнулся мужчина, — то кофе!
— Не затруднит! — кивнул Алексей.
Он провел гостя в гостиную, а сам отправился варить кофе.
Сварив кофе, Алексей быстро накрыл на стол.
— Угощайтесь! — улыбнулся он.
Когда с кофепитием было покончено, Алексей вопросительно взглянул на гостя.
— Меня зовут Александр Михайлович Грязнов, я сын полковника Грязнова…
— Михаила Андреевича? — воскликнул Алексей, меньше всего ожидавший встретить в Париже сына товарища отца.
— Да, — ответил гость.
— А где сам Михаил Андреевич? — спросил Алексей. — Надеюсь, с ним все в порядке?
— Да, в порядке…
Гость достал из кармана пиджака пачку папирос.
— Вы разрешите?
— Да, конечно! — кивнул Алексей.
Грязнов закурил и, сделав несколько глубоких затяжек, сказал:
— Так вот, дорогой Алексей Петрович, я прибыл в Париж из Тегерана, где мы с отцом оказались волею судеб после эвакуации Крыма. В Иране оказалось много наших. Большинство из них осело в северных провинциях страны, в Гиляне и Мазендеране, а также на северо-западе, в Иранском Азербайджане, где общины их потомков живут до сих пор. Мой отец сейчас исполняет обязанности помощника начальника отдела Братства русской в Персии. Слышали о таком?
— В общих чертах, — ответил Алексей. — В Харбине я познакомился с генералом Косминым, который, насколько мне известно, возглавлял местный отдел «Братства русской правды». Но поговорить мне с ним так и не удалось…
— Тогда я расскажу вам о нем! Хотите?
Алексей хотел и в следующие минуты узнал о том, что русская белоэмигрантская православно-монархическая диверсионно-террористическая организация «Братство русской правды» была образованная в 1921 году в Берлине бывшими участниками Белого дела.
Они были недовольны и малоэффективной деятельностью военной эмиграции под руководством П. Н. Врангеля.
Возглавлял Братство исполнительный орган — Верховный круг.
С первого же дня своего сущестования Братство отличалось активиностью и склонностью к террористической деятельности.
«Николаевские» монархические организации надеялись на иностранную интервенцию, «кирилловцы» — на военный переворот при посредстве военспецов РККА.
И если стратегия РОВС основывалась на ожидании «Весеннего похода», то Братство собиралось опираться на собственные силы.
Девизами организации стали лозунги «Коммунизм умрет! Россия — не умрет!» и «Мы незримы, но мы везде».
Ее символом стал православный восьмиконечный крест с надписью славянской вязью «Господи! Спаси Россию!»
Деятельность Братства имела два направления: литературно-агитационное, занимавшееся печатанием антисоветских материалов и переброской их в СССР и повстанческо — террористическое.
Все отделы делились на тыловые и боевые.
Тыловые располагались в странах, имевших границы с СССР, и их основной работой считался сбор средств и подготовка кадров.
Вместе с тем, многие отделы в портах, куда заходили корабли с советскими экипажами, активно занимались агитационно-пропагандистской работой с моряками.
В странах, расположенных далеко от СССР, фактически отделы функционировали как информационно-пропагандистские центры.
Начальником отдела Братства в Персии был бывший генерал императорской армии А. И. Выгорницкий.
Известный в свое время востоковед, военный переводчик, он был первым русским офицером, который выучил язык хинди.
Несмотря на свой преклонный возраст, он представлял интерес для многих разведок мира, представтиелей которых в Иране всегда хватало.
Как профессиональный разведчик, прекрасно знавший Восток, и как уважаемый человек среди эмигрантов он был незаменим.
Выгорницкий поддерживал контакты с генералом В. В. Бискупским — начальником Управления делами российской эмиграции в Берлине.
— В конце тридцатых годов, — закончил свой рассказ Грязнов, — наш отдел по сути дела прекратил свою деятельность. Но с начала войны к нему снова стал проявлять повышенный интерес абвер. Что же касается самих эмигрантов, то у нас произошло то же самое, что и везде, и многие встали на позиции русских патриотов, порвав все отношения с немцами. Я понимаю всю условность немецкого «освобождения», и, тем не менее, не могу сидить и ничего не делать! Именно поэтому я хотел бы наладить с вами отношения…
— А почему со мной? — удивился Алексей. — Я самый рядовой участник движения! Почему бы вам не связаться с нашими руководителями и не договориться с ним о сотрудничестве?
— С Родзаевским? — усмехнулся Грязнов. — Который сидит в Харбине и сам зависит от той милостыни, которую ему время от времени обещают японцы? Это не серьезно! А вот вы совсем другое дело! Прежде всего, вы живете в Москве, и судя по всему, вас будут использовать именно там. Да и зачем вы нужны в Харбине? Грабить японцев там смогут и без вас…
Алексей усмехнулся.
— На мысль о знакомстве с вами, — продолжал Грязнов, — меня натолкнула ваша встреча с Куколовичем, после которой вы обязательно увидитесь с Шульцем, а эти абверовцы, прошу поверить мне на слово, с рядовыми участниками движения не встречаются! Не тот уровень! Вот я и подумал о том, что мы могли быть друг другу полезными. Ваше безукоризненное поведение на дуэли и проявленное на ней благородство еще больше убедили меня в том, что вы тот человек, с которым можно и нужно иметь дело…
Грязнов замолчал и вопросительно посмотрел на Алексея.
— Так как, Алексей Петрович?
— Хотите еще кофе? — улыбнулся тот.
— С удовольствием, — кивнул Грязнов.
На этот раз Алексей вместе с кофейником поставил на стол бутылку водки и блюдце с холодным мясом и овощами.
Он разлил водку и поднял свою рюмку.
— Я благодарю вас за оказанное мне доверие и поднимаю этот бокал за наше будущее и, как мне очень хотелось бы надеяться, успешное сотрудничество!
Они выпили и закусили.
— Давай на «ты»! — предложил Алексей и налил еще водки.
— Давай! — улыбнулся Грязнов и чокнулся с Алексеем.
Они выпили и закусили.
Грязнов закурил и несколько раз с наслаждение глубоко затянулся.
В комнате вкусно запахло душистым дымом.
При всей своей любви к России Грязнов курил турецкие папиросы.
— Теперь, — продолжал Грязнов, — я, дабы не быть голословным, расскажу тебе вот о чем. В ряды возрожденного Братства мы принимаем всех честных русских людей, готовых беззаветно служить России. Как правило, это благонадежные, энергичные, твердые в словах и верные в делах люди. За каждого принимаемого должен поручиться тот Брат, кто рекомендует. Все члены нашего Братства, братья и сестры, имеют свой порядковый опознавательный номер. К тому же многие братья имели псевдонимы. Первичной организацией Братства является пятерка во главе со старшим братом. Пять пятерок образовывали группу с братом-начальником. Пять групп составляли подотдел. Кроме «пронумерованных» были также глубоко законспирированные «невидимые» братья. Очень важным является то, что наши братья прекрасно говорят по-русски, знают советский образ жизни и, что самое главное, имеют родственников на советской территории…
Алексей с интересом слушал своего нового приятеля.
Что там говорить, для него это была самая настоящая находка!
Иметь такой козырь в своей колоде, как действуяющая и хорошо законспирированная агентура в Иране, дорогого стоило.
— И сколько у тебя таких пятерок? — спросил он продолжавшего наслаждаться.
— Пока немного, — уклончиво ответил Грязнов. — Но несколько из них полностью состоят из бывших офицеров, прошедших горнило Первой мировой и Гражданской войн! Они великолепно подготовлены и готовы на все! И поверь мне на слово: любая из этих пятерок в определенных условиях стоит дивизии!
— Верю, — кивнул Алексей.
Они еще выпили и Грязнов спросил:
— А что с мамой, Леша?
— Она умерла…
— Извини!
Грязнов налил еще водки и, встав со своего места, поднял свою рюмку.
— Не чокаясь, Леша, за светлую память наших родителей!
Они выпили и сели.
Несколько минут они помолчали, вспоминая ушедших родителей.
— Извини, Алексей, — снова заговорил Грязнов, — может быть тебе будет это неприятно, но я все же скажу! Насколько я понял из рассказов отца о прошлой жизни, он был влюблен в твою мать…
— А что же здесь неприятного, Саша? — пожал плечами Алексей. — Моя мать была очень красивой и интересной женщиной, которая нравилась многим… Вот, смотри! — раскрыл он висевший на шее золотой медальон.
— Да! — восхищенно произнес Грязнов, любуясь одной из самых красивых женщин высшего петербургского света. — Я бы и сам влюбился!
Они проговорили еще час и в конце разговора условились о том способе связи, с помощью которого будут поддерживать отношения.
Через полчаса Грязнов ушел, а Алексей в какой уже раз подумал о том, насколько же на самом деле неисповедимы пути Господни…
Но в тот дождливый декабрьский день он даже не мог и предположить, какое неожиданное продолжение получит его знакомство с Грязновым…
За несколько дней до нового 1942 года на вилле «Кер Аргонид» появился нотариус из Сен-Бриака.
Он сообщил встретившему его Сенявину, что действует по поручению своего швейцарского коллеги, который специально прибыл из Швейцарии, чтобы вручить «его высочеству» важный документ.
О чем идет речь, ни он сам, ни его коллега не знали.
— Моя задача, господин Сенявин, — сказал он, — только засвидетельствовать передачу этого документа…
Через несколько часов нотариус и «коллега из Швейцарии» были приняты великим князем.
Владимиру уже приходилось иметь дело с этим пожилым тщедушным господином после смерти отца, когда он оформлял небогатое наследство наследника русского престола.
Швейцарец был сухопар и высок и, в отличие от француза, молод.
Великий князь встретил гостей в кабинете, куда их привел Сенявин.
Он встал из-за стола, поздоровался с посетителями за руку и предложил располагаться.
Швейцарец достал из портфеля конверт, логотип и печати на этом конверте показал сначала французу, а потом Владимиру.
Это был знак и печати представляемой им фирмы.
Явно наслаждаясь значимостью момента, молодой человек проделывал все манипуляции чётко и не торопясь.
Попросив у Сенявина ножницы, нотариус вскрыл конверт и извлёк из него другой, гораздо меньшего размера.
Это был обычный русский почтовый конверт времен империи, таких было много в архиве отца Владимира.
С ним швейцарец начал проделывать те же манипуляции, что и с предыдущим.
Затем протянул конверт великому князю.
Увидев оттиск, которым был запечатан конверт, тот почувствовал некоторое волнение, поскольку на конверте стояла личная печать Николая II.
Под ней твердым почерком его двоюродного дяди на конверте было написано:
«В случае, если это письмо не будет востребовано ранее, вручить Наследнику моему 16 декабря 1941 года. Николай. 17 декабря 1916 года».
Швейцарец, выдержав эффектную паузу, счёл необходимым пояснить:
— Сегодня 29 декабря 1941 года, что по русскому исчислению соответствует 16 декабря. Так как до этой даты письмо, переданное нам на хранение, не было востребовано, то мы передаем его вам, ваше высочество. По мнению привлеченных нами авторитетных экспертов, вы и только вы являетесь тем самым наследником, о котором пишет император Николай. И я очень прошу вас, Ваше Высочество, еще раз убедиться, что печать на конверте не тронута и что его не вскрывали.
Владимир Кириллович ещё раз внимательно осмотрел конверт.
— Подтверждаю!
В этот момент раздлася бой часов.
Швейцарец, словно опасаясь того, что его могут заподозрить в желании увидеть, как русский принц будет вскрывать конверт, заторопился:
— Моя миссия окончена, — заявил он, — разрешите откланяться!
Ему разрешили, и гости, сопровождаемые Сенявиным, вышли из кабинета.
Владимир, положив конверт перед собой, несколько минут смотрел на него, не решаясь вскрыть.
Конверт был надписан двадцать пять лет назад.
На следующий день после события, окончательно расколовшего императорскую семью — после убийства Распутина.
Наконец, он взял нож для вскрытия писем.
В конверте лежал обыкновенный и совсем не потерявший белизны лист хорошей почтовой бумаги.
На нем, рукой Николая II было написано: «Швейцарский национальный банк. Первая половина шифра — 2В122433».
Владимир Кириллович разочарованно вздохнул.
Судя по всему, тайне так и суждено было остаться тайной, поскольку второй половины шифра у Владимира Кирилловича не было…
Майор Генрих Шульц был сотрудников I Отдела Абвера, который занимался агентурной разведкой на территории иностранных государств.
Более того, именно он отвечал за работу с российсой эмиграцией во Франции.
Это было очень знающий и опытный офицер, имевший свои собственные взгляды на доверенную ему работу.
Довольно часто эти самые взгляды расходились с мнением его начальников, но у майора всегда хватало и такта, и ума, чтобы не лезть на рожон.
И дело было даже не в том, что он боялся потерять свою должность из карьерных побуждений.
Отнюдь!
Он боялся потерять ее по той простой причине, что был уверен в том, что лучше него с этой работой никто другой не справиться.
И надо отдать ему должное: работать он умел.
Его кредо заключалось в том, что русским нельзя верить, по той простой причине, что все они ненавидели большевиков, но точно также, за небольшим исключением, они не любили и немцев.
И, конечно, он весьма настороженно отнесся к приехавшим из Харбина русским фашистам.
Дело было не личности Преклонского или Анненкова.
Отнюдь!
Особенно если учесть то, что до этих дней Шульц вообще не подозревал о существовании таких людей.
Зато Шульц прекрасно знал, как плотно и, что самое печальное, успешно работали с русскими эмигрантами советские спецслужбы.
Так оно и было, и вера Шульца основывалась отнюдь не на словах.
В 30-х годах основным противником советских спецслужб среди эмиграции являлся Российский общевоинский союз.
С середины 30-х годов РОВС все более тесно сотрудничал со спецслужбами гитлеровской Германии.
Отрезок времени с 1930 по 1937 год, когда во главе РОВС стоял генерал Евгений Миллер, бывший главком белой армии на севере России, стал последним период яростной борьбы ГПУ — НКВД против РОВС.
И нужно признать, что эта борьба закончилась не в пользу самой массовой и боевой структуры русской эмиграции.
РОВС был нашпигован агентурой ГПУ, пробравшейся в самые верха организации, а генерал Скоблин с конца 20-х годов вместе с его супругой певицей Плевицкой был самыми высокопоставленными осведомителями ГПУ в верхушке РОВС.
Ликвидируя генерала Кутепова, чекисты надеялись продвинуть Скоблина на должность главы РОВС и контролировать полностью весь РОВС.
Кроме Скоблина с Плевицкой в верхушке РОВС работали еще несколько ценных агентов ГПУ.
Одним из них был сын заместителя Миллера в РОВС генерала Абрамова Николай.
Его завербовали в СССР и выпустили к отцу в эмиграцию уже в качестве чекистского агента.
Сотрудницей ГПУ была и дочь бывшего министра Временного правительства Гучкова, когда-то принимавшего знаменитое отречение Николая II от российского престола.
Вера Гучкова-Трейл даже была вывезена в СССР, прошла специальные разведывательные курсы НКВД, вновь работала на Западе на советскую разведку, умерла в глубокой старости в Лондоне.
Завербован чекистами был и бывший министр экономики Временного правительства Третьяков, заведовавший финансовой частью в РОВС.
С его помощью ГПУ сумело похитить почти всю казну РОВС и установить прослушивающие устройства в парижской штаб-квартире РОВС на бульваре Колизе.
Записи разговоров руководителей РОВС Третьяков, проживавший этажом выше Главного штаба РОВС и записывавший разговоры в нем на пленку прямо в собственной комнате, передавал чекистам.
Кроме того, Третьяков прослушивал и штаб-квартиру «Торгово-промышленного союза» российских промышленников-эмигрантов.
Он входил в руководство «Торгпрома» и сам снял для его офиса парижскую квартиру, заранее начинив ее чекистской аппаратурой прослушивания.
Третьяков был разоблачен только занявшими Париж с началом войны немцами.
При обыске гестапо обнаружило у него дома записывающие устройства, позволявшие прямо из квартиры записывать разговоры в Главном штабе РОВС этажом ниже в том же доме на бульваре Колизе.
В 30-х годах Югославия была потрясена скандалом в связи с выявлением в рядах местного отделения РОВС целой сети советской разведки во главе с Леонидом Линицким.
Он служил в военной разведке Красной армии и был внедрен к белым еще в Гражданскую войну.
Вместе с ними он эвакуировавался в 1920 году из Крыма и продолжил работу среди белой эмиграции в Белграде.
За более чем десять лет успешной работы Линицкий завербовал более десятка членов РОВС и подданных югославского короля Александра.
Таким образом он создал для Разведупра и ГПУ хорошую разведывательную базу, стравливая разные фракции эмиграции.
Заодно он выкрадывал для Лубянки тайные документы местных отделений РОВС и НТС.
Для того, чтобы добыть документы из белградской квартиры председателя НТС Байдалакова Линицкий и его люди наняли профессионального взломщика.
Однако тот оказался агентом югославской тайной полиции, и Линицкий и его люди были арестованы.
Югославские власти были потрясены масштабом шпионской сети, которую в их стране и среди белых эмигрантов сумел за эти годы создать Линицкий со своими помощниками.
Дело Линицкого лично взял при расследовании под контроль начальник югославской Тайной полиции Йованович.
Однако тот умудрился даже суд в Белграде над группой советских агентов использовать для компрометации РОВС, огласив на нем факты тайных акций белой эмиграции втайне от белградской власти.
При этом Линицкий, чьей задачей являлоьс с равливание белых «стариков» из РОВС с молодежью из НТС, оболгал ряд по-настоящему непримиримых к Советскому Союзу русских эмигрантов, называя их тоже советскими агентами и членами своей сети.
Даже такого истинного бойца РОВС ротмистра Комаровского он выдал за руководителя своей сети и главным агентом НКВД в Белграде.
Понятно, что после этого несчастный ротмистр годами отмывался перед соратниками от вылитой на него Линицким на суде грязи.
После тюремного заключения НКВД вывез Линицкого в СССР отдельным самолетом.
А 1943 году он вернулся в Югославию в качестве связного советских спецслужб с партизанским штабом Тито.
Засылка собственных агентов из СССР для захвата и руководства эмигрантскими организациями была сопряжена со значительными трудностями.
Поэтому наиболее выгодным было привлечение к осведомительной и провокационной работе видных эмигрантских деятелей с громкими именами в прошлом. В этом деле ОГПУ преуспело в немалой мере.
Завербованные эмигранты стремились к захвату командных постов в эмигрантских организациях, навязывая им «новую тактику» и дезинформируя о положении в СССР.
Когда этого было мало, они просто уничтожали своих противников.
Одним из наиболее важных агентов был генерал-майор Николай Скоблин.
Воевал он отважно, и за храбрость и боевые заслуги был награжден орденом св. Георгия и золотым Георгиевским оружием.
В Галлиполийском лагере в июне 1921 года Скоблин женился на известной русской певице Надежде Плевицкой, которая и в Европе пользовалась громадной популярностью среди русских эмигрантов.
Она давала концерты сначала в Болгарии, а потом в Прибалтике и Польше, Берлине, Брюсселе, Праге, Париже и других городах Европы.
В начале сентябре 1930 года Скоблин встретился со своим бывшим подчиненным штабс-капитаном Ковальским.
К тому времени тот уже работал на советскую разведку под псевдонимом «Сильвестров».
В результате этой встречи генерал Скоблин стал агентом ГПУ НКВД «Фермером».
Позже советский разведчик Л. Треппер в своих мемуарах напишет о том, что именно Скоблин по заданию НКВД подбросил в СД к Р. Гейдриху ложные материалы о том, что маршал Тухачевский готовит военный переворот.
Эта фальшивка вернулась к Сталину готовым компрометирующим материалом.
По оценке ИНО ОГПУ, через год после вербовки Скоблин стал одним из лучших источников.
Гастроли его жены давали возможность Скоблину осуществлять инспекторские проверки периферийных подразделений РОВС и обеспечивать советскую разведку оперативно значимой информацией.
С помощью Скоблина были ликвидированы боевые кутеповские дружины, скомпрометирована идея генералов Шатилова и Туркула о создании в РОВС террористического ядра для использования его на территории СССР.
Скоблин стал одним из ближайших помощников Миллера и его поверенным в делах центральной организации РОВС.
Когда некоторые члены РОВС стали высказывать подозрения относительно сотрудничества Скоблина с советской разведкой, Миллер решительно выступил в его защиту.
Начало громких операциям советских спецслужб положило похищение в янавре 1930 года председателя Русского общевоинского союза генерала Кутепова.
Документы об обстоятельствах, месте и времени смерти генерала до сих пор являются секретными.
Похищение Кутепова было поручено агентам Иностранного отдела ОГПУ Якову Серебрянскому и Сергею Пузицкому в рамках более широкой операции ОГПУ «Трест».
К 1930 году Серебрянский уже считался опытным разведчиком-нелегалом.
В органах госбезопасности он начал работать еще в 1920 году во время похода Красной армии в Персию.
В ИНО он пришел в 1923 году и сразу же был направлен в Палестину в качестве заместителя нелегального резидента Я. Блюмкина.
Через год, сменив Блюмкина на посту резидента, он смог проникнуть в боевое сионистское движение и завербовать большую группу эмигрантов — уроженцев России.
Позднее именно они и составили костяк Спецгруппы.
В 1925–1928 годах Серебрянский успешно работал в качестве нелегального резидента в Бельгии и во Франции, а в апреле 1929 года был назначен начальником 1-го отделения (нелегальная разведка) ИНО ОГПУ.
В начале января 1930 года вместе с А. Н. Турыжниковым и Р. Эске-Рачковским он выехал в Париж.
26 января 1930 года Кутепов в 10 часов 30 минут отправился на панихиду по генералу Каульбарсу в церковь «Союза галлиполийцев».
До панихиды, он, по словам жены, собирался встретиться с каким-то человеком.
Но на панихиду генерал так и не пришел.
Не вернулся он и домой.
В 3 часа дня обеспокоенная семья Кутепова подняла тревогу и заявила об исчезновении генерала в полицию.
Подозревая возможность похищения Кутепова, французские власти срочно известили пограничные пункты, порты и аэропорты.
Но все оказалось напрасным.
Расследование, проведенное французской полицией, установило, что Кутепов был похищен около 11 часов на углу рю Удино и рю Русселе.
По версии полиции, двое неизвестных в желтых пальто втолкнули генерала в серо-зеленый автомобиль.
После чего похитители уехали в сторону бульвара Инвалидов.
Вслед за автомобилем поехало стоявшее рядом такси.
Больше Кутепова никто никогда не видел.
Конечно, это было похищение, и на Кутепова чекистов вывел агент ОГПУ генерал Дьяконов.
С его помощью Дьяконова Кутепову написали записку, в которой неизвестное лицо выразило желание встретиться с ним по денежному вопросу.
Встреча была назначена на воскресенье.
Те два человека в желтых пальто, что запихнули Кутепова в машину, на самом деле были французскими коммунистами и агентами группы Серебрянского.
Роль постового исполнил офицер французской полиции, также являвшийся агентом ОГПУ, а в красном такси находились непосредственные руководители операции на месте — Турыжников и Эске-Рачковский.
Посадив Кутепова в машину, чекисты проехали весь центр Парижа, после чего повернули к окраине.
Когда заволновавшийся Кутепов спросил, куда его везут, ему ответили просто:
— Можете говорить по-русски, генерал. Мы — сотрудники ОГПУ…
После этого Кутепова усыпили хлороформом, а по другим сведениям, морфием.
При этом сердце генерала якобы не выдержало действия препарата, и Кутепов умер вечером 26 января и был тайно похоронен в саду дома, принадлежащего вышеуказанному французскому полицейскому.
Ликвидация Кутепова имела далеко идущие последствия.
Во-первых, всем лидерам белой эмиграции было наглядно продемонстрировано, что и за границей они не могут быть гарантированы от насильственной смерти от рук агентов ОГПУ.
Во-вторых, РОВС, как претендующая на лидерство среди эмигрантов организация, стал гораздо менее влиятельным, поскольку сменивший Кутепова на посту председателя генерал Е. Миллер не пользовался большим авторитетом.
От боевой организации не осталось почти ничего, так как основная часть боевиков погибла в вылазках на территорию СССР, а оставшиеся были деморализованы разоблачением «Треста» и похищением Кутепова.
Единственной боевой единицей была группа боевиков в Чехословакии, которую возглавлял генерал-майор В. Харжевский.
Понимая, что неудачи Кутепова были связаны с отсутствием у него опыта конспиративной работы, Миллер первым делом организовал при РОВСе в октябре 1930 года небольшой контрразведывательный отдел.
Его начальником стал генерал-майор К. Глобачев, в свое время окончивший Николаевскую академию Генерального штаба по второму разряду и в период Первой мировой войны занимавший посты начальника Охранного отделения в Варшаве и Петрограде.
Что же касается тайной деятельности на территории СССР, то Миллер перенес основные усилия на создание хорошо законспирированных подпольных ячеек, которые в нужный момент могли бы возглавить вооруженное восстание.
Для этого в 1934 году Миллер воссоздал боевую организацию террористов при РОВС, поставив во главе ее генерала Драгомирова и уже вернувшегося после такой вылазки в Советский Союз капитана Ларионова.
Параллельно внутри РОВС действовала засекреченная «Внутренняя линия» под началом генерала Шатилова.
В ее задачи помимо разработки акций террора входили борьба с агентурой ГПУ среди эмиграции, проверка лояльности членов РОВС и даже негласная засылка агентов в другие центры российской эмиграции.
Заброски боевых групп по линии РОВС в тридцатых годах продолжались.
Впрочем, разведывательные возможности Миллера были действительно невелики. И прежде всего из-за ограниченных финансовых ресурсов.
Кроме того, спецслужбы европейских государств после разоблачения «Треста» и похищения Кутепова скептически относились к возможностям РОВСа и уклонялись от контактов с ним.
Другим важным обстоятельством было то, что Миллер в отличие от своих предшественников Врангеля и Кутепова не пользовался популярностью и авторитетом у белой эмиграции.
Из-за этого в рядах РОВСа со временем стали возникать склоки и противоречия.
Все это ослабило Союз, но, несмотря на испытываемые трудности, он продолжал оставаться крупнейшей эмигрантской организацией, потенциально опасной для Москвы, особенно в случае военных конфликтов с западными странами.
Поэтому РОВС и его председатель по-прежнему находились под пристальным вниманием советских спецслужб, которые настойчиво внедряли в его ряды свою агентуру.
Кульминацией работы против РОВС в 30-х годах стала очередная дерзкая операция в Париже по похищению первого лица этой организации Евгения Миллера.
Решение об этом было принято после того, как в НКВД узнали об активизации связей РОВС с разведкой Германии.
Тогда многие белоэмигранты в усилившейся при Гитлере Германии увидели своего главного союзника в борьбе против Советов и последнюю надежду на свое победное возвращение в Россию в случае скорой войны.
В 1937 году против Миллера было решено провести силовую акцию, подобную акции против его предшественника Кутепова семью годами ранее.
К 1937 году боевая деятельность в РОВС уже выдыхалась.
Видя бесперспективность таких разовых забросок и гибель смельчаков из таких групп РОВС без практического вреда для советской власти.
В помощи Миллеру отказали даже самые верные среди западных спецслужб финские разведчики.
Создать же сильную подпольную сеть внутри самого СССР при советских реалиях 1937 года и тотальном контроле НКВД руководство РОВС было просто не в состоянии.
Сам Миллер вынужден был признать необходимость в таких условиях сократить масштабы боевой работы и диверсионных забросок, чем все чаще стали заниматься молодые конкуренты ровсовцев из союза НТС.
Понимал он и невозможность в сталинском СССР выстроить действительно устойчивую подпольную сеть агентуры РОВС.
В 1937 году в Москве посчитали, что РОВС следует взять под полный контроль, поставив во главе его своего агента.
Для этого было решено похитить генерала Миллера, после чего на пост председателя мог претендовать его ближайший соратник генерал Скоблин.
За председателем РОВСа было установлено постоянное наблюдение, которое поручили нелегальной резидентуре Я. Серебрянского.
Одним из агентов Серебрянского, следившим за Миллером, была Мирей Аббиат.
По указанию Серебрянского она сняла квартиру рядом с квартирой Миллера, откуда вела наблюдение за председателем РОВСа.
Позднее она проникла в квартиру Миллера, украла некоторые документы, а также установила микрофон, который позволял прослушивать разговоры генерала.
В начале сентября 1937 года для организации похищения Миллера, проходившего в НКВД под псевдонимом «Дед», в Париж прибыл заместитель начальника ИНО ГУГБ НКВД Сергей Шпигельглас.
На месте ему помогала целая группа товарищей.
План похищения построили на Скоблине, который должен был заманить Миллера на конспиративную квартиру.
22 сентября 1937 года в 11 часов утра Миллер вышел из штаб-квартиры РОВСа, оставив у начальника канцелярии генерала П. Кусонского конверт, который попросил вскрыть в том случае, если он не вернется.
После этого он встретился со Скоблиным, который отвез его на квартиру, где Миллера, дескать, ожидали немецкие офицеры, пожелавшие поговорить с ним.
Но там Миллера встретили не немецкие офицеры, а два советских разведчика.
Они вкололи Миллеру большую дозу наркотика, после чего поместили в деревянный ящик и на грузовике советского полпредства перевезли в Гавр.
Там ящик, опечатанный дипломатической печатью, погрузили на пароход «Мария Ульянова», находившийся в порту под разгрузкой партии бараньих шкур.
Не дожидаясь окончания разгрузки, пароход немедленно отплыл из Гавра и взял курс на Ленинград.
29 сентября Миллер был доставлен в Москву и помешен во внутреннюю тюрьму НКВД как заключенный № 110.
Судьбу генерала Миллера решил новый нарком внутренних дел Лаврентий Берия.
Незадолго до казни на одном из допросов он сказал:
— Я не покончу жизнь самоубийством, прежде всего потому, что мне это запрещает моя религия. Смерть будет моей последней службой Родине и Царю. Я докажу всему миру и моим солдатам, что есть честь и доблесть в русской груди. Подло я не умру…
Повезли расстреливать генерала Миллера 11 мая 1939 года.
По правилу, применявшемуся к особо секретным смертникам, генерала доставили в московский крематорий.
Расстреляли председателя Русского общевоинского союза 11 мая 1939 года в московском крематории.
Бывший лидер Белого движения на Севере России спокойно встал к стенке, с презрением глядя на своих палачей.
Следствие, проведенное французское полицией, доказало причастность к похищению генерала Миллера Скоблина и его жены Надежды Плевицкой.
24 сентября Плевицкая была арестована по подозрению в соучастии в похищении генерала Миллера и шпионаже в пользу СССР.
Суд над ней состоялся в декабре 1938 года, а 14 числа того же месяца был вынесен приговор: 20 лет каторжных работ и 10 лет запрещения проживать во Франции.
Сам Скоблин бесследно исчез при помощи НКВД из Франции. После его бегства выявился истинный масштаб проникновения советских спецслужб в руководство РОВС.
Тем не менее, его судили заочно и, признав виновным в похищении Миллера, приговорили к пожизненной каторге.
Весной 1939 года Плевицкая была отправлена в Центральную тюрьму города Ренн.
Вскоре она тяжело заболела и 5 октября 1940 года умерла…
Вместе с генералом Скоблиным в похищении председателя Миллера был замешан и Сергей Яковлевич Эфрон, муж Марины Цветаевой.
Знала ли Марина о том, что её Белый Рыцарь и герой Перекопа — советский агент?
Скорее всего, догадывалась об этом, но боялась признаться в своих тяжких подозрениях даже самой себе.
Сергей, которого она всю жизнь «лепила» и вела по жизни, вдруг изменил ей.
Он изменил не с женщиной, не с «телом» (такую измену Марина простила бы легко). Он изменил самому дорогому, что она любила в нём, и стал духовным предателем всего, что было дорого им обоим.
Всего, что связывало их долгие годы.
Согласно одной из версий, Эфрон был причастен и к убийству Игнатия Рейса — советского разведчика, который отказался вернуться в СССР.
В октябре 1937 года «провалившегося» агента Эфрона вывезли в Гавр, откуда пароходом — в Ленинград. Вслед за ним была вывезена в СССР и его семья.
1 сентября 1937 года вблизи Лозанны было обнаружено изрешеченное пулями тело.
У убитого был найден паспорт на имя чехословацкого гражданина Германа Эберхарда. Некоторое время спустя полиция получила письмо, в котором говорилось, что убитый является контрабандным торговцем оружием и убит своими конкурентами.
Еще через некоторое время в «Бюллетене оппозиции», который редактировал и издавал в Париже Лев Седов, сын Л. Д. Троцкого, был опубликован некролог, в котором в траурной рамке было помещено имя «Игнас Рейсс».
Игнас Порецки, он же Игнас Рейсс, он же Людвиг, с 1931 года был сотрудником советской внешней разведки.
В 1921–1933 годах он нелегально работал в разных странах Центральной и Восточной Европы, а в 1933 году обосновался во Франции.
По своим убеждениям Рейсс был стойким коммунистом-большевиком и к изменникам и лицам, опасным для разведки, относился без всякого сожаления.
Именно так он разобрался в августе 1925 года с бывшим резидентом военной разведки Владимиром Нестеровичем, отравленного в одном из ресторанов города Майнца, после того как Нестерович покинул свой пост в Вене и перебрался в Германию, где вступил в контакт с английскими спецслужбами.
Судя по всему, Рейсс принимал прямое или косвенное участие в убийстве изменников и «невозвращенцев», среди которых были резидент в Прибалтике Игнатий Дзевалтовский, бывший сотрудник советской резидентуры в Германии Георг Земмельман, курьер Ганс Виссангер и один из ведущих нелегалов Витольд Штурм де Штрема.
Не прошел Рейсс и мимо убийства бывшего резидента ИНО Г. Агабекова.
После убийства Кирова в СССР развернулся массовый террор, который, естественно, затронул и сотрудников советских спецслужб, находившихся как в СССР, так и за границей.
Десятки разведчиков были отозваны, и большинство из них подверглись репрессиям.
Чувство страха за себя, за свою семью витало над каждым, кто получал вызов в Москву, и иногда оно становилось непреодолимым.
В этих условиях многие из советских резидентов стали невозвращенцами.
Рейсс не только отказался вернуться в СССР, но и выступил с резкой критикой того беззакония, кторое творилось на родине.
Более того, он предупредил сторонников IV Интернационала о том, что в Москве принято решение любыми средствами «ликвидировать» заграничных троцкистов и антисталинских коммунистов.
Затем под псевдонимом «Людвиг» он написал письмо в ЦК ВКП(б) о разрыве со Сталиным.
В нем он призвал рабочее движение избавиться от Сталина и стлинизма.
Вместе с письмом Рейсс прислал орден Красного Знамени.
«Было бы противно моему достоинству, — написал он, — носить его в то время, как его носят палачи лучших представителей русского рабочего класса».
Свое письмо он передал сотруднице советского торгпредства во Франции, но оно оказалось в руках у ответственного сотрудника ИНО Шпигельгласа.
Тот прибыл в Париж для охоты за предателем.
Опасаясь за свою жизнь, Рейсс взял из кассы деньги, предназначенные на оперативные расходы, и вместе с женой и сыном уехал в Швейцарию.
Но к этому времени агентура Шпигельгласа активно занималась поисками.
Старая знакомая семьи Порецких и агент ИНО, Гертруда Шильдбах, сумела узнать адрес Порецких в Швейцарии.
В своем письме к Порецкому она просила о свидании с ним для получения какого-то совета.
Порецкий согласился на встречу.
4 сентября 1937 года он пошел на эту встречу вместе с женой. Шильдбах имела при себе коробку с отравленными конфетами, которую должна была передать Порецкому.
Но в последнюю минуту поняла, что конфеты могут попробовать и жена Порецкого, Елизавета, и их сын, Роман.
На это она не могла пойти.
Она буквально выхватила коробку из рук Елизаветы и покинула кафе, где они встречались, извинившись, что спешит на свидание и договорившись о встрече вечером.
Шпигельглас предусмотрел такую возможность и имел запасной вариант.
Вечером, когда Шильдбах встретилась с Порецким, в том же кафе оказались два болгарина.
Они заранее арендовали автомашину.
Судя по всему, болгары вместе с Рейссом и его дамой сели машину, где между ними началась драка.
Во всяком случае в в сжатой руке мертвого Рейсса были обнаружены седые волосы, идентифицированные полицией как волосы Шильдбах.
Ну, а затем труп Рейсса с пятью пулевыми отверстиями был обнаружен швейцарской полицией на тихой дороге недалеко от Лозанны.
Надо ли говорить, что «болгары» тоже работали на своетскую разведку.
Жена Порецкого, Елизавета, уехала в Америку, где вскоре вышла замуж, а впоследствии написала книгу «Тайный агент Дзержинского» о жизни и смерти своего первого мужа.
Существует еще одна, правда сомнительная, версия того, почему Рейсс был так поспешно убит.
Ее автор — историк-архивист Н. Петров полагает, что Рейсс был в курсе каких-то тайных переговоров Сталина с Гитлером.
«Как-то на заседании Политбюро, — писал он, — Сталин спросил у Литвинова, знают ли иностранцы об этих переговорах. Он настаивал, что необходимо предотвратить любую утечку информации.
Узнав, что материалы о переговорах были у Рейсса, Сталин кричал на Ежова „Уберите его, или я уберу того, кто не выполнит мои приказы!“
Выжить после этого Рейсс не мог».
Так ли это — сказать трудно.
Зная обо всех этих делах, Шульц прекрасно понимал, что на Лубянке хорошо осведомлены о том, кто есть кто в русской эмиграции.
Именно поэтому он настороженно встречал тех людей, которые изъявляли желание работать на немецкие спецслужбы.
Да и что они могли?
Перейти границу и, в лучшем случае пристрелить, какого-нибудь второразрядного активиста?
Более того, Шульц всегда считал, что чем чище биография потенциального работника Абвера, тем больше шансов на то, что он подготовлен советской господином Судоплатовым.
Взять хотя бы сидевшего перед ним Анненкова.
Если почитать его биографию, то можно, не раздумавая, доверить ему руководство какой-нибудь разведшколой.
Все чисто.
Если бы не одно «но».
В СССР и не с такими биографиями люди не доживали до тридцати лет.
А этот не только дожил, но и умудрился пройти через все круги ада и, в конце концов, оказаться в сердце русской эмиграции.
— Скажите, Алексей Петрович, — спросил он, — а зачем вы приехали в Париж? Ведь воевать с Советами можно и в Сибири, куда уже очень скоро будут эвакуированы многие военные заводы…
— Прежде всего, господин…
— Да полноте! — остановил его Шульц. — Генрих! Ведь у нас просто дружеская беседа, которая никого ни к чему не обязывает…
— Хорошо, Генрих! — кивнул Алексей. — Я не приехал, а меня послали! Это первое! Во-вторых, Харбин слишком далеко от Москвы, в которой я живу. Да и те цели, которые я ставлю перед собой, идут куда дальше взрыва на оборонном заводе!
— И что же вы планируете?
— Я планирую создание контрреволюционной подпольной организации с политическим руквоводством и боевыми отрядами. И такие люди у нас есть. Я отдаю себе отчет о тех трудностях, которые нас ждут, и не обещаю вам, что завтра же буду контролировать Генеральный штаб и возьму на приступ Кремль. Но я точно также знаю и то, что крови большевикам мы испортить можем много…
— И вы могли бы назвать мне этих людей? — спросил Шульц.
— Не считайте меня наивным человеком, Генрих, — рассмеялся Алексей. — Мне прекрасно известно ваше отношение к русским, и я вряд ли ошибусь, если предположу, что вы и меня держите за агента НКВД. А теперь скажите мне, почему я должен доверять вам? Если вы мне скажите, что у НКВД нет своих людей в РСХА, то я вообще прекращу наш разговор! Тем более, что он, как вы сами мне сказали, нас ни к чему не обязывает! Только вы лукавите, Генрих! Обязывает и еще как обязывает! Иначе работник вашего уровня вряд ли бы стал тратить время на пустые разговоры с человеком, которого он видит в первый раз в жизни. Скажу вам больше, Генрих, я не в восторге от того, что мы сбросим большевизм не своими силами. Но история нас, к сожалению, не спрашивает, и мне остается только принимать настоящее, как должное. Конечно, я мечтаю о свободной России! Однако у вас свой взгляд на будущее России. Говорить сейчас о том, как она будет обустроена в высшей степени бессмысленно. Ведь блицкрига, насколько мне известно, не получилось, и вряд ли получится. Иначе, зачем вам надо было создавать «Валли»? Но у нас с вами одна цель: победить большевизм, и ради этой святой для всякого русского дворянина цели я готов сотрудничать с вами…
Алексей замолчал.
Он взял чашку с кофе и сделал небольшой глоток.
По непроницаемому лицу Шульца было сложно понять, произвела ли на него его речь, произнесенная, надо заметить, совершенно бесстрастным голосом.
Алексей был настолько спокоен, что создавалось впечатление, что ему вообще не очень интересно то, о чем они говорили.
Неожиданно для Алексея, Шульц поднял обе руки.
— Сдаюсь! — рассмеялся он. — Вы правы, поскольку подозревать я должен всех и вся! Другое дело, если бы смогли меня убедить не громкими словами, а каким-нибудь делом. Поэтому договоримся так! Сейчас я не буду выдавать вам никаких авансов, но и забыть вас не забуду. А чтобы в курсе наших дел мы были одни, давайте подберем вам какой-нибудь псевдоним, который и будет залогом нашей дружбы…
— «Людвиг» устроит? — спросил Алексей.
— О да, — улыбнулся Шульц, — ведь это имя моего любимого композитора…
Когда Алексей ушел, майор встал со своего кресла и подошел к окну.
Он закурил и сделал несколько глубоких затяжек, глядя в на улицу.
Через минуту он увидел вышедшего из подъезда Алексея. Тот перешел улицу и скрылся в начинавшемся за ней сквере.
Ему понравился этот человек.
Но еще больше ему понравилось то, что он не клялся в вечной и страстной любви к Гитлеру, не просил и не лебезил.
Наоборот, он откровенно дал понять, что вынужден подчиняться обстоятельствам.
Да и его намерение создать в Москве контрреволюционную организацию ему понравилась.
Поверил ли он ему?
Нет, не поверил, поскольку привык судить только по делам, а таковых еще не было.
К тому же он прекрасно знал историю печально знаменитого «Треста», который водил за нос не только великого князя и генерала Кутепова, но и разведки нескольких европейских стран.
Более того, он уже давно понял простую истину: главное не заставить агента работать на себя, а убедиться в его лояльности.
И именно это он считал в своей работе самым сложным.
Как он собирался работать, не веря тем, с кему ему предстояло иметь дело?
А так и собирался, поскольку давно уже понял, что дело было отнюдь в не чьей-то вере или неверии, а стечении обстоятельств.
Если этот самый Анненков работник НКВД, то это выяснится только в ходе работы.
Или, чего тоже исключать было нельзя, не выясниться.
Тем более, что ничего другого, кроме своего неверия, Шульц предложить не мог.
Да и что предлагать, когда после провала блицкрига Гитлер спустил всех собак на военную разведку, которая, как обычно в таких случаях, чего-то не узнала и не учла.
И этот русский был трижды прав!
Дабы исправить положение, уже в июне 1941 года при управленческой группе абвера «Заграница» был создан особый орган для руководства всеми видами разведывательной и диверсионной деятельности на Восточном фронте — так называемый штаб «Валли», в котором уже работали многие белоэмигранты.
Органы управления «Валли» дислоцировались в городе Сувалки в Генерал-губернаторстве Польше.
Отдел «Валли I» отвечал за военную и экономическую разведку.
«Валли II» занимался подготовкой и проведением диверсионных операций и террористических актов в тылу Красной армии, организацией пропагандистских кампаний, направленных на разложение и деморализацию войск противника.
Отдел «Валли III» руководил контрразведывательной работой, включавшей в себя борьбу с советской разведкой, партизанским движением и антифашистским подпольем.
Специализированное подразделение штаба вело экономическую разведку, и в его подчинении находился ряд команд и групп экономической разведки.
И Шульц не мог не понимать, что без активного участия русских работа «Валли» обречена на провал.
Анненкова он решил пока не трогать и предоставить ему полную свободу действий.
А там…
Там жизнь сама все расставит по своим местам.
Но заинтересовать Шульца этот русский дворянин заинтересовал.
И, конечно, использовать человека с такими данными, надо было не с взрывчаткой в руках.
И отнюдь не в Сибири…
Через несколько дней после этой беседы, Алексей отправился в Ригу, откуда был намечен его нелегальный переход в Россию…
Холодным январским вечером 1942 года Алексей Анненков вместе с женой подходил к Новодевичьему монастырю.
Он провел в Москве всего три дня, и все это время они с Мариной иступленно любили друг друга.
Как показалось Алексею, Марина не очень удивилась его появлению.
Обрадовалась, да, но не удивилась.
Конечно, он поведал ей о том, как зона разделилась на два враждебных лагеря, как между ворами началась самая настоящая война и как ему удалось под шумок уйти.
Ничего другого, по его словам, ему не оставалось, поскольку рано или поздно он, входивший в воровскую элиту зоны, получил бы удар финкой от ненавидевших их «сук».
Надежные люди в Москве ему сделали новые документы, и теперь он мог бесбоязненно ходить по улицам.
Марина выслушала рассказ о его новых приключениях и не задала ни одного вопроса.
Она как будто поверила ему, и все же на интуитивном уровне Алексей чувствовал, что какая-то недоговренность между ними осталась.
Обнадеживало только то, что он сразу предупредил ее, что не может рассказать ей всего о своем побеге, дабы не повдрегнуть опасности помогавшим ему людям.
И в это Марина охотно поверила.
Но как бы там ни было, они были снова вместе, они любили друг друга и только одним этим уже были счастливы.
Вокруг монастыря было тихо и пустынно.
Алексей усмехнулся.
Удивительная все-таки эта штука, история!
Когда-то у этих древних стен кипели народные страсти.
В монастыре приняла монашеский постриг с именем Александра княгиня Иулиания Дмитриевна Палецкая, вдова великого князя угличского Юрия Васильевича, младшего брата Ивана Грозного.
В 1582 году в монастыре поселилась царевна Елена Ивановна Шереметева, вдова сына Ивана Грозного — царевича Ивана Ивановича.
Здесь выдвигали на царствование Бориса Годунова, в 1615 году в монастырь была поселена вдова свергнутого с престола в 1610 году царя Василий Шуйского.
Сюда в 1689 году по приказу Петра I была заточена царевна Софья и насильственно пострижена в монахини под именем инокини Сусанны после стрелецкого бунта.
Позже в монастырь были заточены её сёстры.
По приказу Петра I в этом же году перед окнами кельи Софьи были повешены её сторонники — участники восстания.
В 1812 году отступавшие из Москвы французы попытались взорвать Новодевичий монастырь, но одна из монахинь успела залить водой фитили, подведённые к пороховым погребам.
А теперь здесь царила благоговейная тишина, посольку проживавшие здесь «бывшие» старались не шуметь.
Здесь жил и Борис Садовский, о котором Алексею рассказывали в Париже.
Конечно, он мог бы прити сразу к поэту, но он решил сначала посмотреть, что на самом деле представлял собой этот Садовский.
— История Новодевичьего женского монастыря, — сказал Алексей, — началась в 1514 году, когда московский князь Василий III дал обет построить монастырь, если удастся отбить Смоленск, в то время отвоеванный литовцами…
И Марина узнала, что Смоленск был взят, а в 1523 г. из великокняжеской казны было выделено 230 килограммов серебра на устройство нового монастыря.
Место для монастыря было выбрано не простое — с этого поля икона Божией Матери Одигитрии Смоленской была отправлена из Москвы обратно в Смоленск.
Название Девичьего поле получило потому, что во времена татаро-монгольских нашествий баскаки отбирали здесь русских девушек, которым предстояло отправиться в Орду.
Главный собор монастыря — в честь Смоленской Иконы Божией Матери — был возведен в 1525 году. Его создание приписывают Алевизу Новому, но другие исследователи полагают, что строил его зодчий Нестор, погибший при строительстве.
Первой настоятельницей монастыря была Елена Девочкина из Суздаля, причисленная впоследствии к лику святых.
Здесь принимали постриг только представительницы царского или дворянских родов, и при поступлении сюда они жертвовали значительные средства на монастырь.
Здесь приняла постриг дочь царя Михаила Федоровича царевна Татьяна, вдова царя Феодора Иоанновича Ирина Годунова, сёстры Петра I Екатерина и Евдокия, здесь же содержалась и первая жена Петра I Евдокия Лопухина.
Для многих из них Новодевичий стал темницей.
При царевне Софье Алексеевне здесь развернулось новое грандиозное строительство.
По злой иронии судьбы, царевна Софья столь много сделавшая для этого монастыря стала в нем узницей — в 1689 года по приказу Петра I она была заточена в Новодевичий монастырь и насильственно пострижена в монахини под именем инокини Сусанны.
После стрелецкого бунта Петр, дабы продемонстрировать свою окончательную победу в борьбе за власть приказывал вешать стрельцов прямо перед кельями царевны Софьи.
Говорили и то, что здесь, на льду Новодевичьего пруда, Петр лично рубил головы восставшим стрельцам. Отрубить голову не всегда удавалось с первого раза, а поэтому многие стрельцы умирали в страшных муках и страданиях. До сих пор пруд пользуется дурной славой, так как души замученных стрельцов бродят в окрестностях, находясь в бесконечном поиске своих мучителей.
С именем опальной царевна в Новодевичьем монастыре связана еще одна легенда: если приложиться к белокаменным стенам Софьюшкиной башни и загадать романтическое желание, то оно обязательно потом сбудется.
По поверью души заточенных монастырских узниц до сих пор здесь обитают и помогают всякому пришедшему к этим стенам…
Марина с огромным интересом слушала Алексея.
Впрочем, она была не одна. Метрах в трех от них стоял приятель Садовского, Глебов.
В эти вечерние часы он всегда гулял по территории монастыря.
Поначалу он принял эту парочку за праздных гуляк, от нечего делать, забредшую в монастырь.
Но услышав Алексея, он понял, что это далеко не так.
Прежде всего, его поразила речь Анненкова, которая сразу выдавал в нем бывшего.
И не случайно, кто-то из великих сказал, что речь человека — это его судьба.
Так оно и было, поскольку никого из товарищей нельзя было научить тому, что воспитывалиось в человеке веками.
А когда Алексей повернулся и он увидел его лицо, он лишний раз убедился в этом, поскольку это было лицо аристократа.
Глебов сделал вид, что занят тем, что рассматривает другой памятник, а сам с наслаждением слушал рассказ Алексея.
— Если придти ночью в прилегающий к монастырю сквер, — продолжал Алексей, — и встретить там восход полной луны, то кто-то из ближайших родственников человека достигнет вершин в этой жизни, добьется успеха, став известным на каком-либо поприще. А если весной посетить этот сквер со своим любимым человеком, сорвав с деревьев несколько листьев и высушив их, можно увековечить верность друг другу…
— Жалко, что сейчас нет листьев, — томно сказала Марина.
Алексей улыбнулся и ласково обнял женщину.
Затем они направились в храм Успения Святой Богородицы. Глебов последовал за ними.
— Святитель Петр, — снова заговорил Алексей, — перенося в 1325 году резиденцию русских митрополитов из Владимира в Москву, силу и благочестие Москвы ставил в тесную связь с построением в этом городе храма в честь Пресвятой Девы Марии. Он рекомендовал великому князю Ивану Даниловичу Калите воздвигнуть здесь «храм, достойный Богоматери». Согласно этой воле святителя, в 1326 году в Москве была заложена первая каменная церковь во имя Успения Богоматери, и впоследствии значительная часть воздвигаемых на Руси храмов названа в честь этого праздника и в ряду их. Ну, а поскольку храм посвящен Пресвятой Деве Марии, роспись храма в своих художественных образах прославляет Богоматерь…
Они подошли к иконостасу, и Алексей сказал:
— Центром всех изображений, прославляющих Богоматерь, является вот эта картина «Коронование Богоматери». Богоматерь здесь представлена во всей Своей славе. А на вот там, указал он на всоточную стену храма, — находятся главные святыни храма — Тихвинская и Владимирская иконы Богоматери…
В этот момент Алексей заметил внимательно слушавшего его Глебова и вопросительно посомтрел на него.
— Я прошу прощения, — заговорил тот, — но вы так интересно расскзываете о соборе, что я невольно заслушался. Извините, я забыл представиться! — спохватился Глебов. — Глебов Владимир Николаевич, бывший предводитель дворянства в Нижнем Новгороде, а теперь, волею судеб, житель Донского монастыря…
— Аннненков Алексей Петрович, — в свою очередь отрекомендовался Алексей. — А это моя жена Марина…
Дабы избежать ненужных расспросов, он представился агентом по снабжению одного из уральских заводов, прибывшим в столицу по делам службы.
— Простите меня за любопытство, — произнес уже по-настоящему заинтересованный Глебов, — а вы, случайно, не сын Марии Николаевны?
— Сын! — улыбнулся Алексей. — И не случайно!
— Боже мой! — засуетился Глебов. — Вот так встреча! Я хорошо знал вашу матушку, одну из самых красивых женщин, какую я когда-либо встречал!
— Да, вы правы, — погрустнел Алексей. — Вот взгляните…
Он расстегнул пальто и, вытащив висевший у него на груди золотой медальон, раскрыл его.
Глебов увидел на одной его стороне, действительно, хорошо ему известную Марию Николаевну, а на другой — снимок красивого мужчины с мужественным лицом.
— Это ваш отец? — спросил он.
— Да, — кивнул Алексей. — Он умер в пятнадцатом году от ран…
— Жаль! — вздохнул Глебов.
— Мне тоже, — несколько резковато ответил Алексей. — Но куда было бы хуже, если бы его расстреляли эти…
Вспомнив, что он разговаривает с совершенно незнакомым человеком, он замолчал.
За него договорил сам Глебов.
— Вы правы, Алексей Петрович, эти хамы не пощадили бы его!
Этими самыми, весьма доверительно прозвучавшими в его устах «хамами» он как бы сообщал Анненкову, что он среди своих и ему нечего опасаться.
— Благодарю вас, — слегка поклонился Алексей. — Скажите мне, Владимир Николаевич, — произнес он после небольшой паузы, — а вы не могли бы нам порекомендовать священника, который согласился бы обвенчать нас?
— С превеликим удовольствием, — без раздумий согласился довольный тем, что ему удалось завоевать доверие Анненкова, Глебов. — Только, как вы сами понимаете…
— Да, конечно, понимаю, — улыбнулся Алексей, — все будет сделано тайно и за хорошее вознаграждение!
— Тогда идемте!
Они перешли в Большой собор, где Марина принялась рассматривать тот самый иконостас, в котором стояла Донская богоматерь.
Головин подошел к стоявшему в нескольких метрах от иконостаса отцу Никодиму и что-то негромко сказал ему.
Тот удивленно взглянул на стоявшего рядом с женой Алексея и кивнул.
Головин сделал Алексею знак подойти.
Алексей вместе с Мариной подошли к батюшке и поклонились.
— Я рад, — произнес тот густым басом, — что даже в такое тяжелое для всех нас время вы помните о Боге… Устроит вас в пятницу, в девять часов?
— Да, батюшка! — ответил Алексей.
— Тогда во вторник придете на исповедь…
— Хорошо!
— До венчания попоститесь и пострайтесь воздержаться от плотских утех…
— Конечно, батюшка!
— Тогда договорились! — кивнул священник.
— Благославите, батюшка! — попросил Алексей.
Тот улыбнулся и по очереди осенил Алексея и Марину крстным знамением, после чего те так же по очереди поцеловали ему руку.
Когда они вышли из храма, Глебов сказал:
— А как вы смотрите на то, чтобы как следует отметить ваше венчание?
— Положительно! — улыбнулся Алексей.
Глебов довольно качнул головой, поскольку его новый знакомый нравился ему все больше и больше.
— Тогда, — снова заговорил Алексей, — примите от меня вот это!
Он достал из кармана конверт и протянул его Глебову.
Тот хотел было возразить, однако Алексей мягким движением руки остановил его.
— Не обижайтесь, Владимир Николаевич, — сказал он, — и поймите меня правильно…
Перебивавшийся с хлеба на квас Глебов все понял «правильно» и сердечно простился со своими новыми, как он очень надеялся, друзьями.
Проводив их до ворот, он поспешил к Садовскому.
В этот вечер ему было о чем поговорить с ним…
Венчание прошло быстро.
Следуя за отцом Никодимом с кадильницей, Алексей с Мариной вышли с зажженными свечами на середину храма.
Хор из трех служек встретил их пением, прославляющим благословлённое Богом супружество.
Перед аналоем, на котором лежали крест, Евангелие и венцы, по полу был разостлан белый плат.
Священник жестом пригласил Алексея и Марину встать на него.
Затем он спросил их, подтверждают ли они свободное и непринужденное желание вступить в брак и отсутствие в прошлом со стороны каждого из них обещания третьему лицу вступить с ним в брак.
Получив нужные ответы, отец Никодим провозгласил сопричастность брачующихся Царству Божиему и произнес краткую ектению о душевном и телесном благосостоянии.
Прочитав три молитвы, батюшка попросил Господа благословить этот брак.
Затем он знаменовал венцом жениха и дал ему поцеловать образ Спасителя и три раза произнес:
— Господи, Боже наш, славою и честью венчай их!
После исполнения еще некоторых формальностей служка принес чашу общения с красным вином, и отец Никодим благословил ее на взаимное общение мужа и жены.
Затем Алексей и Марина троекратно, по глоточкам, испили общего вина, и священник соеденил правую руку мужа с правой рукой жены.
Покрыв их руки епитрахилью, он положил поверх нее свою руку, знаменуя то, что муж получает жену от самой Церкви, соединяющей их во Христе навеки.
Знаменуя супружество, как вечное шествие рука об руку, он три раза обвел новобрачных вокруг аналоя и снял с супругов венцы.
Затем он подвел новобрачных к царским вратам, где жених поцеловал икону Спасителя, а невеста — образ Божией Матери.
Здесь же священник дал им крест для целования и вручил им две иконы: жениху — образ Спасителя, невесте — образ Пресвятой Богородицы.
Супруги скрепили свой небесный союз поцелуем, и на этом все было кончено.
Глебов поздравил супругов и вместе с отцом Никодимом пригласил их к себе на квартиру, где их ожидал накрытый стол.
Получив от Алексея кругленькую сумму, Глебов не поскупился и накупил у спекулянтов всевозможных деликатесов. И теперь его стол впервые замногие годы ломился от расставленных на нем яств.
Отец Никодим освятил блюда и произнес тост за молодых.
Когда Глебов разлил по второй, Алексей встал со своего места.
— Друзья, — сказал он, — я заранее прошу у вас прощения, сегодня у нас пусть и небольшой, но все же праздник, и мне не хотелось бы говорить о грустном… Но и молчать я не могу, поскольку ровно двадцать три года назад был зверски убит матрополит Киевский и Галицкий Владимир. Мне особенно больно вспоминать об этом, поскольку я в те дни был в Киеве и стал свидетелем последних часов жизни владыки… И я прошу вас помянуть этого светлого человека, который больше всего на свете любил делать добро…
Гости встали и, не чокаясь, выпили.
После довольно продолжительного молчания отец Никодим сказал:
— Алексей Петрович, а вы не могли бы нам подобробнее рассказать о том, что тогда происходило в Киевской лавре?
— Могу, — ответил Алексей, — но хочу предупредить, что рассказ мой будет грустным…
— Рассказывайте! — решительно произнес Глебов. — И не беспокойтесь о наших чувствах, мы с семнадцатого года живем в этой самой грусти…
— 23 января 1918 года, — начал свой печальный рассказ Алексей, — Лавра оказалась под ожесточенным обстрелом большевиков. Их озлобление было вызвано донесениями разведчиков о том, будто с лаврской колокольни производится стрельба из пулеметов. Разумеется, ничего подобного не было. К вечеру большевики овладели Лаврою, и в ней начались дикие насилия. Варвары врывались в храмы и жилища монахов, стреляли в беззащитных людей, оскверняли святыни, грабили, заставляли монахов раздеваться и секли их нагайками…
Алексей взглянул на отца Никодима и осекся. У него было такое впечатление, что он видит перед собой человека, с которого с живого срывали кожу.
Да так оно и было. По почерневшим щекам священника текли крупные слезы, а в глазах его стояла такая боль, словно это происходило сейчас на его глазах.
Не решаясь продолжать, он взял чашку с остывшим чаем и сделал несколько глотков.
С минуту в келье стояла тяжелая тишина.
Огромным усилием воли отец Никодим взял себя в руки и глухим голом попросил продолжать.
— Офицеров, — снова заговорил Алексей, — оказавшихся в Лавре, убивали без суда и следствия… Я был в гражданском платье и меня не тронули…
Он еще долго рассказывал об одном из самых страшных дней в истории русской церкви, и внимательно слушавшие его люди узнали о том, утром 25 января начались новые насилия и грабежи.
Комендант распорядился поставить караул у всех ворот, и Лавра оказалась в осадном положении.
Вечером того же дня пять вооруженных людей вывели митрополита по дороге, ведущей из Лавры в город, и остановились на небольшой полянке среди крепостных валов.
Владимир спросил:
— Вы хотите меня расстрелять?
— А что же? Церемониться с тобою? — рассмеялся один из убийц.
Митрополит воздел руки к небу и сказал:
— Господи! Прости мои согрешения — вольные и невольные и прими дух мой с миром!
Потом он благословил крестообразно обеими руками своих убийц:
— Господь вас благословляет и прощает…
Не успел митрополит опустить руки, как прозвучало три выстрела, и митрополит упал.
Убийцы подошли к митрополиту и сделали еще несколько выстрелов. Тело митрополита Владимира оставалось на месте убийства до утра следующего дня.
Утром монастырская братия узнала о смерти митрополита. Решено было перенести тело убиенного Владимира в Лавру.
Когда разрешение и пропуск были получены, лаврский архимандрит Анфим в сопровождении четырех санитаров с носилками отправился к месту убийства.
После панихиды тело митрополита Владимира было положено в гроб и перенесено в Великую церковь Киево-Печерской Лавры…
— Вот так закончил свой земной путь Владимир Богоявленский, митрополит Киевский и Галицкий…
Когда Алексей замолчал, воцарилась долгая благоговейная тишина.
Да и какие слова могли передеть чувства этих людей, потерявших с приходом большевиков все.
— Ничего, — наконец нарушил молчание Глебов, — они ответят за это!
— И надеюсь, что очень скоро! — негромко произнес Алексей.
Время пролетело незаметно, и в половине восьмого Алексей встал со своего стула.
— Друзья, — проникновенно произнес он, — я хочу всех вас еще раз поблгодарить за то, что в этот день вы были с нами, но теперь нам пора, скоро комендантский час…
— Интересные люди, — задумчиов сказала Марина, когда они вышли за монастрыскую ограду. — Интересные и несчастные…
— Да, — кивнул Алексей, — интересные и несчастные…
Когда они вернулись домой, Алексей нежно обнял Марину и шепнул ей на ухо:
— Пост кончился…
Она улыбнулась и направилась в ванную.
После венчания Алексей еще несколько раз посещал Глебова. Иногда один, иногда с друзьями, такими же бывшими, как и он сам.
Все они были дворянами и не любили советскую власть.
С каждым разом разговоры становились все откровеннее, и, в конце концов, Глебов поверил в то, что его новый знакомый не только ненавидел советскую власть, но и был готов бороться с ней.
Доказательством его безоговорочной веры явилось приглашение Алексея к Садовскому.
Садовский жил в подвале церкви, в довольно просторной квартире с отдельным входом.
Дверь открыла все еще хранившая остатки былой красоты женщина.
— А вот и мы! — воскликнул при ее появлении Глебов.
— Здравствуйте, Надежда Ивановна, — улыбнулся Алексей и протянул женщине букет живых цветов, на поиски которых он потртил несколько часов.
Надежда Ивановна взяла букет, поблагодарила и пригалсила гостей в дом.
Раздеваясь, Алексей заметил на стенах прихожей несколько чучел, среди которых выделялась большпая голова волка и чучело тетерева.
Вся квартира была перегорожена несколькими фанерными ширмами, из-за которых виднеются шкафы с книгами, на некоторых шкафах стоят человеческие черепа.
Одна стена комнаты была завешена куском материи, из которой шили поповские рясы, на правой стене комнаты висел большой портрет женщины наподобие иконы.
В центре комнаты стоял небольшой стол, рядом с которым в инвалидной коляске сидел лысый мужчина лет шестидесяти с продолговатым, худыи и очень бледным лицом. Небольшая бородка была аккуратно подстрижена клином.
Он был одет в чёрный без воротника халат, в чёрную, с высоким воротником рубаху.
Это и был легендарный поэт Серебряного века Борис Александрович Садовский.
Гостей он встретил равнодушно, и все же Алексей не мог не заметить в его глазах вполне понятной настороженности.
— Вдвойне приятно познакомиться с вами, Алексей Петрович, — произнес он, протягивая Алексею худую изящную руку, на безымянном пальце которой красовался красивый перестень, сделанный в стиле рококо, — поскольку я имел честь знать вашу матушку!
В следующую минуту Алексей узнал о том, как Садовский впервые увидел его мать.
Это случилось на XXIII выставке Петроградского общества художников, открывшейся в конце декабря 1915 года в одном из домов, принадлежавших графу Витте, с женой которого, Матреной Ивановной, Мария училась в Смольном институте благородных девиц.
На выставку Мария Николаевна приехала вместе с генералом Черновым и еще одной фрейлиной императрицы Александры Федоровны — Ольгой Николаевной Хвостовой.
На этой выставке в тот день был и Садовский вместе с Александром Блоком.
После посещения выставки генерал всех пригласил на ужин в свое имение в Сосновке.
— Ваша матушка принимала самое активное участие в обсуждении выставки, — закончил свой рассказ Садовский, — и меня поразили ее впечатления об Александре Бенуа. Он, говорила она, романтик и пребывает в оппозиции к современности, от его картин веет стариной, а сюжеты для них художник черпает в XVIII и раннем XIX веке. Но образы прошлого в картинах Бенуа впечатляют достоверностью. Вы только вспомните картину «Парад при Павле I»! Это же чудо что такое! А иллюстрации к «Пиковой даме» и «Медному всаднику» А. С. Пушкина?
— Да, — добавил Алексей, когда Садовский замолчал, — она очень любила Бенуа и считала его реформатором русской книжной графики. Но ей также очень нравились и его театральные работы. Особенно декорации к «Дону Карлосу». Недавно я беседовал с Александром Николаевичем, и он сам сказал мне, что из всех своих тетатральных работ больше всего ценит именно эту…
— Вы были в Париже? — быстро спросил Садовский.
Алексей как-то неопределенно кивнул и продолжал:
— Мама мне рассказывала, что на той выставке, помимо Бенуа ей очень понравились женщины на картине Владимира Измаиловича Граве «Силуэт» и «Портрет госпожи Смородской». Позже я видел эту картину и нашел, что эта самая госпожа Смородская очень похожа на мою мать. Тот же четкий и ровный профиль, полные губы и прическа. Вы не находите?
— Да это на самом деле так, — кивнул Садовский. — Я еще тогда, на выставке обратил на это внимание. А почему ваша матушка не уехала?
— 4 августа 1920 года под командованием Улагая был высажен морской десант на Таманском полуострове, — ответил Алексей, — но 7 сентября десант разгромили красные. Деверя арестовали чекисты и этапировав в Москву, но по дороге он заболел тифом и умер. Мама осталась одна в чужом городе со мной. Друзья деверя и люди, знавшие моего отца, и сам Улагай предлагали маме эмигрировать во Францию или в Германию. И я как сейчас помню, как они крадучись приходили в наш дом и говорили шепотом. О чем тогда думала мама, — пожал плечами Алексей, — я не знаю, но хорошо помню, как она мне сказала: «Твой отец, умирая, сказал мне, что он умирает за Россию…»
Алексей помолчал и грустно закончил:
— Возможно, именно это и решило нашу судьбу…
В глазах Садовского впервые за время их встречи блеснул интерес, и он внимательно взглянул на гостя.
— Наденька, — сказал он, — сделай нам, пожалуйста, чая!
Надежда Ивановна кивнула и направилась на кухню.
Когда стол был накрыт, Алексей сделал несколько глотков душистого чая, настоенного по уверениям Садовского на травах, и сказал:
— А теперь я хотел бы задать вам вопрос, Борис Александрович!
— Слушаю вас!
— Один из родственников моей матери, — продолжал Анненков, — Иван Афанасьевич Лихачев в свое время входил в литературный кружок «Пятница»…
При этих словах Садовский улбынулся.
Он и сам многократно посещал Пятницы Случевского, как назывались литературно-общественные вечера, проходившие два раза в месяц на квартире у Константина Случевского в Петербурге.
После смерти Случевского в 1904 году «пятницы» были переименованы в «вечера» и продолжались до октября 1917 года.
Хорошо помнил он и упомянутого гостем Лихачева, который подавал большие надежды, но в первые ряды русских поэтов того времени так и не выдвинулся.
После его эмиграции Садовский о нем больше ничего не слышал.
— Недавно я узнал, что Иван Афансьевич умер, — продолжал Алексей, — и мне бы хотелось узнать о последних днях его жизни в России. Насколько мне известны, вы, Борис Александрович, были коротко знакомы со многими участниками тех самых теперь уже легендарных Пятниц.
Садовский задумчиво покачал головой.
Да, этот потомок рода Анненковых правильно сказал: именно легендарных.
Сколько приятных часов он провел у Случеского!
А какие там были разговоры! Верлен, Бодлер, Блок, Брюсов!
Говорили и о России…
— Скажите, Алексей, — наконец, нарушил он молчание, — а как вам удалось уцелеть в этом водовороте? Хватили лиха с такой фамилией?
— Хватил! — покачал головой Алексей. — И еще как хватил! Но…
Прочитал он строфу из стихотворения Садовского.
В глазах поэта блеснули слезы, поскольку ничего подобного он не ожидал.
Потом он довольно интересно рассказывал Алексею о его родственнике, часто посещавших «вечера» Бунине, Бальмонте, Сологубе, Мержковском и Гиппиус.
— Скажите, Болрис Александрович, — спросил Алексей, — а как же Случевский отважился собирать у себя столь неуправляемое общество? Ведь он был, насколько мне известно, редактором официальной газеты «Правительственный вестник», членом Совета министра внутренних дел и гофмейстером двора? На таких должностях не до радикализма!
— А тех, кого принято называть радикальными демократами, — ответил Садовский, — в его салоне и не было. Конечно, порою страсти били через край, но Константин Константинович был в высшей степени тактичным и дипломатичным человеком и умел примирить гостей самых разных взглядов. А вот Россию, — вздохнул Садовский, — не удалось примирить никому. И этим скифам не удасться! — с неожиданной злобой закончил он. — Никогда!
Алексей понимающе покачал головой и прочитал:
Садовский не ответил.
Он сосредоточенно курил.
На его глазах показались слезы.
Он слишком любил Цветаеву, и слишком еще свежа была рана.
— Да, — после долгой паузы вздохнул он, — жалко Марину… Когда она собиралась в Елабугу, ей помогал Пастернак. Он принёс верёвку и, перевязывая чемоданы, пошутил: «Крепкая верёвка всё выдержит, хоть вешайся». Она на этой веревке и повесилась…
В глазах Садовского снова блеснули слезы, он бросил папиросу и с надрывом воскликнул:
— Великая поэтесса, а в своей жизни ничего кроме помоев и помоек не видела! И не думайте, что я не преувеличиваю, это она сама мне сказала!
Дрогнувшим от нахлынувших чувств голосом он прочитал две строфы из стихотворения Цветаевой.
Дабы хоть как-то успокоить разволновавшегося поэта, Алексей поспешил перевести разговор на другую тему.
— Скажите, Борис Александрович, — спросил Алексей, — а Блока вы хорошо знали?
— Да, хорошо, — после небольшой паузы ответил взявший себя в руки Садовский. — А что вас интересует?
— Говорят, он был довольно странным человеком, это так?
— Да уж, — усмехнулся Садовский, — странностей в нем хватало! Но меня в нем всегда поражало другое!
— Что именно?
— Его инфантильность! Когда с ним начинали говорить о чем-нибудь серьезном, я не имею в виду поэзию, сразу же создавалось впечатление, что Блок не только не понимал, того, что происходит вокруг, но даже и не пытался понять. Сколько мы ругались с ним из-за его «Двенадцати», а он упрямо твердил: это не великая трагедия, а очистительная гроза! А когда прозрел, то было уже поздно. Вы знаете, что перед смертью он потребовал уничтожить все сохранившиеся экземпляры «Двенадцати»?
— Нет, — покачал головой Алексей.
— Несколько хранившихся у него дома брошюр, — вставляя папиросу в длинный янтарный мундшутк, — продолжал Садовский, — он сжег сам. Только какой в этом был смысл? — с неожиданной злостью воскликнул он. — То, что написано пером, не вырубишь топором! И не сожжешь!
— А Есенин? — спросил Алексей.
— Сережа? — закурил новую папиросу Садовский. — С этим все проще! Исписался и поставил точку!
— Но ведь всего тридцать лет! — возразил Алексей.
— Да какая разница! — воскликнул Садовский. — Его деревня была уже никому не нужна, а воспевать до бесконечности кабаки было уже невозможно! Да и не дожил бы он до этого времени! Демьян Придворов и тот споткнулся, чего же говорить о Есенине? Да и водка свое дело сделала. Не мог он пить, а пил…
Они проговорили о литературе еще час, после чего гость распрощался с Садовским, который просил его бывать у него «запросто».
Когда Алексей ушел, он сказал вовпросительно смотревшему на него Глебову:
— Конечно, он Анненков, но у меня какое-то ощущение того, что он приходил к нам не только из-за этого Лихачева…
— Мне тоже так показалось, — вступила в разговор Надежда Ивановна.
— Ладно, Борис Александровчи, — пожал плечами Глебов, несколько недовольный столь сдержанной реакцией, — поживем — увидим…
Алексея они увидели уже через неделю, когда он явился в гости с большим тортом.
Галантно поцеловав Надежде Иванове руку, он протянул ей торт.
— Спасибо, — улыбнулась та.
При этом она, как и в прошлый раз, не смотрела ему в лицо. Как успел заметить Алексей, ее взгляд по-настоящему оживал только тогда, когда к ней обращался муж, да и то на мгновение.
— Извините, Алексей, — сказала Надежда Ивановна, — я не успеваю с обедом, так что посидите пока с Борисом Александровчием.
— Присаживайтесь, Алексей Петрович! — Садовский указал на стоящий рядом с его креслом стул.
Говорил он хоть и негромко, но особенно и не таясь:
— Судя по их же сводкам, дела у большевиков все хуже и хуже.
— А мне кажется, что в последние дни фронт начал стабилизироваться. После полутора месяцев непрерывного наступления немцы выдыхлись…
— Что это вы, Алексей Петрович, — усмехнулся Садовский, — решили заговорить словами Совинформбюро? А что касается остановки немцев, то это просто тактическая передышка перед решающим броском на Москву, Петербург и Киев…
— А зачем он нам, этот решающий бросок? — спросил Алексей. — Почему вы так уверены, что приход немцев принесет нам освобождение, а не рабство? Ведь мой отец погиб в войне с ними, а ту войну, помнится, тоже сначала называли отечественной, а не империалистической.
Садовской внимательно посмотрел на Демьянова, тот взгляда не отвёл.
— Если вы ко мне пришли из НКВД, — улыбнулся Садовский, — то напрасно. Там уже давно знают о том, что я не верю ни социализмы, ни в какие революции, а приход большевиков считаю величайшим несчастьем для России. И если вы хотели услышать именно это, то, считайте, что услышали! Если же нет, то не надо меня провоцировать! Скажу больше, я не верю в то, что вам так уж интересно тратить время на прикованного к креслу калеку и беседовать о вашем родственнике и Есенине. Да и зачем НКВД в столь сложное для страны время тратить на всеми забытого инвалида? Что бы узнать мое мнение о вашей власти? Так там оно давно известно! Но зачем-то ты вы ко мне ходите! Зачем? Я прав?
— Продолжайте, Борис Александрович, — кивнул Алексей, — я понимаю и принимаю все ваши сомнения. И своими тоже поделюсь.
В этот момент в комнату вошел Глебов.
Он тепло поздоровался с Алексеем и уселся на диван.
— Вы, — взглянул на него Садовский, — как нельзя вовремя, Владимир Николаевич, поскольку у нас с Алексеем Петровчием начался весьма интересный разговор!
Глебов кинвул и взглянул на Алексея.
— Скажу честно, — продолжал Садовский, — я бы никогда не стал встречаться с вами, если бы не знал рекомендовавшего Владимира Николаевича, — он повернулся к Глебову, — человека тридцать лет. Поэтому и согласился на встречу. Вы оказались именно таким, каким он и рекомендовал вас: умным, самостоятельно мыслящим человеком. Странно другое! Вы молодой и здоровый человек, вас вот-вот призовут в армию, а вы ходите в самый разгар решающей битвы под Москвой и наводите справки о каких-то ушедших в мир иной родственниках! Что дальше, позвольте вас спросить? Поинтересуетесь, не ли был я знаком с Львом Толстым или Бунинным?
— Нет, — усмехнулся Алексей, — не поинтересуюсь! И мне, действительно, не очень интересен мой умерший родственник. Вы правы, к вам я хожу совсем по другому поводу…
Алексей сделал несколько глотков остывшего чая и продолжал:
— А теперь, Борис Александрович, я вам расскажу правду. Я, действительно, тот, за кого себя выдаю. Я работал в Торгсине, был осужден и вернулся в Москву в конце сорокового года. В июне сорок первого я получил новый срок и был этапирован в Хабаровский лагерь, откуда в июле бежал…
Садовский расстеряно смотрел на Алексея, ничего подобного он не ожидал.
— Как же тогда вы стали снабженцем военного завода? — наконец, спросил он.
— А это, Борис Александрович, — улыбнулся Алексей, — уже совсем другая история. Все дело в том, что из лагеря я бежал вместе с Евгением Преклонским, и бежали мы, как вы догадываетесь, в Харбин. Я понимаю, что одних моих слов мало, поэтому предлагаю вам познакомиться вот с этим…
С этими словами он достал из кармана пиджака книжечку и небольшой коневерт и протянул их Садовскому.
Книжечка оказалась удостверением, в которой черным по белому было написано, что Алексей Петрович Анненков является членом Российской фашистской партии.
В конверте лежали фотографии, на которой Алексей был изображен с Родзаевским и Красновым.
Алексей помолчал и, насладившись произведенным им эффектом, продолжал:
— В октябре Константин Владимирович Родзаевский отправил нас с Евгением в Париж наводить мосты с эмиграцией и немцами. На одном из приемов я познакомился с известным вам Дурылиным, и он дал мне прочитать ваше стиховторение «Немцам». Надо вам заметить, Борис Александрович, что сам Сергей Николаевич придерживается совершенно противоположных взглядов на Гитлера и отозвался о ваших германофильских взглядах более чем критически! Но самым главным было то, что он, будучи уже в весьма подпитом состоянии, высмеял ваше намерение создать тайную организацию и помогать немцам!
Алексей замолчал и наблюдал за хранившим молчание Садовским.
Поэт и монархист на самом деле не знал, как себя вести после столь удивительных откровений гостя.
— Потом я несколько раз встречался с сотрудниками абвера, — продолжал Алексей, — и один из них совершенно откровенно заявил мне, что у него нет никакого желания работать с русскими. После того, говорил он мне, как чекисты выкрали Кутепова, Миллера и поставили во главе эмиграции сотрудника НКВД генерала Скоблина, работать с русскими стало себе дороже! А если к этому прибавить еще и пресловутый «Трест», то понять абверовца можно. Но в то же самое время он весьма прозрачно намекнул мне, что может поверить мне только в том случае, если помимо своих заявлений о желании с помощью немцев освободить Росиию от большевиков, представлю более веские доказательства своего желания, то ничего невозможного нет. Особенно теперь, когда блицкриг провалился и немцы всеми способами привлекают к сотрудничеству русских…
Алексей замолчал и внимательным взглядом обвел сидевших в комнате людей.
По их посерьезневшим лицам было видно, что его слова ложились на хорошо подготовленную почву.
— Я не знаю, как вы, — продолжал Алексей, — но я пришел к выводу, что нам по силам создать подпольную монархическую организацию, которая по мере сил и возможностей поведет борьбу с большевиками. Как вы понимаете, одной организации мало, и нам нужно знамя, если хотите, символ, который привлечет к себе всех тех, кто не на словах, а на деле готов бороться с большевиками. И лучшей кандидатуры, чем вы, Борис Александровчи, нам не найти даже при всем желании. О чем мне и говорили все знающие вас люди. Но продолжим мы наш разговор только при одном условии: если вы согласны стать таким символом…
Алексей замолчал.
Молчал и озадаченный всем услышанным Садовский.
Да и был у него уже, говоря откровенно, печальный опыт попытки создать подпольную организацию.
Однако ничего из этого не получилось, и двух человек, которым открылся Садовский, пришлось убрать.
— И еще одно! — снова заговорил Алексей. — Если вы полагаете, что в нашей организации, которую я предлагаю назвать «Престол», всего три человека: то вы ошибаетесь. Не скажу, что к нам стоит очередь, но для того, чтобы создать несколько боеспособных групп, людей у нас хватает. Я понимаю, что мы не сможем штурмом взять Кремль и покончить со Сталиным, а вот крови большевикам мы можем испортить немало. В Москве неспокойно, и мы должны всячески нагнетать напряжение. Диверсии, листовки, убийства военных и активистов, пожары, все это мы можем осуществить своими силами. Однако этого мало. Именно поэтому я хочу наладить отношения с немцами. Но я хочу встретить их не с пустыми руками, а имея такой козырь, как подпольная организация в самой столице. И еще одно… Вы сказали, что очень скоро меня призовут в армию. Но это невозможно даже теоретически, поскольку я числюсь во всесоюзном розыске. И для меня пути назад нет, поскольку меня даже не пошлют в штрафную роту, а расстреляют на месте, как только поймают…
Садовский продолжал размышлять.
Что там говорить, предложение было заманчивым!
Да и что он терял, даже если этот Алексей был из НКВД?
Расстреляют?
Смерти он не боляся, поскольку ничего уже не ждал от жизни.
Ну, досидит он в своем кресле до девяноста лет? И что?
Если же все это было правдой, то он снова оказывался в самой гуще событий.
— Хорошо, — нарушил он затянувшееся молчание, — я согласен…
Алексей улыбнулся и протянул теперь уже руководителю подпольной организации руку.
— Благодарю вас, Борис Александрович, — сказал он, — иного ответа от вас я и не ждал…
Несказанно обрадованный таким результатом Глебов трижды перекрестился, и Алексей последовал его примеру.
— Вы правы, Алексей Петрович, — сказал Садовский, — мы с Владимиром Николаевичем на самом деле хотели создать подпольную монархическую организацию, но пока ничего не получается. Я, как сами видите, — печально улбынулся поэт, — не могу действовать в полную силу даже при всем желании, а Владимир Николаевич ограничен в ресурсах, хотя печальный опыт у нас уже имеется…
— Нельзя забывать и то, что за монастырем постоянно присматривает НКВД, — вступил в разговор Глебов.
Алексей понимающе покачал головой.
— А вам и не надо ничего делать! — ответил он. — Все организационные вопросы я беру на себя, а за вами остается политическое руководство «Престолом»…
— Надюша! — крикнул Садовский, — сделай нам, пожалуйста, закусить!
Через пять минут стол был накрыт, и Садовский разлил водку в небольшие рюмки с царскими вензелями.
— За «Престол»! — торжественно произнес он и поднял свою рюмку.
После четвертой рюмки за победу немецкого оружия Алексей сказал:
— Извините меня, Борис Александрович, но я должен задать вам этот вопрос…
Садовский кивнул.
— Вы русский дворянин и…
— Желаю поражения своей стране? Так? — перебил Алексея Садовский.
— Так, — кивнул тот.
— Не совсем, — покачал головой Садовский. — Прежде всего, я желаю поражения не стране, а Сталину. Во-вторых, я верю в немцев, которые способны навести порядок. Я также очень надеюсь на то, что они каленым железом в буквальном смысле этих слов выжгут смертельную болезнь, ведущую страну к гибели. Конечно, спасая свою власть, спасая себя, большевики увлекут к гибели огромное число наших соотечественников, ибо германская военная машина страшна. Но если Сталин и его присные смогут устоять и выйдут победителями из этой войны, будет еще хуже. Тогда России точно конец. Спросите почему? Потому что остановиться они не смогут. Им тогда опять, как при Ленине и Троцком, понадобится весь мир. И заплатит за эту авантюру остатками своих сил и последними запасами веры русский народ. А авантюра неизбежно и трагично для нашей страны закончится поражением. Потому что не по Сеньке шапка — мир завоевать.
— А немцы смогут? — не удержался от вопроса Алексей.
— Я не могу вам ответить на этот вопрос, но предлагаю вспомнить нашу недавнюю историю! Кто, скажите мне, видел в России смертельную опасность в малочисленной партии большевиков? Кто знал тогда Сталина, которого сами большевики называвли серым пятном в партии? А теперь напомните мне, кто сейчас стоит у власти в России? Но в то же самое вермя я верю и в то, что рано или поздно, но русский народ сполна расплатится и за трагический семнадцатый год и за то, что покорился большевикам. И ничего страшного в том, что он искупит свою вину с помощью немцев, я не вижу…
Садовский замолчал и расукрил погасшую во время его монолога папиросу.
Несколько раз глубоко затянувшись, он продолжал уже более ровным тоном:
— Надо понимать и то, что немцы даже при всем желании не смогут котролировать огромные оккупированные территории. И без опоры на русских у них ничего не получится, какими иллюзиями они себя не тешили. Да, Россия будет, скорее всего, протекторатом Германии, но даже это лучше, нежели быть рабыней Сталина! И не надо красивых слов о родине и чести! Родина это не только имения и малиновый звон русских церквей, но и те люди, которые стоят во главе страны! Именно поэтому я готов помогать самому черту, чтобы только избавить Россию от узурпатора…
Садовский затушил окурок и, волнуясь, закурил новую папиросу.
— Главное, — произнес он, — l’important pour se mêler à la bagarre, et on verra…
— Vous avez raison, — по-французски ответил Алексей.
Он помолчал и прочитал по-немецки несколько строк из стихотворения Гете «Песнь странника в бурю»:
Закончив чтение, он помолчал и прочитал еще одно стихотворение, на этот раз самого Садовского:
— Спасибо, — с признательностью взглянул на него Садовский.
— Благодарю вас, — поднялся со стула Алексей. — Через два дня я снова приду к вам, и мы обговорим с вами мой переход через линию фронта и мое поведение у немцев, если я, — грустно улыбнулся он, — дойду до них. Я дам вам список нашей организации и очень хотел бы познакомиться с теми вашими друзьями, которые готовы помогать нам. Если вы, конечно, посчитаете это удобным…
— Посчитаю, — кивнул Садовский.
— И еще одно! — снова заговорил Алексей. — У вас мы по понятным причинам встречаться не будем. Если только по самым важным вопросам и в составе того политсовета «Престола», который мы выберем. Для встреч с агентами, у нас имеется квартира, владелец которой работает врачом в Генштабе…
Когда за Алексеем закрылась дверь, Садовский тяжело вздохнул.
Нельзя сказать, чтобы он не поверил ему, но что-то тревожное в душе осталось.
Впрочем, иначе и быть не могло!
Ведь на кону стояло не только дело всей его жизни, но и сама жизнь.
Да и могло ли оно быть, полное доверие, в тех играх, в которые он собирался играть.
Но точно также он понимал и то, что лучшей кандидатуры ему не найти.
Ну, а там, как Бог даст…
Да, снова подумал он, все так!
И дворянин, и умница, и знаком с вождями эмиграциии, но…
Через несколько минут к погруженному в глубокую задумчивость Садовскому подошла жена.
— Что ты теперь о нём скажешь? — спросила она.
— Если все это на самом деле правда, — пожал тот плечами, — то нам очень повезло. Если же нет, — грустно усмехнулся он, — то об этом мы узнаем слишком поздно…
Генерал Москвин открыл папку с полученными из Берлина документами.
В них шла речь о совещании в начале февраля 1942 года в Главном имперском управлении безопасности, на котором был образован специальный орган и разработана под тем же кодовым наименованием операция «Цеппелин».
Говоря откровенно, Москвин ожидал этого, поскольку события на фронтах выдвигали совершенно новые задачи как перед немецкой армией, так и перед разведкой Германии.
После провала блицкрига всем стало ясно, что мечты немцев о «легкой прогулке» на Восток так и останутся мечтами и предстоит тяжелая и, что самое печальное, изнурительная борьба.
Провалилась надежда немцев и на то, что с началом войны русскй народ восстанет против Сталина.
Не учли немцы и несгибаемого духа русского народа, который ни одному врагу еще не удавалось сломить.
Да, были и предатели, и трусы, и малодушные, но в подавляющем большинстве своем солдаты стояли насмерть.
И теперь, когда всем было уже ясно, что ставка на блицкриг провалилась, что немецкая армия потерпела под Москвой сокрушительное поражение, а война будет длиться не один год, Гитлер усмотрел главную причину неудач в отсуствии информации о противнике и плохой подрывной работе в тылу русских.
А потому и устроил в декабре 1941 году самую настоящую головомойку руководителям спецслужб.
Можно было подумать, что фюрер забыл о том, как в В своей речи в рейхстаге 11 декабря 1941 года заявил о том, что, если бы даже заранее не было точно известно, какими силами располагает Россия на Восточном фронте, ход кампании, предвиденный им, подтвердил правильность действий.
Тем самым он как бы утверждал, что знает и высоко ценит свою разведку.
После чего польщенный Канарис сказал офицерам своего штаба:
— Ни одно государство, — сказал Канарис офицерам своего штаба, — не вступало в войну с такой полной информацией о противнике, какую мы имели о России…
Однако всего через две недели Гитлер изменил свое мнение о разведке, что лишний раз говорило о том, что диктаторы не могут ошибаться.
Тем не менее, фюрер был не совсем прав, и в поражении под Москвой были виноваты отнюдь не одни спецслужбы.
Другое дело, что, как теперь выяснялось, абвер и другие спецслужбы не имели точных и полных сведений о Красной армии, довольно скудная информация была у них о советском тыле.
Германское командование не имело ни малейшего представления об огромных усилиях противника по строительству новых предприятий на Урале и в Сибири, о мобилизации резервов.
Даже о дивизиях, переброшенных на Западный фронт с Дальнего Востока.
Когда части вермахта подошли вплотную к Москве, фюрер и его генералы были уверены, что Красная армия не сможет «восстать из пепла».
«К началу войны, — писал всего через 10 дней после нападения Германии на СССР начальник немецкого Генерального штаба генерал Гальдер в своем дневнике, — мы имели против себя около 200 дивизий.
Эти дивизии плохо вооружены и укомплектованы, а их командование в тактическом отношении значительно слабее нашего, но как бы там ни было, эти дивизии есть.
И даже если мы разобьем дюжину таких дивизий, русские сформируют новую дюжину».
Конечно, определенная работа велась, и диверсионно-разведывательные группы и террористы-одиночки еще до начала военных действий создавали склады оружия, базы и площадки для парашютных десантов, устанавливали ориентиры для воздушных бомбардировок военных, промышленных и транспортных объектов.
Они вербовали сигнальщиков для целеуказаний авиации, организовывали антисоветские банды, совершали взрывы и поджоги, портили линии связи и отравляли источники воды.
Но всего этого оказалось мало.
Хорошо работала и русская контрравзедка, которая только за четыре дня с 18 по 22 июня 1941 года на одном минском направлении обезвредила 211 диверсионных групп и одиночных диверсантов-террористов.
В беседе с руководителями спецслужб тот самый Гитлер, который запрещал привлекать на службу русских, теперь выразил уверенность в том, что в России должна существовать оппозиция сталинскому режиму.
Более того, он приказал как можно быстрее ее выявить и поддерживать оружием и деньгами.
Остро ощущая дефицит информации о противнике, особенно после битвы под Москвой, нацисты решили значительно усилить разведку, в частности в тылу Красной армии.
Дабы исправить положение, начальник германской разведки адмирал Канарис и руководители Абвера-II полковники Лахузен и Штольц еще в июне сорок первого создали в местечке Сулевейк под Варшавой орган Вали-II, при котором имелись школы и курсы, где готовились соответствующие специалисты.
Понимая вполне законное недовольство Гитлера качеством информации об СССР, Канарис сделал ставку на массовую засылку агентов и так называемый «тотальный шпионаж».
Понятно, что одного «Штаба Вали» для реализации этих планов было недостаточно, и именно поэтому в Германии и на оккупированных территориях были созданы 60 школ по подготовке агентов.
Агентов вербовали из пронемецки настроенного местного населения и среди военнопленных в концлагерях.
Для улучшения управляемости сильно выросшей структурой, включавшей и абверкоманды, занимавшиеся расстрелами мирного населения в тылу немецкой армии, Канарис создал региональные представительства.
И Москвин даже не сомневался в том, что в результате недовольства Гитлера работой спецслужб появился и новый разведывательно-диверсионный орган «Предприятие „Цеппелин“» в составе 6-го управления (внешняя разведка) Главного управления имперской безопасности.
Его возглавил оберштурмбанфюрер СС Хайнц Грейфе.
Основной задачей новой организации и ее штаба была работа по дестабилизации советского тыла с помощью подготовленной в специальных школах русской агентуры.
«Цеппелин», — читал Москвин, — является органом ведения политической разведки и диверсионной работы в тылу у Советов.
Для руководства операцией «Предприятие „Цеппелин“ в структуре 6-го управления РСХА — главного управления имперской безопасности был создан Руководящий штаб.
В своей деятельности „Цеппелин“ руководствовался „Планом действий по политическому разложению Советского Союза“.
Для этого было необходимо создавать специальные отряды для действия: разведывательные группы для сбора и передачи сведений из СССР, пропагандистские группы — для распространения социальной, национальной и религиозной пропаганды, повстанческие группы — для организации и проведения восстаний, диверсионные группы для проведения политических диверсий и террора.
Для осуществления операции были сформированы четыре фронтовые зондеркоманды „Цеппелин“ и созданы учебные центры, где будущих шпионов и диверсантов обучали и тренировали.
Эти центры размещались под Варшавой, в Евпатории, в местечке Освитц близ Бреславля и под Псковом.
В Дрездене была создана разведшкола „Туркестан“, в которой готовили кадры из числа уроженцев советских республик Средней Азии.
— Мы, — говорил по этому поводу начальник 6-го управления РСХА Вальтер Шелленберг, — нарушили обычные правила использования агентов — главное внимание уделялось массовости. В лагерях для военнопленных отбирались тысячи русских, которых после обучения, забрасывали на парашютах вглубь русской территории. Их основной задачей наряду с передачей текущей информации, было разложение населения и диверсии…»
Москвин отложил папку, закрули и задумался.
Он уже знал о том, что прошедшие первоначальную подготовку агенты помещались в специальные лагеря.
Там они получали все, что радовало сердце солдата — хорошее питание, чистую одежду, помещение и даже поездки по Германии.
Преподаватели и доверенные лица изучали истинные политические взгляды этих людей и пытались выяснить, насколько их привлекают только материальные выгоды или они на самом деле вызвались служить из политических убеждений.
Отделения и вербовочные пункты «Цеппелина» были созданы в лагерях для советских военнопленных, которые стали основной базой вербовки агентуры.
Для переброски агентов на советскую территорию «Цеппелин» располагал специальной авиаэскадрильей и чаще всего шпионов сбрасывали на парашютах.
Некоторые диверсанты переходили линию фронта, просачивались через боевые порядки советских войск.
Большое внимание спецслужбы Третьего рейха уделяли изготовлению фальшивых и очень качественных советских документов.
Фактура бумаги, расположение текста — все абсолютно было как в подлинном советском документе.
Вся эта бурная деятельность означала только одно: количество диверсантов очень скоро увеличится.
Но это была задача уже другого ведомства, и Москвин в тот же день доложил о полученной информации по начальству.
Еще через час донесения из Берлина лежали на столе наркома внутренних дел Берии, и теперь его сотрудникам надлежало принимать срочные меры по обезверживанию диверсантов и шпионов.
В конце января Алексей снова пришел к Садовскому. Прощаться.
— Несмотря на все наши ожидания, — сказал он, — немцы Москву не взяли. Скажу откровенно, я не знаю, возьмут ли они ее, но мы не должны ждать их очередного наступления. Потому нам надо торопиться. На днях я перейду линию фронта и расскажу немцам о том, что в столице России есть тайная монархическая организация, готовая помогать немцам в их борьбе с большевиками, и что во главе этой стоит Борис Александрович Садовский. Вы не передумали, Борис Александрович?
— Нет, — несколько нервно кивнул головой Садовский, — не передумал!
В следующее мгновение в комнате появилась Надежда Ивановна с колодой карт и начала гадать.
Через десять минут трефовый король встретился с червоанным валетом, и Надежда Ивановна торжественно заявила:
— Алексею Петровичу предстоит трудный путь, который завершится блестящим успехом!
— А теперь закусить! — улыбнулся Садовский, довольный результатом гадания.
Пока Надежда Ивановна готовила торжественный ужин, Борис Александрович сказал введенному им в Политсовет «Престола» Юрию Павловчиу Сидорову:
— Сходите, пожалуйста, к Шереметевым. Они говорили, у них настоящий чай есть и грозились поделиться. А тут такой случай, Алексей Петрович уезжает, так настоящим чаепитием и отметим…
Сидоров оделся и вышел.
Садовской дождался его ухода и сказал:
— А теперь о самом главном. Скажите мне, Алексей Петрович, какой смысл в существовании нашей организации и в том подвиге, что все мы собираемся совершить, если об этом не будет знать наследник престола?
— Вы имеете в виду Владимира Кирилловича? — спросил Алексей.
— Ну, а кого же еще? — пожал плечами Садовский. — Да, для меня и сегодня неприемлемы многие поступки его отца. И обстоятельства его женитьбы, и поведение в февральские дни семнадцатого года. Но в эмиграции он вёл себя достойно…
— Что я должен сделать?
— Если немцы поверят вам, — продолжал Садовский, — вы должны настоять на контакте с Владимиром Кирилловичем. В свою очередь, они должны добиться от великого князя, чтобы он направил сюда для встречи со мной своего представителя после вашего благополучного возвращения в Москву. Чтобы великий князь поверил вам, ему будет достаточно передать от моего имени следующие слова: «вторая половина шифра у меня». Запомнили? Не сомневаюсь, услышав эти слова, он пострается прислать сюда своего человека, поскольку это очень важно для него самого и касается пока еще неизвестной мне тайны дома романовх. У этого посланца с собой должен быть конверт от письма, полученного великим князем накануне Рождества…
— Это что, пароль? — спросил Алексей.
— Мы ввязываемся с вами в серьёзное дело, Алексей Петрович, — продолжал Садовский. — И поэтому я хочу, чтобы монархисты, пришедшие к нам, знали, что наша организация связана с тем человеком, которому предстоит взойти на русский престол. А на ваш вопрос я не отвечу. И не потому, что не доверяю вам. Мы пока не слишком большие конспираторы, а должны этому учиться. Каждый член организации должен знать только то, что ему посчитал возможным доверить руководитель. В том числе и для блага самого члена организации. Надеюсь, вы меня правильно поняли и не обиделись.
После ужина Садовский иконой благословил Алексея и трижды его облобызал.
И сделал он с таким важным видом, словно уже стал не только главой «Престола», но и вождем всей эмиграции.
— Да поможет вам Бог, Алексей! — сказал он на прощание.
До трамвайной остановки Алексей дошле вместе с Сидоровым, перебрасываясь ничего не значащими фразами о жестоких морозах, стоявших в Москве.
При расставании растроганный Сидоров долго тряс ему руку.
Оба понимали, что, возможно, видятся в последний раз.
Оно и понятно, посольку задача перед Алексеем стояла сложнейшая.
Ему в одиночку надо было перейти линию фронта и своим рассказом не только заинтересовать немецкую разведку, но и заставить её поверить во все рассказанное им.
Ну а то, что будет дальше, не мог знать никто…
Линию фронта Алексей решил переходить в районе боевых действий 36-й стрелковой бригады 5-й армии Западного фронта в районе Гжатска.
Для пущей убедительности он нес с собой собранные Садовским три перстня с дорогими камнями, массивное обручальное кольцо и часы «Павел Буре» с четырьмя золотыми крышками с тяжелой золотой цепью от поставщика двора его Величества.
Имелся у него, на всякий случай, и большой крест с бриллиантами.
На шею Алексей надел нательный крест своего родственника, атамана Головатого.
Как справедливо полагал Садовский, так ему во всяком случак казалось, только представитель «бывших» мог в советской стране владеть такими сокровищами.
Целых два дня Алексей просидел в кустах, наблюдая за передовой, пока не выбрал участок для перехода. По той простой причине, что за все время своего наблюдения он не увидел на нем ни одного русского и ни одного немца.
Но именно этот спокойный участок чуть было не стоил ему жизни.
До ближайшей немецкой огневой точки от того места, где находился Алексей, было около двухсот метров.
Когда окончательно рассвело, он привязал на палку полотенце, встал и пошел в сторону немцев.
Как только он вышел из кустарника, по нему начали стрелять, при этом огонь вели не только с той огневой точки у левого конца проволочного заграждения, но и с двух высот, на которых также были две огневых точки, о которых он ничего не знал.
При этом выяснилось, что до ближайшей огневой точки у конца проволочных заграждений не меньше шестисот метров.
Приседая, когда огонь усиливался, и, размахивая палкой с полотенцем, он двигался вперед.
Огонь не причинил ему никакого вреда и прекратился, когда Алексей подошел ближе.
Вскоре Алексей увидел темные фигурки немцев, высыпавших к краю проволочного заграждения, которые что-то кричали и махали руками.
Подойдя еще ближе, он понял, что они просили его идти левее.
Когда Алексей оказался у немецких окопов, он услышал заставившие его похолодеть крики немецких солдат:
— Мины!
Он еще мог повернуть и по уже проложенной лыжне вернуться назад, но в этот момент с советской стороны раздались пулеметные очереди.
И Алексей пошел прямо на группу немецких солдат, которые скорее с интересом, нежели со страхом наблюдали за этим поединком со смертью.
Он едва успел спрыгнуть прямо с лыжами на ногах в немцкий окоп, как в дело вступила советская артиллерия и то самое поле, по которому ему посчастливилось пройти, в несколько минту превратилось в кромешный ад.
Алексей снял лыжи.
С удивленим смотревший на него ефрейтор взглянул на стоявших рядом с ним полицаев.
— Сделать обыскание! — приказал он.
Полицай, не сводя злобных глаз с Рудина, подошел к нему и начал обыск.
Из кармана ватника вытащил пистолет и вернулся к немцам.
— Отведите меня к офицеру! — по-немецки сказал Алексей.
Немец удивленно посмотрел на него и приказал двум солатам вместе с полицаями вести пленника к школе.
Из группы немцев, стоявших возле школы, вышел высокий худощавый офицер с нашивками младшего лейтенанта.
Фуражка с высокой тульей была глубоко нахлобучена на голову, в тени от большого козырька Алексей увидел только ввалившиеся щеки, тонкие сжатые губы и острый подбородок.
— Кто есть такой? — спросил он на ломанном русском языке.
— Я прошу отвести меня к офицеру абвера, — по-немецки ответил Алексей и, сняв шапку, рукавом отер вспотевший лоб.
Немцы переглянулись.
— Отведите его в мою комнату, — приказал офицер.
Алексея ввели в комнату, которая была когда-то школьным классом.
Вдоль стен стояли парты.
В глубине комнаты стояла неубранная кровать, на стоявшем возле нее стуле висел китель.
Как видно, офицер так торопился, что надел шинель без кителя.
На столе стояла эмалированная кружка с недопитым кофе, а на листе бумаги лежали аккуратно нарезанные ломтики белого хлеба и косячок ноздреватого сыра.
Тут же стоял зеленый ящичек полевого телефона, провода от которого тянулись в окно.
Конвоировавший Рудина немец стоял у двери и с любопытством рассматривал пленного.
Полицаи в комнату не вошли. Не было и офицера, его приметный гортанный голос слышался в коридоре.
Офицер вошел стремительно, ударом ноги распахнув дверь.
Повесив фуражку на гвоздь, он снял шинель, прошел к столу и сел в кресло.
Затем целую минуту рассматривал Алексея своими большими белесыми глазами, в которых не было ни любопытства, ни злости.
В них вообще ничего не было, разве только усталость.
Лицо у офицера было серое, с болезненной желтизной. Под глазами — пухлые синеватые мешки.
— Кто ты такой? — спросил он.
— Я, — ответил Алексей, — уже сказал, что буду говорить только с офицером абвера…
Офицер явно был озадачен, поскольку начинал догадываться, что к ним перешел один из тех сотен диверсантов, которых забрасывали в советский тыл.
— Поймите меня, обер-лейтеннат, правильно, — воспользовавшись запинкой офицера, произнес Алексей.
Обер-лейтенант понял и крутанул ручку полевого телефона и взял трубку.
— Второй? — спросил он. — Говорит Девятый. Мы задержали перебежчика, который хочет говорить только с вами…
Не желая говорить в присутствии пленного, офицер приказал конвойному вывести Алексея в коридор.
Алексей решил, что офицеру кажется, что пленный представляет интерес, а тот, с кем он говорит по телефону, его интереса не разделяет и, весьма возможно, предлагает пленного без всякой канители ликвидировать.
Через минуту обер-лейтенант вышел из комнаты.
— Вас отведут! — сказал он Алексею и, взглянув на конвойного, приказал: — К майору Вернеру!
Алексея провели через все село к утопввшему в сугробах небольшому домику.
— Это перебежчик! — сообщил конвойный часовому. Вам звонили!
Тот кивнул и открыл калитку.
Конвойный ввел Алексея в просторную горницу и взглянул на сидевшего за столом человека в сером костюме и аккуратно завязанном галстуке.
Это был майор II отдела Абвера-II, занимавшегося терактами, диверсиями и выполнениями особых задач, Франц Вернер.
— Господин обер-лейтенант… — начал он доклад.
Майор движением руки остановил его.
— Я знаю!
Без всякого интереса он взглянул на Алексея и бесцветным голосом спросил:
— Зачем вы сдались в плен?
— Все дело в том… — начал по-немецки Алексей.
— Вы можете говорить по-русски! — перебил его Вернер.
Алексей рассказал о бегстве из лагеря, членстве в Российской фашистской партии, о знакомстве с ее руководителями и путешествии в Европу.
— Вот смотрите! — протянул он офицеру свой членский билет.
Даже не раскрыв его, тот бросил билет на стол.
Алексей продолжил свой рассказ и поведал о существовании в России подпольной монархической организации, которая хочет наладить сотрудничество с немцами и эмиссаром которой он являлся.
— Я понимаю, — закончил он свой рассказ, — что все сказанное мною требует проверки, а потому прошу вас связаться с майором Шульцем, который отвечает за работу с русскими эмигрантами в Европе, посольку он хорошо знает меня…
— Это все? — равнодушно спросил Вернер, когда Алексей замолчал.
— Да…
Вернер взглянул на конвоира.
— Утром расстрелять его вместе со всеми! — сказал он. — А пока веди его в сарай!
Когда за перебежчиком закрылась дверь, Вернер подошел к окну, которое казалось инкрустированным волшбными серебряными узорами.
Майор поморщился.
Проклятый русский мороз!
Вернер работал перед войной в России на одной из немецких фирм и хорошо знал страну.
Да, в силе духа русским не откажешь, и дрались они как одержимые не только за каждый населенный пункт, но и за каждую улицу, за каждый дом.
Но он прекрасно знал и то, что русский мороз на самом деле помогал русским.
Сила воли, конечно, многое значит, но как можно было воевать в тридцатиградусную стужу в легких шинелях и обычным сапогах, когда невозможно было завести танки и машины?
Однако в Берлине, в том самом Берлине, где и начали, на взгляд майора, не совсем подготовленную войну, словно забыли о том, как фюрер орал на генерала, заикнувшегося о снабжении армии теплыми вещами.
А прав-то оказался оплеванный Гитлером генерал.
После первых же неудач в Берлине засуетились и создали много разведывательных и диверсионных школ, однако Вернер не обольщался на этот счет.
Он хорошо знал русских и прекрасно понимал, что на настоящее сотрудничество с ними пойдут единицы.
И никакой заливший страну кровью Сталин им в этом отношении не поможет.
Да, Сталина боялись и не любили, но точно так же как не любили Сталина, русские любили свою землю, и это святое чувство было сильнее всех страхов перед Сталиным.
Вернер хорошо знал историю России и помнил, что происходило в ней в июле 1914 года, накануне Первой мировой войны.
После того как совершенно случайно при разгоне митинга на Путиловском заводе было убито два рабочих, прокатилась мощная волна забастовок.
Москва, Санкт-Петребург, Киев, Одесса, Баку, Харьков, — бастовали везде.
Но как только Германия объявила войну России, все забастовки и закончились, словно по мановению волшебной палочки.
И объяснялось это волшебство русским патриотизмом, который поднимался выше всех внутренних обид.
Даже самые непримиримые партии протянули друг руку руки в едином патриотическом порыве.
Кроме большевиков, выступивших за поражение собственной страны…
Более того, когда тот самый Николай II, которого после Кровавого воскресения вознавидела чуть ли не вся страна, зачитывал с балкона Зимнего дворца Манифест, собравшиеся на Марсовом поле сотни тысяч людей пали на колени.
И Вернер не сомневался, что не было в мире силы, которая заставила бы этих людей работать на врага.
Более того, он не брал бы в спецшколы ни уголовников, ни врагов народа, ни прочую шваль, готовую при первой же опасности предать кого угодно.
Что же касается всех этих перебежчиков…
Вернер был уверен, что семь из десяти являлись сотрудниками русских спецслужб. Со всеми вытекающими отсюда последствиями.
Но приказ готовить диверсантов и разведчиков и искать оппозицию внутри страны был отдан, и исполнять его было надо…
Алексея отвели в небольшой деревянный сарай на школьном дворе, в котором находилось еще четверо.
Двое партизан и два гражданских жителя, взятых за пособничество партизанам.
Все они были до крови избиты и мучились жаждой.
Алексей поздоровался и сел на небольшую поленницу в углу сарая.
Люди были так измучены допросами, что ни у кого не было сил спросить нового человека, кто он и откуда.
— Покурить есть? — спросил Алексея лежавший на куче грязной соломы мужчина лет пятидесяти с разбитым глазом и перевязанной по локоть рукой.
— Нет, — покачал головой Алексей.
— Вот сволочи! — выругался мужчина. — Даже покурить перед смертью не дают!
— А почему перед смертью? — спросил Алексей.
— Потому что отсюда, — криво усмехнулся мужчина, — только один путь: в овраг!
— Какой овраг?
— Завтра увидишь! — с каким-то надрывом признес мужчина. — И это будет последнее, что ты увидишь в этой жизни!
Больше Алексей не задал ни одного вопроса.
Да и зачем?
На провокаторов эти люди не походили, хотя бы только потому, что его ни о чем не спрашивали.
А если так…
Алексей вздохнул.
Неужели он на самом деле не заинтересовал этого Вернера и его скоро расстреляют?
Алексей представил себя на месте майора.
Поверил бы он во все рассказанное ему?
Поверить бы, возможно, и не поверил, но проверил бы обязательно.
Ведь он называл имена реально существовавших людей, которые знали его с самой лучшей стороны.
И чего в этом плане стоил тот же сотрудник абвера Куколович, с которым они так приятно провели время Париже.
Если, конечно, этот Вернер не играл в какую-то свою более тонкую игру…
К ночи мороз усилился, Алексей зарылся в кучу соломы и накрылся какой-то вонючей попоной.
Но тепла не было, и Алексей проворочился с бока на бок до той самой минуты, когда громыхнула отодвигаемая снаружи дверная задвижка, и в сарай хлынул блеклый свет.
— Выходи! — прохрипел чей-то грубый голос.
Пленники вышли на улицу.
У ворот школы стоял грузовик, его шофер, тучный немец с усами на багровой физиономии, стоя на подножке машины, стирал грязь с переднего стекла.
Пленников подвели к грузовику и велели залезть в кузов. Вслед за ним в кузов забрались два полицая и два немецких солдата с автоматами наперевес.
Они приказали ему сесть на пол кузова лицом к задней его стенке, а сами уселись на скамейку, стоявшую у шоферской кабины.
Минут через пять вышедший из школы лейтенант сел в машину. Грузовик рванулся с места и помчался по селу к черневшему надалеко лесу.
Не доезжая до леса метров двести, грузовик остановился рядом с глубоким оврагом.
Пленникам приказали вылезать.
В овраге их поставили на колени, и лейтенант на ломанном русском языке объявил, что все они будут сейчас расстреляны как враги рейха.
Один из полицаев вытащил пистолет и, подойдя к крайнему пленнику, выстрелил ему в затылок.
Даже не ахнув, тот уткнулся лицом в снег.
Точно также были убиты и двое других.
Следующим был Алексей. Полицай приставил холодное дуло пистолета к затылку Алексея и вопросительно смотрел на офицера.
Стоявший рядом лейтенант сказал ему:
— У вас есть пять минут, чтобы рассказать нам правду…
Алексей поднял глаза к посветлевшему небу, по которому колючий ветер гнал серые облака.
Неожиданно он вспомнил стихи из письма Овода к Джемме: Птичка весело живет и не знает, что умрет…
Алексей тяжело вздохнул.
В отличие от птички, он знал, что умрет…
Когда лейтенант уже собирался отдать приказ полицаю, ударила автоматная очередь, лейтененат, двое немецких солдат и один полицай рухнули как подкошенные.
В следующее мгновение к пленникам подошли трое мужчин в ватниках и с немецкими автоматами в руках.
Один из них обнял оставшегося в живых мужчину, которого начинала бить крупная дрожь.
В конце концов, он не выдержал напряжения и разрыдался.
Рослый мужчина подошел к оставшемуся в живых полицаю.
— Извини, Евсей, — сказал он, протягивая ему крупную руку, — опоздали! На разъезд наткнулись, черт бы его взял! Ладно, — вздохнул он, — хоть двоих, но спасли!
Тот понимающе покачал головой.
— Ты кто, товарищ? — взглянул партизан на Алексея.
Неожиданно для всех за него ответил полицай.
— Сволочь!
Партизан удивленно взглялнул на Евсея.
— Что ты сказал?
— А то, что слышал! — с нескрываемой злостью ответил Евсей. — Сволочь, она и есть сволочь! Вчера эта гадина сдалась в плен и предлагала Вернеру свои услуги!
Партизан подошел в Алексею.
— Он правду говорит? — спросил он.
Алексей молчал.
— Значит, правду, — щелкнул предохранителем партизан.
Больно ткнув стволом автомата Алексея в ребра, он с презрением сказал:
— Молись своим немецким богам, падаль!
Партизан отшел на три шага от Алексея и поднял автомат на уровень груди. Но в тот самый момент, когда он уже собирался нажать на спусковой крючок, Евсей сказал:
— А может, возьмем его с собой, Антип? Кожин просил приводить к нему подобных субъектов! Шлепнуть мы его всегда успеем!
— Ты прав, — опустил автомат Антип. — Завяжи ему глаза и в кузов!
Через минуту Алексей с завязанными глазами сидел в кузове груховика, и в начавшейся снежной пурге машина понеслась по направлению к лесу.
Приблизительно через полчаса Евсей пнул Алексея сапогом.
— Вылезай, иуда!
Держась за борт, Алексей спрыгнул на землю. Кто-то схватил его сзади за воротник.
— Иди, тварь!
Они прошли метров двести, и за время пути конвоировавший Алексея Евсей несколько раз коротко отвечал на вопрос, кого он ведет:
— Иуду!
По небольшой лестнице они спустились в какой-то погреб.
Евсей из всех сил ударил Алексея ногой под зад, и тот с размаху ударился о деревянную стенку.
Через мгновенье Алексей услышал скрежет закрываемого замка.
Он снял повязку с глаз.
Но светлее не стало, поскольку его привели в лишенную доступа света землянку.
Алексей выставил руки перед собой и обошел свою темницу.
Она представляла собой комнату от силы в четыре квадратных метра.
В землянке не было ни стола, ни стульев, ни лежанки.
По подсчетам Алексея прошло около суток, прежде чем его повели на допрос.
В хорошо протопленной землянке за грубо сколоченным столом сидел рослый мужчина в гимнастерке без погон.
Отпустив кивком головы все того же Евсея, он указал Алексею на заменявший стул чурбан.
— Садись!
Алексей послушно сел на указанное ему место и взглянул на мужчину.
Как он полагал, это и был тот самый Кожин, который просил доставлять ему всех подозрительных.
Алексей сразу понял, что перед ним один из тех костоломов, на которых он насмотрелся в свое время на зонах.
Как правило, недалекие и злобные, они, чувствуя себя в полной безопасности, наслаждались своей неограниченной властью над беззащитными людьми.
Они всегда напоминали Алексею служебных собак, которым было совершенно все равно, кого рвать, если на то была дана команда.
Судя по всему, это самый Кожин исполнял в отряде должности начальника особого отдела и контрразведки.
— Как ты оказался за линией фронта? — спросил Кожин, а это был, действительно, он, сверля Алексея тяжелым взглядом глубоко посаженных маленьких глаз.
Прекрасно понимая, что этот костолом не поверит ни единому его слову, Алексей все же поведал трогательную историю о пропавшей сестре, на розыски которой он отправился.
— Значит, сестру искал? — вставая из-за стола, улыбнулся Кожин.
— Да… — ответил Алексей.
— Это хорошо! — кивнул Кожин и, проходя мимо Алексея, сильно ударил его кулаком в лицо.
Алексей слетел с чурбана.
Он попытался подняться, однако Кожин не дал ему этого сделать, ударив ногой.
Если бы Алексей не выставил руки, он сломал бы ему ребра.
Насладившись видом распростертого тела, Кожин снова уселся за стол.
— Садись! — приказал он.
Алексей сел.
В голове у него звенело, и его счастье, что он слегка увернулся и удар пришелся по касательной.
— Запомни, сволочь, — заговорил Кожин, — таких, как ты, я видел сотни. Ты не успел еще открыть свой поганый рот, а я уже знал, что ты, падаль, соврешь! Сестру он искал! Мог бы придумать что-нибудь поинтересней!
Алексей невольно улыбнулся.
Интересно, что придумал бы сам этот человек без документов и в штатской одежде?
Не хворост же он для печки собирал…
— Ты чего скалишься, гад! — нахмурился Кожин. — Мало получил? Так я добавлю! Будешь говорить?
— О чем?
— О том, зачем немцам сдался и что им предлагал! — еще более повысил голос Кожин.
— Да не сдавался я! — быстро заговорил Алекей. — Они сами меня поймали и хотели сразу же расстрелять! Вот я и сказал, что сам пришел к ним!
— Зачем?
— Затем, чтобы сразу не получить пулю и выиграть время! — воскликнул Алексей.
— А что ты плел им про фашистскую партию и какое-то там подполье?
— Да все затем же! — пожал плечами Алексей. — Я надеялся на то, что за то время, что они будут со мной разбираться, я смогу убежать!
— Неужели ты думаешь, что немцы настолько глупы, чтобы верить первому встречному?
— А они мне и не поверили, — усмехнулся Алексей, — иначе бы не отправили на расстрел…
В этот момент в землянку вошел мужчина лет пятидесяти пяти, одетый в меховую безрукавку и высокие валенки.
Кожин поднялся со своего места.
— Проходи, Иван Герасимович! — сказал он.
Иван Герасимович, как звали командира партизанского отряда, уселся рядом с Кожиным и взглянул на Алексея.
— Что он? — спросил он.
— Да несет какую-то околесицу про пропавшую сестру и про то, как хотел обмануть дураков-немцев! — махнул тот рукой и, взглянув на Алексея, сказал: — Последний раз спрашиваю, будешь говорить?
— Мне больше нечего добавить! — пожал плечами Алексей.
— Хорошо, — сменил тон Кожин, — я поверю во все сказанное тобою, если ты мне объяснишь, откуда у тебя вот это!
С этими словами он достал из ящика стола выданное Алексею еще в Харбине удостоверение и протянул его командиру.
Тот с интересом просмотрел удостоверение и положил его на стол.
— Что теперь скажешь? — довольно мирно спросил Кожин.
Алексей молчал.
Да и что было ему говорить?
Что ему выдал этот документ сам Родзаевский?
Так проще было подписать себе смертный приговор.
— Что вы молчите? — неожиданно мягко спросил Иван Герасимович. — Объясняйтесь!
— Мне нечего больше сказать, — ответил Алексей. — Да и ни к чему, вы все равно не поверите ни одному моему слову…
— Дело ваше, — равнодушно пожал плечами Иван Герасимович. — Допроси его Сергей Викторович, — взглянул он на Кожина, — по-настоящему, а если будет молчать, расстреляй!
— Есть! — встал со своего места Кожин.
Как только за командиром закрылась дверь, Кожин подошел к Алексею и взмахнул рукой.
Что там говорить, этот человек не зря прошел кровавую школу допросов тридцать седьмого года и дела свое знал хорошо.
Он бил сильно и больно, но так, чтобы не повредить внутренние органы. Во всяком случае, пока…
Но и того, что обрушилось на Алексея, вполне хватило для того, чтобы он потерял сознание.
Кожин повторил свои допросы с пристрастием еще два раза, пока, наконец, не сказал:
— Все, хватит! Через час тебя расстреляют!
На этот раз в его голосе не было ни злости, ни ненависти к предателю родины, а было лишь усталость человека, которого утомила его рутинная работа.
Ровно через час Алексею завязали глаза. Два бойца взяли его под руки и отвели метров на сорок.
Алексей услышал, как щелкнул предохранитель пистолета и один из его конвоиров сказал:
— У тебя есть еще ровно минута, чтобы сказать правду! Время пошло!
Ровно через минуту тот же голос произнес:
— Ну как знаешь!
В следующее мгновенье раздался грозный крик Кожина.
— Вы что с ума посходили! Еще не хватало того, чтобы эта падаль валялась рядом с лагерем! Отвезите его подальше!
Алексея посадили на машину и куда-то повезли. По всей видимости, не желая мараться, партизаны решили расстрелять его подальше от своего лагеря.
Через полчаса машина остановилась, и Алексею приказали слезть на землю.
Его ввели в какой-то дом, усадили на стул и сняли повязку.
Первое, что увидел Алексей, так это лицо сидевшего напротив улыбавшегося майора Вернера.
— Рад вас видеть, — с нескрываемой иронией сказал он, — не совсем целым, но живым!
И, надо заметить, майор не кривил душой, посольку на самом деле был рад видеть Алексея, о котором собрал все справки и убедился в том, что он действительно тот, за кого себя выдает. А если это даже было и не так, что всю ответственность за этого человека он всегда мог свалить на работавших в Париже и Харбине коллег.
— И это все? — указал Алексей на синяки под глазами.
— Инсценировка! — рассмеялся Вернер. — Согласитесь, что не плохо придумано! Нас вы могли обманывать до бесконечности, но своих!
— Да, — совершенно искренне согласился Алексей, — придумано не плохо…
Больше он не сказал ни слова на эту тему.
Да и зачем?
Разве мог понять этот абверовец человека, который за двое суток несколько раз прощался с жизнью?
— Я полагаю, — согнал улыбку с лица Вернер, — что никаких претензий у вас быть не может?
— Не может, — кивнул Алексей, — и на вашем месте вел себя точно также…
— Сейчас, — продолжал майор, — вас отведут в вашу комнату, вы приведете себя в порядок, отдохнете, а вечером мы продолжим нашу беседу…
Когда за Алексеем закрылась дверь, Вернер еще раз просмотрел собранные на него документы.
Даже сейчас у него оставались сомнения относительно этого человека.
Только по той причине, что этот человек подходил идеально на роль предателя родины.
И не важно, какими идеями он руководствовался в борьбе со своей страной, по большому счету он все равно оставался предателем.
И теперь дело было даже не столько в самом Алексее, сколько в той работе, которой занимался Вернер.
Проведенные в абвере годы приучили его руководствоваться не эмоциями, а фактами.
Пока все факты были за этого перебежчика. И если он на самом деле хотел работать на абвер, то он, майор Вернер, приобретал бесценного агента.
Если же нет, чего никогда нельзя было сбрасывать со счетов, то на то он и майора абвера, чтобы еще и еще раз проверить этого Анненкова.
В эту ночь Алексей впервые за трое суток, спал спокойно, хотя прекрасно понимал, что проверки и провокации на этом не закончились.
Радовало одно: его и не расстреляли, а значит, заинтересовались, и таким образом он одержал первую, пусть небольшую, но победу.
Алексей проснулся рано.
На душе было тревожно.
Погода соответствовала его настроению. Тяжелые серые тучи заволокли небо.
После завтрака его посадили в машину, которая, поднимая снежную пыль и ловко объезжая воронки и рытвины, понеслась в сторону Смоленска.
По дороге изредка встречались механизированные колонны, прошло несколько грузовиков с солдатами в сопровождении штабной легковой автомашины и полевой кухни.
Смоленск показался за очередным поворотом дороги.
Холодное зимнее солнце выглянуло ненадолго из-за туч, и его лучик блеснул на куполе полуразрушенного собора.
В Смоленске шел снег.
Снежные хлопья сначала медленно кружили в воздухе, потом повалили на землю, плотно облепляя стекла машины.
Машина, постоянно застревая в сугробах, медленно ползла по городу.
Через лобовое стекло Александр мог видеть полуразрушенные здания, искореженные заборы.
Изредка слышались громкие окрики немецких постовых.
Машина остановилась около больших металлических ворот и протяжно загудела, как бы подзывая часового.
Алексею бросился в глаза высокий забор с рядами колючей проволоки наверху.
По углам забора располагались вышки с пулеметами, вдоль него прогуливались солдаты с овчарками.
Алексей поморщился.
Судя по пулеметам и проволке, проверки не кончились. Иначе его вряд ли бы привезли в концлагерь.
Его привели в кабинет начальника лагеря, в котором находился лощеный муцжчина в красиво сидевшем на нем штатском костюме.
От него пахло дорогим одеколоном и душистыми сигарами.
— Проходите, Алексей Петрович, — улыбнулся он, завидев Алексея, — присаживайтесь!
Алексей сел на стоявший у стола стул.
— Чай, кофе? — спросил человек в штатском. — Может быть, чего покрепче с дороги? Погода-то сегодня прохладная!
— Если можно, кофе, господин…
— Ланге, — снова улыбнулся абверовец.
В том, что это был очередной сотрудник абвера, Алексей не сомневался.
Когда с хлебосольством было покончено, Ланге спросил:
— Вы, наверное, удивлены, оказавшись в столь неприятном месте?
— Не очень, — пожал плечами Алексей. — Но скажу честно: после вчерашней встречи с Вернером я полагал, что с проверками, во всяком случае, через расстрел и избиения, покончено…
— Увы! — развел руками Ланге. — А все дело в том, что мы вам не верим! Да, ваша жизнь достойна приключенческого романа, но ведь это только в романах его герои доживают до глубокой и счастливой старости…
— А как насчет минного поля? — поинтересовался Алексей.
— Да, — поднял вверх обе руки Ланге. — Здесь все в порядке, и вряд ли ваше комнадование направило бы вас на верную смерть. Я не первый год в контрразведке и прекрасно знаю, что такое ценный агент. А тут целое минное поле! Но, может быть, все проще, и те, кто готовил ваш переход, просто-напросто сами не знали о нем?
— В таком случае, — усмехнулся Алексей, — я не завидую вашим агентам, поскольку не понимаю, как это можно готовить переход через линию фронта и не выяснить, есть ли в это районе минное поле!
— Вы правы, — улыбнулся абверовец, — но дела это не меняет, и до собого распоряжения вы будете находиться в концлагере. И не просто находиться, но и работать. Вы будете передавать нам все разговоры с вашими соотечественниками. Я не буду рассказывать вам сказки, посокльку вы слишком умный человек, чтобы поверить в них, о том, что все заключенные истинные патриотоы России. Понятно, что многие из пленных работают на нас, но хватает и патриотов. И я вам скажу честно, что испытываю куда больше уважения к последним, нежели к тем, кто предпочел позор смерти. Почему, спросите вы? Да только потому, что соглавший раз, солжет еще! Но дела это не меняет, и как только мы узнаем, что вы не донесли нам даже о самой незначительной беседе, вы насегда останетесь здесь! И именно вам решать, посылать или не посылать на расстрел честного советского человека! А многие из этих честных спят и думают о побеге…
— А разве отсюда можно убежать, — спросил Алексей, вспомнив высоченный забор, несколько рядов колючей проволоки и озрану с собаками.
— Убежать нельзя! — ответил Ланге. — А вот покончить счеты с жизнь, которая для многих честных становится здесь невыносимой, можно. Ведь для этого надо всего-навсего кинуться на надзирателя или подойти к запретной зоне… Вопросы?
— Алексей покачал головой.
— Тогда все, Алексей Петрович, — улыбнулся Ланге. — Идите и помните все то, о чем я вам сказал. И поверьте, что я очень хотел бы с вами встретиться в другой обстановке, поскольку вы произвели на меня самое благоприятное впечатление…
— Говоря откровенно, — впервые за все время беседы улыбнулся Алексей, — мне бы то же очень хотелось бы надеяться на это!
Алексея отвели в домик, стоящий в стороне от основной территории лагеря.
В нем жили предатели и специалисты, которых должны были отправить в Германию.
Конечно, все они, так или иначе, пытались оправдаться перед собой и расположить к себе немцев, но и у немцев они, как очень скоро увидел Алексей, они вызывали брезгливое чувство.
Но в то же самое время он не мог не понимать и того, что все сидевшие в бараке люди были мазаны одним миром и только разыгрывали из себя патриотов и подлецов.
На самом же деле все они работали на немцев, и именно с их помощью те пытались расколоть таких, как он.
Они стали расспрашивать, как он попал к ним.
Алексей, ответил, как его инструктировали немцы, что был в командировке, а когда немцы заняли город, не успел уехать.
На следующий день Алексея привели в находившийся на трерритории лагеря барак.
Он сразу понял, что он мало чем отличается от барака на зоне.
Как по оформлению, так и по содержанию.
Только там ворам противостояли мужики, а здесь на противоположных полюсах находилсь те, кого взяли в плен, и те, кто в него сдался сам.
Те, кто не смог выдержать страшного испытания войной, и в ком инстинкт самосохранения оказался сильней долга.
Конечно, были и такие, чей дух оказался сильнее страданий плоти, чье сердце не перестало любить Родину и ненавидеть тех, кто пытался ее уничтожить.
Этим приходилось тяжелей всего, и долго они здесь не задерживались.
Да что там патриоты!
В бараке все пленные содержались в ужасных условиях.
Больные лежали на холодном на полу, у самой двери лежал умирающий, и всякий раз, когда кто-то входил или выходил из барка, дверь на пружине ударяла его.
Все пленные были страшно истощены, так как кормили их баландой.
Конвоиры не скупились на удары прикладами.
Утром и вечером пленных заставляли слушать проповедь предателя-священника.
В лагере всюду висели дощечки с надписями: «Пленный, тебе трудно, но в этом виновато твое правительство, которое не вошло в международную конвенцию Красного Креста».
Коненчо, к нему подкатывали и здесь, но он, надев на себя маску равнодушного человека, не слышащего стонов и проклятий своих соотечественников, только пожимал плечами.
— А чего вы хотели? — спрашивал он. — Без столь жестоких мер победить нельзя!
Офицеры абвера каждый день вызывали Алексея в управление лагеря.
Снова и снова повторялись бесконечные допросы.
Алексей часами рассказывал в сотый раз историю своего рода, жизнь до войны и детали перехода через минное поле.
И все же настал день, когда в управлении лагерем Алексею сообщили, что на днях начнутся занятия с инструкторами, которые будут меня сопровождать во избежание неприятностей.
— Так что можете быть спокойны! — сказал ему на прощание комендант лагеря. — Ваши мучения кончились! Теперь начнется работа во славу великого рейха!
Алексей щелкнул каблуками, но не поверил.
И правильно сделал.
В ту же ночь егоАлексея подняли с нар двое солдат.
Они вывели его во двор, где он увидел незнакомого ему офицера.
— Через двадцать минут вы будете расстрелянны! — равнодушно произнес тот, когда Алексея подвели к нему.
Алексей про себя улыбнулся, поскольку это был прокол со стороны абвера.
Если бы его на самом деле хотели бы расстрелять, то сделали бы это без меньшей помпы, да и откуда бы этот «случайный» офицер знал, что он говорит по-немецки.
А ведь свою страшную фразу обер-лейтненат произнес на родном языке.
Да и зачем предупреждать какого-то пленного, когда все это делалось намного проще.
К стенке и — никаких слов!
А тут…
Впрочем, кто знает!
Тем не менее, абверовцы доиграли задуманный ими спектакль до конца.
Его поставили к стенке, всячески тянули с построением солдат, дали постоять целых пять минут, пока обер-лейтеннат курил, а потом еще раз спросили, не хочет ли он чего-нибудь сказать.
Более того, солдаты даже дали залп поверх головы, а затем отвезли на квартиру, где его с нетерпением ждал полковник абвера Пауль Кауфман.
Перед встречей с Анненковым тот внимательно изучил собранные по этому человеку документы и пришел к выводу, что после еще нескольких проверок с ним не только можно, но и надо будет иметь дело.
Хотя он прекрасно понимал, что после двух устроенных этому человеку расстрелов, все остальные проверки покажутся детской игрой.
Сыграла свою роль и данная Алексею майором Шульцем, с которым, конечно же, быстро связались, характеристика.
Умен, смел, решителен…
Поэтому Кауфман не стал тратить время на новые и совершенно бессмысленные вопросы о том, кто он и почему собрался работать на немцев, а решил посидеть с ним по-русски: с водкой и хорошей закуской.
Надеялся ли он на то, что водка развяжет язык этому Анненкову?
Да, конечно, нет, поскольку слишком хорошо знал о том, как умеют пить русские.
Но ему было интересно просто посидеть и поговорить с человеком, на которого абвер имел далекие виды.
Кауфман щедро потчевал Алексея и постоянно подливал ему водку.
В конце концов, тот сказал:
— Не надо так частить, господин полковник, особенно если учесть то, что сами вы пьете через раз…
— А вы наблюдательны! — усмехнулся Кауфман.
— А как же инчае? — пожал плечами Алексей. — Ведь последние годы я только что и делал, что наблюдал за окружавшими меня людьми. Будь то в судах, на малинах и на зонах. Да и в Харбине, где многие косились на меня как на прокаженого, мне так же приходилось быть постоянно начеку! И мне не сложно было догадаться, что, судя по тому, что вы не спросили меня, что такое «малины» и по вашему прекрасному русскому языку, вы долго жили в России…
Кауфман рассмеялся.
— А вы молодец, — сказал он, — и я начинаю верить майору Шульцу, который предупредил нас, что вам опасно класть палец в рот! Еще немного, и я могу подумать, что это не вы сидите в моем кабинете, а я у вас на допросе…
— Просто я считаю, — ответил Алексей, — что умные люди не должны опускаться до бессмысленной лжи…
— Ну а раз так, — предложил Кауфман, — то давайте поставим все точки над «и»…
— Давайте!
— Правильно ли я понимаю, что вы не испытываете великой любви к Германии и работать на нас будете с надеждой на то, что мы позволим вам в какой-то степени управлять Россией после победы?
— Прежде всего, господин полковник, — ответил Алексей, — эту самую победу надо еще одержать! Кроме того, я наслышан о планах Розенберга сократить население России на сорок миллионов человек, и не сомневаюсь, что в случае победы это будет сделано. Ведь он не случайно говорил на одном из совещаний у фюрера о том, что в настоящей войне речь идет не только о разгроме государства с центром в Москве, поскольку достижение этой исторической цели никогда не означало бы полного решения проблемы. Но я знаю свою страну и считаю, что одними полицейскими мерами оставшихся в живых вам не удержать. Во всяком случае, подобная попытка рано или поздно превратится во постоянную головную боль. Так не лучше ли дать всем этим людям возможность свободно работать под подконтрольным вам русским правительством?
Кауфман внимательно слушал Алексея.
Да, Шульц был прав, и в уме этому русскому не откажешь.
По большому счету он не сказал сейчас ничего нового, посольку хорошо знавшие Россию сотрудники Восточного отдела предлагали приблизиетльно то же самое.
Полковника поражало другое: та смелость и какое-то олимпийское спокойствие, с какими Анненков излагал свои мысли.
— А теперь давайте взглянем на эту проблему с другой стороны! — продолжал Алексей. — Блицкирг, судя по всему, провалился, и война принимает затяжной характер, о чем говорит ваше поражение под Москвой. И дело не только в русском характере и господине Морозе, но и в том, что вы вовремя не установили контакт с антибольшевистскими силами. Потому что не просчитывали варианты! Как только я перешел линию фронта меня стали подвергать всяческим проверкам, вплоть до расстрела. И не хотели подумать о такой простой вещи, как мой переход. Неужели вы полагаете, что советские разведчики настолько глупы, что направили бы к вам своего ценного агента через минное поле? И если называть вещи своими именами, то я уцелел чудом. Пустите завтра через это поле десять человек, и все они взорвутся на нем!
Кауфман согласно кивнул.
Да, вся биография этого человека говорила за него, и именно эта чистота биографии настораживала абверовцев.
Однако его проход через минное поле, словно козырным тузом, бил любые подозрения.
— А теперь скажите мне, господин полковник, — пиродолжал Алексей, — сколько наших солдат сдалоь в плен в первые месяцы войны?
— Около трех миллионов…
— Конечно, около половины всех этих людей сдались в плен из-за невозможности сопротивляться, действительно, могучей военной машине Германии, но также верно и то, что другую половину составили люди, ненавидевшие сталинский режим. А вы, господин полковник, прошли мимо этих людей! Я видел во Франции, как многие эмигранты рвались в бой, однако фон Браухович заявил, что германское командование не предусматривает использование русских отрядов! А что если война продилтся несколько лет? Тогда она превратиться в войну не армий, а ресурсов, и здесь вам с Россией сложно равняться. И неужели вы думаете, что Америка, Англия и Франция допустит усиления Германии, как она не допустила его в первой войне? Вам надо было первым делом распустить колхозы, восстановить церковь и не зверствовать на захваченных территориях. Впрочем, — развел руками Алексей, — вы это понимаете не хуже меня. А теперь, если вы не возражаете, господин полковник, то я хотел бы выпить за великую Германию и человека, в котором наша организация видит нашего будущего вождя и верного союзника фюрера — великого князя Владимира Кирилловича!
И не дожидаясь реакции немца, осушил рюмку до дна.
Кауфман встал и тоже выпил.
Прожевав лимон, Алексей продолжил:
— Борис Александрович Садовской дал мне еще одно поручение, о котором я считал необходимым молчать, пока между нами не установятся доверительные отношения. Согласитесь, господин полковник, что члены нашей организации будут бороться с большевизмом с удвоенной силой, если будут знать, что наследник российского престола поддерживает и одобряет их борьбу. Мы хотим, чтобы он прислал в Москву своего полномочного представителя.
Кауфман крутил в руке хрустальный бокал и внимательно смотрел на Демьянова.
— Вы, конечно, правы, Алексей Петрович, — ответил он. — . Только это вопрос уже, скорее, политический, он вне моей компетенции. Могу обещать только, что доложу о вашей просьбе своему руководству.
— А чтобы великий князь окончательно поверил, что это на самом деле правда, ему надо сказать, что Садовский знает вторую часть шифра…
— Что это за шифр?
— Я сам точно не знаю, но, похоже, речь идет о важном документе семьи романовых, который лежит в каком-то швейцарском банке. Но для того, чтобы взять его оттуда, надо знать пароль, первая часть которого имеется у великого князя, а вторая у Садовского…
— Интересно, откуда она ему известна? — удивился Кауфман.
— Наверное, от супруги, — ответил Алексей, — которая была, как и моя матушка, фрейлиной вдовствующей императирцы…
— Ладно, — подвел итог встречи полковник, — посмотрим… А сейчас идите и как следует отдохните после всех этих допросов и расстрелов…
— Благодарю вас, господин полковник! — поднялся из-за стола Алексей и по-военному вытянулся.
Алексея отвели на городскую квартиру старика-профессора в Смоленске.
Алексея сфотографировали, заполнили на него анкету и взяли отпечатки пальцев.
На следующий день он дал подписку работать на благо непобедимой германской армии.
Она была заготовлена на бланке, и Алексей только вписал свою фамилию, имя, отчество и другие биографические данные.
Потом поставил подпись.
Так он оказался в Абверкоманде -103, той самой, у которой был радиопозывной «Сатурн».
Она действовала в направлении главного удара на Москву.
Начальник Абверкоманды-103 подполковник Феликс Герлитц был уроженцем Гамбурга.
Герлитц обладал большим опытом разведывательной работы, приобретенным еще в довоенное время и во время войны в Польше и Франции.
Разведку он любил, приветствовал борьбу интеллектов, когда нужно было предугадывать шаги противника и продумывать свои на три хода вперед.
Канарис хорошо знал Герлитца и ценил его. И то, что он неоднократно посещал школу разведчиков Абверкоманды-103 в Борисове, говорило о многом.
В свою очередь, начальник команды старался оправдать доверие своего могущественного покровителя и шефа.
Поэтому Герлитц сам пытался перепроверить русского, и немудрено: вся дальнейшая ответственность за работу нового агента ложилась и на него.
На следующий день Алексей начал занятия с двумя инструкторами.
Борисовская разведывательная школа, где прошел обучение Алексей, была создана летом 1941 года Абверкомандой-103.
В ней одновременно обучалось около 150 человек, 90 из них становились агентами-разведчиками, 60 — радистами.
Срок обучения разведчика составлял 1–2 месяца, радиста — 2–4 месяца.
При зачислении в школу каждому обучаемому присваивалась кличка. Категорически запрещалось называть свою фамилию и расспрашивать об этом других.
Подготовленные диверсанты перебрасывались в тыл Красной армии, главным образом на центральные участки фронта, а также в Московскую, Калининскую, Рязанскую и Тульскую области.
Часть агентов имели задание пробраться в Москву и осесть там. Кроме того, обученные в школе засылались в партизанские отряды для выявления их дислокации и местонахождения баз.
Немцы в разведшколе с позывным радиостанции «Сатурн» работали добросовестно.
Алексей учился отлично.
Особенно легко ему давалось радиодело.
И ничего удивительного в этом не было, он еще в Москве стал изучать радиотелеграфию и даже попытался собрать приемник.
Занимались они целыми днями.
В два часа был обед, к которому выдавали бутылку немецкой водки.
После занятий один из инструкторов отводил Алексея в лагерь.
Инструкторы были буквально в восторге от того, что завербовали столь способного интеллигента.
Была и другая причина их радости. «Людвиг», а именно такой псевдоним немцы дали Алексею, мог работать на территории СССР без радиста, что намного облегчало дело.
Когда Алексей, по мнению инструкторов, освоил радиопередатчик, ему доверили вести передачу и прием радиограмм в Центр и из Центра.
Передачи из Центра он подписывал своей новой кличкой «Капитан».
В домик предателей часто заходил начальник лагеря зондерфюрер Гисс.
К Алексею он относился с симпатией, угощал сигаретами и справлялся о здоровье.
Через солдат передавал консервы и сигареты.
Алексей щедро делился этими подачками со своими инструкторами.
Возможно именно поэтому, они стали с ним откровеннее и, видя такое внимание со стороны Гисса, стали относиться к нему намного уважительней, нежели к другим курсантам.
Иногда они оставляли Алексея на некоторое время одного, а вечерами играли с ним в карты.
Незадолого до окончания школы Алексея Гисс пригласил Алексея к себе.
Эсесовец был хмур и пил рюмку за рюмкой.
Когда он был уже изрядно пьян, Алексей деликатно спросил:
— У вас что-то случилось, Генрих?
— Да, — хмуро кивнул тот, — меня не взяли в «Абвер — 203»…
Алексей не задал ни одного вопроса.
Впрочем, в этом уже и не было надобности.
Окончательно опьяневший Гисс разоткровенничался, и Алексей узнал много интересного.
И, прежде всего то, что этот самый «Абвер — 203» занимался созданием Русской национальной народной армии, а если точнее, то экпериментального соединения «Граукопф», что в переводе с немецкого означало «Седая голова».
Это формирование представляло собой одну из первых относительно масштабных попыток германской разведки и командования группы армий «Центр» создать на Восточном фронте дееспособное русское коллаборационистское соединение.
Изначально РННА дислоцировалась в поселке городского типа Осинторф в Дубровненском районе Витебской области и подчинялась абверкоманде-203.
Командный состав «Граукопф» был представлен преимущественно радикально настроенными российскими эмигрантами.
Большинство из них были соратниками русских фашистских организаций, некоторые — агентами абвера, а кто-то уже имел опыт борьбы против большевизма в ходе гражданских войн в России и в Испании.
Личный состав также набирался в немецких лагерях для советских военнопленных.
У истоков создания экспериментальной части, состоящей из российских эмигрантов, бывших советских военнопленных и перебежчиков, стоял Сергей Никитич Иванов, берлинский радиоинженер и авантюристически настроенный активист русского фашистского движения.
Сергей Никитич и его младший брат, Николай, подвизавшийся на ниве радикально-националистической журналистики, принадлежали к плеяде крайне правых русских эмигрантов, безоговорочно принявших идеи и лозунги нацизма и пытавшихся экспортировать коричневую модель на русскую почву.
В течение некоторого времени Иванов возглавлял в рейхе отдел самой массовой фашистской организации русского зарубежья — Всероссийской фашистской партии, руководящие органы которой находились в Маньчжурии.
С лета 1941 года Сергей Никитич стал штурмовать всевозможные нацистские и армейские ведомства в попытке привлечь внимание немцев к возможности активного подключения русских кадров к «борьбе против жидо-большевизма».
Именно в это время или, возможно, еще до начала войны Иванов предложил свои услуги немецкой военной разведке.
В абвере Сергею Иванову был дан псевдоним «Седая Голова» и присвоен чин зондерфюрера — гражданского чиновника на военной службе.
Российский радикал пропагандировал идею создания Русской освободительной армии.
Идею создания части, которая являлась бы резервом для специальных операций за линией фронта, а позже стала бы ядром русских вооруженных формирований, поддержал лично глава абвера адмирал Вильгельм Канарис.
Он и отправил Иванова в Смоленск в распоряжение начальника абверкоманды-203, подполковника Вернера фон Геттинг-Зеебурга, который занимался подготовкой кадров для разведывательно-диверсионной деятельности.
— Этот Иванов, — продолжал откровенничать Гисс, — недавно встречался с командующим группы армий «Центр», генерал-фельдмаршалом Гюнтером фон Клюге, и они договорились о проведении операции «Седая голова»! Этот Иванов сейчас здесь, в Смоленске, набирает командиров для своей армии…
После очередной рюмки Алексей узнал, что вместе с Ивановым в Смоленск приехали бывший полковник Русской императорской армии Константин Григорьевич Кромиади и специалист по партизанам Игорь Константинович Сахаров.
Его отец, генерал-лейтенант Константин Вячеславович Сахаров, был членом мюнхенской организации «Возрождение», созданной немецкими националистами и русскими эмигрантами, весьма близкими на первых порах существования нацистской партии к Гитлеру.
Сахаров-старший был ближайшим сотрудником генерала Василия Викторовича Бискупского, руководившего в период Третьего рейха Управлением делами русских беженцев в Германии.
— Я думаю, — уже с трудом ворочая языком, закончил свое повествование Гисс, — они затевают крупную операцию против партизан. Только, я тебе ничего не говорил!
— Да, коненчо, нет! — усмехнулся Алексей. — Не понятно только, чем тебя-то обидели?
— Как это чем? — пьяно мотнул головой Гисс. — Меня не взяли в «Абвер — 203», хотя и обещали!
— Ну и что? — спросил Алексей.
— А то, что «Абвер — 103» готовит русских двиерсантов, от которых нет никакой пользы, поскольку девять из десяти сразу же сдается НКВД, а один чаще всего исчезает. А это означает то, что никаких переспектив у меня в этой комнаде нет! А «Абвер — 203» — это война! А значит, неграды и повышения! Если этот самый Иванов разобьет несколько партизанских отрядов, то кого будут награждать? Правильно, — согласился он сам с собой, — тех, кто его готовил! Ты, Алексей, умный парень, но ты ничего не понимаешь…
Гисс закурил и долго молчал, размышляя над своей насчастной судьбой, обрекшей его на прозябание в Смоленске.
Погасив сигарету, эсесовец налил себе еще водки и, даже забыв предложить Алексею, залпом выпил.
Он выдохнул, и Алексея обдало горячей волной густой винного запаха.
— А ты знаешь, — спросил он, — какая у меня мечта?
— Попасть в «Абвер — 203», — улыбнулся Алексей. — Ты ведь сам мне сейчас сказал!
— Ничего ты не понял! — поморщился Гисс. — Да и что такое этот твой «Абвер — 203»? Так, мираж! А я мечтаю попасть в «Бранденбург-800»…
— А что это такое? — равнодушно спросил Алексей, и в следующую минуту услышал настоящую лекцию о самом элитном подразделении немецких диверсантов.
История этого полка началась в 1935 году, когда шеф абвера адмирал В. Канарис привлек на службу ветерана колониальных войн капитана фон Химпеля.
Положительный опыт «колониальных» диверсий, использовавшийся немцами в Танганьике, убедил его в возможности успешного перенесения африканских методик на европейский театр военных действий.
Первым боевым крещением немецких диверсантов были бои на польской границе в сентябре 1939 года.
Боевыми группами «Эбингауз», состоявшими из немецких диверсантов и бойцов «Немецко-судетского добровольческого корпуса», были предприняты попытки захвата шахт и фабрики в приграничной зоне, но все они были отбиты частями польской армии и местным населением.
Во время боев боевики потеряли более половины своего состава.
Диверсантами был захвачен туннель через высокогорный Яблунковский перевал и удерживался ими, несмотря на атаки польских сил.
После получения приказа об отходе диверсанты взорвали вход в туннель и отошли. Повторный захват туннеля также прошел успешно. Кроме него, диверсантами был захвачен промышленный центр Катовицы.
Обстрелянные в первых боях кадры послужили основой для развертывания «Учебно-строительной роты ЦБФ 800» в местечке Слияч в Чехословакии.
Впоследствии рота была развернута в батальон, дислоцировавшийся в городе Бранденбурге, под командованием майора фон Химпеля.
Весной 1940 года батальон был переформирован в полк под названием «Бранденбург-800».
В ноябре 1942 года на базе полка была сформирована одноименная дивизия специального назначения под командованием генерал-майора Александра фон Пфульштайна.
Именно это соединение являлось основной элитной ударной силой немецкой военной разведки и действовало на территории многих стран мира, выполняя самые разнообразные задачи.
В составе полка «Бранденбург-800» имелись штабная рота, рота связи, учебный лагерь, пять батальонов четырехротного состава и учебный батальон.
После развертывания дивизии вместо учебного лагеря и учебного батальона были созданы полк подготовки и «Александровский батальон», а батальоны соответственно переформированы в 801-й, 802-й, 803-й, 804-й и 805-й полки трехбатальонного состава.
Подразделения полка, а впоследствии дивизии «Бранденбург-800», проводили по заданию абвера и военного командования диверсионную и разведывательную работу в тылу советских войск и армий стран-союзниц по антигитлеровской коалиции.
— Коненчо, — закончил свой рассказ Гисс, — я не хочу лезть под пули даже с «бранденбургом», а вот поработать в его тренировочных лагерях, это с моим удовольствием…
— Так они что, еще и учатся? — спросил Алексей, воспользовавшись очередной паузой, во время которой эсесовец опрокинул очередную рюмку водки.
— Почему учатся? — удивленно взглянул на него Гисс. — Не учатся, а учат! Вот уже год как специалисты из «Бранденбурга» натаскивают в тренировочных лагерях Криница, Дукла, Каменица и Барвинек дружины украинских националистов «Роланд», «Нахтигаль» и особое подразделение «Бергманн», укомплектованное уроженцами Кавказа. А эти люди, Алексей, не вам, русским, чета! Вы все ненавидите Сталина и любите свою родину, а поэтому нам никогда…
Гисс махнул рукой и, тяжело встав из-за стола, с трудом добрался до стоявшей в углу комнаты кровати.
Не раздеваясь, он рухнул на нее и через секунду захрапел так, что сидевший на диване котенок вздрогнул и спрятался под кровать.
Через неделю подготовка была закончена, Алексея, который получил кличку «Людвиг», переправили в Минск, откуда он должен был вылететь самолетом через линию фронта, прыгнуть с парашютом, а дальше добираться до Москвы.
В Минске его поселили на частной квартире, в которой проживали несколько соседей.
С Алексеем провели очередной инструктаж, вручили для «организации» крупную сумму денег, необходимые радиодетали и обещали за мной заехать.
Прошло три дня, но никто не приезжал.
В то же самое время Алексей чувствовал, что за ним мной наблюдают.
И те же жильцы квартиры постоянно пытались вызвать его на разговор.
Ежедневно немцы мимо окон их квартиры гнали, жестоко избивая, группы людей.
Как пояснила соседка, это вели на очередную казнь советских партизан.
Она рассказала и о том, что немцы создали в гетто внутреннюю охрану из евреев.
Вооруженные палками, они должны были натравливать евреев друг на друга.
Целые семьи кончали жизнь самоубийством, так как не могли вынести пыток.
И как бы в подтверждение ее слов вскоре на улице появилась колонна элегантно одетых, но босых женщин.
Их подгоняли плетками немецкие солдаты и потешались, спуская на женщин озверевших псов, которые рвали на них меховые манто.
— Это гамбургские еврейки, их гонят на работу, — сказала все та же соседка, не спуская с Алексея глаз.
Судя по пристальному взору, ей очень хотелось отелось узнать реакцию Алексея на происходящие события.
Однако всякий раз Алексей разочаровывал ее, только равнодушно пожимая плечами в ответ.
На четвертый день к Алексею поджалавал в гости полковник Кауфман.
Соседи в тот день куда-то исчезли.
— Через несколько дней, — сказал Кауфман, — вас отправят в Москву. Вам надлежит осесть там и, используя свою организацию «Престол», заняться сбором разведывательных данных и диверсионной работой. Наши курьеры будут являться на квартиру, где теперь проживает ваша жена, и она будет уведомлять вас об их прибытии. После того, как вы закрепитесь в Москве, вам для развертывания диверсионной работы будет прислано необходимое оружие, взрывчатые вещества, люди и, конечно, деньги…
— Вы считаете это не опасным? — спросил Алексей.
— Что вы имеете в виду? — спросил Кауфман.
— Делать явку на моей квартире?
— Нет, — покачал головой Кауфман. — Да и что здесь может быть опасного? Бывший дворянин Алексей Анненков и уголовник Граф, насколько нам известно, погиб при переходе границы летом сорок первого года. Так зачем же энкэвэдешниками следить за его вдовой? А если бы они следили за ней, то мы вряд ли бы сейчас разговаривали с вами.
— Почему? — притворился не понимающим Алексей.
— Это означало бы только то, что вы работаете на НКВД, ответил Кауфман, — и люди Судоплатова ожидали бы вашего появления. К счастью для вас, этого не произошло, и, — улыбнулся он, — достаточно того, что мы следим за ней…
Алексей покачал головой.
Уточнив некоторые детали, Кауфман сказал:
— За линию фронта вас перебросят на самолете…
— А может быть, — взглянул на него Алексей, — усложним нашу задачу?
— Каким образом? — удивленно поднял брови тот.
Алексей быстро и четко изложил ему свою версию возвращения в Москву.
— Ну, вы даете! — изумленно воскликнул абверовец. — Это же рискованно!
— А вы знаете, как мы можем работать без риска? — усмехнулся Алексей. — В таком случае вспомните мой переход через минное поле! Судите сами! Если я перехожу линию фронта сам, то так или иначе в Москве я буду находиться на нелегальном положении. А ведь там проверяют каждого! Да, документы у меня надежные, но как быть с пропиской, военным учетом и прочими формальностями? Ведь мне придется постоянно передвигаться по столице! А, принимая к исполнению мой план, мы по большому счету ничем не рискуем! И если мне дадут назначение в какую-нибудь другую часть, далеко от Москвы, я могу просто-напросто исчезнуть, погибнув при бомбежке. Если же нет, то…
Алексей не договорил и развел руками.
Кауфман задумался.
Чтобы бы ни говорили Геббельс с Розенбергом о неполноценности славян, а голова у этого русского работала здорово.
И предложенный им план все больше и больше начинал нравиться полковнику.
Что же касается риска, то, русский был прав, они и так постоянно рисковали.
— Хорошо, — наконец нарушил он затянувшееся молчание, — я поговорю с начальством…
Через два дня Кауфман снова пришел к Алексею и сообщил ему, что его командование согласно на его план.
Как это уже стало привычным, на поле боя похоронная команда отправилась вечером.
И открывшееся взорам командированных в команду солдат зрелище в неверном свете луны выглядело одновременно ужасающим и каким-то сюрреалистичым.
Причудливо перпаханная снарядами земля, тускло блестевшее в лунныом свете оружие и трупы, трупы, трупы…
Разных возрастов и в разных позах, они словно являли собой страшный приговор той самой войне, которая шла вот уже четыре месяца.
Вытаскивая документы у сидевшего в окопе молоденького лейтенана с залитым кровью животом, старый солдат поморщился.
Он вспомнил предвоенную эйфорию и обещания вести военные действия на территории противника.
Теперь не было ни эйфории, ни обещаний перейти границу, а были немцы под Москвой.
Они шли, безжалостно уничтожая все на своем пути, пока не напоролись на этих самых ребят-десантников, которые теперь лежали в этом поле на берегу Угры.
Той самой Угры, с которой когда-то, так и не приняв боя с русским воинством, так бесславно ушли татары.
Старый солдат в какой уже раз окинул взглядом поле боя и покачал головой.
И удивляться было чему.
Именно здесь начальник парашютно-десантной службы Западного фронта майор Старчак со своими ребятами совершил подвиг, которому, по словам Г. К. Жукова, «не было цены».
Ведь именно он принял смелое и единственно правильное стратегическое решение перекрыть Варшавское шоссе и организовать оборону с отрядом из 430 десантников на восточном берегу реки Угры.
Они не имели ни орудий, ни достаточного количества стрелкового оружия, ни продовольственного снабжения. Автоматы и пулеметы отвоевывались в первых же сражениях с противником.
Фашисты, превосходящие в сотни раз отряд майора Старчака, хотели с ходу преодолеть мост и захватить левый берег реки.
Однако десантники разгадали их военную хитрость и не допустили форсирования моста с ходу.
Мост был взорван.
Завязался бой, в результате которого противник вынужден был остановиться.
Враг не ожидал встретить на Угре яростное сопротивление и отступил.
Неоднократные повторные попытки гитлеровцев овладеть восточным берегом Угры, сопровождавшиеся уже под прикрытием артиллерии и минометов, в этот день успеха не имели.
Десантники несли большие потери.
Ценой своих жизней, они задержали продвижение противника на Угре на целые сутки.
Но и сутки задержки противника в те роковые дни были бесценными.
Неожиданно старый солдат услышал тихий стон. Поначалу он подумал, что ослышался, но, прислушившись, снова услышал тихий смех.
Подозвав к себе еще несколько солдат, он направился на звук смеха.
Метров через двадцать пять похоронщики увидели странную картину.
В небольшом полузасыпанном окопе сидел майор. Обхватив голову обеими руками, он слегка покачивался и тихо смеялся.
Время от времени он всматривался в серо-бледное небо, а затем снова начинал стонать.
Увидев подошедших к нему солдат, майор слабо улбынулся, хотел что-то сказать и потерял сознание.
И только тут солдаты заметили, как из его ушей сочится причудливо отливавшая в лунном свете кровь.
По залитым кровью документам солдаты установили, что перед ними майор пробивавшегося на помощь десантникам артедивизиона Глеб Николаевич Соломин.
Как это ни печально, но артдивизион был атакован немецкими танками и почти в упор расстрелян из пушек.
Судя по всему, этот самый Соломин остался единственным оставшихся в живых из всего дивизиона.
Его кое-как привели в себя и с первой же санитарной машиной отправили в Москву, в госпиталь имени Бурденко.
Надо ли говорить, что этим самым майором Соломиным был Алексей Анненков…
Только через неделю Алексей «обрел» способность говорить и, что самое главное, слышать.
Чем привел в изумление своего лечащего врача.
— Впервые вижу, — говорил тот коллегам, — чтобы после такой контузии человек так быстро пришел в себя!
Тем не менее, особистов он к Алексею не пускал.
Сказать, что в эти дни Алексей блаженствовал, значит, не сказать ничего!
Начиная с побега из лагеря и до этого момента, он не расслаблялся ни на минуту.
Зато теперь преспокойно спал целыми ночами, а днем читал.
Говорить ему ни с кем не хотелось, и он целыми днями читал.
Вскоре он стал выходить из палаты.
Вместе с другими выздоравливающими он обсуждал фронтовые сводки, радовался успехам наших войск и огорчался неудачам.
Но в то же самое время он внимательно присматривался к окружавшим его людям и постепенно сближался теми, кто в той или иной степени мог ему быть полезен.
Облегчало эту задачу и то, что он прилично играл в шахматы, в которые в госпитале резались во всех палатах и коридорах.
Именно на почве шахмат он сошелся с лежавшим в соседней палате генералом из Наркомата обороны.
А началось все с того, что Алексей рассказал Андрею Ефимовичу, как звали генерала, о том, как тот самый Ласкер, перед которым преклонялся генрал, начинал свою карьеру.
— Став членом Германского шахматного союза, — начал он свой рассказ, — летом 1889 года Ласкер отправился на свой первый турнир в Бреславль…
И слушавший его с необычайным интересом генерал узнал о том, как Эмануил ехал туда с определенными надеждами, но после двух поражений сник и стал подумывать о том, что не следует распыляться, надо заниматься только наукой.
Вполне возможно, что мир никогда бы не узнал гениального шахматиста Ласкера, если не трагикомический случай, произошедший с Фаейрфейлом, который лидировал.
Восстанавливая по памяти отложенную партию с одним из участников, он забыл поставить пешку и проиграл.
Ласкер сравнялся с ним по очкам и обыграл лидера турнира в финале. После этого он уже в ранге мастера принял участие в нескольких крупных турнирах, где сумел обыграть очень известных мастеров.
Ну а когда Ласкер победил сильнейшего шахматиста Великобритании Блекберна и известного мастера Берда, всем стало ясно, что в борьбе за мировую корону к Стейницу, Таррашу и Чигорину добавился еще один соискатель.
Уже очень скоро не желавший оставаться на вторых ролях Ласкер послал вызов Таррашу. Однако тот отказался, посчитав ниже своего достоинства играть с каким-то выскочкой.
И тогда Ласкер набрался смелости и вызвал на поединок самого Стейница!
Первая половина их матча прошла в равной борьбе, но затем Ласкер легко расправился с уже начинавшим стареть чемпионом и занял его место.
Его радость была несколько омрачена тем, что многие специалисты встретили нового чемпиона без особого восторга, считая, что это не Ласкер выиграл, а Стейниц проиграл.
Не обошлось, конечно, и без естественной в таких случаях зависти — никому не хотелось приветствовать шахматиста, которому понадобилось всего пять лет, чтобы стать сильнейшим в мире.
А Тарраш прямо заявил, что ничего удивительного в этой победе не видит, поскольку Стейниц давно уже утратил все, что имел, и нет никаких поводов восторгаться игрой нового чемпиона мира.
Но были, конечно, и такие, кто уже тогда видел не только слабости Стейница, но и силу самого Ласкера, и такой известный в мире шахмат человек, как Шифферс, однозначно заявил, что у Ласкера нет слабых мест, и именно потому Стейниц и не смог выиграть у него…
— В 1897 году, — закончил свой рассказ Алексей, — Ласкер снова встретился со Стейницем в матче-реванше и легко одержал победу. А когда завистники снова заговорили о болезни и старости некогда могучего чемпиона мира, тот сам объяснил причину своего поражения. Дело не в болезнях и старости, заявил он, и я проиграл только потому, что Ласкер величайший маэстро шахматной игры, а возможно, даже самый великий. Вот и вся причина…
Помимо шахмат генерал увлекался военной историей и постоянно заводил разговоры о Первой мировой войне, на которой был унтер-офицером.
Однако в этих беседах Алексей больше слушал, нежели говорил, поскольку опасался высказывать свои весьма неординарные взгляды.
Да и нельзя было говорить о Первой мировой так уничижительно, как это было принято в СССР.
Хотя бы только потому, что никакой империалистической для России она не была, что на ней, как и сейчас гибли русские люди, и что, несмотря на все недостатки царской армии, немцы до Москвы не дошли.
Кончилось это знакомоство тем, что за день до своей выписки из госпиталя генерал предложил Алексею место офицера связи в Генштабе.
— Но это в переспективе, — уточнил он. А пока поработаете в Управлении по снабжению армии топливом в Наркомате обороны, — сказал Андрей Ефимович. — Если, конечно, не возражаете…
Алексей не возражал.
В день выписки генерал тепло простился с Алексеем. А еще через два часа старшая медсестра попросила его зайти в ординаторскую.
Там Алексей увидел невысокого плотного капитана в форме НКВД.
— Майор Соломин? — улыбнулся тот.
— Да, — кивнул Алексей.
— Присаживайтесь, пожалуйста! — указал капитан на свободный стул у стола, за которым обычно сидел врач.
Алексей уселся на стол и вопросительно взглянул на капитана.
— Насколько мне известно, — продолжал тот, — с вами уже беседовали офицеры Особого отдела?
— Да, — снова кивнул Алексей.
— Очень жаль! — неожиданно для Алексея равзел руками капитан.
— Что жаль? — улыбнулся Алексей. — Что беседовали?
— Нет, — покачал головой особист. — Жаль, что не пригласили меня!
— Почему, — удивленно спросил Алексей.
— Ну, хотя бы только потому, — не скрывая своей иронии, ответил капитан, — что я знал майора Соломина…
Он молниеносно вытащил пистолет и направил на Алексея.
— Сиди не двигайся! — приказал он и протянул руку к телефону.
— Последняя просьба, майор! — сказал Алексей.
— Давай! — недобро посмотрел на него тот.
— Позвоните, пожалуйста, по телефону Б-3–66–77… — попросил Алексей.
— А за пивом тебе не сбегать? — поражаясь наглости диверсанта, повысил голос Веденяпин.
— За пивом не надо, а вот позвонить очень прошу! — спокойно сказал Алексей.
Веденяпин хотел было послать лже-Соломина куда подальше, но что-то в тоне диверстанта, а самое главное, в том олимпийском спокойствии, с каким он разговаривал с ним, насторожило его.
Он повидал виды и хорошо знал, как вели себя разоблаченные враги.
Он быстро набрал номер.
Услышав ответ секретарши, он изумленно взглянул на Алексея, и совсем другим тоном произнес:
— Майор особого отдела Московского военного округа Веденяпин!
Как только секретарша соеденила его с шефом, майор сказал:
— Тут такое дело, товарищ генерал…
Закончив доклад, он взглянул на Алексея.
— Поехали!
В Главном разведывательном управлении пропуска были уже заказаны, и, поднявшись на второй этаж, Веденяпин доложил секретарше о своем прибытии.
— Проходите! — улыбнулась та. — Генерал ждет вас!
Открыв дверь, он пропустил сначала Алексея, потом вошел сам.
— Товарищ генерал… — принялся он за доклад.
Однако генерал даже не взглянул на него.
К его великому удивлению, он быстро подошел к «диверсанту».
— Здравствуй, Леша! — улыбнулся Громов и обнял своего боевого товарища. — Здравствуй, дорогой!
Когда с приветствиями было покончено, генерал взглянул на Веденяпина.
— А вы молодец, майор!
— Спасибо, товарищ генерал, — ответил тот и протянул руку Алексею. — Извините, не знаю, как вас и называть…
— И не надо, — улыбнулся Алексей.
— Разрешите идти, товарищ генерал! — вытянулся майор.
— Подождите, — остановил его Москвин. — Как вы сами понимаете, вы невольно стали свидетелем того, у чего не должно быть свидетелей, а потому подпишите вот этот документ…
Москвин подошел к столу и, достав из ящика отпечватанную на машинке будмагу, протянул ее Веденяпину.
— Прочтите!
Веденяпин внимательно прочитал документ, из которого следовало, что если он, хоть словом обмолвится о том, чему стал невольным свидетелем, то его по законам военного времени расстреляют за измену родины.
— Вот теперь все, — улыбнулся генерал, — рассматривая подпись майора.
Веденяпин отдал честь и направился к двери.
У двери он повернулся и сказал:
— Успехов вам!
— Спасибо, — улыбнулся ему Алексей, а генерал приветственно поднял вверх руку.
— А это ты здорово с ранением придумал, — сказал Москвин, как только за Веденяпиным закрылась дверь.
Генерал сделал жест рукой и набрал чей-то номер.
— Зайди, пожалуйста, ко мне! — сказал он.
Через минуту в кабинет генерала вошел полковник Громов.
Увидев стоявшего у стола и улыбавшегося Алексея, он на какое-то мгновение замер, потом быстро подошел к нему и расцеловал.
— Рад тебя видеть!
— Я тоже, Сергей Николаевич!
Москвин достал бутылку коньяка и рюмки.
Разлив коньяк, он поднял свою рюмку.
— За все то, что хорошо кончается, — произнес он, — и вечная память тем, кто сложил свою голову за наше общее дело!
Алексей выпил свой коньяк и взглянул на генерала. Он прекрасно знал, что он не был единственным агентом, которого командование с аналогичным заданием пыталось внедрить в абвер.
Он вопросительно взглянул на Москвина, и тот ответил:
— Да, Леша, троих наших товарищей мы не досчитались…
— Светлая им память… — вздохнул Алексей, совершенно забывая о том, что он и сам чудом вышел из всех тех передряг, которые выпали на его пути.
Отдавая дань памяти погибшим товарищам, офицеры несколько минут молчали.
— Как мне кажется, — нарушил молчание Алексей, — наша игра удалась, и эмигранты, и немцы поверили в то, что у нас есть подпольная монархическая организация! Более того, если верить Дурылину, то я их не обманывал, поскольку поэт Садовский на самом деле решил создать такую организацию…
Алексей замолчал и вопросительно посмотрел на Москвина.
— Да, это на самом деле так, — кивнул генерал. — Во всяком случае, у нас есть все основания так считать, и мы с ним будем работать…
Он помолчал и задал давно уже не дававший ему покоя вопрос:
— Скажи, Алексей, а без дуэли нельзя было обойтись? Ведь ты мог свести на нет всю операцию!
— А как бы вы повели себя на моем месте, — спросил Алексей, — если бы вас, офицера и дворянина, а, значит, человека чести, в присутствии цвета эмиграции назвали бы подлецом и трусом? Да, я мог бы спустить это дело на тормозах и тем самым выдать себя!
— Каким образом? — спросил Громов.
— Если я цепляюсь за свою жизнь, — пояснил Алексей, — то это означает лишь только то, что просто трус, или она важна не только для меня, но и для какого-то еще дела. И как бы я потом объяснил это Шульцу? Я приехал бороться с большевизмом и испугался какого-то ротмистра? Да и не только в этом дело…
— А в чем еще? — спросил Москвин.
— Они не оставили бы нас в покое в любом случае. Да и не опаснее дуэль хождения по минному полю…
— По какому минному полю? — удивленно взглянул на него Москвин.
— По тому самому, — улыбнулся Алексей, — по которому я переходил линию фронта. Когда до немецких окопов оставалось метров сорок, я, наконец, расслышал, что мне кричали немцы: «Мины, Мины!» Я думаю, что именно это сыграло главную роль в том, что абверовцы поверили мне, поскольку не могли поверить, что это было сделано преднамеренно…
— Как это понимать, Сергей? — жестко произнес Москвин, обращаясь к Громову.
Смущенный не менее генерала полковник пожал плечами.
— Войсковая разведка доложила, что все в порядке…
Москвин долго молчал, думая над тем, что должен был чувствовать Алексей в те страшные для него минуты.
Но очень скоро оставил это бессмысленное занятие.
Чтобы это понимать, надо было самому оказаться на его месте…
Больше ему не задали ни одного вопроса о дуэли.
Да и зачем?
Ведь все могло кончиться намного раньше. По их вине…
И Москвин, и Громов прекрасно понимали, что без ошибок и провалов героические советские разведчики работали только в книгах и фильмах.
В жизни было все не так.
Громов часто сравнивал работу разведчиков с разборами шахматных партий.
И когда шахматист выигрывал, комментатор начинал рассказывать сказки о том, как он, просчитав свою комбинацию на двадцать ходов вперед, уверенно довел ее до победы.
Но все это говорилось только после того, как партия была выиграна.
На самом же деле чаще всего невозможно просчитать комбинацию даже на один ход вперед, поскольку нельзя было знать того, чем ответит противник.
То же самое относилось и к их работе.
Да, они могли разрабатывать операции, конечной целью которой являлась решение конкретной задачи.
Но это вовсе не означало того, что так оно и будет в жизни.
Более того, жизнь чаще всего вносила свои коррективы, которые невозможно было даже просчитать.
И чем больше он работал, тем больше понимал знаменитое выражение Наполеона о том, что надо ввязаться в драку, а там будет видно.
Тем более, что это говорил один из лучших полководцев мира.
Но даже и он не мог предвидеть того, что случилось при Ватерлоо.
Именно поэтому сражение при Ватерлоо остатся загадкой и по сей день и для тех, кто его выиграл и для тех, кто его проиграл.
И загадка эта объяснялась просто.
Если бы в ночь с 17 на 18 июня 1815 года не шёл дождь, то будущее Европы было бы иным. Чтобы Ватерлоо послужило концом Аустерлица, нужен был лишь лёгкий дождь.
Достаточно было тучи, что бы вызвать крушение целого мира.
Вся стратегия боя, по мнению Наполеона, опиралась на артиллерию. Стянуть в назначенное место всю артиллерию — вот, что было для него ключом победы. Слабые места он подавлял картечью, завязывал сражения и разрешал их исход пушкой.
Понятно, что и 18 июня 1815 года он рассчитывал на артиллерию.
Наполеон был уверен в своей победе на девяносто процентов, намеченный им план битвы был образцовым, но он не сработал.
Английская армия находилась наверху, а французская внизу.
Из-за дождя в углублениях долин скопилась вода, в некоторых местах она заливала повозки, и движение было крайне затруднено.
Положение осложнялось еще и тем, что французам надо было тащить по разбухшим от воды дорогам пушки.
Если бы земля была сухой, сражение началось бы в шесть часов утра и закончилось бы к двум часам дня, то есть, за три часа до прибытия пруссаков, и Наполеон был бы победителем.
Однако дождь внес свои коррективы, и сражение началось поздно.
Наполеона ждал Груши, а пришёл Блюхер — смерть вместо жизни.
Но дело было не только в дожде.
Если бы пастушок, служивший проводником Бюлову, генерал-лейтенанту при Блюхере, посоветовал ему выйти из лесу выше Фришмона, а не ниже Плансенуа, Наполеон выиграл бы сражение при Ватерлоо, и вполне возможно, что судьба девятнадцатого века была бы иной.
Одним словом, человек предполагает, а Бог располагает…
И операция с Алексеем была лишний раз тому подтверждением.
Никто и не думал ни о каких уголовных авторитетах, и поначалу его планировали использовать как обыкновенного осведомителя, вхожего в силу своего происхождения в круг «бывших».
Конечно, и Москвин, и Громов очень надеялись на то, что блестяще образованный и воспитанный Алексей сможет стать объектом интереса немецкой разведки.
Но разве они могли предположить, что связанные с Западом высокопоставленные работники Торгсина привлекут подходившего им по всем статьям Алексея к своим махинациям золотом и драгоценностями?
Хотя они были прекрасно осведомлены о том, что Торгсин с самого начала своей работы являл собой хорошо организованную преступную организацию.
Голод, дефицит и инфляция формировали огромный черный рынок и постоянный штат перекупщиков и валютчиков вокруг легальной деятельности Торгсина.
Спекулянты наведывались в Торгсин по нескольку раз в день, покупали все подряд, а затем перепродавали втридорога.
Обменный курс золотого рубля Торгсина на черном рынке и стоимость его и без того дорогих товаров подскакивали в десятки раз.
Процветало воровство.
Чтобы меньше воровали, работникам Торгсина выдавался паек, в который входили дефицитные товары, но платили они за них соврублями по низким пайковым ценам.
Тем не менее, воровство и утечка торгсиновских товаров через спекулянтов на черный рынок не прекращались.
Частью черного рынка, формировавшегося вокруг Торгсина, была проституция.
Продажа женского тела за продукты и товары представляла еще один способ выжить в голодное время.
Скандальную репутацию имели торгсины, обслуживавшие иностранные суда в советских портах.
По инициативе их директоров, при попустительстве местных властей и поддержке НКВД, портовые торгсины почти легально действовали как разрешенные дома терпимости.
Проститутки работали и на пятилетку, завлекая иностранцев в бары, рестораны и магазины, и на себя, получая от иностранцев за услуги сахар, хлеб и другие продукты.
Чтобы разрабатывать одного из самых крупных дельцов теневой экономики Торгсина, который, как подозревали в НКВД, был связан с абвером, Алексей и отправился в Астраханскую колонию.
Но даже это было сделано с прицелом на возможную войну.
В НКВД прекрасно понимали, что в случае войны немцы, в первую очередь, будут брать на работу бывших репрессированных, детей казненных кулаков и священников, и, конечно же, уголовников.
Не исключали руководители Алексея и варианта перехода Алексея на ту сторону для внедрения в немецкие спецслужбы.
С этой целью он прошел специальную подготовку под руководством Вильяма Фишера — будущего знаменитого разведчика-нелегала Рудольфа Абеля.
Опытный инструктор в короткий срок обучил его способам поддержания радиосвязи с Центром, а также другим важным навыкам разведывательной деятельности.
Но самое главное, Фишер смог убедить Демьянова в том, что тот сможет выполнить трудное задание разведки.
«В течение всего времени, — написал в характеристике Алексея Фишер, — занимавшего подготовку к операции, агент чувствовал себя хорошо, настроение его было бодрое, приподнятое, чувствовалась твердая уверенность в успешном выполнении задания…»
И не случайно в его личном деле было написано:
«Надежный, способный и абсолютно честный во взаимоотношениях с органами безопасности работник.
Он научился концентрировать свою волю, отличался активным восприятием жизни, умением глубоко проникать в психологию.
Великолепная память, молниеносная реакция, способность самостоятельно принимать решения».
Для начала ему дали небольшой срок, после чего и началась жизнь уголовного авторитета Графа.
Но и тогда никто не мог и предположить, что в их руки попадет хорошо знавший Анненкова Преклонский, чей дядя был одним из лидеров российской эмиграции в Харбине.
Поэтому снова пришлось корректировать планы.
Другое дело, что в его задание входило убеждение харбинских эмигрантов в том, что у него уже есть некое подобие некой организации из «бывших».
Что же касается ее лидера, то они нашли такового, даже если бы не было Садовского.
Да и не нужен был пока ничем не проявивший себя Алексей ни в абвере, ни в СД.
Когда из бумаг Стрия разведчики узнали об интересе абвера к Садовскому, они подумали о намерении создать в Москве вокруг этого человека монархическую организацию.
Тогда же было решено отправить в Хабаровский лагерь Анненкова, дабы через Преклонского и харбинских фашистов внедрить его через Родзаевского в окружение Садовского.
А дальше уже пошло так, как пошло, Харбин, проверки, Париж, Москва и «Престол»…
Хотя опять же ни Москвин, ни Громов даже в своих самых смелых мечтах не могли надеяться на то, что Алексея прямо из Франции направят в Советский Союз, дабы убедиться в существовании там монархической подпольной организации, о которой сам Алексей узнал только в Париже.
И Алексей, и сам Преклонский и по сей день пребывали в неведении о том, что двое из помогавших им китайцев были завербованы НКВД, а в роли «купленного» охранника выступал сотрудник из отдела Судоплатова.
Что же касается его злополучной дуэли, которая на самом деле могла привести к провалу операции, то, говоря откровенно, ни Москвин, ни Громов и сами не представляли себе, как бы они повели себя на месте Алексея.
Но в то же самое время они не могли не понимать, что с точки зрения эмигрантов он повел себя правильно.
К тому же, победителей не судили.
Впрочем, после его рассказа о минном поле, которое, чтобы там ни говорил Громов о войсковой разведке, было на их совести, вести разговор на эту тему было не этично.
— Ладно, дуэлянт, — улыбнулся Москвин, — возвращайся в госпиталь, а послезавтра в два часа мы тебя ждем…
Алексей попрощался и вышел из кабинета.
Москвин и Громов смотрели ему вслед.
В этом кабинете не было принято произносить громкие слова, и все же Громов не удержался.
— Интересно, Иван, — спросил он приятеля, — а он сам-то понимает, что сделал?
После некоторого молчания Москвин ответил:
— Да какая разница, Сергей, главное, что сделал…
— Да, — кивнул Громов, — а нам надо как можно скорее доложить начальству!
И тревогу полковника понять было можно.
Операцию по разработке Анненкова они начинали с разрешения Голикова.
Разрешение тот дал, а потом навсегда забыл об Анненкове, поскольку никогда не верил во все эти детские игры в шпионов и разведчиков.
После той исторической беседы с генералом, когда он пригласил их к себе после беседы со Сталиным, которая лишний раз убедила его в том, что все эти бойцы невидимого фронта вызывают у вождя раздражение и не надо о них вообще говорить, Москвин и Громов решили действовать на свой страх и риск.
Понятно, что в разработке у них находился не один Алексей.
В ноябре 1941 года Голикова, как не справившегося со своими обязанностями, сняли.
На его место был назначен генерал-майор А. П. Панфилов, который и давал разрешение на переход Алексеем фронта.
Впрочем, и его жадала та же участь, и в январе 1942 года Государственный комитет обороны, рассмотрев деятельность военной разведки по итогам первых месяцев войны, признал ее неудовлетворительной.
В результате приказом наркома обороны от 16 февраля 1942 года Разведуправление было реорганизовано в Главное разведывательное управление с соответствующими структурными и штатными изменениями.
Однако на этом реорганизация не закончилась, и 22 ноября 1942 года приказом наркома обороны войсковая разведка была выведена из состава ГРУ, а разведотделам фронтов запретили вести агентурную разведку.
Одновременно ГРУ перешло из подчинения Генштабу РККА в подчинение наркому обороны, а его задачей стало ведение всей агентурной разведки за рубежом и на оккупированной немцами территории СССР.
С июля сорок первого года наркомом обороны вместо Семена Константиновича Тимошенко стал сам Сталин.
Тем же приказом в составе Генштаба было создано Разведывательное управление, на которое возлагалось руководство войсковой разведкой.
Начальником ГРУ был назначен генерал-лейтенант И. И. Ильичев, а начальником РУ Генштаба — генерал-лейтенант Ф. Ф. Кузнецов.
Москвин кивнул и, набрав номер приемной начальника управления, попросил срочно прнинять его.
Внимательно выслушав генерала, Ильичев сказал:
— Как вы понимаете, Иван Алексеевич, я не могу решать столь серьезный вопрос сам, но сегодня же доложу товарищу Берии! А там…
Ильичев не договорил и пожал плечами.
— Разрешите идти? — поднялся Москвин.
— Да, конечно!
Оставшись один, Ильичев еще раз просмотрел папку с документами и покачал головой.
Он не был профессиональным разведчиком и до своего назначения начальником ГРУ возглавлял политотдел Разведывательного управления РККА.
Может быть, именно поэтому у него и сложилось впечатление, что он читал не отчет сотрудника о проделанной работе, а приключенческий роман.
И он очень сомневался, поверит ли этому роману Сталин.
На счастье всех участников этой операции, Сталин не только поверил, но и приказал продолжать ее.
Когда на следующий день Алексей зашел в небольшую комнату на конспиративной квартире в Сокольниках, то, кроме Москвина и Громова, увидел в ней еще одного, незнакомого ему мужчину.
— Знакомься, Алексей! — сказал Москвин. — Это твой новый начальник, старший майор государственной безопасности Павел Анатальевич Судоплатов…
Алексей искусно скрыл свое удивление и сделал несколько шагов по направлению к майору.
— Алексей Анненков! — представился он.
— Молодец! — улыбнулся Судоплатов, крепко пожимая ему руку. — Удивился, но виду не подал! Удивились?
— Конечно! — ответил Алексей, которому сразу понравился этот уверенный в себе человек.
В следующую минуту Алексей узнал, что еще в июле по указанию Сталина была создана Особая группа для выполнения специальных заданий с непосредственным подчинением народному комиссару.
3 октября группа была переименована сначала во 2-ой, а 18 января 1943 года — в 4-ый отдел НКВД.
По своей сути эта группа являла новый орган советской стратегической военно-политической разведки, образованный на период военного времени и наделенный особыми полномочиями в области организации и ведения разведки в интересах Верховного Главнокомандующего, а также осуществления диверсий в тылу вражеских войск.
Начальником 4-го отдела был назначен Павел Анатольевич Судоплатов.
Тот самый Судоплатов, который в мае 1938 года по приказу Сталина убил лидера украинских националистов Коновальца, передав ему в ресторане роттердамской гостиницы «Атланта» замаскированную под коробку конфет бомбу.
Первым человеком, которого Судоплатов отобрал в новую группу, стал его заместитель, майор государственной безопасности Наум Исаакович Эйтингон.
Это был опытный разведки, успевший поработать в Китае, Турции и Харбине.
Несколько лет он проработал в Управлении специальных операций, а затем руководил секцией нелегальных операций ИНО ОГПУ.
Во время Гражданской войны в Испании он был заместителем резидента в Испании.
Эйтигон успешно занимался организацией диверсий и актов террора за рубежом.
Таких как убийство диктатора Северного Китая и Манчжурии Чжан Цзолиня, похищение видных участников белого движения генералов А. П. Кутепова и Е. К. Миллера во Франции.
Вместе со своим нынешним помощником Наумом Эйтингоном Судоплатов руководил и самой известной операцией довоенного периода «Утка» по убийству Льва Троцкого в августе 1940 года.
И именно Эйнтингону отводилась ведущая роль.
Он должен был подобрать людей, знакомых ему еще по Испании, которые могли бы внедриться в окружение Троцкого.
Начальником 4 сектора Агентурно-оперативной части Особой группы был назначен старший лейтенант государственной безопасности Исидор Борисович Маклярский.
С 1934 года Маклярский являлся сотрудником секретно-политического и контрразведывательного отделов ГУГБ НКВД СССР.
1 мая 1937 года он был арестован по обвинению в причастности к троцкистской организации, однако 10 августа освобождён за недоказанностью обвинения.
Да и все остальные сотрудники в группе были подобраны толковые и смелые. Под стать своему начальству.
— Алексей, — подошел к Алексею Москвин, когда представление было окончено, — удачи тебе…
Он крепко обнял товарища.
Громов последовал его примеру.
— Спасибо вам, товарищи! — тепло попрощался с разведчиками Судоплатов.
— Побудьте еще день в госпитале, — сказал Судоплатов, когда они остались одни, — а завтра мы с вами встретимся и подробно обо всем поговорим…
Он назвал адрес конспиративной квартиры и, пожав Алексею руку, первым вышел из подъезда.
Алексей вышел из подъезда и медленно двинулся по улице.
Конечно, он прекрасно понимал, кто санкционировал его переход в Особую группу.
Как понимал и то, что так оно и должно было быть, поскольку его дальнейшая работа выходила за границы компетенции его бывших начальников.
Конечно, ему было грустно, как всегда бывает грустно после расставания с близкими людьми.
Ведь именно с их помощью ему удалось в известной степени убедить немцев в существовании активной прогерманской подпольную организацию «Престол», предложившую, опять же через него, немецкому верховному командованию свою помощь при условии, что ее руководители получат соответствующие посты в новой антибольшевистской администрации на захваченной территории.
Но, надо отдать ему должное, в эти минуты он думал не только о прошлом, но и о ближайшем будущем и о том, насколько может оправдать надежды, возлагаемые на него самим Сталиным…
Ровно в назначенное время Алексей явился по указанному адресу.
Кроме самого Судоплатова, в комнате находился и его заместитель Наум Эйтингон, ставший уже при жизни легендой.
Пройдут годы, и его назовут «карающим мечом» Сталина.
Помимо операции по устранению Троцкого он принимал участие еще в одном громком убийстве — китайского маршала Чжана Цзолиня.
Именно ему в середине двадцатых годов принадлежала власть в Харбине и по всей Маньчжурии.
Генерал активно сотрудничал с японцами и всячески поддерживал белоэмигрантов.
Москву серьезно беспокоила усложняющаяся ситуация в Маньчжурии, по территории которой проходила КВЖД и откуда проистекала военная угроза.
Между тем до начала 1923 года агентурная работа в Харбине и Мукдене велась вяло; донесения, поступавшие в Центр, являлись, по сути, перепевами материалов из китайской прессы.
Резиденту советской разведки, в определенных кругах известным как «Гришка», было приказано выявить в Харбине реальный потенциал враждебных сил.
Это задание он выполнил со свойственной ему изобретательностью и находчивостью, придумав своеобразный конкурс «на лучшую вылазку против большевиков».
Одновременно он создал в Маньчжурии эффективную агентурную сеть.
В тот период в Китае шла острая политическая борьба, осложнявшаяся слабостью центральной китайской власти.
Весной 1927 года глава нанкинского правительства Чан Кайши, обиженный тайными акциями Москвы в поддержку китайских коммунистов, разорвал дипломатические отношения с СССР.
Наши советники вынуждены были покинуть страну. «Гришка» остался в Шанхае, но теперь уже во главе нелегальной резидентуры, под именем американца Кристофера Лауберга.
Для прикрытия он организовал экспортно-импортную фирму, имевшую филиал в Пекине, а также торговые представительства в основных городах и портах Китая.
В Харбине базой для нашей разведывательной сети стала консервная фабрика, возглавляемая одним из агентов «Гришки».
Главная задача резидентуры «Гришки» заключалась в снабжении оружием китайских коммунистов.
Москву все больше тревожила ситуация в Маньчжурии. «Некоронованный император» Маньчжурии маршал Чжан Цзолинь, поднявшийся на волне Синьхайской революции, дружил с японцами.
Этот диктатор был из тех китайских военных, которые «академий не кончали». А если прозще, то это был бывший бандит.
Умный и хитрый, обладавший личным обаянием, он лелеял честолюбивые планы по расширению своих владений.
Несколько раз его войска захватывали Пекин, и он вел дело к провозглашению Независимой Маньчжурской республики.
В 1926 году ему был присвоен титул «генералиссимуса сухопутных и морских сил Китая».
Маршал поддерживал белую эмиграцию, тем не менее, Москва рассчитывала на его благоразумие, особенно после заключения в 1924 году мирного договора по статусу КВЖД.
Однако диктатор не спешил выполнять принятые на себя обязательства и продолжал поощрять вылазки белой эмиграции.
Договориться с ним по-хорошему не удалось, и тогда в Москве было принято решение о его ликвидации.
Первая попытка покушения оказалась неудачной.
Трое наших агентов были схвачены в Харбине в момент передачи бомбы, после чего маршал уже не маскировал своего враждебного отношения к СССР, резко усилил поддержку белой эмиграции и даже предложил Чан Кайши заключить союз для совместной борьбы с «красными».
Одновременно он умудрился испортить отношения с японцами, начав заигрывать с Вашингтоном и взяв к себе советником американца.
Это и решило его судьбу. Салнынь получил задание ликвидировать строптивого маршала, но так, чтобы подозрение падало на японцев.
В помощь ему был отправлен опытнейший сотрудник Наум Эйтингон.
Ранним утром 4 июня 1928 года пекинский поезд с бронированным вагоном маршала приближался к пригородам Мукдена.
Внезапно под днищем раздался мощный взрыв.
Вагон устоял на рельсах, но крышу снесло почти полностью, большинство пассажиров погибло.
Маршал был тяжело ранен и скончался в местном госпитале через несколько часов, не приходя в сознание.
В поднявшейся суматохе никто не обратил внимания на пассажира одного из уцелевших вагонов, который фотографировал последствия взрыва.
Это был Иван Винаров, советником Салныня по вопросам военной разведки.
Мировая пресса сразу же заговорила о японском следе в этом происшествии.
Дело в том, что тот участок пути, где предположительно заложили бомбу с электрическим детонатором, контролировали японцы.
Вдобавок незадолго до этих событий в журналистских кругах распространились неизвестно кем запущенные слухи о том, что японцы хотели бы видеть на месте маршала более сговорчивую фигуру.
На руку нашим диверсантам сыграло и то обстоятельство, что японский полковник, сопровождавший китайского диктатора, вышел из его вагона буквально за несколько минут до взрыва, благодаря чему остался жив.
Ликвидация китайского «генералиссимуса» не принесла советской стороне ожидаемых выгод, что, конечно же, не умоляло заслуг Эйнтингона и Салныня.
Но если сам Эйнтингон уцелел в мясорубке тридцать седьмого года, то Салныня в мае 1939 года расстреляли по обвинению в «участии в контрреволюционной, диверсионной, террористической и шпионской организации».
Он же сыграл роковую роль и в судьбе главы фашистов Дальнего Востока, Константина Владимировича Родзаевского.
В августе 1945 года Родзаевский перебрался в Шанхай. Оттуда через Эйтингона он вел переговоры с НКВД и, в конце концов, написал письмо Сталину, в котором отрекался от своих взглядов.
Сталин обещал не трогать его, и Родзаевский отправился в СССР, где был немедленно арестован.
В тюрьме он продолжил свое покаяние.
«Идеология русского фашизма, — писал он, — разрабатывалась Покровским и Румянцевым, потом мною, в убеждении, что каждой эпохе свойственна своя международная ведущая идея и что каждый народ должен создать свой фашизм, сочетающий общемировые формы с историческими традициями данного народа.
Эти исторические традиции мы усмотрели в идеале „Святой Руси“: государства, основанного на православной вере и социальной справедливости.
Я абсолютно верил, что большинство русских людей настроено против власти, что Советская власть держится исключительно террором ЧК — ГПУ — НКВД, что в армии, в партии, в самом НКВД и в народе идет кровопролитная внутренняя борьба, существуют многочисленные мелкие организации, их террор и контртеррор власти.
В организационном отношении объединить эту борьбу невозможно, но возможно объединить в идейном отношении, разрозненные выступления не принесут пользы, но если заблаговременно назначить отдельный срок единовременного выступления и широко оповестить об этом сроке население СССР, то задача, может быть, будет достигнута и Россия будет „спасена“.
Так думал я тогда, ослепленный своим недоверием и ненавистью к власти, которая в моем представлении „губила“ русский народ, а на самом деле вела его к рассвету и привела к неслыханной мощи».
Покаяние не помогло, и в конце августа 1946 года в Москве состоялся судебный процесс по «Делу бывшего белогвардейского атамана Г. М. Семенова, руководителя Российского фашистского союза К. В. Радзиевского и других».
По приговору Военной коллегии Верховного суда Союза ССР Григорий Михайлович Семенов был повешен, а Константин Владимирович Радзиевский расстрелян в сентябре того же года.
— Скажите Алексей, — спросил Эйнтингон, когда Алексей закончил свой долгий рассказ о своей одиссее, — а вам что-нибудь говорит имя Нечаев?
— Да, — кивнул Алексей, — мне о нем рассказывал Преклонский. Бывший белый генерал, про которого говорили, что он ходит в атаку со стеком и ничего больше не берет. Он был одним из военных советников какого-то китайского маршала и командиром «Русского отряда», насчитывавшего около 70 тысяч сабель и штыков. После тяжелого ранения, ампутации правой ноги и инсульта Нечаев в 1928 году уволился из армии и поселился в Дайрене. В 1930 году он стал членом правления, а затем председателем «Русской национальной общины» в Дайрене и уполномоченным главы русской эмиграции Дмитрия Хорвата. По словам Преклонского, сильно пьет…
— А в какой связи Преклонский рассказывал вам о нем?
— Родзаевский пригласил генерала на какую-то важную встречу, однако тот отказался…
— Почему?
— Насколько я понял, — ответил Алексей, — Нечаев никогда не верил в идею фашизма и считал, что никакой Гитлер не спасет Россию…
— А вы не слышали такие фамилии, как Крутов, Селиванов, Маковский, Нестеров?
— Какой-то Маковский, — прекрасно понимая, что Эйнинтигон задавал свои вопросы не ради праздного любопытства, ответил Алексей, — работает в русском ресторане, в который мы как-то зашли с Преклонским. Во всяком случае, так его называл Преклонский…
И он не ошибался.
Все дело было в том, что его нынешний начальник прибыл в Китай под видом коммерсанта Иоганна Фогеля.
Веселый и общительный, он за коротое время подружился со многими офицерами из «Русского отряда». В хороших отношениях он был и с самим Нечаевым.
Как и они, он ненавидел советскую власть и призывал их бороться с нею любым доступным способом.
И, надо заметить, его призывы ложились на благодатную почву, поскольку белоэмигранты надеялись на скорое падение большевистского режима и рвались в бой.
К тому же все они знали, что у Фогеля можно в любой момент занять практически любую сумму.
Вечерами господин Фогель приглашал офицеров в рестораны, где вино лилось рекой.
А когда люди теряли бдительность, он как бы невзначай расспрашивал их о нынешних связях и о том, по каким каналам его собеседники получают информацию «с той стороны».
И именно он узнал о том, когда и куда поедет Чжан Цзолинь. А когда дело было сделано, коммерсант благополучно исчез, даже забыв попрощаться.
Что же касается названных им людей, то все они в той или иной степени помоагли ему в покушении на китайского маршала.
И если этот официант окажется тем самым Маковским, то наладить с ним отношения будет делом техники. А получить агента в заведении, где после определенного количества выпитого развязываются языки, дорогого стоило…
— Он есть здесь? — Эйнинтигон положил перед Алексеем несколько извлеченных из лежавшей на столе папки фотографий.
Несмотря на довольно нечеткие снимки, Алексей сразу узнал официанта.
— Вот этот!
— Ну, что же, — улыбнулся Эйнтингон, — спасибо вам за интересный рассказ…
— Алексей, — вступил в разговор Судоплатов, — вы уже создали «Престол», и теперь общими усилями, нам предстоит превратить его в новый «Трест»… Вы понимаете, о чем я говорю?
Анненков покачал головой, поскольку о легендарной операции в то время знали немногие.
— В общих чертах…
— А вам известно, — задал новый вопрос Судоплатов, — кто такой Владимир Джунковский?
— Конечно, — ответил Алексей, — это товарищ министра внутренних дел и командующий Отдельным корпусом жандармов. Именно он пытался разоблачить в глазах императора Николая II пагубное влияние Григория Распутина, за что и был уволен и отправлен на фронт в должности командира 8-й Сибирской стрелковой дивизии. Насколько мне известно, этот генерал отличался высокой порядочностью…
Конечно, Алексей знал о Джунковском гораздо больше, но говорить не стал.
А мог бы рассказать о том, как в ноябре 1917 года, Джунковского вместе с группой генералов арестовали в Ставке Верховного главнокомандующего и заключили в Алексеевский равелин Петропавловской крепости.
Через некоторое время его освободили, а в декабре отправили в отставку ввиду хронической болезни сердца с мундиром и пенсией.
В апреле 1918 года Джунковскому было выдано пенсионное удостоверение — Советское правительство ему, как офицеру лояльному к власти, даже определило пенсию в размере 3270 рублей в месяц.
В сентябре 1918 года во время поездки к родственникам в Путивль Джунковский был снят с поезда на станции Орша и арестован.
Арест произошёл после неудачного покушения на Ленина.
Джунковского доставили в Московскую ЧK, а 6 декабря 1918 года он был заключён в Бутырскую тюрьму.
Следствие длилось шесть месяцев, в течение которых чекисты копались в прошлом Джунковского, выискивая факты, свидетельствовавшие о его преступлениях против народа и революции.
В мае 1919 Московский революционный трибунал признал Джунковского опасным для советской власти и приговорил к заключению в концлагерь до окончания Гражданской войны без применения амнистии.
Затем его перевели в Таганскую тюрьму, где сидели в основном уголовники.
30 ноября 1920 года Московский революционный трибунал приговорил Джунковского к пяти годам лишения свободы за участие в подавлении революции 1905 года в Москве.
При этом трибунал почему-то абыл, что в октябрьские дни 1905 года он, будучи московским вице-губернатором, вместе с революционерами-демонстрантами под красным флагом ходил от тюрьмы к тюрьме для того, чтобы освобождать политических заключенных.
В ноябре 1921 года по постановлению ВЦИK он был освобождён из-под стражи.
После выхода на свободу Владимир Федорович работал церковным сторожем, давал уроки французского языка, писал воспоминания о своей жизни.
Согласно некоторым источникам, он принял монашество, хотя документальных подтверждений этому нет.
— Да, все так, — кивнул Судоплатов, — а теперь я расскажу вам то, чего вы не знаете!
И Алексей узнал о том, как Дзержинский убедил Владимира Федоровича стать консультантом ВЧК в борьбе с контрреволюцией.
Тогда же состоялось его знакомство с А. Артузовым, и именно они разработали операцию «Трест», которая стала образцовой для многих контрразведок мира.
Работая над операцией, Джунковский сразу же заговорил о том, что не следует гоняться за отдельными террористами и контрреволюционерами, ибо это ничего не даст.
— Нам, — заявил он, — необходимо создавать легендированные организации, членами которых якобы являются реально существующие лица, хорошо известные белой эмиграции…
Так родилась легендированная чекистами «Монархическая организация Центральной России» (МОЦР), которая использовалась ими для оперативной игры с Высшим монархическим советом.
Шесть лет шла оперативная игра с использованием в качестве «эмиссара» МОЦР А. Якушева.
Шесть лет изо дня в день Джунковский вместе с Артузовым вели этот опасный эксперимент, вводили в игру новые лица, организовывали «инспекционную поездку» в СССР В. Шульгина, создавая тем самым на Западе авторитет легендированной организации.
Для придания большей убедительности «всемогуществу» МОЦР для представителей Запада и русских монархистов велась дезинформация о том, что ярыми антибольшевиками являются видный деятель партии Пятаков, маршал Тухачевский, бывшие царские генералы Потапов, Свечин, полковник Шапошников и другие.
Сторонники реставрации монархии в России хорошо понимали, что без поддержки внутри страны их планы обречены на провал.
Поэтому они были внутренне готовы и сами искали возможности установить контакты с монархическим подпольем в РСФСР.
Советская контрразведка «учла» эти пожелания и сделала первый ход.
С целью внедрения в эмигрантские монархические группировки к сотрудничеству с ГПУ был привлечен дворянин по происхождению, ответственный работник Наркомата внешней торговли A. A. Якушев.
При выборе исполнителя на роль курьера между МОЦРом и монархической эмиграцией на Лубянке, вероятно, учли, что в характере русского дворянина важнейшая черта — это служение Отечеству.
По заданию ГПУ Якушев внедрился в эмигрантские монархические круги и установил постоянную связь с великим князем Николаем Николаевичем, председателем РОВСа П. Н. Врангелем и председателем Высшего монархического совета Н. Е. Марковым.
Формально МОЦР возглавлял хорошо известный в эмигрантских кругах, оставшийся в Советской России царский генерал A. M. Зайончковский.
Подлинный же «штаб» подпольной организации располагался на пятом этаже дома № 2 на Большой Лубянке.
В результате операции «Трест» к концу 1920-х годов ОГПУ удалось глубоко внедриться в эмигрантские военно-политические организации, контролировать активность РОВСа, своевременно пресекать диверсии и террористические акты на территории СССР.
Фактически активные действия советской контрразведки сорвала планы по развязыванию очередной кровавой авантюры в России.
«Резюмируя деятельность „Треста“ относительно эмиграции, — писал один из невольных участников операции В. В. Шульгин, — нужно признать, что Федоров-Якушев и компания, если верили Опперпуту, фантастически ловко многих из нас одурачили.
Но тут же надо признать и другое, что деятельность этой „легенды“ относительно русской эмиграции не была кровожадна.
На душе ее лежит гибель Сиднея Рейли и то, если верить Опперпуту, с некоторыми смягчающими обстоятельствами.
Из русской же эмиграции, насколько я знаю, не погиб никто.
„Трест“ аккуратно возвращал знатных и незнатных путешественников обратно в эмиграцию, находя, по-видимому, особое удовольствие в этом издевательстве над проницательностью доверчивых людей, которые летели, как бабочки на огонь, на немеркнущий огонь России…»
В результате действий чекистов была парализована не только террористическая, но, по существу, любая другая военная активность эмигрантских кругов, не потерявших надежд силой оружия свергнуть большевистский режим в России.
А это означало, что были спасены десятки, а может быть, и сотни тысяч жизней наших соотечественников.
— А что с ним было дальше? — неожиданно для самого себя спросил Алексей.
После небольшой паузы Судоплатов ответил:
— В конце 1937 года Джунковского арестовали. Весной следующего года специальная тройка НКВД приговорила его к смертной казни. В тот же день его расстреляли на Бутовском полигоне…
Алексей ничего не сказал, но всем было понятно, о чем он думает.
На несколько минут в команте воцарилось тяжелое молчание.
Конечно, ни Судоплатову, ни его помощнику не нравилось то, что творилось в стране в годы Большого террора.
Но им, сильным и смелым людям, не раз смотревшим смерти в глаза, не хотелось отделываться шаблонной и глупой фразой о том, что они ничего не могли сделать.
Могли!
И еще как могли!
Но ничего не сделали.
И уж, конечно, не такой благодарности ждали они человеку, столько сделавшему для становления советской контрразведки…
Да что там бывший шеф жандармов!
Пройдет совсем немного лет, и большевики по-своему, по-большевистки, отблагодарят сидевших сейчас в комнате людей.
Судоплатов после войны возглавлял отдел «Ф» и принимал активное участие в организации убийств епископа Теодора, Наума Самета, Александра Шумского, Соломона Михоэлса и других неугодных большевикам людей.
В 1950 году он стал начальником Бюро № 1 МГБ СССР по диверсионной работе за границей.
После смерти Сталина Судоплатов был назначен заместителем начальника ПГУ, занимавшемся разведкой за границей МВД, с затем начальником 9-го разведывательно-диверсионного отдела МВД СССР.
После ареста Берии отдел был расформирован, а 21 августа 1953 года генерал-лейтенант Судоплатов был арестован в собственном кабинете на Лубянке как «пособник Берии» по обвинению в заговоре.
Он симулировал помешательство и до 1958 года находился в Ленинградской специальной психиатрической больнице.
Но уже 12 сентября 1958 года Военная коллегия Верховного суда СССР приговорила его по «контрреволюционной» статье к 15 годам заключения «за активное пособничество изменнику Родины Берия в подготовке государственного переворота, производство опытов над людьми, похищения и многочисленные убийства».
Судоплатов отбывал наказание во Владимирской тюрьме, где перенёс три инфаркта, ослеп на один глаз и получил инвалидность 2-й группы.
Такая же судьба ждала и Эйтингона, занимавшегся после войны операциями по уничтожению «лесных братьев» в Литве и Западной Белоруссии.
Вместе с Судоплатовым Наум Исаакович принимал активное участие и в организации многих политических убийств.
Особенно он отличился в проведении сверхсекретной операцией по уничтожению сепаратистского движения казахов в Северном Синьцзяне.
В октябре 1951 года был арестован по «делу о сионистском заговоре в МГБ».
После смерти И. В. Сталина был освобожден по ходатайству П. А. Судоплатова и назначен в систему МВД СССР.
Однако в августе 1953 года был снова арестован как член «банды Берии» и приговорен к 12 годам заключения.
Так родная партия отблагодарила своих лучших диверсантов за все сделанное ими.
И надо отдать Алесею должное.
Понимая, что он поставил своих начальников в неудобное положение, он первым нарушил затянувшееся молчание:
— Я прошу извинить меня…
И Судоплатов, и Эйнтигон все поняли, как надо, и Павел Анатольевич, словно и не было тяжелой паузы, продолжал:
— И вот теперь нам с вами предстоит превратить созданный вами «Престол» в нечто подобное…
— Можно вопрос? — спросил Алексей.
— Конечно! — кивнул Судоплатов.
— Можно ли мне показываться на своей квартире и как быть с женой?
— Как ты думаешь, — вступил в разговор Эйнтингон, — супруга догадывается, кто ты на самом деле?
— Не знаю, — покачал головой Алексей. — Но то, что у нее возникли определенные сомнения, что я не тот, за кого себя выдаю, это точно…
— Пойми меня правильно, Алеша, — продолжал Эйнтингон, — нам необходимо иметь рядом с тобой не просто жену, но и верную помощницу, которая не испугается и не продаст…
— Иными словами, — спросил Алексей, — вы интересуетесь, насколько Марина подходит для этой роли?
— Да…
— Во всяком случае, с точки зрения происхождения, — усмехнулся Алексей, — более чем! Ведь ее отец проходил по «Пулковскому делу» и был осужден…
Судоплатов понимающе покачал головой.
Он хорошо знал это уголовное дело против группы советских учёных по обвинению в «участии в фашистской троцкистско-зиновьевской террористической организации, возникшей в 1932 году по инициативе германских разведывательных органов и ставившей своей целью свержение Советской власти и установление на территории СССР фашистской диктатуры».
Арестованы были сотрудники не только Пулковской обсерватории, но и многих других научных организаций — астрономы, геологи, геофизики, геодезисты, математики ряда научных и учебных заведений Ленинграда, Москвы и других городов.
Первая группа арестов осенью 1936 года была произведена среди пулковских астрономов, что и объясняет происхождение названия.
А началось оно еще в 1934 году, когда советская и мировая астрономическая наука готовилась к солнечному затмению 19 июня 1936 года, которое должно было наблюдаться преимущественно на территории СССР.
Расширившиеся в связи с этим зарубежные контакты директора Пулковской обсерватории Б. П. Герасимовича привлекли внимание НКВД.
Тогда же и было начато расследование «контрреволюционной вредительской организации» в среде научно-технической интеллигенции Ленинграда.
Что же касается отца Марины, крупного ленинградского историка то он оказался виноват только в том, что был вхож в дом Герасимовича.
И, конечно, жены с лучшей биографией для дворянина и члена «Престола» Алексея найти было невозможно.
— Она любит меня, — продолжал Алексей, — хотя это, конечно, не доказательство. Но ведь приехала же она в Москву во второй раз, несмотря на грозящую ей опасность, поскольку не знала, что Дугин арестован. Да и с ценностями на несколько десятков тысяч она рассталась, не моргнув глазом. А это, чтобы там не говорили, поступок…
— Хорошо, — после некоторого раздумья произнес Судоплатов, — расскажи ей то, что можно. Но, если она окажется не той, за кого мы бы хотели ее принимать, то ей придется уехать, и уехать очень далеко. Извини меня, Алексей, но ты знаешь, какие ставки поставлены на карту, и если ты сомневаешься, то мы отправим ее в Ташкент, а тебе подберем другого помощника. И подумай о том, что ей придется на квартире оставаться один на один с агентами абвера. А это, как ты понимаешь, не застолье с Садовским…
— Прежде всего, чтобы ты знал, — вступил в разговор Эйтингон, — практически все жильцы вашего дома находятся в эвакуации и тебе некого опасаться. Более того, ведь никто из них не знает, что с тобой произошло. А это означает только то, что никто не может запретить майору Соломину посещать вдову убитого при переходе границы уголовника Графа. Вппрочем, — взглянул он на Судоплатова, — если что-то пойдет не так, то можно переехать и на другую квартиру…
Они проговорили еще часа полтора, после чего Судоплатов сказал:
— Выбери себе оперативный псевдоним…
— Пусть будет «Вертер», — улыбнулся Алексей.
— Пусть, — кивнул Судоплатов. — Завтра тебе пропишут домашний режим, а там посмотрим, куда тебя пристроить. А теперь, — улыбнулся он, — иди, порадуй жену!
Когда Марина открыла на звонок дверь и увидела Алексея в офицерской шинели, у нее подкосились ноги.
Но уже в следующее мгновение она бросилась ему на шею и покрыла не столько страстными, сколько счастливыми поцелуями.
— Если бы ты только знал, — прошептала она.
Алексей крепко обнял ее.
Он знал…
Он и не думал ничего скрывать и после сцены бурной любви в доступных для супруги пределах рассказал ей о себе.
Умолчал он только о Наташе, хотя нисколько не сомневался в том, что Марина поняла бы его как надо.
Тогда в Харбине он просто не имел права не сойтись с нею, поскольку это показалось бы подозрительным и Евгению, и его дяде.
И в самом деле, как мог отказаться от красивой женщины, да еще к тому его первой любви, молодой и здоровый мужчина, не видевший несколько месяцев женщин.
Особенно если учесть то, что Наташа была первой любовью Алексея.
Более того, он не имел права отказываться от Наташи и по оперативным соображениям, поскольку догадывался, что ее специально подставили ему.
А раз так, то он был обязан принять навязанную ему игру.
Все это было так, но Алексей не мог обманывать самого себя и прекрасно понимал, что с удовольствием совместил служебные обязанности с собственным влечением.
Нет, он не любил Наташу так, как любил Марину, но в то же самое время не мог не понимать, что былое увлечение не прошло, и ему было приятно сойтись с этой красивой и, как выснилось верной женщиной.
Да и какой смысл был говорить о той, которой уже не было в живых.
Что же касается Жанны, то причины были те же.
И окажись тогда он от нее, еще неизвестно как этот отказ воспринял бы Куколович, который мог быть и не таким пьяным, каким хотел казаться.
Говоря откровенно, он тогда и сам не знал, уцелеет ли он в тех приключениях, которые выпали на его долю…
Марина совсем не удивилась, узнав о том, кем он являлся на самом деле.
— Я так и знала, — улыбнулась она.
— Откуда? — спросил Алексей, почувствовав некоторое разочарование.
— Не знаю, Леша, — покачала головой Марина, — но мне с первого дня нашего знакомства показалось, что ты носишь какую-то маску. Мне почему-то все время казалось, что рано или поздно ты сбросишь ее. Особенно я это почувствовала, когда в первый раз приехала к тебе…
— И что же ты увидела? — усмехнулся заинтересованный рассказом Марины Алексей.
— Я увидела роскошную квартиру, которую по какой-то таинственной причине оставили сыну белогвардейца и не отобрали у него даже тогда, когда он попал в тюрьму. И это в то время, когда старые большевики ютились по подвалам и баракам. Затем я узнала, что был арестован Дугин, и подумала, что это было кому-то надо…
Марина замолчала.
— Продолжай! — попросил Алексей.
— А потом ты читал мне стихи, — снова заговорила Марина, — и я подумала, что такой человек не может посвятить свою жизнь воровству. Слишком тебе много дано, чтобы размениваться на хромов и дугиных. Да и вел ты себя настолько уверенно и спокойно, что я невольно подумала о том, что за тобой кто-то стоит, и этот кто-то отнюдь не Хром и его компания. Сыграло свою роль и то, что я, узнав тебя ближе, я молила бога о том, чтобы вся эта эпопея с дугинским золотом только тяжелый сон, и ты на самом деле окажешься не тем, за кого себя выдаешь! К счастью, так оно и оказалось…
Марина замолчала. Молчал и Алексей.
Да, странная штука жизнь, думал он.
То, что не получилось у блатных, эмигрантов, у Преклонского, ни даже у гестапо с абвером, — раскрыть его — удалось сделать любящей женщине…
— И теперь, Марина, — осторожно подбирал он слова, — когда ты все знаешь, ты должна решить, что ты будешь делать дальше…
— Какой же ты, Леша, глупый! — грустно ответила Марина.
— Почему?
— Потому что задаешь мне такие вопросы! — сказала Марина. — Эх, ты, разведчик! Да для меня это великая радость быть с тобой в трудную минуту, а ты…
С трудом сдерживая слезы, она махнула рукой.
Конечно, Алексей мог бы многое сказать ей.
О работе, о том, об ее жестоких правилах и о лишенном всяческих сантиментов начальстве.
Что лишены они были этих самых сантиментов не потому, что были бездушными людьми, а по той простой причине, что занимались слишком важном делом, где никакие чувства не принимались в расчет, поскольку речь шла о жизни и смерти. И отнюдь не отдельного человека, целых армий, а, возможно, и всей страны…
Но ничего этого он говорить не стал.
Он просто обнял Марину и, вложив в голос всю нежность, прошептал:
— Прости меня, я просто очень глупый человек…
— Только это и может извинить тебя! — улыбнулась Марина, прекрасно понимавшая, что Алексей не мог, не имел права вести себя по-иному.
Алексей поцеловал ее в губы и почувствовал, как Марина вернула ему поцелуй.
Он взял ее на руки и отнес в спальню.
Они почти не говорили в ту ночь, но именно она стала одной из тех, которые вспоминают всю жизнь, поскольку Алексей, возможно, впервые почувствовал не только физическое, но и духовное единение с Мариной.
А это дорогого стоило…
Первые две недели Алексей писал подробный отчет о своей и на самом деле мало внушавшей кому доверие одиссее.
Отчет составил около ста страниц и напоминал собой скорее приключенческий роман, нежели доклад сотрудника спецслужб о проделанной работе.
В эфир он вышел в конце апреля.
Сначала прошел настроечный, затем особый сигнал, означавший, что он вышел на связь без помех.
Это была нелишняя предосторожность, так как отсутствие условного сигнала означало бы, что радист взят в плен и его силой заставили выйти на связь.
В своей телеграмме он сообщил, что пока все еще находится на лечении после тяжелой контузии, после чего, благодаря полезному знакомству, завязанному им в госпитале, ему обещали место в Наркомате обороны.
И если все сложится, а все шло к этому, он получит службеную квартиру в Москве со всеми вытекающими для них последствиями.
Что же касается его собственной жилплощади, на которой проживает его жена, то ее можно использовать уже сейчас.
«О ваших заданиях, — заканчивал Алексей донесение, — доложил руководству „Престола“. Пока никого не присылайте, так как в Москве установлен строгий контроль за всеми вновьприбывшими».
Центр ответил через две недели.
«Нам, — говорилось в ответной радиограмме, — интересно формирование новых частей, транспорт с отметкой направлений, даты, грузовые колонны».
Приказание Абвера была «исполнено», и немецкая разведка в больших количествах стала получать дезинформацию, подготовленную 4-м Управлением совместно с Разведупром РККА.
Вскоре «чужим» сообщили о недостатке бумаги для листовок, оружия, взрывчатых веществ и денег. Предупредили, что радиограммы впредь будут подписываться «Престол».
В ответной радиограмме Центр просил подыскать место для сброса «материала».
«Нам, — говорилось в нем, — интересны формирование новых частей, транспорт с отметкой направлений, даты, грузовые колонны.
Вам надлежит активизировать антисоветскую пропаганду среди населения, всячески восхваляя гитлеровскую армию и „новый европейский порядок; вести агитацию за немедленное окончание войны; развернуть диверсионную и саботажническую деятельность; приступить к созданию подпольных ячеек организации в промышленных и областных городах СССР“.
В середине марта Алексей отправился к Садовскому.
Сказать, что поэт и Глебов встретили его восторженно, значит не сказать ничего.
Они буквально сдували с него каждую пушинку и не знали куда, посадить!
Справедливости ради, надо заметить, что к этому времени Глебов был уже секретным сотрудников НКВД, как и „искусствовед“ Сидоров.
Что же касается самого Садовского, то он так и пребывал до самой смерти в неведении о том, какую роль он на самом деле сыграл в операции „Престол“.
Алексей подробно рассказал Садовскому о своих приключениях, о том, как он, перейдя линию фронта, был задержан немцами, подвергнут допросу и потом доставлен в Смоленск, где после почти месячного пребывания снова подвергся самым тщательным допросам и проверке.
Рассказал, что выполнил задание Садовского, сообщив немцам о существовании монархической организации, связанной с кругами, ведущими антисоветскую деятельность и желающими оказать содействие великом Германии.
Что организация согласна проводить в советском тылу подрывную работу, предложенную германским командованием.
Слушая Алексея, Садовской буквально светился от гордости и величия.
Он был чрезвычайно доволен собой, своим помощником и открывающимися перспективами.
Поведал Алексей и о тех переменах, которые произошло за это время в Европе.
21 апреля 1942 года по инициативе германских властей Русский Представительный Комитет был преобразован в Управление Делами Русской Эмиграции во Франции.
Комитет был учреждением эмигрантов, созданным по их инициативе, а вот УДРЭ стал уже германским учреждением, в котором эмигранты работали в качестве служащих.
Во главе учреждения остался Жеребков, экспертом по русским делам стал барон М. А. Таубе — член Международного Трибунала в Гааге, профессор Мюнстерского университета, бывший царский сенатор.
При начальнике УДРЭ было организовано Совещание во главе с генерал-лейтенантом Н. Н. Головиным — руководителем Высших военно-научных курсов, возглавившим все русские военные союзы и объединения в оккупированной Франции.
В Управление была включена редакция газеты „Парижский Вестник“, свои отделы составили культурно-просветительные и профессиональные организации.
Заместителем Жеребкова и начальником отдела русского национального юношества немцы назначили полковника П. Н. Богданович — руководителя созданной до войны скаутской Национальной Организации Российских Разведчиков.
Из всех российских молодежных организаций за рубежом, НОРР считала себя наиболее программно-широкой и самой многочисленной.
— Как вы сами понимаете, Борис Александрович, — сказал на прощание Алексей, — с этой минуты мы должны соблюдать строгую конспирацию! Кто бы отныне не спросил вас, Борис Александрович, и вас, Владимир Николаевич, обо мне, вы ничего не знаете! В противном случае нас просто всех расстреляют. А в том, что нас будут проверять немцы, я не сомневаюсь, поэтому будьте трижды осторожны в словах…
Затем Алексей сообщил об успешном сеансе связи и о том, что проинформировал немецкую сторону о нуждах организации.
Хотя на самом деле это было не так, и, дабы укрепить положение „Людвига“ у противника, контрразведчики на первых порах сознательно решили воздержаться от каких бы то ни было просьб к немцам, не спешили с предложением о направлении в Москву курьеров.
Сославшись на дела, Алексей через час откланялся, и Садовский пригласил его заходить к нему „запросто“.
— А вот запросто, — улыбнулся Алексей, — как раз и не получится! Ведь я теперь офицер Красной Армии, и объяснить мою дружбу с опальным поэтом мне будет весьма сложно…
— Да, да, конечно! — закивал головой Садовский, даже не подозревая того, что очень скоро Алексей снова придет к нему по весьма важному делу.
Для Алексея началась рутинная работа.
Он пока все еще числился на бюллетене, поскольку Москвин и Громов решили не форсировать события, дабы не вызвать у немцев подозрений в связи со слишком уж быстрой и успешной карьерой их агента.
В его обязанности пока входила только работа на ключе, и привыкший к страшному напряжению последних лет Алексей откровенно скучал.
Что же касается радиограмм, то его для него составлял целый отдел, поскольку технология введения противника в заблуждение известна с незапамятных времен.
— Война — это путь обмана, — говорил много веков тому назад китайский мудрец Сунь Цзы. — Поэтому, даже если ты способен, показывай противнику свою неспособность. Когда должен ввести в бой свои силы, притворись бездеятельным. Когда цель близко, показывай, будто она далеко. Когда же она действительно далеко, создавай впечатление, что она близко…
Так было всегда, и ход любой войны определялся не только количеством войск и техники, талантливостью или бездарностью полководцев, но и успешной работой разведки.
И эти основополагающие принципы обмана, перечисленные китайским мудрецом, точно ложились в основу дезинформации, которую направляли советские чекисты многомудрым абверовцам.
Первые радиограммы Алексея касались в основном передвижения советских войск.
„Людвиг“ также сообщал, что собранная им рация работает плохо и что для общего важного дела организация должна иметь новую, заводскую рацию.
Он также просил снабдить „Престол“ оружием, деньгами и запасными частями к имеющейся рации, хотя бы на первое время.
Вскоре противнику сообщили о недостатке бумаги для листовок, оружия, взрывчатых веществ и денег.
В том же послании „Людвиг“ предупредил, что радиограммы впредь будут подписываться „Престол“.
В ответной радиограмме „Сатурн“ просил подыскать место для сброса с самолета требуемого „материала“.
Понятно, что немцы подвергали радиограммы „Макса“ тщательному анализу, и выдать им ложный материал за правду была задача не из легких.
Приходилось продумывать ходы на несколько шагов вперед, ставя себя на место противника и пытаясь понять логику его мышления.
Естественно, что содержание шифровок увязывалось с конкретными возможностями „Макса“ по добыванию той или иной информации, которые были известны немецкой разведке.
В радиоиграх на разных этапах участвовало большое количество людей: сотрудники НКВД, перевербованные вражеские агенты, засылаемые перебежчики из числа немецких военнопленных, а в отдельных эпизодах и бойцы войск НКВД, которые помогали проводить многие спецмероприятия.
Вся эта масса людей требовала строгой централизации руководства, четкого взаимодействия ведущих радиоигру сотрудников с другими службами советской контрразведки и подразделениями Красной армии.
При этом нужно было сохранять все в строжайшей тайне.
В проведении самой радиоигры, особенно по содержанию шифровок „Людвига“, отправляемых им гитлеровцам, контрразведчики старались придерживаться того положения, чтобы дезинформацию, сообщаемую врагу, нельзя было выявить в принципе.
Поэтому она должна была быть небольшой по объему и хорошо спрятанной среди абсолютно достоверных и проверяемых фактов.
Понятно, что при этом соотношение правдивых и ложных данных могло быть вещью неравномерной.
Но в любом случае правды в шифровках оказывалось больше, иначе другая пропорция была чревата возможным раскрытием обмана и не должна была в таком виде переправляться противнику, если разведчики хотели получить положительный эффект в радиоигре.
В Генштабе прекрасно знали, что вся их переданная через „Людвига“ информация в конечном итоге шла к полковнику Рейнхарду Гелену — начальнику 12-го отдела Генштаба „Иностранные армии Востока“, который занимался армейской разведкой в отношении Красной армии.
Это был очень опытный и знающий человек, обмануть которого было сложно.
Однако Алексей обманывал, и именно за ту „правдивую пропорцию“, которую он давал в своих в радиограммах, и начинали ценить „своего“ „Людвига“ в гитлеровском Генеральном штабе с первых же дней его работы.
При этом ведущие радиоигру действовали аккуратно, умело, чтобы особо ценные сообщения, на которые и должны были „подсесть“ или клюнуть фашисты, были трудно раскрываемыми.
Ведь на полный анализ и проверку практически любой из них требовалось много времени, а в условиях войны такая трата его была просто невозможной. Поскольку даже самые важные данные, переданные сегодня, могли безнадежно устареть всего через несколько дней.
Подобная тактика приводила к тому, что некоторые новые данные так и оставались непроверенеными.
Это делалось с расчетом на то, что при попытке проверить такую информацию противник всегда приходил бы к неопределенному результату — ни да ни нет.
Ведь абверовские аналитики при контроле шифровок с сообщенными „Людвигом“ данными сталкивались с главной проблемой — верить им или нет?
И, как правило, верили, поскольку большая часть информации в шифровках „Людвига“ подтверждалась.
Иначе не могло и быть, поскольку ни одна радиоигра не имела бы смысла, если бы радиограммы содержали только дезоинформацию.
Но точно также верно и то, что все донесения даже самого проверенного агента не могли содержать только одну правду.
И именно в это и заключалася весьм драматизм любой игры, которая, как правило, начиналась с большего содержания правды, которая потсянно сводилась к минимуму.
Но процентное отношение этой самой правды и заведомой лжи знал только тот, кто ее поставлял.
В случае Алексея это был Генеральный штаб Красной армии.
И именно поэтому в нем постоянно функционировала группа классных „направленцев“, в чьи обязанности входила отработка правдивых, но в реальности ложных данных.
И Оперативное управление Генштаба Красной армии, заместителем начальника которого был полковник генерал С. М. Штеменко, умело создавать тщательно продуманное и эффективное содержание будущих радиограмм для „Людвига“.
Штеменко отвечал за составление первичного варианта содержания радиограмм агента „Людвига“, которые еженедельно передавались немцам.
Сложность работы заключалась в том, чтобы на основе части правдивой и проверяемой информации сделать, как правило, на самом ослабленном участке фронта такой незаметный и, на первый взгляд, слабый ход.
Но именно этот неказистый ход и должен был в дальнейшем разрушить всю игру противника.
Положение осложнялось еще и тем, что на картах боевых действий штабистам приходилось просчитывать на несколько ходов вперед.
При этом требовалось самым внимательным образом предусматривать массу вариантов ответных действий вермахта.
Просчитывать свои неизбежные потери, учитывать потери противника и, наконец, создавать момент для того решающего удара в том месте, где фашисты его ждали меньше всего, а то и совсем не ожидали.
Что же касается работы Алексея особенно в первое время…
Пребывая на лечении, он сообщал то, что смог узнать из других источников, с которыми ему удалось чаще всего с помощью денег установить контакт.
И абверовцы это прекрасно понимали.
Агнет сообщал номера частей, частично — план наступления, или то, что Жуков в таком-то месяце был у Сталина целых девять раз.
Что делало немецкое командование?
В первую очередь, проверяло с помощью своей войсковой разведки подготовку частей Красной армии к наступлению.
Выяснили — русские готовятся. Они перемещают свои дивизии на указанные в шифровках рубежи.
Сходится, все совпадает.
В этом случае источнику верят.
Таким образом, только одним своим намерением нового наступления советское командование как бы подталкивало или даже вынуждало противника менять планы.
Противник узнал о наступлении?
Хорошо. Но немцам надо и это проверить, и они отдают приказ вскрыть группировку советских войск.
С этой целью велась авиационная, агентурная разведка в нужном районе, захватывались пленные и допрашивали перебежчиков.
Если все, что называется, срасталось, и информация агента подтверждалась, то в район наступления советских дивизий немецкое командование перебрасывало воинские части из резерва или с других участков фронта.
То есть, делало то, что было и нужно советскому командованию, которое в строго секретном участке своих фронтов сосредоточивало свои резервы.
А потом наносило моный удар именно туда, откуда былы переведны войска.
Противник понимает, что его дивизиям грозит окружение, нго сделать уже ничего не может, поскольку резервы переброшены на другой участок Восточного фронта.
Главное — время, противником упущено.
Коненчо, случались такие ситуации, когда командующие немецкими армиями весьма скептически относились к донесениям агентам абвера.
Тогда в игру вступал сам Гитлер, который по своим, не известным командующим каналам получал более точную, как ему казалось, информацию.
Получал, верил и навязывал свое решение генералам.
Не надо думать, что подорбные хитрости были достоянием только советской разведки.
Отнюдь!
Так играли все, но выигрывал тот, кто сумел в массе правдивой инофрмации провести таку, которая стоила всей игры.
К сожалению, люди, обладавшие абсолютной властью, довольно часто этой самой властью злоупотребляли даже при наличии правдивой информации.
Так, Гитлер навязал генералам разделение армий, которые шли к Сталинграду, что в значительной степени ослабило их мощь.
Не был исключением и Сталин, который, презрев все донесения разведки о превосходстве во всех отношениях немецких войск под Харьковым, приказал начинать наступление.
В результате страшное поражение и почти триста тысяч человек убитыми.
Что же касается начавшего радиоигру Алексея, то сначала его радиограммы касались в основном железнодорожных перевозок воинских частей и военной техники, что давало возможность немцам рассчитывать заранее планируемые нашей армией действия.
Конечно, руководители операции „Престол“ знали, что за железными дорогами вела наблюдение и настоящая немецкая агентура.
Именно поэтому по указанным „Людвигом“ маршрутам под брезентовыми чехлами направлялись деревянные танки, орудия и другие изделия.
Более того, чтобы подтвердить его о совершенных „его людьми“ диверсионных актах, в прессе печатали заметки о вредительстве на железнодорожном транспорте.
Дабы еще больше повысить авторитет „Людвига“ в глазах немцев он в мае сообщил о том, что, благодаря завязонному в госпитале знакомству с генералом назначен в отдел Наркомата обороны, который занимался снабжением Красной армии топливом.
Это назначение вызвало несказаннаую радость у его немецких хозяев, которые теперь могли по количеству направленного в тот или иной район топлива определять, что там затевается.
Но еще большую эйфорию у немцев вызвало новое сообщение „Людвига“ о его назначении офицером связи в Генштаб.
Почему они так легко поверили в то, что скромный майор вдруг стал офицером связи в Генштабе?
Сложно сказать!
Наверное, все-таки не от большого ума, какие бы небылицы не рассказывались о матерых зубрах абвера.
Впрочем, были и преценденты, поскольку сложно поверить в то, что только нашим разведчикам удавалось проникать в спецслужбы и министерство обороны.
В случае с немецкими разведчиками ситуация осложняется тем, глава отдела „Иностранные армии — Восток“ Рейнхард Гален предусмотрительно позаботился о сохранении самой важной документации, чтобы в самом конце войны сдаться в плен американцам и предложить им „товар лицом“.
„Полевыми работами“ в германской разведке Гелена занимался генерал Эрнст Кестринг, русский немец, родившийся под Тулой.
Кестринг в совершенстве знал русский язык и Россию, и именно он лично отбирал агентов и диверсантов из советских военнопленных.
Именно он отыскал одного из самых ценных, как потом оказалось, немецких шпионов.
Им стал взятый в плен 13 октября 1941 года 38-летний капитан Минишкий.
До войны он работал в секретариате ЦК ВКП (б), а ранее — в Московском горкоме партии.
С момента начала войны занимал должность политрука при Западном фронте.
Он был захвачен вместе с водителем, когда объезжал передовые части во время Вяземского сражения.
Минишкий сразу согласился на сотрудничество с немцами, мотивируя свое желание послужить рейху какими-то старыми обидами на советский режим.
Видя, какой ценный кадр им попался, немцы пообещали ему после выполнения задания вывезти и его самого, и его семью на запад с предоставлением германского гражданства.
Но сначала надо было его выполнить.
Минишкий провел 8 месяцев в специальном лагере.
Затем началась знаменитая операция „Фламинго“, которую Гелен проводил в сотрудничестве с разведчиком Бауном, уже имевшем в Москве сеть агентов, среди которых самым ценным был радист под псевдонимом „Александр“.
Люди Бауна переправили Минишкия через линию фронта, и он доложил в первом же советском штабе историю своего пленения и дерзкого побега, каждая деталь которого была придумана геленовскими экспертами.
Согласно ей, капитан героически бежал из плена. Удивительно, но его не расстреляли и даже не бросили в лагерь.
Помятуя о его прежних ответственных работах, Минишкия назначили в военно-политический секретариат ГКО.
Через цепочку немецких агентов в Москве он начал поставлять информацию.
Если верить Кукриджу, 14 июля 1942 года немцы получили от „агента 438“ сообщение, которое было расценено как сенсационное.
Гелен с помощником просидели всю ночь, составляя на его основе доклад, представленный лично начальнику немецкого генштаба генералу Гальдеру.
„Военное совещание завершилось в Москве вечером 13 июля, — говорилось в нем. — Присутствовали Шапошников, Ворошилов, Молотов и главы британской, американской и китайской военнных миссий.
Шапошников заявил, что их отступление будет до Волги, чтобы вынудить немцев зимовать в этом районе.
Во время отступления должны осуществляться всеобъемлющие разрушения на оставляемой территории; вся промышленность должна быть эвакуирована на Урал и в Сибирь.
Британский представитель попросил о советской помощи в Египте, но получил ответ, что советские ресурсы мобилизованной живой силы не столь велики, как полагают союзники.
Кроме того, им не хватает самолётов, танков и орудий, в частности, потому, что часть поставок предназначенного для России вооружения, которое британцы должны были доставить через порт Басра в Персидском заливе, была перенацелена для защиты Египта.
Было решено провести наступательные операции в двух секторах фронта: севернее Орла и севернее Воронежа, с использованием больших танковых сил и воздушного прикрытия.
Отвлекающая атака должна быть проведена у Калинина. Необходимо, чтобы Сталинград, Новороссийск и Кавказ были удержаны“.
Всё так и произошло.
Позднее Гальдер отметил в своём дневнике: „ФХО предоставил точную информацию о силах противника, заново развёрнутых, начиная с 28 июня, и о предполагаемой силе этих соединений. Он также дал правильную оценку энергичных действий противника по защите Сталинграда“.
За исключением одного.
14 июля на той встрече присутствовали не главы американской, британской и китайской миссий, а военные атташе этих стран.
О дальнейшей судьбе агента известно немного.
Участники операции „Фламинго“ работали в Москве до октября 1942 года.
В этом же месяце Гелен отозвал Минишкия, устроив ему с помощью Бауна встречу с одним из передовых разведывательных отрядов „Валли“, которое и переправило его через линию фронта.
В дальнейшем Минишкия работал у Гелена в отделе анализа информации, занимался с немецкими агентами, которых перебрасывали через линию фронта.
Минишкия был не единственным супершпионом. Те же английские военные историки упоминают, что немцы имели множество перехваченных телеграмм из Куйбышева, где в то время базировались советские органы власти.
В этом городе работала немецкая шпионская группа.
Были несколько „кротов“ в окружении Рокоссовского, которого немцы рассматривали как одного из главных переговорщиков при возможном сепаратном мире в конце 1942 года, а потом в 1944-м — если покушение на Гитлера было бы удачным.
По известным только немцам причинам, Рокоссовский рассматривался как возможный правитель СССР после свержения Сталина в результате переворота генералитета.
Так что, Алексею в Берлине поверили, но, конечно же, отдавали себе отчет в том, что скромный офицер связи не мог обладать стратегической информацией.
И, тем не менее, это был успех, и успех огромный, поскольку большинство засылаемых абвером в СССР агентов либо сразу сдавались, либо были уничтожены.
Да и сама работа Алексея говорила за себя.
Чтобы не вызвать вполне обоснованные подозрения у абвера в том, что „Людвиг“ работает чересчур успешно, информация, сообщаемая им, делилась на сведения, добытые его „источниками“ и им самим.
Судя по их радиограммам, абверовцев очень интересовали формирование новых частей, транспорт с отметкой направлений, даты, грузовые колонны.
И по мере своих возможностей Алексей откликался на их просьбы.
Так, 10 мая он радировал:
„Лицо, связанное с видными военными, сообщило об усилившемся в последние дни направлении войсковых частей артиллерии и танков на Бологое.
Это же лицо рассказало, что сейчас НКВД усиленно следит за поведением крупных военных.
Ночью из Москвы по Ленинградскому и Можайскому шоссе интенсивное движение грузовых автомашин с войсками и противотанковой артиллерией.
В Москве много новых частей, возраст красноармейцев 25–35 лет.
Все хорошо вооружены, подтянуты и обмундированы. По ночам усиленное патрулирование комендантских дозоров. На площади и скверах города установлено много тяжелых зенитных орудий“.
20 мая Алексей дал новое сообщение.
„Из военных кругов известно, — докладывал он, — что большевики собираются организовывать массовый воздушный налет на Германию с новыми бомбами большой взрывной силы, предназначенный для разрушения промышленных предприятий.
В этих целях в Сибири и Алтае подготовлен специальный воздушный флот, тренирующийся сейчас на полетах на больших высотах.
Большевистские газеты полны подробностями об английских налетах на Кельн и Эссен“.
Большевистские газеты полны подробностями об английских налетах на Кельн и Эссен. Престол».
Не оставались в долгу и немцы и постоянно бомбили Москву. Самыми массированными налетами на советскую столицу стали налеты 20 апреля и 16 июня совершили 1942 года.
Массированным налетом на столицу немцы собирались отметить и годовщину начала войны.
С целью предупредить этот налет Алексей передал 20 июня в Центр радиограмму-предупреждение, подготовленную самим Стлиным.
«В Москве, — говорилось в ней, — распространены слухи о готовящемся на город большом налете.
Из достоверных источников известно, что в Москве и окружающих ее районах в июне велась интенсивная подготовка по обеспечению к 22 июня необходимых средств противодействия массового налета авиации на Москву.
В самом городе и вокруг него сконцентрировано большое количество новой истребительной авиации и зенитных средств, по качеству и количеству во много раз превышающих зимний период 1942.
По линии ПВО будут применены новые технические средства, позволяющие на широком фронте и большой высоте порядка 7–8 километров перехватывать самолеты».
Дальше — больше!
«Осведомленное лицо, — передавал Алексей в июле, — сообщило, что в конце июля ожидается прибытие около двух тысяч самолетов из Англии и Америки. Американские самолеты будут якобы доставляться через порты и воздухом.
Советская авиапромышленность улучшила свою работу, выпуск самолетов системы ЯК, МИГ, ИЛ достигает примерно 2500–3000 штк в месяц. Александр.
По словам инженера танкопромышленности, в июне выпущено 4500 танков, превалируют КВ и Т-34.
В городе среди населения воинских частей принимаются активные меры химической защиты, проводится подготовка на случай химического нападения.
Военные говорят, готовится мощный ответный удар, если немцы прибегнут к химии».
В ответ на напрос немцев относительно того, какое учреждение находится в Москве на Кировской улице номер двадцать шесть, и чем оно занимается, Алексей ответил коротко:
«Кировская, 26, — Главный почтамт».
Дабы повысить авторитет «Престола» в глазах немцев, он постоянно сообщал немцам об увеличении своих источников и, соответственно, расходов.
«Реализуя указания направить усилия на сбор военных сведений, — сообщал он в июле, — мы достигли некоторых успехов, обзаведясь соответствующими источниками…
Присланные нам 25 тысяч рублей настолько мизерная сумма, что ни о каком развертывании работы не может быть и речи.
Источник из НКПС, занимающий там ответственную должность и имеющий доступ к военным перевозкам по России, вчера заявил, что в дальнейшем он может работать с нами только за деньги.
Как нам быть?
На развертывание работы, оплату лиц, которых мы используем, на содержание „Б“ и его связей нам нужно 500 тысяч рублей.
Всего мы хотели бы получить 800 тысяч рублей, ценности и материалы для пропаганды».
Немцы верили и слали деньги.
Дела шли успешно, но полной эйфории ни у Алексея, ни у его начальников не было.
Они имели дело с опытным противником, который, поверив «Людвигу», и не думал отказываться от дальнейших проверок.
И наступил момент, когда он и его кураторы из НКВД почувствовали более пристальное внимание к работе «Людвига» со стороны противника.
Контрразведчикам пришлось дополнительно помогать ему, чтобы создать у немцев впечатление, что группа «Престол» производит и другие действия, в том числе и диверсии на железной дороге.
Одна, например, «случилась» под городом Горьким.
Чтобы подтвердить этот акт устрашения советской власти и упрочить репутацию Александра для абвера, чекисты организовали несколько сообщений в прессе о вредительстве на железнодорожном транспорте.
Затем Алексей сообщил в абвер, что, выезжая в Горький, он обнаружил в пятнадцати километрах к северо-востоку от областного центра, на левом берегу Волги, военный аэродром.
Чтобы передать немцам эту дезинформацию, была заранее подобрана подходящая для аэродрома площадка, построены легкие маскировочные сооружения.
Прошло некоторое время, и служба противовоздушной обороны донесла, что разведывательные самолеты немцев стали аккуратно появляться в этом квадрате, делая съемки.
Затем они стали совершать боевые налеты, и не один десяток тонн смертоносного металла был ими сброшен над пустым полем.
Пилоту с одного из сбитых немецких бомбардировщиков удалось спастись на парашюте, и он был захвачен в плен.
На его карте под координатами, сообщенными Алексеем немцам, было четко обозначено: военный аэродром.
Само собой понятно, что после этого усилили охрану и самого Алексея, которого немцы продолжали проверять.
Приходили курьеры, послав предварительно радиограмму, появлялись и без всякого предупреждения.
Его останавливали на улице и называли пароль.
Всего за несколько месяцев было задержано 50 курьеров, знавших адрес Анненкова.
Нескольких отправили обратно за линию фронта, чтобы они могли подтвердить — монархическая организация в Москве действует и готова встретить немцев.
Охрана велась круглосуточно.
Рядом с его подъездом то работал дворник, то стояла романтическая парочка около дерева, то сидел на скамейке подвыпивший сосед.
Встречались с Алексеем, как правило, в такси.
В машине давали новые задания и забирали немецкие сообщения.
Говоря откровенно, Судоплатов, его товарищи, да и сам Алексей недоумевали глупости абверовцев.
Если называть вещи своими именами, то Алексей для немцкой разведки представлял собой несущую золотые яица курицу.
И вот эту золотоносную курицу немцы пытались зарезать своими руками.
И было совершенно непонятно, чем руководставились в Центре, посылая к Алексею через всю Москву, наполненную патрулями и контрразведчиками, агентов с деньгами, поддельными документами и запасными деталями и питание к рации?
Любого из них могли в любой момент арестовать, и на Лубянке он не замедлил бы рассказать, к кому и зачем шел.
Чуть ли не каждую неделю принимая очередного посланца Центра, Судоплатов невольно думал о том, уже не задались ли немцы целью провалить Алексея?
Настолько не только непрофессионально, но и глупо они вели себя.
Конечно, немцы опасались оставить Алексея без контроля, но и проводить бесконечные проверки так откровенно и глупо было уже бессмысленно.
Тем более, что главный критерий работы «Людвига» — его радиограммы — говорили сами за себя.
И, тем не менее, проверки продолжилсь…
Точно такой же «заботой» контрразведчиков, как и сам Алексей, были окружены и монархисты, обитавшие в Новодевичьем монастыре.
Да и что они могли рассказать?
Что ждут немцев и возведения на престол нового царя?
Так об этом было давно уже известно.
К тому же в большинстве своем это были уже пожилые и больные люди.
Садовского вообще возили в инвалидной коляске.
И немцы, если проникали за ворота Новодевичьего монастыря, могли в этом убедиться.
После того, как доверие было восстановлено, Алексей начал передавать инофрмацию стратегического характера.
«Вечером 13 июля, докладывал он в тот же день, — Ставка закончила свое очередное заседание в Москве.
Среди прочих присутствовали Шапошников, Ворошилов, Молотов и представители британской, американской и китайской военных миссий. Шапошников доложил, что надо отступить до Волги с таким расчетом, чтобы заставить немцев провести там зиму.
Во время отступления надо все разрушить, а заводы эвакуировать на Урал и в Сибирь…
Британский представитель потребовал советской помощи в Египте, однако получил ответ, что советские резервы людской силы не так велики, как предполагают союзники.
Более того, Советы нуждаются в значительных поставках самолетов, танков и артиллерии.
Эта нужда возникла из-за того, что воинские контингенты, предназначенные для России и подлежавшие отправке через Басру в Персидский залив, были переадресованы для обороны Египта.
Было принято решение о наступательных операциях в двух секторах: севернее Орла и севернее Воронежа — с применением значительных танковых сил.
У Калинина предполагается провести отвлекающее наступление.
Придается большое значение тому, чтобы удержать Сталинград, Новороссийск и Кавказ…»
Даже при всем желании немцы не могли проверить, были ли в кабинете Сталина на совещании такие высокопоставленные лица.
Но если верить записям дежурных секретарей, то 13 июля 1942 года в кабинете Сталина, кроме Молотова, Шапошникова, Ворошилова и других членов советской Ставки, не было.
Как и не было представителей британской, американской и китайской военных миссий.
Тем не менее, всю ночь 14 июля полковник Гелен и его помощник майор Херре обрабатывали это сообщение и на следующий день доложили о нем начальнику Генштаба.
«Развитие общей обстановки на фронте в течение последних дней, — написал Гелен в дополнение к этому донесению, — делает донесение агента вполне достоверным.
Оно подтверждается передвижениями противника перед группами армий „А“ и „Б“, его действиями на Дону, отходом на Волге, упорной обороной на Северном Кавказе и Сталинградском плацдарме.
В секторе группы армий „Центр“ отход противника на линию Тула — Москва — Калинин принесет дальнейшее сокращение фронта.
Однако сейчас еще нельзя предсказать, приведет ли наше наступление в районе групп „Центр“ и „Север“ к дальнейшему значительному отступлению».
К стратегической информации относилось не только передвижение войск, но поездки крупных военачальников.
29 мая 1943 года заместитель начальника Генштаба Красной армии генерал-полковник Антонов вызвал адъютанта и протянул ему подготовленную им телеграмму с пометкой: «Указанный текст необходимо передать противнику не позднее 29 мая 1943 года».
— Передайте на санкционирование замнаркому внутренних дел Кобулову…
В тот же день Алексей передал:
«Источник из НКПС передал нам, что со слов близкого знакомого, ответственного сотрудника Управления Казанской железной дороги, 27 мая из Москвы в направлении Ростова специальным поездом выехал маршал Жуков, которого сопровождают несколько генералов.
В составе поезда три платформы с зенитными пушками и пулеметами».
В последующих радиограммах работники Смоленского разведывательного пункта абвера запрашивали у «Макса» данные о формированиях кавалерийских частей Красной армии и наличии войск союзников на Западном фронте и в Москве.
В дальнейшем содержание радиограмм «Людвига» стало ближе к стратегическим, а не к тактическим планам советских войск.
Чаще всего это была совршенно правдивая информация, которая позволяла советским войскам, не искажая действительных событий в ходе выполнения стратегических задач, кое-что менять.
Но даже если такие изменения делались, то они никогда не нарушали логики переданных «Людвигом» шифровок, дабы не подставить его.
Но того главного, к чему подготавлилвала немцев вся эта игра, не знал пока никто.
Сыграло свою роль и то, что советские военные шифросистемы стратегического уровня оказались недоступны для нацистских шифровальщиков.
— Нам, — говорил уже после войны Начальник оперативного отдела Верховного главнокомандования вооруженными силами Германии генерал-полковник Альфред Йодль, — никогда не удавалось перехватить и прочесть шифрованные сообщения советской Ставки, их штабов фронтов и армий. А если что и удавалось, так это расшифровка радиограмм исключительно тактического характера…
И все же полного доверия пока не было.
Как это ни прискорбно, немцы в упор не замечали «Престол» и не реагировали на все попытки Алексея заинтересовать их этой организацией.
И куда больше им понравилось то, что Алексей к этому времени уже работал в Управление снабжения горючим Красной Армии Наркомата обороны.
На самом деле немцы и не думали забывать о «Престоле» и все это время проверяли Алексея.
Убедившись в его преданности и, что самое главное, в эффективноси его работы, они решили связаться с великим князем и еще раз проверить Садовского и его организацию, послав к нему довернное лицо великого князя Владимира Кирилловича.
Как и всегда в последнее время, действовали они через Жеребкова.
Тот позвонил великому князю и попросил его приехать в Париж.
Говоря откровенно, Владимира Кирилловича раздражала бесцеременность Жеребкова.
Он вообще не любил этого человека, считая его за немецкого прислужника, приставленного следить за ним.
Но делать было нечего, и великий князь без особой радости отправился в Париж.
Как и всегда в таких случаях, он останавился в квартире старинного друга его отца Эмиля Нобеля, племянника небезызвестного учредителя Нобелевской премии Альфреда.
Потеряв значительную часть состояния после революции в России, шведский подданный Эмиль Нобель смог устоять, снова преуспеть и остался богатым человеком.
Все годы эмиграции он помогал Кириллу Владимировичу и его семье. Поэтому и квартира миллионера, пережидавшего войну в нейтральной Швеции, и его автомобиль были в полном распоряжении Владимира Кирилловича.
Жеребков приехал к обеду.
За завтраком Жеребков был весел и с необычайным возбуждением рассказывал о том, что наступление большевиков под Москвой остановлено и в ближайшие недели следует ожидать последнего сокрушительного удара германской армии.
За кофе Жеребков спросил:
— Ваше высочество, вам что-нибудь говорит имя Бориса Александровича Садовского?
Владимир Кириллович был несколько озадачен таким далёким от сегодняшнего дня вопросом. Но по нарочитой небрежности, с какой он был задан, почувствовал, что начинается серьёзный разговор.
Ради него, может быть, ему и приходилось всё это время терпеть эти публичные унижения, изображая беспечного гуляку в обществе немецких агентов и Жеребкова, чья беспощадная ненависть к большевистской России пугала его даже больше холодной немецкой уверенности в справедливости неизбежного мирового господства Третьего рейха.
— Конечно, — кивнул он, — и если мы говорим об одном и том же человеке, то Борис Садовской — литератор, поэт, довольно известный перед 1917 годом. О дальнейшей судьбе Садовского мне ничего неизвестно. А почему вы спрашиваете?
— Перед Новым годом вы получили письмо из Швейцарии, из одной очень уважаемой юридической фирмы, известной способностью долгие годы хранить самые щепетильные и важные секреты самых влиятельных европейских семейств. Мы не посягаем на тайну вашей корреспонденции. Хотя нам известно от кого вы получили это письмо. То, что я сейчас вам скажу, Владимир Кириллович, является государственной тайной Германской империи. Причем тайной, в сохранении которой более всего заинтересованы такие люди как мы с вами, русские патриоты. Я спрашиваю вас: вы готовы продолжать этот разговор?
Владимир Кириллович, перерывший каждую бумагу в архиве отца в поисках документов, способных разъяснить смысл послания, полученного с расстояния в четверть века, и каждый день коривший себя за согласие на арест верного и так много знавшего Графа, понял, что именно сейчас у него есть шанс приблизиться к пониманию того, что хотел ему сообщить убитый большевиками император.
И он ответил таким тоном, какой по его представлениям, должен был использовать наследник российского престола в разговоре с подданным, сообщавшим своему государю о государственном секрете.
— Говорите, господин Жеребков…
— Дело в том, — ответил тот, — что в России существует и действует тайная монархическая организация «Престол», желающая с помощью Германии восстановить в России монархию. Она вступила в контакт с германским командованием. Законным претендентом на русский трон руководители «Престола» считают вас, Владимир Кириллович. Для того чтобы убедиться, что германское руководство рассматривает их как серьёзных партнеров, они потребовали конкретное доказательство вашей осведомленности об их деятельности…
— А почему вы спрашивали меня о Садовском? Он что, жив и имеет отношение к этой организации?
— Именно он и является главой этой организации и через своего связного просил передать вам следующие слова: «Вторая половина шифра у меня». И ещё. Он просил вас прислать в Москву вашего представителя, который должен предъявить ему конверт от того письма, что вы получили перед Рождеством. Я, в свою очередь, уполномочен заверить вас, что Германия ни в коей мере не претендует на знание тайн семьи Романовых. Но в сотрудничестве с организацией, представляемой Садовским, она заинтересована…
Владимир Кириллович в задумчивости водил пальцем по краю чашки с недопитым кофе. Он, конечно, надеялся, что после того декабрьского письма последуют ещё какие-нибудь знаки, но вот так…
А все-таки хорошо, что он сохранил конверт, когда сжигал письмо, содержание которого запомнил наизусть.
И вот теперь такая новость.
Но если он согласится на предложение немцев, не будет ли это означать сотрудничества с ними?
Хотя общение с Жеребковым уже являлось некоей формой сотрудничества.
Понимал он и другое: немцы от него не отстанут и ему надо выполнить их требование.
Конечно, после «Треста» он не верил ни в какие таинственные организации, способные подорвать власть большевиков.
Но в то же самое время он понимал и то, что после семнадцатого года и прихода к власти большевиков в России возможно все.
— Думаю, — прервал он паузу, — я найду человека, который согласится отправиться в Москву с этим конвертом. Одновременно я надеюсь получить от германской стороны гарантии его безопасности…
— Я передам ваши слова и не сомневаюсь, Ваше Высочество, что они будут услышаны.
При этих словах Жеребков откланялся.
Они оба понимали — нельзя дать никаких гарантий, когда имеешь дело с большевиками, а представителю великого князя предстояло отправиться прямо в их логово, в Москву.
Понимали они и то, что дав согласие на контакт с Садовским, Владимир Кириллович ещё одной ниточкой связал себя с Германским рейхом.
Но иллюзия, что его слова и поступки влияют на ход истории, уже завладела умом Владимира Романова. А эта иллюзия гораздо сильнее любой страсти и управляет поступками людей куда эффективнее разума.
Вечером великий князь был уже на вилле «Кер Аргонид» и без обиняков предложил своему секретарю Дмитрию Сенявину отправиться в опасное путешествие.
Тот ответил согласием.
Потомку знаменитого русского адмирала в начале войны Германии с Советской Россией было пятьдесят пять. Его отец дослужился до звания генерал-лейтенанта, сам он воевал в Первую мировую и Гражданскую войну, после поражения белых эмигрировал. Имел чин полковника.
В 20-е-30-е годы жил в Эфиопии, где служил императору этой страны военным советником.
В христианской Эфиопии нашлось тогда место не одному русскому эмигранту. В 1935 году на Эфиопию напала фашистская Италия.
Можно предположить, что не без содействия Сенявина вооружённое в основном кремневыми ружьями и копьями эфиопское ополчение оказало ожесточённое сопротивление итальянской армии.
Судя по всему, именно после поражения Эфиопии в войне в 1936 году и оккупации страны итальянцами Сенявин перебрался в Европу и поступил на службу в канцелярию великого князя Кирилла Владимировича, а потом остался служить и его сыну.
В начале Великой Отечественной войны после ареста Графа и роспуском канцелярии великого князя Сенявин занял должность его секретаря, и все годы войны был самым близким к нему человеком.
Поэтому именно его Владимир Кириллович и решил послать в Россию.
В середине июля Алексей получил телеграмму, в которой его просили организовать встречу эмиссара великого князя.
А еще через две недали после неизбежных в таких путешествиях приключений полковник Сенявин прибыл в Москву.
Анненков встретил его, что называется, с распростертыми объятиями, и отвел его к Садовскому.
Сопроводив гостя, Алексей вскоре ушел, деликатно ссылаясь на занятость по службе, а они, Садовской и Сенявин, проговорили весь день, ночь и раннее утро до возвращения Демьянова.
О чем был их долгий разговор?
Наверное, сначала искали общих знакомых, потом Борис Александрович расспрашивал Дмитрия Львовича о великом князе, о положении дел среди русских эмигрантов под властью немцев, о его знакомых, уехавших на Запад, о недавно умершем Ходасевиче, похоронившем Садовского еще в 1926 году.
И наконец, о том, ради чего Сенявин прыгал с парашютом под Малоярославцем и висел на стропах, зацепившись за верхушку березы, пока адмирала не сняли двое сопровождавших полковника.
Он достал из портмоне аккуратно сложенный конверт, развернул его и поднес к глазам Садовского.
— Вот тот самый конверт, который вы хотели видеть. Вы удовлетворены, Борис Александрович?
Садовской внимательно рассмотрел конверт, попросил развернуть его тыльной стороной, также тщательно осмотрел и ее, а потом, когда Сенявин снова спрятал конверт в портмоне и замер в ожидании, ответил:
— Вполне. Почерк Николая. Правда, подлинник я вижу впервые. Вторая половина шифра — ЗА652718. Запишите, запомните и при мне запись уничтожьте…
Они продолжили разговор.
— Могу я полюбопытствовать, Борис Александрович, — спросил Сенявин, — откуда вам известен этот шифр?
— Резонный вопрос, Дмитрий Львович. Дело в том, что моя жена, Надежда Ивановна, в последние месяцы монархии была очень близка к Александре Федоровне. При всей колоссальной дистанции в их положении императрица видела в Наде не только слугу, но и друга. Иначе бы она не поручила ей запомнить эту комбинацию цифр и не велела бы дожидаться посланника с конвертом в случае, если империя падет. Она говорила, что само письмо получит тот, кто будет главой Императорского Дома. А крайний срок появления посланника — время накануне Рождества 1941 года. Императрица позвала её для разговора в первые часы после отречения Николая. Она велела Надежде Ивановне немедленно покинуть Царское Село, чтобы в дальнейшем ее имя не связывали с царской фамилией и она могла сохранить тайну. Только в случае, если ей будет угрожать смерть, она должна была передать тайну шифра тому человеку, которому могла без сомнения доверять. Надежда Ивановна очень больна, если вы заметили, когда я вас знакомил с ней и её сестрой, которая теперь за нами ухаживает. Вот год назад, перед самой войной, она и решилась поделиться со мной этой тайной. Я воспринял ее рассказ как знак Божий. Кстати, по-моему, тайна шифра проста и придуман он наспех.
— Речь, несомненно, идет о чем-то важном для судеб династии. А ваша жена запомнила какие-нибудь подробности того разговора?
— Александра Федоровна показала ей этот конверт, надписанный хорошо знакомым Наде почерком Николая II, и сказала, что если империя падет, посланца нужно будет ждать в течение четверти века. Кроме того, она дала понять, что эту часть шифра знают еще несколько человек.
— К нам никто, кроме вас, не обращался. По крайней мере, Кирилл Владимирович ничего об этом не говорил.
— Думаю, поэтому они и страховались. Мало ли что могло произойти за двадцать пять лет с этими людьми. Тем более что на них на всех было клеймо близости к императорской семье. Позвольте и мне, Дмитрий Львович, задать один вопрос: Владимир Кириллович знает, какую дверь открывает этот ключ, этот шифр?
— Мне об этом ничего неизвестно. И это абсолютно честный ответ.
— Дай Бог, чтобы раскрытие этой тайны принесло пользу нашей несчастной Родине и святому делу восстановления монархии. Мы здесь, в России, сделаем для этого всё, что в наших силах. Передайте это великому князю.
Садовской замолчал, глядя куда-то мимо головы собеседника, ему за спину, где уже светлел прямоугольник двери, оставшейся открытой из-за жаркой июньской ночи до самого утра.
Сенявину стало не по себе. Он чувствовал почти физически силу духа этого парализованного человека, который, казалось, видел не занимавшееся над Москвой утро, а само будущее.
И когда он снова посмотрел на Дмитрия Львовича, в его глазах таяли слезы. Видимо, ничего хорошего в этом будущем он не усмотрел.
На следующий день Алексей сопроводил посланника великого князя к линии фронта в районе Ржева, где для него было подготовлено «окно» для перехода границы. возвращения к немцам.
Садовскому и Сенявину он сказал, что переход будет организован завербованными им фронтовыми офицерами, а немецкая сторона о месте перехода предупреждена.
Благополучно перейдя линию фронта со своими спутниками, Сенявин нескольких дней провел в Смоленске, где сотрудники Абвера по минутам реконструировали те дни, что он провел на советской территории.
Он с восхищением говорил о Садовском, с воодушевлением — об Анненкове, который казался ему настоящим героем.
На неоднократно повторенный вопрос о том, зачем Садовскому понадобилась встреча с представителем Владимира Кирилловича, он вновь и вновь говорил о верности Бориса Александровича монархической идее и союзу с Германией.
А встреча с представителем Великого князя была, по его мнению, необходима Садовскому для уверенности в том, что немецкое руководство серьезно относится к сотрудничеству с русскими монархистами.
Немцам не оставалось ничего другого, как поверить, или, во всяком случае, сделать вид, что они поверили ему.
В августе 1942 года Сенявин благополучно вернулся в «Кер Аргонид».
Он рассказал великому князю все подробности поездки и передал ему полученную от Садовского часть шифра.
На следующий день после возвращения Сенявина на «Кер Аргонид» появился Жеребков.
— Ваш посланник, — сказал он, — блестяще справился с заданием и немецкое командование теперь окончательно убеждено, что в России действует эффективное монархическое подполье. Меня это вдохновляет. А вас?
— Конечно, я доволен, — ответил великий князь.
Да, теперь Кирилл Владимирович знал весь шифр.
Однако его осторожная попытка добиться через Жеребкова разрешения на поездку в Швейцарию закончилась тем, что ему вежливо посоветовали дожидаться окончания войны и победы Великой Германии…
Вскоре после отъезда Сенявина Алексей, очень надеясь на то, что немцы сделают соответствующие выводы, сообщил в Центр, что подпольная организация «Престол», базируясь в Москве, имеет свои филиалы в Горьком, Свердловске, Челябинске и Новосибирске.
Помимо этого «Престол» планирует уже в ближайшее время создать такие же филиалы и в других стратегичски важных городах.
Эти самые филиалы представляют собой явочные и конспиративные квартиры со специально подготовленной агентурой.
Дислокация этих пунктов представляла безусловный интерес для германской разведки, поскольку они были организованы в ряде крупных промышленных центров Советского Союза.
Кроме того, «Престолу» удалось создать довольно широкую сеть агентов-информаторов, в том числе в Наркомате путей сообщения, которая обеспечивала «правдоподобность» передававшихся немцам сведений. Кропотливая и тщательная проработка всех деталей операции «Монастырь» позволила обеспечить конспиративную, без провалов работу организации.
В конце телеграммы Алексей пожаловался на нехватку бумаги для листовок, оружия, взрывчатых веществ и денег и предупредил, что радиограммы впредь будут подписываться позывным «Престол».
Он также сообщил, что в связи с назначением офицером связи он получил отдельную квартиру почти в центре Москвы.
Таким образом, его старую квартиру, на которой была прописана его жена, можно было использовать как явочную.
Как того и следовало ожидать, лед, наконец, тронулся!
И можно было себе представить радость Алексея и его руководства, когда в ответной шифровке немцы попросили его подыскать и подготовить место для сброса «материала».
Сомнений не было, они полностью поверели в «Престол» и начали сотрудничество уже не со своим агнетом, а с тайной организацией.
Зачем же в такое тревожное время, каким было начало войны, создавать в Москве секретную подпольную организацию, которая готова предоставить свои услуги немцам?
И надо заметить, что сделано это было вовремя, поскольку в Москве и других городах к этому времени было задержано немало немецких разведчиков, которые приземлялись на парашютах или переходили линию фронта.
При них были рации и оружие. И вот теперь они могли приходить на базы «Престола», где их встречали подобающим образом.
Конечно, сложно переоценить заслуги Алексея и его товарищей, и все же рещающую роль в выборе Абвера сыграл сам Гитлер.
Именно он на устроенном им совещании руководителей германских спеслужб обвинил их во всех смертных грехах.
И в первую очередь, в отсутствии правдивой инофрмации о состоянии советской армии и советского общества.
Более того, на этом совещании он впервые заговорил о том, что в СССР не может не быть оппозиции режиму и что эту самую оппозицию надо использовать в своих целях.
Нет, фюрер не призывал к поголовному привлечению к сотрудничеству всех, кто только заикнется о своем недовольстве Сталиным.
Отнюдь!
Но спецслужбы на то и спецслужбы, чтобы отличать зерна от плевела.
В ответ на критику фюрера адмирал Канарис увеличил усилия руководимой им военной разведки и сделал ставку на тотальный шпионаж, массовую засылку диверсантов на территорию Советского Союза.
В Германии и на оккупированных территориях были организованы 60 школ по подготовке разведчиков и диверсантов.
Самих агентов вербовали из пронемецки настроенного местного населения и среди военнопленных в концлагерях.
Конечно, об этом было легче говорить, но, тем не менее, уже с Нового, 1942 года, абвер развернул широкую работу по выявлению недовольных сталинским режимом и привлечении этих недовольных на свою сторону.
И только в 1942 году абвер забросил на территорию СССР несколько тысяч агентов.
Понятно и то, что Абвер уже не мог игнорировать наличие в Москве целой подпольной организации, которую представлял проверенный вдоль и поперек агент.
Что же касается разговоров о будщей самодержавной России, абвер смотрел на них сквозь пальцы и обещал то, чего хотел от него услышать тот же Садовский.
Поскольку прекрасно понимал, что между обещанием и исполнением лежит дистанция огромного размера…
2 августа Алексей передал новую телеграмму.
«По словам инженера танкопромышленности, — сообщал он в ней, — в июне выпущено 4500 танков, превалируют KB и Т-34.
В городе среди населения воинских частей принимаются активные меры химической защиты, проводится подготовка на случай химического нападения.
Военные говорят, готовится мощный ответный удар, если немцы прибегнут к химии. Александр».
Вероятно, в целях проверки искренности «Гейне», Центр попросил уточнить, что за учреждение находится в Москве — Кировская улица номер двадцать шесть — и чем оно занимается?
9 августа Алексей ответил:
«Кировская, 26. Главный почтамт».
Еще через день он сообщил немцам, что имеющийся в организации передатчик приходит в негодность и требует замены.
Просил он и денег, поскольку информиция, по его словам, стоила очень дорого.
24 августа Алексей вернулся с работы раньше обычного.
Время от времени он выезжал в Наркомат «по вызову», поскольку и немцы, и Судоплатов прекрасно понимали, что, будучи офицером связи, Алексей не мог целыми днями сидеть дома.
Марины дома не было.
Алексей выпил чаю и вышел на балкон.
Стояла теплая погода. В высоком синем небе плыли только в одном им известном направлении большие белые облака.
Верхушки стройные и гибких молодых березок, росших у дома, золотились в лучах уже осеннего солнца.
Неожиданно Алексей увидел в небе клин запоздалых журавлей.
Время от времени он скрывался за высокими зданиями, затем снова появлялся.
Ему очень нравились эти птицы, к которым во многих странах люди относились с особенным трепетом и благоговения.
Именно поэтому у представителей разных культур и народов журавль всегда занимал почетное место священной птицы, приближенной к Богу и духовному миру.
Так, в Древнем Египте журавля называли птицей солнца. У римлян журавли ассоциировались с лучшими человеческими качествами: верностью, рассудительностью, добротой, отзывчивостью, дружелюбием.
Если верить старинным восточным представлениям, души людей после смерти превращаются в птиц. По кавказской легенде, души поверженных храбрых воинов перевоплощаются в журавлей.
И именно отсюда шло такое бережное и уважительное отношение к ним.
В китайской мифологии журавли считались посредниками между земным и потусторонним мирами и сопутствовали ангелам и душам умерших.
За необычайную верность журавлиную пару всегда считали символом верной любви.
В Японии журавль — священная птица, символ здоровья, долголетия и счастья. На весь мир известна японская примета, по которой нужно сделать тысячу бумажных журавликов для исполнения мечты.
Во многих странах воздвигли памятники этой японской девочке, держащей бумажного журавлика.
Они как невинная детская мольба о мире и грозное напоминание о людской жестокости.
По славянским поверьям, журавли тоже являлись посланниками божьими.
Верили, что по осени журавли уносят в нездешний мир души усопших, а весной сопровождают души младенцев, которым вскоре суждено родиться.
Русский народ всегда почитал прилетающего весной журавля как птицу всеобщего счастья и радости.
На раздолья пробуждающейся природы нередко выходила вся деревня, едва заслышав долгожданное курлыканье.
К птицам обращались с просьбами о плодородии, здоровье, благополучии в семье.
Алексей вздохнул. Если души людей после смерти на самом деле превращались в журавлей, то после этой войны…
В этот момент раздался звонок в дверь, прозвучавший в тихой квартире особенно оглушительно и тревожно.
Алексей открыл дверь и увидел на пороге старшину и младшего лейтенанта.
— Алексей Петрович? — спросил офицер.
— Да, — улыбнулся Алексей, — проходите!
— Мы, — назвал офицер пароль, — зашли к вам привет передать от наших общих друзей!
— Могу сказать только то, — ответил, продолжая улыбаться Алексей, — что друзья наших друзей — наши друзья!
Получив правильный ответ, улыбнулся и лейтенант.
— Вы один? — спросил он.
— Да, кинвул Алексей, — жена скоро придет…
Пройдя в комнату, гости представились.
Младший лейтенант оказался Станкевичем, старшина представился Шакуровым.
— Здесь, Шакуров похлопал рукой по солдатскому вещевому мешку, который лежал у его ног, — блокноты для шифрования, деньги и запасные батареи к рации…
В разговоре выяснилось, что «гости» принесли и новую рацию, которую спрятали в лесу.
Вдруг послышался звук открываемого замка. Станкевич и Шакуров насторожились и замерли, а Шакуров машинально скользнул рукой к кобуре, висевшей на поясе.
— Жена! — как можно спокойнее сказал гостям «Гейне».
Через пару минут в комнату вошла Марина.
Мужчины встали и поклонились, хотя не слишком галантно.
Марина улыбнулась.
— Марина, — сказал Александр Петрович, — у нас гости. Собери нам и что-нибудь на стол?
Кивнув, Марина ушла на кухню.
Засуетились и гости.
Они стали доставать из своего вещмешка советские солдатские пайки.
— Вы наши гости, ничего не надо, — остановил их Демьянов, — вам и самим это пригодится. А вот деньги я возьму. Сколько вы привезли?
— Десять тысяч, — Станкевич протянул «Гейне» внушительную пачку, упакованную в бумагу.
Алекей поморщился.
— Не огорчайтесь, — успокоил его Станкевич, — скоро вам привезут еще и намного больше…
— А как у вас с документами? — спросил Демьянов.
— Нормально, — ответил Станкевич, — на Курском вокзале патруль проверил наши документы…
— Это радует, — аметил Александр Петрович.
В этот момент Марина пригласила всех к столу.
Угощая курьеров, Алексей держался спокойно, незаметно направляя разговор на нужную тему.
Очень скоро выяснилось, что цель прибытия диверсантов не только в том, чтобы передать для организации «Престол» рацию, деньги и шифры, но и в проведении диверсионной работы в столице, сборе шпионских сведений, установлении, если удастся, контактов с антисоветски настроенными людьми в Москве.
Умело расположив гостей к себе, не допускал панибратства и взял на себя роль тамады на вечер: все время провозглашал тосты и следил за тем, чтобы рюмки гостей не были пустыми.
В разгар трапезы Алексей встал и произнес тост:
— За нашу скорую победу!
Марина, коткорая к некоторому удивлению Алексея, выглядела совершенно спокойной, словно она не играла в смертельную игру, а исполняла роль в детском спектакле, поддержала его и первой подняла свою рюмку.
Гости тоже не отказались от предложения выпить «за победу», хотя уже еле держались на ногах.
Когда ужин закончился, Алексей спросил посланцев, где те остановились, и, не получив вразумительного ответа, предложил переночевать у него.
— Близится комендантский час, — сказал он, — а специальных пропусков для передвижения по городу у вас, насколько я понимаю, нет…
Пропусков, действительно, не было, и гости согласились остаться, понимая, что в квартире «Людвига» они будут в наибольшей безопасности.
Спустя некоторое время курьеры немецкого рейха крепко спали, поскольку сказалось не только количество выпитой водки, но и действие снотворного, подмешанного в нее.
Убедившись, что гостей теперь ничем не разбудишь, погасив свет, Демьянов поднял штору затемнения, немного приоткрыл окно, затем снова закрыл.
На диване безмятежно похрапывали Шакуров и Станкевич.
Тихо звякнул входной замок. В комнату осторожно вошли три человека.
Немецких курьеров обыскали, сфотографировали, а боевые патроны в их пистолетах заменили холостыми.
Вся операция произошла в считаные минуты и без малейшего шума. Пожелав хозяевам спокойной ночи, посетители быстро удалились.
Убрав со стола следы «пирушки», «Людвиг» с женой отправились отдыхать.
Уже в кровати, прижавшись к мужу, Марина призналась:
— Я очень боялась…
— Ты молодец, — нежно поцеловал жену Алексей. — Спи спокойно, теперь все уже позади. А хочешь, я тебе почитаю?
Он приподнялся на локте и достал с полки над кроватью толстую, в клеенчатой обложке тетрадь.
В эту тетрадь он выписывал понравившиеся ему цитаты из прочитанных книг.
Полистав тетрадь, Алексей нашел, что искал, но, заметив закрытые глаза жены, тихо опустил руку с тетрадью и хотел погасить свет.
— Читай! — попросила Марина. — Я не сплю…
Алексей с сомнением глянул на жену, поцеловал ее в переносицу и, понизив голос, произнес:
— Это напутствие русской императрицы Екатерины II, по происхождению немки, своим подданным, выезжающим за границу. Молодых людей, еще не окрепших в священной любви к Отечеству, нельзя выпущать в Европу, ибо ничего толком в целях ее не распознав, они там едино лишь пенки вкусные с чужих тарелок слизывают…
Конца цитаты Марина не слышала, она уже спала.
Алексей погасил свет…
Когда гости проснулись утром, кофе был готов и его аромат распространялся по квартире.
После легкого завтрака курьеры отправились погулять по Москве и пивком поправить головы.
— Доброго пути, — напутствовал их Александр Петрович, хотя знал, что путь их будет не очень добрым.
Выйдя из подъезда, мужчины направились в центр города.
Они прошлись по улице Горького, старательно козыряя встречным патрулям, зашли в здание Центрального телеграфа, где Шакуров завел разговор с какой-то женщиной. Станкевич же, покинув Шакурова, двинулся в сторону Белорусского вокзала.
В сводках наружного наблюдения Станкевич получил кличку «Длинный», а Шакуров — «Лысый».
Выйдя из здания телеграфа, «Длинный» купил открытку с видом Московского Кремля.
Затем объект отправился в Елисеевский магазин.
Зайдя в магазин, потолкался у рыбного, затем мясного отделов и, пройдя в винный отдел, внимательно осмотрелся и стал наблюдать за посетителями.
Особенно привлекали его внимание военные и выпившие покупатели. Выйдя из магазина, объект прогулочным шагом отправился в сторону Белорусского вокзала.
В залах ожидания внимательно осматривался, видимо, считал военных. Обойдя все залы, вышел на перрон Белорусского вокзала.
На перроне вел себя активно, все время перемещаясь, подсчитывал и рассматривал эшелоны, уходящие в сторону фронта.
И у наблюдавших за ним сотрудников сложилось такое впечатление, что «Длинный» не столько маскируется, что делал бы на гео месте любой нормальный агнет, сколько старается привлечь к себе внимание.
И после того, как он прошел в буфет, где выпил две бутылки пива и сьел три бутерброда с колбасой, его попросили пройти в комендатуру.
А затем случилось то, чего не могли предвидеть ни Судоплатов, ни его помощник.
«Длинный» попросил попросил вызвать к нему офицера особого отдела, а когда тот пришел, то заявил, что он диверсант.
Особист доложил по начальству, и еще через полчаса «Длинный» был доставлен на конспиративную кваритру, где его ожидали Судоплатов и Эйнтингон.
Станкевич легко пошел на контакт и согласился сотрудничать с органами государственной безопасности, даже радуясь этому обстоятельству.
Он подробно рассказал о себе, о том, что был завербован немцами, попав в плен.
В концлагере Станкевич очутился после того, как его нашли на поле боя без сознания. Он дал согласие на учебу в немецкой разведшколе, думая, что сможет вернуться на Родину, а после переброски на советскую территорию явится с повинной.
Однако, оказавшись в Москве, с повинной не пришел, так как боялся Шакурова и помнил его рассказы о том, что за работу на немцев будет обязательно расстрелян.
Шакуров на вербовку не соглашался, и выпускать его было очень опасно.
Как только наркому внутренних дел доложили об аресте диверсантов, Берия приказал «в отношении Станкевича и Шакурова подготовить доклад в ГКО товарищу Сталину».
Интерес к разворачивающимся событиям был необычайно велик, даже на самом верху.
Все понимали серьезность и значительность начатого дела.
Станкевич под контролем сообщил немцам по рации, что они с Шакуровым благополучно прибыли в Москву, но Шакуров повредил ногу при приземлении.
Так как прибывшие в Москву курьеры должны были вернуться обратно к немцам спустя три месяца, сотрудники НКВД решили скомпрометировать Шакурова в глазах немецкого командования.
Для этого «Людвиг» в одной из своих передач сообщил немцам, что Шакуров ничего не хочет делать, трусит, много пьет, и запросил дальнейших указаний по этому поводу.
В ответ немцы прислали следующую радиограмму: «Шакуров становится для нас опасным. Любыми средствами, без сентиментальности — уничтожить. Передайте, как с этим справитесь».
Через несколько дней немцы получили очень короткую депешу от «Людвига», в которой было всего два слова: «Шакуров уничтожен».
Затем Алексей сообщил, что переданная ему рация повреждена при приземлении и работать на ней становится все труднее, поскольку достать к ней запасные части, не вызвав подозрения, невозможно.
27 авугста 1942 года Судоплатов и его заместитель Эйтингон были вызваны к народному комиссару НКВД Л. П. Берии.
Берия встретил офицеров приветливо, как он всегда встречал подчиненых, когда дела складывались хорошо.
— Ну, что, — улыбнулся он, пожимая им руки, — продолжим наши игры?
— Продолжим, Лаврентий Павлович! — ответил Судоплатов.
— Тогда садитесь и слушайте! — приказал нарком и сел за свой стол.
— Операция, — продолжал Берия, — развивается успешно, но этого нам уже мало. И теперь речь идет не только о вылавливании немецкой агентуры, но и о снабжении немцев крупномасштабной дезинформацией, подготовленной на самом высоком уровне…
В следующее мгновенье офицеры услышали, что операцию надо раширять и были ознакомлены с пунктами плана агентурно-оперативных мероприятий по операции «Престол».
Весь план, который был утвержден в тот же день, состоял из трех частей, каждая из которых включала в себя несколько пунктов.
В первой части плана намечалось пробудить в Берлине еще больший интерес к «Престолу», а также добиться согласия германской разведки на посылку к ним постоянного представителя организации «Престол».
Во второй части плана перечислялись мероприятия, необходимые для выполнения поставленных задач: дальнейшие контакты «Гейне» с Садовским.
Сюда входили установление регулярной радиосвязи с германским разведывательным Центром в Смоленске; посылка радиодепеш с военно-политической дезинформацией, согласованных с руководством Красной Армии.
Один из пунктов плана намечал постановка перед немцами вопроса о снабжении «Престола» необходимой техникой и о более широком финансировании.
Предстояло решить вопрос о переправке немцами агитационных материалов для ознакомления с содержанием листовок и о направлении в Москву постоянных немецких представителей — для освещения ими на месте обстановки и для координации действий.
В нем отмечалось, что ближайшей перспективой дальнейшей разработки оперативного дела «Монастырь» является подготовка повторного ухода «Людвига» за линию фронта для его внедрения и работы на оккупированной территории.
Зачем надо было отправлять к врагу столь успешно работающего Алексея?
Причин было несколько.
К этому времени на «Престол» работало целых три радиста, включая самого Алексея.
Агентура тоже была в порядке и давала нужные сведения.
Хуже было с инофрмацией из-за линии фронта, поскольку слишком мало советских разведчиков работало в центральном аппарате абвера.
И Берия очень надеялся на то, что Алексею с его репутацией дадут хорошее место.
Такого же мнения придерживался и сам Сталин, которому он постоянно докладывал о ходе операции «Престол».
В третьей части плана говорилось о еще большем контроле над самим Анненковым, поскольку руководство и по сей день не исключало возможности его перевербовки германской разведкой после заброски в немецкий тыл.
— Учитывая всю сложность и ответственность операции, — закончил Берия, — вам надлежит разработать комплексное агентурное наблюдение за Анненковым. Для этого вы должны использовать все оперативные силы и средства, все виды технического наблюдения, включая постоянный радиоконтроль за радиостанцией. Понятно, что сам Людвиг не должен даже догадываться об этом…
Когда офицеры вышли на улицу, они долго молчали.
Но никаких обид на Берию у него не было. Они давно распрощались со всеми рефлексиями на предмет «веришь — не веришь».
Да и не те были сейчас ставки, чтобы обижаться, поскольку перепроверка агентов, побывавших у немцев, была такой же частью их работы, как и засылка этих самых агнетов.
Да, во время своей опасной одиссеи Алексей много раз смотрел смерти в лицо, но и он был таким же сотрудников, как и все остальные.
А значит, подлежал проверке, не смотря ни на что…
Хотя Анненкова, наверное, было проверять уже ни к чему.
И чего стоила толька одна его информация о проекте «Граукопф», к осуществлению которому авбер в тыловом районе группы армий «Центр» сложилась непростая обстановка.
Особенно угрожающее положение возникло между Ельней, Дорогобужем и Вязьмой. Основная угроза в этом районе исходила от 1-го гвардейского кавалерийского корпуса генерал-лейтенанта Павла Алексеевича Белова.
Хотя советским частям и соединениям не удалось овладеть Вязьмой, они освободили от немецких войск большинство территории Дорогобужского, Ельнинского, Глинковского и Знаменского районов Смоленской области.
В тылу группы армий «Центр» появился партизанский край, откуда советские войска и партизаны наносили болезненные удары по коммуникациям, имевшим огромное значение для вермахта.
Разумеется, командование группы армий «Центр» не собиралось мириться с тем, что у него в тылу действуют регулярные части Красной Армии и народные мстители.
19 марта 1942 года войска 4 й полевой армии при поддержке 221 й охранной, 10 й и 11 й танковых дивизий начали операцию «Мюнхен».
Цель ее сводилась к тому, чтобы разгромить корпус Белова и смоленских партизан в районе Ельня — Дорогобуж.
Несмотря на подавляющее превосходство в силах и технике, немцы не смогли уничтожить противника.
Угроза транспортным коммуникациям по-прежнему оставалась. К тому же партизанские действия отвлекали на себя значительное количество сил и средств, которые были необходимы на фронте, где шло сражение за Ржев.
Учтя предыдущие ошибки, германское командование решило провести операцию «Ганновер» и покончить с группой Белова.
К оперативным мероприятиям были привлечены силы нескольких армейских корпусов.
Дорогобужский партизанский край был блокирован пехотными, танковыми и охранными частями.
В общей сложности численность немецких войск оценивалась в пределах 40–45 тысяч человек.
Однако, прежде чем соединения и части вермахта должны были взломать партизанскую оборону и приступить к уничтожению красноармейцев и народных мстителей, германская разведка предложила план по засылке диверсионных групп в район дислокации штаба 1-го гвардейского кавалерийского корпуса.
Для проведений акций было решено привлечь личный состав соединения «Седая голова».
Разработкой деталей операции занимался куратор русских коллаборационистов — подполковник В. Геттинг-Зеебург.
Было подготовлено несколько групп, одной из которых командовал Сергей Иванов, а его заместителем был Константин Сахаров.
Детали использования диверсантов были устно сообщены командованию корпуса, на участке которого и задействовали предателей.
Перед началом операции «Ганновер» 24 мая 1942 года командиров немецких частей уведомили, что в районе боевых действий будет проводиться спецоперация.
Личный состав, привлеченный к ней, будет переодет в советскую форму.
Во избежание путаницы было сообщено об особых отличительных знаках у диверсантов.
Однако о коварной акции немцев советской стороне стало известно именно со слов Алексея, с которым не так двано так откровенно и неосторожно поговорил Гисс.
Были предприняты меры, чтобы не допустить проникновения диверсантов в штаб объединения.
Это помогло быстро обезвредить несколько групп.
Хотя не обошлось и без накладов.
Так на некоторых участках появление диверсантов, переодетых в советскую форму, внесло неразбериху в ряды красноармейцев и партизан.
Была нарушена связь, убиты некоторые комиссары и командиры, несколько сот бойцов сдались в плен, в результате чего в отдельных подразделениях и отрядах возникла паника.
Но как бы там ни было, успехами всей операции советские спецслужбы были обязаны Алексею, так своевременно рассказавшему о «Седой голове» и ее планах.
Тем не менее, и сам Алексей, узнай о такой проверке, вряд ли бы обиделся, посольку прекрасно понимал, что такое человек с той стороны.
Более того, он давно уже знал, что в специальных службах не первом месте был результат, а не интеллигентские слюни.
И знал это по собственному опыту.
Когда стало ясно, что он со своей биографией и воспитанием сможет принести им большую пользу, с ним не стали даже беседовать на эту тему.
Все сделано было гораздо проще. Ему подкинули в квартиру пистолет, а потом поставили перед выбором: или — или!
Или работа, или пятилетний срок за незаконное хранение оружия!
Конечно, Алексею это было неприятно, и работавший тогда с ним Громов видел, каких сил ему стоило, чтобы не сорваться.
Да, тогда он согласился, и не только, как полагал Громов, из-за страха получить срок.
Сыграло свое роль и убеждение в том, что он действительно сможет помочь своей родине.
Так оно и было.
И Алексей, которому, действительно, была неприятна вся эта история с пистолетом, стал работать на разведку не за страх, а за совесть.
За ту самую Россиию, за которую умер его отец.
И как теперь он мог видеть, он на самом деле сражался за свою родину, и как для многих русских бывших, ему не было никакого дела до того, кто стоял сейчас у власти.
Он знал только одно: русский должен сражаться за Россию, а все остальное не имело для него никакого значения…
После долгой и нудной беседы с представителем военного министра Японии генерала Араки Родзаевский пребывал в отвратительном настроении.
Целых два дня он пытался добиться от ответа на простой вопрос: когда же, наконец, Страна Восходящего Солнца начнет войну с Россией.
Однако вместо ответа он слышал туманные рассуждения о том, что все давно решено и очень скоро Япония начнет боевые действия.
И Родзаевсий все больше убеждался в том, что японцам его партия была нужна только для поиска людей в специальные русские части в составе Квантунской армии.
Да, Япония была заинтересована в создании марионеточного русского правительства на Дальнем Востоке и в Северной Маньчжурии.
Русских засылали в СССР для саботажа и диверсий в советском тылу в случае вторжения Японии в Сибирь и на Дальний Восток.
Более того несколько лет назад Родзаевский вместе с японской военной миссией в СССР заслал «1-й фашистский отряд спасения Родины».
Однако плохо снабженный оружием и боеприпасами отряд не спас не только Родину, но и самого себя, и в считанные минуты был уничтожен частями НКВД.
Начало войны вызвало у японцев некоторый приступ энтузиазма, и они создали несколько партизанских отрядов из русских эмигрантов для борьбы с коммунистами.
Подобный отряд был сформирован при сахалянской военной миссии.
Осенью 1938 года туда приехал представитель Всероссийской фашистской партии Г. С. Наумов для создания вооруженного отряда для борьбы с коммунистами на советской территории.
Все это происходило под руководством и контролем японцев, которые обеспечивали этот отряд всем необходимым.
Сахалянский партизанский отряд из русских эмигрантов в числе 20 человек был укомплектован в апреле 1939 года.
В основном в него вошла молодежь в возрасте от 14 до 24 лет.
Сначала они прошли необходимую подготовку для ведения диверсионной деятельности на советской территории.
Первоначально, до середины 1940 года, эту дисциплину вел сам Наумов, имевший чин фельдфебеля и окончивший ранее соответствующие курсы в Учебной команде при своей партии.
В связи с возможностью удара по советской территории японских войск сборы отряда Наумова, осуществлявшиеся японскими инструкторами, участились до двух раз в месяц.
Обучение стало планомерным, отряд увеличили в два раза. Упор делался на методы ведения партизанской войны.
Но Япония, хотя имела военный план нападения на СССР «Кан-току-эн», так пока и не выступила на стороне Германии.
Причину этого советские эксперты видели в том, что японцы помнили уроки, полученные на Хасане и Халхин-Голе.
Кроме того, зная, что на хорошо укрепленной дальневосточной границе стоит сорок боеспособных дивизий, японцы даже в самые критические моменты битвы под Москвой не рискнули в очередной раз испробовать силу русского медведя и предпочли внезапно напасть на США и их союзников на Тихом океане.
Само собой, это была авантюра японского командования, ведь даже без Англии, Китая, Австралии и других стран справиться с мощными США, по объему выпуска военной продукции во много раз превышающими Японию, по всем расчетам было невозможно.
Родзаевский видел причину этого не только в самонадеянности японцев и уверенности в их превосходстве над другими расами.
Очень многое в более чем осторожной политике Японии он объяснял поведение Германии в августе — сентябре 1939 года, когда Гитлер заключил потрясшее всех соглашение со Сталиным, перечеркивавшее предыдущие соглашения Берлина с Токио.
Фактически со стороны Германии это было предательство Японии, войска которой в то время терпели поражение на Халхин-Голе.
Родзиевский хорошо знал на собственном опыте, как злопамятны японцы, и это нашло отражение даже в политике высшего уровня.
Поэтому в декабре 1941 года они демонстративно вступили в войну не на советском фронте, а против США.
В то время началось контрнаступление советских войск против немцев под Москвой.
Обескровленные германские войска крайне нуждались в поддержке, а японцы тогда припомнили им пакт Молотова — Риббентропа.
Но особенно фюрер русских фашистов загрустил после того, как стали приходить вести о том, что на «освобожденной от коммунизма территории России» немцы не создают ни Русского национального правительства, ни Русской армии, ни русской национальной партии.
Не оздоровляли обстановку и известия о том, что немцы вели войну на уничтожение русского народа.
Конечно, политика Японии на Дальнем Востоке по большому счету являлась поддержкой политики Германии в Европе.
В Маньчжурии интенсивно строились укрепленные районы, возле границы с СССР расквартировывались крупные воинские контингенты Квантунской армии.
Регулярными стали тактические учения сухопутной армии и ВМФ Японии.
Приграничная полоса заселялась японскими резервистами, большая часть коренного населения эвакуировалась вглубь территории Китая.
В приграничье организовывались многочисленные учебные центры для диверсантов, в основном из числа китайцев, нанайцев, корейцев, японцев и русских эмигрантов.
В задачи создаваемых японцами формирований входили дестабилизация положения на Дальнем Востоке, его отрыв от России и, конечно же, сбор военной и политической информации.
Возросла активность японской разведки, исследовавшей систему охраны и прикрытия границы СССР для сбора информации о готовности советских вооруженных сил к обороне Дальнего Востока.
Большое внимание уделялось военным мероприятиям советского командования на Дальнем Востоке, сбору сведений о характере грузов, перевозимых с запада на восток, состоянии вооруженных сил и Пограничных войск СССР на Дальнем Востоке, строительстве военных объектов и дорог.
Но до войны дело пока так и не доходило, и Родзиевский уже начинал сомневаться в том, начнется ли она вообще когда-нибудь.
Одним словом, расчеты российских фашистов на развертывание широкой диверсионной деятельности с помощью японцев в России и, уд тем более, на народную революцию не оправдались.
Все это сказалось и на настроении российских эмигрантов.
Среди них стали усиливаться антинемецкие настроения, члены фашистской организации требовали от своего руководства «отказаться от слова „фашизм“ и от знака „свастика“, с заменой его знаком василька, как символа русских полей».
Дело дошло до того, что начальник Парагвайского отдела РФС Эрн сообщил в письме о том, что он считает необходимым закрыть отдел и единственный выход видит во вступлении в Красную Армию «для борьбы с внешним врагом, отложив счеты с властью на будущее».
Пугало Родзаевского и то, что его фашистский Союз быстро терял своих членов.
Но в то же самое время в партии все еще оставалось и ядро «непримиримых», которые были готовы драться с Советами даже без помощи японцев.
— Так что будем делать? — обвел Родзаевский долгим взглядом собравшихся у него на вилле руководителей партии. — Сидеть и ждать?
Из ответов соратников по партии Родзаевский понял, что ни сидеть, ни ждать они не собираются.
Более того, генерал Кислицын предложил использовать в их деятельности Алексея Анненкова.
— Скажите, Константин Владимирович, — спросил Иванов, — а куда Анненков пропал? Ведь после той злополучной дуэли, после которой ваш племянник вынужден до сих пор лечиться во Франции, мы ничего не слышали о нем! Удалось ему создать ту самую организацию, о которой он нам здесь так убедительно рассказывал?
— Не знаю, — покачал головой Родзиевский.
— Странно! — пожал плечами Иванов. — Мы посылаем человека с определенным заданием, после чего он бесследно исчезает!
— Да ничего странного здесь нет, — вступил в разговор начальник Военного отдела генерал Кузьмин. — Нам известно, что с Анненковым работал майор абвера Шульц, и, судя по тому, что сейчас Анненкова в Париже нет, он, по всей видимости, выполняет издание авбера в Москве. А вот с нами немцы разговаривать на эту тему отказались, и о том, какое задание у Анненкова, мы можем лишь догадываться…
— Абвер, — воспользовался паузой начальник контрразведки полковник Жадвоин, — абвер не любит делиться своими секретами, да и не нужны мы в Москве! Что же касается японцев, то они будут нас держать на цепи до тех пор, пока не решат вступить в войну. Если, конечно, решат…
Родзаевский задумчиво покачал головой.
Судя по всему, Жадвоин хорошо знал, что говорил, поскольку основным его спонсором являлся японский резидент Такаяма.
И, в конце концов, собрание решило отправить на советскую территорию крупную диверсионно-террористическую группу.
Они должны были нападать на села, кооперативы, небольшие милицейские участки, транспорт, перевозивший деньги, почту и продовольствие, перерезать линии связи и взрывать мосты.
Как и всегда в таких случаях, после собрания началось застолье, во время которого Иванов рассказал Кузьмину о полученном им от Преклонского письме.
— Ну, что же, — покачал головой генерал, — давайте попробуем. Терять-то мы все равно ничего не теряем…
В начале сентября Алексей Алексеевич Сидоров против своего обыкновения работал в комнате, поскольку в кабинете у него шел ремонт.
По той простой причине, что с 1926 года сотрудничал с НКВД.
Он задумал написать книгу о Демоне Врубеля и Лермонтова.
Он задумал ее давно, поскольку верил в то, что двух выдающихся художников — Лермонтова и Врубеля — связал образ Демона.
Можно сказать, он стал самым ярким в биографии двух Михаилов — Лермонтова и Врубеля.
Но в то же время Сидоров понимал и то, что у каждого из них был свой собственный Демон.
А вот о том, как и почему это произошло, он и хотел рассказать в своей книге.
В чертах характера Демона поэт, очевидно, видел себя: непокорность миру, частая немотивированная агрессия к окружающим, гордыня, эгоизм, индивидуализм, путь отрицания.
Всё это, в конечном итоге, приводит к одиночеству, изгнанию, непониманию со стороны окружения, и это романтическое иносказание в поэме как бы проявляет личность поэта в Демоне и Демона в личности поэта.
Гибель Тамары после поцелуя Демона становится апофеозом цинизма главного героя поэмы, торжеством тёмных сил и зла.
И Лермонтов не может этому противостоять, настолько сильно влияние его собственного альтер-эго на внутренний мир героев поэмы.
Михаил Врубель увлёкся темой Демона в конце XIX века. Именно её он считал центральной в своём творчестве. Демона художник изображает в нескольких ипостасях.
В «Демоне сидящем». Герой картины молод, красив, с исполинской фигурой и печальным взглядом, как будто угнетённый своим могуществом.
В «Демоне летящем» художник видит тоску, одиночество, тщетность бытия борьбы за счастье и своё место в жизни героя картины, совершающего, по мнению живописца, бесцельный полёт.
Наиболее колоритен «Демон поверженный». Мотив одиночества звучит форте!
Он низвергнут с высоты, гордыня сломлена, но падение не приносит ему избавления от земного существования, как простого смертного.
У Лермонтова Демон возвращается в свой холодный, надменный мир «… без упованья и любви», а у Врубеля происходит полное крушение надежд на обретение счастья и физической утратой нравственного начала.
И Лермонтов, и Врубель с сочувствием относились к образу своего героя. Они, вроде бы, близки, но на самом деле, абсолютно разные.
У Лермонтова Демон не способен преодолеть злобу, он циничен, жесток, непримирим. Он презирает мир и погружается в духовное небытие.
У Врубеля Демон — герой, страдающий от одиночества, скорбный, но на этом фоне — всё-таки властный и величавый.
Алексей Алексеевич хорошо помнил как во время одной из бесед с Блоком, тот сказал, что Врубель сам был Демоном, падшим прекрасным ангелом, для которого мир был бесконечной радостью и бесконечным мучением…
Звонок в квартиру заставил Сидорова недовольно поморщиться, так как он не любил, когда его отрывали от работы.
Он открыл дверь и увидел двух незнакомых мужчин в военной форме с погонами капитана и майора.
К его удивлению, у них были бороды, усы и скрывавшие половину лица очки, что делало их похожими друг на друга.
— Здравствуйте, Алексей Алексеевич, — улыбнулся майор.
— Добрый день! — несколько настороженно ответил Сидоров. — С кем имею честь?
— Мне приказано, — входя в прихожую и закрывая за собой дверь, все с той же широкой улыбкой продолжал майор, — доставить вас…
— Куда? — удивился Сидоров.
— Да успокойтесь вы! — продолжал майор. — Возникли некоторые вопросы, и Наум Исаакович просил привезти вас к нему…
Услышав имя Эйтингона, Сидоров насторожился еще больше.
Да, время от времени он встречался с майором. Но, вызывая его на встречу, тот сам звонил ему и просил прибыть на известную ему квартиру.
Но вот так, чтобы за ним, секретным сотрудником НКВД, присылали средь бела дня двух офицеров, еще не было.
Конечно, Сидоров не был профессиональным работником спецслужб, но кое-какое понятие о конспирации имел.
А потому с некоторым опозданием сказал:
— Простите, но я не знаю никакого Наума Исааковича!
Сидоров слишком старался, и именно поэтому его запоздалый ответ прозвучал не слишком естественно.
— Ну и хорошо! — неожиданно согласился майор и неуловимым движеним руки сильно ударил Сидорова в живот.
От страшной боли Сидоров согнулся пополам и упал на пол. Через минуту он пришел в себя, но открывать глаза не спешил.
— Ты не убил его? — услышал он насмешливый голос капитана. — Как-никак искусствовед!
— Да нет, — ответил майор, — сейчас придет в себя…
— Только не тяни, а то не успеем на Маленковскую!
— Не беспокойся! — ответил майор. — Успеем…
Понимая, что дальше лежать без чувств подозрительно, Сидоров «пришел в себя».
— Встаньте и пройдите в комнату! — приказал майор.
Ощущая сильную тяжесть боль в животе, Сидоров с трудом поднялся и пошел за майором.
— Вот что, Алексей Алексеевич, — произнес майор, — я не буду вас пугать, поскольку это совершенно ни к чему. Вы держите нас за дураков, а ведь нам прекрасно известно, что вы давно уже работаете на НКВД. Но поскольку я вижу, что вы человек упрямый и мы с вами не договоримся, я даже не буду ни о чем вас спрашивать, а просто убью. Удар мой вы уже знаете, и смею вас уверить, что если я нанесу его вам по голове или по горлу, все на этом закончится. И, — пробежал он несколько строчек в лежавшей на столе рукописи, — никто и никогда не прочитает не законченную вами монографию о Демоне Врубеля к Лермонтова… Кстати, художник на самом деле сошел с ума?
— Что? — удивленно взглянул на майора Сидоров.
— Я, — повторил свой вопрос тот, — спрашиваю, на самом ли деле Врубель сошел с ума?
— Да, это так, — кивнул Сидоров и рассеяно продолжал, — в последние годы жизни Врубель был погружён в мир своих галлюцинаций, о которых весьма образно рассказывал окружающим. Иногда наступали просветления, и тогда он жаловался на постигшее его несчастье и изобретал аскетические практики, которые должны были вернуть ему зрение. Для этого он отказывался от пищи, целыми ночами простаивал перед кроватью. Михаил Александрович мог не узнавать старых друзей. Его сестра вспоминала, что в последний год брат часто говорил, что устал жить. В феврале 1910 года он намеренно стоял у открытой форточки и спровоцировал у себя воспаление лёгких, перешедшее в скоротечную чахотку…
Сидоров рассказывал о Врубеле, а сам лихорадочно соображал, что ему делать.
Продолжать запираться?
Но если этот человек на самом деле что-то знал, то дела его плохи.
— Накануне смерти Врубель привёл себя в порядок и ночью сказал ухаживавшему за ним санитару, что ему хватит лежать и завтра они поедут в Академию. И он, действительно поезал в нее, только гробу. 3 апреля состоялись похороны на кладбище Воскресенского Новодевичьего монастыря в Санкт-Петербурге. Единственную речь произнёс Александр Блок, назвав художника «вестником иных миров». Он, говолрил Александр Александрович, оставил нам своих Демонов, как заклинателей против лилового зла, против ночи. Перед тем, что Врубель и ему подобные приоткрывают человечеству раз в столетие, я умею лишь трепетать. Тех миров, которые видели они, мы не видим…
— О Врубеле вы нам хорошо рассказали, — одобрительно произнес майор, с интересом просулшавший эту небольшую лекцию, — а вот как насчет НКВД?
Так и не решивший, что ему делать, Сидоров молчал.
— Ну, как хотите, — спокойно произнес майор, истолковав молчание Сидорова за нежелание говорить правду, — дело ваше!
С этими словами он сделал несколько шагов к сидевшему на стуле Сидорову.
— Подождите! — отсановил его Сидоров.
— Слушаю! — едва заметно улыбнулся майор.
— Лет восемь назад, — сказал он, — меня на самом деле вызывали в ГПУ и попросили передавать все подозрительное, что я услышу от писателей, артистов и художников…
— А с каких это пор, — усмехнулся майор, — в ГПУ стали просить?
— Хорошо, — поморщился Сидоров, — мне приказали, если вам так больше нравиться, сообщать о тех разговорах, которые ведутся в богемных кругах…
— И вы?
Сидоров потупил глаза.
— Понятно! — снова усмехнулся майор.
И тут Сидоров, помятуя о том, что лучшей защитой является нападение, впервые за весь разговор повысил голос.
— А что вам понятно? — выкрикнул он, глядя в глаза майору. — То, что я согласился? Так вы сами сказали, что ГПУ никогда никого не просило! Ну, отказался бы я, и что? Меня просто раздавили бы, только и всего! Да, — развел он руками, — я кое о чем сообщал, но ни один человек, слышите меня, майор, ни один не пострадал в результате моих доносов! И оценить это может только тот, кто побывал в ГПУ! А я, в отличие от вас, как вам, наверное, известно там побывал по обвинению в фальсификации истории!
— Это могло быть сделано и для отвода глаз, — усмехнулся капитан.
— Конечно, для отвода! — саракстически усмехнулся Сидоров. — А потом для отвода глаз они покончили с Ежовым! Затем с Бухариным, Каменевым и Зиновьевым! Потом, опять же для того, чтобы отвести глаза, перестреляли все высшее командование армии! А ведь это не какие-то там надуманные шахтинские инженеры-контрики, а государственные люди! И неужели вы думаете, что там, в ГПУ, кому-нибудь по-настоящему верят? Если это так, то вы напрасно с ними боритесь…
Краем глаза Сидоров заметил, что в глазах майора впервые за все время их беседы появилось что-то, похожнее на интерес.
— Более того, — продолжал он, — общаясь со своими друзьями и коллегами, я отнюдь не был уверен в том, что половина из них не была точно так же как и я запугана чекистами и не припишет мне даже то, чего я не говорил! И давно уже ни для кого не секрет, что именно так, руками ГПУ, расправлялись с неугодными! Нужна была соседу жилплощадь, и он тут же писал донос о ваших контрреволюционных речах! Выступил профессор с критикой на не понравившуюся ему диссертацию и пожалуйте в Сибирь по обвинению в преклонении перед генетикой! Да у нас, если вы хотите знать, полстраны писало доносы в ГПУ! Но у вас, в гестапо, — с иронией закончил он свою речь, — все, конечно, по-другому!
Майор молчал.
Он хорошо знал, что Сидоров говорил правду, и система доносительства в СССР действовала с того самого дня, как большевики пришли к власти.
То же самое было и Германии, где в гестапо сидело много ни в чем не повинных людей.
И ничего удивительного в этом не было.
Для полноценного контроля над мыслями, словами и действиями народа у гестапо просто не хватало сотрудников.
Да и как можно было контролировать чью-то сексуальную жизнь, один из приоритетов расистского режима в Германии.
Именно поэтому малочисленная служба могла нормально работать только за счет обычных людей, которые информировали ее обо всем услышанном или увиденном.
Кто еще, кроме соседа, мог знать, что некто пригласил к себе на ужин польского или украинского принудительного рабочего?
Кто еще мог видеть, как немец предлагал помощь еврею? Такое было известно обычно лишь друзьям и соседям.
При этом сам Гитлер опасался превращения Германии, благодаря этой системе, в страну доносчиков.
Он хотел достичь совсем другого результата, гармонизировать с помощью нее взаимоотношения в обществе.
Но, так или иначе, секретная полиция всегда предпочитала перестараться, чем недоработать, поэтому люди продолжали доносить друг на друга.
Часто человеком двигали личные мотивы, например, жажда отмщения или просто желание получить жилье или работу того, на кого писался донос.
Благодаря такой деятельности спецслужб, Германия стала «самоконтролируемым обществом», и многие люди считали то время лучшим в своей жизни.
Понятно, что евреи, коммунисты и другие противники нацистов так не считали.
После начала войны внимание немецкой полиции было в основном сконцентрировано на миллионах иностранных рабочих.
Нацисты не хотели видеть их в своей стране, но нуждались в их труде.
Они объявили недопустимость «расового смешения» и ввели смертную казнь за сексуальные отношения между немцами и поляками или принудительными рабочими.
Но как оградить людей от нежелательных половых связей, учитывая, что многие немецкие мужчины ушли на фронт?
Вот для этого полиции и нужны были свои глаза и уши в рядах обычных людей, от которых она получала сведения, и народ доносил.
Гитлер мог остановить все это, но для него приоритетом являлась не свобода, а безопасность, особенно в вопросе «чистоты крови» немцев.
По этой причине он был готов терпеть институт доносчиков.
— Вы правы, Алексей Алексеевич, — сказал майор. — Не напишешь ты, напишут на тебя! Но сейчас меня не интересуют ваши прошлые прогрешения. Меня интересуют ваши отношения с НКВД сейчас!
— А сечас-то я им зачем? — удивился Сидоров. — Если вы думаете, что только для того, чтобы бороться с абвером, то мне жаль вас! Ну, сами подумайте, какой из меня борец! Да и люди себя сейчас, когда идет война, ведут себя совсем по-другому! И если вы знаете русских, то должны понимать, что они могут ненавидеть собственную власть, но на защиту своей страны они всегда вставали независимо от того, кто стоял в России у власти! Это у вас, в Европе, приветствовали Наполеона-освободителя, а у нас крепостные мужики поднялись и сломали хребет великому полководцу!
Майор с интересом слушал Сидорова.
Он несколько лет прожил в России и всегда считал, что он хорошо знает ее.
Но теперь, когда началась война и, против всего ожиданий, забитый Сталиным народ грудью встал на защиту своей страны, он начинал понимать, что он не знал о России главного.
А главным был ее дух, тот самый дух, который так никогда не смогли понять в Европе.
Начинал он понимать и то, что можно было уничтожить полк, дивизию, даже целую амрию, но нельзя было сломить дух.
Да, были и такие, кто встречал немцев хлебом и солью, но немцы больше всего презирали именно их, предавших свою родину, а не тех, кто до последнего патрона отстреливался в окопоах, а когда этот патрон был выпущен, шел в рукопашную, «по-русски рубашку рванув на груди».
Не за Сталина и известный только одним большевикам таинственный социализм, а за родину, за ту самую Россию, которую они снова пытались завоевать…
— И снова не могу не согласиться с вами, — сказал майор и, вытащив из сумки несколько фотографий, — протянул их Сидорову.
— Знаете ли вы кого-нибудь из этих людей?
Сделав вид, что он внимательно рассмотрел их, Сидоров указал на одну из них.
— Это, — сказал он, — Глебов, бывший предводитель дворянства в Нижнем Новгороде.
— А где он сейчас живет? — спросил майор.
— Живет, — горько усмехнулся Сидоров, — это громко сказано. — Он давно уже ютится в Донском монастыре…
— Вместе с Садовским?
— Да, — кивнул Сидоров, — Борис Александрович тоже живет там…
— А как часто вы с ним видитесь? — задал вопрос капитан.
— Зачем мне с ним видеться? — удивился Сидоров. — Мы и в лучшие — то годы не были особенно близки, а теперь… махнул он рукой. — Да, я был у него после нового года, и мы говорили о Брюсове, который хорошо знал Врубеля…
— А теперь, — продолжил за него майор, — вам придется видеться с ним чаще!
— Зачем? — спросил Сидоров.
— Затем, — ответил майор, — чтобы рассказывать нам обо всем, что происходит у Садовского… Согласны?
— А у меня есть другой выбор? — не скрывая иронии, спросил Сидоров.
— Нет, — согласился майор, и очень хорошо, что вы понимаете это. Раз в две недели вы будете оставлять свое донесение на главпочтамте до востребования…
— А если за это время ничего не произойдет? — спросил Сидоров.
— То вы так и напишите: никаких новостей нет! А теперь, улыбнулся майор, доставая из сумки какую-то бумагу, — давайте оформим наши отношения документально…
Сидоров быстро пробежал документ.
Это было его соглашение работать на абвер. Он был датирован 14 июля 1937 года.
Да, подумал Сидоров, они рассчитали все правильно. В те дни он находился во Франции, где читал лекции в Сорбонне.
— Я не хочу вас пугать, — убирая документ в сумку, — сказал майор, — но предупреждаю, что за вами будут следить, и, если с головы кого-нибудь из нас упадет хотя бы один волос, мы убьем… нет, не вас, — успокоил он напрягшегося Сидорова, — а вашу жену… А теперь выпейте вот это! — протянул он Сидорову таблетку.
Тот побледнел.
— Да не бойтесь вы! — усмехнулся майор. — Это снотвороное, и, если вы на самом деле работаете на НКВД, то обо всем случившемся с вами вы сможете сообщить своим хозяевам только завтра, когда мы будем уже далеко…
Сидоров не поверил майору и, не сомневаясь в том, что это яд, выпил таблетку.
Кончено, он не был героем, но в этот момент его по-настоящему утешало то, что он ничего не сказал майору о том, что узнал на одном из снимков Алексея Анненкова.
Через четверть часа Сидорова стало клонить в сон, а еще через пять минут он спал беспробудным сном.
Когда офицеры вышли на улицу, капитан сказал:
— Ты поверил ему относительно этого парня, которого он не узнал?
— Да нет, конечно, — улыбнулся майор. — Он узнал Глебова и не узнал, или сделал вид, что не узнал никого из остальных! Но доказать этого мы не можем! Да и задание у нас было определенным: попугать и спросить, что мы с тобой и сделали…
— И все-таки зря мы его оставили в живых! — поморщился капитан.
— Я так не думаю, — покачал головой майор. — И чего, скажи мне, мы добились бы, убрав этого Сидорова? Только того, что заставили бы забегать НКВД, если он, конечно, и сейчас активно работает на них. И даже если он работает на них, что он может о нас сказать? Что приходил какой-то майор и капитан? Так через двадцать минут мы будем с тобой лейтенантами! Бороды и очки мы с тобой тоже выбросим!
— А если не работает? — спросил капитан.
— Тут тоже возможны варианты, — пожал плечами майор. — Конечно, он может рассказать обо всем, что с ним произошло, но что при этом ему самому-то делать? Ведь я пообещал убить его жену! А ведь этот Сидоров никакой не контрразведчик, а обыкновенный доносчик. Помимо всего прочего, он настоящий интеллигент, а значит в известной степени совестливый! Возможно, и побоиться! А чтобы там сам делал, если бы ты работал в НКВД и этот самый Сидоров со своим рассказом пришел бы к тебе? Искал двух бородатых офицеров в очках?
— Нет, конечно, — согласился капитан. — Я полностью согласен с тобой, но интуиция…
— Оставь ее в покое! — усмехнулся майор. — Естественно, по-настоящему молчат только мертвые, но в таком случае нам придется убирать каждого второго, с кем мы вступаем в контакт…
Они прошли несколько метров, и майор сказал:
— И еще неизвестно, что нас ожидает на Маленковской! А что если этот самый инженерик давно уже рассказал обо всем на Лубянке и в его квартире постоянно находится засада? Ты лучше об этом подумай!
— Да я только об этом и думаю, — усмехнулся капитан.
А в этот самый момент тот самый «инженерик», о котором говорили абверовцы сидел за своим рабочим столом.
Он уже неделю бился над порученным ему расчетом, но у него ничего не получалось.
Понимая, что он тормозит работу всей лабаратории, он злился, садился за расчет и снова убеждался, что идет не в том направлении.
Инженера звали Михаил Андреевич Заславский.
С 1934 года он работал в секретной лаборатории, занимавшаейся обнаружению радиосигналов, отражённых от самолёта.
Именно тогда был получен и первый положительный опыт по обнаружению радиосигналов.
Обнаружение определялось по характерной пульсации интенсивности звукового сигнала в наушниках радиоприёмной аппаратуры.
Правда, самолет обнаруживался на расстоянии всего одного километра при высоте полёта не выше 150 метров.
За ним последовало проведение ряда исследований по радиообнаружению для обеспечения огня зенитной артиллерии и для дальнего обнаружения самолётов.
Через пять лет после первых успехов лаборатория завершила испытания экспериментальной установки «Редут», использующей импульсные сигналы.
Эта установка позволяла теперь уже на больших расстояниях определять дальность и азимут обнаруженного самолета при любых погодных условиях и времени суток.
Ни какие другие средства ПВО до этого не имели подобных возможностей.
В установке «Редут» были заложены принципиально новые технические решения.
В апреле 1940 года лаборатория разработала еще более усовершенствованные станиции «Редут-40», которые были приняты на вооружение войск ПВО под названием РУС-2.
Это была первая отечественная РЛС дальнего обнаружения.
В развитии отечественной радиолокации станция РУС-2 была значительным качественным шагом вперёд.
Теперь кКомандование ПВО могло наблюдать за динамикой воздушной обстановки в зоне радиусом до 100–150 км.
Однако ведущему специалисту лаборатории Н. И. Коровину и этого показалось мало, и он видел возможность модернизации станции РУС-2 за счёт замены двухантенной системы на одноантенную.
И уже в мае 1941 года он сообщил о создании первых двух усовершенствованных станций «Редут-41».
Так, впервые в мире была создана одноантенная РЛС — с одной антенной на передачу и приём.
И именно одна из этих новых станций, развернутая под Можайском, первой обнаружила в ночь на 22 июля 1941 года массированный налёт на Москву немецкой бомбардировочной авиации.
Это позволило принять контрмеры, и из 250 бомбардировщиков до Москвы долетело только 6.
Причем, двадцать из них были уничтожены.
В начале 1942 года станция «Редут-41» была принята на вооружение под названием РУС-2с.
И самым главным было то, что по простоте конструкции, надёжности, трудоёмкости изготовления, по времени развёртывания и свёртывания советские радиоустановки «РУС-2» и «РУС-2с» намного превосходили аналогичные станции, производимые в Англии, США и Германии.
Да, там шла активная работа в создании одноантенной радиолокационной станции, но пока ничего из этого не получалось.
Что же касается лаборатории Коровина, дальнейшее развитие установок предполагалось вести по двум линиям: с одной. стороны, создание установок «сверхдальнего» действия, с другой стороны, с ограниченным радиусом действия, но дающих третью координату (угол места) и имеющих большую точность в определении первых двух (азимут и расстояние), достаточную для ведения заградительного, а в некоторых случаях и прицельного огня зенитной артиллерии.
Объявление войны резко изменило всю работу лаборатории, и теперь Коровин и его сотрудники искали новые пути для дальнейшего усовершенствований станций.
Все дело было в том, что запланированная еще в мирное время разработка импульсно-фазового метода требовала для получения первых практических результатов не менее двух лет, что в условиях военной обстановки явилось явно недопустимым.
И теперь лаборатория разрабатывала методы пеленгования по азимуту и углу места.
Более того, уже были разработаны быстродействующий переключатель антенны, специальный синхронный мотор и гониометр.
Однако при разработке полного технического проекта кабины и возникли те самые трудности, над которыми теперь бился вместе со своими коллегами Заславский.
И надо отдать ему должное.
Заславский работал на совесть. Он был хорошим инженером и по опыту знал, что еще немного и все трудности останутся позади.
Более того, он любил, когда в работе появлялись трудности, поскольку именно тогда во всю мощь начинала работать его инженерная мысль.
Кроме того, по своему уже богатому опыту он знал и то, что великие свершения никогда не давались легко. И радовался тому, что у него есть возможность проявить все свои способности.
Если же говорить откровенно, то жил полной жизнью он только на работе, поскольку именно она отвлекала его от тяжких дум.
Но стоило ему только перешагнуть порог лаборатории, как он превращался совершенно в другого человека.
И он искреннее удивлялся тому, куда, словно по мановению волшебной палочки, пропадали его смелость и решительность, которые принесли ему славу изобретателя, как только он начинал размышлять над тем, что же ему делать.
Эта история началась в начале сорок первого года в Белграде, куда Заславский приезжал в составе советской делегации.
Он был холостяком, среди товарищей слыл за хорошего партийца, общественника, скромного в быту человека.
Участок его работы был хотя и технический, но весьма ответственный, ибо по характеру работы ему были известны многие важные государственные секреты.
Пользуясь случаем, он решил подучить немецкий язык, на котором выходила львиная доля всей технической литературы.
Соседи порекомендовали ему молодую женщину, которая оказалсь в тяжелом материальном положении и буквально билась в поисках дополнитлеьного зароботка, чтобы прокормить больных родителе.
Заславский ответил согласием и попросил учительницу придти к нему для переговоров.
В назначенное время явилась молодая, 26 лет, красивая девушка.
Она назвала себя Мери и с первой же беседы обворожила ученика своей внешностью и растрогала его повестью о своем несчастье.
На следующий день они начали заниматься на квартире Заславского.
Вскоре он подружился со своей учительницей, начались совместные прогулки за город, хождения в кино и по кафе. Отношения становились все более дружественными.
За все время совместных занятий Мери ни разу не задавала каких-либо вопросов, могущих вызвать подозрения.
В вопросах политики она разбиралась мало, хотя и говорила, что втайне от матери, фанатически верующей женщины, читала книги о Советском Союзе.
Однажды летом после длительной прогулки по парку Мери пригласила Заславского к себе.
Судя по накрытому столу, она заранее подготовилась к этой встрече.
Но никакого подозрения этот самый стол у Заславского не вызвал.
Да и не до стола ему было в тот вечер.
Чуть ли ни с первой встречи с Мери он мечтал о том сдладком миге, когда они стану близки.
И теперь, когда этот сладкий миг наступил, ему было не сервировки.
Они сели за стол и выпили шампанского, потом еще, а вот затем…
Когда Заславский очнулся, в комнате было несколько человек.
К несказанному удивлению инженера, это были полицейские. А вот затем его удивление сменилось ужасом, поскольку на той самой кровати, где он занимался любовью лежала окровавленная Мери. Она была мертва.
Около кровати валялось и орудие преступления, длинный кривой кинжал из той самой коллекции холодного оружия, которую, по словам Мери, ее отец собирал все жизнь.
— Как вы можете объяснить все это? — спросил полицейский комиссар через приглашенного переводчика.
— Никак, — покачал головой Заславский.
— То есть? — удивился комиссар.
Заславский затравленно смотрел на него и молчал, поскольку на самом деле не знал, что отвечать. Но он уже начинал понимать, все, что он скажет, может быть использовано против него.
Но самое печальное заключалось в том, что в том, что он и на самом деле ничего не помнил.
— Это ваш портфель? — спросил Заславского один из полицейских, осматривавших комнату.
— Да, — кивнул тот, мой…
Тот открыл портфель и вынул из него какую-то никогда не виданную Заславским папку.
Открыв папку и взглянув на лежавшие там бумаги, сотрудник тут же передал их комиссару.
Быстро пробежав первую страницу, тот удивленно воскликнул:
— Вот это да! Да вы, милостивый государь, не только убийца, но еще и шпион!
— Какой шпион? — пролепетал окончательно сбитый с толку Заславский.
— Да советский, — усмехнулся комиссар, — какой же еще! А, может, — подозрительно взглянул он на инженера, — и не советский? Ведь эти сведения, — потряс он папкой, — о нашей обороне интересны любому европейскому государству!
После того, как понятые поставили свои подписи на протоколе, комиссар отпустил их и по телефону доложил о задержании советского шпиона.
Через час, когда труп несчастной Мери увезли, на квартире появился рослый мужчина в сером элегантном костюме.
Он представился агентом местной контрразведки подполковником Милошем.
Отпустив закончивших свои дела полицейских, Милош на хорошем русском языке спросил:
— Как же вы так не осторожно, господин Заславский? Опытный разведчик и так проколоться! Хотя, — улыбнулся он, — все знают, что разведчиков чаще всего губят вино и женщины, и тем не менее…
Сказать, что Заславский находился в состоянии прострации, значит, не сказать ничего.
И прошло еще не менее получаса, прежде чем он начал понимать, что его обвиняют в убийстве и шпионаже, и он повис на краю пропасти.
— Ну, с документами все понятно, — продолжал Милош, — это ваша работа, но убивать-то зачем?
Заславский только развел руками, поскольку даже при всем желании он не мог ничего сказать.
— От кого вы получили документы? — спросил Милош.
— Знаете что, — вдруг заговорил с некоторым отчаянием в голосе Заславский, — я ничего не могу сказать вам об убийстве, но никаких документов у меня не было! Да и зачем бы я, получив важные бумаги, потащился бы с ними на квартиру этой Мери?
— Вся ваша беда, господин Заславский, — ответил Милош, — в том, что суд не поверит ни одному вашему слову! И вам грозит, я думаю, лет этак около двадцати по совокупности, даже если вы ни в чем не признаетесь…
С этими словами он поднялся со стула.
— Ладно, — сказал Милош, — дело ваше, я думал, что мы с вами договоримся…
Он махнул рукой и пошел к двери.
И рассчитал он все, надо заметить, правильно. Не успел он сделать и трех шагов, как Заславский воскликнул:
— Да я бы все сказал, если бы хоть что-нибудь знал!
Милош никак не отреагировал на этот вполь отчаяния и взялся уже за ручку двери, когда Заславский спросил:
— Скажите, как мы можем договориться, и я сделаю все, что вы попросите!
Милош повернулся.
— Я не обманываю! — все с тем же отчаянием в голосе произнес Заславский.
Да и что ему еще оставалось?
Он был загнан в угол и прекрасно понимал, что оправдаться ему не удастся.
Да и какая теперь была разница, брал он эти документы, или нет!
Только за одно убийство он мог получить около пятнадцати полновесных лет. А в тюрьму он не хотел даже в том случае, если и был виновен.
Милош медленно вернулся и сел на стул.
— Я, — сказал он, могу вам помочь только в том случае, если скажу, что вы действовали по моему приказу. Иными словами, вы являетесь моим агентом. Но в таком случае вы должным будете им стать, и не просто стать, но и поставлять нужную нам информацию…
— Информацию о чем? — спросил Заславский.
— О том, о чем мы вас попросим, — пожал плечами Милош, — о чем же еще! Сейчас я задам вам еще один вопрос, господин Заславский, от которого будет зависеть ваша судьба! Учтите, что мы многое знаем о вас. Нет, мы специально не разрабатывали вас, но мы очень внимательно изучаем всех прибывающих к нам иностранцев. Если вы сейчас солжете, я встану и уйду со всеми вытекающими для вас последствиями…
— Спрашивайте! — с хмурым видом попросил Заславский.
— Где вы работаете? — спросил Милош.
Заславский не отвечал.
Он прекрасно понимал, что одним своим ответом ставил себя вне закона, на этот раз советского, поскольку давал подписку о неразглашении государственной тайны.
И вот теперь он эту самую тайну должен был разгласить…
Так и не дождавшись ответа, Милош быстро встал и снова направился к двери.
Но выдти из комнаты ему не было суждено и в этот раз, поскольку Заславский прохрипел ему вслед:
— Я работаю в лаборатории, которая занимается проблемами радиолокации…
— Хорошо, — холодно улыбнулся Милош, — что вы не солгали. Я зайду к вам через три часа, а вы за это время подробно напишете мне о том, чем занимается ваша лаборатория, и составите список сотрудников. Я все оформлю задним числом как ваши донесения, а затем вы отправитесь домой…
Когда ровно через три часа Милош вернулся, Заславский уже закончил свой труд.
Конечно, он написал далеко не все, что знал, но и того, о чем он поведал в своей исповеди, было достаточно, чтобы расстрелять его за измену родины.
— Я могу быть свободен? — спросил он, когда Милош закончил чтение всего написанного им.
— Да, конечно, — кивнул тот, — но сначала вы должны подписать вот это….
С этими словами он достал из принесенной им папки какие-то бумаги и положил их на стол.
— Что это? — дрогнувшим голосом спросил Заславский, уже догадываясь о содержании лежавших перед ним бумаг.
— Подписка о сотрудничестве! — как о само собой разумеющемся ответил Милош.
Заславский принялся читать бумаги, из которых с ужасом узнал, что уже несколько лет является сотрудников абвера под псевдонимом «Киллер».
— А причем здесь авбер? — взглянул он на Милоша.
— Не будьте ребенком, Заславский! — ответил тот. — Подписывайтесь и благодарите Бога за то, что так дешево отделались!
— Ничего себе дешево! — не выдержал Заславский, впервые повысив голос.
— Конечно, дешево, — в тон ему ответил Милош, — поскольку все это, — кивнул он на бумаги, — ничто по сравнению с тем адом, который ожидал вас в тюрьме! И советую вам, Михаил Андреевич, — в голосе Милоша зазвенел металл, — не жалеть об убежавшем молоке. То, что сделано, то сделано!
О том, что «убиенная» Заславским Мери давно уже находилась на своей настоящей квартире, он говорить не стал.
Вернувшись в Москву, Заславский целыми сутками размышлял над тем, идти ему с повинной в НКВД.
Теперь он был уверен, что никакого убийства не было, документы ему подкинул, и взял на обыкновенный страх.
Но от этого было не легче. Кое-что он этому Милошу рассказал, да и сам факт вербовки наводил его на самые грустные мысли.
И всякий раз при мысли о признании, ему мерещились камеры, конвой и стенка с выбоинами от пуль.
С того времени прошло больше года, его никто не беспокоил, но в то, что о нем забыли, он не мог поверить даже при всем желании.
И он не ошибся.
После того, тот самый налет 22 июля 1942 года на Москву, с которым Гитлер связывал особые надежды, провалился, и самолеты стали встречать уже на подступах к столице, абвер «вспомнил» о Заславском.
Вспомнил и послал двух офицеров абвера — гауптманов Хильке и Грубеша.
Заодно им было поручено лишний раз проверить «Людвига».
Что и было сделано.
Теперь оставался Заславский…
Как только Сидоров доложил Эйтингону о приходе к нему двух агентов и о том, что они собирались на Маленковскую улицу, сотрудники начали выяснять, кто из живущих на Маленковской улице людей мог бы даже в самой незначительной степени интересовать абвер.
Таковых оказалось двое: работник шифровального отдела Генерального штаба Виктор Игнатьевич Вилисов и инженер секретной лаборатории, занимавшаейся обнаружению радиосигналов, отражённых от самолёта Михаил Андреевич Заславский.
Эйтингон отправился в лабораторию.
В считанные минуты он расколол Заславского, который сразу же почувствовал огромное облегчение, и приказал ему оставаться до особого распоряжения на работе.
Ровно в двадцать один час тридцать минут Эйтингон получил от сотрудников наружного наблюдения сообщение о том, что около дома Заславского замечены два пехотных капитана.
Несколько раз они по очереди звонили в кваритру Заславского, однако никто им не открыл.
В девять часов Хильке и Грубе ушли, поскольку приближался комендантский час, и оставаться в подъезде было опасно.
Естественно, за ними пустили «ноги».
— И что мы будем делать? — спросил Судоплатов, выслушав доклад своего заместителя.
— У нас есть три варианта, — ответил тот, давно уже прорабатывавший возомжное продолжение операции. — Мы можем арестовать Заславского и лишить, таким образом, абвер источника важной информации! Заодно можно взять и самих агентов, обрубив все концы! Но тогда мы теряем контроль и над абвером, и над секретной лабораторией, поскольку немцы на этом не успокятся и будут искать новые подступы к ней. Положение осложняется еще и тем, что Заславский назвал абверу некоторых ведущих сотрудников, и, в конце концов, их могут просто уничтожить. И, наконец…
— Алексей! — договорил за него Судоплатов.
— Да, Павел Анатольевич, — кивнул Эйтингон, — Алексей…
Судоплатов ответил не сразу.
Он прекрасно понимал, что рисковать таким сотрудником не имеет права. Даже если враг раскроет секреты трех таких лабораторий.
Но и отпустить с миром агнетов он тоже не мог.
Кто знает, какие они еще вынашивали планы. А если в абвере узнают, что их взяли вскоре после посещения Глебова, то это бросит тень и на самого Садовского, и, конечно же, на Алексея.
Да и не так уж велик был по большому счету риск, поскольку вся операция будет проходить под их контролем, а Алексей уже много раз доказал то, как он умеет вызодить из самых безнадежных ситуаций.
В восемь часов утра Алексею позвонил Эйнтингон и попросил приехать на конспиративную квартиру.
Как только Алексей появился, Наум Исаакович сразу же приступил к делу.
— Вчера, в половине пятого, — сказал он, — к Сидорову приходили гости…
Алексей знал его как близкого приятеля Садовского, известного искусствоведа и члена политического совета «Престола».
Не знал он о нем главного, а именно того, что этот самый искусствовед уже давно работал на НКВД.
По понятным причинам Алексею ничего не сказали об истинной роли Сидорова в «Престоле».
Во-первых, они могли неосторожным словом или действием выдать себя.
Более того, именно «Старому» было поручено наблюдение за Алексеем во время его встреч с Садовским и окружавшими его людьми.
А их с каждым днем их становилось все больше.
Понятно, что большинство этих людей были сотрудниками Судоплатова, но хватало и тех, кто искренне верил в будущее самодержавие и старался помочь немцам.
— Что ты обо всем этом думаешь? — спросил Наум Исаакович, закончив рассказ.
— В том, что они еще раз решили проверить меня, — ответил Алексей, — нет ничего удивительного, я бы больше удивился, если бы они не делали этого. То, что они надавили именно на Сидорова, тоже неудивительно, поскольку Сидоров ученый, далекий от всяческих заговоров и конспираций…
Неожиданно Алексей замолчал и внимательно посмотрел на Наума Исааковича.
Он уже знал, что в их работе «бывших» не бывает, и если этого человека уже привлекали к сотрудничеству со спецслужбами, то…
— Ты прав, Алексей, — поскольку дальше играть с ним в темную было бессмысленно, не входя в более пространные отношения, кивнул Эйнтингон. — Продолжай!
— Так как они оставили его в живых, — снова заговорил Алексей, — то это означает только то, что Сидоров им не нужен, и к нему они больше не придут! А вот что касается Маленковской, — неожиданно улыбнулся он, — то я согласен…
— Кто бы сомневался! — усмехнулся Эйтингон. — Надоело на ключе-то стучать?
— Конечно, надоело! — в тон ему ответил Алексей. — Я думаю, вы и сами бы не отказались съездить куда-нибудь в Мюнхен!
— Не отказался бы, — уже без улыбки ответил Эйтингон, действительно, очень скучавший по живой работе, и, достав из кармана брюк ключи, протянул их Алексею.
— От квартиры Заславского…
Дома Заславский появился только в восемь вечера.
Он пребывал в приподнятом состоянии духа, поскольку, наконец-то, был близок к решению проблемы, и пил в то утро чай с особым наслаждением.
Сказалась, конечно, и беседа с Эйтингоном, после которой она почувствовал себя не только успокенным, но и защищенным.
Но как только ему позвонили, и он, открыв дверь, увидел двух незнакомых капитанов, от его оживления не осталось и следа.
— Здравствуйте, Михаил Андреевич, — приветливо произнес Хильке. — Позвольте нам войти!
Заславский едва заметно кивнул и сделал несколько шагов назад, пропуская незваных гостей.
— Что-то вы не рады гостям! — улыбнулся Хильке.
Заславский не ответил, но по его помрачневшему лицу было видно, что он был не только не обрадован этим визитом, но и испуган.
— Да успокойтесь вы, — уже без улыбки сказал Хильке. — Насколько мне известно, вам уже однажды советовали не жалеть об убежавшем молоке…
— Советовали, — ответил Заславский, чувствуя, как у него на спине проступил холодный пот.
— Давайте сразу к делу! — сказал Хильке. — Насколько нам известно, ваше управление добилось в последнее время определенных успехов.
— Что вы имеете в виду? — спросил Заславский.
— Я имею в виду неудавшийся налет нашей авиации на Москву 22 июля, — ответил Хильке. — Насколько мне известно, ее встретили уже на подлете к вашей столице. И не вздумайте меня обманывать, — повысил он голос, — поскольку я имею на ваш счет самые серьезные указания. Уговаривать вас никто не собирается, мы вас просто уберем! Так как?
— Конечно, мы кое-что сделали в этом направлении, — промямлил Заславский.
Он был по-настоящему испуган.
Да, беседовавший с ним человек из НКВД просил его ни о чем не беспокоиться.
Но что толку было от его обещаний теперь, когда он находился один на один с двумя агентами абвера, и не мог знать, чем окончиться их беседа.
— Сделаем так, — продолжал Хильке, — вы приготовите для нас подробный отчет обо всем сделанном в вашей лаборатории и обо всех тех переспективных направлениях, над которыми сейчас работаете. Недели хватит?
— Нет, — покачал головой Заславский.
— Хорошо, — согласился Хильке, — даем вам две недели. И хочу вас предупредить, Михаил Андрееавич, вот о чем. Коненчо, вы можете пойти в НКВД и рассказать о нашем визите. Более того, там к вам отнесутся весьма благожелательно. Только эта благожелательность ничего не стоит. Для них вы навсегда останетесь предателем, и НКВД будет вас использовать до тех пор, пока не возьмет нас, а потом они разберутся с вами. Это раз! Но самое главное заключается в том, что вы не доживете до этого момента по той простой причине, что мы уберем вас раньше. Так что хорошенько подумайте перед тем, как идти с повиной…
— А как я передам вам доклад! — спросил окончательно упавший духом Заславский.
— Ну, об этом не беспокойтесь! — улыбнулся Хильке. — Через две недели вам позвнят и все скажут. Договорились?
— Да, — кивнул Заславский.
— И вот еще что! — продолжал Хильке. — Нам стало известно, что в физико-техническом институте под руководством профессора А. П. Александрова была начата работа по уменьшению возможности поражения кораблей магнитными минами. В ходе этих работ был создан обмоточный метод размагничивания судов. Вы что-нибудь слышали об этом?
Заславский покачал головой.
— Жаль, — пристально глядя ему в глаза, сказал Хильке.
— А вы чего ожидали, — осмелел Заславский, — чтобы об этих работах писали в газетах? Можно подумать, что вам не известно то, что по решению Комитета Обороны началась эвакуация научных учреждений и вузов из прифронтовой полосы в отдаленные от нее места!
— Известно, конечно, — легко согласился абверовец, — но дела это не меняет! Мы думаем, что вам с вашими связями в научном мире, сможете узнать об этом проекте, и можете быть уверены в том, что эти сведения будут очень щедро оплачены…
Заславский только перевел дух.
Конечно, он знал об этих работах и догадывался о том, какие принципы положены в основу работы.
Все дело было втом, что земной шар создает вокруг себя магнитное поле. Оно небольшое по величине, всего около десятитысячной доли Теслы.
Однако его достаточно, чтобы ориентировать стрелку компаса по своим силовым линиям.
Если в этом поле находится массивный предмет, например, корабль из стали в несколько тысяч тонн, то магнитное поле концентрируется и может увеличиться в несколько десятков раз.
С одной стороны, для навигации с использованием компаса в качестве указателя направления движения корабля это мешает.
Корабль искажает истинное направление земного магнитного поля, приходится учитывать влияние стального корпуса на компас.
Но, с другой стороны, это усиленное кораблем магнитное поле может проявиться и таким образом, что способно привести в действие какой-нибудь механизм, поворачивающийся под влиянием магнитной силы и замыкающий электрическую цепь.
В эту цепь можно включить детонатор, погруженный во взрывчатое вещество мины.
Такие мины отличаются от обычных, на которые корабль непосредственно натыкается и этим вызывает взрыв, тем, что лежат на дне моря, и взрываются на расстоянии — под действием лишь магнитного поля корабля.
Знал он и о том, что с началом войны работа по размагничиванию судов активизировалась, и уже к августу 1941 года ученые защитили от магнитных мин основную часть боевых кораблей на всех действующих флотах и флотилиях.
На кораблях специальным образом располагали большие катушки из проводов, по которым пропускался электрический ток.
Он порождал магнитное поле, компенсирующее поле корабля, т. е. поле прямо противоположного направления. Все боевые корабли подвергались в портах «антимагнитной обработке» и выходили в море размагниченными.
Тем самым были спасены многие тысячи жизней военных моряков…
Но самое интеерсное заключалась в том, что полным ходом шла разработка подобной мины не для кораблей, а для танков. Эта работа шла на Урале.
Физикам предоставили несколько танков. Провели измерения магнитного поля под ними на разных глубинах.
Оказалось, что поле довольно заметное, и можно было попробовать применить магнитный механизм для подрыва танков.
Однако ставилось важное дополнительное требование: сама мина должна содержать как можно меньше металла. Ведь к тому времени уже были разработаны миноискатели.
Потребовалось придумать специальный сплав для своеобразной стрелки «компаса», замыкающего цепь, содержащую небольшую батарейку, сплав, легко намагничивающийся под действием поля танка.
В результате работы суммарное количество металла ограничивалось 2–3 граммами на одну мину, а магнит из сплава был настолько хорош, что позволял подорвать не только танк, но и автомашину.
— За сим все! — сказал Хильке. — И расслабьтесь, Михаил Андреевич! Ничего страшного не произошло и, надеюсь, не произойдет, а все остальное, деньги и ваша безопасность, в ваших собственных руках…
Абверовцы вышли из дома и, выйдя на Русаковскую улицу, направились к метро «Сокольники».
К вечеру похолодало, дул пронизывающий ветер, и на темном низком небе сверкали редкие звезды.
У самого метро стоял военный патруль в состве майора и двух сержантов, вооруженных автоматами.
Как и всегда в таких случаях абверовцы сразу же разделились, и Грубеш пошел вперед.
Расчет был на то, что сразу двоих останавливать не будут, и в случае осложнений второй всегда сможет придти на помощь.
Другое дело, что у метро даже в этот поздний час было весьма оживленно, особенно много было вооруженных офицеров.
Завидев Грубеша, майор патруля сделал несколько шагов ему на встречу и, отдав честь, сказал:
— Товарищ капитан, попрошу предъявить документы!
За дни пребывания в Москве и у Грубеша, и у Хильке уже несколько раз проверяли документы, что дало им основание убедиться в том, что они не вызывают у патрульных никаких подозрений.
— Пожалуйста! — улыбнулся, отдавая честь Грубеш, и вытащил из кармана гимнастерки удостоверение личности и командировочное предписание.
Майор принялся внимательно рассматривать документы, в то время как сержанты напряженно смотрели на Грубеша, готовые в любой момент пустить в ход оружие.
— Слушай, Вася, — повернулся майор к одному из сержантов, здоровому парню с румянцем во все щеки, — а капитан-то твой земляк!
— Неужели? — воскликнул Вася. — Из Рязани, товрищ капитан!
— Да! — улыбнулся тот и взглянул на майора. — Извините, товарищ майор, я очень спешу!
— Да, да, конечно! — улыбнулся тот, — одну минуту!
Майор принялся изучать командировочное предписание, а Василий спросил:
— А где вы жили в Рязани, товарищ капитан?
— Я… на Соборной улице! — ответил Грубеш.
— Да что вы говорите? — воскликнул сержант. — Ведь это рядом со мной! Я жил на Монастырской! А какой дом?
— Двадцать четвертый… — нехотя ответил Грубеш и снова обратился к майору: — Товарищ майор, можно побыстрй!
— Сейчас, сейчас! — ответил тот.
— Странно, — сказал вдруг Василий.
— Что тебе странно? — взглянул на него майор.
— Товарищ капитан сказал, что жил в двадцать четвертом доме, а в этом доме находится фабрика!
— Действительно, странно! — сразу же посерьезнел майор. — Как это можно жить на фабрике? А в какой школе вы учились, капитан?
— Я… — замялся Грубеш, — да какая разница, в какой! Я уже не помню!
— Придется вспомнить! — повысил голос майор и расстегнул кобуру. — Вы задержаны! Сдать оружие!
Хильке наблюдал за происходящим и лихорадочно соображал, что ему делать.
Достать пистолет и попытаться отбить Грубеша?
Пожалуй, это было единственный шанс самому уцелеть самому.
Он медленно, дабы не насторожить резкими движениями патрульных, полез за пистолетом.
Однако внимательно следивший за ним сержант мгновенно вскинул автомат.
— Товарищ майор, — крикнул он, — здесь, похоже, еще один!
Уже доставший пистолет майор направил его на Хильке.
— Стоять на месте и не двигаться! — приказал он.
— А я и не двигаюсь, — улыбнулся Хильке, и в тот самый момент, когда с ним поравнялись двое каких-то военных, он с силой ударил по руке майора и, прыгнув в сторону, загзагами побежал к спасительно черневшим через дорогу дворам.
— Василий! — крикнул майор. — Возьми этого! А ты, — взглянул он на другого сержанта, — за мной!
Минут сорок продолжалась эта сумасшедшая погоня, сначала по дворам, а потом по заваленному снегом парку.
Хильке дали уйти, и он, покружив по ночной Москве, как и предполагал Эйтингон, явился к Глебову.
В одиннадцать часов утра на квартиру Глебова пришел Алексей.
Увидев авберовца, он улыбнулся:
— Не ожидали?
— Если честно, — ответил тот, — то ожидал!
— Тем лучше! — кивнул Алексей и взглянул на Глебова. — А где же чай, хозяин? — снова улыбнулся он.
— Да, да, конечно! — засуетился тот. — Я сейчас!
Минут через пятнадцать они сидели за столом и пили чай.
— Положение у вас, — начал разговор Алексей, хуже, как у нас принято говорить в таких случаях, губернаторского! И дело даже не в том, что вашего напарника арестовали! Назовет он вас, или нет, это уже не играет никакой роли! Вы жили с ним в одном номере в гостинице, и теперь по всей Москве будут искать вас. И, смею вас уверить, найдут, если вы появитесь на улицах нашей столицы! Я не знаю, с каким заданием вы прибыли к нам в гости, и предлагаю следующее! Вы поживете на конспиративной квартире, мы сделаем вам новые документы, а недели через три, когда все утихнет, уйдете. Подходит?
— Подоходит, — кивнул Хильке.
Впрочем, ничего другого ему и не оставалось.
И этот самый белогаврдеец был прав: стоит ему только появиться на улице и его сразу же возьмут.
Другое дело, что он не стал спешить с рассказом о своем основном задании, которое заключалось не только в работе с Заславским, но и в сборе всевозможной информации.
И теперь, когда он находился в относительной безопасности, он уже начинал подумывать о том, чтобы с помощью этого самого «Престола» остаться в Москве.
О чем он и поведал через десять дней Алексею, когда тот вручил ему документы на имя прибывшего из Челябинска инженера Петра Фомича Калганова.
Теперь оставалось решить вопрос с Заславским, с которым он должен был встретиться через несколько дней.
Хильке не стал рисковать и, желая подстраховаться, дал через Алексея шифрованную радиограмму с просьбой использовать в работе с «Киллером».
Получив разрешение, он поведал Алексею об инженере, а еще через несколько дней отправился в давно уже интересовавший абвер Горький на работу «по специальности».
Как того и следовало ожидать, секретная лаборатория, в которой работал Заславский, переехала на новее место, а сам инженер получил прописку в «шарашке».
Именно так на жаргоне называли НИИ и КБ тюремного типа, подчинённых НКВД, в которых работали заключённые учёные, инженеры и техники.
В системе НКВД они именовались «особыми техническими бюро», «особыми конструкторскими бюро» и тому подобными аббревиатурами с номерами.
Через «шарашки» прошли многие выдающиеся советские учёные и конструкторы.
Основным направлением ОТБ была разработка военной и специальной используемой спецслужбами техники.
Множество новых моделей военной техники и вооружений в СССР были созданы именно заключёнными шарашек.
От расстрела Заславского спасло только то, что он был талантливым человеком и мог принести еще много пользы.
То, что он не успел ничего сделать, в расчет вряд ли бы приняли, поскольку для обыкновенного смертного достаточно было только одного факат измены родине.
Что же касается «Престола», то после спасения Хильке и начала его успешной работы в Ярославле его авторитет в глазах авбера еще более повысился.
Через несколько дней после этих событий полковник Громов полковник получил донесение из Парижа.
«12 сентября, — сообщал источник, — в Москву отправился Евгений Преклонский с группой диверсантов.
По предварительным данным, он намерен совершить несколько терактов против ведущих работников Генерального штаба.
После совершения терактов Преклонский собирается в Свердловск, где намерен провести несколько диверсий на военных заводах и где, по предварительным сведениям, уже работают его люди.
В середине сентября Родзаевский планирует проведение операции под кодовым названием „Таежный штаб — II“».
Закончив чтение, Громов позвонил Москвину и попросил принять его.
Войдя в кабинет, он поздоровался и положил на стол генерала папку с полученной радиограммой.
Москвин внимательно прочитал донесение парижского агнета и понимающе покачал головой.
Он не удивился выбору Преклонского Свердловска.
В этот крупный индустриальный центр было эвакуировано более 60 крупных предприятий из Центральной России и Украины.
Некоторые из заводов сливались с однопрофильными заводами города, другие начинали самостоятельную деятельность, становясь основоположниками новых отраслей уральской промышленности.
Так, Уралмаш разместил на своих площадях эвакуированный из Ленинграда Ижорский завод и несколько других оборонных предприятий и стал ведущим производителем военной техники.
Уральский турбомоторный завод, объединившись с пятью эвакуированными заводами, стал крупнейшим в стране производителем дизель-моторов.
Киевский завод «Большевик», прибывший в Свердловск в августе 1941 года и первоначально размещённый в помещениях гаража, стал основой для будущего гиганта химического машиностроения — Уралхиммаша.
На базе эвакуированного оборудования Охтинского химического комбината был создан Свердловский завод пластмасс, являвшийся в годы войны единственным поставщиком смол, шедших на изготовление дельта-древесины, авиафанеры и бакелитированной фанеры для понтонов.
Киевский «Красный резинщик» и московский «Каучук» составили основу Свердловского шинного завода и завода резино-технических изделий, начавших производить все виды резиновых деталей для боевой техники.
Интерес абвера к столь мощному промышленному центру был понятен.
Его руководство делало все возможное, дабы сорвать работу военных заводов, и военная контрразведка уже обезвредила несколько посланных в Свердловск диверсионных групп.
— Свяжись с Судоплатовым, — приказал генерал, — и расскажи ему о визите Преклонского и «Таежном штабе»!
Они встретились на той же квартире в Сокольниках, где не так давно состолась «передача» Алексея его новым начальникам.
— А теперь, Сергей Николаевич, — улыбнулся Судоплатов, ознакомившись с донесением из Парижа, — я жду вашего интересного рассказа об этом пока для меня таинственном «Таежном штабе»…
Громов невольно улыбнулся, вспомнив лихое время и свою молодость.
— Как известно, — начал он свой рассказ, — после Гражданской войны обстановка на Дальнем Востоке была весьма неустойчивой…
Дальше Судоплатиов узнал, что после того, как в октябре 1922 года Красная Армия освободила Спасск, Волочаевск, Хабаровск и Владивосток, разрозненные остатки Белой армии отступили в Корею, Шанхай и Маньчжурию.
В то же самое время на территории Приморья и Дальнего Востока осела американская и японская агентура и продолжали активно действия подпольные диверсионно-террористические формирования.
Хорошо вооруженные отряды террористов прятались в лесах и нападали на села, кооперативы, милицейские участки, транспорт, перевозивший деньги, почту и продовольствие, перерезали линии связи и взрывали мосты.
В некоторых районах они чувствовали себя почти полновластными хозяевами.
Во всех этих, на первый взгляд, спонтанных выступлениях уже очень скоро стала отчетливо видна чья-то пока еще незримая руководящая рука и определенный «почерк».
Конечно, эту руку пытались вычислить.
Но по-настоящему операция началась только после того, как на границе было арестовано несколько человек, направлявшихся на советскую территорию.
Арестованные толком ничего не знали о своем задании, и только один из них упомянул о каком-то таинственном даже для него «Таежном штабе».
Но никто не знал, где этот штаб, кто им командует, как поддерживается связь между ним и подпольными формированиями.
Немного позже взятый на границе бывший белый офицер подтвердил, что «Таежный штаб», а иными словами, большой хорошо организованный и вооруженный диверсионный отряд, базировавшийся на советской территории, действительно существует, хотя его точное расположение ему было неизвестно.
Удалось установить и одну важную деталь: этот самый штаб не был последней инстанцией.
Указания, деньги и оружие шли в штаб из Военного отдела монархического центра Харбина.
Резидентура советской разведки в Харбине получила задание осуществить «агентурное проникновение» в этот отдел.
Однако уже очень скоро работавший на одной из харбинских фирм тогда еще старший лейтенант Громов убедился, что со стороны к Военному отделу не подступиться.
Он решил попасть в Военный отдел «со стороны», через работающего там человека.
Таким человеком оказался некто Сомов, однако он не имел доступа к оперативным планам отдела.
Приобрести агента в руководящем звене казалось делом неосуществимым, так как там все люди были проверенные и закаленные в боях с большевистской властью.
И все же поиски подходящей кандидатуры продолжались.
От Сомова узнали, что есть в отделе некий подполковник Сергей Михайлович Филиппов.
Во время Гражданской войны он служил у Колчака, считался опытным, знающим офицером, пользовался авторитетом как военный специалист и был в курсе всех операций.
Была и еще одна деталь, за которую ухватился Громов: Филиппов не только отрицательно относился к зверствам таежных банд, но и пытался сдерживать их активность, за что кое-кто из офицеров считал «красным».
Громов решил привлечь его к сотрудничеству.
Методы вербовки в те годы не отличались особой изощренностью, и, тем не менее, в большинстве случаев оказывались эффективными.
А так как времена были суровые, то и приемы вербовки были под стать временам.
Нужным людям без обиняков намекали на то, что в случае отказа от сотрудничества могут пострадать родные, живущие в России.
Нуждавшихся в деньгах и не собиравшихся возвращаться вербовали, как правило, «втемную» от имени американской или японской разведок.
Метод этот был хорош тем, что информация от таких агентов всегда поступала правдивая: никто не решался обманывать японцев и американцев, знали, что те скоры на расправу.
Филиппов возвращаться на родину не собирался, и хотя жил он скромно, нужды в деньгах не испытывал.
Что же касается единственной зацепки — его «либерализма» — то она выглядела пока слишком эфемерной.
Громов узнал, что жена и дочь Филиппова живут во Владивостоке, и дал указание разыскать их.
Но буквально на следующий день в одной из эмигрантских газет Громов прочитал заметку, в которой беженец из Владивостока, бывший красноармеец Мухортов, рассказал о расправе над семьями офицеров.
Перечислялись женщины и дети, которых чекисты казнили, отрубив им головы.
Среди них были жена и дочь Филиппова.
Было от чего придти в отчаяние.
Если бы не одно «но»…
Коненчо, Громов хорошо знал, на что способны мастера заплечных дел из смежного ведомства, и все же факт казни детей заставил его, если и не усомниться, то провернить правдивость заметки в газете.
Не поверил он и в то, что чекисты рубили головы, поскольку это был чисто китайско-японский метод казни.
Более того, Громову удалось познакомиться с Мухортовым.
В умело построенной беседе с представителем шайки контрабандистов, якобы собиравшихся привлечь Филиппова к сотрудничеству, он выяснил, что Мухортов не красноармеец, а беглый уголовник, и заметку он подписал за деньги, полученные от человека, который по описанию был очень похож на полковника Жадвоина.
Стало ясно, что, высоко оценивая Филиппова как специалиста и опасаясь за его лояльность, японцы и белая контрразведка решили удержать его таким способом.
Громов попытался убедить Мухортова встретиться с Филипповым и рассказать о лживости заметки, как вдруг тот выхватил пистолет и с криком «Ты чекист!» набросился на него.
Громову пришлось застрелить Мухортова и потерять важного свидетеля, и теперь вся надежда оставалась на жену и дочь Филлипова.
Но, как уже очень скоро выяснилось, ни жена, ни дочь Филиппова во Владивостоке не проживали.
Напряжение достигло своего апогея, поскольку Филиппов, желая лично отомстить большевикам за гибель семьи, решил отправиться через границу в составе отряда полковника Ширяева.
От Сомова Громов узнал о времени и месте перехода отрядом границы.
Но куда важнее для него оказалось то, что фамилия жены Филиппова была Барятинская.
О чем он в тот же день и сообщил во Владивосток.
Отряд Ширяева беспрепятственно пропустили через границу, «вели» несколько километров, а затем в короткой схватке полностью разгромили.
Ширяев бежал.
Филиппова удалось взять в плен.
Несколько дней местные чекисты, используя материалы, поступившие из резидентуры, упорно и настойчиво работали с ним, добиваясь добровольного перехода его на свою сторону, но безрезультатно.
Во время одного из допросов Филиппов заявил, что ему терять нечего, так как он уже потреля самое дороге в жизни.
И надо было видеть его удивление, когда в следующее могновение в комнату, где его допрашивали, вошли его жена и дочь и бросились на грудь ошеломленному Филиппову.
Когда ему стала известна подоплека затеянной японцами и белой контрразведкой против него провокации, он без колебаний дал согласие на сотрудничество с советской разведкой и поклялся честью офицера до конца служить ей.
Воспользовавшись легендой об удачном побеге из окружения и обратном переходе границы, Филиппов вскоре вернулся в Харбин.
Теперь у него была еще и слава «боевого партизана».
Вскоре, выполняя задание чекистов, С. М. Филиппов подготовил хорошо продуманную и обоснованную докладную записку на имя руководства Военного отдела.
В ней он предлагал в связи с частыми провалами агентуры и раозненностью действий боевых отрядов создать информационный центр и выделить определенную сумму для его успешной работы.
План одобрили и дали деньги.
Военный отдел выделил в распоряжение Филиппова несколько связных, которые систематически пробирались через границу, встречались с руководителями отрядов в Приморье, получали от них информацию и доставляли ее в Харбин.
Филиппов ее обрабатывал и препровождал в штаб.
Надо ли говорить, что копии его донесений с данными о бандах, готовящихся к переброске, о времени и маршрутах, о лазутчиках и эмиссарах противника, получал Громов.
Вскоре Филиппов смообщил, что для координации повстанческой деятельности в «Таежный штаб» направляется прославившийся своей жестокостью поручик Ковалев.
После чего обеспокоенная многочисленными провалами контрразведка белых и японской миссии заподозрила Филиппова в предательстве.
Громов решил вывести агента из Военного отдела и использовать ситуацию для его проникновения в «Таежный штаб» с целью разгрома.
Для этого ему пришлось инсценировать похищение Филиппова и его «убийство чекистами».
В контрразведке поверили, и отслужили по «невинно убиенному рабу Божию Сергею» панихиду.
Подозрения с него были сняты, и все операции, задуманные и спланированные с его участием, продолжались без каких-либо изменений.
Поручика Ковалева чекисты захватили после перехода границы, и по его удостоверению в «Таежный штаб» направился Филиппов.
Конечно, громов рисковал, поскольку весть о его «гибели» могли дойти до «таежников».
Но игра стоила свеч.
В помощь Филиппову выделили группу пограничников и бывших партизан в составе двенадцати человек.
Отряд успешно добрался до «Таежного центра», очень скоро Громов был в курсе всех вопросов подготовки восстания.
Под предлогом «сохранения сил» удалось уговорить руководство «штаба» сократить текущие операции, как громко назывались обыкновенные бандитские налеты.
Однако это вызвало подозрение у некоторых руководителей.
Существовало также опасение, что в «штабе» появится кто-либо из белогвардейцев, знавших о миссии Ковалева и об «убийстве» Филиппова.
Расправа над агентом и его товарищами могла произойти в любой момент. Эти обстоятельства заставили ускорить ликвидацию «штаба».
Операция, которую провели с этой целью Филиппов и Афанасьев, вряд ли имеет аналоги в истории разведки.
Филиппов, страстный фотограф-любитель, всегда носил с собой фотоаппарат.
По его предложению руководители «Таежного штаба» расположились для группового фотографирования.
Рядовые, в том числе члены его отряда, стояли в стороне; их очередь была следующей.
Отряд Филиппова замер в ожидании условного сигнала командира.
И как только вспыхнул магний, раздались выстрелы, и главари «штаба» были уничтожены.
Остальные, растерявшись, сдались без сопротивления.
Лишь одному бандиту удалось скрыться и добраться до Харбина, где он и доложил о происшедшем.
— Оказавшись, таким образом, единственным «представителем» «Таежного штаба», — закончил свой рассказ Громов, — Филиппов принял срочные меры для предотвращения восстания и для ликвидации оставшихся отрядов. Положение в Приморье стабилизировалось…
Выслушав Громова, Судоплатов поблагодарил его за обстоятельный и интересный рассказ и предложил пообедать.
Когда офицеры выпили по паре рюмок водки и закусили, Громов вопросительно взглянул на Судоплатова, поскольку дальнейший лпан операции зависле теперь от него.
— Да, да, Сергей Николаевич, — улыбнулся тот, — вы правы! Я предалгаю вам вместе с Преклонским отправиться сначала в Свердловск, а потом заняться «Таежным центром»…
— Я согласен, — сразу ответил Громов, — но дело, как вы понимаете, не только во мне…
— Об этом не беспокойтесь, — улыбнулся Судоплатов, — Сегодня же Лаврентий Павлович поговорит с вашим руководством…
— Вот за это спасибо! — протянул руку Судоплатову Громов.
— Что, — понимающе улыбнулся тот, — надоело сидеть в кабинете?
— А вам? — вопросом на вопрос ответил Громов.
Судоплатов только вздохнул в ответ.
Как и любому работнику спецслужб, ему хотелось живого дела, и он скучал по этому делу, как скучал и его заместитель Наум Эйтингон.
Они обговорили детали операции.
— Ну, что, Сергей Николаевич, — протянул руку Громову Судоплатов, — будем ждать!
— Будем, — крепко пожал ее тот, — и еще раз спасибо вам, Павел Анатольевич!
— Вы так благодарите меня, — улыбнулся Судоплатов, — словно я пробил вам путевку в Крым!
— В Крым поедем после войны! — ответил Громов. — А пока…
Судоплатов закрыл дверь и, усевшись на диван, закурил.
Говоря откровенно, он завидывал Громову, который пусть и на время вырвется из кабинета.
Конечно, он прекрасно знал, что предсталял из себя этот работник, а потому и предложил Берии в задуманной им операции его кандидатуру…
7 октября 1942 года в Москву явились два курьера германской разведки с двумя радиопередатчиками и шпионским снаряжением.
Они передали Алексею радиопередатчик, двадцать тысяч рублей и новые документы для двух ранее обосновавшихся в Москве агнетов.
Они имели задание не только помогать «Людвигу», но и обосноваться в Москве, собирать и передавать добытую информацию по своей рации.
Одним из них был Иван Степанович Злобин, бывший инструктор физкультуры, а после оккупации города Борисова — член контрразведывательной организации «Белорусская громада» и агент германской разведки.
Вторым оказался Виктор Федорович Шалаев, бывший слесарь завода Наркомата авиационной промышленности в Москве.
Он подлежал призыву в Красную Армию, но скрывался по подложным документам в течение четырех месяцев.
В январе 1942 года был призван в армию, а в марте того же года сдался в плен немцам в районе Ржева и был завербован германской разведкой.
Конечно, Алексей радовался появлению в Москве любых курьеров из Центра, так как все они сразу же попадали под контроль контрразведки, но в то же самое время он не мог понять свое абверовское начальство.
Такого агента, как он, надо было беречь как зеницу ока, а они слали к нему средь бела дня купрьеров и диверсантов.
Можно было подумать, что абверовцы полностью исключали возможность слежки за своими курьерами, любой из которых мог, в конце концов, привести к Алексею.
Но куда больше его беспокоило другое.
Он прекрасно знал, что большинство засылаемых на советскую территорию агентов абвера либо уничтожалось, либо сразу же шло в НКВД с повинной.
По-настоящему работали единцы. Но и среди этих единиц мало кто держался больше полугода.
А коль так, то рано или поздно в Центре могли, сопоставив факты, задаться вопросом: почему направляемая к Алексею агентура благополучно работала.
Посоветовавшись с Судоплатовым, он сообщил немцам о своих опасениях.
К его удивлению, немцы поблагодарили его за бдительность и… прислали к нему Шалаева и Злобина.
Их арестовали, и на первом же допросе Шалаев сообщил, что до призыва в армию в Москве на заводе НКАП был связан с группой лиц, совместно с которыми вел антисоветскую работу.
После прибытия в столицу ему удалось связаться с этой группой и получить их согласие на сотрудничество по сбору секретных сведений.
Связанные с Шалаевым и привлеченные им к работе четыре человека были арестованы органами государственной безопасности по его показаниям.
Двое из них согласились работать на НКВД, и теперь «информация» к немцам шла по двум рациям.
Оба агента были перевербованы, а в абверовский разведцентр сообщили, что связники добрались успешно и приступили к выполнению задания.
С этого момента операция развивалась по двум направлениям: с одной стороны — от имени монархической организации «Престол», с другой — от агентов Абвера Зобача и Шалаева, якобы опиравшихся на собственные связи в Москве.
Вскоре к Алексею явился некто Зубов, работавший до войны инструктором физкультуры в Борисове.
В июле 1941 года он был призван в Красную Армию, но в связи с быстрым наступлением немцев был взят в плен.
Он дал согласие работать на немцев и окончил Катынскую разведшколу.
В октябре 1942 года Зубова забросили в район Калининской области с заданием на оседание и проведение разведывательной работы в Москве с документами на имя Григория Григорьевича Кондратьева, сержанта госбезопасности, оперуполномоченного особого отдела дивизии 34-й армии.
Через час после свидания с Алексеем Зубов был задержан и на первом же допросе попросил использовать его в интересах советской разведки.
Ему поверили и привлекли к работе.
Зубов оказался не только исполнительным, но и в высшей степени инициативным работником.
«Михаил Борисович, — излагал он свои соображения в докладной на имя курировавшего его Маклярского. — я Вас очень прошу, примите во внимание мой план дальнейшей работы.
Я считаю, что если мы и в дальнейшем будем так работать с немцами, то мы надоедим им просьбами о запрашивании курьеров или однообразными сводками, которые им тоже надоедят.
Вы мне вернули жизнь, и я не могу спокойно смотреть на нашу пока еще малорезультативную работу.
Немцы мне верят, и поэтому я очень удачно выполню любое задание, которое мне поручит наше правительство.
Нам надо сделать вид, что мы не встретили обещанного курьера.
Они вышлют следующего, и мы снова скажем, что не добрался. После этого я отправлюсь в Центр и пожалуюсь на то, что обещанные мне документы я так и не получил, а работать без них в Москве невозможно.
Я скажу еще и то, что у меня есть возможность устроить в Москве несколько групп, и я уверен, что, в конце концов, немцы предложат мне взять лучших двух разведчиков и группу москвичей для засылки в Москву.
Думаю, что не будет проблем и курпными суммами денег, которые нам понадобяться для работы и жизни в Москве…»
План Зубова был принят, и через два месяца в Москве начал работу еще одна подпольная организация во главе с Зубовым.
В «Сатурне» поверили в легенду и потребовали организовать тщательное наблюдение за передвижением войск через Москву и заняться сбором сведений о формирующихся в городе войсковых частях.
С одной стороны — донесения немцам передавались с радиостанции «Гейне» от имени монархической организации «Престол», с другой — от имени прибывших 7 октября диверсантов.
Донесения, которые придумывал обладавший писательским талантом Маклярский, вызывали бешеный восторг у немцев.
Наверное, это был лучший сценарий, который он написал в своей жизни, но, к сожалению, его до сих пор нельзя прочитать полностью.
Остается только сказать, что он был автором сценария к знаменитому фильму «Подвиг разведчика».
Тем временем радиоигра успешно продолжалась.
«Неослабевающее интенсивное движение поездов на железнодорожных участках от Москвы в направлении Зубцова и от Бологое к Великим Лукам, — писал в своем дневнике в двадцатых числах сентября Ф. Гальдер. — Усиленные железнодорожные перевозки на территории всего района перед фронтом группы армий „Центр“.
Следует считаться с возможностью того, что противник сосредоточивает новые ударные группировки перед всем фронтом 9-й армии».
В середине октября немецкая воздушная разведка обнаружила между городами Торопец и Калинин сосредоточение крупных сил русских.
«Противник, — сообщал 15 октября немецкий „Бюллетень оценок обстановки“, — очевидно, проводит подготовку крупной зимней операции против центральной группы армий, к которой он должен быть готовым примерно в начале ноября».
Но самым поразительным стал в этом отношении отчет начальника разведки 9-й армии полковника Г. Бунтрока 29 октября, в котором он с удивительной точностью назвал цели готовящегося наступления русских войск.
«Противник, — писал полковник, — готовится к крупному наступлению против 9-й армии, намереваясь нанести удары с восточной и западной стороны ржевского трапецоида.
Основная цель — прорваться внутрь трапецоида с обеих сторон, окружить располагающиеся на нем войска, уничтожить 9-ю армию, прорвать линию фронта, ликвидировать группу армий „Центр“ и закрепить победу триумфальным продвижением к Смоленску и взятием его штурмом».
В конце октября немцы предложили «Людвигу» дать сведения о месте работы членов организации «Престол».
Абвер интересовало наличие членов организации в Ярославле, Муроме и Рязани. Немцы потребовали переслать им адреса и пароли для связи с этими лицами.
Алексей ответил, что в указанных городах люди «Престола» не работают.
Но в то же самое время немцы могут рассчитывать Москву, Горький, Свердловск, Челябинск и Новосибирск, где «Престол» имел свои опорные пункты.
К этому времени «Престол» уже имел свои опорные пункты, созданные органами государственной безопасности, в других городах.
Они представляли собой явочные и конспиративные квартиры со специально подготовленной агентурой.
Понятно, что города для ячеек «Престола» подбирались с таким расчетом, чтобы их дислокация представляла безусловный интерес для германской разведки.
Вместе с паролями и явками «Людвиг» сообщал координаты местности для приземления парашютистов и количество костров, служивших ориентиром.
Что же касается Ярославля, Мурома и Рязани, то Алексей обещал сделать все возможное, дабы уже в ближайшее время заиметь там свои точки.
Немцы поверили, и их курьеры, которых становилось все больше, прибывали теперь в указанные Алексеем города.
Одному из курьеров даже разрешили вернуться обратно, чтобы подтвердить немцам, что организация «Престол» работает под контролем абвера.
Чтобы еще более повысить авторитет «Людвига» в глазах немецкого командования, было устроено несколько «взрывов» на оборонных заводах на Урале.
После чего газеты наперебой расписывали все ужасы «вражеской диверсии».
Вскоре «Людвиг» информировал немцев, что его организация приобрела еще одну явочную квартиру, которую «держал» сотрудник НКВД.
Радиостанции «Людвига» и Станкевича продолжали передавать «важную стратегическую информацию», которая на самом деле готовилась в Генеральном штабе Красной Армии с целью дезинформации германского военного командования.
Среди таких сведений, передаваемых за линию фронта, были донесения о «важнейших решениях» Ставки, данные о совещаниях у маршала Шапошникова и другая информация.
Шифровки «Гейне» высоко ценились в отделе «Иностранные армии Востока» германского Генерального штаба и учитывались при планировании операций на Восточном фронте.
«Людвиг» активно передавал выгодные советскому командованию сведения о железнодорожных перевозках воинских частей, боеприпасов и военного снаряжения.
Для подтверждения фактов о якобы проведенных организацией «Престол» диверсиях чекистами были организованы соответствующие публикации в прессе.
Приходилось даже имитировать акты вредительства на железных дорогах страны, в частности, под городом Горьким.
В отдельных случаях, когда это было выгодно советскому командованию, «Гейне» передавал немцам и настоящую информацию.
Таким образом, на немцев работали радиостанции «Людвига», Станкевича и Злобина, которые передавали «важную стратегическую информацию».
Если абвер и раньше верил Алексею, то после возвращения к немцам Рыбина-Бабченко доверие к московским агентам со стороны гитлеровцев значительно укрепилось.
Принимая во внимание потребности противника в информации о железнодорожных перевозках через Москву, чекисты стали требовать все более крупные денежные суммы.
«Реализуя указания направить усилия на сбор военных сведений, — сообщал Алексей в конце ноября, — мы достигли некоторых успехов, обзаведясь соответствующими источниками.
Присланные нам 25 тысяч рублей настолько мизерная сумма, что ни о каком развертывании работы не может быть и речи.
Источник из НКПС, занимающий там ответственную должность и имеющий доступ к военным перевозкам по России, вчера заявил, что в дальнейшем он может работать с нами только за деньги.
Как нам быть?
На развертывание работы, оплату лиц, которых мы используем, на содержание „Б“ и его связей нам нужно 500 тысяч рублей.
Всего мы хотели бы получить 800 тысяч рублей, ценности и материалы для пропаганды».
Поставленные условия германский разведцентр принял, но посетовал, что доставить требуемую сумму сможет только двумя посылками.
Таким образом, несмотря на тяжелое положение, в котором оказалась страна в первые месяцы войны, советской контрразведке материальные трудности не угрожали.
В результате проведенной комбинации по агентурному делу «Престол» абвер щедро снабжал ее деньгами.
В свою очередь, отдел Судоплатова довольно щедро вознаграждал главу организации Садовского, который так и никогда и не понял того, что стал для контрразведки только ширмой.
Расширение радиоигры заставило чекистов расширять и укреплять «Престол», готовить все новых агентов к приему многочисленных «гостей» из-за линии фронта и работе с ними.
В том же ноябре 1942 года Алексей получил запрос из штаба «Валли» о возможности расширить географию «Престола» за счет Ярославля, Мурома, Рязани и направления туда агентуры для дальнейшей работы.
«Макс» передал, что лучше всего для этой цели подходит Горький, где уже создана ячейка «Престола».
Немцы согласились на это, а контрразведчики в свою очередь позаботились о «встрече» курьеров.
Удовлетворяя новые запросы абверовцев, Генеральный штаб продолжал направлять им обширную дезинформацию.
В результате чуть ли не каждую неделю на подставные явочные квартиры приходили новые агенты вражеской разведки.
Забот для управления генерал-лейтенанта П. А. Судоплатова стало столько, что он предложил работу с вновь прибывающими курьерами от абвера выделить в отдельное производство.
Так операция «Престол» получила еще одно самостоятельное направление, названное операцией «Курьеры».
В конце концов, вошедшие во вкус авберовцы потребовали от «Престола» доступными ему способами проповедовать идеи национал-социализма.
Ведомство Судоплатова и в этом пошло им навстречу, и несколько раз его сотрудники расклирвали в Москве и других городах всевозможные листовки с призывами начинать войну против большевиков.
Были среди них и листовки со стихами Садовского.
Так что работа по всем направлениям шла полным ходом.
Как в операции «Престол», так и операции «Курьеры» было задействовано большое количество сотрудников спецслужб.
Но всем тем, кто был посвящен в их истинное содержание, было понятно, что их душой является Алексей Анненков, тот самый «Людвиг», в которого так верили немцы…
В первых числах ноября Алексей вернулся с очередной встречи с Маклярским, с которым они обсуждали детали встречи с прибывающим вскоре курьером.
Как и всегда, Марина встретила его радостно.
— Ужинать будешь? — спросила она.
— Нет, — покачал головой Алексей. — Мы с Мишей поели, а вот чаю я с удовольствием выпью!
Пока Марина накрывала на стол, Алексей взял лежавшую на диване открытую книгу.
Это был Александр Блок.
Алексей прочитал:
— Странно, — сказал он, закончив чтение.
— Что именно? — улыбнулась закончившая накрывать на стол Марина.
— Как он мог видеть «очарованный берег» в Менделеевой? — ответил Алексей.
— А что тебя смущает?
— Только сама Любовь Дмитриевна! — рассмеялся Алексей. — Ты знашеь, что о ней говорила Ахматова?
— Нет!
— По ее словам, — сказал Алексей, — она была похожа на бегемота, поднявшегося на задние лапы. Глаза — щелки, нос — башмак, щеки — подушки. Она была ужасна! Самое главное в этой женщине была широченная и сутулая спина. Не говоря уже о басе и больших и толсиых руках и ногах. Внутренне же она была неприятная, недоброжелательная, точно сломанная чем-то. И тем не менее Блок видел видел в ней ту свою Музу…
— Может быть, именно по этой причине он и пожелал с ней сближаться, — ответила Марина, — а все эти рассуждения о вечно девственной деве всего-навсего обычные отговорки? Ведь не секрет, что рыцарь Прекрасной Дамы верил в то, что Любовь Дмитриевна станет Женой, облеченной в Солнце, Премудростью и Прекрасной Дамой в одном лице, Девой Радужных Ворот!
Так оно и было, и в брачную ночь, которая как таковой не стала, Блок объяснил растерянной жене, что физическая близость между ними невозможна.
«Настоящая страсть, — сказал он, — безгрешна, ибо духовна, в ней нет чёрной крови, плоти, чудовища бесстыдного и бездушного».
— Потому и держал ее на протяжении года после свадьбы девственницей, — улыбнулся Алексей, — а когда перенес свой богатый сексуальный опыт на брачные отношения, это превратилось, по свидетельству той же Любови Дмитриевны, в редкие и эгоистичные встречи, продолжавшиеся менее двух лет. А свою интимную жизнь с Александром Александровичем она назвала безрадостной…
— Несчастная! — с искренним сочувствием произнесла Марина.
— Конечно, — продолжал Алексей, — поэты особый народ и, на мой взгляд, не совсем нормальный. А Блок и не мог быть нормальным по определению…
— Почему? — спросила Марина.
— Суди сама! — ответил Алексей. — Его прадед по линии отца был человеком деспотичным и надменным. Дед по матери умер в сумасшедшем доме. Отец поэта, блестящий юрист и музыкант, отличался садистской жесткостью, избивал жену и окончил жизнь умопомешательством. Мать страдала эпилептическими припадками и последующими депрессиями…
— Ничего себе, генетика! — покачала головой Марина.
— Да и сама Любовь Дмитриевна, — продолжал Алексей, — тоже была не совсем нормальной! В своих мемуарах, которые Ахматова назвала порнографическими, она писала, что никакой преграды между ней и безумно любившим ее Андреем Белоым не стояло, и они долго не могли оторваться от долгих и не утоляющих поцелуев. Но самое странное во всей этой истории, как мне рассказывал Садовский, так это то, что у Менделеевой, лишенной номральной супружеской жизни и страдавшей от этого, отношения с Белым дальше поцелуев так и не зашли. Однажды она пришла к нему, вынула все гребни и шпильки и убежала…
Марина хотела что-то сказать, но в этот момент завзонил телефон.
Марина сняла трубку и протянула ее Алексею.
— Тебя…
— Слушаю, — взял трубку Алексей.
Выслушав находившегося на другом конце провода, он сказал:
— Пока ничего не предпринимайте и позвоните мне через десять минут!
Закончив говорить, он дал отбой и набрал номер Маклярского.
Когда тот снял трубку, Алексей доложил ему о случившемся.
— Сейчас половина девятого, — ответил Маклярский. — Скоро комендантский час, и ты в любом случае не успеешь. А завтра с утра…
Дослушав Маклярского, Алексей положил трубку.
Когда ему снова позвонили, он сказал всего лишь одну фразу:
— Ничего не предпринимайте, а завтра утром я к вам приеду…
— Что-нибудь серьезное? — взглянула на него Марина.
— Да, — улыбнулся Алексей, — серьезное и неприятное…
— Почти как у Менделеевой! — усмехнулась Мпарина.
— Что ты имеешь в виду?
— Когда Белый потребовал от нее окончательного решения, она попросила его больше к ним не приезжать, и Белый сказал кому-то из приятелей: «Я думал она — Богородица, а она оказалась дьяволицей!».
— Что лишний раз доказывает, — ответил Алексей, что они оба были не совсем здоровы психически. И то, что происходило затем, лишний раз это доказывает.
— А что было потом? — спросила Марина.
— Белый пошел к Неве и собирался, как он сам потом рассказывал, утопиться. Однако баржи и лодки помешали ему исполнить задуманное. Он решил дождаться утра, доплыть на лодке до середины реки и там покончить счеты с жизнь. Однако утром от Любы пришла записка с приглашением повидаться, и тот помчался на назначенное ему свидание в ресторане «Прага»…
Марина рассмеялась.
— Да, — согласился Алексей, — он просто испугался. Впрочем, в ресторане его ждало еще одно разоварование. Люба пришла вместе с мужем и в ультимативной форме повторила ему все свои требования. Униженный и оскорбленный, Белый в слезах убежал от них…
— Он что, — не выдержала Марина, — на самом деле плакал?
— Да, — кивнул Алексей, — так, во всяком случае, говорил мне Садовский. Но на этом он не успокоился. В тот же вечер он позвал к себе одного из своих друзей и, явившись к нему в черной маскарадной маске, — при этих словах Марина усмехнулась, — и уговорил его отвезти Блоку вызов на дуэль…
— Вот это да! — снова усмехнулась Марина. — Вот это, я понимаю, поэты!
— Однако Александр Александрович, — продолжал Алексей, — весьма справедливо решил, что никакого повода к дуэли нет, а Боре надо как спедует отдохнуть. Однако измученный любовью Белый отдыхать не пожелал и заваливал Блоков письмами, в которых умолял их позволить ему вновь увидеться с Любой. Так что, как видишь, любовь символисты переживали совсем не символически, а в самой что ни на есть полноте. Роковая женщина, дуэль, самоубийство, сумасшествие и прочее…
— Слушай, Леша, — спросила Марина, — я давно хотела тебя спросить, а кем бы ты стал, если не было переворота? Офицером?
— Да, — кивнул Алексей, — у нас это профессия наследственная…
— А если бы пришлось выбирать?
— Я бы выбрал философию истории…
— А что это такое? — спросила Марина.
— Историки имеют дело только с прошлым, — начал объяснять Алексей, — а вот философы истории пытаются проецировать это самое прошлое на настоящее и прогнозировать будущее. Кроме того, они могут позволить себе фантазировать, что само собой весьма интересно…
— Например?
— Пожалуйста, — ответил Алексей. — Говоря о выборе Россией национальной религии, историки ограничиваются констатацией того факта, тем, что Владимир в силу тех или иных причин остановил свой выбор на христианстве. А вот мне было бы весьма интересно пофантазировать на тему о том, как развивалсь бы наша история, если бы Владимир принял бы, ну, скажем, ислам…
— Ты знаешь, — улыбнулась Марина, — а ведь это на самом деле интересно, мне подобное даже в голову не приходило…
Она очень любила подобные беседы об истории, искусстве или литературе.
Конечно, она знала намного меньше Алексея, и именно поэтому ей было интересно слушать его.
По той простой причине, что после каждой такой небольшой лекции она чувствовала, как развивалась сама.
— Тем более, — продолжала Марина, — что для этой самой философии лучше нашей истории не придумаешь!
Алексей прекрасно понимал, что Марина имела в виду.
— На это я тебе отвечу словами Троцкого, — сказал он. — Победа Сталина была предопределена. Тот результат, который зеваки и глупцы приписывают личной силе Сталина, по крайней мере, его необыкновенной хитрости, был заложен глубоко в динамику исторических сил. И это правильно, посольку именно так сложилась российская история. Но это вовсе не значит ее окончания…
— Ты хочешь сказать, что… — начала Марина.
— Да, — кивнул Алексей, хочу! Ты знаешь, что говорил наш великий историк Василий Осиповчи Ключевский об Иване Грозном?
— Нет…
— Положительное значение царя Ивана в истории нашего государства, — процитировал почти дословно Алексей, — далеко не так велико, как можно было бы думать, судя по его замыслам и начинаниям, по шуму, какой производила его деятельность. Грозный царь больше задумывал, чем сделал, сильнее подействовал на воображение и нервы своих современников, чем на современный ему государственный порядок. Жизнь Московского государства и без Ивана устроилась бы. Но без него это устройство шло бы ровнее, поскольку важнейшие политические вопросы были бы разрешены без тех потрясений, какие были им подготовлены…
— Алексей, — несколько настороженно спросила Марина, — а ты не боишься…
— Нет, — улыбнулся Алексей, не боюсь!
И он на самом деле не боялся, поскольку стоявшую в его квартире записывающую аппаратару он включал только в те часы, когда у него были гости с той стороны.
Хотя сравнение Сталина с Грозным именно в такой интерпретации в те мрачные времена могли стоить жизни.
Ведь если отбросить всю тайную суть иносказаний Ключевского, Алексей говорил о том, что Сталин есть только определенный отрезок истории и что Росссия рано или поздно переживет его.
— А вот я боюсь, — игриво улыбнулась Марина, — а потому прпошу закончить антисоветские разговоры и в качестве компенсации приглашаю тебя в спальню!
— Слушаюсь, экселенс! — шутливо щелкнул каблуками Алексей и поспешил за женой…
В девять часов утра Алексей вышел из дома.
Метрах в пятидесяти от подъезда его ждала машина, в которой сидел один из сотрудников Судоплатова.
Алексей сел в машину, и она покатила по направлению к дому, где жил Глебов, который вчера вечером звонил Алексею.
Он позвонил условным сигналом, дверь открылась, и он увидел Глебова.
Тот проводил его в комнату, в которой, к удивлению Глебова, никого не было.
— А где же ваш гость? — удивленно спросил Алексей.
Глебов пожал плечами, и в этот самый момент из-за плотной портьеры вышел, сильно хромая, Евгений Преклонский.
— Я здесь! — с улыбкой сказал он.
— Вот это да! — изобразил несказанное изумление Алексей.
Конечно, ему предупредили о возможном появлении Преклонского с группой диверсантов в Москве.
Однако звонивший ему вчера вечером Глебов не сказал, кто-именно из парижской эмиграции ищет с ним встречи.
— Здравствуй, Алеша! — протянул Анненкову руку гость.
— Поправился? — пожимая ее, спросил Алексей.
— Да, все в порядке! — махнул рукой Преклонский.
— А что с ногой?
Преклонский, которому было трудно стоять, уселся на диван, и в следующую минуту Алексей узнал о том, что состоявшая из шести человек команда Преклонского добиралась до Москвы по двое. Поскольку группа из шести мужчин могла показаться подозрительной.
Вчера они должны были встретиться на конспиративной квартире в районе станции Лосиноостровская.
Когда Преклонский со своим напарником, бывшим капитаном врангелевской армии, Юрием Николаевичем Калюжным, подходили к нужному им дому, из него послышались выстрелы.
Еще минут через пятнадцать они увидели, как на улицу вывели их людей вместе с хозяином дома.
Понимая, что явка провалена, они сели на электричку и отправились в Москву.
В вагоне Преклонский заметил слежку и громко предложил Калюжному выйти в тамбур покурить.
Вслед за ними в тамбур вышел и следивший за ними контрразведчик.
Негромко сказав Калюжному о том, что как только поезд тронется после остановки на Маленковской, им надо выпрыгнуть на ходу и попытаться уйти.
Так они и сделали.
Естественно, следившие за ними, а их оказалось целых четыре человека, кинулись за ними.
Они выпрыгнули из электрички метров на сто дальше Преклонского и его напарника и сразу же кинулись в погоню за ними.
Преклонский достал два пистолета и заставил своих преследователей остановиться.
А вот Калюжному не повезло, и он был убит едва ли не первым ответным залпом.
С полотна железной дороги Преклонский вбежал в лес и из всех сил бросился бежать, благо, что в наступивших сумерках преследовать его оказалось делом практически невыполнимым.
Уже выбегая из леса, он поскользнулся и упал в какую-то канаву, больно ударившись плечом и подвернув ногу.
К Садовскому он идти побоялся и, наняв такси, отправился к Глебову, чей адрес ему дали в Париже. После чего тот позвонил Алексею и сообщил ему о том, что с ним ищет встречи хорошо ему знакомый человек из Парижа.
— Ну, что же, — улыбнулся Алексей, — все хорошо, что хорошо кончается!
— Если не считать моей группы, — поморщился Преклонский.
— Скажи спасибо, — ответил Алексей, что ты не пришел на полчаса раньше! Сидел бы сейчас на Лубянке!
— Да, ты прав, — хмуро согласился Евегний, — особенно если учесть, что у нас проверяли документы чуть ли не каждом шагу! В Москве всегда так?
— Нет, — покачал головой Алексей. — Проверки усилили после двадцатого октября, когда город был объявлен на военном положении…
Алексей рассказал Преклонскому о том, что дни с 15 по 19 октября стали для Москвы были совершенно особыми. Поскольку это были дни ужаса, мрака, паники, мародёрства и бегства. И массового героизма.
Бои на самых подступах к городу, ночные и дневные авианалёты, пожары, народное ополчение, немецкие десантники в Химках, рабочие дружины, расстрелы паникёров, минирование важнейших городских объектов и обучение жителей города ведению уличных боёв, — все это и привело к охватившей Москву паники.
15 октября Государственный Комитет обороны СССР принял решение об эвакуации Москвы.
На следующий день началась эвакуация из Москвы в Куйбышев, Саратов и другие города управлений Генштаба, военных академий, наркоматов и других учреждений, а также иностранных посольств.
Осуществлялось минирование заводов, электростанций, мостов. К середине октября из Москвы эвакуировались почти 2 миллиона жителей.
Оно и понятно!
13 октября пала Калуга, 16 октября — Боровск, 18 октября — Можайск и Малоярославец.
16 октября началось генеральное наступление вермахта на волоколамском направлении.
Конеччо, было страшно, поскольку происходило уже на подступах к Москве.
16 октября случилось нечто такое, чего не мог ожидать никто.
Рано утром по радио прозвучало обычное «От Советского Информбюро. Утреннее сообщение за…»
Затем голос диктора на полуслове прервался, и вместо него неожиданно загремел марш авиаторов «Все выше, и выше, и выше…»
Только вот пели на этот, немного измененный мотив на немецком языке.
И тот, кто понимал по-немецки, услышал нацистский гимн «Хорст Вессель».
«Знамена подняли, ряды сплотили и, шаг чеканя, идут штурмовики, а в их шеренгах, все кого сразили реакционеры и большевики…»
Началось нечто невообразимое!
Солдаты забегали по улице, все галдели и плакали.
Через минут пять радио замолчало, а еще минут через двадцать диктор, как ни в чем ни бывало, продолжил читать сводку Советского Информбюро.
Но по столице уже ширились, словно круги по воде, слухи о том, что немцы в Москве.
20 октября столица былап полна тревожных слухов о приближении немцев и рассказов о том, как рабочие начали останавливать беглецов с казённым добром.
Вечером вся Москва со страхом ждала выступления представителя Государственного Комитета обороны.
И в девять часов вечера услышала об объявлении осадного положения с неизбежным в таких обстоятельствах следствием «расстреливать на месте» паникеров, мародеров и диверсантов.
— И вот уже почти три недели патрули словно сорвались с цепи, — закончил свой рассказ Алексей. — Ладно, собирайся, поедем ко мне!
— А это не опасно? — спросил Преклонский.
— И кто мне говорит об опасности? — рассмеялся Алексей. — Известный дуэлянт Евгений Преклонский! Не беспокойся! На нашей машине тебя никто не тронет!
Через сорок минут они входили в квартиру Алексея.
Марина была на работе.
— Ну, что, — подмигнул Преклонскому Алексей, — отметим встречу?
— Давай! — охотно согласился тот, весьма неуютно чувствовавший себя после вчерашней погони.
Преклонский не был трусом, но провел почти всю ночью без сна, хватаясь при каждом шорохе за пистолет.
Там, в Париже, поход на советскую территорию казался ему легкой прогулкой, но теперь, когда он увидел, как меры принмались в Москве для ее безопасности и потерля всю свою комнаду, он смотрел этй «прогулку» совсем другими глазами.
Конечно, ему было интересно, чем знамается Алексей, имевший возможность провозить через всю Москву объявленного в розыск диверсанта на службеной машине.
Но расспрашивать не спешил, и только после того, как они выпили по третьей рюмке, он перешел к делу.
Он рассказал Алексею, что был намерен совершить несколько терактов против высокопоставленных работников Генерального штаба, после чего отправиться в Свердловск, и вместе с уже ожидавшими там его группу людьми совершить несколько диверсий на оборонных заводах.
— Потом, — закончил свой рассказ Преклонский, — я намеревался отправиться еще дальше на Восток, где приказу Родзиевского был создан «Таежный штаб — II»…
Он сделал паузу и прикурил погасшую папиросу. Заметив вопросительный взгляд Алексея, Преклонский продолжал:
— Это большой и хорошо вооруженный диверсионный отряд, который испортит немало кровушки большевикам в Хабаровске и Владивостоке. Но один я вряд ли сумею сделать что-нибудь стоящее в Москве, и думаю, что мне сразу надо ехать в Свердловск…
— Я ценю твою деликатность, Женя, — ответил Алексей, — поскольку ты так ничего и не спросил, чем я сейчас занимаюсь и почему безбоязненно раскатываю на службных машинах? Хотя это тебе должно быть очень интересно! Так ведь?
— Так, Алексей! — кивнул Преклонский.
— Сказать тебе всего, как ты понимаешь, — сказал Алексей, — я не могу, но замечу, что тот самый «Престол», о котором мы с тобой мечтали, действует и действует весьма успешно! Это действительно, досточно мощная и разветвленная организация, имеющая свои филиалы в нескольких городах…
— Если так, то поздравляю! — улыбнулся Преклонский.
— Спасибо, — кивнул Алексей. — Теперь о тебе! Конечно, я могу тебе дать хороших людей, но скажу сразу, что твоя затея с убийством выокопоставленных работников Генштаба самая настоящая химера! Особенно сейчас, когда по Москве нельзя ступить шагу без проверки! В чем ты сам убедился…
Преклонский кивнул.
— Скажу тебе больше! — продолжал Алексей. — В Свердловске НКВД тоже не сидит, сложив руки, и застанешь ты своих людей на свободе еще вопрос! Мне это хорошо известно по той простой причине, что у нас есть там филиал, пока еще небольшой, но довольно действенный. Только занимается он пока не диверсиями, а сбором информации о том, сколько и какой продукции производит тот или иной завод. Скажу больше! Мы давно уже собирались расширить нашу свердловскую организацию, и если ты не против возглавить боевую группу…
— Я согласен! — поднявшись со своего места, протянул руку Преклонский. — И спасибо тебе!
— На днях в Свердловск собирается один из наших людей, — пожав руку, продолжал Алексей. — Ты поедешь с ним в одном купе, так он имеет такие документы, что на тебя даже смотреть не будут! И я очень надеюсь на тебя, Женя!
Преклонский довольно потер руки.
О подобном он не мог даже мечтать.
— Жалко, конечно, что с терактами не получилось, — сказал Преклонский. — Но ничего! — повысил он голос. — Насколько мне известно, скоро в Москву прибудет группа дроздовцев, они поработают за меня!
— Каких дроздовцев? — удивленно взглянул на Преклонского Алексей.
— Ты слышал что-нибудь об Антоне Васильевиче Туркуле? — спросил Преклонский.
— Если не ошибаюсь, — ответил Алексей, — это командир 1-го полка Дроздовской дивизии и участник похода дроздовцев с Ясс на Дон!
— Не ошибаешься, — кивнул Евгений. — Теперь он живет в Париже и, как я слышал, имеет собственную агентурную сеть в Совдепии. Вот его люди и собираются в Москву…
— Да, — покачал головой Алексей, — Антон Васильевич всегда был человком дела…
— И еще каким! — подхватил Преклонский. — Ты, конечно, знаешь, как был убит Троцкий? — спросил он.
— Знаю, — удивленный столь резким переходом, взглянул на него Алексей. — Только я не понимаю, причем здесь генерал Туркул?
— Перед самым отъездом из Парижа, — усмехнулся Преклонский, — я беседовал с одним из помощников порхищенного гэпэушниками Миллера…
И Алексей с интересом узнал о том, что задолго до операции «Утка», как именовалось убийство Троцкого, руководители белой эмиграции решили покончить с Львом Давидовичем.
Ничего удивительного в этом не было, так как почти каждый эмигрант мог предъявить Троцкому личный счет за потерянную собственность, положение в обществе, вынужденное бегство на чужбину.
Летом 1933 РОВС переживал не лучшие времена, и его сотрясали постоянные скандалы, вызванные взаимной подозрительностью.
Стремительно падал боевой дух членов союза.
Начальник штаба РОВС генерал Миллер объяснял это бездействием, которое разлагало русских офицеров.
Но самым печальным было то, что уменьшались финаносвые поступления в союз, который терял веру его инвесторов.
Вот тогда-то и родилась идея «громкой акции», которая заставила бы по-новому взглянуть на значимость Союза и привлекла деньги в кассу.
Генерал Шатилов, начальник 1-го отдела штаб-квартиры РОВС, обратился к генералу Миллеру с предложением организовать покушение на Троцкого.
В это время тот жил на юге Франции, в курортном местечке Руайян.
Он жил с охраной в старенькой гостинице и каждый день ходил к местному источнику пить минеральную воду.
Миллер согласился и совершенно неожиданно для Шатилова заявил, что этим делом будет заниматься его ближайший сподвижник, генерал Фок.
В свою очередь Фок потребовал убрать из опеарции Шатилова, который не нравился ему своей заносчивостью.
Миллер согласился, и вот тогда-то Фок предложил поставить во главе операции генерала Туркула, уже имевшего богатый опыт в подобных делах.
Туркул приступил к исполнению задуманного.
Для этого он вызвал к себе Н. И. Сподина, бывшего штабс-капитана, который постоянно хвастался тем, что готов во имя спасения Родины пойти на любое дело.
В 1932 году он участвовал в Женеве в попытке покушения на наркоминдела М. М. Литвинова.
Когда Сподин узнал, что ему надлежит убить организатора Октябрьского переворота и одного из создателей Красной Армии, его радости не было предела.
В тот же день Сподин, получив на расходы четыре тясячи франков, отправился на юг.
9 августа он впервые встретил Троцкого у источника.
Подойдя к источнику, тот стал пить воду.
Вокруг расположилась охрана, внимательно наблюдая за входом в парк.
Троцкого спасло только то, что Сподин по каким-то неведомым причинам отправился на место преступления без оружия.
Он сообщил Туркулу о серьезной охране, и генерал выслал ему на помощь еще двух боевиков.
Но Троцкий не появлялся.
Более того, к середине сентября Троцкий исчез из городка.
Конечно, Миллер стал разбираться, но так ничего и не выяснил.
А все дело было в том, что Туркул за выпивкой разболтал об операции офицеру-дроздовцу, которого подозревали в работе на французскую контрразведку.
По словам самого Сподина, операция была обречена на провал с самого начала, поскольку Троцкого слишком хорошо охраняли.
Послал в Руайян своего человека и генерал Туркул.
В результате появилась версия о том, что террористам мешала французская полиция.
Но если сам Туркул настаивал на версии о помехах со стороны французской полиции, а их, как утверждал Сподин, не было, то Туркулу, вероятно, было что скрывать.
Позже во всю эту историю оказался замешанным какой-то высокопоставленный масон, появилась версия и о том, что Троцкого не убили только потому, что его убийство принесет пользу только большевикам, с которыми Троцкий вел упорную борьбу.
«Летом 1933 года в Руайяне лечился Троцкий. — писал в докладе на имя председателя РОВС Миллера генерал Фок.
Туда же приезжал и М. М. Литвинов.
Решено было убрать обоих.
Однако оба дела провалились.
Троцкого оберегали четыре кольца охраны.
Проникнуть через такую плотную защиту практически невозможно».
— Как видишь, — закончил свой рассказ Преклонский, — во всей этой мутной истории мы имеем только результат, вернее, его отсутствие! А вот кто предупредил Троцкого: полиция, вечно таинственные и всемогущие масоны, или же сам Туркул, так и остается неизвестным. Хотя все ясно как божий день, что товарищ Бронштейн далеко не случайно как сквозь землю «провалился»!
— Ты хочешь сказать, — спросил Алексей, — что Туркула обвинили в предательстве? И что он, если это так, ответил на обвинения?
— Генерал не ответил ничего, — усмехнулся Преклонский, — поскольку никаких обвинений ему никто не предъявил!
— А почему же ты сказал, что он…
— Сотрудник НКВД? — договорил за него Преклонский. — Да только по тому, что эти слухи распространял генерал Шатилов, которого так беспардонно отстранили от руководства операции, которая на самом деле могла бы прославить его на весь мир…
Алексей понимающе покачал головой, поскольку не было, наверное, бывшего генерала в эмиграции, которого не подозревали бы в связях с Москвой.
Да и сам Туркул назовет предавшего родину генерала Власова «большевиком».
Что было на самом деле?
Со временем появятся версии того, что легендарный герой Белого движения, убежденный монархист, заклятый враг коммунизма, снабжал дезинформацией секретные службы Франции, Германии, Италии, Японии и США.
И если верить этим версиям, Туркул обманывал Бенито Муссолини, Иоахима фон Риббентропа, Канариса, Аллена Даллеса и десятки других политиков, которые обращались к нему за консультатциями.
А ведь это были не просто чиновники, а высокопоставленные государственные деятели, несшие ответственность за внешнеполитические решения своих правительств.
Все они доверяли Туркулу, даже не догадываясь, что сообщаемые им сведения исходят из ГРУ.
Впервые генерала заподозрили в связях с советской разведкой задолго до «Русской войны в Париже».
«31 октября 1931 года, — писал в статье „Сталин, Скоблин и Ко“ Троцкий, — немецкая газета „Rote Fahne“ неожиданно опубликовала сообщение о том, что белогвардейский генерал Туркул, оперировавший в то время на Балканах, подготовляет террористическое покушение на Троцкого, Горького и Литвинова.
По содержанию этого сообщения, по его тону, наконец, по его анонимности было совершенно очевидно, что информация исходит из ГПУ».
Но если это было на самом деле так, то почему ГПУ не убрало Троцкого и зачем им булл нужен в столь деликатном деле генерал Туркула?
Уже после войны англичане и американцы провели тщательное расследование в отношении генерала Туркула и выдвинули три версии.
Антон Васильевич работал на Москву, Туркул не был советским агентом и специально тянул время, чтобы спасти русских эмигрантов от участия в очередной авантюре.
И, наконец, советская разведка использовала генерала «втемную», передавая ему информацию через источники, в надежности которых главный дроздовец не сомневался.
Туркула допрашивали несколько месяцев.
Опросили десятки свидетелей, изучили сотни документов.
В результате пришли к выводу: Антон Васильевич никогда не работал на Лубянку.
Виной всему был чересчур резкий и прямолинейный характер Антона Васильевича, который рубил сплеча правду-матку, от чего сам же и страдал.
Коненчо, Туркула можно подозревать в работе на советскую разведку.
Особенно если учесть то, что в этом подозревали самого Деникина.
Но подозревать можно и обвинять можно кого угодно. А вот судить таких «обвиняемых» можно только с доказательствами в руках.
В отношении Туркула таких доказательств не было…
Они еще с час проговорили о не совсем удачно складывавшейся для немцев войне и вспомнили о былом.
В шесть часов вернулась с работы Марина.
Когда она, раскрасневшаяся с мороза, красивая и стройная, появилась в комнате, Алексей поспешил к ней навстречу.
Он нежно поцеловал жену и, повернувшись к поспешившему встать Преклонскому, сказал:
— Познакомься, Евгений, это моя жена Марина!
Слегка захмелевший и совершенно расслабившийся Преклонский, мгновенно оценив Марину и признав в ней «свою», слегка поклонился и поцеловал ей руку.
— Bonsoir, madame! — сказал он по-французски. — Еnchante de faire votre conecence!
— Moi aussi! — улыбнулась Марина.
Евгений взглянул на Алексея.
— Mes compliments! — с некоторой грустью сказал он. — Et il ne me reste qu'à envier!
— Merci! — улыбнулся Алексей. — Et ne te laisse pas décourager, la fête sera sur ta rue!
— Будем надеяться! — без особого оптимизма ответил Преклонский.
В тот вечер он больше не говорили о делах.
Вспоминали общих знакомых и, в конце концов, Алексей спросил о Деникине, который, судя по доходившим до Москвы слухам, отказался сотрудничать с немцами.
— Да это так, — кивнул Преклонский, и в следующие минуты Алексей и Марина узнали о судьбе русского генерала.
Начало Великой Отечественной войны встретило семью Деникиных в небольшом французском городке Мимизане, где они рассчитывали избежать контактов с нацистскими оккупантами.
Но не могли избежать обрушившейся на их головы страшной вести.
«О, Россия! — писала в письме мужу супруга генерала, Ксения Васильевна, 23 июня 1941 года. — Чаша страданий ещё не испита тобою до дна! Борются два антихриста.
Конечно, нападение Германии означает конец коммунизма в России. Но какую цену придётся за это платить!
Сейчас же немецкие бомбы разрывают на части русские тела, проклятые немецкие танки заполнили нашу страну, льётся русская кровь».
Bonsoir, madame, enchante de faire votre conecence! — Добрый вечер, мадам! Очень приятно с вами познакомиться.
Moi aussi! — Мне тоже.
Mes compliments! Et il ne me reste qu'à envier! — Мои комплименты! Мне остается только завидовать.
Merci! Et ne te laisse pas décourager, la fête sera sur ta rue! — Спасибо! Не отчаивайся, будет и на твоей улице праздник.
И это писалось в то самое время, когда Д. Мережковский сравнивал Гитлера с Жанной д'Арк, а архиепископ Иоанн Шаховской уподоблял нацистское нашествие «пасхе посреди лета» и призывал добровольно «лечь под нож многоопытного германского хирурга».
По мере же того, как в Мимизан проникала информация о зверствах гитлеровцев на оккупированных советских территориях, полюс надежд семьи Деникиных смещался в сторону от конца коммунизма в России до русских побед.
Антон Иванович повесил на стене карту, по которой начал флажками, как в старину, в бытность начальником штаба верховного главнокомандующего, отмечать продвижения Красной Армии.
— Мы испытывали боль в дни поражений армии, — говорил он, — хотя она и называется Красной, а не Российской, и радость — в дни её побед…
Не питая никаких иллюзий относительно Сталина, Деникин не мог не понимать, что нацисты несут русскому народу не освобождение от большевистской тирании, а ещё худшее порабощение.
Немцы прекрасно понимали, кем был для русской эмиграции Деникин и сразу после начала войны арестовали жену Антона Ивановича.
Так немцы попытались сломить волю бывшего главнокомандующего ВСЮР, склонить его к сотрудничеству.
Так же, надо заметить, неожиданно ее выпустили.
— Вскоре после этого к Деникину приехали высокопоставленные офицеры гестапо, — закончил свой рассказ Преклонский, — и предложили ему переехать в Берлин, где якобы был найден его архив времён Гражданской войны. Однако Деникин отказался…
Преклонский не стал говорить о том, что существовал цензурный запрет на сочинения Антона Ивановича на всей территории, контролируемой третьим рейхом.
Более того, когда гестаповцы стали предлагать генералу материальную помощь, он отказался, хотя с трудом сводил концы с концами.
Не сказал он и того, что, несмотря на отсутствие средств, Антон Иванович уже тогда начал собирать медикаменты для Красной армии, которые он в начале 1943 года отошлет в Россиию Целый вагон.
Столь щедрым, а главное, неожиданным подарком он весьма озадачит Сталина.
В конечном счете, дар он примет, но солдатам так и не скажут, от кого пришли эти медикаменты.
— Да, ничего не скажешь, — покачал головой Алексей. — Крепкий старик!
— Да, — неожиданно легко согласился Преклонский, — крепкий…
На следующий день Алексей, сославшись на дела, ушел из дома.
Пройдя несколько улиц и убедившись, что за ним не следят, он зашел в телефонную будку и, набрав номер Маклярского, попросил о срочной встрече.
Еще через сорок минут он входил в кваритру в Сокольниках, где его ждали Судоплатов и Эйтингон.
— Вчера, — приступил он к докладу, — Преклонский рассказал мне о группе диверсантов, которые намерены прибыть в столицу для проведения террористических актов. Насколько я понял, это офицеры из Первого полка Дроздовской дивизии, которым командовал полковник Антон Васильевич Туркул. Слышали о таком?
— Да, — кивнул Судоплатов, больше удивляясь не тому, что говорил Алексей, а тому, что он пока ничего не слышал о группе предполагаемых террористов.
Поскольку этот самый генерал Туркул давно был под колпаком советских спецслужб.
И личностью он был весьма известной.
«Он, — писал о последнем командире Дроздовской офицерской дивизии писатель Иван Лукаш, бывший участник Добровольческой армии, — самый страшный солдат самой страшной гражданской войны.
Он — дикое безумие атак без единого выстрела, подбородок, раскроенный вороненой рукоятью нагана, гарь яростных пожаров, вихрь безумия, смерти и побед».
Так оно и было.
Туркул был несгибаемый боец.
К концу войны Туркул был трижды ранен, произведен в штабс-капитаны, награжден Золотым Георгиевским оружием, Орденом Святого Георгия 4-й степени и другими боевыми орденами.
После большевистского переворота Туркул в составе добровольческого отряда полковника М. Г. Дроздовского совершил 1200-километровый поход от румынского города Яссы до Новочеркасска.
С пленными Туркул не миндальничал, беспощадно расстреливая комиссаров и краскомов.
Гражданскую войну он закончил начальником Дроздовской стрелковой дивизии в чине генерал-майора.
В эмиграции Туркул возглавил объединение бывших дроздовцев, среди которых пользовался большим авторитетом.
— СССР, — часто повторял он, — лишь одна из временных форм вечной России, после неизбежного крушения которой возродится монархия…
В основу его идеологии лежала некая гремучая смесь из фашизма и национал-социализма, и, конечно, он был сторонником продолжения активной борьбы с большевизмом.
«Всякий удар по Коминтерну на территории СССР, — писал он накануне второй мировой войны, — вызовет неизбежно взрыв противокоммунистических сил внутри страны.
Нашим долгом будет присоединиться к этим силам. Мы будем добиваться тогда, чтобы где-нибудь, хоть на маленьком клочке русской земли, поднялось все же Русское трехцветное знамя».
Как только началась война и эмиграция разделилась на «оборонцев» и «пораженцев», Туркул обрушился на первых.
Но в то же самое время Туркул звал эмиграцию не на службу к немцам, а к самостоятельной борьбе за Россию, пусть и с использованием внешних обстоятельств в виде новой Мировой войны.
И именно это желание генерала стать третьей силой между Гитлером и Сталиным оказалось вне времени и вне пространства.
Но сейчас Судоплатова меньше всего волновали идеологические взгляды генерала, а то, что он намеревался от слов перейти к действию и послать в Россию своих боевиков.
Если, конечно, Преклонский ничего не путал.
Впрочем, дроздовцы могли и сами приступить к активной работе, устав от бесконченых обещаний своего лидера.
Но, как бы там ни было, он был благодарен Алексею за сообщение.
— Ладно, Алексей, спасибо тебе за сведения, и мы их обязательно проверим! А теперь поспеши к своему приятелю! И потерпи еще несколько дней, пока мы не подготовим его «поездку»! Знаешь, кто поедет с Преклонским в Сердловск?
— Кто?
— Полковник Громов! — улыбнулся Судоплатов. — Так что не очень удивляйся, когда встретишься с ним в купе!
— Постраюсь! — вздохнул Алексей.
— Что, — насмешливо взглянул на него Эйтингон, — соскучился по живому делу?
Алексей кивнул.
Привыкнув за последние несколько лет к постоянному риску, ему, конечно же, было несказанно скучно сидеть целыми сутками в доме и заполнять бланки телеграмм.
— Сказал бы я вам, Наум Исаакович… — начал Алексей, однако Эйтингон, который сам с трудом переносил кабинетную работу, перебил его:
— Не надо, Леша! Не говори!
Когда Алексей ушел, он взглянул на Судоплатова.
— С каким бы удовольствием, — сказал он, — я бы сейчас смотался сначала в Свердловск, а потом в этот самый «Таежный штаб»!
Судоплатов не ответил, но по его погрустневшему взгляду было понятно, что он и сам скучал по живому делу…
Преклонский прожил у Алексея еще три дни, и все это время тот решал «организационные вопросы», связанные с его поездкой в Свердловск.
А когда решил, то отвез Преклонского на Казанский вокзал и усадил в купе, в котором их встретил Сергей Николаевич Громов.
— Остальные люди едут в других купе, — сказал Алексей и протянул Преклонскому руку. — Удачи тебе, Евгений!
— Спасибо, — обнял его Преклонский.
Алексей попрощался с Громовым и сделал шаг к двери.
— Алексей, — остановил его Преклонский, — возможно, мы с тобой больше не увидимся, и я хочу, чтобы между нами не было никакакого недопонимания. Тогда в Харбине ты сказал, что меня следовало бы вызвать на дуэль за Наташу. Так вот знай, я с самого начала был против ее работы с тобой. Однако Жадвоин настоял на своем. Когда стало ясно, что это бессмысленно, и она сама и заявила ему, что не будет на него работать, он приказал убрать ее. Но об этом я узнал только после ее смерти от дяди…
— Спасибо, Женя! — на этот раз совершенно искренне пожал руку Преклонского Алексей. — И еще раз удачи…
Он вышел из вагона и медленно пошел по перрону к выходу.
Он и на самом деле был благодарен Преклонскому за то, что тот сказал ему правду и таким образом снял камень с его души.
Хотел он того или нет, но он не мог забыть смерть Наташи и считал себя виноватым.
Но теперь, когда она знал, что Наташу убили, ему было, как ни пародоксально это звучало, стало легче.
Да, он не мог знать, как сложилась бы ее жизнь, не появись он в Харбине.
Но и в этом по большому счету был виноват не он, а те люди, благодаря которым русские люди стали делиться на «бывших», «лишенцев» и эмигрантов.
И, уж конечно, он и не думал осуждать Наташу за то, что она согласилась работать на конрразведку.
Просто он слишком хорошо на собственном опыте знал, как добиваются этого самого согласия.
Но знал он и другое: эта женщина прошла через его жизнь, словно трещина сквозь стекло, и он никогда не забудет того, что случилось с ними в Харбине…
Что же касается Преклонского, то он на самом деле виделся с ним в последний раз.
В Свердловске его и Громова встретят перевербованные агенты авбера и, действительно, устроят взрывы на двух заводах.
Только взрываться будут не станки, машины и люди, а пустые ящики и бочки.
Но шума, дыма и огня будет достаточно.
Появится даже статья в «Правде».
Затем будет устроена перестрелка, и Преклонскому дадут уйти вместе с Громовым и еще тремя агентами Судоплатова.
После удачного побега они доберутся до расположенного недалеко от Хабаровска «Таежного штаба — II».
Один из агентов исчезнет при выполнении теракта в Хабаровске, а еще через несколько дней два полка НКВД сравняют с землей базу «Таежного штаба» вместе с его обитателями.
Погибнет в том бою и Евгений Преклонский, а полковник Громов будет тяжело ранен…
До назначенного на девять часов вечера совещания оставалось еще около часа, и Сталин еще раз просмотрел документы об операции «Престол» и задумался.
А подумать ему было о чем.
Несмотря на довольно тяжелое положение под Сталингардом, он уже дал начальнику Генштаба Василевскому распоряжение более подробно изучить их же предложение о возможности организовать окружение наступавшей на Сталинград немецкой 6-й армии с северо-востока и юга.
Иными словами, подготовить наступление.
Через некоторое время основная подготовка к окружению немецкой армии под командованием генерал-полковника Паулюса была готова.
В окончательном виде она получила кодовое название — операция «Уран».
Стратегический замысел советского Верховного командования базировался на двух ударах.
Первый — со стороны среднего течения Дона в южном направлении.
Второй — со стороны левого крыла Сталинградского фронта в северо-западном направлении, ориентируясь на излучину Дона.
Нанося основной удар по менее фанатично воюющим румынам, зажать в кольцо 6-ю армию Паулюса и 4-ю танковую армию, всего более 300 тысяч элитарных германских войск, сгрудившихся в районе Сталинграда.
План был одобрен Ставкой в конце сентября.
Думая о трудном положении, создавшемся под городом, Сталин тогда рассчитывал и на силу Западной группировки своих фронтов.
Именно поэтому он планировал передислоцировать несколько дивизий оттуда к берегам Волги.
В Виннице Гитлер с командующим группой армий «Б» генерал-полковником Максимилианом фон Вейхсом и командующим 6-й армией генерал-полковником Паулюсом рассмотрели три варианта возможных действий: «малое», «среднее» и «большое» решение.
В конце концов, они остановились на «среднем» варианте решения, предусматривавшем завершение штурма Сталинграда в течение 10 дней, овладение выгодными позициями севернее города и прорыв к Астрахани.
А тем временем уличные бои в Сталинграде и на флангах принимали все более ожесточенный характер.
Героические защитники города стояли насмерть.
За Волгой для нас земли нет!
Именно этот девиз стал главным для сражавшихся за город солдат.
Опираясь на еще не полностью стабилизировавшийся фронт, Ставка ВГК стремилась сконцентрировать резервы и подготовить условия для перехода в контрнаступление.
Но и противник окончательно завяз во фронте, растянувшемся вдоль Волги на 60 километров.
В конце концов, 14 октября немецкое командование было вынуждено отдать приказ на переход группы армий «Б» к обороне.
Так что все предпосылки к наступлению были.
Понятно, что это наступление должно было быть внезапным, и оставалось только придумать какой-нибудь неординарный ход, который ввел бы противника в заблуждение.
Однако время шло, а ничего интересного так и не было придумано.
Но теперь, с появлением «Престола» и этого отчаянного «Людвига» такой шанс появился.
Конечно, риск был огромный, и в случае неудачи война могла пойти совершенно в другом направлении.
И все же Сталин решился.
Он взглянул на часы.
До совещания оставалось десять минут.
Сталин усмехнулся.
Через десять минут он начнет свою собственную игру…
Ровно в девять часов в кабинет вошли генералы Конев и Жуков.
Поздоровавшись, Сталин сказал:
— Времени у нас нет, поэтому сразу приступим к делу!
Генералы вытянулись, демонстрируя свою готовность к работе.
— Как вы знаете, на юге у нас дела идут не очень хорошо, — сказал Сталин, набивая трубку. — Нас такое положение не устраивает, поэтому нам необходимо взять с Западного и Калининского фронтов резервы для защиты города на Волге. Что вы об этом думаете?
— Товарищ Сталин, — сказал Жуков, — мы считаем, что снимать войска с Западного и Калининского фронтов для переброски под Сталинград нельзя. Против Калининского и Западного фронтов немцы держат крупную группировку, которая за весь период боев под Сталинградом не была уменьшена ни на одну дивизию. По нашим представлениям, противник ждет результата сражения на Волге и в любое время может ударить на Москву. Именно поэтому мы не считаем возможным рисковать Московским направлением и самой Москвой, ослабляя силы Западного и Калининского фронтов…
— Вы тоже так думаете? — спросил Сталин, переводя свой тяжелый взгляд на Конева.
— Так точно! — товарищ Сталин.
После недолгих споров решительное сопротивление вывело Сталина из равновесия.
Сначала он слушал их, потом спорил, доказывал, затем перешел на резкости и, в конце концов, с нескрываемым раздражением сказал:
— Я вас больше не задерживаю!
Уехать после того как Сталин оборвал разговор в состоянии крайнего раздражения они не решились и направились в комнату для гостей.
Они прекрасно понимали, что их столь решительное сопротивление в очевидно заранее предрешенном Сталиным вопросе могло грозить нам отставкой, а может быть, и чем-то худшим.
Но надо отдать им должное, в тот момент их не пугали никакие репрессии, и они договорились ни в коем случае не давать свое согласие на изъятие резервов с Западного и Калининского фронтов.
Как бы важен не был Сталинград, но подставить под удар Москву они не могли.
Через пятнадцать минут в команут заглянул секретарь Сталина Поскребышев.
— Есть что-нибудь новое, чтобы доложить товарищу Сталину? — поинтересовался он.
— Нет, — ответил Жуков, — никаких дополнительных соображений не имеем!
Еще через полчаса в комнату зашел Молотов.
— Ну как? — спросил он. — Все упорствуете?
— Да, — довольно резко ответил Жуков, не терпевший гражданских стратегов, — упорствуем!
Еще через полчаса все тот же Поскребышев пригласил генералов к Сталину.
Судя по выражения его лица, Сталин сменил гнев на милость.
Отпустив несколько насмешливых замечаний по поводу упрямства генералов, он совершенно неожиданно для генералов произнес:
— Ну что ж, пусть будет по-вашему!
Заметив на лицах генералов облегчение, Сталин спросил Жукова:
— Вы сказали, что немцы не уменьшили свои войска на Западе ни на одну дивизию. Они, что, так уверены в Паулюсе?
— Товарищ Сталин, — ответил Жуков, — по непровернным данным, немцы планируют переброску некоторых дивизий под Сталинград. Но утверждать этого я пока не могу…
— А что бы вы сами сделали на месте немецкого Генерального штаба? — спросил Сталин.
— Сейчас немцы держат оборону, — ответил Жуков, — и с каждым днем держать ее им становится все трудней. На их месте я перебросил бы несколько дивизий с Западного фронта…
— Иными словами, такая вероятность все-таки есть? — спросил Сталин, который наконец-то раскурил трубку.
— Конечно! — в один голос ответили оба генерала.
— Ну что же, — слегка улыбнулся Сталин, — поезжайте к себе…
На этот раз он попрощался с генералами за руку, и те поняли, что, несмотря на некоторые разногласия в начале беседы, Верховный не сердится на них…
Как только за генералами закрылась дверь, Сталин вызвал секретаря.
— Берию и Судоплатова! — приказал он.
Оставшись один, он довольно улыбнулся.
Первая часть задуманной им игры прошла успешно, и ни Жуков, ни Конев даже не почувствовали всей ее искусственностью.
Теперь дело было за спецслужбами.
О том, что принятое им решение есть единственное правильное в данной ситуации решение, он уже не думал.
Главное — ввязаться в драку…
Так когда-то учил Ленин.
И сейчас он ввязывался в нее сейчас сразу на двух фронтах, среди которых, говоря откровенно, для него не было ни главного, ни вспомогательного.
На самом деле это были две самостоятельные крупные операции, и, конечно же, Сталин хотел победить в обеих.
Если же задуманное им не удастся…
Бесшумно даже не вошедший, а проскользнувший в открывшуюся дверь Поскребышев доложил:
— Нарком Берия и страший майор Судоплатов, товарищ Сталин!
Сталин молча кивнул.
Поскребышев исчез и через несколько секунд в кабинет вошли нарком внутренних дел Лаврентий Павлович Берия и начальник 4-ого отдела НКВД Павел Анатальевич Судоплатов вошли в кабинет Сталина.
— Я не люблю громких слов, — сразу приступил к делу Сталин, — но от успеха или неуспеха той игры, которую мы сейчас затеваем, может зависеть весь дальнейший ход войны…
Сталин замолчал и принялся набивать потухшую трубку.
Берия и Судоплатов почтительно молчали, наблюдая за пожелтевшими от табака пальцами Верховного.
Наконец, трубка была набита, Сталин раскурил и ее и, выпустив большое облако душистого синего дыма, спросил:
— Вы всецело доверяте вашему «Вертеру»? Прошу ответить мне честно, и если есть хотя бы малейшеее сомнение, лучше сказать об этом сейчас…
И Берия, и Судоплатов молчали.
Оба понимали, какую они берут на себя ответственность, давая Сталину положительный ответ.
И, конечно, куда проще было бы сказать, что на все сто процентов человеку, побывавшему в абвере и концлагере верить нельзя, но в то же время…
— Да не бойтесь вы! — повысил голос раздраженный их молчанием Сталин. — Поймите, что дело идет о нашей жизни и смерти! И, — Сталин сбавил тон, — будет лучше, если мы разрешим все сомнения сейчас…
Хорошо знашего Сталина Берию его проникновенность не смутила, поскольку ему было прекрасно известна, чем она оборачивалась в случае неудачи.
О хорошо помнил любимчика Сталина Павлова, которого хозяин без сожаления бросил на заклание, дабы снять с себя вину за первые месяцы войны.
— Товарищ Сталин, — ответил Берия, — я знаком с этим «Вертером» только по документам, — и думаю, что товарищ Судоплатов лучше меня сможет ответить на этот вопрос…
По губам Сталина пробежала презрительная усмешка.
Даже после его просьбы Берия сделал все, чтобы уйти от прямого ответа.
— Иными словами, товарищ Берия, — неприязненно гляда на наркома, произнес он, — вы сами «Вертеру» не верите? Как же вы тогда с ним работаете вот уже несколько месяцев? Хотите уйти от ответственности?
Почувствовав скрытую угрозу, Берия спохватился:
— Вы меня не совсем поняли, товарищ Сталин! У нас нет поводов сомневаться в работе «Вертера»! Более того, мы пристально следим за ним и можем сказать, что ведет он себя безукоризненно…
Сталин перевел свой взгяд на Судоплатова.
— Мне нечего добавить к словам товарища наркома! — произнес тот. — Мы верим «Вертеру»…
— Хорошо, — произнес Сталин, — а теперь слушайте меня внимательно…
Сказать, что Берия и Ильичев были изумлены услышанным, значит, не сказать ничего.
— Но ведь это означает… — начал Берия, однако Сталин рукой остановил его.
— Мы знаем, что это означает! — произнес он. — Знаем и несем за это знание ответственность!
Он помолчал и добавил:
— Все!
— Ты все понял? — спросил Берия, когда они с Судоплатовым вышли из кабинета.
— Да, Лаврентий Павлович! — ответил тот.
— Тогда действуй, — сверкнул глазами Берия, — и помни об этих «всех» и о «Коммунарке»!
— Запомню, Лаврентий Павлович! — ответил Судоплатов.
И уж кто-кто, а он не мог не помнить, так как сам чуть было не оказался на той печально знаменитой «Коммунарке», о которой упомянул Берия.
Именно так назывался расстрельный полигон, где приводили приговор в исполнение.
Его название позаимствовали у соседнего подсобного хозяйства ОГПУ.
Когда-то на этом месте находилась мыза Хорошавка.
После Октябрьской революции хозяев мызы выселили. В конце 1920 годов мыза стала спецобъектом.
Здесь находилась загородная резиденция, а заодно и роскошная дача председателя ОГПУ, а позже наркома НКВД СССР Г. Ягоды.
Когда Ягоду арестовали, его преемник Ежов решил передать дачу Ягоды чекистам, поскольку расстрельный полигон Бутово уже не справлялся с все возраставшей нагрузкой.
Со 2 сентября 1937 года этот спецобъект НКВД СССР стал местом массового уничтожения различных высокопоставленных деятелей.
Здесь казнили приговореных к смерти Военной коллегией Верховного Суда СССР.
Казнь происходила в день вынесения приговора.
На полигоне казнили и иностранных граждан.
В списке прошедших «Коммунарку» числились политические и общественные деятели Литвы, Латвии, Эстонии, лидеры Коминтерна и руководители коммунистические движения Германии, Румынии, Франции, Турции, Болгарии, Финляндии и Венгрии.
Именно здесь была расстреляна большая часть высшего руководства Монголии в июле 1941 года.
Да и сам Судоплатов тогда только чудом избежал путешествия на эту самую «Коммунарку».
А все началось с ареста в 1938 году Сергея Михайловича Шпигельгласа.
Он работал в ЧК с начала 1920-х годов и принимал активное участие в подавлении контрреволюционных заговоров и мятежей.
В 1922 году Шпигельгласа перевели в Иностранный отдел, и до 1926 года он работал в Монголии, где участвовал в пресечении деятельности белогвардейских формирований.
Он информировал Центр об обстановке в Монголии, о стратегических планах Японии и Китая на Дальнем Востоке.
Кроме этого Шпигельгласс занимался формированием монгольских спецслужб. По возвращению продолжал работать во внешней разведке.
В феврале 1938 года в кабинете начальника Главного управления государственной безопасности НКВД, М. П. Фриновского внезапно скончался Абрам Аронович Слуцкий.
В свое время он был помощником начальника Иностранного отдела ОГПУ А. Х. Артузова и главным резидентом ИНО по странам Европы.
Под прикрытием должности сотрудника торгпредства СССР в Берлине он принимал участие в специальных операциях в Германии, Испании, Франции, Швеции. В Испании действовал под псевдонимом «Маркос».
Работа А. А. Слуцкого в экономическом управлении ОГПУ заключалась в ведении промышленного шпионажа.
Свой первый орден А. А. Слуцкий получил за операцию по похищению технологии производства шарикоподшипников в Швеции.
В ходе другой тайной операции ему удалось получить отступные на сумму в триста тысяч долларов у шведского «спичечного короля» И. Крюгера, угрожая, в противном случае, выбросить на мировой рынок огромную партию дешёвых спичек советского производства.
Принимал Слуцкий участие и в нескольких политических убийствах.
В 1938 году оставался единственным начальником отдела Главного управления государственной безопасности, которому удалось сохранить свой пост после смещения Ягоды и прихода в НКВД Ежова.
По официальной версии смерть произошла от сердечной недостаточности.
На самом деле Слуцкий был отравлен по приказу наркома внутренних дел СССР Н. И. Ежова.
Арестованный в 1938 году бывший начальник отдела оперативной техники НКВД М. С. Алёхин показал, что Слуцкий был отравлен им путём инъекции цианистого калия при непосредственном содействии Фриновского и Л. М. Заковского.
В 1939 году арестованный бывший нарком внутренних дел СССР Н. И. Ежов подтвердил эту версию.
Временно исполняющим должность начальника Иностранного отдела стал Шпигельглас.
Во времена сталинского террора Шпигельглас отвечал за «литерные операции».
Именно он проводил операцию по убийству во Франции перебежчика — бывшего резидента ИНО НКВД в Стамбуле Георгия Агабекова.
Агабеков буквально исчез, и его труп никогда не был найден.
После неудачной попытки убийства Льва Троцкого в 1937 году он провел операцию по устранению в Швейцарии перебежчика — бывшего сотрудника ИНО НКВД Игнатия Рейсса, порвавшего со Сталиным из идейных соображений.
В том же году он принял участие в похищении в Париже председателя РОВС генерала Е. К. Миллера и убийстве агента ИНО в РОВС генерала Н. В. Скоблина, который принимал участие в похищении генерала Миллера.
Позже он разрабатывал операции по устранению лидера ОУН Евгения Коновальца, одного из организаторов и руководителей Четвёртого Интернационала, сподвижника Льва Троцкого Рудольфа Клемента и сына Троцкого Л. Л. Седова.
Как считали некоторые политики, кровавые и бесцеремонные действия Шпигельгласа в 1937–1938 годах привели к заметному ухудшению отношений СССР с Францией и Швейцарией.
Шпигельглас занимался также подготовкой разведчиков-нелегалов, преподавал в разведывательной школе.
Осенью 1938 года Шпигельглас был арестован по обвинению в «сотрудничестве с иностранными разведками и участии в троцкистском заговоре в НКВД».
Вместе с ним по обвинению в антисоветском заговоре был арестован старший майор государственной безопасности, начальник внешней разведки Зельман Исаевич Пассов.
Он был опытным чекистом, достигшим в контрразведывательном и Особом отделах ОГПУ — НКВД больших должностей и званий.
Однако в делах разведки новый начальник разбирался крайне слабо, а приобрести необходимые разведывательные навыки ему не хватило времени.
Об аресте Пассова Ежов лично докладывал Сталину.
«Пассов, — говорилось в протокле его допроса, — вместо живой практической работы по белым, по офицерству, по выявлению посылок РОВСом своей агентуры в СССР, намеренно занимался так называемым легендированием, которое создавало внешнюю видимость против-белой работы, чтобы скрыть подлинные базы белых на территории страны…»
Насколько эти обвинения были серьезными, настолько и лживыми.
Именно в тридцатые годы советская разведка добилась значительных успехов в работе по Русскому общевоинскому союзу и по белой эмиграции в целом, располагая в этих кругах надежной и проверенной агентурой.
Пока шло следствие, особое бюро при наркоме внутренних дел попросило «предателя» Пассова написать учебник по ведению разведки за раницей.
Как только он закончил свой труд, его приговорили к высшей мере наказания и в тот же день расстрелян.
Более того, как потом узнал Судоплатов, в соседней с Пассовым камере писал «Наставление для резидента по диверсии» другой «предатель», видный советский разведчик Я. И. Серебрянский, бывший руководитель Особой группы при председателе ОГПУ.
Он был приговорен к расстрелу за шпионскую деятельность в пользу Англии и Франции, а также за заговор в органах НКВД.
Однако Серебрянскому повезло больше чем Пассову. Началась Великая Отечественная война, и разведке катастрофически не хватало опытных сотрудников.
Серебрянский был амнистирован, освобожден из заключения с прекращением уголовного дела и снятием судимости, восстановлен в органах госбезопасности и в партии и длительное время работал на руководящих должностях в НКВД.
Судоплатов хорошо знал всех этих людей и успешно работал с ними.
«Когда арестовывали наших друзей, — напишет он много позже, — все мы думали, что произошла ошибка. Но с приходом Деканозова впервые поняли, что это не ошибки.
Нет, то была целенаправленная политика. На руководящие должности назначались некомпетентные люди, которым можно было отдавать любые приказания.
Впервые мы стали опасаться за свои жизни, оказавшись под угрозой самоуничтожения собственной же системой.
Именно тогда я начал размышлять над природой системы, которая приносит в жертву людей, служащих ей верой и правдой.
Я считаю Ежова ответственным за многие тяжкие преступления. Больше того, он был еще и профессионально некомпетентным руководителем…»
Незадолго до этих событий он вернулся в Центр из успешной долгосрочной загранкомандировки и занимал должность начальника испанского отделения.
После ареста З. И. Пассова года ему приказали исполнять обязанности начальника внешней разведки.
Данная должность для Судоплатова была, безусловно, временной, и он это отлично понимал.
Руководящих сотрудников в разведке катастрофически не хватало — многие из них пали жертвами необоснованных репрессий.
Руководство НКВД искало на эту должность своего человека. И нашла — Владимира Георгиевича Деканозова, ближайшим помощником Берии по чистке аппарата НКВД от выдвиженцев Н. И. Ежова.
Прославился он и чистками в армии. На этом его способности заканчивались, и продержался он на должности начальника Иностранного отдела всего несколько месяцев.
Что же касается Судоплатова, то его понизили до должности заместителя начальника испанского отделения.
Конечно, Павел Анатольевич прекрасно понимал, что ему, работавшему в тесном контакте с врагами народа, долго не продержаться.
И чего в этом отношении стоило только одно убийство Коновальца, организатором которого являлся Шпигельглас, а исполнителем сам Судоплатов.
И когда на партсобрании все присутствующие за исключением только что возглавившего разведку П. М. Фитина поставили вопрос о его связи с арестованными руководителями разведки, Судоплатов понял, что это конец.
Однако благодаря вмешательству руководства НКВД это решение не было утверждено парткомом наркомата.
А затем его вызвал к себе Берия.
— Мне, — недовольно сказал тот, — докладывают, что вы ни черта не делаете. Хватит валять дурака. Едем в ЦК!
В машине Лаврентий Павлович не проронил ни слова. Но Судоплатов понял, что они еду к Сталину.
— Сейчас надо сосредоточиться на том, чтобы обезглавить троцкистов, — сказал Сталин, знавший Судоплатова лично. — Надвигается война, а они работают зачастую с немцами, заодно с ними. Вам, товарищ Судоплатов, мы поручаем лично возглавить и провести эту операцию. Выезжайте на место, подбирайте людей, партия никогда не забудет тех. кто будет участвовать в этой операции, и навсегда обеспечит их самих и их детей. Вы назначаетесь заместителем начальника разведки для того, чтобы использовать весь потенциал разведывательных органов, как военных, так и по линии НКВД. Но помните: вся ответственность целиком ложится на вас. Мы спросим с вас…
В тот же день был подписан приказ о его назначении начальником Особой группы.
Так, вместо изгнания из партии и ареста Судоплатов получил звание майора государственной безопасности и вместе с вернувшимся из-за границы Эйтингоном приступил к работе.
Спустя три месяца появился план операции под кодовым названием «Утка».
В результате этой самой «Утки» Троцкий получил смертельный удар ледорубом по голове.
И вот теперь новое задание от вождя, и какое!
Конечно, Судоплатов прекрасно понимал: выполнять личное поручение Сталина значит, идти по минному полю и не питал на этот счет никаких иллюзий.
Бог, каковым уже давно считал себя Сталин, ошибаться не мог…
В конце октября Алексей сообщил немцам о полученных от источникав Нарокмате путей сообщения сведениях о прибывавших с востока эшелонах с войсками.
По словам этого лица, «эшелоны сразу же переводились в Москву на окружную дорогу, откуда шли дальше, главным образом в северном и южном направлении».
Это была своеобразная разведка боем, но уже четвертого ноября 1942 года Алексей передал в Центр телеграмму, ради которой и шла вся эта сложная и опасная игра.
«По полученным от доверенного лица сведениям, — сообщал он, — 4 ноября состоялось заседание военного совета под председательством Сталина, на котором присутствовали двенадцать маршалов и генералов.
На нем приняты следующие основные решения:
а) в ходе операций принимать необходимые меры, чтобы избежать больших потерь в людях;
б) территориальные потери не столь важны;
в) сохранение промышленных предприятий и баз снабжения, их своевременная эвакуация из угрожаемых районов — жизненно важная задача (уже отдан приказ об эвакуации нефтеперегонных и машиностроительных заводов из Грозного и Махачкалы в районы Нового Баку, Орска и Ташкента);
г) полагаться на собственные силы, а не на помощь западных союзников;
д) строжайшие меры против дезертирства: с одной стороны, усиление политико-воспитательной работы в войсках и улучшение обеспечения личного состава продуктами питания и, с другой, расстрел на месте и строжайший контроль со стороны ГПУ;
е) провести все запланированные наступательные операции по возможности еще до 15 ноября, насколько это позволят погодные условия.
Главные удары: от Грозного в направлении Моздока, в районе Нижнего и Верхнего Мамона в Донской области, под Воронежем, Ржевом, южнее озера Ильмень и под Ленинградом. Фронтовые части усиливаются за счет резервов…»
Даже сейчас никто не может сказать, состоялось ли такое заседание, поскольку в ноябре 1942 года записи в «Журнале посетителей кремлевского кабинета Сталина» начинаются только с 5-го числа.
Да и не это важно!
Главное то, что такая телеграмма была отправлена, и начальник отдела «Иностранные армии — Восток» германской военной разведки Рейнхард Гелен, опираясь на вновь поступившие данные шифровок «Людвига», доложил о ней начальнику Генштаба сухопутных сил вермахта генералу Курту Цейтцлеру.
Это новое агентурное донесение было расценено как необычайно важное.
Ведь как бы там ни было в действительности, но на основе этой радиограммы, отдел Гелена представил командованию весьма «перспективный» доклад.
Его мемуары сегодня приоткрывают некоторую завесу над работой верхушки германской военной машины.
Получая информацию из разных источников, она сходилась у этого исполнительного старшего офицера, и картина происходящего становилась для военного руководства Германии более ясной.
Поэтому трудно даже предположить, что все сообщения «Макса» за четыре года его работы на абвер могли быть сплошь ложными.
Ведь, если хотя бы один раз они не подтвердились, то на первых порах могли посеять сомнения в умах абверовцев, а уж после повторения в радиограммах неверной информации от донесений такого агента гитлеровцы просто отказались.
Но деятельность «Макса», в течение нескольких лет передававшего шифровки, как раз и подтверждает тот факт, что часть информации была верной, проверяемой, как ни тяжело это сознавать сегодня.
Таков был путь обмана, которому поверят, как писал китайский мудрец.
К счастью для советского руководства, немцы принимали этот самый обман за чистую монету.
Как тут было не порадоваться за действия «своего», успешно работающего, агента «Людвига»!
Адмирал Канарис радовался!
Ведь именно он после неудачи под Москвой испытывал постоянное давление со стороны Гитлера, требовавшего все новых и обширных материалов о состоянии русской обороны и советских вооруженных сил.
— Абвер, — жаловался Гитлер, изучая отчеты абверовцев и других разведчиков, Гиммлеру, — присылает мне пачку частных, совершенно бессистемных донесений. Конечно, они представляют материалы огромной важности и исходят из самых надежных источников, но мне приходится самому разбираться с ними. Это неправильно, и я хочу, чтобы вы проинструктировали своих сотрудников, что они должны выполнять свою работу совершенно по-иному…
Больше всех не верил «Людвигу» такой осторожный и опытный фашистский контрразведчик, как Вальтер Шелленберг.
И именно он чаще других сомневался в достоверности его донесений.
Однако в своих мемуарах, написанных уже в английском плену, Шелленберг с завистью отмечал, что абвер имел возле маршала Шапошникова «своего человека», который передал немецкой стороне «много ценных сведений».
Но все это будет потом, а в сорок втором году Шелленберг поделился своими сомнениями с руководителем танковых войск вермахта генералом Гудерианом.
Однако тот не оправдал ожиданий Шелленберга и ответил ему прямо и по-военному, что было бы безрассудным отказаться от этой линии, поскольку материалы уникальны и других возможностей, даже близко стоящих к этому источнику, нет.
Здесь нужно обратить внимание на то, что это были слова боевого генерала, человека действия, профессионала, которому сведения, передаваемые «Людвигом», давали возможность лучше воевать на поля боя.
Но гитлеровское руководство не всегда внимательно прислушивалось к выводам практиков.
Гудериан же, как боевой генерал, очень хорошо понимал, какая у него информация в руках — липовая или правдивая.
Ведь по ней он принимал подчас рискованные решения, видя, как предполагают в то или иное время действовать советские войска.
И ни разу не усомнился в том, что части Красной армии были не на том месте, о котором сообщал в шифровках «Людвиг».
Это помогало немцам своевременно строить хорошо эшелонированную оборону на путях новых наступлений советских дивизий.
Более того, действия частей Красной армии по шифровкам «своего» агента происходили на полях сражений, а не в тиши кабинетов.
Да и как можно было не увидеть, например, прибывшие в указанное место двести советских танков?
А если бы их не оказалось на поле боя и они бы не начали через указанное время новое наступление все под тем же Ржевом?
Не случайно в своих «Воспоминаниях и размышлениях» Жуков сокрушался о том, как удачно и быстро фашисты строили на путях наступлений частей Красной армии на Ржевско-Вяземском плацдарме оборонительные линии, где их не должно было быть в принципе.
Но ведь советское командование знало, что оно сообщало противнику! И эти данные в советском Генштабе с успехом использовали для принятия таких решений, которые непременно заводили бы фашистов в коварные ловушки.
Что же касается доверия «Людвигу»…
«Превосходство сил противника одолело Германию, — сообщал „Престолу“ Центр в своей последней радиограмме 5 мая 1945 года. — Готовое к отправке снабжение воздушным флотом доставлено быть не может.
С тяжелым сердцем мы вынуждены прекратить оказание вам помощи.
На основании создавшегося положения мы не можем также больше поддерживать с вами радиосвязь.
Что бы ни принесло нам будущее, наши мысли всегда будут с вами, которым в такой тяжелый момент приходится разочаровываться в своих надеждах».
Комментарии, как принято говорить в таких случаях, излишни…
7 ноября начальник ГРУ генерал Ильичев получил радиограмму от «Доры».
«ОКВ, — говорилось в ней, — ожидает большое зимнее наступление Красной армии на участке между Великими Луками и Ржевом.
ОКВ считает, что Советское Главное Командование готовит наступление сравнительно небольшими, но подвижными армиями, так же, как и зимой прошлого года. Дора».
Сообщение «Доры» свидетельствовало: в германском генштабе поверили донесениям немецкой военной разведки о том, что Красная армия готовит наступление на центральном участке фронта.
Известную роль в процессе этой дезинформационной отвлекающей операции сыграл Жуков.
Немецкая разведка внимательно следила за его передвижениями, считая, что там, где находится Жуков, и следует ждать наступления.
Ильичев написал на бланке телеграммы «Довести до сведения т. Сталина, т. Жукова, т. Василевского и т. Онянова» и задумался.
Возможно, именно в эту минуту решалась его судьба.
Ему было хорошо известно, как реагировал Сталин на донесения его заграничных резидентов.
Даже если им был сам Радо Шандор, работавший под псевдонимами Альберт и Дора.
С 1935 года он был работником 4-го управления Генштаба РККА.
В 1936 году он стал резидентом советской разведки в Швейцарии, а с начала войны и руководителем знаменитой «Красной капеллы» в Швейцарии.
Подозрение у Сталина вызывало то, что сам «Дора» не знал имен своих источников.
За исключением Рудольфа Рёсслера — Люци — одного из наиболее эффективных агентов времён Второй мировой войны, осуществлявший сбор разведданных в пользу Швейцарии, Великобритании, США и СССР, агентурный псевдоним Люци.
Он и передавал Радо информацию, полученную от его источников в Германии.
Именно Люци являлся самым высокооплачиваемым агентом советской разведки за всю Вторую мировую войну.
Рудольф был сыном чиновника баварского лесного ведомства еврейского происхождения.
Он был участник Первой мировой войны. Юный Рудольф считал себя истинным патриотом Германии и записался на фронт добровольцем.
Но оказалось, что он не может заставить себя стрелять в людей, и поэтому ходил в атаку с незаряженной винтовкой.
Именно в тех окопах он вероятно и сдружился с офицерами, которые потом, занимая высшие посты в гитлеровском командовании, снабжали его сверхценной информацией.
Рудольф был дружен со многими представителями искусства, преследовавшимися нацистами, и сам таким образом стал противником национал-социалистического режима.
Из-за этого в июне 1933 года потерял место члена наблюдательного совета Südwestdeutschen Bühne G.m.b.H. и должность директора Bühnenvolksbundverlag G.m.b.H.
Рёсслеру запретили работать в качестве драматурга и издателя.
В 1934 году он был вынужден эмигрировать в Швейцарию.
Поселившись в Люцерне, Рёсслер открыл маленькое книжное издательство «Вита-Нова».
На Советский Союз Люци начал работать с осени 1942 года.
В ГРУ к нему отнеслись с подозрением и считали провокатором.
Отношение изменилось только после выполнения первого задания, когда Люци добыл данные высшей степени.
Тем не менее, для продолжения сотрудничества в Москве решают выяснить источники нового агента. Ресслер отказывается выдать своих информаторов.
Было предположительно выяснено, что в число информаторов Рёсслера, а значит, и «Доры» входили: начальник штаба абвера генерал Ханс Остер, германский вице-консул в Цюрихе Ганс Гизевиус, видный нацистский чиновник Карл Гёрделер, начальник одного из отделов разведки Генштаба Фриц Бетцель.
Все они участвовали в антигитлеровском заговоре и покушении на фюрера.
Через швейцарскую резидентуру шла информация и от агента, находившегося в дружеских отношениях с любовницей, а затем и женой Гитлера Евой Браун.
Таким агентом была известная русская актриса-эмигрантка и светская красавица Ольга Чехова.
Имелся у него источник, под кодовым именем «Вертер», из штаба Вермахта.
Второй — «Ольга» — из командования Люфтваффе.
Более того, имелись противоречивые данные о своем человеке в МИДе и даже в ставке Гитлера.
А все дело было в том, что берлинские информаторы и их представитель в Швейцарии согласились сотрудничать Дорой лишь при условии, что он не будет допытываться, кто они.
Коненчо, это были бесстрашные люди, ненавидевшие Гитлера, отличные конспираторы, которые в 1942 году пришли к выводу, что хребет фашизму может быть перебит именно на Востоке.
В сохранившихся документах СД и гестапо нет никаких данных о них: видимо, они избежали провала.
И именно Рёсслер первым передал в Москву данные о среднем, по советской классификации тяжёлом танке «Пантера», включая сведения о толщине брони, особенностях вооружения, объёмах производства, а также месторасположение заводов-изготовителей.
Не могли в Москве понять и того, как связывались безымянные информаторы из штаб-квартиры вермахта в Берлине с Рёсслером, жившим в швейцарском Люцерне.
Сам Ресслер об этом молчал.
Только много лет спустя служивший офицером в центре связи вермахта Берндт Руланд в своей книге «Глаза Москвы» поведал о том, что огромная масса директив и сообщений из Верховного главнокомандования германской армии не шифровалась, а набивались на бумажные ленты и по линиям связи передавались адресатам.
Однажды он заметил, что две девушки-телеграфистки не уничтожают эти ленты, как было положено, а прячут.
Руланд вызвал телеграфисток, побеседовал с ними и… промолчал.
В своей книге он утверждал, что именно эти девушки передавали секретную информацию по спецкабелю СС в Милан, а оттуда уже с «оказией» она попадала в Швейцарию.
Имена девушек Руланд был готов раскрыть лишь после их смерти.
Однако он погиб в автокатастрофе, и судьба бесстрашных немецких радисток осталась для Радо неизвестной.
Русско-немецкая актриса Ольга Чехова, была близка к руководителям Рейха и даже к Гитлеру.
Многие источники утверждают, что она сотрудничала с советской разведкой, была лично знакома с Абакумовым.
Были у группы Радо и другие источники бесценных разведывательных данных.
Да и как, иначе, он узнал бы о диспозиции немецких частей и точную дату наступления под Курском?
Понятно, что отблагодарили разведчика по-сталински, вызвав после окончания войны в Москву и отправив в лагерь.
К счастью, он уцелел, был реабилитирован и в 1955 году отправился на постоянное место жительства в Будапешт.
Но все это будет потом, а пока Ильичев отправил радиограмму наверх и с некоторой тревогой ожидал вызова к Сталину.
Однако не этот раз все прошло гладко, и, против своего обыкновения, вождь и не думал грозить страшными последствиями.
7 ноября 1942 года анализ разведданных получил сам Гитлер.
На великое счастье всех советских участников этой операции, включая и самого Сталина, он сделал вывод о том, что русские приняли решение еще до конца года перейти в наступление на Ржевско-Вяземском плацдарме и, возможно, на Дону.
9 ноября от «Доры» поступило новое донесение.
«ОКВ считает, — сообщал он, — что советские армии в центральном секторе фронта будут намного лучше оснащены и подготовлены, чем зимой прошлого года.
ОКВ считает, что сильно оснащенная боевой техникой Советская армия сконцентрирована у Можайска и вторая, не уступающая ей, — у Волоколамска и что значительные силы готовятся для наступательных действий у Торопца и северо-восточнее Торопца, а также между Старицей и озером Селигер».
На этот раз Ильичев доложил о донесении «Доры» без всякой задней мысли.
Так, анализируя данные агентурной, войсковой и воздушной разведки, верховное командование вермахта определелио и направление главного удара.
Как и надеялись на это в Москве, им оказался центральный участок фронта.
Конечно, немецкие генералы считали возможным и наступление на Дону, и, тем не менее, они рассматривали его как второстепенное.
Окончательную точку в принятии решения поставило сообщение «Людвига» о том, что 16 ноября генерал Жуков получил приказ срочно прибыть в район Ржева.
Если до этого у немецких военных и были какие-то сомнения, то назначение Жукова, которого они называли «генерал-наступление» окончательно развеяло их.
— Мы, — говорил Гитлер Цейтцлеру, — должны стянуть под Ржев большое количество войск, которые сумели отразить очередное наступление Красной армии, но потеряли стратегическую инициативу под Сталинградом, что было выгодно советскому командованию…
И тот «стянул», приказав перебросить на западное направление дополнительно 12 полнокровных дивизий и некоторые части 11 полевой армии фельдмаршала Манштейна.
Ранее все эти войска намечалось перебросить на Волгу.
Справедливости ради надо заметить, что у немецких генералов были и другие источники информации.
Основным из них был Фриц Каудерс, создавший знаменитую разведывательную сеть «Макс», самую парадоксальную организацию в истории разведки.
По своей наглости и дерзости она вполне могла конкурировать с мифическим Участком военно-строительных работ–5, действовавшим на территории Молдавской и Украинской ССР в 1942–1951 годы.
А сам Фриц мог вполне сравниться с создателем и командиром Участка Николаем Максимовичем Павленко, который с помощью поддельных документов создал секретную военно-строительную часть.
Достаточно сказать только то, что он, будучи евреем, умудрился попасть в абвер.
Немцы обратили на него внимания еще до войны, когда он за хорошее вознаграждение делал визы для евреев, бежавших от нацистов в страны Южной Америки и Дальнего Востока.
Он сводил бизнесменов и политиков, менял валюту и не гнушался контрабандой.
Фриц знал в Европе массу нужных людей, как челнок, мотался между Италией, Ригой, Берлином и Парижем.
После аншлюса Австрии он жил в Вене, где держал в приятелях всё немецкое командование.
Он снабжал их жён и любовниц американскими нейлоновыми чулками и французскими духами, являвшими собой невероятный дефицит в те годы.
Законы для него не были писаны — всё покупалось и всё продавалось, и в этом теневом бизнесе сравниться с ним никто не мог.
Это у него в крови и жить без постоянного вращения он не мог.
Но главной его страстью всегда были женщины.
На одном пикнике, представив себя как датчанина, Фриц втёрся в доверие к американскому консулу в Загребе и его жене, задарил их подарками, стал их лучшим другом, а потом скопировал для Абвера кучу секретных дипломатических документов.
Конечно, человек с такими талантами не мог не привлечь внимания секретных служб, которыми кишела Европа тех лет.
Он доставал много важной информации. В Абвере его весьма ценили и неплохо платили.
Но куда больше, чем деньги, хотел он от немцев получить сертификат о том, что он ариец, а не еврей.
Но такой документ ему не мог добыть даже всесильный абвер.
Такие вопросы решал лично Гитлер.
И еще Геринг, который говорил:
— Это я решаю, кто у меня еврей, а кто нет!
Гитлер запретил использовать евреев в разведке, но Канарис этот приказ как-то обходил.
Понимал, что без евреев такая служба эффективной быть не может.
Единственное, что Абвер мог предложить Фрицу — защиту от Гестапо.
Но иногда и это не работало.
Когда Германия напала на СССР, абвер поинтересовался, может ли Фриц получать советские военные планы, и Фриц ответил, что постарается.
При этом он поставил одно условие: никто и никогда не должен спрашивать, от кого и каким образом он получает информацию из Москвы.
Такое условие было против правил любой разведки — источник информации должен быть известен, иначе ему нет веры.
Однако начальник Абвера Канарис дал своё согласие — информация была нужна срочно.
Вскоре Фриц стал поставлять совершенно секретные сведения с деталями дислокаций советских частей, вооружения, подробные планы развёртывания войск, имена командиров от генералов вплоть до командиров рот.
Абвер и сам Канарис пришли в полное замешательство.
Это было просто невероятно!
Поначалу решили, что это дезинформация, но донесения с фронтов, перебежчики, пленные, разведданные из других источников подтверждали всё на сто процентов.
Бюро сообщало разведывательную информацию о советском («донесения Макса») и средиземноморском фронте («донесения Морица»), предоставив суммарно несколько тысяч сообщений за 1941 и 1942 годы.
Как выяснили позже, всего около 10 процентов сообщений Бюро о событиях на Средиземном море соответствовали действительности, а остальные сообщения были вымышленными.
Согласно анализу НКВД расположенный вблизи Софии германский военно-воздушный атташат в основном пересылал в Вену и Будапешт сообщения о Красной Армии, не соответствующие действительности.
Как ему это удавалось?
Особенно если учесть то, что никаких агентов Клатта в России не было и в помине.
Вся радиосеть была под полным контролем советской радиоконтрразведки, и появление любого подпольного передатчика было бы вычислено в считанные минуты.
Показания допрошеных по делу арестованного в 1944 году Клатта тоже ничего не дали.
И если верить им, то Фриц составлял свои донесения по газетам, сплетням дипломатов и самих немцев и… собственной фантазии.
Что же касается его донесений, то большинство их было выдумано на основании военных сводок в газетах, знания Красной Армии, подробных карт местности, предоставленных по заявке Клатта абвером, долетавших с фронта или из лагерей военнопленных слухов и т. д.
— Когда после моего ареста в феврале 1945 года меня допрашивали в гестапо, — говорила на допросе в МГБ сотрудница «бюро Клатта» Валентина Дойч, — то требовали показаний о разведывательной деятельности Клатта и говорили, что Клатг авантюрист и обманщик, стоивший Германии огромных денег…
В последних двух словах — «огромные деньги», видимо, и заключается секрет всего предприятия Клатта.
Никогда не питавший симпатий к нацистам, он вряд ли мог работать на них по идейным соображениям.
В сотрудничестве с ними он, как представитель преследуемого национального меньшинства, видел для себя возможность спасения, а потом и обогащения.
Удивительно другое!
Как могла советская разведка пройти мимо столь ценного «сотрудника абвера», учитывая то, что его рация находилась под контролем.
Советские спецслужбы с самого начала знали, что по каналу 723 идет в основном дезинформация, а следовательно, ущерб был невелик.
Нельзя исключать и того, что к Фрицу могли зайти два человека в плащах и попросить его передавать нужные им материалы.
Да, генерал-лейтенант Пиккенброк заявил на допросе, что Клатт был на подозрении у некоторых руководящих сотрудников разведки, считавших, что он занимается фабрикацией разведывательных сведений о Советской Армии.
Да, после войны выяснится, что все дело Клатта оказалось мистификацией огромного масштаба, в известной степени, доставлявшей головную боль и англичанам, и русским, а в конце войны и прозревшим немцам.
Тем не менее, и высокопоставленные разведчики во главе с Канарисом, и немецкие генералы пока безоговорочно верили «Бюро Клатта».
И это было главным…
Конечно, деятельность никакие псевдобюро не умаляет сделанного Алексеем Анненковым.
Хотя бы то причине, что одна и таже информация считается заслуживающей внимания только тогда, когда она подтверждается несколькими источниками.
И за любой лишний источник любая разведка мира отдала бы многое.
Более того, он в любом случае подтверждал то, что передавал Фриц и лишний раз убеждал немцев в том, что все сообщенное Фрицем, правда.
Более того, Фриц со своим псевдобюро мог быть в любой момент разоблачен.
Удивительно другое!
Почему немцы так легко поверили тому, что какой-то спекулятивного толка еврей имел столь широко разветвленную равзедывательную сеть в СССР.
Откуда он доставал радиопредатчики, запасные части к ним и деньги, чтобы содержать, как минимум, тридцать первоклассных радистов.
И откуда он их вообще взял?
Как все они устроились в СССР, где процветала шпиономания, и почему их радиостанции ни разу не были запеленгованы?
Впрочем, это было уже их дело.
И когда Фриц дал командованию немецкой армии телеграмму, приблизительно такого же содержания, что и Алексей, восторгу немцев не было пределов.
Зато генштаб сухопутных войск ОКН во главе с генералом Цейтцлером потирал руки в предвкушении скорых побед и под Ржевом, под и Сталинградом.
«Русские серьезно ослабли в боях, они не имеют таких сил, как в первую зиму, — докладывало немецкое верховное командование Гитлеру осенью 1942 года. — Русские на пределе возможностей».
Тем временем советское командование продолжало ковать пока еще горячее железо.
В конце ноября «Людвиг», дабы еще больше обострить ситуацию и заставить фельдмаршала фон Клюге и генерал-полковника Моделя оставаться на занятых ими рубежах, послал через несколько дней новое сообщение.
В нем он поведал о прибытии 110 новых танков в сектор 20-й армии на берегу Вазузы и двух свежих дивизий.
Фашистские генералы приняли его как руководство к действию и еще более укрепили и без того мощную группировку под Ржевом.
2-ая Ржевско-Сычевская наступательная операция началась 25 ноября.
После мощной артиллерийской подготовки советские войска перешли в наступление.
Однако начало операции было осложнено погодными условиями.
С утра пошел снег, переходящий в метель, что лишило артиллерию и танки возможности вести прицельный огонь и мешало действиям авиации.
В результате снегопада нарушилось взаимодействие и управление войсками.
К началу декабря наступление на Калининском фронте замедлилось на всех направлениях, а резервы отсутствовали, так как фронт одновременно осуществлял Великолукскую операцию.
Немецкое командование, знавшее о готовящемся наступлении, все-таки в какой-то момент испытало чувство растерянности.
Об этом свидетельствует факт из истории немецкого 18-го гренадерского полка 6-й пехотной дивизии, когда один из батальонов 29 ноября получил подряд шесть противоречащих друг другу приказов.
Объяснялось это «вражескими прорывами на различных участках фронта».
«По накалу ржевское сражение, — говорилось в тексте одного из сообщений радио „Эй-би-си-Сидней“, перехваченного немецкой разведкой, — превосходит все предыдущие.
Какое бы значение ни приписывали этой битве в Германии, известно, что Гитлер лично отправил телеграмму командующему ржевской армией, генерал-полковнику Моделю, требуя удержаться любой ценой».
Да и как могло быть иначе, если прорыв русских открывал им дорогу на Берлин.
И Гитлер прекрасно понимал это.
Вследствие этого понимания немецкое командование провело быструю и умелую перегруппировку и, получив свежие подкрепления, подготовило и осуществило ряд контрударов против успешно действовавших на западном участке наступления частей Калининского фронта.
А вот в Ставке Верховного сложившуюся ситуация оценивали, мягко говоря, не совсем адэкватно.
Так, директива Ставки ВГК от 8 декабря поставила в общем-то уже невыполнимую задачу Калининскому и Западному фронтам к 1 января 1943 года разгромить ржевско-сычевско-оленино-белыйскую группировку противника.
Более того, в директиве предлагалось в дальнейшем, после перегруппировки войск фронтов к концу января 1943 года разгромить всю гжатско-вяземско-холм-жирковскую группировку противника и выйти на старый оборонительный рубеж.
После этого, а также после взятия Вязьмы предлагалось считать операцию законченной.
11 декабря по всему фронту возобновилось активное наступление.
О мощи наступления можно судить по записи в дневнике немецкого лейтенанта Бурка, захваченного в плен на следующий день.
«Утром, — писал он, — началась невообразимая стрельба артиллерии, сталинских „органов“ и танков по нашим позициям…
Казалось, что наступил конец мира. Мы сидели в своих окопах, надеясь, что прямое попадание не поразит нас всех.
Этот ад продолжался целый час. Когда он кончился, я хотел вылезти, но пришлось снова укрыться, так как на нас двинулись танки.
Я один насчитал из своего окопа до 40 тяжелых танков. Два из них направились на мой окоп, один сзади, другой спереди.
Можно было сойти с ума. Мы думали, что уже погибли, но нас спасло длинное штурмовое орудие. Этот день я никогда не забуду».
Атаки советских войск продолжались до 18 декабря, но с каждым днем становились все слабей.
А затем в окружение попал корпус генерала Соломатина.
Жуков приказал в ночь с 15 на 16 декабря уничтожить технику, с личным составом пробиться к своим частям.
Операция прорыва началась в 23 часа. За 20 минут до начала ночной атаки части 41-й армии провели артиллерийскую подготовку, а затем дали отсечный огонь на флангах выхода.
В ночь на 16 декабря М. Д. Соломатин осуществил прорыв и вывел оставшиеся части из окружения.
К середине декабря операция «Марс», превратившаяся, в кровавую бойню, окончательно выдохлась, что сознавали и Сталин, и Ставка, и сам Жуков.
Алексей с особым вниманием следил за тем, что происходило под Ржевом.
И то, что он слышал, пока его не радовало.
Он хорошо знал, как рассказывала Совинформбюро советская печать о победах.
На этот раз никаких победных реляций он не видел и не слышал.
Конечно, он переживал и прекрасно отдавал себе отчет в том, что на войне не все получается так, как задумывается.
И очень хотел надеятьсяна то, что операция «Марс» была на самом деле отвлекающей, и что именно поэтому скорый на расправу Сталин не стал искать виноватых в ее провале.
Он ограничился только тем, что позволил Жукову заменить некоторых не справлялвшихся, по мнению генерала, со своими обязанностями, генералов.
И, конечно, он очень надеялся на то, что, несмотря на временные неудачи, уже очень скоро услышит, если и не о победах, то хотя бы об успехах советских войск под Ржевом.
18 декабря 1942 года Алексей получил немецкую радиограмму, в которой сообщалось о награждении его и Станкевича за регулярные сверхсекретные и сверхнужные данные «Орденом с мечами за храбрость» 2-й степени.
В ответ было послано сообщение от имени обоих награжденных с благодарностью и обещанием «еще больше и лучше работать для победы над общим врагом».
«Награждение нашего молодого друга, — говорилось от имени руководства „Престола“ в ответной радиограмме Алексей, — нас всех глубоко тронуло.
Ваша награда свидетельствует, что наш скромный вклад в дело борьбы с большевиками помогает славным вооруженным силам Германии.
Алексей с любовью вспоминает дни, проведенные у Вас, и это воодушевляет его на подвиги во имя нашего общего дела.
Да здравствует освобожденная Россия — союзница великого Германского государства. „Престол“».
Понятно, что после этого авторитет «Людвига» у фашистских представителей разведки с каждой радиограммой становился все выше и выше.
Да и как можно было сомневаться в человек, которого наградил сам фюрер!
Именно поэтому рации «Людвига» и его сортаников продолжали работать.
Передачи велись из леса и разных районов Москвы.
Затем нступало томительное ожидание нового кода, присылаемого немцами как удачного хода военной игры и летной погоды, удобной для высадки парашютистов и новоых курьеров.
На этот раз пришлось ждать почти месяц, и очередной посланец с той стороны явился к Алексею только вечером 19 января 1943 года.
Он доставил новые документы для нескольких ранее прибывших в Москву агнетов и запасное питание для раций.
Курьер сообщил, что прибыл в Москву с напарником, который вывихнул при приземлении ногу и теперь находится в одном из домов в дачном поселке Пушкино.
Он сказал, что они привезли почти пятьсот тысяч советских рублей для расширения работы с падкими на взятки советскими чиновниками.
— Я, — закончил свои объяснения «Крутой», как была кличка агента, — побоялся тащить такую огромную сумму денег в Москву, поэтому нам надо как можно быстрей поехать и забрать ее. Я очень опасаюсь того, что мой напарник может скрыться с деньгами. В НКВД он конечно, не пойдет, а вот пожить в свое удовольствие может! Так что решайте…
— А что тут решать, — пожал плечами Алексей, — завтра же и поедем! А кто еще живет в доме?
— Никто! — покачал головой «Крутой». — Судя по всему, это летняя дача, да и вокруг нет ни души!
— Подходы к ней удобные?
— Да, она стоит у самого леса…
Еще через полчаса принявший ванну «Крутой» сидел за столом и с аппетитом уплетал приготовленную Мариной картошку с селедкой.
Не забывал он и водке, которую, судя по тому, как он смаковал каждую рюмку, очень любил.
Выпив и закусив, он с наслаждение закурил и, взглянув на Алексея, усмехнулся.
— Что? — спросил тот.
— Давно я не сидел вот так вот по-семейному! — с неожиданно прозвучавшей в его голосе грустью сказал диверсант.
— А сидел? — поинтересовался против всех правил Алексей, прекрасно знавший, что агентов неьзя было расспрашивать о прошлом.
— Было дело, — все с той же грустью кивнул «Крутой». — И жена была, и дети…
— А почему вы думаете, что ваш напарник не пойдет в НКВД? — перевел разговор с печальной для «Крутого» темы. — Может быть, он уже там, и нас в этом самом доме уже ждут с автоматами?
— Да ему, по-моему, — усмехнулся тот, — проще сразу застрелиться! Чего на нем только не висит! Впрочем, чему удивляться, — все с той же грустью, произнес он, — сын священника, которого красноармейцы подняли на штыки вместе с женой! В лагере я перевидал всяких, но настолько ненавидящяго советскую власть, как этот «Лис», не встречал…
— Понятно, — кивнул Алексей. — А теперь, если вы, конечно, наелись…
— Да, спасибо! — приложил руку к груди «Крутой».
— Можете отдохнуть в маленькой комнате, — продолжал Алексей. — Завтра с утра я уйду по делам, а часика в три мы поедем за город…
Ровно в шесть часов следующего дня Алексей, Наум Эйтингон, сотрудник из отдела Судоплатова Николай Еремеев и «Крутой» отправились на машине в Пушкино.
По дороге Алексей рассказал все, что знал об этом довольно изщвестном месте.
Название Пушкино появилось во второй половине XIV века, когда местностью по реке Уче владел боярин Григорий Александрович Морхинин, по прозвищу Пушка.
Это был основатель легендарного боярского рода Пушкиных, к которому принадлежал и Александр Сергеевич Пушкин.
В конце XV века Пушкино принадлежало как «старинное» митрополитам всея Руси, а после учреждения патриаршества стало домовой вотчиной патриархов.
Первое документальное упоминание о селе Пушкино относилось к 1499 году.
Село находилось на древнейшей в Северо-Восточной Руси торговой дороге по пути в Переславль, Ярославль, Вологду, что способствовало росту его населения и высокому достатку жителей.
К концу XIX столетия село превратилось в фабричный центр.
В 1915–1916 годах архитектором В. И. Мотылёвым по рисункам художника С. И. Вашкова была построена Церковь Спаса Нерукотворного Образа.
Славилось Пушкино и своим Травинским озером.
И слава эта была весьма сомнительно свойства.
Поговаривали, что у озера нет дна, а потому купаться в нем боялись даже в самую жаркую погоду.
Была о озера и свя жуткая легенда.
Согласно ей, в старину здесь находился край деревни, и на месте нынешнего озера стояла церковь, рядом с которой имелось кладбище.
Только священник был не совсем нормален на голову, и как-то на Рождество надругался над девушкой-травиночкой.
Священника убили местные жители, после чего церковь провалилась под землю, а вода, хлынувшая из недр, поглотила ее и образовала озеро.
Как только это произошло, обиженная священником девочка-травиночка утопилась в нем.
Смельчаки поговривали о том, что, если нырнуть глубоко-глубоко, то можно увидеть маковки церквушки под водой.
Тот же, кто сумеет дотронуться до этих маковок рукой, мгновенно избавлялся от всех проблем и напастей.
Если же прийти к озеру на Рождество и расчистить снег, то подо льдом можно увидеть и саму травиночку.
Во только обиду она не проистали и утягивает мужчин на дно.
— Таким образом, — закончил свой рассказ Алексей, — она утащила с собой немало людей, а вот всплывали только те, кто травиночке не понравился…
— Ну, спасибо тебе, Леша, за веселый рассказ! — усмехнулся Эйтингон. — Самое время увидеть кого-нибудь подо льдом!
— Да я-то тут причем, — улыбнулся тот, — это ведь только легенда!
В Пушкино они приехали около семи часов.
Было уже темно, мела легкая поземка, откуда-то из леса доносился волчий вой.
Оставив машину в лесу, они осторожно двинулись к даче, в которой находился Лис.
Из трубы дома выходила струя сизого на морозе дыма, а водном из окон мерцал слабой огнек.
Судя по всему, «Лис» пользовался свечой.
Когда они подошли к забору, Алексей сказал «Крутому»:
— Иди и предупреди о гостях!
Тот кивнул и перелез через забор.
Осторожно ступая по снегу, он двинулся к окну и постучал в него условным стуком.
Затем «Крутой» поднялся на крыльцо, дверь открылась, и он вошел в дом.
Минут десять Алексей и его товарищи простояли в тревожной тишине, изредка нарушаемой волчьим воем.
Алексей вспомнил пушкинские строфы:
Говоря откровенно, Алексей никогда не понимал этих стихов.
По той простой причине, что зимой никто не работал на нивах, которые были покрыты метровым слоем снега.
Крестьяне в это время сидели по домам и под треск лучины рассказывали страшные истории под стать той, которую он поведал по дороге.
Но вот дверь открылась, и нее выплыло огромное облако пара, и из него, словно Афродита из пены, появился Крутой.
Он спустился с крыльца и, сделав несколько шагов по направлению к забору, призывно махнул рукой.
— Давайте сюда!
Приехавшие направились к дому, и, когда до него оставалось метров десять, «Лис» выскочил на крыльцо с автоматом и первой же очередью положил «Крутого».
Еремеев вытащил пистолет и кинулся вперед, но выстрелить не успел, следующая очередь перерзала его пополам.
Алексей и Эйтингон бросились в разные стороны, благо, что было уже совсем темно, и время от времени пробивавшаяся сквозь темные низкие тучи луна окончательно спряталась за них.
Понимая, что в него сейчас будут стрелять, «Лис» вбежал в дом, и было слышно, как он закрывал засовы.
Еремеев был мертв, а «Крутой» тяжело ранен. Он громко стонал, обильно орошая лившийся из его ран на ногах снег.
Как он не был слаб, но все же нашел в себе силы отползти в сторону и спрятаться за каким-то подобием клумбы.
— Лис, — громко крикнул Алексей, — ты, что, с ума сошел!
— Наоборот поправился! — ответил через открытую форточку Лис.
— Давай поговорим!
— А мы разве не говорим? — нервно рассмеялся Лис и дал еще одну очередь в направлении голоса.
И если бы не огромный ствол липы, за которым укрылся Алексей, автоматная очередь перерезала бы его пополам.
— Что будем делать? — взглянул Алексей на озадаченного не меньше его Эйтингона.
Тот пожал плечами.
Да и что им оставалось делать, как только не идти за помощью?
Была и еще одна проблема.
Стрельбу наверняка услышали в Пушкино, и очень скоро сюда прибудет целый отряд милции.
Так или иначе, им бы пришлось входить с ними в объяснения, чего нельзя было допустить ни в коем случае.
А что если где-нибудь рядом прятался еще кто-нибудь и следил за тем, что будет дальше?
И если Алексей и его товарищи были теми, за кого они себя выдавали, они должны были бы перебить милиционеров.
Если же нет, то цель провокации была бы достнигнута. А в том, что это была провокация, Эйтингон не сомневался.
Алексей думал о другом: как взять «Лиса».
И надумал.
— Сколько у тебя обойм? — спросил он Эйтингона.
— Четыре…
— Бей по окнам, а я зайду с другой стороны!
— Алексей, — сказал Эйтингон, сразу понявший план Алексея, — ты же понимаешь, что…
— Понимаю, — кивнул тот, — поэтому и предалгаю! Уйти ведь мы не можем!
Понимая, что он берет на себя огромную ответственность, Эйтингон махнул рукой.
— Давай!
Как только Алексей, пригнувшись к самой земле, пошел в обход дома, Эйтингон громко крикнул:
— Лис, хватит дурака валять! Давай поговорим!
Ответом ему послужила новая автоматная очередь.
Эйтингон выстрелил в окно.
Послышался звон разбитого стекла.
Так продолжалось целую минуту, пока Эйтингон не приучил Лиса к звону стекла.
Эти воспользовался и разбивший на задней стороне дома стекло Алексей.
Он ловко пролез в окно и, сжимая пистолет в руке, пополз к двери.
И в этот момент в окно засветила выглянувшая из-за туч луна.
В ее неверном свете Алексей увидел висевшие на стенах лубочные картины и целый ряд рюмок в громздком буфете.
Когда до вдери оставлаось всего несколько метров, она неожиданно расторивлась, и Алексей увидел в ее проеме «Лиса».
Заметив лежавшего на полу Алексея, он вскинул автомат, но Алексей опередил его, и пущенная им пуля пробила Лису грудь.
Захрипев, он медленно осел на пол и остекленевшими глазами смотрел на подходившего к нему Алексея.
Алексей взял выпавший у него из рук автомат и громко позвал Эйтингона.
Когда тот вошел в комнату, Алексей уже зажег две стоявшие на буфете свечи, и в команте было довольно светло.
— Что с ним? — кивнул на привалившегося к стене «Лиса» Эйтингон.
— Ранен в грудь…
Эйтингон подошел ближе к раненому и взглянул ему в лицо, уже подернутое маской смерти.
— Похоже, не жилец, — поморщился он.
— Ваше счастье! — неожиданно ответил ему «Лис».
— Зачем ты стрелял? — спросил Алексей.
— Затем, — сквозь пузырившуюся у него на губах крвоавую пену процедил «Лис», — что ненавижу вас, фашистских сволочей! И жалею только об одном, что не смогу больше никого убить! Передайте свои хозяевам, — улыбнулся он, — что все это время, я водил их, дураков, за нос! А стрелял я потому, что хотел придти к нашим не с пустыми руками. Положил бы вас, сволочей, и полмиллиона рублей бы еще принес, но…
«Лис» захрипел, изо рта полилась кровь, и он уже из последних сил прохрипел:
— Но… не дал Господь…
Это были последние слова сержанта Красной армии Ильи Ивановича Коврова, попавшего оченью сорок первого года в плен и обманывавшего немцев до самой последней минуты.
Алексей вздохнул и снял шапку.
Эйтингон последовал его примеру.
Затем он подошел к нему и положил ему руку плечо.
— Не казни себя, Леша… Кто мог знать…
Алексей покачал головой.
Знать не мог никто…
Но он живой и здоровый стоял сейчас посредине команты, а у его ног лежал убитый им русский человек, который даже в последнюю минуту своей жизни думал не о себе, а сожалел о том, что не сможет больше убивать фашистов.
Они быстро погрузили в машину мешки с деньгами и положили на заднее сидение «Крутого», предварительно перевязав его.
На его счастье, все его три ранения оказались сквозными, и после перевязки смерть от потери крови ему больше не грозила.
В Пушкино Крутой потерял сознание, и, воспользовавшись этим, Эйтингон отправился в местное отделение НКВД и приказал оказавшемуся на месте его начальнику не поднимать шума и вывезти с дачи тела убитых «Лиса» и Макеева.
Взяв йод и бинты с ватой, он вернулся к машине и перебинтовал раны «Крутому», благо тот все еще находился бес сознания.
Всю дорогу он молчали.
Да и о чем было говорить с таким настроением.
Хотели они того или нет, но оба думали об оставшемся на даче человеке, который столько времени вынашивал мечту драться с фашистами и так бездарно погибшим.
Радовало только то, что сам он об этом уже никогда не узнает и умер с сознанием того, что все-таки убил двух врагов.
Одним из которых был двадцапятилетний старший лейтенант Николай Еременко…
Приехав на квартиру Алексея, они уложили «Крутого» на кровать.
Еще через сорок минут приехал доктор и быстро обработал его раны.
Он сделал ему обезболивающий и успокаивающий уколы и взглянул на Эйтингона.
— Будет спать до завтрашнего вечера…
Эйтингон уехал вместе с доктором.
Пожимая на прощанье руку Алексею, он невесело сказал:
— Приезжай завтра к двум в Сокольники…
Против всех ожиданий, никакого разноса со стороны Судоплатова не последовало, поскольку никто не мог ожидать такого поворота событий.
— Я уже доложил Берии, — сказал Павел Анатольевич, — но, как вы сами догадываетесь, последнее слово не за ним…
— Но полмиллиона рублей, — позволил себе улыбнуться Алексей, — надеюсь, смягчат нашу участь?
Судоплатов усмехнулся.
— Нашел-таки оправдание!
— А что нам оставалось делать, Павел? — пожал плечами Эйтингон. — Там нам не до оправданий было!
— Вот этого мне объяснять не надо! — махнул рукой Судоплатов. — Я-то понимаю! А вот поймут ли там! — кивнул он на потолок. — Ты представляешь себе, что было бы, если бы этот самый «Лис» положил вас?
Эйтингон промолчал.
Он знал.
Сталин не простил бы потери бесценного «Людвига» никому, даже самому Берии.
Ну а о том, что было бы с самим Судоплатовым, он старался даже не думать.
Закон вождя был суров, но это был закон, и виновные в провалах наказывались всегда.
Но даже он не мог знать того, что в эту самую минуту Берия стоял навытяжку перед хмурым Сталиным и ожидал самого наихудшего.
— Значит, — задумчиво произнес после долго и поэтому показавшейся нарокму особенно зловещей паузы Сталин, — на патриота попали…
— Да, товарищ Сталин! — подтвердил Берия.
— Хорошо, что все так сошло, — после долгой паузы взглянул на притихшего Берию вождь. — Ну, а ты, Лаврентий, в голосе Сталина послышались стальные нотки, — надеюсь, все понял…
Берия уже открыл рот, чтобы заверить Сталина в своей понятливости, однако тот жестом остановил его.
— Не надо, Лаврентий! И давай не будем нервировать наших товарищей, им и так вчера пришлось нелегко. Позвони им, — кивнул он на телефон, — и передай им мою благодарность…
Берия вынул запсную книжку и, найдя в ней номер конспиративной квартиры в Сокольниках, набрал его.
Судоплатов взял трубку и невольно выпрямился.
— Слушаю, Лаврентий Павлович!
Он слушал Берию целую минуту.
— Спасибо, Лаврентий Павлович! — сказал он и положил трубку.
Он несколько раз прошелся по квартире, потом остановился и взглянул на притихших сотрудников.
— Мат я вам передавать не буду, — улыбнулся он, — а вот благодарность товарища Сталина передам… Ладно, ковбои, давайте отметим это дело!
Офицеры быстро накрыли на стол, и Алексей попросил разрешения произнести тост.
— Я хочу помянуть Колю Еремеева и этого парня, — сказал он, — поскольку на таких ребятах и держится наша страна…
Они выпили и закусили.
— И еще, — взглянул на Судоплатова Алексей, — я прошу вас, Павел Анатольевич, — дать указание похоронить его по-человечески…
— Уж дал, — кивнул тот.
Конечно, все понимали, что идет война и в их опасной работе ничего нельзя предвидеть, и все-таки эта вечеринка получилась невеселой.
Что же касается Алексея, то он еще долго будет помнить этого сержанта, поскольку можно легко забыть человека, которому ты сделал добро.
Но очень тяжело, если вообще возможно, забыть то, что ты, пусть и не по своей вине, убил настоящего русского человека…
Вечером 18 февраля 1943 года Алексей включил радио и настроился на Берлин, где в этот день выступал доктор Геббельс с програмной речью.
— Военные вызовы, с которыми Рейх сталкивается на востоке, — услышал он лающий голос рейхсминистра, — являются центром всего. Война механизированных роботов с Германией и Европой достигла своей кульминации. Оказывая сопротивление страшной и непосредственной угрозе с оружием в руках, немецкий народ и его союзники по странам Оси выполняют, в прямом смысле этого слова, европейскую миссию. Нашу храбрую и справедливую борьбу с этой мировой чумой не остановить воплями международного еврейства, раздающимися во всём мире. Она может и должна окончиться только победой…
В этот момент в зале послышались громкие истерические выкрики:
— Немецкие мужчины, к оружию! Немецкие женщины, к работе!
Алексей усмехнулся. Он знал, что после разгрома немецких войск на Волге в Германии был объявлен трехдневный траур в честь погибших под Сталинградом.
Были закрыты все увеселительные заведения, в том числе театры и кино.
Рейхсминистр пропаганды начал готовить страну к трудным временам.
Повсюду — на вагонах, стенах зданий, витринах магазинов и даже на деревьях — был расклеен лозунг:
«Колеса должны вращаться только для победы».
15 февраля Геббельс выпустил обращение к рейхсляйтерам, гауляйтерам и армейским штабам с призывом к тотальной мобилизации ради победы.
Не знал Алексей другого.
Например, того, что по Берлину ходили упорные слухи, что Гитлер сошел с ума.
На одном большом приеме жена рейхсминистра Функа якобы сказала жене другого министра, Фрика, что Фюрер ведет Германию к катастрофе.
— Да, — ответила фрау Фрик, — он сумасшедший!
Это мнение разделял известный хирург доктор Фердинанд Зауэрбрух.
Он рассказал друзьям, что во время недавнего визита к фюреру тот казался старым и сломленным и бормотал какие-то бессвязные фразы: «Я должен отправиться в Индию…», «За одного убитого немца должны расстаться с жизнью десять врагов…»
И ничего удивительного в этом не было, поскольку в конце сорок второго и начале сорок третьего года противник одержал победы и на Востоке, и на Западе.
И вместо обещанной им же самим помощи, Гитлер давал отчаянные телеграммы: «Ни шагу назад, войска должны победить или погибнуть».
Но даже столь грозные телеграммы уже не могли изменить ход событий.
Что признал и сам Гитлер, говоря в узком кругу о том, что «бог войны отвернулся от Германии».
Но когда Риббентроп предложил ему вступить в контакт со Сталиным через советского посла в Стокгольме Александру Коллонтай, Гитлер устроил самую настоящую истерику.
Для человека, сделавшего ставку на уничтожение большевизма, соглашение со Сталиным было невозможным.
Когда Риббентроп высказал мысль, что, возможно, придется отдать большинство захваченных на Востоке территорий, фюрер вскочил и гневно закричал:
— Единственное, что я хочу сейчас обсуждать, — это Африка и ничего больше!
Гитлер также отверг очередную попытку японцев добиться мира с Россией и их официальную просьбу о том, чтобы немцы перешли к обороне на Востоке и перебросили основную часть войск на Запад.
— Я понимаю японские резоны, — сказал он послу Осиме. — Это хорошая идея, но ее осуществить невозможно. В такой холодной стране крайне трудно окапываться для обороны…
Когда ранним утром 1 февраля Москва объявила о разгроме немецких войск под Сталинградом, на дневном совещании в ставке Гитлера никто не мог этому поверить.
Однако сам фюрер на этот счет не имел никаких сомнений.
— Они, — заявил он, — сдались официально и абсолютно. Иначе они сплотили бы ряды, образовали маневренную оборону и застрелились последней пулей…
Когда начальник генштаба высказал предположение, что, возможно, Паулюс ранен и потому не может отвечать за случившееся, Гитлер раздраженно ответил:
— Я верю, что все произошло именно так, как было сообщено. Теперь их привезут в Москву, в руки ГПУ, и они отдадут приказ северному сектору тоже капитулировать…
Он продолжал свой монолог, похвалив тех командиров, которые, в отличие от Паулюса, не сдаются, а пускают себе пулю в лоб.
— Это же так легко, — уверял он. — Бояться этого — трусость. Лучше быть погребенным заживо! А в такой ситуации он должен был хорошо знать, что его гибель была бы примером поведения в соседнем секторе. Если он подает такой пример, вряд ли можно ожидать, что другие будут продолжать драться. Больше всего меня расстраивает то, — в запальчивости продолжал фюрер, — что я произвел его в фельдмаршалы. Это последний фельдмаршал, которого я сделал в этой войне. Такого я просто не могу понять. Он мог бы прославить себя, заслужить вечную память народа, а он отправился в Москву…
После поражения на Волге Гитлер уединился в своем бункере в «Вервольфе».
Здесь он ел и спал, рядом с фюрером днем и ночью оставалась только овчарка Блонди. Иногда он приглашал разделить свою скромную трапезу адъютанта или какого-нибудь высокопоставленного гостя из Берлина.
Военачальников фюрер по-прежнему игнорировал. Доходило до того, что на совещаниях он не подавал руки даже многим из своих бывших любимцев.
Со своей стороны, и они чувствовали себя скованными, считая фюрера выжившим из ума тираном…
«Когда я увидел Гитлера после катастрофы под Сталинградом, а я не встречался с ним 14 месяцев, — писал в своих мемуарах генерал-полковник Гейнц Гудериан, — я заметил, что он сильно изменился.
Левая рука тряслась, сам он сгорбился, глаза навыкате смотрели застывшим, потухшим взглядом; щеки были покрыты красными пятнами.
Он стал еще более раздражительным, терял в гневе равновесие, не отдавал себе никакого отчета в том, что он говорил и какие решения принимал.
Окружавшие его люди привыкли к выходкам Гитлера, со стороны же признаки его все большего заболевания становились все более очевидными».
— Трагическая Сталинградская битва, — продолжал надрываться Геббельс, — является символом героического, мужественного сопротивления бунту степей. Она имеет не только военное, но и умственное и духовное значение для немецкого народа. Здесь наши очи впервые узрели подлинную суть войны. Мы больше не хотим тешить себя ложными надеждами и иллюзиями. Мы хотим смело смотреть фактам в лицо, какими бы упрямыми и грозными они ни были…
Услышав эти слова, Алексей подумал о том, как после столь сокрушительного поражения немцы будут относиться к тем фактам, кторые посылал им он.
Хотя чего тут думать!
Если бы не верили, не наградили бы столь высокой наградой.
Чтобы там ни говорили, но военный орден Железного креста являлся высшим орденом Третьего рейха и давался за выполнение особо трудных заданий и проявленную в бою отвагу.
И Алексея очень смущало то, что эту награду он получил в канун Нового года, когда советские войска несли тяжелейшие потери под тем самым Ржевом, который занял такое важное место в радиоигре.
Более того, несмотря на то, что положение постепенно выправлялось, многие части все еще находились в окружении и вели тяжелейшие бои.
Пока радио и газеты молчали о том, что творилось на ржевской земле, но очень скоро Алексей услышит от тех, кто умудирлся уцелеть в этом аду страшные рассказы.
«Лето, жара, безветрие, — рассказывал один из участнико „ржевской мясорубки“, — а впереди — вот такая „долина смерти“.
Она хорошо просматривается и простреливается немцами.
Ни миновать, ни обойти ее нет никакой возможности: по ней проложен телефонный кабель — он перебит, и его во что бы то ни стало надо быстро соединить.
Ползешь по трупам, а они навалены в три слоя, распухли, кишат червями, испускают тошнотворный сладковатый запах разложения человеческих тел.
Этот смрад неподвижно висит над „долиной“. Разрыв снаряда загоняет тебя под трупы, почва содрогается, трупы сваливаются на тебя, осыпая червями, в лицо бьет фонтан тлетворной вони.
Но вот пролетели осколки, ты вскакиваешь, отряхиваешься и снова — вперед.
Или осенью, когда уже холодно, идут дожди, в окопах воды по колено, их стенки осклизли, ночью внезапно атакуют немцы, прыгают в окоп.
Завязывается рукопашная. Если ты уцелел, снова смотри в оба, бей, стреляй, маневрируй, топчись на лежащих под водой трупах. А они мягкие, скользкие, наступать на них противно и прискорбно.
А каково солдату в пятый раз подниматься в атаку на пулемет!
Перепрыгивать через своих же убитых и раненых, которые пали здесь в предыдущих атаках. Каждую секунду ждать знакомого толчка в грудь или ногу.
Мы бились за каждую немецкую траншею, расстояние между которыми было 100–200 метров, а то и на бросок гранаты.
Траншеи переходили из рук в руки по нескольку раз в день. Часто полтраншеи занимали немцы, а другую половину мы.
Досаждали друг другу всем, чем только могли. Мешали приему пищи: навязывали бой и отнимали у немцев обед. Назло врагу горланили песни. На лету ловили брошенные немцами гранаты и тут же перекидывали их обратно к хозяевам…»
Да что там говорить, если только в одной деревне Полунино, которая стоит в четырех километрах севернее Ржева, в братской могиле захоронено тринадцать тысяч советских солдат!
Но, даже не зная всего этого в весной сорок третьего года, Алексей догадывался о разыгравшейся под Ржевом драме.
Зато он хорошо знал другое: Ржев наши войска должны были освободить к концу декабря сорок второго года.
С того времени прошло уже полтора месяца, но ни о какой победе под Ржевом так и не было сказано ни слова.
Бои на Ржевском выступе к январю 1943 года постепенно затихли.
Наши войска вновь переходили к активной обороне, готовились к новым наступательным боям.
На отдельных участках фронта приходилось отбивать яростные контратаки все еще сильного врага.
По немецким данным, в ходе месячных боев на Ржевском выступе Калининский и Западный фронты понесли огромные потери: убитыми и ранеными — 200 тысяч человек, было подбито немцами 1877 танков, сбито 127 самолетов, захвачено более тысячи автомашин, более 8 тысяч пулеметов и другое оружие и военное имущество.
В результате наступательных боев в ноябре-декабре 1942 года Ржевский выступ не был ликвидирован, но полукольцо вокруг Ржева значительно сузилось.
Но до полной победы было еще далеко.
Да и этим чертовым крестом его награжили как раз в то время, когда захлебнулось своетское наступление и наши войска стали попадать в окружение.
Конечно, Алексей прекрасно понимал, что ему себя винить было не в чем, по сути дела он был всего-навсего обыкновенным передатчиком то инофрмации, которую ему давал Генштаб.
И все же он чувствовал себя виноватым в том, что произошло.
Конечно, он догадывался, что операция под Ржевом являлась отвлекающим маневром Ставки, а главные события должны произойти на Волге.
Но догадываться — это одно дело, а знать — совсем другое!
Особенно теперь, когда под Ржевом умирали тысячи русских людей.
И даже великая победа на Волге, которая, как правильно думал Алексей, переломила ход войны, не могла заставить его не думать о грустном.
И поневоле закрадывалось сомнение, это ли самое задумывали там, на самом верху…
Что было на самом деле?
На этот вопрос уже нельзя ответить, поскольку никому не дано знать, что на самом деле думал Сталин, когда замышлял операцию «Марс».
Впрочем, по соотношению сил можно было догадаться о том, что замышял вождь.
К началу операции на направлениях главных ударов соотношение было в пользу советских войск: по личному составу — 4:1, по артиллерии — 2:1, по танкам — 10:1.
Непосредственно на треритории ржевского выступа наступление советских войск отражала немецкая 9-я армия генерал-полковника В. Моделя.
По данным официальных источников, к 25 ноября она включала 19 дивизий, общей численностью 140 тыс. человек, имела 1,9 тысячи орудий и минометов, 125 танков.
Всего в ходе операции на ржевский выступ было переброшено 10 дивизий из резервов группы армий «Центр» и ОКХ с других участков советско-германского фронта.
В результате состав 9-й немецкой армии увеличился в полтора раза.
В ходе операции количесвтенное превосходство советских войск уменьшилось, но все равно было в пользу наступавших.
И невольно возникал вопрос: а было ли на самом деле наступление Красной Армии на ржевско-вяземский плацдарм отвлекающим ударом?
«Мы, — писал Сталин У. Черчиллю и Ф. Рузвельту 27 и 28 ноября 1942 года почти одинаково, — решили предпринять также операции на Центральном фронте, чтобы помешать противнику перебрасывать свои силы на юг».
Эти слова подтверждают и версию представителей высшего советского командования, утверждавших, что операция «Марс» была задумана как отвлекающая силы вермахта от Сталинграда.
Другой вопрос, что можно ли верить всему тому, что говорил и писал Сталин?
Особенно, если учесть то, что по уровню подготовки и количеству сил операция «Марс» выглядела более значительной, чем операция «Уран».
«Москва, — говорилось в перехваченном немецкой разведкой радиосообщении из Лондона, — информировала нас о крупном наступлении русских на центральном фронте, которое задумано как самый сокрушительный удар по противнику, в некоторых отношениях превосходящий наступление под Сталинградом».
Генералом Гроссманом боевые действия вермахта внутри ржевского выступа зимой 1942 г. названы «зимним сражением вокруг блока 9-й армии».
И не случайно некоторые аналитики называли две эти операции «близнецами», поскольку под Сталинградом планировалось окружить и уничтожить немецкую 6-ю армию Паулюса, под Ржевом — 9-ю армию Моделя.
А может быть, что вернее всего, это было самостоятельно наступление, поскольку в нем участвовало больше войск и боевой техники, чем в сталинградском контрнаступлении, названном «Уран».
Наверное, не случайно были выбраны и названия операций, и вряд ли Сталин стал бы называть рассчитанную только на отвлечение операцию именем римского бога войны.
В то время как наступление под Сталинградом было названо в честь древнегреческого бога неба.
И если рассуждать со стретегической точки зрения, то возникает большой вопрос, какая из операций в действительности носила отвлекающий характер.
Нет никаких сомнений, что, скорее, на эту роль подходит не «Марс», а «Уран», начатый на несколько дней раньше и действительно приковавший внимание немецкого командования к району Сталинграда.
Именно поэтому после начала советского наступления на Ржев и Вязьму руководство вермахта не имело никакой возможности перебросить какие-либо подкрепления для борьбы с наступавшими армиями Жукова.
Да и цели у операции «Марс» были столь же, если не более, решительными, чем у операции «Уран»: разгром группы армий «Центр» и последующее широкомасштабное наступление к побережью Балтики и границам Восточной Пруссии.
Сталин и другие руководители Красной Армии все еще мечтали о сокрушении противника по всему фронту и быстрому продвижению к границам Рейха.
Но наступление на Ржев и Вязьму окончилось неудачей.
Советские ударные группировки сами попали в окружение и только с большими потерями, лишившись почти всего тяжелого вооружения, пробились к своим. От полного разгрома их спасла нехватка сил у немцев.
Причины неудачного наступления Западного и Калининского фронтов во многом связаны с недостатком полководческих способностей у маршала Г. К. Жукова.
И это показали два проваленных тем же Жуковым наступлений на тот же ржевско-вяземский плацдарм весной и летом 1942 года.
Неудача постигла Жукова еще и потому, что здесь ему противостояли боеспособные и успевшие построить долговременную оборону немецкие войска, тогда как в сталинградском контрнаступлении главный успех был достигнут на фронте румынских армий, мало боеспособных и не успевших еще как следует закрепиться на недавно занятой территории.
Жизни солдат, которых и воевать-то толком не учили, не стоили и медного гроша. При советском режиме невозможно было воевать не числом, а умением.
Воевали именно числом, буквально заваливая врага трупами собственных солдат.
Жуков здесь если и отличался от остальных, то именно в этом худшем смысле.
«Следует сказать, — писал по этому поводу маршал А. И. Еременко в феврале 1943 года в своем дневнике, — что жуковское оперативное искусство — это превосходство в силах в 5–6 раз, иначе он не будет браться за дело, он не умеет воевать не количеством и на крови строит свою карьеру».
Если верить Жукову, то именно он стоял у истоков операции «Марс».
Он уже тогда считал, чтобы не допустить в период наступления советских войск под Сталинградом переброски на юг немецких сил с других участков фронта, в частности из района Вязьмы, нужно было в «первую очередь разгромить немцев в районе ржевского выступа».
В разговоре со Сталиным 13 ноября он якобы сказал:
— Я могу взять на себя подготовку наступления Калининского и Западного фронтов…
17 ноября Г. К. Жукова, по его словам, вызвали в Ставку «для разработки операции», и «в период с 20 ноября по 8 декабря планирование и подготовка этого наступления были закончены».
Однако Жуков лукавил, поскольку подготовка операции началась еще в сентябре 1942 года, и первоначально срок перехода войск в наступление устанавливался между 21 и 23 октября.
Да и сам Жуков побывал на Калининском фронте для изучения обстановки в последней декаде октября.
Ставка ВГК отправила штабам фронтов первые директивы на операции «Марс» 28–29 сентября.
Но когда бы ни началась операция, заместитель Верховного Главнокомандующего Г. К. Жуков, хорошо знакомый с территорией выступа и ситуацией на ней, принимал самое непосредственное участие в разработке операции «Марс».
Однако запланированное на октябрь наступление «ввиду дождливой погоды и плохой проходимости дорог» было отложено до заморозков.
Вполне возможно, что для начала наступательных действий армиям Западного фронта было сложно подготовить новую наступательную операцию в октябре сразу же после сентябрьского наступления.
И Алексей, хорошо зная советские нравы, не мог не понимать, что вряд ли Сталин делал скидки на какие-то отвлекающие маневры и требовал с проводивших операцию «Марс» по максимуму.
Не сомневался он и в том, что в случае неуспеха под Сталинградом, все участники операции «Престол» отправились бы один за другим по той самой Коммунраке, о которой Берия предупреждал его начальника.
Понимал он и то, что сейчас, когда шла война, любое задуманное Сталиным наступление определялось конечным успехом, а не объективными причинами.
И то, какой удар — под Ржевом или под Сталинградом — был на самом деле задуман главным, никому и никогда не узнать.
Что же касается потерь…
У войны своя логика, и никто не мог доказать того, что было бы, если бы было принято другое решение.
Да и не до анализов тогда было.
Это потом, когда будут известны результаты и все «за» и «против», никогда не воевавшие и не отвечавшие за судьбу страны «стратеги» будут убедительно доказывать, кто был прав, а кто нет.
Так, если первоначально операция «Монастырь» намечалась и реализовывалась как ловушка для немецких разведчиков и диверсантов, то по мере своего успешного развития она приобрела другое, крайне серьезное значение как радиоигра, ставшая источником дезинформации верховного командования германской армии стратегического уровня.
Соответственно, более высокими становились и ее цели, в результате которых советское комнадование заставило немцев уверовать в то, что готовится прорыв их группы армий «Центр» на Ржевско-Вяземском плацдарме.
Гитлер все более и более укреплял эту группировку, направляя сюда с других участков немецкого Восточного фронта войска для того, чтобы не допустить решающего наступления дивизий Красной армии Западного и Калининского фронтов, так как Ржев, как говорили сами же немцы, был для них, по большому счету, воротами в Берлин.
Ведь после результативного прорыва советских войск в направлении Смоленска этот участок германского Восточного фронта мог быть основательно деформирован, а немецкая группа армий «Север» в связи с возможным выходом советских войск в районы Прибалтики оказалась бы в котле наподобие сталинградского.
Вот почему дезинформация, которая шла через «Макса», имела огромное значение.
И именно она завела 6-ю армию немцев в Сталинградское кольцо и крепко держала другую, 9-ю армию фашистов в обороне под Ржевом за счет постоянного давления на них советских войск под командованием Жукова.
Именно из-за такого взаимодействия советских фронтов в едином стратегическом замысле Ставки ВГК жертвы, понесенные под Ржевом, не были напрасными.
Да, они были огромными, но только вследствие того, что советским воинам в ржевских сражениях не хватило нужного количества танков, самолетов, оружия, боеприпасов, боевого мастерства и многого чего еще.
А Красная армия даже в таких условиях не могла действовать иначе, сберегая себя. Требовалось организовывать постоянные наступления в любых условиях.
Только это могло удержать немцев на их позициях против Западного и Калининского фронтов, не дать им возможности перебросить из-под Ржева на другой участок немецкого Восточного фронта хоть одну дивизию из группы армий «Центр».
Зная такой расклад боевых действий, Сталин, переживая вместе со всеми неудачи советского оружия, в своем докладе 7 ноября 1942 года сказал такие пророческие слова: «Будет и на нашей улице праздник!»
Война же жила своими законами, и не случайно великий Наполеон говорил не рассчетах, а о том, что сначала надо в любом случае ввязаться в драку.
Конечно, сомнения Алексея были понятны, поскольку время шло, а Ржев так и не был взят. А судя по тому, что в газетах не писали ничего вразумительного, кроме общих фраз, то дела там шли плохо.
Хотя, с другой стороны, если она была задумана как отвлекающая, то ничего другого от нее нельзя было и ожидать.
— История нашей партии и нашего государства, — снова прислушался он к Геббельсу, — доказывает, что увиденная опасность — преодолённая опасность. Тяжёлые сражения на востоке, которые нам предстоят, будут вестись под знаком этого героического сопротивления. Для этого потребуются доселе невиданные усилия наших солдат и нашего оружия. На востоке идёт безжалостная война. Фюрер был прав, когда сказал, что по её окончанию не будет победителей и побеждённых, а будут живые и мёртвые…
В эту минуту позвонили в дверь.
Алексей выключил приемник и пошел открывать.
К его удивлению, это был Исидор Борисович Маклярский.
А удивило его то, что он только вчера встречался с ним на конспиративной квартире.
Заметив вопросительный взгляд Алексея, гость загадочно улыбнулся.
— Да, ты угадал! — произнес он. — У нас срочное дело!
Раздевшись, он прошел в комнату и, все так же таинственно глядя на Алексея, совершенно неожиданно для него спросил:
— А водка у тебя есть?
— Есть! — пожал плечами Алексей.
— Так неси, угости боевого товарища! — улыбнулся Маклярский. — Чего стоишь? И закусить!
Когда стол был накрыт, гость с некоторой торжественностью произнес:
— Дорогой наш Леша, когда-нибудь ты поймешь всю важность того, что было сделано с твоей помощью. А пока позволь вручить тебе вот это…
С этими словами он положил на стол небольшую коробочку.
Алексей открыл ее и увидел лежавший в ней орден Красной Звезды.
Он ничего не сказал и только внимательно посмотрел на товарища.
— И еще, Леша, — поднялся тот со своего стула, — товарищ Сталин просил поздравить тебя от него и извинился за то, что по известным тебе причинам не может ни вызвать тебя к себе, ни позвонить тебе…
Маклярский поднял свою рюмку.
— За тебя!
Согласно офицерской традиции, Алексей опустил орден в рюмку с водкой и таким образом обмыл его и в прямом и в переносном смысле.
— И не переживай из-за Ржева, — словно прочитал его мысли Маклярский. — Через две недели он будет наш! Это потом будут выяснять, кто был виноват: Жуков, начавший в час наступления снегопад или на самом деле мощная оборона немцев! А сейчас идет война, жестокая и непредсказуемая! Да, мы заплатили и еще заплатим за Ржев большую цену, но немцы так и не сняли с Западного фронта ни одного солдата! И никто, Алексей, никто не может сказать сейчас, что было, если бы кто-то что-то решил иначе! А это дорогого стоит…
Алексей налил водки и поднял свою рюмку.
— За победу! — произнес он. — И вечная память тем, кто отдал за нее жизни!
— Вечная память! — повторил Маклярский.
Они, не чокаясь, выпили.
— Знаешь, Леша, — сказал Маклярский, закусывая селедкой, — я ел самые различные блюда в своей жизни, но вкусней русской закуски нет ничего на свете! Да и что может быть лучше селедочки с луком, соленых грибков и горячей картошечки с укропом? Да еще под холодненькую водочку!
— Ты прав, — улыбнулся Алексей, вспоминая суп из ласточкиного гнезда в харбинском ресторане, — лучше нет ничего!
— И еще, Леша, — уже без улыбки продолжал Маклярский, — руководство решило и дальше использовать «Престол» для осуществления нашей основной задачи — проникновения нашей агентуры в Берлин. Более того, мы должны поставить в ближайшем будущем вопрос о направлении в Москву видного абверовца. Одновременно с этим нам предстоит убедить немцев принять в Берлине представителя «Престола» для его последующего внедрения в центральные разведывательные органы и…
— Проникнуть в личную канцелярию Гитлера! — воспользовавшись паузой, усмехнулся Алексей.
— Не иронизируй, Алексей, — ответил Маклярский. — Вспомни себя! Верил кто-нибудь несколько месяцев назад, что ты станешь тем, кем стал, включая и тебя самого?
— Нет, конечно, — покачал головой Алексей.
— Тогда, — улыбнулся Маклярский, — давай на посошок! А когда я уйду, ты выпей еще водочки и подумай над тем, что я тебе сказал…
Когда Маклярский ушел, Алексей выпил еще и долго сидел в полутемной комнате.
О поставленных задачах, как ему советовал Маклярский, он не думал.
Он вспоминал.
Зоны, этапы, Хрома, Колю Цыгана, Валета, Преклонского, майора Шульца, генерала Краснова, хождение по минному полю и, конечно же, Наташу…
Как давно все это было, и как недавно.
И что самое главное не зря.
И великая победа на Волге — лучшее тому доказательство.
О себе он не думал.
Он думал о тех людях, которые придумали все то, что ему только пришлось воплотить в жизнь.
О том, что в жизни чаще всего сложнее не изобрести, а воплотить, он не задумывался…
С особой теплотой вспомнил он отца, который в последние минуты своей жизни думал о России, и мать, благодаря которой он остался на родине.
Когда пришла Марина, Алексей крепко спал на стоявшем рядом со столом диване.
Марина подошла к столу, и ее внимание привлекла лежавшая на нем небольшая коробочка.
Она достала орден и, налюбовшись им, взглянула на Алексея.
В следующее мгновение она почувствовала, как ее с ног до головы накрыла огромная теплая волна никогда еще не испытанной нежности.
Она села на диван и ласково погладила спящего Алексея по руке.
Конечно, она могла только догадываться о том, что сделал ее муж, но и этого было достаточно для того, чтобы понять, что он был одним из тех немногих героев, о которых не принято говорить вслух.
Особенно сейчас, когда страшная борьба не на жизнь, а на смерть продолжалась…