Вместе с «козой нострой» и китайскими триадами японская мафия — якудза — являет собой одну из самых крупных и могущественных преступных группировок мира, и, как и страна, в которой она действует. В то же самое время она покрыта мраком тайны. Скрытая за множеством слоев полулегальных бизнесов, эта организация является неотъемлемой частью японской реальности. Именно эту реальность члены якудзы и считают «грязным прудом», а себя «цветами лотоса» в нем. Якудза управляет многими бизнессетями в различных областях — от строительства до порноиндустрии. Как это не покажется удивительным, но якудза приходила на помощь своей стране в трудных ситуациях множество раз. Более того, чаще всего якудза реагировала на происходящее быстрее, чем правительство.
Мы в нашей книге расскажем об истории, структуре и деятельности этой таинственной организации. В центре повествования рассказ о судьбе простого японского полицейского, который вынужден бороться с проникшим во все сферы японской жизни огромным спрутом. Он проходит через борьбу, потери близких людей, разочарования и предательство, но остается при этом порядочным и смелым человеком. Есть в романе и линия российских мафиозных структур, которые пытаются наладить свой бизнес и вести дела с якудзой.
ver 1.1 — создание fb2 из epub, скрипты (Sergius).
Светлой памяти
Михаила Николаевича Костяницына
посвящаю.
«Кто в нашем обществе может дать равные возможности юношам без образования, без денег, без семьи? Только мы. Поэтому наш мир останется. Останется таким, как есть…»
Cвою последнюю ночь в тюрьме Асао Мурата не спал. Как не спал он в этой же самой камере и восемь лет назад, когда впервые перешагнул ее порог…
Только тогда он проворочался с боку на бок до самого подъема, а сейчас спокойно лежал с открытыми глазами.
Правда, спокойствие его было чисто внешним. И как это ни казалось странным, но именно сейчас, когда до его освобождения оставались считанные часы, он не испытывал никакой радости.
Конечно, воля есть воля, и на свободе в любом случае лучше, чем в тюрьме. Да вот только кому он там нужен? И не эта ли самая свобода и привела его за толстые тюремные стены…
А ведь как здорово все начиналось! Он до сих пор отчетливо помнил тот, как ему тогда казалось, самый счастливый день в его жизни, когда его пригласили выступать в коммерческом каратэ и он с радостью принял это в общем-то сомнительное предложение…
Нет, с деньгами там все было в полном порядке, по-скольку труд современных гладиаторов оплачивался сполна, но вот все остальное… Тяжелые увечья, а порой и смерть бойцов — все это рассматривалось хозяевами татами как издержки производства. И Асао прекрасно понимал, на что шел, выходя раз в три недели на ристалище. Благодаря великолепной физической подготовке и блестящей технике ему удалось продержаться почти год. Но в глубине души он знал, что рано или поздно рефери отсчитает и над его бездыханным телом роковые десять секунд. И этот день настал. Пропустив страшный удар в грудь, Асао очнулся только в больнице. По словам хирурга, ему еще повезло, поскольку в самый последний момент он успел среагировать и удар пришелся под углом. Тем не менее четыре сломанных ребра и разорванное легкое заставили врачей изрядно попотеть над павшим гладиатором…
Из больницы Асао вышел через два месяца. Около года он прожил на деньги, заработанные за время выступлений, и выплаченную ему хозяевами шоу страховку. А потом…
Асао даже поморщился, вспомнив, что было потом. Нищета привела его в дайю — небольшую грязную комнатушку, где ютились такие же отверженные. И ему никогда не забыть те полные тоски рассветы, когда он раздумывал над тем, где ему добыть пропитание. Правда, выход нашелся, пусть и не самый лучший. Каждое утро в трущобах, где ночевал Асао, появлялись микроавтобусы с тэхайси — вербовщиками дешевой рабочей силы. Отобрав наиболее здоровых, в число которых пока еще неизменно входил и Асао, они увозили их на работу — чистить канализацию, собирать макулатуру и металлолом. Заработанных денег едва хватало на обед, но тэхайси и тут старались обсчитать доведенных до отчаяния людей.
И однажды Асао не выдержал. Он с такой силой швырнул пытавшегося его обмануть вербовщика на асфальт, что тот не встал. Расплата за этот безумный по-ступок не заставила себя ждать.
Дружки поверженного им тэхайси… явились в тот же вечер…
Из больницы для нищих Асао вышел еще более озлобленным. В трущобах он больше не показывался. Очень скоро его обтрепанный вид стал привлекать внимание полицейских, и Асао пришлось прятаться и от них. Но страшнее был голод. Он уже не мог бродить по улицам, где на каждом шагу дымились жаровни с разложенными на них витыми морскими раковинами и где рядом с плоской вяленой каракатицей и другой морской снедью пеклись в золе куриные яйца. За один только запах печеной картошки он мог убить…
Тот невзрачный мужчина, которого он ограбил первым, даже не пикнул. Но трехсот тысяч иен Асао хватило ненадолго, и он снова вышел на охоту. На третий раз его забрали…
Растревоженный неприятными воспоминаниями, Асао тяжело вздохнул.
— Что, не спится? — услышал он вдруг голос соседа.
— Нет, Кайко-сан…
— Ничего, скоро выспишься! — по-своему истолковал тот его бессонницу. — Я бы тоже не спал, если бы мне сегодня выходить из этой чертовой клетки!
Асао промолчал. Да и что он мог ответить? Что не рад выходу из тюрьмы? Да тот же самый Кайко посмотрел бы на него как на сумасшедшего. Конечно, ему хорошо рассуждать о воле. Дотянет оставшиеся полтора года и выйдет туда, где его ждут. Для Асао давно не было секретом, что сосед по камере являлся членом одной из самых могущественных не только в Кодэ, но и во всей Японии преступных группировок. И он хорошо видел, как его иэ[2] заботилась о своем томя-щемся в неволе сыне. Асао оставалось только догадываться о том, каким вниманием будет окружен этот человек после выхода из тюрьмы. А он? Да что там говорить, Асао был иппиками-оками[3], и этим было сказано все…
Достав сигарету, Кайко щелкнул зажигалкой. На-смешливо взглянув на Асао, он спросил:
— Наверное, о девчонках думаешь? Ну, ничего, потерпи еще немножко, отыграешься за все восемь лет…
— Да какие там, к черту, девчонки! — чуть ли не в полный голос выкрикнул, на мгновение забывшись, Асао. — Мне о работе надо думать!
— А вот на это ты можешь плюнуть! — согнал с лица улыбку Кайко.
— Почему? — даже привстал на койке Асао, в упор глядя на соседа.
— Да потому, — не отводя взгляда, спокойно ответил тот, — что ты теперь меченый! Кто возьмет тебя с судимостью? Там, — кивнул он в сторону зарешеченного окна, — и не таких хватает!
Асао тяжело перевел дух. Вот он и получил ответ на мучивший его вопрос. Как все просто! «Там и не таких хватает!»
— И что же мне теперь делать? — негромко спросил он после продолжительного молчания.
— Подойди ко мне! — вместо ответа приказал ему Кайко.
Легким движением Асао пересел на кровать соседа.
— Так вот, — прошептал тот, жарко дыша ему на ухо, — я хочу помочь тебе. Парень ты толковый, и думаю, мне не придется за тебя краснеть…
— Не придется! — перебивая соседа, хрипло про-шептал Асао, уже начинавший понимать, о чем пойдет речь.
— Я дам тебе адрес, где тебя примут и помогут… Или, может быть, не надо? — отодвинувшись от Асао, пытливо взглянул на него Кайко.
— Надо, Кайко-сан, очень надо! — все тем же хриплым от волнения шепотом твердо ответил Асао.
— Тогда запоминай! И смотри, Асао, если этот адрес станет известен кому-нибудь другому… Я не хочу тебя пугать, но если что, пеняй на себя! Понял?
— Да!
— Тогда все! А сейчас, — Кайко взглянул на часы, — давай поспим… Только пятый час. Тебе, конечно, все равно, а мне целый день работать!
Асао даже и не пытался уснуть. Слишком велика и неожиданна была его радость. Так, с открытыми глазами, он и пролежал до той минуты, когда тюремная сирена возвестила о начале нового трудового дня, поскольку эта тюрьма, как и многие другие в Японии, была производственным учреждением…
Ровно в полдень его вызвали в тюремную канцелярию, вернули отобранные у него при аресте вещи и выдали документы и деньги.
Час, которого он, несмотря ни на что, ждал целых восемь лет, наконец-то настал. Вдохнув полной грудью воздух, который по ту сторону тюремных стен и пах совсем по-другому, Асао быстро пошел прочь от этого здания из белого кирпича, в котором им так много было оставлено…
До города было около ста километров, и Асао взял такси. Молодой и веселый водитель что-то рассказывал ему, но Асао не слушал. Он смотрел в окно и думал о своем.
— Послушай, парень, — вдруг перебил он таксиста, — ты не мог бы отвезти меня на какую-нибудь фирму, где требуются автомеханики?
— А где вы работаете? — спросил тот.
Асао ответил не сразу. И когда водитель повторил свой вопрос, он грустно усмехнулся.
— Я только сегодня вышел из тюрьмы…
На этот раз замолчал водитель.
— Так как? — снова спросил Асао.
— Я не хочу вас обманывать, но вы вряд ли найдете себе приличную работу. А почему бы вам не обратиться туда, где вы работали… до того… как вас…
— До того как меня посадили, — договорил за водителя Асао, — я нигде не работал, а специальность автомеханика получил в тюрьме…
— Если хотите, я вас отвезу на биржу безработных…
— Вези! — коротко приказал Асао.
До самой биржи они больше не обмолвились ни единым словом.
Попросив шофера подождать, Асао решительно вошел в двери небольшого трехэтажного здания. Увидев окошечко с надписью «Регистрация», он наклонился к нему. За ним сидела симпатичная девушка.
— Добрый день! — очаровательно улыбнулась она.
— Я бы хотел… — замялся Асао, — как это называется у вас…
— Встать на учет? — пришла ему на помощь девушка.
— Вот именно, — подхватил тот, — встать на учет!
— Хорошо!
Девушка включила компьютер.
— Год рождения?
— Тысяча девятьсот шестьдесят второй…
— Место рождения?
— Кодэ…
— Специальность?
— Автомеханик…
— Где вы работали раньше?
— Я… я нигде не работал…
Девушка удивленно взглянула на Асао.
— А где вы получили специальность?
— В тюрьме! — с каким-то непонятным для него самого вызовом ответил Асао.
К его удивлению, девушка громко рассмеялась.
— Да хватит вам! — все еще улыбаясь, сказала она. — Я вас серьезно спрашиваю!
— А я и не шучу! — все с тем же вызовом продолжал Асао. — Специальность я получил в тюрьме, из которой вышел, — он взглянул на стенные часы, — полтора часа назад… Если не верите, — закончил он уже со злостью, — могу показать документы!
Не ожидавшая подобного поворота и несколько растерявшаяся девушка молчала.
— Что же вы не смеетесь? — пристально глядя на нее, спросил Асао.
— Если это правда, то ничего смешного здесь нет… — тихо ответила та. — На учет я вас, конечно, поставлю, — после короткой паузы продолжала она, — но вы сами понимаете…
— Понимаю! — не дав девушке договорить, оборвал ее Асао. — До свиданья!
Сев в такси, Асао приказал шоферу отвезти его на улицу, где находилась та самая сэнто[4], к директору которой он должен был обратиться.
Директора бань на месте не оказалось. Узнав фамилию Асао, администратор попросил его зайти через два с половиной часа.
— А пока советую вам попариться и взять массажист-ку! — улыбнулся он.
Раздевшись, Асао поспешил в бассейн. Потом попарился и, усталый и разморенный, развалился на ши-рокой деревянной скамейке, ожидая прихода масса-жистки…
Ею оказалась красивая девушка лет двадцати. Из одежды не ней была одна только узкая полоска какой-то материи на бедрах. С трудом подавив в себе желание сразу же наброситься на девушку, Асао положил голову на скамейку и закрыл глаза. Но когда ласковые пальцы девушки коснулись его спины, он вздрогнул, словно от удара током. Резко поднявшись, он грубо подмял под себя девушку и с жадностью овладел ею. Через полчаса жгучее желание снова поднялось в нем, и он снова удовлетворил его…
Когда с мытьем и массажем было покончено, Асао, завернувшись в тяжелую мохнатую простыню, открыл банку пива и взглянул на сидевшую напротив массажист-ку. Он улыбнулся.
— Я кажусь тебе дикарем…
— Да нет, — не совсем уверенно ответила та, — почему же…
— Да брось ты! — рассмеялся Асао. — Все куда проще! Я только сегодня вышел из тюрьмы!
И сам не зная почему, он рассказал Исико, как звали массажистку, свою незамысловатую историю.
— Вы еще молоды, — сказала она, когда он закончил свой рассказ, — и при желании сможете все по-править…
Асао вспомнил биржу, и в его глазах сверкнула ярость. Сдержавшись, он по возможности мягко сказал:
— Ладно, мне пора…
Как только за Исико закрылась дверь, Асао быстро оделся и поспешил к директору, который уже ждал его.
— Здравствуйте, Сато-сан! — войдя в кабинет, согнулся в легком поклоне Асао.
— А, — широко улыбнулся тот. — Асао! Проходи!
Поблагодарив, Асао уселся в указанное ему кресло.
— Ну как, привыкаешь к свободе?
— Вы знаете, Сато-сан, — в свою очередь улыбнулся Асао, — это к тюрьме трудно привыкать, а к свободе…
Он не договорил и развел руками.
— Да, Асао, ты прав… — задумчиво проговорил Сато, вспоминая не столь отдаленные времена, когда он и сам отдавал долги пенитенциарной системе. — Свобода есть свобода!
Поболтав еще несколько минут о пустяках, Сато перешел к делу. Достав из кармана какую-то бумагу, он протянул ее Асао.
— Завтра ты должен приехать туда к семи часам вечера…
— Хорошо! — спрятал бумагу в карман куртки Асао.
— И запомни еще вот что, Асао! — согнал с лица улыбку директор. — Человек сам по себе ничто в этом мире, в чем ты уже успел убедиться. Ведь так? — пытливо взглянул он на Асао.
— Так, Сато-сан! — согласно кивнул головой Асао.
— Сейчас тебе предоставляется редкая возможность обзавестись семьей! И я хотел бы надеяться, что ты будешь достоин этой чести!
— Буду, Сато-сан! — твердо ответил Асао.
Мишель Лежер удивлялся самому себе: это надо же так влюбиться в сорок лет! Со стороны его поведение, наверное, казалось мальчишеством, но он уже не мог, да и не хотел смотреть на себя со стороны. Он любит и любим, а на все остальное ему было наплевать…
И откуда она только взялась, эта Жаклин!
Три месяца продолжается их связь, и он совсем потерял голову. При всех своих женских достоинствах Жаклин была удивительно ненавязчива. А это качество Лежер ценил в женщинах превыше всего. Он терпеть не мог, когда ему начинали навязывать свои привычки, вкусы и желания.
Так уже случалось… Но с Жаклин все было по-другому. Она радовалась, если их желания совпадали, и не показывала виду, если нет. И постепенно он, сам не замечая того, становился все более внимательным к ней…
Мишель взглянул на часы. Половина шестого… Сегодня они побудут дома, а завтра… На завтра он приготовил ей настоящий сюрприз. Ресторан знаменитого на всю Юго-Восточную Азию господина Чжэна! Того самого Чжэна, который раз в месяц устраивал у себя потрясающие банкеты, на которых присутствовало всего четырнадцать избранных. Правда, входной билет на такой банкет стоил… полторы тысячи долларов. Но он, к счастью, мог себе позволить подобную роскошь…
Да и почему не сделать ей приятное?
Звонок в дверь заставил его вздрогнуть.
Это была Жаклин. Рядом с нею стояли двое незнакомых мужчин.
— Кто это, Жаклин? — спросил Лежер, не выказав ни малейшего испуга.
— Об этом нам нужно поговорить в комнате, гос-подин Лежер… — ответил за Жаклин один из незна-комцев.
Ах, вот как? Они его знают? Интересно, что будет дальше. Мишель был не из трусливых, да и профессия летчика научила его многому. И он ограничился тем, что сделал шаг в сторону.
— Прошу вас!
Гости вошли в номер, и Мишель внимательно рассмотрел их. Это были японцы, с которыми он напрямую не работал. Он насторожился.
— Мы не отнимем у вас много времени, господин Лежер, — проговорил один из японцев. — И как только вы назовете нам время вылета и координаты, мы сразу же уйдем…
Японец замолчал, спокойно глядя на Лежера.
— Что? Что вы сказали? — не веря своим ушам, выдавил из себя тот.
— Не надо, господин Лежер, — холодно улыбнулся японец. — Я достаточно хорошо говорю по-француз-ски… Итак?
Лежер молчал.
— Хочу предупредить, господин Лежер, — все так же вежливо продолжал гость, — что для вас и вашей мадам, — он кивнул в сторону Жаклин, — будет лучше, если вы пойдете нам навстречу…
Но угрожал он напрасно. Мишель уже сделал для себя выбор. Он прекрасно знал, что эти люди на ветер слов не бросали.
— Я вылетаю в субботу, в одиннадцать вечера, — глухо проговорил он. — Груз должен быть доставлен в…
Он назвал координаты.
— Благодарю вас, господин Лежер, — улыбнулся японец. — Желаю вам весело провести время! До свидания, мадам!
Слегка поклонившись, японцы вышли.
— Что это, Мишель? — дрожа, прижалась к нему Жаклин, когда они остались одни. — Кто эти люди? Почему они пришли к нам? Куда ты должен лететь? И что это за груз, которым они интересовались?
Мишель взглянул ей в глаза.
— Ты хочешь знать, что это за груз? — спросил он.
— Да!
— Героин…
Асао, как ему и было приказано, добирался до нужного дома пешком. Сойдя с электрички, он долго шел сосновым лесом, с удовольствием вдыхая в себя напоенный морским воздухом и хвоей вечерний воздух. Лес кончился, и Асао оказался в дубовой роще. Пройдя ее, он уже очень скоро заметил спрятавшуюся за невысоким забором, увитым розами, уютную виллу.
Подойдя к воротам, он позвонил. Дверь открылась, и навстречу Асао вышел парень лет двадцати восьми, одетый в черное шелковое кимоно, расшитое вишневыми драконами. Асао было достаточно одного взгляда, чтобы убедиться, что перед ним первоклассный боец. Искусству узнавать таковых он научился еще в те годы, когда и сам выходил на татами…
— Слушаю вас, — вежливо улыбнулся парень.
— Гляжу — опавший лист опять взлетел на ветку! — продекламировал Асао первую строчку известного стихотворения, служившего в качестве пароля.
— Прошу вас, Мурата-сан! — привратник сделал широкий жест в сторону находившейся в глубине сада двух-этажной виллы.
По выложенной плитками дорожке они направились к дому. Поднявшись на второй этаж, парень остановился перед стеклянной дверью и негромко постучал в нее.
— Войдите! — послышался из-за двери приятный баритон.
Парень впустил Асао и сразу же плотно закрыл за ним дверь. В небольшой комнате у журнального столика сидели двое мужчин. При виде Асао они встали. Один оказался намного выше другого…
— Добрый вечер! — поклонился Асао.
— Здравствуйте, Асао! — услышал он в ответ. — Прошу вас садиться! — указал на стоявшее у столика третье кресло высокий, которого Асао сразу же окрестил про себя «Длинным».
Сев в удобное, мягкое кресло, Асао огляделся. На покрытом разноцветными циновками полу стояли красивые резные подставки из красного дерева с огромными фарфоровыми вазами с цветами. На стенах висели картины самых известных художников периода Муромати, выполненные в стиле «сансуйга» — «вода-горы». В углу стоял старинный бронзовый жертвенник, от которого поднималась к потолку тонкая струйка благовонного курения…
— Вы, кажется, видели нашего общего знакомого? — дав Асао возможность освоиться, спросил Длинный, которого звали Такаси Камити и который отвечал в «Юдзивара-гуми» за подбор новых братьев.
— Да, — ответил Асао, — я его видел вчера утром…
— Как его здоровье?
— Он чувствовал себя хорошо.
— А как чувствуете себя вы?
— Я? — удивленно переспросил Асао. — Нормально!
— Я имею в виду не ваше физическое состояние, — мягко улыбнулся Камити. — Меня интересует состояние вашего духа…
Думая над тем, как ему лучше ответить на этот вопрос, Асао долго молчал. Но никто и не думал торопить его с ответом. Оба его собеседника, похоже, даже были довольны его задумчивостью.
— В тюрьме, — наконец заговорил он, — я часто думал над тем, что буду делать на свободе, но так ничего и не придумал… Да и что я могу? Бывший профессиональный каратист и не нужный ни одной фирме автомеханик! Я не знаю, что будет со мною, если и вы отвернетесь от меня, но если поверите, я не дам вам повода сожалеть об этом…
Асао помолчал и, грустно улыбнувшись, добавил:
— Больше мне нечего сказать вам…
— Что ж, — после короткой паузы покачал головой Камити, — ответ достойный!
Переглянувшись со вторым, так и не проронившим ни слова мужчиной и, видимо, получив от него молчаливое согласие, Камити громко позвал:
— Томоо!
Через мгновение в комнате появился привратник. По-клонившись, он вопросительно взглянул на Камити.
— Томоо, — проговорил тот, — отведи Асао к Гоити! Пусть возьмет его с собой!
Не проронив ни слова, привратник еще раз склонился в поклоне.
Переведя взгляд на Асао, Камити, четко выговаривая каждое слово, произнес:
— Ты сказал, что мы не пожалеем, если поверим тебе… У тебя есть прекрасная возможность доказать нам это уже сегодня! Согласен?
— Да! — коротко ответил Асао.
— Тогда иди и доказывай! — жестко закончил тот.
Молча поклонившись, Асао повернулся и быстро вы-шел из комнаты вслед за Томоо.
«Ну вот и все, — подумал он, — возврата уже не будет!»
Ровно в десять часов утра старший инспектор Главного управления уголовной полиции Кодэ Каматаро Ямаока появился в своем кабинете. Едва он успел снять пиджак, как к нему пожаловал его помощник Кихэйдзи Симодзава.
Это был тридцатипятилетний крепыш, не терявший самообладания даже в самых экстремальных ситуациях. За три года Ямаока ни разу не видел его растерянным. Помимо смелости и расчетливости, Симодзава обладал еще и каким-то шестым чувством, которое позволяло ему появляться в нужный момент в нужном месте…
Заметив в руках помощника томик Судзуки[5], Ямаока улыбнулся.
— Что это тебя на дзэн потянуло?
— Хочу узнать у классика, — постучал тот пальцем по книге, — можно ли играть в шахматы, оставляя ум свободным…
— Всего-то навсего? — рассмеялся Ямаока.
— Не смейся, Каматаро! — серьезно ответил Симодзава. — Ты много лет занимался дзюдо и каратэ и знаешь, что учителя всегда требовали от нас добиваться того, чтобы за нас думало наше тело… Ведь так?
— Так!
— А если это так, то почему такая постановка вопроса неприемлема для шахмат?
— Я вовсе не говорю, что она неприемлема, Кихэйдзи… Просто ты, как мне кажется, несколько упрощаешь проблему…
— Почему?
— В шахматах, на мой взгляд, важнее не думать в собственном понимании этого слова, а просчитывать варианты…
— Я не о том, Каматаро, — поморщился Симодза-ва. — Мне интересно, можно ли играть в определенной ситуации, опираясь на ту третью силу, о которой нам столько раз твердили в додзё?[6]
— А знаешь, что, на мой взгляд, представляет эта таинственная третья сила, о которой ходит столько легенд?
— Что?
— Всего-навсего сплав опыта и мастерства… Скажешь, что это слишком просто?
— Скажу!
— А я соглашусь с тобой и добавлю…
Добавить Ямаока не успел, поскольку раздался телефонный звонок.
— Извини, Кихэйдзи! — сказал Ямаока и взял телефонную трубку. — Слушаю вас! Что? Где? Понял…
Дав отбой, Ямаока позвонил в оперативную дежурную группу.
— На выезд! — коротко приказал он.
Взглянув на помощника, Ямаока невесело усмехнулся.
— Философский диспут придется отложить! В три-дцати километрах от города обнаружен труп девушки…
Убитой было лет шестнадцать. Ее обнаружил житель расположенного неподалеку рыбацкого поселка.
— Насколько я вас понял, — сказал Ямаока, обращаясь к стоящему перед ним перепуганному рыбаку и роб-ко глядевшему на полицейских, — вы ехали на автобусе из Осаки… Так?
— Так, так! — усиленно закивал головой рыбак.
— А как вы оказались в лесу?
— Я всегда, господин начальник, — спеша и глотая слова, начал рыбак, — выхожу из автобуса на этом месте, потому что отсюда мне ближе до дома…
Из его дальнейших объяснений стало ясно, что он и сегодня, возвращаясь из Осаки, куда ездил за рыболовными крючками (они тут же были предъявлены), вышел как обычно. Поблагодарив водителя, он не спеша двинулся через лес к проселку по протоптанной его жителями тропинке леса и вскоре наткнулся на ту самую кучу хвороста. Он быстро разбросал хворост и… чуть было не потерял сознание, увидев труп. Потом поспешил к шоссе и остановил первую попавшуюся машину, водитель которой и связался с полицией…
— Вы не дотрагивались до нее? — Ямаока кивнул на убитую.
— Нет, нет, что вы! — испуганно замахал руками рыбак. — И не думал!
— Надеюсь! — усмехнулся Ямаока.
Эксперты трудились около часа, однако осмотр места происшествия ничего не дал. Никаких вещественных доказательств обнаружить не удалось. Не нашли эксперты и следов, поскольку земля в лесу посыпана толстым слоем хвои.
Правда, одну немаловажную деталь Ямаока отметил. Убитая не была японкой. И это уже наводило на определенные размышления…
Он посмотрел на рыбака, который уже пришел в себя и с интересом наблюдал за происходящим. А не приехал ли он сам сюда с этой девчонкой? Маловероятно, конечно… И все же полностью сбрасывать со счета эту версию он не мог. За двадцать лет работы в полиции он видел всякое…
— Ну, что там? — взглянул Ямаока на врача.
— Убита ударом руки по горлу, — ответил тот. — После вскрытия скажу точнее…
— Вы закончили? — перевел Ямаока взгляд на приближающегося к ним старшего группы экспертов.
— Да!
— Кихэйдзи! — подозвал Ямаока помощника. — Останешься здесь с ребятами и прочешешь весь район. Я буду у себя…
— Хорошо!
— Тогда все! — как бы подвел черту Ямаока. — Едем! — И, взглянув на стоящих рядом с машиной «Скорой помощи» санитаров, коротко приказал: — Заканчивайте!
Санитары быстро положили труп девушки на носилки и, покрыв его белой простыней, поставили носилки в машину. Ямаока мельком глянул на рыбака, но, кроме искреннего сожаления на его лице, ничего не заметил. И тот, перехватив взгляд инспектора, поцокал языком.
— Ей бы еще жить да жить, совсем ведь еще ребенок!
— Да, — задумчиво произнес Ямаока, подходя к рыбаку, — ей бы еще жить да жить… А вам спасибо, Сатаро-сан, — протянул он руку свидетелю, — если вы понадобитесь, мы вызовем вас!
— Да я… да, конечно… — затараторил тот, пожимая руку инспектора обеими руками. — Я всегда…
— Как ты думаешь, — спросил Ямаока, догоняя старшего эксперта, уже подходившего к своей машине, — кто она по национальности?
— Филиппинка…
«Эх ты, дурочка, дурочка, — подумал про себя Ямаока, усаживаясь на заднее сиденье „тойоты“, — и чего не сиделось тебе в своей Маниле?»
Где-то далеко внизу плескалось Южно-Китайское море. Лежер до боли в глазах всматривался в ночную тьму, но условных сигналов — квадрата из четырех джонок с кострами на них — не видел. Чертыхнувшись, он взглянул на карту. Нет, он не ошибся…
Ему пришлось сделать еще один круг. Он смотрел на ночное море и видел перед собою убитую горем Жаклин. Он рассказал ей, как около трех лет назад стал контрабандистом. То небольшое авиационное предприятие, в которое его включили, так и называлось: «Эр опиум». И пользовалось старыми «дакотами». Эти машины были редкими гостями на больших столичных аэродромах Юго-Восточной Азии. Их стихией были джунгли, где «гадкие утята», как здесь прозвали «дакоты», садились на небольшие заброшенные аэродромы, построенные еще во время войны с Японией и бетон которых еще не разрушили тропические ливни и растения. Загрузившись, пилоты, которым платили басно-словные деньги за их работу и молчание, уходили в ночное небо и сбрасывали груз в условленном районе…
Заработав приличные деньги, Мишель Лежер не раз подумывал о том, как выйти из игры. Но очень скоро выяснилось, что назад дороги не было. Ну, а те, кто пытался «завязать» на свой страх и риск, исчезали бесследно…
Мишель прекрасно знал, сколько людей почти всех национальностей крутится вокруг героинового бизнеса. Кого тут только не было: китайцы и американцы, французы и итальянцы, австралийцы и филиппинцы, голландцы и корейцы… Мафии, преступные синдикаты, преступные правительства — всем был нужен героин. И сколько лет существовал героиновый бизнес, столько лет шла тайная война за сферы влияния, рынки сбыта и за все то, что так или иначе имеет отношение к наркотикам…
В том, что случилось с ним, не было ничего удивительного. Где-то просочилась информация, и этого оказалось достаточно…
«Что же теперь с нами будет?» — только и спросила его насмерть перепуганная Жаклин после того, как он рассказал ей всю правду. Если бы он только сам знал…
Наконец он увидел внизу четыре костра. Мишель по-шел на снижение и, сделав над джонками небольшой круг, сбросил цинковые ящики в море. Затем развернул самолет на обратный курс. Еще через пять минут сработала прикрепленная к фюзеляжу пластиковая мина…
Все было разыграно как по нотам. Сброшенный с самолета груз был доставлен на рыбацкий сейнер, портом приписки которого по официальным документам являлся японский город Кодэ. Ящики тут же перенес-ли в каюту капитана. И уже через несколько минут «Эбису», как бы назван сейнер в честь бога удачи, взял курс на Японию.
В капитанской каюте остались двое: сам капитан Хироси Вакасуги и его помощник Кадзуро Тояма.
Достав из кармана связку ключей, Вакасуги подошел к ящикам. Он быстро открыл крышки и удовлетворенно крякнул при виде целлофановых пакетиков с белым порошком.
— Мо-ор-фин! — не скрывая своей радости, пропел он.
Аккуратно положив несколько взятых им пакетиков на место, он весело взглянул на помощника.
— Давай-ка, старина, отметим это дело!
Тояма вытащил початую бутылку виски, которое тут же разлил в высокие тонкие бокалы. Разбавив виски содовой, он протянул один из бокалов капитану.
— За бога Эбису, господин капитан! — несколько торжественно произнес он.
— За удачу! — серьезно ответил тот.
Не успели они выпить, как дверь открылась и на пороге появился боцман.
— Что тебе? — недовольно взглянул на него капитан.
— Пограничники!
Дрожащими руками Жаклин налила себе виски. Потом, закутавшись в теплую шерстяную шаль, села в глубокое кресло. Желанное тепло не приходило. Она взглянула на часы. Шесть… Мишель обещал вернуться к девяти…
Мишель… Жаклин тяжело вздохнула. Разве могла она представить себе, что он занимается таким страшным ремеслом. И что теперь будет с ними? Оставят ли их в покое? Мишель сказал, что оставят. Но что теперь значат для нее его слова?
Тем временем виски и усталость брали свое. А может быть, на самом деле все обстоит не так плохо, как ей кажется? Почему они не могут уехать в Норвегию или Швецию? Были бы только деньги. А они у Мишеля есть, и немалые. Вот только захочет ли он уехать? Что значит, захочет? Ведь ему не остается ничего другого. Незаметно для себя Жаклин задремала…
Она проснулась от какого-то неясного предчувствия. Рядом с ее креслом стоял незнакомый японец. Жаклин нашла в себе силы взглянуть ему в глаза. Они были непроницаемы, словно залитое дождем стекло…
Японец ударил только один раз. В горло. И любой инструктор по каратэ высоко оценил бы этот удар. Смерть наступила мгновенно. Убедившись, что женщина мертва, японец быстро покинул номер…
Сомнений не было, пограничный катер на всей скорости шел к «Эбису», приказывая остановиться.
— Что будем делать? — хрипло спросил Тояма капитана.
Тот, не отвечая на вопрос помощника, громко крикнул толпившимся у борта «рыбакам».
— Приготовить пулеметы! Как только пограничники поднимутся на палубу, открыть огонь по ним и по катеру! По местам!
Воспитанная в лучших пиратских традициях команда быстро приготовилась к бою. На подходящий к «Эбису» катер в упор смотрели пять крупнокалиберных пулеметов, а в руках «рыбаков» появились короткоствольные автоматы…
И тут случилось непредвиденное. Пограничники открыли ураганный огонь. Вакасуги и Тояма были убиты на месте. Почти перерезанные пулеметной очередью, они лежали на залитой кровью палубе. Метрах в трех от них корчился в агонии второй помощник.
Вскоре все было кончено. Поднявшиеся на борт сейнера «пограничники» добили раненых. Один из офицеров сразу же бросился в капитанскую каюту, где каких-то десять минут назад Вакасуги и Тояма праздновали успешное окончание операции, а на столе все стояли их бокалы.
Офицер быстро открыл ящики и облегченно вздохнул, стирая пот со лба.
— Все в порядке! — повернувшись к дверям, сказал он входившему в каюту мужчине, тоже одетому в офицерскую форму.
— Прекрасно! — улыбнулся тот, обнажив крупные желтые зубы заядлого курильщика.
Когда ящики были перегружены на пограничный катер, он быстро развернулся и, сделав круг, выпустил по сейнеру торпеду, развалившую его пополам…
Уже после первого залпа Рюдзю Саки прыгнул в море. Отплыв метров на двести, он наблюдал за разы-гравшейся трагедией. А когда катер, медленно набирая скорость, прошел мимо затерявшегося в волнах Саки, он даже сумел разглядеть стоявших на мостике людей…
Но вот катер исчез, и Саки остался один на один с морем. К утру его охватило отчаяние. Да, он спасся, избежав страшной участи своих товарищей, но что толку? Он находился чуть ли не в трех сотнях миль от берега, вдали от караванных морских путей, и на спасение рассчитывать не приходилось…
Между тем солнце уже поднялось над горизонтом и море сразу же заиграло расплавленным золотом. Саки приободрился. Нет, так просто погибать он не собирался. Взобравшись на один из обломков «Эбису» и гребя оторванной доской, Саки плыл на север. Неподалеку качался на волнах деревянный ящик. Там оказались продукты и несколько бутылей с минеральной водой. Только бы не испортилась погода и не начался шторм! А там… он еще поборется! Неожиданно он вспомнил лица стоявших на мостике пограничного катера людей. О, эти лица он не забудет никогда!
…И все-таки ему повезло. К концу третьих суток неравной борьбы Саки с солнцем и морем, его, уже потерявшего сознание, подобрал шедший в Манилу катер…
Рабочий день инспектора Ямаоки начался с аудиенции у руководства.
— И что ты думаешь об этой девочке? — спросил начальник Главного управления уголовной полиции Дзиро Савадзима.
— Живой товар…
— А ты не допускаешь, что ее подцепили в порту, чтобы позабавиться, а потом убили?
— Не допускаю! — твердо ответил Ямаока.
— Откуда такая уверенность? — удивленно взглянул на подчиненного Савадзима.
— Эта филиппинка умерла девственницей…
— Да-а… — задумчиво протянул Савадзима, закуривая сигарету. — Что будем делать, господин старший инспектор?
— Работать…
«Если вы дадите мне такую возможность…» — прочитал Савадзима во взгляде Ямаоки то, чего Каматаро не захотел произносить вслух…
Для них не являлось секретом, что якудза[7] ввозила в Японию из Юго-Восточной Азии молодых и красивых девушек, которые шли на «работу» в публичные дома, турецкие бани и прочие увеселительные заведения. Некоторым из них объявляли сразу, какая «работа» их ждет, других — просто обманывали, и они прозревали только в Японии. Впрочем, до открытого бунта в таких случаях доходило редко, поскольку поставленные в жесткие условия девушки были вынуждены смиряться. Но, судя по всему, найденная в лесу филиппинка смириться не пожелала…
Старший инспектор Каматаро Ямаока не впервые сталкивался с якудза. Три года назад дело тоже начиналось с пустяка. Какой-то пьяный хулиган убил «по неосторожности» журналиста. Ниточка от этого «хулигана» потянулась к депутату парламента, и дело тут же закрыли. А когда Ямаока, не вняв начальственным предупреждениям, продолжил расследование на свой страх и риск, его перевели в Кодэ…
И Савадзима прекрасно понимал Ямаоку, не верившего в то, что ему дадут раскрутить это убийство. И, наверное, не дали бы, если бы не некоторые обстоятельства…
После недавнего побоища между двумя крупными иэ в Кодэ, в результате которого погибли мирные граждане, телевидение, пресса и радио на все лады кричали о бессилии властей. Вслед за средствами массовой информации в бой вступили многочисленные общественные организации, требовавшие положить конец произволу. Под давлением общественного мнения правительство не могло уже отделаться пустыми обещаниями, и во все полицейские управления Японии было направлено письмо министра внутренних дел, в котором рекомендовалось усилить борьбу с организованной преступностью…
А самому Савадзиме недвусмысленно намекнули, что с одной из семей необходимо покончить. Как и с какой именно? Это уже его дело…
И поэтому он, к великому удивлению своего подчиненного, сказал:
— В таком случае работай! Так, как считаешь нужным!
И не желая вдаваться в подробности, протянул Ямаоке твердую, как кусок дерева, руку…
Кихатиро Инагаки медленно шел по пустынному пляжу. Он любил вечерние прогулки, дававшие ему бодрость и свежесть.
Неожиданно его внимание привлекла небольшая рыбацкая лодка, подошедшая к берегу. Когда она уткнулась в песок, из нее выскочили мальчуган лет четырнадцати и взрослый мужчина, державшие в руках сетки с уловом…
Подумать только, когда-то и он вот так же выпрыгивал из лодки… Он родился и вырос в небольшой рыбацкой деревушке неподалеку от Кодэ. Только с соб-ственным отцом ему не пришлось сходить в море — тот умер еще до его рождения. Вместе с сестрой и двумя братьями он рос на руках вечно больной и измученной работой матери… И когда она через несколько лет умерла, сельский доктор произнес слова, которые Кихатиро запомнил на всю жизнь: «Лекарства от нищеты нет…»
Со смертью матери Кихатиро еще больше ощутил свое одиночество… Из жизни ушло единственное существо, хоть как-то заботившееся о нем.
Мальчик отправился к жившему в Кодэ дяде. Нельзя сказать, чтобы тот обрадовался оборванному и голодному племяннику, но прогнать не прогнал. Впрочем, не любовь и заботу, а бесконечные побои и попреки куском хлеба нашел Кихатиро в доме родни. А о работе и говорить нечего. На нем разве только не пахали. Но… лекарства от нищеты нет…
Правда, когда настала пора, дядя отправил Кихатиро в школу, но заставил после занятий работать почтальоном. И мальчик часами таскался с тяжелой сумкой по квартирам и организациям. И поскольку выглядел он неважно, сердобольные клиенты давали ему щедрые чаевые. Теперь Кихатиро мог купить себе чего-нибудь съестного. И в один прекрасный день он сделал ошеломившее его открытие. Оказывается, лекарство от нищеты есть! И называется оно — деньги!
Итак, цель жизни была определена, оставалось только найти средства к ее достижению. И Кихатиро нашел их весьма быстро. Эти средства были не только под стать цели, но и освобождали его от необходимости тратить время на изучение совершенно ненужных ему историй и географий. Все, что ему было необходимо, так это только крепкие мышцы и решимость нанести удар первому. Ну и, конечно, умение терпеть. Смелым Кихатиро был от природы и, несмотря на голод и нищету, рос жилистым и сильным парнем. Решительности у него тоже хватало, а терпению он учился всю жизнь. И начал он с того, что безжалостно избил одноклассника. Испуганные зверской расправой дети привели на место побоища директора, и тот пригрозил Кихатиро выгнать его из школы, если подобное повторится.
Очень скоро ему пришлось сдержать слово. В одной из потасовок Кихатиро вытащил из кармана нож…
Перед Кихатиро теперь лежала только одна дорога — на улицу. Кто знает, как сложилась бы его судьба, если бы на помощь не пришел школьный товарищ. Сын самого Кавагиси…
В те годы Кавагиси быстро набирал авторитет сре-ди гангстеров Кодэ. Начал он с «Ассоциации портовых грузчиков». Правда, платил грузчикам намного меньше того, что они зарабатывали. Но когда двое недовольных потребовали все заработанные ими деньги, оба были избиты. Один вскоре умер, а второй остался калекой. После этого новых попыток получить свои «законные» в «Ассоциации» не помнили…
А Кавагиси утверждал свою власть не только в порту, но и далеко за его пределами. Скоро его иэ стали принадлежать многие увеселительные заведения, бани, кинозалы… Любой правонарушитель обязан был приносить ему часть «заработанных» денег. Конечно, и сам Кавагиси платил кому надо.
И все же врагов у него хватало. И в первую очередь «Юдзивара-гуми», с которой велась тайная война. Кавагиси постоянно нуждался в людях. И когда узнал от сына о Кихатиро, обратил на него внимание. Так Кихатиро стал гангстером. Новоиспеченного санситу, что на сленге означало низший ранг в иерархии иэ, отдали в услужение одному из братьев — людей, занимавших в семье среднее положение.
Брат, к которому попал Кихатиро, оказался сущим зверем. Бесконечные побои за малейшую провинность, угрозы и издевательства — все это обрушилось на мальчика с новой силой. Закончил наставник Инагаки свою жизнь вполне достойно. Обиженный им друг отрубил ему голову самурайским мечом…
Пройдя таким образом «школу», Кихатиро приступил к получению своего «высшего» образования. Чем только он не занимался! Наркотики и спекуляция золотом, убийство неугодных людей и подкуп чиновников, шантажи и рэкет — вот далеко не полный список его деяний. А после того, как убил видного профсоюзного деятеля и выбил пришедшему его арестовать полицейскому глаз, он получил звание «сынка». На суде было доказано, что профсоюзный деятель первым напал на беззащитного молодого человека, а лишенный зрения полицейский чуть ли не сам наткнулся на пальцы Инагаки. Так за что же, вопрошал на суде известный адвокат, приглашенный «Кавагиси-гуми» на этот процесс, судить молодого человека, едва только вступившего в жизнь?
Действительно не за что… И Кихатиро получил всего-навсего год тюрьмы, вместо положенных десяти. В тюрьме заботливая иэ во главе с Кавагиси не забывала о своем любимом сынке, которым семья начинала гордиться. А когда Кихатиро освободился, у ворот застенка его встречала представительная делегация. И пусть среди нее не было оябуна, ритуал в его честь был соблюден…
И он снова убил… Своего собственного помощника, пустив в ход самурайский меч. И хотя речь дорогого адвоката была не менее красноречивой и на этот раз, Кихатиро получил на всю катушку…
В первый же год его тюремного заключения началась Вторая мировая война. А вскоре был убит Кавагиси. Престиж «Кавагиси-гуми» быстро падал, а единственный человек, который мог бы вдохнуть в нее новую жизнь, находился за решеткой…
Но все на свете имеет свой конец, в том числе и тюремные сроки. В один прекрасный весенний день у ворот тюрьмы Кихатиро встретили всего двадцать пять его уцелевших сподвижников. На первой же сходке Инагаки был выбран новым оябуном «Кавагиси-гуми». В жизни молодого «крестного отца», а Кихатиро в то время не было и тридцати, наступила новая эра. И ее начало он ознаменовал кровопролитными сражениями с конкурентами. Конечно, о том, чтобы подчинить их всех разом, не могло быть и речи. И Инагаки, взяв на вооружение поговорку: «речь Будды — сердце змеи», принялся с воистину змеиной мудростью устранять своих противников. Он не гнушался ни подкупом, ни предательством, ни временными компромиссами. И каким-то непонятным образом союзники «Кавагиси-гуми» со временем незаметно для себя превращались в ее вассалов, если совсем не прекращали своего существования…
Прошли годы… Деятельность «Кавагиси-гуми» расширялась… И только «Юдзивара-гуми», которая и раньше не отличалась особой покладистостью, стала все ча-ще проявлять открытое неповиновение. Особенно после того как было принято решение о строительстве рядом с Кодэ города-спутника и каждый стремился воткнуть в проект как можно больше своих строительных и транспортных фирм. Инагаки уже неоднократно встречался с оябуном «Юдзивара-гуми» Такэёси Кумэдой, но эти встречи ни к чему не привели. Кумэду Инагаки знал давно, и существующие между ними отношения даже с большой натяжкой нельзя было назвать дружественными. И оба они прекрасно понимали, что рано или поздно сойдутся в открытом бою. И сейчас, похоже, все шло к этому.
— Извините, Кихатиро-сан, — вывел Инагаки из раздумий негромкий голос телохранителя.
Вздрогнув от неожиданности и резко повернувшись, он сурово взглянул на Такаси Такакуру, как звали охранника.
— Нашелся человек с «Эбису»…
На вилле Инагаки застал своего первого «советника» Масуити Янагуру. Удобно расположившись в низ-ком кожаном кресле, тот просматривал газеты…
Завидев входившего в комнату оябуна, Янагура поднялся с кресла и поклонился.
— Добрый вечер, Кихатиро!
— Здравствуй, Масуити, — протянул руку оябун. — Рад тебя видеть!
Инагаки не лукавил. Янагуру он знал около тридцати лет и, повидав его в разных ситуациях, ни разу не усомнился в нем.
Дверь комнаты открылась, и на пороге появился Такакура с небольшим подносом с чайными принадлежностями.
— Спасибо, Такаси, — кивнул телохранителю Инагаки, — ты свободен…
С наслаждением сделав несколько глотков душистого напитка, Инагаки вопросительно взглянул на советника.
— Здесь, — достал тот из кармана небольшой магнитофон, — запись беседы с Рюдзю Саки — матросом с «Эбису»…
«— Как меня подобрали рыбаки, — заканчивал свой рассказ Саки, — я не помню… Мне пришлось рассказать им сказку о том, как я упал за борт. В Маниле я сразу же обратился в японское посольство и, получив деньги на самолет, прилетел в Токио… Вот, собственно, и все…
— Ты сможешь узнать людей, стоявших на мостике катера?
— Узнаю! — изменившимся от ненависти голосом выкрикнул Саки. — Я как сейчас вижу их поганые рожи!»
Янагура выключил магнитофон и вопросительно взглянул на оябуна. Тот задумался. Для него было пока ясно только одно: кто-то из его людей нарушил обет молчания. Информация могла просочиться и случайно, но в такие «случайности» Инагаки не верил…
— Найди мне предателя, Масуити! — наконец нарушил долгое молчание Инагаки.
— Я сделаю это, Кихатиро! — слегка наклонив голову, бесстрастным голосом ответил советник.
— И знаешь что, — неожиданно улыбнулся Инагаки, — на сегодня хватит о делах…
Весь вечер они проговорили о бонсае…[8]
Ямаока допросил водителей автобусов, совершавших рейсы между Осакой и Кодэ. Оставался только один, который брал отгул. Но и здесь Ямаоку ждала неудача. В тот день никто не выходил из автобуса и не входил в него на том отрезке шоссе, где было совершено убийство девушки. Ямаока решил проехать по всему маршруту сам…
На одной из остановок он вдруг увидел толпу зевак, полицейские и санитарные машины. Неужели еще одно убийство? Это было бы уже совсем некстати. Попросив шофера остановиться, Ямаока направился к толпе, из которой доносился громкий женский плач. То, что он услышал, показалось невероятным. Игравших в лесу ребятишек искусали… кобры! Укушенных оказалось трое. Бледные и осунувшиеся, они с испуганными лицами лежали на носилках, вокруг которых хлопотали врачи…
— И сколько же было змей? — поинтересовался Ямаока у высокого худощавого полицейского, стоявшего рядом.
— Штук сорок… — после небольшой паузы ответил тот.
Ему уже порядком надоело объяснять, что здесь произошло.
— Вы выяснили, как они попали сюда? — снова спросил Ямаока.
Тот нехотя ответил:
— Вероятно, их привезли сюда в трех больших ящиках, которые валяются вон там. — Он махнул рукой в сторону кустов.
— Надеюсь, вы сфотографировали их? — продолжал Ямаока.
— Послушай, приятель, — дал наконец волю своему раздражению полицейский, — не много ли ты задаешь вопросов, а? Тебе-то какое дело?
— Есть мне дело, приятель, есть! — протянул полицейскому свое удостоверение Ямаока.
— Извините, господин старший инспектор! — сразу же подобрался тот.
— Так вы сфотографировали эти ящики?
— Нет, — несколько виновато ответил тот и тут же поправился, — еще нет, господин инспектор!
— В таком случае сделайте это!
Соблюдая все меры предосторожности — никто не знал, сколько ядовитых тварей ползало еще в лесу, — они подошли к контейнерам. Все они были сделаны специально для перевозки змей. Судя по клейму, их изготовили в Таиланде. Кому же понадобилось везти из Таиланда в Японию партию кобр и выпустить их в лесу? И для чего? Сумасшедшие? Вряд ли. Сумасшедших миллионеров Ямаока не знал. Так в чем же дело? Случайностью здесь не пахло. Да и какая, к черту, случайность, когда по лесу ползали десятки ядовитых тварей?
Нет, что-то здесь явно не так, и Ямаока решил с завтрашнего дня заняться этими кобрами вплотную…
В десять часов утра Ямаока приехал в порт и попросил вызвать к нему Мотонобу — того самого таможенника, который пропускал кобр.
Увидев удостоверение сотрудника Главного управления уголовной полиции, таможенник не удивился. Ему часто приходилось иметь дело с полицией.
— Вы, конечно, помните, Мотонобу-сан, — сразу же перешел к делу Ямаока, — тех кобр?
— Еще бы мне их не помнить! — невесело усмехнулся тот. — Ведь та смена могла стать последней в моей жизни!
— Да что вы говорите! — В голосе Ямаоки прозвучал неподдельный интерес. — Как же это случилось?
— Да вот так и случилось…
Мотонобу неторопливо достал из кармана пиджака пачку сигарет и, предложив Ямаоке закурить, щелкнул зажигалкой.
— Смотрю, — выпустив большое облако дыма, продолжал он, — сгружают, значит, те самые ящики… По документам — кобры для медиков. Даже мысленно по-здравил себя. Чего только я не повидал за двадцать лет работы в таможне, но вот кобр ни разу… Подхожу к ящикам с представителем получателя, а он, знаете, с этакой ехидцей спрашивает, буду ли осматривать груз. А как же, отвечаю, обязательно. Ну, и прошу открыть первый ящик. Он и открыл. Глянул я — и у меня мурашки побежали по спине. Сколько же их там было! И все эти гадины так переплелись между собой, что и понять невозможно, где хвост, а где голова! А этот самый представитель взял да и ткнул в этот гадючник палкой. Одна и выскочила, как черт из шкатулки!
Таможенник передернул плечами.
— До сих пор как вспомню, так холодный пот прошибает. Ну, я, понятно, выдал этому представителю, черт бы его побрал! Что же ты, говорю, делаешь? Он, конечно, извинился. Говорит, и сам не ожидал.
— И в другие ящики вы не полезли?
— Нет… не полез… — покачал головой Року. — Только заглянул… Но могу твердо сказать, что и в них были змеи!
— А вам не приходило в голову, что в контейнерах могла быть контрабанда?
— Конечно… — потупился таможенник.
— И тоже, конечно, потом?
— Да, потом! — с неожиданным вызовом ответил вдруг Мотонобу. — А что я должен был делать? Лезть в эти ящики? Так вы бы сейчас со мною не разговаривали! Да, я должен был вызвать серпентологов, вытащить всех этих змей из ящиков, просветить их рентгеном и только после этого пропускать груз…
— А вы, значит, решили как побыстрее…
— Нет, — покачал головой таможенник, — я просто растерялся… Впервые оказался в такой ситуации….
— Это те ящики? — спросил Ямаока, показывая сделанные в лесу снимки.
Таможенник кивнул.
— Что ж, — улыбнулся Ямаока, — спасибо и на этом… Кстати, вы помните, как выглядел этот «представитель»?
— Как выглядел? — наморщил лоб таможенник. — Да обычно выглядел… Лет тридцати пяти, рост примерно метр семьдесят, короткая стрижка, хорошо развит физически… Что еще? Да, на руке у него глубокий шрам…
— На какой?
— На какой? — задумался таможенник. — Сейчас скажу… На левой… Да, да, на левой! Я еще подумал, что это его кобра так отделала!
— Вот вам мой телефон. — Ямаока протянул таможеннику свою визитную карточку. — А завтра, часов в пять вы приедете в управление, и мы с вами попробуем сделать фоторобот этого человека… Договорились?
— Договорились… — нехотя согласился таможенник.
Покинув таможню, Ямаока направился в фармацевтический центр. И не очень-то удивился, найдя по указанному адресу мастерскую по ремонту часов…
Вернувшись в управление, Ямаока послал на имя начальника криминальной полиции столицы Таиланда запрос. Он просил проверить бангкокский филиал одной из фирм «Ниппон тойлз корпорейшн» и собрать о ней как можно больше информации…
А на следующий день Ямаока отослал в Бангкок и фоторобот, который сделал вместе с таможенником. И только потом вызвал к себе Симодзаву. Коротко рассказав о проведенном расследовании, он протянул ему несколько снимков.
— Пусть поработает агентура!
Взглянув на фоторобот, Симодзава увидел молодого мужчину с волевым лицом и мощной шеей борца.
— Хорошо бы с ним повидаться здесь, в нашей комнате! — только и сказал он.
— Хорошо бы, Кихэйдзи, — в тон ему ответил Ямаока.
Среди манильских полицейских Брюс Палаван был известен под кличкой «Бульдог». Своим прозвищем он был обязан одному из подследственных, которого в течение недели настойчиво загонял в тупик, пока тот не рассказал все.
Правда, Бульдогом Палаван оставался только на службе. Никто из его коллег не помнил случая, чтобы старина Брюс не пришел на помощь по первому зову.
Именно к нему и попал запрос Ямаоки, который тот отправил начальнику криминальной полиции Манилы с вложенной в конверт фотографией убитой в лесу девушки.
Перечитав письмо и внимательно рассмотрев снимок, Палаван вызвал к себе одного из инспекторов.
— Сейчас ты, — сказал он, — просмотришь все оперативные сводки о происшествиях по городу за последние три-четыре месяца на предмет исчезновения молодых девушек вообще и вот этой, — придвинул он на край стола полученную из Кодэ фотографию, — в част-ности… Впрочем, я не буду возражать, если ты просмотришь сводки, скажем, за последние полгода…
— Я просмотрю за год, шеф, — улыбнулся Плексаган.
— Ну, вот и отлично! — Он кивнул головой. — Если ничего не обнаружишь, пошлем этот снимок дальше…
Инспектор улыбнулся. Как-никак он проработал с Бульдогом уже три года, а тот все еще держал его за новичка.
— Ладно, ладно, не смейся! — отмахнулся Палаван. — Это я так, по привычке…
Просмотр оперативных данных ничего не дал, и уже на следующий день во все крупные города Филиппин полетели запросы с приложенными к ним фотографиями найденного в Японии трупа…
Ямаока вышел из ванной и блаженно потянулся. По-думать только! Целый свободный вечер, и он может заняться всем, чем ему заблагорассудится!
Впрочем, он прекрасно знал, чем именно ему заблагорассудится заняться. Шахматами! Ему не терпелось разобрать новые партии, сыгранные на звание чемпиона мира по версии Профессиональной шахматной ассоциации между Гарри Каспаровым, за чьим творчеством Ямаока уже давно и пристально следил, и набирающим силу Анандом, чье дарование и упорство, с каким он восходил на шахматный Олимп, не могли не вызывать искреннего восхищения…
Быстро поужинав, Ямаока взял вечернюю газету с последними двумя партиями претендентов и, расставив фигуры на доске, углубился в постижение хитроумных замыслов соперников.
С первых же ходов его изумила та осторожность, с которой Каспаров разыгрывал партии. Что-что, а чемпиону подобная осторожность была несвойственна. Наоборот! Непредсказуемость и риск — вот что всегда отличало российского мастера! А теперь…
Неужели стареет? Хотя ведь нет еще и сорока… Или уже перешел свою планку и теперь может держаться только на мастерстве?
А может, причина куда прозаичнее и кроется в той разнице денежных призов, которые положены победителю и проигравшему. Как-никак пятьсот тысяч долларов! Тут будешь осторожным!
Ямаока усмехнулся, подумав о том, что в эту самую минуту и сам Роберт Фишер может вот так же сидеть и разбирать именно эту партию. Только, наверное, все-таки несколько иными глазами…
Как и многочисленные поклонники великой игры во всем мире, Ямаока искренне сожалел о том, что этот без малейшего преувеличения шахматный гений так, в общем-то, бесславно ушел куда-то в тень. А ведь кому, как не ему, так ласково и ярко светило шахматное солнце…
Только представить себе, какие их ожидали бы матчи, останься Фишер в шахматах! Фишер — Карпов! Фишер — Каспаров! А как бы эти встречи обогатили древнюю и вечно молодую игру?
Но… уже не обогатят…
А может, и он сейчас в Нью-Йорке? И из зала наблюдает за баталиями претендентов?
Хотя нет, вряд ли! Ведь если бы так никем и не побежденный чемпион мира появился в зале, где сражались сейчас Каспаров с Анандом, в прессе, да и не только в ней, началась бы самая настоящая истерика.
Да и не любит он общество. Настоящий затворник.
Впрочем, таким и должен быть настоящий мастер своего дела. Шахматы, как и любое настоящее дело, не прощают раздвоенности…
Неожиданно раздался звонок в дверь, и никого не ждавший Ямаока бросил взгляд на часы. Половина десятого…
— Не ожидал? — усмехнулся Симодзава, а это был он, входя в квартиру.
— Да нет, признаться! — развел руками Ямаока. — Проходи Кихэйдзи! Чай, кофе, пиво?
— Чай! Время у нас еще есть!
— Для чего это? — подозрительно взглянул на приятеля Ямаока, уже догадавшийся о том, что вечер за шахматами так и останется мечтой.
— Для того, Каматаро, — пояснил помощник, — чтобы через час быть на улице Марануоти! Двадцать минут назад мне звонил «Пион» и сообщил, что именно на эту улицу приедет курьер с Хоккайдо. Что он привезет, он не знает. Но предупредил, что этой акции придается важное значение! Группа захвата будет там через десять минут. Кто знает, может, и она пригодится!
— Ладно, — кивнул Ямаока, разливая чай, — по-смотрим!
— Разбираешь? — подходя к шахматам и взглянув на позицию, спросил Симодзава.
— Хотел разобрать! — усмехнулся Ямаока. — Но вы, уважаемый господин помощник, с вашими «Пионами» сделаете все возможное и невозможное, дабы только лишить измученного начальника такой маленькой радости!
— И как тебе? — бегло просматривая комментарий, спросил Симодзава, который и сам бы с удовольствием посидел часик другой за доской.
— Не знаю, — пожал плечами Ямаока. — Какое-то двойственное впечатление!
— Ты знаешь, у меня тоже! — воскликнул Симодзава. — Как будто это не тот Каспаров!
— А может, все дело в сопернике? — Указывая рукой на кресло, взглянул на него Ямаока. — Ты же знаешь старую поговорку, гласящую, что любой мастер играет так, как это позволяет ему противник…
— Ты хочешь сказать, что Ананд сильнее Карпова?
— Не в этом дело, Кихэйдзи…
— А в чем же?
— Во времени! Я уверен, что даже такие гиганты, как Каспаров и Карпов принадлежат своему времени. Конечно, все они остаются в истории шахмат и даже вписываются в их историю золотыми буквами, но принадлежат только разному по длительности отрезку времени… К тому же, насколько мне известно, Каспаров последнее время, не встречая, видимо, достойных противников, несколько отошел от шахмат, полагая, что достаточно и того, что у него есть…
— Мне тоже так кажется, — допил свой чай Симодзава и взглянул на Ямаоку. — Пора, Каматаро!
— Да, — поднялся тот из-за стола, — едем!
На улице Марануоти Ямаоку с помощником ждала не только группа захвата, но и технические эксперты. На этот раз электронщики.
Ямаоке не очень-то хотелось ломиться в закрытую дверь. В данном случае он предпочел бы действовать совсем по-другому. Дать фигурантам встретиться и потом установить за каждым из них слежку. Но сделать это сейчас он не мог. Слишком рискованно. Ведь никто не знал, какие инструкции у этого курьера.
Хорошо, если он поедет к себе на Хоккайдо! А если нет? А если его еще к тому же прикрывают, как это бывало в подобных случаях не раз. Что тогда? Побоище, которое еще неизвестно чем кончится, или исчезновение курьера? Да и где гарантии, что этот Асио заговорит? Особенно если он работал на Инагаки или Кумэду. В конце концов, тюрьма не самый худший выход для таких людей, ибо и там они будут жить припеваючи благодаря заботам все тех же оябунов. А раскрой Асио только рот, и ему не поможет уже ничто. Если только пожизненное заключение в одиночной камере, которой ему никто никогда не даст…
Нет, в любом случае надо идти на контакт с обоими фигурантами. А потом действовать по обстоятельствам…
Ровно в половине одиннадцатого в известную квартиру проследовал невысокий мужчина с черным «дипломатом» в руке, и сразу же на ее окна был наведен лазерный луч специального подслушивающего прибора.
Ямаока никогда не разбирался в технике, и его по-настоящему изумляли те достижения человеческого ума, которыми он пользовался почти каждый день в своей работе.
Подумать только! По создаваемой звуком голоса вибрации стекла, а в природе было возможно, оказывается, и такое, они могли преспокойно слушать беседу находящихся за этими стеклами людей. И даже с помощью еще какой-то заумной приставки видеть их изображение!
Правда, изображение сейчас было ни к чему. Находившиеся в квартире люди и так никуда не делись бы. И Ямаока ограничился прослушиванием.
Минут через пять, после общих рассуждений и приветствий, гость и хозяин наконец-то перешли к делу.
И Ямаока услышал шелест купюр и шепот считавшего их человека. Он пересчитал их два раза.
— Все в порядке, — довольно проговорил он.
— Рад за вас! — ответил хозяин.
Они начали прощаться, но Ямаока уже слушал их вполуха.
Отложив наушники, он взял рацию и приказал находившемуся в том же самом подъезде, что и интересующая их квартира, старшему группы захвата:
— Берите их!
— Возьмем! — услышал он веселый голос.
И они действительно взяли их. На выходе. Когда хозяин открыл дверь своей квартиры и собирался проводить гостя до лифта.
Еще через минуту в квартире находился уже и Ямаока со своим помощником.
Предъявив оторопевшим компаньонам свое удостоверение, Ямаока взглянул на гостя.
— Ваши документы!
Ознакомившись с ними, он сразу же спросил:
— Что у вас в «дипломате», господин Сэкия?
— Там… у меня… — нерешительно начал мяться тот, — некоторые… мелочи…
— Что же вы эти мелочи так тщательно пересчитывали? — насмешливо спросил Ямаока.
Не ожидавший подобного вопроса, гость только удивленно посмотрел на хозяина. Как будто тот мог в чем-то помочь ему. Впрочем, о чем гость подумал в эту минуту, было нетрудно догадаться. О двойной игре он знал далеко не понаслышке.
И перехвативший этот взгляд Ямаока сразу же решил сыграть еще и на этом. Или, во всяком случае, попытаться.
— Кихэйдзи, — взглянул он на помощника, — выведи его, — он кивнул на хозяина, — в другую комнату!
А когда его приказ был выполнен, он снова повернулся к Сэкии.
— И на какую же сумму у вас там этих мелочей? — все тем же насмешливым тоном поинтересовался он.
— Я не знаю, о чем вы говорите, господин инспектор! — слабо улыбнулся Сэкия. — Я… это не мой чемодан…
— А чей же? — удивленно вскинул брови Ямаока. — Его? — Он кивнул на дверь, за которой скрылся помощник с хозяином квартиры.
— Нет… я его нашел…
Не придумав ничего лучшего, Сэкия понес уж явную даже для него самого ерунду.
— И после того как мы обнаружим на купюрах отпечатки ваших пальцев, вы также будете настаивать на этом? — прищурился Ямаока. — Подождите отвечать! — поднял он руку, заметив слабое движение задержанного. — И выслушайте меня! Лгать и вводить следствие в заблуждение я вам не советую, нам, как видите, — и он едва заметно кивнул на комнату, в которой томился хозяин, — многое известно! Вы сделаете хуже только себе! А со мной вам лучше дружить, господин Сэкия! — весело закончил Ямаока. — Особенно если учесть, — на всякий случай добавил он, — что за вашим бизнесом мы следим уже давно! Так как?
Сэкия облизал языком ставшие вдруг сухими губы. Да, попал, нечего сказать!
Хотя сказать-то ему как раз было что. Да и чего он добьется своим молчанием? Только разозлит этого уверенного в себе сыщика? И еще бы ему не быть уверенным, если на него работал сам Такэдзо Асио, как звали хозяина этой квартиры. Теперь он не сомневался в этом.
И он раскололся. Да, он возил золото с Хоккайдо сюда, в Кодэ… Да, он делал это уже не раз… Да, он знает человека, который это золото давал ему… Нет, ни адреса, ни его телефона он не знает, поскольку тот сам выходил на него, когда это было нужно… Да и кто он, чтобы знать подобные вещи? Простой курьер…
На этот раз Сэкия, похоже, не врал. Все было, в общем-то, как обычно. И действительно курьеры никогда не знали тех людей, на которых работали. Поскольку общались они только с посредниками…
— Вы приехали один? — задал наконец Ямаока так волнующий его вопрос.
— Да, один…
— Вас не прикрывают?
— Я не знаю… В свое время меня предупредили, что за мной постоянно следят… Но я воспринял это скорее как угрозу, так как ни разу не заметил за собой хвоста! Да, признаться, особенно и не старался замечать! Зачем? Скрываться с золотом или деньгами я не собирался, а платили мне прилично…
— Как скоро вы обычно уходили отсюда?
— По разному, — пожал плечами Сэкия. — Иногда мы ужинали, и я выходил, естественно, позже…
— В таком случае слушайте меня, — пристально глядя Сэкии в глаза, жестким тоном проговорил Ямаока. — Сейчас вы возьмете этот самый чемодан и как ни в чем не бывало поедете назад, в Саппоро…
На лице Сэкии поначалу отразилось удивление, которое сменилось страхом. Он понял, в чем состоял план инспектора…
— За вами пойдут наши люди, — продолжал Ямаока, — и вы действительно ни минуты не будете один. Они же будут и оберегать вас, — на всякий случай добавил он. — Не скрою от вас, что нам надо взглянуть на людей, которые придут к вам за этим «дипломатом»… И если вы поможете нам, то думаю, суд учтет это при определении меры наказания! Договорились?
— Договорились, — пролепетал ошарашенный таким напором Сэкия, на которого слова о суде и наказании произвели должное впечатление.
Ямаока вызвал Симодзаву и что-то тихо прошептал ему на ухо. Кивнув, тот быстро направился к двери.
— Ну вот и все, господин Сэкия, — улыбнулся Ямаока, взглянув на побледневшего курьера, — будьте здоровы!
Не смотря на драматичность ситуации Сэкия не мог сдержать улыбки, которая вышла, правда, какой-то кривой. Ничего не скажешь, шутник этот Ямаока! Будьте здоровы! Как же, будет!
Но сказать ничего не сказал. Да и о чем говорить? Все было сказано…
— Давайте сюда второго! — крикнул Ямаока, когда за курьером закрылась дверь.
Второй оказался покрепче. И напрасно, применяя политику кнута и пряника, бился с ним целый час Ямаока. Тот словно язык проглотил. Так ничего от него и не добившись, Асио отправили в следственный изолятор, где он был помещен в одиночную ка-меру…
В Саппоро Ямаока послал двух своих молодых инспекторов — Сиро Ёсиду и Сюндзя Масуяму. Именно двум этим офицерам было поручено следить за Сэкией.
Ямаока весьма справедливо полагал, что за набитым «деньгами» дипломатом его «законные» владельцы рано или поздно, но обязательно придут.
И его вовсе не удивил тот факт, что даже могущественная якудза, а он не сомневался в том, что привезенный с Хоккайдо золотой песок шел именно по ее адресу, пользовалась в подобном случае на первый взгляд совершенно случайными людьми. Каким и был этот самый Сэкия.
Так делали практически все. Курьеры никогда не должны были иметь выхода на тех, кто проворачивал подобные операции. Касалось ли это кокаина, героина или золота…
Курьер был как бы потусторонним человеком. Привез, увез, получил… На этом его миссия кончалась…
Ведь каким бы стойким ни казался «штатный», если так можно выразиться, сотрудник той или иной группировки, ему попадаться в полицию было никак нельзя. Рано или поздно его могли там «раскрутить». А как можно «раскрутить» человека, который получил товар от почти неизвестного ему лица?
Ёсида и Масуяма сняли квартиру в том же доме, где жил и Сэкия. И подозрительного в этом ничего не было. Там действительно сдавался целый этаж, и жильцы менялись практически каждый день.
Сэкии было «рекомендовано» не выходить из дома. Во избежание всяких нежелательных последствий. И он целыми днями слонялся по комнате, вздрагивая и бледнея от каждого телефонного звонка.
И тот день, которого с таким нетерпением ждали по-сланные Ямаокой инспекторы, наконец-то настал.
Сэкии позвонили около восьми часов вечера и обещали зайти за «дипломатом» в течение часа.
На первый взгляд задача у полицейских была проще простого. Всего и дел-то — проводить посредника до истинных владельцев сначала песка, а теперь и полученных за него денег!
Но это была кажущаяся простота. И требовалось недюжинное искусство, чтобы не привлечь к себе внимания людей, чьи нервы были натянуты до предела и готовых в любую минуту бежать или стрелять. В зависимости от ситуации…
И полицейский бог, если, конечно, таковой существовал, был в тот вечер на стороне приехавших в Саппоро инспекторов. Со своим заданием они справились блестяще. Хотя далось это им не без труда. Посредник покружил их по улицам предостаточно.
Но в конце концов и привел к тому, у кого остался «дипломат»…
Больше всего на свете Ёсиэ Уэда любил утро. День, до отказа заполненный встречами, телефонными переговорами, принадлежал другим людям. Но утро было его…
Однако сегодня он все делал без удовольствия. И ме-дитировал, и плавал, и ходил…
И всему виной вчерашняя встреча, лишившая его ду-шевного равновесия.
Он даже поморщился, вспомнив вчерашний вечер и как наяву увидев перед собой того самого человека, с безукоризненными манерами и ледяной вежливостью, который подошел к нему.
«— Вы, конечно, меня не знаете, Уэда-сан, — проговорил незнакомец, — но нам вы хорошо известны и этого вполне достаточно…
— А кому это „нам“, позвольте вас спросить? — снисходительно улыбнулся он, — членам императорской семьи?
— Почти! — совершенно серьезно ответил его собе-седник. — И вы в этом скоро убедитесь!
— И что же потребовалось членам почти императорской семьи, — продолжал он иронизировать, — от такого маленького человека, как я?
Он все еще острил, дурак!
— На наш взгляд, — все с той же серьезностью продолжал незнакомец, — вы не такой уж маленький человек, и с нашей помощью можете значительно продвинуться в вашей карьере… Если, конечно, примете наши условия!
— Какие условия? — спросил он, уже понимая, что эта беседа с ним затеяна далеко не случайно.
— У нас одно условие, — последовал ответ. — Делать то, что вам будут приказывать!
— И что же мне будут приказывать? — уже встревоженно взглянул на незнакомца Уэда.
— Для начала вы получите список фирм, которым надо будет оказать особое внимание при распределении подрядов на строительство Нью-Айленда… — ответил незнакомец.
— В таком случае, — несколько расслабился Ёсиэ, — вы обратились не по адресу! Этими делами занимается мой непосредственный шеф…
— Мне кажется, — ответил незнакомец, бросив быстрый взгляд на часы, — что ваш непосредственный шеф Кано Ито занимается сейчас тем, что пишет прошение об отставке!
— Но почему? — снова воскликнул он.
— Потому что этого хотим мы! — глядя Уэде прямо в глаза, произнес незнакомец. — Завтра, ровно в во-семь часов утра, я позвоню вам и вы дадите мне ответ. Мы хотели бы, чтобы он был положительным. Надеюсь, вы начинаете догадываться, что перед вами открываются блестящие перспективы! До свиданья, Уэда-сан!»
Когда он ушел, Уэда еще долго стоял на месте, глядя в никуда. Он понял, к какой именно семье принадлежал этот вежливый человек. И ему лучше быть с этой семьей, или…
— Или меня вообще не будет! — пробормотал он, погруженный в свои невеселые мысли.
— Ты что это? — удивленно посмотрела на него же-на. — Сам с собой начал разговаривать?
— Да нет, это я так, — слабо улыбнулся Уэда, — задумался…
— Ну тогда иди завтракать!
Бросив тоскливый взгляд на показывавшие без пятнадцати восемь часы, Уэда направился к столу…
Приблизительно в это же самое время Кано Ито писал заявление об отставке с поста начальника отдела подрядов министерства строительства. Написав, он еще раз перечитал его и отодвинул в сторону. Затем снова взглянул на полученные им вчера бумаги. Да, эти документы дорого стоили! И тот, кто их собрал, поработал на славу… Что ж, в них все правильно… Он брал взятки от фирм, которым предоставлял выгодные заказы…
Впрочем, его изгоняют совсем не за это. Просто более сильным людям на его месте понадобился свой человек. Вот и вся причина…
А он… стал не нужен… Нет, он ни о чем не жалел. За прошедшие годы он и пожил как следует, да и на черный день кое-что скопил. Черт с ним, с этим отделом подрядов! Как-нибудь перебьется несколько месяцев, а там… Такими чиновниками, как он, не бросаются…
Спрятав компрометирующие документы во внутренний карман пиджака, Ито набрал номер приемной министра.
— Это говорит Кано Ито, — ровным голосом произнес он. — Попросите господина министра принять меня… Благодарю вас! Я буду у себя в кабинете!
Положив трубку, он подошел к окну. Там, далеко внизу, так же, как и всегда, бежали по шоссе машины и спешили куда-то по своим делам пешеходы…
И никому из них не было никакого дела до этого, почувствовавшего себя вдруг таким одиноким, человека…
Совет «Кавагиси-гуми» собрался в просторной и светлой комнате на втором этаже виллы Инагаки.
На одной из стен, над нишей, в которой рядом с вазой с цветами в бронзовом жертвеннике курились благовония, висел тонкой работы гобелен. Вышитое на нем изречение гласило:
Каждый из присутствующих в комнате двенадцати гостей сидел в низком удобном кресле. В ожидании оябуна члены совета обменивались новостями, которые не имели никакого отношения к сегодняшней встрече. Говорить о делах можно было только после выступления оябуна.
Но вот дверь комнаты бесшумно отворилась, и в нее медленно, с некоторой торжественностью, вступил Кихатиро Инагаки. Все встали. Остановившись посередине комнаты, оябун поклонился членам совета и негромко сказал:
— Благодарю вас, братья! Прошу садиться!
И когда все уселись, он продолжал:
— Как вы все знаете, недавно мы потеряли «Эбису». И как сейчас выяснилось, нападение на «Эбису» было организовано японцами. Я почти уверен в том, что это дело рук Кумэды. Однако это еще не все. Вчера подал в отставку Кано Ито, что тоже грозит нам большими неприятностями. На его место назначен некий Уэда. Об этом человеке мы практически ничего не знаем. А по-скольку никто даже не посоветовался с нами по поводу его назначения, ясно, что на нас он работать не будет. Я не сомневаюсь, что и здесь поработали люди из «Юдзивара-гуми»…
Инагаки замолчал. На лицах сидевших перед ним людей он не увидел ни растерянности, ни тревоги. Что-что, а владеть собой они умели…
— Братья, — негромко продолжил Инагаки, — когда в пещере живут два тигра, это противоречит законам нормальной жизни. Рано или поздно в пещере должен остаться один тигр, а в Кодэ должна властвовать только «Кавагиси-гуми»! И поэтому я, Кихатиро Инагаки, пользуясь правом оябуна, объявляю с этой минуты «Юдзивара-гуми» войну!
Братья молча встали, выражая таким образом свое полное согласие со всем сказанным. Так в торжественной тишине прошла минута…
— Все, братья! — негромко произнес оябун. — Совет окончен!
Через несколько минут в комнате остались только Инагаки и Янагура.
— Есть что-нибудь новое? — внимательно взглянул на советника оябун.
Янагура достал несколько снимков и протянул оябуну.
— Мандзиро Масано, — пояснил он. — Один из лейтенантов Кумэды…
— И чем он интересен?
— Втайне от Кумэды приторговывает наркотиками и делится прибылью с Сёго Фукудой…
— Вот как? — воскликнул оябун.
Янагура довольно усмехнулся. Не часто за последние десять лет он видел его таким удивленным…
Ночь выдалась как по заказу. Темная и туманная. Конечно, ни темнота, ни туман не спасали от техники пограничных катеров, но все же именно в такие ночи Мокусабуро Нояма чувствовал себя спокойнее.
Хотя, конечно, полное спокойствие он обретет только тогда, когда вернется к себе в Асиёро, небольшой городок на востоке Хоккайдо. И, как обычно, выпьет в честь благополучного, как он надеялся, возвращения за бога удачи Эбису несколько рюмок сакэ и выкурит пару трубок крепчайшего табака.
Потом поиграет с соседями в маджан[9].
А пока его ждет полная неизвестности ночь и натянутые, как струны сямисэна[10], нервы.
Впрочем, Нояма никогда не жаловался на свою судьбу. Он сам выбрал себе полную тревог и нервотрепки жизнь капитана полурыбацкой-полупиратской и полностью контрабандистской шхуны.
Только так, через натянутые нервы он в полной мере ощущал жизнь. Правда, заплатил он за свой выбор страшную цену. В одном из совершенных им пиратских набегов он потерял своего единственного сына.
Он и похоронил его как подобает хоронить моряка. В море…
Жена умерла еще раньше, и теперь он остался совершенно один. Его не пугали ни штормы, ни пограничники, ни рифы и туманы. Больше всего на свете он боялся одиночества, которое рано или поздно навалится на него. И кто знает, может, он подсознательно искал смерти, дабы не сидеть на старости лет в пустой квартире…
Нояма взглянул на часы. Половина второго… Пора бы появиться и тем, из-за кого он и так далеко вошел в российские территориальные воды. Хотя ничего хорошего сейчас такие путешествия не сулили. Это в девяностом можно было заходить в российские воды, как к себе домой. И они заходили. Ни много ни мало почти шесть тысяч раз. Но Россия начинала, похоже, приходить в себя, и в девяносто четвертом японцы «погостили» в ее водах «всего» двести раз. В этом же, девяносто пятом, они нарушили государственную границу России и того меньше. Около двадцати раз.
Впрочем, это его дело рисковать. За это ему и платили. А что и кому принесут сейчас на шхуну, его не касалось…
Они опоздали всего на пятнадцать минут. Ровно без четверти два на палубе шхуны появился молодой человек лет двадцати восьми в красивом спортивном костюме, на который была надета куртка на гагачьем пуху, поскольку в море было свежо.
Кивнув Нояме, он быстро прошел в один из кубриков, где его ждал неизвестный даже самому капитану человек.
Через десять минут парень в спортивном костюме снова появился на палубе и, махнув на прощание рукой, ловко спустился в ожидавшую его лодку.
Все было кончено, и Нояма приказал запускать машины. Пора возвращаться.
Но, как выяснилось уже через полчаса, на этот раз Эбису был явно не на стороне отчаянного капитана. Когда до нейтралки оставалось каких-то полторы мили, его шхуну осветил мощный прожектор пограничного катера и последовал приказ остановиться.
Памятуя о своих прошлых вояжах в территориальные воды России, когда ему удавалось убежать, Нояма и не подумал выполнять приказ пограничников. Он хорошо знал либерализм русских.
Но на этот раз с либерализмом было покончено. И когда он еще раз проигнорировал приказ остановить машины, по катеру был открыт предупредительный огонь.
Но и он не возымел должного действия. Нояма все еще не верил в решимость русских. И поверил он только тогда, когда одну из его мачт, словно спицу, перерезала длинная очередь из крупнокалиберного пулемета.
Да, теперь было уже не до шуток, и Нояма дал приказ остановить шхуну.
«Пограничник» подошел к ней почти вплотную, и на ее борт перебралось несколько вооруженных автоматами моряков во главе с офицером.
— Кто здесь старший? — по-английски обратился офицер с погонами капитана третьего ранга к стоявшим на палубе «рыбакам».
— Я! — проговорил Нояма, в упор глядя на отчаянного офицера.
И капитан третьего ранга прекрасно понимал удивление японца. Ведь раньше все эти «кавасачки», как по-граничники называли быстроходные и маневренные шхуны браконьеров, отделывались по большей части легким испугом. Ничего, теперь им придется раз и навсегда уяснить себе, что Россия принадлежит все-таки России…
И он не мог удержаться от улыбки.
— Все, капитан, — проговорил он по-английски, — время халявы кончилось!
Нояма, сделав вид, что не понял, бесстрастно взирал на офицера.
— Попрошу предъявить судовые документы! — согнав улыбку с лица, перешел тот на официальный тон.
Пробурчав нечто невнятное, капитан быстро направился к себе в рубку, жестом пригласив русского следовать за ним.
Бумаги, которые предстали взору пограничника, даже с самой большой натяжкой нельзя было назвать документами.
Впрочем, не надо было быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться, какому государству принадлежит судно, экипаж которого полностью состоял из японцев.
Да и насчет всего остального у пограничников сомнений не было. Обыкновенная «кавасачка», только обнаглевшая донельзя. И почти тонна осьминогов и несколько сот кило-граммов крабов прекрасно подтверждали это предположение.
Но поскольку шхуна была задержана чуть ли не с боем и нарушение границы было налицо, командир «пограничника» принял решение отвести ее в порт.
Как и положено в таких случаях, шхуну тщательно обыскали таможенники. И этот обыск дал самые неожиданные результаты. На шхуне было найдено два с по-ловиной килограмма золотого песка…
Через полчаса этот песок был доставлен в Управление по борьбе с организованной преступностью Сахалинска и отдан на экспертизу…
Экспертиза показала то, что и должна была показать. Песок был из России. И на находившуюся в территориальных водах России шхуну его передали с какой-нибудь посудины, которых болталось в этом районе предостаточно. А приходила ли она только за этим песком, или захватила его заодно с почти тонной осьминогов, было уже не важно…
И сотрудников управления сейчас мало интересовало, чем кончится инцидент с точки зрения международного права.
Их волновало другое. Как выйти на человека, который получил этот песок. Допрашивать команду было бесполезно. Никто бы никогда не признался, что этот песок принадлежит ему. Да и насторожило бы его владельца, заяви российские власти о своей неожиданной находке, тщательно спрятанной в трюме шхуны.
Нужен был какой-нибудь обходной маневр.
И его в конце концов нашли…
Директор Бюро Интерпола в Бангкоке Жюль Дюпрэ еще раз прочитал лежавшее перед ним на столе полученное от японских коллег из Кодэ письмо и удовлетворенно хмыкнул. У него не было ни малейшего сомнения в том, что в ящиках с кобрами везли контрабанду…
Неожиданно для самого себя Дюпрэ усмехнулся. А все-таки молодцы эти парни! Надо же додуматься! Кобры! Да с такой охраной можно черт знает что провезти через любую границу! Конечно, во второй раз такая шутка не удастся, но тем не менее браво! Что там пишут насчет таинственного фармакологического центра в Кодэ? Нету и в помине? Естественно! Остается выяснить, кто пропускал этот смертоносный во всех отношениях груз здесь, в Таи-ланде…
В таможенном управлении Дюпрэ ждала первая неприятность. Таможенник, «пропускавший» кобр, утонул два дня назад. А груз действительно отправляла «Ниппон тойлз корпорейшн».
Захватив адрес таможенника, Дюпрэ поспешил на указанную фирму. И там ему подтвердили, что кобры были заказаны фармакологическим центром в Кодэ для изготовления лекарств. Более того, Дюпрэ собственными глазами убедился в том, что документация выполнена по всем правилам. Да и самих представителей этого центра на фирме видели не раз. Прекрасные спе-циалисты в области фармакологии, объехавшие, по их словам, почти всю Юго-Восточную Азию в поисках подходящего товара… Вот именно, усмехнулся Дюпрэ, прекрасные…
Через двадцать минут он входил в подъезд четырех-этажного дома. Поднявшись на второй этаж, нажал на кнопку звонка. Дверь открылась, и Дюпрэ увидел перед собой молодую миловидную женщину, в глазах которой застыла печаль.
— Мадам Ланг?
— Да, это я… — безо всякого выражения произнесла женщина.
— Извините, что я беспокою вас в такой час, — придав своему лицу скорбное выражение, произнес Дюпрэ, — но поверьте, я это делаю не из праздного любопытства…
— Вы из полиции? — все так же безучастно спросила женщина.
— Да…
— Прошу вас…
Произнеся эти слова, мадам Ланг повернулась и пошла в комнату. Дюпрэ двинулся за ней. В комнате царил полумрак, на низком журнальном столике стоял фотографический портрет молодого мужчины с улыбающимся лицом. Рядом с портретом дымилась поминальная палочка.
— Я отправила детей к родителям, — садясь в кресло и указывая Дюпрэ место напротив, проговорила мадам Ланг. — Хочу побыть одна…
Судорожно вздохнув, она с большим трудом удержалась, чтобы не зарыдать. Овладев собой, взглянула на полицейского.
— Я слушаю вас, господин…
— Дюпрэ!
— Слушаю вас, господин Дюпрэ…
— Видите ли… — начал тот, однако женщина неожиданно перебила его.
— Вы не выпьете со мной виски, господин Дюпрэ?
— Да, конечно, мадам Ланг… — согласно кивнул головой инспектор.
На минуту оставив Дюпрэ одного, мадам Ланг быст-ро вернулась с кухни с початой бутылкой «Джонни Уокера» и соломенной тарелочкой с фруктами.
Дюпрэ разлил виски.
Бросив грустный взгляд на портрет, мадам Ланг сделала несколько глотков.
— А ведь я, — произнесла вдруг она, — ждала вас…
— Вот как?
— Да, именно так, — твердо ответила она. — Дон был прекрасным пловцом и не мог утонуть даже в шторм! И потом…
Мадам Ланг не договорила и, подойдя к небольшому бюро, достала из него жемчужное ожерелье.
— Его, — пояснила она, протягивая ожерелье Дюпрэ, — Дон подарил мне две недели назад… Оно давно мне нравилось, но у нас не было лишних полутора тысяч долларов… И вдруг Дон принес мне его. Я, конечно, обрадовалась, — слабо улыбнулась она, — но потом спросила мужа, откуда он взял деньги. И Дон смутился. Потом начал говорить о старом долге, который ему вдруг вернули. Выглядело это не очень-то убедительно… А я… почувствовала себя неловко. Мне было совершенно яс-но, что он лжет…
На мгновение умолкнув, мадам Ланг взяла со стола свой бокал с виски и сделала еще один глоток.
— Я, — продолжала она, закуривая сигарету, — сделала вид, что поверила, а ожерелье спрятала и больше к нему не прикасалась… Вы наливайте себе еще виски, инспектор!
— Да, да, конечно! Благодарю вас! — беря бутылку и вопросительно глядя на женщину, произнес Дюпрэ.
— Мне тоже… немного… Вот так, инспектор, — продолжала она, — и появилась в нашей жизни первая трещина… А потом его утопили, господин Дюпрэ! И убили его те самые люди, которые дали ему деньги! И даже сняли у него с руки перстень, который я подарила ему на свадьбу!
Не в силах больше сдерживать рыдания, мадам Ланг заплакала. Дюпрэ молча курил. Минуты через три мадам Ланг успокоилась.
— Извините меня, господин Дюпрэ, — слабым голосом произнесла она, — нервы…
Дюпрэ понимающе качнул головой.
— Вот, собственно, и все, — снова берясь за бокал с виски, закончила рассказ мадам Ланг.
— Опишите пропавший перстень!
— Я делала его на заказ, господин Дюпрэ, он уникален… Все дело в том, — пояснила мадам Ланг, заметив удивление в глазах инспектора, — что я по гороскопу Обезьяна, а мой муж — Дракон. Вот я и просила ювелира вырезать на печатке из нефрита дракона, держащего в своих объятиях обезьяну…
— Оригинальная идея! — не удержался от восклицания Дюпрэ. — Действительно, единственный в мире рисунок!
— Дон очень дорожил этим перстнем, — продолжала мадам Ланг. — И однажды даже пошутил, что потеряет его только вместе с рукой… Вот и потерял! — снова всхлипнула она.
— А когда вы обнаружили пропажу?
— Когда ходила в морг на опознание… Впрочем, — вдруг взглянула она на Дюпрэ, — перстень могли снять и санитары? Ведь могли?
— Да, — ответил Дюпрэ, — конечно…
— Вы просмотрели все его вещи? — спросил Дюпрэ, отпив виски.
— Нет, мне… мне тяжело их видеть…
— Прошу меня извинить, мадам Ланг, — печально развел руками Дюпрэ, — но это необходимо сделать…
Мадам Ланг поднялась со своего кресла и сделала знак инспектору следовать за ней.
— Идемте!
Она открыла створки большого платяного шкафа, и они принялись осматривать вещи. Минут через тридцать, бросив на кушетку пиджак Дона, мадам Ланг с какой-то затаенной радостью произнесла:
— Вот! Как видите, ничего нет!
— А это что? — указывая на стоявший в этом же шкафу «дипломат», спросил Дюпрэ.
— Дон ходил с ним на работу, — пояснила мадам Ланг. — Правда, недавно купил себе другой…
— Разрешите взглянуть?
— Да, конечно!
Дюпрэ провозился с замком ровно минуту, и в то самое мгновение, когда он открыл крышку «дипломата», стоявшая рядом с ним мадам Ланг изумленно воскликнула:
— Боже ты мой!
В «дипломате» лежали доллары, аккуратно сложенные в плотные пачки…
Асао Мурата проснулся от головной боли. Вчера он здорово перебрал. Кряхтя и охая, Асао поднялся с кровати и направился к холодильнику, где хранилось спасительное пиво. Вытащив из холодильника несколько банок, он снова улегся и, потягивая пиво, задумался…
Всего около месяца назад он вышел из тюрьмы, но натворил за это время столько, сколько другому не совершить и за всю жизнь. Он снова вспомнил тот вечер, когда его послали доказывать преданность семье, и хрупкую девчонку, затравленно смотревшую на них с Гоити…
Да, Длинный все рассчитал правильно… Теперь, если лист и опадет, то только с самой веткой…
Затем они до полусмерти избили какого-то артиста, посмевшего самостоятельно заключить договор на выгодное зарубежное турне, пытали известного жокея, который не соглашался проиграть и тем самым расстраивал планы семьи…
Потом последовало побоище в одном из публичных домов с пятью парнями, принадлежавшими к враждующей с «Юдзивара-гуми» семье…
После первой недели его «работы» Гоити выдал ему зарплату и тут же взял с него… налоги! Словно они работали на какой-нибудь добропорядочной фирме по производству мебели…
Задумавшись, Асао не заметил, как в комнате появился Гоити.
— Ну как? — осведомился тот. — Поправляешься?
— Да…
— У меня тоже после вчерашнего башка трещит, — усмехнулся Гоити, открывая пиво. — Ты-то вчера спать завалился, а я еще часа два развлекался с малышкой Фумико. Классная, скажу я тебе, девочка, особенно когда она…
— Ты бы попил лучше пива! — перебил Асао, которому были неприятны циничные рассказы Гоити о том, как он развлекался со своими «малышками».
Грубоватый Гоити, приняв его предложение за чистую монету, расхохотался.
— Да, ты прав, надо сначала похмелиться!
Выпив две банки пива, он достал сигарету и щелкнул зажигалкой. С наслаждением затянувшись, уселся на стоявшее рядом с кроватью кресло.
— Пиво пивом, Асао, но к вечеру мы должны быть в форме!
Асао молчал. Он уже отучился задавать вопросы. Да и какая ему, в принципе, разница, что делать?
Тем временем Гоити неуловимым движением выхватил из-под куртки два пистолета и свирепо прорычал:
— Руки вверх!
Вздрогнув от неожиданности, Асао воскликнул:
— Убери, Гоити! Все-таки оружие!
— Не бойся, — засмеялся тот, довольный произведенным эффектом, — не заряжены!
— Все равно убери!
— Ладно, не волнуйся. — Гоити бросил один из пистолетов на кровать. — Это тебе!
Затем вытащил три обоймы с патронами и положил их рядом с пистолетом.
— Умеешь пользоваться?
Асао покачал головой.
— Ничего, — улыбнулся Гоити, — сейчас обучу! Смотри…
Минут через пять, убедившись, что Асао все делает как надо, Гоити удовлетворенно хмыкнул:
— Молодец! Схватываешь на лету! Эта «Кобра-33» — отличная машина, хотя я не люблю пистолеты…
— Почему? — искренне удивился Асао, открывая новую банку пива.
— Почему? — переспросил Гоити. — Да потому, что это мертвое железо!
— А нож, по-твоему, сделан из дерева? — усмехнулся Асао, не понимая логики приятеля.
— Да, — согласился тот, — и нож сделан из железа, но только это уже совсем другое железо. Ведь это — я сам, мое продолжение! И убивая, я хочу видеть глаза своего врага. Если бы ты только знал, — закрыв глаза и понизив голос, певуче произнес Гоити, — какое я испытываю наслаждение, когда чувствую, как мой нож входит в тело моего врага, и я торжественно говорю ему: «Прошу вас умереть!»
— И ты хочешь сказать, — спросил Асао, — что эти бездушные игрушки понадобятся нам сегодня вечером?
— Все может быть, — равнодушно пожал плечами Гоити.
— Я сделаю заказ попозже, — холодно поблескивая стеклами очков, сказал Уэда, сидевший в одном из размещавшихся на втором этаже «Белой хризантемы» кабинетов.
Вышколенный официант бесшумно выскользнул из кабинета.
Уэда прошелся по номеру. Красивая мебель, резные подставки из темного дерева — все это производило впечатление. На стенах висело несколько литографий со знакомых картин. Особое внимание Уэды, который считался тонким знатоком живописи, привлек «Свиток живописи и каллиграфии» Коэцу и Сотацу.
Снова усевшись за стол, Уэда задумался. Он не был наивным человеком и проработал с Ито не один год…
Правда, только теперь он начинал понимать, что значит быть первым…
А может, еще не поздно уйти? При этой мысли он только грустно усмехнулся. Прошли те времена, когда можно было делать красивые жесты…
От этих невеселых мыслей Уэду отвлек появившийся в номере элегантный мужчина лет сорока, в хорошо сидевшем на нем костюме стального цвета.
— Рад приветствовать вас в Кодэ, Уэда-сан! — улыбаясь, протянул он руку. — Как доехали?
— Благодарю вас, Сэйта-сан…
— А почему вы ничего не заказали? Я чертовски проголодался. К тому же ничего не заказывающие в ресторане люди кажутся подозрительными!
— Я ждал вас, — пожал плечами Уэда. — Сейчас я…
— Нет уж, — возразил Сэйта, — теперь я сам на правах, так сказать, хозяина!
Он хлопнул в ладоши и со знанием дела принялся заказывать.
— Гёдза[11], унаги[12], сасими[13]… Минеральная вода, сок! Что будете пить. Уэда-сан? Все равно? Тогда виски и содовую!
Отпустив официанта, Сэйта усмехнулся.
— Не смотрите на меня так удивленно, Уэда-сан, я на самом деле голоден!
Подняв свой бокал и жестом пригласив Уэду последовать его примеру, Сэйта проговорил:
— Я не буду говорить, что в вашей жизни ничего не произошло. Скажу только, что волею судеб наши пути пересеклись и отныне мы пойдем в одной упряжке. Когда на остров надвигается тайфун, люди не думают о том, почему он возник. То же самое относится и к жизни. Выживает тот, кто не тратит времени на пустую борьбу, а приспосабливается к тем условиям, которые диктуются нам свыше…
Он помолчал и, отпив виски, спросил:
— Насколько мне известно, вы правильно понимаете то, что происходит вокруг вас? Я не ошибаюсь?
— Да… — твердо ответил Ёсиэ, — не ошибаетесь… Мне непонятно другое, — продолжал он, наливая себе минеральной воды. — Почему меня этот тайфун не настигнет здесь, в Кодэ?
— А, — покачал головой Сэйта, — вот вы о чем! Пусть это вас не беспокоит! Наши противники не настолько глупы, чтобы предпринимать лобовую атаку! Что-что, а правила игры они хорошо знают…
— И оставят меня в покое? — с некоторой иронией взглянул на собеседника Уэда.
— Нет, — снова покачал головой Сэйта, — в покое они вас не оставят. Они будут следить за каждым вашим шагом и ждать, когда вы совершите ошибку… Нам противостоят умные люди, Уэда-сан, и с государственным чиновником они будут работать очень тонко… Но это, — усмехнулся он, — уже наша забота… А вы… вы должны будете делать то, что вам будет сказано, вот и все… Впрочем, — пытливо взглянул он на чиновника, — еще не поздно отказаться…
— Нет, — решительно оборвал собеседника Уэда, — поздно! И давайте оставим эту тему…
Извинившись перед сидевшей рядом с ним хостессой, Асао последовал за Гоити.
— Садись за руль! — приказал тот, когда они подошли к машине.
Минут через пять из «Белой хризантемы» вышел плотный молодой мужчина лет тридцати. Окинув оценивающим взглядом стоявшую у входа женщину, он не спеша направился к серой «тойоте».
— Сейчас они направятся в Кодэ, — сказал Гоити. — Километра через четыре ты догонишь «тойоту» и я застрелю водителя. Потом добьем оставшихся в живых…
Как только Асао поравнялся с «тойотой», Гоити молниеносно выбросил правую руку и выстрелил водителю в голову. Резко вильнув, «тойота» сорвалась в кювет и, раза два перевернувшись, снова встала на колеса. С заднего сиденья «тойоты», с той стороны, с которой приближался к машине Асао, вылез плотный мужчина. Увидев его, он сунул правую руку под пиджак. Не добегая метров двух, Асао прыгнул и, развернувшись в воздухе влево и сжавшись в комок, в следующее мгновение выбросил правую ногу вперед и нанес ребром стопы страшный удар в голову так и не успевшему выстрелить противнику. Даже не охнув, тот замертво упал на землю…
Добив пассажиров, Гоити открыл дверь и обыскал сидевшего рядом с водителем человека в сером костюме. Вытащив из внутреннего кармана пиджака магнитофон, он удовлетворенно хмыкнул.
Рванув с места, Асао помчался на шоссе в сторону Кодэ. Минут через двадцать, свернув по приказу Гоити на проселочную дорогу, он притормозил и выключил за-жигание.
— Все, — с каким-то равнодушием, поразившим даже его самого, произнес он.
— Сейчас посмотрим! — пожал плечами Гоити, доставая магнитофон и отматывая назад ленту. Он нажал на воспроизведение, и они услышали голос Сэйты: «Нам противостоят умные люди, Уэда-сан, и с государственным чиновником они будут работать очень тонко. Но это уже наша забота, а вы… вы должны будете делать то, что вам будет сказано, вот и все…»
— Вот теперь все! — улыбнулся Гоити, выключая магнитофон.
Спрятав магнитофон, он вытащил пачку сигарет и протянул ее Асао. Тот щелкнул зажигалкой.
— А здорово мы их, а, Асао! — воскликнул, выпуская клуб дыма, Гоити. — И ты молодец! Только вот что я тебе скажу! Каратэ — вещь хорошая, но если ты и в следующий раз забудешь достать пистолет, это может тебе дорого стоить!
«Железный парень, — подумал про себя Асао. — Не только сам „работал“, но и за мной наблюдал…»
— Я ведь тоже в первый раз растерялся! — рассмеялся вдруг Гоити. — Даже нож забыл открыть…
— И как же ты?
— Как? — снова усмехнулся Гоити. — А вот как!
С этими словами он засучил левый рукав, и Асао увидел на его мускулистом предплечье длинный глубокий шрам…
Брюс Палаван медленно вошел в напоминавшее ротонду каменное здание в центре Сёбу. Как и всякий филиппинец, он не мог отказать себе в удовольствии посетить это знаменитое на всю Юго-Восточную Азию место. Как-никак в этой ротонде находился крест, с которым Магеллан высадился здесь в 1521 году.
Внутри ротонды горели свечи. У подножия креста сидело несколько нищих. Один, заметив Палавана, быстро поднялся. Тонким чутьем голодного определив в Палаване приезжего, он намеревался получить от него хотя бы несколько монет.
— Если господину будет угодно, — проговорил он вкрадчивым голосом, — я могу рассказать ему нечто весьма интересное…
— Угодно! — буркнул Палаван.
— Этот крест, — заговорщически понизил голос нищий, — живой! За двадцать лет он вырос на целый сантиметр!
— В самом деле? — не выказал ни малейшего удивления Палаван.
— Клянусь! — начал исступленно креститься нищий.
— Я верю тебе!
Достав из кармана пиджака несколько монет, Палаван протянул их нищему. С ловкостью фокусника схватив деньги, тот снова принялся осенять себя крестным знамением.
— Спаси вас Господь! — запричитал он. — Спаси вас Господь!
— Хорошо бы, если спас! — только и сказал Палаван, покидая ротонду.
До встречи оставалось двадцать минут. Не имея ни малейшего желания томиться под палящими лучами солнца, Палаван направился в кафе.
Усевшись в углу зала, инспектор заказал любимый им балут[14], овощи и банановые лепешки…
Папаша Хосе появился в кафе точно в назначенное время. Медленно, словно нехотя переставляя свои короткие ноги, он приблизился к столу, за которым сидел инспектор.
— Что будете пить, папаша Хосе? — улыбнулся Палаван.
— Виски, — равнодушно ответил тот.
Палаван налил два бокала.
— За что? — поднял он свой стакан.
Папаша Хосе безразлично пожал плечами.
— В таком случае за взаимопонимание! — поднес к губам виски Палаван.
Выпив виски, папаша Хосе вытащил из кармана куртки сигарету. Сделав несколько глубоких затяжек, он наконец взглянул на инспектора, как бы приглашая его переходить к делу.
— Как вы понимаете, папаша Хосе, — произнес Палаван, — я приехал сюда из Манилы не только для того, чтобы полюбоваться крестом Магеллана. Мне нужен Лог Кихо…
Ничем не выразив своего удивления, папаша Хосе иронично усмехнулся.
— Да, да, — повторил Палаван, — именно Кихо! В Маниле меня зовут Бульдогом, и я до сих пор оправдывал это прозвище. Я могу выйти на него и без вашей помощи, но мне… некогда… Так как?
— Взаимопонимание стоит дорого, — папаша Хосе протянул руку к бутылке.
— Будем считать, что договорились, — улыбнулся Палаван.
— Так что с этим Асио? — вопросительно взглянул Ясуда на сидевшего напротив Сакамакэ.
— Пока неизвестно, — пожал тот плечами.
Ясуда встал с кресла и несколько раз прошелся по комнате. Потом остановился у огромного, почти во всю стену, окна, выходящего в сад.
Солнце заходило, и в его прощальных лучах ослепительно горели листья кленов. Осень в этом году выдалась на редкость погожая…
Он вздохнул. Сколько ему осталось еще таких осеней?
Работая с людьми с Хоккайдо, он практически ходил по краю пропасти. Стоит только Инагаки узнать о песке, и эта осень станет его последней.
Вся надежда у Ясуды была только на то, что старому оябуну в его битве с «Юдзивара-гуми» было сейчас не до него.
И если говорить откровенно, то ему были не по душе ни Инагаки, ни Кумэда. Он не хотел подчиняться никому. Но пока это было невозможно. Его семья еще только набирала силу, и до того времени, когда он сможет бросить перчатку таким титанам, каковыми являлись иэ Инагаки и Кумэды, было еще далеко.
Хотя в глубине души он всегда мечтал о том дне, когда пальма первенства перейдет к нему. Он молод, энергичен, полон дерзких и многообещающих замыслов.
Да и не рождаются оябунами всех оябунов. Ими становятся. Взять того же Инагаки! Сколько он пережил и испытал, прежде чем взошел на трон? Сказать страшно!
Кто-кто, а Ясуда хорошо знал историю жизни знаменитого оябуна.
А этот песок только начало в его сотрудничестве с русскими. Так сказать, пробный камень. Хотя уже сейчас он создал целую мастерскую, в которой золотых дел мастера трудились не покладая своих умелых рук.
Конечно, по большому счету он предпочел бы получать уже готовое золото, поскольку переплавка песка и изготовление изделий тоже требовали определенных расходов.
Но первая же партия, пущенная им по Юго-Восточной Азии разошлась на удивление хорошо. И это настраивало его на оптимистический лад.
Хотя со временем ему обещали и золото. Просто сейчас была возможность работать именно с песком. И они работали…
И вот теперь на тебе! Что-то забуксовало в налаженном было механизме. Пропал этот чертов Асио!
Он не боялся, если его арестовала полиция. Поскольку тот в сущности ничего не знал. Да и кто он? Обыкновенный почтовый ящик, и не более того. И все, на что он способен, так это только описать курьеров. И все! А пока полиция найдет их! Если, конечно, вообще найдет…
Да и курьеры, последний из которых наверняка под колпаком, если, конечно, Асио все-таки взяла полиция, ничего определенного сказать не смогут. На то они и курьеры…
Да, деньги сейчас находились у одного из людей Сакамакэ. И за ними никто не пойдет. Жалко, конечно, но ничего не поделаешь, издержки производства…
Хуже другое. Этот Вада знал Хосоду. И если на него как следует надавят, а в том, что на него надавят, Ясуда не сомневался, он может расколоться. И тогда…
Ясуда поморщился. Он не любил лишней крови…
В воздухе медленно парил ярко-красный лист клена, горевший на просвечивающем его насквозь солнце.
Да, все правильно, день сменяется ночью, лето осенью… а люди… людьми…
Проводив глазами наконец-то упавший на землю сада кленовый лист, Ясуда повернулся к советнику и внимательно посмотрел ему в глаза.
Все было ясно…
Сиро Ватанабэ и Томио Ханаи прилетели в Саппоро ранним утром. Не теряя времени, сразу же связались по данному им в Кодэ телефону.
И когда Ватанабэ ответил низкий приятный баритон, тот произнес условную фразу:
— Братья рады приветствовать братьев!
Как выяснилось, баритон тоже был счастлив услышать братьев.
— Надо поговорить! — сразу же сказал Ватанабэ.
— А где вы находитесь? — поинтересовался баритон.
— На аэродроме…
— Идите в кафе «Осенний сад» и садитесь недалеко от стойки! На стол положите журнал «Спорт в Саппоро». К вам подойдут и поинтересуются, что нового в горнолыжном спорте. Ответите, что вас интересуют только прыжки с трамплина… Договорились?
— Договорились!
— Тогда до встречи!
Ватанабэ положил трубку и взглянул на приятеля.
— Они сейчас будут! — сказал он. — Идем в кафе!
По дороге в кафе Ватанабэ купил богато иллюстрированный спортивный журнал и, как ему и было указано, положил его на столик.
Они заказали кофе, сливки и сандвичи.
Ханаи оглядел кафе. Когда-то, лет десять или даже двенадцать назад, он уже был в этом кафе и точно так же пил кофе со сливками. Только тогда он приезжал в Саппоро на соревнования по конькобежному спорту.
Ему даже пришлось давать здесь известному на всю Японию спортивному журналисту интервью. Как-никак его считали тогда восходящей звездой. Только сидели они в то утро в самом углу.
Хасаи посмотрел на тот столик, где он, тогда еще молодой и полный сил, рассказывал журналисту о своих планах на будущее, и грустно усмехнулся. Будущее у него получилось несколько иное, нежели представлялось в мечтах…
И столик стоял на месте, и журналист тот, наверное, все еще бегал за знаменитостями и брал свои интервью. Только вот он был другим…
— Ты чего? — заметив улыбку молчавшего приятеля, недоуменно взглянул на него Ватанабэ.
— Да так, — махнул тот рукой, — кое-что вспомнил…
— Ну, ну, — покачал головой Ватанабэ, — вспоминай!
И в следующее же мгновение он накинулся на санд-вичи.
Ханаи, с усилием отогнав от себя не совсем приятные воспоминания, последовал его примеру.
Минут через пятнадцать к их столику подошел элегантно одетый молодой человек лет тридцати и, бросив быстрый взгляд на журнал, улыбнулся.
— И что же сейчас интересного в горнолыжном спорте?
— Я не интересуюсь горнолыжным спортом, — ответил Ватанабэ, — мне больше по душе трамплин!
— Тогда прошу вас следовать за мной! — снова расплылся в улыбке парень.
Они вышли из кафе и направились к ожидавшей их голубой «тойоте». За рулем сидел водитель — молодой человек лет двадцати пяти с мощной шеей и широкими покатыми плечами.
Ханаи и не сомневался, что видит перед собой борца.
По дороге за город они болтали о встрече японских сумистов со своими коллегами с Гавайев, которая сейчас как раз проходила в Саппоро. И по тем дельным замечаниям, которые время от времени в их разговор вставлял водитель, Ханаи лишний раз удостоверился в своих предположениях. Парень был профессионалом…
На небольшой вилле их уже ждали. И доставившие их парни сразу же покинули комнату, в которой сидели двое мужчин.
— Рад видеть вас, — услышал Ватанабэ от одного из них уже знакомый ему баритон.
И хозяин, ухоженный мужчина лет пятидесяти пяти, указал на два стоявших у стола кресла.
Когда братья уселись, он вопросительно взглянул на них, как бы приглашая к разговору.
Ватанабэ быстро поведал ему о сомнениях Ясуды в отношении пропавшего Асио.
Впрочем, ничего нового хозяин виллы для себя не узнал. Он почти не сомневался, что Асио взяла полиция. Маловероятно, что такой человек попытался бы скрыться от них с крупной суммой денег. Хотя, конечно, и такое могло быть…
Зато он слишком хорошо знал другое. Если рассчитывать на самое худшее, а он только так всегда и рассчитывал, и Асио действительно арестован, а курьер выпущен на свободу под контролем полиции, то все ниточки, ведущие от этих людей, надо рвать. Положение осложнялось еще и тем, что посланная им за очередной партией песка шхуна была арестована российскими пограничниками. А это означало ее тщательный осмотр со всеми вытекающими отсюда нежелательными последствиями…
Они, выражаясь шахматным языком, и без того проигрывали один темп полиции, позволив ей выйти на человека, забравшего деньги у курьера. Но в этом его вины не было. Известие об исчезновении Асио он получил только на следующий день, когда деньги находились уже у их человека.
И он не сомневался, что Ясуда думал точно так же. Никто не хотел терять такой выгодный бизнес из-за нескольких человек.
А когда посланец Ясуды подтвердил правильность его предположений, он только удовлетворенно качнул головой.
Все правильно! Бизнес есть бизнес! Люди приходят и уходят, а бизнес остается…
В отличие от Палавана некогда изучавшего Библию, чудом спасшийся с «Эбису» Рюдзю Саки даже и не подозревал о существовании такой книги, но выражение «ищущий да обрящет» было ему знакомо. И он не удивился, увидев в портовом ресторане одного из стоявших на мостике «пограничного» катера.
Через полчаса в ресторане появился Ёритомо Иэнага, великолепно развитый молодой человек лет тридцати, с лицом будто сошедшего со средневековой гравюры самурая. Его боевики остались на улице.
Сев метрах в десяти от «пограничника» с его компанией, Иэнага заказал легкий ужин.
Ёритомо Иэнага не только был похож на самурая внешне. Он и в душе был настоящим самураем. Его дед служил в третьем отряде особого полка камикадзе и погиб в сорок пятом году, врезавшись на торпеде в американский миноносец. В семье Ёритомо всегда царил дух Ямато, и мальчик чуть ли не с рождения грезил подвигами. Он рано начал заниматься кендо, дзюдо и каратэ, и уже очень скоро его сверстники стали избегать с ним даже товарищеских по-единков.
Когда ему исполнилось шестнадцать лет, его родители погибли в автомобильной катастрофе.
А еще через год его «нашли» люди из «Кавагиси-гуми». Он быстро обратил на себя внимание самого Инагаки, вызвавшись покарать предателя и зарубить его в жестокой схватке на деревянных мечах. Очень скоро он стал лейтенантом…
Через два часа застолье кончилось, и «пограничник» простился с друзьями. Иэнага быстро догнал его.
— Простите, — негромко проговорил он, когда «по-граничник» был на расстоянии вытянутой руки, — у вас не найдется сигареты?
— Да, — поворачиваясь к Иэнаге, произнес тот, — найдет…
Договорить он не успел. Коротким ударом в солнечное сплетение Иэнага положил «пограничника» на песок, и в следующее же мгновение из темноты выскольз-нули трое якудза…
Когда «пограничник» пришел в себя, он, к своему изумлению, увидел себя сидящим на заднем сиденье какой-то машины в окружении незнакомых ему людей…
Привезя «пограничника» на одну из принадлежавших «Кавагиси-гуми» квартир, Иэнага сразу же приступил к допросу.
— Как вас зовут?
— Ариката Огава, — облизав ставшие вдруг сухими губы, хрипло ответил «пограничник».
— Что ж, будем считать, что познакомились, — усмехнулся Иэнага. — А теперь я буду вас спрашивать, а вы мне отвечать. Но только честно… Договорились?
— Все зависит, — неуверенно произнес Огава, — от степени моей компетентности в интересующих вас вопросах…
— Ну, в вашей компетентности, — насмешливо ответил Иэнага, — мы уверены… Так как, будете отвечать?
— Спрашивайте, — с какой-то отчаянной решимостью проговорил Огава, понимая, что шансов у него практически нет и этот самурай не пощадит его, если почувствует даже малейшую фальшь в его словах.
— В таком случае объясните мне, пожалуйста, каким образом несколько недель тому назад вы оказались в Южно-Китайском море…
Услышав этот вопрос, Огава сразу же понял, что запираться бесполезно. Какая в принципе разница, убьют ли его сидевшие люди напротив или те, другие…
— Несколько месяцев назад, — начал он свой рассказ, — мне предложили выйти в море на работающем под «пограничников» катере, и я согласился… В по-следний раз мы были в Южно-Китайском море, где напали на «Эбису» и… — Он замялся.
— Потопили его?
— Да…
— Вы знаете, что было на «Эбису»?
— Наркотики…
— Вы всегда получаете приказы по телефону?
— Да!
— А кто тот человек, который сделал вам предложение работать на него?
— С тех пор я его больше не видел…
— Что он обещал с вами сделать, если вы нарушите обет молчания?
— Убить… — после продолжительной паузы едва слышно ответил Огава.
— Значит, — усмехнулся Иэнага, — можно надеяться на то, что наш разговор останется между нами?
— Да, — все так же тихо проговорил Огава.
Иэнага встал и прошелся по комнате. У него не было оснований не верить Огаве. Да и что он может знать? Позвонили, приказали, заплатили…
— Хорошо, — остановился он около «погранични-ка», — я верю вам и не вижу никаких причин задерживать вас здесь дольше…
Огава недоверчиво посмотрел снизу вверх на Иэнагу, полагая, что тот шутит. Но лицо того было серь-езно.
— Вас сейчас отвезут домой…
Огава медленно поднялся с кресла и, робко поклонившись, направился к двери. Он шел так, словно все время ожидал выстрела в спину. В него, правда, не выстрелили, но то, что произнес на прощание Иэнага, прозвучало для него тоже далеко не успокаивающе.
— Надеюсь, — услышал он холодный голос Иэнаги, — вы не забудете нас предупредить о вашем следующем выходе в море…
Вздрогнув, Огава остановился. А он-то, дурак, надеялся, что на этом все закончится.
— Что вы так растерялись, Огава-сан? — улыбнулся Иэнага. — Вас беспокоит то, что мы забыли вам дать номер телефона. Успокойтесь! Вам скажут в машине…
Только через неделю отпущенная на все четыре стороны шхуна пришла на Хоккайдо.
Оформляя судовые документы, Нояма уже предвкушал тот сладостный момент, когда наконец-то усядется в кают-компании, как он называл свою квартиру, и с наслаждением пропустит несколько рюмок сакэ. Понятно, все за того же Эбису! Как бы там ни было, но он и на этот раз был на его стороне. Нояма даже и не сомневался в том, что ночной визитер передал на шхуну наркотики.
И если бы их нашли… ему не позавидовали бы многие…
А он отделался каким-то пустяковым штрафом, который даже не будет платить. Все расходы по содержанию шхуны несли ее хозяева.
Когда все формальности были закончены и таможня дала добро на разгрузку, капитан не удержался. И, не дожидаясь вечера, пропустил рюмочку так обожаемого им напитка. Какими бы закаленными нервы ни были, они все же оставались нервами.
Одобрительно крякнув, он сразу же налил еще одну и с удовольствием повторил эту более чем приятную для него процедуру…
Все правильно, за бога удачи было грешно не выпить!
И, наверное, он очень бы удивился, если бы узнал, что приблизительно в это же самое время один из государственных чиновников, прибывших к нему на шхуну по требованию русских, внимательно рассматривал извлеченный им из установленного в трюме фотоэлемента снимок. Человека, забравшего золото…
Впервые за три дня Итиро Вада вышел на улицу. И да-леко не в лучшем расположении духа. За «дипломатом» к нему так никто и не пришел. И несвойственная его хозяевам подобная «забывчивость» не могла не наводить на, мягко говоря, не совсем приятные размышления.
Обычно деньги забирали на следующий день. Сейчас же ему даже не позвонили и не поинтересовались, получил ли он их.
Неужели они где-то прокололись и теперь за ним следят? А может быть, Хосода просто занят и физически не может прийти за ними?
Быть, конечно, может все, но от этого ему не легче. Позвонить-то в любом случае можно!
А если нельзя? Ведь Хосода занимался далеко не благотворительной деятельностью, и сложности могли возникнуть и у него.
И если рассуждать трезво, то могло случиться и такое. Но тревога от этих трезвых размышлений почему-то не проходила.
Неопределенность… Хуже состояния Вада не знал. Пусть и не болит, но постоянно ноет, словно незалеченный зуб. И черт его знает, что ему теперь делать?
Впрочем, черт тут ни при чем. Он прекрасно знал ответ и без черта… Ждать! Ничего другого ему не оставалось…
Вада вздохнул и направился в ближайшее кафе. Заказав рюмку сакэ и томатный сок, он уселся за стоявшим прямо на улице столиком и закурил.
Черт его знает, думал он, делая одну затяжку за другой, как все-таки странно устроена жизнь. Когда у него не было денег, он только и думал, где достать их. А теперь, когда они у него были, его все время терзали мысли о той цене, которую он платил за них. Страшный расход нервной энергии и постоянное напряжение, вот чего стоили ему эти деньги. А ведь нервные клетки не восстанавливаются…
Он вспомнил тот не очень-то, как он теперь понимал, добрый день, когда ему предложили стать посредником. Тогда, ослепленный названными суммами он, почти не думая, согласился. Хотя, говоря откровенно, и тогда не особенно бедствовал.
Теперь, по прошествии времени, он даже себе не мог ответить, почему это сделал. По своей природе он не был ни алчным, ни даже жадным. И тем не менее…
Привлекла кажущаяся легкость? Получил, отвез, получил? Возможно…
Впрочем, теперь копаться в собственной душе и выяснять, что и как, поздно. Поезд ушел…
И за эти гонорары, если в их цепочке произошло-таки короткое замыкание, он заплатит долгими годами тюремного заключения. Только теперь до него по-настоящему дошло, что нет таких денег, за которые надо было бы выплачивать такие страшные проценты. В конце концов, деньги можно всегда заработать, но никто и никогда не вернет прошедшие за решеткой годы. Жизнь, к сожалению, не школьное сочинение, и ее не переписать начисто…
Вада пропустил еще несколько рюмок сакэ и вышел из кафе. После трехдневного затворничества, ему хотелось прогуляться.
Закурив очередную сигарету, он отправился в парк.
Стояла прекрасная погода, было солнечно и тепло, и расцвеченные осенью в потрясающие краски деревья создавали праздничную атмосферу.
Мало-помалу ею проникся и Вада. Правда, все-таки больше под влиянием алкоголя.
И теперь ему уже казалось, что не все так плохо, что пройдет всего несколько часов и он увидит улыбающееся лицо Хосоды с никогда не покидающим его выражением уверенности в себе…
Но… ему было суждено ничего уже больше не увидеть в этой жизни.
Выстрела не услышал ни он сам, ни сидевшая напротив его лавочки парочка, оживленно выяснявшая отношения между собой.
Но когда он, сначала к удивлению, а потом и к ужасу молодых людей, упал вдруг к их ногам, а из его пробитой пулей шеи ударил фонтан крови, девушка закричала.
Вада уже не дышал, когда не спускавшие с него глаз Ёсида и Масуяма подбежали к нему. Масуяма зло выругался. Не уследили! И ведущая к началу клубка ниточка была оборвана…
Ёсида сразу же бросился в том направлении, откуда прилетела оборвавшая эту ниточку пуля, а Масуяма, понимая, что руганью не поможешь, с надеждой по-смотрел на перепуганную парочку.
— Вы хоть что-нибудь слышали?
И к его удивлению и радости, надежды оправда-лись.
— Он, — ответил высокий и худощавый парень, по-ловину лица которого закрывали тяжелые очки в роговой оправе, — произнес только одно слово!
— Какое?
— Хосода…
— Хосода? — перевел взгляд Масуяма на побледневшую девушку.
— Да, — подтвердила та, — он произнес именно это слово…
Через несколько минут к Масуяме присоединился Ёсида. Отвечая на немой вопрос приятеля, он только махнул рукой.
— Вызывай экспертов!
Как выяснилось, в Ваду стреляли с расстояния трехсот метров. Ни гильзы, ни тем более оружия на месте преступления найдено не было. Да и не могло его там быть! У стрелявшего человека было достаточно времени, чтобы скрыться вместе со снайперской винтовкой. В парке никого не было, и бояться свидетелей у убийцы не было никаких оснований…
Еще через час о случившемся знал Ямаока. Ничем не выразив своего недовольства, он попросил своих подчиненных поработать на Хоккайдо до получения хоть какого-нибудь результата.
На который он, надо заметить, очень надеялся.
Да, они потеряли важного свидетеля, но у них оставались еще Араи и русский, которому тот передал золото. К тому же Ямаока даже и не сомневался в том, что уже в ближайшее время они сумеют познакомиться и с этим таинственным Хосодой. Кто знает, может быть, это именно он и направлял нажавшую сегодня в парке на спусковой крючок руку…
Около недели понадобилось сотрудникам бангкокской полиции для того, чтобы найти свадебный подарок мадам Ланг ее мужу. Вместе с его нынешним обладателем. Им оказался бывший профессиональный боксер Лум Талан, который уже три года не выступал на ринге из-за неумеренного употребления наркотиков и зарабатывал на жизнь розничной торговлей сгубившего его зелья.
Дюпрэ установил за ним наблюдение и уже очень скоро получил информацию о том, что на днях бывший боксер получит партию героина.
В роскошном саду двухэтажного дома, где Талан дол-жен был получить товар, двое спортивного вида молодцов играли в пинг-понг.
Ровно в шесть часов в сад вошли двое мужчин, один из которых держал в руке «дипломат». Перемигнувшись с игравшими, они проследовали к входу в дом.
Как только дверь за ними захлопнулась, Дюпрэ сказал:
— Ты, Кулан, и ты, Парджанг, нейтрализуйте охранников, а мы с вами, — обратился он к двум другим полицейским, — идем в дом!
Когда после удара одного из игроков целлулоидный шарик отлетел от стола метров на двенадцать и тот нагнулся за ним, на него набросились Кулан и Парджанг. В то же самое время Дюпрэ вместе со своими помощниками, выхватив пистолеты, бросились ко второму парню. Увидев направленные на него стволы и не успев даже удивиться, тот послушно поднял руки вверх.
Еще через несколько минут Дюпрэ приступил к допросу Талана.
— Что ты можешь рассказать о Ланге?
— О каком Ланге? — изумился тот. — Кто это?
— Тот человек, кольцо которого ты носишь на левом безымянном пальце… Только не говори мне, что ты нашел его на улице, Талан!
— Не скажу, господин инспектор, — широко улыбнулся Талан, — поскольку я его купил!
— Что ж, — пожал плечами Дюпрэ, — разговора у нас, как видно, не получится… Но запомни, Талан! Когда ты будешь просить меня, я поступлю точно так же… Ты хорошо меня понял?
— Я бы с радостью вам помог, — развел руками бывший боксер, — но, видит Бог, мне нечего вам сказать!
— Дело твое, я тебя предупредил…
Он вызвал конвой и приказал Талана увести. Он даже не стал его спрашивать о героине, который они только что взяли, уверенный в том, что уже очень скоро бывший боксер расскажет ему все. Ведь Талан кололся по нескольку раз в день.
Не прошло и трех часов, как ему доложили из следственного изолятора, что Талан катается по полу и кричит от боли.
И когда инспектор перешагнул порог его камеры, он увидел извивавшегося в судорогах боксера. В его помутневших глазах застыло выражение ужаса и мольбы. Ужаса перед новыми мучениями и мольбы о помощи…
— Ты хотел меня видеть, Талан?
— Дайте мне иглу, умоляю вас! — прохрипел Талан, хватаясь руками за горло. — Только одну! Слышите, комиссар? Я умоляю вас!
— Я же тебя предупреждал, — холодно отозвался Дюпрэ, — чтобы ты ни о чем не просил меня…
— Дайте мне уколоться, и я все скажу! — последовал новый отчаянный вопль.
— Ну, смотри! Если обманешь, пеняй на себя!
Открыв дверь камеры, Дюпрэ жестом пригласил вой-ти в нее тюремного врача и кивнул на корчившегося на полу Талана.
— Сделайте ему укол!
Через пятнадцать минут перед ним сидел совершенно другой человек. В глазах Талана появилась осмысленность, руки и ноги перестали трястись. Правда, особой радости бывший боксер не испытывал, понимая, что угодил в ловушку, выхода из которой не было.
— Кто убил Ланга?
— Я… и еще двое… — тяжко вздохнул Талан.
— Что значит «и еще двое»? — поморщился Дюпрэ. — Мы же договорились…
— Слон и Меченый, — куда более уверенным тоном заговорил Талан, видимо окончательно поставив на себе крест. — Надеюсь, вам не надо объяснять, кто это?
— Не надо! — утвердительно кивнул головой Дюпрэ, хорошо знавший знаменитых на весь Бангкок уголовников. — Меня больше интересует, кто вам приказал сделать это?
— Крис Солован… — хрипло выдохнул из себя Талан, окончательно переходя Рубикон.
— А зачем ты снял перстень? Жадность обуяла?
— Машинально, господин инспектор, — грустно усмехнулся бывший боксер, от чего его лицо сразу же стало напоминать расплющенную ватрушку.
— Ладно, Талан, — поднимаясь со стула, на котором сидел, проговорил Дюпрэ, — я верю тебе… До суда я тебя буду подкармливать, а там как знаешь…
Талан не ответил. Люди, на которых он работал, измены не прощали…
Ровно через два дня на имя старшего инспектора Каматаро Ямаоки пришло письмо от директора Бюро Интерпола в Бангкоке Жюля Дюпрэ. В нем он сообщал, что ящики со змеями в Японию отправляла «Ниппон тойлз корпорейшн». Для этого был подкуплен один из таможенников. Распоряжение покончить с Доном Лангом, как звали таможенника, местным уголовникам отдал технический директор вышеуказанной компании Кагэясу Отита. В этом же письме предупредительный директор Бюро извещал полицию Кодэ еще и о том, что несколько недель назад в одном из отелей Бангкока была убита некая Жаклин Леру и в ее убийстве тоже замешаны японцы. Любовником мадам Леру был известный Интерполу Мишель Лежер, служивший воздушным извозчиком в Золотом треугольнике и тогда же пропавший без вести. В конце письма Жюль Дюпрэ желал японским коллегам всяческих успехов и заверял в том, что они всегда могут рассчитывать на его скромную помощь. В качестве приложения в письме лежали отпечатки пальцев, снятые в номере отеля, где была убита любовница Лежера…
«Всегда могут рассчитывать на его скромную помощь…» Ничего себе «скромная помощь»!
— Спасибо тебе, Жюль Дюпрэ! — проговорил Ямаока и протянул руку к телефону, который зазвонил под его рукой.
— Старший инспектор Ямаока!
— Здравствуйте, дорогой господин старший инспектор! — услышал он голос, который мог принадлежать только единственной женщине в мире. Той, которую он любил…
— Кирико?! — даже не стараясь скрыть охватившую его радость, воскликнул он.
— Да, Каматаро, это я!
— Как ты оказалась в Кодэ?
— Очень просто, Каматаро, — услышал он в ответ. — Села в самолет и прилетела… Тебя это удивляет?
— Нет! Я… ждал тебя! Где ты находишься?
— В аэропорту…
— Бери такси и приезжай в Главное управление криминальной полиции! Если меня не будет, я оставлю ключи от квартиры у дежурного! Договорились?
— Да, Каматаро…
Ямаока дал отбой и позвонил ребятам.
— Масао, зайди ко мне!
Не прошло и десяти секунд, как в комнату вошел инспектор Янагида, двадцатисемилетний крепыш, великолепно владевший чуть ли не всеми видами боевых искусств.
— На экспертизу, — протянул ему Ямаока целлофановый пакет с отпечатками.
— Что-нибудь новое?
— Да, из Таиланда…
— Вот как далеко мы заехали! — усмехнулся Янагида.
— Если так пойдет, — в тон ему ответил Ямаока, — то мы поедем еще дальше!
— Я только «за»!
— В таком случае поспеши! — улыбнулся и Ямаока, которому нравился этот никогда не унывающий и уверенный в себе парень, работавший в полиции с огромным удовольствием.
— Лечу, шеф!
Когда Янагида «улетел», Ямаока встал из-за стола и подошел к окну…
Стояла прекрасная осенняя погода. По высокому прозрачному небу медленно плыли огромные белые облака, величественные и равнодушные. И не было им никакого дела ни до старшего инспектора криминальной полиции Каматаро Ямаоки, ни до того, что сейчас происходило у него в душе…
Он познакомился с Кирико четыре года назад. Когда расследовал кражу редчайших антикварных книг у известного на всю Японию доктора философии Норинаги Кумэ.
Сразу же почувствовав взаимную симпатию, они стали встречаться. Ласковая и заботливая, Кирико дала видевшему жизнь с далеко не лучшей ее стороны Каматаро то, чего ему так не хватало. Тепло и нежность…
И он уже начал подумывать о совместной жизни, как неожиданно Кирико предложили поехать на два года в Тибет для работы с древними рукописями. Каматаро не стал удерживать девушку, которой выпала такая редкая для ученого возможность…
Когда она вернулась, Ямаоки в Токио уже не было. Встретиться им не удалось. Несколько раз они поговорили по телефону, но дальше этого дело не пошло…
Раздавшийся телефонный звонок оторвал Ямаоку от не совсем приятных воспоминаний.
— Мне нечем вас порадовать, шеф! — услышал он голос Янагиды.
— Тем хуже для нас… — усмехнулся Ямаока.
Похоже, его никто не хотел радовать… И стоит ситуации наверху хоть немного измениться, как Савадзима запоет совсем другие песни. Под аккомпанемент якудза…
Якудза… Когда Ямаока слышал это слово, ему сразу же представлялся огромный осьминог, опутавший своими щупальцами всю страну.
Ямаока хорошо знал ее историю и прекрасно понимал, что им приходится бороться уже даже не с организацией, а с образом жизни…
А все начиналось с разорения поместных князей. Целые армии крестьян, ремесленников и самураев двинулись в города и прежде всего в Эдо, как тогда назывался Токио. В те далекие времена существовала даже пословица, которая гласила: «Если хочешь быть счаст-ливым, приезжай в Эдо!» Но если привыкшим к по-вседневному труду крестьянам и ремесленникам работа была не в тягость, то самураям добывать себе пропитание в поте лица своего не хотелось. Одни из них пристраивались в вооруженную охрану сёгунов. Другие занялись науками. Остальные, и таких было большинство, становились самыми обыкновенными разбойниками с большой дороги…
Бандзуийн Тёбэй оказался умнее своих собратьев. Он открыл небольшой игорный притон, поставив на страсти человеческие. Тёбэй прекрасно понимал, что стремление разбогатеть сильнее всех проповедей и идеологий. А раз так, то получите свой шанс разбогатеть, не работая! Или проиграть, что случалось гораздо чаще, по-скольку хозяин притона платил работающим на него шулерам далеко не зря. Вполне возможно, что именно из этого притона и пошло само название «Якудза». Ведь самым несчастливым числом в японских картах является двадцать, а «я» по-японски означает восемь, «ку» — девять, а несколько измененное от «сан» «дза» — три.
Вскоре в притоне стало тесновато и бывший самурай открыл еще несколько. Для выигравших устроили отдельные кабинеты, где они могли отдохнуть с молоденькими девушками. Неудачникам предлагали спиртное…
Кто знает, как бы пошло развитие якудза, если бы в один прекрасный день власти Эдо не обратились к Тёбэю с просьбой поставлять рабочую силу для прокладки дорог. Для изощренного ума бывшего воина подобная проблема не являлась неразрешимой. И на помощь Тёбэю опять пришли… карты. Он стал предлагать проигравшим рассчитываться… работой на благо города.
Постепенно якудза забирала в свои руки не только игорные дома и увеселительные заведения, но становилась и крупнейшим работодателем. В ее руках оказались порты и крупные строительные подряды…
Не все шло гладко. Вновь возникавшие группировки заявляли о своем праве на кусок пирога. И время от времени между ними вспыхивали настоящие войны, уносившие жизни сотен людей. В середине девятнадцатого века главарь огромной семьи Дзиротё из Симидзу в течение дня вырезал шестьсот своих противников.
Что же власти? Да ничего! Смотрели и брали взятки. И надо сказать, немалые…
А в 1871 году сам управляющий императорским двором Мэйдзи, будучи не в силах справиться с народными волнениями, обратился за помощью к якудза. И надо отдать ей должное: она справилась. В 1946 году дошло до того, что отряды якудза охраняли… полицейское управление в Кобэ от доведенных до отчаяния корейцев и китайцев, ввезенных в огромном количестве в Японию во время войны. Так по-степенно сложился союз четырех сил: исполнительной и законодательной властей, большого бизнеса и якудза…
И в этом мощном четырехстороннем союзе шла не прекращающаяся ни на минуту жестокая и безжалостная борьба… И отголоски этой борьбы слышались по всей Юго-Восточной Азии…
Ямаока снова взглянул на конверт из Таиланда, валявшийся на столе. Этот парень помог ему. Теперь дело было за инспектором из Манилы…
— Вот, — передал помощнику только что полученный из МВД Японии телекс начальник Управления по борьбе с организованной преступностью Алексей Аркадьевич Веселовский, — полюбуйся!
Соловьев с интересом взял бумагу и быстро прочитал ее. В ней сообщалось, что в японском городе Кодэ была задержана крупная партия золотого песка. Однако проведенное расследование не дало желаемых результатов, поскольку человек, непосредственно связанный с организаторами поставки песка, убит. В Россию, говорилось дальше, будет направлено несколько граммов задержанного песка, для определения места его происхождения. В конце сообщалось, что этим делом в Кодэ занимается старший инспектор Главного управления уголовной полиции Каматро Ямаока. Прилагались и все его факсы, телефоны и телексы…
— И что ты на это скажешь? — полюбопытствовал Веселовский, когда Соловьев закончил чтение и взглянул на него.
— А чего тут говорить? — пожал тот плечами. — Все идет как и должно идти! Песок попадает на Хоккайдо, а оттуда уже расходится по всей Японии. Думаю, что этому Ямаоке просто повезло и он вышел на него первым. Ведь до сих пор у нас не было таких сигналов…
— Да, повезло! — насмешливо покачал головой Веселовский, и Соловьев не смог не оценить его иронии.
Этому Ямаоке как раз не повезло, потому что теперь ему предстоит тяжелая и кропотливая работа по восстановлению оборванной цепочки. Как, впрочем, и им самим…
Хотя по сути дела они уже начали ее. Для этого пришлось заниматься личным составом почти пяти рыбацких сейнеров, находившихся в ночь задержания японской шхуны в том районе. Собственно, им продолжали заниматься и сейчас. Но ничего интересного пока выявить не удалось. На сейнерах было немало судимых в прошлом людей, но это еще ничего не доказывало. Наоборот. Бывших уголовников вряд ли допустят до такого тонкого дела, как контрабанда шлиха…
Положение осложнялось пока еще и тем, что до сих пор они так и не получили от японцев сведений о том человеке, который наверняка забрал золото со шхуны, и его связях среди многочисленных русских, занимавшихся самым различным бизнесом сейчас на Хоккайдо. А в том, что эти связи обязательно должны быть, ни Веселовский, ни Соловьев не сомневались. Не шел же шлих из России в Японию, минуя русских?
И тот факт, что на задержанной шхуне не было ни одного русского, еще ни о чем не говорил. Решили не рисковать, и послали к курьеру японца. Пусть кое-что и потеряв в прибыли. Ведь если бы на шхуне оказался подданный России, дело приняло бы совсем другой оборот…
— Ну что, Сережа, — невесело улыбнулся Веселовский, забирая у помощника факс и кладя его в папку уже заведенного уголовного дела по факту о контрабанде золотого песка, — продолжим наши игры с личным составом?
— А нам ничего другого пока и не остается! — развел тот руками.
— Остается! — покачал головой Веселовский. — Нам остается еще ждать!
— Дело хорошее! — насмешливо проговорил помощник. — И главное — новое!
Что-что, а пословицу «хуже всего — ждать да догонять» эти люди полной мерой испытали на себе. И продолжали испытывать. Каждый день и каждый час…
А в это самое время Брюс Палаван сидел в подсобном помещении одного из самых роскошных кафе в центре Сёбу. Вместе с полицейскими из местного комиссариата он поджидал младшего сына Лога Кихо. С минуты на минуту достойный отпрыск своего знаменитого родителя должен был в очередной раз выбить из хозяина заведения деньги. Рэкетом Кихо-младший занимался на собственный страх и риск, ибо его сановный папаша строго-настрого запретил ему предпринимать какие-либо шаги на этом поприще. Однако Кихо-младший привык своевольничать и, пользуясь непререкаемым авторитетом своего родителя, время от времени пускался в свободное плавание…
Кихо-младший не заставил Палавана и его помощников долго ждать. Ровно в четыре часа пополудни, когда кафе закрылось на перерыв, он вошел в полутемный зал в сопровождении трех мускулистых парней.
— Привет, Дэви! — широко и радушно улыбаясь, протянул он руку хозяину, застывшему при виде незваных гостей. — Как дела? Надеюсь, все в порядке?
— Здравствуй, Саван, — нехотя выдавил из себя тот.
— Похоже, ты не очень рад меня видеть? — продолжал улыбаться Кихо-младший. — Разве мы с тобой не приятели?
— Да уж, — хмыкнул Дэви, с ненавистью глядя на Савана, — приятели…
— Конечно, приятели! — не скрывая иронии, подтвердил Саван. — Только скажи мне, кто тебя обидел, и я тут же докажу тебе свою дружбу!
— Ладно, Саван, оставь эти разговоры! — ставя бокал на стойку, махнул рукой Дэви, который с удовольствием задушил бы этого наглого щенка собственными руками.
— Ну, как знаешь! — пожал плечами тот.
В следующую же секунду улыбка сбежала с его лица, и оно приняло жестокое и хищное выражение.
— Приготовил? — спросил он, сверля хозяина своими небольшими глазками.
— Приготовил, — темнея лицом, буркнул тот и по-ложил на стойку толстый конверт.
— Хорошо, Дэви, — беря деньги и пряча их в карман куртки, снова усмехнулся Кихо-младший, — я доволен тобой… И вот еще что, Дэви, — добавил он после небольшой паузы, — у меня появилась новая девочка… Ты не мог бы набавить еще немного?
— Побойся Бога! — в сердцах воскликнул хозяин, который, услышав наглое требование, даже позабыл о том, что у него в подсобке сидят полицейские, обещавшие раз и навсегда избавить его от этого наглеца. — Где я возьму?
— Ну раз нет, значит, нет, — миролюбиво произнес Саван. — Ничего не поделаешь…
И в следующее мгновение сильно ударил Дэви в живот.
— Подумай, Дэви, — с угрозой произнес он, глядя на корчившегося на полу хозяина, — хорошенько поду…
Договорить он не успел, так как в этот момент перед ним неожиданно появился Палаван.
— А это еще что за чучело? — больше удивленно, нежели испуганно проговорил Саван, поворачиваясь к своим парням.
С неожиданной быстротой, которую было трудно ожидать от грузного Палавана, он приблизился к Савану и коротким ударом уложил его на пол. А когда пришедшие в себя напарники Савана попытались было броситься на обидчика, он, выхватив пистолет, сразу же охладил их пыл.
— В наручники! — не спуская глаз с рэкетиров, приказал Палаван оставшимся за дверью полицейским.
Тем временем Саван пришел в себя. Несколько раз тряхнув головой, он уставился на севшего в кресло Палавана и хрипло спросил:
— Кто вы и что вам надо?
— Во-первых, — насмешливо ответил Палаван, — я советую тебе извиниться передо мною за те непочтительные слова, которые ты позволили себе в мой адрес, а потом я удовлетворю твое любопытство…
Бросив презрительный взгляд на своих телохранителей, Саван перевел его на Палавана, от массивной фигуры которого веяло уверенностью и силой. Дело принимало скверный оборот, и он решил подчиниться…
— Извините меня, — мягко произнес он, поднимаясь с пола, — я несколько погорячился… Но и вы должны меня понять! Я зашел выпить чашечку кофе к своему старому приятелю, а тут…
— Если ты еще раз соврешь, Саван, — холодно произнес Палаван, — то тебе уже ничто не поможет!
Он сжал свой огромный кулак, поросший рыжей шерстью и потряс им перед лицом отшатнувшегося Савана.
— Расскажи нам, зачем ты пришел в кафе…
— Я? — исподлобья взглянул на полицейского Саван.
— Ты, ты! — кивнул Палаван.
— Я… — начал мяться Кихо-младший, — пришел… чтобы, одним словом…
— Смелее, Саван, смелее! — подбодрил его Палаван. — Ведь наглости тебе не занимать!
— Я пришел, чтобы… получить деньги…
— А за что, Саван?
На этот раз Кихо-младший так и не смог выдавить из себя ничего членораздельного.
— Ну, хорошо, — пришел на помощь Палаван. — Я доскажу за тебя… Ты пришел в это кафе, чтобы рэкетировать его почтенного хозяина! Так?
— Так… — едва слышно произнес Саван.
— Так не пойдет! — усмехнулся Палаван. — Ты дол-жен четко и громко заявить, что занимался рэкетом…
— Я пришел… я занимаюсь рэкетом…
— Вот это уже хорошо! — удовлетворенно кивнул Палаван. — Уведите их! — поворачиваясь к полицей-ским, приказал он. — А завтра я займусь ими как следует… Все!
Он подошел к стойке, за которой застыл испуганный Дэви, и улыбнулся.
— Не бойся, старина, они больше не тронут тебя…
Ровно в семь часов вечера в номере, который занимал Палаван, раздался телефонный звонок.
— Это говорит Лог Кихо, — услышал Палаван в трубке хриплый голос. — Если не возражаете, я хотел бы с вами встретиться…
— Не возражаю! — коротко ответил Палаван.
Взглянув в висевшее напротив его кресла большое зеркало, он подмигнул себе. Теперь он не сомневался, что скоро узнает, кто и когда отправил девушку в Японию. Главарь местной мафии нежно любил своего непослушного сына…
Остановив «мерседес» в сосновой роще, Сёго Фукуда вышел из машины и направился к морю…
До назначенной встречи оставалось двадцать минут. Он специально приехал пораньше. Ему нравилось это удаленное от города и рыбацких поселков место, где стояла такая тишина, что с непривычки начинало звенеть в ушах. Но и в этом райском уголке Фукуда не мог позволить себе полностью расслабиться. Именно сюда ему доставляли деньги. В такие дни он с самого утра чувствовал себя не в своей тарелке. Ему все время казалось, что вот-вот появится Гоити со своими головорезами. А там… Он даже не хотел думать о том, что его ждет там, у Кумэды…
И дернул же черт связаться с этим проклятым Мандзиро Масано! Впрочем, чего кривить душой перед самим собой? Не черт, а очень большие деньги связали его с лейтенантом.
Тот появился точно в назначенное время. Бесшумно вынырнув из кустов, он протянул советнику плотный конверт.
Фукуда осторожно, словно это были не деньги, а мина, положил конверт в карман пиджака и быстро направился к машине. Отъехав километров на двадцать и убедившись, что слежки за ним нет, Фукуда в первый раз за весь день облегченно вздохнул. И сегодня все сошло удачно. Теперь можно спать спокойно. До следующего раза…
Если бы только Фукуда знал, что произошло через пять минут после его отъезда, он бы навсегда потерял сон.
Передав деньги советнику, Масано на полдороге к шоссе получил сильнейший удар по голове и потерял сознание. Придя в себя, он увидел бесстрастное лицо молодого человека, который, казалось, сошел в эту рощу со средневековых гравюр.
— Кто вы… и что вам надо? — с трудом ворочая языком, все же нашел в себе силы спросить Масано.
— О, — улыбнулся Ёритомо Иэнага, — об этом мы с вами еще успеем поговорить, Масано-сан!
Беленький микроавтобус весело бежал по шоссе. Стояла прекрасная погода, и здесь, за городом, было особенно хорошо. И не хотелось ни о чем думать, а только ехать по этой бесконечной дороге как можно дольше…
Но Асао не замечал великолепия осеннего дня, с его мягким солнцем и синим высоким небом. На душе у него скребли кошки. Он многое бы дал, чтобы только оказаться подальше отсюда. За время «работы» на семью он, кажется, привык ко всему. Но сегодня…
Борьба сумо вместе с тотализатором на скачках, велосипедными и лодочными гонками и кэтчем являлась одной из основных статей дохода их иэ. И практически все участники этих соревнований вынуждены были принимать навязываемые якудза правила игры. Иногда молодому и неизвестному борцу разрешалось побеждать в течение довольно значительного времени. Когда же публика привыкала к его победам, его заставляли проигрывать. Так было и с Кихатиро Эндо. После своего первого триумфального выступления он не проиграл ни одной схватки, и публика валом валила на него, никогда не обманывавшего ее ожиданий. Когда же ему приказали проиграть, он не подчинился. И с ним имел продолжительную беседу личный представитель Кумэды. Но борец не внял угрозам. Теперь его должны были проучить уже по-настоящему…
Микроавтобус свернул с шоссе и проехал около двух километров по направлению к морю. Наконец Гоити приказал шоферу остановиться. Из-за кустов появился один из братьев.
— Купается…
— Хорошо, — ухмыльнулся Гоити, — пусть поплавает… А мы пока покурим! Асао, — обратился он к приятелю, — давай-ка отойдем…Ты вот что, парень, — сразу же перешел он к делу, — не раскисай! Я прекрасно понимаю твое состояние, но что поделаешь? Эндо виноват и должен быть наказан… И запомни раз и навсегда: каждый твой шаг, каждое твое слово — на виду! Ты едешь выполнять приказ оябуна, а у тебя на лице такое выражение, будто ты присутствуешь на похоронах. Ты что думаешь, никто ничего не видит? Меня уже спрашивали, чем ты недоволен. Ты все понял?
— Все, Гоити… — кивнул тот.
— Тогда иди к ребятам и веди себя как подобает!
Не успели они вернуться к машине, как из кустов снова появился наблюдатель.
— Идет!
— Приготовились! — скомандовал Гоити.
Братья быстро спрятались в кусты по обе стороны дороги. Каждый из них держал в руке нунчаку.
Через минуту на тропинке, которая вела от моря к дому, появился Эндо. Он шел в одних плавках, и Асао невольно залюбовался его великолепным телом: это был совершенный боевой механизм. Кихатиро еще не набрал своего максимального веса и выглядел весьма мускулистым для сумиста. При мысли о том, что случится с этим великолепным телом всего через минуту, Асао поморщился…
Когда до Эндо оставалось метров десять, Гоити вышел на тропинку.
— Здравствуйте, — произнес борец, широко улыбаясь и не выказывая ни малейшего удивления при виде выросшего словно из-под земли парня.
— Здравствуй, Кихатиро! — ледяным тоном произнес Гоити.
И этот тон заставил борца удивиться. Остановившись, он вопросительно посмотрел на Гоити.
— Ты получил наше предупреждение, но все-таки посмел ослушаться…
— А, — усмехнулся Кихатиро, — вот ты откуда! И что ты думаешь делать? — уже без улыбки добавил он. — Попытаешься избить меня?
— Сначала поговорим, — спокойно ответил Гоити.
— О чем?
— О том, что мы решили тебе предоставить последний шанс. И если ты послезавтра проиграешь, то…
— А если нет? — перебил Гоити борец.
— Это твое последнее слово? — вкрадчиво спросил тот.
— Да! — гневно воскликнул Эндо. — Последнее! И запомни, гаденыш, всякого, кто ко мне еще сунется с подобными разговорами, я разорву на части! И если ты сию же минуту не уберешься отсюда, то я начну с тебя!
— Что ж, — не выказывая ни малейшего испуга, пожал плечами Гоити, — дело твое… Прощай, Кихатиро!
Его последние слова послужили сигналом. Из кустов, находящихся позади Эндо, выскочили два брата и одно-временно ударили нунчаку по ключицам борца. Потеряв от страшной боли сознание, тот мешком рухнул на землю. Придя в себя, Эндо неимоверным усилием воли заставил себя подняться и, с презрением глядя на Гоити, произнес побелевшими губами:
— Гаденыш!
— Ты сам виноват, Кихатиро, — с некоторым сожалением, как, во всяком случае, показалось Асао, произнес тот. — Я тебя предупреждал…
— Гаденыш! — снова повторил Эндо и сделал движение в направлении Гоити.
На его ключицы обрушились два новых удара. Теперь он пролежал без сознания несколько минут. Потом, рыча от боли и ярости, снова встал. Из его помутневших от боли глаз текли слезы. Это было жуткое зрелище. Видеть, как избивают одного из самых сильных людей в Японии, а тот, плача от бессильной ярости, не может ответить ударом на удар…
— Ну что, — слегка склонив голову, безразличным тоном спросил Гоити, — ты успокоился?
Собрав последние силы, Эндо бросился на него. Однако ему удалось сделать всего несколько шагов, по-скольку в ход снова пошли нунчаку. Только на этот раз братья били по голове. И Эндо уже не поднялся…
— Все, — пнув ногой бесчувственное тело, распростертое у его ног, произнес Гоити, — уходим!
Братья быстро направились к машине. Гоити вместе с Асао замыкал шествие. Когда до машины оставалось всего несколько метров, он негромко сказал:
— Да, ничего не скажешь, силен мужик!
Словно ужаленный, Асао резко повернулся к Гоити и уставился ему в глаза.
— Я не ерничаю, Асао, — серьезно проговорил тот, не опуская глаз. — Мужество всегда есть мужество, и его надо уважать! А работа, — вздохнул он, — есть работа…
Вечером Асао долго не мог напиться. Давно уже отключились и Гоити, и три других брата, пьянствовавшие вместе с ним, а Асао все пил и пил…
А когда он неизвестно для чего включил телевизор, то увидел на экране лицо Кихатиро Эндо…
— Вся Япония в трауре, — услышал он печальный голос диктора. — Сегодня на своей вилле был зверски убит известный…
Асао изо всех сил ударил по телевизору кулаком. Изображение и звук пропали. Слегка пошатываясь, он подошел к столу и налил полный фужер виски. Залпом выпив, он упал на кровать и обхватил голову руками…
Мицуюки Хосода очень любил играть в теннис, и четыре раза в неделю обязательно ходил на корты. Для его возраста, полагал он, теннис подходил больше всех других видов спорта. А ему пора было следить за своим здоровьем. Как-никак скоро разменяет шестой десяток.
Особенно если учесть те нервные перегрузки, которые он испытывал. И далеко не случайно после каждого своего путешествия он подолгу не мог заснуть и даже принимал транквилизаторы…
На прошедшей неделе он пропустил две тренировки и сегодня наигрался от души.
После сауны и бассейна, он, посвежевший и успокоенный, по давно заведенной им традиции отправился в расположенное рядом с кортом кафе. Здесь он восстанавливал свою подорванную нервную систему коктейлями из соков.
Сев на свое излюбленное место, он принялся за просмотр спортивных газет.
Но уже очень скоро отложил газеты в сторону. Похоже, он сегодня все-таки перебрал. И сейчас наряду с приятной истомой во всем теле он начал ощущать и сонливость.
Что же, хвала теннису, сегодня он уснет без таблеток…
Хосода вышел из кафе и по широкой аллее, ведущей со стадиона, направился к стоянке автомашин. С наслаждением вдыхая полной грудью посвежевший к вечеру воздух, он радовался почти полному отсутствию мыслей в голове. Да, все правильно! Здорово уметь думать, но куда ценнее уметь успокаивать мысли, приводя их в конце концов в состояние неподвижной воды в сосуде…
Впрочем, если и думать, то только о хорошем. А ведь сегодня к нему придет эта божественная Кику, и он позабудет с ней обо всем на свете. Несмотря на свой до-вольно большой любовный опыт, кудесниц подобно Кику он еще не встречал.
А какие у нее были руки? Фантастика, да и только! Особенно когда она ласкала его ими чуть пониже поясницы. Такого наслаждения ему не доставлял никто…
Он так замечтался, что даже не услышал, как сзади к нему подошли двое мужчин, и из сладостных грез его вывел только чуть хрипловатый голос.
— Господин Хосода?
Он повернулся и увидел двух молодых рослых людей, лет по тридцать, одетых в джинсы и кожаные куртки.
— Вы меня? — спросил он почему-то несколько упавшим голосом.
— Если вы господин Хосода! — весьма дружески улыбнулся один из парней.
У Хосоды несколько отлегло от сердца, и он тоже выдавил из себя улыбку.
— Да, да, это, конечно, я…
— В таком случае мы убедительно просим вас пройти с нами, — все тем же ровным голосом проговорил парень.
— А вы… откуда? — опять чувствуя, как у него начинает колотиться сердце, спросил Хосода.
Хотя уже догадался, откуда эти вежливые и спокойные ребята.
— Мы из уголовной полиции, — охотно ответил все тот же парень и протянул Хосоде свое удостоверение.
Машинально взглянув в него, Хосода облизал ставшие вдруг сухими губы.
— Я не совсем понимаю… — начал было он, но парень перебил его.
— Скоро поймете, — улыбнулся он. — Идемте!
Хосоде ничего не оставалось как только сесть в соб-ственную машину. Вслед за ним в ней разместились полицейские.
— Куда? — взглянул на сидевшего рядом Хосода.
— На улицу Рёандзи, — ответил тот.
За все время поездки они не обмолвились ни единым словом, и только когда машина свернула на указанную улицу, названную так в честь знаменитого сада в Киото, сидевший рядом полицейский сказал:
— Остановите у номера двадцать семь!
Выйдя из машины, они вошли в подъезд десятиэтажного дома и поднялись на лифте на пятый этаж. Масуяма, как успел-таки прочитать в удостоверении Хосода, открыл дверь и сделал широкий жест рукой.
— Прошу вас!
С мрачным лицом Хосода перешагнул порог квартиры, и дверь за ним захлопнулась. И в звуке, с которым она закрылась, Хосоде послышалось скрытое торжество.
Надо заметить, что задержавшие Хосоду полицейские некоторым образом блефовали, идя на подобный шаг.
Операция, начатая на задержанной шхуне, была задумана как многоплановая. Идея состояла в том, что песок, вынесенный с судна Араи, как звали этого «рыбака», должен был постоянно находиться под контролем полиции.
И так оно и было. Другое дело, что после того как песок был передан российскому подданному Михаилу Возному, занимавшемуся на Хоккайдо закупкой сельскохозяйственных товаров, все движение вокруг него прекратилось, как по мановению волшебной палочки.
После того как убитый в парке Вада назвал имя Хосоды, полиции не составило большого труда выйти на него. А узнав, что его пути неоднократно пересекались с дорогами Возного, там решили больше не медлить. Они слишком хорошо знали, как противостоящие им люди умели обрубать концы. И у них не было никаких гарантий, что этот самый Хосода не последует в один прекрасный день за своим приятелем.
Конечно, прямых доказательств у них не было, но они надеялись «раскрутить» Хосоду.
— Скажите, господин Хосода, — начал беседу, или, вернее, допрос Масуяма, — вы знакомы с господином Итиро Вадой?
Да, так оно и есть! У Хосоды упало сердце. Нашли!
— Да как вам сказать? — как-то неуверенно начал он.
— Так и скажите! — улыбнулся полицейский. — Не можете же вы одновременно и знать и не знать его!
— Смотря с какой точки зрения вас интересует мое знакомство с этим человеком! — нашелся Хосода. — Знать я его, конечно, знал, но чтобы уж очень хорошо… этого я сказать не могу…
— А вам известно, что с ним случилось? — поинтересовался инспектор.
Губы Хосоды тронула легкая усмешка. Еще бы ему не знать! Ведь он уцелел только чудом. Если бы его вовремя не предупредили, то лежать бы сейчас и ему рядом со своим школьным приятелем…
И его, как он понял из беседы с Сакамакэ, не убрали только потому, что успели убрать Ваду. Конечно, тот ничего подобного не сказал, но это было и не нужно.
Посчитали, что концы обрублены и оставили в живых. Вот и вся премудрость…
Впрочем, тот же Сакамакэ предупредил, что хотя гроза по большому счету и миновала, но ему лучше забыть раз и навсегда о том, что было.
И он поклялся забыть. А здесь его наверняка заставят вспомнить. Вот только как? Неужели у них есть какие-то доказательства его работы на Сакамакэ?
А может, его просто допрашивают как человека, знавшего Ваду? Ведь в полиции принято расспрашивать всех, кто так или иначе знал убитого человека…
— Да известно… Его убили… — потупившись, проговорил Хосода.
— А кто? — вкрадчиво спросил Масуяма.
— Откуда мне знать такие вещи? — попытался изобразить удивление Хосода, что, впрочем, ему плохо удалось. — Это скорее ваша компетенция…
— А что вы скажете насчет этого?
И Масуяма положил на стол фотографию, на которой Хосода был изображен с… Возным…
Да, этого тот явно не ожидал. Ему даже в голову не пришло, что это всего-навсего искусно выполненный монтаж. В этот скорбный для себя момент он вдруг потерял способность соображать. И только одно ему было сейчас ясно. Теперь ему долго не целовать Кику, очень долго…
— Так как? — взглянул на него Масуяма. — Будем говорить?
Хосода вспомнил Сакамакэ и покачал головой…
Кирико сидела на кухне и готовила овощной салат по старинным тибетским рецептам. По телевизору шел фильм, посвященный памяти Кихатиро Эндо…
— Какой ужас, Каматаро, какой ужас! — воскликнула она, завидев входящего Ямаоку. — Ведь он такой молодой! Ты был на вилле?
— Был… — устало кивнул Ямаока.
Он и в самом деле намучился за день.
Понимая, что ему не до рассказов, Кирико перевела разговор.
— А я тебе, — улыбнулась она, — приготовила давно обещанный салат по-тибетски…
— Спасибо…
Ямаока принялся за ужин…
Нет, не вовремя убили этого сумиста, совсем не вовремя. Уже завтра начнется настоящий вой в прессе, и от него потребуют как можно скорее найти убийц. А он их не найдет никогда…
Не исполнителей, конечно, а заказчиков. Хотя их и искать не надо. Дело с сумистом ясно как Божий день. Его убили те, кто контролировал тотализатор. То есть либо Инагаки, либо Кумэда…
Отказался проигрывать? Получи…
— За что они убили его? — спросила Кирико, когда Ямаока покончил с салатом и принялся за сок.
— За деньги…
— Ужасно!
— Ничего ужасного, — поморщился Ямаока, — обычная жизнь обычного большого города… Во всем мире живут именно так…
— Но почему? — воскликнула Кирико.
Ямаока взглянул Кирико в глаза. Ну как он, каждый день видевший изнанку жизни, мог объяснить ей, что эта изнанка есть не что иное, как отражение лицевой ее стороны?
Так ничего и не ответив, он только пожал плечами. Но настолько красноречиво, что никакие слова были уже не нужны…
— Ладно, — поднялась из-за стола Кирико, — иди отдыхай… Ты устал…
— Но не настолько, — улыбнулся Каматаро, — чтобы не доказать, как я соскучился по тебе…
Возный начинал волноваться. После успешного возвращения на Хоккайдо Араи с товаром прошло уже около недели, но Хосода и не думал показываться.
Но волновался Возный, естественно, не за японца. Или, вернее, не только за него. Больше, конечно, за себя и за дело…
Надо отдать ему должное, подозрения появились у него сразу же после рассказа Араи о его счастливом избавлении.
Слишком уж все хорошо складывалось. И шхуну отпустили, и товар не нашли, и Араи пришел к нему.
Он не понаслышке знал, как умеют работать мужики из Управления по организованной преступности.
Хотя, с другой стороны, подобные инциденты случались уже сотни раз, и всегда «кавасачки» возвращались домой, отделываясь, в общем-то, легким испугом.
Но то, что за неделю Хосода так и не появился, уже по-настоящему насторожило его. Так обычно ведут себя по отношению к обложенному со всех сторон полицией человеку. А ему даже не звонили. Хотя новую партию песка ожидали с нетерпением.
Все это могло означать только одно: он и Араи находились под колпаком. И выйти на него, чтобы предупредить, означало бы засветиться самим.
Но Сакамакэ-то мог бы предупредить! Как-никак с ним и начинали эту молодецкую забаву!
Хотя, с другой стороны, как? И обижаться ему по большому счету не на кого. Таковы правила игры…
И ему оставалось только одно: рвать когти. Вот только куда? Это как-никак Япония, и русскому здесь, на Хоккайдо, спрятаться трудно, хотя его соотечественников здесь было предостаточно. Да и как скроешься, если твоя фотография наверняка имеется у каждого постового…
А что, если проверить? Что он, собственно, теряет? Может, он напрасно нервничает, и задержка вызвана какими-то совершенно другими причинами?
Возный вышел на улицу и медленно двинулся к парку. Уж где-где, а там он сумеет расколоть кого угодно.
И он расколол. Да, за ним действительно следили…
Возный вернулся домой. Сварил себе кофе и, выпив пару чашек, закурил.
Итак, он под колпаком. Теперь предстояло решить извечный русский вопрос: что делать? Кто виноват, его пока не волновало.
Уходить? Однозначно! Как? Идеи были. Главное, куда? Впрочем, это он решит потом. Главное — уйти! Потом найдет Сакамакэ и пусть у него болит голова по его дальнейшему устройству!
По сути дела он ничем ни рискует. Ведь так или иначе его обязательно будут брать. Потом следствие и суд по японским плюс российским законам и длительный срок…
Нет уж! Пусть сидят другие! А он свое отмотал!
Собравшись, Возный вышел на улицу. Ни души… Но он-то хорошо знал, что на него сейчас устремлены взоры нескольких человек. Ладно, черт с ними! Уходил от своих, уйдет и от этих!
Он остановил вовремя подвернувшееся такси и по-английски, он уже в довольно приличных пределах говорил на этом языке, сказал:
— Быстрее в аэропорт, опаздываю на самолет! Если успеем, плачу две цены!
Водитель только кивнул в ответ, и в следующее мгновение его «мицубиси» полетел по ночным улицам Саппоро. И сразу же Возный увидел за спиной свет фар шедшей метрах в пятидесяти от них машины. Хотя его вряд ли пасли только на одной машине.
Но сейчас ему было на это уже наплевать. Он прикидывал, где ему выскочить из такси. Конечно, где-нибудь на повороте, где «мицубиси» на какие-то доли секунды скроется из глаз преследователей. А там ищи ветра в поле! Или, вернее, в поросших лесом горах, да еще ночью!
Так он и сделал. Когда водитель, сбавив скорость, пошел на поворот, Возный открыл дверь, и сложившись, как его когда-то учили на зоне, выкатился на асфальт.
«Мицубиси» с изумленным водителем поехал дальше, за ним промчались полицейские. Но даже и за эти секунды Возный успел углубиться в лес.
Впереди была пусть и относительная, но все же свобода…
Масано продержался только несколько часов. И немудрено, другой на его месте раскололся бы гораздо раньше.
Нет, Иэнага не пытал его, поскольку испытывал отвращение к подобной деятельности. Он просто… дрался с Масано, предоставив тому возможность защищаться.
Что ни в коем случае не уравняло шансы на победу. Хотя Масано был хорошо развит физически и отнюдь не выглядел мальчиком для битья…
Но куда ему было до Иэнаги, превратившего свое тело в великолепный боевой механизм. Даже учитывая то, что «работал» он с лейтенантом Кумэды далеко не в полную силу.
Получив в последнем кумите нокаут, Масано с трудом пришел в себя. Открыв глаза, он увидел все то же бесстрастное лицо, которое так поразило его еще в том чертовом лесу, где его взяли…
— Вставай! — приказал Иэнага.
Пошатываясь и чувствуя, что все плывет у него перед глазами, Масано с трудом поднялся на ноги.
— Защищайся!
Масано попытался было поднять руки и защитить лицо, но с ужасом почувствовал, что руки не слушаются его. Видимо, этот самурай бил в определенные точки…
Иэнага надел на Масано шляпу, потом легко подпрыгнул и, развернувшись в воздухе на триста шестьдесят градусов, сбил шляпу ногой.
— Если ты будешь продолжать молчать, — бесстрастно сказал он, — я ударю тебя в голову…
И Масано рассказал все. И о том, чем занимался в семье, и о своем левом доходе, и о Фукуде, и о советнике Инагаки Ихаре Комацу, от которого «Юдзивара-гуми» и узнала об «Эбису»…
Еще через полчаса об этом знал и сам Инагаки…
Такэёси Кумэда готовился к ритуалу.
По традиции ритуал проводился в чайном домике. Конечно, Кумэда не мог не понимать, что торжественные церемонии в чайных домиках да еще в кимоно выглядят несколько старомодно, но относился к ним с уважением.
Подпоясавшись, он не удержался от соблазна и взглянул в зеркало. На него смотрел человек, словно рожденный в кимоно. Подмигнув самому себе, Кумэда вышел в сад. Светила полная луна. И освещенный ее ровным белым светом сад с его небольшим прудиком, камнями, причудливыми растениями и чайным домиком казался сказочным…
Торжественно ступая по вымощенной красным камнем дорожке, Кумэда с наслаждением вдыхал полной грудью напоенный ароматом цветов ночной воздух. Дойдя до цукубаи — небольшого колодца, вырытого в саду, — он с той же торжественностью омыл себе лицо и прополоскал рот чистейшей ледяной водой. Теперь он готов к ритуалу…
В чайном домике его ждали. Согласно церемонии гости прошли в него несколько раньше и теперь, сидя в позе лотоса, почтительно ожидали появления оябуна. И когда он вошел, его приветствовали безмолвными поклонами. Усевшись посередине, Кумэда принялся любоваться композицией в токономе — специальной нише в стене, в которой располагался свиток живописи, ваза с цветами и курильница с благовониями. Так, в полном безмолвии, прошло десять минут. Наконец Кумэда занялся приготовлением чая. И когда он был готов, оябун, взяв чашку в правую руку, нарушил царившую в чайном домике священную тишину.
— Брат, — обращаясь к Асао, негромко произнес он, — сегодня в нашей семье великий и памятный день: она принимает своего нового члена. Этой чести удостаивается далеко не каждый, но ты доказал, что достоин ее! Но прежде чем ты станешь полноправным членом нашей семьи, я хочу сказать вот о чем. Будь храбрым, мудрым и милосердным. Думай только о борьбе и знай, что трус умирает сто раз! Развивай свой дух и свое тело, ибо это дух и тело вечного воина! Будь беспощаден к врагам и помни, что с этой минуты никто не сможет безнаказанно оскорбить тебя, ибо он оскорбит нашу семью!
Кумэда сделал небольшую паузу. Позабыв под влиянием минуты о всей условности ритуала, ему внимали лучшие из лучших его семьи. И ему очень хотелось верить, что сейчас в домике присутствует и дух великого Ямато…
— Помни всегда о смерти, — продолжал он, — и не бойся ее! Воистину храбр тот, кто встречает смерть с улыбкой. Каждое мгновение готовь себя к смерти, а когда твой час пробьет, умри как самурай! Путь воина есть путь смерти!
Кумэда сделал небольшую паузу и торжественно спросил:
— Готов ли ты стать членом нашей семьи?
— Да! — выдерживая немигающий взгляд оябуна, глухим от волнения голосом ответил Асао.
— Готов ли ты умереть во имя ее интересов?
— Да!
— Готов ли ты к беспрекословному подчинению старшим братьям?
— Да!
— Готов ли ты принять смерть в случае измены?
— Да!
— Хорошо, Асао, — проговорил Кумэда, ставя чашку с чаем на левую ладонь, покрытую шелковым платком, — помни о том, что произошло сегодня!
Сделав два глотка, Кумэда протянул ее Асао.
Низко поклонившись, Асао почтительно принял чашку из рук оябуна и, сделав большой глоток, протянул ее своему наставнику. Гоити, в свою очередь, передал ее сидевшему рядом с ним. Пройдя весь круг, чашка снова оказалась у Кумэды, который допил оставшийся в ней чай.
— Все, Асао! С этой минуты ты полноправный член нашей семьи! Поздравляю тебя…
Слегка поклонившись собравшимся, Кумэда вышел из домика. Ритуал был окончен…
Ямаока вернулся в свой кабинет не в лучшем настроении. Что же, все правильно. Теперь шефа интересовали только результаты… И Савадзима в довольно жесткой форме потребовал усилить работу по раскрытию обоих убийств…
Правда, в кабинете Ямаоку ждал приятный сюрприз. Некто Брюс Палаван из манильской криминальной полиции, не особенно вдаваясь в подробности, сообщал своему японскому коллеге, что поставками «живого товара» в Японию занимались служащие торговой фирмы «Джэпэн медикэл эквипмент»…
Отложив письмо, Ямаока посмотрел в раскрытое ок-но. У Савадзимы больше не должно быть поводов для высказывания своего недовольства…
Глубоко задумавшись, Такэёси Кумэда смотрел в окно. На столе стояла недопитая чашка чая и полная окурков деревянная пепельница в форме свернувшейся змеи. Кумэда всегда много курил, когда думал, а в этот вечер ему было над чем поразмышлять…
Случилось нечто такое, чего не смогли предусмотреть ни Янагура, ни сам Инагаки… Мандзиро Масано, выдавший всех и вся, как только его отпустили, сразу же отправился к… своему оябуну…
Кумэда взял из пачки новую сигарету и чиркнул зажигалкой. Слабый огонек осветил неровным мерцающим светом погруженную в полумрак комнату.
У него не было ни малейшего сомнения в том, что участь Комацу решена. И возможно, он уже в эту минуту плавал в луже собственной крови. С другой стороны, Инагаки может повременить с наказанием и попытаться сыграть свою игру. Что бы он сделал сам на его месте? Сбросил бы неугодного ему мэра… Надо только сдать Масано полиции, а потом доказать ему связь с Фукудой. И мэр Кодэ уйдет в отставку… Это, в свою очередь, означает новый виток в борьбе за подряды на строительство Нью-Айленда, и еще неизвестно, чем этот виток закончится. Сам Кумэда в своих далеко идущих мечтах видел себя не только строителем, но и полно-властным хозяином построенного в море города-спутника…
Да, он всегда хотел стать хозяином… И когда в десятилетнем возрасте оказался на улице без иены в кармане, и когда эти иены у него появились, и когда он стал оябуном. И всегда грозная тень Инагаки мешала ему. Хозяин в городе должен быть один…
Стало темно… Кумэда встал с кресла и зажег свет. Не выпуская сигареты изо рта, прошелся по комнате. Да, он сделает так, как решил…
Подойдя к столу, Кумэда нажал кнопку звонка, и в комнате появился Томоо. Почтительно поклонившись оябуну, он вопросительно посмотрел на него.
— Приведи ко мне Масано!
Через минуту Томоо снова появился в комнате, на этот раз вместе с Масано, который за несколько дней осунулся и похудел.
Кумэда снова прошелся по комнате. Заметив, что тот жадно смотрит на сигареты, он милостиво разрешил:
— Можешь закурить!
Сделав судорожное движение кадыком, Масано выхватил из пачки сигарету. Несколько быстрых и глубоких затяжек, и он осторожно взглянул на оябуна, стоявшего к нему спиной.
В полнейшем молчании прошло еще несколько томительных минут. Наконец Кумэда повернулся и негромко произнес:
— Вот что, Мандзиро…
Говорил он недолго, но по мере того, как он доносил до предателя смысл задуманного, лицо Масано прояснялось. И когда оябун закончил, он, низко поклонившись, проникновенно воскликнул:
— Я все сделаю, Кумэда-сан! И поверьте…
Услышав это слово, Кумэда резко поднял голову и посмотрел на бывшего лейтенанта с таким презрением, что тот осекся.
— А теперь иди, — выдержав паузу, проговорил Кумэда, — и помни, что я прикажу живым изрезать тебя на куски, если ты вздумаешь крутить!
Отвесив чуть ли не земной поклон, Масано быстро покинул комнату.
Проводив его тяжелым взглядом, Кумэда снова подошел к окну. Игра началась…
Впрочем, она началась и для Кихатиро Инагаки. Оябуну «Кавагиси-гуми», как и его сопернику, тоже было над чем подумать.
Пока ему было ясно одно: свалить мэра он сможет с помощью Фукуды. Как только будет доказано, что помощник мэра и директор «Ниппон тойлз корпорейшн» связан с торговлей наркотиками, судьба того будет решена. Но для этого сначала надо было «подставить» Масано полиции, а уж потом опубликовать в прессе фотографии, на которых тот снят вместе с Фукудой…
Неожиданно Инагаки почувствовал, как на него навалилась усталость. Он поморщился. Проклятая старость! И если от нищеты он сумел найти лекарство, то старость излечить уже нельзя было ничем.
Сложив руки на животе, он закрыл глаза и упорядочил дыхание. Уже очень скоро по всему телу распространилось приятное тепло. Еще через пять минут Инагаки полностью забылся, уйдя в таинственный и чудесный мир медитации…
Спустя полчаса его голова была свежей и ясной. И первая же мысль, которая пришла ему на ум, поразила его. Настолько гениальной она ему показалась. Да, да, именно так он и должен действовать! Взглянув на яркую луну, Инагаки улыбнулся. Правы эти философы! Чтобы показать луну, совсем не нужен палец…
Внимание Ямаоки привлекла подъехавшая к главному входу в Управление полиции голубая «тойота». Ямаока облегченно вздохнул. Наконец-то!
Уже через минуту Симодзава появился в его кабинете.
— Порядок, Каматаро, — направляясь к холодильнику, улыбнулся он, — сейчас послушаем…
Достав из холодильника банку с пивом, Симодзава чуть ли не одним глотком расправился с нею.
Утолив жажду, он уселся напротив начальника и вытащил из кармана пиджака крошечный диктофон.
«— А зачем же надо было убивать таможенника?» — услышал Ямаока низкий баритон.
— Это Фукуда, — пояснил помощник.
Ямаока кивнул.
«— Я боялся, что он сломается, — ответил его собе-седник. — Черт его знает, какой-то странный попался! Особенно захандрил после того, как получил деньги… И я решил не рисковать…
— Ладно, — после некоторого молчания заговорил Фукуда, — что сделано, то сделано… Надеюсь, все чисто?
— Не совсем… — замялся Отита. — Исполнитель попал в полицию… Правда, его взяли за наркотики. Но в любом случае он уж ничего никому не скажет!
— Тем не менее придется заморозить работу, — с явным неудовольствием сказал Фукуда. — Кто знает, что наплел этот исполнитель в полиции. Ладно, Кагэясу, на сегодня все. Через… двадцать минут я должен быть у мэра…»
Вернулся Ямаока неожиданно быстро.
Раздался телефонный звонок. Ямаока взял трубку.
— Да, это я, шеф! Что? — изумленно воскликнул он. — Да, конечно, еду!
Положив трубку, Ямаока взглянул на помощника.
— Президент «Ниппон тойлз корпорейшн» Сёго Фукуда и технический директор филиала одной из ее фирм в Таиланде Кагэясу Отита полчаса назад погибли в автомобильной катастрофе…
— Вот это я понимаю! — присвистнул тот. — Вот это подарочек!
— Едем на место происшествия, — вздохнул Ямаока.
Осмотр места происшествия ничего не дал. «Мицубиси», на котором ехали Фукуда и Отита, на огромной скорости слетел с шоссе и, несколько раз перевернувшись, врезался в дерево. По искореженным остаткам машины уже не представлялось возможным определить, было ли происшествие подстроено или же это несчаст-ный случай. Именно такой версии придерживались сотрудники транспортной полиции, которые с удивлением взирали на коллег из отдела по борьбе с организованной преступностью…
И тем не менее Ямаока не собирался сдаваться. Он чувствовал, что здесь все далеко не так просто, как казалось на первый взгляд…
Оставив у разбитой машины и трех обезображенных трупов Симодзаву, сам Ямаока с остальными сотрудниками принялся прочесывать местность. Потратив на это занятие почти два часа, он так ничего и не нашел…
К этому времени работа на месте аварии была закончена, трупы уложены в кареты «Скорой помощи», а разбитая вдребезги машина погружена на специальный грузовик. Эксперты, рядом с которыми стоял и Симодзава, о чем-то вполголоса переговаривались.
— Ничего, Каматаро, — сказал Симодзава, когда Ямаока подошел к ним. — Судя по всему, водитель не справился с управлением…
— А что вы ожидали найти здесь, Ямаока? — спросил возглавлявший группу экспертов старший инспектор Мацумура.
— Да как вам сказать? — пожал плечами Каматаро. — Скорее мы приехали для очистки совести…
— Ну, вам виднее! — усмехнулся Мацумура.
Ямаока повернулся к Симодзаве.
— Мы ничего не нашли…
— Я понял это по твоему виду, Каматаро, — ответил тот. — А ты не допускаешь, что стрелявший взял гильзу с собой?
— Я допускаю все, Кихэйдзи, но это вовсе не значит, что мы должны умывать руки… Что-то уж очень не вовремя погибли эти ребята!
— Но почему ты думаешь, что в машину именно стреляли? Куда проще было бы сотворить что-нибудь с тормозами!
— Не скажи! — возразил Ямаока. — Фукуда занимал высокий пост в своей семье, и его охраняли. Да и кто может подойти к машине помощника мэра и копаться в ней? Так что давай поищем еще…
И вновь метр за метром они прочесывали территорию, на которой мог находиться предполагаемый снайпер. Но не нашли не только гильз, но и вообще сколько-нибудь подозрительных следов…
Они до того устали, что в машине почти не разговаривали. Симодзава вообще дремал, привалившись головой к плечу одного из полицейских, сидевших на заднем сиденье.
В Кодэ они вернулись, когда начинало темнеть и город осветили разноцветные огни реклам.
— Ну что ж, парни, — обращаясь к подчиненным, усмехнулся Ямаока, — завтра продолжим наши игры…
Парни выслушали это известие с непроницаемыми лицами. Им не очень-то хотелось снова ползать по траве. Они мало верили в успех. К тому же никто из них не был посвящен в детали.
— До завтра! — выходя из машины около своего дома, бросил коллегам на прощание Ямаока. — Отдыхайте!
Ответом ему был нестройный хор голосов. Понимая состояние подчиненных, Ямаока усмехнулся и направился к своему подъезду. Несмотря на железное здоровье, он и сам мечтал скорее принять ванну и завалиться спать…
На следующий день Ямаоке не пришлось продолжить обещанные им накануне «игры». Случилось непредвиденное, если, конечно, подобное выражение подходит к работе уголовной полиции.
Не успел Ямаока появиться в своем кабинете, как к нему тотчас же пришел Симодзава.
— Завтра, — сразу же приступил тот к делу, — в порт прибудет судно из Малайзии с грузом бананов и небольшим к нему приложением в виде автоматов и пистолетов. Если с таможенными формальностями все будет в порядке, а так оно и будет, то передача оружия состоится завтра вечером на одной из вилл под Кодэ…
На мгновение прервавшись, Симодзава вытащил из кармана сложенный вчетверо лист бумаги и протянул его Ямаоке.
— План виллы и ее окрестностей…
— А в котором часу планируется встреча?
— В двадцать два тридцать…
— Кому принадлежит вилла?
— Станет известно через полчаса, Каматаро…
— Кто придет за оружием?
— Кто-нибудь из лейтенантов «Юдзивара-гуми»…
К вилле они подъехали часа через полтора и остались довольны осмотром местности. Лес был густым, что позволяло вести незаметное наблюдение и надежно спрятать людей.
Закончив рекогносцировку, Ямаока повернулся к Симодзаве.
— Я все понял, Каматаро, — улыбнулся тот.
— Да, Кихэйдзи! — ответил Ямаока. — Черт его знает, что они могут выкинуть!
Спустя пару минут Ямаока уже сидел за рулем «тойоты», а Симодзава с небольшим целлофановым пакетом и термосом в руках стоял рядом. Он оставался дежурить…
— До вечера, Кихэйдзи…
Вместе с Ямаокой на виллу приехали сотрудники его отдела и группа захвата во главе с инспектором Сакурадзавой.
— Как ни странно, — доложил Симодзава, которому порядком надоело торчать здесь, — но в доме никого нет…
Едва он успел произнести эти слова, как послышался шум двигателя. У ворот виллы остановилась машина и из нее вышел рослый человек, одетый в джинсы и кожаную куртку. Вытащив из кармана куртки пульт дистанционного управления, он навел его на ворота, и те бесшумно открылись. Человек быстро вошел в ворота, и за ним въехала машина. Ворота закрылись…
— Их четверо, — прошептал стоявший в метре от Ямаоки Сакурадзава.
— Я видел…
— И что мы будем делать? — спросил тот.
Ямаока пожал плечами. Вариантов было несколько. Они могли задержать подозреваемых на выходе. Но кто мог поручиться, что гости уедут сегодня? И даже если бы они уехали, хозяева могли остаться. И что ему делать тогда? Штурмовать дачу? Можно, конечно, попытаться взять всех на месте. Но на вилле наверняка стоит сигнализация, и вторжение на нее может закончиться крайне нежелательной перестрелкой. Группа захвата — это, конечно, группа захвата, и профессионалы в ней что надо, но без нужды Ямаока не хотел рисковать…
Постепенно он все больше склонялся к третьему варианту, который на первый взгляд выглядел чистой авантюрой. Но Ямаока по опыту знал, что чаще всего проходят именно авантюры. Да и рисковал он только своей жизнью, поскольку решил проникнуть на виллу… под видом одного из торговцев оружием…
Ямаока посмотрел на часы. Пятнадцать минут одиннадцатого… И он решился. Собрав людей, он сообщил о своем плане. Потом попросил каждого коротко поделиться своими соображениями.
— А кто пойдет на виллу? — спросил Сакурадзава.
— Я и Симодзава, — быстро ответил Ямаока.
— М-да-а-а… — только и протянул тот.
Сакурадзава многое повидал за годы работы в группе захвата. Но такого предложения не ожидал даже он, давно уже разучившийся удивляться.
— Тогда будем считать, что договорились! — подвел итог совещанию Ямаока.
Оставив у виллы несколько сотрудников, Ямаока с группой захвата и Симодзавой двинулся к шоссе, от которого вела к вилле проселочная дорога.
Не мудрствуя лукаво, полицейские вытащили на дорогу обломок огромной сосны и, перегородив ее, скрылись в густых кустах.
Стояла мертвая тишина, изредка нарушаемая криками какой-то ночной птицы.
Ровно в двадцать два тридцать послышался шум приближающейся машины, и еще через несколько минут на проселочную дорогу свернул малолитражный автобус, прорезав темноту светом фар.
Подъехав к лежащему на дороге бревну, автобус остановился, и из него вышли трое мужчин. Как только все они взялись за сосну, к ним бесшумно метнулось несколько теней.
— Положите бревно и поднимите руки! — негром-ко скомандовал Ямаока, ткнув пистолет в спину одного из приехавших. — И не вздумайте кричать, убьем на месте!
Мужчины молча повиновались. Подняв почти одно-временно руки, они хмуро смотрели на полицейских.
Двое парней из группы захвата быстро обыскали и разоружили задержанных, увеличив свой арсенал на два автоматических пистолета и короткоствольный автомат.
— Кто старший? — обратился Ямаока сразу ко всем, переводя взгляд с одного на другого.
Никто не ответил.
— Вы что, — несколько повысил голос Ямаока, — плохо понимаете?
— Что вы от нас хотите? — исподлобья глядя на инспектора, спросил широкоплечий плотный мужчина лет сорока пяти.
— Мы хотим вместе с вами попасть на виллу, — ответил Ямаока, глядя в глаза задавшему вопрос.
— Ну и ну! — не сдержав удивления, усмехнулся тот.
— Во сколько вы оцениваете свою жизнь? — холодно спросил Ямаока.
— Что вы имеете в виду? — сразу посерьезнел широкоплечий.
— Я имею в виду то, — все так же холодно и четко выговаривая слова, продолжал Ямаока, — что, если вы откажетесь выполнить наши требования, мы перебьем вас!
— Но ведь вы всего лишь полицейские, а не суд… — начал было широкоплечий, однако Ямаока перебил его.
— Вас взяли с оружием в руках, в вашем автобусе, — он кивнул в сторону машины, — целый боевой арсенал. В рапорте мы укажем, что вы оказали нам вооруженное сопротивление… Так что выбирайте, либо вы ведете нас на виллу, либо…
Ямаока не договорил и поднял пистолет на уровень груди широкоплечего.
Все трое, затравленно глядя на тускло блеснувший в лунном свете пистолет, продолжали хранить молчание.
— Решайте быстрее! — приказал Ямаока. — У нас мало времени!
— Хорошо! — хрипло выдохнул широкоплечий. — Мы согласны!
— А я нет… — попытался было закричать молодой, коротко остриженный парень в джинсовой куртке и тут же рухнул на месте, нокаутированный одним из полицейских.
— Я же предупреждал не кричать! — недовольно поморщился Ямаока. — Вы тоже согласны? — обратился он к третьему визитеру, худощавому лощеному мужчине лет сорока в прекрасном сером костюме.
— Да…
— Ну и прекрасно! — подвел итог Ямаока. — А сейчас внимательно слушайте меня. Сейчас мы трое и еще вот этот человек, он указал на стоявшего рядом Симодзаву, — поедем на виллу… И вы будете вести се-бя так, как если бы с вами ничего не случилось. Понятно?
— Да, — нестройно ответили торговцы оружием.
— И еще раз предупреждаю, — прищурился Ямаока, — без шуток! Любая из них будет стоить вам жизни… Как, кстати, вас зовут?
— Меня — Итиро Китагава, — ответил широкоплечий, — а его — Макото Кобаяси…
— Ну вот и познакомились, — насмешливо произнес Ямаока. — Мое имя Каматаро Ямаока, а моего товарища зовут Кихэйдзи Симодзава… Запомнили?
— Запомнили… — пробурчал Китагава.
— Тогда вперед! — скомандовал Ямаока и двинулся к автобусу. — Кихэйдзи, — повернулся он к помощнику, — возьми автомат!
Их встречал молодой крепкий парень лет двадцати пяти, одетый в джинсы и пеструю ковбойку.
— Добро пожаловать, Китагава-сан! — широко улыбнулся он, вглядываясь в остальных.
— Здравствуй, Ниоти, — выдавил из себя какое-то подобие улыбки широкоплечий. — Мы немного опоздали…
— Ерунда! — улыбнулся тот. — Главное, что приехали! Я смотрю, — продолжал он, — у тебя почти полная смена караула!
— Некоторым образом, — помрачнев, ответил Китагава, явно не расположенный продолжать беседу на эту тему.
Но парень и не думал интересоваться остальными.
— Прошу вас! — сделал он широкий жест рукой в сторону дома.
В небольшой комнате гостей ожидали трое. Пере-считав принесенные в дом автоматы и пистолеты с бое-припасами, один из них, видимо, старший, открыл вместительный кейс, набитый долларовыми банкно-тами.
— Здесь… — начал он, но Ямаока перебил его.
— Руки вверх! — закричал он, вытаскивая из-под куртки автоматический пистолет. — Не двигаться! Стреляю без предупреждения!
Его примеру последовал и стоявший в нескольких метрах от него Симодзава, доставший короткоствольный автомат.
— Руки на стену! — приказал Ямаока, пользуясь все-общим оцепенением.
Якудза медленно исполнили приказание. Правда, один все же попытался уйти. Схватив со стоящей в углу деревянной этажерки огромную фарфоровую вазу и изо всех сил швырнув ее в Ямаоку, он бросился к двери. Короткой очередью Симодзава перебил ему ноги, и он, рухнув на циновку и заливая ее кровью, завыл от боли. Якудза хмуро смотрели на катавшегося по полу товарища, но ни один из них не сделал даже попытки помочь ему. Любое их движение могло быть истолковано как попытка к бегству.
— Держи их на прицеле, — повернулся Ямаока к Симодзаве, — а я позову Сакурадзаву…
— Давай! — не спуская взгляда с задержанных, кивнул тот.
Ямаока вернулся через минуту. Сакурадзава удовле-творенно хлопнул Ямаоку по плечу.
— Молодец!
Полицейские обыскали якудза и, надев на них наручники, вывели во двор. Когда в комнате остался старший, Ямаока приступил к допросу.
— Ваше имя?
— Масаёси Сасаки…
— Какую ступень вы занимаете в «Юдзивара-гуми»? — последовал новый вопрос.
— Я не понимаю, о чем вы говорите…
— Вот как? — усмехнулся Ямаока. — Может быть, вы вообще ни к какой семье не принадлежите? Работаете, так сказать, сами по себе?
— Именно так! — на этот раз уже с вызовом ответил Сасаки. — Я работаю сам по себе!
— И никогда не слышали о «Юдзивара-гуми»?
— Представьте себе, нет!
— А вы знаете, какой срок вас ожидает? — поинтересовался Ямаока.
— Знаю! — отрезал Сасаки. — Большой! Только вот что я вам хочу сказать, господин полицейский, — продолжал он, с ненавистью глядя на Ямаоку. — Вы можете сделать со мной все, что вам угодно, кроме одного! Запугать вам меня не удастся! Понятно? И ничего я вам не скажу!
Сасаки замолчал и демонстративно отвел взгляд в сторону. Понимая, что продолжать допрос бессмысленно, Ямаока повернулся к Симодзаве.
— Все, Кихэйдзи, идем! Нам сегодня предстоит еще много дел…
Если для задержанных и группы захвата все закончилось, то рабочий день Ямаоки и его сотрудников продолжался. Им надлежало произвести обыск у Сасаки. Понимая, с кем имеет дело, Ямаока не хотел ничего откладывать. Шел четвертый час ночи…
Масаёси Сасаки занимал большую четырехкомнатную квартиру неподалеку от центра. Судя по всему, он проживал в своих роскошных апартаментах один. Правда, в ванной комнате висело несколько женских халатов, но, по всей вероятности, они принадлежали подружкам хозяина.
Работа началась с тщательного снятия отпечатков пальцев со всех предметов, находящихся в квартире. Именно на это Ямаока возлагал особые надежды. Ведь к бывшему лейтенанту «Юдзивара-гуми» наверняка заходили не только дамы, но и люди, состоявшие на учете в криминальной полиции.
Затем полицейские приступили к обыску и вскоре нашли два пистолета, солидную пачку долларов, пакетик с героином, большое количество патронов и множество фотографий, на которых Сасаки красовался в обществе девушек, к которым питал явную слабость. Он умудрялся фотографироваться с ними даже в бане. Правда, таких снимков было всего два. На одном ему делали массаж, на другом — он и «массажистка» обнаженными плавали в бассейне.
— Сегодня же, — протянул Янагиде фотографии Ямаока, — начнешь ее поиски…
Опечатав квартиру Сасаки и выйдя на улицу, они сели в поджидавшую их машину.
— Сигэдзо, — обратился Ямаока к водителю, — сейчас забросим Кихэйдзи, а потом отвезешь меня…
— О’кей! — включил тот зажигание.
После напряженной ночи не хотелось ни о чем ни думать, ни говорить. Закрыв глаза и откинувшись на сиденья, Ямаока и Симодзава слушали шлягер шестидесятых годов из кинофильма «Каникулы любви» — «У моря, у синего моря…».
— Знаешь, — заговорил вдруг Симодзава, — я очень люблю эту песню и всегда вспоминаю детство… И чем старше я становлюсь, тем с большей грустью я его вспоминаю… Неужели старею?
— Да уж во всяком случае не молодеешь, — усмехнулся Ямаока, открывая глаза. — Все правильно… Мы принадлежим определенному времени, с его привычками, вкусами и настроениями… И куда же нам возвращаться, как не в наше прошлое?
Ямаока вздохнул и продолжал:
— А главное, Кихэйдзи, в том, что в прошлом мы всегда видим себя молодыми и сильными… Говорят, что каждый возраст имеет свою прелесть, и в этом, наверное, есть доля истины. Но представь, как с каждым днем ты замечаешь, как опадают и дрябнут твои мышцы, а зрение теряет остроту… Какая уж тут прелесть?.. Конечно, ты становишься мудрым, но зачем, ответь мне, тебе эта мудрость, если ты с трудом поднимаешься на второй этаж? И не сделаешь ни единой глупости, если даже очень сильно этого захочешь? Может, молодость и сильна именно своей глупостью? И предложи любому старику поменять свою мудрость на сильные руки и ноги, он сделает это без особого сожаления…
— Но ведь есть еще и дзэн, который… — начал было Симодзава, но Ямаока, нетерпеливо махнув рукой, перебил его.
— Все так, Кихэйдзи! Но ни одному человеку нельзя заглянуть в душу. Одно дело говорить о смерти, как о чем-то абстрактном, и совсем другое думать о ней, когда она будет стоять рядом…
За разговором дорога до дома Симодзавы пролетела незаметно.
— Чем сегодня займемся? — спросил на прощание Симодзава.
— Поедем искать гильзу…
— Опять? — удивился Симодзава. — Ты все еще думаешь…
— Думаю, Кихэйдзи, — весело перебил помощника Ямаока, — все время думаю и тебе советую!
— Ладно, — устало усмехнулся Симодзава, — попробую…
Оставшись один, Ямаока уже не слушал радио. Откинувшись на заднее сиденье, он крепко спал…
Каждый раз, направляясь к шефу, Каматаро Ямаока испытывал в глубине души двоякое чувство. С одной стороны, это был такой же полицейский, как и он сам, призванный бороться с преступностью в любых ее проявлениях. Но с другой — это был уже весьма крупный чиновник, вхожий в высший свет Кодэ. И если полицейскому Ямаока был обязан доверять, то чиновника он не мог не остерегаться…
Вот и сейчас, поднимаясь на третий этаж, где находилась приемная и кабинет Савадзимы, Ямаока так и не решил, что ему делать в сложившейся ситуации. Вести на свой страх и риск расследование, в котором оказались замешаны такие тузы, как Фукуда, весьма опасно… Кто знает, куда его выведет следствие?
Открыв дверь, он оказался в приемной — просторной светлой комнате, вдоль стен которой стояли кресла и журнальные столики, за которыми томились ожиданием многочисленные посетители начальника полиции.
На этот раз в приемной никого, кроме секретарши, не было. Увидев входящего Ямаоку, девушка приветливо улыбнулась.
— Здравствуйте, Ямаока-сан! — пропела она своим мягким грудным голосом.
— Добрый день, Мисако! — улыбнулся Ямаока, которому нравилась эта приветливая и миловидная девушка. — Как ваши дела?
— Спасибо, Ямаока-сан, — снова пропела секретарша, — все хорошо… Савадзима-сан — ждет вас!
— Благодарю вас, Мисако! — кивнул головой Ямаока, открывая высокую дверь.
— А, Каматаро! — услышал он голос сидевшего в большом кожаном кресле Савадзимы. — Проходи! Хочешь кофе?
Нажав на селектор, Савадзима неожиданно мягким голосом произнес:
— Мисако, будьте любезны кофе!
Слушая шефа, Ямаока подумал о том, что секретарши больших чиновников — не просто секретарши. Это, как правило, их, так сказать, «рабочие жены». «Неужели и Мисако исполняет те же обязанности?» — с непонятным раздражением подумал Ямаока. И тут же мысленно посмеялся над собой. Странно все-таки устроен человек. Он почему-то не хочет думать плохо о тех, кто ему симпатичен…
Впрочем, долго ему размышлять на эту тему не пришлось. Мисако принесла серебряный поднос, на котором стоял кофейник, чашки, небольшая сахарница из розового фарфора, такие же тарелочка с печеньем и кувшинчик.
— Спасибо, Мисако! — все так же мягко произнес Савадзима, ласково глядя на секретаршу.
Одарив мужчин чарующей улыбкой, девушка пошла к двери, покачивая упругими бедрами.
— Ну что, Каматаро, — разливая кофе, проговорил Савадзима, — давно мы с тобой не беседовали… Есть что-нибудь интересное?
— Есть, Савадзима-сан… — осторожно ответил Ямаока.
— И что же? — делая небольшой глоток разбавленного молоком кофе и вытаскивая сигарету, спросил Савадзима.
И Ямаока решился. Будь, что будет, но он расскажет сейчас все, а там… пусть сам решает… Все равно мимо шефа не пройти, а работать вхолостую не хотелось…
— За это время мне удалось выяснить, Савадзима-сан, — начал он, — что вместе с кобрами в Кодэ был доставлен героин. Занималась этой доставкой японская фирма «Ниппон тойлз корпорейшн», директором которой являлся до самого недавнего времени Сёго Фу-куда…
— Фукуда? — удивленно перебил Ямаоку Савадзима. — Ты ничего не путаешь, Каматаро?
— Вы сможете узнать его голос? — спросил, не отвечая на вопрос, Ямаока.
— Да, конечно, — твердо сказал Савадзима, — мы не раз встречались у мэра!
— В таком случае, — Ямаока достал из кармана магнитофон, — слушайте…
— «А зачем же надо было убивать таможенника?» — услышали они голос бывшего директора «Ниппон тойлз корпорейшн»…
Слушая уже выученную им наизусть запись, Ямаока искоса наблюдал за шефом, который, казалось, позабыл сейчас обо всем на свете. Когда прозвучала последняя фраза, Ямаока выключил магнитофон.
— Да-да, — протянул Савадзима, покачав головой, — это сюрприз… Если бы не автомобильная катастрофа…
— Извините, шеф, — позволил себе Ямаока перебить старшего по званию и возрасту, — но Фукуда вовсе не погиб в этой нелепой, как вы изволили выразиться, автомобильной катастрофе, а был убит в результате ее!
— Ты хочешь сказать, что…
— Вот именно, Савадзима-сан! — снова позабыв о субординации, не дал шефу договорить Ямаока.
С этими словами он достал из кармана небольшой целлофановый пакетик и протянул его Савадзиме.
— Эту гильзу, — пояснил он, — я нашел на месте происшествия… В машину, в которой ехали Фукуда и Отита, стреляли, шеф…
— А откуда такая уверенность, Каматаро? — кладя пакет с гильзой на стол, спросил Савадзима. — Даже если бы ты нашел целый ящик гильз, ты все равно бы не доказал этим, что стреляли именно в их машину! Хотя, конечно, твоя находка не может не наводить на размышления…
Легко подняв из кресла свое начинавшее уже полнеть тело, Савадзима прошелся по кабинету и остановился у окна. С третьего этажа открывался превосходный вид на городской парк, значительную часть территории которого занимало глубокое и прозрачное озеро. День угасал, и воды озера горели пурпуром в заходящих лучах солнца. По озеру медленно плыли немногочисленные лодки, и Савадзима с завистью подумал о том, как хорошо сидящим в них людям. Им вовсе не надо было ломать го-лову над тем, разбился ли Сёго Фукуда сам, или его убили. Вздохнув, он вернулся за стол…
— Так как, Каматаро? — взглянул он на подчиненного.
— Стопроцентной уверенности у меня нет, — пожал тот плечами. — Но посудите сами! В результате расследований в Таиланде мы установили, что контрабандой наркотиков занимается филиал одной из фирм «Ниппон тойлз корпорейшн». Более того, мы получаем неопровержимые доказательства того, что технический директор этой фирмы в Таиланде является непосредственным организатором убийства таможенника. Что же касается самого Фукуды, то вы вряд ли будете отрицать, что он занимал довольно высокое положение либо в «Кавагиси-гуми», либо в «Юдзивара-гуми», поскольку именно эти семьи контролируют поставки наркотиков из Юго-Восточной Азии. Другим такое не под силу… Так?
— Предположим, — прикуривая новую сигарету, согласился Савадзима.
— И вот в этот самый момент, когда полиция садится на хвост Фукуде, он вдруг погибает в автомобильной катастрофе. Согласен, это может быть и совпадением. Но в таком случае возникает другой, не менее интересный вопрос: кто же тогда оставил на месте происшествия гильзу от немецкой снайперской винтовки? Достать такое оружие человеку, не связанному с преступным миром, невозможно. А если он его все-таки достанет, то уж вряд ли для того, чтобы разгуливать с ним по лесу! Причина для такой прогулки должна быть куда более веской…
Ямаока на мгновение замолчал и, убедившись, что генерал внимательно слушает его, закончил.
— Поэтому я считаю, что Фукуду убрали…
— Что ж, Каматаро, — проговорил Савадзима, когда Ямаока замолчал, — мне трудно тебе возразить, все выглядит логично… За исключением одного: прямых доказательств у нас все же нет! И я могу сказать тебе сейчас только одно! Ищи их!
— А что же мне еще остается? — пожал плечами Ямаока.
— Может быть, — поднимаясь из-за стола и протягивая Ямаоке свою крупную руку, произнес Савадзима, — тебе нужны люди? Так не стесняйся, проси!
— Спасибо, — покачал головой Ямаока, — пока не надо!
Выйдя из прихожей Савадзимы, где очаровательная Мисако одарила его прощальной улыбкой, он медленно направился к себе.
Двойственное чувство, которое он испытывал к шефу, почему-то не проходило…
Исао Кикути не спалось… Не помогло даже снотворное. Он попробовал было читать, но уже через несколько минут с раздражением отбросил книгу. Лежа в темноте, он курил одну сигарету за другой. С чего бы ему, собственно, волноваться? Все, с кем он сегодня об-щался, вели себя по отношению к нему как обычно, и ничего подозрительного он не заметил. А может, он просто устал? Двойная жизнь может сломать кого угодно…
Кикути в мельчайших подробностях помнил те, ставшие для него роковыми дни…
Его арестовали прямо в ресторанчике, с которого он пытался получить дань. Неудавшегося рэкетира несколько дней продержали в общей камере, где он в полной мере хлебнул всех прелестей тюремной жизни. И только потом привели к следователю, молодому и веселому парню, который то и дело принимался хохотать, словно работал не в полиции, а в каком-нибудь шоу. Но уже очень скоро, отбросив смешки в сторону, следователь из рубахи-парня превратился в холодного и расчетливого игрока, каждый шаг которого был продуман на много ходов вперед. Он не стал ему нудно рассказывать о том, что красть грешно, а честный труд есть благо. Просто предложил стать тайным осведомителем…
«В противном случае, — глядя Кикути прямо в глаза, холодно вещал следователь, — тебя ожидают долгие годы тюрьмы за рэкет и сопротивление полиции при аресте…»
И когда возмущенный Кикути прокричал, что никакого сопротивления не было, тот улыбнулся.
«Это ты так утверждаешь… А вот что пишут в своем рапорте задержавшие тебя полицейские…»
Он взял лежавшую перед ним на столе бумагу и прочитал:
«При команде „поднять руки вверх“, задержанный набросился на младшего инспектора Хирату. С большим трудом нам удалось повалить на пол и связать арестованного…»
Положив бумагу на стол, следователь все так же холодно взглянул на Кикути своими пронзительными серыми глазами. Тот молчал. Да и что он мог сказать? Выбора у него не было…
«Ну так как? — совсем уж безразличным голосом спросил следователь. — Согласен?»
Кикути хмуро кивнул головой.
«Ну, вот и прекрасно, — снова превращаясь в рубаху-парня, заулыбался следователь. — Я был уверен, что мы с тобой договоримся…»
И жизнь для Кикути превратилась в каторгу. Каждую минуту он ждал, что его разоблачат. И все же продержался целых пять лет. За эти годы он поставил полиции много ценной информации и сейчас находился на пути к самой «Юдзивара-гуми»…
Звонок в дверь заставил Кикути вздрогнуть. Он бросил взгляд на часы. Половина двенадцатого… Ничего особенного в позднем визите не было, к нему приходили и куда позже, но сегодня… Поначалу он решил было не открывать, однако все же подошел к двери. Взглянув в глазок, он увидел Синъити Абэ, с которым не раз участвовал в мелких делах, и облегченно вздохнул, поскольку этого «мальчишку», как он пренебрежительно звал его про себя, ему опасаться было нечего.
— Привет, Исао! — ухмыльнулся тот. — Дрыхнешь уже?
— Да, уже лег…
— Извини, приятель, — продолжал Абэ, — но поспать тебе сегодня не придется!
— А что случилось? — позевывая, как можно равнодушнее спросил Кикути.
— Надо получить кое-какой груз, — пояснил Абэ. — А у нас как назло все в разгоне… Так что собирайся!
Не проявляя ни малейшего неудовольствия Кикути быстро оделся. Застегивая пуговицы на рубашке, он почувствовал, как у него задрожали руки. Усилием воли заставив себя собраться, Кикути вышел в прихожую.
— Я готов! — ровным голосом произнес он, надевая куртку.
— Ну, вот и прекрасно! — расплылся в улыбке Абэ. — Идем!
На улице их ждала машина, в которой сидели трое мужчин. Абэ уселся рядом с водителем, а Кикути разместился на заднем сиденье, рядом с двумя незнакомыми ему парнями, плечистыми и сильными. Кикути почувствовал, как у него сжалось сердце от какого-то тяжелого предчувствия…
Всю дорогу Кикути напряженно всматривался в темноту, пытаясь на всякий случай запомнить путь, по которому они ехали.
Наконец машина свернула в лес и остановилась.
— Все, приехали! — негромко произнес Абэ, выходя из машины.
К удивлению и тревоге Кикути, маленький отряд двинулся не к морю, а в горы. Заметив брошенный на него недоуменный взгляд, Абэ пояснил:
— Товар в пещерах…
Минут через десять они оказались на небольшой площадке, отвесно обрывавшейся с одной стороны в море. У самого обрыва лежал какой-то предмет, по-крытый мешковиной. И Кикути сразу понял, почему его весь вечер преследовала тревога. Под мешковиной лежал привязанный к куску рельса человек, сообщивший ему об оружии для «Юдзивара-гуми»…
— Ну что, Исао, — спросил Абэ, пристально глядя предателю в глаза, — узнаешь?
Кикути даже не двинулся с места. Парализованный страхом, он так ничего и не ответил. Да и что ему было отвечать? С ним все было кончено…
У него не было даже сил сопротивляться, когда его привязали к другой стороне рельса.
— Прощай, Исао, — услышал он холодный голос Абэ, — ты сам выбрал себе дорогу…
Это были последние слова, которые Исао Кикути, работавший на полицию под псевдонимом «Пион», услышал в своей жизни. Через несколько секунд море поглотило его…
То и дело Возный бросал нетерпеливые взгляды на часы. Тем, кого он ждал, пора было уже и появиться. Неужели прокатили?
Впрочем, какой в этом был смысл? Ведь аванса он не давал. А деньги за свою доставку в Россию обещал приличные.
А может, просто не смогли? Это ближе. Хотя уверенности тем парням было не занимать.
Он вышел на них через неделю после своего мотания по Хоккайдо. И эта неделя показалась ему хуже зоны, на которой он побывал в своей жизни дважды.
Ведь он даже в магазин зайти боялся. Да что там магазин, на улицу не высунешься. Наверняка его портрет был у каждого полицейского…
Всю эту неделю он прожил в небольшой деревушке, выдавая себя за туриста. Впрочем, он и был туристом. Хотя и несколько своеобразным. Без конечного пункта.
Впрочем, он не мог не понимать, что конечный пункт у него, сколько бы ни скрывался, был. Тюрьма!
И от нее ему никуда не деться. Ну сколько бы он еще протянул такой жизни? Месяц? Два? Полгода?
Может быть, и протянул бы. А что потом, когда кончатся деньги? Торговать в каком-нибудь супермаркете шлихом? Вот, мол, достал по случаю, теперь продаю! Или, может, побираться? Так тут не Россия, мигом заметут!
И в конце концов он решился. Будь что будет, но ему надо возвращаться домой. Там он сможет какое-то время отдохнуть. Ведь официально он будет числиться пропавшим без вести в Японии…
Нашел он и способ. На Хоккайдо было достаточно российских челночников, носивших на себе такое количество чемоданов, узелков и тюков, что японцы только диву давались.
Да что там японцы! Сам Возный изумился, впервые увидев садящихся на теплоход соотечественников. Увешанные барахлом, они, словно муравьи, сновали по трапу, таща на себе неимоверное количество коробок и сумок.
Понятно, что здесь были и те, кто строго следил за торговлей россиян. И не только следил, но и собирал обширную дань с челночников. К ним-то и направил свои стопы Возный.
Договорились они быстро. Здоровенные парни, чувствуя в Возном далеко не фраера, сразу прониклись к нему. И обещали все устроить. И даже не грозили всякими карами, если он не выдаст по прибытии в Россию обещанной суммы.
Возный закурил и обвел глазами улицу. И вдруг встретился с внимательным взглядом стоявшего метрах в десяти от него мужчины в голубой шелковой куртке и джинсах.
Все, мелькнула мысль, приехали!
Не подавая вида, что он заметил слежку, Возный сделал еще несколько затяжек и медленно двинулся на противоположную сторону улицы. «Голубая куртка» направилась за ним.
К его удивлению, он больше никого не заметил. Да и откуда было ему знать, что шедший за ним сержант Камакура и не думал следить за ним, а вышел на него совершенно случайно. И теперь сам пребывал в задумчивости, что же ему предпринять.
А что, если его выдали эти парни? А почему нет? Чтобы полиция не трогала…
Но как бы там ни было, уходить ему надо.
Свернув на пустырь, Возный зашел в дверь какого-то огромного строящегося здания, в котором, на его счастье, никого не было.
Осторожно поднявшись на второй этаж, он выглянул в окно. И сразу же увидел сержанта, который в глубокой задумчивости стоял метрах в десяти от стройки.
Потом, видимо решившись, он достал пистолет и двинулся к двери. Полицейский был явно один. И это наводило Возного на самые радужные перспективы. От одного-то он уйдет…
Правда, его противник был вооружен, но Возный очень надеялся на то, что полицейский вряд ли пустит пистолет в ход.
Конечно, было бы куда лучше уйти от него по-тихому, но так вряд ли получится. И, видимо, придется чем-нибудь тяжелым легонько долбануть этого не в меру ретивого служаку по голове. Чтобы минут так пять полежал и отдохнул…
И Возный решился. Когда сержант, легко ступая, вошел в здание и сделал несколько осторожных шагов внутрь, Возный прыгнул ему на плечи, надеясь повалить полицейского, а потом стукнуть его по голове зажатым в руке камнем. Но…
Хотя Возный все рассчитал правильно, он не учел только одного. Той самой случайности, которая подстерегает любого человека и вмешивается в его расчеты тогда, когда он меньше всего ожидает этого.
Так случилось и на этот раз. Под давлением восьмидесяти с лишним килограммов сержант упал головою вперед и ударился виском об угол какой-то балки, незамеченной Возным сверху.
Напрасно Возный пытался привести его в чувство. Смерть наступила мгновенно.
Возный выругался. Только этого ему еще не хватало! Замочить полицейского! Докажи теперь, что ты хотел только слегка оглоушить его!
Одним словом, оглоушил…
Еще раз бросив злой взгляд на сержанта, лицо которого уже начинало приобретать цвет воска, Возный сплюнул. Дернул же его черт!
А впрочем, чего он психует? Его никто не видел, а сержанта он спрячет. Пока еще его найдут!
Стараясь не испачкаться в крови, Возный подобрал выпавший из руки Камакуры пистолет. Потом снял с убитого кобуру и вытащил из карманов японца все, что в них находилось.
Затем внимательно осмотрел стройку. В углу стоял довольно вместительный бак с каким-то раствором. Возный подхватил сержанта под руки и волоком дотащил его до этого бака. С трудом подняв девяносто килограммов полностью расслабленного тела, он опустил в бак то, что еще несколько минут назад было сержантом Камакурой, в раствор.
Потом тщательно вытер кровь и замел след, оставшийся от буксировки тела. Затем выглянул на пустырь. Никого…
Что ж, все хорошо, что хорошо кончается…
Этим же вечером Возный стоял у небольшого одно-этажного домика недалеко от порта, в котором жили не пришедшие к нему сегодня на стрелку парни. Имея на руках оружие, Возный решил поговорить с ними по-другому. А заодно и выяснить, не сдали ли они его убитому им в сарае полицейскому. С пистолетом это было легко сделать…
Ждать ему пришлось долго. Только в одиннадцатом часу у дома появились рэкетиры. Они были слегка навеселе и громко переговаривались.
Дав парням войти в домик и отметив про себя, что дверь они не закрыли. Возный заглянул в окно. Судя по выстроенной на столе батарее бутылок с водкой, парни продолжали начатое в ресторане.
Дав парням покончить с одной из бутылок, Возный осторожно приоткрыл дверь и скользнул в прихожую.
Затем ворвался в комнату. Наведя пистолет на того, с кем договаривался, он негромко приказал:
— Всем поднять руки! Стреляю при любом движении!
Сразу протрезвевшие при виде своего соотечественника парни покорно исполнили его приказ. И Возный по одному обыскал их. Оружие было только у одного.
— А теперь, суки, — презрительно глядя на побледневших парней, проговорил Возный, — объясните мне, кто продал меня полиции? Хотя, впрочем, — усмехнулся он, — можете и не объяснять! На том свете нет прокуроров! А я вам обещаю, что никто из вас больше сам не выйдет из этой комнаты!
— Мы не выдавали! — поспешил ответить Николай, который и должен был приехать за Возным сегодня утром. — Честное слово!
— Что? — разыграл свирепость и гнев Возный. — Честное слово? Ты, сучий потрох, мне уже давал свое честное слово три дня назад, когда мы договаривались с тобою! Что же ты его не сдержал?
Николай молчал. Да и что он мог ответить? Что дрогнул связываться с таким опасным делом? И даже не с самим делом, а с человеком? Ведь этого самого Мишу разыскивала полиция чуть ли не всей Японии за контрабанду и убийство полицейского! Как, во всяком случае, передавали по телевизору. И вряд ли его утешит то, что он узнал правду уже после разговора с ним…
— Ты еще не мотал? — прищурился Возный, глядя Николаю в глаза.
— Нет, — слабо улыбнулся тот.
— Оно и видно, — усмехнулся Возный. — На зоне тебя быстро бы научили дорожить словами! Но, к сожалению, тебе уже никогда не бывать на ней! Как и твоим друзьям-фраерам!
— Мы не фраера, — слабо возразил один из парней.
— Глохни, волк позорный! — взглянул на него Возный. — Тебе, кусок падали, слова не давали!
Парень прикусил губу. Давно с ним уже так никто не разговаривал. Он был смелым только на причале. И в основном с теми, кто не мог дать сдачи. А здесь, под дулом пистолета, который находился в руках у серьезного человека, вся смелость его сразу же куда-то ушла.
— Так как, Николай, — продолжал нагнетать обстановку Возный, — не хочешь облегчить душу? К Богу-то надо являться чистым! Впрочем, — усмехнулся он, — Бог примет тебя и грязным, на то он и Бог! Но я, — улыбка сбежала с его лица, — не Всевышний!
И он снял предохранитель.
— Послушай, — прорвало наконец Николая, — я тебе все скажу, а там решай! Мы тебя не закладывали, а вязаться с тобою испугались, потому что увидели твой портрет по телевизору! Сам подумай, каково нам было идти с тобою на контакт? А если тебя пасут? Тогда что? И нам за твои дела расхлебывать кашу?
Возный молчал. Он понимал, что Николай говорил сущую правду. И по-своему был прав. Но ему было сейчас не до его правоты. Сейчас прав тот, у кого в руках пистолет. Как, впрочем, всегда и было. Не что-нибудь, а именно винтовка рождает власть! И поэтому он холодно сказал:
— Мне плевать на то, что ты видел по телевидению! Ты дал мне слово и не исполнил его! И теперь за это ответишь!
— Ну, подожди, Миша! — впервые назвал Возного по имени Николай.
— А чего ждать-то? — пожал тот плечами.
— Мы доставим тебя домой! Клянусь тебе! Послезавтра здесь будет нужный человек и мы договоримся с ним!
— Каким образом вы хотите доставить меня в Россию? — сменил наконец гнев на милость Возный. — Морем?
— Да, конечно! — радостно закивал Николай. — Один из капитанов «кавасачек» наш человек и мы уже доставляли в Россию китайцев!
— Положите на стол ваши документы! — вдруг приказал Возный. — Сейчас я позвоню в Россию, — пояснил он удивленно смотревшим на него парням, — и сообщу ваши имена! Как вы сами понимаете, меня ищет полиция далеко не случайно. И если с этой минуты со мною хоть что-нибудь случится, по вашей или не по вашей вине, Слон, — назвал он известного на весь Дальний Восток и Сибирь авторитета, — сдерет с вас живых кожу! Все понятно?
— Понятно, — кивнул Николай, на которого названная кличка произвела впечатление.
— Где телефон?
— В той комнате! — кивнул Николай на дверь.
Возный приказал парням повернуться лицом к стене и положить на нее руки. Потом вошел в указанную комнату, но дверь за собой не закрыл. Он набрал несколько цифр и «начал разговор».
— Это ты, Валя? Нет, меня прокатили! Кто? Слушай! — и он, продиктовав имена парней, продолжал: — Нет, пока не надо никаких разборок! Обещали, но если что, имей в виду! Все! До встречи!
Положив трубку, он снова вошел в комнату.
— А теперь, — усмехнулся он, пряча пистолет в кобуру, — налейте мне водки!
В эту ночь Возный впервые за несколько дней не вздрагивал во сне и не просыпался…
— Итак, Китагава, — насмешливо проговорил Ямао-ка, — ты все забыл… Забыл, где получал оружие, забыл, кому вез, забыл, кому продавал! Или, может быть, я ошибаюсь?
Ничего не ответив, Китагава только виновато улыбнулся. И по этой улыбке можно было понять, что Ямаока не ошибается.
— Надо же! — притворно удивился Ямаока. — И давно у тебя провалы в памяти?
— Да как вам сказать… — ответил Китагава с таким видом, что у Ямаоки не должно было остаться никаких сомнений: арестованный страдает ими по крайней мере с детства.
— Но то, что на виллу к Сасаки нас привел именно ты, я надеюсь, ты помнишь? Я, например, прекрасно помню твои слова о том, что оружие предназначено для «Юдзивара-гуми»! А Такэёси Кумэда предателей не жалует…
— Я не понимаю, о ком вы говорите, господин старший инспектор, — недоуменно пожал плечами Китагава при упоминании имени оябуна «Юдзиварагуми».
— Ничего, Китагава, — холодно проговорил Ямаока, — ты поймешь это очень скоро! Как только окажешься в общей камере… Там память к тебе быстро вернется!
Бросив на Ямаоку пытливый взгляд, Китагава сделал знак выключить магнитофон. И когда тот исполнил его просьбу, сказал:
— Ну что вы от меня хотите, Ямаока-сан? Все, что мог, я сказал! Вот и крутите дальше сами, ведь у вас в руках Сасаки! Вы же прекрасно понимаете, что моя связь с «Юдзивара-гуми» на нем и обрывается и к Кумэде я вас не приведу даже при всем своем желании.
Немного помолчав, Китагава улыбнулся.
— Теперь, что касается общей камеры, Ямаока-сан… Вы, видно, полагаете, что меня сразу же прирежут? Но я вас разочарую, Ямаока-сан, этого не произойдет… Потому что никакого предательства не было. Да, это я привел вас на виллу, но под пистолетами, а не по соб-ственной инициативе! Люди из «Юдзивара-гуми» прокололись намного раньше, и вся вина за провал лежит на них самих… А я действовал по обстоятельствам, и только! И никто не сможет доказать обратного!
Выговорившись, Китагава бросил быстрый взгляд на лежавшую на столе пачку «Мальборо».
— Я могу закурить?
— Кури… — кивнул Ямаока.
Глубоко затянувшись, Китагава с наслаждением выпустил облако дыма. Сквозь дым Ямаока видел, как по-блескивают его глаза.
— Ладно, — подождав, когда Китагава накурится, сказал Ямаока, — оставим пока Кумэду в покое…
Он открыл лежавшую перед ним папку и достал полученный из Гонконга телекс.
— Это, — пояснил он Китагаве, с тревогой смотревшему на синий листок бумаги, — пришло вчера из Гонконга…
Тревога в глазах Китагавы усилилась, и он сразу как-то напрягся, словно ожидал неприятностей.
— Твое настоящее имя, — не глядя в телекс, продолжал Ямаока, — Киндзо Хасэгава. Ты родился в Токио. Там же ты стал членом якудза, работая на семью Окумуры. Совершив несколько преступлений, ты бежал сначала в Таиланд, а потом в Гонконг, где и остался на постоянное жительство. Ты не долго болтался без работы, поскольку «Длинные ножи» сразу положили на тебя глаз. Я не стану утомлять ни тебя, ни себя перечислением твоих славных деяний в Гонконге. И вовсе не потому, что это входит в компетенцию гонконгской полиции. А если ты спросишь почему, то отвечу, что в настоящий момент меня интересует только господин Ченг…
Услышав это имя, Китагава вздрогнул.
— Да, да, — подтвердил Ямаока, — мне нужен тот самый господин Ченг, через которого идут поставки оружия из Гонконга в Японию!
Китагава молчал, судорожно соображая, как вести себя дальше.
— Подумай, Китагава, подумай! — понимая состояние арестованного, продолжал Ямаока. — А пока ты будешь думать, я хочу сказать вот о чем. Срок тебя ждет большой… Ты знаешь японские законы в отношении контрабанды оружия. Но тебя будут судить и за все то, что ты натворил в Японии до своего бегства…
— Мне надо подумать… — проговорил после долгого молчания Китагава.
Китагаву увели. Ямаока почти не сомневался в том, что он уже решил, как ему вести себя дальше. Ведь как ни крути, а он оказался в ловушке. И выход из нее был только один…
— Разрешите, шеф? — оторвал Ямаоку от размышлений вошедший в его кабинет Янагида.
— Да, конечно, Масао! — улыбнулся Ямаока. — Проходи!
Он не видел своего сотрудника с той самой минуты, когда отправил его в путешествие по баням.
— Я нашел ее, шеф, — устало доложил он, и по его тону Ямаока понял, что поиски массажистки на-долго отбили у него желание ходить в баню. — Ее зовут Исико Юкава. Ей девятнадцать лет. Работает в сэнто на улице Басё… Что мы будем делать с ней дальше?
— Посмотрим, — неопределенно пожал плечами Ямаока. — Мы ее нашли, а остальное — дело техники… А ты можешь быть свободным… Отдыхай!
Дойдя до двери, Янагида неожиданно повернулся и спросил:
— Вы завтра собираетесь в храм Якусидзи?
— Собираюсь, — улыбнулся Ямаока, вспомнив, сколько у него было разговоров с Кирико по поводу открывающейся завтра в этом храме выставки знаменитого художника эпохи средневековья Сэссю.
— Я тоже… — проговорил с какой-то обреченностью Янагида. — Жена уговорила! Так что завтра увидимся там…
— Буду рад, — ответил Ямаока, подумавший про се-бя, что на такие выставки пора ходить и без уговоров жены.
Оставшись один, Ямаока задумался. Он уже вышел на низовые структуры якудза. И если ему позволят идти дальше, в расставленные им сети начнет попадать куда более крупная рыба. А судя по всему, ему позволят. Во вчерашней беседе Савадзима опять упомянул о том, что на этот раз полиция не ограничится простыми пешками, а постарается снять с доски и куда более крупные фигуры. Ямаока вздохнул. Если бы так было и на самом деле…
Но вздыхал он напрасно.
Совсем недавно в одном из фешенебельных районов Токио состоялась встреча людей, которые во многом определяли как внешнюю, так и внутреннюю политику Японии. Речь шла о том, как с наименьшими потерями выйти из ситуации, которая сейчас складывалась в стране в связи с участившимися бойнями между ведущими непримиримую борьбу за власть семьями в Кодэ. Надвигались выборы, а общественное мнение, которое в Японии всегда значило довольно много, резко качнулось в сторону оппозиции. Та на все лады доказывала неспособность находящейся у власти либерально-демократической партии навести в стране порядок. Последние события в Кодэ, похоже, переполнили чашу терпения налогоплательщиков и потенциальных избирателей и послужили сигналом к массированному наступлению на правящую партию. Нападки оппозиции, во главе которой стояли социалисты, были эффективны. Проводимые различными службами опросы общественного мнения недвусмысленно показали, что многие из тех, кто еще вчера был готов голосовать за либерально-демократическую партию, сегодня заметно охладели к ней. А этого правящая партия не могла допустить. И после непродолжительных дебатов было принято решение использовать в предвыборной кампании ту же самую якудза, только подставив ее на этот раз под удар полиции. И если сейчас в Кодэ дрались за власть две семьи, то почему бы не пожертвовать одной из них? Пусть газеты, радио и телевидение покажут обществу, как действует власть. Конечно, падение одной из самых крупных в Японии семей якудза могло вызвать некоторые перестановки и среди сильных мира сего, но и с этим следовало смириться…
Именно поэтому, разговаривая вчера утром с Савадзимой, министр внутренних дел весьма прозрачно намекнул, что полиции Кодэ в ее нынешней борь-бе с якудза предоставлены самые широкие полномочия…
Из состояния задумчивости Ямаоку вывел телефонный звонок.
— Я могу поговорить со старшим инспектором Каматаро Ямаокой? — услышал он хорошо поставленный низкий баритон, показавшийся ему знакомым.
— Это я… — невольно посмотрел на часы Ямаока.
— Меня зовут Ацуси Хатакэяма, — продолжал его со-беседник, и Ямаока сразу же вспомнил, где он слышал этот голос.
Ацуси был известным журналистом, и Ямаока часто видел его выступления по телевидению. Нравились Ямаоке и его статьи об экономике и внешней политике, хотя ни тем, ни другим он не интересовался. Ему импонировала изящная и остроумная манера письма Хатакэямы.
— Слушаю вас, — проговорил Ямаока, догадываясь, что ему не суждено вовремя попасть домой.
— Мы не могли бы сейчас увидеться с вами, господин Ямаока?
— А где вы находитесь?
— Рядом с вашим управлением!
— Я выйду через пять минут… Или вы хотите зайти?
— Нет, — решительно ответил журналист, — лучше прогуляемся!
Несколько десятков метров по аллее, ведущей в парк, они прошли молча. Ямаока с наслаждением вдыхал полной грудью прохладный вечерний воздух, а его спутник с не меньшим удовольствием курил.
— Я слушаю вас, Хатакэяма-сан! — нарушил молчание Ямаока, когда они вошли в парк.
— Если не возражаете, — неожиданно предложил журналист, — давайте на «ты»!
— Не возражаю, — улыбнулся Ямаока, протягивая Ацуси руку.
Ему вдруг подумалось о том, что только чересчур холодные люди могут общаться с этим парнем на «вы».
Дело, которое привело журналиста к Ямаоке, заключалось в следующем.
Вчера вечером он вернулся в Кодэ из Токио, где участвовал в конференции журналистов ведущих индустриальных стран мира. На конференцию приехал и старинный приятель Хатакэямы Джон Грин из «Нью-Йорк дейли ньюс». Вчера после закрытия конференции они направились в бар. Часа через полтора, когда журналисты были уже на взводе, в бар вошли двое американцев. И в одном из них Грин сразу же узнал Майкла Лича, работавшего на семью Джиованни Гамбино в Нью-Йорке. В свое время Грин попытался разоблачить на страницах газет одну из афер, в которой была замешана семья Гамбино. Конечно, сам факт появления в Токио человека из Гамбино, ни о чем не говорил, но тем не менее наводил на определенные размышления. Во всяком случае, Грину казалось весьма маловероятным то, что Лич прилетел в Токио только для того, чтобы прогуляться по Гиндзе. Каково же было удивление Хатакэямы, когда час назад он вдруг увидел этого самого Майкла Лича у гостиницы «Ройял». Зайдя в бар и выпив коктейль, Лич поднялся к себе в шестьсот сорок второй номер. Ну а сам Хатакэяма поспешил к Ямаоке…
— Так, Каматаро, на всякий случай, и если я напрасно отнял у тебя время, то прошу прощения…
— Ты все сделал правильно, Ацуси, — улыбнулся Ямаока, — и я благодарен тебе!
— Ну раз так, то я рад! И если тебе в будущем понадобится какая-нибудь информация, можешь всегда рассчитывать на меня! А за сим не смею больше задерживать тебя!
— Всего хорошего, Ацуси, — еще раз тепло улыбнувшись, пожал на прощание руку журналисту Ямаока. — Ты будешь завтра на выставке Сэссю?
— Конечно!
— Я тоже… Но нам не следует афишировать наше знакомство. Там может быть и Лич…
— Я все понимаю, Каматаро, — просто ответил Ацуси. — До свиданья!
Он повернулся и быстро пошел прочь, а Ямаока, усевшись на первую попавшуюся ему скамейку, долго смотрел ему вслед. Он не сомневался, что Майкл Лич приехал в Кодэ далеко не случайно…
Открытие выставки Сэссю состоялось в одной из трех пагод храма Якусидзи, находившегося километрах в десяти от Кодэ. Конечно, Ямаока слышал об этом великом мастере, с чьим именем был связан расцвет японской школы монохромной живописи, но то, о чем на церемонии открытия поведал собравшимся доктор искусствоведения Кёхэю Коори, стало для него настоящим откровением.
Распространение монохромной живописи тушью имело тесную связь с учением секты дзэн. Картины Сэссю, вернувшегося в 1469 году из Китая в Японию, представляли собою шедевры нового японского стиля. Он первым по-настоящему передал очарование японской природы, создал ее образ как носителя беспредельного космического начала и олицетворения законов мироздания. Как в каллиграфии, где иероглифы имеют совершенно определенный смысл, так и в монохромной живописи индивидуальность почерка выражалась в эмоциональной выразительности линии как главного средства передачи объема, пространства, движения и покоя. Искусство Сэссю оказалось настолько ярким, что именно по нему и по сей день художники продолжали изучать общие законы творчества…
Знакомство с выставкой Кирико и Ямаока начали с «Большого свитка с изображением пейзажа». И теперь Ямаока мог сам по достоинству оценить воплощение необъятной мощи космического величия и природных сил, которой удалось добиться художнику. Для этого ему пришлось развернуть свой пейзаж на полосе длиной по-чти в семнадцать метров. Начиная с изображения весны, художник мягко переходил к летним пейзажам, а затем, соответственно, к осени и зиме. Передавая весь годовой цикл в его постоянной повторяемости, Сэссю выразил свое представление о жизни, как о потоке бытия, что являлось одним из самых важных положений дзэн-буддизма. Частное акцентирование переднего плана, укрупнение деталей позволили Сэссю сделать мир природы еще более ощутимым для зрителя, еще более конкретным в своем разнообразии и одинаковой ценности проявления большого и малого — могучих гор и нежных побегов весенней ивы, безбрежных морских гладей и утлой лодки рыбака. В смене мотивов слышалась ненавязчивая речь мудреца, которому открылись тайны бытия. Его линия, то мощная, то ломкая, то спокойная и плавная, а порой рвущаяся и нервная, не только изображала мир, открывшийся его внутреннему взору, но и передавала его собственное отношение к нему…
Они долго ходили от картины к картине. Около одной из них Ямаока неожиданно встретил Ацуси, но тот даже не посмотрел в его сторону. Увидел он на выставке и нескольких американцев. Судя по описанию Ацуси, Лича среди них не было. Впрочем, это нисколько не взволновало Ямаоку, еще вчера установившего наблюдение за нью-йоркским гангстером…
Незаметно пролетели почти четыре часа. Оставив в книге отзывов восторженные строки, написанные, естественно, Кирико, они наконец вышли из храма.
— Зайдем? — предложил Ямаока, указывая на небольшой ресторанчик, прилепившийся прямо к увитой плющом и цветами ограде храма.
— С удовольствием! — кивнула Кирико.
В ресторане царил мягкий полумрак и почти не было посетителей. Заказав рыбные пельмени, легкую закуску и кофе, они, удобно устроившись в красивых соломенных креслах, наслаждались покоем и умиротворенностью.
Приглядевшись повнимательнее, Ямаока вдруг обнаружил, что и сам интерьер ресторана как бы являет собою небольшую, но очень уютную пагоду. А рассмотрев некоторые изваяния Будд, он пришел к выводу, что они вывезены из действующих храмов.
— Насколько я помню Библию, — улыбнулся он, обращаясь к Кирико, — христианский Бог выгнал торговцев из храма… Интересно, что бы сказал Будда, увидев это храмоподобное заведение?
— Наверное, то же самое, — пожала плечами Кирико, — что и я при виде христианской церкви!
— Что ты имеешь в виду? — удивленно взглянул на нее Ямаока.
— Во время наших командировок, — пояснила Кирико, — я много раз посещала церкви. В них вовсю идет торговля…
— Даже так? — воскликнул Ямаока. — И чем же там торгуют? Надеюсь, не журналами «Плейбой»?
— Нет, — покачала головой Кирико, — до этого еще не дошло. Торгуют там предметами культа, свечами, божественными книгами и церковной утварью… Представляешь, Каматаро, люди бьют поклоны распятому Христу, а рядом звенит мелочь и шелестят купюры! И это, на мой взгляд, куда хуже, нежели такое. — Она сделала широкий жест рукой. — Здесь стилизация, а там…
— Скажи, Кирико, — спросил Ямаока, — а был ли христианский Бог дзэн-буддистом?
— Я много думала над этим вопросом, Каматаро, — улыбнулась Кирико, — в христианских церквах… Да и раньше, когда изучала христианство…
— И что же?
— Думаю, что был, — ответила Кирико. — И попробую доказать… Сущность всех религий в том, что все они хотят сделать человека свободным. Разница только в путях, которые ведут к этой свободе. Чего добивался Будда? Только одного: сделать людей бесстрастными, лишив их таким образом возможности страдать. К тому же стремился и Христос. Только на место бесстрастия он поставил любовь…
— Ничего себе заменил! — усмехнулся Ямаока.
— Но он завещал не просто любовь, — продолжала Кирико, — а всеобщую любовь! Понимаешь, Каматаро, всеобщую! Но что значит любить всех? Подумай над этим как следует и ты придешь к выводу, что это означает не любить никого! Испытывая такую всеобщую любовь человек автоматически освобождается от вражды, ненависти, зависти и прочих, как бы мы сейчас сказали, негативных эмоций. То есть любя всех, мы как бы становимся в то же время совершенно бесстрастными!
— И больше всего любим себя?
— Получается, что так! Поскольку всех любить невозможно! А ведь Иисус Христос завещал любовь не только к своим близким, но и к врагам своим, убеждая в своих проповедях людей молиться за них!
— Да, — задумчиво проговорил Ямаока, — это очень отдает утопией… Впрочем, кто знает! Может быть, для такой любви необходим какой-то нам пока неизвестный уровень сознания? Ну, скажем, четырехили даже пятимерный! Ты не находишь?
— Ты говоришь давно известные вещи, Каматаро, — пожала плечами Кирико. — Об этом уже столько сказано…
— Да, — горько улыбнулся Ямаока, — об этом много говорилось и еще долго будет говориться! Но когда я вижу молодого и полного сил человека, покончившего с собой, об этом хочется говорить еще и еще! Тебе не приходит в голову, почему именно передовая Япония вышла на первое место в мире по количеству самоубийств?
— Здесь, наверное, целый комплекс причин, — неуверенно ответила Кирико.
— Возможно! — проговорил Ямаока. — Но главная из них — наша жизнь! У людей просто не хватает сил жить в таком сумасшедшем темпе!
— Ну вот, — слабо улыбнулась Кирико, — как все хорошо начиналось, и до чего мы договорились…
— Ты права, Кирико, мы увлеклись… И вообще, — добавил он, глядя на приближающегося с подносом в руках официанта, — пора нам с тобой закусить! Если, конечно, — засмеялся он, — есть хоть какая-то разница между сытостью и голодом!
— Есть! — в тон ему ответила Кирико. — И огромная!
И с этими словами она приступила к еде.
— Каматаро, — попросила Кирико, когда они пили кофе, — давай еще погуляем! Смотри, какая погода! Да и когда мы еще вырвемся за город?
— С удовольствием! — сразу же согласился Ямаока. — Ты была на Черном озере?
— Нет!
— Вот и пойдем туда!
По посыпанной мелкой галькой дорожке, идущей вдоль ограды храма, они направились к озеру, серебряная гладь которого поблескивала вдали. Было около пяти часов вечера. Мягкое осеннее солнце золотило белые облака. Где-то далеко куковала кукушка…
Метров через пятьдесят дорожка кончилась, и они вступили на огромный луг, напоминавший разноцветный ковер, вытканный искусными мастерами. Всю дорогу до озера они не обменялись ни словом. Ямаока наслаждался первозданным покоем и висевшей над лугом тишиной. За последнее время у него, пожалуй, впервые появилась возможность на короткое время позабыть об убитых филиппинках и рвущихся к власти оябунах…
Так, не спеша, они пришли на берег озера, по ослепительной глади которого медленно скользили рыбацкие лодки.
— Искупаемся? — попробовала воду Кирико.
Быстро раздевшись, они вошли в уже по-осеннему бодрящую воду. Нырнув, Ямаока быстро поплыл. Поначалу Кирико попыталась было угнаться за ним, но очень скоро стала безнадежно отставать, а потом и вовсе повернула к берегу.
Когда Ямаока вернулся, она лежала на траве. Ямаока улегся рядом, чувствуя во всем теле приятную истому.
— Хочешь, — вдруг предложила Кирико, — я сделаю тебе массаж?
— Я даже мечтаю об этом! — улыбнулся Ямаока.
— Тогда перевернись на живот! — ласково провела Кирико рукой по его груди.
Ямаока послушно подчинился. И как только ее ласковые руки коснулись его спины, он позабыл обо всем на свете…
До встречи с людьми Инагаки оставалось еще достаточно времени, но он специально вышел из отеля пораньше, чтобы немного прогуляться и зайти в храм Амидадо, который посещал в каждый свой приезд в Кодэ. Для него это стало уже привычкой, и изменять ей он не хотел…
Отель «Ройял» находился в самом центре Кодэ. Хотя безжалостное время внесло свои коррективы в его архитектуру, все же полностью центр перестроен не был. Более того, здесь сохранились многочисленные пагоды, придававшие городу особый и неповторимый колорит.
Перейдя через прилегающую к отелю площадь, Лич свернул в одну из старинных маленьких улочек. От центра ее отделяло всего несколько десятков метров, но, очутившись на ней, человек как бы попадал совсем в другой мир. И Личу, когда он приходил сюда, всегда казалось, что всемогущее время если и не остановило, то по крайней мере замедлило здесь свой неумолимый бег.
Неоднократно посещая храм Амидадо, Лич успел узнать, что такие храмы стали строиться по всей Японии в XI веке, когда в ней получило распространение учение секты Дзёдо, став одной из основных форм популярного буддизма. И уже очень скоро на землях крупных феодалов стали строиться новые буддийские храмы-дворцы, основная идея которых состояла в воспроизведении прообраза рая Амиды на земле. Аристо-краты устраивали там эффектные театрализованные пред-ставления, мало похожие на богослужения. Естественно, что в таких условиях особое значение приобретало убранство храма, роспись стен и декоративная резьба. И именно поклонение красоте во всех ее проявлениях стало важным элементом новой религии…
Небольшое, свободно раскинувшееся в пространстве здание стояло на берегу пруда. Отражающиеся в его чистых водах изогнутые и как бы парящие крыши храма создавали картину удивительной красоты. Войдя в храм, Лич не спеша направился к статуе Амидадо-Нерай — главной его святыне. Амидадо-Нерай сидел на лотосовом троне под пышным резным балдахином на фоне золотого нимба. Не только Будда, но и весь интерьер зала поражал своим убранством. Потолок, балки и поддерживающие их кронштейны были расписаны многокрасочным орнаментом из цветов, а покрытые лаком колонны искусно инкрустированы перламутром. Пятьдесят две вырезанные из дерева статуэтки бодхисатв, танцующих и играющих на музыкальных инструментах, были прикреплены к верхней части стены. А металлические скобы дверей и шляпки гвоздей были украшены золотой насечкой, гравировкой и эмалью…
Лич нигде в мире не чувствовал себя так раскрепощенно и свободно, как здесь. Порой ему даже казалось, что между ним и этим Буддой установилась какая-то таинственная связь. Вот и сейчас он ощущал, как каждая клеточка его тела наполняется свежей энергией, а суетные мысли, побежденные тишиной и величием храма, отступают…
Лич положил к ногам Будды купленный им букет чайных роз и, низко поклонившись, пошел к выходу из пагоды. Вскоре он уже сидел в специально ожидавшей его на условленном месте машине. Минут через сорок машина, свернув с шоссе, съехала в сосновую рощу и остановилась перед роскошным трехэтажным особняком. Не успел Лич вылезти из машины, а навстречу ему уже спешил улыбающийся Масуити Янагура.
— Рад вас видеть, дорогой Майкл! — протянул он гостю сразу обе руки.
— Здравствуйте, Янагура-сан! — улыбнулся и Лич, с симпатией относившийся к этому умному и уверенному в себе человеку.
По усыпанной мелким гравием дорожке они направились в дом. Предупредительно открыв двери, Янагура пропустил гостя вперед. Еще через несколько секунд они уже сидели у огромного, во всю стену, окна, выходящего в сад. Под окном Лич увидел клумбу великолепных хризантем.
— Какая роскошь! — невольно воскликнул Лич, и это ни в коем случае не было дежурным комплиментом, поскольку он и на самом деле был восхищен.
— Да, — улыбнулся польщенный Янагура, приложивший немало сил к уходу за цветами, — хороши… Октябрь, — после небольшой паузы добавил он, — праздник хризантем в Японии…
— Да, да, — кивнул головой Лич, — я видел такой праздник в Токио, и он произвел на меня незабываемое впечатление. И все-таки немного странно… — задумчиво добавил он, словно отвечая на собственные мысли.
— Что именно? — удивленно взглянул на гостя Янагура.
— Странно то, — пояснил Лич, — что в Европе хризантемы считаются цветами смерти, а у вас они — символ жизни…
— Да, — согласился Янагура, — это действительно странно!
— Кстати, вы знаете легенду о том, как хризантемы стали цветами мертвых?
— Надеюсь узнать ее после вашего рассказа! — улыбнулся Янагура, который собирал книги о цветах.
— Много лет тому назад, — сделав небольшой глоток кофе, начал свой рассказ Лич, — в Италии жила бедная женщина, у которой была в жизни только одна радость — ее маленький сын Пьеррино. Но судьба отняла у нее и это утешение. После смерти сына несчаст-ная мать даже пыталась покончить с собой…
Сделав паузу, Лич взял чашку и отпил небольшой глоток. Потом, взглянув на Янагуру, продолжал:
— Каждое воскресенье бедная женщина носила на могилу сына цветы. Когда настали холода и ей негде было нарвать цветов, она вспомнила о стоящем у нее на комоде букете сухих цветов, завещанных ей матерью. Вот эти-то цветы она и отнесла на могилу. Оросив их своими слезами, она вдруг почувствовала исходивший от земли горьковатый запах. А потом с изумлением увидела, что вся могила покрыта живыми хризантемами. С того дня хризантемы каждый год расцветали на могиле маленького Пьеррино. Вот, собственно, и вся легенда…
Грустно улыбнувшись, Лич поставил на стол пустую чашку и взял рюмку с вишневым ликером.
— Прекрасная история! — воскликнул Янагура. — Как жаль, что я не знал ее раньше! Только подумать, какой контраст! Ведь у нас с этими цветами связаны совсем другие ассоциации!
И в самом деле цветок, являвшийся символом смерти на Западе, в Японии почитали как символ солнца, дающего жизнь всему на земле. Изображение хризантемы в Японии считалось священным, и в старину правом носить материю с ее рисунком пользовались только члены императорского дома. Всем, кто посмел бы нарушить этот закон, угрожала смертная казнь. С этим же цветком в Японии был связан и один из самых любимых национальных праздников. В Дни хризантем люди украшали ими свои жилища. Знать каталась под звуки музыки на разукрашенных хризантемами лодках. Хризантемы прославляли лучшие японские поэты. Стихи писались на длинных бумажных лентах, которые приклеивали к веткам деревьев. И тогда создавалось впечатление, что их читают не только люди, но и сам ветер, развевая эти бумажные полоски и разнося весть о великом празднике хризантем по всему свету…
— Да, — еще раз повторил Янагура, наливая в рюмки ликер, — действительно прекрасная история! Нежная и трогательная…
Выдержав небольшую паузу, Лич наконец сказал:
— Я полагаю, Масуити-сан, что некоторые эстетические несоответствия между Востоком и Западом ни в коей мере не отражаются на наших деловых отношениях…
— Конечно нет, Майкл! — улыбнулся тот, воспринимая эту фразу как призыв перейти к делу.
— Мы получили приличную прибыль от последней партии, которую вы закупили для нас в Высокогорье, — несколько меняя тон, сказал Лич. — Мы хотим увеличить объемы поставок из этого региона. Это возможно?
— Да, конечно, — кивнул головой Янагура, вспомнив «Эбису», — думаю, к концу вашего визита мы поговорим на эту тему конкретно…
— Ну а как обстоят дела с подрядами на строительство Нью-Айленда? — задал наконец свой главный вопрос американец.
— Ситуация сложилась непростая… — неопределенно пожал плечами Янагура.
И он подробно рассказал Личу о сложившейся ситуации.
— То есть вы хотите сказать, — глядя японцу в глаза, спросил Лич, когда объяснения были закончены, — что мы можем остаться без подрядов?
— Нет, — после небольшого раздумья ответил японец, — я просто говорю вам о возникших трудностях. Сколько вы намерены пробыть в Кодэ?
— Столько, сколько надо! — несколько резковато ответил Лич. — Наши люди ждут от меня сигнала, чтобы приехать в Японию на подписание контрактов!
На этот раз японец ничего не ответил. Да и что он мог ответить? Он прекрасно понимал озабоченность своих американских коллег. Слишком большие надежды они связывали со строительством Нью-Айленда! Янагура прекрасно понимал, что провал этой операции вызовет если не разрыв, то известное охлаждение в отношениях между семьями. Чего не хотела ни та, ни другая сторона.
Тем временем Лич начал прощаться. И через несколько минут, получив заверения от Янагуры в своей дружбе и уважении, он уехал на той же машине, которая привезла его на виллу.
Оставшись один, Янагура налил себе еще ликера и подошел к окну. Задумчиво глядя на хризантемы, он негромко произнес:
— Пора разыгрывать карту Масано…
Такэёси Кумэда и не думал скрывать своей радости. Наконец-то рыбка клюнула! Рано или поздно Инагаки должен был пойти на такой шаг. Ведь ему и в голову не приходило, что «завербованный» им Мандзиро Масано во всем покаялся своему оябуну.
— Я доволен тобою, Мандзиро, — проговорил он, скользнув взглядом по почтительно согнувшемуся перед ним лейтенанту, который только что рассказал ему о звонке Комацу. — И ты близок к прощению…
Произнеся эти слова, он тут же пожалел об этом, поскольку, услышав о прощении, Масано резко вскинул голову, и в его глазах Кумэда прочитал недоверие. Масано прекрасно понимал, что Кумэда, использовав его связь с советником «Кавагиси-гуми», тут же от него избавится.
— Я благодарен вам, Кумэда-сан, — как можно спокойнее ответил он, погасив блеск в глазах.
— Ты свободен, Мандзиро…
Услышав из уст оябуна свой смертный приговор, Масано нашел в себе силы еще раз низко поклониться и почтительно повторить:
— Благодарю вас, Кумэда-сан…
Как только за ним закрылась дверь, Кумэда быстро повернулся к Томоо.
— До города он не должен доехать!
Не проронив ни слова — Томоо вообще презирал слова, — телохранитель бесшумно покинул комнату. Захватив с собой двоих боевиков, он двинулся вслед за шагавшим по лесной дороге Масано.
А тот шел нарочно медленно, ибо бегство только ускорило бы развязку. Он хорошо знал, что ни на вилле, ни в ее окрестностях его убивать не будут, а дадут отой-ти подальше.
Да что там говорить, задача была не простая. И в его мозгу лихорадочно рождались планы спасения, которые он тут же отметал за полной непригодностью.
А что, если… От неожиданности Масано даже остановился. Да, это пусть и совсем мизерный, но все же дававший хоть какую-то надежду шанс…
Пройдя еще с километр, он неожиданно для своих преследователей уселся на большой, покрытый густым мхом пень и громко сказал:
— Подойдите ко мне!
Ему пришлось повторить свой призыв дважды, прежде чем из густых кустов вышел Томоо. Остановившись метрах в пяти, он грубо спросил:
— Что надо?
— Я все понимаю, — грустно улыбнулся Масано, — я нарушил свой долг и должен умереть… Но у меня к вам есть просьба!
— Что ты хочешь? — презрительно поморщился Томоо, у которого давно уже чесались руки перерезать горло предателю.
— Я бы хотел совершить харакири! — глядя Томоо прямо в глаза, твердо произнес Масано. — Я хочу кровью смыть позор!
— Как вы? — вопросительно взглянул Томоо на подошедших к нему боевиков.
— Черт с ним! — махнул один из них рукой. — Пусть совершает!
— Ладно! — милостиво разрешил Томоо.
Быстро вырыв глубокую яму, боевики посмотрели на Томоо.
— Давай! — бросил тот Масано нож. — Совершай свое харакири!
Масано вытащил из брюк рубашку и взял нож в правую руку. Закрыв глаза, он, как того требовал ритуал харакири, принялся настраиваться на последнее действие разыгрываемой им здесь мелодрамы. Сквозь прищуренные веки он видел, с каким неподдельным интересом его вчерашние соратники наблюдают за ним. Не укрылось от его внимания и то, что Томоо засунул пистолет за пояс брюк.
Собрав левой рукой складки живота, он сунул под рубашку правую руку с зажатым в ней ножом и, стиснув зубы, полоснул по коже. Потом прижал к ране рубашку, которая сразу же начала набухать обильно хлынувшей кровью. Изобразив на лице нечеловеческое страдание, хотя ему и на самом деле было больно, он протянул окровавленный нож Томоо и прохрипел:
— Добей!
И когда ничего не подозревающий Томоо наклонился к нему, Масано ударил его ножом в живот. Выхватив из-за его пояса пистолет, он направил его на застывших боевиков.
— Ну что, твари? — прошипел он, словно потревоженная змея. — Будете меня убивать?
Те, словно завороженные, увеличившимися от страха зрачками в ужасе смотрели на небольшую дырочку, из которой к ним должна была прилететь смерть.
— Идите к яме! — продолжал шипеть торжествующий Масано. — Живо!
Боевики нехотя повиновались. Но когда до ямы оставалось всего несколько метров, один из них, не выдержав напряжения, бросился на Масано и… семья Кумэды уменьшилась на двух сыновей. Затем Масано подошел к Томоо, который, оставляя за собой кровавый след, полз к кустам, и выстрелил ему в лоб. У него еще хватило сил свалить всех убитых в предназначавшуюся для него могилу. Но, положив в нее последнего, он едва держался на ногах. Пока его противники были живы и угрожали ему, он держался на натянутых до предела нервах. Сейчас, когда все было кончено, он вдруг почувствовал страшную усталость. Чтобы остановить кровь, которая продолжала хлестать из раны, Масано сорвал с лежавшего поверх всех боевика рубашку и перевязал живот…
Только через три часа люди Кумэды, обеспокоенного долгим отсутствием Томоо и боевиков, нашли их трупы…
Стояла безлунная теплая ночь. Моросил мелкий дождь. По мокрому шоссе быстро бежал по направлению к морю «мицубиси».
За рулем сидел Николай. На заднем сиденье разместился Возный. Этой ночью он должен был наконец-то отправиться домой.
За несколько дней после разыгранной им как по нотам сцены не случилось ничего экстраординарного. Напуганные парни окружили его поистине родительской заботой. И даже заплатили за него капитану «кавасачки», поскольку тот потребовал все деньги вперед.
Сейчас у Николая и его друзей была только одна задача. Как можно скорее избавиться от страшного во всех отношениях постояльца и по возможности ублажить его, дабы не иметь неприятностей впоследствии. И Возный обещал им это…
До моря, где Возного ждала шлюпка, на которой он должен был быть доставлен на шхуну, оставалось всего километров пятнадцать, когда он заметил погоню.
Возный все же недооценил японцев. А те рассуждали так же, как и он. Они не сомневались, что Возный будет искать связь со своими соплеменниками. И через них попытается вернуться в Россию. Другого пути у него просто не было. В Японии он был обречен. Особенно после убийства сержанта Камакуры. Как ни старался Возный уничтожить свои следы на стройке, пальчики свои он на ней оставил.
Почти сразу же вся российская гвардия типа Николая с компанией была взята полицией под строгий контроль. И в конце концов японцы просто уже не могли не выйти на Возного…
И теперь, попади Возный в руки японского правосудия, ему грозили такие неприятности, по сравнению с которыми его золотопесочный бизнес показался бы детской игрой в песочнице…
Заметил погоню и Николай, который оказался между двух огней. Он не сомневался, что Возный в конце концов начнет стрелять. А значит, ему уже никогда не доказать, что он в этом деле ни при чем.
Впрочем, сейчас ему было не до расчетов. Сейчас его дальнейшая судьба была у него в руках. Во всяком случае, пока…
Он нажал на акселератор, и его «мицубиси» резко прибавил скорости. Хотя на мокром шоссе это было опасно. И от аварии его спасали блестящее умение водить машину и отличная дорога. Где-нибудь под Магаданом он с такой ездой давно бы уже вылетел в кювет.
Прибавили скорости и полицейские. И несмотря на все старания Николая, расстояние между его «мицубиси» и преследовавшими его тремя полицейскими машинами не сокращалось. Более того, оно постепенно начало уменьшаться. В чем, собственно, и не было ничего удивительного. На полицейских машинах стояли сверх-мощные двигатели со спортивных моделей. Да и виртуозы на них сидели дай Бог!
Впрочем, имей он в своем распоряжении даже болид Михаэля Шумахера, ему все равно бы не уйти от погони. Николай даже не сомневался, что шоссе впереди блокировано.
Так оно и оказалось. И ему большого труда стоило не врезаться в огромный рефрижератор, стоявший поперек шоссе.
Взвизгнув тормозами, «мицубиси» успел-таки свернуть на теперь уже грунтовую дорогу, проходившую над морем.
Конечно, здесь ни о каких ста милях не могло быть и речи, и Николай каким-то чудом успевал вовремя поворачивать.
В одном месте они вылетели почти на ровную площадку, и Возный увидел километрах в трех от берега огни какого-то судна. Как знать, не была ли это та самая шхуна, на которой ждали в эту ночь именно его?
И только в одном им повезло. Полицейские машины могли теперь преследовать его, выстроившись друг за другом, поскольку эта горная дорога была шириной всего метров шесть.
Понимая, что столкновение неизбежно, а терять ему в любом случае нечего, Возный достал пистолет.
— Не надо, Миша! — прокричал побледневший как смерть Николай. — И так уйдем!
Но Возный уже не слушал его. Разбив стекло, он тщательно прицелился и выстрелил по водителю ближайшей к нему машины.
И попал. Машина вильнула и сорвалась с обрыва в море.
— Одна есть! — сквозь зубы процедил он. — Осталось еще две!
Но отправить другие две машины вслед за первой ему было уже не суждено, пущенная по «мицубиси» очередь доказала Николаю всю ошибочность выбранного им пути. На счастье Возного, у того еще хватило сил остановить машину и что-то прохрипеть.
Но Возный уже не смотрел на него. Выбравшись из машины, он начал карабкаться в горы, укрываясь за стволами огромных сосен и стреляя по преследовавшим его полицейским.
Он был настолько возбужден погоней, что даже не обращал внимания на летевшие в опасной близости от него пули. Он был уверен, что в него не попадут…
Неожиданно ему преградило дорогу другое препятствие. Довольно широкая расщелина, больше похожая на трещину. Возный смерил глазами расстояние. Метра три с половиной… Возьмет! Он брал и не такие!
Он даже и не сомневался, что, перепрыгнув эту расщелину, уйдет. Вряд ли японцы решатся на столь безрассудный поступок.
И он перепрыгнул ее и, наверное, ушел бы. Если бы не вырвал из камней с корнем тот самый куст, за который схватился при прыжке. Так, с этим кустом в руках, он и полетел вниз, на острые камни…
За этот короткий полет Возный увидел неожиданную картину. Себя, идущего в первый класс, и державшую его за руку улыбающуюся мать. Неожиданно улыбка сбежала с лица матери, она тревожно взглянула на сына и стала что-то говорить. Но он уже не слышал. Страшный удар о камни оборвал ту тоненькую ниточку, которая связывала его с жизнью…
Развалины старинного монастыря Мёкиан километрах в пятнадцати от Кодэ пользовались плохой репутацией. Несколько лет назад здесь изнасиловали и убили женщину с двумя дочерьми, и после этого случая число посетителей резко сократилось. У властей Кодэ не было денег для приведения в порядок монастыря, некогда знаменитого во всей Японии…
Славу обители принесла великолепная школа фехтования. В течение долгих лет первым наставником Мёкиана был знаменитый Ягю Мунэнори, принадлежавший к старинной семье фехтовальщиков. В те далекие времена Мёкиан был местом паломничества монахов-воинов. Мунэнори учил их не только приемам владения мечом, но и теории фехтования, основанной на дзэнской философии. Великий мастер доказывал, что одной техники недостаточно для овладения секретами боя на мечах.
Необходимо, учил он, проникнуться самим духом этого искусства. А этот дух улавливался только тогда, когда разум бойца приходил в совершенную гармонию с течением самой жизни. Иными словами, с помощью искусства фехтования, которое являлось лишь одним из путей, ведущих к глубинному пониманию дзэна, Мунэнори приводил своих учеников в состояние, называемое в дзэне «мусин», что означало отсутствие разума, к которому и стремились с разной степенью успеха все адепты дзэна…
С тех пор прошли века. Монастырь постепенно хирел, пока наконец не пришел в полное запустение. В его полуразрушенных стенах находили укрытие устрашающего вида люди, занимавшиеся здесь далеко не постижением философских истин. И там, где застывшие в неподвижности монахи когда-то пытались уловить сатори[15], стали все чаще обнаруживать трупы, а сам монастырь приобрел репутацию места, которое лучше не посещать…
Именно сюда привел свой отряд Гоити Накамура, назначенный Кумэдой лейтенантом вместо арестованного Масаёси Сасаки. Никогда еще ему не приходилось командовать таким количеством людей. Гоити был доволен. Ему по душе было заниматься именно тем, чем он занимался. Он не любил заседать и полагал, что каждый в этой жизни должен делать то, что умеет делать лучше всего. К тому же чин лейтенанта приносил ему хороший доход.
Гоити было приказано дождаться появления в Мёкиане людей из «Кавагиси-гуми» и уничтожить их. Разрушенные стены, пагоды, огромные валуны, валявшиеся на монастырском дворе, — все это служило надежным укрытием и облегчало задачу Гоити.
Спрятав в течение считанных минут своих боевиков, Гоити строго предупредил, что стрелять можно будет только после красной сигнальной ракеты. Несколько человек он отослал в лес. Они должны были оповестить его о приближении врага. Сам же вместе с Асао расположился на крыше старой пагоды, с которой открывался прекрасный обзор прилегающей к монастырю мест-ности.
— И все-таки жалко, — удобно усевшись у огромной балки, вздохнул он, — что этот спектакль состоится ночью!
— Почему? — удивился Асао. — Ведь у нас больше шансов уцелеть!
— Возможно, — пожал плечами Гоити, — но мы бы уцелели и днем. Ведь на нашей стороне внезапность, а выигрывает всегда тот, кто быстрее. И ты, как спорт-смен, должен это знать!
— Да, это так, — кивнул Асао, вспомнив свой по-следний бой, с которого по сути дела и начались все его злоключения.
— А день мне по душе потому, — продолжал Гои-ти, — что я могу видеть лица убиваемых мною врагов!
— Ну тогда, — усмехнулся Асао, — было бы вообще лучше рубиться на мечах!
— А что, — совершенно серьезно ответил тот, — я не против!
— Тогда тебе не повезло, — сказал Асао, — ты слишком поздно родился… Кстати, в этом самом монастыре была когда-то знаменитая на всю Японию школа фехтования!
— Правда? — удивленно взглянул на приятеля Гоити. — Вот не знал! Я обязательно поступил бы в эту школу!
Асао неопределенно пожал плечами. Да и что он, хорошо знакомый с историей боевых искусств, мог ответить своему лейтенанту? Что в школу брали только высоконравственных людей, для которых любая жизнь была священна? Что цель подготовки мастера фехтования заключалась не в умении владеть мечом, а в умении подняться на новый уровень сознания, попутно избавляясь от всего того, что мешало стать настоящим человеком?
Они надолго замолчали, думая каждый о своем. Гоити бросил взгляд на часы. Половина двенадцатого…
И в то же самое мгновение совсем рядом с ними по-слышались шаги. Гоити быстро надел очки ночного видения и увидел дозорных.
— Идут?
— Да, человек тридцать…
Как только люди из «Кавагиси-гуми» собрались на внутреннем дворе и Ёритомо Иэнага стал объяснять план действий, Гоити, подмигнув Асао, выстрелил из ракетницы. И сразу же тишину ночи прорезали автоматные очереди. Почти две трети стоявших во дворе были убиты первым же залпом, а остальные, кинувшись врассыпную, открыли беспорядочную стрельбу.
Среди тех, кто уцелел, оказался и Иэнага. Тесно прижавшись к камням, Ёритомо лежал, затаив дыхание. Он ничем не мог помочь остававшимся в живых. А рисковать не имел права. Он был обязан рассказать Инагаки об этой ловушке, в которую угодил со своим отрядом…
Стрельба стихла, и монастырскую тишину нарушали только стоны раненых.
— Всех в ров! — где-то совсем рядом услышал Иэнага хриплый голос Гоити. — Тех, кто дышит, добивайте ножами! И побыстрей, нам пора уходить!
Понимая, что на него сейчас обязательно наткнутся, Иэнага быстро пополз к выходу. Но когда до него оставалось несколько метров, его заметили. Он замер. Двое парней с автоматами на плечах безбоязненно направились к нему. У одного из них блеснул в руке нож. Вскочив на ноги, Иэнага дал по ним очередь. Перерезанные пополам, боевики рухнули на землю. Воспользовавшись замешательством, Иэнага быстро выскочил за ворота. Очутившись в лесу, он уже ничего не боялся…
Эта неудача не очень-то взволновала Гоити — победа была одержана полная. И что значит трое убитых и шестеро раненых по сравнению с врагом, лишившимся тридцати двух боевиков!..
— Быстро заройте наших и завалите их могилы камнями! — приказал он, когда все было кончено.
Скоро маленький отряд покинул монастырь. Судя по огромной братской могиле на его дворе, прошедшие века мало чему научили тех, кто должен был бы впитать в себя мудрость и благородство…
Увидев входившего в комнату Иэнагу, Инагаки понял все. Выслушав рассказ лейтенанта, он долго молчал. Потом, подойдя к нему чуть ли не вплотную, негромко сказал:
— Я клянусь тебе, Ёритомо, что в следующий раз ты придешь ко мне с хорошими вестями!
Низко поклонившись оябуну, Иэнага медленно вышел из комнаты.
Масано оказался крапленой картой…
— И все-таки, — задумчиво произнес Инагаки, — пусть и полиция поищет его…
— Хорошо, — кивнул головой Янагура. — Сегодня же я озабочу Ямаоку…
Поклонившись оябуну, Янагура направился на второй этаж, где обычно отдыхал, оставаясь у Инагаки на ночь.
Оставшись один, Инагаки взглянул на часы. Половина третьего ночи…
Он вышел из дома. Пройдя через сад к пруду, тяжело опустился на свою любимую скамейку.
Неужели судьба отвернулась от него и ему остается только покориться? А может, просто кончилось его время, и теперь ему на смену должны прийти новые люди? Но разве Кумэда — новый? Ведь он почти ровесник ему…
О тех, кто остался на монастырском дворе, он не вспоминал. Давно уже канули в Лету те времена, когда известие о чьей-либо смерти заставляло вздрагивать его сердце…
В этот утренний час старый оябун думал о себе. Если понадобится, он бросит на алтарь победы столько жизней, сколько потребуется. Поскольку в случае поражения все потеряет для него смысл. Да и Кумэда не упустит случая добить поверженного врага…
Инагаки просидел в саду до рассвета. И только тогда, когда небо на востоке покраснело, он вдруг почувствовал страшную усталость. Давно уже прошли те времена, когда он мог безболезненно не спать сутками. Тяжело вздохнув, он поднялся со скамейки и медленно пошел к дому…
Веселовский недовольно подвинул на край стола, где сидел помощник, только что полученный из Японии факс и принятый по фототелеграфу снимок.
— Ознакомься!
По тому тону, каким он произнес это единственное слово, Соловьеву сразу же стало ясно, что самому шефу знакомство с этими бумагами никакой радости не принесло.
Да и не могло принести. И сам Соловьев, прочитав факс, в сердцах выругался:
— Черт бы их взял! Не могли сообщить сразу, что вышли на этого Возного! А теперь…
Он не договорил и только махнул рукой.
Им было, чем возмущаться… Вместо живого и невредимого Возного с его связями им теперь предлагали по-любоваться его трупом и ознакомиться с подробным отчетом ночной погони!
И что было толку от всех этих японских «если бы», которыми пестрел факс, если они потеряли человека, на котором по сути дела и была завязана контрабанда шлихом. Как с российской, так и с японской стороны!
И даже если допустить, что этот Возный был промежуточной фигурой, то через него все равно можно было выйти на посредников. А потом двигаться по цепочке дальше, к началу клубка…
— Ладно, — подвел черту Веселовский, — погоревали! Надо приниматься за работу, Сережа!
С этой минуты погибший под Саппоро Михаил Иванович Возный попал под пристальное внимание Главного управления по борьбе с организованной преступностью Сахалинска. И теперь его жизнь изучалась как бы через огромное увеличительное стекло…
Через два дня после этого разговора в одной из саун в пригороде Сахалинска встретились два человека.
И надо заметить, и Веселовский, и Соловьев дорого бы дали за возможность послушать то, о чем здесь собирались говорить.
И даже не в связи с делом о контрабандном шлихе. Вообще.
Ведь здесь, на вилле одного из самых богатых предпринимателей края, в этот вечер беседовали те, кто заправлял почти половиной криминала в области.
Олег Гуляев и Виктор Корнеев… Два признанных авторитета стоящего по ту сторону закона мира…
Правда, у Веселовского и его людей была информация только на первого, поскольку Корнеев держался в тени. Он представлял собою своего рода теневой кабинет Гуляева. И о нем знал весьма ограниченный круг приближенных к тому людей…
— Плохие новости, Виктор, — проговорил Гуляев, плотный лысоватый мужчина лет пятидесяти, на правом плече которого был выколот погон, едва Корнеев вошел в сауну.
Корнеев, сорокапятилетний крепыш с прекрасно тренированным гибким телом, тщательно расстелив на полке толстую простыню, уселся на нее и вопросительно взглянул на приятеля.
А они на самом деле были приятелями. С того самого дня, когда много лет назад познакомились на одной из зон Магаданской области. И Гуляева, сидевшего за вооруженное ограбление инкассатора, не смутила «штатская» профессия Корнеева. Хотя и тот отбывал срок практически за хищение. Он умудрился прямо на заводе, на котором работал после окончания института, организовать лабораторию, где из выброшенных приборов извлекали крупицы золота, серебра и платины. Потом эти крупицы складывались в граммы и продавались на черном рынке. Корнеев не терпел бесхозяйственности. Он так и сказал в своем последнем слове. Что судить надо не его, а тех, кто эти приборы в таком виде выбрасывал. Но осудили почему-то все-таки его…
И хотя Гуляев стоял в колонии по своему статусу куда выше Корнеева, он ни разу не дал тому почувствовать свое преимущество. И даже опекал его. Но делал это, в общем-то, не так открыто, зная независимый нрав своего приятеля.
Он же и пригласил Корнеева сюда, в Сахалинск, когда начал входить в силу и ему потребовались умные и преданные люди. И за год работы между ними ни разу не возникло разногласий, хотя Корнеев не всегда соглашался с Гуляевым. На его счастье, тот относился к людям, которые все-таки предпочитали в первую очередь думать о деле, а не о своем приоритете. Впрочем, если было бы иначе, он никогда бы не стал с ним работать…
— Погиб Возный! — дождавшись, пока его советник наконец усядется, проговорил Гуляев.
— Убили? — ни чем не выдав своего удивления, спросил тот.
— Нет, — покачал головой его собеседник. — Сорвался в горах в пропасть…
Да, что там говорить, известие было не из приятных! Особенно если учесть, сколько труда они потратили на налаживание контактов с японцами. Недоверчивые, как и все азиаты, они долго ходили вокруг да около, прежде чем дали в конце концов согласие на сотрудничество…
И вот на тебе!
— Вчера с Хоккайдо, — объяснил свою осведомленность Гуляев, — приехал один из сотрудников той шараги, в которой числился Возный… Он-то и рассказал. Оказывается, поначалу на него был объявлен розыск по обвинению в контрабанде, а потом, когда он замочил полицейского, на него открылась уже самая настоящая охота!
— Замочил полицейского? — недоуменно посмотрел на приятеля Корнеев. — Он что там, с ума сошел?
— Черт его знает, — хмуро пожал плечами тот. — Другого выхода, наверное, не было…
— А что с последней партией, Олег?
Корнеев имел в виду то самое золото, которое не так давно передали на задержанную шхуну.
— Шлих был у него, — махнул рукой Гуляев. — Одним словом, полный набор!
Они помолчали. Пар начинал действовать, и оба приятеля принялись соскребать с себя мыльницами пот.
— И что ты обо всем этом думаешь? — наконец спросил Гуляев, хорошо зная аналитические способности Корнеева.
— Я думаю, — сразу же ответил тот, — что ниточка тянется со шхуны…
— У меня тоже такое впечатление, — покачал головой Гуляев. — Зацепили этого парня, и пошла плясать губерния! А может, его япошки?
— Не думаю, — покачал головой Корнеев. — Зачем? Ведь этот шлих только пробный шар, и, несмотря на все связанные с ним неудобства, они имели с него приличный доход. Вспомни, как Возный нас торопил с последней партией?
— Я не имею в виду Сакамакэ и компанию, — махнул рукой Виктор. — Что, если на него вышел кто-нибудь другой?
— Все может быть, — развел руками Корнеев. — Но сидя в этой сауне, мы ничего не узнаем…
Он поднялся с полотенца.
— Пойдем, а то жарковато для первого захода!
Они вышли из парилки и прыгнули в бассейн. Еще через несколько минут они, закутанные в тяжелые по-лотенца, сидели с банками пива в руках.
— Завтра привезут новый шлих, — напомнил Гуляев.
Корнеев ничего не ответил и только внимательно взглянул на приятеля. Он прекрасно понимал, к чему тот клонит.
Как бы там ни складывались дела, а с японцами отношения надо было налаживать. Пока их не опередили. Сфер, приносящих сверхприбыли, постепенно становилось все меньше. А конкуренция за контроль над ними начинала принимать угрожающий характер даже для них, привыкших в России к беспределу…
И все это только вело к ужесточению борьбы между группировками и сказывалось в первую очередь на них, на авторитетах.
Им с большим трудом удалось наладить контакты с деловыми людьми с Хоккайдо. Во-первых, новые люди всегда настораживают. И слишком велика была опасность внедрить подобным образом в собственные структуры сотрудников Интерпола.
Теперь, возможно, все придется начинать сначала. Что требовало известной тонкости и деликатности.
— Я думаю, — закуривая сигарету, проговорил наконец Гуляев, — что на Хоккайдо надо ехать тебе, Виктор! Ты прекрасно говоришь по-японски и быстрее, чем кто-либо, войдешь в доверие. И если говорить откровенно, то я хотел бы видеть сейчас в Японии человека твоего уровня. Возный был, конечно, хороший парень, но, как ты и сам понимаешь, фигурой промежуточной… Если хочешь, своего рода камикадзе… И он, что бы мы там ни говорили, свое дело сделал! А если тебе удастся сблизиться с этим Сакамакэ, то… — он не договорил, и только развел руками, — сам понимаешь… Ведь песок это мелочь, сам знаешь, какие у нас перспективы!
Это Корнеев знал хорошо. Перспективы были прекрасные. И если им удастся задуманное, они уже очень скоро станут миллионерами. А с миллионами жить можно везде. С ними не страшны никакие законы! Нигде!
— Ты полагаешь? — на всякий случай взглянул он на Гуляева.
— Ну а кому же еще ехать в Японию? — удивился тот.
— Да я не об этом, Алик, — потянулся снова к банке с пивом Виктор. — Ведь после смерти Возного зашевелятся и наши, и если я поеду в Японию…
— Ну и что, Витя? — удивленно посмотрел на приятеля Олег. — Последнюю ходку ты отмотал восемь лет назад, и после этого ни разу не имел дела с ментами! Во-вторых, у нас уже на днях будут готовы документы на создание фирмы по покупке подержанных автомобилей на Хоккайдо… Ну и, наконец, твоя поездка будет, может быть, своеобразной демонстрацией того, что ты ничего не знаешь ни о Возном, ни о песке! И на первых порах твоей задачей будет не столько работа со шлихом, сколько наведение мостов с Сакамакэ! Кто знает, может быть, он уже арестован? Выясни все как следует, а там посмотрим… Ведь на этом Сакамакэ свет клином не сошелся! Сгорел он, не захочет больше рисковать, ну и черт с ним! Свято место пусто не бывает, и рано или поздно обязательно найдутся другие! Надо будет, сами на тебя выйдут!
В принципе, Виктор ничего нового для себя сейчас не услышал. Он и без этого разговора прекрасно знал, что именно так оно и должно быть. И если говорить откровенно, ему очень хотелось побывать в Японии. Да и работа его там ждала как раз по нему. Что-что, а сходиться с людьми он умел. Да и разбираться в них тоже…
Не говоря ни слова, Корнеев налил по бокалам коньяк. И, подняв свой, взглянул на Олега.
— Ну вот и прекрасно, — улыбнулся тот. — За удачу, Виктор-сан!
— За бога удачи Эбису! — входя в роль, по-японски ответил тот.
Бойня в старом монастыре вызвала новую бурю возмущения общественности. Буквально все средства массовой информации задавались одним и тем же вопросом: кто же все-таки хозяин в городе? Тридцать пять трупов!
Отреагировал на случившееся и министр внутренних дел. Позвонив Савадзиме, он довольно холодно поинтересовался, чем тот занимается. И его тон, которым он говорил с Савадзимой, так и не потеплел к концу бе-седы. Когда же он, не прощаясь, что означало высшую степень недовольства, положил трубку, Савадзима только вздохнул…
Однако в разговоре с Ямаокой Савадзима ничем не выразил своего недоумения по поводу случившегося.
— Послушай, Каматаро, ты видишь, что творят все эти щелкоперы! — Савадзима с брезгливым выражением лица взял одну из лежавших у него на столе газет и тут же, словно опасаясь схватить от нее какую-нибудь заразу, отбросил. — Весь этот вой, — поморщился он, — конечно, совсем не означает, что мы должны суетиться, но какую-то кость мы должны будем бросить… Тебе известно, что мэр Кодэ не очень-то благоволит ко мне?
— Да, — кивнул головой Ямаока.
— Тогда делай выводы! — усмехнулся Савадзима.
Об этом Ямаоке не надо было напоминать. Выводы он сделал давно. С новым начальником ему работать пришлось бы гораздо труднее…
Вернувшись к себе, Ямаока сварил кофе, достал кусок холодной рыбы и принялся за еду. Но едва он успел покончить с рыбой, как в комнату ввалился Симодзава.
— Это тебе! — протянул он Ямаоке плотный конверт, на котором каллиграфическим почерком было написано: «Каматаро Ямаоке».
В конверте оказалась фотография, на которой был изображен какой-то неизвестный ему мужчина лет тридцати пяти и… Сёго Фукуда собственной персоной! Судя по окружающему их пейзажу, снимок был сделан в лесу. Неизвестный передавал Фукуде пакет. На обратной стороне фотографии тем же красивым почерком неизвестные благодетели сообщали полиции, что снимок был сделан в тот самый момент, когда лейтенант «Юдзивара-гуми» Мандзиро Масано передал бывшему советнику той же самой семьи деньги за проданные им наркотики. Дальше шел адрес Масано…
— Вот это я понимаю! — воскликнул Ямаока, протягивая снимок Симодзаве. — Вот это сюрприз!
— Да-а, — протянул Симодзава, — похоже, дела у «Кавагиси-гуми» идут не блестяще!
— Ну, не скажи! — возразил Ямаока. — К нам эти «гуми» обращаются всегда, когда им выгодно! К тому же Масано запечатлен не с кем-нибудь, а с самим Фукудой!
— Ну и что?
— А то, Кихэйдзи, что это фото было сделано еще при жизни Фукуды, а пришло к нам только сейчас! Почему они столько времени выжидали?
— Да, Каматаро, — задумчиво протянул Симодзава, — мне как-то даже в голову не пришло…
— Я думаю, — продолжал Ямаока, — что Масано был нужен «Кавагиси-гуми» для какой-то игры. Поэтому они и не выдавали его. И убийство Фукуды наверняка было для Инагаки такой же неожиданностью, как и для нас! И пока они контролировали Масано, они к нам не обращались. Если мы найдем Масано и докажем, что помощник мэра Кодэ торговал наркотиками, то это автоматически будет означать отставку мэра!
— Ты хочешь сказать, что он не работает на Ина-гаки?
— Мэры, — усмехнулся Ямаока, — никогда ни на кого не работают, Кихэйдзи! Они просто симпатизируют кому-то больше, а кому-то меньше… Но Масано нам придется искать!
— Ты покажешь этот снимок шефу? — вопросительно взглянул на Ямаоку Симодзава.
— Нет, — немного поразмыслив, покачал головой Ямаока. — Во всяком случае, не сейчас… Сначала надо найти самого Масано!
— А если не найдем?
— Тогда эта фотография не стоит и ломаного гроша…
— Ты будешь еще допрашивать Сасаки?
— Вряд ли, Кихэйдзи… Он будет молчать. Получит свой срок и без лишних хлопот отбудет его. Да и что он нам скажет, Кихэйдзи? Что купил оружие для «Юдзивара-гуми»? Мы это и без него знаем. Нам надо выйти на Кумэду через других людей…
Интуитивно почувствовав, что у Симодзавы после этих слов может пропасть интерес к разговору, Ямаока взглянул ему в глаза и заметил в них тень недоверия.
— Я не блефую, Кихэйдзи… Это на самом деле так. У нас сейчас действительно развязаны руки. Комуто там, на самом верху, выгодно покончить с одной из семей…
— Это он тебе сказал? — указывая на потолок, спросил Симодзава.
Ничего не ответив, Ямаока кивнул.
— Что ж, в таком случае поработаем!
— Кстати, Кихэйдзи, — спросил Ямаока, — ты знаешь, что назначен новый президент «Ниппон тойлз»?
— А как же! — ответил тот. — Господин Такахито Соэда…
Он хотел было сказать что-то еще, но не успел. Зазвонил телефон.
— Я слушаю вас! — взял трубку Ямаока.
— Привет, Каматаро! — услышал он голос Ацуси Хатакэямы.
— Добрый вечер, Ацуси…
— Есть новости, Каматаро! Можешь подъехать ко мне?
— Да, конечно! — быстро ответил Ямаока, понимавший, что по пустякам журналист его беспокоить не будет. — Буду через полчаса!
Хотя Ямаока никогда не был у Хатакэямы, он быстро нашел его дом. Поднявшись на второй этаж, он нажал кнопку звонка. К его удивлению, ему не открыли. Встревоженный Ямаока, понимая, что журналист не мог уйти, приложил ухо к двери. Потом осторожно нажал на ручку, и дверь, к его возрастающей тревоге, открылась. Вытащив пистолет, Ямаока вошел в квартиру. Ни один звук не нарушал мертвую тишину, царившую в ней. Он осторожно прокрался в гостиную. Никого…
Уже понимая, что случилось непоправимое, Ямаока вошел в кабинет и присвистнул. Все в нем было перевернуто вверх дном, а на полу валялись рукописи, какие-то папки, ручки и книги…
Хатакэяму он нашел в ванной. С перерезанным горлом и неловко запрокинув руку за голову, он уже остекленевшими глазами смотрел прямо на Ямаоку. Ямаока потрогал его за еще теплую руку. Он опоздал на какие-то минуты… Тяжело вздохнув, Каматаро закрыл журналисту глаза и поспешил к телефону…
Когда на следующее утро Ямаока появился в кабинете Савадзимы, тот просматривал утренние газеты, пестрящие заголовками: «Террор в Кодэ», «Еще одно безнаказанное убийство?», «Зачем нам такая полиция?»…
Утром ему снова звонил министр. Нет, он не кричал и ничего не требовал. Он говорил с ним почти дружески. И не стал скрывать, что мэр уже начал кампанию за его отстранение. «Пойми, Дзиро, — видимо, вспомнив былые годы, мягко сказал министр, — я не могу защитить тебя при всем желании… Надеюсь, ты все правильно понимаешь!»
Конечно, он понимал его правильно… И оправданий у него не было… Да и какие могут быть оправдания, когда в Кодэ чуть ли не каждый день убивали людей! Рано или поздно мэр, который уже давно прочил на его место своего человека, должен был затеять кампанию с его отставкой…
Сдержанно поздоровавшись с Ямаокой, Савадзима пригласил его сесть.
— Я прошу извинить меня за неделикатный вопрос, Савадзима-сан…
— Спрашивай…
— У вас неприятности?
Савадзима хотел было что-то ответить, но потом, овладев собой, несколько суховато сказал:
— Давай о деле, Каматаро…
— Он позвонил мне около семи часов, — начал свой рассказал Ямаока, — и попросил приехать. В семь двадцать пять я был у него. Вне всякого сомнения, у него искали какие-то важные документы…
Ямаока давно закончил свой доклад, а Савадзима все молчал. И снова повторил свой вопрос:
— У вас крупные неприятности из-за Хатакэямы?
— Да, Каматаро, — тяжело покачал головой Савадзима. — Сегодня утром мне звонил домой министр и…
— И что?
— Что? — усмехнулся вдруг Савадзима. — Что делают с людьми, которые не справляются со своими обязанностями?
— Их увольняют! — твердо ответил Ямаока. — Но ведь не может же он не понимать…
— Может! — резко перебил его Савадзима. — На то он и министр, чтобы не понимать! И хватит об этом!
— Не хватит, Савадзима-сан! — вдруг неожиданно для самого себя несколько повысил голос Ямаока. И, глядя в изумленное лицо начальника, уже мягче добавил. — Я хочу помочь вам!
Савадзима чуть было не рассмеялся. Однако Ямаока, понимая, что спасение шефа лежит у него в кармане, так и не дал шефу ничего сказать.
— Это инициатива мэра? — в открытую спросил он и, заметив как по лицу Савадзимы пробежала тень, понял, что попал в точку.
— А ты полагаешь, — ответил Савадзима, — что мэр не должен беспокоиться о том, что происходит у него в городе? Это его долг! В любом случае…
— Лучше бы он заботился о своих помощниках! — зло произнес Ямаока.
— Ты имеешь в виду Фукуду? — поморщился Савадзима. — Так это только твои догадки, и их к делу не подошьешь!
— Догадки — нет, — улыбнулся Ямаока, — а эту фотографию подошью!
Он вытащил из кармана конверт и протянул его Савадзиме.
— Да, — только и сказал тот, внимательно рассмотрев снимок и прочитав то, что было написано на обратной стороне. — Это уже и подшить можно… Но ведь его надо еще найти! А если он мертв?
— Но это наш последний шанс!
— Это мой последний шанс, Каматаро, — с грустной улыбкой поправил Ямаоку Савадзима.
— Кто знает, Савадзима-сан! — пожал плечами Ямаока, и шеф понял его как надо…
Ямаока всмотрелся в лицо Китагавы.
— Ну как, надумал?
— Его зовут Чжен Гун, — все так же тихо продолжал Китагава. — Владелец «Гонконг билдинг корпорейшн»… Несколько раз субсидировал покупку и доставку оружия в Японию. Впрочем, не только в Японию… Я вышел на него случайно. Однажды я сидел у Ченга в приемной. Секретарши не было. Мне надо было срочно позвонить, но когда я взял трубку, услышал голос Ченга. Он просил Гуна срочно достать очень крупную сумму денег…
— А с самим Гуном ты встречался?
— Видеть я его, конечно, видел, но лично не знаком…
— И что же мы теперь будем делать? — спросил Ямаоку присутствующий на допросе Симодзава, когда Китагаву увели.
— Как это что? — пожал плечами Ямаока. — Лететь в Гонконг!
— Меня ты, конечно, не пустишь… — не то вопросительно, не то утвердительно проговорил Симодзава.
— Конечно нет! — улыбнулся Ямаока, который и сам бы с огромным удовольствием слетал в Гонконг. — Ты мне нужен здесь, Кихэйдзи!
— Понятно… А кого думаешь послать?
— Мацуситу…
— Что ж, — согласно кивнул головой Симодзава, — правильно…
В этом Ямаока не сомневался. Такаси Мацусита пользовался заслуженным уважением. Работая в секретном отделе управления, он принимал участие в таких операциях, от которых даже у видавших виды полицейских захватывало дух. А о последнем его подвиге вообще ходили легенды. Проникнув в молодежную банду под видом торговца наркотиков, он умудрился в течение нескольких месяцев контролировать каждый шаг преступников. И в конце концов устроил так, что вся банда была взята без единого выстрела. И никто из арестованных даже не упомянул его имени. И конечно, лучшей кандидатуры для миссии в Гонконге не было…
Ямаока набрал номер секретариата владельца газеты «Утренний Кодэ» и поинтересовался, на месте ли находится Кэндзабуро Юкида, как звали хозяина этого популярного в Японии издания. Ему ответили, что господина Юкиду ожидают в редакции с минуты на минуту и он намеревается пробыть в ней до двух часов.
По дороге в редакцию Ямаока заехал в Главное управление безопасности.
Судзуки оказался на месте. Он относился к тем редким работникам, которые всегда были на месте, ибо занимал весьма ответственный пост начальника отдела секретной информации. В огромных стальных сейфах его отдела со сверхсложными электронными замками хранились тысячи папок, содержавшие сведения практически о каждом более или менее известном в Японии человеке.
Радостно обняв приятеля, Судзуки принялся угощать Ямаоку кофе. И только после того, как они выпили по две чашки с вкусными миндальными пирожными, до которых Судзуки был большой охотник, он спросил о цели визита Ямаоки. Услышав о Юкиде, он не удивился.
— Ну да, ведь Хатакэяма работал у него!
Он сам принес досье Юкиды и положил его перед Ямаокой.
— Изучай!
Ничего интересного из знакомства с досье Ямаока не вынес. Обычный путь способного человека со связями… Токийский университет, работа в крупных столичных газетах, интересные очерки и статьи по экономике и политике, в меру разумная критика власть имущих… Работа заместителем главного редактора крупного журнала «Бизнес и политика», переезд в Кодэ, явные симпатии к либерально-демократической партии, с помощью которой он стал владельцем «Утреннего Кодэ»… Покро-вительство самого Митиро Иваками, одного из самых влиятельных политиков Японии. Ни подозрительных связей, ни любовниц, ни тайных страстей и пороков…
— Прямо-таки образцово-показательный гражданин японского общества! — усмехнулся Ямаока, закрывая досье.
— Уж кто-кто, — в тон ему ответил Судзуки, — а ты должен этому только радоваться!
— А я и радуюсь… Тому, что тебя увидел!
— Мог бы и так зайти!
— Не мог! — развел руками Ямаока.
— Да уж, — кивая на лежавшие на столе газеты, сказал Судзуки, — тебе не до гостей!
— Как сын, Гиити?
— Хорошо! — воскликнул тот. — На последнем чемпионате Японии он занял первое место. Разве ты не слышал?
— Не только слышал, но и видел, — улыбнулся Ямаока. — Из него получился прекрасный борец!
— Я всегда на это надеялся! — Исполненный гордости за сына сказал Судзуки.
— Передай ему большой привет…
— Обязательно, Каматаро!
Через двадцать пять минут Ямаока был в центре Кодэ, где в суперсовременном двадцатипятиэтажном здании размещался «Утренний Кодэ».
Редакция находилась на двенадцатом этаже, и первое, что увидел Ямаока, выйдя из лифта, была большая фотография Хатакэямы в траурной рамке. Около стола, на котором рядом с фотографией дымилась поминальная палочка, стояли многочисленные корзины с живыми цветами. Здесь же в скорбном молчании застыли сотрудники редакции…
С минуту постояв у стола, Ямаока направился по длинному коридору к приемной Юкиды. На вопросительный взгляд секретарши, чьи безукоризненные формы свидетельствовали о безупречном вкусе ее хозяина, Ямаока предъявил удостоверение. Девушка легко встала с кресла и исчезла за массивной дубовой дверью, обитой черной матовой кожей. Через несколько секунд выпорхнув из кабинета, она улыбнулась:
— Господин Юкида ждет вас, Ямаока-сан!
— Благодарю вас, — ответил Ямаока и вошел в кабинет.
Дорогие картины, вазы с цветами, красивая и легкая мебель — все здесь располагало к работе. Причем к работе такой же легкой и непринужденной, как и сама обстановка…
При виде Ямаоки сидевший за столом мужчина поднялся и сделал несколько шагов навстречу.
— Видите, Ямаока-сан, — проговорил он, протягивая Ямаоке свою узкую ладонь и ощупывая его своими проницательными глазами, — какое у нас несчастье! Эх, Хатакэяма, Хатакэяма! — скорбно покачал головой Юкида. — Еще жить да жить! А какой журналист был! От Бога! Эх! — еще раз тяжело вздохнул он и посмотрел на Ямаоку с некоторым, как тому показалось, осуждением.
«Куда же вы-то смотрите?» — как бы говорил за владельца «Утреннего Кодэ» его красноречивый взгляд.
— Да, это большое горе, — ответил Ямаока. — И позвольте мне выразить вам свои соболезнования…
— Спасибо, Ямаока-сан, — грустно улыбнулся Юкида, — прошу вас! — Он указал на стоявший у окна чайный столик с двумя небольшими креслами из красного дерева.
Приглашая Ямаоку именно сюда, Юкида, видимо, хотел подчеркнуть дружеский и задушевный характер беседы.
— Чай, кофе?
— Если можно, чай! — попросил Ямаока, напившийся кофе у Судзуки.
Юкида подошел к двери и приоткрыл ее.
— Фумико, чай, пожалуйста!
Вскоре на столике стояли чайные приборы, таре-лочка с сушеными сливами и небольшая вазочка с печеньем.
Юкида сам разлил чай в китайские, тонкого фарфора чашки.
— Для вас, наверное, не является секретом, — сделав маленький глоток ароматного чая, в который были добавлены какие-то травы, проговорил Ямаока, — что многие журналисты, получив в свои руки какие-либо улики или документы, пытаются вести свое собственное расследование…
— Не является, — улыбнулся Юкида.
— Не вел ли подобного расследования и Хатакэяма? И мог ли?
— Думаю, мог… — после небольшой паузы ответил Юкида. — Он был… честным человеком! И этим сказано все…
— Насколько я понимаю, — взглянул в глаза Юкиды Ямаока, — у вас таких фактов нет?
— Нет, — выдержав взгляд, твердо ответил Юкида. — Во всяком случае, ко мне он с подобными вопросами не обращался… И если бы он даже написал какую-нибудь сенсационную статью, он все равно сначала обратился бы к главному редактору…
— То есть все творческие вопросы решает главный редактор?
— Именно так! — качнул головой Юкида. — Он прекрасно знает, что можно, а что нельзя! Впрочем, вы можете побеседовать с ним сами…
— Благодарю вас! — улыбнулся Ямаока. — Я так и сделаю… А когда вы видели Хатакэяму в последний раз?
— В последний раз? — для чего-то переспросил Юкида, словно не понял этот простой вопрос.
И то, как он это сделал, Ямаоке не понравилось, по-скольку было в этом повторении что-то фальшивое.
— Сейчас… дай Бог памяти! — продолжал мучиться Юкида. — Ах да! — вдруг озарило его. — В последний раз я его видел вчера! Ну да, вчера!
— В котором часу?
— Он был у меня… — начал вспоминать Юкида, — в… пять часов…
— И вы не заметили ничего подозрительного в его поведении?
— Подозрительного? — снова неизвестно для чего переспросил Юкида. — Нет, не заметил! Все было как обычно…
— Вы только что сказали мне о том, — продолжал Ямаока, — что все производственные вопросы журналисты решают с главным редактором… Так?
— Именно так! — подтвердил Юкида.
— Тогда зачем же к вам вчера приходил Ацуси! — как ни в чем не бывало поинтересовался Ямаока. — Поймите меня правильно, Юкида-сан, — продолжал он, почувствовав, что пробил брешь в прекрасно органи-зованной обороне собеседника, — я совсем не ловлю вас на слове, но те обстоятельства, в которых мы с ва-ми находимся, заставляют меня задавать подобные вопросы…
— Да, да, конечно! — не очень уверенно улыбнулся Юкида. — Просто тема вчерашней беседы с Хатакэямой настолько деликатна, что мне даже неприятно говорить о ней… И она не имеет ни малейшего отношения к тому, что произошло!
— Скажите, Юкида-сан, — спросил Ямаока, — если бы вы были на моем месте, вас удовлетворил бы такой ответ?
— Нет, конечно! — согласился Юкида. — И поэтому я вам говорю, что Хатакэяма приходил ко мне для решения финансовых вопросов…
— Что вы имеете в виду?
— Хатакэяма уже давно был не совсем доволен своей зарплатой, — пояснил Юкида. — И вчера он приходил ко мне именно по этому поводу…
— И до чего вы договорились?
— Обещал повысить ее!
— Вы договаривались об этой встрече заранее?
— Нет… Его вчерашний приход был для меня неожиданностью. По всей видимости, его настойчиво приглашали работать еще куда-то, и он не мог ждать… Сами понимаете, Ямаока-сан, такие журналисты на улице не валяются!
«Да, — подумал Ямаока, — такие на улице не валяются. Они валяются в собственных ваннах с перерезанным горлом…»
— А вас не удивило то, — задал свой последний вопрос Ямаока, — что журналист приходит к владельцу газеты даже не ставя его в известность о своем визите?
— Видите ли, в чем дело, Ямаока-сан, — постукивая пальцами по столу, проговорил Юкида. — Хатакэяма был звездой, а звезды ведут себя несколько иначе, нежели простые смертные… Конечно, я мог бы поставить его на место, но чего бы я этим добился? И я даже был рад, что Ацуси пришел ко мне сам, а не поставил меня перед фактом своего перехода в другую газету…
— Что ж, — поднимаясь с кресла, проговорил Ямаока, — спасибо, Юкида-сан! Позвольте мне еще раз выразить вам свое искреннее соболезнование…
— Благодарю вас, Ямаока-сан! — грустно улыбнулся Юкида. — Я не злой человек, но поверьте, очень хотел бы видеть этих мерзавцев наказанными так, как они этого заслуживают!
Похоже, владелец «Утреннего Кодэ» был рад окончанию допроса.
Выйдя из кабинета, Ямаока, к своему удивлению, увидел на месте Фумико совсем другую девушку, которая ни в чем, с точки зрения совершенности форм, не уступала своей предшественнице…
Главный редактор, совсем еще молодой человек с безукоризненными манерам, очень вежливо слушал вопросы Ямаоки и еще более вежливо на них отвечал. Но ничего полезного для себя из этих ответов Ямаока не вынес — это были самые общие фразы.
Распрощавшись с главным редактором, Ямаока направился к лифту. На шестом этаже в кабину вошла Фумико. Она незамедлительно одарила его очаровательной улыбкой, и понимавший толк в женщинах инспектор не мог не отметить удивительной миловидности этой двадцатилетней девушки.
— Вам наверх? — спросил он, полагая, что Фумико возвращается на свое рабочее место.
— Нет, Ямаока-сан, вниз…
И заметив промелькнувшее в глазах Ямаоки удивление, она поспешила добавить:
— Сегодня у нас небольшое семейное торжество, и шеф отпустил меня!
— Что ж, — улыбнулся Ямаока, — от всей души по-здравляю вас и желаю вашей семье отличного здоровья!
— Спасибо, Ямаока-сан! — ответила явно польщенная Фумико. — Вы очень любезны!
А тот решил воспользоваться представившейся ему возможностью поговорить с секретаршей владельца «Утреннего Кодэ», которая наверняка знала о делах редакции куда больше своего шефа.
— Где вы живете, Фумико?
Девушка назвала район, противоположный тому, в который ему предстояло ехать. Но он дружески улыбнулся.
— Нам по пути!
— Вы знаете, Ямаока-сан, — сама начала разговор Фумико, — я до сих пор не могу поверить, что Хатакэямы больше нет! Просто не могу!
— А вы хорошо его знали? — искоса взглянул на нее Ямаока.
— Да как вам сказать? — пожала плечами Фумико. — Кто из нас может с уверенностью сказать, что хорошо знает того или иного человека?
— Да, — покачал головой Ямаока, — вы совершенно правы, Фумико! И все же?..
— Он был блестящим журналистом и, насколько мне казалось, хорошим человеком… Я ни разу не слышала, что он кого-то подставил. Иногда мне даже казалось, что он не от мира сего. А ведь он был журналистом, о которых говорят, что они… — Она замялась.
— Это вы насчет второй древнейшей профессии? — улыбнулся Ямаока.
— Да… но Хатакэяма никогда не шел против соб-ственной совести…
— В таком случае он, наверное, довольно часто ссорился с коллегами!
— Случалось…
— А с господином Юкидой он ладил?
— Видите ли, Ямаока-сан, — повернулась к нему девушка, — всю производственную работу с журналис-тами ведет главный редактор. Чтобы ссориться с владельцем газеты… у него просто не было точек соприкосновения…
— Но ведь вчера Хатакэяма говорил с Юкидой на повышенных тонах, — полувопросительно-полуутвердительно проговорил Ямаока, бросив взгляд на Фумико.
— А вам откуда это известно? — удивилась девушка.
— Так он мне сам сказал об этом! — соврал Ямао-ка. — Насколько я понял, разговор был у них довольно горячий… Да вы, наверное, и сами слышали?
— Нет, — покачала головой Фумико, — не слышала… Но видела!
— Как это понимать? — настала очередь Ямаоки удивиться. — Видели, но не слышали?
— Очень просто! Когда Хатакэяма появился в приемной, он был весел и даже, как мне показалось, чем-то возбужден. Пробыл он у шефа минут пятнадцать, а когда вышел, то поразил меня… Я никогда не видела его в таком расстроенном состоянии! Вот я и подумала, что у него произошла размолвка с шефом…
— А сам шеф? Вы видели его после этого разговора?
— Да… Как только Хатакэяма ушел, я зашла к нему. Он разговаривал по телефону и сделал мне знак подождать. Но и его лицо показалось мне озабоченным…
— Скажите, Фумико, — спросил Ямаока, — а эта встреча была запланирована?
— Да, — кивнула та головой. — В два часа Хатакэяма позвонил и попросил о встрече…
— Понятно, — равнодушно, словно не придавая никакого значения тому, что он только сейчас узнал, произнес Ямаока. — Работа есть работа! Мне тоже приходится иногда спорить с начальством!
— И как? — улыбнулась девушка. — Удается?
— С переменным успехом, — рассмеялся Ямаока. — Правда, успех чаще на стороне начальства!
Некоторое время он ехал молча. Потом Ямаока спросил:
— Скажите мне, Фумико, а были у Хатакэямы друзья? Или те, кто был с ним более близок, нежели остальные сотрудники?
— Из мужчин, — ответила после небольшой паузы девушка, — я таких, пожалуй, не знаю. А вот среди женщин…
Она смущенно взглянула на Ямаоку.
Понимая причину смущения девушки, Ямаока как можно серьезнее проговорил:
— Фумико, я спрашиваю не из праздного любопытства… Поэтому очень прошу вас быть со мной искренней, и поверьте, щепетильность здесь не уместна!
— Ее зовут Синако Тании… — сказала побежденная его красноречием Фумико. — Она часто приходила к нам в редакцию со статьями по истории Японии. Хатакэяма ей много помогал, поскольку с письмом у нее было не очень. Потом я услышала, что они стали вместе жить… Вот, собственно, и все…
— А где эта Синако работает?
— В Институте истории…
— Спасибо, Фумико, — сказал Ямаока, — вы мне очень помогли!
— Хорошо, если это так, — смущенно ответила девушка.
Всю оставшуюся дорогу Ямаока беззаботно болтал с Фумико на совершенно посторонние темы, и она то и дело посмеивалась над его шутками. Доставив ее прямо к дому, он еще раз пожелал здоровья всей ее семье и, развернувшись, поехал в противоположном направлении.
И хотя ему сегодня удалось побеседовать только с тремя представителями «Утреннего Кодэ», он был доволен. Теперь он точно знал, что владелец газеты ему лгал…
Ямаока припарковал свою машину недалеко от той самой бани, в которой мылся, выйдя из тюрьмы, Асао Мурата.
— Исико свободна? — тоном завсегдатая спросил он почтительно согнувшегося перед ним служителя.
— Да!
— Тогда я жду ее!
— Сейчас приглашу! — снова согнулся в поклоне служитель.
По иронии судьбы Каматаро оказался в том же самом номере, в котором мылся Мурата.
Через минуту появилась и Исико, одетая, а точнее, раздетая точно так же, как всегда. Полагая, что ее вызвал кто-то из постоянных клиентов, она удивленно по-смотрела на незнакомого ей симпатичного мужчину с мускулистым и сильным телом.
— Не удивляйтесь, Исико, — широко улыбнулся Ямаока, — я позвал вас не случайно! Говорят, что после вашего массажа люди молодеют лет на двадцать!
— Вот уж никогда бы не подумала, — ответила девушка, тронутая комплиментом.
— И тем не менее это так! — продолжал улыбаться Ямаока, укладываясь на широкую деревянную лавку.
— Ну нет! — запротестовала Исико. — Сначала париться!
И ее хмурое лицо в первый раз тронула улыбка.
Ямаока улегся на горячие доски, и Исико принялась прорабатывать его суставы. Она крутила ему руки и ноги в самых различных направлениях, не причиняя при этом ни малейшей боли.
Затем Исико приступила к массажу. С первых же прикосновений ее ласковых и нежных рук Ямаока понял, что имеет дело с мастером. А в массаже он понимал толк. Ему делали его и в Таиланде, и на Филиппинах, и в Южной Корее…
То, что ее новый клиент не потребовал от нее ничего, кроме массажа, не удивило Исико. За два года в турецкой бане она повидала многое. И мужчины ей попадались всякие. Были и такие, которые сразу же бросались на нее. Чаще приходили те, кто предпочитал брать ее после массажа. Но попадались и те, кто по каким-то причинам не хотел близости…
— Хотите, я покажу вам фотографию того человека, — спросил закутанный в простыню Ямаока, — который мне рекомендовал вас?
— Покажите, — безо всякого интереса ответила Исико.
Ямаока достал из бумажника несколько фотографий протянул Исико ту, на которой был изображен Масаёси Сасаки. Снимок, естественно, был сделан в фотолаборатории управления.
— А, — довольно равнодушно проговорила Исико, взглянув на снимок. — Сасаки-сан…
Машинально она взглянула на остальные фотографии. И случилось неожиданное. Она вдруг буквально впилась глазами в Мандзиро Масано. Вне всякого сомнения, Исико прекрасно знала его…
Ямаока был недалек от истины. Исико не только знала Мандзиро Масано, но и боялась его. Именно он в настоящее время держал ее младшую сестру в заложницах, угрожая убить ее, если Исико не будет выполнять его требований…
Ямаока тем временем раздумывал над тем, что ему делать: поговорить с Исико «по душам» или установить за ней наблюдение?
И все больше склонялся к первому. Ведь он не знал, в каких отношениях Исико состоит с Масано. А что, если она, несмотря на весь свой страх, его любовница? Тогда она обязательно ему расскажет о сегодняшней встрече с незнакомым мужчиной, у которого имеются фотографии двух бывших лейтенантов «Юдзивара-гу-ми». И Масано сразу все поймет…
И Ямаока решился.
— Судя по вашему лицу, вам знаком и этот чело-век… — указал он на Масано.
— Я… — испуганно взглянула на Ямаоку массажистка, — его не знаю…
Ямаока, глядя Исико прямо в глаза, сказал:
— Не надо меня обманывать, Исико, мне многое известно… И пришел я к вам совсем не по рекомендации Сасаки!
Исико ничего не ответила, но Ямаока ясно видел, что в ней шла борьба между страхом и желанием сказать правду. И дабы успокоить ее, он добавил:
— Вы не должны его бояться, Исико. У нас достаточно сил, чтобы защитить вас!
— Так вы… из полиции?
— Да…
— Но он убьет мою сестру, если я скажу, где он! — в отчаянии воскликнула она, и из глаз ее брызнули слезы.
— Не убьет, Исико, — твердо ответил Ямаока. — Обещаю вам…
Измученная тревогой за судьбу сестры, Исико наконец-то сбросила давивший на нее в течение нескольких дней тяжелый груз. Успокаиваясь с каждой произнесенной фразой, она поведала Ямаоке о неожиданно свалившемся ей как снег на голову Масано. Этот сильный и уверенный в себе мужчина, чье красивое и мускулистое тело она только что массировала, внушал ей доверие…
— Он не говорил, почему вынужден скрываться? — спросил Ямаока, когда девушка замолчала.
— Нет, — покачала та головой. — Ну, судя по его ужасной ране на животе, он, видимо, что-то с кем-то не поделил…
— А как долго он намерен держать вашу сестру в заложницах?
— Не знаю, — пожала плечами девушка.
— Когда вы понесете ему еду?
— Завтра. К десяти часам…
— Хорошо! — кивнул головой Ямаока. — Я позвоню вам вечером и скажу, что мы будем делать дальше… Договорились?
— Да! — наконец-то улыбнулась Исико.
Через пять минут Ямаока уже сидел в машине, уносившей его к управлению…
Он сразу же направился к Савадзиме.
— Я нашел Масано, шеф, — сказал он, усаживаясь в кресло напротив начальника.
— Нашел Масано? — переспросил тот, не пытаясь скрыть охватившей его при этом известии радости.
— Да!
И Ямаока коротко рассказал ему об Исико и ее сестре.
— Я думаю, его надо брать как можно скорее! — закончил свой рассказ Ямаока. — Кто знает, что у него на уме? А терять такого важного свидетеля — непозволительная роскошь!
— Что ж, — выпустив облако табачного дыма, на мгновение скрывшее его лицо, задумчиво проговорил Савадзима, — ты прав, Каматаро… Когда ты думаешь брать его?
— Завтра же! — быстро ответил тот.
— А как?
— Что-нибудь придумаем, шеф, — пообещал Ямаока. — Ведь у нас еще, — взглянул он на часы, — почти тринадцать часов…
— Тогда иди, — загасил о свою змеиную пепельницу сигарету Савадзима, — и подумай…
Поднимаясь на третий этаж, Ямаока столкнулся с Симодзавой.
— Идем ко мне, Кихэйдзи! — не вдаваясь в объяснения, сказал он.
Пока Симодзава варил кофе и готовил сандвичи, Ямаока подробно объяснил помощнику создавшуюся ситуацию.
— А что мы предъявим ему, если возьмем? — наливая кофе, поинтересовался Симодзава. — Присланную фотографию? Так это чепуха! Я могу послать твою в министерство безопасности и написать на ней, что ты работаешь на английскую разведку… Судить-то его будут на основании тех доказательств, которые мы представим в суд! А таковых у нас нет…
— Не скажи, Кихэйдзи! — возразил Ямаока. — Ведь он взял заложницу, а это уже подсудное дело…
— Да, подсудное! — воскликнул Симодзава. — А он нам заявит, что сестра Исико сама пришла к нему! Что тогда?
— Пойми, Кихэйдзи, — развел руками Ямаока, признавая всю справедливость его доводов, — выхода у нас нет! Он в любую минуту может убить сестру Исико! И что мы тогда скажем? Не суду, Кихэйдзи, а друг другу! И как я после этого посмотрю в глаза Исико?
Ямаока замолчал и отпил кофе. Не слыша возражений со стороны Симодзавы, он продолжал:
— Есть и еще одна причина, Кихэйдзи… Мэр спит и видит на месте Савадзимы своего человека. И сейчас самая подходящая для этого ситуация. И если придет другой человек, которого ни ты, ни я не знаем, то еще неизвестно, как пойдет дальнейшее расследование…
— Тогда давай не тратить времени на дебаты, — улыбнулся Симодзава.
Часа через полтора Ямаока позвонил Савадзиме.
— Значит, все-таки снотворное, — не совсем довольным тоном, как, во всяком случае, показалось Ямаоке, произнес тот, выслушав инспектора.
— Да, шеф! — твердо ответил Ямаока. — При любом другом раскладе он убьет ее… Впрочем, если у вас есть более приемлемый вариант…
Савадзима долго не отвечал. Он прекрасно понимал, что идти на переговоры с готовым на все Масано крайне опасно. Да и прямой штурм квартиры ничего бы не дал. Масано всегда успеет выстрелить в девушку…
— Ладно, Каматаро, — услышал наконец Ямаока голос начальника, — действуй!
Ямаока положил трубку и взглянул на помощника.
— Бери специалистов, Кихэйдзи, и за дело!
Оставшись один, Ямаока позвонил Исико.
— Добрый вечер, Исико! Это…
— Я узнала вас, Каматаро-сан, — быстро ответила девушка. — Добрый вечер!
— В девять часов я заеду за вами…
— Я буду ждать, Ямаока-сан… — ответила Исико.
И в ее голосе Ямаоке послышались печаль и призыв…
Положив трубку, Ямаока взглянул на часы. Половина девятого… Кирико, наверное, уже начала волноваться. Закрыв кабинет, Ямаока поспешил к машине…
Ямаока приехал к Исико ровно в девять. Девушка была уже готова и заметно нервничала. Достав из холодильника продукты, она вопросительно взглянула на Ямаоку.
— Все правильно, — одобрительно улыбнулся он. — Идем!
Он не стал говорить девушке, что собранные ею для Масано продукты вряд ли ему сегодня понадобятся. И обедать ему придется, по всей вероятности, уже на казенный счет. Не стал он рассказывать ей и о том, что вчера Симодзава побывал в соседней квартире и просверлил в стене микроскопическое отверстие, через которое в квартиру сестры Исико будет пущен специальный психотропный газ, действующий как сно-творное.
— Скажите, Каматаро-сан, — спросила Исико, когда они проехали несколько улиц, — а его друзья… не отомстят мне…
— Нет, — покачал головой Ямаока и, чтобы еще больше успокоить Исико, добавил: — По той простой причине, что своих друзей он боится еще больше, чем нас!
— Это они его ранили?
— Думаю, что да…
Некоторое время они ехали молча, затем Исико спросила:
— Скажите, Ямаока-сан, вы очень презираете таких, как я?
— А почему я должен презирать вас, Исико? — вопросом на вопрос ответил Ямаока.
— Потому что для таких, как вы, — горько улыбнулась девушка, я, наверное, не человек… А если и человек, то второго сорта…
Ямаока не ответил. Не смог. Исико ждала от него простых и доходчивых слов, а их у него не было. И в конце концов девушка поняла это. Больше она не задала ни одного вопроса…
К дому, где находился с заложницей Масано, они подъехали в половине десятого. Попросив Исико посидеть в машине, Ямаока направился к соседнему подъезду, у которого его ожидали сотрудники во главе с Симодзавой.
— Все готово, Каматаро, — сказал тот.
Они поднялись на третий этаж, и Симодзава, вставив в стенку тончайшую стальную иглу, пустил газ…
Когда они вошли в квартиру, им представилось следующее зрелище. На большой кровати в спальне храпел Масано, а сестра Исико спала в кресле, в котором читала какой-то журнал…
Проведенный обыск дал весьма обнадеживающие результаты. Было найдено сто тысяч долларов, пистолет с десятью запасными обоймами и около пятисот граммов героина…
— Ну вот, — взглянул на Симодзаву Ямаока, перебирая пакетики с порошком, — а ты спрашивал, за что мы его задержим… Тут хватило бы на несколько таких Масано! Отвезешь его в следственный изолятор, Кихэйдзи…
— А ты?
— Мне надо встретиться с любовницей Хатакэямы… — потянулся он к телефону.
— Институт истории! — ответил ему приятный жен-ский голос.
— Добрый день, девушка. Я могу поговорить с Синако?
— Да, конечно, — последовал быстрый ответ, и через несколько секунд Ямаока услышал глухой и невыразительный голос.
Видимо, Синако до сих пор пребывала в глубоком шоке.
— Я слушаю…
— Меня зовут Каматаро Ямаока, — представился инспектор. — Я веду дело Хатакэямы и хотел бы поговорить с вами…
— Приезжайте, — безразлично ответила Синако. — У меня в двенадцать часов обед…
— Давайте встретимся в кафе у пруда? — предложил Ямаока.
— Нет, — услышал он, — там много наших сотрудников…
— Тогда назначьте место сами!
— Кафе «Белая лошадь»… Знаете?
— Знаю! — посмотрел на часы Ямаока. — Я буду там ровно в двенадцать!
Ямаока подошел к сидевшей около сестры Исико.
— Ну вот и все, Исико, — как можно мягче сказал он. — Я ухожу…
— Чтобы никогда не вернуться? — глядя Ямаоке прямо в глаза, спросила Исико.
И столько в ее взгляде было тоски и призыва, что Ямаока не нашелся, что ответить…
— Исико, — после некоторого молчания проговорил он, положив обе руки ей на плечи, — не обижай-ся на меня, но мне нечего тебе сказать… Спасибо тебе за все!
Подойдя к двери, Ямаока все же обернулся. И тут же пожалел об этом. В устремленном на него взгляде он увидел уже не только любовь, но и отчаяние. Отчаяние женщины, которая никогда не будет с тем, кого по-любила…
Ровно в двенадцать он был в «Белой лошади». Синако он узнал сразу. Настолько она отличалась от немногочисленных посетителей кафе. Взглянув в ее безжизненные глаза, Ямаока сказал:
— Это я звонил вам…
Она безразлично кивнула.
— Вы уже сделали заказ? — спросил он, усаживаясь за столик.
— Нет.
— В таком случае позвольте сделать это мне!
— Я ничего не хочу…
— А кофе?
— Кофе выпью…
— Будьте любезны, — обратился Ямаока к подошедшему к их столику официанту, — два кофе, сок, два мороженых и какое-нибудь печенье!
Когда все заказанное стояло на столе, Ямаока мягко сказал:
— Я понимаю, что вам сейчас не до меня, и заранее прошу меня извинить…
— Не надо извиняться, господин Ямаока, — неожиданно твердым голосом произнесла Синако, — спрашивайте!
— В каких отношениях вы состояли с Хатакэямой?
— В тех, которые определяются понятием «гражданский брак»…
— И как долго длился ваш гражданский брак?
— Около двух лет…
— Вы жили с Хатакэямой дружно?
— Да, — дрогнувшим голосом ответила Синако, — нам было хорошо все это время…
— Хатакэяма был скрытным человеком?
— Нет, — покачала головой девушка, — хотя и не любил выставлять напоказ свои чувства…
— Он делился с вами своими замыслами, планами, тревогами?
— Замыслами — да, тревогами — никогда! — последовал быстрый ответ. — Он всегда считал, что у людей хватает и своих собственных проблем….
— Похвальное качество, — заметил Ямаока, думая в эту минуту совсем о другом.
Будь журналист менее чувствительным к чужой боли, он вынес бы из этого разговора куда больше…
— У него были враги?
— Враги? — задумчиво переспросила Синако. — Наверное, это слишком сильно сказано… Скорее недоброжелатели… Ведь он был журналистом, и не всем нравилось то, что он писал. Иногда ему звонили домой и советовали умерить свой пыл…
— А когда в последний раз он получал такое предупреждение?
— Последний раз! — наморщила лоб Синако. — Месяца полтора назад…
— Как он вел себя в последнее время?
— Как обычно…
— А когда вы видели его в последний раз?
— В тот самый день… После работы он заехал ко мне и был чем-то расстроен…
— И вас это не насторожило?
— Нет, — покачала головой девушка. — А почему, — взглянула она на Ямаоку, — это должно было меня насторожить? Ведь Хатакэяма был… живым человеком и не мог оставаться постоянно всем и всеми довольным! Скорее меня насторожило то, что он сказал…
— И что же это было?
— Когда он пришел ко мне, — начала Синако, и глаза ее при этом воспоминании даже посветлели от тоски, — то сразу сел за компьютер и начал что-то печатать…
— Как долго он печатал?
— Минут сорок… Потом кому-то позвонил и очень быстро закончил разговор…
— Вы слышали хоть что-нибудь из его разговора?
— Нет… В это время я готовила ужин. Но зато я слышала, как он произнес: «Трэсы!» И меня несказанно удивила та злость, которая прозвучала в его голосе…
Глаза Синако затуманились, и Ямаока деликатно выждал несколько секунд.
— А что было потом?
— Потом он уехал к себе. Даже ужинать не стал, хотя я и приготовила его любимые пельмени!
— А как вы сами думаете, Синако, — спросил он после небольшой паузы, — смерть Хатакэямы связана с его работой?
— А я даже и думать об этом не хочу! — с каким-то вызовом воскликнула девушка. — Какая мне разница, кто и почему убил его, если его больше нет!
— Но разве вы не хотите, чтобы убийцы были арестованы и восторжествовала справедливость? — удивленно спросил Ямаока, который до этой минуты так и не притронулся ни к кофе, ни к печенью, поскольку Синако даже не взглянула на еду, а одному есть было неудобно.
— Справедливость? — горько переспросила Синако, и в темных глазах ее в первый раз за время всей этой встречи загорелся огонь. — А вы знаете, что такое справедливость? — все с тем же вызовом, что уже прозвучал раньше в ее тоне, взглянула она в упор на Ямаоку.
— Что? — не нашел тот ничего лучше, как задать этот глупый вопрос.
— Справедливость заключается в том, — твердо произнесла девушка, — когда такие люди, как Ацуси, живут! А все остальное, — поморщилась она, — суета!
Ей и на самом деле было безразлично, найдет ли Ямаока убийц Хатакэямы. Да и что для нее, потерявшей самое дорогое в жизни, наказание какого-то там Масано или ему подобного? Слишком неравные величины лежали на чашах весов…
— Да, — только и ответил Ямаока, — вы правы, Синако… Справедливость в том, чтобы такие люди жили…
— Вы знали его?
— Мы встречались всего один раз, но он произвел на меня впечатление…
Ямаока протянул Синако свою визитную карточку.
— Если вдруг что-нибудь вспомните… Для меня важна любая мелочь, любая деталь, какой бы она на первый взгляд не казалась незначительной…
— Хорошо, Ямаока-сан…
Скользнув на прощание по инспектору равнодушным взглядом, Синако пошла прочь.
Ямаока поспешил к машине.
Он был крайне недоволен журналистом. Неужели он не мог прийти к нему раньше? Ну появились у тебя какие-то данные, так приди, а не разыгрывай из себя Шерлока Холмса! Так нет, полез в самое пекло, подписав себе тем самым смертный приговор…
В управлении его ожидали с большим нетерпением. Как выяснилось, отпечатки на найденной Ямаокой гильзе принадлежали… Мандзиро Масано!
— И что мы будем делать? — спросил Ямаока Савадзиму, явившись к нему в кабинет.
— Все то, — не смог сдержать тот улыбки, — что мы и делаем в подобных случаях!
Судьба мэра, насколько понял Ямаока, была практически решена. Таких ударов не выдерживал никто…
Он уже взялся за ручку двери, когда услышал:
— Я никогда этого не забуду, Каматаро…
Сидя на жесткой койке, Масано удивленно таращил глаза на стоявших перед ним полицейских. По-лагая, что это сон, он даже ущипнул себя за руку. Но когда один из явившихся ему призраков насмешливо сказал ему «Доброе утро, господин Масано!», изумление исчезло с его лица, и оно приняло хмурое выражение.
— Ну, что, — усаживаясь на табурет, взглянул на него Ямаока, — побеседуем? Ты напрасно хмуришься, — продолжал Ямаока. — В твоем положении надо радоваться, что взяли тебя все-таки мы, а не твои друзья… Но если ты будешь себя плохо вести, я им с тобой такую встречу устрою, ведь мне ничто не мешает перевести тебя в общую камеру…
— Что значит «плохо вести»? — угрюмо спросил Масано.
— Молчать и обманывать меня, Мандзиро, — улыбнулся Ямаока, — только и всего! А тебе нет никакого смысла делать это. Ты конченый человек, Мандзиро! Торговля наркотиками, хранение огнестрельного оружия, захват заложницы, убийство Фукуды…
При упоминании имени Фукуды Масано вздрогнул, и в его глазах появилась тоска.
— Кроме того, продолжал Ямаока, — и Кумэда, и, похоже, Инагаки просто горят желанием увидеться с тобою… Что я тебе могу обещать, — как бы подвел итог Ямаока, — я тоже тебе сейчас скажу… Особых иллюзий на этот счет ты не строй, поскольку не мне бороться с Кумэдой в тюрьме. Но отдельную камеру до суда я тебе обещаю…
Ничего нового Масано не услышал. Все это он знал и без Ямаоки. Но он был живым человеком. Во всяком случае, пока. И ничем не истребимый великий инстинкт жизни, несмотря ни на что, заговорил в нем с новой силой…
И все же, рассказывая о своей деятельности в «Юдзивара-гуми», он о многом умолчал. Не потому что жалел Кумэду. Он хотел на всякий случай иметь на руках сильные козыри…
Но и того, что он сказал, было достаточно. И полицейские узнали для себя из этой беседы много интересного…
Приехав домой, Ямаока сразу же улегся в ванную. Закрыв глаза и полностью расслабившись, он с наслаждением чувствовал, как его тело покрывается теплой водой, теряет свой вес, а заодно и накопившуюся за день усталость…
На ужин Кирико приготовила так любимый им фруктовый салат и рыбу с овощами и рисом под соевым соусом.
Покончив с едой, Ямаока налил себе полный бокал бананового сока и взглянул на сидевшую рядом Кирико с вечерней газетой в руках. Она с интересом читала интервью со знаменитым банковским аферистом Хидэёси Сугиуру, делавшим сумасшедшие деньги в течение почти двух лет.
— Силен парень, — улыбнулся он, когда Кирико, отложив газеты, взглянула на него, — ничего не скажешь!
— Только силы свои он использовал явно не по назначению! — пожала плечами Кирико. — Загубить такие способности!
— А почему ты решила, что он их загубил? — удивился Ямаока. — Мне кажется, что он их, наоборот, проявил!
— Может, и проявил, — согласилась Кирико, — но только несколько странновато…
Ямаока улыбнулся. Проработавший почти двадцать лет по ту сторону добра, он хорошо знал, что все по-святившие себя наукам и искусствам люди так и ос-таются, по сути дела, большими детьми. Философы, музыканты, поэты… Все они жили в каком-то вымышленном ими самими мире, не имевшем ничего общего с жизнью…
— Почему ты улыбаешься? — спросила Кирико. — Я не права?
— На выставке Сэссю, — ответил, наливая себе еще сока Ямаока, — мы только и слышали со всех сторон о том, что такие таланты рождаются раз в несколько столетий… Наверное, так и есть. Но что такое талант, Кирико, как не особый дар природы, помноженный на труд? А природа, в свою очередь, есть не что иное, как инь и янь, то есть доброе и злое… И почему-то никому в голову не приходит простая мысль о том, что та же самая природа способна породить и Сэссю, и этого Сигиуру! А это на самом деле так!
— То есть ты хочешь сказать, — спросила увлеченная его мыслью Кирико, — что мы по большому счету должны утешаться тем, что на каждого афериста приходится один честный человек?
— Должны, Кирико, — улыбнулся Ямаока, — и от этого никуда не денешься! Природа умнее нас, и никогда не допустит, чтобы общество состояло только из одних праведников, ибо его эволюция есть борьба…
Ямаока отпил сока и продолжал:
— И потом, Кирико, что, значит, само понятие «чест-ный человек»?
— Не усложняй, Каматаро, — уже слабо сопротивлялась та, — ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду!
— А я и не усложняю, — рассмеялся Ямаока. — Наоборот, смотрю на вещи очень просто! Ну как ты расценишь человека, который не нарушает закон не в силу своей добропорядочности, а только потому, что боится наказания? Честен ли он в таком случае по большому счету? Если да, то мне подобная честность представляется несколько относительной… Хотя, конечно, все в мире относительно…
— Возможно, — согласилась Кирико, — но лучше уж такая относительная честность!
— Для кого?
— Для общества!
— Ну если так, — поднял руки вверх Ямаока, — то я согласен с тобою, но только это скорее уже полицейский подход к проблеме, нежели философский…
— И это говорит полицейский! — откровенно рассмеялась Кирико.
— И это говорит философ! — улыбнулся Ямаока.
Кирико хотела что-то сказать, но не успела, поскольку зазвонил телефон. Она взяла трубку и сразу же передала ее Ямаоке.
— Тебя!
— Это говорит Синако… — услышал он знакомый голос, в котором почти не прибавилось жизни.
— Да, Синако, — обрадовался Ямаока, — слушаю вас! Добрый вечер!
Он был уверен, что девушка вспомнила нечто важное.
Так оно и оказалось.
— Я забыла вам сказать, что Ацуси ходил к кому-то в больницу…
Ни в какую, ни к кому, она не знала. Но Ямаоке и этого было достаточно. Поблагодарив девушку, он взглянул на Кирико.
— Это звонила… невеста Хатакэямы…
— Бедняжка! — изменившимся голосом произнесла та. — Как же ей сейчас тяжело!
— Справедливость заключается в том, чтобы такие люди, как Хатакэяма, жили, а не в том, что накажут его убийцу… — грустно произнес он и, увидев удивление в глазах Кирико, пояснил: — Это она мне сегодня сказала…
— Да, — покачала головой та, — но все же я думаю…
— А знаешь, что сказал другой умный человек? — перебил ее Ямаока, которому надоели все эти заумные разговоры.
— Нет!
— Что жизнь есть не что иное, как болезнь материи, а ум — болезнь жизни!
— Браво! — захлопала Кирико. — Каюсь и предлагаю позабыть об этой неизлечимой болезни! Хотя бы на время!
И обняв Ямаоку за талию, она подтолкнула его к спальне…
Кумэда встал с кресла и подошел к открытому окну. Стояла тихая ночь, и ухоженный сад был залит лунным светом. Где-то тревожно кричала ночная птица, словно предупреждая о чем-то одинокого путника. Не был ли и он таким же одиноким путником? Наверное, был… Всю свою жизнь он оставался практически один. Друзей у него не было, да он и не верил в дружбу. Искренняя дружба, считал он, жертвенна, а с этим у людей всегда было плохо. Как он теперь понимал, его любил в этом мире только один человек…
Митико… Даже сейчас, по прошествии чуть ли не сорока лет, сердце его болезненно сжималось при упоминании ее имени. В тот ненастный декабрьский вечер ей стоило сказать только слово, сделать всего один жест, и она осталась бы жива. Умер бы он. Поскольку преследовавшие его люди искали его для того, чтобы убить…
Когда они ушли, он долго стоял на коленях у ее трупа. И плакал. В первый и в последний раз в жизни. С тех пор он не знал жалости. Ни к кому. Но Митико так и не забыл…
В половине двенадцатого на вилле появился Хидэнари Ямасита. Несмотря на все свое умение владеть собой, советник выглядел несколько растерянным. Усевшись напротив оябуна и закурив, Ямасита спросил:
— Он звонил тебе?
Под местоимением «он» Ямасита подразумевал мэра.
— Нет, — покачал головой Кумэда. — Да и зачем? Помочь ему сейчас я ничем не могу, а его телефоны наверняка прослушиваются…
— Мы можем потерять слишком много подрядов, Такэёси! — В голосе советника звучала тревога.
— Посмотрим, — задумчиво пожал тот плечами, — время у нас пока еще есть… Да и не в этом дело, Хидэнари!
— А в чем? — спросил советник.
— В том, что где-то там, — Кумэда указал на потолок, — изменилось направление ветров! Ты же прекрасно понимаешь, что перед выборами все эти чистюли будут заботиться только о себе! А мы сейчас для них только козырная карта, которую они так или иначе по-стараются разыграть… Ты скажешь, что полетят некоторые из них? Вроде нашего мэра? Что ж, для того чтобы сохранить все, они пожертвуют какой-то частью! И уже жертвуют!
Кумэда внезапно замолчал. Потом встал и прошелся по комнате. Он затронул самую больную тему. Тему его отношений с власть имущими. Он давно уже презирал всех этих людей, готовых торговать чем и кем угодно.
И если даже у него, человека, стоявшего по ту сторону закона, были хоть какие-то представления о кодексе чести, то у тех, кто эти законы издавал, ничего подобного не было даже и в зародыше.
Только цель, средства не в счет! Таков был лозунг всех этих рвущихся к власти людей, и только так они и шли к ней! И когда надо, они заигрывали и с ним, и с Инагаки, обещая все, что угодно. Но когда ситуация складывалась так, как она складывалась сейчас, во главу угла опять же ставились только цели. Даже если этот угол пусть и временно, но все-таки был направлен против любого оябуна.
И по большому счету ему надо было бы воевать не с Инагаки, а со всеми этими чистоплюями в накрахмаленных сорочках и с испачканным донельзя нижним бельем.
Но об этом можно было только мечтать… А он, оябун «Юдзивара-гуми» давно уже покончил с иллюзиями. Наверное, в тот самый день, когда плакал в последний раз в своей жизни у трупа Митико…
Да и не было в этом жестоком и холодном мире места для мечтателей. Звон золота давно уже заглушил волшебные напевы флейт идеалистов и романтиков.
А в его положении предаваться каким-то иллюзиям было даже неприлично. Он знал в каком водоеме плавал…
— Не спеши, Хидэнари, — остановился наконец Кумэда рядом с советником. — Мы еще скажем свое решающее слово! Но для этого, — в голосе оябуна зазвенел металл, — нам надо покончить с «Кавагиси-гуми»! И тогда все встанет на свои места! Что же касается подрядов, то об этом мы поговорим с тобой завтра… У меня есть кое-какие соображения на этот счет! Но мне надо еще уточнить некоторые детали… Хорошо?
— Хорошо, Такэёси, — поднялся со своего кресла Ямасита, понимая, что аудиенция окончена и оябун хочет остаться один.
Оставшись один, Кумэда снова подошел к окну и прислушался. Кричавшая в далеком лесу неугомонная птица наконец умолкла. И тогда оябун сам нарушил мертвую тишину ночи.
— Нет, Инагаки-сан, — усмехнулся он, — вы слишком рано празднуете победу! До нее вам еще далеко!
Однако оябун «Кавагиси-гуми» вовсе не праздновал этим вечером победу. Он готовился к ритуалу. Впрочем, «готовился» — не то слово. Он просто ожидал приезда Ихары Комацу.
Смертный приговор Комацу Инагаки вынес сразу, как только узнал о предательстве. Конечно, проще было бы устроить автомобильную катастрофу. Но ритуал сейчас был необходим. Чаша весов все время склонялась в пользу «Юдзивара-гуми». И Инагаки прекрасно знал, что в жизни любого человека рано или поздно наступает такой момент, когда понятие верности начинает постепенно вытесняться понятием выгоды. И его любимые дети не были исключением. Бойня в старом монастыре оставила у его подчиненных тяжелый осадок. И через ритуал он должен дать понять, что все еще остается тем железным оябуном, каким его знали на протяжении многих лет…
На действо, которое должно было состояться ровно в двенадцать ночи, были приглашены все советники и лейтенанты. По иронии судьбы опаздывал только сам Комацу.
Он появился без пяти двенадцать. Завидев «виновника торжества» оябун пригласил всех собравшихся в раскинувшуюся за дачей рощу.
Несколько озадаченные братья последовали за Янагурой на место казни — небольшую лужайку, залитую лунным светом.
Инагаки пришел последним. Он искоса взглянул на спокойное лицо Комацу, и в его душе поднялась глухая ярость. Ведь именно он помог ему в свое время заплатить крупные долги и встать на ноги. Но он предал своего благодетеля…
— Братья, — глухим голосом произнес Инагаки, — сегодня мы собрались с вами для того, чтобы наказать человека, который жил бок о бок с нами и каждый день предавал нас!
Не ожидавшие ничего подобного братья глухо зашумели.
И только Комацу не произносил ни звука. Он вдруг почувствовал, как у него бешено застучало сердце. Ему даже показалось, что все посмотрели на него. Но это было не так. И он, усилием воли заставив себя осмотреться, встретился только с холодным взглядом самого Инагаки.
— Вступая в нашу семью, — продолжал Инагаки, — этот человек клялся в верности и предал нас! Но он забыл великую истину, что нет на свете ничего тайного, что со временем не становится явным…
Инагаки обвел стоящих на лужайке людей тяжелым взглядом. На его обычно бесстрастном лице было написано такое выражение презрения и ярости, что у многих даже ни в чем не повинных якудза дрогнуло сердце. На Комацу было страшно смотреть. Казалось, что смерть уже наложила свой отпечаток на его побледневшее лицо…
— Я даю предателю, — снова заговорил Инагаки, — последний шанс умереть воином! Пусть он сам выйдет на середину этой лужайки и во всем признается. Если он сделает это, то обретет смерть по собственному выбору!
Комацу не вышел. Даже при всем желании он не смог бы сделать и шага. Его колотила крупная дрожь, словно он стоял раздетым на сильном морозе.
— Что ж, — поморщился Инагаки, — ничего другого от труса я не ожидал… Что же вы молчите, господин Комацу? — впервые назвал Инагаки имя предателя.
Услышав свое имя и чувствуя устремленные на него презрительные и гневные взгляды своих недавних братьев: Комацу побледнел еще сильнее, но так ничего и не сказал. Да и что говорить? Якудза могла простить совершившего ошибку, но предателя — никогда! За нарушение омерты только одно наказание. Смерть…
На лужайке появился Такакура с большим медным подносом в руках, на котором лежали короткие ножи. Слишком короткие для того, чтобы сразу убить ими…
Через несколько секунд тело Комацу превратилось в огромную кровоточащую рану. Обливаясь кровью, он упал на траву, но его и здесь доставали удары озверевших при виде крови палачей. Еще через минуту он испустил последний вздох…
Брезгливо посмотрев на распростертое у его ног тело, Инагаки холодно сказал:
— Так умрет каждый предатель!
Обведя не предвещающим ничего хорошего взглядом соратников, он резко повернулся и пошел прочь от места казни. Он предупредил всех…
Кивнув секретарше, Сергей Александрович Соловьев прошел к Веселовскому.
Времени у них было в обрез, и после коротких приветствий он сразу же перешел к делу.
Жизнь Михаила Ивановича Возного, которым основательно позанимались его люди, можно было разделить на два больших этапа и озаглавить их «До» и «После». До института и после него…
До института это был самый что ни на есть законопослушный гражданин. После его окончания — законченный преступник.
Свой первый срок — ни много ни мало десять лет — Возный получил за хищение золота с приисков.
Вернувшись из заключения, Михаил Иванович и не думал завязывать. И снова угодил «в не столь отдаленные». На этот раз на семь годков.
Однако умудрился выйти из колонии уже через два года. «По состоянию здоровья». И на какое-то время затих, видимо основательно поправляя его.
На криминальной сцене он появился только с началом перестройки. И взялся за кооперативы. Да так, что они разорялись один за другим. Правда, сам он при этом обогащался…
Когда в бывшей стране Советов появился рэкет, Возный и здесь внес свою значительную лепту в это новое для России дело.
Именно он создал целую корпорацию рэкетиров, от которой в нужное время, то есть тогда, когда запахло жареным, дистанцировался.
А потом была весьма опасная эпопея с акционерным обществом, которая и привела Возного в конце концов на Дальний Восток.
Правда, его внезапный переезд скорее напоминал бегство, поскольку начавшиеся разборки грозили ему смертью. И только с помощью Слона, известного на весь регион авторитета, его уберегли от заслуженной кары…
И как поговаривали, стоило это Возному дорогого…
В конце девяносто четвертого года Возный создал фирму по закупке сельскохозяйственных продуктов на Хоккайдо и практически все последнее время проживал в Саппоро, где и закончил свой тяжкий путь по-знания мирской суеты в возрасте неполных сорока трех лет…
— А теперь, Леша, — улыбнулся Соловьев, — самое интересное! Занимаясь личными делами экипажей пяти сейнеров, мы установили, что на Р-161 работает механиком некто Петр Елизарович Котий. И уж очень он похож на того человека, чей фоторобот мы с тобой получили из Японии…
— Ты хочешь сказать, что именно этот Котий и побывал на шхуне в ту ночь?
— Не сомневаюсь! — кивнул Соловьев. — Правда, пока у меня нет сведений о его знакомстве с Возным…
— И что он представляет из себя, этот Котий?
— Да так, — поморщился Соловьев, — ни рыба ни мясо! Ни судимости, ни порочащих его связей!
— Ты так об этом говоришь, — усмехнулся Веселовский, — словно недоволен, что наконец-то тебе попался человек, не имеющий порочащих его связей!
— А оно так и есть! — пожал плечами Соловьев. — Зачем он мне без оных?
— Да, — продолжал улыбаться Веселовский, — в этом ты прав! Ты помнишь рассказ Чехова, — уже откровенно рассмеялся он, — о репортере, пришедшем в уголовную полицию для сбора материала для своей статьи?
— Не очень, — рассеянно ответил Соловьев, думая в этот момент, видимо, о чем-то своем.
— У полиции не было проблем ни с шулерами, ни с ворами, ни с сутенерами. Но когда репортер попросил найти ему хотя бы одного порядочного человека, у нее сразу же возникли сложности!
— Вот и у меня их немало, — покачал головой Соловьев. — Ведь брать Котия придется сразу!
— Ладно, Сережа, посмотрим! У тебя все? А то мне надо ехать к мэру…
— Да, — поднялся из-за стола Соловьев, — все!
— Тогда до завтра! — протянул Веселовский приятелю руку.
— До свидания, Алексей!
«Еще только не хватает, — подумал про себя Соловьев, выходя из кабинета, — чтобы и характер у этого чертова Котия оказался близкий к нордическому!»
Но характер у «этого чертова Котия» оказался далеко не стойким и весьма далеким от нордического…
Его взяли как только он сошел с сейнера. Вопреки ожиданиям Соловьева никаких крупных сумм денег при нем не оказалось. Видимо, в его задачу входила только передача песка. Рассчитывались его хозяева и покупатели между собой, похоже, уже сами…
Веселовский не очень-то хотел арестовывать Котия. Зачем волновать и без того взволнованных людей? Но другого выхода у него не было. Того могли просто-напросто убрать…
Поначалу Котий держался весьма уверенно. Как и многие из попадавших сюда людей. Но Соловьев был уверен, что уже очень скоро от его уверенности не останется и следа.
И дело было сейчас даже не в том приличном сроке, который ему, выражаясь языком их клиентов, «ломился». Тюрьма была для него, в буквальном смысле ходившего сейчас по лезвию очень острого ножа, далеко не самым худшим исходом…
И пока он не знал этого, то, конечно, храбрился.
В конце концов Соловьеву надоело слушать «горбатых», которые Котий так беззастенчиво «лепил» ему. В этих стенах он наслушался их предостаточно.
Достав фотографию Араи, он подвинул ее на край стола, где сидел Котий, и каким-то поразившим того будничным тоном, словно речь шла о семечках, сказал:
— Это ты к нему приходил на шхуну!
При виде Араи Котий заметно погрустнел.
— А это, — Соловьев тут же дал ему в руки вторую фотографию, — некто Возный, которому японец привез песок…
При виде трупа Возного, которого он хорошо знал, Котий побледнел. И это не укрылось от внимания Соловьева.
— Я не буду утомлять тебя рассказами о том, как докажу твою причастность к этому шлиху, — продолжал Соловьев. — Да и не это для тебя сейчас самое важное…
— А что? — испуганно взглянул на Соловьева Котий.
— То, как уцелеть самому! — глядя Котию в глаза, холодно произнес тот. — Операция провалилась, и твои хозяева будут убирать свидетелей. А ты — один из них! Так что можешь топать домой! Там тебя, наверное, уже ждут не дождутся! В Японии к такой прополке уже приступили…
Котий сделал судорожное движение кадыком. Судя по его ошарашенному виду, идти домой ему совсем не хотелось.
Да что там говорить! Он оказался в самом настоящем капкане! И выхода из него, похоже, не было, если, конечно, не считать того, который ему обязательно предложат здесь.
Достав из кармана пачку сигарет, Котий нервно закурил и жадно сделал несколько глубоких затяжек.
— Ну так как, Петр Елизарович, — как-то уже совсем по-дружески спросил Соловьев, дав задержанному прий-ти в себя, поможешь нам?
— Но ведь меня так или иначе… того… — криво улыбнулся он, избегая слова «уберут».
— Ну это мы еще посмотрим! — возразил Соловьев. — Патрулирования вокруг твоей персоны не обещаю, но безопасность во время следствия гарантирую! Впрочем, решать тебе! Так что давай! Хочешь говорить, говори! Нет — иди домой!
Домой… Котий поморщился. Нет, домой, куда он еще так рвался после рейса всего два часа назад, его теперь и на аркане не затянешь!
И он начал давать показания…
Ямаока быстро нашел нужную ему больницу. Стоило только ему показать в частной клинике господина Оэ фотографию Хатакэямы дежурной сестре, как та сразу же узнала его.
— Да, — сказала она, выразительно глядя Ямаоке в глаза, — этот господин был у нас… в прошлую пятницу!
— А к кому приходил? — поинтересовался Ямаока, делая вид, что не замечает призывных взглядов этой молодящейся тридцатипятилетней женщины.
— К Эйтаро Оцуке, — последовал мгновенный ответ. — Он лежит в четвертой палате на втором этаже…
— А что с ним?
— Его избили…
— Вот как? — насторожился Ямаока, поскольку нахождение в клинике Оцуки начинало окрашиваться в криминальные цвета.
— На господина Оцуку, — продолжая строить глазки, пояснила сестра, — напали хулиганы, когда он гулял с дочкой…
— Он в тяжелом состоянии?
— Да… Он всего два раза приходил в сознание…
— А вы не знаете, чем он занимается?
— Знаю, — закрыв глаза, в очередной раз продемонстрировала сестра свои длинные ресницы, — он владелец мясной лавки…
— Его посещает много людей?
— Нет, — покачала головой сестра, — только жена и дочь… Да и нет смысла приходить к нему, — по-своему истолковала она вопрос Ямаоки, — ведь он не говорит!
— А этот человек, — кивнул на фотографию Ямаока, — входил к нему в палату?
— Нет, — улыбнулась с видом превосходства сестра, — господин Хатакэяма к нему не входил. — Он только спросил, удобно ли ему будет справляться о здоровье больного…
Ямаока вовсе не удивился осведомленности сестры, поскольку портреты убитого журналиста за эти дни неоднократно показывали по телевизору и печатались в газетах.
— И что вы ему ответили?
— Сказала, что удобно…
— Он звонил?
— Да, — кивнула сестра, — два дня назад…
— Благодарю вас, — улыбнулся Ямаока. — Как прой-ти к лечащему врачу!
— Кабинет номер два на втором этаже, — несколько сникнув, ответила сестра. — Господин Таро у себя…
Лечащий врач Эйтаро Оцуки оказался веселым молодым человеком лет сорока с симпатичным лицом и жесткими черными волосами, подстриженными под бобрик. Но как уже очень скоро убедился Ямаока, его веселость была далека от легкомысленности. От всей его крепкой фигуры исходила какая-то удивительная уверенность в том, что он сможет победить любые болезни. В представлении Ямаоки именно такими должны были быть врачи…
Представившись, Ямаока сразу же поинтересовался, как обстоят дела у Оцуки.
— Неважно, — развел руками врач, — ему здорово досталось… Но организм у него крепкий, и думаю, он выкарабкается. Но вот когда заговорит, сказать трудно… Ведь вас это интересует в первую очередь?
— К сожалению, да, — сказал Ямаока, почувствовав в словах врача легкую иронию. — Вы позволите позвонить вам?
— Я работаю каждый день, кроме воскресенья и среды… — протянул Ямаоке свою визитную карточку Таро.
Покинув клинику, Ямаока направился в полицию.
Младший инспектор Гэнъитиро Ямага оказался на месте. Польщенный тем, что к нему приехал сам начальник отдела по борьбе с организованной преступностью, о котором он знал только понаслышке, Ямага виновато сказал:
— Вот только информации у меня пока маловато…
— Что ж, — весело ответил Ямаока, прекрасно понимал состояние младшего инспектора, — посмотрим то, что есть!
Да, действительно, Эйтаро Оцука вышел на прогулку с дочерью, и к ней пристали подвыпившие парни. Когда один из них дал волю рукам, Оцука не выдержал и оттолкнул парня. И тогда вся компания набросилась на него. Били Оцуку до тех пор, пока он не по-терял сознание.
Испуганная страшной расправой над отцом, Сугико, как звали дочь владельца мясной лавки, не смогла описать ни одного из нападавших. Розыски ничего не дали. И напрасно Ямага несколько вечеров ходил с девушкой по всем окрестным злачным местам. Тех, кто избил ее отца, они не встретили…
— Это твое первое дело? — справился Ямаока.
— Да, — потупился Ямага.
— Ничего, — с ободряющей улыбкой хлопнул коллегу по плечу Ямаока, — успехи придут! Скажи, Гэнъитиро, Оцука не обращался в полицию с жалобами?
— Нет, — быстро и твердо ответил младший инспектор. — В полицию он не обращался, а врагов у него не было! Я разговаривал с его женой и соседями… И все в один голос утверждают, что Оцука вел самую добропорядочную жизнь…
— Но ведь он торговец и у него есть конкуренты, — возразил Ямаока. — А если его избили рэкетиры?
— С лавкой у него, — ответил Ямага, — все в полном порядке! Он никогда не ловчил…
Следующий визит Ямаока нанес жене Оцуки. Он без труда нашел принадлежащий семье торговца мясом двухэтажный симпатичный домик, расположившийся на тихой улочке, засаженной красавцами кленами.
Жена Оцуки оказалась полноватой женщиной лет сорока с неприятным выражением лица, недвусмысленно выдававшим ее склочный характер. Такой тип женщин Ямаока определял для себя выражением «Не приведи Господь!».
Госпожа Оцука долго рассматривала удостоверение Ямаоки, подозрительно поглядывая на него.
— Ну что же, — произнесла она наконец недовольным тоном, — проходите…
Понимая, что дружеской беседы не получится, Ямаока достал фотографию Хатакэямы.
— Этот человек не приходил к вам?
— Нет! — сразу же ответила та. Потом присмотрелась повнимательнее. — Где-то я его видела! Ах, да, вспомнила! Его показывали по телевидению! Но ведь его убили! А почему он должен был приходить к нам?
Теперь к ее подозрению добавилось еще и удивление.
— Я только хотел спросить вас об этом, — проговорил Ямаока.
— Нет, — резко ответила женщина, — этот господин никогда к нам не приходил! Да и что ему у нас делать? Кто он, а кто мы? У него, наверное, есть компания и поинтереснее!
— И ваш муж, насколько я понимаю, никогда вам не говорил о нем? — поинтересовался Ямаока.
— Конечно нет! — уже с раздражением проговорила жена торговца. — Мой муж не имел привычки читать газеты! И почему вы меня расспрашиваете о каком-то журналисте? Мой муж, избитый до полусмерти, лежит в больнице, а вы вместо того, чтобы искать бандитов, интересуетесь совершенно чужим человеком!
Понимая, что дальнейшие расспросы о Хатакэяме вызовут новый взрыв возмущения, Ямаока решил сменить тактику.
— Этот журналист, — как можно мягче сказал он, — приходил к вашему мужу в больницу. Вот я и решил навести справки о нем и у вас! Кто знает, какие у них были отношения? К незнакомым людям в больницу не ходят…
— Он был у Эйтаро в больнице? — недоверчиво глядя на Ямаоку, несколько сбавила тон Оцука.
— Да!
— Странно, — покачала головой женщина, — очень странно…
— Благодарю вас, госпожа Оцука, — улыбнулся Ямаока неприязненно смотревшей на него женщине. — Я хотел бы поговорить с вашей дочерью… Она дома?
— Да, — после некоторого колебания ответила та. — Сейчас я позову ее…
Она явно нехотя подошла к двери, ведущей в смежную комнату. Просунув голову в дверь, строго сказала:
— Сугико, иди сюда! С тобой хочет поговорить инспектор полиции!
Сугико оказалась худенькой невзрачной девушкой лет восемнадцати, с испуганным бледным лицом и невыразительными карими глазами. Остановившись посередине комнаты, она тревожно смотрела на Ямаоку. Окинув девушку быстрым взглядом, Ямаока отметил, что к Сугико мог бы пристать только очень пьяный человек.
— Я читал ваши показания в полиции, — сказал Ямаока, — но в них нет ничего существенного! Может, сейчас хоть что-нибудь вспомните?
— Нет, — безо всякого выражения ответила Сугико, — ничего не помню…
Голос у нее дрогнул, а на глазах показались слезы, словно она опять увидела страшную картину избиения.
— Да, конечно, это тяжело, — согласился Ямаока, по-думав, что у девушки не только с внешностью, но и с речью дело худо. — Но может быть, у кого-нибудь из нападавших был шрам на лице, или какая-нибудь татуировка?
— Нет, — безо всякого выражения покачала головой Сугико, — ничего такого я не заметила…
— Ну что же, — пожал плечами Ямаока, — у меня больше вопросов нет…
— А у меня к вам есть, господин старший инспектор! — взорвалась вдруг Оцука. — Если, конечно, позволите! — саркастически добавила она.
— Да, пожалуйста, — без особого энтузиазма согласился Ямаока, понимая, что сейчас на него обрушится град обвинений во всех мыслимых и немыслимых грехах.
Так оно и получилось. Набрав полную грудь воздуха, словно она собиралась прыгнуть в воду, госпожа Оцука сразу же перешла на крик.
— Объясните мне, — сверлила она Ямаоку пронзительным взглядом своих маленьких черных глаз, — для чего мы платим налоги на полицию, которая не может нас защитить? Подумать только! — взвизгнула она. — Порядочный человек не может средь бела дня прогуляться с собственной дочерью!
Машинально взглянув на Сугико, Ямаока, к своему удивлению, заметил на ее лице тяжелую внушительную работу, словно она мучительно хотела что-то сделать.
— Так ответьте же мне, — продолжала тем временем нагнетать атмосферу госпожа Оцука, — зачем нам такая полиция?
Понимая, что втягиваться в дискуссию бессмысленно, Ямаока попытался отделаться дежурными фразами.
Однако госпожу Оцука мало интересовала лирика. Куда больше ее волновали приходящие из больницы счета. И виноват в этом был не кто иной, как старший инспектор полиции Каматаро Ямаока…
Когда выдохшаяся госпожа Оцука наконец умолкла, а Ямаока уже открыл рот, дабы пожелать ей всего хорошего, Сугико неожиданно для всех громко сказала:
— Я вспомнила!
— Что? — одновременно повернулись к ней и Ямаока и госпожа Оцука.
— У одного из них… на руке была выколота змея… Теперь я хорошо помню…
— А где именно? — спросил Ямаока.
— Вот здесь, — девушка указала на внешнюю сторону своего правого предплечья. — Тело змеи выколото синей тушью, а глаза — красной!
— Молодец, Сугико! — поздравил девушку Ямаока.
Но та даже не улыбнулась. Ее лицо снова напоминало безжизненную маску.
Полагая, что на этом визит в семейство Оцуки пора заканчивать, и опасаясь новых нападок со стороны его сварливой супруги, Ямаока откланялся…
Корнеев медленно шел по улице. Да, все правильно, тянуть дальше нельзя! Да и ни к чему! Все равно это ничего не даст! И так или иначе, но в бой вступать пора…
И он вошел в роскошный антикварный магазин. Который принадлежал Сакамакэ…
Рисковал ли он, выходя с ним на связь? В известной степени да!
Но он очень хотел бы увидеть занимавшегося контрабандой золотом и при этом не рисковавшего!
Да и что он терял? Ведь не собирался же он высыпать ему на прилавок кучу песка и требовать немедленного согласия на дальнейшее сотрудничество!
— Сиго хоцется товариса? — на ломаном русском языке спросил один из продавцов, как только за Корне-евым закрылась дверь.
«Знал бы ты, приятель, сиго хоцется товариса, — усмехнулся про себя Корнеев, — не так бы сейчас заговорил!»
Он улыбнулся и, не надеясь быть понятым, сказал:
— Так, посмотреть!
Но японец, к его удивлению, понял.
— Давай, давай! — снова заулыбался он, видимо весьма довольный своими познаниями в русском языке.
Корнеев невольно улыбнулся и принялся осматривать магазин.
Да, посмотреть здесь было на что! Картины, бронза, акварель на шелке, красивая посуда, принадлежности для чайной церемонии, книги и редкое старинное оружие…
Хотя старинным и уж тем более редким оно могло быть только для многочисленных туристов.
И хотя Корнеев ничего не собирался покупать, увидев эту акварель на шелке, не удержался. Так хороша она ему показалась!
Своего рода «Девятый вал»… Только, понятно, стилизованный…
В бушующем море боролись с огромными волнами три джонки.
Получив упакованную в лучшем виде картину, Корнеев показал на часы и вопросительно взглянул на продавца.
— Телефон! — сказал он, на всякий случай показывая жестом, как он набирает номер и подносит трубку к уху.
— Оценна хоёсё! — улыбнулся японец и исчез за прилавком.
Через несколько секунд он снова появился и сделал Корнееву широкий жест рукой, приглашая его пройти в кабинет к директору.
Поздоровавшись с Сакамакэ, а это был он, Корнеев несколько раз набрал номер телефона. Потом взглянул на Сакамакэ и растерянно улыбнулся. В трубке раздавались короткие гудки.
Тот сделал успокаивающий жест рукой. Ничего, мол, подожди!
Корнеев подождал. Но время своего ожидания он использовал весьма оригинально. Показав свое приобретение, он жестами предложил купить теперь у него. Сакамакэ улыбнулся и взглянул на сидевшего в углу человека.
— Сейчас попытается сунуть какую-нибудь поддельную икону или купленный в деревне самовар! — проговорил он, хорошо изучив привычки русских туристов. Потом, повернувшись к Корнееву, сказал одно из немногих ему известных русских слов. — Давай!
И Корнеев дал. Согнав с лица улыбку и холодно взглянув на японца, он вытащил из кармана пиджака плотный конверт и протянул его Сакамакэ. У него было сильное желание перефразировать незабвенного Остапа и спросить: «Ну, как самоварчик, доходит?» Но промолчал…
В конверте лежали две фотографии. На одной из них был изображен недавно погибший в горах Возный с… самим Сакамакэ, на другой — пришедшая к нему «товариса» с его бывшим компаньоном по контрабанде золотом. Намек был более чем прозрачен.
Судя по посерьезневшему лицу Сакамакэ, снимки произвели на него впечатление. Но уже очень быстро справившись с растерянностью, Сакамакэ улыбнулся и объяснил, что фотографии не покупает.
Кивнув, Корнеев взял со стола фотографии и, вложив их в конверт, молча вышел из кабинета.
— Насколько я понимаю, нам предлагают продолжить сотрудничество! — услышал он довольно громкий голос Сакамакэ, не боявшегося быть подслушанным.
Корнеев улыбнулся. Стучащему в дверь да откроют ее!
После побоища в монастыре лейтенант «Кавагиси-гуми» Ёритомо Иэнага ложился и вставал с одной мыслью: отомстить. И все свои надежды на месть он связывал с Арикатой Огавой. И когда тот позвонил ему и слабым от волнения голосом сообщил дату выхода катера, его радости не было границ.
Кроме самого Иэнаги, в операции принимал участие еще один человек. Сэйдзо Камата… И сейчас он вместе с ним сидел в небольшой лодке километрах в трех от берега.
Ночь выдалась как по заказу, и, судя по низкой облачности, прояснения не предвиделось.
— Эх, покурить бы сейчас! — мечтательно произнес сидевший на корме Камата.
Ёритомо взглянул на часы. Половина первого… До появления судна оставалось около получаса.
— Очень хочется?
— Еще как! — сплюнув становившуюся вязкой от мысли о сигарете слюну за борт, ответил тот.
— Тогда покури! — разрешил лейтенант, никогда не понимавший пристрастия людей к табаку.
— Спасибо! — обрадованно воскликнул Камата.
Он укрылся пиджаком и прикурил. Иэнага брезгливо отогнал доходивший до него дым. Нет, ему никогда не понять этого удовольствия…
— И охота тебе травиться такой гадостью? — не выдержал Иэнага, когда Камата бросил окурок в море.
— Что делать? — слабо улыбнулся Камата. — Привык!
— Что делать? — с презрением повторил Иэнага. — Как привык, так и отвыкнешь!
— Ну, не скажи! — возразил Камата. — Не так-то просто!
Инага только пожал плечами. Да и что ответить человеку, для которого привычка так много значила в жизни?
— Наверное, я бы бросил курить, — в голосе Каматы послышались грустные нотки, — если бы не Таэко…
Не понимая, о ком идет речь, Ёритомо вопросительно взглянул на него. И, к своему удивлению, увидел в глазах помощника затаенную боль.
— Таэко была моей женщиной, — пояснил тот. — Я хотел на ней жениться…
— И что же тебе помешало? — спросил Ёритомо только для того, чтобы хоть что-нибудь спросить.
Сказать по правде, его мало интересовали чужие страдания и чувства. Сделавший все для того, чтобы избавиться от собственных, он уже не мог сострадать. И слово «чувствительность» было для него равно слову «слабость». А слабости он не прощал. Никому. Мужчина должен быть сильным и безжалостным…
— Ты знаешь, как я попал в семью? — спросил Камата.
— Нет!
— В предпоследний раз, — начал свое повествование Камата, — я получил два года за драку в ресторане… В тюрьме я сошелся с двумя парнями. Они освободились на месяц раньше меня. И когда сказали, что намерены побывать в Кодэ, я попросил их зайти к Таэко…
Камата умолк, погруженный в тяжелые воспоминания. И когда Ёритомо подумал, что тот уже не заговорит, продолжал:
— Привет они ей передали, — с каким-то надрывом сказал он, — а заодно и изнасиловали…
— Изнасиловали? — удивленно взглянул на Камату не ожидавший такого поворота Иэнага.
— Да, — тяжело вздохнул тот, — изнасиловали… А когда я вернулся, в живых ее уже не было…
— Они убили ее? — уже с интересом спросил лейтенант.
— Нет, — горько покачал головой Камата, — она сама наложила на себя руки… А мне оставила письмо, в котором просила прощения за то, что не смогла дождаться меня такой, какой я ее оставил!
Камата замолчал. Он испытывал огромное желание снова закурить. Подавив его, продолжал:
— Я потратил год на поиски и встретил их в Осаке. Я хотел убить их, но решил, что это будет слишком просто… Да и что такое смерть? Мгновение… А я хотел, чтобы они помучились. И они мучаются до сих пор! Позже, уже в тюрьме, на меня вышли люди из «Кавагиси-гуми». И я не жалею, — с каким-то вызовом воскликнул он, — что стал членом нашей семьи! Раз у меня не стало своей собственной, то я…
Он не договорил и ожесточенно махнул рукой. Потом, не глядя на лейтенанта, попросил:
— Я еще покурю?
— Кури!
Однако покурить ему не пришлось. Где-то впереди послышался шум мотора. Иэнага приник к прибо-ру ночного видения и метрах в трехстах увидел шхуну. И сразу же со стороны моря послышался шум другого мотора.
— Пора! — негромко произнес Иэнага, надевая на спину баллоны с кислородом. — Если я не вернусь через час, действуй по обстоятельствам. И помни: сейнер не должен вернуться в порт!
— Хорошо, Ёритомо! — хлопнул лейтенанта по плечу своей тяжелой ручищей Камата. — Удачи!
Иэнага быстро поплыл к шхуне. Время от времени появляясь на поверхности, чтобы убедиться в правильности курса, он снова уходил под воду. В последний раз он вынырнул метрах в тридцати от сейнера и услышал чью-то отборную ругань по поводу плохо закрепленных ящиков.
— «Да, — мрачно усмехнулся про себя Иэнага, — ящики вам надо закрепить как следует!»
Он подплыл к днищу сейнера, скользкому от прилипших к нему водорослей. Достав из резинового мешка взрывное устройство, он с помощью двух магнитов прикрепил его к обшивке. Убедившись, что заряды хорошо держатся, он похлопал по днищу сейнера рукой, словно прощаясь с ним, и развернулся на обратный курс.
Отплыв от сейнера, он позволил себе полежать минуты три на спине, глядя во все еще затянутое низкими тучами небо. Неожиданно он вспомнил рассказ Каматы и чуть было не рассмеялся. Чудные люди! Как можно страдать из-за какой-то изнасилованной женщины? Да еще в течение стольких лет? Неужели Камате больше нечем заняться, как только вздыхать и курить одну сигарету за другой? А ведь с виду он производил впечатление сильного мужчины!
Неужели это так страшно потерять что-то или кого-нибудь?
За тридцать с лишним лет жизни Иэнага не встретил ни одного человека, который бы чего-нибудь да не боялся. Одни боялись бедности, другие потери богатства, третьи еще чего-нибудь. И всех объединял страх смерти…
Он прекрасно видел, в какое испытание нервов превращался каждый «выход в свет» его оябуна. У него было, казалось, все. И власть, и богатство, и сила. А значит, и тройной страх! И имея почти все, он не имел главного. Душевного равновесия. Без чего не могло быть настоящей жизни…
Иэнага медленно поплыл к лодке. И когда, пере-валившись через борт, снял с себя маску, встревоженный его опознанием Камата с облегчением вздохнул.
— Наконец-то! Я уже начал волноваться!
— Все в порядке, — улыбнулся Иэнага. — Скоро рванет!
— Хочешь кофе?
— С удовольствием, — кивнул, снимая резиновый костюм, Иэнага.
Камата вытащил из лежавшего на корме «дипломата» расписанный драконом термос и разлил кофе.
Пристав часа через полтора к берегу, они пробили в днище лодки большую дыру и затопили ее вместе со всем скарбом. Затем быстро поднялись к шоссе, где их ожидала машина.
Взрывное устройство сработало точно в назначенное время. Сейнер взорвался километрах в полутора от берега, и огромный столб пламени был прекрасно виден с берега. Наконец-то «Кавагиси-гуми» смогла нанести ответный удар! Кумэда потерял тридцать человек, среди которых находился и незадачливый Ариката Огава. Человек, сам подписавший себе смертный приговор…
Покатился после показания Котия клубочек под гору и докатился наконец аж до самого Нижнеангарска. А от него — и еще дальше, в самую что ни на есть глухую тайгу.
Прикатил сюда вместе с ротой ОМОНа и полковник Сергей Александрович Соловьев, ради такого интересного и еще не виданного в его богатой практике случая.
И ОМОН взял с собой совсем не случайно. Уж кто-кто, а он-то хорошо знал, что в этих дремучих и поныне местах поговорка «закон — тайга, а хозяин — медведь!» не просто тяга к фольклору!
А он у местной публики был весьма оригинальным!
Впрочем, Сергей Александрович очень надеялся на благоразумие находившихся сейчас в тайге людей. Выхода у них не было. Они были окружены…
Но надеялся он, как выяснилось, зря. Пострелять им все-таки пришлось. Хотя и недолго. На раздавшиеся после его произнесенного по громкоговорителю вступительного слова автоматные очереди омоновцы ответили таким ураганным огнем, что сразу же отбили охоту к сопротивлению.
И уже очень скоро после этих «переговоров» к Соловьеву подошел рослый и заросший бородой по самые удивительно светлые глаза мужик лет пятидесяти пяти и совершенно спокойно сказал:
— Все, начальник, твоя взяла! Вяжите!
И повязали.
Но в Сахалинск из всей бригады захватили только одного.
Того самого бородатого…
Допрашивали Кутакова сразу же по прибытии в Сахалинск.
На допрос пришел и Веселовский, которому было интересно взглянуть на этого сильного мужичину. Да и послушать тоже.
А он обещал рассказать много интересного. Так и сказал Соловьеву, когда тот начал было предварительный допрос: «Не торопись, начальник, все расскажу! Только давай на место приедем! Не люблю суеты!»
Он и в кабинет Соловьева вошел как-то по-хозяйски. Без малейшей робости. Словно это он сам должен был проводить тут допрос.
И Веселовский сразу понял, что перед ним натура действительно недюжинная. Из тех у кого «да» — это «да», а «нет» — всегда «нет»…
Судя по всему, он нисколько не боялся наказания. Да и не могли они его уже по большому счету наказать. Он сам себя наказал тем, что попался. А остальное уже теряло для него смысл…
Глядя на Степана Захаровича, Веселовский вдруг вспомнил фильм по прекрасной повести Павла Нилина «Жестокость», который произвел на него в свое время сильное впечатление. И ему показалось, что в кабинет к ним сейчас вошел сам Лазарь Баукин, так превосходно сыгранный незабвенным Борисом Андреевым. Чувствовалась в нем какая-то огромная внутренняя сила…
Поздоровавшись с присутствующими, Степан Захарович уселся на стоящий посредине комнаты стул и, окинув Веселовского испытующим взглядом своих светлых глаз, неожиданно улыбнулся.
— Старшой, что ли?
— Старшой! — тоже улыбнувшись, ответил тот.
— Что ж, — удовлетворенно кивнул Кутаков, — это хорошо! На таком месте должен крепкий мужик стоять!
«А начальник ваш пожиже бандитских атаманов будет! — опять вспомнил Веселовский Лазаря Баукина, говорившего приблизительно то же самое Веньке Малышеву. — Кричит много! А те без лишнего шума слушают!»
— Ну что, — проговорил Веселовский, — поговорим, Степан Захарович?
— Поговорим! — слегка качнул тот тяжелой головой.
— Может, расскажете, откуда такое богатство? — снова проговорил Веселовский, видимо понимая, что давить на этого человека бесполезно и бессмысленно.
Да и какой смысл давить на человека, который, ничтоже сумняшеся, попытался с пулеметом в руках сражаться с целым взводом омоновцев?
Да и не был этот Кутаков похож на обычного уголовника. Чувствовалось, что за этим шлихом стоит нечто большее, нежели только страсть к обогащению…
Степан Захарович закурил и внимательно взглянул на Веселовского.
— Долгий рассказ будет, начальник!
— Ничего, — пожал тот плечами, — послушаем… Спешить нам некуда!
— Это хорошо, — снова улыбнулся Кутаков, — что спешить не любишь, хорошо…
Он помолчал, задумчиво глядя в окно, словно где-то там, в синем сумраке вечера сейчас проносились теперь уже далекие от него и тем не менее все еще родные образы…
— Семья наша, — начал он, — происходит из старинного казачьего рода… Говорят, что предки пришли в Сибирь с самим Ермаком Тимофеевичем. До семнадцатого года мой дед и отец вели справное хозяйство, а потому сразу же после революции были записаны в кулаки. Ну и пошло-поехало! Одним словом, началась вся эта чехарда со стрельбой… Мой дед и прадед сразу же ушли с белыми и лупили красных почем зря! Особенно лютовал прадед. При раскулачивании красноармеец по неосторожности застрелил его жену, которую он любил самой нежной любовью… Вот и крошил краснопузых направо и налево! Мстил, значит… А тут и Колчак Александр Васильевич подоспел, ну и воспрянули духом все бывшие! Да и как не воспрянуть, когда рядом сам император всея Руси! Было время уже думали все, дожмет он коммуняк, но… не сложилось…
Кутаков с таким сожалением вздохнул, словно это не его прадед и дед, а он сам воевал на стороне отчаянного адмирала.
Потом достал еще папиросу и закурил.
— Деньги, понятно, любой власти нужны, — продолжал он. — Нужны они были и Колчаку. А где их возь-мешь? Ну, отнять, само собой! Но и дальше смотреть было надо. Вот он и смотрел! А пока суть да дело дал команду мыть золото. Мыли его и на том самом прииске, где вы меня и взяли. Оказался там и мой дед, прадед-то все продолжал кровушку проливать… Все никак за жену отомстить не мог! Но тут красные нажали, и пришлось казачкам бежать. Кому к Семенову в Китай, кому к Унгерну в Монголию… Контрразведчики всех старателей на том прииске постреляли, чтобы, значит, не разболтали, сами-то еще вернуться надеялись. Но дед мой умудрился выжить и остался единственным, кто знал об этом прииске, не считая, конечно, контрразведчиков колчаковских, которых уже никто никогда там не видел… Домой, однако, не вернулся. Повсюду были уже Советы, и его очень спокойно по тем временам расстреляли бы. Впрочем, его и хотели расстрелять вместе с сыном. Не могли простить той крови, которую они пролили. И даже когда объявили амнистию всем прячущимся в лесах, нашей бабке сказали: «А твоих мы сразу к стенке поставим! Нет им прощения от советской власти!» А они и не нуждались ни в чьем прощении! И прадед продолжал лупить коммунистов. Вместе с по-правившимся сыном! Да и отряд у них подобрался им под стать. Каждый был в большевистской крови выше головы замазан. Поэтому и не могли их поймать, несмотря на все старания… Да и поди поймай в тайге-то! А они знали в ней каждую тропку, каждый овражек, каждую заимку… На одной из таких заимок они и стали проживать после того, как их отряд основательно потрепали в последнем бою. В этом же бою был смертельно ранен и мой прадед.
И произнеся эти слова, Степан Захарович широко и с чувством перекрестился. Неторопливо достал новую беломорину и осторожно размял ее своими сильными крупными пальцами. Прикурив, продолжал:
— Деду моему дорога из тайги был заказана. Да и не хотел он никуда из нее уходить. Да и куда? В колхоз? Так и жил он на этой заимке со своими товарищами. По сути дела, — улыбнулся он, — у них там был свой колхоз! Как-никак жило их в тайге человек десять. Работать все умели и жили припеваючи! Рыба, дичь, медвежатина, коренья, соленья, ягоды, грибы — всего этого было в избытке. Тайга кормила… А они и пшеницу сеять начали. Так что жили не тужили! Да только не долго… Выследили их гэпэушники да и нагрянули в один прекрасный день на заимку. Все, конечно, по-жгли, а деда моего и его товарищей привезли в город на суд. Ну тот, понятно, всем дал вышку. Перед приведением приговора отцу с матерью разрешили попрощаться с дедом. И вот тогда-то он и рассказал ему и о прииске, и о находящемся там шлихе, который прадед отбил у увозивших золото комиссаров! Разъяснил дед отцу, и где найти карту этого прииска! Но отец, уж не знаю почему, и грамма оттуда этого золота не взял. И молчал о нем до самой смерти. И только умирая, рассказал мне. Да то ли перед смертью напутал чего, то ли неправильно нарисовал, но карту эту я нашел только через пять лет после его смерти. А потом еще четыре года искал прииск… Там же, в штольне, я нашел и отбитый у красных шлих…
— И начали разрабатывать жилу? — спросил Соловьев.
— Нет, — покачал головой Кутаков, — не сразу… Часть песка, а его там оказалось двадцать пять кило-граммов, я хотел продать. Сам я этим делом никогда не занимался… Одним словом, нашел я человека на свою голову…
— Возного? — улыбнулся Веселовский.
— Его! — кивнул Кутаков. — Вот он мне и помог! Конечно, я бы на него работать не стал, но куда денешься? Это он поначалу вежливым был, а когда в первый раз поругались мы с ним, то прямо сказал: «Назад, Степа, у тебя дороги нет! Куда ни кинь! Ждет тебя в любом случае тюрьма!» Но я не тюрьмы боялся. Обещал он с внуками расправиться, если уйду из-под его воли! Вот я и пахал на него! Думал все, отвяжется, да жила, как на грех, плодоносной попалась. Потом даже стали самородки маленькие попадаться! Вот и работал на дядю! — усмехнулся он. — Представляете картину! У меня своего шлиха килограммов пятнадцать, а я за гроши на этого Возного пахал!
— Представляем! — кивнул Веселовский, но особого сочувствия в его голосе не было.
И почувствовав это, Кутаков усмехнулся.
Какое-то время в кабинете стояла тишина. Не часто в этих стенах, привыкших, казалось бы, ко всему, звучали такие истории.
Подумать только, часть золотого запаса России, безвозвратно ушедшая самым таинственным образом в Японию, начала возвращаться туда же спустя почти восемьдесят лет. Да, неисповедимы пути Господни…
Больше говорить было не о чем. Да и какой смысл было рассказывать Кутакову, что за его прииском следили до тех пор, пока с него не отправился курьер, которого встретил человек от Гуляева. Его это уже вряд ли интересовало…
Когда он дошел до двери, то оглянулся и неожиданно спросил:
— Отнятое у бандитов золото пойдет, конечно, на детские садики?
И в его голосе прозвучала такая откровенная насмешка, что ни Веселовский, ни Соловьев не нашли, что ему ответить.
Да и не было у них ответа. Кутаков стеганул их по самому больному месту.
— Да, — покачал головой Веселовский, когда Кутакова увели, — вот уж чего не ожидал, так не ожидал! Интересный финал!
— Особенно если учесть, — усмехнулся Соловьев, — что экспертиза на присланное вчера из Кодэ золото показала, что оно имеет своим происхождением прииск Красный!
— Что ж, — только и пожал плечами несколько огорошенный неприятным сообщением Веселовский, — значит, к завтрашнему дню представишь мне план работы по этому направлению… А этому Ямаоке, — улыбнулся он, — мы все-таки напишем и похвалимся! Как-никак, а один канал мы перекрыли! А второй, думаю, заморозили! И надолго!
— Напишем, — без какого бы то ни было энтузиазма кивнул тот.
В который раз он сейчас с горечью понял, что и он, и Веселовский тоже в своем роде Кутаковы…
Закрыв глаза, Такаси Мацусита сидел у иллюминатора, мимо которого проплывали огромные белые облака. Со стороны могло показаться, что он спал. Однако это было не так. Он думал о человеке, с которым ему предстояло сойтись в жестокой схватке.
Чжан Ченг… Человек, сотворивший себя сам, живая легенда Гонконга. Впрочем, не только Гонконга, но и всей Юго-Восточной Азии.
Свою карьеру Ченг начал с того, что за короткий срок стал лидером молодежной банды. На него обратили внимание сразу две триады — «Длинные ножи» и «К-34». Поговаривали, что между их «крестными отцами» возникли серьезные разногласия по поводу того, к кому должен перейти со своими головорезами молодой Ченг. И тогда Ченг поразил всех. Ничтоже сумняшеся, он предложил «Длинным ножам» помощь в их борьбе с «К-34», а взамен потребовал… пост советника. С его приходом деятельность «Длинных ножей» преобразилась. Триада стала действовать тоньше и разнообразнее. Влияние и авторитет Ченга росли. Это не понравилось главарю «Длинных ножей», и он попытался поставить Ченга на место. Но тот очень хорошо к этому времени усвоил золотое правило, что прав тот, кто ударит первым. Он первым и ударил, отделив вместе с душой от тела своего бывшего патрона заодно и его голову, поскольку в этот момент в его руке был зажат китайский меч…
Правда, «К-34» повела тайную войну против Ченга. И вот тут-то Ченг доказал, что он не только смел и решителен, но и умен. Понимая, что война с «К-34», несмотря на временные успехи, дело неблагодарное, Ченг уступил ей один из завоеванных им районов. А затем и вообще отошел от руководства триадой, став посредником международного уровня. И работал он на новом поприще так же виртуозно и плодотворно. С ним считались не только в Юго-Восточной Азии, но и на Сицилии, в Нью-Йорке и Марселе… Это он придумал первым провозить наркотики в урнах с прахом умерших. Именно ему принадлежала идея растворять героин в виски, а потом выпаривать его в лабораториях. Это его знали во многих полициях мира и именно его и якудза, и триады, и «Коза ностра» хранили как зеницу ока. Все ниточки, так или иначе ведущие к нему, заботливо обрывались в самом начале. Он получал огромные деньги на контрабанде оружием, а его бухгалтеры неопровержимо доказывали, что они заработаны честным трудом. Да и как можно было сомневаться в честности человека, которому сам губернатор Гонконга присылал поздравления по случаю дня рождения?
— Дамы и господа, — услышал Мацусита голос стюардессы, вернувший его к деятельности, — самолет идет на снижение, просьба не курить и пристегнуть ремни! Благодарю вас!
Мацусита открыл глаза и посмотрел в иллюминатор. Прямо на него с устрашающей быстротой неслась вода. Именно такая иллюзия создавалась у каждого, кто садился в Гонконге впервые — посадочная полоса была построена на выходящей далеко в море дамбе.
Мацусита равнодушно отвернулся. До свидания с Гонконгом, а следовательно, и до начала операции оставались считанные минуты…
Сакамакэ медленно шел по лесу. Раз в неделю он обязательно приезжал сюда. Побродить по лесу и отдохнуть…
Что там говорить, в отдыхе он нуждался. Особенно после всей этой эпопеи с Возным и Хосодой!
А скольких раздумий стоил ему этот Корнеев после своего дерзкого посещения?
И успокоился он, только получив от Ясуды добро на работу с русским.
Правда, оябун третьей по величине иэ в Кодэ так ничего определенного о своих планах в отношении русских ему и не сказал.
«Поработай с машинами, присмотрись!» Вот и все…
Осторожничал… Еще бы не осторожничать! Узнай Инагаки о его на свой страх и риск контактах с русскими, и у «Окура-гуми» уже завтра появился бы новый оябун!
А Корнеев ему нравился! Он на лету схватывал любую идею и выжимал из нее все, что только можно было выжать…
Более того, он и Сакамакэ включил в свой бизнес. Кроме машин, они, правда, ничем больше пока не занимались. Но русский проявлял потрясающую выдержку и не торопил события.
И, конечно, огромную роль в их сближении сыграло прекрасное знание Корнеевым японского языка. Хотя тот явно не спешил продемонстрировать ему свои по-знания в нем.
Да и зачем? Ведь Сакамакэ, совершенно не опасаясь Корнеева, несколько раз довольно откровенно говорил о своих делах в его присутствии.
Молодец, ничего не скажешь, молодец!
Сакамакэ взглянул на безоблачное голубое небо и поморщился. Все, хватит о делах! Называется, отдыхать приехал!
Он долго гулял по осеннему лесу. И в конце концов оказался у знаменитого на всю округу водопада, у которого было всегда полно туристов. Но сегодня, к его удивлению, здесь никого не было…
Почти с час простоял у водопада Сакамакэ, глядя на падавшую с пятиметровой высоты хрустально-прозрачную воду.
Да, все пройдет: и он, и Ясуда, и Корнеев… Останется только эта прозрачная вода, которой нет никакого дела ни до людей, ни до их по большому счету мелких страстей, ни до чего…
Сакамакэ вздохнул. Пора было возвращаться домой. Он повернулся и, к своему удивлению и тревоге, увидел стоявших метрах в десяти от него троих молодых людей.
Похоже, они ждали его. Во всяком случае, на туристов они не очень были похожи.
И когда Сакамакэ приблизился к ним, один из парней, одетый в джинсы и бежевую куртку, вежливо проговорил:
— Добрый день, Сакамакэ-сан!
— Здравствуйте! — слегка кивнул головой Сакамакэ, уже начинавший жалеть, что уехал в лес без охраны. — У вас ко мне какое-нибудь дело?
— Да, Сакамакэ-сан! — последовал быстрый ответ.
— И в чем же оно заключается?
— Вы работаете с русской фирмой, Сакамакэ-сан, и получаете на своем бизнесе весьма приличные деньги… Это так?
Парень вопросительно взглянул на Сакамакэ.
— Предположим… — пожал тот плечами, понимая, что темнить с этими людьми нет смысла. — И что же из этого следует?
— Из этого следует только то, — спокойно продолжал парень, — что с этой минуты мы берем этот бизнес в нашем городе под свой контроль! Со всеми вытекающими отсюда последствиями!
— И сколько же отсюда вытекает? — насмешливо спросил Сакамакэ, ничуть не пугаясь решительного то-на своего собеседника.
— Двадцать пять процентов, Сакамакэ-сан!
— А не много? — испытующе взглянул на парня Сакамакэ.
— Если вы не можете дать мне ответ немедленно, — продолжал, словно не слыша вопроса Сакамакэ, па-рень, — я хотел бы получить его от вас завтра! После вашей беседы с вашим компаньоном…
— Да нет, — пожал плечами Сакамакэ, — я могу ответить и сейчас! Если вы, — в голосе его зазвенел металл, — еще раз сунетесь ко мне с подобными предложениями, то очень пожалеете об этом! Вас устраивает такой ответ?
— Благодарю вас, господин Сакамакэ!
Парень слегка поклонился и сделал знак своим приятелям следовать за ним.
Сакамакэ долго смотрел им вслед. Дешевки! Нашли кого пугать!
Тем не менее настроение его несколько испортилось. Беседовали они далеко не о Хокусае…
В последующие дни никто больше не говорил с ним на эту тему. И Сакамакэ, полностью успокоившись, решил, что это была скорее попытка третьесортного шантажа, нежели действительно серьезный «наезд» серьезных людей.
Ничего не сказал он и Корнееву, не желая по пустякам волновать своего компаньона…
Когда Ямаока сообщил младшему инспектору Ямаге о парне с наколкой, тот расстроился. Сколько раз он беседовал с этой Сугико — и ничего! А Ямаока попал в яблочко сразу…
Понимая, что реабилитировать себя в глазах Ямаоки он может только поимкой парня со змеей на руке, Ямага целыми ночами лазил по ночным кабакам и барам Кодэ, а утром с воспаленными от бессонницы глазами шел на службу. Так прошла неделя. Но он не отчаивался, будучи уверен в успехе. И он пришел к нему…
В последнем баре, в который Ямага зашел в тот вечер, было немноголюдно. Звучала тихая музыка, в полумраке зала медленно покачивались в танце пары. Уставший за день инспектор медленно потягивал пиво и с наслаждением слушал красивую мелодию, уводившую в страну грез и любви, где царил покой и вечная радость…
На бренную землю инспектора вернула шумная компания подвыпивших молодых парней и девушек, буквально вломившихся в бар. Они не скандалили и ни к кому не приставали, но почему-то их вид и поведение сразу же наводили на мысль о том, что в любой момент может вспыхнуть драка.
Усевшись неподалеку от инспектора, молодые люди потребовали пива и креветок. Один из них, судя по его уверенному поведению, их заводила, высокий и сильный парень лет двадцати снял с себя кожаный пиджак и… сразу же привлек внимание Ямаги. Его правое предплечье, от локтя до кисти, обвивала синяя змея с красными глазами…
Что ж, он оправдался перед Ямаокой и самим собой. Оставалось только решить, как взять этого Хироси, как его называли товарищи. Здесь, в кафе? Получится ли? Ведь их как-никак четверо… Проводить до дома? А если они на машине? Что тогда?
Впрочем, долго раздумывать Ямаге не пришлось, по-скольку к Хироси подошел какой-то парень и что-то прошептал ему на ухо.
Кивнув, он быстро надел пиджак и направился к выходу.
Ямага поспешил за ним. Машины у него, к счастью, не было. И инспектор решился.
Подождав, пока он отойдет от бара метров на тридцать, Ямага догнал его и негромко произнес:
— Молодой человек, вы пойдете сейчас со мной!
Хироси повернулся к инспектору, и тот увидел его изумленное лицо.
— Что? — презрительно поморщился он. — Пройти с тобой? Ты, часом, не спятил, приятель? Да кто ты такой, чтобы я ходил с тобой?
— Инспектор полиции, — удовлетворил любопытство Хироси Ямага. — Устраивает?
— Инспектор полиции? — несколько стушевался Хироси.
— Да…
— Ну что же, — покачал тот головой, думая о чем-то своем, — тогда совсем другое дело… Тогда, конечно, придется пойти…
И чтобы еще больше заставить инспектора поверить в искренность своих намерений, он улыбнулся и развел руками.
— Полиции надо подчиняться, — смиренно произнес он.
Его смиренность окончательно усыпила Ямагу, и в следующее мгновение он получил сильнейший удар по бедру. Правда, в самый последний момент он успел напрячь мышцы и немного смягчить удар.
Хироси бросился бежать.
Превозмогая сильную боль, Ямага последовал за ним. Вырвавшись метров на двадцать пять вперед, Хироси в течение нескольких минут удавалось сохранить эту дистанцию. Потом отрыв начал увеличиваться, и Ямага уже начал опасаться, что парень уйдет. Ему помогла случайность. Поскользнувшись на кожуре банана, Хироси упал на асфальт.
— Послушай, Хироси, — сказал Ямага, остановившись метрах в двух с половиной от беглеца, — не дури… Тебе же лучше будет!
— А мне и так хорошо! — прорычал Хироси и бросился на полицейского.
Ямага уклонился, и направленный ему в голову удар ногой прошел мимо.
Выругавшись, Хироси начал медленно кружить вокруг Ямаги, пытаясь достать его своими длинными и, как теперь начинал убеждаться инспектор, хорошо по-ставленными ногами. Особенно опасны у него были лоукики — круговые удары ниже пояса.
Получив пару раз по ногам, Ямага уже не мог бороться в полную силу. И с ужасом чувствовал, как травмированное бедро с каждой секундой наливается свинцовой тяжестью и не дает возможности правильно перемещаться…
Хироси принялся нагнетать темп. Он не работал руками, да они были и не нужны ему при таких великолепных ногах. И в то же время прекрасно боксировавший Ямага не мог подступиться к своему противнику. Ногами он не мог работать даже при всем желании: один из лоукиков зацепил по больному бедру. Ямаге оставалось уповать только на то, что увлекшийся нападением Хироси совершит какую-нибудь ошибку.
И он совершил ее… Видя, что инспектор не выдерживает ураганного темпа, Хироси стал обращать все меньше и меньше внимания на защиту. И после одной из атак поставил бившую ногу слишком близко к Ямаге. Чем тот и воспользовался. Коротким ударом прямой руки в солнечное сплетение он положил Хироси на асфальт.
В половине одиннадцатого в кабинете Ямаоки по-явился Симодзава.
— Все в порядке, Каматаро!
— С матушкой познакомился? — с изрядной долей иронии спросил тот.
— О да! — поморщился Симодзава. — Это, доложу я тебе, подарок! Набросилась на меня так, будто это я избил ее супруга!
В одиннадцать часов доставили Хироси. Хмуро глядя на полицейских, тот нерешительно остановился посередине комнаты.
— Садитесь вот сюда, — указал рукой Ямаока на стоявшее метрах в трех от его стола кресло.
Парень, заметно хромая, послушно выполнил то, что от него требовали. И если бы в этот момент его уви-дел младший инспектор Ямага, он с трудом узнал бы в этом осунувшемся и мрачном молодом человеке того уверенного в себе Хироси, которого встретил вчера в кафе.
— Ваше имя и фамилия? — задал Ямаока первый вопрос.
— Хироси Ода…
— Год рождения?
— Тысяча девятьсот семьдесят шестой…
Покончив с выяснением биографических данных, Ямаока спросил:
— Скажите, Хироси, почему вы отказались вчера вечером выполнить требование работника полиции?
— Я… я растерялся… — замялся Хироси, так и не придумавший хоть мало-мальски правдоподобного объяснения своему вчерашнему поведению.
— Это я могу понять, — неожиданно согласился Ямаока. — Я не могу понять другого. Почему вы ударили инспектора полиции и попытались скрыться, а потом затеяли с ним драку? Вам есть что скрывать от полиции?
— Я не знаю, — замотал головой Хироси. — Сначала я растерялся, а потом испугался… На меня нашло какое-то затмение, и я бросился бежать…
— То есть, иными словами, — вкрадчиво спросил Ямаока, — опасаться встреч с полицией у вас нет никаких оснований?
— Нет… — без особого энтузиазма проговорил Хироси.
— Хорошо, — кивнул головой Ямаока. — Но на всякий случай мы все-таки проведем маленький эксперимент…
— Делайте, что хотите, — затравленно глядя на Ямаоку, пробормотал Хироси.
— Сделаем! — холодно пообещал Ямаока и повернулся к Симодзаве. — Давай, Кихэйдзи!
Открыв дверь кабинета, тот пригласил в него ожидавших в коридоре четырех рослых парней приблизительно одного возраста. Поставив их вместе с Хироси у стены, Симодзава покинул кабинет.
Правда, через пару минут он вернулся. На этот раз с Сугико, на лице которой было написано все то же тупое равнодушие. Зато на лице Хироси при виде девушки отразилась целая гамма чувств, среди которых преобладали страх и тревога. Он даже слегка по-бледнел…
— Сугико, — мягко взял девушку за руку Симодзава, — посмотри внимательно на этих молодых людей! Не приходилось ли тебе встречать кого-нибудь из них раньше?
Увидев стоявшего в нескольких шагах от нее Хироси, девушка вздрогнула, словно опасаясь, что этот зверь в человеческом облике набросится на нее, не смущаясь присутствия полицейских.
— Да, — глухо сказала она, и в глазах ее блеснули слезы, — вот его, — указала она рукой на Хироси. — Это он избил моего отца…
Не выдержав напряжения и вспомнив страшную сцену избиения, она зарыдала. Подождав, пока девушка успокоится, Симодзава задал ей еще несколько вопросов и вывел из комнаты. Вслед за ними кабинет покинули и участвующие в эксперименте статисты. Дождавшись возвращения Симодзавы, Ямаока взглянул на Хироси, нервно кусавшего губы.
— Что ты на это скажешь?
Парень молчал. Но его молчание было красноречивее любых слов.
— Ну, так как? — поинтересовался Ямаока. — Расскажешь нам, что произошло в тот вечер?
— Я… мы были пьяные… — выдавил из себя каждое слово Хироси. — Мы и не думали его избивать… а он стал кричать, что мы… хулиганы…
— Вот оно, значит, как! — усмехнулся Ямаока. — Выходит, Оцука сам пристал к вам!
— Нет, конечно, — потупился Хироси. — Но ему не надо было… обзывать нас…
— Смотри, какой обидчивый! — повернулся к Симодзаве Ямаока. — Да если бы он даже трижды обо-звал вас, — снова взглянул он на Хироси, — это еще не повод, чтобы избивать его до полусмерти! Ты знаешь, что врачи всерьез опасаются за его жизнь?
— Нет… откуда… — пролепетал Хироси, до которого только сейчас стало доходить, в какую историю он впутался.
— Ладно, — повысил голос Ямаока, — хватит! Ты скажешь нам, кто тебя послал избить Оцуку?
И по тому, как Хироси вздрогнул и испуганно по-смотрел на Ямаоку, тот понял, что удар попал в цель.
— Слушай меня внимательно, Хироси, — продолжал он. Если ты сейчас все скажешь, мы, принимая во внимание твою молодость, а значит, и глупость, забудем о драке с младшим инспектором. И срок будет намного меньше…
— Меня… никто не посылал… — облизав ставшие вдруг сухими губы, едва слышно произнес Хироси.
— Ты ничего не понял, Хироси! — разочарованно поморщился Ямаока. — Что ж, дело твое…
Вызвав конвойных, Ямаока приказал:
— В седьмую камеру!
Сотрудник Бюро Интерпола в Гонконге Чэн Лун открыл лежавшую перед ним папку.
— Чжен Гун, родился в тысяча девятьсот сороковом году в семье служащего… Окончил лицей, затем экономический факультет Кембриджского университета. Стажировку проходил в Америке… Вернувшись в Гонконг, основал собственную фирму и несколько лет занимался посредничеством по продаже недвижимости… Сколотил приличный капитал и купил две строительные фирмы, которые легли в основу «Гонконг билдинг корпорейшн»…
Занимается строительством около десяти лет, неоднократно получал крупные правительственные заказы, обладает широкими связями в Гонконге и за границей… Принимал самое активное участие в строительстве нового аэродрома… Что еще? Женат, имеет двоих детей, во внебрачных связях не замечен. Очень любит тайский бокс, хорошо играет в гольф… Владеет особняком в городе и двумя виллами на побережье… От-ношений с преступным миром не поддерживает, на ближайших муниципальных выборах собирается выставить свою кандидатуру… Вот, собственно, и все, Та-каси…
Лун закрыл папку и слегка ударил по ней ладонью.
— Не густо, — поморщился Мацусита. — Я ожидал большего… Ну и бизнесмены пошли! — неожиданно рассмеялся он. — Можно канонизировать!
— Не огорчайся, Такаси, — покачал головой Лун, — одна зацепка у нас имеется…
— Что ты имеешь в виду?
— Один из его работников покончил жизнь само-убийством…
— Когда?
— Полтора года назад…
— Ну и что? — пожал плечами Мацусита. — Такое часто случается. На Фудзияме сделали даже специальную ограду, дабы помешать людям бросаться в кратер…
— Все это так, — согласно кивнул головой Лун. — Тогда все именно так и решили… Но сейчас я по-новому взглянул на это самоубийство…
— И что же? — заинтересовался Мацусита.
— Видишь ли, Такаси, — закуривая сигарету, произнес Лун, — внешне все выглядит именно так, словно этот Ли Ван и на самом деле решил покончить с собой. Пришел человек на работу, посидел, поработал, а потом выпрыгнул с двадцать второго этажа…
— Так в чем же дело? — несколько разочарованно спросил Мацусита. — Что тебя не устраивает?
— Ли Ван был здоровым и жизнерадостным человеком, — начал было Лун, но Мацусита перебил его.
— Это еще не показатель, Чэн! В душу не заглянешь! Кстати, ты сам-то знал его?
— Нет, Такаси, — покачал головой Лун. — Но, получив ваш запрос, я стал собирать справки, а вчера побеседовал с человеком, который общался с Ваном за пятнадцать минут до его самоубийства…
— И что же? — В голосе Мацуситы вновь послышался интерес.
— Ли Ван собирался в тот день на бокс и даже пригласил своего коллегу пойти вместе с ним… Но самое интересное, Такаси, заключается в том, — усмехнулся Лун, — что именно в тот день вышла из строя система фотоэлементов, установленных на этаже…
— Это уже интересно! — воскликнул Мацусита, потирая руки.
— Дальше будет еще интереснее, Такаси! — пообещал, туша сигарету, Лун. — Через день после похорон Ли Вана его квартиру ограбили. Я читал протокол осмотра места происшествия и пришел к выводу, что там явно что-то искали…
— Ты беседовал с его женой?
— Нет, — ответил Лун. — Я думаю, мы сделаем это вместе!
Через минуту они уже сидели в машине, уносившей их к дому вдовы Ли Вана. Пользуясь случаем, Мацусита с интересом осматривал улицы, по которым они проезжали. Как и всякий живущий в Азии человек, он много слышал об этом удивительном городе, который как магнитом притягивал к себе людей со всех концов мира…
Гонконг был своего рода столицей Юго-Восточной Азии, и теперь Мацусита мог убедиться в этом сам. Банки, огромные супермаркеты, малюсенькие лавочки, устремившиеся высоко в небо многоэтажные здания из стали и стекла, лачуги бедняков и реклама, реклама, реклама… Она обещала все: машины, устрицы, писсуары, пароходы, мотоциклы, дома, мороженое, виски, девушек… Через четверть часа у Мацуситы зарябило в глазах, и он почувствовал, как этот огромный и не замирающий ни на минуту город начинает его утомлять…
Им открыла дверь миловидная женщина лет тридцати, уже начинавшая полнеть. Увидев двух незнакомых мужчин, она удивленно и несколько тревожно спро-сила:
— Вы к кому?
— Добрый вечер! — улыбнулся Лун. — Мы хотели бы увидеть мадам Ван.
— Это я!
— Мы работаем в полиции, — протянул мадам Ван свое удостоверение Лун.
— Проходите…
Вслед за мадам Ван полицейские прошли во вместительную гостиную, представляющую собой характерную для Гонконга смесь китайского и европейского стилей.
Указав гостям на кресла, мадам Ван опустилась на стоявшую напротив кушетку.
— Итак, господа, — без особой теплоты в голосе произнесла она, — я слушаю вас…
— Я прошу заранее меня извинить, — начал Лун, — что вынужден бередить старые раны, мадам Ван, но речь пойдет о вашем муже…
— О моем муже? — несколько театрально удивилась мадам Ван, слегка наклонившись вперед.
— Да, о нем! — подтвердил Лун.
— И что же вас интересует? — спросила мадам Ван.
— Меня интересует ваше отношение к официальной версии его гибели, — сказал Лун. — Вы верите в то, что он покончил с собой?
— Я верю фактам, — горько улыбнулась женщина.
И в ее ответе прозвучала какая-то двойственность. Видимо, почувствовав это, мадам Ван вдруг перешла в наступление:
— Простите меня, — повысив голос, произнесла она недовольным тоном, — но мне не совсем понятна цель нашего разговора! Мужа уже нет более полутора лет, всем ясно, и вдруг являетесь вы и начинаете все сначала! Мне это непонятно!
— Я понимаю ваши чувства, мадам Ван, — мягко проговорил Лун, — и никогда бы не осмелился беспокоить вас, если бы не открылись некоторые новые обстоятельства…
— А мне-то что? — воскликнула мадам Ван, и в голосе ее послышалось страдание. — Новые обстоятельства! Они что, вернут мне мужа, а дочерям — отца? И где же вы, позвольте вас спросить, были раньше со своими обстоятельствами?
— У нас есть серьезные предположения, что вашего мужа убили, — проговорил Лун, глядя женщине прямо в глаза.
— Убили? — воскликнула та, но в ее голосе не чувствовалось ни удивления, ни интереса.
— Да, убили, — кивнул головой Лун, — и мне начинает казаться, что вы и сами так думаете!
— Я… так не думаю! — слабо возразила женщина.
С минуту в комнате царила тишина. Мадам Ван смотрела в окно.
— Мне нечего сказать вам… — повернувшись наконец к полицейским, твердо сказала она.
— Нас, в сущности, — не обращая внимания на слова мадам Ван, проговорил Лун, — интересует только одно… Что искали у вас грабители?
Точно рассчитанный удар попал в цель. Мадам Ван вздрогнула и отвела глаза.
— Я ничего не знаю… — продолжая смотреть мимо полицейских, ответила мадам Ван. — А то ограбление было простым совпадением…
После этих слов ее лицо окаменело. В ее глазах уже не было растерянности…
Понимая, что им ничего не добиться, полицейские направились к двери. И когда Мацусита уже взялся за ручку, Лун повернулся к смотревшей им в спину женщине.
— Я все же надеюсь, что память о муже заставит вас что-нибудь вспомнить…
— Заставит! — раздался вдруг из другой комнаты девичий голос, и в следующее же мгновение в гостиной появилась девушка лет восемнадцати с длинными черными волосами и красивым лицом.
— Джейн, — закричала мадам Ван при виде дочери, — немедленно замолчи! Ты только сделаешь нам хуже! Отца все равно не вернешь! Да и что ты можешь знать?
— Я знаю, что искали здесь те люди, — спокойно ответила Джейн.
— Знаешь? — изумленно уставилась мадам Ван на дочь.
— Да, мама… — взглянула Джейн на мать. — В тот самый вечер, когда отец пришел чем-то сильно расстроенный, я слышала, как он попросил тебя спрятать какие-то важные бумаги, которые могут, как он тогда выразился, взорвать «Гонконг билдинг корпорейшн»…
Джейн подбежала к матери и, зарыдав, бросилась ей на шею. Не выдержав напряжения, заплакала и сама мадам Ван.
— Простите меня, — кончив плакать, проговорила она тоном, в котором уже не было неприязни, — я действительно знаю, что у нас искали те люди. Я… просто боялась…
— С вами беседовали? — спросил Мацусита.
— Да, — кивнула женщина, — на следующий день после ограбления…
— Они дали вам какой-нибудь телефон? — спросил Мацусита.
— Нет, — слабо покачала головой мадам Ван, — несколько раз звонили сами. Правда, последние полгода звонки прекратились… Я давно рассказала бы обо всем полиции, но меня предупредили, что за все будет расплачиваться моя дочь…
Мадам Ван подошла к стоявшему на невысоком столике деревянному Будде и быстрым движением руки отвернула ему голову. Достав из чрева Будды свернутые в трубку бумаги, она протянула их полицейским. Покинув мадам Ван, полицейские быстро уселись в машину. Им не терпелось взглянуть на бумаги…
В полдень Каматаро Ямаоке сообщили, что Хироси Ода просится на допрос.
— Раз просится, то ведите! — усмехнулся Ямаока.
Он прекрасно знал, что значит несколько лишних часов, проведенных в камере номер семь. А парень, как он и предполагал, оказался слякотью. Ямаока даже и не сомневался, что Ода начнет с жалоб. Так оно и случилось.
Войдя в кабинет, Хироси, на лице которого Ямаока заметил несколько ссадин и пару синяков, сразу же дал волю своему негодованию.
— Я никогда не думал, — с ненавистью глядя на Ямаоку, произнес он, — что в полиции используют такие методы!
— Какие? — холодно спросил Ямаока.
— Я не сомневаюсь, что половина сидящих там громил работает на вас! Я буду жаловаться!
— Это твое право, Хироси! — пожал плечами Ямаока.
— А еще называетесь блюстителями порядка! — продолжал свои гневные нападки Хироси. — Самих бы вас туда на денек!
— А чем ты, собственно, не доволен, Хироси? — спокойно поинтересовался Ямаока.
— Взгляните на мое лицо и тогда поймете! — воскликнул выведенный из себя невозмутимостью Ямаоки Хироси.
— А ты не хочешь взглянуть на изувеченного тобой человека! На капельницу, на шрамы, на его пробитую голову! Если согласен, то едем прямо сейчас!
Хироси ничего не ответил. Понурив голову, он хмуро смотрел в пол. Да и что он мог ответить? Романтика окончилась для него сразу же, как только он переступил порог седьмой камеры. Да, он боялся нанявшего его человека, но сидевших в седьмой камере боялся еще больше…
Вернувшись минут через сорок к себе, Ямаока положил перед собой фоторобот нанявшего Хироси человека и задумался.
Со дня убийства филиппинки прошло около полутора месяцев, но сделано уже немало. Полиция держала под контролем «Ниппон тойлз корпорейшн» и «Джэпэн медикэл эквипмент», следила за представителем «Коза ностры», арестовала Масано и Сасаки. Со дня на день Ямаока надеялся найти человека, чей фоторобот сейчас у него на столе. Кроме этого, Такаси Мацусита уже начал работать в Гонконге. Зная характер Мацуситы, Ямаока не сомневался в успехе. Правда, пока всех этих пауков они собирали по отдельности. И удастся ли полиции посадить их всех в одну банку, во многом сейчас зависело от него, старшего инспектора Каматаро Ямаоки…
Митиро Иваками сидел в своей загородной резиденции и наслаждался тишиной. В последние годы он все больше и больше уставал от суеты. Еще бы! Влиятельный член парламента и председатель «Джэпэн бэнкс корпорейшн» был нужен всем. Его рабочие дни были расписаны по минутам. Но если бы в сутках было даже тридцать часов, он все равно вряд ли бы успевал сделать все то, что ему надо было сделать. И в последнее время он все чаще задумывался над тем, зачем ему вся его огромная власть и богатство, если он не в силах выкроить для себя хотя бы один час в день.
Да, его уважают и в политических и в финансовых кругах страны. Да, он может позволить себе купить практически любую понравившуюся ему вещь и в какой-то мере влиять как на внешнюю, так и на внутреннюю политику страны. Но он не в силах себе позволить провести вечер в горах или завести любовницу. За каждым его шагом неотступно следили и его враги, и его друзья, между которыми он давно уже перестал видеть разницу. И именно по этой причине он вынужден был несколько лет назад расстаться с Сидзуко, которую продолжал любить и по сей день. Эта красивая и нежная девушка была для него единственной отдушиной в этом жестоком и злом мире. Только с нею он мог остаться самим собой. Но его лишили и этого короткого счастья. И нанесенная рана кровоточила до сих пор. Ведь Сидзуко любила его таким, каким он был, а не за то, что мог дать. А ее чистота и непосредственность позволяли ему забывать о всей той грязи, в которой ему приходилось барахтаться каждый день. Там, за границами их островка, были только цели и средства для их достижения…
Да что там далеко ходить за примерами! Разве сам он был исключением в том продажном мире, в котором вращался? А если и был, то только в молодости. Эйфория рассеялась довольно быстро. Он быстро понял, что между юношескими мечтами и реальной жизнью существует огромная дистанция. Но ему повезло. Дальний родственник, о существовании которого он даже и не подозревал, умирая, оставил ему крупное со-стояние.
Стоило ему только заявить о себе на финансовом поприще, как его сразу же стали усиленно втягивать в политику. И случилось непредвиденное. Иваками привел к власти в Кодэ человека, который оказался отъявленным мерзавцем даже для профессионального политика. И когда грянул скандал, незапятнанное до сего дня имя Иваками стало все чаще и чаще упоминаться вместе с именем того человека. Иваками грозили серьезные неприятности, и ему пришлось искать помощи везде, где только можно. И эту помощь оказал ему сам Кихатиро Инагаки, могущественный оябун «Кавагиси-гуми». Потом… ему пришлось финансировать различные аферы «Кавагиси-гуми». Правда, сотрудничество с якудза принесло немало и положительного. Все нападки прессы на него прекратились, словно по мановению волшебной палочки. Более того, все чаще во влиятельных газетах стали раздаваться в его адрес хвалебные голоса, и уже очень скоро он победил на выборах в нижнюю палату парламента. Одновременно рос и его партийный авторитет. Иваками обуяла жажда власти и он видел себя в своих далеко идущих мечтах одним из самых влиятельных членов парламента и, конечно, либерально-демократической партии. И в конце концов он стал им. Правда, с помощью все того же Инагаки…
Был ли он счастлив? Как ни странно, Иваками да-же самому себе не мог ответить однозначно на этот вопрос. Но одно знал твердо: обратного хода у него уже нет…
В дверь постучали.
Приветливо улыбнувшись, Иваками поднялся с кресла. Пожав протянутую руку, Нагасава кивнул на стенку.
— Вам все-таки удалось приобрести этого Хокусая?
— Да, — улыбнулся Иваками, собравший коллекцию живописи знаменитых японских мастеров. — Посчастливилось уговорить ее владельца!
Картина была действительно хороша. Это была одна из работ знаменитой серии «Тридцать шесть видов Фудзи», в свое время прославившей художника.
— А как насчет Хиросигэ? — спросил Нагасава, отрывая восхищенный взгляд от картины.
— Пока, — развел руками Иваками, — думают…
— Еще бы! — улыбнулся Нагасава. — Расставаться с такими шедеврами — истинное мучение!
— Но и приобретать их не легче! — рассмеялся Иваками, намекая на те баснословные суммы, за которые теперь продавались классики.
Иваками разлил чай.
— Вы настаивали на встрече, Исаму-сан… Что-нибудь серьезное?
Вопрос был чисто риторический. Он прекрасно знал, что по пустякам его беспокоить не будут.
— И даже очень, — кивнул головой Нагасава. — На-ши друзья в Кодэ просят добиться предоставления некоторым американским фирмам более широкой возможности для участия в строительстве Нью-Айленда…
Иваками не удивился. Он давно ожидал подобной просьбы-приказа. Слишком уж лакомым куском был этот город-спутник, чтобы на него не позарились американцы. Но расширение числа американских фирм, желающих получить подряды на строительство Нью-Айленда, означало принятие специального нормативного акта в парламенте. А после всех скандалов, связанных с «Локхидом», провести через парламент подробный проект было сложно даже для него.
Ничем не выразив своего неудовольствия, Иваками после небольшой паузы сказал:
— Я хотел бы надеяться, Нагасава-сан, что это в большей степени все же пожелание… Или я ошибаюсь?
— Если это и пожелание, Митиро-сан, — грустно улыбнулся тот, — то высказанное в весьма императивной форме…
— Даже так? — поднял брови Иваками.
— Митиро-сан, — мягко проговорил Нагасава, — мы давно знаем друг друга, и я позволю себе говорить сейчас с вами, опустив некоторые условности…
— Я был бы весьма обязан! — слегка поклонился Иваками.
— И Инагаки, и Кумэда, — перешел к делу Нагасава, — связаны со своими американскими коллегами определенными обещаниями. Если их ожидания не оправдаются, это весьма негативно может отразиться на их дальнейшем сотрудничестве. Ведь благодаря заокеанским коллегам люди Инагаки и Кумэды смогли получить выход на американский рынок… Беда, Митиро-сан, заключается в том, что сейчас борьба между Инагаки и Кумэдой крайне обострилась, и никто из них не остановится на полдороге…
«Вот дело дошло и до прямых угроз, — подумал про себя Иваками. — Впрочем, иначе и быть не могло…»
— Иными словами, я должен сделать то, что от меня требуют?
— Да, Митиро-сан…
— То есть нам начинают диктовать свою волю? — снова спросил Иваками.
Нагасава пожал плечами. Да и что он мог ответить? Иваками и сам прекрасно понимал, что союз с якудза далеко не так прочен, как это казалось на первый взгляд. Да, они сотрудничали. Но ведь партнеры всегда стремятся в отношениях между собой к какому-то приоритету. Так что же говорить о якудза, которая привыкла делать то, что выгодно в первую очередь ей?
И подобное уже случалось. Когда тот же Нагасава доложил ему о давлении на Уэду из министерства строительства, он не смог защитить того. Но если с Инагаки он хоть как-то мог договориться, то о компромиссе с ненавидевшим его Кумэдой и речи не могло быть. Когда со сцены исчезнет либо Инагаки, либо Кумэда, он подумает над тем, как ограничить над собою власть якудза, но пока…
— Передайте нашим друзьям, — прищурился он, — что я сделаю все возможное. Определеннее я отвечу позже, когда прозондирую почву…
— …Которая, — откровенно рассмеялся Нагасава, — в значительной степени должна быть удобрена!
— Да уж не без этого! — не смог удержать улыбки Иваками, ценивший остроумие в любых обстоятель-ствах.
Дверь им открыл сам хозяин. Узнав Луна, У Юй широко улыбнулся.
— Рад вас видеть, господин Лун, и вас… господин Мацусита. Проходите, пожалуйста!
По широкому коридору они попали в просторную гостиную, обставленную довольно оригинально. Мебели в ней почти не было. Посередине комнаты стоял массивный стол из красного дерева. Вокруг него разместились двенадцать стульев с резной спинкой. В углах комнаты возвышались на деревянных подставках китайские вазы с живыми цветами. Стены комнаты были увешаны картинами в стиле «акварель на шелке». На огромном, почти во всю стену, окне висела занавеска с джонками на озере.
Рассадив гостей, хозяин вопросительно взглянул на Луна.
— У меня к вам дело, господин Юй…
— Об этом я догадался, — улыбнулся тот. — Кому нужен всеми забытый пенсионер?
Пока «всеми забытый пенсионер» рассматривал бумаги, на его сухом, словно старинный пергамент, лице отразилась вся гамма чувств, доступных человеку. Началась она с удивления, а в конце концов сменилась печалью. Представляющие непостижимую тайну для полицейских цифры У Юй читал, как открытую книгу…
— Да-а! — значительно протянул он, снимая наконец очки и хлопая по документам ладонью. — Интересные бумаги!
— А нельзя ли поподробнее, господин Юй? — улыбнулся Лун.
— Это, — торжественно глядя на полицейских, понизил голос У Юй, — двойная бухгалтерия «Гонконг билдинг корпорейшн», которую она вела при строительстве детской больницы в прошлом году! И чистая прибыль составила около двадцати миллионов долларов!
Полицейские переглянулись, и Лун сказал:
— Мы благодарны вам, господин Юй! Вы очень помогли нам! И все, конечно, останется между нами…
Польщенный пенсионер только развел руками. Всегда, мол, к вашим услугам! Но в его глазах Мацусита заметил и какое-то лукавое выражение, словно ему было известно нечто такое, о чем они даже и не подозревали.
И, как выяснилось, оказался прав.
Когда стали прощаться, Юй вдруг сказал:
— Эти бумаги вам ничего не дадут… И если даже аудиторы что-то раскопают, то Гун всегда найдет левых! Ведь его подписи нет ни на одной из них… И вам лучше приближаться к нему совсем с другой стороны…
— С какой же? — внимательно посмотрел на него Лун.
— А тяжело все-таки жить на пенсию, — печально вздохнул тот.
— Вы правы, — улыбнулся Лун, опуская руку в карман.
Лейтенант «Кавагиси-гуми» Сабуро Ногами сидел в кафе. До встречи оставалось около двадцати минут, и он намеревался пропустить еще чашечку кофе. Но до нее дело не дошло. Ногами вдруг почувствовал на себе чей-то пристальный взгляд. Ничем не выдав тревоги, он медленно закурил сигарету и незаметно осмотрелся. Ничего подозрительного… Впрочем, решение было одно: уходить…
Ногами расплатился и не спеша двинулся к стоявшей недалеко от кафе машине.
Преследовавшую его «тойоту» он заметил на загородном шоссе. Не скрывая своих намерений, она быстро начала сокращать разделявшее их расстояние. Надо было уходить…
Свернув на первую же попавшуюся ему проселочную дорогу, ведущую через сосновый лес к морю, Ногами проехал еще километра три. Затем выскочил из машины и бросился в глубь леса. Но не прошло и минуты, как услышал за своей спиной властный голос:
— Стойте, Ногами! Полиция!
Но Ногами продолжал кросс. И когда, выбившись из сил, он упал в густые кусты, его преследователи остановились в каких-то пятнадцати — двадцати метрах от него.
Вытащив пистолет, Сабуро лихорадочно раздумывал над тем, что ему делать. Если его преследователи из «Юдзивара-гуми», то, убив кого-нибудь из них, он сразу же подпишет себе смертный приговор. Если же это и на самом деле была полиция, то нельзя не только отстреливаться, но даже показывать пистолет.
— А вы точно из полиции?
— Да! — последовал незамедлительный ответ.
— А что вам от меня надо?
— Не беспокойтесь, Ногами, — в голосе говоривше-го послышалась насмешка, — об этом мы еще пого-ворим!
До Ногами наконец-то дошло, что он в мышеловке, из которой ему уже не выбраться. И кто бы ни были преследующие его люди, сдаваться ему придется. А уж там как Бог на душу положит…
Вот только что делать с пистолетом? Если это все-таки полиция, то лишний срок ему ни к чему…
Закопать? Но ведь там не дураки и обязательно обыщут эти кусты. Забросить как можно дальше? Только так!
И Ногами, пользуясь тем, что сквозь густую листву его практически было не видно, сильно размахнулся и зашвырнул пистолет метров на пятнадцать…
На его счастье, преследователи оказались действительно из полиции…
Часа через три Ногами уже сидел в кабинете Ямаоки. Держался он уверенно и на вопросы отвечал быстро и обстоятельно.
— Почему вы пытались скрыться, господин Ногами?
— А как бы вы повели себя на моем месте? — вопросом на вопрос ответил тот. — Меня ни с того ни с сего стала преследовать какая-то машина. И я испугался… Ведь на этой машине не написано, что она принадлежит полиции. А если бы в ней сидели грабители? Тогда что? Я тоже должен был безропотно подчиниться их требованию остановиться?
— У вас были основания опасаться грабителей? — поинтересовался Симодзава.
Сабуро усмехнулся и покачал головой.
— Основания опасаться грабителей есть у любого человека, который выходит на улицу!
— А вас не удивляет, господин Ногами, что вас задержала криминальная полиция? Вы даже не пытались протестовать, а покорно сели в машину…
Ногами не смутил такой поворот.
— А что толку от моих протестов, господин Ямаока? Ведь я прекрасно знал, что мы сможем поговорить в более спокойной обстановке! Что мы и делаем…
— Ну хорошо, — согласился Ямаока, — предположим, что все это так… Тогда скажите мне, пожалуйста, господин Ногами, не знаете ли вы молодого человека по имени Хироси Ода?
— Нет, — покачал головой тот, — не знаю…
Не изменился он в лице и тогда, когда в кабинете снова появился Симодзава. Правда, на этот раз вместе с Хироси.
— Господин Ногами, — обратился к нему Ямаока, — вы знаете этого человека?
— Нет, не знаю…
— А вы, Хироси?
Хироси побледнел, губы у него задрожали. Он с трудом перевел дыхание.
— Да, знаю…
— Где и при каких обстоятельствах вы познакомились?
— Восемь дней назад он предложил мне избить Оцуку…
— Что вы на это скажете? — взглянул на Ногами Ямаока.
— Ничего не скажу, — усмехнулся тот. — Мало ли что могло присниться этому юноше?
— Продолжайте, Хироси!
— Потом, когда я… согласился… — снова заговорил Хироси, — он дал мне аванс. А вечером вручил остальные деньги…
Ямаока взглянул на Ногами. Ни один мускул не дрогнул на его лице.
— Значит, говорить мы не будем? — спросил Ямаока, когда Хироси увели.
— А о чем? — взглянул на него Ногами. — Об этом перепуганном мальчишке? Я очень слабо разбираюсь в юриспруденции, — в его голосе сквозила явная насмешка, — но все-таки знаю, что для суда нужны улики…
— Да, конечно! — охотно согласился Ямаока. — Вы сразу бы нам так и сказали, господин Ногами, что вам нужны улики!
Открыв ящик стола, Ямаока вытащил из него тот самый пистолет, который Ногами бросил в лесу.
— Ваш?
— С чего вы взяли? — с трудом проглотил вставший у него в горле ком Ногами.
— Как это с чего? — удивился Ямаока. — Вы же сами попросили улики! Если это не ваш пистолет, то объясните мне, как на него попали отпечатки ваших пальцев, и мы разойдемся по домам!
— Я… его нашел…
— Понятно! — весело проговорил Ямаока. — Нашли и на всякий случай закопали в лесу! Вдруг пригодится!
Ногами хотел было что-то сказать, но по выражению лица Ямаоки понял, что врать бесполезно.
— Да, — все так же весело продолжал Ямаока, — я чуть не забыл! У нас есть ваши отпечатки и на тех банкнотах, которыми вы расплачивались с Хироси!
И Ямаока разложил перед Ногами несколько долларовых банкнот. Тот нахмурился и ничего не ответил.
— Ну а теперь, — уже серьезно продолжал Ямаока, — может быть, поговорим, Ногами?
Тот не отвечал. Он думал. Конечно, «колоться» он не собирался. Но какую-то кость полицейским ему бросить было надо. Чтобы потянуть время. Потом, когда он окажется в камере, Инагаки сообщит ему, как себя вести. И тут Ногами пришла в голову гениальная идея. Да, за такой поворот его похвалил бы сам оябун, славившийся своей мудростью…
— Ваша взяла, господин Ямаока, — слабо улыбнулся он. — Разрешите закурить?
— Кури, — кивнул Ямаока.
Ногами вытащил из кармана пачку сигарет и зажигалку в форме обезьяны. Он выпустил целый клуб дыма и взглянул на Ямаоку.
— Заказ на избиение Оцуки я получил от Ихары Комацу…
— От Ихары Комацу? — удивился Ямаока. — Владельца страховой компании?
— Он же мне дал и пистолет…
— И чем же мог помешать жалкий лавочник такому солидному человеку? — спросил Симодзава.
— Этого я не знаю, — ухмыльнулся довольный Сабуро.
— А как ты связывался с Комацу? — поинтересовался Ямаока.
— Это он связывался со мной, — выпустил очередное облако дыма Ногами.
Зазвонил телефон. Сняв трубку, Симодзава передал ее Ямаоке.
— Шеф!
Они говорили около минуты. Закончив беседу, Ямаока как-то странно взглянул на Ногами.
— Значит, нанял тебя Комацу?
— Да, господин Ямаока, — спокойно выдержал его взгляд Сабуро.
— Ладно, — неожиданно для Симодзавы закончил вдруг допрос Ямаока, — на сегодня все!
Когда они остались одни, Ямаока усмехнулся и, заметив недоуменный взгляд помощника, сказал:
— Несколько дней назад пропал президент страховой компании Ихара Комацу…
— Что?! — воскликнул изумленный Симодзава. — Пропал Комацу?
— Да, Кихэйдзи… И Сабуро знал об этом…
— Но почему об его исчезновении заявили только сейчас? — спросил Симодзава.
— А вот это нам с тобой и придется выяснить уже в ближайшее время, Кихэйдзи.
Следующее утро Ямаока посвятил визитам в страховую компанию и к жене Комацу. Но ничего интересного не узнал. Комацу время от времени уезжал на виллу, бросая все дела. Постепенно к его исчезновению привыкли и не очень тревожились. Так было и на этот раз. В тот день, когда его видели на работе, он пробыл в своем кабинете часов до шести вечера. Прощаясь с финансовым директором компании, сказал, что едет на виллу и вернется дня через два.
Ничего нового не узнал Ямаока и от жены Комацу. Кроме того, что за ее мужем на вилле ухаживала семейная пара, живущая там уже много лет. Люди проверенные и порядочные во всех отношениях. Любовницы, с ее слов, у Ихары не было. В чем Ямаока, однако, позволил себе усомниться. Твердо уверен он пока был только в одном: самого Комацу уже не было в живых…
В управление Ямаока вернулся в самом конце рабочего дня. Он хотел сегодня закончить со всеми бумагами, касающимися Комацу, чтобы завтра уже не возвращаться к ним.
За день он так замотался, что даже не успел пообедать.
Он бросил взгляд на часы. Половина шестого… Домой он попадет часам к восьми. Так что есть смысл перекусить здесь. Нет, в буфет он, конечно, не пойдет, а сварит кофейку. Да и в холодильнике наверняка найдет что-нибудь к кофе. Симодзава всегда славился своей запасливостью…
Сварив кофе и сделав несколько сандвичей из най-денного в холодильнике копченого угря, Ямаока принялся за бумаги.
Бумажную работу, как, впрочем, и многие другие полицейские, Ямаока не любил больше всего на свете. И хотя вся канцелярия оперативного работника была сведена в конечном счете до минимума, вся эта писанина все равно отнимала у него много времени, которому можно было найти куда лучшее применение.
А может, ему это только так казалось, что много? Он хорошо помнил притчу о том, что такое теория относительности. Час за любимым делом пролетал незаметно, а минута на горячей сковородке тянулась словно вечность.
И хотя Ямаока прекрасно понимал, что совсем уж без бумаг нельзя, тем не менее он никогда не испытывал никакого подъема только при одной мысли, что ему придется корпеть за столом…
Он проработал почти час, когда в его кабинете раздался телефонный звонок.
Звонили из дежурной части.
— Ты сколько еще пробудешь в управлении, Каматаро? — поинтересовался дежурный.
— Еще минут двадцать! — ответил Ямаока.
— Если задержишься на полчаса, — продолжал дежурный, — я приду к тебе с сюрпризом! Подождешь?
— Подожду! — усмехнулся довольный Ямаока.
И еще бы ему не быть довольным! Сюрприз, на которые была так щедра его полицейская жизнь, ему собирались сделать не где-нибудь в лесу около очередного трупа, а в его же собственном кабинете. Значит, это было что-то приятное…
С бумагами он покончил за десять минут. До назначенного дежурному с его сюрпризом часа оставалось еще двадцать минут.
Ямаока налил себе еще кофе и достал купленные по дороге вечерние газеты. И стал смотреть спортивные разделы. В одном из них он сразу же нашел то, что искал. Комментарии шахматного обозревателя к нескольким партиям между Каспаровым и Анандом.
Попивая кофе, он принялся изучать партии. А события в матче начинали развиваться бурно. После проигрыша индийцу в девятой партии Каспаров преобразился. И Ямаока снова увидел прежнего Каспарова. Сильного, расчетливого и уверенного в себе.
Словно негодуя на Ананда за доставленное ему неудовольствие, Каспаров наказал индийского гроссмейстера в двух последующих партиях самым жестоким образом. Он уверенно и, что самое главное, в своем стиле победил его. Особенно эффектной была его победа в одиннадцатой партии, где он умудрился в заезженной вдоль и поперек испанской партии найти новое и весьма оригинальное продолжение…
Дальше смотреть было уже нечего. И Ямаока отложил газеты. Нет, пока, видно, нет еще равных российскому маэстро. И судя по всему, долго не будет. Молодых и подающих надежды было много, но, видно, все они были слеплены все-таки не из того материала, из которого природа высекала чемпионов. Во всяком случае до Каспарова им было еще далеко.
— А вот и обещанный сюрприз! — услышал вдруг Ямаока в открывающейся двери голос дежурного. — На, держи!
И он положил на стол Ямаоки плотный конверт.
— Из России! — воскликнул он, видя недоумение приятеля.
Ямаока усмехнулся.
Да, это действительно был сюрприз. Ну хотя бы потому, что по сути дела это было первое послание в Главное управление криминальной полиции Кодэ от их огромного соседа.
— Спасибо, Эдогава, — улыбнулся Ямаока. — Это на самом деле сюрприз! Кофе?
— В другой раз, Каматаро! — поднял тот руки.
Дежурный ушел.
Ямаока взял конверт и разрезал его. В нем лежали две бумаги. На русском и японском языках. Некто Веселовский сообщал старшему инспектору Каматаро Ямаоке о том, что его Управлению по борьбе с организованной преступностью удалось обнаружить и перекрыть канал, по которому золотой песок шел в Японию.
В конце своего послания Веселовский желал своему японскому коллеге всего хорошего и выражал уверенность в том, что они и в будущем будут помогать друг другу, если в этом возникнет необходимость…
Ямаока отложил письмо. «Если в этом возникнет необходимость…» Да, конечно, возникнет! Ведь и он, Каматро Ямаока, и этот Веселовский прекрасно по-нимали, что с закрытием этого канала будут открыты новые…
И все же он не мог не испытывать благодарности к своему российскому коллеге. Судя по этому письму, делать свое дело он умел.
От размышления его отвлек новый звонок. Это была Кирико.
— Ты задерживаешься? — спросила она.
— Нет, все, уже выхожу! — быстро ответил он.
Через минуту он уже спускался к выходу.
— Спасибо, Эдогава, — помахал он рукой дежурному, — ты действительно сделал мне сюрприз!
— Я рад, Каматаро, — улыбнулся тот.
Еще через двадцать минут Ямаока уже обнимал Кирико, которая приготовила ему великолепный ужин.
— А другого я от Миёси и не ожидал! — воскликнул Инагаки. — Ему предоставляется великолепный шанс для борьбы с правящей партией!
Они медленно шли по пустынному мокрому пляжу. Море штормило, дул сильный ветер. Где-то у самой линии горизонта волны трепали одинокую рыбацкую шхуну.
— А остальные? — взглянул на Нагасаву Инагаки. — Согласились?
— Согласились, Инагаки-сан, — внимательно посмотрел на оябуна Нагасава, не понимавший причин того сарказма, который звучал в его голосе.
— Так я и думал! — на этот раз уже с некоторым презрением поморщился Инагаки, словно ему было неприятно, что депутаты приняли, по сути дела, его же предложение.
Они остановились, и Инагаки внимательно глядел на борющуюся с сильным ветром шхуну. Ничто в жизни не дается просто так, и за все надо платить. И подчас самую высокую цену…
— Скажите, Нагасава, — тронулся с места Инагаки, — что лучше: иметь людей с чувством долга или тех, кого можно купить?
— Сложный вопрос, Инагаки-сан, — после небольшой паузы ответил Нагасава, понявший наконец причину сарказма знаменитого оябуна. — Но второе все же лучше…
— Значит, — усмехнулся вдруг Инагаки, — вы ничего не будете иметь против, если я продам вас тому же Интерполу? Так я вас понял?
— Я думаю, Инагаки-сан, что вы несколько утри-руете…
— Да ничего я не утрирую, — устало махнул рукой оябун. — Просто себя вам жалко, а на остальное плевать! Вот и вся философия! И неужели вас не возмущает, что те самые люди, которые призваны всячески оберегать и защищать интересы страны, при первом же удобном случае их предают? Где же наш знаменитый японский дух, который, похоже, молодежи прививаем сейчас только мы? Неужели западная продажность стала нормой и нашей жизни? И что будет дальше.
— Дальше будет то же самое, — ответил Нагасава, несказанно удивленный такими странными речами.
И кто говорил их? Один из самых жестоких оябунов, чей путь был залит кровью и завален трупами!
И все же проблема, затронутая Инагаки, представлялась Нагасаве гораздо шире.
Хотя сам он давно потерял интерес к подобной метафизике, возразить оябуну ему было что.
— Вы говорили о деньгах и продажности, Инагаки-сан, — сказал он. — Но ведь это только одна сторона медали. На другой же ее стороне должны быть выписаны такие слова, как «идея» и «продажность». Но что по своей сути есть преданный идее, а значит, и неподкупный человек? Сильное и в то же время страшное существо… Не мне вам говорить, сколько людей погибло за эти идеи! Конечно, служащие идее люди честнее и чище. Мне рассказывал дед, как в двадцатом году во Владивостоке, где он служил в экспедиционных войсках, сожгли в топке паровоза какого-то коммунистического командира. Перед этим ему предлагали чин полковника белой армии и обеспеченную жизнь. Но он предпочел отправиться в топку… Хороший пример, Инагаки-сан, не правда ли?
— Кто знает, — задумчиво проговорил Инагаки. — Что касается меня, то я предпочел бы иметь в своей семье именно таких людей!.. Ладно, — зябко передернул он плечами, — идемте в дом, там договорим!
Они зашагали по направлению к вилле. Вот только говорить им было уже не о чем. Жизнь была сильнее всех философий… И оба прекрасно понимали это…
Подполковник Главного управления контрразведки Акиёси Тоцука любил после работы посидеть в старинном токийском парке, где все напоминало о древности. И пагода, и тенистые аллеи, и даже выполненные в старинном японском стиле здания кафе и ресторанов…
У него было здесь и свое любимое место. Небольшое и очень уютное кафе рядом с глубоким и прозрачным озером. Потягивая пиво и куря сигарету за сигаретой, он подолгу смотрел на хрустальную воду, в которой медленно ходили огромные карпы…
Правда, в этот вечер его уединение было нарушено. Причем самым бесцеремонным образом. Не успел он выпить кружку пива и выкурить сигарету, как к его столику подсел элегантно одетый человек. Хотя мест в кафе было предостаточно.
— Какое прекрасное место! Не правда ли?
— Да, — кивнул подполковник, всем своим видом показывая, что не расположен к более пространным бе-седам.
— Я прошу извинить меня за назойливость, господин Тоцука, — глядя подполковнику в глаза и нисколько не смущаясь холодным приемом, продолжал незнакомец, — но поговорить со мной вам придется…
Тоцука вопросительно взглянул на него. Делать нечего. Если на него вышли, то надо вести себя соответствующим образом…
— У меня к вам есть предложение, — улыбнулся незнакомец.
И на этот раз Тоцука ничего не ответил. Да и что отвечать? Сам скажет, что надо…
И незнакомец сказал:
— Мне нужен компромат на Кэндзи Миёси…
Кроме спецслужб, Тоцука знал только одну организацию, которая бы осмеливалась на подобный шаг. И выбирать ему, похоже, не придется. Шутить там не любили…
И он не стал ни изумляться, ни выдвигать условия. Поскольку все было бессмысленно, а он очень любил свою семью…
— Послезавтра, — глубоко затянулся он, — на этом же месте…
— Здесь, — положил незнакомец на стол какую-то пеструю книжонку, — десять тысяч долларов… Ваш аванс. Послезавтра вы получите остальные двадцать…
Оставшись один, Тоцука задумался. Ему очень бы хотелось надеяться на то, что этот эпизод таковым и останется в его отношениях с якудза…
Через день они снова встретились, и подполковник передал незнакомцу небольшую коробку. Взамен опять получил книгу с долларами.
— Вот и все, Тоцука-сан! — улыбнулся якудза. — Всего хорошего!
На этот раз Тоцуку посетили совсем другие мысли. За три дня он заработал тридцать тысяч. Без особого труда. И ему было над чем подумать…
Такаси Мацусита сидел на террасе небольшого загородного ресторана и сквозь пелену дождя смотрел на штормовое море.
Дэн Чжу появился точно в назначенное время. По-дойдя к Мацусите, он холодно взглянул на него.
— Прошу вас, господин Чжу! — улыбнулся Мацусита, которому сразу понравился этот красивый и, видимо, очень сильный мужчина. — Чай? Кофе?
— Если вас не затруднит, — с ледяной вежливостью ответил Чжу, — я бы попросил вас перейти сразу к делу…
И Мацусита отметил про себя, что Чжу даже не поинтересовался его именем.
— Нам стало известно, — господин Чжу, — глядя китайцу в глаза, проговорил он, — о тех отношениях, которые существуют между вами и известной дамой…
Чжу поморщился. Наконец-то явились и запустили свои грязные лапы в самое дорогое…
Сейчас этот япошка, наверное, начнет просить у него денег.
Чжу, в каждом жесте которого сквозила брезгливость, достал чековую книжку.
— Сколько вам угодно?
Мацусита покачал головой.
— Мне нужен Гун…
Ни один мускул не дрогнул на лице Чжу. Хотя из его глаз сочилась все та же холодная брезгливость.
— Завтра я отвечу на все ваши вопросы, — глядя Мацусите в переносицу, произнес он. — Надеюсь, в голосе послышалась насмешка, — вы позволите мне дотянуть до завтра?
— Позволю! — чувствуя смущение, покачал головой Мацусита.
Не прощаясь, Чжу поднялся из-за стола и направился к выходу.
Мацусита вздохнул. У него остался крайне неприятный осадок от этой встречи. Ничего подобного он, признаться, не ожидал. И впервые в жизни ему было стыдно за свою профессию. У него было ощущение человека, которого публично отхлестали по щекам за то, что он подсматривал в замочную скважину…
Они говорили недолго. Решение было принято еще быстрее…
А потом, когда все было сказано, Джейн нежно обняла его за шею, и в ее бездонных глазах он увидел такую любовь, что сразу же позабыл и о японце, и о Гуне, и о том, что их ждало впереди…
…Это был лучший вечер в их жизни. Было в нем что-то таинственное и великое, что можно было только чувствовать и нельзя объяснить словами. Да и не хотели они никакого объяснения! Зачем? Слова, какими бы они ни были, всегда оставались только сло-вами…
— А у меня для тебя сюрприз, Такаси!
Чэн Лун сидел за накрытым столом с каким-то высоким мужчиной лет сорока с голубыми глазами и седеющей шевелюрой.
— Фрэнк! — представился тот, словно тисками сжав руку Мацуситы.
— Такаси…
— Фрэнк, — улыбнулся Лун, — наш коллега… И тоже занимается Гуном!
— Тем более приятно, — еще раз кивнул американцу Мацусита и поведал собравшимся о том, как его отхлестали по щекам.
Его рассказ произвел и на Луна, и на Фрэнка именно то впечатление, на которое и рассчитывал Такаси.
— Молодец! — воскликнул Лун.
Фрэнк вообще не произнес ни слова и только показал большой палец правой руки.
— А теперь давай свой сюрприз, Чэн! — улыбнулся начинавший приходить в себя после встречи с Чжу Мацусита.
— Давай, Фрэнк! — взглянул тот на американца.
И Мацусита узнал о блестяще проведенной Интерполом и французской полицией операции в трех частях света. В конце концов ниточка от охотников за редкими животными в африканских заповедниках привела в Гонконг, где на подпольных фабриках выделывались чучела редких животных и высокоэффективные лекарства. Две таких фабрики принадлежали Гуну…
— В Африке, — встал Фрэнк, — мы потеряли троих своих товарищей…
Он замолчал, вспомнив дорогую его сердцу братскую могилу на берегах далекого африканского озера, над которой возвышался простой деревянный крест…
Мацусита и Лун встали и молча выпили. Им не надо было объяснять, какие парни остались лежать в этой далекой могиле…
Потом полицейские с интересом смотрели по телевизору за боем за звание чемпиона мира по боксу между американцем Гриффином и каким-то русским с японской фамилией…
В перерыве между пятым и шестым раундами трансляция из Бангкока была прервана ради сенсационного сообщения. И особенно сенсационным оно оказалось для сидевших в квартире Луна полицейских.
Как поведал диктор, крупный гонконгский бизнесмен Чжен Гун из пистолета застрелил собственную жену и помощника. После чего покушался на само-убийство. Причины пока не известны… Окончательное слово за следствием.
— Вот это да! — только и воскликнул Лун.
Мацусита промолчал. Он почему-то совсем не удивился подобной развязке. Более того, он даже чувствовал, что вся эта история с шантажом добром не кончится…
Ямаока появился в «Сётокан Кодэ каратэ кай» в седьмом часу вечера, когда бои на первенство Японии среди молодежи были в полном разгаре.
Шли предварительные бои, народу в зале пока было немного. И Ямаоке без особого труда удалось подсесть к Тэцудзи Кадоте, ради которого он и поехал во дворец спорта.
Понятно, появился он рядом с этим Кадотой далеко не случайно.
После того, как все та же Синако Тании сообщила ему, что нашла в кармане одного из пиджаков Хатакэямы визитную карточку начальника отдела оптовой торговли филиала Корпорации содействия развитию животноводства.
Заинтересованный Ямаока навел справки, и теперь ему было о чем побеседовать с Кадотой. Поскольку некоторые факты из его биографии наводили его на весьма определенные размышления…
На татами, когда Ямаока подошел к Кадоте, проходил захватывающий поединок основных претендентов на этот титул.
— Какие парни! — восхищенно воскликнул Кадота, обращаясь к Ямаоке. — Какая скорость!
— Да, Кадота-сан, — улыбнулся Ямаока. — Хороши…
— Вы меня знаете? — без особого удивления спросил чиновник.
— Да…
— Но я, простите, вас не помню… — виновато развел он руками. — Вы оптовик?
— О нет, — усмехнулся Ямаока. — Я начальник отдела по борьбе с организованной преступностью Главного управления криминальной полиции…
При этом известии с Кадотой произошла странная метаморфоза. Словно по мановению волшебной палочки, его лицо из радостного и оживленного стало уг-рюмым.
— А-а, — протянул он наконец, — вот вы откуда… Странно!
— А что в этом странного? — удивился Ямаока.
— Конечно, странно, — еще более помрачнел Кадота. — Ни с того ни с сего с тобой рядом оказывается начальник такого отдела, как ваш!
— Даже начальник такого отдела, — улыбнулся Ямаока, — имеет право посмотреть каратэ, а законопослушному гражданину нечего опасаться, даже если рядом с ним оказался бы сам министр внутренних дел. А если учесть, что я пришел не только посмотреть каратэ, но и поговорить с вами, то в нашей встрече вообще нет ничего странного…
— Пришли поговорить со мной? — еще более тревожно взглянул на Ямаоку Кадота. — О чем? Я не понимаю…
— Ничего, — успокоил его Ямаока, — скоро пой-мете! И не надо так волноваться, Кадота-сан. Мне необходимо задать вам несколько вопросов. Только и всего!
— И что же вы хотели узнать? — справился наконец с волнением Кадота.
— Вы были знакомы с Ацуси Хатакэямой?
— С кем? — явно разыграл удивление чиновник.
— С погибшим журналистом из «Утреннего Кодэ», — напомнил Ямаока.
— Да… — ответил он и тут же поправился. — То есть нет!
— Так все-таки «да» или «нет»?
— Как журналиста я, конечно, знал его, — пожал плечами Кадота. — Но лично знаком не был…
— Чем же тогда объяснить то, — продолжал как ни в чем не бывало Ямаока, — что вас видели за три дня до гибели журналиста вместе с ним в ресторане «Сакура»?
— Я никогда не был с ним в ресторане! — слишком поспешно ответил Кадота.
— Как же так? — удивился Ямаока. — Были, Ка-дота-сан! И обслуживающий вас официант прекрасно вас запомнил. Вы были сильно пьяны и чем-то рас-строены…
Последовала долгая пауза. Наконец Кадота сказал:
— Конечно, я мог говорить с ним… Но откуда я мог знать, что это Хатакэяма…
— Вы сами сказали, что знали этого известного на всю Японию человека, — продолжал «удивляться» Ямаока.
— Когда я пьян, — слабо улыбнулся Кадота, — я могу беседовать с самим микадо и не догадываться об этом…
— Я бы охотно вам поверил, — улыбнулся Ямаока, — если бы не показания официанта. Он слышал обрывки ваших разговоров и утверждает, что вы называли журналиста по имени. Более того, вы даже спорили по поводу какой-то статьи… Неужели не помните?
— Нет… — не глядя на Ямаоку, покачал головой Кадота, — не помню…
— Как вы сами догадываетесь, Кадота-сан, — ответил тот, — ваши ответы не удовлетворяют меня! Похоже, вы так и не осознали, кто с вами беседует! Как бы вам не пришлось восстанавливать память в другом месте!
При этих словах Кадота вздрогнул.
— Теперь, — продолжал Ямаока, — я перехожу ко второму вопросу…
— И ч-что же это за вопрос? — начиная заикаться, спросил Кадота убитым голосом.
— Вы знакомы с Эйтаро Оцукой? — спросил Ямаока.
— С Оцукой? — наморщил лоб чиновник. — А кто… где он работает?
— Это один из ваших оптовиков, — пришел на помощь Ямаока.
— Ах да, — почему-то обрадовался Кадота, — конечно знаю!
— И как далеко простираются ваши отношения?
— А какие у меня с ним могут быть отношения? — пожал плечами Кадота. — Чисто официальные…
— А раньше вы его не знали?
— Нет! Откуда? — попытался разыграть удивление Кадота.
— И вам, конечно, неизвестно, что с ним случилось?
— С кем?
— С Оцукой…
— Нет! У меня десятки оптовиков, и я не могу знать, что случается с каждым из них!
— А когда вы в последний раз видели этого Оцуку?
— Тоже не помню… — пожал плечами чиновник. — Я могу поднять документы и выяснить… А что он натворил, этот… Оцука? — несколько осмелел Кадота.
— Пока я только знаю, что натворили с ним, — ответил Ямаока, — до полусмерти избив его…
— Да что вы говорите? — воскликнул Кадота, и особой искренности Ямаока в его словах не почувст-вовал.
— Я говорю правду, — усмехнулся Ямаока. — А вы — нет! Ведь с Эйтаро Оцукой вы росли и даже учились в одном и том же классе…
Последовало долгое молчание. Потом Кадота сказал:
— Я действительно знаю этого Оцуку… Но вы так стремительно навалились на меня, что у меня все перепуталось в голове! Этот журналист, теперь еще Оцука… Да, мы учились в одной школе, но друзьями никогда не были…
— Вот как? — позволил себе разыграть удивление Ямаока. — А сам Оцука уверял меня в обратном!
И Кадота угодил в тщательно приготовленную для него ловушку. С удивлением взглянув на инспектора, он быстро спросил:
— А он разве заговорил?
И тут же осекся, понимая, что выдал себя.
Потом они долго молчали, глядя на татами, где вовсю рубились претенденты в чемпионы.
— Так как, — наконец нарушил затянувшееся молчание Ямаока, — будете говорить?
Не глядя на инспектора, тот покачал головой.
— Что ж, — развел руками Ямаока, — дело ваше… Мы с вами еще обязательно увидимся, господин Кадота, — поднялся он со своего места. — И, надеюсь, очень скоро!
Кадота ничего не ответил. Посеревшими от страха глазами он следил за полицейским, пока тот не скрылся в проходе трибуны. Потом тяжело вздохнул. То, чего он так боялся, случилось…
Корнеев медленно бежал по осеннему лесу к водопаду, как он это делал практически каждый день своего проживания в Саппоро. Но сейчас его мысли были далеки от предстоящего купания.
А все из-за только что состоявшегося разговора с Россией.
Да, этого он не ожидал! Повязали Гуляева! Это был удар так удар! Ведь с арестом Олега не только рушились многие связи, но и возникала непосредственная угроза и ему! Олег, конечно, друг, но…
Да и без Олега людей там хватает. Ведь идет следствие, и трудно предположить, чтобы на нем не всплыла фамилия ближайшего помощника Гуляева.
Одним словом, дорога ему в Россию пока заказана. Да и отсюда, из Саппоро, тоже надо куда-то подаваться. И уже в ближайшее время. Так, на всякий случай…
Правда, это надо решать уже с Сакамакэ. Что ж, решит! И возможно, уже сегодня.
По большому-то счету ему, конечно, надо благодарить Всевышнего, что он именно сейчас оказался в Японии, да еще по подложному паспорту.
Спасибо Маринке, уговорила…
Маринка… Она словно была создана для него, и ни с кем ему не было так хорошо, как с ней. И здесь, в Японии, он отчаянно скучал по ней.
Конечно, за две недели проведенные в Саппоро, он успел побаловаться с японками, но… все это было не то… И с Маринкой они не шли ни в какое сравнение. Не было в них ни души, ни того огня, который так привлекал его к ней.
К сожалению, ему теперь долго не придется увидеться с ней. Ведь в Россию он в ближайшие года два не собирался. Зачем дразнить уже и без него проснувшуюся собаку?
Да и сюда, в Японию, Маринку не вызовешь! Лучше уж дать сразу телеграмму самому Веселовскому. Нахожусь, мол, здесь, приезжай, дорогой Алексей Аркадьевич, ночами не сплю, жду!
Тот-то уж точно приедет!
В общем, ему было над чем подумать. Но только не сейчас! Потом. Вечером. И вместе с Сакамакэ. Ибо теперь многое зависит только от него. Ведь и он, Корнеев, тоже еще не раскрыл всех своих карт. А он, несмотря на арест Олега, мог предложить еще многое. Что-что, а связи у него остались! И еще какие! И не случайно к нему перед самым его отъездом на Хоккайдо, приходили старые кореша из Хабаровска. Не случайно! И он не сказал им ни «да», ни «нет», памятуя, что с этим никогда не поздно…
Осень стояла теплая, и, хотя Корнеев бежал босиком, он совсем не чувствовал не успевшей еще остыть земли под ногами. Впрочем, он был достаточно для этого тренирован. Ведь он, выросший на Сахалине рядом с японской деревушкой, начал заниматься каратэ три с лишним десятка лет назад, когда в России о нем никто еще и слыхом не слыхивал.
За эти годы он познал много и много умел. С некоторых пор каратэ стало для него не столько спортом, сколько образом жизни, и он не мыслил себе дня хотя бы без часа занятий. Даже на зонах, а за сорок семь лет жизни он побывал на них дважды, он продолжал почти ежедневные тренировки. Впрочем, известному авторитету, никогда не державшему в руках топор и кайло, делать это было не так уж и сложно.
Прибежав к водопаду, Корнеев снял кимоно и встал под ледяную, пробиравшую до костей воду. Закрыв глаза, он простоял под водопадом почти минуту, потом принялся интенсивно разминаться. Размявшись, он провел получасовой бой с двумя воображаемыми противниками.
Вдоволь наработавшись, Корнеев сделал несколько форм тайкиокуен — японской разновидности тайцзи-цюаня[16] и сел в позу лотоса.
Так, ни о чем не думая и ничего не замечая вокруг, он просидел минут десять. Потом снова вошел в падавшую с высоты пяти метров толстую струю воды.
От недавнего плохого настроения не осталось и следа. Да и что грустить, когда все равно ничего изменить не можешь! А убивать собственные нервные клетки Корнеев не имел ни малейшего желания.
Надев прямо на мокрое тело кимоно, он также медленно побежал назад к вилле. Только на этот раз он уже не оставался таким равнодушным к окружавшей его великолепной природе.
«Клены выкрасили город колдовским каким-то цветом…» — вдруг вспомнил он слова некогда модной песни. Да, все правильно, именно колдовским, лучше не скажешь…
И глядя на желто-красно-оранжевое одеяние осенних кленов, ему вдруг показалось даже странным, что его кто-то мог где-то разыскивать…
На свое счастье, он заметил их еще издали. Двух плотных парней, одетых в одинаковые кожаные куртки. И сразу же понял, что стояли они у виллы не прос-то так.
Прожив почти три десятка лет по ту сторону закона, он мгновенно узнавал «своих». Даже если они и были японцами.
Корнеев не стал задаваться глупыми вопросами, зачем здесь появились эти люди и что им надо. Раз по-явились, значит, надо!
Он думал над тем, что ему предпринять. Он не сомневался, что главные силы находились на вилле, куда уже, по всей видимости, вернулся ее хозяин. И прибыли эти силы по их души…
А раз так, то надо было выручать Сакамакэ. И Корнеев осторожно двинулся к стоявшим в кустах. На его счастье, те весьма беззаботно покуривали, перебрасываясь время от времени ничего не значащими фразами.
Что ж, тем хуже для них…
Когда Корнеева разделяло от японцев всего каких-то два метра, он исполнил задуманное. И сделал это в лучших традициях ниндзя. Мощным прыжком покрыв разделявшее их расстояние, он страшным круговым ударом правой ноги ударил по уху одного из парней. Второго он со всей силой рубанул, используя тяжесть опускающегося тела, ребром правой руки по шее. «Стременные» рухнули, как подкошенные.
Обычно после таких ударов очухивались минут сорок, если, конечно, вообще очухивались. Тем не менее Корнеев крепко-накрепко связал парней и вставил им в рот кляпы. И только потом двинулся к вилле.
Да, он не ошибся. Сакамакэ приехал раньше, и его вишневый «мицубиси» стоял во дворе. Осторожно подкравшись к окнам, Корнеев заглянул в комнату.
Что ж, он подоспел вовремя. Сакамакэ сидел, привязанный к стулу, а перед ним расхаживал рослый муж-чина лет сорока, одетый в джинсы и зеленую шелковую куртку.
Корнеев прислушался, благо, окно было открыто.
Язык не представлял для него никакой трудности. Он вырос на Сахалине вблизи японской рыбацкой деревушки и часто играл с детьми рыбаков и даже ходил с ними в море. За что ему, правда, нередко доставалось от матери. И за годы детства он хорошо узнал не только язык, но и многие обычаи японцев. Да и каратэ он изучал с японским мастером.
— Итак, — услышал он, — ты не согласен?
— Нет! — ответил Сакамакэ.
— Что ж, тем хуже для тебя! Мы дождемся твоего русского друга и зажарим вас живьем! Ихара, — говоривший обратился к стоявшему в углу комнаты парню, — по-грей его!
Тот быстро подошел к Сакамакэ и достал из кармана зажигалку. Щелкнув ею, он поднес узкий язычок фиолетового пламени к губам пленника.
Тот сильно выдохнул из себя воздух. Пламя погасло. Парень снова щелкнул зажигалкой, и Сакамакэ снова погасил его.
Корнеев снял с предохранителя отобранный у одного из вырубленных им парней пистолет. Пора было прекращать эти игры. На этот раз в роли ангела, правда, уже спасителя, выступит он.
Связавшие Сакамакэ даже не успели удивиться появлению Корнеева. Они вообще ничего не успели. По-скольку тот сразу же открыл прицельный огонь.
Всего десять секунд ему потребовалось на то, чтобы оборвать четыре жизни. Покончив с нападавшими, Корнеев бросил пистолет на тахту и развязал приятеля.
— Похоже, я успел вовремя? — усмехнулся он.
Не говоря ни слова, Сакамакэ поднялся со стула и низко поклонился Корнееву.
— Кто это? — спросил тот, кивая на валявшегося у его ног Ихару.
Сакамакэ ничего не ответил. Он подошел к бару и достал из него бутылку виски. Налив полный стакан, он жадно выпил его. Потом закурил. Минуты через две хладнокровие снова вернулось к нему и он сказал:
— Эти люди два дня назад были у меня в порту и предупредили, что отныне покупаемые для России машины будут проходить только через них… Я послал их, как говорится у вас, куда подальше, и вот… — повел он рукой, — результат!
— Но почему ты ничего не сказал мне? — удивленно посмотрел на него Корнеев. — По-моему, мы делаем одно дело!
Помимо удивления в его тоне сквозило явное недовольство.
— Извини, Виктор, — виновато развел руками Сакамакэ, — но я не придал их приходу особого значения. Подумал, мелочь… Ведь всех серьезных людей я знаю… А эти, стоило мне только повысить голос, сразу же ретировались! Ну я и подумал, что это мелюзга, берущая только на испуг…
— Ладно, проехали, — сменил гнев на милость Корнеев. — Скажи мне лучше, что мы теперь делать будем? Ведь начнется следствие… А мне нельзя возвращаться в Россию…
Сакамакэ ничего не спросил, но так выразительно взглянул на Корнеева, что тот, не вдаваясь в подробности, сразу же пояснил:
— Сегодня я звонил туда, и мне сказали, что за мной числится один очень крупный долг… Одним словом, пути назад у меня нет! Да и тебе оставаться здесь нельзя. Полиция тебя так просто не оставит. Там, — кивнул он в сторону окна, — лежат еще двое…
— Мертвые? — воскликнул Сакамакэ.
— Не знаю, — пожал плечами Корнеев. — Можем взглянуть, если хочешь, — усмехнулся он.
— Черт с ними! — махнул рукой уже полностью пришедший в себя Сакамакэ. — А нам надо действительно уходить…
— Куда? — только и спросил Корнеев.
— В Кодэ… Отсидимся там. Надежные люди у меня там есть…
Корнеев только кивнул головой. В Кодэ, так в Кодэ, лишь бы только подальше от этой залитой кровью виллы! Не хватало ему еще розыска и в Японии!
Через полчаса они уже мчались по направлению к городскому вокзалу. В Кодэ было решено ехать на поезде. Менять номера на машине было рискованно. Узнав о случившемся на вилле, полиция сразу же заинтересуется Сакамакэ. Береженого Бог бережет. Что-что, а эту великую истину Корнеев усвоил хорошо…
Кэндзи Миёси с утра был преисполнен самых радужных надежд. Еще бы! Сегодня он покажет всей Японии, что такое настоящие патриоты! Никаких новых американских фирм на строительство Нью-Айленда он не пустит! Хватит с этих америкашек, что они уже получили!
Попивая кофе, он принялся просматривать утреннюю почту. И неожиданно для самого себя наткнулся вдруг на видеокассету. Предчувствуя недоброе, он сразу же вставил ее в магнитофон.
С первых же кадров его пробил холодный пот. Достали! И ему совсем не надо было смотреть на экран, дабы восстановить в памяти события того дня…
Все было как обычно… Цветы в вазах, тихая приятная музыка, шампанское и две очаровательные девушки в пеньюарах…
— «Давайте выпьем, — услышал он свой голос, — за любовь! За то единственное, ради чего стоит жить на свете! Причем за любовь плотскую, ибо только она дает истинное наслаждение! Надеюсь, вы согласны со мной?»
Девушки были согласны. И уже очень скоро доказали это…
Брезгливо поморщившись, Миёси выключил телевизор. От его прекрасного настроения не осталось и следа. Ничего не поделаешь, на этот раз его переиграли и ему придется пойти на уступки. Он политик и должен уметь проигрывать…
Он потянулся к телефону.
Еще через два часа последовало официальное сообщение о том, что сессия нижней палаты парламента откладывается из-за болезни одного из влиятельных членов социалистической партии…
Трое служащих к «Ниппон тойлз корпорейшн» в Банг-коке прибыли в Кодэ на океанском лайнере.
По внешнему виду они мало чем отличались от остальных пассажиров, проходивших таможню. Но по-настоящему свободно они вздохнули, только очутившись на привокзальной площади. Вскоре их забрал тот самый микроавтобус, на котором не так давно «дети» Кумэды ездили наказывать непокорного сумиста…
Как и тогда, операцией руководил Гоити. Только на этот раз под контролем полиции.
И как только за последним курьером закрылась дверь дома, где они должны были наконец освободиться от своего опасного груза, Сакурадзава пошел на штурм со своими ребятами.
В мгновение ока все находившиеся в комнате были повязаны. Кроме самого Гоити. Выстрелив в приблизившегося к нему полицейского, он выбил раму и выпрыгнул в сад.
До спасительных кустов ему оставалось всего несколько метров, но дойти до них ему уже не было суждено. Пущенная Сакурадзавой пуля пробила ему бедро.
Стиснув зубы и оставляя за собой кровавый след, Гоити все же дополз до кустов и открыл по своим преследователям отчаянную стрельбу.
И если бы Асао Мурата в этот момент увидел своего приятеля, он лишний раз убедился бы в том, что это был прирожденный боец. И точно так же, как, скажем, тот же Такаси Мацусита пришел в этот мир, чтобы работать в полиции, Гоити родился для того, чтобы противостоять ему…
Гоити был свободолюбивой и деятельной натурой, и тот огромный срок, который ожидал его за торговлю наркотиками, хранение огнестрельного оружия и ранение полицейского означал для него смертный приговор.
Впрочем, он давно уже решил для себя, что никогда не будет сидеть в тюрьме. И когда у него кончились патроны, он отбросил пистолет и вытащил нож, с которым не расставался никогда.
Приложив острие к сердцу, Гоити презрительно улыбнулся и с силой упал на него…
Когда полицейские подошли к трупу, Сакурадзава только покачал головой.
— Силен парень, ничего не скажешь…
Ямаока кивнул.
И узнай он, что у него сейчас лежит тот самый якудза, который и нанес филиппинке удар по горлу, он не очень бы удивился. Ищущий обязательно находит…
Еще раз бросив взгляд на мужественное лицо парня, в глазах которого ему и сейчас еще виделся вызов, Ямаока повернулся и медленно пошел к дому…
Приблизительно в то же самое время Жюль Дюпрэ приступил к допросу президента филиала «Ниппон тойлз корпорейшн» в Таиланде Такахито Соэды. Тот пытался было разыграть возмущение и даже потребовал японского консула. Но припертый к стене целой фильмотекой, вынужден был признаться. Не стал он отрицать и того, что работал на «Юдзивара-гуми»…
Вот уже три дня Ямаока не мог встретиться с Кадотой, поскольку тот каждый раз ссылался на нездоровье. И каково же было его негодование, когда он узнал, что «господин Кадота отбыл в служебную командировку».
Но Савадзима, к его удивлению, отнесся к его проколу весьма либерально. Более того, не заостряя внимания на Кадоте, он сразу же перешел к Комацу.
— Но ведь его нет в живых! — недоуменно пожал плечами Ямаока. — Иначе Ногами никогда бы его не сдал…
— Так мне и прикажешь докладывать руководству? — нахмурился Савадзима. — Ты видел его труп?
— Нам его никогда не найти! — упрямо стоял на своем Ямаока. — Якудза умеет их прятать…
— Что значит, — вспылил Савадзима, — «никогда не найти?» Ты, видимо, забываешь, что пропал известный и влиятельный человек! А если этот твой Ногами сам убрал Комацу, а теперь оговаривает его? Что тогда? Об этом ты подумал?
— Подумал, — кивнул головой Ямаока, несколько удивленный поведением шефа, — и продолжаю считать дальнейшее расследование бесперспективным!
Савадзима с трудом сдержался, чтобы не сорваться. Ему не нравились ни тон, каким с ним говорил Ямаока, ни его упорство. Но прекрасно зная своего подчиненного и понимая, что силой его убедить не удастся, генерал решил сменить тактику.
— Послушай, Каматаро, — с досадой и намного мягче произнес он, — на меня давят со всех сторон! Одна эта чертова пресса сколько крови портит! И не могу я заявить, что мы никогда не найдем Комацу! Меня просто не поймут! А ты мне рассказываешь о своих предположениях. Я не хуже тебя понимаю, что ты прав, но ведь мы с тобой работаем не вдвоем…
— А я вас и не призываю ни о чем заявлять, Савадзима-сан, — возразил Ямаока. — Я просто говорю о том, что внимание надо переключить на Кадоту…
— Я вижу, что ты ничего не понял! — закричал Савадзима. — Короче, — раздраженно махнул он рукой, — я приказываю искать Комацу!
— Слушаюсь, господин генерал! — резко поднялся со своего места Ямаока.
Савадзима прекрасно понимал его состояние. Но на этот раз на него надавили так, что он до сих пор не мог опомниться. Сегодня один из высших чинов министерства внутренних дел и посоветовал ему заниматься всем, чем угодно, но только не филиалом Корпорации…
А тем временем Ямаока размышлял над тем, что произошло. Конечно, формально Савадзима был прав. И пока у него не будет веских доказательств того, что Комацу действительно мертв, дело закрывать нельзя. Но ведь Савадзима прекрасно понимал, что сейчас все усилия надо сосредоточить на работе именно с Кадотой. И тем не менее…
А если этот Кадота попадет в автомобильную катастрофу? Ямаока не сомневался в том, что чиновнику уготована подобная судьба. Якудза не любила, когда свидетели сохраняли возможность говорить. Но тогда получается, что Савадзима именно этого и добивается… А почему нет? Савадзима, как ни крути, крупный чиновник со всеми вытекающими отсюда последствиями. И все зависит от силы давления на него сверху… Он же, похоже, сильно увлекся, уверовав в ту зеленую улицу, которую несколько месяцев назад ему обещал шеф…
Вкратце пересказав Симодзаве о беседе с шефом, он сказал:
— Тебе необходимо выяснить, куда уехал Кадота. Кроме того, возьми под контроль его семью… Не исключено, что ее оставили здесь в качестве заложников!
— Хорошо, Каматаро, — кивнул Симодзава и внимательно посмотрел на приятеля.
И в его глазах Ямаока прочитал все то, о чем тот из-за деликатности постеснялся спросить.
— Похоже, некоторых пауков, Кихэйдзи, в нашей банке нам так и не увидеть…
— Что, изменилась погода? — усмехнулся тот.
— Похоже…
Симодзава вытащил сигарету и щелкнул зажигалкой. С наслаждением затянувшись, он сказал:
— Ты знаешь, Каматро, я никогда и не верил в то, что нам с тобой позволят работать с развязанными руками!
Ямаока ничего не ответил.
Корнеев задумчиво смотрел на пролетающие мимо него пейзажи. Зеленые поля, высокие сосны, одетые в сумасшедший осенний наряд клены и далекие синеющие горы — все это производило впечатление…
Он вздохнул. Если бы в России так относились к род-ной земле…
Но… нет… Куда там! Разорить! Испачкать! Уничтожить!
Почему? Отчего? Кто заложил эти недостойные православной страны инстинкты? Для чего?
И такая ли уж у них на самом деле православная страна? Не на словах, на деле?
Тысячу лет ищут ответа на этот вопрос, и никак не найдут. Чуть что, так начинаются бредни о загадочной русской душе! А что в ней загадочного? Увидели цветок — сломали! Памятник? Срочно написать непристойность! Талант? В могилу!
Да, загадка…
А ведь, наверное, мог и он по-человечески работать у себя дома, а не здесь, в Японии? И вот так же, как и японцы, превращать свою землю в цветущий сад…
Но… не суждено… Вместо этого он делает то, что делает…
Корнеев закурил. Сегодня у него в своем роде был праздник. Наконец-то Ясуда-сан удостоил его аудиенции. В каком-то смысле сбылись его с Гуляевым мечты. И теперь он, правда, уже без Олега, выходил на новый виток сотрудничества с японцами.
Но радости у него почему-то не было. А была тоска…
По чему? Словами это объяснить было невозможно. Наверное, по чему-то такому, что могло у него быть, и чего уже никогда не будет…
А может быть потому, что он, русский человек, спешил на встречу с каким-то там японцем, а не наоборот!
Корнеев выбросил окурок в окно и включил настроенный на Россию приемник. И сразу же услышал до боли знакомые слова:
— И журавли, печально пролетая, уж не жалеют больше ни о чем…
Корнеев грустно покачал головой и потянулся за новой сигаретой.
«Жалеют, Сергей Александрович, — подумал он про себя, — и еще как жалеют…»
Ясуда встретил его в саду, точно так же ухоженном, как и любой клочок земли в Японии.
Он специально оттягивал эту встречу, хотя у него были определенные виды на этого русского. Но дальше тянуть было уже нельзя. И в первую очередь из-за собственных интересов…
Но вел он себя, несмотря на всю свою вежливость, сейчас так, как ведет себя хозяин. Давая Корнееву сразу же понять, что это больше все-таки традиционная вежливость.
Людей, которые в какой-то степени зависели от него, он предпочитал сразу же ставить на место.
Поговорив о всяких мелочах, Ясуда приступил к делу.
Как сразу же выяснилось, ему в больших количествах нужен был лес. И по возможности дешевый. Одна из его строительных фирм уже получила подряд на строительство Нью-Айленда, и сейчас решался вопрос еще об одной.
— Что вы думаете, уважаемый Виктор, по этому поводу? — улыбнулся Ясуда, закончив свои объяснения.
А что тут было думать? Ответ на этот вопрос у Корнеева имелся. Хотя ему было почему-то сейчас неприятно обсуждать этот вопрос.
Но он все же обсудил его… Дело было за малым.
Надо было купить несколько делянок, что само по себе не представляло никакой трудности. За хорошее вознаграждение чиновники из соответствующих ведомств сделают все, что угодно. А выход на таких чиновников у него был…
Одним словом, никаких проблем!
Ясуда, которого несколько удивила подобная легкость, там не менее обсудил с Корнеевым еще некоторые детали их сотрудничества и на этом аудиенция закончилась.
Корнеев уехал… Он был одновременно и доволен и недоволен состоявшейся встречей. Доволен тем, что вел себя весьма достойно и не лебезил перед «крестным отцом». Не понравилась ему та изначально заложенная Ясудой в их отношения его подчиненность…
Впрочем, по-другому не могло и быть. И Корнеев прекрасно понимал это. Ведь он был в Японии, да еще на полулегальном положении! Какой уж там, к черту, приоритет!
Не радовала его и не совсем полная определенность. Сакамакэ так и не ответил на его вопрос, к какой семье он принадлежит. Ясно было только одно: это не была ни «Кавагиси», ни «Юдзивара-гуми», между которыми сейчас шла война. О чем Корнеев, живя в Кодэ, был прекрасно осведомлен.
А для него это означало уже двойную зависимость. В принципе, ему было совершенно все равно, кто победит в Кодэ, Инагаки или Кумэда. Для него было важным совсем другое. Равноправное сотрудничество с головной семьей. Но сейчас подобная перспектива представлялась, похоже, все же делом будущего…
Что ж, подождем… терпения русским людям не занимать…
Лишь бы все сложилось, а там… они еще покажут себя…
Такаси Мацусита и Лун сидели в приемном покое специализированной полицейской клиники. Поместить Гуна в обычную клинику они побоялись, зная, что желающих заткнуть навеки рот засветившемуся торговцу оружием и чудодейственными снадобьями найдется предостаточно. Но и здесь, у двери палаты Гуна, по-стоянно дежурили два вооруженных полицейских…
В тот вечер, когда по телевидению передали сенсационную новость об убийстве господином Гуном жены и помощника, Мацусита, Лун и Фрэнк сразу же поехали к нему домой. В огромной луже крови они увидели лежавших рядом друг с другом Джейн и Дэна, словно они и после смерти не хотели расставаться. В той же комнате лежал на кушетке и сам Гун. Он был без сознания. Минут через пять его увезли. А полицейские приступили к обыску. Много интересного нашли они в огромной квартире, лишившейся в одночасье и своей хозяйки, и, видимо, хозяина… Оружие, наркотики, золото, упаковки редких лекарств… Не было только хоть какого-нибудь намека на Ченга…
Ничего не дал и обыск вилл. Те же лекарства, наркотики, золото, крупные суммы денег…
И теперь, сидя в приемном покое, они с нетерпением ожидали появления лечащего врача.
Ши Фан, поздоровавшись с полицейским, строго сказал:
— Если бы не ваша вечная спешка, я бы ни за что не разрешил этого свидания! Как ни странно, но он чувствует себя намного лучше… И все же я прошу вас соблюдать известную осторожность! Договорились?
— Договорились, док! — кивнул Лун.
Гун лежал с закрытыми глазами. Мацусите даже показалось, что он без сознания. Но, услышав шаги, Гун открыл глаза и безразлично взглянул на них.
— Здравствуйте, господин Гун, — негромко сказал Лун.
Никакой реакции не последовало.
— Вы меня слышите? — все так же тихо спросил Лун. Веки раненого дрогнули, и этот знак можно было понимать как «да».
— Вы знаете, где находитесь?
— Знаю… — с легким хрипом выдохнул из себя Гун.
Последовало долгое молчание, во время которого Гун опять закрыл глаза. И когда начавшие терять терпение полицейские уже подумали, что он уснул, Гун произнес:
— Я убил их… и не сумел убить себя… А вы, конечно, из полиции… Ходите, вынюхиваете… Ну как, добились своего? Вы думали, стоит только ее припугнуть, и она станет прислуживать вам? Как бы не так! Она изменяла мне как мужчине, но не предала меня как человека! И вам этого никогда не понять!
Утомленный длинным и горячим монологом, Гун тяжело вздохнул, и на его глазах появились слезы.
— Ну почему же не понять? — как можно мягче ответил Мацусита. — Я никогда не видел вашей жены, но женщиной она был неординарной. Скажу вам больше, господин Гун. Получи мы информацию о ваших подпольных фабриках несколько раньше, трагедии, возможно, и не произошло бы…
— Что вы хотите? — устало спросил Гун.
— Нам нужен человек, работающий с Ченгом в Японии…
Гун долго не отвечал. Его лицо напоминало восковую бесстрастную маску. У Мацуситы даже сложилось впечатление, что он уже перешел ту грань, за которой царит полное безразличие в жизни.
— Боже мой… — прошептал вдруг Гун, и на его глазах снова появились слезы, — какая нелепость… Да я бы назвал вам десять имен, лишь бы только вернуть ее хотя бы на день…
Он замолчал, и обильные слезы потекли у него по щекам.
Встревоженно взглянув на Мацуситу, Лун спросил:
— Может, позвать врача?
— Не надо никакого врача, — произнес Гун. — На вилле есть гараж. В одной из его стен находится тайник. В нем вы найдете все, что вам нужно…
И Гун, к великому изумлению полицейских, принялся вдруг срывать с себя бинты и шланги от капельниц. Его лицо сразу же посинело, а на губах появилась пена…
Когда в палате появился Фан, он неприязненно взглянул на полицейских.
— Добились своего?
Не отвечая, те быстро покинули палату.
— Нет уж, — сказал сидевший за рулем Лун, — ну ее к черту, эту страстную любовь!
— Кто знает, — задумчиво вздохнул Мацусита. — Может быть, именно таким людям, как эти Дэн и Джейн, и открывалось то, что недоступно нам… В настоящей любви все, наверное, и должно быть ненормальным… Иначе это не страсть… Впрочем, каждому свое…
— Вот именно, — грустно улыбнулся Лун, вспомнив лежащих в луже крови Чжу и Джейн и срывавшего с себя бинты Гуна, — свое…
В тайнике полицейские обнаружили деревянную шкатулку, на крышке которой была вырезана угрожающе раздувшая капюшон кобра. Змея как бы предупреждала, что всякий, кто возьмет эта шкатулку в руки, подвергается смертельной опасности. В шкатулке лежало несколько свернутых бумаг и три фотографии.
На одной из них полицейские увидели наконец Ченга, сидевшего в соломенном кресле на бортике бассейна. Рядом с ним восседал человек с явно японскими чертами лица. Он улыбался…
Мацусита спрятал бумаги в куртку, и они вышли из гаража.
— Странная судьба у этого Гуна, — доставая сигарету, произнес Лун. — Вся жизнь разлетелась в считанные часы… А знаешь, почему он нам сдал этого посредника?
— Почему?
— Чтобы доказать себе, а заодно и нам, что все эти люди и гроша ломаного не стоят по сравнению с его женой!
Мацусита ничего не ответил. Он задумчиво смотрел на море. Слегка штормило. Стояла погода, которую Мацусита любил больше всего на свете.
Он вырос в небольшой рыбацкой деревушке непо-далеку от Осаки и с раннего детства ходил в море. В штормы море казалось ему живым. Ему нравилось прыгать с лодки в пенящиеся волны, и в десять лет он плавал как рыба. Он мог продержаться под водою столько, что отец уже начинал всерьез беспокоиться. Нередко подобные проделки кончались наказанием…
Что поделаешь, риск у него был в крови… И когда после окончания полицейской школы ему предложили работать в секретном отделе криминальной полиции Кодэ, он не раздумывал. Ему нравилось постоянное ощущение опасности и риска, собранность и ежесекунд-ная готовность вступить в борьбу…
— Тебе не хотелось бы прокатиться на сампане? — вывел его из задумчивости Лун.
Он посмотрел в указанном направлении и увидел несколько прекрасных катеров, покачивающихся на волнах прибоя.
— Еще как! — улыбнулся он, вспомнив свои детские приключения. — Если бы только было время…
— Вот именно, — согласился Лун, — если бы только было время… Идем?
— Да, конечно, — бросив взгляд на часы, ответил Мацусита.
Но им не суждено было добраться до своей машины, оставшейся около ворот виллы. Мацусита заметил в рос-ших около ограды кустах наблюдавшего за ними человека. Несколько замедляя шаг, он негромко сказал Луну:
— Нас пасут… Видишь, справа, в кустах?
— Да, — так же тихо ответил тот.
Впрочем, их не спасла бы и машина, сумей они добраться до нее. Следившие за ними приехали на двух машинах и были вооружены автоматами.
— До машины мы не дойдем, — вслух рассуждал Мацусита, медленно приближаясь к кустам, в которых сидел наблюдатель. — На вилле нам долго не продержаться. Значит, сделаем так. Сейчас я хлопну парня в кустах, потом попытаемся уйти на сампане…
— По такому-то морю? — невесело усмехнулся Лун.
— Это уже моя забота, — вдруг громко рассмеялся Мацусита, дабы успокоить сидевшего в кустах.
И успокоил он его навсегда… Затем подобрал валявшийся рядом с убитым автомат и несколько запасных рожков.
И в то же мгновение по нему ударила автоматная очередь. Упав на землю, Мацусита открыл ответный огонь по приближавшимся к ограде людям. Двоих удалось положить. Остальные, распластавшись на земле, обрушили на него целый шквал огня. Мацусита заполз за беседку и взглянул на Луна, который, достав из «дипломата» автомат, следил за нападавшими.
— Чэн! — сказал он. — Обещай мне, что эта фотография попадет только в руки Ямаоки… Никто другой о ней не должен знать! Договорились?
— Да! — кивнул Лун, которому не надо было объяснять, что коррупция существует не только в гонконгской полиции.
— Тогда вперед!
Вскочив с земли, Лун со всех ног бросился в сампанам, в то время как Мацусита вел огонь по нападавшим, не давая им подняться. Потом они поменялись ролями, и таким образом достигли пристани. Пока Мацусита заводил мотор, Лун пытался расстрелять моторы остальных лодок. Но не успел, так как приблизившиеся противники вновь открыли по ним ураганный огонь.
Вспенив воду, сампан заложил крутой вираж и помчался в море. Теперь вся надежда была только на умение Мацуситы справляться с катером на крутой волне. Нападавшие преследовали их на двух лодках и вели непрерывный огонь.
Пока полицейских выручало только искусство Мацуситы. Он закладывал такие немыслимые виражи, что у видавшего виды Луна только дух захватывало. Один из сампанов попытался было последовать его примеру, но эта попытка закончилась для него трагически. Не справившись с управлением, стоявший за рулем сампана человек на какие-то доли секунды потерял ориентацию, и катер, подпрыгнув на волне, перевернулся в воздухе.
— Здорово, Такаси, — во весь голос закричал Лун.
Однако управлявшие вторым сампаном люди, понимая, что состязаться в водной эквилибристике с Мацуситой не в силах, пошли курсом, отрезавшим сампан Мацуситы от берега. И тот вынужден был брать мористее.
И пока Мацусита лихорадочно раздумывал над тем, что ему предпринять, полицейские увидели спешащий к ним от берега катер, на корме которого развевался королевский флаг Великобритании.
— Морская полиция! — радостно воскликнул Лун.
Мацусита направил свой сампан к катеру. До спасения оставалось всего несколько сот метров, когда автоматная очередь прошила его грудь в нескольких метрах. Огромным напряжением воли, почти ничего не видя сквозь кровавый туман, Мацусите удалось выров-нять клюнувший было в воду носом сампан и дотянуть до полицейского судна.
Напрасно Лун, прижимая разорванную рубашку к груди приятеля, пытался остановить хлеставшую из нее кровь. Собрав последние силы, Мацусита открыл глаза и прохрипел:
— Никому, кроме Ямаоки… Слышишь, Чэн?
— Слышу, старина, — глотая непроизвольно льющиеся у него из глаз слезы, ответил тот.
— Спасибо… — слабо улыбнулся Мацусита и закрыл глаза.
Это было последнее слово Такаси Мацуситы, человека, не знавшего страха.
Помощник одного из заместителей министра внутренних дел Каватакэ нетерпеливо посматривал на часы. И когда подполковник Осава наконец появился в кабинете, он сразу же перешел к делу.
— Несколько дней тому назад в Гонконг был послан офицер полиции Такаси Мацусита. Он погиб, но, по всей видимости, получил документы, которые компрометируют высокопоставленного чиновника в Японии. Оставшийся в живых участник операции уверяет, что никаких документов у него нет. Но есть все основания не верить ему. Мне важно, чтобы они попали в наши руки. И как можно скорее. Думаю, их передадут только Каматаро Ямаоке, начальнику отдела по борьбе с организованной преступностью в Кодэ… Ты возьмешь с собой столько людей, сколько тебе понадобится. И еще хочу сказать, что тебе разрешается делать все, что пойдет на пользу делу! Ты меня понял?
— Понял! — кивнул Осава. — Когда выезжать в Кодэ?
— Сейчас же! Не хочу от тебя скрывать, — продолжал Каватакэ, — что этой акции придается огромное значение, и в случае удачи ты будешь достойно вознагражден… Ну, а если мы провалимся, то будет плохо и тебе, и мне! Звони мне в любое время суток! Иди!
Поклонившись, Осава молча пожал протянутую ему руку и покинул кабинет, унося с собой по сути дела смертный приговор Ямаоке…
Оставшись один, Каватакэ приказал секретарше соединить его с начальником полиции Кодэ Дзиро Савадзимой. После непродолжительного, но весьма содержательного разговора он вызвал к себе в кабинет секретаршу и по-просил ее помассировать ему спину.
А в это время Савадзима курил одну сигарету за другой. Он не ждал такого поворота событий…
«Юдзивара-гуми» пребывала в глубоком трауре. Не-смотря на все заслуги Гоити, Кумэда не мог устроить ему пышные похороны, которых тот заслуживал. Инагаки обязательно бы этим воспользовался.
Тем не менее на день памяти своего отчаянного лейтенанта он пригласил многих.
На вынесенном в сад столе стояла огромная фотография улыбающегося Гоити, вокруг возвышались вазы с цветами и дымились поминальные палочки.
Положив на стол цветы, Кумэда обвел собравшихся долгим печальным взглядом.
— Братья, — со скорбной торжественностью произнес он, — сегодня у нас одновременно грустный и великий день… Мы поминаем нашего брата, ушедшего из жизни так, как и подобает настоящему воину… Он мог бы сдаться, но предпочел смерть, а вернее, бессмертие позору!
Кумэда еще долго говорил о бесстрашии и верности Гоити, но Асао уже не слушал его.
После смерти Гоити он вдруг почувствовал страшное одиночество, подобное тому, какое охватило его накануне выхода из тюрьмы…
Конечно, ему не все нравилось в Гоити, и временами он был ему просто неприятен. Но теперь, когда его не стало, Асао понял, что опять остался один…
Неожиданно он услышал свое имя. Кумэда назначил его лейтенантом.
— Я бы хотел надеяться, — торжественно говорил старый оябун, взирая на Мурату, — что ты будешь достоин своего старшего брата!
Почувствовав на себе взоры всех присутствующих, Асао поклонился…
Даже после своей смерти Гоити продолжал помогать ему…
После того как все разошлись, Кумэда остался только с советником. Они молча сидели за чайным столиком. Говорить ни о чем не хотелось. Сейчас, когда смерть снова прошла совсем рядом и захватила с собою, как и всегда, самого лучшего, все слова представлялись им мелкими и суетными. То есть такими, какими они и были на самом деле…
Да, странно устроена все-таки жизнь. Родился человек, рос, учился и… Давно ли они принимали этого Гоити в свою семью, и его уже нет… Как нет и многих других, и как уже очень скоро не будет и их самих…
Но несмотря на все философские размышления, какие неизбежно всегда навевает любая смерть, жизнь продолжалась…
— У меня, — первым наконец нарушил торжественную тишину советник, — есть довольно интересные новости, Такэёси!
Кумэда ограничился тем, что вопросительно взглянул на него.
— Не так давно у нас начала действовать фирма «Русский турист»…
— И что же? — уже заинтересованно взглянул на советника Кумэда.
— А то, что люди из этого самого «Туриста» находятся в тесном контакте с «Окура-гуми».
— Вот как? — поднял левую бровь оябун.
— Именно так, Такэёси! — подтвердил Ямасита. — И вот что мне удалось выяснить. Некто Корнеев, который занимался на Хоккайдо покупкой подержанных машин и отправкой их в Россию, не поладил с местными ребятами и убрал нескольких парней, когда те приехали разбираться к человеку, с которым он работал… Им пришлось бежать в Кодэ, где Сакамакэ свел Корнеева с людьми из «Окура-гуми». Его брат служит у Ясуды лейтенантом. Вскоре после его прибытия в Кодэ и появилась эта самая фирма, с которой Корнеев поддерживает самые тесные контакты. Более того, Такэёси, они уже начали проворачивать кое-какие дела…
Ямасита, довольный тем, что сумел заинтересовать оябуна, замолчал.
Молчал и тот, размышляя над услышанным. Он прекрасно знал оябуна третьей по величине иэ в Кодэ Хироацу Ясуду и его отношение к «Кавагиси-гуми». Конечно, в других обстоятельствах он никогда бы не рискнул заниматься подобными делами на свой страх и риск. Но сейчас, понимая, что Инагаки просто не до него, он пошел на контакт с русскими, опередив в какой-то степени его самого. Ибо он не раз уже думал о таком сотрудничестве. Дальний Восток всегда привлекал его. И ему было чем заняться там…
Но… нет худа без добра, и теперь эта задача упрощалась. Зверь сам шел на охотника.
А то, что этот Корнеев начал работать с другой семьей, сейчас ему было только на руку. Во-первых, он мог, наблюдая за ним со стороны, убедиться в том, что это действительно человек его круга, а не замаскированный полицейский, а во-вторых, посмотреть, на что эти русские были способны. Если, они, конечно, окажутся именно теми, за кого себя выдают.
С Ясудой же он разберется, когда придет к власти. А если и не придет, то всегда полезно иметь на своей стороне такого сильного оябуна, шантажируя его. Ведь узнай Инагаки о его сотрудничестве с русскими, и тому не сдобровать. На его месте в мгновение ока окажет-ся верный «Кавагиси-гуми» человек. А самого оябуна в лучшем случае убьют без пыток…
Вслух же он сказал:
— Что ж, Хидэнари, это действительно интересно… Но пока давай дадим им поработать и приглядимся… Договорились?
— Да, Такэёси, — поднялся со своего кресла Ямасита, — договорились!
Парламент принял-таки нормативный акт, допускающий более широкое участие американских фирм в строительстве Нью-Айленда.
И радости Майкла Лича не было границ. Если говорить откровенно, то никогда он по-настоящему не верил в то, что Инагаки удастся совершить это чудо. Но для оябуна «Кавагиси-гуми», похоже, не было ничего на этой земле недоступного…
Минут через сорок после выступления телекомментатора ему позвонил Янагура и предложил незамедлительно встретиться.
На этот раз Лич даже не посетил свое любимое божество, а сразу же отправился на виллу советника.
На этот раз его вели целых две группы наружного наблюдения. Упустив его в первый раз, Ямаока больше был не намерен оставаться без ценной информации…
Когда Тэцудзи Кадота обнаружил за собой слежку, он не очень-то удивился. Так оно должно и быть. И он не сомневался, что его отправили в эту командировку только для того, чтобы незаметно убрать. А чтобы он не убежал, в Кодэ в качестве заложников оставалась его семья…
Кадота, к которому, как и ко всякому обреченному человеку, вернулись решимость и уверенность в се-бе, решил не ждать развития событий, а активно влиять на них…
Для этого надо было отделаться от посланных за ним киллеров, а уже потом думать о дальнейшем…
Вот только как? Вытащить их за город? Бессмысленно… Был бы он вооружен, тогда другое дело. А так… Они подстрелят его как куропатку… В гостинице тоже ничего не получится. С каждым по отдельности он бы, наверное, справился, но с двоими ему не совладать. Да и не ходят они по одному…
А если… Кадота даже почувствовал, как у него учащенно забилось сердце. Да, это мысль, и ничего лучшего ему не придумать!
Кадота принял душ и тщательно оделся. Если бы не некоторая бледность, то выглядел он прекрасно…
Он спустился в бар, и уже через несколько секунд там появились и киллеры.
Усевшись за стойку рядом с какой-то смазливой девчонкой, он подмигнул ей и предложил выпить. Еще через полчаса он спросил:
— А куда мы пойдем?
Подозвав администратора, девушка что-то сказала ему, и тот, окинув Кадоту быстрым и цепким взглядом, коротко кивнул.
Направляясь к служебному выходу, Кадота краем глаза заметил, как забеспокоились якудза. А один поспешил за ними. Дойти ему удалось только до двери, где его встретили два неласкового вида парня в кожаных куртках. Выслушав их, якудза кивнул головой и отправился к своему напарнику.
Тем временем Фумико, как звали случайную подругу Кадоты, подойдя к шестой по счету двери, открыла ее. Как только они оказались в кабинете, Фумико принялась раздеваться…
Выйдя через полчаса из ванной, Кадота взглянул на развалившуюся в приятной истоме на кровати Фумико.
— Приведи себя в порядок, пойдем поужинаем…
— А что потом? — игриво потянулась Фумико.
— Вернемся сюда! — улыбнулся Кадота.
Каково же было удивление Фумико, когда, выйдя из ванной, она не обнаружила в комнате своего друга. Правда, на столе лежала стодолларовая бумажка… Хмыкнув, Фумико спрятала деньги. Такого с ней еще не случалось. Бывало, убегали, не заплатив, но вот так!.. Обиженно надув губы, она принялась одеваться, впереди был еще весь вечер…
Покинувший бар через черный ход, Кадота с другой стороны улицы наблюдал за выходом. Как он и рассчитывал, якудза появились на улице приблизительно через полчаса после его исчезновения из комнаты Фумико. Они были явно встревожены и, судя по ожесточенной жестикуляции, яростно переругивались. Побегав по площади, они быстро направились к гостинице.
Кадота пошел за ними. Да, он рисковал, зато слышал, о чем они говорили.
— Ну тебя к черту с твоей осторожностью, Тору! — горячился тот самый якудза, которого Кадота прозвал Быком. — Сколько я тебе раз говорил, что нечего тянуть! А ты твердил свое: подождем более удобного момента! Вот и дождались!
— Да куда он денется? — поморщился Тору. — Не бросит же он семью?
— А если бросит? — зло взглянул на него Бык. — Что тогда? Иэнага шутить не любит!
— Хватит причитать, Миура! — взмолился якудза. — Надо думать, как выходить из положения, а не ругаться…
— Ладно, — сдался тот, — упустили, значит, упустили! Но доложить Иэнаге я обязан… Иди в гостиницу, а я позвоню в Кодэ и вернусь…
Повернувшись в другую сторону и сделав несколько шагов, Миура вдруг остановился и окликнул приятеля.
— Я все время забываю последние три цифры его телефона… Что там на конце?
— Четыреста тридцать пять, — ответил тот, — восемьсот сорок один… Запомнил? Восемьсот сорок один!
Такой удачи Кадота не ожидал. Он знал практически все. Оставалось немногое…
Свернув с улицы, Миура направился в большой сквер, что как нельзя лучше облегчало задачу Кадоты. Было темно, и пошел сильный дождь. На улице не было ни души, а дождь и шорох поднимаемых ветром листьев заглушали шаги. Впрочем, озабоченному Миуре и в голову не могло прийти, что кто-то будет красться за ним в этом пустынном месте… И он даже не охнул, когда Кадота нанес ему страшный удар ногой в висок. Убедившись, что якудза мертв, он быстро обыскал его.
Затем сбросил труп в небольшую канаву и забросал его листьями. С одним было покончено…
В гостиницу Кадота не пошел. Он прекрасно понимал, что встревоженный долгим отсутствием напарника Тору обязательно вернется на то место, где расстался с ним.
Так оно и произошло. Подняв воротник пальто и надвинув шляпу на самые глаза, якудза нерешительно топтался на месте, не зная, куда идти дальше. Он стоял на самом краю тротуара, и пролетающие мимо машины обдавали его водой. Но Тору, погруженный в свои мысли, не обращал на них никакого внимания. И когда до очередной машины оставалось всего несколько метров, Кадота выскочил из кустов и с силой толкнул якудза под нее. Раздался дикий крик и отчаянный скрип тормозов…
Но Кадота был уже метрах в двадцати от места происшествия. Не снижая скорости он пробежал еще с полкилометра и только потом остановился, переводя дух.
Минут через пять он уже набирал номер Ёритомо Иэнаги.
— Да! — услышал он уверенный низкий баритон.
— Иэнага-сан? — меняя голос, спросил Кадота.
— Я…
— Говорит Миура… Все в порядке!
— Хорошо, — после небольшой паузы ответил Иэнага. — А что это у тебя с голосом? Простудился?
— Да, немного… Здесь льет как из ведра!
— У нас тоже дождь, но не сильный… Ладно, — подвел черту лейтенант, — можете погулять…
Не мешкая, Кадота набрал номер жены и, когда та взяла трубку, сказал:
— Сумико, это я… Слушай меня внимательно и не перебивай…
В половине шестого Ямаока позвонил инспектору Янагиде и сообщил, что задержан Киндзо Харада. Один из тех, с кем работал Масано.
— Вези его сюда! — приказал Ямаока. — Пусть поговорят!
Если бы не заминка с Кадотой, то Ямаока без зазрения совести мог бы сказать, что расследование продвигается успешно. Полиции уже удалось ликвидировать канал доставки золотого песка из России и наркотиков из Таиланда «Ниппон тойлз корпорейшн». Под контролем находилась и другая — «Джэпэн медикэл эквипмент», занимавшаяся ввозом в Японию «живого товара» с Филиппин. Полным ходом шла операция в Гонконге, и Ямаока очень надеялся на ее успешное завершение. В руках у полиции находился бывший лейтенант «Юдзивара-гуми» Мандзиро Масано, убивший по прямому приказу Кумэды помощника мэра Сёго Фукуду, который одновременно был и его советником. В настоящее время велось круглосуточное наблюдение за членом нью-йоркской семьи Гамбино Майклом Личем. Нельзя было сбрасывать со счета и то, что непосредственные исполнитель и организатор зверского избиения Эйтаро Оцуки тоже были арестованы…
Да и появившийся Симодзава оправдал все его на-дежды. Записанная на пленку беседа Майкла Лича с Янагурой на многое открыла глаза полицейским. И если раньше они могли только догадываться о той войне, какая развернулась из-за подрядов на строительство Нью-Айленда, то теперь у них были прямые доказательства этого тайного сражения.
— М-да-а… — взглянул на Ямаоку Симодзава, выключая магнитофон. — Если они оказывают давление на самого Миёси, то что для них мы?
Это был больной вопрос, и Ямаока при всем желании не мог ответить на него.
Масано привезли через двадцать минут. Войдя в кабинет, он хмуро взглянул на Ямаоку и едва приметно кивнул головой.
— Здравствуйте, Мандзиро! — почти по-дружески приветствовал его Ямаока. — Садись!
Все с тем же выражением лица Масано уселся на выдвинутый на середину комнаты стул. Казалось, он настолько ушел в себя, что его уже ничто не интересует в этом мире. В принципе, оно так и было, поскольку Масано прекрасно понимал всю иллюзорность своего пребывания на этом свете. Он даже не поинтересовался, зачем его привезли…
Не изменился он в лице и тогда, когда в кабинет ввели Хараду.
А вот его «старый приятель» изменился, и даже очень. При виде Масано в его глазах загорелась такая ненависть, что Ямаока начал опасаться, как бы он не бросился на своего бывшего лейтенанта.
— Вам знаком этот человек? — обратился он к Масано.
— Да, — безо всякого выражения кивнул тот. — Это Киндзо Харада. Мы занимались торговлей наркотиками…
— Он говорит правду? — взглянул на Хараду Ямаока.
— Этот гаденыш договорится! — злобно проговорил тот, с ненавистью глядя на Масано. — Не радуйся, кусок падали, — продолжал он, обращаясь к своему бывшему лейтенанту, — скоро тебе заткнут глотку! А вам, — взглянул он на Ямаоку, — я ничего не скажу! Плевал я на вас!
— Уведи его, Масао, — попросил Ямаока Янагиду.
Когда Харада дошел до двери, он резко повернулся и, глядя на Масано, провел ребром ладони по горлу. И этот жест неприятно подействовал на того. Он даже по-бледнел.
— Разрешите закурить, Ямаока-сан?
— Кури!
Масано вытащил из кармана пачку сигарет. Потом виновато взглянул на Ямаоку.
— Зажигалку забыл в камере…
Ямаока открыл ящик стола, куда вместе с магнитофоном положил и зажигалку Симодзавы, и вдруг увидел фотографию Комацу, принесенную ему утром из технического отдела. И его поразило, как эта мысль не пришла ему в голову до сих пор.
Дав Масано покурить и успокоиться, Ямаока достал из ящика снимок.
— Послушай, Мандзиро, — как бы между прочим спросил он, — а почему ты до сих пор ничего не рассказал об этом человеке?
— Так вы же, — стряхивая пепел, произнес Масано, — меня о нем не спрашивали… Комацу был советником Инагаки и одновременно работал на «Юдзивара-гуми»…
Масано говорил долго, и заинтересованные его повествованием полицейские узнали и об «Эбису», и о бойне в старом монастыре, и о том, как Инагаки узнал о пре-дательстве своего советника, и еще о многом другом, о чем при других обстоятельствах им вряд ли было бы суждено узнать.
— И ты не знаешь, что с ним стало? — спросил Ямаока, когда Масано наконец умолк.
— Откуда? — равнодушно пожал тот плечами. — У меня своих проблем хватает…
— Он исчез…
— Ничего другого от Инагаки я и не ожидал, — слабо усмехнулся Масано. — Все правильно… Не сомневаюсь, что для такой персоны был устроен ритуал!
— А лейтенанты на ритуал приглашаются? — быстро спросил Ямаока, думая в этот момент о чем-то своем.
— Не знаю, как где, а в «Юдзивара-гуми» приглашались…
— Теперь я не сомневаюсь, — сказал Ямаока, когда за Масано закрылась дверь, — что Ногами присутствовал на этом ритуале, и…
— …И мы на этом поиграем! — договорил за него Симодзава.
— Именно так, Кихэйдзи, — снова набирая номер следственного изолятора, кивнул Ямаока.
Когда привели Ногами, Ямаока начал с места в карьер.
— Ты продолжаешь утверждать, — насмешливо спросил он, — что избить Оцуку тебе приказал Комацу?
— Да, — уже без той уверенности, которую он демонстрировал на последнем допросе, ответил Ногами, четко почувствовавший перемену в поведении инспектора.
— Что ж, Ногами, — все так же насмешливо продолжал Ямаока, — на этот раз я верю тебе! Как верю и в то, — без малейшей паузы продолжал он, — что ты и убил этого самого Комацу на ритуале! Ты думал, что я никогда не найду ни тела Комацу, ни тех, с кем ты на глазах Инагаки убивал его? Но ты ошибся!
Ногами был ошеломлен. Подобного он не ожидал. И каким образом этот инспектор вышел на тех, кто был на ритуале, ему оставалось только догадываться. Впрочем, сейчас его это не волновало. У него перед глазами стояла двузначная цифра его тюремного заточения, от которой его прошибал холодный пот…
— Но это еще не все, Ногами, — в упор посмотрел на якудза Ямаока. — Завтра во всех газетах появится сообщение о том, кем на самом деле был Комацу и как его хозяева рассчитались с ним. В самом конце заметки будет фраза. О том, что на Комацу нас навел ты. И это на самом деле так! Ты рассчитывал, что, свалив вину за избиение Оцуки на Комацу, спрячешь все концы в воду? И ошибся! Ты только пробудил во мне интерес к этому Комацу! И я не думаю, что твои хозяева скажут тебе спасибо за такую услугу, если ты даже и руководствовался самыми благими намерениями! А послезавтра я переведу тебя в общую камеру, а там… — махнул рукой Ямаока, — с тобой поговорят уже по-другому. Одним словом, Ногами, ты меня больше не интересуешь…
Ямаока протянул руку к телефону, чтобы вызвать конвой. Ногами молчал, но в его глазах Ямаока увидел страстную мольбу.
— Ты что-то хочешь сказать?
— Если я… отвечу на некоторые ваши вопросы, — едва слышно проговорил Ногами, — вы ничего не дадите в газету?
— Ничего нового ты мне не скажешь, — равнодушно пожал плечами Ямаока, — но давай попробуем… Может быть, что-то и выплывет! Итак, кто тебе приказал избить Оцуку?
— Масуити Янагура… Наш советник…
— За что?
— Этого я не знаю! — воскликнул Ногами, боявшийся, что ему не поверят. — Честное слово, не знаю! У нас не принято говорить о подобных вещах!
— Кто, кроме тебя, непосредственно участвовал в убийстве Комацу?
— Там было много людей, — опустив голову, проговорил Ногами. — Многих я не знаю…
Пояснив, что на ритуале простых братьев не было, Ногами назвал двух лейтенантов.
— Куда спрятали тело?
— Я не знаю… Его отвозил Ясумаро Мурасака, — назвал Ногами имя одного из сданных им лейтенантов.
— Где он живет?
Потупившись, Ногами назвал адрес.
Задав еще несколько вопросов, Ямаока сказал:
— Ладно, Ногами, никаких фраз в газетах не будет! Можешь спать спокойно!
Ногами быстро взглянул на Ямаоку, и в его взгляде проскользнуло что-то похожее на благодарность.
Когда за ним закрылась дверь, Ямаока с силой ударил по столу кулаком.
— Таких работничков надо гнать из полиции! — воскликнул он.
— Да брось ты, Каматаро! — ответил Симодзава. — Ну кто мог знать, что Масано работал с Комацу?
— Знать я этого не мог, — в том же тоне продолжал Ямаока, — а проверить такую возможность был обязан!
— Вот ты и проверил! — усмехнулся миролюбиво настроенный Симодзава, который подобный прокол относил и на свой счет.
Он был не из тех, кто при случае рад списать свой промах на начальство. Он так же отвечал за расследование и обязан был продумать всевозможные варианты…
— Ладно, — поднялся со своего места Ямаока, — потом займемся самобичеванием. Едем к Мурасаке!
Ясумаро Мурасака, беззаботно посвистывая, рылся в карманах, доставая ключи. Наконец найдя их, он вставил один из них в верхний замок и… две бесшумно метнувшиеся к нему тени в мгновение ока заломили ему руки за спину.
— Тихо, Мурасака! — негромко произнес Ямаока.
Тот не успел даже испугаться и удивленно переводил взгляд своих маленьких черных глаз с одного полицейского на другого.
Янагида открыл дверь, и они вошли в квартиру. Посадив Ясумаро на кушетку, Ямаока прошептал что-то на ухо сначала Симодзаве, а потом и Янагиде. Оба послушно кивнули головами.
— Кто вы и что вам надо? — заговорил наконец Мурасака.
Впрочем, особенно ломать голову ему не пришлось. В Кодэ только две организации решились бы напасть на лейтенанта «Кавагиси-гуми» — семья Кумэды и полиция. И если говорить откровенно, то он предпочел бы иметь дело с полицией.
— Мы — твои друзья, — улыбнулся Ямаока, — и не сделаем тебе ничего плохого, если ты будешь вести себя хорошо…
— Друзья не выламывают руки, — с вызовом произнес Мурасака, — и не врываются в чужие квартиры!
— Да ладно тебе, Мурасака, — миролюбиво проговорил Ямаока, — вспоминать о такой чепухе!
— И чего же хотят от меня эти друзья?
— Чтобы ты сейчас поехал с нами…
— Поехал с вами? — поднял голову Ясумаро. — А куда, позвольте вас спросить?
— Туда, куда надо! — прекратил затянувшиеся дебаты Ямаока. — Собирайся!
Мурасака подошел к шкафу и вытащил из него тонкий свитер и джинсовую куртку. Одеваясь, он краем глаза следил за незваными гостями. Он уже понял, что ничем хорошим этот визит для него кончиться не может, и решил уходить с боем. На его стороне, как он полагал, были внезапность и огромная физическая сила…
И выждав момент, когда следивший за ним Ямаока отвернулся, Мурасака мощным прыжком покрыл расстояние в два с половиной метра и нанес страшный удар кулаком Ямаоке по голове.
Однако, к его удивлению, кулак рассек воздух. А Ямаока схватил бьющую руку за запястье и развернулся бедрами на сто восемьдесят градусов. Мурасака, пролетев метра два по воздуху, распластался на полу с закрученной за спину рукой.
— Тебя же просили не суетиться! — как ни в чем не бывало произнес Ямаока.
— Ладно, черт с вами! — пробурчал Мурасака. — Сдаюсь!
Его привезли в лес. За всю дорогу полицейские не обменялись ни единым словом. И только когда машина остановилась, Ямаока нарушил молчание.
— Масао, рой яму! Да поглубже, а не такую как в прошлый раз…
— Послушайте, парни, — заговорил уже не на шутку перепуганный Мурасака, — может, объясните в чем дело?
Ему крайне не нравилась эта поездка на природу в столь поздний час да еще с рытьем ямы, по всей видимости предназначенной для него…
— Неужели ты так ничего и не понял? — удивленно посмотрел на него Симодзава.
— А что я должен понимать?
— Как это что? Ведь это ты рассказал полиции о том, как убили Комацу!
— Что?! — с изумлением воскликнул Мурасака. — Я стукнул полиции?! Да вы в своем уме? Я скорее себе язык откушу, чем…
Он не договорил и только хрипло дышал, переводя взгляд с одного полицейского на другого.
— Выпьешь напоследок? — спросил Симодзава, доставая бутылку с виски. — Все легче будет…
— Отвезите меня к Инагаки, парни! — уже завопил во весь голос Мурасака. — Я вам хорошо заплачу!
— Черт тебя знает! — покачал головой Ямаока. — Отвезешь тебя, а потом неприятностей не оберешься…
— А может, он действительно не виноват? — подыграл ему Симодзава. — Говорят, на этого Комацу наткнулись туристы…
Ловушка была, конечно, грубая. Но рассчитана была на человека, которому собирались рыть могилу. И она сработала.
— Да какие там, к черту, туристы, — засмеялся каким-то странным смехом, больше похожим на рыдание, Мурасака. — Ведь мы зарыли его под монастырской стеной, а в Мекиане давно уже не бывает туристов!
И в этот момент что-то сработало в его мозгу. Но было уже поздно. Мурасака презрительно плюнул.
— Молодцы! — скривил он губы в усмешке. — По-здравляю! Чисто сработано!
Больше он не произносил ни слова. И напрасно полицейские доказывали ему, что отступать некуда. Мурасака вел себя так, словно обращались не к нему. По-своему это был сильный человек. Он прекрасно понимал, что нарушил омерту и Инагаки не разжалобить рассказами о стоявшей рядом с ним смерти. Вольно или не-вольно, но он заговорил. И теперь его судьбу пусть решает оябун. Он был согласен на все…
Ямаока вернулся домой около трех часов ночи… Едва он успел войти в подъезд, как у его дома затормозила черная «тойота». К ней быстро подошел один из замеченных Луном людей. Обменявшись с сидевшими в машине несколькими фразами, он кивнул и снова отправился на свой пост. «Тойота» мягко тронулась с места и исчезла в ближайшем дворе…
Да, что там говорить, обложили Ямаоку основательно. Но Луна это не удивляло. Слишком уж велика была ставка в той игре, в которую они оба оказались втянутыми…
Что там Ямаока? Его самого взяли под колпак, как только он сошел с того самого полицейского катера, который и спас его.
С большим трудом ему удалось вылететь в Манилу, а оттуда в Токио. Но и там его уже ждали.
Уйти он ушел, но теперь оставалось самое трудное. Передать Ямаоке фотографии. К той, что они нашли на вилле Гуна, прибавилась еще одна, и не менее взрыво-опасная…
Прячась за густыми кустами, Лун пробрался к тому двору, в котором укрылась «тойота». Двое в ней спали, а третий сидел в наушниках. Видимо, прослушивал телефон Ямаоки…
Лун взглянул на часы. Пятнадцать минут четвертого… Все, хватит размышлять! Пора…
Покинув двор, он осторожно двинулся к тому месту, где находился дежурный. И уже очень скоро увидел его. Подняв воротник плаща, тот курил…
Когда до него оставалось два метра, Лун сильно оттолкнулся и взмыл в воздух. Опускаясь на спину полицейского, он, используя всю тяжесть тела, со страшной силой рубанул его ребром ладони в основание шеи. Даже не охнув, тот уткнулся лицом в усыпанную листьями землю. Подобрав выпавшую у него из кармана рацию, Лун быстро двинулся к подъезду Ямаоки…
Ямаока совсем не удивился, услышав звонок в дверь. А когда увидел перед собой незнакомого китайца, сразу же понял в чем дело.
Знаком предложив Ямаоке следовать за ним, Лун поднялся на лестничную площадку.
— Здравствуйте, Каматаро! — протянул он японцу руку. — Меня зовут Чэн Лун…
— За мной следят? — пожимая протянутую ему руку, спросил Ямаока, сразу понявший нежелание Луна заходить в квартиру.
— И еще как!
— А где Мацусита? — уже предчувствуя недоброе, взглянул на Луна Ямаока.
— Такаси погиб… — быстро ответил тот. — Вот из-за этой самой штуки… — Он достал из кармана плотный конверт и протянул Ямаоке. — Перед смертью он просил передать этот снимок только тебе…
Он хотел сказать еще что-то, но не успел, поскольку заговорила рация.
— «Роза», я «Хризантема»! Ответь!
Ответа, естественно, не последовало.
— Все равно нам терять нечего! — протянул Ямаоке рацию Лун.
— Все в порядке, «Хризантема»! — понизил голос тот.
— Какого черта не отвечаешь сразу? Спишь, что ли?
— Нет, все нормально! — поспешил успокоить «Хризантему» Ямаока.
— Смотри у меня!
На этом разговор с «тойотой» закончился.
— Чем я могу тебе помочь? — посмотрел на Ямаоку Лун, понимавший, что времени после разговора с «Хризантемой» у них уже практически нет.
Ямаока не отвечал.
И Лун, догадавшись, о чем тот думал, улыбнулся.
— Не беспокойся, Каматаро, я давно все решил для себя…
— Тогда сделаем так, — направляясь в квартиру, ответил тот. — Сейчас ты вместе с Кирико пойдешь вот по этому адресу, — он быстро начертил на бумаге план, — и останешься там… Если со мной что-нибудь случится, тебе позвонит мой помощник Кихэйдзи Симодзава.
Пока Кирико одевалась, Лун коротко рассказал о гибели Мацуситы.
— И вот еще что, Каматаро, — внимательно посмотрел он на японца. — В Токио я по своим каналам выяснил, что этот Нагасава встречался с Иваками…
— С Иваками? — не удержался от удивления Ямаока.
— Да, с ним… В конверте есть их фото…
В прихожей появилась Кирико. И когда Ямаока взглянул на нее, у него сжалось сердце. Ведь уходила она, по сути дела, в неизвестность. Но и оставаться ей было нельзя. Теперь она была, наверное, самым крупным козырем в игре против него…
Обняв Кирико, он пожал руку китайцу.
— Все, идите!
Потом уселся на кухне и… закурил… На душе у него было плохо…
Сержант Харуки Фудзивара сразу же понял, что говорила с ним далеко не «Роза». Но виду не показал… Потом разбудил подполковника Осаву…
Зло выругавшись, Осава толкнул спящего рядом майора Тадаёси Араи.
Через минуту они уже были на улице. «Роза» все еще находилась без сознания. Двадцать лет занятий кунг фу многое значили…
Осава нервничал. Он прекрасно понимал, что никаких отговорок от него не примут, а ждут только успеха. И облегченно вздохнул только тогда, когда из подъезда вышли мужчина и женщина, в которой он сразу же узнал сожительницу Ямаоки. Насчет мужчины у него тоже особых сомнений не было. Он был уверен, что это Лун…
С пятью своими сотрудниками Осава бесшумно двинулся за ними. Было еще темно, и следить за осторожно идущими по ночному городу Кирико и Луном не представляло никакого труда. Особенно если учесть, что Лун впервые был в Кодэ, а Кирико знала город еще совсем плохо. И теперь они ориентировались по начерченному Ямаокой плану…
И все-таки Лун заметил слежку. И случилось это всего за два квартала до указанного на плане Ямаоки дома. Если бы Лун был один, он без труда ушел бы от погони. Но… с ним была Кирико, и с нею он был обречен…
А что… если ему попытаться отвлечь своих противников от нее? Шанс, конечно, слабый, но ничего другого ему не оставалось. С Кирико ему не уйти…
— Слушайте меня внимательно, Кирико, — негромко проговорил он. — За нами следят и очень скоро по-стараются взять… Я не хочу вас пугать, Кирико, но предупреждаю. Если вы попадете к ним в руки, они начнут шантажировать Каматаро. Попытайтесь попасть в квартиру и сразу же позвоните Ямаоке! Я испугал вас? — почувствовав, как вздрогнула рука Кирико, за которую он ее держал, внимательно посмотрел ей в глаза Лун.
— Ничего, Чэн… — ответила по возможности твердым голосом побледневшая Кирико. — Я постараюсь…
Лун с грустью подумал, что никуда она от них не уйдет. Но когда до указанного им садика оставалось метров пять, он все же вложил в карман ее куртки ключи.
— Все, девочка, — ласково сказал он, — беги!
Никогда еще в своей жизни Кирико не бегала так быстро, как в эту ночь. До спасательного подъезда оставалось всего несколько десятков метров, но…
…Лун так и не сумел сдержать пятерых набросившихся на него полицейских. Правда, двоих ему удалось зацепить. Но уже в следующую секунду разъяренный Осава всадил пулю ему в живот. Выронив пистолет, Лун упал на колени.
— Кончайте с ним! — проревел подполковник и по-мчался за Кирико.
И когда ты уже схватилась за ручку двери спасительного подъезда, Осава со всего хода сбил ее с ног. Не дав Кирико опомниться, он приставил ей к виску пистолет и прохрипел:
— Какой номер квартиры? Отвечай, гадина, или я всажу в тебя всю обойму!
— Я не знаю! — с отвращением вдыхая в себя запах прогорклого табака, который шел изо рта Осавы, прошептала она.
— Убью, если не скажешь! — на этот раз изобретательный подполковник ткнул ее стволом пистолета в ребра.
И вот тут-то произошло непоправимое. Схватив подполковника за кисть, она своим большим пальцем на-давила на его указательный, который лежал на спуске. Раздался похожий на хлопок ладоней выстрел…
— А, черт! — выругался Осава, чувствуя, как напряженное тело Кирико мгновенно ослабло.
Обыскав Кирико, Осава нашел начерченный Ямаокой план. Из другого кармана вытащил ключи…
Поднявшись с колен, подполковник со злостью по-смотрел на лежавшую у его ног девушку. Он потерял самый сильный козырь в игре с Ямаокой, который теперь становился вдвойне опасен…
Когда подошедший к нему майор Араи доложил, что китаец мертв, Осава, поморщившись, кивнул на Кирико.
— Эта тоже…
Заметив удивленный взгляд майора, он дал выход своему раздражению.
— Случайно нажала на курок, стерва! — зло произнес он. — Ладно, черт с ней! Тащите их в сорок вось-мую квартиру!
Так ушла из жизни Кирико, которая только-только начала понимать, что в жизни, несмотря на философские истины, никогда не будет ничего общего между добром и злом…
Каматаро Ямаока так и не уснул в ту ночь. Проводив Луна и Кирико, он сварил себе кофе и до рассвета просидел на кухне. Никогда еще в жизни у него не было так тяжело на душе, как сейчас.
Он еще и еще прокручивал в голове поведение Луна и каждый раз приходил к выводу, что тот действовал правильно. Иным путем он никогда бы не смог передать Ямаоке фотографии. Впрочем, смущал Ямаоку, конечно, не Лун, который без труда вышел бы из любой ситуации, а Кирико…
Надо было давно отправить ее в безопасное место! Он обязан был предусмотреть подобную ситуацию. Но сгубило его то, что до сей поры у него получалось относительно гладко. К тому же он до этой ночи ничего не знал о происходящем в Гонконге… Правда, теперь это было слабым утешением. И ему оставалось только уповать на то, что Кирико и ее спутнику удалось без особых приключений добраться до улицы Гёда…
Прозвучавший в квартире телефонный звонок заставил Ямаоку вздрогнуть.
— Ямаока? — услышал инспектор глуховатый и явно измененный голос.
— Да, это я… — с трудом сдерживая волнение, ответил Ямаока.
— До улицы Гёда твои друзья не добрались, — продолжал незнакомец. — Если хочешь увидеть их живыми, то через пятнадцать минут передашь компромат!
— А где они?
— Ты же профессионал, Ямаока! — в голосе говорившего послышалась насмешка.
— Именно поэтому я и прошу дать Кирико поговорить со мною! — быстро ответил Ямаока.
— Она… не может сейчас этого сделать, — после небольшой паузы проговорил незнакомец, и в его голосе Ямаока явно услышал неуверенность.
— Тогда дайте трубку китайцу! — потребовал Ямаока.
— Его… он тоже не может, — после небольшой паузы последовал такой же неуверенный ответ.
— И это вы называете профессионализмом? — сказал презрительно Ямаока. — Если это так, то я не завидую тем, кто послал вас!
— А я не завидую тебе! — уже со злостью прокричал незнакомец. — Если не передашь мне документы, пеняй на себя! И в смерти своей девки будешь повинен только ты! Засекай время, Ямаока! Даю тебе двадцать минут!
В следующее мгновение в трубке послышались короткие гудки.
У Ямаоки сжалось сердце. Если бы этот осел не назвал улицу, у него еще могли бы оставаться хоть какие-то надежды. Но теперь…
В квартире снова раздался телефонный звонок.
— Я слушаю!
— Здравствуйте, Ямаока, — услышал он уже другой, весьма уверенный голос.
— Здравствуйте, — ответил тот, не сомневаясь, что сейчас последует продолжение оборванного разговора.
И он не ошибся.
— Выслушайте меня внимательно, Ямаока, — продолжал подполковник Осава, а это был он, — а потом мы вместе а вами порассуждаем на заданную нам обоим тему…
— Говорите!
— К сожалению, — говорил Осава, — все прошло не так гладко, как хотелось бы. Китаец убит, и надо отдать ему должное, он отчаянно защищал Кирико. А вот Кирико ранена, и довольно неприятно… Вы не беспокойтесь, Ямаока-сан, с ней сейчас врач, но она находится без сознания и говорить, естественно, не может. Конечно, вам нужны доказательства того, что я не блефую. Я готов вам их предоставить. На Кирико надета золотая цепочка с монеткой, на которой выбита обезьяна, а на левой лопатке у нее три родимых пятна, расположенных в форме треугольника… Извините за интимные подробности, но я говорю со слов врача. Впрочем, если вам этого мало, то мы готовы…
— Мне этого достаточно! — перебил Осаву Ямаока.
— Ну и хорошо, Ямаока-сан, — как-то уж совсем миролюбиво продолжал Осава. — Теперь, когда вы убедились в том, что я не блефую, давайте подумаем, как нам быть дальше… Может быть, у вас у самого есть какие-нибудь предложения на этот счет?
Осава умолк. Молчал и Ямаока, раздумывая над услышанным. Конечно, все могло быть именно так, как ему только что сказали. И поскольку выбора у него не было, то… Стоп! Почему это у него не было выбора? Был! Да еще какой!
— Хорошо, — спокойно проговорил Ямаока, — я согласен! Но только у меня есть одно условие…
— Я слушаю вас! — последовал быстрый ответ.
— Компромата у меня с собой, как вы можете догадаться, нет… Он спрятан в надежном месте, и будет пущен в ход только по моему сигналу, а также в случае моей внезапной гибели!
— Это понятно, — с несколько меньшим энтузиазмом сказал Осава. — Дальше…
— Сейчас я приду к вам! Если Кирико действительно ранена, я еду за бумагами… Согласны?
Естественно, на подобное предложение Осава согласиться не мог. Он и не сомневался, что Ямаока потребует именно такого свидания. И ему не оставалось ничего другого, как только сказать:
— Не согласен! Я не верю вам! Ведь вы…
Но Ямаока уже не слушал его. Бросив трубку, он быстро надел кожаную куртку, вложил в кобуру пистолет и спрятал во внутренний карман конверт со снимками.
Закрыв квартиру, он спустился к машине. Не обращая внимания на двух дежуривших на улице человек, он сел в «мицубиси» и на огромной скорости помчался по пустынным улицам. За ним последовали черная «тойота» и «ниссан».
Прилетев на улицу Гёда, Ямаока поспешил в сорок восьмую квартиру нужного ему дома. На звонки никто не ответил. Он отпер ее своим ключом. В спальне он нашел Кирико…
Накрытая одеялом, она лежала на кровати, и у Ямаоки мелькнула сумасшедшая мысль, что она спит. Дрогнувшей рукой он дотронулся до ее холодного лба. Кирико была мертва. Без сил опустившись на кровать, он припал лицом к ее груди. Потом поцеловал Кирико и накрыл ее одеялом. Все было кончено. Кирико ушла от него туда, откуда уже не было возврата…
Что ж, равнодушно, как о чем-то постороннем, по-думал он, эти люди, убившие ее, дорого заплатят ему за смерть. Обойдя квартиру, он обнаружил в ванной тело Чэн Луна, изрешеченное пулями. И за эту смерть он постарается расплатиться сполна…
Закончив осмотр квартиры, Ямаока вызвал экспертов. Потом позвонил Симодзаве и попросил его приехать…
Через два с половиной часа он вместе со своими ребятами и бригадой экспертов выехал в Уго, где нашел свое последнее пристанище Комацу…
Почти всю дорогу Ямаока молчал, хмуро глядя на пробегавшие мимо осенние пейзажи. И никто из его притихших сотрудников не осмелился потревожить своего начальника…
Слишком ничтожны и мелки были слова, которыми они хотели бы выразить любимому и уважаемому ими Каматаро свое сочувствие…
В Кодэ Ямаока вернулся около пяти часов вечера. И едва переступил порог управления, как дежурный сразу же сообщил ему, что его ждет Савадзима.
— Проходите, господин майор! — заученно улыбнулась секретарша генерала, увидев входящего в приемную Ямаоку.
Савадзима сидел за столом, и выражение его лица не предвещало легкой беседы. Впрочем, на Ямаоку это не произвело ни малейшего впечатления. Он и раньше-то не очень подстраивался под настроение своего шефа, а сейчас ему было на него наплевать. После смерти Кирико в его душе образовалась какая-то пустота, и ничто не могло заставить Ямаоку по-настоящему волноваться. К тому же он не чувствовал за собой никакой вины. Слегка по-клонившись, он молча стоял посредине комнаты.
— Садитесь, Ямаока! — указал на стоявшее у его стола кресло Савадзима.
Только одно то, что генерал назвал своего подчиненного по фамилии и обратился к нему на вы, уже говорило о многом. Но Ямаоку совсем не смутил подобный прием. Усевшись в указанное ему кресло, он взглянул на начальника. И в его глазах Савадзима, к своему недоволь-ству, не увидел ни тревоги, ни желания оправдаться, ни даже той обычной почтительности, с какой его подчиненные, как правило, взирали на него.
Еще утром ему позвонил домой Каватакэ и рассказал о случившемся ночью. Не умаляя вины своих людей, он тем не менее в довольно жесткой форме потребовал от Савадзимы сделать все возможное, чтобы находившиеся у Ямаоки документы не были пущены в ход.
«Если этот компромат увидит свет, — предупредил он на прощанье Савадзиму, — то произойдет политическая катастрофа, и одним из ее виновников будете вы, генерал…»
И в том, что это будет именно так, Савадзима не сомневался. Он слишком хорошо знал, как высокое начальство умеет отыгрываться на подчиненных. Конечно, не поздоровится и самому Каватакэ, но это было слабым утешением.
Ожидая Ямаоку, Савадзима долго ломал голову над тем, в каком ключе построить беседу с ним. Сначала он даже предполагал поговорить с инспектором, что на-зывается, по душам. Теперь же, увидев Ямаоку, понял, что это бесполезно. Конечно, он мог бы отстранить Ямаоку от следствия. Но и это не спасало положения. Ведь документы находились у него и в любой момент могли быть пущены в ход. И даже физическое устранение инспектора ничего не решало. Вряд ли он хранил при себе эти бумаги. Он и сам предупредил об этом работавшего на Каватакэ человека. Хотя, конечно, речь об убийстве Ямаоки могла идти только в крайнем случае…
И теперь, сидя с Ямаокой лицом к лицу и глядя в его бесстрастные глаза, Савадзима даже не знал, с чего ему начать. Однако тот сам пришел ему на помощь.
— Я выполнил ваше приказание, господин генерал, — холодно проговорил Ямаока, смотря Савадзиме прямо в глаза, — и нашел труп Комацу…
— Нашел труп Комацу? — удивленно поднял брови Савадзима, ожидавший услышать все, что угодно, но только не это. — Где?
Но, как выяснилось, это были только цветочки, по-скольку то, что услышал Савадзима дальше, не только изумило его, но и поставило в тупик.
— В результате проведенного мною расследования, — окончательно перешел на официальный язык Ямаока, — установлено, что покойный президент страховой компании Ихара Комацу являлся советником «Кавагиси-гу-ми» и был убит по приказу ее оябуна Кихатиро Инагаки. Двое непосредственных исполнителей арестованы мною и содержатся в следственном изоляторе. Комацу был уличен в измене, что подтверждается показаниями задержанного ранее бывшего лейтенанта «Юдзивара-гуми» Мандзиро Масано, который был связан с Комацу. Мне остается только добавить, что он был убит на устроенном для приведения приговора в исполнение ритуале на одной из вилл Инагаки…
Сделав небольшую паузу, Ямаока, не опуская взгляда, договорил:
— У меня есть все основания для возбуждения уголовного дела против Кихатиро Инагаки…
Савадзима только тяжело вздохнул в ответ. Конечно, по сути дела, он был обязан гордиться такими сотрудниками, как этот инспектор. И можно было только догадываться, чего добился бы Ямаока, работай он с действительно развязанными руками. Генерал нисколько не сомневался в том, что всем этим Инагаки и Кумэдам не поздоровилось бы уже очень скоро. Но, как это ни парадоксально, не поздоровится от этого расследования не им, а самому Ямаоке и ему, Савадзиме…
Арестовать Инагаки! Это уже не косметический ремонт, задуманный поначалу высшими чинами. Это называлось несколько иначе…
— Есть и еще некоторые факты, — безжалостно продолжал Ямаока, — позволяющие мне требовать ареста Кихатиро Инагаки. В результате оперативных мероприятий установлено, что его ближайший помощник Масуити Янагура неоднократно встречался с членом нью-йоркской семьи Гамбино. Я думаю, недавно принятый нормативный акт о расширении количества американских фирм, принимающих участие в строительстве Нью-Айленда, есть не что иное, как следствие этих встреч.
— Ты думаешь, что говоришь, Каматаро? — забыв на мгновение об официальном тоне, рассеянно спросил Савадзима.
— Думаю, господин генерал! — жестко ответил Ямаока. — Я всегда думаю, когда что-нибудь говорю или кого-нибудь обвиняю… И как мне кажется, я ни разу не дал вам повода усомниться в этом!
— И ты можешь это доказать? — настороженно взглянул на своего подчиненного Савадзима.
— Думаю, что да!
— Думаешь! — с облегчением воскликнул Савадзима. — Это еще не доказательство! А мы с тобой юристы и хорошо понимаем, какая между этими двумя понятиями разница!
— Я докажу это, — твердо проговорил Ямаока, — если… мне не будут мешать!
— Ладно, — дабы не накалять обстановку, махнул рукой Савадзима, — оставим пока это! Расскажи мне лучше о сегодняшней ночи… Каким образом твоя… женщина оказалась на одной из наших конспиративных квартир с этим китайцем? Кто убил их? Каким образом ты попал туда?
За прошедшее после убийства Луна и Кирико время Ямаока уже не раз думал о том, что в интересах след-ствия ему надо было бы уйти с улицы Гёда сразу же после того, как он обнаружил там трупы. Но сделать это было выше его сил.
— Кстати, — так и не дождавшись ответа, спросил Савадзима, — ты знаешь, что Мацусита погиб?
— Нет, — ответил Ямаока таким тоном, что Савадзима понял, что тому это хорошо известно.
Савадзима недовольно взглянул на Ямаоку, но сдержался. И ограничился только тем, что сказал:
— Я жду объяснений по поводу ночных событий!
— Хорошо, — кивнул Ямаока, — я расскажу вам все, но только при одном условии…
— И каково же твое условие? — насмешливо поднял бровь Савадзима, в котором заговорил начальник.
— Сначала вы объясните мне, каким это образом офицер Интерпола должен с боем пробиваться к полицейскому, за которым установлено круглосуточное наблюдение?
Ямаока замолчал, и на его губах заиграла тонкая улыбка, сказавшая Савадзиме куда больше, нежели сам вопрос.
— Я что-то не совсем понимаю… — начал было он уходить от ответа, но неожиданно Ямаока перебил его.
— Вы все прекрасно понимаете, господин генерал! — холодно проговорил он. — Но никогда вы мне не скажете истинные причины, побудившие ваших хозяев установить за мной наблюдение. И чтобы нам впустую не тратить время, я лучше сам расскажу о них! Мы по-слали Мацуситу в Гонконг для того, чтобы он вышел на посредника якудза в контрабанде оружием. И он вышел на него. Правда, заплатил за это своей жизнью. Он прекрасно понимал, чем кончится дело, если добытые им документы попадут к вам. Поэтому и попросил Луна доставить их мне. Когда запахло жареным, Ченг сообщил в Японию о надвигающейся катастрофе и, естественно, попросил принять меры. Поэтому за мной и было установлено наблюдение, а самому Луну с таким трудом пришлось добираться до Кодэ. Но и попав в Кодэ, он не мог сразу связаться со мною, поскольку все пути были блокированы! И все-таки он пришел ко мне и передал омытые кровью Мацуситы и теперь уже его собственной те самые бумаги, а вы… убили еще и Кирико… А убив ее, начали на каком-то детском уровне шантажировать меня! У меня все, господин генерал, — закончил все тем же ледяным тоном Ямаока, — и если вы не удовлетворены, то я готов ответить на все ваши вопросы…
И снова на губах Ямаоки заиграла та самая презрительная тонкая улыбка, которая чуть было не вывела Савадзиму из себя. Впрочем, он и на этот раз едва сдержался, чтобы не сорваться. А этого в данных обстоятельствах он себе позволить не мог. Ведь документы на самом деле существовали, и в любой момент Ямаока мог их пустить в дело. И ему не оставалось ничего другого, как только разыграть благородное возмущение.
— Да ты что, Каматаро! — развел он руками. — Как тебе в голову могло прийти такое? А ты не подумал, что за тобой могли следить люди Инагаки или того же Кумэды?
— В таком случае, — бесстрастно проговорил Ямаока, — давайте арестуем их! Они и сейчас следят за мною… А потом соберем пресс-конференцию. Подходит вам мой план, господин генерал? — испытующе взглянул он на Савадзиму.
Тот молчал. Да и что он мог ответить? Ведь Ямаока был прав, и они оба прекрасно понимали это. Трагедия Савадзимы состояла в том, что сейчас в нем боролись между собою человек и чиновник. И если первый был всецело на стороне инспектора, то второму дальнейшее развитие событий по сценарию Ямаоки грозило крахом. И чиновник оказался сильнее человека…
Савадзима закурил, выпустив по своему обыкновению огромное облако дыма.
— Послушай меня, Каматаро, — устало сказал он. — Ты не первый год работаешь в полиции и хорошо знаешь, что не нам с тобою устанавливать те законы, по которым мы вынуждены жить… Я не знаю, хорошо ли это или плохо, но это так! И я прошу тебя, не как начальник, а как старший товарищ, отдать эти бумаги. Поверь, ты облегчишь жизнь очень многим людям, и в том числе себе!
Ямаоку совсем не тронул дружеский тон Савадзимы. Он хорошо знал, что в любой момент он может сменить его на начальственный крик. Он прекрасно понимал и то щекотливое положение, в котором очутился его шеф. Но… помочь ему уже ничем не мог. Да и не хотел…
— Я благодарю вас за совет, господин генерал, — ответил он. — Но воспользоваться им не смогу… Из-за этих документов погибли три прекрасных человека. И если завтра три десятка высокопоставленной мрази слетят со своих золоченых толчков, то это даже частично не компенсирует для меня смерть моих товарищей и той, которую я любил… Я понимаю, Дзиро-сан, — впервые Ямаока назвал шефа по имени, — ту ситуацию, в которой вы оказались… Но это, — взглянул он генералу в глаза, — не моя вина!
Он долго молчали. Савадзима сосредоточенно курил, а Ямаока все с тем же бесстрастным выражением лица наблюдал за кольцами синего дыма, поднимавшегося к потолку.
— Можете быть свободным! — наконец нарушил молчание Савадзима.
Ямаока направился к двери.
«Ты мне помог, Каматаро, и я этого не забуду…»
Именно это он слышал совсем недавно в этой комнате, но… у генералов всегда было плохо с памятью…
Не оглядываясь, он вышел из кабинета…
Не успела за ним закрыться дверь, как зазвонил телефон связи с министерством внутренних дел в Токио. И хорошо знакомый Савадзиме баритон спросил:
— Что у тебя нового, Дзиро?
— Он вышел на подряды! И насколько я понял, доказательств у него хватает…
— Ты установил местонахождение Инагаки?
— Пока нет, но сегодня вечером к нему едет его советник Янагура… Так он, во всяком случае, говорил вчера американцу!
— А бумаги?
— Он не отдал… Но мы держим его под контролем!
— В отношении Инагаки без меня ничего не предпринимай! Я тебе позвоню позже…
— Буду ждать…
Положив трубку, Савадзима только покачал головой. В который раз ему уже доказали, что, несмотря на свое генеральское звание, он всего-навсего пешка, которую в любой момент могут переставить…
Савадзима грустно усмехнулся. Что ж, все правильно! Хочешь оставаться в ладу с собственной совестью, не лезь в генералы…
— Все в порядке, Кихэйдзи, — улыбнулся Ямаока, отвечая на немой вопрос помощника, светившийся у него в глазах. — Я все еще твой начальник… Во всяком случае, пока…
— Я думал, тебя отстранят…
— А зачем? — пожал плечами Ямаока. — Чтобы устанавливать за мною наблюдение? А так они могут хоть как-то контролировать мои действия…
Ямаока помолчал и внимательно посмотрел на Симодзаву.
— Ты меня, конечно, извини, старина, но я должен тебя предупредить…
— Не надо меня предупреждать, — перебив начальника, холодно проговорил тот. — Как и путать с разными генералами…
— Ладно, — улыбнулся Ямаока, — проехали!
— А вот тут-то вы не правы, господин майор! — воскликнул Симодзава. — Ехать нам еще только придется!
— И куда же, если не секрет! — поинтересовался Ямаока.
— К одному вашему знакомому…
— Ты нашел Кадоту? — не выказывая по этому поводу ни радости, ни удивления, взглянул на Симодзаву Ямаока.
— Представь себе! — кивнул тот, понимая равнодушие Каматаро и не обижаясь на него.
— Объявился-таки…
— Объявился, — усмехнулся Симодзава. — И при весьма занятных обстоятельствах… Два дня назад в Осаке были убиты два человека. Одного ударили ногой в висок, а второго толкнули под машину. Произошло все это приблизительно в одно и то же время. А буквально через десять минут Кадота звонил своей жене из Осаки и дал ей адрес той дачи, на которую нам с тобой и предстоит сейчас ехать…
— Даже так? — все тем же равнодушным тоном произнес Ямаока, вспомнив бледное лицо перепуганного чиновника во время их беседы на стадионе.
— А ему ничего другого и не оставалось, Каматаро, — пожал плечами Симодзава. — Или он, или его… Янагиду возьмем с собой?
— Нет, — покачал головой Ямаока, думая о чем-то своем. — Поедем вдвоем.
Самодзава ничего не ответил. Но он догадался, о чем думал Каматаро…
Через пять минут управляемый им «мицубиси» мчался по вечерним улицам Кодэ. И за ним, как две тени, следовали «тойота» Осавы и «ниссан», в котором сидел сержант Фудзивара.
После провала операции с Кирико Осава получил страшный разнос от своего хозяина. И тот недвусмысленно предупредил подполковника, что в случае неуспеха его ждет весьма незавидное будущее. И у Осавы были все основания верить ему…
Конечно, Осаве и в голову не приходило, что Ямаока носит документы при себе. Но зато он хорошо знал другое. Рано или поздно он будет вынужден их кому-то передать, если, конечно, уже не передал. И именно поэтому сейчас под контроль были взяты все известные журналисты и редакторы…
Ямаока думал о Кирико… Он специально сел на заднее сиденье. Говорить ему не хотелось. Даже с Симодзавой, к которому он всегда испытывал дружеские чувства…
В ее гибели он винил только себя. Подумать только! В нее, хрупкую и беззащитную, не сказавшую в жизни ни одного грубого слова, стреляли с расстояния нескольких сантиметров…
Как профессионал он, конечно, понимал, что вы-стрел был сделан случайно, поскольку живая Кирико была этим людям гораздо нужнее…
Но легче ему от этого не было. Наоборот, тяжелее…
Что же, эти люди сделали свое дело и теперь ответят за это. И не кому-нибудь, а лично ему, Каматаро Ямаоке…
Ямаока повернулся и сразу же увидел уже так ему знакомые желтые фары.
— Они идут за нами от управления, — сказал Симодзава, заметивший в висевшем перед ним зеркале, как Ямаока всматривается в ночное шоссе.
Пусть идут, как о чем-то постороннем равнодушно подумал Ямаока. Он сделает все, чтобы этим людям не пришлось больше ходить по земле…
Самое же парадоксальное заключалось для него в том, что он сражался не с якудза, а с теми, кто носил такие же погоны, что и он…
Хотя ничего парадоксального в этом, если вдуматься, не было. За блестящими накидками очень часто скрывается грязное белье. И в этом был своеобразный символ их жизни, которая останется такой, несмотря ни на что….
А для чего же он тогда жил? Ведь родился же он на этот свет для какой-то цели? Или просто пришел по-смотреть?
Ямаока поморщился. Он уже посмотрел. Теперь настала пора действовать…
— Ты готов, Кихэйдзи? — спросил он километров через пять.
— Да, Каматаро…
— Сворачивай!
Симодзава свернул в лес, сбавив скорость, проехал еще километра полтора.
Они вышли из машины. Позади виднелись два тусклых желтых пятна. Они медленно приближались.
— Если меня убьют, Кихэйдзи… — произнес Ямаока таким тоном, — что помощник удивленно взглянул на него.
Было в его голосе нечто такое, что поразило даже его. Видимо, он уже перешел тот невидимый барьер, после которого люди уж не думают о себе, а значит, становятся неуязвимыми. Поскольку их тело и дух сливаются в эти минуты в единое целое и подчиняются только управляющей ими высшей силе.
— Возьмешь документы с собой, — продолжал Ямаока все тем же тоном, — они зашиты у меня в подкладке пиджака… В моем сейфе в папке номер четыре лежат все до-кументы по «Юдзивара-гуми». Доделаешь все сам… И еще, Кихэйдзи, если что, похоронишь меня вместе с Кирико…
— Да брось ты, Каматаро, — не выдержал Симодзава, — не из таких передряг выходили!
— Мы и сегодня из нее выберемся, — холодно улыбнулся Ямаока, — но предупредить тебя я обязан… Я останусь здесь, а ты пойдешь к машине и будешь меня ждать там… Договорились?
— Договорились… — нехотя согласился Симодзава, которому не хотелось оставлять Ямаоку одного.
«Тойота» остановилась метрах в сорока. Оставив одного из сотрудников на связи, Осава вместе с тремя другими двинулся к «мицубиси». Все они держали оружие наготове.
— Будьте внимательны! — на всякий случай предупредил Осава. — С этими ребятами шутить нельзя!
Осава совсем не задумывался над причиной, по которой Ямаока свернул в этот лес. Да и какое ему было дело, зачем он выкинул подобную шутку: спровоцировать его на схватку или действительно встретиться с кем-нибудь. Не нравилось ему только то, что слишком уж этот Ямаока был уверен в собственных силах. И это больно задевало самолюбие подполковника, считавшего себя одним из самых сильных профессионалов японской полиции. Впрочем, самолюбие было то единственное, что было у него за душой. Если, конечно, таковая имелась. Безусловно, он неоднократно слышал о таких понятиях, как совесть и честь, но на этом его представления кончались. Он даже не понимал, что напоминает собой прекрасно выдрессированную собаку, которой все равно кого рвать, была бы только команда хозяина. Правда, ему был знаком страх. Но это был страх все той же собаки, боящейся не исполнить команду и быть за это наказанной…
Под стать своему начальнику были и трое его сотрудников, волею Ямаоки оказавшихся в ночном лесу. Это были такие же псы, как и сам Осава, только пониже рангом.
Но дело свое они знали. Шли они практически бесшумно, и когда один из подчиненных Осавы прошел в пяти метрах от Симодзавы, двигавшегося ему навстречу, тот не услышал даже его дыхания.
Неожиданно для всех участников этой драмы из-за туч выглянула луна. И Ямаока увидел нырнувшего в кусты Осаву. Сделано это было мастерски, и он не мог не оценить искусство своего противника.
Через минуту луна снова спряталась, и начал накрапывать дождь. С начала операции прошло более пяти минут, Симодзаве уже пора бы подать условный сигнал. И буквально в следующее мгновение Ямаока услышал троекратный крик филина. Симодзава «разобрался» с «тойотой»…
Подняв с земли толстый сук, Ямаока двинулся вслед за Осавой. Его вела какая-то проснувшаяся в нем интуитивная сила, и Ямаока был уверен, что не собьется с пути…
Когда до Осавы оставалось около девяти метров, на хмуром небе снова появилась луна. Ямаока со всей силой швырнул сук в подполковника. Удар пришелся по спине. Ямаока все рассчитал правильно. Непроглядная ночь и натянутые нервы сделали свое дело. Получив неожиданный удар по спине, Осава сорвался. Он упал вперед и, успев развернуться, открыл огонь. Однако в Ямаоку не попал. Тот успел укрыться за огромным дубом. Выстрелив два раза в направлении своего «мицубиси», Ямаока быстро отполз за другое дерево. И сразу же получил в ответ около десяти выстрелов, не причинивших ему, впрочем, ни малейшего вреда. Зато сам он, выстрелив на одну из вспышек, попал в одного из своих преследователей, и ночную тишину прорезал громкий крик, сменившийся стонами. Вскоре стоны смолкли и в лесу снова установилась тишина…
На этот раз луна осталась висеть на небе, обливая землю своим холодным светом.
Ямаока изменил тактику. Правда, для этого ему пришлось пойти на смертельный риск. Провоцируя противников на стрельбу, он время от времени совершал короткие перебежки от одного дерева к другому. Но ни одна пуля не задела его. В эту ночь Ямаока был в ударе. Им руководила высшая сила. Именно она поднимала его для очередной перебежки и за какие-то доли секунды до очередного выстрела бросала на землю. Она же помогла ему положить второго противника, которым оказался майор Араи. Всего на какую-то десятую долю секунды задержался он после целой серии своих выстрелов, но и этого времени Ямаоке хватило, чтобы пущенная им пуля попала майору в лоб. Даже не охнув, тот рухнул на стоящий рядом клен.
К этому времени Осава почувствовал себя неуютно. Он уже понял, с каким мастером боя имеет дело. Нет, он не испугался. Просто потерял уверенность. Но этого было вполне достаточно для поражения…
Осаву погубила медлительность. Слишком он долго прицеливался, решив стрелять наверняка. И опоздал…
Ямаока даже не целился. Он знал, что не промахнется. И не промахнулся. Через мгновение Осава уже сидел на земле, прислонившись спиной к дубу и зажав двумя руками рану в животе. Лицо его сразу осунулось и в неверном свете луны казалось еще бледнее, чем было на самом деле.
Ямаока подошел к нему и посмотрел в глаза, полные смертной тоски. На губах подполковника пузырилась кровавая пена, предвестник близкого конца…
Брезгливо поморщившись, Ямаока направился к «тойоте».
Метров за пятнадцать до машины он на всякий случай крикнул:
— Кихэйдзи, ты где?
— Здесь, Каматаро, здесь! — тотчас услышал он радостный голос приятеля.
Рядом с «тойотой» валялся сотрудник Осавы с перебитым горлом. Стоявший у ее передней двери улыбавшийся Симодзава, бросился к Ямаоке и обнял его.
— Молодец, Каматаро!
— Ладно, Кихэйдзи, ладно! — крепко прижал товарища к себе Ямаока. — Все в порядке!
— Их все время вызывают по радио, — кивнул на машину Симодзава. — У них есть еще машина, и она где-то рядом…
— Что ж, — пожал плечами Ямаока, — разберемся и с ней… Собери пока документы!
Понимая, что возражать бесполезно, Симодзава направился в лес.
Ямаока подошел к «тойоте» и взял лежавшую на ее переднем сиденье рацию. И сразу же услышал уже знакомые позывные.
— «Роза», я «Хризантема»! Почему не отвечаешь?
Ямаока быстро завел машину и, стреляя в воздух, нажал на передачу.
— Я «Роза»! — прокричал он, меняя голос. — Быстро ко мне!
Ямаока развернул «тойоту» и поехал к шоссе. Вскоре он увидел фары идущей ему навстречу «Хризантемы». Врубив последнюю передачу и нажав до отказа на газ, Ямаока помчался на катившийся на него «ниссан». И когда до него оставалось несколько метров, он открыл дверь и выпрыгнул из летевшей с огромной скоростью машины.
Потерявшая управление «тойота» резко вильнула, но с заданного направления уже не сошла и на всей скорости врезалась в «ниссан» со стороны водителя. Страшный удар несколько раз перевернул «ниссан», впечатав его в могучий дуб. Затем на почти сплющенную машину рухнула и перевернувшаяся в воздухе «тойота», и сразу же раздался мощный взрыв, осветивший ночной лес ярким светом.
Ничто не дрогнуло в душе Ямаоки, когда он, прихрамывая, подошел к месту трагедии. Он смотрел на языки пламени и видел в них лицо Кирико. Только оно почему-то было грустным, словно она не только не радовалась за свое отмщение, но еще и укоряла за него Ямаоку…
«Справедливость заключается не в том, чтобы были наказаны убийцы Хатакэямы, — вспомнил он поразившие и его, и Кирико слова Синако, — а в том, чтобы такие люди, как он, жили…»
— Нет, Синако, — проговорил Ямаока, — справедливость пока заключается и в этом…
Услышав шаги Симодзавы, Ямаока повернул голову и посмотрел своему помощнику в глаза. И тот впервые в жизни не выдержал этого взгляда. Было в нем нечто такое, что уже было выше его понимания. Да и не судья он был Ямаоке…
Так, молча, они простояли несколько минут, пока Симодзава не отважился напомнить Ямаоке, что им пора уезжать, поскольку ожесточенная перестрелка и огромный костер не могли не привлечь к себе внимания.
В последний раз окинув взглядом пожарище, он повернулся к Симодзаве.
— Едем, Кихэйдзи…
Через несколько минут их «мицубиси» уже мчался по ночному шоссе в сторону Тосандо.
— Все эти люди работали в полиции… — как бы между прочим заметил Симодзава, когда они проехали километров двадцать.
— Что ж, — пожал плечами Ямаока, — больше они работать в ней не будут…
И снова Симодзаву поразило то неспокойное спокойствие, с каким Ямаока произнес эти слова. А ведь они оставили за собой в этом лесу восемь трупов…
В Тосандо они приехали около девяти… Это был огромный дачный район на побережье, поросшем сосновыми рощами. Выстроенные здесь виллы находились на значительном расстоянии друг от друга. И у живущих на них создавалось впечатление оторванности от остального мира. Что было очень важно в этой сумасшедшей и не знавшей пауз жизни…
Дачу беглого чиновника полицейские нашли быстро. Трехэтажный дом, выстроенный в древнеяпонском стиле, был погружен в темноту, и только на первом этаже горел одинокий огонек.
Подкравшись к окну, Симодзава заглянул в него. Его взору предстала просторная комната, служившая хозяину виллы кабинетом. У окна стоял массивный письменный стол из красного дерева, за которым в роскошном вишневом халате восседал сам Тэцудзи Кадота, читавший какую-то толстую книгу. Перед ним стоял массивный бронзовый подсвечник, и пламя горевших в нем свечей отражалось в стеклах книжных шкафов и полок, сработанных из такого же красного дерева, что и письменный стол.
— Что будем делать? — одними губами спросил Симодзава подошедшего к нему Ямаоку и тоже заглянул в окно.
— Брать! Что же еще? — пожал плечами Ямаока.
— Двери наверняка закрыты…
— Я думаю, — недобро усмехнулся Ямаока, — он сам их нам откроет!
И он, не мудрствуя лукаво, постучал в окно. Кадоту словно какой-то неведомой силой подбросило с его удобного кресла. Безмятежное выражение ученого-одиночки, которого он напоминал в своем роскошном кабинете, сменилось на его лице крайней тревогой.
Застыв в напряженной позе, с глазами, полными страха, он уставился в окно.
— Подойдите к окну, Кадота! — громко проговорил Ямаока.
Услышав знакомый голос, Кадота вздрогнул.
— Да подойдите же вы сюда! — снова произнес Ямаока, поскольку Кадота не сдвинулся с места.
На этот раз окрик подействовал.
— Ну вот и прекрасно! — усмехнулся Ямаока, когда окно распахнулось и их взорам предстало бледное лицо чиновника. — А теперь откройте нам дверь!
Через минуту полицейские оказались в кабинете Кадоты. Окинув взглядом роскошное убранство комнаты и великолепные картины современных и старых японских художников, Ямаока уселся в одно из кресел.
— У нас очень мало времени, Кадота, — жестом указывая чиновнику на кресло, холодно проговорил Ямаока, — и поэтому советую вам быть поразговорчивее, нежели на нашем первом свидании…
Усевшись в еще хранившее тепло его тела кресло, Кадота молча смотрел на полицейских. Сколько раз за это время он прокручивал в своем сознании подобные сцены, но, оказавшись с глазу на глаз с инспектором, растерялся.
— Вопросы все те же, Кадота! — продолжал Ямаока. — Впрочем, я могу их напомнить!
— Не надо… — возразил чиновник. — Я помню…
— В таком случае слушаю вас!
— Я… мне нечего вам сказать…
— Насколько я понимаю, — безо всякого раздражения проговорил Ямаока, — вы намерены стоять на своем… Что ж, дело ваше! Предупреждаю вас в последний раз, Кадота! Если через минуту вы мне не расскажете все, что вам известно по делу Оцуки и Хатакэямы, я арестую вас за убийство двух человек в Осаке, потом отвезу в Кодэ и посажу в общую камеру, где с вами сразу же встретятся дети вашего любимого оябуна! А они — я не блефую, Кадота, — горят желанием свидеться с вами… Так как?
Кадота молчал. Он понимал, что на этот раз вырваться из стальных клещей у него нет ни малейшего шанса. И все же сдаваться был не намерен. Сейчас, когда его положение полностью прояснилось, он вдруг почувствовал, как сковавший его еще минуту назад страх вдруг исчез, уступив место какой-то отчаянной смеси из решительности и наглости.
— Но ведь вы в любом случае арестуете меня, инспектор! — проговорил он довольно ровным голосом. — Какой же мне смысл о чем-либо говорить? Ведь я себе сделаю только хуже!
— Ни я, ни мой коллега, — проговорил Ямаока, — не горим жаждой мести за тех двух якудза, с которыми вы так ловко расправились в Осаке. Да и не наше это дело — расследовать убийства в Осаке… Нам и своих хватает…
— То есть, — воспользовался паузой Кадота, — вы хотите сказать, что…
— Да, да, — перебил его Ямаока, — именно это я и хочу сказать. Выйдет на вас полиция Осаки, значит, хорошо работает, нет…
Он развел руками.
— Более того, — продолжал он, — в ближайшее время с «Кавагиси-гуми» будет, по всей вероятности, покончено.
Заметив скептическую улыбку чиновника, Ямаока сказал:
— Я вовсе не призываю вас верить мне, Кадота, а просто обрисовываю ситуацию… Дослушайте меня до конца, а потом будете улыбаться! Если вы сейчас расскажете мне все о Хатакэяме и Оцуке, я вас оставлю на этой вилле и привезу в Кодэ только после ареста Инагаки… А теперь я даю вам ровно минуту на размыш-ления!
И он демонстративно посмотрел на часы.
Ровно через минуту Кадота дал показания… Да, он, напившись с горя, когда его слишком уж сильно кинули при дележе, засветил филиал Хатакэяме. Но потом, протрезвев, попытался по-хорошему договориться с журналистом, но тот и слушать его не захотел. И ему пришлось «стукнуть» своим хозяевам. Доделал же начатое им владелец «Утреннего Кодэ», когда Хатакэяма заявил ему о своем твердом намерении рассказать о филиале в газетах…
Да, это он подставил Оцуку… Как и за что? Все очень просто… Он всегда давал ему больше мяса, чем другим оптовикам. И в пьяном своем откровении посоветовал журналисту как следует нажать на мясника. А когда тот встретился с ним, то сразу же подставил Оцуку под удар якудза…
— Скажите, Кадота, — спросил Симодзава, когда чиновник замолчал. — Неужели вам никогда не приходила в голову мысль о том, что вы в конце концов можете оказаться в подобной ситуации? Неужели у вас даже страха не было?
— Вы знаете, Симодзава-сан, — печально усмехнулся чиновник, — вот страха-то как раз и не было! Завтра вы увидите имена тех людей, которые кружатся вокруг этой Корпорации, и вам многое станет ясно… А я… только досадное исключение… И если бы не моя пьяная исповедь, вы бы и по сей день не знали о том, что творится за стенами этого филиала, а я… продолжал бы заниматься тем, чем занимался…
На Ямаоку весь этот рассказ не произвел ни малейшего впечатления… Услышь он его два дня назад! Но сейчас ему было все равно…
И по дороге в Кодэ он не думал ни о филиале, ни о Кадоте, ни даже о Хатакэяме…
Не радовал его и тот прощальный салют, который он намеревался устроить… Все в жизни имеет свои границы и пределы…
Инагаки ничем не выдал своего волнения, услышав, что его вилла окружена боевиками Кумэды. По той простой причине, что его у него уже не было…
Он был слишком стар, чтобы волноваться. Да и вообще волнение преследовало его больше только в ожидании самого события. Когда же оно подступало вплотную, старый оябун обретал олимпийское хладно-кровие…
— Долго нам не продержаться, — продолжал Иэнага, — поэтому я предлагаю сделать так… Я постараюсь их хоть как-то сдержать, а вы тем временем попытаетесь уйти на машине…
— Нет, — покачал головой оябун, — никуда я не уйду! Слишком я стар, чтобы бегать от Кумэды! Да и не хочу, чтобы мне стреляли в спину…
Поднявшись с кресла, он подошел к Иэнаге и по-ложил ему на плечо свою руку.
— Я прожил долгую жизнь, Ёритомо, — с некоторой торжественностью произнес он, глядя лейтенанту в глаза, — и видел все… Все эти годы я служил «Кавагиси-гуми», которая всегда занимала в Японии достойное место. Даже после войны мы сумели возродиться практически из пепла. Да, сейчас мы проигрываем, но ничего удивительного в этом нет. Вечно выигрывать нельзя. Это противно закону жизни. Но за поражением неизбежно следует победа… И эту победу для «Кавагиси-гуми» добудешь ты, Ёритомо… И поэтому сейчас от-сюда уйдешь ты, я не я!
— Оставить вас? — вздрогнул железный лейтенант, ожидавший услышать все, что угодно, но только не подобное предложение.
— Не спорь со мною! — жестко произнес Инагаки. — Это не просьба, а приказ! И уйдешь сейчас с этой виллы именно ты, поскольку больше всех остальных подходишь для той роли, которую я тебе определил! Завтра же ты соберешь всех наших людей и определишь то, что тебе надлежит делать в ближайшее время… А потом… — улыбнулся Инагаки, — ты сам узнаешь, что тебе надо будет делать потом… У нас мало времени, Ёритомо, поэтому садись и пиши!
Старый оябун диктовал минут тридцать… Кого только не было в этом списке! Политики и финансисты, владельцы фирм и магазинов, полицейские и таможенники, оябуны других иэ и «крестные отцы» «Коза ностра» и китайских триад…
И только когда на улице застучали автоматы, Инагаки перестал диктовать.
— Все, Ёритомо, — проговорил он. — Теперь иди!
И, к изумлению Иэнаги, старый оябун поклонился ему.
— Не удивляйся, — мягко улыбнулся он. — Я кланяюсь оябуну «Кавагиси-гуми»! Прощай, Ёритомо…
Инагаки обнял лейтенанта и тут же легко оттолкнул его.
— Ступай!
Правда, уйти с виллы оказалось делом не таким уж и простым. И уход нового оябуна «Кавагиси-гуми» стоил пяти жизней нападавшим, а самому Иэнаге легкого ранения в ногу. Выбравшись за плотное кольцо боевиков, он быстро перевязал рану…
Тем временем сражение становилось все ожесточеннее. Оборону виллы организовал сам Инагаки. С автоматом в руках он появлялся буквально повсюду, успевая и давать советы, и стрелять по нападавшим. Старый оябун словно перенесся в свою молодость, когда ему чаще приходилось нажимать на спусковой крючок, чем восседать на советах…
То напряжение, в котором он жил последние месяцы, ушло куда-то далеко, и сейчас Инагаки испытывал необыкновенную легкость. Страха не было. Он был слишком стар, чтобы бояться. Да и не хотел…
На пороге вечности он не сомневался, что уже очень скоро возродится в новой и еще более могучей «Кавагиси-гуми». А это означало, что жизнь его была прожита не зря…
С этой мыслью он и умер, когда автоматная очередь перерезала его пополам.
Убедившись, что Инагаки мертв, Асао, который с двумя другими лейтенантами руководил этой операцией, дал сигнал отходить.
Потом связался с Кумэдой и произнес фразу, которая знаменовала собой эру владычества «Юдзивара-гуми».
— Он мертв…
Через минуту генералу Савадзиме позвонил говоривший с ним днем человек.
— Можешь высылать на виллу своих людей! — сказал он. — Там и для тебя кое-что осталось!
Вскоре, пугая редких прохожих диким ревом сирен, по шоссе на предельных скоростях летела целая лавина полицейских машин…
Однако Асао Мурате не было суждено насладиться плодами их победы. Когда до шоссе оставалось около километра, его пятерку в упор расстрелял шедший с нею параллельным курсом новый оябун «Кавагиси-гуми»…
Все, за исключением Асао, были мертвы. А сам он молча смотрел на медленно идущего к нему человека с автоматом в руках. Он понимал, что это конец и что просить пощады у этого человека бессмысленно. Страха у него не было. Зато была смертельная тоска по изломанной жизни. А в том, что она была изломана, Асао теперь не сомневался. Никогда у него не лежала душа к тому, чем он занимался…
И когда во взоре Иэнаги он прочитал свой смертный приговор, он, так и не произнеся ни слова, закрыл глаза. И уже не видел, как тот, не поднимая автомата от бедра, нажал на спусковой крючок…
Расстреляв Мурату, Иэнага не спешил уходить. Он долго стоял рядом с валявшимся у его ног трупом и смотрел на плывущую по небу яркую луну.
— Что ж, — усмехнулся он, — чтобы увидеть луну, не надо указывать на нее…
Когда он вышел на шоссе, по нему проезжала кавалькада светящихся и ревущих машин.
Ёритомо презрительно усмехнулся.
— Вы, как всегда, вовремя, господа полицейские!
Около полуночи к сидевшему в баре Майклу Личу подсел элегантно одетый мужчина и заказал двойной бурбон.
Получив желаемое, он взглянул на американца.
— Предлагаю выпить за дружбу!
— Кто вы? — удивился Лич.
— О, — от души рассмеялся незнакомец, — об этом мы еще успеем с вами поговорить, господин Лич! Сейчас же я хочу вам только сообщить о том, что полчаса назад на своей вилле убит Кихатиро Инагаки. Таким образом, власть в Кодэ принадлежит нам!
Лич молчал. Его волновало только одно: правду ли сказал ему этот лощеный господин. Хотя подобными вещами не шутят… Да и какой смысл обманывать его? Рано или поздно он все равно все узнает…
Словно прочитав его мысли, незнакомец улыбнулся.
— Я не блефую, господин Лич! И, как видите, ни о чем не спрашиваю. А только предлагаю…
Что ж, все правильно… Один тигр пожрал другого и теперь будет властвовать один в своей огромной пещере. Надолго ли, это другой вопрос. А отказываться от подобного предложения неразумно. Тем более сейчас, когда он уже вызвал в Японию промышленников для переговоров по поводу Нью-Айленда. Да и какая разница дону Гамбино, с кем делать деньги в Кодэ, с Инагаки или с Кумэдой?
— Так как, господин Лич, — вежливо напомнил о себе задумавшемуся американцу незнакомец, — выпье-те со мной?
— С удовольствием! — поднимая свой бокал с виски, взглянул японцу в глаза Лич.
Приблизительно в это же самое время в квартиру, которую занимал Корнеев, позвонили. И когда тот открыл ее, то, к своему некоторому удивлению, увидел перед собой троих незнакомых ему японцев.
— Добрый вечер, Виктор-сан! — поклонился один из них.
— Здравствуйте! — ощущая легкую тревогу, ответил Корнеев.
— Я понимаю, — улыбнулся японец, — вы несколько удивлены нашим появлением и даже, наверно, встревожены…
Ничего не ответив, Корнеев только пожал плечами.
— Успокойтесь, — продолжал улыбаться японец, — очень скоро все ваши тревоги исчезнут! Но для этого вам придется съездить с нами… Собирайтесь!
Корнеев кивнул. Впрочем, ничего другого ему и не оставалось. Он догадывался, чьими посланцами были эти люди.
Ехали они недолго. Минут через пятнадцать его привезли на небольшую виллу, где он увидел братьев Сакамакэ и… самого Ясуду. Не укрылось от его внимания и то, что все трое чувствовали себя явно не в своей тарелке.
— Представлять вас друг другу бессмысленно, — продолжал улыбаться стоявший рядом с Корнеевым все тот же японец, — но кое-что я все-таки вам скажу, господин Корнеев! Отныне, — в голосе японца впервые по-слышался металл, и улыбка сбежала с его лица, — вы будете работать только с нами! Думаю, что Ясуда-сан, не возражает?
— Не возражает! — хмуро кивнул оябун «Окура-гуми», избегая смотреть Корнееву в глаза.
— Ну а с кем именно вам теперь придется работать, господин Корнеев, — на лице японца снова появилась улыбка, — вам, надеюсь, объяснять не надо?
— Не надо! — совершенно спокойно ответил Кор-неев.
И надо заметить, что его нисколько не смутило то, что с самого начала он работал под колпаком у Кумэды. На его месте он поступил бы точно так же. Более того, он был даже рад, что все сложилось именно так, как сложилось. Как бы там ни было, но исполнилась его мечта выйти на контакт с одной из самых сильных не только в Кодэ, но и во всей Японии семьей.
— Ну а сейчас, — снова улыбнулся японец, — когда всем все ясно, вас, господин Корнеев, отвезут домой… На днях мы встретимся с вами и поговорим о делах. Договорились?
— Да, — кивнул головой Корнеев, — договорились…
Через минуту он уже сидел в той самой машине, в которой его и привезли сюда. На экране включенного телевизора Корнеев снова увидел репортаж с виллы поверженного Инагаки.
Что же, все правильно… Один тигр пожрал другого и на какое-то время восстановил нарушенное было равновесие. Вот только надолго ли?
Впрочем, это уже не его забота. Хотя почему не его? И его тоже! Ведь теперь и он в какой-то степени член «Юдзивара-гуми»…
Видно, Симодзава был прав, когда сделал вывод о том, что его начальник уже перешагнул какую-то невидимую грань, за которой царит полнейшее безразличие к происходящему вокруг него.
И ни один мускул не дрогнул на бесстрастном лице Ямаоки, когда он узнал о проводящейся на вилле операции…
Все правильно… Удары надо наносить первым… И никогда сакуре не цвести в октябре…
Когда Ямаока все же приехал на виллу Инагаки, он застал там всех, кого в подобных обстоятельствах на ней только можно было застать. Многочисленные полицейские, представители прокуратуры, целая армия пишущих, снимающихся и фотографирующих журналистов, представители мэрии, врачи, эксперты и, конечно, трупы…
И их было предостаточно. То, чего не успели сделать боевики «Юдзивара-гуми», доделали полицейские, получившие приказ Савадзимы не миндальничать…
И они не миндальничали. Те десять человек, которые оставались еще в живых на вилле после отхода Асао, были перебиты с неслыханной жестокостью в считанные минуты…
Теперь все они вместе со своими погибшими ранее братьями лежали на забрызганной кровью траве. Посередине лежал сам Кихатиро Инагаки, с которого уже было сделано не менее тысячи снимков. Знаменитые оябуны в Японии были такими же звездами, как и известные артисты и спортсмены. И желающих увидеть своими глазами прославленного якудза было предостаточно…
Взглянул на него и Ямаока. Нет, не зря в свое время он говорил Кирико о том, что природа наделяет людей самыми разными способностями, в том числе и криминальными. Даже сейчас бледное лицо старого оябуна выделялось среди его «детей». Была на нем какая-то печать, которую при-рода так или иначе накладывает на лица отмеченных ею…
Героем вечера был Савадзима… Он и давал про-странные интервью, и фотографировался на фоне трупов, и снимался для каких-то специальных передач…
На Ямаоку он даже не взглянул. Ему было явно не до него…
Впрочем, того это нисколько не огорчило. Ему совсем не хотелось ни о чем говорить ни с ним, ни с журналистами. Только при одной мысли о том, что ему придется снова лгать, он поморщился. Прошли те времена.
И сейчас у него было только одно желание. Как можно скорее остаться одному…
Он уже открыл дверь машины, когда услышал за спиной чей-то негромкий голос:
— У меня к вам только один вопрос, Ямаока-сан!
Он обернулся и увидел симпатичного мужчину лет сорока, в руках у которого не было ни видеокамеры, ни микрофона.
— Я слушаю вас…
— Ацуси был моим другом, — произнес тот. — Его тоже они?..
И он кивнул в сторону трупов.
— Да, старина… — мягко ответил Ямаока.
— А за что? Поверьте, это не для газеты…
— Завтра, в одиннадцать часов, — сказал Ямаока, — приходите к филиалу Корпорации по развитию животноводства… И приводите своих коллег. Я скажу, кто и за что убил Ацуси Хатакэяму… Ничего не объясняйте, но пообещайте сенсацию… Договорились?
— Да, Ямаока-сан!
Ямаока первым покинул виллу Инагаки. Ехать вместе со всеми ему почему-то не хотелось…
На следующее утро все японские газеты пестрели снимками трупов боевиков и полуразрушенной виллы Кихатиро Инагаки. Больше всего материалов было по-священо знаменитому оябуну «Кавагиси-гуми».
Что там говорить, разгром «Кавагиси-гуми» и несколько удачно проведенных полицией операций против семьи Кумэды значительно восстановили ее весьма пошатнувшийся за последние месяцы авторитет. Львиная доля всех выпавших на долю полиции комплиментов приходилась, понятно, на долю Дзиро Савад-зимы, который «давно уже перерос», как теперь выяснилось, «занимаемую им должность». «И только тогда, — патетически восклицал корреспондент „Утреннего Кодэ“, — когда такие, как генерал Савадзима займут место в высших эшелонах управления полиции, мы сможем навсегда позабыть о всех существующих в Японии иэ!»
Немало хвалебных слов было высказано и в адрес Каматаро Ямаоки, «который, несмотря на утрату невесты, зарекомендовал себя с самой лучшей стороны…»
Поморщившись, Ямаока брезгливо отбросил газету, вспомнив свою недавнюю встречу с хозяином «Утреннего Кодэ», беззастенчиво лгавшего ему. И этот самый человек, приложивший руку к убийству Ацуси, как оказалось, «уже давно ждал, когда же наконец восторжествует справедливость…».
Но тяжелее всего Ямаоке было все же то, что ко всей этой грязи примешивали имя Кирико…
— Изучаешь? — услышал Ямаока голос входившего в его кабинет Симодзавы.
— Уже изучил… — брезгливо махнул рукой Ямаока.
— Оказывается, и Савадзима отличился? — усмехнулся Кихэйдзи.
— Брось, Кихэйдзи, — снова поморщился Ямаока, не имевший никакого желания поддерживать этот ни к чему не ведущий разговор.
— Ты прав, — уже серьезно ответил Симодзава. — Кофе пить будем?
— Давай…
У него уже не было желания не только вести праведные разговоры о Савадзиме. Он не хотел уже ничего. Ни обличать, ни ловить, ни сажать… И именно сейчас он вдруг понял то, вокруг чего крутились на подсознательном уровне его мысли со дня убийства Кирико. Что ж, все правильно, именно так он и сделает, ибо все остальное будет только осквернением ее памяти. А в филиал, конечно, он поедет…
Предъявив свои удостоверения стоявшим у входа в здание охранникам, они поднялись на пятый этаж, где им снова пришлось повторить ту же самую про-цедуру.
Не обращая на проявление одним из охранников недовольства по поводу появления в их офисе незваных гостей, полицейские быстро направились к кабинету Кобо Кимуры, помощника президента филиала по общим вопросам.
Попросив секретаршу не беспокоиться, Ямаока бесцеремонно открыл тяжелую дверь из черного дерева.
— Что вам угодно? — глядя с некоторой опаской на появившихся у него мужчин, спросил сидевший за мас-сивным письменным столом, уставленным дорогими безделушками, Кимура, полный мужчина лет пятидесяти, с холодными и проницательными глазами.
Они напомнили Ямаоке глаза противника на татами, которые, ничего не выражая, только измеряли дистанцию, от коей и зависел в первую очередь успех боя.
— На каком основании вы врываетесь в правительственное учреждение?
Не проронив ни слова, Ямаока медленно подошел к столу и предъявил ему свое удостоверение.
— Начальник отдела по борьбе с организованной преступностью? — удивленно взглянул тот на Ямаоку, сразу же переходя совсем на другой тон. — Что вам угодно?
— Нам угодно, — четко выговаривая каждое слово, произнес Ямаока, глядя Кимуре в переносицу, — получить от вас те документы, которые числятся под литерой «А»!
— Документы по литерой «А»? — изумленно вскинул тот брови. — А откуда… — начал было он, но вовремя спохватился. — Я никогда не слышал о таких документах, господин старший инспектор! К тому же необходим ордер на обыск. Он есть у вас?
— Да, — кивнул головой Ямаока, — юриспруденцию вы знаете, но вы не знаете меня! — продолжал он с какой-то странной, поразившей Симодзаву улыбкой.
— И не горю желанием познакомиться с вами ближе! — пожал плечами начинавший приходить в себя чиновник. — Так как насчет ордера, господин Ямаока? Есть он у вас? Или я сейчас звоню прокурору и доложу о вашем самоуправстве! А потом устрою пресс-конференцию! Вы думаете, если вам удалось победить какого-то там мифического Инагаки, то вам все позволено?
— Да, именно так я и думаю! — весело ответил Ямаока. — Более того, вы и в пресс-конференции будете участвовать, только, правда, в несколько ином качестве, нежели предполагаете… Что же касается до ордера, то вот он!
К великому удивлению Симодзавы, не ожидавшему от своего начальника ничего подобного, Ямаока вытащил… пистолет.
— Вот мой единственный на эту минуту ордер, господин Кимура! — спокойно проговорил он. — Устраивает?
— Вы за это ответите! — визгливо воскликнул перепуганный и выведенный из себя наглостью полицейского Кимура.
— Отвечу! — охотно согласился Ямаока. — Но при этом заставлю ответить и вас! И вот что, господин Кимура, — ледяным тоном продолжал Ямаока, — у меня мало времени, и испытывать мое терпение я вам не советую. Терять мне, как вы догадываетесь, нечего! И если вы сейчас же не вручите мне документы с литерой «А», то я вас пристрелю в вашем же кабинете…
— Но это… насилие! — прохрипел пепельный от страха Кимура, до которого вдруг дошло, что Ямаока и на самом деле способен пристрелить его.
— Да, насилие! — кивнул головой Ямаока. — Но с вами по-другому не получится! Итак? — поднял он пистолет.
Как ошпаренный, Кимура кинулся к стоявшему в углу сейфу и трясущимися руками открыл его. С трудом справившись с замками секретного отделения, он вытащил из него толстую пачку документов.
Взяв из рук продолжавшего трястись чиновника бумаги, Ямаока быстро просмотрел их. Это было действительно то, что нужно.
— А сейчас, — достал он из кармана куртки портативный магнитофон, — вы прокомментируете нам некоторые из них…
— Нет, — взвизгнул Кимура, — ни за что!
— Прокомментируете, господин чиновник! — произнес Ямаока таким тоном, что стало ясно, что Кимура сделает и это.
И он действительно сделал. Опасливо косясь на пистолет, запинаясь и всхлипывая, он дал свои поистине бесценные комментарии.
— Ну вот и все! — почти дружески сказал Ямаока, когда чиновник наконец умолк. — А теперь звоните прокурору или самому Кумэде…
Не удостоив Кимуру ни единым взглядом и не прощаясь, Ямаока спрятал пистолет и направился к двери.
— Ну ты и даешь! — только и проговорил Симодзава, когда они оказались в коридоре.
— А ты хотел, чтобы я заручился сначала санкцией от прокурора? — взглянул на приятеля Ямаока.
— Нет, конечно… — ответил тот. — Но этого тебе не простят…
— Черт с ними, — нажимая на кнопку лифта, равнодушно ответил Ямаока.
Понимая, что его друг и начальник перешел какую-то невидимую черту, отделявшую его от простых смертных, с их мелкими заботами и суетой, Симодзава ничего не ответил…
А когда они вышли на площадь, он, увидев огромное количество стоявших у входа в филиал журналистов с магнитофонами, камерами и фотоаппаратами в руках, восхищенно воскликнул:
— Да, Каматаро, — это действительно эффектно!
Завидев выходящего из дверей здания Ямаоку, журналисты зашумели и бросились к нему. А он, спокойный и невозмутимый, сделав несколько шагов им навстречу, поднял руку, призывая их к тишине.
И когда добился своего, громко сказал:
— Господа! Вчера на даче Инагаки один из вас спросил меня, знаю ли я, кто убил вашего коллегу Ацуси Хатакэяму, и я обещал удовлетворить законный интерес к трагической судьбе журналиста… Да, я знаю, кто убил вашего товарища, и сейчас скажу вам об этом!
Услышав подобное заявление из уст начальника отдела по борьбе с организованной преступностью и предвкушая сенсацию, журналисты подняли невообразимый гам. И тому снова пришлось успокаивать их. Когда наконец воцарился относительный порядок, Ямаока сказал:
— Вы хотите знать, кто убил Хатакэяму? Так знайте, его убили бывший оябун «Кавагиси-гуми» Кихатиро Инагаки, владелец газеты «Утренний Кодэ» Кэндзабуро Юкида и президент филиала Корпорации Сюсаку Акутагава!
Снова поднялся страшный шум, и на этот раз Ямаоке с большим трудом удалось успокоить журна-листов.
— А теперь, — продолжал он, — я вам расскажу, за что его убили… Как известно, в нашей стране производится очень мало мяса. Однако потребление его постоянно растет, и мы вынуждены покупать его за границей. Именно для этого и была в свое время создана полуправительственная Корпорация содействия развитию животноводства в Японии… А теперь ответьте мне на один вопрос! Все вы не раз бывали в мясных лавках и прекрасно знаете, что цены на мясные продукты всегда указываются за сто граммов… Вы никогда не задумывались, почему это так?
Ответом Ямаоке послужило всеобщее недоуменное молчание, и он продолжал:
— Чтобы не шокировать покупателей: ведь Корпорация покупает за границей мясо по цене, которая в де-сять — двенадцать раз меньше той, которая стоит в наших ценниках! Корпорация искусственно завышает цены на мясо при продаже его оптовикам. Если, условно говоря, она платит за тонну мяса три тысячи долларов, то оптовикам продает это же самое мясо по цене около десяти тысяч за тонну. Ну, и те, стараясь «наварить» свое, продают его нам уже по двенадцать — пятнадцать тысяч, в зависимости от региона… Куда идет та огромная прибыль, которая получается только с одной тонны мяса? Чиновникам самой Корпорации, их коллегам из министерства сельского хозяйства, политикам и, конечно, якудза! Которая к тому же еще собирает дань и с оптовиков, и с владельцев магазинов. А если учесть, что благодаря своим связям с американцами якудза удается получить от нее еще более дешевое мясо, то вам станет понятно, что всякий, кто только попытался бы приподнять завесу этой коммерческой тайны, был обречен! Первым, кто узнал о творящихся за этими стенами делах, — Ямаока кивнул на находящийся у него за спиной дом, — и был ваш коллега Ацуси Хатакэяма, которого я успел полюбить за время нашего непродолжительного знакомства…
Ямаока немного помолчал и, обведя долгим взглядом притихших журналистов, продолжал:
— По понятным причинам я не могу назвать имя того чиновника, который проболтался об истинном назначении филиала. Сделал он это, конечно, далеко не из-за благородных побуждений. Просто его сильно обидели при очередном дележе, и он задумал отомстить с помощью журналиста. Правда, протрезвев и поняв, чем он рискует, этот чиновник на следующий же день явился к Хатакэяме и попросил вернуть ему документы. Хатакэяма отказался, заявив, что не может молчать о подобном произволе властей. И хотя он дал слово держать в тайне источник информации, перепуганный чиновник, полагая, что на него так или иначе выйдет якудза, тут же предупредил своих хозяев. Но убили его только после того, как он написал разоблачительную статью… При чем тут владелец «Утреннего Кодэ» Юкида? Да при том, что Ацуси отнес эту статью ему. И тот незамедлительно сообщил о ее существовании в филиал. Помощник президента филиала Кимура тут же оповестил о надвигающейся беде советника Инагаки Янагуру. Понимая всю опасность своего положения, Хатакэяма в тот вечер попросил меня приехать к нему… Но встречи со мной допустить было нельзя, и Ацуси убили всего за несколько минут до моего прихода к нему…
Ямаока снова замолчал, вспомнив тот вечер и лицо убитого журналиста…
— Всех вас, конечно, интересуют доказательства… И я готов их предоставить вам. Вот, — вытащил Ямаока из кармана документы, — те секретные счета филиала, в которых скрупулезно указывается, кому, когда и в каких размерах была передана полученная филиалом прибыль!
И вот тут-то началась самая настоящая давка. Каждый из присутствующих стремился пролезть как можно ближе к бумагам и заснять их. И уже очень скоро послышались изумленные голоса прочитавших некоторые имена журналистов…
— А теперь, — прокричал Ямаока, — вы имеете возможность послушать комментарии к этим бумагам господина Кимуры!
И сразу же, словно по команде, на площади установилась мертвая тишина.
Усмехнувшись, Ямаока включил магнитофон. Что там говорить, он добился желаемого. Затаив дыхание, слушал цвет японской журналистики откровения помощника президента филиала…
Когда все было кончено, и изумленные журналисты разбежались по редакциям, к Ямаоке подошел заместитель начальника управления полковник Тацуо Идзумида, сопровождаемый двумя незнакомыми Ямаоке мужчинами.
— Господин майор, — проговорил Идзумида, — генерал Савадзима приказывает вам срочно явиться к нему!
— Хорошо, господин полковник, — спокойно ответил Ямаока. — Я приеду…
— Извините, господин майор, — все тем же официальным тоном, несмотря на прекрасные отношения между ним и Ямакой, продолжал полковник, — вас приказано доставить в нашей машине…
Ямаоку посадили на заднее сиденье. Рядом с ним разместились сопровождавшие.
За всю дорогу до управления в машине не было сказано не единого слова. И когда они вошли в него, Идзумида попросил Ямаоку сначала зайти к нему в кабинет, который оказался опечатанным. Что, впрочем, нисколько не удивило Ямаоку.
Сняв печати, полковник открыл дверь.
— Потрудитесь, господин майор, взять все документы по «Юдзивара-гуми» и Майклу Личу…
Затем они направились к кабинету Савадзимы. Впереди шел Ямаока, а немного позади него — Идзумида и его люди.
Хмуро взглянув на вошедших, Савадзима сказал:
— Можете быть свободными!
Все трое четко повернулись и вышли из кабинета.
— Положите документы на стол! — холодно произнес Савадзима, сверля подчиненного гневным взглядом.
Когда Ямаока выполнил его приказание, Савадзима, так и не предложив ему сесть и с трудом сдерживая себя, резко спросил:
— Кто вам дал право врываться в правительственную организацию и устраивать в ней обыск, угрожая официальному лицу оружием? Или вы серьезно полагаете, что можете совершенно безнаказанно нарушать наши законы? Какие бы преступники там ни сидели, существует определенная процедура, которую мы никому не позволим нарушать!
Савадзима замолчал. Затем по своему обыкновению вытащил из пачки сигарету и закурил.
Молчал и Ямаока, который уже давно предвидел весь этот спектакль. Да и о чем ему было говорить?
Выкурив сигарету и так и не услышав от Ямаоки ни единого слова в свое оправдание, Савадзима вдруг понял, что все его дальнейшие разговоры ни к чему не приведут.
— Будет назначена специальная комиссия, — холодно сказал он, — которая займется вашим делом, господин майор… А пока я отстраняю вас от работы! Можете быть свободны!
Четко повернувшись и так и не проронив ни единого слова, Ямаока покинул кабинет начальника управления. Что ж, все правильно, именно так все и должно быть, хватит им и Инагаки с этим филиалом…
Оставшись один, Савадзима ломал себе голову над тем, почему его отчаянный сотрудник так и не обнародовал полученные им из Гонконга документы.
А вот Симодзава, похоже, понял истинную причину молчания Ямаоки и даже не намекнул ему о фотографиях, когда тот вернулся к себе в кабинет.
— Что, Каматаро? — с нетерпением воскликнул он, глядя во все глаза на Ямаоку.
— Отстранили от работы, — улыбнулся тот. — С мо-им самоуправством будет разбираться специальная комиссия…
Ничего не ответив, Симодзава в какой уже раз за свою карьеру с горечью подумал о том, что те самые люди, которые должны были бы благодарить Ямаоку за великолепную работу, именно за это преследовали его. Ведь и ему, и Ямаоке, и Савадзиме было понятно, что прокурор, пойди Ямаока законным путем, никогда бы не дал санкции на обыск в филиале или дал бы только тогда, когда там ничего найти было бы уже невозможно. И тем не менее…
— Хочешь кофе? — спросил Симодзава.
— Нет, Кихэйдзи, — покачал головой Ямаока, — не хочу… Я лучше пройдусь… Ведь теперь, — улыбнулся он, — у меня много свободного времени. А я так давно не гулял…
— Вот ключи от машины, — проговорил Симодзава, протягивая их Ямаоке. — Если не возражаешь, я зайду к тебе вечером… Выпьем и помянем Кирико… Как?
— Спасибо, старина… — положил приятелю на плечо руку Ямаока.
Окинув свой кабинет долгим взглядом, словно прощаясь с ним, Ямаока улыбнулся Симодзаве и оставил его одного…
«Подобно икебане и чайной церемонии, якудза является неотъемлемой частью японской жизни…»
Мы — цветы лотоса в грязном пруду.
Ценой жизни мы блюдем кодекс чести.
Все здесь было точно так же, как и в тот памятный день, когда они приезжали на выставку Сэссю…
Оставив машину на том же месте, что и тогда, Ямаока медленно направился в пагоду, где была выставка.
С самого дня гибели Кирико его непреодолимо тянуло к Черному озеру, где находился храм Якусидзи. Как ни странно, но это было единственное место, которое они сумели посетить в Кодэ за несколько месяцев совместной жизни. Впрочем, чего тут странного? В последнее время ему было не до экскурсий…
Сегодня пагоду Золотого лотоса, где экспонировались еще совсем недавно картины великого мастера, наполняла та особенная тишина, которую так любил слушать Ямаока в святых местах и на кладбищах. Да, да, именно слушать! Поскольку Ямаока был уверен, что она, эта великая и торжественная тишина, способна рассказать умеющим слушать ее гораздо больше, нежели любые, даже самые красивые слова. Да и что можно сказать словами?
И сейчас, стоя там, где совсем недавно он стоял вместе с Кирико, он не только слушал великое откровение этой тишины, но и чувствовал, как она заполняет его всего, утоляет боль и снимает страшное напряжение, в котором он пребывал последние дни…
Он зажег поминальную палочку и долго смотрел на уходящий вверх дым. Он уже никогда не будет таким, каким был раньше. Ничто на свете не проходит бесследно…
Когда палочка догорела, Ямаока медленно вышел из пагоды и направился к Черному озеру. Навстречу ему попалась немногочисленная группа мексиканских туристов, и он услышал голос сопровождавшего их послушника.
— Сейчас, — говорил тот, — мы с вами посетим пагоду Золотого лотоса… Как всем вам известно, лотос считается на Востоке священным цветком и с ним связаны многие предания и легенды…
Послушник еще что-то объяснил туристам, но Ямаока уже не слушал его. Он вдруг вспомнил, как много лет назад прочитал в каком-то журнале высказывание оябуна Кодзано Таоки, чье имя золотыми буквами было вписано в историю якудза. «Все мы, — гласило это изречение, — цветы лотоса в грязном пруду. Ценою жизни мы блюдем кодекс чести…»
И тогда он, студент третьего курса филологического отделения токийского университета, не испытал ничего, кроме возмущения. Что же, все правильно, тогда он был молод и, следовательно, глуп и наивен. А вот сейчас, когда он стал по сути дела первым японским полицейским, которому в силу сложившихся обстоятельств было позволено проводить расследование против якудза, Ямаока начинал видеть высказывание знаменитого оябуна совсем в другом свете…
Цветы лотоса в грязном пруду… Перед мысленным взором Ямаоки, сменяя один другого, прошли все те люди, с которыми он так или иначе общался во время следствия или выходил на них.
Бывший технический директор «Ниппон тойлз корпорейшн» Отита и теперь уже бывший президент этой фирмы Соэда, сотрудники «Джэпэн медикэл эквипмент», владелец «Утреннего Кодэ» Юкида и чиновник филиала Кадота, помощник президента филиала Кимура и владелец страховой компании Комацу, видный политический деятель Иваками, и преуспевающий бизнесмен Нагасава, подполковник Осава и генерал Савадзима со своими высокопоставленными хозяевами, государственный деятель Миёси, крупный чиновник из Корпорации по содействию развития животноводства и их коллеги из министерства сельского хозяйства и правительства…
Чем все эти богатые и лощеные люди были лучше того же самого Мандзиро Масано или убившего себя на глазах у полиции Гоити? Да ничем! Более того, все они, как теперь понимал Ямаока, были не только не лучше, а много хуже всех этих кумэд и инагаки, поскольку только благодаря им и могли существовать последние в этом действительно грязном пруду…
И Кодзамо Таока слишком хорошо знал всех этих людей, если даже он, проливший целые реки крови, посмел сделать такой вывод…
А чего добился он, Каматаро Ямаока, которому, как голодному псу, бросили с господского стола кость, убрав его руками неугодных власть имущих лиц? Да ничего! Он только потерял. И Ямаока не сомневался, что дело с «Юдзивара-гуми», которая стала властительницей в Кодэ, у него обязательно забрали бы и без его самоуправства в филиале.
К своему удивлению, Ямаока думал сейчас обо всех этих вещах совершенно бесстрастно, без того глухого раздражения, которое так часто охватывало его во время следствия. Это была их жизнь, та самая жизнь, которую они сами построили себе, и обижаться было не на кого…
Подойдя к Черному озеру, Ямаока долго стоял на его берегу, глядя на его неподвижную гладь. Потом медленно вытащил из кармана куртки конверт с фотографиями. Даже не вынимая их из конверта, он разорвал его на мелкие кусочки и, вынув зажигалку, поджег их…
Он не сомневался в том, что и Мацусита, и Чэн Лун, и, конечно, Кирико, поняли бы его. Ведь если бы он даже пустил в ход все эти снимки и вызвал бы громкий скандал по всей Японии, все равно ничего бы не изменилось в их мире. Поскольку на место одних мерзавцев пришли бы другие. А именно это и было бы надругательством над памятью дорогих ему людей. А он… Как мог, он отомстил за них…
Неожиданно с озера подул сильный ветер, и набежавшая волна, лизнув Ямаоке ноги, унесла с собой лежавшую на песке золу, оставшуюся от конверта с фотографиями…
А где-то высоко-высоко из-за туч пробивалось неяркое осеннее солнце…
Кодзамо Таока — один из самых знаменитых оябунов — «крестных отцов» японской мафии.
Иэ — семья
Иппиками-оками — одинокий волк
Сэнто — платные общественные бани.
Судзуки Д. Т. — известный исследователь дзэн-буддизма.
Додзё — так в Японии называют зал для занятий боевыми искусствами.
Якудза — так называется японская мафия.
Бонсай — культура выращивания растений на подносе или в неглубоком горшке, блюде, поддоне.
Маджан — широко распространенная игра в кости.
Сямисэн — трехструнный щипковый инструмент.
Гёдза — китайские пельмени с начинкой из мяса и овощей.
Унаги — жареный угорь в сладком соусе с рисом.
Сасими — блюдо из сырой рыбы, нарезанной кусочками, с острой приправой.
Балут — кушанье из утиных яиц.
Сатори — так в дзэн-буддизме называется мгновенное озарение, которое достигается длительными тренировками.
Тайцзи-цюань — китайская оздоровительная гимнастика.