В очередном сборнике представлены произведения трех известных мастеров детективного жанра — роман американца Эрла Стенли Гарднера «Собака, которая выла», роман француза Шарля Эксбрая «Девочка в окошке» и роман англичанки Ф. Д. Джеймс «Неженское дело».
Что ни говорите, а зарубежный детектив — это прежде всего увлекательное путешествие в другую страну. Точнее, страны, потому что их по меньшей мере три: географическая страна, вполне реальная и существующая на карте, та, где происходит действие произведения; область национального характера и индивидуальных психологий (персонажи), на которую проецируется действие; сфера холодной логики, по законам которой выстраивается не ложная, какой видят ее окружающие, но настоящая интрига — задумывается, совершается и раскрывается преступление.
Читателю этой книги предстоит изрядно попутешествовать: здесь под одним переплетом собраны авторы, представляющие три национальные литературы, в недрах которых сложился и расцвел детектив, каким мы его знаем, — американскую, французскую и английскую. За их плечами маячат внушающие почтение тени Эдгара По и Дэшиела Хэммета, Эмиля Габорио и Мориса Леблапа, Уилки Коллинза, А. Копан Дойла, Г. К. Честертона, Дороти Сейере и Агаты Кристи. Работают они в одном жанре, по весьма по-разному, и на страницах их произведений возникают непохожие характеры и ландшафты.
В книгах американца Эрла Стенли Гарднера (1889–1970) ландшафта, собственно говоря, и нет. Известно, что события происходят в Нью-Йорке, но сам великий город не показан, только обозначен. Разумеется, подробно дан интерьер преступления — без него нельзя. Читателю не так уж сложно мысленно нарисовать помещение окружного суда, где адвокат защиты Перри Мейсон одерживает блистательные победы, укладывая государственное обвинение на обе лопатки. После первой прочитанной книги складывается облик конторы Мейсона, состоящей из скромного кабинета и приемной, как сказали бы у нас — предбанника, с неизменной и незаменимой, обожающей патрона секретаршей Деллой Стрит за пишущей машинкой или с телефонной трубкой в руке. Гостиницы, названия улиц, маршруты поездок на такси, которое так жалует Мейсон ввиду экономии времени… Все это, говоря по правде, весьма условно и не больно напоминает реальный Нью-Йорк или хотя бы фантасмагорический, инфернальный город-лабиринт, каким его впечатляюще рисовал Дэшиел Хэммет, современник и соотечественник Гарднера, создатель гангстерского, или, как его иначе называли, «крутого», детектива-боевика.
Но Гарднеру реальная фактура и не нужна, потому что все внимание сосредоточено у него на личности и действиях Перри Мейсона и головокружительных процессуальных курбетах в суде с его участием. «Собака, которая выла» (1935), один из наиболее хрестоматийных детективов Гарднера, — не исключение в этом отношении, хотя здесь меньше суда, а больше действия за его стенами. В самом действии, а не в месте действия состоит американский колорит книг этого автора, воплощен американский дух независимости, предприимчивости и разумного риска. Перри Мейсон, даром что выписан по трафарету с его излюбленной позой (ноги врозь, плечи вширь, подбородок вперед), вечной спутницей Деллой Стрит, выполняющей при его особе те же примерно функции, что доктор Уотсон при Шерлоке Холмсе, и сухим профессиональным юморком, — этот Перри Мейсон и есть олицетворение американской нахрапистой смекалки, привыкший во всем полагаться на самого себя: «Все мое оружие — пара кулаков да голова на плечах. Иногда я беру револьвер, но нечасто: это выводит из формы — приучаешься целиком на него полагаться. К силе следует прибегать в самую последнюю очередь». Его профессиональные убеждения, опирающиеся на общие для всех адвокатов принципы, в то же время несут печать сугубо американской нравственной подоплеки освященных гонораром отношений между защитником и подзащитным: «…он всего лишь солдат, нанятый подсудимым с согласия государства и представляющий его интересы, и его святая обязанность — представить дело в самом выигрышном для подсудимого свете». Да и сам процесс обставлен на чисто американский манер и рассчитан на американскую публику, о чем, кстати, в этом романе весьма проницательно высказывается Перри Мейсон:
«Мы народ, склонный к драматизму… Мы не похожи на англичан. Англичанам подавай достоинство и порядок, а нам — драматизм и зрелище. Это у нас в крови. Мы настроены на быстрый бег мысли, по нам все должно идти как в театре».
Известная театральность, постановочность присуща и книгам Гарднера, построенным на последовательности драматических эпизодов, в которых действующие лица даны крупным планом, описания их действий сжаты до аскетической насыщенности ремарок, над всем торжествует диалог, а место действия обозначено прорисовкой характерных линий и силуэтов — как на современной декорации. Что до сцен в суде, то их можно перенести на подмостки, даже не инсценируя, один к одному. В результате «судебный детектив» Гарднера обретает зрелищность, примечательную даже по американским меркам и ставящую его в особое положение по отношению к «крутому» детективу Хэммета и Р. Чандлера.
Герой Гарднера не просто действует в интересах клиента, он вынужден действовать прилюдно, и это роднит его с лицедеем, точнее (ведь выступает он не на сцене, а в жизни), с гладиатором, который отвечал за свои промахи собственной шкурой. Эту специфику службы, впрочем, со свойственной американцам привычкой называть вещи своими именами, формулирует тот же Перри Мейсон: «Я — гладиатор на содержании. Мне приходится вступать в драки, для того меня и нанимают. Стоит дать слабину, побояться ввязаться в бой — и я стану негодным адвокатом, по крайней мере, в той области, в которой работаю. Я боец. Меня нанимают, чтобы я дрался. Все, чего я в этом мире добился, я добился сражаясь». Нельзя не признать, что есть в этом нечто от традиционного американского «шоу».
Читая Гарднера, лишний раз убеждаешься в уязвимости живучих мифов. Сколько раз нам внушали, что детектив как жанр плох, помимо всего прочего, еще и потому, что, поставляемый на книжный рынок поточным методом, начисто лишен национальных примет. Гарднер был весьма плодовитым писателем, работал как конвейер, а тем не менее метко «схватил» и передал стихию именно американской жизни, духовно-психологическую атмосферу существования стандартного американца, его деловитость и напористость, его идеализм и прагматизм, его доверчивость и предрасположенность к актерству, его смыкающееся с гордыней чувство собственного достоинства и переходящий в преступление эгоизм. У Гарднера суеверия — и те американские, в литературе уже описанные, так что простительно задаться вопросом: не из знакомой ли с детства книжки «Приключения Тома Сойера» прибежала сюда та самая, вынесенная в заглавие романа собака, которая выла?
Французский автор переносит читателя в совершенно другое царство. Дистанция между романом Гарднера и «Девочкой в окошке» (1971) — это дистанция между американским метрополисом и французской провинцией, что находит отражение в самом стиле письма: нервном, слегка обрывистом, маскирующемся под репортаж или стенографический отчет у американского писателя — и псевдоэпическом, описательном, полностью отвечающем тягучему ритму сонного бытия небольшого городка у Шарля Эксбрая (1906–1988). Этот популярный беллетрист выступал в разных жанрах и наработал очень много: не говоря о пьесах, сценариях, исторических и политических романах, одних детективов и «шпионских» романов он оставил больше сотни, причем их действие происходит в основном не во Франции, а за ее пределами.
Но в публикуемом романе события разворачиваются на родной для автора почве. Городок Альби, центр исторической области Альбижуа, в конце XI — начале XII века был известен во всем христианском мире: в нем обосновались альбигойцы, ветвь еретической секты катаров, и чтобы с ними справиться, папе римскому пришлось объявить против альбигойцев крестовые походы, вошедшие в историю под названием Альбигойских войн. Тогда вокруг Альби кипели страсти, он находился в центре большой политической игры; тогда папский легат Амальрик произнес знаменитую фразу, пополнившую собой кунсткамеру образчиков остервенелого фанатизма: «Убивайте всех, Бог своих опознает». Кстати, эта формула — «Бог своих опознает» — вполне подходящее название для детектива, и если вместо Господа проставить его извечного супостата, то она сгодилась бы и для этого романа Эксбрая.
Его Альби, разумеется, во всех отношениях городок заштатный, каковым и является во второй половине XX века. Тут все друг друга знают, все на виду, и банкир, старый доктор, владелец склада или полицейский комиссар — люди заметные, относятся к местным достопримечательностям. Всем правят порядок, повторяемость, быт. Отчетливое тяготение к живописанию бытовых мелочей, ритуалов повседневности, ничтожных и крупных житейских стычек, занявших в цивилизованной Европе место религиозных войн, присуще письму Эксбрая, но, впрочем, не его одного. Известное любование бытом, погруженность в быт вообще характерны для французского детектива и берут начало даже не в творчестве Жоржа Сименона, «отца» комиссара Мегрэ, но в более ранних романе-фельетоне и криминальном романе XIX века. У романтика Виктора Гюго в «Отверженных» или у автора сенсационных романов Эжена Сю в «Парижских тайнах», как вспомнить, полно неприкрашенной, «сырой» жизни и бытовых зарисовок.
И для американцев, и для англичан преступление по-прежнему остается чем-то из ряда вон выходящим, особенно убийство. «Жизнь человеческая все еще самоценна, а убийство и впрямь вещь нечастая, мы живем в разумном мире», — декларировала Ф. Д. Джеймс, ведущий ныне мастер английского детектива, на кембриджском семинаре «Современный британский писатель» летом 1989 года. Для французов же преступление — явление скорее заурядное, прочно укоренившееся в повседневности. Может быть, потому, что французская жизнь, в отличие от английской или американской, большей частью вся проходит «на людях» (как у персонажей Эксбрая), то и преступление волей-неволей тоже происходит прилюдно, чуть ли не на глазах у всего городка. С этим, кстати, связаны трудности сокрытия до поры до времени «концов» преступления и введения в текст романа «ключей» к его разгадке. Поскольку все — в открытую, автору приходится ломать голову над тем, как показать очевидное, одновременно спрятав его в перипетиях сюжета и бытовых мелочах. Читатель может обнаружить в романе «Девочка в окошке» противоречия, отступления от правдоподобия, натяжки в сюжете и в психологических портретах некоторых действующих лиц. Здравый взгляд на вещи — основа основ детектива — местами изменяет Эксбрая.
Любопытна здесь и природа преступления, его мотивы. Страстность французов давно вошла в поговорку, однако стимулом стандартного, хотя и уносящего человеческие жизни преступления выступают не любовь, не гордость, не честь, а корысть, деньги. Противоречие? Не совсем. Ведь деньги питают страсти и уж по крайней мере служат их удовлетворению. Они и сами способны быть предметом страсти. Не какая-нибудь, а именно французская классическая литература явила миру примеры того, как корысть становится всепоглощающей неконтролируемой страстью, сущностью человека: Гарпагон в «Скупом» Мольера, бальзаковский папаша Гобсек. Так что несовместимости тут нет.
Другое дело — контраст между заурядностью преступления и непривычной в детективе личностью сыщика. Всю интеллектуальную сторону дознания, работу «маленьких серых клеток», как любит говаривать у Агаты Кристи Эркюль Пуаро, и не только это берет на себя тринадцатилетняя парализованная девочка. Согласимся, что подобное встречается не так уж часто, хотя авторы детективных произведений с легкой руки Конан Дойла, сделавшего Шерлока Холмса не просто сыщиком, но большим оригиналом, упорно соревнуются друг с другом в выдумывании невероятных гениев сыска и наделяют их разнообразными чудачествами. Маленькую Элизабет, однако, замыкает в четырех стенах не потакание своим прихотям, а жестокая житейская проза. И в невольного сыщика ее превращает не тяга к авантюрам, а элементарная необходимость. «Мне… приходится действовать, чтобы понять, что происходит, и защитить тех, кого я люблю», — резонно объясняет она своему приемному отцу, старому доктору Бовуазену.
Тема одиночества старости и одиночества человека, вытесненного из полноценной нормальной жизни, традиционно получала во французской литературе трактовку с очевидным уклоном в сентиментальность. Эксбрая тоже «грешит» сентиментальностью, но, опять-таки в согласии с французской традицией, разводит ее юмором, а то и гротеском. Его повествовательной манере присуща ирония, принимающая в этом романе, где рассказчиком выступает старый доктор, форму самоиронии. Противоречие между зловещим смыслом преступления и его бытовой «заземленностью» также питает иронию и могло бы перевести интеллектуальный детектив Эксбрая в более глубокое, отчасти философское русло и тем самым несколько изменить самый жанр в творчестве писателя, когда б ему достало на это мастерства.
В отношении последнего с английским детективом дело обстоит лучше, чем с его собратьями в других литературах. Мало того, что ему отдавали дань художники признанные и серьезные — Уилки Коллинз, Г. К. Честертон, Ч. П. Сноу, С. Дей Лыоис (писал под псевдонимом Николас Блейк), Грэм Грин, но и исключая их, Британские острова могут похвастаться самой представительной и если не самой многочисленной, то самой взыскательной «школой» детективного повествования, давшей благодарному читателю книги А. Кон ап Дойла и Агаты Кристи, Дороти Сейере и Марджери Эллингем, Майкла Иннеса и Джона Ле Карре и многих других. К этому славному ряду по праву принадлежит и Филис Дороти (Ф. Д.) Джеймс (род. в 1920 г.).
Вот что она сама думает об избранном ею жанре: «Вся художественная литература — попытка упорядочить хаос и осмыслить личный жизненный опыт. Но классический детектив делает это в рамках собственного устоявшегося канона: главная загадка — обычно, но необязательно — убийство; узкий круг подозреваемых; сыщик, профессионал либо любитель, являющийся, подобно богу мщения, разгадать преступление; окончательное раскрытие тайны, к которому читатель может прийти самолично путем логических выводов из имеющихся «ключей». Сия явно формализованная структура способна, однако, вместить в себя примечательное разнообразие книг и дарований. Придерживаясь канона детективного романа, я пытаюсь сказать правду о том, как ведут себя люди под гнетом самого страшного из всех преступлений, и об обществе, в котором они живут».
Канон, видимо, становится для нее тесноват. По крайней мере, в предпоследнем романе «Вкус к смерти» (1986) ей удалось то, что не могло получиться у Эксбрая, — создание метафизического романа в форме остросюжетного детектива. Критики называют ее наследницей Агаты Кристи, но она с ними не согласна и считает, что переросла «королеву детектива». Детектив, по ее мнению, — разновидность более всеобъемлющей литературной формы, романа с преступлением, к которому она относит многие книги английских авторов, от Энтони Троллопа до Грэма Грина, а также «великих русских мастеров». Писательница уточняет: если Агата Кристи строго следовала формальным ограничениям детектива, то ее, Ф. Д. Джеймс, жанр — это «реалистический роман с преступлением», который она рассматривает как «в высшей степени нравственную литературную форму».
С первых страниц «Неженского дела» (1972) становится очевидным, что автор работает в той особой разновидности жанра, которую можно было бы назвать экзистенциальным детективом и которая с блеском освоена в современной литературе Грином и Ле Карре. Налицо и экзистенциальная проблематика — смысл жизни и смерти, невеселый удел человека в этом мире, необходимость сопротивления и противостояния обстоятельствам, — и соответствующая интонация повествования, несколько усталая, безнадежная, умудренно-стоическая.
Общее настроение создается сочетанием нескольких компонентов письма. Большую роль играют описания интерьеров: «Степы, выкрашенные в темно-зеленый цвет, неизменно оставались сырыми, независимо от времени года, словно из них сочились миазмы униженного достоинства и беды». Передача чувственных ассоциаций: «Воспоминание было таким острым, что даже в этом чистом, хорошо проветренном помещении ее одолел вдруг запах грязного белья, капусты и топленого жира…» Обобщенно-внеличные суждения о человеческой природе: «С мертвецами нужно знакомиться как можно ближе, узнавать о них все. Пустяков здесь нет. Мертвые могут говорить. Они порой выводят прямо на убийц». Представления, пробуждаемые в памяти читателя определенными реалиями и именами, в первую очередь именем главного действующего лица, частного сыщика Корделии Грей (и впрямь неженское дело), которую зовут так же, как младшую почтительную, кроткую и сострадательную дочь шекспировского короля Лира, что, разумеется, не случайно.
Если у Гарднера находим добротные театральные задпики, а у Эксбрая — провинциальный дагерротип, то пейзажи Ф. Д. Джеймс отмечены перспективой. Повествование ее «заряжено» скрытым динамизмом за счет напряженных психологических откровений и воссоздания убедительной картины жизни. «Только в книжках люди, которые нужны героям, сидят дома или у себя в офисах, готовые в любую минуту помочь. В реальном мире они занимаются своими делами, и их внимания приходится подолгу добиваться», — сетует героиня писательницы, и в романе с Корделией все (или почти все) происходит так, как положено «в реальном мире».
Не ограничивая себя решением обязательной для детектива интеллектуальной головоломки, Ф. Д. Джеймс рискует подступиться к проблеме, разработанной для «реалистического романа с преступлением» еще Ф. М. Достоевским, — есть ли на свете столь великая цель, ради которой стоило бы переступить через человеческую жизнь? Проблема, конечно, из числа вечных, и на поставленный ею вопрос писательница дает свой нестандартный ответ, какой — читатель увидит сам. Подобно своим коллегам в отечественной литературе, Ф. Д. Джеймс занимает твердую нравственную позицию по отношению к изображаемому, ей чужда относительность моральных оценок, но не чужда их диалектика. В неоднозначности преступления она видит одно из проявлений неоднозначности бытия, и разные подходы позволяют ей видеть то или иное явление как сочетание вещей, которые, казалось бы, сочетаться не могут. Как упоительно прекрасен под ее пером старый университетский город Кембридж — и как одновременно захватан, заляпан мелкими страстишками и пошлостью быта. Тут и прогулка на плоскодонке по речке Кем, и типичная среднеакадемическая вечеринка: «Сама она никогда не принимала участия в этих сборищах, куда приходят, чтобы напиться и посплетничать, но ей нетрудно было догадаться, что это — средоточие снобизма, тщеславия и сексуальной распущенности».
Ф. Д. Джеймс затрагивает вопрос об исконных ценностях жизни и ценности самой жизни. Сопоставляя отношение к жизни молодежи конца 1960-х годов и молодежи 1930-х, она устами одного из второстепенных персонажей отдает предпочтение духу довоенной эпохи: «Я не люблю вашего поколения, мисс Грей. Не люблю вашего эгоизма, самовлюбленности, черствости. Вы не хотите ни за что расплачиваться сами, даже за собственные идеалы. Вы разрушаете и уничтожаете, но взамен не создаете ничего. Вы напрашиваетесь на порку, но начинаете вопить, как только доходит до наказания». Однако сразу сама себе возражает устами Корделии, отмечающей, что все далеко не так просто.
После опыта двух мировых войн выбирать между добром и злом, свидетельствует писательница своим романом, стало сложнее, потому что добро и зло сами стали сложными. Неопределенность и в то же время категоричность такого выбора давит на ее персонажей, им никуда от этого не деться, возникает какой-то психологический стресс, а в нем естественно ожидать материализацию зла, что, кстати, в романе и происходит: «Зло реально существовало и незримо присутствовало прямо здесь, в этой комнате. Это было что-то более сильное, нежели жестокость, подлость или алчность. Зло!» У Ф. Д. Джеймс оно далеко не всегда тождественно смерти, а жизнь не всегда добро, то и другое перемешано, и если в романе ощутима сгущенная атмосфера смерти, то вместе с тем чувствуется и обостренное, полнокровное восприятие жизни, что свойственно этой старой стране.
Еще об одной традиции, связанной не с мироощущением, а с психологическим настроем англичан и их гражданским поведением, в романе говорится не только намеком, а прямо открытым текстом: «Как ни печально, но в этой стране невозможно заставить человека говорить, если он сам не захочет. Полицию спасает только то, что большинство людей просто не в состоянии держать язык за зубами». Речь, естественно, идет не о несостоятельности или промедлении полиции при расследовании преступления — этом непременном требовании к детективу, ибо при спорой и добротной работе следствия герою-сыщику нечего было бы делать, если только он сам не служит в полиции, что характерно для подавляющего большинства французских криминальных романов, включая сагу о Мегрэ, или для всех, кроме двух, книг Ф. Д. Джеймс, в которых действует инспектор Далглиш. Речь не об этом, а о принципах взаимоотношения героя-сыщика с полицией, в чем тоже отражена национальная специфика.
В США, скажем, отношения сводятся к ревнивому соперничеству и противостоянию, что отчасти объясняется великим американским индивидуализмом, отчасти конкуренцией, а отчасти и методами частного сыска, которые весьма красочно изобразил Гарднер в «Собаке…». В романе о Ниро Вульфе «Слишком много клиентов» Рекс Стаут как на общеизвестную истину ссылается на то, что «частный сыщик и полицейский всегда были врагами и таковыми останутся». Такая же закономерность, свидетельствует у Гарднера Перри Мейсон, характерна и для расстановки сил в суде: «Обвинение имеет право делать из обстоятельств дела любые угодные ему выводы; но и защита имеет точно такое же право».
Во Франции с ее традициями почитания властей и законопослушания полиция и сыщик, когда их функции разделены, выступают союзниками. «Государство не платит мне деньги за то, что я думаю о том или ином гражданине. Я должен отыскать виновного, основываясь на уликах и доказательствах, изобличающих вину. Со всех точек зрения, Турньяк удовлетворяет этим требованиям», — уточняет комиссар полиции у Эксбрая, и читателю сразу понятно, что при равнении на «удовлетворительность» не исключаются накладки, конфузы и даже роковые ошибки, которые и призван исправлять приходящий на помощь полиции и ее невольным жертвам частный сыск. В Великобритании же, где вся жизнь сверху донизу разграничена на личную и общественную («На публику», как метафорически назвала одну из повестей английская писательница Мюриел Спарк), полиция — сама по себе, а сыщики — сами по себе.
Можно видеть, что национальный аспект накладывается и на эту сторону повествовательной структуры детективного произведения. Общие обязательные элементы жанра вообще, как все в литературе, не существуют в «чистом» виде, но в каждом конкретном произведении воплощаются на свой лад. Например, мотивы и методы преступления — у Гарднера они отмечены раскованностью и незамысловатостью Нового Света, у Эксбрая — французской педантичностью, у Ф. Д. Джеймс — английским расчетом все на ту же публику, но при этом они есть в каждом романе. Есть в них и «ключи», подброшенные читателю с большей или меньшей откровенностью, есть и сюжетная установка на разум, логику и проницательность.
Еще в начале века сыщик в сутане отец Браун сетовал у Г. К. Честертона на то, что люди ненаблюдательны и ленивы в восприятии повседневного, само собой разумеющегося (рассказ «Невидимка»). Через шестьдесят лет Эксбрая почти дословно повторил эту мысль о «слепоте» нашего зрения, пренебрегающего привычным, в диалоге Элизабет и доктора Бовуазена:
«— Я просто здраво посмотрела на вещи.
— На какие такие вещи?
— На вещи, которые…
— Которые ты одна и видишь, разумеется?
— На которые я одна обращаю внимание.
— А почему?
— Потому что остальные не обращают внимания».
Довольно трудно не заметить, однако, что здравый взгляд на вещи предполагает для героев-сыщиков всех трех романов несомненную избирательность фактов, подразумевающую, что одни из них следует принимать к сведению и учитывать, а других лучше и не знать — для пользы дела, как они ее понимают. В связи с этим на передний план выходит морально-оценочный аспект, тоже неотъемлемый в любом детективе. Герой-дознаватель нередко берет на себя функции не только сыска и следствия, но и суда, причем в 1960—1980-е годы эта тенденция заметно усиливается.
Подчеркнем, что речь идет не о том, какими представляют себе факты различные персонажи детективного повествования, даже не о том, какими эти факты преподносит окружающим сыщик. Он-то как раз будет трактовать их на публику так, как ему выгодно в каждую данную минуту, а если сыщик одновременно еще и адвокат, как Перри Мейсон, то сама профессия повелевает ему истолковывать факты в интересах клиента. Но для того чтобы защитить клиента, ему требуется установить истину и без помех довести расследование до конца, и тут сыщик не может одного себе позволить — водить самого себя за нос, выдавая самому себе желаемое за действительное. Он просто обязан видеть все как есть, самообман для него — роскошь непозволительная. Так повелось еще со времен классического детектива, когда тот же Шерлок Холмс не мешал и даже поощрял милейшего доктора Уотсона строить собственные версии преступления и попадать при этом пальцем в небо; но сам Холмс шел своим путем решения головоломки. Поэтому он и был Шерлоком Холмсом, а доктор Уотсон — его почтительным хроникером и посильным помощником.
Такой принцип для сыщиков обязателен, он не меняется с ходом времени. Вот и у Гарднера Перри Мейсон сетует: «Не нужно себя обманывать, что-де верное объяснение найдено и только факты почему-то никак не стыкуются. Факты — те же части головоломки: если правильно их подобрать, они сложатся в законченную картину». Но уж когда факты верно подобраны, разгадка преступления найдена и сыщик выстраивает перед собой логически безупречную, «законченную» картину, тут он и начинает думать, как ему быть с этой картиной. Скрыть, представить на суд — в прямом и переносном смысле слова — или самому предпринять какие-то действия.
Так сыщик незаметно превращается в судью первой инстанции.
Довольно щекотливый вопрос — зачем в развитом правовом государстве частное лицо будет присваивать себе прерогативы закона? До недавнего времени ответ на него был столь же прост, сколь и лжив: буржуазные законы такие плохие, что хорошие люди просто вынуждены их нарушать. Больше правды содержится в допущении о несовершенстве закона как такового. Всегда ли наконец совершенны те, кто призван закон исполнять? Мнение по этому поводу доктора Бовуазена: «Чувство справедливости живет в сердце долее всех прочих. И когда люди, обязанные ее соблюдать, не справляются со своим долгом, то естественным образом за дело берутся честные люди».
Или частные лица?
В детективе, как в жизни, человека подстерегает возможность несовпадения законов божеских и человеческих, их нравственное разночтение. Большая литература постоянно имеет дело с этим парадоксом, трактуя как деяние высокоморальное нарушение буквы закона во имя духа человечности. В книгах Грэма Грина такое происходит постоянно, его персонажи руководствуются принципом, высказанным героиней Ф. Д. Джеймс: «…абстракции мне безразличны, я делала это для конкретного человека, вернее — его памяти». Но в отходе даже от буквы закона кроется серьезная опасность, которую авторы детектива обязаны видеть хотя бы по определению.
Они ее видят и поэтому всемерно стремятся оправдать своих героев логикой развития событий. Нравственный «урок» из детектива должен следовать и всегда следует, с этим все вроде бы согласны, но какой? Что преступление — это зло? Да, конечно. Что злодеяние должно быть наказано? Разумеется. Но всякое ли преступление и всегда ли — только и исключительно зло? Судя по логике сюжетов, авторы детективов, представленных в этом томе, в этом отнюдь не уверены, как и в том, что любое преступление непременно заслуживает наказания. «Не судите, да не судимы будете».
Самый, пожалуй, очевидный нравственный урок детектива заключается в том, что деяний бесспорных и однозначных в нравственном смысле в природе почти не существует и что мерилом всего в конечном счете выступает человек. В этом можно углядеть некоторую этическую непоследовательность авторов и их героев-сыщиков, даже попенять им за нее и не согласиться с предложенными ими решениями вымышленной криминальной ситуации, но все равно повторить при этом вслед за Корделией Грей: «Как непоследовательны и потому так интересны люди!»
Дверь кабинета открылась, и вошла Делла Стрит.
— Там очень странный посетитель, — сообщила она. — Предупреждаю вас на всякий случай, но, по-моему, его нужно принять.
— Прекрасно, — ответил Перри Мейсон. — Чего он хочет?
— Проконсультироваться о собаке, которая воет.
Перри Мейсон и бровью не повел, однако в задумчивом взгляде, каким он одарил секретаршу, мелькнул озорной огонек.
— Может быть, — заметил он, — ему нужен ветеринар?
Делла Стрит не улыбнулась, напротив, заговорила торопливо и возбужденно:
— Речь идет о чем-то крайне важном. Он и минуты не может усидеть на месте, а выглядит — будто неделю не спал. Я спросила, что за дело, он ответил — о собаке, которая воет. Я рассмеялась, но, увидев выражение его лица — никогда не забуду, — сразу прикусила язык. Он добавил, что еще хочет посоветоваться с вами о завещании.
Перри Мейсон, однако, не выказал ни малейшего интереса.
— Я устал, — заявил он, — и не люблю корпеть над завещаниями. Я судебный адвокат.
Но Делла Стрит продолжала, пропустив его слова мимо ушей:
— Потом он сказал, что хочет знать, останется ли завещание в силе, если завещателя казнят за убийство. Я спросила, кто оставил завещание, он ответил, что сам собирается сделать завещание и хочет с вами о нем посоветоваться, а также о воющем псе.
Морщины усталости разгладились на лбу адвоката, в глазах блеснул живой интерес.
— Пригласите клиента, — распорядился он.
Делла Стрит распахнула дверь кабинета и произнесла голосом, каким женщины обычно обращаются к ребенку или тяжелобольному:
— Входите, мистер Картрайт. Мистер Мейсон вас примет. Широкоплечий, довольно крупный мужчина лет тридцати двух, с тоскливым выражением в карих глазах, вошел и впился взглядом в невозмутимое лицо Перри Мейсона.
— Вы адвокат Перри Мейсон? — спросил он.
Мейсон кивнул и пригласил:
— Присаживайтесь.
Посетитель рухнул в кресло, которое указал ему адвокат, машинально извлек пачку сигарет, сунул одну в рот и уже собирался опустить пачку в карман, но спохватился, что не предложил закурить Перри Мейсону.
Рука, протянувшая через стол пачку, дрожала, что не укрылось от проницательных глаз адвоката; помедлив с секунду, он покачал головой и произнес:
— Нет, спасибо, я курю свои.
Мужчина кивнул, торопливо засунул сигареты в карман, чиркнул спичкой, непроизвольно подался вперед и опустил локоть на ручку кресла. Рука со спичкой нашла, таким образом, опору, и он сумел прикурить.
— Секретарь, — спокойно продолжал Перри Мейсон, — сообщила, что вы бы хотели получить совет о собаке и о завещании.
Посетитель кивнул.
— О собаке и о завещании, — механически повторил он.
— Ну что ж, — сказал Перри Мейсон, — поговорим сначала о завещании. О собаках я мало знаю.
Картрайт снова кивнул. Во взгляде карих глаз, что он не сводил с Мейсона, была отчаянная надежда, с какой тяжелобольной взирает на опытного врача.
Перри Мейсон достал из ящика письменного стола стопку желтой бумаги стандартного формата, взял настольную ручку и спросил:
— Ваше имя?
— Артур Картрайт.
— Возраст?
— Тридцать два года.
— Адрес?
— Милпас-драйв, дом 4893.
— Женаты?
— Разве это имеет значение?
Оторвав перо от бумаги, Перри Мейсон поднял глаза и посмотрел на Картрайта пронзительным взглядом.
— Имеет, — ответил он.
Картрайт потянулся к пепельнице и стряхнул пепел; его рука дрожала лихорадочной дрожью.
— Думаю, для такого завещания, которое я составляю, это неважно, — произнес он.
— Я должен знать, — возразил Перри Мейсон.
— Но я же говорю вам, это неважно с точки зрения того, как я собираюсь завещать мою собственность.
Перри Мейсон ничего не сказал, но тихое упорство в самом его молчании заставило Картрайта заговорить.
— Да, — сказал он.
— Имя жены?
— Паула Картрайт, двадцать семь лет.
— Живете вместе?
— Нет.
— Где она проживает?
— Не знаю.
Перри Мейсон с минуту помедлил, изучая измученное лицо клиента спокойным задумчивым взглядом, и сказал успокаивающе:
— Хорошо, мы к этому еще вернемся. А сейчас расскажите-ка подробнее, как вы намерены распорядиться вашим имуществом. Дети у вас есть?
— Нет.
— Кому вы хотели бы его завещать?
— Прежде чем обсуждать это, — выпалил Картрайт, — я хочу знать, имеет ли завещание силу независимо от того, какой смертью человек умирает.
Перри Мейсон молча кивнул.
— Допустим, — продолжал Картрайт, — человек умирает на виселице или на электрическом стуле. Допустим, его казнят за убийство. Что тогда происходит с его завещанием?
— Завещание остается в силе, — разъяснил Мейсон, — какой бы смертью ни умер завещатель.
— Сколько нужно свидетелей, чтобы завещание было законным?
— В одних случаях двое, в других — ни одного.
— Как это понимать?
— А так, что если завещание напечатано на машинке и подписано вами, двое свидетелей должны удостоверить вашу подпись. Но в нашем штате, если текст завещания написан вами полностью от руки, включая число и подпись, и на бумаге не имеется других записей либо машинописного текста, — в этом случае отпадает необходимость в подтверждении вашей подписи. Такое завещание имеет силу и действенность.
Артур Картрайт вздохнул, судя по всему, с облегчением. Когда он заговорил, речь его стала спокойнее и не такой отрывистой.
— Что ж, — произнес он, — с этим, похоже, все ясно.
— Кому бы вы хотели завещать имущество? — спросил Перри Мейсон.
— Миссис Клинтон Фоули, проживающей в доме 4889 по Милпас-драйв.
Перри Мейсон удивленно поднял брови:
— Соседке?
— Соседке, — ответил Картрайт тоном, пресекающим дальнейшие вопросы.
— Прекрасно, — заметил Перри Мейсон и добавил: — Не забывайте, Картрайт, что вы обращаетесь к адвокату, а от адвоката не должно быть секретов. Расскажите всю правду. Ваши тайны останутся строго между нами.
— Но я же, — раздраженно возразил Картрайт, — все и рассказываю, разве не так?
Взгляд и голос Перри Мейсона были одинаково невозмутимы.
— Не знаю, — произнес он. — Я сказал, что сказал. А теперь послушаем про завещание.
— Вот это и есть завещание.
— Что вы хотите сказать?
— Именно то, что сказал. Вся моя собственность отходит миссис Клинтон Фоули — целиком и полностью.
Перри Мейсон воткнул ручку в держательницу и тихо забарабанил по столешнице пальцами правой руки. Он посмотрел на Картрайта настороженно-прицельным взглядом.
— В таком случае, — изрек он, — послушаем про собаку.
— Собака воет, — сказал Картрайт.
Перри Мейсон участливо кивнул.
— В основном по ночам, — продолжал Картрайт, — но, бывает, и днем. Я от этого рехнусь, непрерывный вой действует мне на нервы. Сами знаете, если собака воет, значит, кто-то поблизости должен умереть.
— Чья собака? — спросил Мейсон.
— Соседская.
— То есть, — попробовал уточнить Перри Мейсон, — дом, где живет миссис Клинтон Фоули, находится с одной стороны от вашего, а тот, где воет собака, — с другой?
— Нет, — ответил Картрайт, — собака воет как раз в доме Клинтона Фоули.
— Понятно, — заметил Мейсон. — Может быть, Картрайт, вы
Картрайт раздавил пальцами окурок, встал, быстрым шагом прошел к окну, посмотрел на улицу невидящим взглядом, повернулся и возвратился к столу.
— Послушайте, — обратился он к адвокату, — у меня еще один вопрос по завещанию.
— Какой?
— Допустим, миссис Клинтон Фоули на самом деле никакая не миссис Клинтон Фоули.
— В каком это смысле? — осведомился Мейсон.
— Допустим, она живет с Клинтоном Фоули как жена, но замуж за него не выходила.
— Это не будет иметь значения, — медленно проговорил Мейсон, — при условии, что вы укажете ее в самом завещании как «миссис Клинтон Фоули, женщину, в настоящее время проживающую с Клинтоном Фоули в качестве жены на Милпас-драйв в доме 4889». Иными словами, завещатель вправе оставить имущество кому пожелает. Описание лица в тексте завещания важно постольку, поскольку разъясняет волю завещателя. К примеру, есть много случаев, когда люди умирали, завещав имущество своим женам, а впоследствии выяснялось, что их брак не был зарегистрирован. В других случаях имущество завещалось сыновьям, которые на самом деле оказывались вовсе не сыновьями завещателей…
— Мне вся эта чушь ни к чему, — раздраженно прервал его Артур Картрайт. — Я спрашиваю вас об одном, конкретном деле. Здесь это не будет иметь значения?
— Ровным счетом никакого, — заверил Мейсон.
— Ну а если, — сказал Картрайт, в глазах у которого вдруг появилось хитрое выражение, — существовала бы
Перри Мейсон заговорил как человек, пытающийся развеять беспочвенные опасения.
— Я же объяснил вам, — произнес он, — что воля завещателя — превыше всего. Если вы отказываете имущество женщине, которая в настоящее время проживает по указанному адресу в качестве жены Клинтона Фоули, то этого достаточно. Но правильно ли я понял: Клинтон Фоули — он жив?
— Конечно. Живет в соседнем доме.
— Понимаю, — осторожно заметил Мейсон небрежным тоном, подбираясь к тому, о чем хотел разузнать. — А мистер Клинтон Фоули — он в курсе того, что вы намерены завещать имущество его жене?
— Разумеется, нет, — взвился Картрайт. — Он ни о чем таком не догадывается, и знать ему про это не нужно, или как?
— Нет, не нужно, — согласился Мейсон. — Я просто поинтересовался, не более.
— Ну, так он про это не знает и знать не должен, — сказал Картрайт.
— Хорошо, — ответил Мейсон, — с этим все ясно. Как быть с собакой?
— С собакой нужно что-то сделать.
— Что вы желаете предпринять?
— Я хочу, чтобы Фоули арестовали.
— На каком основании?
— На таком, что он хочет свести меня с ума. Так с собаками не обращаются. Он вознамерился сжить меня со свету. Он знает, как я реагирую на собачий вой, вот и завел пса и приучил его выть. Раньше-то собака не выла, а начала выть последнюю ночь или две. Он делает это назло мне и назло жене. Жена его лежит в постели больная, а собака воет. Значит, кто-то по соседству должен умереть.
Теперь Картрайт так и сыпал словами, жестикулировал, бестолково размахивая руками; глаза его беспокойно блестели.
Мейсон поджал губы.
— Думаю, Картрайт, — медленно произнес он, — я едва ли смогу взяться за ваше дело. Именно сейчас я по горло занят. Только что вернулся из суда, где слушалось дело об убийстве, и…
— Да знаю я, знаю, — прервал его Картрайт, — высчитаете, что я спятил. Думаете, речь идет о пустяке. А я говорю вам — нет, это дело из самых крупных, которые вам доводилось вести. Я пришел к вам, потому что вы выступали на последнем процессе об убийстве. Я следил за процессом. Я ходил в суд вас послушать. Вы настоящий адвокат, вы с самого начала на голову обошли окружного прокурора, уж я-то видел.
Перри Мейсон улыбнулся.
— Благодарю за лестную оценку, Картрайт, — сказал он, — но вы сами понимаете, что я работаю главным образом в суде. Процессы — вот мое поле деятельности. Составление завещаний не совсем по моей части, а воющего пса, похоже, можно успокоить и без помощи адвоката…
— Нет, нельзя, — возразил Картрайт. — Вы не знаете Фоули… Вы и меня не знаете, хотя имеете со мной дело. Вы скорее всего считаете, что не заработаете на мне и только напрасно потратите время, но я вам заплачу, и заплачу хорошо.
Он полез в карман, извлек плотно набитый бумажник, дрожащей рукой вытащил три купюры и протянул их адвокату, однако они выскользнули у него из пальцев и спланировали на стол, на книгу регистрации клиентов.
— Тут триста долларов, — сказал он, — в порядке аванса. Когда закончите мое дело, получите больше — много больше. Я еще не ходил в банк, но пойду и заберу все деньги. Они у меня там в сейфе — много денег.
Перри Мейсон не тронул купюры. Кончики его крепких сноровистых пальцев неслышно барабанили по столу.
— Картрайт, — с расстановкой произнес он, — если я стану вашим адвокатом, я буду поступать, как сочту нужным для вашего блага и в ваших жизненных интересах, вам это понятно?
— Конечно, понятно, этого я и хочу.
— Я готов пойти на что угодно, — предупредил Мейсон, — если сочту, что это отвечает вашим жизненным интересам.
— Согласен, — ответил Картрайт, — только бы вы взялись вести мое дело.
Перри Мейсон прибрал со стола три стодолларовых банкнота, сложил и засунул в карман.
— Хорошо, — сказал он, — я берусь за ваше дело. Итак, вы хотите, чтобы Фоули арестовали, не так ли?
— Да.
— Прекрасно. Это не так уж трудно устроить. Нужно всего лишь подать жалобу под присягой, и судья выпишет ордер на арест. Так все-таки почему вы меня приглашаете? Чтобы я выступил от вашего лица по частному иску?
— Вы не знаете Клинтона Фоули, — упрямо повторил Артур Картрайт. — Он отплатит мне той же монетой: подаст жалобу о злонамеренном судебном преследовании. Может, он для того и приучил пса выть, чтобы заманить меня в ловушку.
— Что это за собака? — спросил Мейсон.
— Большая полицейская овчарка.
Перри Мейсон перевел взор на свои барабанящие по столу пальцы, а затем с ободряющей улыбкой снова поднял глаза на Картрайта.
— С точки зрения закона, — сказал он, — прекрасная защита от обвинения в злонамеренном судебном преследовании — пойти к прокурору, честно изложить ему все факты, а дальше действовать по его совету. Сейчас я намерен сделать так, чтобы никто не смог привлечь вас по делу о злонамеренном судебном преследовании. Я намерен отправиться вместе с вами к заместителю окружного прокурора, тому, кто ведает подобными вещами. Я хочу, чтобы вы поговорили с заместителем и все ему изложили — я имею в виду про собаку. О завещании рассказывать не надо. Если он сочтет нужным выписать ордер на арест — дело в шляпе. Но должен предупредить: в окружной прокуратуре вы расскажете все как на духу. То есть сообщите все факты, причем честно и полностью, и будете идеально защищены от любых обвинений со стороны Фоули.
Картрайт вздохнул с облегчением.
— Вот теперь другой разговор. Как раз такие советы мне и нужны за мои деньги. Где найти этого прокурорского заместителя?
— Нужно ему позвонить и договориться о встрече, — ответил Мейсон. — С вашего позволения, я на минуту отлучусь и попробую с ним связаться. Располагайтесь в кабинете как дома. Сигареты вон в той коробке, а…
— О сигаретах не беспокойтесь, — сказал Картрайт, хлопнув себя по карману, — у меня свои. Валяйте, договаривайтесь о встрече. Не будем тянуть. Давайте с этим кончать поскорее. Вынести еще одну ночь собачьего воя мне не под силу.
— Хорошо, — произнес Мейсон. Отодвинув вращающееся кресло, он встал из-за стола и направился к двери, ведущей в приемную. Когда он распахнул ее одним движением мощного плеча, Артур Картрайт прикуривал вторую сигарету, причем рука у него так дрожала, что ее пришлось придерживать другой.
Мейсон вышел в приемную. Делла Стрит, двадцатисемилетняя секретарша, умелая и быстрая, подняла на него глаза и улыбнулась доверительной улыбкой человека, понимающего другого с полуслова.
— Тронутый? — спросила она.
— Не знаю, — ответил Перри Мейсон, — но хочу выяснить. Соедините меня с Питом Доркасом, пусть он решает.
Девушка кивнула, ее пальцы замелькали над диском, набирая номер. Перри Мейсон отошел к окну, остановился, расставив ноги и загородив свет широкой спиной, и устремил задумчивый взгляд в бетонное ущелье, со дна которого доносились гудки клаксонов и шум уличного движения. Послеполуденный свет падал на его грубо высеченное лицо, придавая ему обветренный вид.
— Доркас у телефона, — сообщила Делла Стрит.
Сделав пару широких шагов, Перри Мейсон мигом оказался у письменного стола в углу приемной и подцепил телефонную трубку; Делла Стрит сноровисто переключила вызов на этот аппарат.
— Алло, Пит, — сказал он, — это Перри Мейсон. Я сейчас приеду к вам с одним типом и хочу заранее объяснить, в чем тут дело.
Голос у Пита Доркаса был пронзительный и скрипучий — типичный голос представителя юридической службы, в совершенстве овладевшего всеми ее тонкостями и привыкшего разъяснять их тем, кого приходится убеждать вескими доводами.
— Поздравляю, Перри, с победой. Отменно рассчитано. Я говорил представителю обвинения, что у них получилась неувязка со временем, предупреждал, что если ему придется выступать перед присяжными и он не сможет объяснить звонок по поводу украденного автомобиля, дело проиграно.
— Спасибо, — лаконично ответил Мейсон. — Я пользуюсь благоприятными обстоятельствами, только и всего.
— Вот именно, — заметил Доркас. — Вы сами их создаете, потому и пользуетесь. Меня это вполне устраивает. Я говорил ребятам, что они ходят по тонкому льду. Так что там с этим парнем, которого вы собираетесь привезти? Что ему нужно?
— Подать жалобу.
— На кого?
— На собаку, которая воет.
— Чего-чего?
— Вы не ослышались — на собаку, которая воет. Если не ошибаюсь, имеется постановление окружного совета против содержания собак, которые воют, в густонаселенном районе независимо от того, включен он в черту города или нет.
— Какое-то постановление в этом роде существует, хотя с ним никто не считается. Мне, по крайней мере, ни разу не доводилось с этим сталкиваться.
— Ладно, здесь дело другое, — сказал Мейсон. — Мой клиент или сходит с ума, или уже сошел.
— Из-за этой воющей псины?
— Не знаю, но хочу выяснить. Если его нужно лечить, пусть его лечат. Если он дошел до грани нервного срыва, я хочу обеспечить ему передышку. Вы понимаете — одних собачий вой только раздражает, а иного, с другим складом психики, может довести до безумия.
— Как я понимаю, вы собираетесь доставить его прямо сюда? — спросил Доркас.
— Да, собираюсь привезти его к вам, и пусть при этом присутствует врач — кто-нибудь из психиатров, занимающихся делами душевнобольных. И не называйте его врачом, а представьте каким-нибудь помощником; пусть посидит при разговоре, а то и задаст вопрос-другой. Тогда, если моему клиенту нужно лечение, позаботимся, чтобы он его получил.
— А если он не захочет лечиться?
— Я же сказал, — заметил Мейсон, — что обеспечить ему лечение — это наша забота.
— Чтобы добиться этого, — указал Доркас, — вам придется вчинить иск и получить разрешение на принудительную экспертизу.
— Знаю, — ответил Мейсон, — и готов собственноручно написать заявление, если клиента и вправду нужно лечить. Я только хочу удостовериться, вот и все. Если он окажется сумасшедшим, я намерен поступать, как лучше для него. А если нет — проследить, чтобы его иску немедленно дали ход. Я пытаюсь действовать в его жизненных интересах, вы меня понимаете?
— Понимаю, — ответил Доркас.
— Будем через четверть часа, — сказал Мейсон и повесил трубку.
Надевая шляпу, он открыл дверь в кабинет и кивнул Картрайту.
— Все в порядке, он нас ждет. У вас машина или едем в такси?
— Едем в такси, — решил Картрайт. — Я не могу править — расшатались нервы.
Питер Доркас, худой и длинный как уж, поднялся из-за ободранного письменного стола, холодно посмотрел на Артура Картрайта, которого представил ему Перри Мейсон, и произнес обычную в таких случаях любезную фразу. Повернувшись вполоборота, он сделал жест в сторону низенького господина с брюшком, чье лицо на первый взгляд излучало сплошное добродушие. И, лишь приглядевшись, можно было уловить настороженное внимание, затаившееся в глубине поблескивающих серых глаз.
— Познакомьтесь, — представил Доркас, — мой помощник мистер Купер.
Мужчина с брюшком расплылся в улыбке, подошел и пожал Картрайту руку. Блестящие глазки мигом охватили Картрайта цепким взглядом, да и его ладонь мужчина задержал в своей несколько дольше, чем требовало обычное рукопожатие.
— Ну что ж, — сказал Мейсон, — полагаю, можно приступить к делу. Все готовы?
— Все, — ответил Доркас, снова усаживаясь за стол.
Он был высокий, худой, скуластый и лысый; во всем его облике чувствовался цепкий ум, от чего посетителям становилось как-то не по себе.
— Речь идет о собаке, — начал Перри Мейсон. — Мистер Клинтон Фоули, проживающий, как и находящийся здесь мистер Картрайт, на Милпас-драйв в соседнем доме, помер 4889, держит полицейскую овчарку, которая воет.
— Однако, — усмехнулся Доркас, — если псу положено раз в жизни куснуть, он может раз в жизни и повыть.
Артур Картрайт даже не улыбнулся. Он судорожно су-пул руку в карман, вытащил сигареты, помедлил и затолкал пачку назад. Глаза Купера, который следил за каждым движением Картрайта, на минутку утратили выражение всеобъемлющего благодушия, но сразу опять заблестели.
— Его необходимо арестовать, — заявил Картрайт. — Нужно положить конец этому вою. Слышите?
— Конечно, конечно, — заметил Перри Мейсон, — для этого, Картрайт, мы сюда и приехали. Давайте рассказывайте.
— Мне нечего рассказывать. Собака воет — вот и весь сказ.
— Все время? — спросил Купер.
— Все время. То есть я не хочу сказать — постоянно, а с перерывами, ну, вы знаете, как воют собаки. Черт побери! Ни один пес не воет безостановочно — повоет-повоет, перестанет и снова принимается выть.
— А чего он воет? — поинтересовался Купер.
— Фоули его заставляет, — решительно заявил Картрайт.
— Зачем? — спросил Купер.
— Затем, что знает: вой действует мне на нервы. И его жене — это он тоже знает. Если собака воет — значит, по соседству кто-то умрет, а у него жена болеет. Говорю вам, нужно положить конец вою.
Доркас полистал указатель книги в кожаном переплете и ворчливо изрек своим пронзительным голосом:
— Действительно, для таких случаев имеется постановление. Оно предусматривает, что если кто-нибудь держит собаку, корову, лошадь, цыплят, петуха, цесарку, домашнюю птицу, домашнее животное или любую иную живность, скотину и тварь в густонаселенном районе, входящем в черту города либо находящемся за его пределами, и их содержание нарушает общественный порядок, то означенное лицо может привлекаться к судебной ответственности. Это считается уголовнонаказуемым проступком.
— Вам этого мало? — спросил Картрайт.
Доркас рассмеялся.
— Мне вот как всего хватает, — ответил он. — Лично я не люблю, когда воют собаки и кричат петухи. В свое время это постановление приняли для того, чтобы вывести молочные хозяйства и извозные дворы за границы густонаселенных районов. Милпас-драйв — фешенебельный жилой район, там довольно роскошные особняки. В каком доме вы проживаете, мистер Картрайт?
— 4893.
— А Фоули — в номере 4889?
— Верно.
— Дома тем не менее стоят рядом?
— Правильно.
— У вас довольно обширный участок?
— Это у него.
— А у вас?
— У меня средних размеров.
— Фоули богат? — спросил Доркас.
— Какое это имеет отношение к делу? — раздраженно возразил Картрайт. — Конечно, богат, а то бы он там не жил.
— Прямого отношения не имеет, — протянул Доркас, — но поймите, здесь, в прокуратуре, мы должны принимать взвешенные решения. Мне не хотелось бы брать под стражу достойного гражданина без предварительного предупреждения. Что, если я пошлю ему предупреждение?
— Это ничего не даст, — ответил Картрайт.
Перри Мейсон произнес — медленно и величаво, почти как в суде:
— Мой клиент желает действовать честно. Как решать — это, Доркас, ваше дело, но я намерен добиваться устранения чинимого ему неудобства, положив конец собачьему вою. Вы сами видите, что у моего клиента расстроены нервы, а все из-за этого воя.
— Ничего я не расстроен, — резко возразил Картрайт, — просто я выбит немного из колеи, только и всего.
Перри Мейсон молча кивнул. Купер перехватил взгляд Мейсона, едва заметно покачал головой и снова уставился на Картрайта.
— Я полагаю, — сказал Доркас с расстановкой, — что нам следует взять за правило привлекать к уголовной ответственности только после того, как сделано предупреждение. Нам нужно направить мистеру Фоули письмо с сообщением о поступившей на него жалобе и обратить его внимание на постановление окружных властей, согласно которому содержание такой собаки рассматривается как нарушение общественного порядка. Мы можем указать ему, что, если собака больна или с ней вообще что-то не так, ее надлежит поместить в ветеринарную лечебницу или на псарню и держать там, пока она не придет в норму.
Перри Мейсон глянул на Картрайта, который открыл было рот, но его опередил Доркас.
— Собака живет у Фоули уже какое-то время, не так ли, мистер Картрайт?
— Да.
— Сколько?
— Не знаю, пару месяцев — это уж точно. Когда я поселился там два месяца назад, собака уже была.
— А до этого она выла?
— Нет.
— Когда это началось?
— Позапрошлой ночью.
— Насколько я понимаю, — заметил Доркас, — вы не в лучших отношениях с Фоули? То есть вы не можете пойти к нему вот так, запросто, и попросить, чтобы он ради бога унял пса?
— Нет, такого я не могу.
— А позвонить ему?
— Тоже.
— Ну а если я направлю ему письмо?
— Вы не знаете Фоули, — с горечью сказал Картрайт. — Он порвет его на кусочки и заставит пса выть еще пуще. И будет смеяться дьявольским смехом от одной мысли, что он таки меня достал. Он даст прочитать письмо жене и…
— Не останавливайтесь, — попросил Доркас, — продолжайте. Что он еще вытворит?
— Ничего, — грубо отрезал Картрайт.
— Полагаю, — подал голос Мейсон, — нас устроит, чтобы вы, мистер Доркас, написали письмо, но с условием, что если собака не перестанет выть, то будет выдан ордер на арест.
— Разумеется, условие именно таково, — согласился заместитель окружного прокурора.
— Далее. Отправленное обычным путем, письмо придет к адресату только завтра, даже если будет опущено сегодня, — продолжил Мейсон. — Я предлагаю написать официальное предупреждение и направить его с одним из полицейских. И пусть он вручит предупреждение под расписку лично мистеру Фоули или другому лицу, находящемуся в доме, если не застанет самого Фоули. Это даст Фоули понять, что обращение Картрайта — серьезная жалоба, подкрепленная законом.
Картрайт упрямо замотал головой.
— Я хочу, чтоб его арестовали, — сказал он.
Перри Мейсон произнес с терпением в голосе:
— Положитесь в этом деле на меня, мистер Картрайт, и не забывайте о том, что я вам говорил. Вы сами же утверждали, что Фоули мстителен, богат и может вчинить встречный иск. Если это произойдет, на вас лежит обязанность доказать, что с самого начала вы действовали максимально открыто и честно. То, что предложил мистер Доркас, считаю я, вместе с моими поправками поставит вас в неуязвимое с точки зрения закона положение. Я советую вам принять план действий.
Картрайт вспылил и набросился на Перри Мейсона.
— А что, если я не захочу принять ваш совет?
— В таком случае, — терпеливо объяснил Перри Мейсон, — вы, понятно, захотите нанять другого адвоката — такого, чьим советам пожелаете следовать.
Картрайт с минуту подумал и кивнул.
— Хорошо, — заявил он, — я принимаю ваш план, но настаиваю, чтобы предупреждение направили немедленно.
— Как только будет готово, — успокоил его Перри Мейсон.
— Тогда что ж, — сказал Картрайт, — оставляю все это вам, а сам поеду домой. Мистер Мейсон, вы представляете мои интересы. Попрошу вас остаться, помочь составить предупреждение и проследить, чтобы его вручили по назначению. Я могу на вас положиться?
— Можете, — заверил Мейсон. — Возвращайтесь к себе, Картрайт, и отдохните. Предоставьте мне заниматься вашим делом.
Картрайт кивнул; выходя, он обернулся.
— Спасибо, господа, — сказал он, придержав дверь, — рад был познакомиться с вами. Прошу простить, если я чуток не в себе — это от недосыпания.
И дверь за ним захлопнулась.
— Итак? — обратился Пит Доркас к доктору Куперу.
Доктор Купер свел кончики пальцев на полном брюшке.
— Итак, — произнес он, причем благодушие разом исчезло из его глаз, — я бы не хотел давать заключение на основании ограниченных данных, которыми мы в настоящее время располагаем, но сказал бы, что налицо маниакально-депрессивный психоз.
Перри Мейсон ухмыльнулся.
— Грозно звучит, доктор, — сказал он, — но разве речь не об обычном нервном расстройстве?
— Такой вещи, как нервное расстройство, — ответил доктор Купер, — вообще не существует. Этим ходким сочетанием обозначаются различные формы функциональных и дегенеративных психозов.
— Хорошо, — согласился Мейсон, — попробуем подойти с другой стороны. Безумен ли человек, страдающий маниакально-депрессивным психозом?
— Он ненормален.
— Это ясно, но ведь и не безумен?
— Все упирается в то, что считать безумием. Разумеется, в глазах закона такой психоз не может стать основанием для признания невменяемости при совершении преступления, если вы имеете в виду именно это.
— Я имел в виду другое, — пояснил Мейсон. — Перестаньте витать в облаках, доктор, хватит заниматься казуистикой. Вы же не свидетелем выступаете, а разговариваете с коллегами. У него чисто функциональное расстройство, верно?
— Верно.
— И оно излечимо?
— Конечно, и полностью.
— Вот и хорошо, — раздраженно сказал Мейсон, — вернемся теперь к собаке, которая воет.
— Разумеется, — заметил Пит Доркас, поигрывая карандашом, — у нас нет других свидетельств, что пес действительно выл, кроме неподтвержденного заявления этого вашего Картрайта.
— Да бросьте вы, — возразил Мейсон. — От вас же не требуется выдавать ордер на арест. Напишите предупреждение Клинтону Фоули, сообщите, что на него поступила жалоба о нарушении такого-то постановления окружного совета, и обрисуйте в общих чертах суть постановления. Если у него собака воет, он заткнет ей пасть, а если нет, позвонит вам и сам скажет.
Мейсон обратился к доктору Куперу:
— Эта воющая собака не может оказаться бредом, как по-вашему, доктор?
— При маниакально-депрессивном психозе возникают бредовые состояния, — ответил доктор Купер, — но, как правило, в виде мании преследования.
— Кстати, — заметил Доркас, — он считает, что его преследуют. Он считает, что Фоули специально заставляет пса выть.
Перри Мейсон бросил взгляд на часы.
— Вызовем-ка стенографистку, — предложил он, — надиктуем текст предупреждения по этому делу и отправим бумагу по назначению.
Доркас обернулся к доктору Куперу и вопросительно поднял брови.
Доктор Купер утвердительно кивнул.
Доркас нажал указательным пальцем на кнопку.
— Хорошо, — произнес он, — я продиктую и подпишу.
— А я, — сказал Мейсон, — хочу побеседовать с тем, кому будет поручено доставить предупреждение. Может быть, мне удастся немного ускорить дело, позаботившись, чтобы парень не стеснял себя в расходах на транспорт, и…
— И снабдив его парой сигар, — ухмыльнувшись, закончил Доркас.
— Может быть, — заметил Перри Мейсон, — я дал бы ему бутылочку, но не хотелось бы компрометировать себя в глазах заместителя окружного прокурора.
— Спуститесь к шерифу, — предложил Доркас, — и договоритесь, чтобы послал кого-нибудь из помощников. К тому времени, как вернетесь, у меня все будет готово. Если захотите, можете отправиться вместе с помощником.
— Ни-ни, — ухмыльнулся Мейсон. — Я знаю, что положено адвокату, а что — помощнику шерифа. Один сидит у себя в конторе, другой носится по округе, вручая повестки. Я буду в своем кабинете, когда он вручит письмо.
Открывая дверь, он обернулся к доктору Куперу:
— Не думайте, что я такой уж заядлый спорщик, доктор, но, прошу, войдите в мое положение, как я вхожу в ваше. Человек пришел ко мне за советом, я понял, что у него не в порядке с нервами. Но я не знал, сумасшедший он или нет, и хотел выяснить.
— Естественно, — ответил доктор Купер, — я не могу претендовать на исчерпывающий диагноз…
— Понимаю вас, — заверил его Мейсон.
— Он ни о чем больше с вами не говорил? — спросил Доркас. — Не просил совета по какому-нибудь другому вопросу, кроме как о воющем псе?
Перри Мейсон улыбнулся с бесконечным терпением.
— Однако, — заметил он, — вы уже и до вопросов дошли. Впрочем, могу сообщить, что Картрайт уплатил мне предварительный гонорар. Вы это хотели узнать?
— Наличными? — поинтересовался Доркас.
— Наличными.
— В таком случае все сомнения отпадают, — рассмеялся доктор Купер. — Это явный признак помешательства, потому как вопиющее отступление от нормы.
— Еще бы не отступление! — заметил Перри Мейсон и закрыл за собой дверь.
Делла Стрит успела разобрать утреннюю почту, когда Перри Мейсон, толкнув дверь приемной, вошел с жизнерадостным:
— Доброе утро, Делла! Что новенького?
— Куча обычной рутины, — ответила она, — и кое-что необычное.
— Оставим необычное на десерт, — заметил он, улыбнувшись. — Что за рутина?
— Один из присяжных по последнему делу хочет обсудить с вами какой-то вопрос, касающийся акционерного общества. Еще двое позвонили поздравить с тем, как вы провели дело. Звонил мужчина, пытался договориться о встрече, но не захотел вдаваться в детали. Что-то связанное с какими-то горнорудными акциями, которые он купил. Есть письма по незначительным вопросам…
Мейсон скроил брезгливую мину, отмел жестом письма и прочее и сказал, ухмыльнувшись:
— К чертям все это, Делла. Не люблю рутины, хочу чего-то захватывающего. Хочу заниматься делами жизни и смерти, когда счет идет на минуты. Хочу странного и необычного.
Она взглянула на него заботливо и нежно.
— Вы очень неосторожны, шеф, — возразила она. — Любовь к риску еще выйдет вам боком. Мало вам судебных разбирательств, так вы еще ввязываетесь в дела за стенами суда, сколько раз было!
Он улыбнулся мальчишеской улыбкой.
— Во-первых, — ответил он, — мне нравятся острые ощущения. Во-вторых, я выигрываю дела потому, что узнаю всю подноготную. Я наголову разбиваю обвинение, получая от этого массу удовольствия… Так что у нас там необычное, Делла?
— Крайне необычное, шеф, — заметила она. — Письмо от вчерашнего клиента.
— Какого клиента?
— Который говорил с вами о воющем псе.
— Ага, — ухмыльнулся Мейсон, — от Картрайта, да? Интересно, удалось ли ему поспать ночью?
— Письмо, — сообщила она, — пришло срочной доставкой. Его, должно быть, отправили уже ночью.
— Что-нибудь новенькое про собаку? — спросил он.
— В письме завещание, — сказала она, понижая голос и украдкой оглядываясь, словно опасалась, что кто-нибудь услышит, — и десять тысячедолларовых банкнотов.
Перри Мейсон уставился на нее с высоты своего роста, наморщив лоб и прищурив глаза.
— Вы хотите сказать, десять тысяч долларов наличными? — спросил он.
— Да.
— Отправлены по почте?
— По почте.
— Заказным?
— Нет, только срочной доставкой.
— Чтоб меня черти взяли! — произнес Перри Мейсон.
Делла встала из-за стола, подошла к сейфу, открыла дверцу, отомкнула тайник, вынула конверт и вручила Мейсону.
— Так, говорите, завещание?
— Да.
— А сопроводительный документ?
— Есть записка.
Перри Мейсон извлек десять тысячедолларовых банкнотов, тщательно осмотрел их, тихо присвистнул, сложил купюры и засунул в карман. Затем прочитал вслух записку:
«Уважаемый мистер Мейсон, я видел вас на слушанье последнего дела об убийстве и убедился, что Вы человек честный и умеете биться. Я хочу, чтобы Вы взялись за это дело. Вкладываю в письмо десять тысяч долларов, а также вкладываю завещание. Десять тысяч долларов — Ваш предварительный гонорар. Вознаграждение получите по условиям завещания. Я хочу, чтобы Вы выступали от лица наследницы, поименованной в завещании, и защищали ее интересы до победного конца. Теперь я знаю, почему выла собака.
Я составляю завещание так, как Вы меня научили. Возможно, Вам не понадобится утверждать завещание через суд или защищать наследницу. В таком случае Вы оставите себе эти десять тысяч плюс триста долларов, что я вручил вчера.
Спасибо, что заинтересовались моим делом.
С уважением,
Артур Картрайт».
Перри Мейсон с сомнением покачал головой и вытащил из кармана сложенные банкноты.
— Хотелось бы оставить себе эти деньги, да еще как, — заметил он.
— Оставить! — воскликнула Делла Стрит. — Разумеется, вы их оставите. В письме ясно сказано, что это за деньги. Законный предварительный гонорар, или я ошибаюсь?
Перри Мейсон со вздохом бросил деньги на ее письменный стол.
— Этот парень рехнулся, — произнес он. — Спятил вчистую.
— С чего вы взяли, что он рехнулся? — спросила Делла.
— Со всего, — ответил Мейсон.
— Вчера еще вы так не считали.
— Я считал, что он нервный и, может быть, болен.
— Но ведь не сумасшедший?
— Ну, не то чтобы сумасшедший.
— Значит, из-за этого вот письма вы и решили, что он рехнулся?
Перри Мейсон ухмыльнулся в ответ.
— По крайней мере, — сказал он, — доктор Купер, психиатр из судебно-психиатрической экспертизы, направляющий в больницу душевнобольных, заметил, что по нынешним временам выплата предварительного гонорара наличными — отступление от нормы. Этот парень дважды расплатился наличными в течение суток, причем отправил десять тысяч долларов незаказным письмом.
— Может быть, отправить их другим способом он просто не мог? — предположила Делла Стрит.
— Может быть, — согласился Мейсон. — Вы прочли завещание?
— Нет. Когда принесли письмо, я посмотрела, что в нем, и сразу же заперла в сейф.
— Ну что же, — сказал Мейсон, — поглядим на завещание. — И он развернул сложенный листок, на обратной стороне которого было выведено: «Последняя воля Артура Картрайта».
Пробежав бумагу глазами, он задумчиво кивнул.
— Однако, — заметил он, — Картрайт составил добротное рукописное завещание: подпись, число и прочее — все на месте.
— Он вам что-нибудь отказал? — полюбопытствовала Делла Стрит.
Перри Мейсон поднял глаза от бумаги и хихикнул:
— Что-то вас с утра обуяла корысть.
— Поглядели бы, как сыплются счета, так сами бы впали в корысть. Честное слово, посмотреть, как вы деньгами швыряетесь, — непонятно, откуда у нас депрессия.
— Я всего лишь поддерживаю денежное обращение, — объяснил он. — В стране не меньше денег, чем было всегда, если не больше, только они стали медленней обращаться. Поэтому и создается впечатление, что их ни у кого нет.
— Ну, ваши-то денежки, — возразила она, — обращаются достаточно быстро. Но что там в завещании — или это меня не касается?
— Касается, и еще как, — ответил он. — По тому, как я веду дела, меня, глядишь, не сегодня завтра пристукнут, и вы единственная будете хоть как-то в курсе моих деловых операций. Вот послушайте. Имущество он завещает наследнице, а мне отказывает одну десятую часть своего состояния, которую надлежит выплатить после окончательного раздела последнего при условии, что я буду преданно защищать интересы основной наследницы в любых юридических казусах, которые могут возникнуть либо в связи с завещанием, либо по причине его смерти, либо из обстоятельств, так или иначе проистекающих из ее семейного положения.
— Он все на свете предусмотрел, правда? — заметила Делла Стрит.
Перри Мейсон медленно кивнул и задумчиво произнес:
— Либо он писал завещание под диктовку какого-то адвоката, либо у него недюжинные деловые способности. Сумасшедший такого завещания не составит. Все последовательно и связно. Девять десятых имущества он завещает миссис Клинтон Фоули, одну десятую — мне. Он обусловливает…
Перри Мейсон внезапно замолчал и впился в документ широко раскрывшимися глазами.
— В чем дело? — спросила Делла Стрит. — Что-нибудь важное? Ошибка в завещании?
— Нет, — протянул Мейсон, — с завещанием все в порядке, но есть тут одна любопытная странность.
Он решительно подошел к входной двери и запер ее на ключ.
— Обойдемся-ка без посетителей, Делла, — объяснил он, — пока не разберемся, в чем тут дело.
— Что за странность? — спросила она.
Перри Мейсон понизил голос:
— Вчера этот парень специально советовался со мной о том, как завещать имущество миссис Клинтон Фоули, и расспрашивал, будет ли завещание иметь силу, если выяснится, что женщина, выступающая как миссис Фоули, на самом деле не миссис Фоули.
— То есть не замужем за Клинтоном Фоули? — уточнила Делла Стрит.
— Именно, — ответил Мейсон.
— Но разве она не проживает с мистером Фоули в этом их фешенебельном районе?
— Именно, — подтвердил Мейсон, — но это еще ничего не доказывает. Известны случаи, когда…
— Да, знаю, — сказала Делла Стрит. — Но уж больно странно, чтобы мужчина жил в таком районе с женщиной, которая делает вид, что она его жена.
— Тут могут быть свои причины. Подобное встречается на каждом шагу. Возможно, прежняя жена не хотела разводиться и не пожелала дать мужу развод. Возможно, у женщины уже есть муж. Легко подыскать добрую дюжину объяснений, и каждое может оказаться правильным.
Делла Стрит утвердительно кивнула:
— Вы разбудили во мне любопытство. А что с завещанием?
— Вчера, — продолжал Мейсон, — он советовался со мной о том, что будет, если он оставит имущество миссис Клинтон Фоули, а окажется, что она совсем не миссис Клинтон Фоули, но только выдает себя за жену Фоули. По тому, как он мне все это выкладывал, я пришел к твердому убеждению, что у него есть основания не считать эту женщину законной женой Фоули. Поэтому я объяснил, что надежней всего оставить деньги поименованному лицу, конкретно — женщине, проживающей в настоящее время с Клинтоном Фоули в доме номер 4889 по Милпас-драйв.
— Ну а он что? — спросила Делла Стрит. — Описал?
— Нет, — ответил Перри Мейсон. — Он отказал имущество миссис Клинтон Фоули, законной жене Клинтона Фоули, каковой Клинтон Фоули в настоящее время проживает в этом городе по адресу Милпас-драйв, дом номер 4889.
— Так это же меняет существо дела, правда? — спросила Делла Стрит.
— Разумеется, — ответил Мейсон. — Меняет целиком и полностью. Если выяснится, что женщина, проживающая с ним по указанному адресу, не его жена, она по завещанию ничего не получит. Завещатель отказывает имущество законной жене Клинтона Фоули, и указание места жительства в данном случае относится скорее к самому Фоули, а не к его жене.
— Вы не думаете, что он вас неправильно понял?
— Не знаю, — нахмурился адвокат. — Все остальное он, похоже, понял прекрасно, да и все его действия говорят о ясности мысли. Посмотрите в телефонном справочнике на фамилию Картрайт, у него должен быть телефон. Он живет на Милпас-драйв в доме 4893. Немедленно с ним свяжитесь. Объясните, что это важно.
Она кивнула и потянулась к телефону, но не успела поднять трубку раздался звонок вызова.
— Узнайте, кто это, — сказал Мейсон.
Она вставила вилку в гнездо на панели коммутатора, произнесла:
— Контора Перри Мейсона, — выслушала ответ и кивнула.
— Минутку, — сказала она и, прикрыв трубку ладонью, обратилась к Мейсону: — Это Пит Доркас, заместитель окружного прокурора. Он хочет срочно поговорить с вами о деле Картрайта.
— Хорошо, — ответил Мейсон, — соедините.
— Будете говорить из кабинета? — спросила она.
— Нет, по этому телефону, — ответил он, — и прослушайте наш разговор. Я еще не знаю, о чем пойдет речь, но мне нужен свидетель.
Он схватил трубку, произнес «Алло» и услышал скрипучий ворчливый голос Пита Доркаса, в котором звучало явное раздражение:
— Боюсь, Мейсон, мне придется выдать ордер на задержание вашего клиента Артура Картрайта как душевнобольного.
— Чего он еще натворил? — спросил Мейсон.
— Судя по всему, собачий вой существует только в его воображении, — ответил Доркас. — Клинтон Фоули рассказал достаточно, чтобы убедить меня не только в том, что Картрайт безумен и представляет опасность для окружающих, но и в том, что он страдает манией убийства, которая способна заставить его взять закон в свои руки и совершить насилие.
— Когда Фоули все это вам рассказал? — спросил Мейсон, поглядев на наручные часы.
— Только что.
— Он был у вас?
— Он и сейчас у меня.
— Прекрасно, — сказал Мейсон, — задержите его. Я имею право быть выслушанным по этому вопросу. Я представляю Картрайта и намерен проследить за тем, чтобы с моим клиентом обошлись по справедливости. Так что вы его задержите, а я сейчас буду.
Не дав Доркасу возможности отказаться, он бросил трубку, повернулся к Делле Стрит и распорядился:
— Разъединитесь с Доркасом и свяжитесь с Картрайтом. Скажите, что я хочу немедленно с ним встретиться. Скажите, пусть уедет из дома в какую-нибудь гостиницу и запишется там в книге постояльцев под собственным именем, но чтоб ни одна душа не знала, куда он отправился; пусть позвонит вам и скажет, в какой гостинице остановился, а вы перезвоните мне. Предупредите его, чтоб держался подальше от моей конторы и от собственного дома, пока я с ним не увижусь. Скажите, что это очень важно. А я поехал в окружную прокуратуру выяснять, что там у них происходит. От этого Клинтона Фоули уже пошли неприятности.
Он отодвинул защелку пружинного замка, выскочил в коридор и успел покрыть половину пути к лифту, когда под тяжестью гири дверь захлопнулась и язычок замка с щелчком встал на место.
На улице перед конторой он перехватил такси и бросил водителю:
— В окружную прокуратуру. Жмите на полную — штраф плачу я.
Он прыгнул в автомобиль, хлопнув дверцей, и откинулся на подушки; машина рванула с места. Всю поездку он, уйдя в размышления, просидел, уставившись в пространство невидящим взглядом и наморщив лоб, механически клонясь то вправо, то влево, когда машина поворачивала за угол или огибала препятствия.
Такси остановилось у тротуара, водитель вытянул из прорези счетчика полоску квитанции. Перри Мейсон сунул ему пятидолларовую купюру, сказав:
— Сдачи не надо, приятель.
Он пересек тротуар, поднялся на девятый этаж, бросил на ходу секретарше за столом справок в канцелярии окружной прокуратуры:
— Я к Питу Доркасу, он меня ждет, — и прошел длинным коридором вдоль ряда дверей. У одной из них, на матовом стекле которой золотой краской было кратко написано «Мистер Доркас», он остановился и постучал.
Ворчливый голос Питера Доркаса произнес:
— Войдите.
Перри Мейсон повернул ручку и вошел.
Пит Доркас сидел с недовольным выражением за письменным столом. Напротив сидел внушительных размеров мужчина — в эту минуту он поднялся со стула и вопросительно поглядел на Перри Мейсона.
Человек этот ростом был выше шести футов, широк в плечах, с могучей грудной клеткой и длинными руками. Некоторая полнота в талии не скрадывала его спортивной фигуры. На вид ему было лет сорок.
— Насколько я понимаю, — спросил он звучным голосом, — вы Перри Мейсон, адвокат мистера Картрайта?
Перри Мейсон отрывисто кивнул; он остановился, расставив ноги, слегка подавшись вперед, и впился в мужчину холодным цепким взглядом.
— Да, — сказал он, — я адвокат мистера Картрайта.
— А я Клинтон Фоули, его сосед, — представился тот с любезной улыбкой, протягивая руку.
Перри Мейсон сделал пару шагов, обменялся с ним небрежным рукопожатием и обратился к Питу Доркасу:
— Прошу прощения, если задержал вас, Пит, но это важно. Почему — объясню немного погодя. Мне нужно выяснить, о чем, собственно, идет речь.
— Собственно, ни о чем, — заявил Доркас, — если не считать, что я по горло занят, а вы вчера отняли у меня время этим воющим псом, который не выл, а теперь еще выясняется, что ваш клиент вконец спятил.
— С чего вы решили, что он спятил? — спросил Мейсон.
— А вы с чего решили то же самое? — раздраженно парировал Доркас. — Вчера вы сами так считали. Позвонили, сказали, что считаете его сумасшедшим, и попросили пригласить врача, чтобы тот на него поглядел.
— Нет, — произнес Мейсон с расстановкой, — не нужно мне это приписывать, Доркас. Я видел, что у него нервы ни к черту, и хотел выяснить, нет ли за этим чего посерьезней, только и всего.
— Как же, как же, — возразил Доркас с тяжеловесным сарказмом. — Вы считали его сумасшедшим и хотели точно выяснить, прежде чем совать голову в петлю.
— Позвольте, как это — совать голову в петлю? — вопросил Мейсон.
— Сами знаете как, — сказал Доркас. — Вы заявились сюда с человеком, который добивался ордера на арест состоятельного и видного гражданина. И вы, понятно, хотели обезопасить себя от возможности ответного действия. Именно за это вы получили предварительный гонорар. По этой причине вы не стали настаивать на ордере, но добились повестки с вызовом мистера Фоули. Ну так вот — он здесь и предостаточно мне сообщил.
Перри Мейсон в упор посмотрел на Пита Доркаса и не сводил с него взора, пока заместитель окружного прокурора не опустил наконец холодных глаз под пристальным взглядом Мейсона.
— Когда я сюда пришел, — отчеканил Мейсон, — то я пришел сюда, потому что хотел вести с вами дело по-честному и чтобы со мной тоже вели дело по-честному. Я вас предупредил, что мой клиент нервничает. Он сказал вам, что беспрерывный собачий вой действует ему на нервы. В числе подзаконных актов имеется и постановление против нарушения общественного порядка шумливыми животными. Мой клиент имеет право требовать защиты по этому закону даже в том случае, если лицо, имеющее кое-какие политические связи…
— Но собака не выла, — раздраженно оборвал Доркас. — В этом все дело.
В спор вмешался Фоули:
— Прошу прощения, господа, можно я скажу пару слов?
Перри Мейсон даже не обернулся — он по-прежнему не сводил взгляда с заместителя окружного прокурора. Однако Доркас посмотрел на Фоули с явным облегчением.
— Разумеется, — произнес он, — прошу вас.
— Уверен, вы меня извините, мистер Мейсон, — сказал Фоули, — но я буду откровенен. Я знаю, вам требуются факты. Я понимаю ваше положение в этом деле, и то, что вы ревностно защищаете интересы клиента, весьма похвально.
Перри Мейсон медленно повернулся к верзиле Фоули и смерил его с головы до ног отнюдь не сердечным взглядом.
— Не стоит об этом, — сказал он, — лучше объяснитесь.
— Этот парень, Картрайт, — продолжал Фоули, — несомненно, помешанный. Он снял соседний дом. Готов спорить, что хозяева дома не понимают, что за съемщика приветили. У Картрайта всего одна прислуга, глухая экономка. Судя по всему, у него нет ни друзей, ни знакомых. Почти все свое время он проводит в четырех стенах.
— Ну и что? — перешел в наступление Перри Мейсон. — Разве он не вправе? Может, ему соседи не нравятся.
Доркас вскочил.
— Послушайте, Мейсон, — сказал он, — у вас нет никакого…
— Господа, прошу вас — вмешался Фоули. — Позвольте объяснить. Дайте я все улажу. Прошу вас, мистер Доркас. Я понимаю позицию мистера Мейсона — он считает, что я использовал свои политические связи и нанес ущерб интересам его клиента.
— А что, разве нет? — спросил Мейсон.
— Нет, — ответил Фоули с любезной улыбкой, — я всего лишь изложил мистеру Доркасу факты. Ваш клиент, как я говорил, — человек весьма странный. Он, можно сказать, ведет жизнь отшельника и, однако же, постоянно шпионит за мной из окон своего дома — у него бинокль, он следит за каждым моим шагом.
Доркас подумал, снова уселся во вращающееся кресло, пожал плечами и зажег сигарету.
— Продолжайте, — сказал Мейсон, — я слушаю.
— Повар-китаец первым делом обратил на это мое внимание. Он заметил, как отсвечивают окуляры бинокля. Пожалуйста, поймите меня правильно, мистер Мейсон. Я всего лишь считаю, что ваш клиент душевнобольной и не отдает себе отчета в своих действиях. Но поймите и то, что у меня наберется достаточно свидетелей, чтобы подтвердить все, что я собираюсь сказать.
— И что же вы собираетесь мне сказать?
— Я собираюсь, — с достоинством ответил Фоули, — подать жалобу на постоянное подглядывание. Из-за этого у меня осложнения с прислугой, это действует на нервы мне и моим гостям. Он все время за мной шпионит, что-то высматривает в свой бинокль. Он никогда не зажигает света на втором этаже, бродит там ночами в потемках по комнатам с биноклем наготове и вынюхивает и выслеживает, что бы я ни делал. Он опасный сосед.
— Разве смотреть в бинокль, — спросил Мейсон, — это преступление?
— Да не о том речь, — возразил Доркас, — и вы, Мейсон, это прекрасно знаете. Ваш клиент — сумасшедший.
— Почему вы считаете его сумасшедшим? — задал вопрос Мейсон.
— Потому что он жаловался на собаку, которая воет, а собака не выла.
— Вы ведь держите собаку, не так ли? — обратился Мейсон к Фоули.
— Разумеется, — все еще примирительно ответил тот.
— И хотите сказать, что она не воет?
— Никогда.
— И не выла пару ночей тому назад?
— Нет.
— Я беседовал об этом с доктором Купером, — вмешался Доркас. — Он говорит, что бред преследования у вашего клиента, помноженный на галлюцинацию собачьего воя и страх, что кто-то должен умереть по соседству, может в любую минуту без упреждающих симптомов обратиться в манию убийства.
— Прекрасно, — заявил Мейсон, — вы уже все для себя решили. Я тоже. Значит, вы намерены его арестовать?
— Я намерен подвергнуть его экспертизе на предмет вменяемости, — произнес Доркас с чувством собственного достоинства.
— Давайте валяйте, — сказал Мейсон. — Только сегодня я слово в слово повторю вам то, что вы мне говорили вчера. Если вы хотите подвергнуть человека принудительной экспертизе, кто-то должен вчинить ему иск. Весь вопрос — кто именно? Уж не вы ли?
— Почему бы и нет? — ответил Доркас.
— Лучше не торопитесь, — заметил Мейсон. — Я вас предупреждаю, не более.
— О чем?
— О том, что если вы вчините иск моему клиенту, утверждая, что он якобы сумасшедший, вам не мешало бы иметь куда больше фактов, чем сейчас. В противном случае не избежать неприятностей.
— Господа, господа, — призвал Фоули, — прошу вас, не будем пререкаться. В конце концов, речь всего лишь о том, как лучше для бедняги Картрайта. Лично я против него решительно ничего не имею. Он мой сосед и порядком попортил мне нервы, но я уверен, что его действия вызваны помрачением разума. Я требую психиатрической экспертизы, и только. Если установят, что он в здравом рассудке, то я, понятно, приму меры к тому, чтобы он впредь воздержался от заявлений насчет моего пса и моей семьи.
— Вы ничего не добьетесь, Перри, — обратился Доркас к Перри Мейсону. — Фоули действует строго в рамках закона. Сами знаете — вы привели сюда Картрайта, потому что хотели упредить любой иск о злонамеренном судебном преследовании. Если Картрайт честно и полностью излагает нам все факты и получает «добро» на возбуждение дела, он действует в рамках закона. Если он искажает факты или их перетолковывает, он эти рамки нарушает.
Мейсон невесело рассмеялся.
— Ищете основание, чтоб передать дело в суд, а? — спросил он Доркаса.
— Вовсе нет, — ответил тот.
— Ну так я вам обоим напомню о том, про что вы забыли, — сказал Мейсон, — а именно: не было ни ордера на арест, ни официально поданного заявления. Заместитель окружного прокурора решил направить вам письмо. Этим все и ограничилось, верно, Доркас?
— С точки зрения закона — да, — нехотя признал Доркас. — Но если человек по всем признакам сумасшедший, тут что-то необходимо предпринять.
— Хорошо, но все ваши соображения относительно его безумия опираются на утверждение Фоули, что собака не выла, разве не так?
— Естественно. Однако мистер Фоули говорит, что может представить свидетелей, которые подтвердят его слова.
— Это он говорит, — упрямо стоял на своем Мейсон, — но до тех пор, пока вы не опросите свидетелей, вы не можете знать, кто из них сумасшедший. А если сумасшедший-то как раз Фоули?
Фоули рассмеялся искусственным смехом, и глаза его недобро блеснули.
— Значит, так, — подытожил Доркас. — Насколько я понимаю, вы хотите, чтобы мы разузнали побольше, прежде чем что-нибудь предпринимать?
— Разумеется, — ответил Мейсон. — В отношении моего клиента вы ограничились тем, что написали письмо. Если хотите написать письмо мистеру Картрайту с извещением, что мистер Фоули называет его сумасшедшим, я не против. Но если вы начнете действовать на основе голословного утверждения мистера Фоули, я буду отстаивать права моего клиента.
Доркас снял трубку телефона и распорядился:
— Соедините со службой шерифа.
Его сразу соединили.
— Мне нужен Билл Пембертон, — произнес он. — Алло… Билл?.. Это Пит Доркас. Послушай, мы тут у меня в кабинете никак не можем разобраться с парой миллионеров с Милпас-драйв. Речь о собаке, которая воет. Один утверждает, что пес воет, другой — что нет. И один утверждает, что другой — сумасшедший. Перри Мейсона наняли представлять интересы одного из них, и он требует опроса свидетелей. Ты можешь отправиться туда и все провести на месте?
Послушав с минуту, Доркас сказал:
— Хорошо, приходи сюда прямо сейчас.
Он повесил трубку и холодно поглядел на Перри Мейсона.
— Итак, Перри, — произнес он, — вы все это затеяли. Мы проведем опрос свидетелей. Если выяснится, что ваш клиент давал ложные показания и что он — душевнобольной, мы прямым ходом отправим его в психушку, разве только вы удосужитесь отыскать родственников и определите его в клинику частным порядком.
— Вот теперь, — заметил Мейсон, — вы говорите дело. Почему не сказали с самого начала?
— Чего не сказал?
— Что я могу найти родственников и устроить его в больницу.
— Он первый запустил механизм прокуратуры на уголовное дело, — ответил Доркас, — и, похоже, без всяких оснований. Затем появился мистер Фоули и разъяснил, что его безопасность под угрозой…
— Вот именно, — прервал его Перри Мейсон, — с этим-то я и боролся. На вас, Пит, я не в обиде, но я представляю интересы клиента, а когда я их представляю, я за них бьюсь, и если надо, то до последнего.
Доркас вздохнул, развел руками и положил их на стол ладонями кверху.
— Вот уж чего про вас не скажешь, Мейсон, — заметил он, — так это что вы плохо представляете интересы клиента. С вами тяжело иметь дело.
— Только когда с моим клиентом обходятся не по-честному, — возразил Мейсон.
— Пока я тут хозяин, — заверил Доркас, — с ним обойдутся по-честному. Билл Пембертон — человек справедливый, он и отправится опрашивать.
— Я хочу его сопровождать, — заявил Мейсон.
— Вы можете поехать, мистер Фоули? — спросил Доркас.
— Когда?
— Немедленно, — сказал Мейсон. — Чем скорее, тем лучше.
— Да, — протянул Фоули, — смогу.
На матовом стекле наружной двери возник силуэт, дверь отворилась, и в кабинет, добродушно улыбаясь, вошел костлявый мужчина лет сорока пяти.
— Привет всем присутствующим! — сказал он.
— Привет, Пембертон, — ответил Мейсон.
— Билл, — сказал Доркас, — познакомься с мистером Фоули. Мистер Фоули — одна из сторон в этом споре.
Помощник шерифа и Фоули обменялись рукопожатием, затем Пембертон протянул руку Мейсону.
— Вы здорово сражались на процессе об убийстве, Мейсон, — произнес он. — Прекрасно провели дознание. Хочу вас с этим поздравить.
— Спасибо, — ответил Мейсон, пожав ему руку.
— Из-за чего спор? — поинтересовался Пембертон у Доркаса.
— Из-за собаки, которая воет, — устало сказал заместитель окружного прокурора.
— Много шума вокруг одного воющего пса, не находите? — спросил Пембертон. — Дать ему кусок мяса, он и замолчит.
— Уже молчит, — рассмеялся Фоули. — В этом вся загвоздка.
— Фоули все по дороге расскажет, — сказал Доркас. — Фоули одна спорящая сторона, Перри представляет интересы противной. Началось с жалобы на собачий вой, а теперь речь идет о подглядывании, мании убийства и черт знает о чем еще. Отправляйся на место и разберись, что к чему. Опроси свидетелей и представь отчет. Я начну действовать на основании твоего отчета.
— Кто свидетели? — спросил Пембертон.
Фоули начал перечислять, загибая пальцы:
— Во-первых, сам Картрайт, который утверждает, будто пес воет, и его экономка; она может заявить, что слышала вой, но если вы с ней поговорите, то убедитесь: она глуха как колода, у нее хоть над ухом стреляй — ничего не услышит. Во-вторых, моя жена. Она перенесла тяжелый грипп, но теперь ей лучше, и, хотя она в постели, однако сможет поговорить с вами. Она знает, что собака не выла. В-третьих, слуга-китаец А Вонг и моя экономка Тельма Бентон; и тот и другая могут подтвердить, что собака не выла. Ну и, наконец, сам пес.
— Который станет меня уверять, что не выл? — ухмыльнулся Пембертон.
— Пес может показать одним своим видом, что всем доволен и вовсе не расположен к вытью, — сказал Фоули с улыбкой, извлекая из кармана кожаный портсигар.
— Не откажетесь от сигары?
— Спасибо, — ответил Пембертон и взял сигару.
— А вы? — предложил Фоули Мейсону.
— Спасибо, нет, — сказал тот. — Предпочитаю сигареты.
— Я убил на это дело много времени, — намекнул Доркас, — так что…
— Ладно, Пит, — добродушно прогудел Билл Пембертон, — мы отчаливаем. Идем, ребята.
Автомобиль шерифа свернул на обочину, и Билл Пембертон спросил:
— Приехали?
— Да, — ответил Фоули, — но не будем здесь останавливаться, поезжайте по дорожке. Я делаю пристройку к гаражу, рабочие все тут захламили. Впрочем, нынче к вечеру они кончат и перестанут мне докучать. Ох, надоели.
— С кого начнем? — спросил Пембертон.
— С кого хотите, — спокойно ответил Фоули, — но, думаю, после того как поговорите с женой, других свидетелей не понадобится.
— Нет, — возразил Пембертон, — мы всех опросим. А что повар-китаец? Он на месте?
— Разумеется, — сказал Фоули. — Если угодно, можем остановиться прямо на дорожке; а его вызовем к нему в комнату. Вероятно, вы захотите взглянуть на его жилище. Это над гаражом.
— Там, где пристройка?
— Нет, пристройка одноэтажная, только к гаражу, а он живет на втором этаже, над гаражом.
— А шофер? — поинтересовался Пембертон.
— Насколько я понимаю, там действительно полагается жить шоферу, — согласился Фоули, — только я не держу шофера. Если нужно куда съездить, сам сажусь за баранку.
— В таком случае, — решил Пембертон, — начнем с китайца. Не возражаете, Мейсон?
— По мне все едино, — ответил Мейсон, — но я бы хотел, чтобы вы напоследок поговорили с моим клиентом.
— Само собой. Это не его дом вон там, Фоули?
— Его тот, что с северной стороны.
Автомобиль плавно прокатил по дорожке и остановился перед строением, где рабочие трудились с показным рвением, дабы произвести на хозяина должное впечатление, а заодно, возможно, и упредить жалобы на то, что они затянули работы.
— Поднимайтесь прямо наверх, — сказал Фоули, — а я схожу за А Вонгом.
Пембертон ступил на лестницу, лепящуюся к бетонной степе здания, но остановился, услышав хлопанье двери и женский голос:
— Ох, мистер Фоули, вы мне так нужны. У нас тут беда приключилась…
Дальше было не разобрать — заметив полицейскую машину, женщина понизила голос. Билл Пембертон постоял, повернулся и направился к заднему фасаду дома.
— Что-нибудь с собакой, Фоули? — спросил он.
— Не знаю, — ответил тот.
К Фоули торопливо шла молодая женщина в домашнем платье и фартуке, с забинтованной правой рукой. На вид ей было лет двадцать семь — двадцать восемь. Волосы у нее были гладко зачесаны назад, лицо — ненакрашенное. Она производила впечатление расторопной домохозяйки, однако несколько искусных штрихов косметики, другая одежда и бигуди легко могли бы превратить ее в настоящую красавицу.
Билл Пембертон, прищурившись, ее разглядывал.
— Моя экономка, — объяснил Фоули.
— Ага, — многозначительно произнес Пембертон.
Фоули обернулся, хотел что-то сказать, передумал и подождал, пока она подойдет вплотную.
— Что случилось? — спросил он.
— Принц меня укусил. Ему было плохо.
— Почему?
— Не знаю, думаю, что его отравили. Он вел себя как-то странно. Я вспомнила, как вы мне советовали положить ему на язык немного соли, если у него неожиданно обнаружатся признаки болезни, вот я и положила щепотку ему на язык, а он меня укусил.
Фоули посмотрел на забинтованную руку.
— Сильно?
— Нет, — ответила она, — не думаю.
— Где он сейчас?
— После того как соль подействовала, я заперла его в вашей спальне. Но вам все-таки решила рассказать — про отравление, я имею в виду.
— Сейчас ему лучше?
— Похоже, оправился.
— Были судороги?
— Нет, он лежал и дрожал. Я несколько раз с ним заговаривала, но он не отзывался. Он словно оцепенел.
Фоули кивнул и повернулся к Пембертону.
— Миссис Бентон, — сказал он, — это мистер Пембертон, помощник шерифа, а это — мистер Перри Мейсон, адвокат. Господа расследуют жалобу, поданную соседями.
— Поданную соседями? — переспросила миссис Бентон, отступив и удивленно округляя глаза.
— Да, жалобу на то, что мы тут нарушаем общественный порядок.
— Как это? — осведомилась она.
— Держим собаку, — ответил Фоули. — Имеется заявление, что…
— Минуточку, — перебил его Пембертон. — Позвольте уж мне задавать вопросы.
Молодая женщина перевела взгляд с Пембертона на Фоули. Фоули утвердительно кивнул, и Пембертон продолжал:
— Собака, о которой идет речь, — полицейская овчарка по кличке Принц?
— Да, сэр.
— И она содержится здесь, в этом доме?
— Разумеется, сэр. Это пес мистера Фоули.
— Сколько времени он здесь находится?
— Мы живем здесь около года.
— И все это время собака находилась при вас?
— Да, сэр.
— А теперь ответьте: собака выла?
— Выла? Нет, сэр. Вчера пес раз пролаял, когда к дверям подошел разносчик, но выть не выл.
— А по ночам? Случалось, что он выл ночью?
— Нет, сэр.
— И не лаял?
— Нет, сэр.
— Вы в этом уверены?
— Конечно, уверена.
— Пес вел себя странно?
— Ну, — сказала она, — мне показалось, что его отравили, и я попыталась дать ему соли, как велел в таких обстоятельствах мистер Фоули. Может быть, я напрасно это сделала. Может, у него просто случился спазм, но…
— Я не про это спрашиваю, — объяснил Пембертон. — Я спрашиваю, не проявлялись ли у собаки другие необычные симптомы, если не считать истории с отравлением?
— Нет, сэр.
Пембертон обратился к Перри Мейсону:
— Мейсон, а не мог этот ваш клиент попытаться отравить пса?
— Абсолютно исключено, — твердо ответил Мейсон.
— Поймите, — поспешил вставить Фоули, — лично я ни в чем не обвиняю мистера Картрайта. По-моему, он не из тех, кто способен отравить собаку, хотя и не отвечает за свои поступки.
— Не знаю, — решительно сказала экономка, — откуда взялся яд, но псу его кто-то дал. Ему было худо, пока я не дала соли, а после этого стало лучше.
— Как действует соль? — спросил Пембертон Фоули.
— Как сильное быстродействующее рвотное, — ответил тот.
Пембертон снова обратился к женщине:
— Вы готовы показать под присягой, что собака не выла?
— Конечно.
— Если она выла, вы бы ее услышали?
— Да.
— Вы ночуете в доме?
— Да, на верхнем этаже.
— Кто еще находится в доме?
— Повар А Вонг, но он уходит спать к себе, в комнату над гаражом. И еще миссис Фоули.
— Мне кажется, помощник, — сказал Фоули, — что вам, видимо, лучше побеседовать с моей женой; она вам расскажет…
— Простите, — вмешалась миссис Бентон, — мне не хотелось говорить в присутствии этих господ, но вашей жены нету дома.
Фоули воззрился на нее с выражением одновременно удивленным и недоверчивым.
— Нету дома? Что вы, милочка, быть того не может! Она поправляется после гриппа.
— И все же она отбыла, — сказала миссис Бентон.
— Каким образом? Все машины на месте.
— В такси.
— Господи всемогущий! — воскликнул Фоули. — Эта женщина себя в гроб сведет. Зачем ей приспичило выбираться из дома, когда она только-только начала поправляться после гриппа?
— Не знаю, сэр.
— Она не говорила, куда отправилась? По магазинам, в гости или еще куда? Письма, звонки какие-то были? Что-нибудь срочное? Да говорите же! Хватит напускать на себя таинственный вид.
— Она оставила вам записку, сэр.
— Записку?
— Да.
— Где?
— Наверху, в своей спальне, на туалетном столике. И просила меня проследить, чтобы записка попала к вам в руки.
Фоули, наморщив лоб, в упор посмотрел на экономку жестким взглядом.
— Послушайте, — произнес он, — вы чего-то не договариваете.
Молодая экономка опустила глаза.
— Ваша жена взяла чемодан, — сказала она.
— Чемодан? — воскликнул Фоули. — Она что, в больницу поехала?
— Не знаю. Она ничего не сказала, только оставила записку.
Фоули обратился к помощнику прокурора:
— Можно вас на минутку оставить?
— Разумеется, — ответил Пембертон, — о чем говорить.
Фоули вошел в дом. Перри Мейсон, пристально следивший за выражением лица миссис Бентон, спросил ее:
— Скажите, не возникло ли у вас осложнений с миссис Фоули непосредственно перед тем, как она отбыла?
Молодая женщина выпрямилась во весь рост и наградила его высокомерно-презрительным взглядом.
— Я не знаю, кто вы такой, зато знаю, что не обязана отвечать на ваши нелепые вопросы и грязные намеки, — произнесла она и, повернувшись, бросилась в дом.
Пембертон переглянулся с Перри Мейсоном и откусил у сигары кончик.
— Вот, — сказал он, — получили.
— Девушка изо всех сил старается выглядеть как можно непривлекательней, — нахмурившись, заметил Мейсон, — но для экономки она больно уж молода, и не исключено, что, пока миссис Фоули была прикована к постели болезнью, события приняли оборот, заставивший ее внезапно уехать.
— Сплетничаете, Мейсон? — спросил Пембертон.
— Нет, — серьезно ответил Мейсон, — всего лишь выдвигаю предположение.
— А зачем его выдвигать?
— Затем, — сказал Мейсон, — что, если некто обвиняет моего клиента, утверждая, будто мой клиент сумасшедший, этот некто должен быть готов к решительному отпору.
Дверь черного хода открылась, и появилась миссис Бентон.
— Извините, — сказала она. — Мистер Фоули просит вас пройти в дом. Напрасно я разозлилась и ушла. Вы на меня не сердитесь?
— Бросьте, — ответил Билл Пембертон, — это мы виноваты. — И он поглядел на Перри Мейсона.
— Я приехал сюда, — заявил тот, — получить информацию и проследить, чтобы с моим клиентом не обошлись предвзято.
— Нет, — неторопливо произнес Билл Пембертон, — мы приехали сюда выяснить, выла ли собака на самом деле. Этим, я считаю, мы и должны ограничиться.
Перри Мейсон промолчал.
Молодая женщина провела их на кухню. Маленький стройный китаец в поварском переднике внимательно посмотрел на них блестящими глазами-бусинками.
— Вчемся дела? — спросил он.
— Мы пытаемся разобраться с собакой… — начал Перри Мейсон, но Пембертон его перебил:
— Минуточку, Мейсон, прошу вас, дайте мне. Уж я-то знаю, как разговаривать с китаёзой. Как тебя звать? — спросил он.
— А Вонг.
— Ты здесь стряпать?
— Я стряпать.
— Знать большой полицейский собака?
— Много знать.
— Слышать собака шуметь? Слышать его ночью выть?
Китаец медленно покачал головой.
— Собака не выть? — спросил Пембертон.
— Нет выть, — ответил китаец.
Пембертон пожал плечами:
— Вот и вся дребедень, чего еще нужно? Сами можете судить, Мейсон, что к чему. Ваш парень просто-напросто спятил, и дело с концом.
— Я бы, однако, — возразил Перри Мейсон, — расспросил этого китайчонка немножечко по-другому.
— Да бросьте вы, — сказал Пембертон, — я знаю, как с ними разговаривать, — научился на лотерейных делах. С ними только так и можно. Другого жаргона они просто не понимают. Так они сами разговаривают, так и английскому учатся. Только так от них что-нибудь и узнаешь. Попробуйте поразглагольствовать с ними на нормальном языке, которого они не понимают, — на любой вопрос услышите «да», а они ведь и соображать не будут, с чем соглашаются.
— Мне кажется, — сказала миссис Бентон, — мистер Фоули просил бы вас, господа, подождать в библиотеке, если вы не против. Он вернется сию секунду.
Она открыла дверь кухни и пропустила Пембертона и Мейсона вперед. Они прошли через буфетную, столовую, гостиную, свернули налево и оказались в библиотеке, стены которой были уставлены книгами с пола до потолка. В середине комнаты стоял массивный длинный стол, а также глубокие кожаные кресла с торшером у каждого. Над высокими окнами были карнизы с тяжелыми портьерами, которые так плотно сдвигались с помощью шнуров, что снаружи в комнату не проникал ни единый луч света.
— Полагаю, — сказала миссис Бентон, — если вы присядете на…
Дверь с треском распахнулась, и на пороге появился Клинтон Фоули с искаженным лицом и горящими глазами. В руках он держал какую-то бумагу.
— Все кончено, — произнес он. — О собаке можно не беспокоиться.
Помощник шерифа невозмутимо затянулся сигарой.
— Я перестал о ней беспокоиться, как только поговорил с этой женщиной и поваром-китайцем, — заметил он. — Сейчас мы отправимся побеседовать с Картрайтом.
Фоули рассмеялся резким звенящим смехом, при звуке которого Билл Пембертон вынул изо рта сигару и воззрился на него, удивленно наморщив лоб.
— Что-то стряслось? — спросил он.
— Моя жена, — ответил Клинтон Фоули, пытаясь сохранить чувство собственного достоинства, — не нашла ничего лучшего, как сбежать из дома. Она удрала с другим.
Пембертон ничего не сказал. Перри Мейсон стоял, широко расставив ноги; он посмотрел на Фоули, затем на молодую экономку и перевел взгляд на Пембертона.
— Возможно, господа, вам будет интересно узнать, — продолжал Фоули с тяжеловесным достоинством человека, пытающегося скрыть свои чувства, — что предметом ее любви, лицом, занявшим в ее жизни место, принадлежавшее мне, оказался не кто иной, как джентльмен, проживающий в соседнем доме, — наш уважаемый современник мистер Артур Картрайт, тот самый, кто устроил вам этот тарарам с воющим псом, чтобы получить возможность осуществить задуманное и скрыться с моей женой, пока я был занят объяснениями в полиции.
Перри Мейсон вполголоса сказал Пембертону:
— Ну, так это доказывает, что он не сумасшедший, а хитер как лис.
Фоули шагнул в комнату, не спуская с Перри Мейсона разъяренного взгляда.
— Достаточно, сэр, — произнес он. — Вы здесь с моего согласия, так что попрошу оставить ваши замечания при себе.
Перри Мейсон как стоял набычившись и широко расставив ноги, так и остался стоять; но он посмотрел на Фоули хмурым проницательным взглядом и спокойно возразил:
— Я здесь представляю моего клиента. Вы объявили его сумасшедшим и предложили представить доказательства. Я здесь для того, чтобы по ходу дознания защищать его интересы, и вам не взять меня на пушку, и не надейтесь.
Клинтон Фоули окончательно вышел из себя. Рот у него перекосился, губы дрожали, он занес правую руку. Билл Пембертон поспешил встать между ними.
— Тише, тише, — умиротворенно произнес он, — держите себя в руках, Фоули.
Фоули, готовый, видимо, нанести Перри Мейсону удар в челюсть, глубоко вздохнул и с усилием овладел собой. Перри Мейсон стоял как вкопанный, не отступив ни на дюйм.
Фоули медленно повернулся к Пембертону и сказал тихим придушенным голосом:
— Что-то ведь можно сделать с этой свиньей Картрайтом? Нам удастся получить ордер на арест?
— Вам, думаю, удастся, — ответил Пембертон, — но выдать его может только окружной прокурор. Откуда вам известно, что она уехала с ним?
— Она сама написала в записке, — сказал Фоули. — Вот, читайте.
Он сунул записку Пембертону, резко повернулся и ушел в другой конец комнаты. Дрожащей рукой он прикурил сигарету, прикусил губу, затем вытащил из кармана носовой платок и громко высморкался.
Миссис Бентон по-прежнему находилась в библиотеке, не попытавшись испросить разрешения или как-то объяснить свое присутствие. Два раза она посмотрела на Клинтона Фоули долгим напряженным взглядом, однако тот стоял у окна спиной ко всем, уставясь в пространство пустыми глазами.
Помощник шерифа развернул записку; Перри Мейсон подошел и заглянул ему через плечо. Пембертон стал так, чтобы Мейсону не было видно, но Мейсон добродушно взял его за плечо и повернул обратно.
— Будьте человеком, — попросил он.
Пембертон больше не пытался загородить записку от Мейсона. Они прочитали ее одновременно. Она была написана чернилами и гласила:
«Дорогой Клинтон!
На тот шаг, который я сейчас сделаю, я решаюсь скрепя сердце. Знаю, какой ты гордый и как не любишь шумихи вокруг своего имени. Я постараюсь обставить все так, чтобы ты как можно меньше страдал. Несмотря ни на что, ты был добр ко мне. Я думала, что люблю тебя. Еще несколько дней тому назад я верила в это всем сердцем, но потом узнала, кто поселился в соседнем доме. Сперва я рассердилась или подумала, что сержусь. Он следил за мной в бинокль. Мне нужно было тебе рассказать, но что-то заставило меня промолчать. Я хотела с ним повидаться и, когда ты уехал, устроила встречу.
Клинтон, бессмысленно тянуть с этим обманом. Я не могу с тобой жить. Я и в самом деле тебя не люблю; было минутное обольщение — и миновало.
Ты всего лишь огромный зверь, наделенный магнетической силой. Тебя тянет на женщину так же, как мотылька — на огонь. Я знаю о том, что происходило здесь, в этих стенах, но не виню тебя, потому что считаю — с тебя нельзя спрашивать, такой уж ты человек. Но в одном я твердо уверена: я тебя больше не люблю. Думаю, никогда не любила. Думаю, во всем виновато то обольщение, то загадочное твое гипнотическое обаяние, которому не могут противиться женщины. Как бы там ни было, Клинтон, я уезжаю с ним.
Делаю это так, чтобы избежать малейшей шумихи. Даже Тельме Бентон я не скажу, куда направляюсь. Ей будет известно только одно: я взяла чемодан и уехала. Если хочешь, можешь сказать ей, что я отправилась погостить у кого-то из родственников. Если ты не предашь случившееся гласности, то я и подавно.
На свой лад ты неплохо ко мне относился. Ты ни разу не отказал мне ни в чем материальном. Единственное, чего ты не можешь мне дать, — это верная любовь; не можешь ты и насытить мне душу, как может только он. Я уезжаю с ним и знаю, что буду счастлива.
Прошу, постарайся меня забыть. Поверь, я желаю тебе всего самого доброго, эвелин».
— Она не называет имени Картрайта, — шепотом сказал Мейсон.
— Имени не называет, — ответил Пембертон, — но упоминает его как соседа.
— К тому же, — добавил Мейсон все так же шепотом, — есть в этом письме что-то такое, чего…
Фоули резко повернулся и отошел от окна. От ужасного горя, в которое он, казалось, был так глубоко повергнут, не осталось следа. В его жестах и в голосе сквозила холодная целенаправленная ярость.
— Вот что, — заявил он, — я человек состоятельный и охотно отдам все до последнего цента, только бы посадить этого негодяя на скамью подсудимых. Он сумасшедший, жена моя сумасшедшая. И оба они — сумасшедшие. Он разбил мне семью; он обвинил меня в преступлении; он обвел меня вокруг пальца, заманил в ловушку и предал — видит Бог, он за это заплатит! Я требую, чтобы вы его изловили и возбудили против него уголовное дело на каком угодно основании — о нарушении постановлений, о незаконном пересечении границ между штатами, о чем угодно. Я оплачу издержки по делу, во сколько бы они мне ни обошлись.
— Хорошо, — сказал Билл Пембертон, сложив записку и отдавая Фоули. — Я возвращусь и представлю рапорт. Вам лучше поехать вместе со мной — сможете поговорить с Питом Доркасом. Доркас придумает, что против него выдвинуть. После этого можете обратиться к услугам частного сыскного агентства, если вам некуда девать деньги.
— Не мог бы я, — спросил Перри Мейсон, — позвонить отсюда до телефону?
Фоули поглядел на него с холодным бешенством.
— Звоните, — ответил он, — а затем убирайтесь.
— Спасибо за приглашение, — невозмутимо сказал Перри Мейсон. — Позвонить я во всяком случаю позвоню.
Перри Мейсон позвонил Делле Стрит:
—. Это Мейсон, Делла. Я говорю от Клинтона Фоули, того самого, на чью собаку жаловался Картрайт. Вам удалось с ним поговорить?
— Нет, шеф, — ответила она, — я час с лишним названивала ему через каждые десять минут, но никто не ответил.
— Все правильно, — заметил Мейсон, — боюсь, никто и не ответит. Похоже на то, что жена Фоули сбежала с нашим клиентом.
— Что?! — воскликнула Делла.
— Факт, — подтвердил он. — Эта женщина оставила Фоули записку, в которой обо всем рассказала. Он в бешенстве и добивается ареста Картрайта. Сейчас они с Пембертоном отправились в окружную прокуратуру, где будут пытаться раздобыть ордер.
— На каком основании им выпишут ордер? — спросила Делла Стрит. — По-моему, за такое можно вчинить только гражданский иск.
— Ну, они уж найдут, какое преступление на него навесить, — бодро заметил Мейсон. — Дело, понятно, сразу расползется по швам, но им большего и не нужно, чтобы спасти свою репутацию. Понимаете, Картрайт, видимо, использовал сказку о собаке, которая воет, чтобы выманить Фоули из дома. Когда Фоули нынче утром отправился в окружную прокуратуру, Картрайт удрал с его женой. Само собой разумеется, прокуратуре такие штучки не по вкусу. Газетам будет над чем посмеяться.
— Это попадет в газеты? — спросила Делла Стрит.
— Не знаю. Сейчас я мало что могу рассказать, но намереваюсь поработать над этим делом, а вам хотел только сообщить, что больше не нужно звонить Картрайту.
— Вы скоро придете? — спросила она.
— Не знаю, мне предстоит кое-чем заняться.
— Собираетесь поговорить с окружным прокурором? — поинтересовалась она.
— Нет, — ответил он, — и вы не сможете со мной связаться, пока я не появлюсь сам или снова не позвоню. Но у меня для вас задание — позвоните в сыскное бюро Дрейка и передайте Полю Дрейку, чтобы все бросил и приехал ко мне в контору. Пусть сидит и меня дожидается. Боюсь, случай окажется чертовски серьезным, так что втолкуйте ему, чтобы передал кому-нибудь все свои дела и был у меня собственной персоной.
— Будет исполнено, шеф, — ответила она. — Еще что-нибудь?
— Это все, — сказал Мейсон. — До скорого.
Он повесил трубку, вышел из закутка, где находился телефон, и был встречен злым взглядом экономки.
— Мистер Фоули велел проводить вас, — объяснила она.
— Хорошо, — сказал Мейсон. — Я ухожу, но вы могли бы получить двадцать долларов, если вам нужны деньги на мелкие расходы.
— Мне не нужно денег на мелкие расходы, — ответила она. — Мне приказано вас проводить.
— Если б раздобыли для меня фотографию миссис Клинтон Фоули, — гнул свое Перри Мейсон, — то стали бы богаче на двадцать долларов. А может, даже на двадцать пять.
Она и бровью не повела.
— Мне приказано, — повторила она ледяным тоном, — вас проводить.
— Тогда, — сказал Перри Мейсон, — не могли бы вы сообщить мистеру Фоули, что я пытался всучить вам деньги за фотографию его жены?
Мне приказано, — снова повторила она, — вас проводить.
Из передней донеслось дребезжание дверного звонка. Миссис Бентон нахмурилась, посмотрела на Мейсона и на минуту забыла о своей притворной личине.
— Ну, пожалуйста, уходите, — сказал она по-женски раздраженным тоном.
— Ухожу, — ответил Мейсон, — ухожу.
Она проводила его до парадной двери; пока они пересекали переднюю, звонок прозвенел еще дважды.
— Вам вызвать такси? — спросила она.
— Нет, — сказал Мейсон, — не стоит беспокоиться.
— Почему вы так стремитесь получить фотографию миссис Фоули? — спросила она.
— Просто хотелось узнать, как она выглядит, — охотно ответил он.
— Нет, не поэтому. У вас другие причины.
Мейсон собирался ответить, но тут звонок опять зазвенел и кто-то забарабанил по дереву костяшками пальцев. Досадливо вскрикнув, молодая женщина поспешила к двери, открыла ее, и в прихожую ввалились трое мужчин.
— Дом Клинтона Фоули? — спросил один из них.
— Да, — ответила миссис Бентон.
Перри Мейсон отступил в тень.
— У вас тут китаец в поварах, верно? Малый по имени А Вонг?
— Да.
— Хорошо, приведите его. Он нам нужен.
— Он на кухне.
— Понятно. Ступайте приведите его. Скажите, что он нам нужен.
— Но кто вы?
— Из иммиграционной службы, проверяем китайцев. Нам только что сообщили, что он проник в страну без разрешения. Ступайте приведите его.
— Я ему передам, — ответила она, резко повернулась и едва не бегом проскочила мимо Мейсона. Троица проследовала за ней, не обратив на Мейсона никакого внимания.
Перри Мейсон чуть выждал, повернулся и прошел следом через гостиную и столовую. Он остановился в буфетной, где было слышно, что говорится на кухне.
— Ну вот что, А Вонг, — сказал один из сотрудников, — где твое свидетельство? Где твой чак джи?
— Не понимать, — ответил китаец.
— Понимать, понимать, — возразил сотрудник. — Где документы? Где твой чак джи? Много быстро дать сюда.
— Много не понимать, — взвыл китаец с отчаянием в голосе.
Послышался добродушный смех, звуки борьбы; тот же голос произнес:
— Ладно, А Вонг, пойдешь с нами. Покажешь нам, где ты спишь. Покажешь свои вещи. Ты понимать? Мы поможем тебе поискать чак джи.
— Не понимать, не понимать, — выл китаец. — Может, так вы звать, кто пелеводит, вчемся дела.
— Брось, пошли.
— Не понимать. Вы дать пелеводца.
Сотрудник рассмеялся:
— Прекрасно он все понимать. Полюбуйтесь на его физиономию.
Перри Мейсон услышал протестующий голос экономки:
— Не могли бы вы подождать до возвращения мистера Фоули? Я знаю, он сделает для А Вонга все, что в его силах. Он очень богат, он заплатит любой штраф или внесет какой угодно залог…
— Не выйдет, сестрица, — возразил кто-то из сотрудников. — Мы не первый день разыскиваем А Вонга, во всем казначействе не хватит денег, чтобы его здесь оставить. Он из категории рабочих, его тайком переправили сюда из Мексики. Теперь его отошлют прямехонько назад, в Китай. Давай, А Вонг, собирай чемоданы.
Перри Мейсон повернулся, проделал на цыпочках обратный путь и выскользнул через парадную дверь. Он спустился с крыльца и быстрым шагом дошел по тротуару до дома, стоящего севернее, — того, где жил Артур Картрайт, свернул на бетонную дорожку, которая пересекала ухоженную лужайку, взбежал по ступенькам парадного и позвонил в дверь. В глубине дома раздался звонок, но других звуков он не услышал. Он постучал в дверь костяшками пальцев, однако ответа не последовало. Прошел по крыльцу до окошка — оно было зашторено, ничего не разглядеть. Он вернулся к двери и снова позвонил.
В глубине дома послышались слабые звуки, затем шаркающие шаги; в маленьком круглом оконце, что было проделано в середине двери, отодвинулась занавеска и появилось худое утомленное лицо: усталые глаза внимательно осмотрели Мейсона без всякого любопытства. Через минуту звякнул засов и дверь отворилась.
Перед Мейсоном стояла костлявая женщина лет пятидесяти пяти, с выцветшими волосами, с глазами, которые, казалось, давно утратили свой природный цвет, с тонким решительным ртом, острым подбородком и прямым длинным носом.
— Что вам нужно? — спросила она ровным монотонным голосом страдающего глухотой человека.
— Мне нужен мистер Картрайт, — громко ответил Перри Мейсон.
— Я вас не слышу, говорите, пожалуйста, громче.
— Мне нужен мистер Картрайт, мистер Артур Картрайт, — завопил Мейсон.
— Его нет.
— Где он?
— Не знаю, его нет.
Перри Мейсон подошел ближе и проговорил ей прямо в ухо:
— Послушайте, я адвокат мистера Картрайта. Мне нужно срочно с ним встретиться.
Она отступила, окинула его взглядом усталых бесцветных глаз и медленно покачала головой.
— Он о вас говорил, — произнесла она. — Я знаю, у него есть адвокат. Вчера вечером он написал вам письмо, а потом ушел. Он велел мне отправить письмо, вы его получили?
Мейсон кивнул.
— Как вас зовут?
— Перри Мейсон, — прокричал он.
— Верно, — сказала она, — так и на конверте стояло.
Лицо ее оставалось совершенно бесстрастным, без малейшего намека на какое-либо чувство, а голос по-прежнему ровным и монотонным.
Перри Мейсон снова подошел к ней вплотную. Сунувшись к самому ее уху, он проорал:
— Когда ушел мистер Картрайт?
— Вчера вечером, около половины одиннадцатого.
— Он возвращался?
— Нет.
— Он не брал с собой чемодана?
— Нет.
— Он укладывал что-нибудь из вещей?
— Нет, он жег какие-то письма.
— Вел себя так, словно собирался куда-то уехать?
— Он сжег письма и бумаги, больше я ничего не знаю.
— Когда он уходил, он сказал куда?
— Нет.
— У него была машина?
— Нет, у него нету машины.
— Он не вызывал такси?
— Нет, ушел пешком.
— Вы не видели, куда он пошел?
— Нет, было темно.
— Вы позволите мне войти?
— Бесполезно входить — мистера Картрайта нет.
— Разрешите мне войти и подождать его возвращения.
— Его не было всю ночь. Я не думаю, что он собирается возвращаться.
— Он говорил вам, что не вернется?
— Нет.
— Он заплатил вам жалованье?
— Вас это не касается.
— Я его адвокат.
— И все-таки вас это не касается.
— Вы не знаете, что было в письме, которое вам велели отправить вчера вечером по моему адресу?
— Нет, меня это не касается. Вы занимайтесь своими делами, а я своими.
— Послушайте, — настаивал Перри Мейсон, — это очень важно. Я прошу вас осмотреть дом — вдруг наткнетесь на что-нибудь такое, что мне поможет. Мне необходимо разыскать Артура Картрайта. Если он уехал, я должен выяснить куда. Вы должны найти что-нибудь такое, что даст мне ключ. Я хочу знать, отправился ли он на поезде, в автомобиле или самолетом. Он наверняка должен был заказать билеты или что-нибудь в этом роде.
— Не знаю, — ответила женщина. — Меня это не касается. Я убираюсь в доме, и все. Я глухая, не слышу, что вокруг происходит.
— Как вас зовут? — спросил Перри Мейсон.
— Элизабет Уокер.
— Сколько времени вы у мистера Картрайта?
— Два месяца.
— Вам что-нибудь известно о его знакомых? О семье?
— Я ничего не знаю, знаю только, как держать этот дом в порядке.
— Вы еще здесь побудете?
— Конечно. Мне положено здесь оставаться, за это мне деньги платят.
— И сколько времени вы пробудете, если мистер Картрайт не возвратится?
— До конца срока.
— Когда он истечет?
— А это, — сказала она, — мое дело, мистер адвокат. Прощайте. — И она так хлопнула дверью, что весь дом заходил ходуном.
Перри Мейсон еще минуту постоял с легкой улыбкой перед закрытой дверью, повернулся и спустился с крыльца. Выйдя на дорожку, он вдруг испытал характерное ощущение, словно что-то коснулось его волос на загривке, и мгновенно обернулся. Он успел заметить, как в одном из окон особняка Клинтона Фоули сошлись тяжелые портьеры. Но кто следил за ним из окна, этого он не сумел разглядеть.
Поль Дрейк был высокий сутуловатый мужчина с выступающими чертами лица и плутовато-озорными глазами. Долгое наблюдение над причудами человеческой природы приучило его относиться ко всему, включая убийство, с безмятежным спокойствием.
Когда Перри Мейсон вернулся в контору, он уже ждал его в приемной. Мейсон улыбнулся Делле Стрит, а сыщику сказал:
— Входи, Поль, не стесняйся.
Дрейк проследовал за ним в кабинет.
— В чем дело?
— Излагаю кратко и самую суть, — ответил Мейсон. — Некто Картрайт, проживающий на Милпас-драйв в доме 4893, приходит с жалобой на то, что у Клинтона Фоули, проживающего на Милпас-драйв в доме 4889, воет собака. Картрайт нервничает, возможно, слегка неуравновешен. Я иду с ним к Питу Доркасу подать жалобу и показать его доктору Чарлзу Куперу. Купер находит у него маниакально-депрессивный психоз — ничего страшного в том смысле, что это функциональное, а не органическое расстройство. Я настаиваю, что, если пес не перестанет выть, это может плохо кончиться для человека с подобным нервным расстройством. Доркас отправляет Фоули повестку, чтобы тот явился и дал объяснения, не дожидаясь ордера на арест.
Фоули получает повестку, является сегодня утром в окружную прокуратуру, и я тоже туда отправляюсь. Фоули утверждает, что собака не выла. Доркас готов задержать Картрайта, как сумасшедшего. Я вступаю в бой и утверждаю, что Фоули врет про собаку. Он предлагает опросить свидетелей, которые подтвердят, что собака не выла. Мы отправляемся к нему домой. Его жена болела и не вставала с постели. У него экономка, хорошенькая бабенка, которая, однако, пытается выглядеть старше и безобразней. Собака — полицейская овчарка, живет в доме около года. По словам экономки, кто-то отравил пса сегодня рано утром. Она заставила его проглотить соль, чтоб его вырвало ядом, и тем спасла ему жизнь. У пса, видимо, были судороги — он покусал ее за правую руку. Рука у нее перевязана, причем повязку, судя по всему, накладывал врач. Так что укусы, похоже, довольно серьезные, или же она боялась, что собака взбесилась. Она заявляет, что собака не выла. Повар-китаец твердит то же самое.
Фоули отправляется поговорить с женой и обнаруживает, что ее нет. Экономка сообщает, что жена оставила записку. Фоули читает записку, а в ней сказано, что на самом деле она его не любит; что это было всего лишь роковое увлечение и прочая чушь, которую начинает нести женщина, когда перестает любить одного мужчину и влюбляется в другого. Она пишет, что уезжает с их соседом и что его-то она и любит по-настоящему.
Плутовато-озорное выражение в глазах Дрейка сменилось широкой ухмылкой:
— Ты хочешь сказать, что она удрала с тем самым чокнутым соседом, который клялся, будто собака выла?
— Так оно в общем выходит. Фоули утверждает, что жалоба Картрайта на воющую собаку — беспардонная ложь и что он все это придумал, чтобы выманить его, Фоули, из дома, а самому без помех отбыть с миссис Фоули.
Дрейк хихикнул.
— А Фоули по-прежнему утверждает, что Картрайт сумасшедший! — воскликнул он.
Перри Мейсон осклабился.
— Ну, когда я уходил, он не так уж сильно на этом настаивал.
— И как он все это воспринял? — спросил сыщик.
— Странное дело, — заметил Мейсон, — но готов поклясться, что он явно хватил через край. Либо он вовсе не был так убит, как притворялся, либо пытался что-то от нас скрыть. Мне кажется, что у него связь с экономкой и что жена довольно прозрачно намекнула на это в записке. Во всяком случае, какая-то интрижка у него была. Он из природы крупных, властных мужчин со звучным голосом и сильным характером. У него недюжинное самообладание, он, видимо, хорошо научился обуздывать свой нрав. В окружной прокуратуре он был само великодушие и терпимость, когда добивался задержания Картрайта. По его словам, он требовал этого исключительно потому, что Картрайт, как он считает, нуждается в лечении. Он заявил, что долго мирился со слежкой, прежде чем решил подать жалобу.
Далее. Человек этого типа, узнав, что от него ушла жена, не станет лезть на стену, как Фоули, без особых на то иричин. Подчеркну — человек этого типа. Он не однолюб, он из тех, кому нравится гоняться за юбками.
— Может, он не выносит чего-то в Картрайте? — предположил Дрейк.
— Именно к этому я и веду, — ответил адвокат. — Из записки миссис Фоули следует, что она знала Картрайта и была с ним знакома. Картрайт переехал в свой дом около двух месяцев тому назад, а Фоули живет в своем уже с год, и чего-то в этом раскладе я никак не могу понять.
Это большой особняк в фешенебельном районе. Фоули, должно быть, богат. Однако они с женой обходились только поваром и экономкой. Судя по всему, не держали ни дворецкого, ни шофера. Думаю, ты установишь, что они совсем не принимали гостей. Я бы сказал, что дом для них по всем меркам слишком велик, но мало того, что они живут в нем одни и даже без шофера, так Фоули еще делает к гаражу пристройку из армированного бетона. Рабочие сегодня кончают. Они залили пол цементом, все остальное уже закопчено.
— Что же в этом плохого? — спросил Дрейк. — Разве он не вправе сделать к гаражу пристройку?
— Но зачем она ему понадобилась? — спросил Мейсон. — В гараже хватит места для трех машин, у Фоули там стоят две, а шофера он не держит.
— Может, хочет купить машину экономке? — ухмыльнулся Дрейк.
— Может, и так, — согласился Мейсон. — А может, ему нужно отдельное помещение.
— Что толку гадать, — сказал Дрейк. — Какова моя роль во всем этом?
— Мне нужно, — объяснил Мейсон, — чтобы ты разузнал про Фоули все, что можешь, — откуда он приехал и почему; то же самое и про Картрайта. Я хочу, чтобы ты запряг своих ребят — столько, сколько понадобится. Мне нужны сведения, и поскорее, а если удастся — до того, как их получит полиция.
Думаю, ты обнаружишь в этом деле кое-что сомнительное. Мне кажется, ты выяснишь, что Картрайт знаком с Фоули или был знаком в прошлом и что он приехал и поселился по соседству, сняв этот дом, только для того, чтобы следить за Фоули. Я хочу знать почему.
Поль Дрейк задумчиво почесал подбородок, и его глаза как бы сами собой остановились на лице адвоката.
— Не темни, — произнес он, — раскрой карты.
— Я их раскрыл, Поль.
— Нет, Перри, отнюдь. Ты представляешь клиента, который жаловался, что воет собака. Клиент удрал с чужой женой, судя по всему — с красивой чужой женой. Все довольны, исключая оскорбленного мужа. Тот отправился в окружную прокуратуру. От окружного прокурора он мало чего добьется, кроме пустых отговорок, ты это знаешь. Тебе совершенно незачем так волноваться из-за этого дела, разве что ты мне не все рассказал.
— Вообще-то, — медленно проговорил Мейсон, — мне, возможно, придется представлять интересы не одного лица. У меня не было времени точно оценить положение с точки зрения профессиональной этики, но не исключено, что я буду представлять интересы также и миссис Фоули.
— Ну, — усмехнулся Дрейк, — она довольна или как?
— Не знаю, — ответил Перри Мейсон, прищурившись. — Я хочу располагать всеми сведениями по этому делу, какие удастся раздобыть. Я хочу точно знать, кто они и откуда здесь взялись.
— Фотографии имеются? — спросил Дрейк.
— Нет. Пробовал разжиться, да не вышло. У Картрайта в доме — глухая экономка; исходные данные об экономке Фоули я тебе сообщил. Я попытался купить у нее фотографии — не тут-то было. Фоули она об этом расскажет, можно не сомневаться. Судя по всему, она ему предана. Да, еще одно любопытное дельце: когда я уходил, явились из службы иммиграции и замели повара-китайца — ему грозит депортация на том основании, что у него нет разрешения на въезд, и, по-моему, документа у него действительно нет. Китайцу лет сорок — сорок пять, и, если он родился не в США, его, вероятно, отправят в Китай.
— Фоули ввяжется из-за него в драку?
— Девчонка сказала — ввяжется.
— Какая девчонка?
— Экономка.
— Так-таки и девчонка?
— По крайней мере, молодая женщина.
— Ты, похоже, находишь, что она очень мила.
— Что-то в ней есть, — сказал Мейсон, растягивая слова, — а вот что — не пойму. Она не пожалела усилий, чтобы придать себе вид эдакой домовитой дурнушки. За женщинами такого не водится.
Поль Дрейк растянул губы в ухмылке:
— За женщинами и не такое водится, если они захотят, — заметил он.
Перри Мейсон помолчал несколько минут, барабаня по столу кончиками пальцев, затем поглядел на Поля Дрейка.
— Экономка утверждает, что миссис Фоули уехала из дома в такси сегодня утром. Картрайт, в свою очередь, ушел из дома вчера поздно вечером и не возвращался. Он очень спешил, потому что послал мне важное письмо срочной доставкой, но отправить его поручил экономке. Так вот, если вы сумеете найти такси, которое приехало по вызову миссис Фоули, и узнать, куда ее отвезли, то там, весьма вероятно, обнаружится и след Картрайта. То есть, понятно, если экономка не врет.
— Вы думаете, врет?
— Не знаю. Мне нужно получить все данные, тогда я их просею и тщательно изучу. Мне требуются самые исчерпывающие отчеты. Привлеки к делу столько народа, сколько понадобится, чтобы познакомиться со всеми его сторонами. Выясни, кто эти люди, откуда взялись, что делают и почему.
— Приставить к Фоули хвост?
— Приставь, но чтобы Фоули ничего не заметил. Я хочу, чтобы следили за каждым его шагом.
Поль Дрейк поднялся и лениво направился к двери.
— Все понял, — сказал он, — приступаю.
Он открыл дверь, прошел через приемную и исчез.
На поверхностный взгляд, его походка казалась ленивой и неуклюжей, однако обычному человеку было нелегко за ним угнаться. Поль Дрейк отличался в работе, как и в движениях, особой точностью, и объяснялась она тем, что он никогда не волновался и не терял времени на ненужные жесты.
Когда сыщик ушел, Перри Мейсон вызвал Деллу Стрит.
— Делла, — сказал он, — отмените все мои встречи и будьте наготове. Очистите палубы к бою.
Она посмотрела на него спокойным оценивающим взглядом проницательных карих глаз.
— Вы что-то узнали? — спросила она.
— Не так уж и много, — ответил он. — Но у меня предчувствие. Думаю, что-то должно разразиться.
— Вы имеете в виду дело Картрайта?
Он кивнул.
— Как быть с деньгами? Хотите, я отнесу их в банк?
Он снова кивнул, встал с кресла и принялся мерить кабинет нервными шагами, напоминая мечущегося по клетке льва.
— В чем дело? — спросила она. — Что случилось?
— Не знаю, — ответил он, — но концы с концами не сходятся.
— Как то есть не сходятся?
— Не получается целой картины. Внешне все вроде бы в порядке, если не считать, что в одном-двух местах хромает стыковка, но это и настораживает. Здесь что-то не так.
— Не догадываетесь, что именно?
— Пока нет, но обязательно догадаюсь.
Она пошла в приемную, остановилась в дверях и бросила на него заботливый, согретый нежностью взгляд. Перри Мейсон расхаживал взад-вперед, засунув большие пальцы в проймы жилета, набычившись и сверля взглядом ковер.
Без десяти минут пять Перри Мейсон позвонил Питу Доркасу:
— Это Перри Мейсон, Пит. Как я у вас нынче котируюсь?
— Не очень высоко, — ответил Доркас, однако в его отрывистом ворчливом голосе слышались нотки юмора. — Больно уж вы воинственны, черт побери. Всякий раз, как захочешь оказать вам любезность, нарываешься на неприятности. Когда дело доходит до ваших клиентов, вы теряете чувство меры.
— Я не терял чувства меры, — возразил Мейсон, — я всего только утверждал, что мой клиент не сумасшедший.
Доркас рассмеялся.
— Что ж, — ответил он, — тут вы попали в самую точку. С мозгами у него все в порядке, но сыграл он по-хитрому.
— Вы что-нибудь предпринимаете в связи с этим?
— Ничего. Фоули приехал злой как черт. Требовал, чтобы выписали ордера на то да на се; требовал перевернуть весь мир вверх дном, но потом до него дошло, что шумиха ему не так уж нужна. Он попросил меня ничего не предпринимать до тех пор, пока снова со мной не свяжется.
— Ну и как, связался?
— Да, минут десять тому назад.
— И что сообщил?
— Что жена прислала ему телеграмму из какого-то городка на юге штата — Мидвик, если не ошибаюсь, — умоляла не делать ничего, что могло бы вызвать шумиху в газетах. Ему, писала она, от этого никакой пользы, зато всем им много вреда.
— Что вы решили?
— Как обычно в таких случаях, положил заявление под сукно. Чужая жена с кем-то сбежала — это не основание для дела. Они свободные белые совершеннолетние граждане и знают, что делают. Конечно, если они открыто и вызывающе вступят в распутное сожительство на глазах у тамошнего общества — пусть тамошнее общество и занимается ими, а мы не можем позволить себе тратить время и деньги, чтобы вернуть кому-то жену, когда она отказывается возвращаться.
Он, конечно, имеет все основания вчинить вашему клиенту, Картрайту, гражданский иск, и, судя по тому, что Фоули говорил нынче утром, он собирается подать на него в суд по обвинению в отчуждении предмета любви и во всем прочем, что можно измыслить, но мне кажется, он подумывает от этого отказаться.
— Что ж, — сказал Мейсон, — я просто хотел, чтобы вы посмотрели на все это моими глазами. Я с самого начала открыл вам карты и предложил пригласить врача поглядеть на Картрайта.
— Что он не сумасшедший, ясно как день, — ответил Доркас. — За мной сигара, куплю при встрече.
— Нет, это я куплю сигары, — возразил Мейсон. — Вот прямо сейчас возьму и отправлю коробку. Сколько вы еще у себя пробудете?
— С четверть часа.
— Не уходите, — попросил Мейсон, — сигары сейчас прибудут.
Он повесил трубку, открыл дверь в приемную и сказал Делле Стрит:
— Позвоните в табачную лавочку, что напротив суда, пусть отнесут Питу Доркасу коробку пятидесятицентовых сигар и запишут на мой счет. Он их, думаю, заслужил.
— Да, сэр, — ответила она. — Пока вы говорили с Доркасом, звонил мистер Дрейк. Сказал, у него для вас кое-что есть. Я попросила его подойти, сообщила, что вы очень хотите его видеть.
— Прекрасно, — заметил Мейсон, — когда явится, пусть проходит прямо ко мне.
Не успел он вернуться к столу и усесться, как дверь открылась и вошел Поль Дрейк. Он прошествовал все той же неуклюжей походкой, которая скрадывала точность движений, так что при всей своей кажущейся неторопливости уже сидел в кресле напротив Мейсона и закуривал сигарету, когда дверь за ним захлопнулась.
— Ну, — спросил Мейсон, — что ты выяснил?
— Много чего.
— Давай рассказывай.
Дрейк извлек из кармана записную книжку.
— Столько узнал, что без книжки уже и не вспомнить? — поддел его Мейсон.
— Еще бы, и это обойдется тебе в круглую сумму.
— Это меня не волнует, мне нужна информация.
— Ну, так мы ее получили. Пришлось оборвать провода и подключить к делу пару филиалов нашего бюро.
— Неважно, выкладывай сведения.
— Она не его жена, — сообщил Поль Дрейк.
— Кто не его жена?
— Женщина, проживавшая с Фоули на Милпас-драйв в доме 4889 под именем Эвелин Фоули.
— Что ж, — заметил Мейсон, — меня это не очень удивляет. По правде говоря, Поль, я захотел привлечь тебя к делу еще и по этой причине. Я подозревал, что она не его жена.
— Что натолкнуло тебя на подозрение? Вычислил из слов Картрайта? — спросил сыщик.
— Сперва расскажи все, что знаешь, — произнес Мейсон.
— Значит, так, — сказал Дрейк, — звать ее не Эвелин. Это ее второе имя, а первое — Паула. Полное имя — Паула Эвелин Картрайт. Она жена твоего клиента Артура Картрайта.
Перри Мейсон покачал головой:
— Пока ты не сообщил мне ничего сногсшибательного.
— В таком случае, вероятно, мне тебя ничем не удивить, — сказал Дрейк, перелистывая записную книжку. — Вот что стало известно: настоящее имя Клинтона Фоули — Клинтон Форбс. Они с женой Бесси Форбс жили в Санта-Барбаре, где водили знакомство с Артуром Картрайтом и Паулой Картрайт. Знакомство между Форбсом и миссис Картрайт переросло в любовную связь, и они сбежали, а вот куда — этого не знали ни Бесси Форбс, ни Артур Картрайт. Скандал получился на всю Санта-Барбару. Обе парочки вращались там в лучших кругах, так что можно представить, какой смачный вышел скандал. У Форбса было независимое имущество, он обратил всю свою собственность в наличные деньги, чтобы можно было забрать с собой, не оставив концов. Он уехал в автомобиле в неизвестном направлении.
Картрайт, однако, умудрился их разыскать. Как ему это удалось, не знаю. Он выследил Форбса и выяснил, что Клинтон Фоули на самом деле Клинтон Форбс, а женщина, выдающая себя за Эвелин Фоули, на самом деле его жена Паула Картрайт.
— Тогда объясни мне, — с расстановкой произнес Перри Мейсон, — зачем Картрайт снял соседний дом и начал следить за Фоули, или за Форбсом, неважно, как там его называть.
— А что ему еще оставалось делать? — ответил Дрейк. — Жена ушла от него добровольно. Сбежала. Не мог же он к ней заявиться со словами «Вот и я, любимая» и ждать, что она бросится к нему на шею.
— До тебя все еще не доходит, — заметил Мейсон.
Дрейк посмотрел на него, затем спросил:
— Ты хочешь сказать, он готовил месть?
— Именно, — ответил Мейсон.
— Однако, — протянул сыщик, — когда он решил наконец осуществить задуманное, вся месть свелась к жалобе на то, что воет собака. Тоже мне отомстил. Знаешь анекдот про сердитого рогоносца, который продырявил зонтик любовника своей жены?
— Брось, — сказал Мейсон, — мне не до шуток; я говорю серьезно.
— Ну хорошо, — заметил Дрейк, — допустим, ты говоришь серьезно. Что нам это дает?
— В окружной прокуратуре считают, что Картрайт заявил о воющем псе только для того, чтобы выманить Фоули из дома, а самому удрать с женой.
— А дальше? — спросил сыщик.
— А дальше выходит какая-то чушь, — ответил адвокат. — Во-первых, зачем было городить огород, чтобы выманить Фоули из дома? Во-вторых, Картрайт с женой наверняка встречались до этого и говорили друг с другом. Он должен был знать, где она, а она — где он. Они, понятно, встречались в отсутствие Фоули. И уж если они решили опять сойтись и все уладить, какого черта Картрайт не пошел прямо к ним, не обложил Фоули и не забрал жену?
— Вероятно, потому, что кишка тонка, — ответил Дрейк. — Есть и такие.
— Хорошо, — устало согласился Мейсон, — допустим, тут ты прав. Тогда он решил прибегнуть к закону, верно?
— Верно.
— Насколько же проще было, обратившись к закону, заявить, что Фоули находится в преступном сожительстве с его женой, и потребовать вмешательства властей. Опять же он мог нанять меня адвокатом, я бы сам туда отправился и в мгновение ока вытащил ее из этого дома. Разумеется, если б она сама захотела уйти. Да она и так бы могла взять и уйти, чего проще. В конце-то концов, все законные права были на стороне Картрайта.
Дрейк покачал головой.
— Это уже твоя забота. Мое дело было раздобыть тебе факты. Ты сам хотел свести их воедино.
Мейсон медленно кивнул.
— Так что же, по-твоему, произошло? — спросил Дрейк.
— Не знаю, — ответил Мейсон, — но говорю тебе, что концы с концами не сходятся. Целой картины не получается, а выходит какая-то чепуха, и чем глубже в ней увязаешь, тем меньше во всем этом смысла.
— Послушай, — сказал Дрейк, — кого ты представляешь?
— Не могу ответить с полной уверенностью, — задумчиво произнес Мейсон. — Я представляю Артура Картрайта, а может, и его жену или жену Фоули. Кстати, как с ней?
— Ты хочешь сказать, с женой Форбса? — уточнил сыщик.
— Фоули или Форбса — один черт. Мне он известен как Фоули; под этим именем мне его представили, так я его и называю.
— Тут нам не повезло, — ответил Дрейк, — на миссис Форбс мы пока что не вышли. Для нее эта история, понятно, обернулась изрядным позором, и она уехала из Санта-Барбары, но мы не знаем куда. Ты понимаешь, как женщины переживают такие истории, особенно если муж, не обмолвившись ни словечком, в один прекрасный день исчезает, прихватив с собой жену приятеля.
Мейсон задумчиво кивнул и потянулся за шляпой:
— Пойду-ка, пожалуй, побеседую с этим Клинтоном Форбсом, то бишь Клинтоном Фоули.
— Что ж, — заметил Дрейк, — кому что нравится. Смотри не влипни. Он слывет воинственным типом, и нрав у него просто дьявольский. Я все это узнал, когда выспрашивал, как он жил в Санта-Барбаре.
Мейсон рассеянно кивнул.
— Нет, чего про тебя ни в жизнь не скажешь, — продолжал Дрейк, — так это что ты слабак. Готов лезть вон из кожи, чтобы нарваться на неприятности.
Перри Мейсон покачал головой, помедлил, вернулся к столу, уселся и снял трубку:
— Делла, свяжите меня с Клинтоном Фоули. Его адрес — Милпас-драйв, 4889. Я буду говорить с ним лично.
— Что ты задумал? — спросил Дрейк.
— Собираюсь договориться о встрече. Я не намерен мотаться в такой конец только для того, чтобы дать заработать таксисту.
— Если он узнает, что ты к нему едешь, он пригласит пару громил, чтобы вышибить тебя с треском, — предупредил Дрейк.
— Не пригласит, после того как я с ним поговорю, — мрачно произнес Мейсон.
Поль Дрейк вздохнул и взял сигарету.
— Драка дурака найдет, — заметил он.
— Я не дурак, — возразил Мейсон, — но не забывай, что я представляю клиентов. Я — гладиатор на содержании. Мне приходится вступать в драки, для того меня и нанимают. Стоит дать слабину, побояться ввязаться в бой — и я стану негодным адвокатом, по крайней мере, в той области, в которой работаю. Я боец. Меня нанимают, чтобы я дрался. Все, чего я в этом мире добился, я добился сражаясь.
Зазвонил телефон, Мейсон снял трубку и услышал голос Деллы Стрит:
— Мистер Фоули на проводе.
— Соедините, — сказал он.
Раздался щелчок переключателя и следом — звучный, завораживающе рокочущий голос Фоули:
— Алло, алло, я слушаю.
— Мистер Фоули, это адвокат Перри Мейсон. Мне бы хотелось с вами поговорить.
— С вами, мистер Мейсон, мне обсуждать решительно нечего.
— Я хочу поговорить с вами по поводу клиента, проживавшего в Санта-Барбаре, — сказал Мейсон.
Наступило молчание, только в трубке что-то потрескивало. Затем послышался голос Фоули — октавой ниже:
— Как звали этого вашего клиента?
— Полагаю, — ответил Мейсон, — мы могли бы остановиться на гипотетической фамилии Форбс.
— Мужчина или женщина? — спросил Фоули.
— Женщина — замужняя женщина. Ее муж сбежал, бросив ее одну.
— А по какому вопросу вам понадобился я? — осведомился Фоули.
— Объясню при встрече.
— Хорошо, когда вы приедете?
— Как только сможете меня принять.
— Сегодня вечером в половине девятого?
— А раньше не получится?
— Нет.
— Прекрасно, буду у вас в это время, — сказал Мейсон и повесил трубку.
Поль Дрейк грустно покачал головой.
— Ты все же чертовски рискуешь, — произнес он. — Возьми меня с собой, так будет лучше.
— Нет, — возразил Мейсон, — поеду один.
— Хорошо, — ответил сыщик, — тогда позволь тебе кое-что подсказать. Езжай, но на всякий случай прими меры. Этот парень в опасном настроении.
— Что еще за меры?
— Прихвати револьвер, — ответил сыщик.
Перри Мейсон покачал головой:
— Все мое оружие — пара кулаков да голова на плечах. Иногда я беру револьвер, но нечасто: это выводит из формы — приучаешься целиком на него полагаться. К силе следует прибегать в самую последнюю очередь.
— Тебе видней, — заметил Дрейк.
— А как с экономкой? — спросил Мейсон. — О ней ты еще ничего не сказал.
— Экономка фамилии не меняла.
— То есть она служила у Форбса еще до того, как он превратился в Фоули?
— Правильно. Ее зовут миссис Тельма Бентон. Муж погиб в автокатастрофе. Когда Форбс жил в Санта-Барбаре, она была у него личной секретаршей. Она уехала вместе с ним, но вот что любопытно: миссис Картрайт, судя по всему, не знала, что Форбс нанимал Тельму Бентон в секретарши. Эта молодая дама приехала сюда с ними в качестве экономки, миссис Картрайт так и не узнала, что та была секретаршей у Форбса.
— Тебе это не кажется странным?
— Не очень. У Форбса, видишь ли, была в Санта-Барбаре контора, где он занимался деловыми операциями. Он, естественно, про это помалкивал, потому что обращал собственность в деньги. Видимо, секретарша о многом догадывалась, он не захотел ее оставлять — или она не захотела остаться, не знаю, как там у них получилось. В общем, она уехала вместе с ними.
— Повар-китаец?
— Этот из новеньких. Его наняли уже здесь.
Перри Мейсон пожал широкими плечами.
— Получается какая-то бестолковщина, — произнес он. — Но вечером я смогу тебе рассказать много больше. И сиди-ка ты лучше у себя в конторе, чтобы я мог с тобой связаться, если потребуются новые сведения.
— Хорошо, — ответил Дрейк. — Кстати, могу сообщить, что я собираюсь поставить ребят следить за домом. Ты знаешь, что у нас за Фоули ходит хвост, так я его удвою. Если попадешь в переделку, ты только вышиби стекло из окна или что еще — и мои ребята придут на помощь.
Перри Мейсон нетерпеливо тряхнул головой — так профессиональный боксер отбрасывает волосы, чтобы не лезли в глаза.
— Черт возьми! — произнес он. — Да не будет там никакой переделки.
Дом вырисовывался черным силуэтом на фоне усыпанного звездами неба. Южный ветер приносил с собой легкое дыхание сырости, предвещавшее ночную облачность.
Перри Мейсон сверился со светящимся циферблатом наручных часов. Было ровно половина девятого.
Он оглянулся и увидел задние огни доставившего его такси, которое повернуло за угол. Никаких признаков, что за домом следят, он не заметил. Спокойным решительным шагом он поднялся по ступенькам, что вели на веранду от цементной дорожки, и направился к парадному входу.
Дверь была распахнута настежь.
Перри Мейсон нащупал кнопку звонка и позвонил.
Никакого ответа.
Он подождал и позвонил еще раз. Снова молчание.
Перри Мейсон глянул на часы, досадливо нахмурился, прошел по веранде, остановился, вернулся и постучал по двери. По-прежнему никакого ответа. Встав на пороге, он заглянул в коридор и увидел, что из-за двери в библиотеку сочится свет. Он в потемках одолел коридор и постучал в дверь библиотеки.
Никакого ответа.
Он повернул ручку и толкнул дверь.
Дверь приоткрылась на неполные полметра и уперлась во что-то тяжелое, однако податливое.
Перри Мейсон протиснулся в щель и увидел помеху. То была полицейская овчарка; она лежала на боку, в груди и в черепе у нее были пулевые отверстия. Кровь из ранок подтекла на пол; когда Перри Мейсон, открывая дверь, сдвинул пса, кровь размазалась и оставила следы на паркете.
Мейсон поднял голову и осмотрелся. Сперва он ничего не заметил, но потом углядел, что в дальнем углу комнаты из густой тени выступает что-то серое; при ближайшем рассмотрении это оказалась сжатая в кулак мужская рука.
Перри Мейсон обошел стол и, включив торшер, осветил угол.
Клинтон Фоули лежал на полу распростертый — откинутая рука крепко сжата, другая, согнутая, придавлена телом. На Фоули были коричневый фланелевый халат и тапочки на босу ногу. Из тела сочилась кровь, и рядом образовалась красная лужица, вязкая поверхность которой отражала свет торшера.
Перри Мейсон не стал его трогать. Наклонившись, он заметил, что из-под распахнутого на груди халата выглядывает майка; заметил он и автоматический пистолет, валяющийся в пятнадцати-двадцати сантиметрах от тела.
Снова глянув на мертвеца, он увидел у того на подбородке что-то белое. Наклонившись вплотную, он понял, что это остатки ссохшейся мыльной пены. С правой стороны часть щеки была свежевыбрита, бритва оставила на пене отчетливые следы.
Перри Мейсон прошел к телефону, по которому в тот раз звонил Делле Стрит, и набрал номер бюро Поля Дрейка. В трубке послышался протяжный голос Дрейка.
— Это Мейсон, Поль, — произнес Перри Мейсон. — Я звоню от Фоули. Ты можешь связаться с ребятами, которые следят за домом?
— Они должны позвонить через пять минут, — ответил Дрейк. — Я приказал, чтобы они докладывались каждые четверть часа. Их там двое, так что один ходит звонить через каждые пятнадцать минут.
— Прекрасно, — сказал Мейсон, — как только позвонят, прикажи им немедленно возвращаться в бюро.
— Обоим? — спросил Поль Дрейк.
— Обоим.
— Что ты еще придумал?
— Сейчас узнаешь. Я хочу, чтобы ты снял обоих ребят с поста и вызвал к себе, я с ними поговорю. Ясно?
— Ясно, — ответил Дрейк. — Еще что-нибудь?
— Да. Я хочу, чтобы ты удвоил усилия по розыску Картрайта и миссис Картрайт.
— У меня сейчас занимаются этим пара агентств, ожидаю известий в самое ближайшее время.
— Хорошо, подключи еще пару. Увеличь вознаграждение. Сделай все, что можно. А теперь слушай.
— Валяй, я слушаю.
— Необходимо разыскать миссис Форбс.
— Жену, которую бросили в Санта-Барбаре?
— Ее самую.
— По-моему, Перри, на ее след напали. Я получил свежие данные, похоже, то самое. Думаю, ее обнаружат с минуты на минуту. У меня там ребята идут по горячим следам.
— Хорошо, подключи к ним других. Сделай все, что можно.
— Понял, — протянул Дрейк. — А теперь расскажи, что случилось. К чему такая спешка? На половину девятого у тебя была назначена встреча с Фоули. Сейчас без двадцати двух минут девять, ты говоришь, что звонишь от него. Вы нашли с ним общий язык?
— Нет.
— В таком случае, — сказал Дрейк, — что случилось?
— Тебе, — ответил Мейсон, — пожалуй, лучше об этом не знать до тех пор, пока не выполнишь всех моих указаний.
— Ладно, — согласился Дрейк. — Когда увидимся?
— Пока не знаю. Мне нужно покончить с кое-какими формальностями, а это может потребовать времени. Но ребят, что наблюдают за домом, отзови и спрячь. Если понадобится, запри у себя в кабинете. Никого к ним не подпускай до моего приезда. Понятно?
— Понятно. Может, ты меня все-таки просветишь?
— Позже все узнаешь, а ребята чтоб и рта не могли раскрыть.
— Будут молчать как мертвые, — пообещал Дрейк.
Перри Мейсон повесил трубку и набрал номер полицейского управления.
— Это полицейское управление?
— Да, — ответил скучающий мужской голос.
— Хорошо. Записывайте, и записывайте дословно.
Говорит Перри Мейсон, адвокат. Я звоню из дома Клинтона Фоули, номер 4889 по Милпас-драйв. Мы договорились с мистером Фоули встретиться сегодня в половине девятого вечера. Я приехал и нашел дверь дома открытой. Я позвонил несколько раз, но никто не ответил. Я вошел в прихожую, прошел в библиотеку и обнаружил тело Клинтона Фоули. В него было сделано не менее двух выстрелов с близкого расстояния из автоматического пистолета.
Голос на другом конце провода оживился, в нем зазвенел интерес.
— Какой адрес — Милпас-драйв, 4889?
— Точно.
А ваше имя?
— Перри Мейсон.
— Перри Мейсон — адвокат?
— Да.
— С вами кто-нибудь есть?
— Нет.
— Кто еще находится в доме?
— Насколько я знаю, никого.
— В таком случае оставайтесь на месте. Ни к чему не притрагивайтесь. Никого не впускайте. Если в доме кто-нибудь есть, не выпускайте. Мы немедленно высылаем группу по расследованию убийств.
Перри Мейсон повесил трубку, полез за сигаретами, передумал, сунул портсигар обратно в карман и вернулся в библиотеку. Он торопливо ее осмотрел, затем толкнул дверь в заднем конце комнаты — она вела в спальню. В спальне горел свет, на постели был разложен вечерний костюм. Мейсон пересек комнату и вошел в ванную. На полочке над раковиной лежали безопасная бритва, крем для бритья и помазок с остатками мыльной пены. Бритвой недавно пользовались.
Вокруг водопроводной трубы у ванны была обмотана цепь для собаки, рядом стояла миска с водой, а по другую сторону — другая миска, пустая. Перри Мейсон опустился на колени и осмотрел ее. Дно миски было заляпано чем-то жирным, к краю прилипли два или три кусочка, по всей видимости, собачьих консервов.
На другом конце цепи была пружинная защелка, устроенная так, что достаточно было просто нажать на выступы, чтобы открыть зажим и освободить пса.
Мейсон возвратился в библиотеку и, не обращая внимания на тело, подошел к трупу полицейской овчарки. На псе был потертый от долгой службы ошейник с серебряной пластинкой, на которой было выгравировано «Принц. Принадлежит Клинтону Фоули. Милпас-драйв, 4889». К ошейнику также крепилось кольцо — как раз по размеру зажима пружинной защелки на конце цепи в ванной.
Мейсон двигался осторожно, чтобы ничего не коснуться, но обошел всю комнату. Он вернулся в спальню, из нее — в ванную и еще раз все осмотрел. Под ванной он обнаружил полотенце, вытащил его и заметил, что оно еще не успело просохнуть. Он поднес полотенце к носу, принюхался и уловил запах крема для бритья. Он засунул полотенце обратно под ванну, выпрямился, и тут до него донеслись вой сирены и выхлопы полицейского автомобиля.
Перри Мейсон вышел через библиотеку в коридор, отметив попутно, что едва сумел протиснуться в приоткрытую дверь так, чтобы не сдвинуть труп собаки еще больше. Он прошел коридором к парадному входу и встретил полицейских, которые с топотом поднимались на веранду.
Яркий свет ламп безжалостно бил в лицо Перри Мейсону. Сидящий за маленьким столиком справа полицейский стенографист записывал каждое его слово.
Напротив Мейсона сидел сержант сыскной полиции Хоулком, упершись в адвоката взглядом, в котором озадаченность и смущение сочетались с безграничным раздражением. За ним в тени сидели трое полицейских из группы по расследованию убийств.
— Не вижу надобности в этом дешевом спектакле, — заметил Перри Мейсон.
— Каком спектакле? — спросил сержант Хоулком.
— С яркими лампами и прочей чушью. Мне это на нервы не действует.
Сержант Хоулком глубоко вздохнул.
— Мейсон, — произнес он, — вы что-то утаиваете об этом деле, нам нужно знать, что именно. Совершено убийство, и вас застают шныряющим у места преступления.
— Другими словами, вы думаете, что его убил я, не так ли? — парировал Мейсон.
— Мы не знаем, что думать, — раздраженно заметил Хоулком. — Зато знаем, что вы представляете клиента, который выказал явные признаки мании убийства в начальной стадии. Мы знаем, что вы с начала и до конца занимали враждебную позицию по отношению к убитому Клинтону Фоули. Мы не знаем, чем вы там занимались. Мы не знаем, как вы проникли в дом. Мы не знаем, кого именно вы пытаетесь выгородить, но выгородить кого-то вы чертовски стремитесь.
— Может, я себя самого выгораживаю, — заметил Перри Мейсон.
— Я и сам начинаю так думать, — сказал Хоулком.
— И это показывает, — сказал как отрезал Перри Мейсон, — точную цену вам как сыщику. Если б вы пошевелили мозгами, до вас бы дошло, что уже одно то, что я — адвокат, представляющий интересы противной стороны, заставило бы Клинтона Фоули тщательно следить за каждым своим словом и действием. Он бы держался со мной в высшей степени официально. Меня трудно отнести к его знакомым, кого он стал бы встречать по-приятельски в домашнем халате и наполовину выбритым.
— Кто бы там ни поработал, — заметил сержант Хоулком, — но этот человек проник в дом. Собака первая услышала незваного гостя — с этого все началось. У собаки, понятно, слух острее, чем у хозяина. Хозяин спустил пса с цепи, и вам пришлось его пристрелить в порядке самозащиты. Услыхав выстрелы, Клинтон Фоули бросился в комнату узнать, что происходит, и тут-то вы его и прикончили.
— Вас устраивает такая версия? — спросил Перри Мейсон.
— Я начинаю к ней склоняться.
— Тогда почему вы меня не арестуете?
— И арестую, видит Бог, если вы мне всего не выложите! В жизни не доводилось встречать человека, замешанного в деле об убийстве, который давал бы такие восхитительно неопределенные показания. Вы заявляете, что договорились с Фоули о встрече на половину девятого, но в доказательство ничего не приводите.
— Какие доказательства я бы мог привести?
— Кто-нибудь слышал, как вы договаривались о встрече?
— Что-то не припомню. Я не обратил на это особого внимания, когда говорил по телефону. Звонок как звонок, обычное дело.
— А такси, что вас туда доставило?
— Говорю вам, я поймал такси на улице. Марки машины не помню.
— Квитанции у вас не осталось?
— Разумеется, нет. Я не коллекционирую квитанций таксометров.
— Что вы с ней сделали? Бросили на тротуар?
— Не помню, чтобы я вообще ее брал.
— Вы не помните, в каком такси ехали? Желтом, в шашечку или с красным верхом?
— Нет, черт побери! Говорю вам, я не запомнил все эти подробности. Я не рассчитывал, что у меня начнут допытываться о каждом шаге. И вот еще что я вам скажу. Не по тому вы следу пустились. Тоже мне сыщик. Послушать, как вы восстанавливаете сцепу убийства, сразу понятно, что вы не представляете, что произошло.
— Ага, — произнес сержант Хоулком вкрадчивым тоном человека, который вот-вот заставит собеседника сделать компрометирующее признание, — значит, вы-то представляете, что произошло?
— Я, — ответил Перри Мейсон, — видел в доме ровно столько, сколько и вы.
— Прекрасно, — язвительно заметил сержант Хоулком, — тогда расскажите, что произошло, будьте настолько любезны.
— Во-первых, — сказал Перри Мейсон, — когда убийца вошел в дом, пес сидел на цепи. Клинтон Фоули вышел навстречу, увидел, кто пожаловал, с минуту поговорил с этим человеком, затем вернулся в ванную и спустил пса. Тогда-то и застрелили собаку, а следом — Клинтона Фоули.
— Откуда вы все это взяли? — спросил сержант Хоулком. — Уж больно уверенно вы говорите.
— Вы случайно не заметили полотенца? — с едким сарказмом поинтересовался Перри Мейсон. — Оно торчало из-под ванны.
Поколебавшись, сержант Хоулком сказал:
— Ну и что?
— На полотенце, — продолжал Перри Мейсон, — был крем для бритья.
— Что из этого следует?
— Клинтон Фоули уронил полотенце, когда спускал собаку с цепи. Если мужчина бреется, он не мажет полотенце кремом для бритья. Крем может попасть на полотенце только в том случае, когда вытирают с лица мыльную пену. Если мужчину прерывают на середине бритья, он торопится очистить лицо от пены. Но Клинтон Фоули не стал торопиться, когда собака подняла лай или когда он услышал незваного гостя. Он вышел в соседнюю комнату посмотреть, из-за чего лает собака, и увидел того, кто пришел. Он заговорил с пришедшим и, разговаривая, вытирал лицо полотенцем. Затем произошло нечто, заставившее его вернуться в ванную и спустить пса. Тогда гость первый раз выстрелил. Вы можете все это вывести из того факта, что на полотенце оказалась пена, если, конечно, захотите употребить мозги по назначению, а не донимать меня глупыми вопросами.
В комнате наступило молчание, потом из круга тени за ослепительным сиянием ламп раздался голос:
— Да, я видел полотенце.
— Если б до вас, ребята, — сказал Перри Мейсон, — хоть немного дошло, насколько важно это полотенце, и вы сохраните его как вещественное доказательство, вам, глядишь, и удастся восстановить картину убийства. Отправьте полотенце на экспертизу — выяснится, что оно все в креме, который вытер с лица Клинтон Фоули. Обратите внимание — у него на подбородке остался клочок пены, совсем немного, куда меньше, чем можно было бы ожидать, если б его застрелили, когда лицо у него было в пене. И на полу, там, где он лежал, нет ни следа пены. Говорю вам, он вытер пену этим полотенцем.
— Не понимаю, что мешало ему обтереть лицо перед тем, как пойти в соседнюю комнату посмотреть, кто пришел, — невольно заинтересовавшись, возразил сержант Хоулком.
— Всего лишь то, — ответил Перри Мейсон, — что он уронил полотенце, спуская собаку с цепи. Если б он решил первым делом спустить пса, то не стал бы вытираться. Он бы сначала спустил собаку, а затем вышел из ванной и обтер лицо.
— Ну ладно, — сказал сержант Хоулком, — а где Артур Картрайт?
— Не знаю. Я пытался днем его разыскать. Его экономка говорит, что он ушел из дома.
— Тельма Бентон утверждает, что он скрылся с миссис Фоули, — заметил сержант.
— Да, — ответил Мейсон, — так она мне сообщила.
— А Клинтон Фоули сообщил Питу Доркасу.
— Я так и понял, — устало произнес Перри Мейсон. — Мы что, собираемся начинать все сначала?
— Нет, мы не собираемся начинать все сначала, — огрызнулся сержант Хоулком. — Я только говорю вам — в высшей степени вероятно, что ваш клиент Артур Картрайт сбежал с миссис Фоули; что он узнал от нее, как чудовищно обращался с ней муж; что он вернулся назад, решив убить Клинтона Фоули.
— И единственное так называемое доказательство, на которое вы опираетесь, — это то, что у Картрайта были неприятности с Клинтоном Фоули и он сбежал с его женой. Я вас правильно понимаю?
— Достаточно веское доказательство, чтобы на него опереться.
— Ладно, — сказал Перри Мейсон, — сейчас я от ваших построений не оставлю камня на камне. Если все так и было и Артур Картрайт действительно вернулся, то вернулся он с твердым намерением убить Клинтона Фоули, верно?
— Пожалуй, да.
— Прекрасно. Если он это сделал, он прошел бы прямо в дом, увидел Клинтона Фоули, наставил на него пистолет и без лишних слов нажал на курок — пиф-паф. Не стал бы он там болтаться и трепать языком, пока Фоули вытирал пену с лица. Он не стоял бы столбом и не дал бы Фоули вернуться в ванную спустить с цепи свирепого полицейского пса. С вами, ребятки, одна беда — стоит вам наткнуться на мертвое тело, как вы тут же начинаете выискивать, кто лучше всего сгодится в подозреваемые. Вы закрываете глаза на доказательства, не пытаетесь понять, на что они указывают.
— А на что они указывают? — спросил сержант Хоулком.
— Черт возьми! — устало сказал Перри Мейсон. — Пока что почти весь сыск по этому делу провел я один. Но я не намерен делать за вас всю вашу работу. Вам за нее деньги платят, не мне.
— Насколько мы знаем, — заметил сержант Хоулком, — вам порядочно заплатили — за все, что вы успели наработать по этому делу.
Перри Мейсон громко зевнул и произнес:
— Это одно из относительных преимуществ моей профессии, сержант. Оно, однако, имеет и свою отрицательную сторону.
— Какую? — спросил Хоулком с любопытством.
— Такую, что платят исключительно за способности, — ответил Мейсон. — Мне хорошо платят за работу лишь потому, что я доказал, что способен хорошо с ней справляться. Когда б налогоплательщики ежемесячно вручали вам жалованье только по результатам работы, вам, чего доброго, пришлось бы несколько месяцев прожить впроголодь, если б вы не проявили больше смекалки, чем сейчас.
— Хватит, — дрожащим от возмущения голосом сказал сержант Хоулком. — Я не позволю вам тут рассиживаться и меня оскорблять. Это вам не поможет, Мейсон, и неплохо бы вам это понять. В этом деле вы не просто выступаете адвокатом. Вы подозреваемый, черт возьми!
— Я догадался, — ответил Мейсон, — поэтому и сказал, что сказал.
— Послушайте, — заявил Хоулком, — либо вы лжете, что отправились туда к половине девятого, либо нарочно темните, чтобы запутать дело. Освидетельствование тела показывает, что Фоули был убит где-то между половиной восьмого и восемью. Когда прибыла группа по расследованию убийств, он был мертв вот уже сорок с лишним минут. От вас одно требуется — показать, где вы находились между половиной восьмого и восемью, и вас перестанут подозревать. Какого черта вы не хотите пойти нам навстречу?
— Я же вам говорю, — ответил Мейсон, — что не помню точно, чем в это время был занят. Я даже на часы не смотрел. Вышел пообедать, прогулялся, выкурил сигарету, вернулся к себе в контору, снова спустился на улицу, погулял, покурил и поразмышлял, затем поймал такси и отправился на встречу.
— Встреча была назначена на половину девятого?
— Встреча была назначена на половину девятого.
— Но вы не можете этого доказать?
— Разумеется, не могу. С какой стати мне доказывать время каждой деловой встречи? Я адвокат. Я встречаюсь с людьми по договоренности. За день я договариваюсь о множестве встреч. Кстати, то, что я не могу доказать времени встречи, не подозрительное обстоятельство, а, напротив, единственное свидетельство, что я договорился о встрече в обычном рабочем порядке. Если б я представил с дюжину свидетелей, готовых подтвердить, что я договаривался переговорить о чем-то с Клинтоном Фоули, вы бы сразу пораскинули мозгами над тем, с чего это я приложил столько сил, чтобы засвидетельствовать время встречи. Если, понятно, у вас есть чем пораскинуть.
И вот еще что я вам скажу. Что на свете могло помешать мне отправиться туда в половине восьмого, убить Фоули, вернуться в центр города на такси, сесть в другое такси и поехать к нему домой на встречу к половине девятого?
На минуту воцарилось молчание, потом сержант Хоулком сказал:
— Как я понимаю, ничто не могло.
— В том-то и дело, — заметил Мейсон. — Только если б я так сделал, уж я бы постарался записать номер такси, которое доставило меня туда к половине девятого, и обзавестись свидетелями, что встреча назначена на половину девятого, верно?
— Не знаю, как бы вы стали действовать, — раздраженно парировал сержант Хоулком. — Стоит вам взяться за дело, как вы забываете о логике. С начала и до конца ведете его так, что ничего не поймешь. Какого черта вы упрямитесь! Признались бы, рассказали все как на духу, а после отправились себе домой, легли спать и предоставили нам заниматься всем этим.
— Я не мешаю вам заниматься этим делом, — возразил Перри Мейсон, — и особого удовольствия от того, что вы, доблестные сыщики, наставили на меня эти лампы, расселись вокруг и глаз не сводите, надеясь прочитать в моем лице что-то такое, что подскажет вам ключ, тоже не испытываю. Выключили бы лампы, посидели в темноте да подумали, было бы куда как лучше. А то взяли меня в окружение и изучаете мою физиономию.
— Далась мне ваша физиономия, меня другое донимает, — буркнул Хоулком.
— А Тельма Бентон? — спросил Перри Мейсон. — Где она была в это время?
— У нее стопроцентное алиби. Она может отчитаться за каждую минуту.
— Кстати, — заметил Мейсон, — а вы где были, сержант?
Сержант Хоулком опешил.
— Я? — переспросил он.
— Вот именно, вы.
— Вы что, хотите из меня сделать подозреваемого?
— Отнюдь, — возразил Мейсон. — Я просто спросил, где вы были.
— На пути сюда, в участок, — ответил сержант Хоулком. — Ехал в автомобиле из дома на службу.
— Сколько свидетелей могут это подтвердить? — спросил Мейсон.
— Не валяйте дурака, — сказал сержант Хоулком.
— Напрягли бы извилины, так поняли, что я дурака не валяю, — возразил Мейсон. — Мне не до шуток. Сколько свидетелей могут это подтвердить?
— Никто, понятно, не может. Я могу показать, когда выехал из дома и когда приехал в участок.
— В этом-то вся и хитрость.
— Какая хитрость?
— Такая, какая должна была бы насторожить вас в отношении стопроцентного алиби Тельмы Бентон. Если у человека железное алиби и он может отчитаться за каждую минуту, это, как правило, означает, что он не пожалел сил устроить себе алиби. А значит, это лицо либо соучастник убийства и алиби у него фальшивое, либо знало о предстоящем убийстве и лезло вон из кожи, чтобы устроить себе непробиваемое алиби.
Наступило долгое молчание. Затем сержант Хоулком произнес, как бы размышляя вслух:
— Значит, по-вашему, Тельма Бентон знала, что Клинтона Фоули убьют?
— Я ничего не знаю о том, что знала или чего не знала Тельма Бентон, — ответил Перри Мейсон. — Я всего лишь сказал, что без причин у человека обычно не бывает стопроцентного алиби. Человек не может отчитаться за каждую минуту своего обычного рабочего дня. Он не может доказать, что в такую-то минуту был именно там-то, как не смогли и вы сами. Готов поспорить, что никто из присутствующих не сможет доказать — бесспорно и со ссылкой на свидетелей, — чем занимался каждую минуту с половины восьмого до восьми нынче вечером.
— Вы-то, — устало заметил Хоулком, — уж точно не можете.
— Конечно, — согласился Мейсон, — и если б не ваша тупость, вы бы поняли, что это лучшее свидетельство моей невиновности, а не признак вины.
— И не можете доказать, что приехали к Фоули в половине девятого. Кто видел, как вы туда отправились? Кто знает, что вы договорились о встрече? Кто открывал вам дверь? Кто видел вас там в половине девятого?
— Вот это, — заметил Перри Мейсон, — я как раз могу доказать.
— Чем? — спросил сержант Хоулком.
— Тем, — ответил Перри Мейсон, — что сразу после половины девятого позвонил в полицейское управление и сообщил об убийстве. Это доказывает, что я был там в половине девятого.
— Вы понимаете, что я имею в виду не это, — возразил сержант. — Я имею в виду, можете ли вы доказать, что прибыли туда точно в восемь тридцать?
— Разумеется, нет, мы это уже установили.
— Да, мы это установили, — ответил сержант Хоулком. Он поднялся, со скрипом отодвинув стул.
— Вы победили, Мейсон, — сказал он. — Я вас отпускаю. В нашем городе вы человек известный, если вы нам понадобитесь, я всегда вас найду. Готов признаться, что на самом деле я не считаю, будто вы убили Фоули, но уверен — и тут меня не переубедит сам черт, — что вы кой-кого выгораживаете, и не кого-то там вообще, а своего клиента. Поэтому хочу вам сказать, что своим поведением вы его не только не выгородили, но заставили меня подозревать его еще больше.
— Считайте, что уже сказали, — заметил Мейсон.
— Я думаю, — неторопливо продолжал сержант Хоулком, — что Артур Картрайт сбежал с женой Фоули; что она рассказала ему, как муж над ней издевался, и Картрайт вернулся и застрелил Фоули. Я думаю также, что Картрайт позвонил вам, сообщил о содеянном и сказал, что хочет явиться с повинной; что вы велели ему не двигаться с места и ждать вас; что вы приехали, быстро спровадили Картрайта в надежное место, дали ему пятнадцать-двадцать минут форы и затем позвонили в полицию. Честно говоря, не вижу, что могло помешать вам обтереть лицо мертвеца и сунуть полотенце со следами пены под ванну, где валялась цепь для собаки.
— В кого я тогда превращаюсь? В соучастника после события преступления, укрывателя или кого-то еще в том же духе? — спросил Перри Мейсон.
— Вот именно, черт побери! — ответил сержант Хоулком. — Если мне удастся доказать это, я уж возьму вас в оборот.
— Очень приятно от вас это слышать, — сказал Перри Мейсон.
— Что приятно от меня слышать? — рявкнул сержант Хоулком.
— Что вы возьмете меня в оборот, если вам удастся это доказать. По тому, как вы работали, я было решил, что вы возьмете меня в оборот независимо от того, удастся вам что-нибудь доказать или нет.
Сержант Хоулком устало махнул рукой:
— Давайте проваливайте и будьте готовы, что мы вас вызовем для нового допроса, когда потребуется.
— Прекрасно, — сказал Перри Мейсон. — Если вы так настроены и наша беседа окончена, выключите эти проклятые лампы. У меня от них уже голова заболела.
Перри Мейсон сидел в кабинете у Поля Дрейка. Поль Дрейк покачивался в скрипучем вращающемся кресле за обшарпанной конторкой. У дальней стены на стульях с жесткими спинками неловко сидели двое мужчин.
— Зачем тебе это понадобилось? — спросил Поль Дрейк.
— Что понадобилось? — осведомился Мейсон.
— Чтобы я отозвал ребят.
— Просто я узнал все, что нужно, и не хотел, чтобы ребят застукали в тех местах.
— А что в тех местах произошло? — поинтересовался Дрейк.
— Не знаю, — ответил Перри Мейсон. — Я даже не знал, что что-то должно произойти, но подумал, что на всякий случай неплохо бы отозвать соглядатаев.
— Послушай, — проворчал Дрейк, — в этом деле ты мне о многом не сообщаешь.
— Неужели? — спросил Перри Мейсон, зажигая сигарету. — Я-то считал, что это твое дело — узнавать и сообщать мне, а не мое — узнавать и сообщать тебе. Это те двое, что следили за домом?
— Да. Слева Эд Уилер, другого зовут Джордж Доук.
Перри Мейсон обратил на них взгляд.
— В каком часу заступили, ребята? — спросил он.
— В шесть.
— И оба все время были на месте?
— Большей частью. Раз в четверть часа кто-то один ходил звонить.
— А где вы, приятели, прятались? Я вас не видел, когда приехал.
— Зато мы вас видали, — ухмыльнулся Уилер.
— Так где вы скрывались? — повторил Мейсон.
— От дома не так уж близко, — признался Уилер, — но оттуда видели все, что происходит. У нас были ночные бинокли, и мы сидели в укрытии. Если спуститься на полквартала, пустой дом; там мы и сидели, в одной из комнат.
— И не спрашивай, как они туда попали, — произнес Поль Дрейк, растягивая слова, — это профессиональная тайна.
— Хорошо, — согласился Мейсон, — пусть каждый хранит свои профессиональные тайны. Я хочу, ребята, чтобы вы рассказали все, что видели, ничего не опуская.
Эд Уилер вынул из кармана пальто записную книжку в кожаном переплете, полистал ее и сказал:
— Мы заступили в шесть часов. Примерно в четверть седьмого из дома вышла Тельма Бентон, экономка.
— Через парадную или через заднюю дверь? — спросил Мейсон.
— Через парадную.
— Хорошо, и куда же она направилась?
— За ней заехал в «шевроле» какой-то мужчина.
— Номер заметили?
— А как же — 6М-9245.
— Тип кузова — «купе», «седан» или «родстер»?
— «Купе».
— Прекрасно. Дальше.
— Затем все было тихо — никто не приходил и не уходил, и так до двадцати пяти минут восьмого. Вообще-то чуть позже — почти до семи двадцати шести, по я округляю. К дому подъехало такси в шашечку, из него вышла женщина.
— Номер такси записали?
— Нет. Парковый помер стоял на дверце кузова, его было легче разглядеть, чем регистрационный, его я и записал.
— Что за номер?
— 86-С.
— Вы не могли ошибиться?
— Исключено. У каждого из нас было по биноклю, мы оба видели номер.
— Верно, — заметил второй сыщик громким голосом. — С номерами и всем прочим в том же роде можете на нас положиться.
— Хорошо, продолжайте, — сказал Мейсон.
— Значит, женщина вылезла и вошла в дом, а такси уехало.
— Ждать не стало?
— Не стало, но вернулось через двенадцать минут. Судя по всему, женщина отослала водителя с каким-то поручением и наказала вернуться.
— Дальше, — сказал Мейсон. — Давайте про женщину. Как она выглядела?
— Точно не скажем. Одета хорошо, сверху — пальто из темного меха.
— Она была в перчатках?
— Да, в перчатках.
— Лицо разглядели?
— Не очень. Понимаете, к тому времени уже стемнело. Под уличным фонарем довольно хорошо было видно такси, но та сторона, где она вылезла, была в тени. Она быстро прошла по дорожке к парадному и вошла в дом.
— Позвонила?
— Да, позвонила.
— И долго ждала?
— Нет, открыли через пару минут.
— Фоули, похоже, ее ожидал?
— Не знаю. Она пошла к дому, немного постояла перед дверью и вошла.
— Минуточку, — остановил его Мейсон. — Вы говорите, она позвонила. Как вы можете знать?
— Я видел, как она наклонилась у двери, и решил, что она нажимает на кнопку.
— А не могла она открыть дверь ключом?
— Да, могла и ключом, — согласился Уилер. — Если подумать, это она, может, и сделала. Я решил, что она позвонила, потому что ожидал, что она должна позвонить.
— Это случаем не могла быть Тельма Бентон?
— Вряд ли. Когда Тельма Бентон уезжала, на ней было другое пальто. А на этой — длинное черное меховое.
— Сколько времени она пробыла в доме? — спросил адвокат.
— Пятнадцать минут, может быть, шестнадцать. Я отметил, что такси уехало, как только она вошла. Затем такси вернулось через двенадцать минут, и женщина отбыла в семь сорок две.
— Вы не слышали никакого шума? Собачьего лая или еще чего?
— Нет, не слыхали. Но мы бы в любом случае ничего не услышали: расстояние-то изрядное. Лучшего места для наблюдения мы найти не сумели. Шеф предупредил, чтоб мы были на сто процентов уверены, что не засветились. Мы, вероятно, могли подобраться чуть ближе, когда стемнело, но днем, если б ошивались у дома, нас бы мигом застукали. Вот мы и забрались в дом ниже по улице и следили в бинокли.
— Продолжайте, — сказал Перри Мейсон. — Что было дальше?
— Женщина уехала, и до вашего прибытия ничего не произошло. Вы приехали в желтом такси с парковым номером 362. В дом вошли в восемь двадцать девять по нашим часам, а что было дальше — этого мы не знаем. Мы позвонили Дрейку, Дрейк велел свертываться и тикать прямо сюда, к нему, но когда мы уезжали, то услышали вой сирен и подумали, уж не случилось ли чего.
— Значит, так, — сказал Мейсон, — ни о чем таком не думайте. Вам за это деньги не платят. Вам платят деньги за слежку, понятно?
— Понятно.
— Вот и хорошо. А теперь слушайте, что мне нужно. Мне нужно, чтобы вы заарканили водителя такси в шашечку под номером 86-С и доставили его сюда. Нет, погодите, сюда его доставлять не нужно. Вы его разыщите и позвоните мне сюда. Я сам с ним поговорю.
— Еще что-нибудь?
— Не сейчас, — ответил Перри Мейсон и обратился к Полю Дрейку: — Ты должен все пустить в ход, но выйти на след тех, о ком я говорил.
Дрейк кивнул.
— Думаю, Перри, у меня для тебя кое-что найдется, — сказал он, — но сперва спровадим ребят.
— Ступайте, — распорядился Мейсон. — Отправляйтесь в агентство, где такси в шашечку, выясните, кто за рулем машины номер 86-С, разыщите водителя и, как только найдете, позвоните мне сюда. Да, и вот что, ребята, — пока вы на работе, лучше не слушайте никаких разговоров.
— Как тебя понимать? — спросил Дрейк.
— А так, — ответил Мейсон, — что я не хочу, чтобы ребята путались в дела, не имеющие отношения к паре частных сыщиков на почасовой оплате. Теперь понял?
— Кажется, понял, — ответил Дрейк. — Ясно, ребята?
— Ясно, — сказал Уилер.
— Тогда за работу, — произнес Мейсон.
Он проводил сыщиков взглядом. Лицо у него при этом было замкнутым и суровым, словно изваянным из гранита, в темной глубине жестких глаз тлели искры.
Когда дверь за сыщиками закрылась, он произнес:
— Поль, Клинтону Фоули была послана из Мидвика телеграмма за подписью женщины, которая выдавала себя за жену Фоули, с просьбой отказаться от судебного преследования Картрайта. Мне нужна фотокопия оригинального бланка. Ты можешь это устроить?
— Придется попотеть, — заметил Дрейк.
— Черт с ним, я хочу, чтобы ты раздобыл копию.
— Сделаю, что смогу, Перри.
— Попробуй прямо сейчас.
Поль Дрейк потянулся к телефону, замер с протянутой рукой, потом сказал:
— Пойду-ка позвоню из соседнего кабинета. Не уходи, у меня для тебя кое-что есть.
— У меня для тебя много чего есть, — ответил Перри Мейсон, — только пока я не собираюсь тебе рассказывать.
Дрейк вышел в смежный кабинет, закрыв за собой дверь. Он отсутствовал пять минут, а вернувшись, кивнул Мейсону.
— Думаю, удастся устроить, — сказал он.
— Прекрасно, — заметил Мейсон. — А теперь расскажи, что ты выяснил…
Зазвонил телефон. Жестом призвав Мейсона к молчанию, Поль Дрейк снял трубку, сказал «Алло» и стал слушать.
— Адрес имеется? — наконец спросил он, кивнул и повернулся к Мейсону: — Запиши, Перри, будь добр. Вон там на столе карандаш и бумага.
Мейсон подошел к письменному столу, взял листок и приготовился записывать.
— Валяй, — сказал он.
Поль Дрейк начал медленно диктовать:
— Отель «Бридмонт» — «Б-р-и-д-м-о-н-т». Угол Девятой и Масонской. Номер 764, имя — миссис К. М. Дэйнджерфилд, верно?
Послушав с минуту, он кивнул Перри Мейсону:
— Вот так, Перри, — произнес он. — Всё. — И повесил трубку.
— Что это за имя? — спросил Перри Мейсон.
— Под ним, — ответил Поль Дрейк, — миссис Бесси Форбс остановилась в отеле в нашем городе. Хочешь с ней встретиться? Она в номере 764.
Перри Мейсон испустил вздох облегчения, сложил листок и сунул в карман.
— Вот теперь, — заметил он, — дела у нас начинают клеиться.
— Хочешь сразу к ней отправиться? — спросил Поль Дрейк.
— Сперва нужно поговорить с этим водителем, — ответил Мейсон. — Придется доставить его прямо сюда, у меня нет времени ездить.
— Что такого важного в этом таксисте?
— Хочу с ним поговорить, и поговорить первым, — сказал Мейсон. — Кроме того, мне нужна стенографистка, чтобы записать разговор. По-моему, придется вызвать в контору Деллу Стрит.
Поль Дрейк посмотрел на него с улыбкой.
— Об этой девочке можешь не беспокоиться, — сказал он, — она уже на рабочем месте. Не так давно звонила — узнать, нет ли от тебя известий; я сообщил, что ты подал сигнал бедствия, потребовав снять наблюдение за домом Фоули, и что, по-моему, речь идет о важном деле, так она сказала, что поедет в контору и будет там ждать.
Перри Мейсон медленно кивнул.
— Только такая работа, — произнес он, — имеет цепу.
Снова зазвонил телефон. Дрейк снял трубку, сказал «Алло», послушал с минуту и дал знак Мейсону:
— Ребята разыскали таксиста, Перри. Они с ним еще не успели поговорить, но узнали в центральной диспетчерской, где он находится. Он только что заезжал отметиться.
— Скажи ребятам, пусть сядут в это такси и едут ко мне в контору. Водителя пусть заставят подняться. Придумай, под каким предлогом. Пусть скажут, что нужно снести вниз дорожный сундук или там чемодан, все, что угодно, лишь бы он поднялся ко мне. И скажи им, чтоб не теряли ни минуты.
Дрейк кивнул, передал указания Мейсона, повесил трубку и посмотрел на адвоката.
— Что теперь? — спросил он. — Отправимся к тебе и будем ждать?
Перри Мейсон утвердительно кивнул.
Водитель беспокойно поерзал в кресле, глянул на Перри Мейсона, скользнул взглядом по лицам двух сыщиков, затем посмотрел на Деллу Стрит.
Делла Стрит — она сидела на краешке стула, закинув ногу на ногу и положив перед собой на письменный стол блокнот, — ободряюще ему улыбнулась.
— Что вам от меня надо? — спросил таксист.
— Просто хотелось бы кое-что выяснить, — ответил Мейсон. — Мы собираем показания по одному делу.
— Какому такому делу? — спросил водитель.
Мейсон кивнул Делле Стрит, и ее перо забегало по странице блокнота, оставляя на ней цепочки загадочных знаков.
— Дело, — медленно произнес Перри Мейсон, — идет о конфликте между соседями по поводу собаки, которая воет. Конфликт, похоже, привел к осложнениям. Мы еще не знаем, насколько они серьезны. Я хочу, чтобы вы поняли: вопросы, которые я сейчас задам, имеют отношение исключительно к конфликту между соседями из-за воющей собаки и выдвинутым на этой почве взаимным обвинениям.
Водитель поудобнее устроился в кресле и заметил:
— Меня устраивает. Машина стоит — счетчик щелкает.
— Не волнуйтесь, — сказал Мейсон, — по счетчику будет оплачено, а сверх того получите еще пять долларов. Подходит?
— Подойдет, когда получу, — ответил таксист.
Мейсон открыл ящик письменного стола, вытащил пятидолларовую бумажку и передал ее шоферу. Тот сунул деньги в карман и улыбнулся:
— Теперь выкладывайте, что вам нужно.
— Около четверти седьмого, может, чуть раньше, к вам в машину села клиентка, которую вы доставили к дому 4889 на Милпас-драйв, — сказал Перри Мейсон.
— Вот оно значит что, — заметил водитель.
— Именно, — подтвердил Мейсон.
— Что хотите узнать об этой ездке?
— Как выглядела женщина?
— Ну, шеф, так сразу не скажешь. На ней, помнится, было черное меховое пальто, а у духов — какой-то необычный запах. Я понюхал платочек — она забыла в салоне. Собираюсь сдать платок в стол находок, если она сама его не востребует.
— Какого она была роста? — спросил Мейсон.
Шофер неопределенно пожал плечами.
— Хотя бы приблизительно?
Таксист обвел присутствующих смущенным взглядом.
Перри Мейсон кивнул Делле Стрит, попросив:
— Встаньте, Делла.
Девушка встала.
— Такого? — спросил Мейсон.
— Фигура примерно такая, — ответил шофер, окинув Деллу Стрит одобрительным взглядом. — Та была не такая красивая и, может, чуть пополней.
— Цвета глаз не запомнили?
— Нет. Мне показалось, что черные, но, возможно, карие. Голос у нее был особенный, говорила она, помнится, как-то странно. Пронзительным голосом и быстро.
— Я вижу, вы не очень хорошо ее помните? — спросил Мейсон.
— Не очень, хозяин. Такую вам трудно запомнить, то есть мне трудно. Знаете, как оно бывает. Есть девчонки — не успеют сесть в такси, как сразу лезут знакомиться. Эта не из таких. Другие клиентки опять же хотят подзаработать, так обычно выступают с разными деловыми предложениями. Эта подзаработать не хотела.
— На руки не обратили внимания? Колец она не носила?
— На ней были черные перчатки, — уверенно заявил водитель. — Я запомнил, потому как она долго возилась с кошельком.
— Хорошо, вы ее туда привезли, а дальше что?
— Я ее туда привез, она велела подождать, пока войдет в дом, а потом найти телефон-автомат, позвонить одному человеку и кое-что передать.
— По какому номеру и что именно?
— Что-то непонятное.
— Она записала?
— Нет, только сказала и заставила два раза повторить, чтобы я ничего не перепутал.
— Хорошо, дальше, — что велено было передать?
Таксист извлек из кармана блокнот:
— Номер я записал — Паркрест, 62945, спросить Артура и сказать, чтоб он сразу шел к Клинту, потому что с Клинтом идет разговор начистоту о Пауле.
Перри Мейсон глянул на Поля Дрейка. В глазах Поля появилось задумчивое выражение, он ответил Мейсону озабоченным взглядом.
— Понятно, — произнес адвокат. — Вы передали, о чем вас просили?
— Нет. На том конце никто не отвечал. Я три раза звонил, потом вернулся. Через пару минут вышла эта дамочка, я отвез ее обратно.
— Где вы ее посадили?
— Я курсировал по Девятой и Масонской улицам, там она и села. На то же самое место я ее и отвез.
— Как вас зовут? — спросил Перри Мейсон.
— Марсон, Сэм Марсон, сэр, а живу я в Бельвью-румс, что на Западной Девятнадцатой улице.
— Платочек еще не сдали?
Марсон залез в наружный карман пальто, вытащил изящный кружевной квадратик, поднес к носу и с удовольствием понюхал.
— Вот это аромат, — сказал он.
Перри Мейсон взял платочек, понюхал и передал Полю Дрейку. Сыщик тоже понюхал и пожал плечами.
— Пусть попробует Делла, может быть, распознает, — предложил Перри Мейсон.
Дрейк передал платочек Делле, она понюхала, вернула Дрейку, посмотрела на Мейсона и кивнула:
— Могу.
— Что это за духи? — поинтересовался Поль Дрейк.
Перри Мейсон едва заметно качнул головой. Дрейк помедлил и опустил платочек в наружный карман пальто.
— Мы приглядим за платочком, — сказал он водителю.
Перри Мейсон раздраженно возразил:
— Не спеши, Дрейк, тут я распоряжаюсь. Верни платочек шоферу, он тебе не принадлежит.
Дрейк воззрился на Перри Мейсона с выражением ничего не понимающего человека.
— Ну-ка, — продолжал адвокат, — верни платочек. Пусть водитель еще подержит его у себя, вдруг востребуют.
— Может, лучше сдать его в стол находок? — спросил таксист, забирая платок и кладя в карман.
— Нет, — ответил Перри Мейсон, — не стоит спешить. Подержите еще немного. Сдается мне, ваша клиентка объявится и востребует забытое. Когда она появится, спросите у нее имя и адрес, ясно? Скажите, что вам нужно представить объяснение по начальству, потому что вы успели сообщить в компанию о забытом платочке, а для этого нужно знать ее имя и адрес или что-нибудь в том же роде. Понятно?
— Понятно, — ответил водитель. — Что-нибудь еще?
— Да нет, пожалуй, все, — сказал Мейсон. — Если вы нам понадобитесь, мы с вами свяжемся.
— Вы записываете за мной? — спросил шофер, посмотрев на блокнот перед Деллой Стрит.
— Записываем вопросы и ответы, — успокоил Перри Мейсон небрежным тоном, — чтобы показать клиенту, что я занимаюсь его делом. Тогда и отношение другое, сами понимаете.
— Еще бы, — сказал таксист, — жить-то всем надо! Как насчет счетчика?
— Кто-нибудь из ребят с вами спустится и заплатит, — ответил Мейсон. — Смотрите не потеряйте платочек и не забудьте узнать имя и адрес женщины, которая придет за ним.
— Не забуду, — заверил водитель, — будьте спокойны.
Он вышел, и с ним — два сыщика, которых кивком отправил Поль Дрейк.
Перри Мейсон обратился к Делле Стрит:
— Что за духи, Делла?
— Совершенно случайно, — ответила та, — я могу назвать их марку, а также поручиться, что те, кто ими душится, не зарабатывают на жизнь работой, разве что в кино. У меня знакомая служит в парфюмерном отделе большого универмага, на днях она давала понюхать образец.
— Ясно, — сказал Мейсон, — как они называются?
— Vol de Nuit[1].
Перри Мейсон вышел из-за стола и принялся расхаживать по кабинету, набычившись и засунув большие пальцы в проймы жилета. Потом резко обернулся к Делле Стрит.
— Вот что, — сказал он, — свяжитесь с этой вашей знакомой и раздобудьте флакончик этих духов, сколько бы они ни стоили. Если понадобится, взломайте магазин. Добудьте духи как можно быстрей, возвращайтесь в контору и ждите моего звонка.
— Ты что-то задумал, Перри? — спросил Поль Дрейк.
Мейсон молча кивнул.
— Не хочу лезть не в свое дело, — сказал Дрейк, тщательно подбирая слова и растягивая их в присущей ему манере, которая оставляла впечатление, что все увлекательное давно превратилось для него в повседневную работу, — но, думается, ты играешь с огнем. Пока не увяз с головой, мне бы хотелось узнать поточнее, с чего это к особняку Фоули с воем неслись полицейские машины.
Мейсон помолчал, меряя Дрейка взглядом, потом произнес:
— Уж не собираешься ли ты меня учить, как работать адвокату?
— Мог бы поучить тебя, как не попасть за решетку, — ответил Поль Дрейк. — Я не силен в правоведении, но огонь распознать сумею.
— Адвокат, — раздельно произнес Перри Мейсон, — должен играть с огнем в интересах клиента, иначе он ни черта не стоит.
— А вдруг обожжешься? — спросил Дрейк.
— Слушай, — возразил Мейсон, — я знаю, что делаю.
Он подошел к письменному столу и провел указательным пальцем на регистрационной книге черту.
— Вот черта закона, — объяснил он. — Я намерен подойти к ней дьявольски близко, подойти вплотную, но переступать через нее не собираюсь. Вот почему мне требуются свидетели каждого моего шага.
— Что сейчас будешь делать? — спросил Дрейк.
— Много чего, — ответил Перри Мейсон. — Бери шляпу, нам нужно побывать в разных местах.
— Например? — поинтересовался Дрейк.
— В отеле «Бридмонт», — ответил Перри Мейсон.
Седьмой этаж отеля «Бридмонт» представлял собой широкий коридор с рядами уходящих в перспективу полированных дверей — просторный коридор, залитый мягким светом, который испускали скрытые светильники. Пол был застелен толстым эластичным ковром.
— В каком она номере? — спросил Перри Мейсон.
— В 764-м, — ответил Дрейк. — Это здесь, за поворотом.
— Хорошо, — сказал адвокат.
— Какие будут распоряжения?
— Ничего не делать, только смотреть и слушать, если я не намекну тебе вступить в разговор, — ответил Мейсон.
— Понял, — заметил Дрейк. — Пришли.
Перри Мейсон постучал.
Из комнаты не донеслось ни звука. Мейсон постучал еще раз, и тогда за дверью раздался шелест шагов, звякнула задвижка, и высокий женский голос с нервической торопливостью произнес: «Кто там?» Дверь чуть-чуть приоткрылась.
— Адвокат, которому надо поговорить с вами по важному делу, — тихо ответил Перри Мейсон.
— Я никого не хочу видеть, — заявил высокий голос, и дверь начала закрываться. Перри Мейсон успел просунуть ногу, прежде чем она окончательно закрылась.
— Помогай, Поль, — сказал он, налегая на дверь плечом.
Женщина истерически взвизгнула, попробовала удержать дверь, а затем внезапно уступила нажиму.
Когда мужчины вошли в номер, бледная от ужаса, полуодетая женщина, не сводя с них взгляда, отступив и с трудом удерживая равновесие, сорвала со спинки стула шелковое кимоно.
— Как вы посмели! — возмутилась она.
— Закрой дверь, Поль, — приказал Перри Мейсон.
Придерживая полы кимоно, женщина решительно направилась к телефону.
— Сейчас, — заявила она, — я вызову полицию.
— Не утруждайтесь, — сказал Перри Мейсон, — полиция не заставит себя ждать, сама к вам явится.
— О чем вы говорите?
— Вы знаете о чем, — ответил Мейсон. — Вашей веревочке конец виден — миссис Бесси Форбс.
Услышав это имя, женщина застыла, уставившись на них потемневшими от ужаса глазами.
— Господи всемогущий! — сказала она.
— Именно, — заметил Перри Мейсон. — А теперь садитесь и ведите себя разумно. У нас всего несколько минут, а мне нужно многое вам рассказать. Вы должны меня выслушать, хватит валять дурака.
Она упала в кресло и от волнения даже не заметила, что полы кимоно разошлись, открыв белизну голого плеча и блеск чулка из чистого шелка.
Перри Мейсон стоял, широко раздвинув ноги, распрямив плечи, и выстреливал в женщину словами-снарядами:
— Я все о вас знаю. Не нужно ничего отрицать, впадать в героический тон или истерику. Вы были женой Клинтона Форбса. Он бросил вас в Санта-Барбаре и сбежал с Паулой Картрайт. Вы пытались их выследить. С какой целью, не знаю. Я вас об этом не спрашиваю — пока. Картрайт первый обнаружил Клинтона Форбса. Форбс жил на Милпас-драйв под именем Клинтона Фоули. Картрайт снял соседний дом, однако никому открываться не стал. Дух его был порядком надломлен. Он все время вел наблюдение, пытаясь установить, счастлива ли его жена с Форбсом.
Мне неизвестно, когда и как именно вы об этом узнали, но о том, как обстоят дела, вы узнали сравнительно недавно.
И вот что любопытно. Я адвокат. Возможно, вы обо мне читали в газетах. Я участвовал в нескольких процессах об убийстве и предполагаю участвовать в других. Моя специальность — судебный адвокат по крупным уголовным делам. Меня зовут Перри Мейсон.
— Вы! — от возбуждения у нее перехватило дыхание. — Вы? Вы — Перри Мейсон?
Он кивнул.
— Ох, — с облегчением вздохнула она, — как же я рада!
— Хватит об этом, — сказал он, — и помните, что мы не одни. Я собираюсь о многом вам рассказать, пока есть свидетель. Вы будете слушать — и только. Вы меня понимаете?
— Да, — ответила она, — по-моему, я прекрасно понимаю, чего вы хотите, но я так рада встрече с вами. Я хотела…
— Молчите, — приказал он, — и слушайте.
Она кивнула.
— Картрайт, — продолжал Перри Мейсон, — явился ко мне в контору. Он вел себя странно. Ему нужно было составить завещание. Он не захотел рассказать об условиях завещания — тогда еще не захотел. Но вместе с завещанием он прислал мне записку и предварительный гонорар. В записке мне было предложено защищать интересы жены человека, проживающего на Милпас-драйв в доме 4889 под именем Клинтона Фоули. Постарайтесь все уяснить и ничего не напутать. Он не велел мне защищать женщину, проживающую в доме 4889 на Милпас-драйв под именем миссис Фоули, нет, он велел защищать законную супругу человека, проживающего под именем Клинтона Фоули по этому адресу.
— Но хорошо ли он понимал, что делает? Он был не…
— Молчите, — оборвал ее Мейсон. — Времени у нас в обрез. Есть свидетель, который подтвердит, что я говорил вам то-то и то-то, но я-то знаю, что именно вам скажу. А вот свидетель тому, что вы можете сказать мне, вероятно, не нужен, потому что я не знаю, что именно вы мне скажете. Ясно? Я адвокат и пытаюсь вас защищать.
Итак, Артур Картрайт послал мне по почте солидный предварительный гонорар с указанием вас защищать и охранять ваши законные права. Я получил вознаграждение и намерен его отработать. Если вы отказываетесь от моих услуг, вам нужно только сказать, и я немедленно умываю руки.
— Нет, нет, — возразила она резким высоким голосом, — мне требуются ваши услуги. Они мне нужны. Я хочу…
— Договорились, — оборвал Мейсон. — Значит, так: вы можете сделать то, что я скажу?
Если это не очень сложно.
Будет трудно, — заметил он, — но не сложно.
— Хорошо, — согласилась она. — Что от меня требуется?
— Если кто-нибудь, — объяснил он, — начнет вас расспрашивать о том, где вы были в такой-то час нынче вечером или чем занимались, скажите, что ни на один вопрос отвечать не станете, если рядом нет адвоката, и что ваш адвокат — это я. Это вы сумеете запомнить?
— Да. Это ведь не трудно, правда?
— Может стать трудным, — ответил он. Если вас начнут расспрашивать, как я взялся выступать вашим адвокатом, когда вы меня пригласили и далее в том же духе, говорите то же самое. На все вопросы давайте один и тот же ответ. Если вас спросят, какая нынче погода. Или сколько вам лет. Или каким кремом для лица вы пользуетесь. Или о чем бы то ни было — давайте один и тот же ответ. Понятно?
Она кивнула.
Перри Мейсон внезапно подошел к камину.
— Что тут жгли? — спросил он.
— Ничего не жгли, — ответила она.
Перри Мейсон наклонился над очагом и пошевелил золу на решетке.
— Пахнет тряпкой, — сообщил он.
Женщина ничего не сказала, но, побледнев, уставилась на него во все глаза.
Перри Мейсон извлек из золы лоскуток зеленой шелковой ткани с узором в виде коричневого треугольника.
— Похоже на шарф, — заметил он.
Она поспешно к нему шагнула.
— Я не знала…
— Молчать! — набросился он на нее.
Обгоревший лоскут он спрятал в жилетный карман, затем, сняв каминную решетку, принялся рыться щипцами в золе. Потом выпрямился, подошел к туалетному столику, взял флакон с духами, понюхал, поспешил к раковине, вытащил пробку и перевернул флакончик вверх дном.
Тихо вскрикнув, женщина поспешила к нему и попыталась отвести его руку.
— Не надо, — попросила она. — Это стоит…
Он напустился на нее, бешено сверкая глазами.
— Вам они могут обойтись куда дороже. А теперь слушайте и запоминайте. Из этой гостиницы вы уедете. Отправитесь в отель «Бродвей» на Сорок второй улице. В книге постояльцев вы запишетесь как Бесси Форбс. Продумайте что вам нужно, да смотрите, здесь ничего не оставьте. Ку пите каких-нибудь хороших дешевых духов — если я говорю «дешевых», значит, дешевых. Обрызгайте ими всю свою одежду. Ясно?
Она кивнула и спросила:
— А дальше?
— А дальше сидите тихо и не отвечайте ни на какие вопросы. Кто бы и о чем бы вас ни расспрашивал, отвечай те, что пока не прибудет адвокат, вы и рта не раскроете.
Он включил горячую воду, вымыл флакон, а кран оставил открытым.
В комнате завис аромат духов. Перри Мейсон попросил Поля Дрейка:
— Закури-ка, Поль. Если найдется, то лучше сигару.
Поль Дрейк кивнул, извлек из кармана сигару, отрезал кончик и прикурил от спички. Перри Мейсон подошел к окну, поднял раму и повернулся к женщине:
— Оденьтесь. Номер моего телефона — Бродвей 39-251. Позволите, если что-нибудь произойдет. Помните, что мои услуги не будут вам стоить ни цента, они уже оплачены. Помните и о том, что на все вопросы, которые вам станут задавать, неважно о чем, вы даете один и тот же ответ — будете говорить только по указанию вашего адвоката. Усвоили?
Она кивнула.
— Хватит ли у вас мужества, — спросил он, — крепко стоять на ногах, смотреть в лицо всему миру и заявлять, что вы не станете отвечать ни на один вопрос, пока к вам не допустят адвоката?
Она опустила глаза и задумалась.
— А если, — спросила она, — мне заявят, что я себе этим врежу? То есть, если так себя вести, разве это не значит признаваться в своей вине? Не то чтобы я в чем-то была виновата, но вы, кажется, считаете…
— Прошу вас, не спорьте со мной, — сказал он. — Поверьте в меня и делайте, как я прикажу. Согласны?
Она кивнула.
— Хорошо, — произнес он. — Все, Дрейк, идем.
Он повернулся, открыл дверь и уже на пороге дал последние указания:
— Когда уедете отсюда, не оставляйте за собой следа. Отправляйтесь на вокзал, купите билет до какой-нибудь станции. Затем поменяйте носильщиков, садитесь в другое такси, отправляйтесь, куда я вам сказал, и запишитесь в книге постояльцев под тем именем, которое я назвал. Вам понятно?
Она снова кивнула.
— Хорошо, — сказал Мейсон. — Идем, Поль.
Дверь за ними захлопнулась.
В коридоре Поль Дрейк поглядел на Перри Мейсона.
— Ты можешь думать, что еще по эту сторону черты, — произнес он, — но мне кажется, ты ее переступил.
— По-твоему, Поль, я обжегся? — спросил Перри Мейсон.
— Дьявольщина! — взорвался Поль Дрейк. — Ты влез в самое пекло и лезешь все дальше.
— Подождешь — еще и не такое увидишь, — ответил Мейсон. — Вот что мне от тебя нужно. Найди мне актрису лет на двадцать восемь, с такой же примерно фигурой, как у этой женщины, и пусть она будет у меня в конторе как можно скорее. Она получит за работу триста долларов, и я могу обещать, что все будет в рамках закона. Я не хочу, чтобы ты при этом присутствовал и знал, о чем пойдет речь. Мне только нужно, чтобы ты нашел актрису и направил ко мне. И найди такую, которая на все пойдет. Понял? На все.
— Сколько у меня времени? — спросил Поль Дрейк.
— Десять минут, а то и меньше, если управишься. Знаю, что не уложишься, но ты уж поторопись. У тебя же есть список тех, к кому можно обратиться за тем да за этим; остается только просмотреть список, найти подходящую кандидатку и с ней связаться.
— Есть у меня на примете одна девица, — протянул Поль Дрейк, — она, пожалуй, подходит. Одно время она работала в полиции, в группе борьбы с общественными пороками, — ее запускали как приманку, так что она дамочка тертая. Эта на все пойдет.
— Блондинка или брюнетка?
Поль Дрейк расплылся в ухмылке.
— У нее, — сказал он, — примерно те же фигура и цвет лица, что у Бесси Форбс. Поэтому я про нее и вспомнил.
— Ладно, — произнес Мейсон, — не очень-то задирай нос, а то, чего доброго, все испортишь. Это такое дело, что тебе надо набрать в рот воды, и чем больше, тем лучше. Не забудь, тут распоряжаюсь я. Твоя задача — выполнять мои распоряжения. Ты пока еще ничего не знаешь.
— Но о многом начинаю догадываться, — вставил Поль Дрейк.
— Догадывайся на здоровье, но мне не говори, держи свои догадки при себе, потому что позже тебе потребуется о них забыть.
— Хорошо, — сказал Дрейк. — Поднимайся к себе, я подошлю эту девицу. Ее звать Мэй Сибли. С ней можешь говорить напрямую.
— Прекрасно, а теперь за дело и — спасибо, Поль.
Мэй Сибли была привлекательна и с хорошей фигурой. Подойдя вплотную, Перри Мейсон одобрительно ее оглядел.
— Дайте-ка сюда духи, Делла, — сказал он.
Он взял флакон, поднес к носу молодой женщины и осведомился:
— Не станете возражать, если мы ими воспользуемся?
— Еще бы! Я всему найду применение, что вы мне дадите.
— Вот и хорошо, побрызгайтесь, да побольше.
— Куда?
— На одежду, куда угодно.
— Жаль изводить такие хорошие духи.
— Не стесняйтесь, надушитесь как следует.
Делла Стрит улыбнулась женщине.
— Дайте я вам помогу, — предложила она и щедро полила духи ей на одежду.
— Значит, так, — произнес Перри Мейсон. — Вам нужно подойти к одному такси и сказать шоферу, что вы забыли в салоне платочек, когда он отвозил вас к дому 4889 на Милпас-драйв. Вы сможете это запомнить?
— Конечно. Что я делаю дальше?
— Ничего, просто возьмете платочек и мило улыбнетесь водителю.
— И?
— Он отдаст вам платочек и попросит сказать адрес. Объяснит, что адрес нужен, чтобы сообщить в стол находок.
— Понятно. Что мне ответить?
— Назовете вымышленное имя и адрес и уйдете восвояси.
— И только-то?
— И только.
— Какое имя и адрес ему дать?
— Скажите, что вас зовут Агнес Браунли и что живете вы в отеле «Бридмонт» на углу Девятой и Масонской. Номера комнаты не говорите.
— Что мне делать с платочком?
— Когда получите, принесете мне.
— Дело чистое? — спросила она.
— Все в рамках закона, — ответил он, — если вас интересует именно это.
— И я получу за работу триста долларов?
— Триста долларов по окончании дела.
— А когда оно кончится?
— Может быть, этим и кончится, — сказал Мейсон, — но вам придется держать со мной связь, чтобы я мог найти вас в любую минуту. Оставьте свой телефон и позаботьтесь о том, чтобы я мог тотчас же с вами связаться, когда понадобится.
— Как я найду водителя?
— Ровно через четверть часа, — объяснил Перри Мейсон, — такси остановится на углу Девятой и Масонской и шофер выйдет позвонить в контору — узнать, нет ли вызовов. Вам нужно такси в шашечку с парковым номером 86-С. Позвоните в управление таксомоторной компании, скажите, что кое-что забыли в машине, и попросите сообщить, где найти водителя, как только тот доложится в диспетчерскую по телефону. Оставьте им номер телефона, чтобы вам смогли перезвонить. Они позвонят через четверть часа — он успеет доложиться — и сообщат, что он на углу Девятой и Масонской. Вы скажете, что находитесь рядом и поэтому сами заберете забытое. Сделайте вид, что узнали его, и будьте с ним полюбезнее.
— Ясно, — сказала она. — Еще что-нибудь?
— Да, — ответил Мейсон, — вам следует говорить по-особому.
— Как по-особому?
— Быстро и высоким голосом.
— Так? — спросила она и пискляво протараторила: — Прошу прощения, но, по-моему, я оставила у вас в такси платочек.
— Нет, — ответил он, — слишком высоко и недостаточно быстро. Нужно взять чуть-чуть ниже и больше растягивать окончания. Слишком уж вы их съедаете. Слегка подчеркните голосом окончания слов.
Мэй Сибли не сводила с него глаз, слегка склонив голову набок, как прислушивающаяся птица. Она зажмурилась.
— Так? — снова спросила она. — Прошу прощения, но не оставила ли я у вас в такси платочек?
— Уже лучше, — произнес он, — хотя не совсем то. Вот, послушайте: «Прошу прощения, но не оставила ли я у вас в такси платочек?»
— По-моему, поняла, — сказала она. — Вся хитрость в том, чтобы разом выпалить предложение, но последнее слово протянуть, сделав ударение на окончании.
— Может, и так, — согласился он. — Попробуйте еще раз, посмотрим, что выйдет.
Она наградила его ослепительной улыбкой:
— Прошу прощения, но, по-моему, я оставила у вас в такси платочек.
— Получилось, — сказал Мейсон. — Не один к одному, но сойдет. А теперь поторапливайтесь, времени у вас мало. Делла, у вас там в шкафу висит черное меховое пальто. Пусть наденет. Ну же, ну! Наденьте пальто, лапушка, хватайте такси и гоните к отелю «Бридмонт». В агентство позвоните прямо оттуда. Водитель доложится минут через десять, вы только-только успеваете прозвониться и получить ответ, так что нужно спешить.
Он проводил ее до дверей и приказал Деллэ Стрит:
— Свяжитесь с Полем Дрейком, передайте, пусть сейчас же приходит.
Делла кивнула и стала набирать номер. Перри Мейсон с застывшим лицом, уставившись в одну точку, принялся мерить шагами кабинет.
— Он сейчас будет, — сообщила Делла Стрит. — Скажите, шеф, что вас так беспокоит?
Перри Мейсон отрицательно покачал головой:
— Не могу, Делла, еще не время. Я и сам толком не знаю, что меня беспокоит.
— Но что такого случилось?
— Много чего, — ответил он, — а самое плохое, что концы с концами не сходятся.
— И что вас тревожит?
— Не могу понять, — ответил он, — почему этот пес начал выть и почему кончил. Иногда мне начинает казаться, будто я понимаю, почему он выл, но тогда я не могу взять в толк, почему перестал. А иногда я считаю, что все в этой истории ни в какие ворота не лезет.
— Такого, чтоб все полностью сходилось, никогда не бывает, — заметила она, посмотрев на него с тревогой и участием. — Не успели разделаться с одним крупным делом, как очертя голову бросились в новое.
— Знаю, знаю, — ответил он, — трудновато, конечно, но мне вполне по силам. И не это меня тревожит, а то, почему факты не складываются в стройную картину. Не нужно себя обманывать, что-де верное объяснение найдено и только факты почему-то никак не стыкуются. Факты — те же части головоломки: если правильно их подобрать, они сложатся в законченную картину.
— Что именно не складывается в этом деле? — спросила она.
— Все, — ответил он, и в эту минуту в дверь приемной постучали.
— Верно, Поль Дрейк, — сказал Мейсон, подошел к двери и впустил долговязого сыщика.
— Входи, Поль, — пригласил он. — Мне нужно, чтобы ты разузнал о человеке, с которым уехала Тельма Бентон, — о парне в «шевроле» типа «купе» с номером 6М-9245.
Поль Дрейк добродушно улыбнулся.
— Не думай, что ты один умеешь работать, — заметил он. — Я поручил моим ребятам, и они уже все разузнали. Парня звать Карл Траск. Молодой человек неопределенных занятий, в полиции на него есть досье. В настоящее время помаленьку зарабатывает на жизнь азартными играми.
— Можешь разузнать о нем побольше?
— Со временем. Сведения поступают в свой черед. Если хочешь знать, к нам поступают сведения со всей страны. Имеется много сообщений по делу в Санта-Барбаре. Я навел справки о всех, кто служил в доме, включая даже повара-китайца.
— И правильно сделал, — сказал Перри Мейсон. — Этот повар меня интересует. Что с ним?
— С ним как-то договорились, и он согласился на депортацию. Об условиях сделки точно не знаю. Подозреваю, что Клинтон Фоули связался с федеральными властями и выяснил, что тому грозит; выяснил, что малый проник в страну без разрешения, и спорить тут не о чем. Поэтому Фоули обстряпал так, что китайца высылают немедленно, без всякого судебного разбирательства, и дал ему денег на обзаведение каким-нибудь делом в Кантоне. По нынешнему курсу на доллары можно купить кучу китайской валюты, а в Китае деньги значат куда больше, чем у нас.
— Что еще о нем разузнали? — спросил Перри Мейсон. — Я имею в виду повара.
— Я разузнал кое-что любопытное про донос, по которому ребята из федерального управления на него вышли и его замели.
— Каков был донос?
— Точно не скажу, но, насколько я понимаю, им позвонил какой-то мужчина и сообщил, что, по его сведениям, А Вонг находится здесь без положенного вида на жительство; что он, этот мужчина, не хочет называть своего имени и нигде фигурировать, но хочет, чтобы власти приняли соответствующие меры.
— Кто звонил, белый или китаец? — осведомился Перри Мейсон.
— Судя по всему, белый и, видимо, человек образованный. Говорил он вполне грамотно.
— Ладно, — заметил Мейсон, — дальше.
— Это все, что известно наверняка, — сказал сыщик, — но одна из служащих иммиграционного ведомства, та самая, которая отвечала на анонимный звонок, потом разговаривала с Фоули по телефону, и ей пришла в голову дикая мысль, что Фоули-то и настучал на китайца.
— С какой целью? — спросил Мейсон.
— Не знаю, хоть убей, — ответил Дрейк. — Верно, это ей показалось. Я только передаю, что она мне сказала.
Перри Мейсон вытащил из кармана пачку сигарет и угостил Деллу Стрит и Поля Дрейка. Он поднес спичку Делле, затем Дрейку и собирался сам прикурить от той же спички, но Делла Стрит не позволила.
Несколько минут он курил, не произнося ни слова.
— Ладно, — нарушил молчание Поль Дрейк, — зачем ты нас тут собрал?
— Мне нужно, — ответил Перри Мейсон, — чтобы вы раздобыли образцы почерка Паулы Картрайт, экономки Картрайта и этой дамочки, Тельмы Бентон. У Бесси Форбс я сам раздобуду.
— Зачем? — поинтересовался сыщик.
— Этого я пока не готов открыть, — ответил Мейсон. — Ты, Поль, не уходи, посиди еще. — И он беспокойно заходил по комнате.
Делла и Дрейк молча глядели, не желая нарушать ход его размышлений. Они докурили и раздавили окурки, а Мейсон все метался по кабинету.
Через десять-пятнадцать минут зазвонил телефон. Делла Стрит подняла трубку, послушала и обратилась к Мейсону, держа трубку на отлете:
— Это мисс Сибли, — сообщила она. — Просит передать, что сделала все, как вы велели, и что все в порядке.
— Платок у нее? — спросил Перри Мейсон.
Делла Стрит кивнула.
Перри Мейсон встрепенулся.
— Скажите, пусть сейчас же ловит такси и едет сюда, — распорядился он, — и привезет платочек; водителю пусть доплатит за скорость. Да, не забудьте еще сказать, чтобы села не к этому, в шашечку, а в другую машину.
— Что происходит? — спросил Поль Дрейк.
Перри Мейсон хихикнул.
— Подождешь минут десять — сам узнаешь, — сказал он. — Еще чуть-чуть — и я открою секрет.
Поль Дрейк устроился боком в большом кожаном кресле, забросил на подлокотник свои длинные ноги, сунул в рот сигарету и чиркнул спичкой о подошву ботинка.
— Что ж, — заметил он, — раз уж ты можешь ждать, я тем более. По-моему, вы, адвокаты, вообще не спите.
— Не так оно страшно, стоит только привыкнуть, — ответил Мейсон, возобновив хождение. Раз или два он издал тихий смешок, но в остальном сохранял молчание. После одного из таких смешков Поль Дрейк протянул:
— Может, скажешь, над чем смеешься, Перри?
— Я просто подумал, — ответил Мейсон, — как приятно удивится сержант сыскной полиции Хоулком.
— Чему? — спросил Дрейк.
— Тому, о чем я ему сообщу, — ответил Мейсон и снова заходил по кабинету.
В приемной звякнула дверная ручка, кто-то тихо постучал в дверь.
— Посмотрите, Делла, кто там, — попросил адвокат.
Делла Стрит поспешила к двери и впустила Мэй Сибли.
— Все прошло гладко? — спросил ее Перри Мейсон.
— Как по маслу. Я сказала ему, что вы велели, и он сразу клюнул. Он все же довольно внимательно меня оглядел и порасспросил, а потом вытащил из кармана платочек и отдал мне. Сперва, правда, понюхал платочек и как от меня пахнет, хитрец эдакий, хотел убедиться, что запах один и тот же.
— Умная девочка, — заметил Мейсон. — Вы назвались Агнес Браунли?
— Ага. И сказала, что живу в отеле «Бридмонт», как вы велели.
— Прекрасно, — произнес Перри Мейсон, — сейчас получайте сто пятьдесят долларов, другую половину получите позже. Вам ясно, что об этом — ни слова?
— Конечно.
Перри Мейсон отсчитал деньги.
— Расписку писать? — спросила она.
— Нет.
— Когда получу остальное?
— Когда с делом будет покончено.
— Что еще от меня потребуется?
— Может быть, ничего не потребуется. А может быть, понадобится выступить свидетельницей в суде.
— Свидетельницей в суде? — переспросила она. — И что я должна буду там рассказать?
— Только то, что произошло.
— Врать не понадобится?
— Разумеется, нет.
— Когда все определится? — спросила она.
— Видимо, через пару недель. Будете держать со мной связь. Вот и все. А теперь вам лучше уйти, я не хочу, чтобы вас видели поблизости от моей конторы.
Она протянула руку.
— Большое спасибо за работу, мистер Мейсон, — сказала она. — Я вам за нее благодарна.
— Знали бы, как я вам благодарен за то, что вы сделали, — ответил он.
Резкая перемена в поведении адвоката, чувство облегчения, сквозившее в каждом его жесте, бросались в глаза. Когда дверь приемной закрылась за Мэй Сибли, он обратился к Делле Стрит:
— Позвоните в главное полицейское управление и соединитесь с сержантом сыскной полиции Хоулкомом.
— Час уже поздний, — напомнила она.
— Ничего, он ночами работает.
Делла Стрит прозвонилась и сообщила шефу:
— Сержант сыскной полиции Хоулком на проводе.
Перри Мейсон поспешил к телефону и, ухмыляясь, снял трубку.
— Слушайте, сержант, — произнес он, — у меня для вас кое-что есть. Всего я вам сказать не могу, но кое-что выложу… Да, отчасти профессиональная тайна, и ее-то я не могу вам открыть. Полагаю, мне известны обязанности адвоката, а также его права и ответственность. Долг адвоката — сохранять тайны своих клиентов, но не покрывать преступления. Сокрытие улик не входит в его обязанности. Он может хранить в тайне то, что ему сообщает клиент, если это сообщение необходимо для подготовки дела или вытекает из совета, каковой он дает клиенту.
Мейсон на минуту замолк и нахмурился, слушая доносящийся из трубки крик. Затем примирительно произнес:
— Хорошо, хорошо, сержант. Успокойтесь. И вовсе я не читаю вам лекцию по праву, я просто хочу, чтобы вы поняли то, о чем я намерен вам сообщить. А именно — я только что выяснил, что около двадцати пяти минут восьмого какая-то женщина подъехала к дому Клинтона Фоули на такси в шашечку с парковым номером 86-С. Женщина пробыла в доме от пятнадцати до двадцати минут. Она забыла в такси носовой платок. Этот платочек, несомненно, является вещественным доказательством. В настоящее время он у меня. Я не вправе открыть вам, как он у меня оказался, но он тут, и я намерен переправить его в главное полицейское управление… Хорошо, можете за ним прислать, если вам так угодно. Меня не будет, но в конторе останется моя секретарша Делла Стрит, она отдаст платок… да, водитель, безусловно, сможет его опознать… Могу сообщить вам только то, что женщина, приехавшая в такси, выронила платочек или забыла его в машине, а водитель его нашел. Позже платок попал ко мне, каким путем — этого я сказать не могу… Нет, черт возьми, не могу… Нет, этого я вам не скажу… Мне наплевать, что вы там считаете. Я знаю свои права. Этот платок — вещественное доказательство, и вы имеете на него право, но все сведения, что я получаю от клиента, не подлежат разглашению, и вам не вытянуть их из меня никакими повестками на свете.
Он шмякнул трубку на рычаг и бросил платочек Делле Стрит.
— Пусть полицейские, когда явятся, — сказал он, — получат от вас вот это, обворожительную улыбку и больше ничего. Ни слова о том, что знаете.
— Что же все-таки произошло? — спросила она.
Перри Мейсон посмотрел на нее твердым взглядом.
— Раз вы так настаиваете, — ответил он, — то знайте: нынче вечером Клинтона Фоули убили между половиной восьмого и восемью.
Поль Дрейк беззвучно присвистнул.
— С одной стороны, ты меня не удивил, — заметил он, — а с другой — удивил. Когда я впервые услышал про полицейские сирены, я подумал, что, возможно, произошло убийство. Но потом, поглядев, что ты вытворяешь, я решил, что даже ты не станешь так рисковать по мокрому делу.
Делла Стрит посмотрела — но не на Перри Мейсона, а на Поля Дрейка.
— Неужели так плохо, Поль? — спросила она.
Сыщик открыл было рот, но спохватился и промолчал.
Делла Стрит подошла к Перри Мейсону и заглянула ему в глаза.
— Шеф, — сказала она, — я могу как-то помочь?
Он посмотрел на нее сверху вниз потеплевшим взглядом.
— Это дело мне придется доводить до конца в одиночку, — ответил он.
— Вы собираетесь рассказать полиции, — спросила она, — про клиента, который хотел знать, останется ли его завещание в силе, если его казнят за убийство?
Взгляд Перри Мейсона снова стал жестким.
— Мы, — произнес он, — не намерены сообщать полиции ровным счетом ничего сверх того, что уже сообщили.
Поль Дрейк выпалил с неожиданной горячностью:
— Перри, ты уже и без того поставил себя под удар в этом деле. Если убийца Клинтона Фоули обращался к тебе до этого за советом, ты обязан пойти в полицию и…
— Чем меньше ты знаешь о положении дел, — сказал Мейсон, — тем меньше для тебя риска.
— Я и так уже знаю слишком много, черт побери, — мрачно заметил сыщик.
Мейсон повернулся к Делле Стрит и медленно произнес:
— Если вы им заявите, что я оставил этот платок, чтобы вы им его передали, и больше по этому поводу вам сказать нечего, они едва ли будут вас выспрашивать.
— Не тревожьтесь обо мне, шеф, — возразила Делла, — я сумею за себя постоять, но что собираетесь делать вы?
— Собираюсь уйти, — ответил он, — и сделаю это сию же минуту.
Он пошел к двери, взялся за ручку, но повернулся к тем, кто остался в конторе.
— Все, что я сделал, — сказал он, — должно сложиться в единую осмысленную картину, а кроме того, наделать дьявольски много шума. Мне приходится рисковать, но я не хочу, чтобы вы шли на риск. Я хорошо знаю, как далеко могу зайти; вы этого не знаете. Поэтому я настаиваю, чтобы вы подчинились моим указаниям и остановились.
— А вы уверены, шеф, что знаете, когда остановиться? — спросила Делла Стрит с дрожью тревоги в голосе.
— Как же! — бросил Поль Дрейк. — Он ни разу в жизни этого не знал.
Перри Мейсон распахнул дверь.
— Куда отправился, Перри? — спросил сыщик.
Мейсон наградил его безмятежной улыбкой.
— А вот этого, — ответил он, — тебе, пожалуй, лучше не знать.
И захлопнул за собой дверь.
На улице перед конторой Перри Мейсон поймал свободное такси.
— В отель «Бродвей» на Сорок вторую улицу, — сказал он, — и поскорее.
Пока такси петляло по почти вымершим к этому часу улицам, он сидел, откинувшись на подушки и закрыв глаза. Машина подъехала к «Бродвею», Перри Мейсон сунул водителю бумажку и с видом человека, спешащего по важному делу, быстрым шагом прошел через вестибюль к лифтам. Он вышел на втором этаже и позвонил оттуда портье по внутреннему телефону:
— Скажите, пожалуйста, в каком номере остановилась миссис Бесси Форбс?
— В восемьсот девяносто шестом, — ответил портье.
— Благодарю вас, — сказал Мейсон. Он повесил трубку, поднялся на лифте до восьмого этажа, нашел номер 896 и постучался.
— Кто там? — спросила Бесси Форбс испуганным голосом.
— Мейсон, — тихо ответил адвокат. — Откройте.
Звякнул засов, дверь открылась. Миссис Форбс, на сей раз одетая — на ней было платье для улицы, — встретила его жестким твердым взглядом, хотя в глубине ее глаз таился ужас. Перри Мейсон вошел и закрыл за собой дверь.
— Итак, — сказал он, — я ваш адвокат. А теперь расскажите мне, что в точности произошло нынче вечером.
Что вы имеете в виду? — спросила она.
— Я имею в виду ваш приезд к мужу.
Она вздрогнула, оглянулась и жестом предложила Перри Мейсону присесть на кушетку. Сама она уселась рядом, комкая в пальцах носовой платок. От нее разило дешевыми духами.
— Как вы узнали, что я там была? — спросила она.
— Догадался, — ответил он. — Высчитал, что вам пришло время появиться. Я не знаю другой женщины, которая была бы вашей копией и могла позволить себе приехать к Клинтону Фоули так, как приехали вы. К тому же портрет, что дал водитель такси, полностью отвечает вашей внешности.
— Да, — произнесла она медленно, — я туда приезжала.
— Знаю, что приезжали, — нетерпеливо сказал он. — Рассказывайте, что там произошло.
— Когда я приехала, — все так же медленно проговорила она, — дверь была заперта. У меня была отмычка. Я открыла дверь и вошла. Я хотела встретиться с Клинтоном, застав его врасплох.
— Понятно, — заметил он. — Но что же произошло? Вы вошли в дом — и что дальше?
— Я вошла и увидела, что он мертвый.
— А пес?
— Пес тоже.
— Никаких доказательств, что это не вы их убили, у вас, видимо, нет?
— Когда я вошла, они оба были мертвые, — ответила она.
— Как давно, по-вашему, их убили?
— Не знаю, я к ним не притрагивалась.
— Что вы сделали?
— Мне стало дурно, я опустилась в кресло. Сначала я думала только о том, чтобы убежать. Потом сообразила, что нужно действовать осмотрительно. Я поняла, что могут заподозрить, будто я в них стреляла.
— Пистолет лежал на полу? — спросил Перри Мейсон.
— На полу, — ответила она.
— Пистолет не ваш?
— Нет.
— У вас когда-нибудь было такое оружие?
— Нет.
— Вам доводилось видеть этот пистолет раньше?
— Нет, говорю вам, я не имею к нему никакого отношения. Господи! Почему вы мне не верите? Вас бы я никогда не стала обманывать. Я говорю правду.
— Хорошо, — сказал Мейсон, — на этом и порешим. Стало быть, вы говорите мне правду. Итак, что же вы сделали?
— Я вспомнила, что отправила водителя позвонить Артуру Картрайту. Я подумала, что вот придет Артур, а уж он то знает, что надо делать.
— Вам не приходило в голову, что как раз Артур Картрайт и мог их пристрелить?
— Конечно, приходило, но я понимала, что если он убийца, то он не придет.
— Он мог прийти и обвинить в этом вас.
— Нет, Артур на такое не способен.
— Ладно, допустим, — согласился Перри Мейсон. — Вы сели и стали ждать Картрайта. Что было дальше?
— Немного погодя я услышала, что вернулось такси. Сколько прошло времени, этого я не знаю, я потеряла счет времени. Я была сама не своя.
— Понятно, — сказал он, — продолжайте.
— Я вышла, села в такси и вернулась. Он высадил меня недалеко от отеля. Я считала, что меня невозможно выследить. Не понимаю, как вы об этом разузнали.
— Вы знали, — спросил Перри Мейсон, — что забыли в такси носовой платок?
Она уставилась на него округлившимися от страха глазами.
— Господи всемогущий, не может быть! — воскликнула она.
— Может, — сказал он.
— Где платок?
— В полиции.
— Как он туда попал?
— Я передал.
— Вы?!
— Да, я, — подтвердил он. — Он попал ко мне, и мне не оставалось ничего другого, как сдать его в полицию.
— Я думала, что вы мой адвокат.
— Так и есть.
— Что-то непохоже. Господи всемогущий, страшнее улики они не могли раздобыть! По этому платочку они сумеют меня разыскать.
— Это не имеет значения, — заметил Мейсон. — Они в любом случае вас разыщут и станут задавать вопросы. Когда они начнут вас расспрашивать, вы не сможете позволить себе их обманывать. Но и говорить правду вы тоже позволить не сможете. Вы попали в тиски, и вам нужно хранить молчание.
— Но это же всех настроит против меня — полицию, всех-всех.
— Спокойнее, — сказал он, — к этому я и веду. Значит, мне пришлось сдать платок как вещественное доказательство в полицию. В этом деле полиция висит у меня на загривке и с радостью подловит на действиях, которые можно квалифицировать как сокрытие преступления. Этого удовольствия они от меня не дождутся. Но вам, чтобы выпутаться из этой истории, потребуется проявить сообразительность.
Итак, вы ведете себя следующим образом. Сюда заявятся полицейские и начнут задавать разные вопросы. Вы им скажете, что отказываетесь отвечать, пока не пригласят вашего адвоката. Объясните, что адвокат рекомендовал вам молчать. И не отвечайте ни на один вопрос. Понятно?
— Да, вы про это уже говорили.
— Вы считаете, справитесь?
— Думаю, справлюсь.
— Другого и не остается, — сказал он. — Во всем этом деле много неясностей, с которыми я не могу разобраться. Я не хочу, чтобы вы раскрывали рот до тех пор, пока не уясню для себя всего хода событий и не сведу все факты воедино.
— Но это настроит людей против меня. В газетах напишут, что я не хочу говорить.
Перри Мейсон ухмыльнулся.
— Вот теперь, — сказал он, — вы начинаете понимать суть дела. Об этом я и пришел поговорить. Ничего не рассказывайте полиции. Ничего не рассказывайте газетчикам. Но заявите тем и другим, что вы желаете говорить, а я вам не позволяю. Заявите, что я приказал вам не раскрывать рта. Заявите, что вы — желаете, что хотите все объяснить. Заявите, что хотели бы посоветоваться со мной по телефону и надеетесь, что я позволю вам заговорить. Они разрешат вам связаться со мной. Умоляйте меня по телефону, чтобы я позволил вам заговорить. Скажите, что желаете объяснить хотя бы, почему приехали в этот город, что произошло в Санта-Барбаре и что вы намеревались делать. Умоляйте меня, убеждайте, упрашивайте, подпустите слезу. Все, что угодно. А я буду стоять на своем и повторять, что если вы хоть раз откроете рот, вам придется искать себе другого адвоката. Понятно?
— По-вашему, это сработает? — спросила она.
— Обязательно, — ответил он. — Газетам нужно что-то выносить на первую полосу. Поищут чего-нибудь другого, а не найдут, так остановятся на этом и распубликуют во весь разворот, что вы желаете все рассказать, а я не даю.
— А что полицейские? Они меня отпустят?
— Не знаю.
— Боже мой! Значит, вы считаете, что меня арестуют? Господи! Я этого не вынесу! Я бы еще справилась с допросом, если б меня расспрашивали здесь, в моем номере. Но если меня отвезут в тюрьму, в главное полицейское управление и станут допрашивать, я сойду с ума. Такого я просто не вынесу, я не могу допустить, чтобы меня отдали под суд. Как вы думаете, есть вероятность, что меня будут судить?
— Вот что я вам скажу, — произнес Мейсон, поднявшись с кушетки и в упор посмотрев на нее жестким требовательным взглядом. — На меня такие штучки не действуют, и вам они не помогут. Вы крепко увязли, сами знаете. Вы отправились в дом мужа и проникли внутрь, воспользовавшись отмычкой. Вы обнаружили на полу его труп. Вы поняли, что его убили. Там лежал пистолет. Вы не сообщили в полицию. Вы остановились в гостинице под вымышленным именем. Если вы думаете, что можно отмочить такое и не попасть в главное полицейское управление, значит, вы не в своем уме.
Она расплакалась.
— Слезами горю не поможешь, — сказал он с грубой откровенностью. — Вам только одно поможет — если будете шевелить мозгами и следовать моим указаниям. Ни за что не признавайтесь, что останавливались в отеле «Бридмонт» или где-то когда-то жили под вымышленным именем. Не признавайтесь ни в чем, кроме того, что пригласили меня в адвокаты и что станете отвечать на вопросы или делать заявления, только если я буду рядом и вам посоветую. Единственное исключение — горькие жалобы газетчикам на то, что вы желаете о себе рассказать, а я вам этого не даю. Уяснили?
Она кивнула.
— Хорошо, — сказал Мейсон. — С предварительной частью, таким образом, покончено. Теперь вот еще о чем…
В дверь номера властно постучали костяшками пальцев.
— Кому известно, что вы здесь? — спросил Мейсон.
— Кроме вас, никому.
Перри Мейсон знаком приказал ей молчать. Он замер, не сводя с двери хмуро-сосредоточенного взгляда. Стук повторился, на этот раз громче и с безапелляционной настойчивостью.
— Полагаю, — тихо сказал ей Перри Мейсон, — что для вас пришло время собраться с духом. И помните — то, как они с вами обойдутся, зависит только от вас. Если не растеряетесь, я смогу быть вам полезен.
Он подошел к двери и открыл ее, отодвинув засов. Сержант сыскной полиции Хоулком и два полицейских у него за спиной с крайним изумлением воззрились на Перри Мейсона.
— Вы? — воскликнул полицейский. — Что вы тут делаете?
— Я, — ответил Перри Мейсон, — беседую с моей клиенткой Бесси Форбс, вдовой Клинтона Форбса, проживавшего в доме номер 4889 на Милнас-драйв под именем Клинтона Фоули. Вас это устраивает?
Сержант Хоулком, оттеснив его, вошел в комнату.
— Устраивает, чтоб вас черти побрали, — сказал он. — Теперь мне понятно, откуда у вас взялся этот платок. Миссис Форбс, вы арестованы по обвинению в убийстве Клинтона Форбса; я должен вас предупредить, что все, что вы скажете, может быть использовано против вас.
Перри Мейсон взглянул на полицейского с жесткой неприязнью.
— Можете не трудиться, — произнес он, — она ничего не скажет.
Бодрый и свежевыбритый, Перри Мейсон пружинистым шагом вошел в контору. Делла Стрит изучала утренние газеты.
— Ну, Делла, — спросил он, — что новенького?
Она посмотрела на него, недоуменно наморщив лоб.
— И вы намерены это допустить?
— Что именно?
— Арест миссис Форбс.
— Ничем не могу помочь — ее уже арестовали.
— Вы знаете, что я имею в виду. Вы намерены допустить, чтобы ей предъявили обвинение в убийстве и продержали в тюрьме, пока идет следствие?
— Ничем не могу помочь.
— Ничего подобного, можете и прекрасно знаете как.
— Как?
— Вам не хуже моего известно, — сказала она, встав из-за стола и отодвинув газеты, — что Клинтона Фоули, или Клинтона Форбса, если вам угодно называть его настоящим именем, убил Артур Картрайт.
— Однако, — улыбнулся Перри Мейсон, — насколько хорошо вам это известно?
— Настолько хорошо, что и говорить тут не о чем.
— Зачем тогда говорить?
Она покачала головой:
— Послушайте, шеф, я в вас верю. Я знаю, вы все делаете по справедливости. Можете сколько угодно упражняться себе в остроумии, но вам не удастся меня убедить, будто справедливо упрятать эту женщину за решетку, чтобы дать Артуру Картрайту время уйти от полиции. Рано или поздно это обязательно выяснится. Почему не дать женщине передышку и не сказать правду прямо сейчас? В конце концов, у Картрайта и без того было вдоволь времени, а вы оказались на грани преступления, покрывая убийцу.
— Каким это образом? — осведомился он.
— Утаив от полиции то, что вам известно о мистере Картрайте. Вы прекрасно знаете, что он намеревался убить Клинтона Фоули.
— Это ровным счетом ничего не значит, — отчеканил Перри Мейсон. — Возможно, он и хотел его убить, но из этого не следует, что убил. Чтобы обвинить человека в убийстве, нужны хоть какие-то доказательства.
— Хоть какие-то! — воскликнула она. — Мало вам тех, что есть? Он пришел сюда и заявил, можно сказать, в открытую, что намерен совершить убийство. Затем он посылает вам письмо, из которого явствует, что он все окончательно продумал и собирается действовать. Потом он бесследно исчезает, а того, кто причинил ему зло, находят убитым.
— Вам не кажется, что вы поставили все с ног на голову? — спросил Мейсон. — Раз уж хотели выстроить дело, не лучше ли было сказать, что он совершил убийство и потом исчез? Не странно ли звучит заявление о том, что он исчез, а человека, на которого он имел зуб, убили после его исчезновения — не до, но после?
— Все это сойдет для присяжных, — сказала она, — но меня не обвести. То, что он составил завещание и прислал вам деньги, говорит о намерении сделать последний и решительный шаг, и вам не хуже моего известно, что это за шаг. Он наблюдал и подглядывал за человеком, который разбил его семью, выжидая случая сообщить о себе женщине, запутанной в этом деле. Такой случай открылся. Он увез женщину из дома и скрыл в надежном месте. Затем вернулся, осуществил задуманное и присоединился к жене.
— Вы забываете о том, — парировал Перри Мейсон, — что все сведения я получил как адвокат строго доверительно. Я имею в виду сообщенное Картрайтом.
— Все это прекрасно, — сказала она, — но зачем же вам допускать, чтобы невиновную женщину обвинили в убийстве?
— Я не допускаю, чтобы ее обвиняли в убийстве, — возразил он.
— Нет, допускаете, — сказала она. — Вы посоветовали ей молчать. Она хочет о себе рассказать, по не смеет, потому что вы приказали ей молчать. Вы защищаете ее интересы, однако допускаете, чтобы ей причинили ущерб, чтобы тот, другой ваш клиент успел скрыться.
Перри Мейсон вздохнул, улыбнулся, покачал головой.
— Давайте поговорим о погоде, — предложил он, — здесь больше ясности.
Она подошла к нему и с возмущением поглядела в глаза.
— Перри Мейсон, — произнесла она, — я вас боготворю. Я не знаю других мужчин такого ума и таких способностей. Вам удавались настоящие чудеса, но сейчас вы творите явную и откровенную несправедливость. Вы ставите под удар эту женщину, чтобы получить возможность защищать интересы Картрайта. Рано или поздно они его поймают и отдадут под суд; вы считаете, что, если вам удастся на какое-то время пустить полицию по ложному следу, это повысит шансы Картрайта.
— Вы мне поверите, — спросил он, — если я скажу, что вы попали пальцем в небо?
— Нет, — ответила она, — потому что знаю, что попала куда надо.
Он стоял, смотря на нее сверху вниз, агрессивно выпятив подбородок и сердито сверкая глазами.
— Делла, — произнес он, — знай полиция столько, сколько мы, она бы могла построить основательное обвинение против Картрайта, опираясь на косвенные улики. Но не нужно себя обманывать, будто она не способна построить такое же обвинение на тех же уликах против Бесси Форбс.
— Но вы говорите только об обвинениях, — возразила она, — тогда как Артур Картрайт виновен, а Бесси Форбс невиновна.
Он терпеливо и упрямо покачал головой:
— Послушайте, Делла, вы слишком широко забираете. Не забывайте о том, что я адвокат. Я не судья и не присяжные. Я всего лишь представляю в суде интересы других. Дело защиты — проследить, чтобы факты, говорящие в пользу обвиняемого, были представлены присяжным в самом выигрышном свете. Ничего другого от адвоката не требуется. Дело окружного прокурора — проследить, чтобы факты, поддерживающие обвинение, были представлены присяжным в самом благоприятном свете. Дело судьи — проследить, чтобы интересы обеих сторон были соблюдены должным образом, а доказательства приведены, как положено в согласии с принятым порядком. Наконец, — дело присяжных — вынести решение и объявить вердикт. Я адвокат — и только. Моя задача — в меру способностей наилучшим образом представлять интересы клиентов, с тем чтобы добиться решения дела с максимально возможной для них пользой. В этом моя святая обязанность, и ничего другого от меня не требуется.
Если вы попробуете спокойно разобраться в созданной нами правовой системе, то выясните, что судебному адвокату ничем другим и не остается заниматься. Сплошь и рядом защитник в суде начинает проявлять чуть-чуть больше ловкости, чем нужно, и тогда его осуждают, однако забывают при этом, что окружной прокурор — тот же адвокат, причем самый ловкий из всех, какие может выставить государство. Защитнику же приходится противостоять натиску со стороны обвинения, выстраивая самую искусную и убедительную защиту, на какую он способен. Таковы условия, на которых народу даны конституционные права.
— Мне все это известно, — сказала она, — я понимаю, так часто у обычных непосвященных людей возникают неверные представления о судопроизводстве. Они не могут взять в толк, что именно требуется от адвоката или почему так важно, чтобы он это делал. Однако на вопрос по данному делу это все же не дает ответа.
Перри Мейсон вытянул правую руку, сжал в кулак, разжал и сжал снова.
— Делла, — произнес он, — в этой руке я держу оружие, благодаря которому разобью оковы на запястьях Бесси Форбс и верпу ее в мир свободной, но оружием этим надлежит пользоваться определенным образом. Я должен нанести удар в нужный миг и только так, как требуется, в противном случае я только затуплю оружие, а подзащитную оставлю в еще худшем положении, чем сейчас.
Во взгляде, каким посмотрела на него Делла Стрит, сквозило восхищение.
— Мне нравится, когда вы так говорите, — сказала она. — Когда в вашем голосе звучат эти нотки, у меня дух захватывает.
— Ладно, — заметил он, — но только никому ни слова. Не хотел я вам говорить, да вот проболтался.
— Вы обещаете, что непременно воспользуетесь этим оружием? — спросила она.
— Разумеется, воспользуюсь, — ответил он. — Я представляю интересы Бесси Форбс и уж позабочусь о том, чтобы защитить их самым лучшим образом.
— А почему бы, — спросила она, — не нанести удар прямо сейчас? Не проще ли разбить обвинение, когда еще не дошло до суда?
Он терпеливо покачал головой:
— Только не в этом деле. Никто не понимает, насколько серьезно предъявленное ей обвинение. Я хочу сказать, искусный юрист сумеет выстроить очень сильное обвинение. Я не смею нанести удар, пока не узнаю всей силы обвинения. Я могу ударить только один раз и обязан сделать это так впечатляюще, чтобы хватило и одного удара. Сперва мне нужно пробудить в публике интерес к Бесси Форбс. Нужно склонить общественное мнение на ее сторону.
Вы понимаете, что это значит — склонить общественное мнение на сторону женщины, обвиняемой в убийстве? Стоит начать с одного неверного шага — и газеты отправят специальных корреспондентов брать интервью у женщины-тигрицы, женщины-львицы; они на целые полосы начнут пускать слюни о кошачьей грации в движениях, о львином блеске в глазах, о тигриной жестокости, скрытой за мягкой внешностью.
В настоящее время я пытаюсь пробудить к ней интерес. Пытаюсь склонить общественное мнение на ее сторону. Я хочу, чтобы у тех, кто читает газеты, сложился образ женщины тонкой, которую бросили за решетку, обвинив в убийстве; женщины, которая способна и хочет доказать свою невиновность, но не может раскрыть рта по милости своего адвоката, приказавшего ей молчать.
— Это и вправду привлечет общественное мнение на ее сторону, — возразила Делла Стрит, — но вас выставит в дурном свете. Публика решит, что вы просто рисуетесь, чтобы побольше заработать на этом процессе.
— Именно этого я и добиваюсь, — ответил он.
— Это подорвет вашу репутацию.
Он невесело рассмеялся:
— Только минуту назад вы, Делла, выговаривали мне за то, что я мало делаю для Бесси Форбс. Сейчас вы ударились в противоположное и пеняете, что я делаю для нее слишком много.
— Нет, — сказала она, — так не пойдет. Вы можете поступить и по-другому. Вам не нужно жертвовать репутацией, чтобы ее защитить.
Он направился к кабинету, бросив на ходу:
— Видит Бог, не хотелось бы, но выбора у меня нет. Свяжитесь с Полем Дрейком, пусть придет — мне нужно с ним поговорить.
Делла Стрит кивнула, подождала, когда дверь кабинета закрылась за Перри Мейсоном, и только тогда потянулась к коммутатору и сняла трубку.
Перри Мейсон забросил шляпу на книжный шкаф и принялся расхаживать по кабинету. За этим занятием и застала его Делла Стрит, когда открыла дверь и доложила:
— Поль Дрейк уже здесь.
— Пусть войдет, — распорядился Мейсон.
В глазах Поля Дрейка, обращенных к Перри Мейсону, мерцал привычный ленивый огонек.
— Ей-богу, дружище, — протянул он, — ты что, совсем не спишь?
— С чего ты взял? — спросил Перри Мейсон.
— Прошлой ночью наши дорожки пересеклись. Вернее, твоя и моих ребят, — сообщил Дрейк.
— Поспал пару часов, — ответил Мейсон, — сходил в хорошую турецкую баню и побрился. Когда я веду дело, большего мне и не нужно.
— Ладно, — сказал Дрейк, рухнув в глубокое кожаное кресло и устроившись боком, перебросив ноги через подлокотник, — угости сигаретой и рассказывай, что новенького.
Мейсон передал ему пачку и поднес спичку.
— Много требуешь, — сказал он.
— Ты тоже, — заметил Дрейк, — поставил на уши все частные сыскные агентства, сколько их есть в стране. У меня для тебя лживых телеграмм и невещественных фактов — за неделю не переваришь.
— Обнаружил хоть какой-нибудь след Артура Картрайта или Паулы Картрайт? — спросил Мейсон.
— Ни малейшего. Исчезли — как в воздухе растворились. Больше того, мы побывали во всех таксомоторных агентствах города, говорили с каждым водителем, но не можем найти никого, кто бы ездил на Милпас-драйв, дом номер 4889, в то утро, когда миссис Картрайт ушла от Фоули.
— Марка такси тебе неизвестна?
— Нет. Тельма Бентон утверждает, что приезжало такси. Она уверена, но мы не можем разыскать машину.
— Может, шофер врет? — предположил Мейсон.
— Может, и так, но вряд ли.
Мейсон откинулся на спинку кресла и неслышно забарабанил по столу кончиками пальцев.
— Поль, — произнес он, — я могу разбить обвинение против Бесси Форбс.
— Понятно, можешь, — согласился Дрейк. — Тебе для этого немногое надо — позволить ей рассказать все как есть. Что за смысл заставлять ее молчать? На такую уловку идут только те, кто виновен, да закоренелые преступники.
— Чтобы позволить ей рассказать все как есть, я должен убедиться, что твои ребята не могут разыскать Картрайта, — сказал Перри Мейсон.
— Какое отношение имеет одно к другому? — спросил Дрейк. — Ты считаешь виновным Картрайта и хочешь убедиться, что полиция его не достанет, прежде чем отвлечь внимание полиции от Бесси Форбс?
На этот вопрос Перри Мейсон не стал отвечать. Он помолчал, потом начал мягко бить по столешнице кулаком правой руки.
— Поль, — сказал он, — я могу разнести обвинение в клочья. Но для этого я должен нанести удар в нужный психологический момент. Я должен пробудить у публики интерес, создать драматическую напряженность, а затем нанести мгновенный удар, так, чтобы окружной прокурор не успел очухаться, а присяжные уже вынесли свой вердикт.
— Ты хочешь сказать, она предстанет перед судом?
— Я хочу сказать, что ей необходимо предстать перед судом.
— Но окружной прокурор не хочет суда. Он не уверен, что получится дело. Он хочет, чтобы она сама обо всем рассказала. Больше ему ничего не нужно.
Перри Мейсон произнес, подчеркивая каждое слово:
— Этой женщине придется предстать перед судом, и она, разумеется, должна быть оправдана. Но это будет нелегко.
— По-моему, ты сказал, что можешь разбить обвинение в пух и прах.
— Могу, если сумею нанести удар в нужный миг и так, как требуется, но тут придется бить на эффект.
— Почему не попробовать добиться освобождения из-под стражи после предварительного допроса?
— Нет, я намерен дать согласие на то, чтобы она предстала перед судом, и буду просить о безотлагательном суде.
Поль Дрейк выпустил струйку дыма и вопросительно посмотрел на адвоката.
— Что это за оружие, которое ты прячешь до поры до времени? — поинтересовался он.
— Если скажу, ты скорее всего посчитаешь его ерундовым.
— Ты скажи, а там видно будет.
— И скажу, потому что придется. Оружие — это воющий пес.
Поль Дрейк так удивился, что мигом выхватил изо рта сигарету и уставился на Перри Мейсона, причем из глаз его пропал огонек ленивой насмешливости.
— Святые небеса, ты все еще не расстался с этой воющей псиной? — спросил он.
— Нет, — ответил Мейсон.
— Что за вздор, о нем все давно забыли. Собака мертва, и она не выла.
Перри Мейсон упрямо стоял на своем:
— Я хочу неопровержимо установить, что она выла.
— Какая тебе от этого польза?
— Огромная.
— Как ни смотри, а это всего лишь глупое суеверие, — возразил Дрейк. — Никто бы не стал из-за этого особо переживать, кроме умственнобольного вроде этого Картрайта.
— Мне необходимо установить, — упрямо и решительно повторил Мейсон, — что собака выла. Это понадобится подтвердить показаниями. Единственные показания, на которые я рискну положиться, — А Вонга, повара-китайца.
— Но А Вонг говорит, что собака не выла.
— Вонгу придется сказать правду, — заявил Мейсон. — Его уже выслали?
— Нынче увозят.
— Прекрасно. Я добьюсь, чтобы его как свидетеля вызвали повесткой, и задержу его здесь. А ты раздобудешь мне какого-нибудь умного переводчика с китайского. Мне нужно, чтобы до переводчика с твоей помощью дошло, насколько важно заставить А Вонга признать, что собака все-таки выла.
— Ты хочешь сказать, что тебе нужны от него показания, что собака выла, независимо от того, выла она там или нет?
— Я хочу сказать, — ответил Перри Мейсон, — что от А Вонга мне нужна правда. Собака точно выла. Я хочу это установить. Не пойми меня превратно — если собака не выла, пусть А Вонг так и скажет. Но я уверен в том, что пес выл, и хочу это доказать.
— Понятно. Думаю, что смогу это устроить. Я знаю кое-кого в иммиграционном ведомстве.
— И еще одно, — продолжал Мейсон. — По-моему, не худо бы сообщить А Вонгу, что Клинтон Фоули, или Форбс, как тебе больше нравится, настучал на А Вонга, чтоб того арестовали. Мне кажется, это хорошая мысль — позаботиться о том, чтобы сие откровение крепко запечатлелось в восточном сознании.
— Усек, — сказал Поль Дрейк. — Не имею ни малейшего представления о том, чего ты добиваешься, но, по мне, это и неважно. Что еще требуется?
— Мне нужно, — процедил Перри Мейсон, — выяснить об этой собаке все, что можно.
— Что именно?
— Мне нужно выяснить, с какого времени пес жил у Клинтона Форбса. Мне нужно узнать про собачьи привычки. Мне нужно, чтобы ты проследил жизнь этого пса от самого рождения и выяснил, замечалась ли за ним склонность выть по ночам.
Да, когда Клинтон Фоули поселился в доме 4889 на Мил-пас-драйв, у него уже была полицейская овчарка. Выясни, сколько времени она у него была, откуда взялась, сколько ей лет. Выясни об этом псе все, в первую очередь — о вое.
— Кое-какими сведениями я уже располагаю, — сообщил сыщик. — Пес жил у Форбса несколько лет. Уехав из Санта-Барбары, он взял собаку с собой. С ней, как и с некоторыми другими вещами, он не смог расстаться. Он был привязан к собаке; кстати, его жена тоже.
— Ладно, — сказал Мейсон, — мне нужно, чтобы все данные о собаке были подкреплены показаниями. Мне нужны свидетели, которые могут явиться в суд и рассказать о ней под присягой. Мне нужны свидетели, которые знали пса еще со щенячества. Отправляйся в Санта-Барбару. Опроси соседей, которые не могли не услышать собаки, если она хотя бы раз выла ночью. Возьми с них письменные показания. А некоторые соседи понадобятся нам и как свидетели. Не считайся с расходами.
— Все из-за одной собаки? — спросил Поль Дрейк.
— Все из-за одной собаки, — подтвердил Перри Мейсон, — которая не выла в Санта-Барбаре, но выла здесь.
— Собака убита, — напомнил сыщик.
— Это не уменьшает серьезность улики, — парировал Мейсон.
Зазвонил телефон, Мейсон взял трубку.
— На проводе кто-то из сыщиков мистера Дрейка, он хочет что-то ему сообщить, — произнесла Делла Стрит. — Говорит, очень важное.
Перри Мейсон передал трубку Полю Дрейку.
— Один из твоих, Поль, с новыми сведениями.
Дрейк, еще глубже утонув в кресле, поднес трубку к уху и лениво протянул:
— Слушаю.
В трубке металлически заверещало, и на лице у Дрейка появилось выражение ошарашенное и одновременно недоверчивое.
— Ты ничего не путаешь? — наконец спросил он.
В трубке снова заверещало.
— Будь я проклят! — произнес Дрейк, повесил трубку и посмотрел на Перри Мейсона все еще удивленно-ошарашенным взглядом.
— Знаешь, кто звонил? — спросил он.
— Один из твоих?
— Да, один из моих ребят, он занимается главным полицейским управлением, выспрашивает репортеров-газетчиков и прочее в том же духе. Знаешь, что он мне сообщил?
— Разумеется, нет, — ответил Перри Мейсон. — Выкладывай.
— Он сообщил, что полиция, безусловно, опознала пистолет, обнаруженный в доме Фоули, пистолет, из которого были убиты полицейская овчарка и сам Фоули.
— Дальше, — поторопил Мейсон. — Как они его опознали?
— Установив число поступивших в продажу партий и сверив по книгам продажи оружия. Они окончательно и безусловно установили лицо, которое приобрело этот пистолет.
— Хватит тянуть, говори, кто его приобрел?
— Пистолет, — произнес Поль Дрейк, тщательно выговаривая слова и впившись глазами в лицо Перри Мейсона, — был приобретен в Санта-Барбаре, штат Калифорния, Бесси Форбс за два дня до того, как ее муж сбежал с Паулой Картрайт.
Лицо Перри Мейсона окаменело. Почти десять секунд он не сводил с сыщика бесстрастного оценивающего взгляда.
— Ну, — спросил Дрейк, — что теперь скажешь?
Перри Мейсон приспустил веки.
— Ничего я говорить не буду, — ответил он, — а хочу взять назад кое-что из того, что уже сказал.
— Что именно?
— Что в нужный миг смогу разнести обвинение против Бесси Форбс в клочья.
— Я и сам, — заметил Дрейк, — многое сейчас переоцениваю.
— Чего уж там, — процедил Мейсон. — Я по-прежнему думаю, что могу разнести обвинение в клочья, но поручиться не поручусь.
Он снял трубку, не спеша поднес к уху и, услышав голос Деллы Стрит, произнес:
— Делла, соедините меня с Алексом Боствиком, редактором отдела новостей в «Кроникл». Пусть он сам подойдет к телефону. Я подожду.
Удивление понемногу исчезло из глаз Поля Дрейка, а лицо приобрело свойственное ему выражение шутливой насмешливости.
— Однако, — протянул он, — ты меня поражаешь. Я начинаю думать, что ты либо знаешь об этом деле больше, чем я предполагал, либо хитер как лис. Может, оно и к лучшему, что миссис Форбс не пришлось спешить и давать объяснения в полиции.
— Возможно, — тихо произнес Перри Мейсон и сразу заговорил в трубку: — Алло… Это Боствик? Привет, Алекс, это Перри Мейсон. У меня для тебя кое-что интересное, а то ты все жалуешься, что я никогда тебе ничего не сообщаю и твоим ребятам не удается сорвать куш на сенсации. Вот тебе прямая паводка. Отправь репортера на Милпас-драйв, в дом 4893. Там проживает некто по имени Артур Картрайт. Репортер застанет там экономку, она глухая и с капризами, звать Элизабет Уокер. Если репортер сумеет ее разговорить, то выяснит, что она знает, кто убил Клинтона Фоули… да, Клинтона Форбса, который жил в доме 4889 на Милпас-драйв под именем Клинтона Фоули… Да, она знает, кто убил… Нет, не Бесси Форбс. Ее нужно разговорить… Хорошо, если уж ты настаиваешь. Она сообщит, что это Артур Картрайт, тот самый, у которого она служит и который загадочно исчез. Все. Пока.
Перри Мейсон осторожно повесил трубку и повернулся к Полю Дрейку.
— Ей-богу, Поль, — сказал он, — до чего же мне это было противно.
Обстановка комнаты, выделенной в тюрьме для встреч адвокатов с клиентами, состояла из стола, протянувшегося от стены до стены, и стульев по обе его стороны. Вдоль всего стола на высоту пять футов от самого пола поднималась посередине крепкая проволочная сетка.
Адвокат и клиент могли сидеть друг против друга, смотреть друг другу в лицо и хорошо слышать друг друга, но коснуться друг друга или передать что-либо сквозь сетку они не могли. В комнате для посещений имелись три двери. Одна вела из надзирательской в адвокатскую половину, вторая — из той же надзирательской в половину, отведенную для заключенных, третья соединяла эту половину с тюремными помещениями.
Перри Мейсон с нетерпением ждал, сидя на стуле за своей стороной длинного стола. Он негромко барабанил пальцами по потертой столешнице.
Через несколько минут дверь из тюремных помещений открылась и вошла надзирательница, ведя за руку миссис Форбс.
Бесси Форбс была бледна, но держалась спокойно. В глазах ее проглядывал неотвязный ужас, однако губы были решительно сжаты, так что превратились в жесткую полоску. Она обвела комнату взглядом, заметила Перри Мейсона, и адвокат встал ей навстречу.
— Доброе утро, — произнес он.
— Доброе утро, — ответила она ровным спокойным голосом и подошла к столу.
— Садитесь напротив, — пригласил Перри Мейсон.
Она села и попыталась улыбнуться. Надзирательница удалилась через внутреннюю дверь, охранник с любопытством поглазел сквозь стальную решетку и отвернулся. Слышать он их не мог, разговор адвоката и подследственной шел с глазу на глаз.
— Почему, — спросил Перри Мейсон, — вы мне солгали о пистолете?
Она глянула по сторонам с затравленным выражением и провела по губам кончиком языка.
— Я не лгала, я просто забыла, — ответила она.
— О чем забыли?
— О том, что покупала пистолет.
— Что ж, — сказал он, — давайте рассказывайте.
Она начала, спотыкаясь, словно тщательно подыскивала слова:
— За два дня до того, как муж уехал из Санта-Барбары, я узнала про его связь с Паулой Картрайт. Я получила разрешение властей на хранение в доме огнестрельного оружия, пошла в магазин спортивных товаров и купила автоматический пистолет.
— Как вы намеревались им воспользоваться? — спросил он.
— Не знаю.
— Собирались стрелять в мужа?
— Не знаю.
— Или в Паулу Картрайт?
— Не знаю, говорю вам. Купила, поддавшись порыву. Я думала — может быть, возьму их на пушку.
— Ладно, — заметил он, — что случилось с пистолетом?
— Муж его отобрал.
— Значит, вы его ему показали?
— Да.
— Что вас заставило?
— Он вывел меня из себя.
— Ага, стало быть, вы угрожали ему пистолетом?
— Можно сказать и так. Я вытащила пистолет из сумочки и заявила, что покончу с собой, но не допущу, чтобы прославилась по его милости как брошенная жена, не сумевшая удержать мужа.
— Вы действительно хотели покончить с собой? — спросил Перри Мейсон, изучая ее терпеливым бесстрастным взглядом.
— Да, хотела.
— Но не покончили?
— Нет.
— Почему?
— Когда все случилось, у меня уже не было пистолета.
— Почему?
— Муж отнял, я же вам говорила.
— Да, говорили, но мне подумалось, что он мог его вам вернуть.
— Нет, отнял, и больше я пистолета не видела.
— Значит, вы не покончили с собой лишь потому, что не было пистолета?
— Правильно.
Мейсон неслышно пробарабанил по столешнице кончиками пальцев.
— Есть и другие способы рассчитаться с жизнью, — заметил он.
— Не такие легкие, — возразила ока.
— В Санта-Барбаре к вашим услугам был целый океан.
— Противно тонуть.
— А стреляться приятно?
— Прошу вас, не смейтесь надо мной. Неужели вы не можете мне поверить?
— Я-то могу, — протянул он, — но хочу посмотреть на дело глазами присяжных.
— Присяжные не стали бы задавать такие вопросы, — рассердилась она.
— Присяжные — нет, — задумчиво произнес Мейсон, — а вот окружной прокурор может, и присяжные его услышат.
— От меня, — сказала она, — это в любом случае не зависит. Я сказала вам правду.
— Значит, ваш муж, уехав, прихватил пистолет?
— Видимо, да. Я пистолета больше не видела.
— Значит, вы полагаете, что некто, взяв пистолет у вашего мужа, застрелил и его, и полицейскую овчарку?
— Нет.
— Какова ваша версия?
— Кто-то, — медленно сказала она, — имевший доступ к вещам мужа, выкрал пистолет и дождался удобного случая убить его.
— Кто именно, как вы считаете?
— Это могла быть Паула Картрайт, — ответила она, — мог быть и Артур Картрайт.
— А Тельма Бентон? — с расстановкой спросил Перри Мейсон. — Мне она показалась женщиной довольно эмоциональной.
— С чего Тельме Бентон его убивать? — ответила она вопросом на вопрос.
— Не знаю. А с чего Пауле Картрайт его убивать, после того как она столько с ним прожила?
— У нее могли быть свои причины, — заметила Бесси Форбс.
— Если исходить из этого, она должна была бы сначала сбежать со своим мужем, а потом вернуться и убить Форбса.
— Да.
— Я считаю, — медленно произнес Перри Мейсон, — нам лучше держаться версии, что его убил Артур Картрайт или Тельма Бентон. Чем больше я об этом думаю, тем сильнее склоняюсь к версии с Тельмой Бентон.
— Почему? — спросила она.
— Потому что, — объяснил он, — на суде она будет давать показания против вас, а в таких случаях всегда хорошо продемонстрировать, что свидетель обвинения, возможно, пытается приписать преступление другому лицу.
— Судя по вашим словам, вы не очень поверили тому, что я рассказала про пистолет.
— У меня правило — не верить тому, во что я не могу заставить поверить присяжных, — заявил Перри Мейсон. — А я не уверен, что смогу заставить присяжных проглотить ваш рассказ про пистолет, если они убедятся в том, что вы приехали туда на такси; что вы увидели вашего мужа мертвым на полу и не только не подумали сообщить об этом в полицию, но, напротив, бежали с места преступления и попытались скрыть свое настоящее имя, назвавшись миссис К. М. Дэйнджерфилд, когда сняли номер в гостинице.
— Мне не хотелось, чтобы муж знал, что я в городе.
— Почему? — спросил Мейсон.
— Он был человеком крайне жестоким и совершенно безжалостным, — ответила она.
Перри Мейсон поднялся и подал знак охраннику, что разговор окончен.
— Что ж, — сказал он, — я еще раз все взвешу. Вы же тем временем напишите мне письмо о том, что много размышляли над своим делом и хотели бы обо всем рассказать газетчикам.
— Но я им про это уже говорила, — сказала она.
— Неважно, — возразил Перри Мейсон (в эту минуту из внутренней двери появилась надзирательница). — Мне нужно, чтобы вы изложили это в письменном виде и мне отправили.
— Они прочитают письмо, прежде чем сдать на почту? — спросила она.
— Само собой, — ответил он. — До свидания.
Она стоя проводила его до двери взглядом, выдающим удивление и замешательство. Надзирательница похлопала ее по руке:
— Идемте.
— Господи, — вздохнула Бесси Форбс, — он мне не верит.
— Что такое? — спросила надзирательница.
— Ничего, — ответила миссис Форбс, сжав губы так, что рот ее превратился в жесткую прямую полоску.
Перри Мейсон вошел в телефонную будку, опустил монету и набрал номер сыскного агентства Поля Дрейка. Тот сразу поднял трубку.
— Поль, — сказал адвокат, — это Перри Мейсон. Я намерен слегка сместить мою огневую позицию в этом деле об убийстве.
— Незачем ее смещать, в этом деле у тебя все насквозь простреливается, — возразил Дрейк.
— Ты еще ничего не видел, — заметил Мейсон. — Я хочу, чтобы ты взялся за Тельму Бентон. У нее железное алиби на каждую минуту, начиная с той, когда она вышла из дома, и кончая той, когда возвратилась. Мне бы хотелось, если возможно, отыскать в ее алиби прореху.
— Не думаю, чтобы такая нашлась, — сказал Дрейк. — Я проверил его довольно основательно, похоже, оно непробиваемо. И еще у меня для тебя плохие новости.
— Какие?
— Окружной прокурор проведал про Эда Уилера и Джорджа Доука, моих сыщиков, что вели наблюдение за домом Клинтона Фоули. На их поиски отрядили полицейских.
— О ребятах вызнали у таксиста, — с расстановкой произнес Перри Мейсон.
— Я тоже так думаю, — сказал Дрейк.
— Полицейские их нашли?
— Нет.
— А найдут?
— Нет, если ты не захочешь.
— Не захочу, — заявил Мейсон. — Встретимся у меня в конторе через десять минут, возьми все донесения по этой дамочке, Тельме Бентон.
Он услышал, как Дрейк вздохнул на том конце провода.
— В этом деле ты, братец, все переворачиваешь вверх ногами.
Перри Мейсон невесело рассмеялся.
— Этого я и добиваюсь, — сказал он и повесил трубку.
Когда Мейсон приехал в контору на такси, Поль Дрейк уже дожидался его с пачкой бумаг. Мейсон кивнул Делле Стрит и, подхватив Дрейка под руку, увлек к себе в кабинет.
— Итак, Поль, — произнес он, — что ты разузнал?
— Во всем алиби только одно слабое место, — ответил сыщик.
— Какое?
— Связанное с этим малым Карлом Траском, игроком, который приехал в «шевроле» и увез Тельму Бентон. До восьми часов она была с ним в разных местах. Я проверил, где и в какое время они появлялись. Между половиной восьмого и без десяти восемь есть пробел. Потом они объявились в баре, где из-под стойки отпускают спиртное, и там выпили. В начале девятого Траск ушел, а девчонка пересела в кабинку и пообедала в одиночестве. Официант ее хорошо запомнил. Около половины девятого она ушла, встретилась со знакомой и отправилась в кино. Ее алиби за время с половины восьмого до без десяти восемь может подтвердить только Карл Траск, а начиная с половины девятого — та самая подружка. Впрочем, алиби после половины девятого нас не интересует, ты хочешь направить усилия на промежуток между половиной восьмого и без десяти восемь, а тут, насколько я выяснил, все зависит от показаний Карла Траска и, конечно, самой Тельмы Бентон.
— Где она, по ее словам, находилась? — спросил Мейсон.
— Она утверждает, что заглянула в другой бар выпить коктейль, но там ее никто не запомнил. То есть свидетелей пока нет.
— Если, — подумал вслух Перри Мейсон, — она сумеет там кого-то найти, кто ее запомнил, у нее будет довольно крепкое алиби.
Поль Дрейк молча кивнул.
— А не сумеет, — не спеша продолжал Мейсон, — то в алиби будет пробоина, если нам удастся как-то скомпрометировать Карла Траска. Ты говоришь, он игрок?
— Ага.
— Имел судимости?
— Сейчас выясняем. Нам известно, что мелкие неприятности у него были.
— Хорошо, прочешите его биографию с пеленок. Если удастся, пришейте какое-нибудь дело. А не удастся, разыщите что-нибудь такое, что придется не по вкусу присяжным.
— Я этим уже занимаюсь, — заметил Дрейк.
— А полиция разыскивает Уилера и Доука?
— Ага.
— Кстати, — ввернул Перри Мейсон, — где эта парочка? Поль Дрейк с младенческой невинностью воззрился на Перри Мейсона.
— Мне понадобилось расследовать во Флориде очень важное дело, — ответил он, — я посадил ребят в самолет и отправил их заниматься этим.
— Кто знает, что они улетели? — спросил Перри Мейсон.
— Никто не знает. Дело сугубо деликатное, они взяли билеты на чужое имя.
Перри Мейсон одобрительно кивнул:
— Хорошо сработано, Поль.
Неслышно пробарабанив пальцами по крышке стола, он вдруг спросил:
— Где мне найти Тельму Бентон?
— Она переехала в меблированные комнаты «Ривервью».
— Зарегистрировалась под собственным именем?
— Да.
— Ты установил за ней наблюдение?
— Да.
— Чем она занимается?
— В основном общается с фараонами. Три раза побывала в главном полицейском управлении и два — у окружного прокурора.
— Для дачи показаний?
— То ли ее вызвали по телефону, то ли сама ходила — точно не скажу. Приезжали за ней только раз, в остальных случаях она сама туда ездила.
— Как ее рука?
— Про руку не знаю. Перебинтована основательно. Я нашел врача, который ее перевязывал. Его звать Фил Мортон, приемная — в Медицинском центре. Он ездил по вызову на Мплпас-драйв, говорит, что рука здорово покусана.
— Покусана? — переспросил Перри Мейсон.
— Он так сказал.
— Она все еще носит повязку? — спросил адвокат.
— Да.
Перри Мейсон резким движением снял трубку.
— Делла, — распорядился он, — позвоните в меблированные комнаты «Ривервью» и свяжитесь с Тельмой Бентон. Скажите, что звонят из «Кроникл» и что с ней хочет поговорить заведующий отделом новостей. Когда она как следует проникнется, соедините со мной.
Он повесил трубку.
Дрейк невозмутимо на него поглядел и произнес, растягивая слова:
— С огнем играешь, Перри.
Мейсон мрачно кивнул:
— Приходится.
— Как с той самой чертой? — спросил Дрейк. — Ты уверен, что не переступил ее?
Адвокат нервно передернул плечами, словно хотел стряхнуть неприятное ощущение.
— Надеюсь, что нет, — ответил он.
Зазвонил телефон.
Перри Мейсон взял трубку и, изменив голос, бросил:
— Заведующий отделом новостей.
В трубке металлически заверещало. Послушав, Перри Мейсон затараторил все тем же высоким голосом:
— Мисс Бентон, дело об убийстве Форбса, видимо, начинает приобретать для публики особо драматический интерес. Вы наблюдали действующих лиц с самого начала. Вы вели дневник?
В трубке снова раздалось металлическое верещание, и ли цо Перри Мейсона постепенно расползлось в широкой улыбке.
— Вы бы не отказались от десяти тысяч долларов за передачу исключительного права на опубликование этого дневника?.. Не отказались?.. Вы довели дневник до сегодняшнего числа?.. Не смогли бы довести?.. Никому ни слова о предложении. Когда он нам понадобится, я направлю к вам одного из наших репортеров. Об окончательном гонораре сообщу после согласования с главным редактором. Он пожелает ознакомиться с дневником, но я, со своей стороны, готов посоветовать ему приобрести дневник за упомянутую сумму, разумеется, вместе с исключительным правом на публикацию. Все. До свидания.
И Мейсон с силой повесил трубку на крючок.
— Не боишься, что она попробует проверить, откуда звонили? — спросил сыщик.
— Не сумеет, — возразил Мейсон. — Да у нее и мозгов не хватит додуматься. Она заглотала наживку вместе с крючком, леской и грузилом.
— Она ведет дневник?
— Не знаю, — ответил Мейсон.
— Разве она не сказала, что ведет?
Перри Мейсон рассмеялся:
— Еще бы она этого не сказала, но ее слова ровным счетом ничего не значат. Я так обставил предложение, что у нее будет время его написать. За десять тысяч долларов женщина что угодно напишет.
— Зачем тебе это нужно? — спросил Дрейк.
— Просто вдруг пришло в голову. А сейчас давай-ка сличим образцы почерка. Образцы имеются?
— Нет образца почерка миссис Форбс, но есть образец почерка Паулы Картрайт. Есть что-то, написанное Тельмой Бентон, и письмо, написанное картрайтовской экономкой Элизабет Уокер.
— Ты сличал их с запиской, оставленной Паулой Картрайт, когда она ушла от Форбса? — подчеркивая каждое слово, спросил Перри Мейсон.
— Нет, записка в канцелярии окружного прокурора, но у меня есть фотокопия бланка телеграммы, посланной из Мидвика, и почерк не совпадает.
— С каким?
— Ни с одним.
— Бланк заполнен женским почерком?
Дрейк кивнул, порылся в папке и извлек фотокопию бланка. Мейсон взял копию и тщательно ее изучил.
— Телеграфист что-нибудь запомнил? — спросил он.
Он запомнил только, что бланк вместе с деньгами цент в цент — подала в окошечко какая-то женщина. Похоже, она очень спешила. Телеграфист вспоминает, что он еще считал слова, а она уже отошла. Он крикнул вдогонку, что ему нужно пересчитать деньги, но она бросила на ходу, что денег ровно столько, сколько нужно, она в этом уверена, и ушла.
— Он сможет ее опознать при встрече?
— Сомневаюсь. Ума у него не в избытке, и, судя по всему, он не обратил на нее особого внимания. На ней была шляпа с широкими полями, а больше он ничего не помнит. Передавая ему бланк, она наклонила голову, так что поля закрыли лицо; тут он начал считать количество слов, а она ушла.
Мейсон продолжал разглядывать фотокопию бланка, потом поднял глаза на Дрейка.
— Дрейк, — спросил он, — каким образом газеты докопались до подноготной всего этого дела?
— Какой подноготной?
— А такой, что мужчина, проживавший под именем Фоули, на самом деле был Клинтоном Форбсом, что он сбежал с Паулой Картрайт и в Санта-Барбаре это обернулось скандалом.
— Чепуха все это, — ответил Дрейк, — по-другому и быть не могло. Мы это выяснили, но газеты работают не хуже нас, о чем говорить. У них свои корреспонденты в Санта-Барбаре, они перерыли подшивки газет за тот год и привлекли к этой истории самый широкий интерес. К тому же ты знаешь окружного прокурора — он любит пропускать дела через газеты и скармливает им все, что узнает сам.
Перри Мейсон задумчиво кивнул и произнес:
— Дрейк, я думаю, мы почти готовы предстать перед присяжными.
Сыщик не без удивления на него посмотрел.
— Дело не сразу попадет в суд, даже если ты добьешься безотлагательного разбирательства, — заметил он.
Перри Мейсон терпеливо улыбнулся.
— Так готовится любое уголовное дело, — сказал он. — Нужно успеть подготовиться по всем статьям и разработать защиту, прежде чем окружной прокурор докопается, что к чему на самом деле. Когда докопается — пиши пропало.
В зале суда царил спертый дух настоявшегося смрада, который исходит от скученной толпы, чьи чувства доведены до высшей степени возбуждения.
Судья Маркхем, старейший в уголовном отделе, председательствовавший на многих знаменитых процессах об убийствах, восседал за массивной кафедрой красного дерева с видом полной отрешенности, и только опытный наблюдатель сумел бы подметить настороженное внимание, с каким он воспринимал и оценивал происходящее.
Клод Драмм, главный представитель окружной прокуратуры по судопроизводству, высокий, обходительный, безукоризненно одетый мужчина, чувствовал себя весьма непринужденно. Если перед тем Перри Мейсон нанес ему сокрушительное поражение, то в этом деле обвинение не сомневалось в вердикте присяжных.
Перри Мейсон сидел за столом для адвокатов, всем своим видом являя ленивое равнодушие, говорящее о полном безразличии к ходу разбирательства. Подобное отношение явно противоречило принятой среди адвокатов защиты манере решительно вмешиваться в разбирательство на каждом этапе.
Клод Драмм вторично воспользовался правом отвода, и отведенный заседатель удалился со скамьи присяжных. Секретарь вызвал нового кандидата. Долговязый мужчина изможденного вида, с высокими скулами и тусклыми глазами вышел вперед, поднял правую руку, был приведен к присяге и занял место на скамье присяжных заседателей.
— Можете приступить к опросу, — сказал Перри Мейсону судья Маркхем.
Перри Мейсон бросил на присяжного небрежный взгляд.
— Ваше имя? — спросил он.
— Джордж Смит.
— Вы читали об этом деле?
— Да.
— На основании того, что вы читали, сложилось ли у вас о нем какое-то мнение и выражали ли вы это мнение?
— Нет.
— Что вам известно о фактической стороне дела?
— Только то, о чем писали в газетах.
— Если вас выберут присяжным по этому делу, могли бы вы по правде и справедливости судить эту женщину и вынести честное решение?
— Мог бы.
— И вынесете таковое?
— Вынесу.
Перри Мейсон неторопливо поднялся. До тех пор вопросы, что он задавал присяжным, были на удивление краткими. Но теперь он, нахмурившись, впился глазами в это новейшее пополнение скамьи присяжных.
— Понимаете ли вы, — спросил он, — что, если вас выберут присяжным по этому делу, вам придется давать оценку фактам, но при этом в той мере, в какой это затрагивает закон, вы должны следовать закону в соответствии с наказом Судьи?
— Понимаю, — ответил присяжный.
— Если Судья сочтет нужным дать вам наказ в том смысле, — внушительно и неспешно продолжал Перри Мейсон, — что согласно законам этого штата на обвинение возложена задача доказать вину подсудимой так, чтобы в этом не осталось ни малейших разумных сомнений, и только в таком случае присяжный может по совести вынести решение о виновности, и что в силу сказанного подсудимая не обязана выступать свидетельницей и давать показания в свою пользу, но может воздержаться от выступления в суде, полагаясь на то, что обвинение не сумело доказать ее вину вне всяких разумных сомнений, смогли бы вы и захотели бы руководствоваться подобным наказом Судьи как законом?
Присяжный утвердительно кивнул:
— Да, если это закон, думаю, мог бы.
— Если в своем наказе Судья сочтет нужным также отметить, что подобный отказ подсудимой дать показания и опровергнуть выдвинутые против нее обвинения никоим образом не должен влиять на присяжных при вынесении вердикта и не подлежит обсуждению в связи с разбирательством по делу, смогли бы вы и захотели бы последовать такому наказу?
— Да, пожалуй.
Перри Мейсон опустился в кресло и небрежно кивнул:
— Кандидатура принята.
Клод Драмм задал зловещий вопрос, который стоил отвода многим кандидатам:
— Не противоречат ли ваши убеждения тому, чтобы вынести решение, в соответствии с которым подсудимую ждет смертная казнь?
— Не противоречат.
— Если вы окажетесь в составе присяжных по этому делу, — продолжал помощник окружного прокурора, — не помешают ли ваши убеждения вынести вердикт о виновности в том случае, если вы решите, что вина подсудимой доказана вне всяких разумных сомнений?
— Нет.
— Кандидатура принята, — заявил Клод Драмм.
— Защита имеет право отвода, — сказал судья Маркхем.
— Отвода не будет, — ответил Перри Мейсон.
Судья Маркхем кивнул Клоду Драмму.
— Приведите присяжных к присяге, — произнес помощник окружного прокурора.
Судья Маркхем обратился к заседателям:
— Господа, встаньте и примите присягу судить это дело. Я же позволю себе поздравить обвинение и защиту с тем, сколь быстро был сформирован настоящий состав присяжных.
Присяжных привели к присяге. Клод Драмм изложил позиции обвинения — сжато, убедительно и по существу. Казалось, он подслушал мысли Перри Мейсона и решил, отбросив все предварительные соображения, сосредоточиться на одном всесокрушающем ударе.
— Господа присяжные, — сказал он, — я намерен доказать, что вечером семнадцатого октября сего года подсудимая по настоящему делу застрелила Клинтона Форбса. Я не стану скрывать, что покойный нанес подсудимой обиду, и не буду пытаться приуменьшить ее характер. Я свободно, открыто и честно представлю факты всецело на ваше рассмотрение. Я намерен доказать, что покойный был мужем подсудимой, что супруги проживали совместно в Санта-Барбаре, но этому был положен конец примерно за год до гибели умершего; что он тогда тайно отбыл, не сообщив подсудимой предполагаемого адреса, и взял с собой некую Паулу Картрайт, жену их общего знакомого; что сбежавшая пара приехала в этот город, где Форбс под именем Клинтона Фоули поселился на Милпас-драйв в доме номер 4889, а Паула Картрайт выдала себя за Эвелин Фоули, жену покойного. Я намерен доказать, что подсудимая купила автоматический пистолет марки «кольт» тридцать восьмого калибра; что более года она посвятила тщательным и упорным поискам, пытаясь установить место пребывания покойного; что незадолго до дня убийства она его обнаружила, приехала в этот город и сняла номер в одной из центральных гостиниц под именем миссис К. М. Дэйнджерфилд.
Я рассчитываю доказать, что вечером семнадцатого октября около двадцати пяти минут восьмого подсудимая прибыла к дому, где проживал ее муж; что она открыла дверной замок с помощью отмычки и проникла в коридор; что она встретилась с мужем лицом к лицу и хладнокровно его застрелила; что после этого она уехала в такси, отпустив машину неподалеку от отеля «Бридмонт», где снимала номер под именем Дэйнджерфилд.
Я намерен доказать, что, высаживаясь из такси, она нечаянно оставила в машине носовой платок. Я намерен доказать, что этот платок, несомненно, принадлежит подсудимой; что подсудимая, осознав всю опасность утери столь смертоносной улики, разыскала водителя такси и получила обратно носовой платок.
Я намерен доказать, что оружие, купленное подсудимой, в каковой покупке она собственноручно расписалась в книге учета, которую ведет торговец спортивными товарами в Санта-Барбаре, штат Калифорния, является тем самым оружием, из которого были произведены смертельные выстрелы. Опираясь на эти доказательства, я буду просить присяжных вынести решение о виновности подсудимой в преднамеренном убийстве.
Во время своей речи Клод Драмм не повышал голоса, но говорил с проникновенной убежденностью, захватившей присяжных. Закончив выступление, он вернулся на свое место.
— Хотели бы вы выступить с первым словом сейчас или отложить его на дальнейшее? — спросил Перри Мейсона судья Маркхем.
— Мы произнесем его позже, — ответил Перри Мейсон.
— Ваша честь, — заявил Драмм, вставая, — составление списка присяжных заседателей по делу об убийстве занимает обычно несколько дней и уж, по крайней мере, не менее одного. Настоящий состав был сформирован в очень короткое время, что меня несколько удивляет. Я хотел бы просить отложить разбирательство до завтра.
Судья Маркхем, улыбнувшись, отрицательно покачал головой:
— Нет, адвокат, суд продолжит слушание дела. Суду известно, что адвокат, ведущий защиту в настоящем процессе, имеет обыкновение ускорять процедуру весьма существенным образом. Суд не видит необходимости терять то, чего достигли сегодня.
— В таком случае, — с невозмутимым достоинством произнес Клод Драмм, — я перехожу к определению corpus delicti[2] и вызываю Тельму Бентон. Я прошу учесть, что в настоящий момент вызываю ее исключительно с целью определения corpus delicti. Позднее я опрошу ее более основательно.
— Хорошо, суд учел, — сказал судья Маркхем.
Тельма Бентон вышла вперед и приняла присягу, подняв руку. Она заняла место для свидетелей и показала, что ее зовут Тельма Бентон; что ей двадцать восемь лет; что она проживает в меблированных комнатах «Ривервью»; что она знала Клинтона Форбса более трех лет; что она работала у него секретаршей в Санта-Барбаре, сопровождала его, когда он уехал из Санта-Барбары, и поселилась вместе с ним в доме номер 4889 на Милпас-драйв, где стала его экономкой.
Клод Драмм удовлетворенно кивнул.
— Вы имели возможность вечером 17 октября сего года, — спросил он, — видеть мертвое тело в доме 4889 на Милпас-драйв?
— Да.
— Чье это было тело?
— Это было тело Клинтона Форбса.
— Он снимал дом под именем Клинтона Фоули?
— Да.
— Кто проживал в доме с ним вместе?
— Миссис Паула Картрайт, взявшая имя Эвелин Фоули и выдававшая себя за его жену, повар-китаец А Вонг и я.
Была ли в доме еще и полицейская овчарка?
— Была.
— Как звали собаку?
— Принц.
— Сколько времени мистер Форбс держал эту полицейскую овчарку?
— Примерно четыре года.
— Вы впервые увидели пса в Санта-Барбаре?
— Да.
— Пса привезли с собой в этот город?
— Да.
— А сама вы, в свою очередь, приехали вместе с мистером Форбсом и миссис Картрайт?
— Да.
— Когда вы увидели тело Клинтона Форбса, увидели вы также и полицейскую овчарку?
— Да.
— Где вы ее увидели?
— В той же комнате.
— В каком состоянии был пес?
— Он был мертв.
— Заметили ли вы что-нибудь, указывающее на обстоятельства его смерти?
— Да, его застрелили, и мистера Форбса тоже. На полу лежал автоматический пистолет «кольт» 38-го калибра. На полу же валялись четыре пустые гильзы, выброшенные автоматическим механизмом пистолета.
— Когда вы в последний раз видели Клинтона Форбса живым?
— Вечером 17 октября.
— В какое приблизительно время?
— Приблизительно в четверть седьмого.
— Вы находились в доме после этого часа?
— Нет, меня не было. В это время я уехала из дома, и мистер Клинтон Форбс был тогда жив и здоров. Когда я увидела его в следующий раз, он был мертв.
— Вы заметили, в каком состоянии находилось тело? — спросил Драмм.
— Вы имеете в виду следы бритья?
— Да.
— Он, судя по всему, брился. У него на лице была мыльная пена, немного пены еще оставалось. Он лежал в библиотеке, которая соединяется дверью со спальней, а та — с ванной.
— Где держали собаку?
— Собаку, — сказала Тельма Бентон, — после жалобы соседа держали на цепи в ванной.
— Что ж, — произнес Клод Драмм, — можете подвергнуть свидетельницу перекрестному допросу по только что данным показаниям.
Перри Мейсон лениво кивнул. Взоры присяжных обратились к нему. Он начал низким звучным голосом, но негромко и без нажима.
— Жаловались на то, что собака воет? — спросил он как бы между прочим.
— Да.
— Жаловался сосед?
— Да.
— И соседом этим был мистер Артур Картрайт, муж женщины, выдававшей себя за жену Клинтона Форбса?
— Да.
— Находилась ли миссис Картрайт в доме, когда произошло убийство?
— Нет, ее не было.
— Вы не знаете, где она находилась?
— Нет, не знаю.
— Когда вы видели ее в последний раз?
Клод Драмм вскочил с места.
— Ваша честь, — заявил он, — совершенно ясно, что это станет одним из доводов защиты. В настоящее время перекрестный допрос по этому пункту недопустим.
— Протест отклонен, — произнес судья Маркхем. — Я разрешаю вопрос, потому что вы сами, опрашивая свидетельницу, задавали вопросы о различных обитателях дома. Считаю вопрос уместным.
— Отвечайте, — предложил Перри Мейсон.
Тельма Бентон быстро заговорила, слегка повысив голос:
— Паула Картрайт покинула дом утром 17 октября. Она оставила записку, содержание которой…
— Мы протестуем, — заявил Клод Драмм, — свидетельница не должна оглашать содержание записки. Во-первых, это не является ответом на вопрос. Во-вторых, это несущественное свидетельство.
— Да, — заметил судья Маркхем, — это несущественное свидетельство.
— В таком случае, — спросил Перри Мейсон, — где эта записка?
На секунду воцарилось неловкое молчание. Тельма Бентон посмотрела на помощника окружного прокурора.
— Она у меня, — ответил Клод Драмм, — и я намерен предъявить ее в свое время.
— Полагаю, — сказал судья Маркхем, — что по настоящему пункту перекрестный допрос достаточно отошел от темы и вопрос о содержании записки следует отвести.
— Хорошо, — согласился Перри Мейсон, — на этот раз у меня нет больше вопросов.
— Вызовите Сэма Марсона, — приказал Клод Драмм.
Сэма Марсона привели к присяге, он занял место для свидетелей и показал, что его зовут Сэм Марсон, он тридцати двух лет от роду, водитель такси и работал таковым 17 октября этого года.
— Вы видели подсудимую в тот день? — спросил Клод Драмм.
Марсон подался вперед, разглядывая Бесси Форбс, которая сидела прямо за Перри Мейсоном под охраной помощника шерифа.
— Да, — сказал он, — я ее видел.
— Когда вы впервые ее увидели?
— Примерно в десять минут восьмого.
— Где?
— В районе Девятой и Масонской.
— При каких обстоятельствах?
— Она подала мне знак, я остановился у тротуара. Она сказала, что ей нужно на Милпас-драйв в дом 4889. Я ее отвез, и тогда она велела мне позвонить по номеру Парк-рест, 62945, спросить Артура Картрайта и передать, чтобы он сразу шел к Клинту, потому что с Клинтом идет разговор начистоту о Пауле.
— Ну и вы? — спросил Клод Драмм.
— Я ее отвез, поехал звонить, как она велела, а затем вернулся.
— Что потом?
— Потом она вышла, я отвез ее назад и высадил неподалеку от отеля «Бридмонт».
— Вы не видели ее еще раз в тот вечер?
— Видел.
— Когда?
— Точно не знаю, что-то около полуночи. Она подошла к моему такси и сказала, что, кажется, обронила в салопе носовой платок. Я ответил, что обронила, и вернул платочек.
— Она его взяла?
— Да.
— Это была та самая женщина, которую вы раньше отвозили к дому номер 4889 на Милпас-драйв?
— Да, она самая.
— И вы утверждаете, что эта женщина — подсудимая на настоящем процессе?
— Да. Это она.
Клод Драмм обратился к Перри Мейсону:
— Можете приступить к перекрестному допросу.
Перри Мейсон слегка повысил голос:
— Подсудимая забыла платок в вашем такси?
— Да.
— Что вы с ним сделали?
— Показал вам, а вы велели положить его обратно в карман.
Клод Драмм издал смешок.
— Минуточку! — сказал Перри Мейсон. — Не нужно меня сюда припутывать.
— Так и не впутывайтесь, — возразил Клод Драмм.
Судья Маркхем постучал молоточком.
— Соблюдайте порядок! — произнес он. — Адвокат, вы хотите, чтобы ответ был вычеркнут из протокола?
— Да, — ответил Перри Мейсон, — я предлагаю его вычеркнуть на том основании, что он не соответствует заданному вопросу.
— Предложение отклонено, — решительно сказал судья Маркхем. — Суд считает, что он соответствовал заданному вопросу.
Помощник окружного прокурора расплылся в широкой улыбке.
— Не говорил ли вам помощник окружного прокурора, какие показания давать по настоящему делу? — спросил Перри Мейсон.
— Нет, сэр.
— Не говорил ли он, что, если я дам к тому хоть малейшую возможность, вам нужно показать, что вы отдали этот платок мне?
Свидетель смущенно поежился.
Клод Драмм взвился с яростным протестом, но судья Маркхем протест отклонил, и Сэм Марсон выдавил из себя:
— Ну, вообще-то он сказал, что сам не может спросить у меня, что именно вы мне говорили, но, если представится случай, хорошо бы рассказать про это присяжным.
— А не велел ли он вам также, — продолжал Перри Мейсон, — когда спросят, не является ли подсудимая той самой женщиной, которая села к вам вечером 17 октября, податься вперед и поглядеть на нее, так чтобы присяжные убедились, как внимательно вы рассматриваете ее лицо?
— Да, велел.
— По сути дела, вы ведь несколько раз видели подсудимую еще до того, как выступить здесь свидетелем. Вам ее показывали полицейские, вы видели ее в тюрьме и какое-то время уже знали, что именно она села в такси в тот вечер, разве не так?
— Пожалуй, и так, согласен.
— Значит, вам не было никакой необходимости подаваться вперед и разглядывать лицо подсудимой, прежде чем ответить на вопрос.
— Ну, — смутился Марсон, — мне так велели.
Улыбка на лице Клода Драмма увяла, он раздраженно нахмурился. Перри Мейсон неторопливо поднялся и стоя долгую минуту не сводил со свидетеля пристального взгляда.
— Вы абсолютно уверены, — спросил он, — что к вам в такси села подсудимая по настоящему делу?
— Да, сэр.
— И так же абсолютно уверены, что именно подсудимая встретилась с вами позже тем же вечером и спросила про носовой платок?
— Да, сэр.
— Разве не соответствует действительности, что в то время вы не были полностью уверены и что чувство уверенности возникло у вас после собеседований с представителями властей?
— Нет, не думаю. Я узнал ее.
— Вы уверены, что как в первом, так и во втором случае это была подсудимая?
— Да.
— И в том, что именно подсудимая обратилась к вам за платком, вы уверены так же твердо, как и в том, что именно ее вы отвозили на Милпас-драйв?
— Да, в обоих случаях это была одна и та же женщина. Внезапно Перри Мейсон по-театральному повернулся к задним рядам переполненного зала и воздел руку в мелодраматическом жесте.
— Мэй Сибли, — сказал он, — встаньте.
После небольшого замешательства Мэй Сибли встала.
— Взгляните на эту женщину и ответьте, доводилось ли вам ее видеть? — спросил Перри Мейсон.
Клод Драмм тут же вскочил.
— Ваша честь, — обратился он к судье, — я протестую против такой проверки памяти свидетеля. Эта проверка недопустима, и перекрестный допрос также ведется недопустимо.
— Вы намерены увязать это с существом дела, адвокат? — спросил Перри Мейсона судья Маркхем.
— Я сделаю кое-что получше, — ответил Перри Мейсон, — я сниму вопрос, как было предложено, и спрошу вас, Сэмюэл Марсон, соответствует ли действительности то, что эта женщина, стоящая сейчас в зале, не та, что явилась за носовым платком вечером 17 октября сего года и которой вы отдали платок, оставленный в машине?
— Нет, сэр, — сказал Сэмюэл Марсон и указал на подсудимую, — вот та женщина.
— Не может случиться так, что вы ошибаетесь?
— Нет, сэр.
— Но если вы ошибаетесь в опознании женщины, которая востребовала платок, вы могли ошибиться и в опознании той, кого отвозили к этому дому на Милпас-драйв, не так ли?
— Я не ошибаюсь ни там, ни там, но если бы я ошибся в одном случае, то мог бы ошибиться и в другом, — ответил Марсон.
Перри Мейсон торжествующе улыбнулся.
— У меня все, — заявил он.
Клод Драмм снова вскочил с места.
— Ваша честь, — произнес он, — могу я просить о перерыве до завтрашнего утра?
Судья Маркхем нахмурился и неспешно кивнул.
— Да, — сказал он, — суд сделает перерыв и возобновит заседание завтра в десять часов утра. Присяжные предупреждаются, что во время перерыва не должны обсуждать это дело между собой, равно как и допускать его обсуждение в своем присутствии.
Судья Маркхем стукнул молоточком, поднялся и величественно прошествовал в судейскую, находящуюся позади зала заседаний. Перри Мейсон заметил, как Клод Драмм обменялся многозначительным взглядом с двумя полицейскими и те начали пробиваться через толпу к Мэй Сибли. Перри Мейсон тоже ринулся в толпу, расправив плечи и выставив вперед подбородок. Он добрался до молодой женщины через пару секунд после полицейских.
— Судья Маркхем вызывает вас всех троих к себе в судейскую, — сообщил он.
На лицах у полицейских появилось удивленное выражение.
— Сюда, — сказал Перри Мейсон и, повернувшись, стал пробиваться назад к барьеру. — Эй, Драмм, — громко позвал он.
Клод Драмм, собиравшийся покинуть зал заседаний, остановился в дверях.
— Можно попросить вас пройти со мной в кабинет судьи? — предложил Перри Мейсон.
Драмм секунду поколебался, потом кивнул. Оба адвоката вместе вошли в судейскую, следом за ними — два полицейских и Мэй Сибли.
Кабинет судьи был заставлен книгами по юриспруденции. Массивный письменный стол в центре комнаты был завален разложенными в определенном порядке бумагами и раскрытыми юридическими томами. Судья Маркхем поднял на вошедших глаза.
— Судья, — заявил Перри Мейсон, — эта молодая дама — моя свидетельница, ее вызвала защита. Я увидел, что по знаку помощника окружного прокурора к ней подошли двое полицейских. Могу я просить суд указать свидетельнице, что до дачи показаний ей не нужно ни с кем разговаривать, и приказать полицейским оставить ее в покое?
Клод Драмм залился краской, вернулся к двери и захлопнул ее ударом ноги.
— Ну, вот что, — сказал он, — поскольку вы сами об этом заговорили, а суд отдыхает, решим это прямо здесь и сейчас.
Перри Мейсон наградил его свирепым взглядом и произнес:
— Хорошо, вот вы и решайте.
Я намеревался выяснить у этой молодой женщины, не получала ли она деньги за то, что выдала себя за подсудимую, — сказал Клод Драмм. — Я хотел выяснить, не договаривались ли с ней о том, чтобы она обратилась к водителю и заявила ему, что это ее он перед тем возил в своей машине и это она оставила в салоне носовой платок.
— Ладно, — заметил Перри Мейсон, — допустим, на все ваши вопросы она бы ответила «да», что вы собирались предпринять в этом случае?
— Я собирался установить лицо, которое заплатило ей за это фальшивое представление, и добиться ордера на его арест, — ответил Клод Драмм.
— Прекрасно, — угрожающе процедил Мейсон, — это лицо — я. Я это устроил. Что вы теперь будете делать?
— Господа, — вмешался судья Маркхем, — мне кажется, этот спор начинает уводить вас от темы.
— Ни в малейшей степени, — возразил Мейсон. — Я знал, что этого не избежать, и хочу решить дело прямо здесь и сейчас. Нет закона, возбраняющего одной женщине выдавать себя за другую. Заявлять права на потерянное — это еще не преступление, если заявитель не преследует цели присвоить потерянную вещь.
— Как раз это и было в данном случае целью обмана, — воскликнул Клод Драмм.
Перри Мейсон улыбнулся.
— Вспомните, Драмм, что я позвонил в полицию и передал носовой платок, как только он ко мне попал, а мисс Сибли мне его отдала, как только получила от водителя. Я занимался тем, что проверял, насколько крепка память у таксиста. Можете меня повесить, но я-то знал, что к тому времени, как вы кончите его натаскивать, он уверует, что имел дело с одной только подсудимой, и никакие перекрестные допросы не смогут поколебать этой веры. Я первый подверг его перекрестному допросу, причем не стал задавать вопросы, а преподал ему предметный урок, только и всего. Я действовал в рамках своих прав.
Судья Маркхем взглянул на Перри Мейсона, и в глазах его мелькнул озорной огонек.
— Что ж, — сказал он, — в настоящее время от суда не требуется выносить суждение о нравственной стороне данного вопроса, как и о том, имела ли место кража носового платка. От суда требуется всего только распорядиться, чтобы в соответствии с вашей, адвокат, просьбой вашим свидетелям была предоставлена возможность давать показания в суде и чтобы полиция не пыталась на них давить.
— Больше я ни о чем не прошу, — заявил Перри Мейсон, не сводя, однако, глаз с Клода Драмма. — Я знаю, что делаю, и отвечаю за это, но я не допущу, чтобы женщину — любую женщину — запугивала банда молодцов.
— За то, что вы сделали, вас ждет разбирательство в конфликтной комиссии Ассоциации адвокатов! — воскликнул Клод Драмм.
— Не возражаю, — парировал Мейсон. — Буду счастлив обсудить там с вами эту проблему. Но до тех пор — руки прочь от моих свидетелей.
— Господа, господа! — пресек перепалку, вставая, судья Маркхем. — Я вынужден призвать вас к порядку. Адвокат Мейсон выступил с ходатайством, и вам, мистер Драмм, должно быть ясно, что оно законно. Если защита вызвала это лицо в суд в качестве свидетеля, будьте добры воздержаться от попыток оказать на него нажим.
Клод Драмм сглотнул и заметно переменился в лице.
— Хорошо, — сказал он.
— Прошу сюда, — произнес Перри Мейсон, улыбаясь и беря Мэй Сибли за руку, чтобы увести из кабинета.
Когда он открыл дверь в зал суда, их встретили ослепительная вспышка света и внезапный хлопок.
Девушка взвизгнула и закрыла лицо.
— Не волнуйтесь, — успокоил ее Перри Мейсон, — это всего лишь фотокорреспонденты из газет, они вас снимают.
Клод Драмм протиснулся к Мейсону; лицо его было бледно, глаза горели.
— Вы нарочно все это подстроили, — произнес он, — чтобы газеты расписали эту историю с переодеваниями на первых полосах.
— Вы против? — ухмыльнулся Перри Мейсон.
— И еще как! — взорвался Клод Драмм.
— В таком случае, — раздельно произнес Перри Мейсон с угрозой в голосе, — поосторожней со своими протестами.
Долгую минуту эти двое мерили друг друга взглядом; Клод Драмм, побелевший от бешенства, но бессильный перед железной твердостью адвоката по уголовным делам, прочел в его жестком взгляде, что побит. Все еще клокоча от ярости, он повернулся на каблуках и вышел.
Перри Мейсон обратился к Мэй Сибли:
— Я не хотел, чтобы вы разговаривали с полицейскими, но не вижу причин, почему бы вам не поговорить с репортерами.
— Что мне им сказать? — спросила она.
— Расскажите все, что знаете, — ответил он и, приподняв шляпу, направился к выходу. В дверях зала суда он обернулся. С полдюжины газетных репортеров взяли Мэй Сибли в кольцо и наперегонки забрасывали вопросами.
Продолжая улыбаться, Перри Мейсон толкнул двустворчатую дверь и вышел в коридор.
Войдя в контору, Перри Мейсон сверился с наручными часами. На улице было холодно и ветрено, в комнате же уютно урчали батареи. Было ровно без четверти девять.
Перри Мейсон включил свет и поставил кожаный чемоданчик на стол Деллы Стрит. Он отстегнул застежку, сиял крышку — и перед ним появилась портативная пишущая машинка. Из кармана пальто он извлек перчатки и натянул их, а из портфеля вытащил несколько листков бумаги и конверт с маркой. Не успел он положить их на стол, как вошла Делла Стрит.
— Вы читали газеты? — спросила она, закрыв дверь и снимая меховую шубку.
— Да, — ответил он, широко улыбнувшись.
— Скажите, вы организовали весь этот спектакль, чтобы припасти к концу дня эффектный удар?
— Конечно, — согласился он. — Почему бы и нет?
— Вам не кажется, что вы едва не нарушили закон? У вас могут быть неприятности в конфликтной комиссии?
— Едва ли, — ответил он. — Это был законный перекрестный допрос.
— Как это — перекрестный допрос? — удивилась она.
— Никто бы не стал возражать, если б я выстроил в ряд несколько женщин и попросил Сэма Марсона указать ту, которая потеряла платочек у него в машине. Никто бы не стал возражать, если б я сам показал на одну из них и сказал, что, по-моему, это та самая. Никто бы не стал возражать, если б я подвел к нему женщину и спросил, уверен ли он, что это та самая, или сказал ему — вот она.
— Ну и что?
— А то, что я всего лишь сделал следующий шаг. Я выяснил, что женщину он толком не запомнил, и сыграл на этом — вот и все. Я пригласил женщину, одел ее примерно так же, как была одета миссис Форбс, надушил теми же духами и велел ей сказать водителю, что она оставила у него в машине носовой платок. Естественно, он ей сразу поверил — ведь он не запомнил точно, как выглядела та, которая в самом деле забыла платочек.
Я знал, что, когда полицейские его обработают, он сразу «узнает» миссис Форбс. У них там ловкий приемчик — вызывать свидетеля на протяжении какого-то времени, чтобы с каждым разом он «узнавал» все лучше и лучше. Они от случая к случаю показывали ему Бесси Форбс не менее дюжины раз, причем как бы между прочим, чтобы он не догадался, что его гипнотизируют. Сперва ее показали и сообщили, что это та самая женщина, которую он возил. Затем им устроили очную ставку и заявили ей, что он ее опознал. Она ничего не сказала, но отказалась отвечать на вопросы. Это прибавило Марсону уверенности. Мало-помалу они подготовили его к даче нужных показаний и так натаскали, что он сам себя уверил, будто сомневаться здесь решительно не в чем. Таким путем обвинение готовит все процессы, и, понятно, свидетели у него опознают кого надо с особой уверенностью.
— Знаю, — сказала она, — но как быть с платочком?
— Чтобы кража имела место, — ответил он, — должен быть умысел к похищению. Умысла к похищению не было. Эта женщина добывала платок для меня, а я — для полиции. От меня они получили его быстрее, чем нашли бы сами, к тому же я сообщил им информацию.
Она нахмурилась и покачала головой:
— Может, оно и так, но вы явно сжульничали.
— Разумеется, сжульничал. За это мне деньги платят. Я всего лишь подверг его необычному перекрестному допросу и подверг до того, как окружной прокурор получил возможность запудрить ему мозги своими внушениями, и только… не снимайте перчаток, Делла, пусть остаются.
— Зачем? — спросила она, бросив взгляд на длинные черные перчатки, облегающие руки.
— Затем, что мы учиним сейчас еще одно мошенничество, — объяснил он, — а я не хочу, чтобы отпечатки ваших или моих пальцев остались на бумаге.
Она внимательно на него посмотрела и, помолчав, спросила:
— Мы не нарушим закона?
— Не думаю, но нас в любом случае не разоблачат.
Он подошел к двери и закрыл ее на замок.
— Возьмите один из листов и вложите в портативную машинку, — приказал он.
— Не люблю портативных машинок, — заметила она. — Привыкла к своей, на которой работаю.
— Ничего не поделаешь, — сказал он. — Шрифт у пишущих машинок так же неповторим, как у людей — почерк. Эксперт по почерку сумеет определить, на машинке какой марки напечатан тот или иной документ, а то и опознать саму машинку, если получит к ней доступ и возможность сравнить шрифт.
— Машинка совсем новая, — заметила она.
Именно, — сказал он, — и я хочу чуть-чуть погнуть пару литер, чтобы шрифт не казался таким свежим.
Он подошел к машинке и принялся гнуть литеры.
— Что вы задумали? — спросила она.
— Будем печатать признание.
— Какое признание?
— Признание в убийстве Паулы Картрайт, — пояснил он.
От изумления у нее округлились глаза.
— Господи всемогущий! — воскликнула она. — И что вы намерены делать с этим признанием?
— Послать по почте в «Кроникл» заведующему отделом новостей, — ответил он.
Она замерла, не сводя с него тревожного взгляда, затем разом глубоко вздохнула, подошла к своему стулу, уселась и заправила бумагу в машинку.
— Страшно, Делла? — спросил он.
— Нет. Раз вы распорядились, я это сделаю.
— Подозреваю, что мы таки играем с огнем, — признался он ей, — но думаю, смогу вас покрыть, если что случится.
— Все нормально, — ответила она. — Для вас я готова на все. Итак, что прикажете печатать?
— Я буду диктовать, а вы печатайте прямо с голоса.
Он остановился у нее за спиной и негромко начал:
— Адресат: заведующий отделом новостей «Кроникл». Текст:
«Уважаемый сэр!
Я обратил внимание, что ваша газета опубликовала интервью с Элизабет Уокер, в котором она сообщает, что я несколько раз заявлял о том, что намерен погибнуть на виселице; что большую часть своего времени я проводил с биноклем в руках, наблюдая за домом Клинтона Форбса, который тогда называл себя Клинтоном Фоули.
Все это правда.
Я обратил внимание, что вы напечатали редакционную статью с требованием к властям задержать меня, а также Паулу Картрайт, мою жену, до начала суда над Бесси Форбс, намекая тем самым на то, что я убил Клинтона Форбса.
Это обвинение несправедливо и облыжно.
Я не убивал Клинтона Форбса; но я убил мою жену Паулу Картрайт.
Учитывая все обстоятельства, я считаю, что общественность имеет право знать, как это в точности произошло».
Перри Мейсон остановился и помолчал, пока щелчок каретки не возвестил, что Делла Стрит отпечатала надиктованное. Затем подождал, пока она не подняла на него глаза.
— Становится страшно, Делла? — спросил он.
— Нет, — ответила она. — Продолжайте.
— На этом легко можно подорваться, — предупредил он.
— Ну и что? — заявила она. — Раз вы готовы рисковать, то я тоже.
— Прекрасно, заметил он, — продолжаем:
«Я жил в Санта-Барбаре с женой и был счастлив. У меня были приятельские отношения с Клинтоном Форбсом и его женой. Я знал, что в нравственном отношении Клинтон Форбс — сукин сын, но мне он нравился. Я знал, что у него интрижки с доброй полдюжиной женщин, однако не подозревал, что моя жена в их числе. Открытие обрушилось на меня внезапно, как гром среди ясного неба. Это меня подкосило. Мое счастье лежало в руинах, семья тоже. Я решил выследить Клинтона Форбса и убить его как собаку.
Поиски продолжались десять месяцев, но вот я обнаружил его на Милпас-драйв под именем Клинтона Фоули. Я выяснил, что соседний дом сдается со всей обстановкой, въехал и нарочно взял в экономки женщину, глухую как пень, которая по этой причине не могла сплетничать с соседками. Прежде чем убить Клинтона Фоули, я хотел разузнать о его образе жизни. Хотел разузнать, как он обращается с Паулой и счастлива ли она с ним. С этой целью я наблюдал за их домом в бинокль, что отнимало у меня большую часть времени.
Это обернулось долгим и утомительным делом. Порой мне приоткрывались сценки из личной жизни человека, за которым я шпионил, а порой мне ничего не удавалось увидеть на протяжении нескольких дней. Наконец я убедился в том, что Паула глубоко несчастна.
И все же вопреки всему задуманному я не преуспел в своих намерениях. Выбрав ночь потемнее, что отвечало моим планам, я прокрался участком к дому моего врага. Я твердо решил убить его и забрать жену. Экономке я отдал письмо к моему адвокату, куда вложил завещание. Я хотел быть уверенным на случай, если что-нибудь со мной случится, что дела мои останутся в полном порядке.
Задняя дверь дома была не заперта. Клинтон Фоули держал полицейскую овчарку по имени Принц; Принц сторожил квартиру, но меня-то он знал — мы с Клинтоном Форбсом были приятелями в Санта-Барбаре. Он не только меня не облаял, но обрадовался моему появлению. Он прыгнул на меня и лизнул руку. Я потрепал его по голове и тихо прошел через задние комнаты. В библиотеке я неожиданно повстречался с женой. Увидев меня, она закричала. Я схватил ее и пообещал придушить, если она не замолчит.
Она была едва живая от ужаса. Я ее усадил и стал говорить с нею. Она рассказала, что Клинтон Форбс и его экономка Тельма Бентон вот уже несколько лет как живут в тайной связи и началось это еще до того, как он соблазнил ее; что Форбс куда-то отправился с Тельмой Бентон и она одна в доме; что повар А Вонг, как обычно, пошел провести вечер со своими друзьями-китайцами.
Я сообщил ей, что намерен убить Форбса и хочу, чтобы она вернулась ко мне. Она ответила, чтобы я и думать забыл об убийстве, что она меня разлюбила и не сможет быть со мной счастлива. Она начала угрожать, обещая вызвать полицию и все про меня рассказать, и потянулась к телефону. Мы с ней схватились, она подняла крик, и я ее задушил.
Я не в состоянии объяснить, что я тогда чувствовал. Я страстно ее любил. Я знал, что она меня больше не любит. Она дралась со мной, чтобы спасти человека, который предал меня и которого я ненавидел. Я забыл обо всем на свете, я понимал только, что сжимаю ее горло в безумной хватке. Когда я пришел в себя настолько, чтобы отдавать себе отчет в своих действиях, она уже не дышала. Я задушил ее до смерти.
Клинтон Форбс делал пристройку к гаражу. Оставались только цементные работы — предстояло залить пол. Я пошел в гараж, отыскал кирку и лопату. Я выкопал грунт, там, где должны были сделать пол, захоронил тело жены в неглубокой могиле, а оставшуюся землю покидал в тачку, отвез на зады участка и там высыпал. Я хотел дождаться Клинтона Форбса, но не посмел. То, что я совершил, напрочь выбило меня из колеи. Я дрожал как лист. До меня дошло, что из-за вспыльчивого моего характера я убил женщину, которую любил. Однако я понимал, что разоблачение мне не грозит. Строители вот-вот должны были залить пол в пристройке цементом, а это уничтожит следы преступления. Я отправился в другую часть города, снял комнату под чужим именем, сменил внешность и с тех пор так и живу.
Я пишу это признание, потому что к этому меня побуждает чувство чести. Я убил жену. Я не убивал Клинтона Форбса — и жаль, что не убил. Он заслужил смерть, но я его не убил.
Опознание мне не грозит. Никто никогда не проникнет в тайну моей новой личности.
С искренним уважением».
Перри Мейсон дождался, пока Делла Стрит кончит печатать, извлек лист из портативной машинки и внимательно прочел текст.
— То, что надо, — заметил он.
Она побледнела, губы у нее задрожали.
— Как вы собираетесь с этим поступить? — спросила она, посмотрев на него широко раскрытыми глазами.
— Собираюсь взять завещание Артура Картрайта за образец и подделать под признанием его подпись.
Она наградила его долгим взглядом, затем молча прошла к столу, где находились чернила и ручка, обмакнула ручку в чернильницу и подала Мейсону. Все так же без единого слова она подошла к сейфу, набрала комбинацию, открыла дверцу, вынула завещание Артура Картрайта и принесла адвокату.
Перри Мейсон в сосредоточенном молчании уселся за стол, несколько раз расписался для пробы на листочке бумаги и старательно вывел под признанием подпись Артура Картрайта. Он сложил документ и вручил Делле Стрит конверт с маркой.
— Напечатайте адрес, — сказал он: — «Заведующему отделом новостей «Кроникл».
Он закрыл футляр пишущей машинки.
— Что вы намерены делать? — спросила она.
— Отправлю письмо и позабочусь о том, чтобы портативная машинка оказалась там, где полиции никогда ее не найти; а вы садитесь в такси и поезжайте домой.
Она внимательно на него посмотрела и пошла к двери. Взявшись за ручку, она остановилась, постояла и, повернувшись, снова подошла к Перри Мейсону.
— Шеф, — сказала она, — лучше бы вы этого не делали.
— Чего именно?
— Не рисковали.
— Приходится.
— Это неправильно, — возразила она.
— Правильно, если даст правильный результат.
— Какого результата вы добиваетесь?
— Я хочу, — объяснил он, — чтобы в пристройке к гаражу взломали цементный пол и тщательно проверили, что под ним.
— Почему в таком случае не попросить об этом власти?
Он язвительно рассмеялся:
— От них дождешься, держи карман шире. Они меня на дух не переносят. Они хотят осудить Бесси Форбс и не станут делать ничего такого, что может ослабить позиции обвинения в глазах присяжных. Они исходят из того, что она виновна, и на том стоят. Ни о чем другом они не желают и слышать, так что попроси я их о чем — они, понятно, решат, что я пытаюсь их обвести.
— Что случится, когда вы пошлете это в «Кроникл»?
— Тут и думать нечего — взломают цемент.
— Но как им это удастся?
— Никак, взломают, и все.
— Кто-то им даст разрешение? — спросила она.
— Не будьте глупенькой, — ответил он. — Форбс купил дом и является его хозяином. Он мертв. Бесси Форбс — его жена. Если ее оправдают, она наследует недвижимость.
— А если не оправдают? — возразила Делла Стрит.
— Обязательно оправдают, — решительно произнес он.
— А почему вы считаете, что под цементом окажется тело? — спросила она.
— Вот что, — ответил он, — давайте посмотрим на это с точки зрения здравого смысла и перестанем идти на поводу у многочисленных фактов, которые ровным счетом ничего не значат. Помните, когда Артур Картрайт впервые к нам обратился?
— Конечно, помню.
— Помните, что он сказал? Он хотел составить завещание, причем такое, чтобы его имущество отошло к женщине, которая в то время проживала как жена Клинтона Фоули в доме на Милпас-драйв.
— Ну да.
— Прекрасно. Потом он написал завещание и переправил его мне, но условия были уже другие.
— Почему? — спросила она.
— Потому, — объяснил Мейсон, — что он знал: бессмысленно завещать имущество человеку, которого нет на свете. Каким-то образом он выяснил, что она умерла.
— Значит, он ее не убивал?
— Я этого не утверждаю, но думаю, что убил не он.
— Так не преступно ли подделывать признания такого рода?
— В определенных обстоятельствах — преступно, — согласился Перри Мейсон.
— Не представляю, в каких обстоятельствах это не было бы преступно, — возразила она.
— Об этом подумаем, когда придет время.
— Так, по-вашему, Артур Картрайт знал, что его жена мертва?
— Да, он ее очень любил. Десять месяцев ее разыскивал и два месяца жил рядом, пытаясь выяснить, счастлива она или нет. Он решился убить Клинтона Форбса и догадывался, что заплатит за это жизнью. Он хотел, чтобы его имущество отошло жене — не жене Клинтона Форбса, но Пауле Картрайт, однако опасался написать завещание в ее пользу до того, как убьет Клинтона Форбса, потому что считал, что это повлечет судебное расследование. Поэтому он составил завещание, вернее, хотел составить таким образом, чтобы отказать имущество женщине по имени Эвелин Фоули.
Можно понять, на что он рассчитывал. Он хотел притушить любой возможный скандал. Он намеревался прикончить Фоули, признать себя виновным в убийстве и пойти на казнь. Он хотел, чтобы его собственность отошла той, кто, по всей видимости, становилась вдовой убитого им человека, причем хотел обставить это так, чтобы не возникло никаких вопросов и никто не узнал, кто она на самом деле. И делал это, чтобы избавить ее от позора, которым для нее обернулось бы обнародование разного рода фактов.
Делла Стрит стояла как статуя, уставившись на кончики своих туфель.
— Да, — сказала она, — по-моему, я понимаю.
— Но тут, — продолжал Перри Мейсон, — что-то случилось, и Артур Картрайт передумал. Он выяснил, что бессмысленно завещать имущество жене Пауле, и захотел оставить его другому лицу, так как не чаял остаться в живых. Конечно, он поддерживал связь с Бесси Форбс и знал, что она в городе, поэтому и сделал ее наследницей.
— Почему вы решили, что он поддерживал связь с Бесси Форбс? — спросила Делла Стрит.
— Потому что таксист говорит, что Бесси Форбс просила его позвонить по номеру Паркрест, 62945, а это номер Картрайта, и передать Артуру, чтобы тот пришел в соседний дом к Клинтону. Это доказывает, что она знала, как найти Картрайта, а Картрайт знал, что она знает о его месте жительства.
— Понимаю, — сказала Делла Стрит, помолчала и добавила: — Вы уверены в том, что миссис Картрайт не сбежала с Артуром Картрайтом, бросив Клинтона Форбса, как она бросила Картрайта в Санта-Барбаре?
— Да, — ответил он, — почти наверняка.
— Почему?
— Ту записку, — ответил он, — писала не Паула Картрайт.
— Вы и в этом уверены?
— Почти наверняка. Почерк примерно тот же, каким заполнили бланк телеграммы, отправленной из Мидвика. Мне прислали из Санта-Барбары образцы почерка миссис Картрайт, и одно с другим не сходится.
— В окружной прокуратуре об этом знают? — спросила она.
— Не думаю.
Делла Стрит внимательно посмотрела на Перри Мейсона.
— Это почерк Тельмы Бентон? — поинтересовалась она.
— У меня несколько образцов почерка Тельмы Бентон, но ни один даже отдаленно не напоминает почерка на записке и на телеграфном бланке.
— Тогда миссис Форбс?
— Нет, это не ее рука. Я устроил, чтобы она написала мне из тюрьмы.
— Вы читали редакционную в «Кроникл»? — спросила она.
— Нет. О чем она?
— В ней утверждается, что в свете драматического и неожиданного поворота событий, ставящего под сомнение свидетельство водителя такси, ваш святой долг — предложить обвиняемой выступить с показаниями, чтобы объяснить свою причастность к этому делу. Редакция заявляет, что подобное интригующее молчание правомерно, когда речь идет о закоренелом преступнике, которого судят за преступление, совершенное именно им, о чем всем прекрасно известно, и который пытается сыграть на своих конституционных правах, но совершенно неприемлемо в отношении такой женщины, как миссис Форбс.
— Я передовицы не читал, — заметил Перри Мейсон.
— Она как-то скажется на ваших планах?
— Разумеется, нет, — заявил он. — Я защитник на этом процессе и ставлю свои суждения и оценки на службу жизненным интересам клиентки; до суждений редактора какой-то газеты мне дела нет.
— Все вечерние газеты, — продолжала она, — распространяются о беспримерном мастерстве, с каким вы повернули разбирательство. Отмечают, что развязка первого дня стала его драматическим завершением и бросила тень на показания таксиста еще до того, как обвинение успело выстроить дело.
— Особого мастерства, в сущности, не потребовалось, — возразил он, — Клод Драмм сам напросился. Он попробовал выкрутить руки моей свидетельнице, а я такого не потерплю. Я ее сцапал и повел к судье заявлять протест. Я знал, что Драмм собирается обвинить меня в нарушении профессиональной этики, и хотел разобраться с ним прямо на месте, не откладывая на потом.
— Что подумал судья Маркхем? — спросила она.
— Не знаю и знать не желаю. Зато я знаю свои права и на том стою. Я сражаюсь, защищая клиентку.
Она внезапно подошла к нему вплотную и тронула за плечо.
— Шеф, — произнесла она, — один раз я в вас не поверила, но хочу, чтобы вы знали — больше такого не повторится. Правы вы там или нет — я на вашей стороне.
Он улыбнулся и похлопал ее по плечу:
— Хорошо, хорошо, садитесь-ка в такси и езжайте домой. Если меня будут спрашивать, вы не знаете, где меня искать.
Она кивнула и вышла, на этот раз не задержавшись в дверях.
Перри Мейсон подождал, когда она выйдет из лифта на первом этаже, выключил свет, надел пальто, заклеил конверт, взял портативку и спустился к машине. Добравшись на другой конец города, он опустил письмо в почтовый ящик, а потом кружным путем поехал к водохранилищу в горах за городом. Он проехал вдоль берега, притормозил и, размахнувшись, забросил машинку в воду. Когда над поверхностью взметнулся фонтанчик, Перри Мейсон уже выжимал скорость.
Батареи все еще уютно урчали, когда Перри Мейсон начал у себя в конторе разговор с Полем Дрейком:
— Поль, мне нужен рисковый парень.
— У меня их полно, — ответил Дрейк. — Что от него потребуется?
— Позвонить Тельме Бентон, представиться репортером из «Кроникл» и сказать, что главный редактор дал «добро» на выплату десяти тысяч долларов за исключительное право напечатать ее дневник в том виде, в каком она его представит.
Пусть он договорится с Тельмой Бентон о встрече там, где может посмотреть этот дневник. Она может принять его одна или с кем-то. Сомневаюсь, чтобы она отдала дневник для прочтения, но взглянуть на него позволит.
Пусть этот парень откроет дневник на 18 октября и вырвет страницу.
— Что ты хочешь найти на этой странице? — спросил сыщик.
— Сам не знаю.
— Она поднимет крик.
— Конечно.
— Что могут сделать за это с моим человеком?
— Немного, — ответил Перри Мейсон. — Попытаются его запугать, вот, пожалуй, и все.
— Она не потребует возмещения убытков, если эта страничка появится в печати?
— Я не собираюсь отдавать ее в печать, я просто хочу дать знать Тельме Бентон, что страница у меня.
— Послушай, — сказал Дрейк, — это, конечно, не мое дело и не мне тебя учить, как практиковать адвокату, но ты играешь с огнем, а это опасные игры. Я тебе уже говорил, говорю еще раз.
— Знаю, что играю, — мрачно заметил Перри Мейсоп, — но у них нет оснований меня прищучить. Я утверждаю, что не превысил прав ни в одном своем действии. Газеты каждый божий день вытворяют вещи раза в два похуже, и им все сходит с рук.
— Ты не газета, — возразил Дрейк.
— Нет, не газета, — согласился Мейсон. — Но я адвокат, и представляю клиентку, которая имеет право на беспристрастный суд, и, видит Бог, я ей его обеспечу!
— По-твоему, вся эта бьющая на эффект театральщина и есть беспристрастный суд?
— Да. По-моему, беспристрастный суд — это выявление фактов, и я намерен их выявить.
— Все факты или только такие, какие говорят в пользу твоей клиентки?
— В конце концов, — ухмыльнулся Перри Мейсон, — я не собираюсь вести дело за окружного прокурора, если я тебя правильно понял; обвинение — это по его части.
Поль Дрейк отодвинулся вместе со стулом.
— Ты будешь нас защищать, если мы на этом засыплемся? — спросил он.
— А как же, — ответил Перри Мейсон. — Я не позволю вам ничего такого, чего не позволил бы себе.
— С тобой та беда, что ты чертовски много себе позволяешь, — заметил сыщик. — Между прочим, тебя начинают величать чародеем от права.
— В каком смысле чародеем? — спросил Мейсон.
— Считается, что ты можешь вытащить из цилиндра вердикт, как фокусник — кролика, — объяснил Дрейк. — Ты действуешь не так, как другие, делаешь ставку на эффекты и драматизм.
— Мы народ, склонный к драматизму, — изрек Перри Мейсон. — Мы не похожи на англичан. Англичанам подавай достоинство и порядок, а нам — драматизм и зрелище. Это у нас в крови. Мы настроены на быстрый бег мысли, по нам все должно идти как в театре.
— У тебя, по крайней мере, все так и идет, — заметил Дрейк, вставая. — Нынешний трюк ты здорово придумал, ничего не скажешь. Все городские газеты пишут не об обвинении, предъявленном Бесси Форбс, но о том, как эффектно было подорвано доверие к свидетельству таксиста. Нет такой газеты, которая бы не давала понять, что показания водителя ничего не стоят с начала и до конца.
— Так оно и есть, — сказал Перри Мейсон.
— И тем не менее, — задумчиво произнес Дрейк, — мы оба прекрасно знаем, что Бесси Форбс в самом деле ездила туда в марсоновском такси. Она — та самая женщина, что побывала в доме.
— А вот это, — возразил адвокат, — останется в области предположений и догадок, если только окружной прокурор не приведет веских доказательств.
— Где он их раздобудет, когда его водителю теперь веры нет?
— Об этом, — успокоил его Перри Мейсон, — пусть сам и заботится.
— Ладно, — сказал Дрейк, — я пошел. Будут еще какие задания?
— На этот раз, — протянул Перри Мейсон, — пожалуй, все.
— Видит Бог, куда уж больше! — процедил Поль Дрейк и вышел из конторы.
Перри Мейсон откинулся во вращающемся кресле и закрыл глаза. Он замер, только кончики пальцев выбивали легкую дробь на подлокотниках. Так он и сидел, когда в замке наружной двери повернулся ключ и в контору вошел Фрэнк Эверли.
Клерк-юрист Фрэнк Эверли подбирал для Перри Мейсона текущие правовые материалы и помогал на процессах. Он был молод, энергичен, честолюбив и преисполнен безграничного энтузиазма.
— Можно поговорить с вами, шеф? — спросил он.
Перри Мейсон открыл глаза и нахмурился.
— Да, — ответил он, — входите. В чем дело?
Фрэнк Эверли со смущенным видом примостился на краешке стула.
— Ну же, выкладывайте, — обратился к нему Мейсон.
— Я хочу просить вас в качестве личного одолжения позволить Бесси Форбс дать показания.
— Это еще зачем? — заинтересовался Мейсон.
— Я тут наслушался разговоров, — ответил Эверли. — Не заурядных сплетен, как вы понимаете, а разговоров серьезных людей — адвокатов, судей, газетчиков.
Мейсон снисходительно улыбнулся:
— И что же, Эверли, вы услышали?
— Если эта женщина не появится у вас на месте для свидетелей, а ее признают виновной, это будет означать крах вашей репутации.
— Что ж, — заявил Перри Мейсон, — крах так крах.
— Ну как вам объяснить? — сказал Эверли. — Она же невиновна, теперь это все понимают. Обвинение построено исключительно на косвенных уликах. Все, что от нее требуется, опровержение и объяснение, а уж присяжные, само собой, вынесут оправдательный вердикт.
— Вы и в самом деле так думаете? — с любопытством спросил Перри Мейсон.
— Конечно.
— И, по-вашему, мне должно быть стыдно, что я не позволяю ей выступить и все рассказать?
— По-моему, сэр, вы не имеете права брать на себя такую ответственность. Пожалуйста, не поймите меня превратно, но я обращаюсь к вам как адвокат к адвокату. У вас есть долг перед клиенткой, долг перед профессией, наконец, долг перед самим собой.
— Допустим, она займет место для свидетелей, расскажет свою историю — и тут-то ее и признают виновной, что тогда? — спросил Перри Мейсон.
— Да не могут ее признать, — возразил Эверли. — Ей все сочувствуют, а сейчас, когда показания водителя лопнули как мыльный пузырь, обвинению не на что опереться.
Перри Мейсон внимательно посмотрел на клерка.
— Фрэнк, — произнес он, — меня ничто так не радовало, как этот наш разговор.
— Вы хотите сказать, что позволите ей дать показания?
— Нет, я хочу сказать, что ни в коем случае не позволю ей давать показания.
— Почему? — спросил Фрэнк Эверли.
— Потому что, — медленно проговорил Перри Мейсон, — сейчас вы считаете ее невиновной. Все считают ее невиновной. Значит, и присяжные считают ее невиновной. Если я позволю ей дать показания, это не прибавит ей невиновности в глазах присяжных. Если не позволю, они могут решить, что у нее дурак адвокат, но саму ее оправдают.
А теперь послушайте-ка меня, молодой человек. Есть несколько способов вести процесс. Существует способ медлительный и занудный; к нему прибегают те адвокаты, у кого нет четкого плана действий, разве что являться в суд на заседания, переругиваться из-за возражений, пререкаться о юридических тонкостях и бесконечно обсасывать факты, так что все уже перестают понимать, о чем в сущности идет речь. Но есть драматический метод ведения процесса. Ему-то я и стараюсь следовать.
Где-то по ходу процесса окружной прокурор закончит обоснование обвинения. Я намерен попытаться овладеть положением, с тем чтобы, когда окружной прокурор произнесет свое слово, сочувствие присяжных было целиком отдано обвиняемой. И тогда, ни минуты не медля, я передаю дело на рассмотрение присяжных. Если все пойдет так, как надо, они вынесут решение, не успев даже толком подумать.
— А если пойдет не так, как надо?
— Если пойдет не так, я как судебный адвокат, вероятно, потеряю свою репутацию.
— Вы не вправе рисковать ею, — возразил Фрэнк Эверли.
— Как же не вправе! — ответил Перри Мейсон. — Я не имею права ею не рисковать.
Он поднялся, выключил свет и сказал:
— Вот что, сынок, пойдем-ка по домам.
На утреннем заседании Клод Драмм повел наступление, отнюдь не скрывая злости, которую вызывало у него пережитое накануне поражение. Говорил он жестко, четко и со сдержанной яростью, мрачно живописуя кровавые подробности, чтобы заставить присяжных попять — совершено убийство, и не просто убийство, а с проникновением в дом жертвы, и притом человека хладнокровно пристрелили, пока он брился.
Перед судом проходили свидетель за свидетелем, каждый отвечал на краткие, четко поставленные вопросы и своими ответами добавлял новый жуткий штрих к общей картине, складывающейся в головах у присутствующих.
На этот раз свидетелями выступали полицейские, прибывшие на место. Они описывали зрелище, открывшееся их глазам. Они сообщали о позе, в какой лежало тело, о верном сторожевом псе, которого безжалостно пристрелили, когда он пытался защитить хозяина.
Фотограф криминального отдела предъявил полный набор снимков дома, комнат и тела, распростертого в зловещей и неподобающей позе на полу роскошно обставленной библиотеки. Был даже крупный план собачьей головы — остекленелые глаза, выпавший язык и непременная темная лужица насочившейся из ран крови.
Хирург, делавший вскрытие, привел массу технических подробностей касательно траектории пуль, а также расстояния, с которого были произведены выстрелы, — его вычислили по пороховым ожогам на теле жертвы и опаленной шерсти собаки.
Время от времени Перри Мейсон отваживался на робкий перекрестный допрос — тихим голосом наводил свидетеля на какой-нибудь факт, который тот упустил, или просил пояснить то или иное свидетельство. Никакого поединка умов, на который рассчитывали зрители, не было и в помине, как и ослепительных выпадов, свойственных драматичной манере судебного адвоката.
В предвкушении представления в зал набилось много публики. Люди входили с улыбками на лицах, пожирали взглядом Перри Мейсона, подталкивали друг друга локтями, и каждый указывал соседу на знаменитого судебного адвоката. Однако постепенно улыбки исчезли, зрители начали хмуриться и мрачно поглядывать на подсудимую. Как-никак дело было нешуточное — убийство. Кому-то предстояло за него расплатиться.
Когда утром присяжные занимали свои места, они сердечно раскланивались с Перри Мейсоном и бросали на подсудимую сочувственные взгляды к полудню они прятали глаза от Перри Мейсона и, подавшись вперед, впитывали жуткие подробности, которые живописали свидетели.
Фрэнк Эверли сидел за ленчем с Перри Мейсоном; было очевидно, что Эверли обуревают какие-то сильные чувства. Он едва притронулся к супу, поковырялся в мясе и отказался от сладкого.
— Разрешите мне кое-что вам сказать, сэр, — обратился он к Перри Мейсону, когда тот откинулся в кресле, закурив сигарету.
Перри Мейсон посмотрел на него с бесконечным терпением и произнес:
— Конечно.
— Вы проигрываете дело, — выпалил Фрэнк Эверли.
— Вот как? — заметил Мейсон.
— Я слышал, о чем переговариваются в зале. Утром вы без всяких усилий могли добиться ее оправдания. Теперь ей не спастись, разве что она докажет свое алиби. До присяжных начинает доходить весь ужас случившегося, то, что это было преднамеренное убийство. Подумайте, как Драмм будет распинаться о верной сторожевой собаке, которая отдала жизнь за хозяина. Когда хирург обнародовал, что в момент выстрела дуло пистолета находилось в нескольких дюймах от собачьей груди, а Клинтон Форбс был убит с расстояния менее двух футов, присяжные многозначительно переглянулись — это от меня не укрылось.
Перри Мейсон и бровью не повел.
— Да, — согласился он, — довольно впечатляющие показания, но главный удар нам нанесут днем, сразу по возобновлении заседания.
— Это вы о чем? — спросил Фрэнк Эверли.
— Или я полный профан, — ответил Перри Мейсон, — или первым свидетелем после перерыва будет человек, которого доставили сюда из Санта-Барбары, тот самый, кто ведет книгу регистрации огнестрельного оружия. Он предъявит регистрационную запись о пистолете, из которого совершено убийство; покажет, когда он был получен и когда продан; опознает миссис Форбс как ту самую женщину, которая купила пистолет. После этого он положит на стол книгу учета проданного оружия и предъявит ее подпись. Это, в довершение ко всем показаниям, выслушанным утром, напрочь лишит подсудимую сочувствия присяжных и публики.
— Вы не можете этому помешать? — спросил Эверли. — Вы бы могли закидать их протестами, привлечь внимание к собственной персоне, выставить убийство не в столь уж чудовищно жутком свете.
Перри Мейсон невозмутимо затягивался сигаретой.
— А я не хочу этому мешать, — ответил он.
— Но вы бы могли добиться перерыва. Могли бы сделать хоть что-то, чтобы в умах у присяжных не копился весь этот ужас.
— Пусть копится, мне того и нужно, — возразил Перри Мейсон.
— Господи, зачем?
Перри Мейсон улыбнулся.
— Вы когда-нибудь добивались избрания на политический пост? — спросил он.
— Разумеется, нет, — ответил молодой человек.
— Если бы добивались, то поняли, какая изменчивая вещь — настроение толпы.
— Что вы хотите сказать?
— Только то, что в ней нет ни верности, ни постоянства. А присяжные и есть та же толпа со своим настроением.
— Не понимаю, к чему вы клоните, — сказал клерк.
— С другой стороны, — продолжал Перри Мейсон, — вам, несомненно, доводилось бывать на хороших спектаклях?
— Ну да, конечно.
— На спектаклях с сильными эпизодами, бьющими на чувство, такими, от которых на глазах выступали слезы, а в горле появлялся комок?
— Да, — сказал Эверли с сомнением в голосе, — бывал, но не пойму, какая тут связь.
— Попытайтесь припомнить последний такой спектакль, — предложил Перри Мейсон, следя за струйкой дыма, поднимающейся над концом сигареты.
— Как же, я видел его несколько дней тому назад.
— В таком случае не вспомните ли самую драматичную сцену, ту, во время которой комок в горле был особенно плотным, а глаза — на мокром месте?
— Еще бы! Я ее никогда не забуду. В этой сцене женщина…
— Сейчас это неважно, — прервал Перри Мейсон. — Но позвольте задать вам вопрос: что вы делали через три минуты после этой чувствительной сцены?
Эверли удивился:
— Как что? Разумеется, сидел в театре на своем месте.
— Нет, я не об этом. Что вы тогда чувствовали?
— Ну, — ответил Эверли, — я просто смотрел спектакль и…
Вдруг он улыбнулся.
— Ага, — сказал Перри Мейсон, — вижу, вы начинаете понимать. Так что вы делали?
— Смеялся, — ответил Эверли.
— Вот именно, — произнес Перри Мейсон так, словно ответил этим на все вопросы.
С минуту Эверли озадаченно смотрел на него, потом сказал:
— Но я не понял, какое это имеет отношение к нашим присяжным.
— Самое прямое, — объяснил Мейсон. — Присяжные — те же зрители. Их немного, но тем не менее они — зрители. Удачливые драматурги должны понимать человеческую природу. Они сознают непостоянство настроения толпы. Они знают, что она не способна сохранять верность, не способна удерживать одно какое-то чувство долгое время. Если бы в той пьесе, что вы видели, зрителю не дали возможности посмеяться после драматической сцены, пьеса бы провалилась.
Публика в этом театре отличалась непостоянством, как и любая публика. Она не жалела эмоций, сопереживая героине в ее страшный час. Она ей сострадала, притом от чистого сердца. Зрители были готовы расстаться с жизнью, лишь бы она спаслась. Они бы убили злодея своими руками, когда б он попал к ним в руки. Они переживали без обмана, искренне, от всей души. Но удержать эти переживания дольше чем на три минуты они б не смогли и под страхом смерти. В переплет попали не они — героиня. Глубоко и искренне ей посочувствовав, они хотели восстановить свое эмоциональное равновесие смехом. Умница драматург это знал и предоставил им повод посмеяться. Когда б вы изучали психологию, вы бы заметили, с какой охотой публика уцепилась за возможность посмеяться.
У Эверли зажглись глаза.
— Хорошо, — сказал он, — а теперь объясните мне, как это соотносится с присяжными. По-моему, я начинаю понимать.
— Этот процесс, — сказал Перри Мейсон, — будет коротким, быстрым и драматичным. Обвинение строит свою линию на выпячивании чудовищной стороны убийства, на подчеркивании того, что речь идет не о поединке умов между адвокатами, но о справедливом возмездии извергу, который убил. Защитник обычно стремится не допустить того, чтобы ощущение ужаса окрасило собою процесс. Он вскакивает с протестами против демонстрации фотографий. Размахивает руками и выкрикивает возражения. Наседает на свидетелей и тычет в них пальцем, драматизируя перекрестный допрос. Все это призвано разбить цепь эмоций, смягчить ужас происходящего и вернуть присяжных в обстановку судебной драмы, не дав им сосредоточиться на всем ужасе убийства.
— Мне бы казалось, — заметил Фрэнк Эверли, — что в этом деле от вас требовалась именно такая линия повеления.
— Нет, — медленно произнес Перри Мейсон, — всегда выгодно делать прямо противоположное тому, что предписывает обычай. Клод Драмм — прекрасный тому пример. Он боец с железной логикой, опасный и упорный противник, но ему не хватает тонкости. Он лишен чувства относительных ценностей. Он лишен интуиции. Он не способен «прощупать» душевное состояние присяжных. Он привык обрушиваться на них всей своей тяжестью после долгого поединка; после того, как защитник сделал все, что мог, чтобы смягчить ужас происходящего.
Вам случалось видеть, как двое перетягивают канат и один из них вдруг выпускает его из рук, так что другой теряет равновесие и валится с ног?
— Да, конечно.
— А все оттого, что слишком сильно тянул, — пояснил Перри Мейсон. — Он-то рассчитывал на сопротивление, сопротивление прекратилось, по он так сильно тянул, что напряжение его собственного усилия и повергло его на землю.
— Кажется, до меня доходит, — сказал Фрэнк Эверли.
— Вот именно, — заметил Перри Мейсон и продолжал: — Нынче утром присяжные явились в суд, как рьяные зрители — на представление. Драмм начал с демонстрации ужасов. Я не стал ему мешать, и Клод Драмм понесся на своем коньке, закусив удила. Целое утро он потчевал присяжных ужасами и после перерыва будет продолжать потчевать тем же самым. Разум присяжных непроизвольно станет искать облегчения. Они захотят чего-то такого, над чем можно посмеяться. Не отдавая себе в том отчета, они будут призывать что-нибудь драматичное, вроде вчерашнего, чтобы отвлечься от ужасов. Это подсознательная попытка разума сохранить равновесие. Перенасытившись ужасами, он требует капельку смеха в виде противоядия, и в этом тоже заключается непостоянство нашего разума.
Запомните, Фрэнк: когда бы вам ни пришлось выступать адвокатом в суде, никогда не пробуйте, возбудив у присяжных одно какое-нибудь чувство, подхлестывать его снова и снова. Если хочется, можете выбрать одну ведущую эмоцию, но сыграйте на ней всего минуту-другую и переведите дискуссию в другое русло, потом снова к ней возвращайтесь. Разум человека подобен маятнику: чтобы его запустить, хватит небольшого толчка, но постепенно он будет набирать и набирать размах, так что в конце концов вы сможете завершить свое слово фонтаном драматического красноречия, после чего присяжные просто возненавидят противную сторону. Но если вы попробуете обращаться к присяжным хотя бы четверть часа, играя на одной и той же струне, то обнаружите, что вас перестали слушать еще до того, как вы кончили.
На лице у молодого человека появился проблеск надежды.
— Значит, после перерыва вы попытаетесь перетянуть присяжных на нашу сторону? — спросил он.
— Да, — ответил Перри Мейсон, — сегодня я намерен наголову разбить обвинение. Я ускоряю ход процесса, воздерживаясь от протестов и перекрестного допроса, разве что по мелочам. Для Клода Драмма, хотя сам он того не желает, процесс идет так быстро, что он теряет над пим контроль. Настойку из ужасов, которую, по его расчетам, должны были отмеривать присяжным скупыми дозами и с перерывами в течение трех-четырех дней, их заставили проглотить за два часа. Такого обилия ужасов присяжным не переварить. Еще немного — и они будут готовы ухватиться за первый подвернувшийся повод, чтобы получить эмоциональную разрядку.
Клод Драмм рассчитывал добиваться своего в упорной борьбе. Вместо этого он обнаруживает, что противник не сопротивляется. Он несется по полю боя с такой непредвиденной скоростью, что его отряды не поспевают за ним. Он сам крушит собственные позиции.
— И вы сегодня собираетесь кое-что предпринять? — спросил Фрэнк Эверли. — Попробовать что-то свое?
Лицо Перри Мейсона приняло жесткое выражение, взгляд устремился в одну точку.
Сегодня, — произнес он, — я попытаюсь добиться оправдательного вердикта.
Он раздавил окурок и отодвинулся от стола вместе со стулом.
— Однако, молодой человек, — сказал он, — нам пора.
Как предсказывал Перри Мейсон, Клод Драмм вызвал для дачи показаний продавца из магазина спортивных товаров, которого доставили из Санта-Барбары. Свидетель опознал роковой пистолет как проданный подсудимой 29 сентября прошлого года; он предъявил запись о продаже, сделанную в книге учета огнестрельного оружия, и соответствующую подпись Бесси Форбс.
Клод Драмм торжествовал. Сделав знак Перри Мейсону, он напыщенно произнес:
— Можете подвергнуть свидетеля перекрестному допросу.
— Вопросов не будет, — процедил Перри Мейсон.
Нахмурившись, Клод Драмм проводил взглядом удалившегося свидетеля и, повернувшись лицом к залу, театрально возгласил:
— Вызываю Тельму Бентон.
Тельма Бентон давала показания тихим глубоким голосом. Следуя вопросам Клода Драмма, она быстро набросала драматическое развитие событий в жизни убитого, поведав о его жизни в Санта-Барбаре; о безрассудной страсти к Пауле Картрайт; о бегстве влюбленных; о покупке дома на Милпас-драйв; о счастье, что Форбс и его подруга обрели в своей незаконной любви. Затем последовали таинственный жилец в соседнем доме; постоянная слежка в бинокль; внезапное понимание, что этот жилец не кто иной, как брошенный муж; неожиданный отъезд Паулы Картрайт и, наконец, убийство.
— Начинайте перекрестный допрос, напыщенно произнес Клод Драмм с торжеством в голосе, перри Мейсон не торопясь встал.
— Ваша честь, — обратился он к судье, — вскоре станет очевидным, что показания данной свидетельницы, возможно, будут иметь первостепенное значение. Насколько я понимаю, примерно в половине четвертого будет, как обычно, объявлен перерыв на пять-десять минут. Сейчас десять минут четвертого, я охотно приступлю к перекрестному допросу и сделаю паузу на время положенного послеполуденного перерыва. Но, не считая этой задержки, я испрашиваю разрешение вести перекрестный допрос данной свидетельницы до самого конца сегодняшнего заседания.
Судья Маркхем поднял брови, посмотрел на Клода Драмма и спросил:
— Имеются ли возражения у представителя окружной прокуратуры?
— Решительно никаких, — усмехнулся Клод Драмм. — Вы можете вести перекрестный допрос сколько заблагорассудится.
— Во избежание недоразумений хочу уточнить, — сказал Перри Мейсон, — что мне было бы крайне желательно либо перенести перекрестный допрос на завтра, либо условиться, что он будет завершен сегодня.
— Приступайте к допросу, адвокат, — произнес судья Маркхем постучав молотком. — Настоящий суд не имеет намерения прерывать перекрестный допрос, объявляя перерыв или перенос заседания, если вы подразумеваете именно это.
Клод Драмм сделал приглашающий жест с подчеркнутой вежливостью:
— Если угодно, можете допрашивать свидетельницу хоть целый год.
— Достаточно! — оборвал судья Маркхем. — Приступайте к перекрестному допросу, адвокат.
Перри Мейсон вновь оказался в центре внимания. Заявление о том, что перекрестный допрос будет иметь первостепенное значение, приковало глаза присутствующих к его персоне. То, что перед этим его вопросы носили столь поверхностный характер, лишь подчеркивало важность предстоящего допроса.
— Когда вы уехали из Санта-Барбары с мистером Форбсом и миссис Картрайт, — спросил он, — последняя знала о вашем положении?
— Не знаю.
— Не знаете, что объяснил ей мистер Форбс?
— Естественно, нет.
— До этого вы были у мистера Форбса секретаршей, не так ли?
— Да.
— Не были ли вы чем-то большим, чем просто секретаршей?
Клод Драмм тут же вскочил на ноги с решительным и яростным протестом, и судья Маркхем его немедленно поддержал.
— Это поможет установить мотив, ваша честь, — возразил Перри Мейсон.
— Пока что свидетельница не сообщила ничего такого, что позволило бы приобщить подобный мотив к делу, — отрезал судья. — Решение принято, адвокат. Предлагаю продолжать допрос и впредь избегать подобных вопросов.
— Слушаюсь, — ответил Перри Мейсон и обратился к свидетельнице: — Вы выехали из Санта-Барбары с Клинтоном Форбсом и Паулой Картрайт в автомобиле, не так ли, миссис Бентон?
— Да.
— В машине с вами находилась полицейская овчарка?
— Да.
— Пес по кличке Принц?
— Да.
— Тот самый, которого застрелили при убийстве?
— Да, — ответила Тельма Бентон с неожиданной яростью. — Он отдал жизнь, защищая своего хозяина от подлого убийцы.
Перри Мейсон медленно кивнул:
— Это был тот самый пес, что приехал с вами в автомобиле?
— Да.
— Пес любил Паулу Картрайт?
— Да, они неплохо ладили, когда мы уехали из Санта-Барбары, а потом он очень сильно к ней привязался.
— А до этого пес жил в доме мистера и миссис Форбс?
— Правильно.
— Вы его там видели?
— Да.
— Был ли пес предан также и миссис Форбс?
— Естественно.
— И к вам он тоже привязался?
— Да, животное было привязчивое.
— Да, — заметил Перри Мейсон, — это я могу понять. Собака почти непрерывно выла ночью пятнадцатого октября текущего года, верно?
— Нет, не выла.
— Вы не слышали собачьего воя?
— Нет.
— Разве не правда, миссис Бентон, что пес выбежал из дома, остановился у пристройки к гаражу — тогда ее заканчивали — и жалобно выл?
— Нет, он не выл.
— Ладно, — сказал Перри Мейсон, внезапно переходя на другую тему, — вы опознали записку, которую написала мистеру Форбсу миссис Картрайт, когда решила вернуться к мужу?
— Да.
— Она лежала у себя в комнате с гриппом?
— Да.
— Но поправлялась?
— Да.
— И в отсутствие мистера Форбса неожиданно вызвала такси?
— Когда мистера Форбса, — сказала свидетельница с ледяным сарказмом, — выманили из дома с помощью ложной жалобы, которой дали ход окружной прокурор, вы сами и Артур Картрайт, эта женщина вернулась к мистеру Картрайту, причем сделала это тайком.
— Вы хотели сказать, — заметил Перри Мейсон, — что она сбежала с собственным мужем.
— Она бросила мистера Форбса, с которым год прожила, — заявила свидетельница.
— И оставила для него записку?
— Да.
— Вы подтверждаете, что записка написана почерком миссис Картрайт?
— Да.
— Вы видели почерк миссис Картрайт, еще когда она жила в Санта-Барбаре?
— Да.
— Сейчас, — произнес Перри Мейсон, извлекая на свет лист бумаги, — я предъявляю вам бумагу, которая, как установлено, написана собственноручно миссис Картрайт, и спрашиваю вас — не этим ли почерком написана записка?
— Нет, медленно произнесла Тельма Бентон, — не этим. — Она прикусила губу и вдруг добавила: — По-моему, миссис Картрайт после отъезда из Санта-Барбары нарочно пыталась изменить почерк. Она не хотела, чтобы кто-нибудь из тех, кому она могла написать, раскрыл ее настоящее имя.
— Понимаю, — заметил Перри Мейсон. — А сейчас я предъявляю вам другой лист бумаги. Подразумевается, что на нем сделана запись рукой Бесси Форбс, обвиняемой по настоящему делу. Не этим ли почерком написана записка, оставленная миссис Картрайт?
— Разумеется, нет.
— Могу ли я, — продолжал Перри Мейсон, — попросить вас что-нибудь написать, чтобы сличить ваш почерк с предъявленными образцами?
— Ваша честь, это нарушение правил, — произнес, вставая, Клод Драмм.
Перри Мейсон покачал головой.
— Свидетельница, — возразил он, — показала о почерке миссис Картрайт. Я имею право по ходу перекрестного допроса предъявить ей образцы других почерков и узнать ее мнение об их принадлежности по сравнению с почерком, каким написана записка.
— Думается, вы правы, — заявил судья Маркхем. — Протест отклонен.
Тельма Бентон взяла листок и написала на нем несколько строк быстрым почерком.
Перри Мейсон внимательно изучил написанное и кивнул:
— Полагаю, мы оба согласимся, что это совсем другой почерк, чем тот, которым написана оставленная миссис Картрайт записка.
— Естественно, — отозвалась свидетельница с холодным сарказмом.
Судья Маркхем смущенно засуетился.
— Настало время для положенного послеполуденного перерыва, — заметил он. — Если не ошибаюсь, вы, адвокат, заявляли, что не возражаете против прекращения перекрестного допроса на период положенного послеполуденного перерыва?
— Никоим образом, ваша честь.
— Прекрасно. Суд прерывает заседание на десять минут. Напомню присяжным о предупреждении суда не обмениваться мнениями по данному делу и не допускать его обсуждения в своем присутствии.
Судья поднялся из кресла, наградил Перри Мейсона странно задумчивым взглядом и проследовал в свою комнату.
Перри Мейсон посмотрел на часы и нахмурился.
— Подойдите к окошку, Фрэнк, — попросил он молодого Эверли, — и гляньте, нет ли чего необычного на углу, где мальчишки торгуют газетами.
Клерк подошел к окну зала суда и выглянул на улицу.
Перри Мейсон, не обращая внимания на любопытствующую публику, которая пожирала его глазами, тяжело сел в кресло и опустил голову, погрузившись в мысли. Его крепкие ловкие пальцы тихо выбивали дробь на ручке кресла.
Фрэнк Эверли оторвался от окна и бегом вернулся к столу адвокатов.
— Там внизу все ходуном ходит, — сообщил он. — Мальчишкам раздают газеты прямо с подъехавшего грузовика. Похоже на экстренный выпуск. Мальчишки выкрикивают заголовки.
Перри Мейсон посмотрел на часы и улыбнулся.
— Спуститесь и купите парочку номеров, — попросил он. Затем оглянулся на Бесси Форбс и кивнул ей:
— Мне жаль, миссис Форбс, что вам выпало такое тяжелое испытание, но думаю, скоро ему придет конец.
Она с удивлением на него посмотрела.
— Откровенно говоря, — сказала она, — сегодня днем я нечаянно услышала разговор о том, что процесс оборачивается сильно против меня.
Помощник шерифа, надзирающий за подсудимой, подался чуть-чуть вперед, чтобы быть с нею рядом. Клод Драмм, выкурив в коридоре сигарету, прошествовал назад в зал суда; к нему полностью вернулось ощущение собственной значительности. С элегантной сноровкой и миной горделивого превосходства он широким шагом направился к судебному адвокату, этому бедолаге, который вынужден зарабатывать на жизнь, подвизаясь в суде, вместо того чтобы лелеять свое достоинство на ежемесячном жалованье, поступающем в виде чеков с той автоматической точностью, с какой правительственные чиновники расходуют деньги налогоплательщиков.
Фрэнк Эверли ворвался в зал с двумя газетами. Глаза у него округлились, рот тоже.
— Нашли тела! — закричал он, устремляясь к Перри Мейсону.
Перри Мейсон взял газету и развернул ее таким образом, чтобы перед ошарашенным взором Клода Драмма предстали кричащие заголовки.
«Особняк миллионера — питомник убийств» — шло огромными буквами через всю первую полосу, а ниже шрифтом помельче: «Тела Картрайта с женой обнаружены под полом в гараже Форбса».
Клод Драмм сел как громом сраженный, глаза у него вылезли из орбит. Судебный пристав влетел в зал с газетой в руках и протрусил в судейскую. Затем появился кто-то из публики с открытой газетой; человек возбужденно лопотал, через секунду вокруг него образовалось кольцо слушателей, внимающих затаив дыхание.
Клод Драмм резким движением протянул руку.
— Можно попросить газету? — отрывисто проговорил он.
— Окажите милость, — ответил Перри Мейсон, вручая ему второй экземпляр.
Тельма Бентон быстрым шагом подошла к Клоду Драмму.
— Можно вас на минутку, — попросила она.
Проглядев сообщение, Перри Мейсон передал газету Фрэнку Эверли со словами:
— Прочитайте-ка, Фрэд. «Кроникл», похоже, раскопала настоящую сенсацию.
— Но почему полиция ничего об этом не знала?
— Вероятно, газетчики договорились с приятелями из уголовного отдела, и те попридержали новость до выхода экстренного выпуска. Если б о находке прослышали в общем отделе главного управления, новость тут же попала бы во все городские газеты.
Перри Мейсон поглядел на часы, встал, потянулся, зевнул и лениво двинулся в кабинет судьи Маркхема.
Судья сидел за столом, читая газету с удивленным и обескураженным выражением.
— Не хотелось бы вам докучать, судья, — обратился к нему Перри Мейсон, — но, по-моему, время перерыва истекло. Мне крайне необходимо завершить допрос свидетельницы до конца сегодняшнего заседания. И вообще, я полагаю, что сегодня мы, вполне вероятно, подведем черту под этим делом.
Судья Маркхем проницательно посмотрел на Перри Мейсона, глаза у него заблестели.
— Хотел бы я знать, — произнес он, — чего ради… — и замолчал.
— Да? — спросил Перри Мейсон.
— Да, — сухо отозвался судья Маркхем.
— Так что бы вы хотели знать, судья?
Судья Маркхем нахмурился и ответил:
— Не уверен, пристало ли мне это обсуждать, но хотелось бы знать, чем вызвана ваша весьма необычная просьба о том, чтобы завершить перекрестный допрос свидетельницы именно сегодня.
Перри Мейсон пожал плечами и ничего не сказал.
— Среди судебных адвокатов вы либо самый беспримерно удачливый, — продолжал судья Маркхем, — либо самый проницательный и ловкий.
Перри Мейсон не дал на вопрос прямого ответа, но заметил:
— Я всегда считал, что судебный процесс подобен айсбергу: невооруженный глаз воспринимает лишь малую его часть, основная же масса находится под водой.
Судья Маркхем встал.
— Что ж, адвокат, — произнес он, — как бы там ни было, вы имеете право продолжить допрос.
Перри Мейсон вернулся в зал. Следом за ним появился из своего кабинета и судья Маркхем. Пристав как безумный стучал жезлом, призывая к порядку, но прошло несколько секунд, прежде чем призыв возымел действие. Зал суда гудел как улей, все суетились, переговаривались, обменивались возбужденными замечаниями.
Наконец порядок был восстановлен. Присяжные заняли свои места. Перри Мейсон опустился в кресло. Судя по всему, потрясающие события последних минут совершенно его не затронули.
— Тельма Бентон вызывается для продолжения перекрестного допроса, — объявил судья Маркхем.
Поднялся Клод Драмм.
— Ваша честь, — обратился он к судье, — события приняли неожиданный и крайне поразительный оборот. Я знаю, что ввиду известных обстоятельств ваша честь не потребует от меня пересказа этих событий, по крайней мере перед присяжными. Но я чувствую, что мое присутствие как слуги государства и представителя прокуратуры, знакомого с фактической стороной данного дела, настоятельно требуется в другом месте. Поэтому я прошу возобновить слушание завтра утром.
Судья Маркхем взглянул поверх очков на Перри Мейсона.
— Защита не возражает? — спросил он.
— Возражает, — заявил Мейсон, вставая. — Интересы моей подзащитной требуют, чтобы перекрестный допрос данной свидетельницы был завершен на этом заседании. Я упоминал об этом до начала допроса, и тут с обвинением была достигнута специальная договоренность.
— Совершенно верно, — сказал судья Маркхем. — Ходатайство о переносе слушания отклонено.
— Но ваша честь должны понимать… — воскликнул Клод Драмм.
— Вопрос исчерпан, адвокат, — заявил судья Маркхем. — Предложение о переносе слушания отклонено. Приступайте, мистер Мейсон.
Перри Мейсон посмотрел на Тельму Бентон долгим и твердым обвиняющим взглядом. Она опустила глаза и нервно поежилась. Лицо у нее было такое же белое, как белая стена за спиной.
— Итак, — начал Перри Мейсон размеренным тоном, — если я верно понял ваши показания, Паула Картрайт покинула особняк на Милпас-драйв, уехав в такси утром 17 октября.
— Правильно, — сказала она.
— Вы видели, как она уезжала?
— Да, — ответила она тихим голосом.
— Следует ли нам понимать, — Перри Мейсон повысил голос, — что вы видели Паулу Картрайт живой утром 17 октября сего года?
Свидетельница нерешительно прикусила губу.
— Прошу зафиксировать в протоколе, — учтиво попросил Перри Мейсон, — что свидетельница колеблется.
Клод Драмм вскочил с места.
— Это в высшей степени несправедливо, — заявил он, — и я протестую: во-первых, вопрос является спорным, во-вторых, его уже задавали, и на него был дан ответ, в-третьих, он не относится к перекрестному допросу в строгом смысле.
— Протест отклонен, — сказал судья Маркхем. — В протоколе будет отмечено, что свидетельница заметно колебалась, отвечая на вопрос.
Тельма Бентон подняла потемневший от ужаса взгляд.
— Не могу утверждать, что я видела ее лично, — сказала она. — Я слышала, как кто-то спустился по лестнице из ее комнаты. Я видела такси перед парадным входом, видела, как женщина села в машину и уехала. Я ни минуты не сомневалась, что это миссис Картрайт.
— Значит, саму ее вы не видели? — гнул свое Мейсон.
— Нет, — тихо ответила она, — не видела.
— Далее. Вы опознали почерк, каким написана эта записка, как почерк миссис Картрайт.
— Да, сэр.
Перри Мейсон предъявил фотокопию бланка телеграммы, отправленной из Мидвика:
— Не опознаете ли вы почерк на фотокопии этого телеграфного бланка как принадлежащий также Пауле Картрайт?
Свидетельница посмотрела на фотокопию, помедлила в нерешительности, прикусила губу.
— На обоих документах, — сказал Перри Мейсон, — один и тот же почерк, не так ли?
Когда она заговорила, ее едва можно было расслышать:
— Да, пожалуй, почерк один и тот же.
— Разве вы не уверены? — спросил Перри Мейсон. — Вы без колебаний показали, что записка написана почерком Паулы Картрайт. Так как же с телеграммой? Это почерк Паулы Картрайт или не ее почерк?
— Да, — почти неслышно произнесла свидетельница, — это почерк Паулы Картрайт.
— Значит, миссис Картрайт отправила эту телеграмму из Мидвика утром 17 октября?
— Видимо, так, — тихо ответила свидетельница.
Судья Маркхем постучал молотком и заметил:
— Миссис Бентон, говорить нужно так, чтобы вас могли слышать присяжные. Прошу говорить громче.
Она подняла голову, поглядела на судью и слегка покачнулась.
Клод Драмм снова был на ногах.
— Ваша честь, — заявил он, — теперь мы видим, что свидетельница нездорова. Я еще раз прошу отложить заседание из элементарной справедливости по отношению к свидетельнице, которая, несомненно, перенесла очень сильное потрясение.
Судья Маркхем медленно покачал головой.
— Я считаю, что перекрестный допрос надлежит продолжить, — сказал он.
— Если, — взмолился Клод Драмм с отчаянием в голосе, — слушание можно отложить до завтра, не исключено, что дело будет прекращено.
Перри Мейсон мигом обернулся и встал, крепко упершись в пол слегка расставленными ногами, выставив подбородок с воинственным видом. Он говорил все громче и громче, пока его голос, казалось, не пробудил эха в стропилах зала суда.
— Если будет угодно суду, — бушевал он, — это как раз то, чего я стремлюсь избежать. В этом деле государство предъявило подсудимой обвинение, и она имеет право на оправдание судом присяжных. Прекращение дела по решению государственного обвинения все равно оставит ее с пятном на имени.
По сравнению со страстной риторикой Перри Мейсона голос судьи Маркхема прозвучал тихо и буднично:
— Предложение снова отклонено. Слушанье дела продолжается.
— Теперь, — произнес Перри Мейсон, — будьте любезны объяснить мне, каким образом Паула Картрайт сумела написать записку и отправить телеграмму утром 17 октября, когда вам известно — из собственных источников, — что Паула Картрайт была убита вечером 16-го.
Клод Драмм заявил протест:
— Я отвожу вопрос как спорный, требующий от свидетельницы самостоятельного умозаключения, не отвечающий характеру перекрестного допроса и опирающийся на факт, не приобщенный к делу.
Судья Маркхем внимательно посмотрел на бледное искаженное лицо свидетельницы и сказал:
— Протест будет принят.
Перри Мейсон взял записку, на которой свидетельница опознала почерк миссис Картрайт, положил на столик перед Тельмой Бентон и стукнул по записке кулаком.
— Это не вы писали? — спросил он.
— Нет! — сердито сказала она.
— Это не ваш почерк?
— Сами знаете, что не мой, с моим тут никакого сходства.
— 17 октября ваша правая рука была забинтована, не так ли?
— Да.
— Вас укусила собака?
— Да. Принцу подсунули отравы, и, когда я попыталась дать ему рвотное, он случайно укусил меня за руку.
— Понятно. Но важно другое — ваша правая рука была забинтована 17 октября сего года и оставалась в бинтах еще несколько дней, верно?
— Да.
— И вы не могли взять ручку в правую руку?
— Да. Поэтому все ваши обвинения, будто я написала записку или заполнила телеграфный бланк, — ложь. У меня рука не работала. Как же я могла удержать в пальцах ручку?
— Находились ли вы, — оборвал ее Перри Мейсон, — в Мидвике 17 октября сего года?
Свидетельница замялась.
— Разве вы, — продолжал адвокат, не дожидаясь ответа, — не нанимали самолет и не летали в Мидвик 17 октября сего года?
— Да, — призналась свидетельница, — я надеялась разыскать в Мидвике миссис Картрайт и летала туда самолетом.
— Так не вы ли отправили телеграмму с мидвикского телеграфа, пока там находились?
— Нет, я же вам говорила, что физически не смогла бы заполнить бланк.
— Прекрасно, — сказал Перри Мейсон, — давайте-ка еще раз на минуту вернемся к вашей укушенной руке. Пес так сильно ее покусал, что вы никоим образом не могли удержать ручку в пальцах правой руки, да?
— Да.
— И так было 17 октября сего года?
— Да.
— И 18 октября — то же самое?
— Да.
— И 19-го?
— Да.
— Очень хорошо, — произнес Перри Мейсон. — Соответствует ли действительности, что на протяжении всех перечисленных дней вы делали записи в дневнике?
— Да, — выпалила она, не подумав, охнула, прикусила губу и сказала: — Нет.
— Так «да» или «нет»? — допытывался Перри Мейсон.
— Нет, — произнесла она.
Перри Мейсон выдернул из кармана рваный листок бумаги.
— Ну а эта страница, — спросил он, — разве не взята она из дневника, который вы заполняли в один из этих дней, а именно 18 октября сего года?
Свидетельница молчала, глядя на вырванную страницу.
— И разве не соответствует действительности, — продолжал Перри Мейсон, — что вы одинаково свободно владеете и правой и левой рукой? Разве не правда, что вы всегда умели писать левой рукой — и писали, когда нужно было изменить почерк? Разве не факт, что вы ведете подобный дневник, откуда вырвана эта страница, и что почерк, каким она заполнена, один к одному совпадает с почерком на записке, якобы написанной Паулой Картрайт, и на телеграфном бланке, якобы заполненном ею же?
Свидетельница встала, остекленевшими глазами посмотрела на судью Маркхема, уставилась на присяжных, открыла побелевшие губы и завизжала.
Зал суда превратился в сумасшедший дом. Приставы стучали жезлами, призывая к порядку. Полицейские бросились к свидетельнице. Клод Драмм стоял и, как сумасшедший, требовал, срываясь на крик, переноса заседания, но его голос тонул в шуме и гвалте.
Перри Мейсон вернулся к столику для адвокатов и сел на свое место.
Полицейские подбежали к Тельме Бентон. Подхватив ее под руки, они попытались увести ее с места для свидетелей, но тут она повалилась, потеряв сознание.
Голос Клода Драмма пробился сквозь стоящий в зале сплошной рев.
— Ваша честь, — кричал он, — во имя элементарной порядочности, во имя человечности я требую отложить слушание дела, чтобы свидетельница смогла хоть как-то взять себя в руки перед возобновлением перекрестного допроса. Чем бы ни объяснялась ее болезнь, очевидно, что она очень Сольна. Продолжать сейчас столь безжалостный перекрестный допрос — значит забыть о порядочности и человечности.
Судья Маркхем задумчиво прищурился и поглядел на Перри Мейсона. Перри Мейсон заговорил спокойно и тихо, и шум в зале улегся — публика хотела его слышать.
— Могу я спросить коллегу, — сказал он, — просит ли он отложить заседание единственно по этой причине?
— Исключительно, — ответил Клод Драмм.
— Могу ли я также поинтересоваться, учитывая просьбу о перерыве, есть ли у обвинения еще свидетели или это последний?
— Это моя последняя свидетельница, — заявил Клод Драмм. — Я оставляю за защитой право вернуться к перекрестному допросу. Окружная прокуратура, как и защита, заинтересована выявить подлинные факты по этому делу. Но я не могу дать согласие на продолжение перекрестного допроса женщины, которая явно страдает от чудовищного нервного перенапряжения.
— Мне кажется, адвокат, — заметил судья Маркхем, — что на сей раз мы удовлетворим ходатайство и, по крайней мере, ненадолго отложим слушание.
Перри Мейсон любезно улыбнулся и произнес:
— Ваша честь, в таком ходатайстве больше нет необходимости. Я с удовольствием заявляю, что, принимая во внимание психическое состояние свидетельницы и мое стремление закончить дело, я отказываюсь от возобновления перекрестного допроса.
Он сел.
Клод Драмм застыл у своего кресла, с недоверием уставившись на Перри Мейсона.
— Вы завершили допрос? — спросил он.
— Да, — ответил Мейсон.
— Данные обстоятельства, — заявил Клод Драмм, — застали меня врасплох, ваша честь, и я бы хотел просить отложить заседание до завтрашнего утра.
— Для чего? — спросил судья Маркхем.
— Только для того, чтобы разобраться кое в каких фактах и определить дальнейший курс действий, — ответил Клод Драмм.
— Но, отвечая на вопрос адвоката, — возразил судья Маркхем, — вы заявили, что это ваша последняя свидетельница.
— Хорошо, — вдруг согласился Клод Драмм, — обвинению нечего больше добавить. Слово защите.
Перри Мейсон поклонился судье и присяжным.
— Защите, — произнес он, — тоже нечего добавить.
— Что?! — воскликнул Клод Драмм. — Вы совсем отказываетесь от показаний?
— Защите, — с достоинством повторил Перри Мейсон, — нечего добавить.
— Господа адвокаты, не желаете ли начать прения сторон? — спокойно и бесстрастно произнес судья Маркхем.
— Да, — ответил Перри Мейсон, — я бы хотел начать прения.
— А вы, адвокат? — обратился судья к Клоду Драмму.
— Ваша честь, в настоящее время я не готов. Прения потребуют подготовки. Я еще раз ходатайствую о переносе.
— И еще раз, — сказал судья Маркхем, как говорят о решенном вопросе, — ходатайство отклоняется. Я считаю, что суд обязан считаться с правами подсудимой в настоящем процессе. Начинайте прения, мистер Драмм.
Клод Драмм встал и объявил:
— Ваша честь, я считаю, что должен просить суд о прекращении настоящего уголовного дела.
Судья кивнул:
— Очень хорошо, и если…
Перри Мейсон поднялся со своего места.
— Ваша честь, я возражаю против этого предложения. По-моему, я уже излагал мою позицию по данному вопросу. Подсудимая имеет право добиваться, чтобы с ее имени было смыто пятно. Прекращение дела не приведет к этому.
Судья Маркхем вдруг прищурился и глянул на Перри Мейсона с той настороженной недоверчивостью, с какой кошка следит за мышиной норкой.
— Я не ошибся, адвокат, вы действительно возражаете против прекращения дела прокуратурой?
— Да.
— Хорошо, — сказал судья Маркхем, — мы передаем дело на суд присяжных. Прошу помощника окружного прокурора начать прения.
Клод Драмм поднялся и подошел к скамье присяжных.
— Господа присяжные, — произнес он, — это дело получило весьма неожиданный оборот. Я не знаю, какой линии стал бы придерживаться, если бы слушание дела было продолжено и я успел осмыслить факты в полном объеме. Тем не менее имеющиеся факты свидетельствуют о том, что подсудимая находилась в доме, где произошло убийство, во время совершения убийства. Доказано, что у нее имелись достаточно серьезные мотивы к тому, чтобы убить покойного. Выстрелы были произведены из пистолета, который она приобрела. Я считаю, что по совокупности обстоятельств ее нельзя оправдать. Со всей откровенностью заявляю, что, по моему мнению, обвинение не должно настаивать на смертной казни. Со всей откровенностью заявляю, что неожиданный поворот событий приводит меня в некоторое замешательство, однако полагаю, что вы должны рассмотреть настоящее дело. Господа, к этому мне нечего добавить.
Кипя от бешенства, но внешне преисполненный достоинства, он занял свое место.
Перри Мейсон подошел к присяжным, обвел их вопрошающим взглядом и начал:
— Господа, тот факт, что главная свидетельница обвинения столь кстати проговорилась, избавил вас от вынесения непоправимо несправедливого решения в отношении невиновной женщины.
Улики в этом деле носят исключительно косвенный характер. Обвинение имеет право делать из обстоятельств дела любые угодные ему выводы, но и защита имеет точно такое же право.
Позвольте мне по этой причине остановиться на обстоятельствах дела и показать вам, во-первых, невозможность того, что преступление было совершено подсудимой, и, во-вторых, возможность того, что оно было совершено другим лицом.
Прежде всего факты свидетельствуют о том, что лицо, убившее Клинтона Форбса, проникло в дом либо с помощью отмычки, либо открыв дверь ключом, каковой имело на законном основании. Факты свидетельствуют, что это лицо проследовало к комнате, где брился Форбс. Факты свидетельствуют, что Форбс вышел из спальни в библиотеку посмотреть, кто пришел; что он потом испугался, побежал назад в ванную и спустил с цепи привязанную там полицейскую овчарку. Очевидно, что, когда он услышал движение в библиотеке, он пошел туда, по пути стирая с лица полотенцем мыльную пену. Увидев нарушителя, он побежал в ванную и спустил пса. Для этого ему понадобились обе руки, и он уронил полотенце со следами стертой с лица пены. Это полотенце упало у края ванны, именно там, где ему положено было упасть по логике обстоятельств и естественному ходу вещей. Пес, обнажив клыки, бросился на нарушителя и, как весьма уместно заметил обвинитель и как весьма правдиво показала свидетельница обвинения, попытался спасти хозяину жизнь. Убийца пристрелил собаку в упор. На шерсти у пса имеются подпалины от пороха, а это говорит о том, что он и в самом деле напал на убийцу, когда были сделаны выстрелы.
После этого нарушитель схватился с Клинтоном Форбсом. Мы никогда не узнаем, то ли он сам набросился на Клинтона Форбса, то ли Форбс метнулся к нему, но выстрелы, убившие Форбса, были сделаны с близкого расстояния.
Господа, точка зрения обвинения такова, что эти выстрелы были сделаны подсудимой.
Однако, господа, у такой теории имеется одно крайне уязвимое место. А именно: если б нарушителем была подсудимая, то полицейская овчарка ни за что бы на нее не набросилась и подсудимой не понадобилось бы убивать ее. Пес знал подсудимую и любил ее. В таких обстоятельствах он не только не стал бы на нее нападать, но, напротив, разразился бы радостным лаем, дав выход собачьему ликованию, что два любимых им человеческих существа снова вместе.
Это, господа, полностью опровергает обвинение.
В соответствии с законом о косвенных уликах необходимо, прежде чем передать дело на решение присяжных, доказать присяжным, что все обстоятельства дела указывают только на вину подсудимого и не могут иметь никакого иного разумного объяснения.
Позвольте привлечь ваше внимание к важным обстоятельствам, указывающим на то, что убийство было совершено неким другим лицом.
В деле имеется свидетельство, что Артур Картрайт жаловался на то, что ночью 15 октября во владениях Клинтона Форбса выла собака. Она выла всю ночь напролет, причем вой доносился с задней стороны дома и от пристройки к гаражу, которую тогда возводили.
Господа, предположим, что между Паулой Картрайт и Клинтоном Форбсом произошла ссора. Предположим, что во время ссоры Клинтон Форбс убил Паулу Картрайт. Предположим, что он с помощью Тельмы Бентон выкопал неглубокую могилу в земляном полу пристройки, который должны были залить цементом. Мы даже можем предположить, опираясь на содержание записки, которую впоследствии написала Тельма Бентон, дабы выдать ее за оставленную Паулой Картрайт, что причиной ссоры явилось раскрытие Паулой Картрайт связи между Форбсом и Тельмой Бентон.
Миссис Картрайт принесла свое общественное положение, свое право считаться уважаемым членом общества в жертву Клинтону Форбсу, с которым бежала, чтобы зажить в обстоятельствах, отсекающих ее от дружеских привязанностей прежней жизни, исключающих возникновение новых и постоянно питающих страх быть разоблаченной. И тут она выяснила, что жертва оказалась втуне; что любовь, право на которую она, как ей казалось, оплатила такой жертвой, на самом деле была не любовь, а пустая насмешка; что Клинтон Форбс был ей верен не более, чем своей жене, которую бросил в Санта-Барбаре.
Паула Картрайт все ему высказала, и двое убийц навеки заткнули ей рот и тайно похоронили тело. Повар-китаец спал. Только звезды ночные да нечистая совесть преступной парочки, которая выкопала неглубокую могилу, знали о случившемся. Но был еще один свидетель. Верный пес учуял холодное тело, он знал, что оно захоронено в неглубокой могиле, он охранял эту могилу и выл.
Артур Картрайт следил за домом. До него не дошел весь смысл этого неумолчного воя, но сам вой действовал ему на и без того натянутые нервы. Он принял меры, чтобы вой прекратился, полагая в то время, что собака воет лишь потому, что ей что-то примерещилось. Но на следующую ночь зловещий смысл этого воя дошел до него в свой час. Его озарило, что пес, возможно, оплакивает смерть человека, к которому был привязан. Исполненный подозрений, Артур Картрайт решил выяснить правду.
Клинтон Форбс и его так называемая экономка вступили на путь убийств. В лицо им было брошено обвинение в преступлении. Человек, стоящий на грани помешательства, потребовал, чтобы его отвели к Пауле Картрайт, дабы он мог воочию убедиться, что она жива и здорова.
Господа, — произнес Перри Мейсон, многозначительно понижая голос, — у сообщников не оставалось другого выхода, чтобы сохранить свою тайну. Им предстояло совершить еще одно мерзкое деяние — заставить навек замолкнуть человека, бросившего им обвинение, которое — и они это знали — будет вскоре доведено до сведения властей и безотлагательно повлечет за собой расследование. Они на него напали и убили его, как перед тем убили его жену, и зарыли его рядом с нею, зная, что на другой день строители зальют цементом участок с неглубокими могилами, навсегда скрыв гнусные улики их подлого преступления.
Вслед за тем преступная парочка оказалась перед необходимостью объяснить одновременное исчезновение Артура Картрайта и его жены. Найти этому можно было только одно объяснение — представить дело таким образом, будто муж и жена воссоединились и вместе бежали. Тельма Бентон одинаково хорошо владеет правой и левой рукой. Клинтон Форбс знал это. Знал он и то, что в высшей степени маловероятно, чтобы у кого-то сохранился образец почерка самой Паулы Картрайт. Эта женщина ни с кем не поддерживала связи, сожгла за собой все мосты. У нее не было друзей, кому она могла написать. Никто не мог предъявить образец ее почерка. Итак, письмо было подделано и подписано. Мосты были сожжены еще раз, и преступная парочка еще раз вступила на путь обмана.
Господа, нет нужды говорить вам о неизбежном исходе подобного сговора пороков, опирающегося на преступление, взлелеянного на обмане и вылившегося в убийство. Каждый из двух соучастников понимал, что во власти другого — навлечь на него карающую руку закона, несущего справедливое воздаяние. Тельма Бентон первой решила принять меры. В шесть часов она закрыла за собой двери дома и отправилась на свидание с дружком. Нас не интересует, что она ему сказала. Нас интересует только то, что произошло. И прошу иметь в виду, я не выдвигаю никаких обвинений против Тельмы Бентон и ее сообщника, но лишь обрисовываю вам возможный ход событий — как разумную гипотезу, дающую объяснение уликам. Тельма Бентон и ее сообщник возвращаются в дом. Они входят, открыв дверь ключом так называемой экономки. Чувствуя свою вину, парочка крадучись приближается к еще живой жертве, словно это не человек, а дикий зверь. Но чуткий слух пса ловит звук шагов, собака понимает, к чему идет дело. Встревоженный лаем Клинтон Форбс выходит из ванной. Он видит свою экономку и обращается к ней, вытирая с лица мыльную пену. Но тут он замечает того, кто с нею, и понимает, что им нужно. Охваченный ужасом, он кидается в ванную и спускает собаку с цепи. Собака прыгает на мужчину, тот стреляет. Пес мертвым валится на пол. Форбс борется с женщиной — раздаются еще два выстрела в упор — и все, тишина.
Перри Мейсон разом умолк. Он посмотрел на присяжных долгим серьезным взглядом, тихим голосом еле слышно произнес:
— Все, господа, — повернулся и пошел на место.
Клод Драмм неуверенно поглядел на присяжных, на судью, на враждебные лица публики в зале, пожал плечами и сказал:
— Возражений не будет.
Через два с лишним часа после того, как присяжные вынесли решение, Перри Мейсон вошел в свою контору. Давно стемнело, но Делла Стрит дожидалась его с сияющими глазами. Поль Дрейк тоже находился в конторе — стоял в ленивой позе, опершись о край письменного стола, с безмятежным выражением на смешливом лице; из уголка его губ свисала сигарета.
Перри Мейсон привел с собой на поводке полицейскую овчарку.
Делла и Дрейк уставились сперва на собаку, потом на Мейсона.
— Честное слово, — заметил Поль Дрейк, — у тебя и вправду талант к драматизму и театральности. Не успел добиться оправдания с помощью пса, как собираешься завести полицейскую овчарку и с ней разгуливать, чтобы всем напоминать о своей потрясающей победе.
— Необязательно, — возразил Перри Мейсон. — Дайте-ка я посажу пса в стенной шкаф. Он возбужден, я думаю, ему лучше там посидеть.
Он отвел собаку к себе в кабинет, отстегнул поводок, устроил ее на полу шкафа, успокоил, промурлыкав что-то тихим голосом, и прикрыл дверцу, однако запирать не стал. Затем повернулся, обменялся рукопожатием с Полем Дрейком, и тут Делла Стрит повисла у него на шее, крепко обняла и закружила в исступленном восторге.
— Ох, — воскликнула она, — это было так здорово! Я прочитала в газете вашу защитную речь — экстренный выпуск дословно приводит все ваши доводы. Это было просто изумительно!
— Газеты, — добавил Поль Дрейк, — именуют тебя Мастером судебной драмы.
— Просто счастливый случай, — скромно заметил Мейсон.
— Так я тебе и поверил, — возразил Поль Дрейк. — У тебя все было тщательно просчитано. Ты мог играть на нескольких струнах. Если б понадобилось, ты мог доказать, используя показания повара-китайца, что собака и вправду выла. Если понадобилось, ты посадил бы Мэй Сибли в свидетельское кресло и обратил весь процесс в фарс. Ты мог пустить в дело любой из дюжины вариантов.
— Как только я прочитала вашу защитную речь, — возбужденно начала Делла Стрит, — я поняла цепочку умозаключений, по которой вы вычислили, где искать тела…
Она спохватилась, взглянула на Поля Дрейка и прикусила язык.
— Однако же, — сказал Дрейк, — в твоей речи не все стыкуется. Прежде всего, если Тельма Бентон вернулась в дом с этим малым, Карлом Траском, и они прикончили Форбса, почему Уилер и Доук не видели, как они подъехали?
— Уилер и Доук не выступали свидетелями, — заметил Перри Мейсон.
— Знаю, — ответил сыщик. — Ты об этом позаботился, позаботившись о том, чтобы окружная прокуратура не узнала, что за домом следили наши люди. Знай прокурор про то, что известно этой паре, он бы из-под земли их достал.
— А законно ли было выводить их из-под юрисдикции суда? — осведомилась Делла Стрит с сомнением в голосе.
Перри Мейсон встал, широко расставив ноги, расправив плечи и выставив вперед подбородок.
— Послушайте, вы, двое, — сказал он, — я говорил вам и повторяю еще раз, что я — не судья и не присяжные. Я адвокат. Окружная прокуратура делает все возможное, чтобы выстроить против подсудимого сильное обвинение. От защитника на процессе зависит сделать все возможное, чтобы разбить обвинение, выдвинутое окружным прокурором. Взять, к примеру, этого таксиста. Все мы знаем, что водитель не мог опознать женщину, которая оставила у него в машине носовой платок; в жизни он бы ее не опознал. Он запомнил, что у ее духов особенный запах и как она была примерно одета. Еще кое-что про фигуру — и все. Мы это наглядно продемонстрировали, направив к нему Мэй Сибли, которая доказала, насколько ненадежны его показания. Но окружной прокурор, имея к своим услугам весь государственный механизм, провел тонкую операцию по внушению, в результате которой и в самом деле убедил водителя не только в том, что тот может безошибочно опознать женщину, но и в том, что этой женщиной, несомненно, является подсудимая.
С такой вот тактикой нам и пришлось иметь дело на этом процессе. Впрочем, защитнику всегда приходится иметь дело с такой тактикой. Говорю вам, он не судья, и не присяжные; он всего лишь солдат, нанятый подсудимым с согласия государства и представляющий его интересы, и его святая обязанность — представить дело в самом выигрышном для подсудимого свете.
Таково мое убеждение, и так я стараюсь действовать.
— Что ж, — заметил Дрейк, — в этом деле ты играл с огнем, но тебе сошло с рук, это уж точно. Ты заслуживаешь поздравлений. Газеты устраивают тебе рекламу на миллион долларов. Тебя считают чародеем права, да ты и есть чародей, клянусь Богом!
Он протянул руку, и Мейсон ее пожал.
— Ну, — сказал Дрейк, — я немного посижу у себя в конторе — вдруг тебе понадобится еще что-то проверить. По-моему, ты устал и захочешь поехать домой отдохнуть.
— Все и вправду произошло довольно быстро, — согласился Перри Мейсон, — но острые ощущения мне по душе.
Дрейк ушел.
Делла Стрит посмотрела на Перри Мейсона широко открытыми сияющими глазами.
— Ох, — произнесла она, — как же я рада. Как я рада, что вы ее вызволили. Это было чудесно.
Она взглянула на него — от слов, что она не могла выговорить, у нее дрожали губы, — и вдруг, широко раскинув руки, снова заключила его в объятия.
Кто-то виновато кашлянул у нее за спиной. Отпрянув от Перри Мейсона, она оглянулась. В дверях стояла Бесси Форбс.
— Простите, — сказала она, — я, кажется, помешала. Меня освободили, и я сразу пошла к вам, вот только вещи успела собрать.
— Не нужно извиняться, — ответил Перри Мейсон, — мы рады…
Послышалась громкая возня. Дверца шкафа распахнулась. Полицейская овчарка ворвалась в комнату. Пес тщетно царапал когтями скользкий паркет, но, добравшись до ковра, развил бешеную скорость и бросился прямиком к застывшей на пороге Бесси Форбс.
Он прыгал вокруг нее с восторженным визгом, лизал в лицо, а она, радостно вскрикнув, наклонилась и обняла могучую полицейскую овчарку за широкие плечи.
— Принц! — сказала она. — Принц!
— Прошу прощения, — возразил Перри Мейсон, — но его звать не Принц. Принц мертв.
Женщина посмотрела на него удивленно и недоверчиво.
— Лежать, Принц, — приказала она.
Пес улегся на пол и лежал, не сводя с нее прозрачного счастливого взгляда и самозабвенно стуча хвостом по паркету.
— Откуда он у вас? — спросила она.
— Догадаться, почему собака выла ночью 15 октября, — на это меня хватило, — ответил Перри Мейсон. — Я не мог взять в толк, почему пес, если он все еще был жив, не выл ночью 16-го. Не мог я понять и другого: как случилось, что собака, прожившая больше года в одном доме с Тельмой Бентон, ни с того ни с сего освирепела до такой степени, что жестоко покусала ей правую руку?
После суда я обошел окрестные псарни. Оказалось, что хозяин одной из них вечером 16 октября обменял полицейскую овчарку на другую, очень похожую. Я купил пса, который был оставлен в обмен.
— Но как вы собираетесь с ним поступить? — спросила Бесси Форбс.
— Я собираюсь отдать его вам, — сказал Перри Мейсон. — Ему нужен хороший дом. Я предлагаю вам забрать его, а сверх того я бы предложил вам немедленно уехать из этого города.
Он принес поводок и вручил ей.
— Сообщите нам, где вас найти, — сказал он, — чтобы мы могли поддерживать связь. По условиям завещания вы наследуете имущество. Газетные репортеры будут добиваться у вас интервью. Очи начнут задавать неудобные вопросы. Было бы лучше, если б вы исчезли с их горизонта.
Она молча на него посмотрела, затем внезапно протянула Руку.
— Спасибо, — произнесла она, резко повернулась и приказала: — Принц, ко мне!
Пес вышел из конторы вместе с хозяйкой, ступая с нею шаг в шаг и гордо помахивая приподнятым хвостом.
Когда дверь за ними закрылась, Делла Стрит вдруг испуганно воззрилась на Перри Мейсона.
— Как же так? — сказала она. — Ведь единственный серьезный довод, каким вы убедили присяжных в невиновности Бесси Форбс, — это что пес набросился на убийцу. Если Клинтон Форбс сменил собаку…
Она замолчала, не закончив фразы.
— Я много раз говорил вам, — сказал Перри Мейсон, — что я не судья и не присяжные. С другой стороны, я не знаю, что могла бы рассказать Бесси Форбс; никто этого не знает. Возможно, все ее действия были самообороной. Уверен, что так оно и было. Ей пришлось защищаться от пса и от мужчины. Я же действовал только как ее адвокат.
— Но ее схватят и снова будут судить, — заметила Делла Стрит.
— Нет, не будут, — возразил Перри Мейсон. — Поэтому я и не позволил прекратить дело. Прекращение дела не может помешать открыть его заново. Она же прошла через суд присяжных и один раз уже рисковала жизнью. Ее нельзя повторно судить за это преступление, проживи она хоть сто лет, какие бы новые улики ни всплыли.
Делла Стрит пристально на него посмотрела и изрекла:
— Вы помесь святого с дьяволом.
— Таковы все мужчины, — невозмутимо ответил Перри Мейсон.
С непристойным грохотом распахнулась дверь, и на меня накинулась Аделина:
— Ну что, подавать чай или как?
— Да уж поздновато и…
— Сейчас ровно четыре, да будет вам известно, доктор Бовуазен!
Я опускаю глаза, предвкушая продолжение.
— Я, видимо, сегодня не буду пить чай.
— Ах вот как! А в честь чего, позвольте вас просить?
Отвечать я не собираюсь, поскольку она сама все знает не хуже моего и спрашивает, только чтобы меня позлить. Но Аделина и не думает отступать.
— Случайно не из-за мамзель?
— Вы прекрасно знаете, что я договорился с ней на поднятого самое позднее, она будет волноваться и решит, что я вообще не приду.
Аделина издает хмыканье, в котором смешано все — и цинизм, и презрение, и еще целый букет самых разнообразных, но исключительно малоприятных эмоций.
— Что тут говорить, можно только пожалеть человека, который по собственной воле пресмыкается перед этой…
— Выбирайте выражения, Аделина!
— Да ладно, ладно! Не буду ничего говорить, здесь все равно умных людей никто не слушает! По-вашему, в котором часу ваша пассия соизволит отпустить вас домой?
— Как обычно, я думаю.
— Он думает!
Раздается нечто вроде лошадиного ржания, и отмщенная Аделина покидает комнату, разрезая воздух семьюдесятью восемью килограммами живого веса, кои приводит в движение вполне еще, — несмотря на минувшие шестьдесят восемь весен — упругая мускулатура. Подозреваю, что она ревнует меня к Элизабет. Она страшно давно состоит у меня на службе, и мысль, что кто-то другой может командовать старым шалопаем, то бишь мною, кажется ей противоестественной. Аделина ухаживает за мною, холит, лелеет, неусыпно надзирает за моим здоровьем. Она не допустит, чтобы я покинул этот мир раньше ее, а мне-то уже семьдесят два, и пятьдесят из них я пользовал обитателей моего любимого альби, принимал многие поколения альбигойских младенцев, выросших сегодня в солидных матрон и строгих отцов семейств.
Я действительно люблю Элизабет, и гораздо сильнее, чем предполагает Аделина. Я готов на все, на любые безумства, лишь бы избавить ее от страданий. Она в каком-то смысле моя дочь или, точнее, внучка, которых у меня, увы, никогда не было. По-моему, она отвечает мне взаимностью и по-настоящему счастлива, когда мы вместе. Только Аделина может утверждать обратное, но по правде говоря, я не очень-то верю в ее напускную неприязнь к Элизабет: когда я время от времени привожу ее на несколько часов к нам домой, моя старая экономка расшибается на кухне в лепешку. Что до меня, то я уверен, что не будь Элизабет, не стал бы я так долго попирать нашу грешную землю. Элизабет — любовь всей моей жизни, единственное мое утешение на старости лет. К несчастью, ей только тринадцать, и, боюсь, мне не дожить до светлого дня ее совершеннолетия. Впрочем, лучше об этом не думать.
Я люблю эту молчаливую, замкнутую — может, только оттого, что никому не пришло в голову распахнуть ей навстречу объятия? — девочку, не по годам развитую, чья сверхъестественная наблюдательность вызывает ненависть всех, кому доводится ходить мимо домика привратника на бульваре Генерала Сибия, где живет ее семья. Элизабет все видит, все знает, ловит все обрывки разговоров прохожих, ей доверяются как взрослой, а иногда она расспрашивает и сама.
Элизабет целые дни проводит у окошка (зимой оно закрыто, летом распахнуто), наблюдая за людьми. Кстати, мне до сих пор неясно, любит она их или нет. Частенько дети делают крюк, только бы не попасться ей на глаза — так они ее побаиваются. Калеки вообще смущают детей, а у Элизабет практически нет ног. Через семь лет после того, как я помог появиться ей на свет, она подхватила полиомиелит. Я выбивался из сил, стараясь если не победить болезнь, то, по крайней мере, заставить ее хоть немного отступить, но потерпел неудачу и, наверное, именно потому так привязался к Элизабет. Раз уж я не помог ей стать как все, значит, мой долг, так мне кажется, — защитить ее от всех. Что совсем не просто, и сама малышка вовсе не пытается облегчить мне задачу — она и пальцем о палец не ударит, чтобы понравиться людям. Она живет в собственном мире, куда вход наглухо закрыт.
Элизабет обладает настоящим даром подражать голосам, которые она слышала раз пять-шесть, не больше. В дождливые дни она развлекается подделкой чужих почерков и всякий раз радуется, когда я приношу ненужные мне письма. Элизабет могла бы стать выдающимся мастером по этой части. Хорошо, что у нее есть и другие развлечения, например книги. С тех времен, когда я пытался ее лечить и мы проводили вместе по многу часов, она продолжает называть меня дедой. Не очень оригинально, что и говорить, но нам этого вполне достаточно, да и в чувствах наших нет особой оригинальности.
Фамилия Элизабет — Пуантель. Отец ее работает кладовщиком на складе оборудования у Беду, что на площади Сен-Сесиль. Эдуард Пуантель — высокий здоровяк, душа-человек, неспособный причинить зло (как, впрочем, и добро). Его таланты помогли ему получить маршальский жезл — его должность, а любовь к порядку и врожденная порядочность надежно гарантируют спокойную жизнь. Думаю, он любит свою младшую дочь, правда, на то, чтобы защищать ее от Жермены, своей супруги и матери Элизабет, любви его явно недостает. Жермена — дама еще в самом соку, ей только-только стукнуло сорок, она работает привратницей на бульваре Генерала Сибия, за что и имеет в своем распоряжении симпатичный домик прямо за стеной, отделяющей поместье от внешнего мира. Вилла с садом принадлежит богатым людям, уроженцам Альби, которые по большей части живут в Париже, а на родину приезжают на две-три недели в году. Жермена презирает мужа, которому обязана более чем средним достатком, и питает явную неприязнь к своему несчастному ребенку. Никак она не может простить ей немочь, которая унижает ее, мамашино, человеческое достоинство. Все надежды только на старшую дочь, Мадо, высокую брюнетку 22 лет, развязную девицу, ни на шаг не отстающую от моды; она только что обручилась, неизвестно из каких соображений, с тихоней (и к тому же не от мира сего) Пьером Турньяком, кассиром в банке Шапеза, что на бульваре Карно. Более несуразную пару вообразить невозможно. Насколько Мадо обожает ходить в гости, танцевать, смеяться и веселиться, настолько кроткий и спокойный Пьер любит проводить время дома, в семье. По правде говоря, я немного ревную к нему, потому что он лучший — за исключением меня, так я полагаю, — друг Элизабет. Они с малышкой понимают друг друга с полуслова и могут шушукаться часами, что неизменно действует на нервы Мадо. Пьер ни великан, ни коротышка, ни красавец, ни урод, совсем недавно он отпраздновал двадцать шесть лет. Простой парень, без комплексов, в общем и целом милый. Честно говоря, я рассчитываю, что он займется моей «внучкой», когда меня уже не будет на свете, а чтобы облегчить жизнь Элизабет, я сделаю ее своей наследницей.
С тех пор как я продал свой кабинет, я живу не в самом Альби, а по ту сторону Тарна, на улице Танда. Тем, кто удивляется, как это я, пламенный патриот родного города, не живу в самом его центре, я отвечаю, что именно потому, что я так глубоко к нему привязан, я и живу там, где живу. Из окна я постоянно вижу собор-крепость и дворец Берби. По вечерам, в хорошую погоду, заходящее солнце отбрасывает на камни огненные языки, напоминающие гигантский пожар. Мы, альбигойцы, всю жизнь храним в сердце воспоминания о крестовом походе Симона Монфорского и вряд ли когда-нибудь забудем.
Я отправляюсь к Элизабет — после придирчивого осмотра Аделиной моего костюма: соответствует ли он погоде и времени суток, — прохожу по Старому мосту, медленно, насколько мне позволяют мои негнущиеся старые ноги, бреду по набережной Шуазель, затем выбираюсь на площадь Архиепископства, площадь Сен-Сесиль, и если у меня в запасе остается несколько минут, захожу прочесть короткую молитву в наш чудесный собор, чья наружная суровость искупается итальянским изяществом интерьера. Не знаю, верю ли я в Бога или нет, но я всегда с удовольствием возношу ему благодарность за то, что родился в Альби. Покинув храм Господень, я вступаю в старые кварталы, полнящиеся разными историями, и по улицам Аббатов и Шапуан-Жиро выхожу наконец на бульвар, где живет Элизабет.
Я подошел уже к внучкиному дому, когда увидел Турньяка, выходившего оттуда. Он тоже заметил меня и поспешил навстречу, протягивая руку. Мы неплохо относимся друг к другу, потому что оба любим Элизабет.
— Как здоровье, доктор?
— Спасибо. А вы как?
— В лучшем виде. Да и как иначе, ведь через два месяца свадьба.
— Конечно, рады?
— Еще бы.
Не знаю уж почему, но мне послышалась некоторая нарочитость. По-моему, он далеко не так счастлив, как пытается меня убедить.
— Зайду к вам на днях, доктор. Госпожа Пуантель настаивает, чтобы я как можно скорее принес справку о здоровье.
— Интересная мысль.
— Вы, наверное, знаете, что ее не очень-то радует перспектива стать моей тещей. Может, она рассчитывает, что вы найдете у меня какую-нибудь болезнь и тогда она сможет всерьез воспротивиться нашему браку?
Он рассмеялся, делая вид, что все это не более чем шутка, но смех его прозвучал как-то натянуто.
— Ну что ж, приходите вечером в понедельник.
— Нет, только не в понедельник! Это последний день месяца.
— И что с того?
— Везу зарплату на завод «Эспанор». А что, если сегодня к концу дня?
— Давайте. В семь вас устроит?
— Договорились. Надеюсь, из-за меня вы не опоздаете к ужину.
— Ни в первый, ни в последний раз.
Элизабет на редкость красивая девочка и сложена удивительно пропорционально. Под копной темных кудряшек немного худощавое личико кажется особенно тонким. Случайные прохожие, заглядывающие с улицы, завидуют ее красоте. Ведь им невдомек, что без костылей она и шагу не может ступить на своих безжизненных ногах.
Сейчас, кроме нас с Элизабет, в доме никого нет, вот почему я всегда прихожу в это время. Отец и сестра на работе, мамаша болтается по городу. После традиционного поцелуя я устраиваюсь рядом с калекой и вручаю ей столь же традиционную безделушку, которая скрасит ей несколько часов после моего ухода. Я беру Элизабет за руку и изо всех сил пытаюсь подарить ей хоть немного нежности, которой она лишена в семье.
— Ты себя хорошо вела?
Она пристально смотрит на меня слегка опухшими глазами.
— У меня нет выбора, ты сам знаешь, деда.
— Хорошо спала?
— Да. Мне приснилось, что я чемпионка, как те, которых показывают по телевизору, я бегу и никто не может меня догнать.
Терпеть не могу, когда она предается подобным мечтаниям, от которых ничего, кроме вреда, быть не может. Чтобы отвлечь ее, говорю, что встретил Пьера.
И тогда она рассказывает, что Турньяк оказался поблизости по своим делам и зашел к ней на минутку. У меня немедленно портится настроение. Вот уж не думал, что с годами так поглупею. Поэтому я и говорю, чтобы уколоть ее:
— Кажется, через два месяца свадьба? Пьер мне сообщил об этом с таким восторгом. Наконец-то вижу человека, довольного жизнью.
— Я бы не сказала.
Какое-то время я не нахожусь что ответить, озадаченный не столько ее словами, сколько тоном. В нем нет ни вызова, ни горечи. Просто констатация факта.
— Что ты выдумываешь? Пьер обожает твою сестру уверяю тебя!
— Зато она его ни капельки не любит.
— Она что, сама тебе об этом говорила?
— Нет.
— Значит, он?
— Нет.
— Как прикажешь тебя понимать?
Она смотрит на меня, как учительница на безнадежного ученика.
— Да что Мадо слушать, и так все ясно. Пьера я и без слов понимаю.
Слова ее нагоняют на меня тоску, ибо подтверждают подозрения. И тем не менее я тщусь оспорить ее грустный вывод.
— Зачем она тогда выходит за него?
— Потому что он ее очень любит.
— Ты хочешь сказать, что твоя сестра…
— Его ни капельки не любит.
— Интересно, что ты в этом понимаешь?
Она и не думает спорить, она вежливо и терпеливо продолжает втолковывать мне, как ребенку, неспособному уяснить все с первого раза.
— Ночью, когда мне не спится, я подсаживаюсь к окну. Знаешь, пустой бульвар — это чудо что такое. По нему гуляют кошки, сходятся, иногда дерутся. Выходят из кино или из гостей люди. Спешат домой. Иногда идут под ручку. Некоторые останавливаются и целуются. Ведь когда целуются, значит, любят друг друга, да?
Порядком смущенный, я бормочу:
— В принципе, да. — И спешу сердито добавить: — Шпионить нехорошо, Элизабет.
— Почему, собственно? Я их не зову, они сами приходят и останавливаются у меня под окном. И вообще, мне нравится, когда люди целуются, они становятся такими красивыми. Прямо как в сказке…
— А при чем тут Мадо?
— Она уходит почти каждый вечер…
— Ну и?
— …Но не с Пьером.
— Так с кем же?
— С Жильбером Налье, страхагентом.
Этот Жильбер Налье считается первым парнем в нашем городе. Хорош собой, язык подвешен что надо, обожает гоночные машины, от девиц отбоя нет. Поэтому-то я и удивился, что он положил глаз на серенькую Мадо Пуантель, разве что речь идет о короткой интрижке.
— Ты уверена?
— Разумеется.
— А может, они просто дружат, с чего ты взяла?
— Они подолгу целуются, прежде чем разойтись.
— Ты рассказала Пьеру?
Она пожимает плечами.
— Он бы очень огорчился.
— Будем надеяться, что ты ошибаешься.
— Знаешь, деда, я слышала, как Пьер клялся Мадо, что очень скоро разбогатеет.
— Правда? И каким же образом?
— Не знаю. Он не стал ничего объяснять. Только заверил Мадо, что готов на все, лишь бы она была счастлива.
Она на минуту умолкла, а затем спросила:
— Думаешь, Пьер дурак?
— Он влюблен, а это почти одно и то же… Скажи-ка, откуда ты все узнала?
— Я подслушала.
— Подслушала?
— Под дверью Мадо. Она у себя в комнате ругалась с Пьером.
— Ну и манеры, в самом деле! Ты считаешь, что порядочная девочка может себя так вести?
Со слезами на глазах она заявляет:
— Порядочную девочку, да еще калеку, наверно, должны были бы любить родители и сестра. Или жалеть, по крайней мере. А меня кто жалеет? Кроме тебя и Пьера, кто мной интересуется? Вот мне и приходится действовать, чтобы понять, что происходит, и защитить тех, кого я люблю.
Уж лучше бы я промолчал. Я схватил Элизабет на руки и сделал несколько танцевальных па. Немного запыхавшись, я прошептал:
— Представь, что я — прекрасный принц и пришел в гости к спящей красавице. Один поцелуй — и мои морщины разгладятся. И я стану прекрасным юношей…
— А я смогу ходить?
Я ничего ей не ответил и только крепче прижал ее к груди, а она зашептала мне на ухо:
— Вот видишь…
Ровно в семь пришел Турньяк. Аделина, ворча под нос, провела его в кабинет. Когда Турньяк устроился напротив меня, я был вынужден попросить экономку удалиться.
— А теперь оставьте нас вдвоем, Аделина.
— Да уж я поняла. Если мешаю, так бы сразу и говорили.
— Сколько раз вам повторять, у меня прием, черт бы вас побрал!
— Ну и что? Что, интересно, он может сказать такого, чего бы я не знала? В любом случае предупреждаю: если суп остынет, я его разогревать не намерена! Что я вам, тварь бесчувственная?
И она удалилась в самом что ни на есть мрачном настроении. Если бы я не знал ее, то решил бы, что она разошлась из-за пустяка. Дело не только в том, что Аделина страшно любопытна, просто она не может смириться с тем, что по чьей-то вине сбивается установленный ею распорядок дня — единственное, по ее, мнению, средство от всех напастей.
Как я и предполагал, Турньяк безнадежно здоров. Я прослушал его, задал все надлежащие вопросы и наконец подытожил:
— Если госпожа Пуантель против вашего с Мадо брака, ей придется поискать другой предлог.
Турньяк улыбнулся вежливо, но не слишком уверенно. Чтобы прервать неловкое молчание, я заметил:
— Никогда бы не подумал, что Мадо выйдет за такого, как вы. И я этому очень рад. Брак с человеком уравновешенным, спокойным повыбьет у нее дурь из головы.
— Доктор, я и сам никогда бы не подумал. Она такая живая, веселая, да и друзья у нее не те, что у меня.
— При всем при том странно, что вы обратили на нее внимание.
— Не сочтите меня за человека тщеславного, но скорее она меня заметила… Никак не пойму почему. Знаете, я могу вам кое в чем открыться: она сама стала меня обхаживать!
— Не может быть!
— Да-да! Однажды я встретил ее в кафе. Мы, конечно, были немного знакомы. Она спросила, можно ли подсесть за мой столик, ей было одной скучно… Мы разговорились. Она разоткровенничалась, что ей ужасно надоели парни, которые ни о чем, кроме развлечений, и думать не желают, а ей хочется спокойной буржуазной жизни. И она не стала скрывать, что мечтает о муже, который бы обеспечил ей спокойное, без всяких там драм и конфликтов существование. Короче, я ушам своим не верил… Ну и я в свою очередь убеждал ее в том, что любой мужчина может только мечтать о такой девушке. И так далее и тому подобное. Потом мы начали встречаться, я стал бывать у нее. Мадо прекратила болтаться где-то по вечерам. (Тут я чуть не отозвал его дураком, в конце концов — каждому свое.) И когда я наконец заговорил о браке, она мне не отказала… Невероятная история, да?
— А когда это случилось? Я хочу сказать, когда начался ваш дивный роман?
— Месяца четыре как.
— И уже свадьба? Вы времени даром не теряете.
— Да это не я. Мадо сама назначила число.
— То есть командует парадом она?
— Но кто-то же должен командовать, а я не умею.
Очередной кандидат в подкаблучники. Вполне допускаю, что Пьер пал жертвой провинциальной роковой дамы, но вот резоны Мадо мне совсем неясны: что она нашла в Пьере, да еще замуж за него собралась? И как прикажете понимать пылкие свидания с Налье?
— Вам нравится у Пуантелей?
— Да, из-за Элизабет.
Новый укол в сердце!
— Вы любите ее?
— Очень.
— Она вам отвечает тем же.
— Знаю.
Как только речь зашла об Элизабет, в голосе его зазвучали те ноты, которых явно не хватало, когда он говорил о Мадо. Я решил сострить:
— Не хотите ли вы сказать, что женитесь на Мадо, чтобы с полным правом заниматься Элизабет?
— Нет, конечно, тем более что…
— Что-что?
— Моя невеста просто не выносит свою сестру. Не знаю даже почему.
— Ну, ревность никогда не нуждалась в поводах. Так как вас понимать, если, например, Элизабет останется одна на белом свете, вы ее к себе заберете?
Он замялся.
— Я надеялся до последнего времени. Но когда сказал о своих планах Мадо, она заявила, что не потерпит у себя дома сопливку, которая и так порядочно отравила ей жизнь.
— Ну и где же выход, по ее мнению?
— Она сказала, что есть специальные дома для инвалидов.
Я встал, не дав ему договорить, и сухо заметил:
— Вы слышали мою экономку? Она не выносит, когда я опаздываю к столу. Успокойте госпожу Пуантель относительно вашего здоровья и примите мои поздравления.
Он был окончательно сбит с толку.
— Я… я думал, мы думали, что… что вы ответите на наше приглашение и придете на свадьбу.
— Думаю, будет лучше, если я займусь Элизабет. Вряд ли Мадо будет рада калеке в свадебном кортеже. Это ведь так не элегантно. Всего доброго.
С тех пор как я отошел от дел, мы едим вместе с Аделиной. В сущности, мы оба — старые бобыли, и я счел, что вреда не будет, если два одиночества соединятся. Накрывая на стол, она делится со мной сплетнями, собранными по магазинам, и комментариями к ним. Хотя Аделина простодушна, ей не чужд здравый смысл, и она подыскивает фактам самые естественные объяснения. К рассказу о Турньяке и Мадо я приступил только за сыром, предварительно выпив второй и последний на сегодня стаканчик вина, это тоже установленная Аделиной норма. Я поделился своими страхами: что ждет эту чудную пару?
— Видите ли, моя дорогая, бедняга Пьер решительно ослеп. У него один свет в окошке — Мадо. А по-моему, эта самая Мадо — настоящая шлюха. Ума не приложу, что она затеяла, но ясно, что жениха она водит за нос. Может, мне поговорить с ним?
Аделина стукнула кулаком по столу.
— Этого еще не хватало! Вам-то какое дело? Конечно, она наставит ему рога, ну и что дальше? Думаю, он в Альби не будет одинок. Нравится быть посмешищем, его дело! Мужчинам на роду написано терпеть от женщин все…
— А вы-то что в этом смыслите?
Она просто окаменела от негодования:
— Вы забыли, что я была замужем и стала вдовой не по своей воле!
— Извините, у меня из головы вылетел ваш Гастон.
— Вот именно, Гастон! Откровенно говоря, я тоже немного о нем подзабыла. Мыслимое ли дело, уже сорок лет как овдовела! Но мне-то простительно. Вы что думаете, я бы не вышла замуж, если бы захотела? Кавалеров хватало! К несчастью, я слишком привязалась к одному доктору, которого всегда боготворила…
Я перегнулся через стол и взял ее за руку.
— Знаю, Аделина, знаю…
Экономка моя ненавидит нежности, и чем сильнее она растрогана, тем громче фырчит.
— Знает он, да ничего вы не знаете. И вот что я вам скажу: плевать вы хотели и на Турньяка, и на Мадо, у вас одна забота — Элизабет. Она будет больше с Пьером, чем с вами, а вот это вам не по нутру. Что, не правда?
— Турньяк только что мне признался, что если Элизабет осиротеет, сестра сдаст ее в приют для инвалидов.
— Но как же это так, господи помилуй!
— Увы. Конечно, жить в одном доме с калекой — испытание для всех. Я опасаюсь за здоровье Эдуарда Пуантеля, ведь он сердечник. Как только его не станет, жена и дочь немедленно сплавят Элизабет…
— Когда я слышу подобную жуть, мне так и хочется свернуть шеи этим бабенкам!
— И вас прямым ходом отправят в тюрьму до конца жизни, а что будет со мной? Ведь я, в сущности, приспособлен к жизни не лучше малютки. Нет, Аделина, я знаю другой, менее радикальный способ спасти Элизабет от участи, что ей готовят родные.
— Что за способ?
— Я ее удочерю.
— Что?
— Если угодно, она юридически станет моей дочерью. Тогда она сможет унаследовать мое состояние, разумеется, вместе с вами, и обеспечит себе нормальную жизнь, у нее будут средства нанять человека, чтобы за ней ухаживали. И она не будет ни у кого сидеть на шее, особенно у родных.
Наверно, мысль удочерить Элизабет подспудно вызревала уже довольно давно, но пришла на ум внезапно, когда Турньяк приоткрыл мне будущее, ожидающее крошку.
На следующее утро, немного утомленный, я остался дома и перечел все, что было в моей библиотеке о приемных детях. Я решил остановиться на частичном удочерении, более приемлемом для родителей, чем полное.
Еще через день, в воскресенье, ближе к полудню, я явился к Пуантелям, где застал только Элизабет, как всегда, на своем посту у окна. Отец с матерью ушли к мессе, а Мадо с Пьером или с кем-нибудь еще отправилась в бар. Я не преминул воспользоваться случаем, на который, по правде говоря, основательно рассчитывал, подходя по бульвару Генерала Сибия к дому Пуантелей, чтобы объяснить Элизабет, зачем собираюсь ее удочерять. Разумеется, я ни словом не обмолвился о прожектах ее сестрицы, а лишь упомянул, что мне надобны гарантии, чтобы и после моей смерти она смогла жить по своему усмотрению, насколько позволит ее немощь, конечно.
— Мне придется звать тебя папой?
— Да нет же, ничего не изменится… Просто, если твои не будут против, ты будешь зваться Пуантель-Бовуазен вместо Пуантель.
— И я буду жить с тобой?
— Я не хочу лишать тебя семьи.
— Думаешь, они будут без меня убиваться?
— Почти уверен.
— Ну а я уверена в обратном.
С родителями проблем практически не было, что меня, по правде сказать, даже удивило. Надо отдать должное матери Элизабет: она и не пыталась изобразить на лице печаль, которую и не испытывала, а перспектива свалить с себя все денежные расходы, связанные с калекой, ее очень даже воодушевила. Заверения в том, что Элизабет станет моей наследницей, успокоили и отца, которого слегка донимали уколы совести. Будь он один, он бы наверняка мне отказал, но настроения жены не были для него тайной за семью печатями. И он ограничился тем, что потребовал кое-какие уточнения.
— Так что же в конце концов изменится?
Я убедил его, что единственной формальной переменой будет присоединение моей фамилии к той, которую девочка носит с рождения. К моему удивлению, он был задет.
— Ах вот как, значит, она будет носить не только мою фамилию?
Госпожа Пуантель, перейдя в наступление, избавила меня от необходимости отвечать.
— Ну и что? Что такого особенного в твоей фамилии? Велика честь носить имя неудачника, который и семью-то свою не может нормально прокормить!
Получив свое, Эдуард счел за лучшее отступить. Тут на сцене возникла Мадо. Общий вид участников ненадолго поверг ее в замешательство, она внимательно оглядела всех, затем каждого в отдельности и только тогда решилась осведомиться с чуть заметной тревогой:
— Что происходит?
Мамаша в двух словах посвятила ее в мои планы. Девица с изумлением уставилась на меня и ухмыльнулась:
— Что же, желаю удачи, доктор! Если вам нужно мое согласие, то считайте, что вы его получили, да еще в придачу и благодарность — от меня лично.
Тут она повернулась к своей сестре и, кривляясь, провозгласила:
— Мадемуазель Пуантель-Бовуазен! Смех, да и только!
Она на минуту заткнулась, а когда заговорила снова, в голосе ее послышалась горечь:
— Ноги висят, как лапша, и гляди-ка, сумела разбогатеть, а у меня вроде все на месте, так приходится выходить за этого сморчка, чтобы вообще не застрять в девках.
Пуантель не выдержал:
— Никто тебя не понуждает, Мадо!
— Конечно, так я и буду пахать в универмаге за несколько сотен, а наша краля будет как сыр в масле кататься. Что, по-вашему, это нормально?
Она порядком действовала мне на нервы, и я ответил ей как можно строже:
— А по-вашему, нормально, что у вас есть ноги, а у нее нет?
Тут она приумолкла, собрала вещи, которые, войдя в комнату, швырнула на стул, и, удаляясь, бросила мне:
— Забирайте ее поскорее, доктор, сил моих больше нет!
Жермена Пуантель запротестовала:
— И речи нет, чтобы твоя сестра переехала, Мадо! По крайней мере, в ближайшее время!
— Ах, так, ну тогда я уберусь отсюда!
Когда она наконец очистила помещение, я объявил:
— Полагаю, если, конечно, с вашей стороны и со стороны вашего супруга не будет возражений, что стоило бы обсудить возможность переезда Элизабет.
— Совершенно с вами согласна, доктор. Никогда… никогда бы не подумала, что Мадо так отреагирует. Я была уверена, что она по любви выходит за Турньяка… Ах, доктор, как же вам повезло, что вы живете один… От какой нервотрепки вы избавлены!
Я не стал терять время на препирательства с этой дурой.
— Раз мы обо всем договорились, иду к нотариусу Сен-Брису оформлять бумаги. До скорого свидания!
— До скорого, доктор, и спасибо вам… за Элизабет!
Я наклонился поцеловать мою в недалеком будущем законную дочь. Она обвила руками мою шею и прошептала на ухо:
— Вот видишь, они совсем меня не любят.
У меня не было пороха с ней спорить.
С тех пор как я удалился от дел и решил вознаградить себя за все недосыпы, накопившиеся по вине моей взыскательной клиентуры, встаю я поздно. Аделина с уважением относится к моим свежеприобретенным привычкам и, зная, что я никогда не завтракаю, дает мне выспаться всласть. Так что я редко встаю раньше девяти, потом отправляюсь в ванную, где блаженствую не меньше часа. И этого наслаждения я долго был лишен из-за своей профессии. Короче, когда я спускаюсь в кабинет, где экономка ждет меня с пожеланием доброго утра и вопросами о самочувствии, на часах уже больше десяти. А вот поинтересоваться, что я буду есть, ей в голову не приходит. Она резонно считает себя единственным экспертом в этой области, отлично разбираясь в том, что мне полезно, а что вредно. Ситуация, прямо скажем, малоприятная и абсолютно безвыходная для человека, который в течение полувека составлял меню для своих пациентов.
Итак, в понедельник утром, воодушевленный одержанной накануне победой и перспективой воссоединиться с Элизабет, я устроился за своим рабочим столом, за которым, впрочем, уже не работаю, и предался приятным мечтаниям о своих сегодняшних занятиях. Обдумывание планов — любимое мое занятие. Конечно, сначала надо позвонить Сен-Брису и договориться с ним о встрече, и в зависимости от этого я отправлюсь к Элизабет до обеда или во второй половине дня. Я уже было взялся за телефонную трубку, когда — по своему обыкновению — без стука в комнату ворвалась Аделина. Мне сразу не понравилось ее выражение лица, и я приготовился к неприятностям. Я только успел пролепетать едва слышно:
— В чем дело, Аделина?
Мое сердце сжалось в комок.
— Что-нибудь с Элизабет?
Она даже оторопела:
— С Элизабет?
— Что-нибудь приключилось с Элизабет?
— А что с ней может приключиться?
Я начал нервничать.
— Вы приходите с трагическим выражением лица, словно стряслось бог знает что. Я и решил, что-то случилось с Элизабет, что, не так?
Экономка набросилась на меня пуще прежнего:
— Опять эта Элизабет, куда ни плюнь, везде Элизабет. Прости Господи, можно подумать, свет клином сошелся на этой девчонке! Что, Земля остановится без вашей Элизабет?
Я мягко поправил:
— Без нашей Элизабет, моя дорогая.
Я заметил, что грубая фамильярность действует на Аделину наилучшим образом.
— Ну ладно, ладно… Меня уломать ничего не стоит… Нет, к счастью, с малышкой все в порядке. В чем дело? На грузовик банка Шапеза, который вез зарплату рабочим «Эспанора», где-то больше полумиллиона на новые деньги, на шоссе около Сент-Аффрик напали бандиты.
— Ограбление? У нас?
— Укокошили шофера — беднягу Монтредона, двоюродного брата бакалейщицы с улицы Сук, у которой я обычно все покупаю, и второго, кто с ним ехал, кажется, его зовут Бюрло. Так что убийцы славно поработали!
— Но ведь на завод «Эспанор» должен был ехать Пьер Турпьяк!
— Видимо, нет, о нем никто ничего не говорил.
— Слава Богу! Элизабет бы этого не перенесла…
До сегодняшнего дня волна насилия и безнравственности, захлестнувшая в последние годы страну, щадила Альби, но теперь дошел черед и до нашего города, еще одним счастливым исключением стало меньше. На душе у меня сделалось муторно, словно оскорбление было нанесено лично мне.
— Что ж, Аделина, ничего не попишешь. Остается надеяться, что бандитов быстро изловят, а суд воздержится от привычного благодушия раз родители не против, то других сложностей не предвидится, после чего поздравил с принятым решением.
— Как приятно слышать, доктор, что люди, которым не о чем беспокоиться, берут на себя чужие заботы.
— Я очень люблю девочку, метр, и думаю, что мое решение отчасти продиктовано эгоизмом.
— В благих делах всегда есть доля эгоизма, потому-то они всегда гуманны.
Какое-то время мы пообсуждали сегодняшнее ограбление у Сент-Аффрик, посетовали на нынешние нравы. Нотариус поделился со мной последними сведениями: напал на грузовик и застрелил двух служащих Шапеза один-единственный преступник.
Покинув контору, я подумал, что как только утихнут первые волнения, картина начнет потихоньку проясняться. Пройдет несколько часов, и над историей ограбления потухнет ореол сенсационности, отпадут детали, додуманные рассказчиками, дабы набить себе цену, и медленно, но верно выяснится, что же в конце концов произошло. Пока что твердо известно, что у грабителя сообщников не было, что двое убиты, а деньги исчезли. Чтобы выкинуть из головы всю эту пакость, я решил заглянуть к Элизабет и поделиться с ней приятными новостями об удочерении.
Только что пробило полдень, и из магазинов и контор хлынул торопливый поток служащих и продавцов, сливаясь со столь же многочисленной армией домохозяек, поспешающих с сумками наперевес к своим исходным кухонным рубежам.
На улице Супругов навстречу мне шел красавец Жильбер Налье, не выходивший у меня из головы с того дня, как Элизабет посвятила меня в свои открытия. Очень скоро я понял, что встречи не избежать. Вид у Налье, прямо сказать, был не очень-то счастливый. Может, поссорился с Мадо? Или страдал оттого, что надвигается день свадьбы Турньяка — а значит, день расставания с подругой? Конечно, друзьями мы с ним не были, но знакомы были достаточно давно, поэтому он нисколько не удивился, когда я с ним поздоровался.
— Здравствуйте, господин Налье.
Мысли его витали где-то очень далеко, поэтому он вернулся на грешную землю не сразу.
— Ах, извините, доктор, я задумался.
Я коварно закинул удочку:
— В ваши годы только счастливая или неудачная любовь может повергнуть в такое состояние.
Он пожал плечами и презрительно парировал:
— Делать мне нечего — о девчонках думать.
— Не хотел бы показаться нескромным, но вид у вас действительно озабоченный.
— Есть от чего!
— Проблемы со здоровьем?
— Если бы! Вы бы меня быстро поставили на ноги. Вам, доктор, разумеется, известно, что произошло сегодня утром на дороге около Сент-Аффрик?
— Ограбление и убийство.
— Вот именно.
— Ужасная история, что и говорить, но, наверно, хуже всех Шапезу, раз его облегчили на такую круглую сумму?
Налье завопил, как резаный:
— Шапезу-то что!
— То есть как?
— Он застрахован! И знаете кретина, который его застраховал?
— Нет, конечно.
— Это я!
— Ну и что же? Разве ваша вина, что грузовик ограбили?
— Вы думаете, там, в Тулузе, в центральном отделении, будут рассуждать, как вы? Я считал, что заключил сделку века, застраховав от ограблений банк Шапеза, а выходит, я влечу своим хозяевам в копеечку — в полмиллиона новыми! Спасибо мне не скажут, это уж точно!
— Все свалят на вас…
— Если меня просто куда-нибудь переведут, то будем считать, я легко отделался. А ведь мне так нравится в Альби… Я надеялся проработать здесь до пенсии и, кто знает, может, и жениться!
От ограбления мы перешли к амурным заботам Жильбера Налье, а значит, и к Мадо. Может, я был не прав и он на самом деле ее любит? Следовательно, она сознательно предпочла ему Турньяка? По правде сказать, я совсем не понимал ее резонов.
— Да бросьте, Налье, не стоит так убиваться. История и в самом деле малоприятная, что тут говорить, но в ваши годы, да еще с вашим характером, я уверен, вы одолеете все невзгоды. А вдруг полиция быстро отыщет преступника и вернет награбленное.
— Ха, полиция!
По всей видимости, страхагент не слишком верил в способности альбигойских пинкертонов, и я подумал: услышь его мой друг, комиссар Лаволлон, то-то бы он разозлился. Но все же Налье был не прав: Лаволлон парень толковый, и мне не раз приходилось видеть, как он распутывал дела — пусть и не столь чрезвычайные, как сегодня, — но все же непростые. Он всегда отлично справлялся со своей работой, надеюсь, и теперь промаху не даст. Я расстался с Налье, так и не сумев его разубедить, и поспешил в сторону бульвара Генерала Сибия.
У Пуантелей я застал только отца и дочь. Эдуард никак не мог понять, куда подевались его женщины. Предоставив ему возможность ворчать дальше, я пересказал Элизабет свой разговор с нотариусом. Пуантель все жужжал вокруг нас, точно неповоротливая здоровенная муха. Но выбора не было — с его присутствием приходилось считаться. Едва я повернулся в его сторону, как он снова принялся стенать:
— Нет, вы представляете, доктор! Я целыми днями работаю. У меня жесткий график. Прихожу домой поесть, а обеда нет и в помине. Ну и люди, куда мать пропала, Элизабет?
— Не знаю.
— Она ничего не сказала, когда уходила?
— Мама вообще со мной не разговаривает, когда мы одни.
Мысли Пуантеля двинулись по другому пути, и раздражение сменилось на беспокойство.
— Лишь бы с ней ничего не случилось…
Я поглядывал на него с недоверием, но никак не мог разобрать, насколько он был искренен в этот момент. Вполне возможно, что он действительно волновался, дурак несчастный! Элизабет предположила:
— Может, болтает с приятельницами?
— Болтает? Что у нее, другого времени нет?
— Но ведь ограбления случаются не каждый день, папа!
Элизабет не переставала меня удивлять.
— Ты уже в курсе дела?
— На бульваре только об этом и говорят.
Слегка успокоившийся Пуантель снова помрачнел.
— Тоже мне причина. Пропадай все пропадом, лишь бы ей все разнюхать. Она, видишь ли, должна до всего докопаться, а я тут хоть зубы на полку клади!
В дверь тихо, против своего обыкновения, прошмыгнула Мадо. Не сказать, чтоб отец был ей очень уж рад.
— Что-то ты не больно торопишься!
— Меня задержали.
— Впрочем, ты могла бы пообедать и на работе, потому что ваша драгоценная мамаша еще не прибыла, и судя по всему, обед нам сегодня не светит!
— Мне без разницы, я есть не хочу.
— Ты только о себе и думаешь!
Мадо вела себя как-то странно.
— Что-то случилось, Мадо?
— Да нет, просто встретила одного знакомого. У него неприятности.
— Из-за ограбления?
Она с удивлением уставилась на меня.
— А вы откуда знаете?
— Я тоже его встретил, и он со мной поделился.
Она даже не спросила, кого я имею в виду.
— Как вы думаете, сумеет он выпутаться?
Элизабет не дала мне ответить.
— Чего тебе волноваться, Мадо, ведь с Пьером все в порядке.
Сестрица заорала в бешенстве:
— Не лезь, куда тебя не просят, шпионка вонючая! Подумаешь, раз я обручилась, так у меня и друзей быть не должно!
— Не сердись, Мадо. Прости меня, пожалуйста, я и не знала.
Девица стала взывать ко мне:
— Нет, вы только послушайте! Она просто издевается надо мной, эта вонючка, ей-богу! Когда вы наконец заберете ее отсюда? Никому жизни здесь нет!
Краем глаза я увидел, что по щеке Элизабет поползли слезы. В присутствии Пуантеля мне было как-то неудобно вступаться за его дочь, поэтому я выжидательно поглядел на него. Он смутился и запротестовал, но как-то нерешительно.
— Ну ты, Мадо, преувеличиваешь. У тебя сестра — инвалид, ты должна об этом помнить.
— Что же, я в этом виновата? Ах нет! Так пусть она от меня отстанет, больше мне ничего и не надо.
Дрожащий детский голосок раздался в тишине, воцарившейся после воплей старшей сестры.
— Мадо, мне бы так хотелось, чтобы ты меня хоть чуточку любила.
Появление Жермены Пуантель помешало Мадо ответить. Мамаша была так взбудоражена новостями, что ничуть не заметила напряженности.
— Ну знаете…
Побагровевший Пуантель не дал ей договорить.
— Я знаю только, что хочу есть, а в доме нет ни крошки.
— Ну что ж, в этом ты весь, дорогой мой Эдуард! Самое главное — твое брюхо, а дальше хоть трава не расти. Хочешь знать мое мнение? Ты мне отвратителен!
— Жермена, я запрещаю тебе…
Мамаша Пуантель решила призвать меня в свидетели.
— Трагедия всколыхнула весь город, а ему тут обед подавай!
Эдуард резонно поинтересовался, чем нормальный обед мог бы повредить полицейскому дознанию. На что посыпались обвинения в узости мышления, грубой прозаичности натуры. О, если бы Шепуа были бы в курсе дела двадцать три года назад, когда он явился просить руки их дочери, им бы хватило ума ему отказать, и на свете было бы одной счастливой женщиной больше! В полном отчаянии Пуантель воздел руки к небу и простонал:
— И все только из-за того, что какой-то шпане приспичило обчистить банкира и отправить на тот свет двух бедолаг.
— Ты что, не понимаешь истинной глубины трагедии?
— Извини, Жермена, я так понимаю: если ты не хочешь оставить меня без обеда, то сейчас же должна приняться за готовку. Или я уйду несолоно хлебавши, или опоздаю на склад.
— Опоздаешь на склад? По-моему, сегодня тебя никто не хватится.
— И все из-за грабежа?
— Ну конечно!
— Бедная моя Жермена… Представь, что не все жители Альби устроены, как ты, некоторые, между прочим, любят работать и не тратят время на бессмысленную трепотню.
— Ну, к примеру взять, твой хозяин — добрейший господин Беду?
— Например, он.
— Так знай же, свидетель, что оказался на месте преступления, несмотря на страх, наполовину его парализовавший, чему я нисколько не удивляюсь, сообразил записать номер машины, на которой скрылся убийца.
— И что же?
— А то, что найти владельца машины особого труда не составило!
Я не удержался и включился в семейную перепалку.
— И кто же он?
Жермена, вполне заслужившая мужниных оплеух, торжествующе оглядела нас всех по очереди. Настал ее звездный час! Старая мегера наслаждалась, видя, как мы сгораем от любопытства. Потеряв терпение, Эдуард накинулся на нее:
— Будешь ты говорить, так тебя и растак!
— Кажется, у нашего папы аппетит поутих! Папочка больше не требует обеда? Папочка не считает, что я трачу время на бессмысленную трепотню?
Мадо, которая равнодушно взирала на родительские дебаты, наконец вмешалась:
— Ладно, мама, брось. Скажи наконец, о ком речь!
Пуантельша набрала побольше воздуха в легкие и продекламировала, отчетливо выговаривая каждое слово:
— Господин Луи Беду — хозяин существа, с которым я, как это ни прискорбно, состою в законном браке!
Тут мы оцепенели, поскольку все, кроме Элизабет, прекрасно знали Луи Беду. Первым очнулся Эдуард.
— Неправда! Быть того не может! Только не хозяин, только не он!
— А почему, позволь тебя спросить?
— Но… потому что он… хозяин!
— Хорошенький довод! Ну а теперь пойду чего-нибудь приготовлю.
Мадо закачала головой.
— Я не буду, мне не хочется.
Эдуард вздохнул.
— Мне тоже что-то не очень.
Жермена закудахтала с негодованием:
— Только что подыхали с голода!
А Элизабет сказала:
— Хочу есть.
Мамаша попыталась испепелить ее взглядом.
— Верная дочь своего отца! Вместо сердца — утроба!
Девчонка заупрямилась:
— Но я-то не знаю господина Беду…
— Это ничего не значит! Если бы ты не была такой эгоисткой, ты бы и о других подумала!
— И о грабителях тоже?
— Кончай, или схлопочешь у меня!
Сокрушенный и поверженный на стул Эдуард бормотал себе под нос:
— Хозяин… да он и мухи в жизни не обидел… Разве что свою жену, если, конечно, она правду рассказывает… Говорят, он не дает ей ничего покупать.
Я спросил:
— Почему? Разве у него дела плохо идут?
— Да нет, но они бы шли лучше, если бы он так не тратился.
Жермена поспешила ему возразить:
— Но ведь ты говоришь, он не особо балует жену?
— Ее-то нет, но вот… ту, что в Тулузе! Она-то ему в копеечку влетает!
Тут у мамаши Пуантель желчь полилась рекой:
— Вот он каков, наш достопочтенный господин Беду, которого на проповеди нам всегда ставят в пример! У самого семья, а он тащит все из дома, чтобы только угодить потаскухе! Ну что ж! Полумиллиону новыми, я думаю, она будет рада!
— Что ты говоришь, ты что!
— По-моему, все и так ясно! У твоего Беду не было выхода, и он ради своей крали из Тулузы убил и ограбил. Скорее бы его повязали, а я обязательно пойду на суд!
Раздув ноздри, она уже вкушала дивный аромат грядущего скандала. Я решил поставить ее на место.
— Вам не кажется, что вы опережаете события, милейшая? Если у Беду есть любовница, из этого еще не следует, что он способен на убийство и грабеж.
Она зарычала, точно тигрица, у которой пытаются отнять законную добычу:
— Но ведь на месте преступления была его машина!
— На ней мог приехать кто угодно.
Она прошипела:
— Вы, мужчины, только и можете выгораживать друг друга!
Оставив поле брани, Пуантельша в организованном порядке двинулась на штурм кухни.
Спускаясь к Тарну, я все не мог смириться с мыслью о виновности Луи Беду. Мне казалось, что внешность у него была не совсем та, что надо. Почему-то я был уверен (что, конечно, не особенно умно), что у преступника должна быть какая-то особая внешность, разумеется, не такая, как у этого пятидесятилетнего пухлого коротышки, чьи слащавые манеры и тихий голос больше бы подошли канонику, живущему на свое законное жалованье, чем Джеку Потрошителю. С другой стороны, я бы никогда не подумал, что этот порядочный коммерсант, столь высоко чтимый нашим кюре, мог предаваться излишествам страсти. Я был просто поражен, узнав, что он содержит в Тулузе столь требовательную любовницу. И все-таки я не мог поверить, чтобы в Альби под личиной уважаемого Луи Беду орудовал новый доктор Джекил и мистер Хайд.
На Старом мосту я столкнулся с комиссаром Лаволлоном и дюжим крепышом, которого раньше мне видеть не доводилось. Мы с Лаволлоном знакомы целую вечность. Практически он прослужил в Альби всю жизнь (ему осталось, наверное, года два-три до пенсии), и когда я еще был практикующим врачом, мне не раз приходилось выступать судебным экспертом. Особенно я ценил в этом изящном человеке ту непритязательную элегантность, с которой он выполнял свою работу. Человек начитанный, Лаволлон посвящал немногие часы досуга изучению латинской поэзии эпохи крушения Римской империи.
— Полагаю, дорогой комиссар, эта ужасная история порядком портит вам жизнь.
— Да, я, разумеется, накануне отъезда предпочел бы обойтись без этого чудовищного дела. Позвольте представить вам комиссара Гажубера из тулузского отделения уголовной полиции, который вместе с помощником прислан к нам на подмогу. Доктор Бовуазен сейчас уже отошел от дел, но знает наш город лучше всех, и я уверен, может вам рассказать немало интересного.
Я, в свою очередь, заверил полицейского из Тулузы, что рад буду посодействовать, и мы расстались, пожав друг другу руки.
Как я и предполагал, Аделина даже не стала меня упрекать за опоздание, хотя оно вышло за всякие рамки. Она лишь метнула в мою сторону ледяной взгляд и ничего не ответила на приветствие. За столом она ни разу не разжала губ, а я в отместку отказался от копченой свинины с чечевицей, хотя люблю ее больше всего на свете. Аделина сочла это за удар ниже пояса и не убрала со стола, пока я не ушел к себе. Холодная война полыхала до вечера. Я капитулировал за ужином. Густой суп, приготовленный с тонким знанием дела, пробудил в моей душе благодарность, одержавшую верх над самолюбием.
— Сроду не ел такой похлебки!
Ответа не последовало. Но я добавил:
— Я бы съел вторую тарелку.
Половник безмолвно взметнулся в воздух и опустился в мою тарелку столь же беззвучно. Разделавшись с супом, я откинулся на спинку стула и произнес:
— Все-таки вы потрясающая мастерица, Аделина!
Тут я заметил легкое подрагивание между левым крылом носа и уголком губ и внезапно вспыхнувшую искру во взгляде. Я продолжал гнуть свое:
— Даже в «Харчевне Святого Антония» вряд ли смогут приготовить такую изумительную вещь.
Тут наконец раздался вздох, отпускающий ранее нанесенные обиды.
— Моя милая, моя дорогая, я опоздал к обеду…
— На целый час!
На целый час, потому что был у Элизабет.
И я принялся рассказывать, как Мадо и ее мамаша обращаются с малюткой, как попрекают куском хлеба. Чем дальше, тем больше вздымалась от негодования грудь домоправительницы. Когда я кончил, Аделина с такой силой грохнула кулаком по столу, что зазвенели тарелки.
— Что за бессердечные стервы! Лучше мне ничего не говорите, иначе я прямо сейчас пойду к ним, все переверну вверх дном и заберу девчонку.
Так суп и Элизабет помогли нам заключить мир.
На следующий день я долго нежился в постели после вчерашних треволнений. Мне нужно было побыть одному. Я никуда не пошел, сидел в кабинете и грезил. Со мной и прежде случались такие приступы лени. Конечно, это реакция на долгие годы, когда мне приходилось помногу вкалывать. Аделина приготовила на обед тушеное мясо по-альбигойски. Выходя из-за стола, я мечтал лишь об одном: поскорее отправиться в кровать, дабы создать наилучшие условия для переваривания пищи, которое, как я сразу понял, будет нелегким, если не сказать трудным. У моей экономки те взгляды, что вкусная еда не может причинить неприятностей и что единственная заслуживающая уважения кухня — кухня наших предков. Я имею слабость разделять ее точку зрения, но скорее из чревоугодия, чем из благоразумия.
Итак, я предавался усваиванию мяса по-альбигойски. Не проспал я и часа, что для меня маловато, как Аделина пришла доложить, что неизвестный ей полицейский желает со мной переговорить. Она провела его в кабинет и, видимо, чтобы подстегнуть меня, доверительно сообщила:
— Скажу вам честно, весьма интересный мужчина.
Я совсем не удивился, признав в посетителе того полицейского, которого мне представлял Лаволлон.
— Не знаю, помните ли вы меня, доктор… Комиссар Гажубер…
— Разумеется… Садитесь, пожалуйста, чем могу быть полезным?
— Мне нужна ваша помощь.
— Конечно, если только это в моих силах.
— Так вот… Надеюсь, не обижу вас, если скажу, что Альби — город маленький, и как в любом провинциальном городе, все внимательно следят друг за другом. Как считает комиссар Лаволлон, мы должны действовать по возможности осторожно, чтобы избежать лишних сплетен и пересудов. Мой коллега уверен, что вы, если, конечно, согласитесь, сможете поделиться сведениями о ваших земляках, на выяснение которых у меня бы ушла куча времени, к тому же это вызвало бы нездоровое любопытство. Вот, например, мне бы хотелось, чтобы вы рассказали о Пуантелях, с ними, как я знаю, вы связаны весьма тесными узами.
— Пуантели? А какое, черт возьми, они имеют отношение к делу?
— Разве их старшая дочь не обручена с неким Пьером Турньяком?
— Не понимаю, какое полиции дело до их планов?
— Все дело в том, доктор, что следствие заинтересовалось личностью Пьера Турньяка.
Не успел полицейский закончить фразу, как в кабинет вихрем влетела разъяренная Аделина. Не успели мы с моим визитером прийти в себя, как экономка, уткнувшись в тулузского сыщика, завопила ему прямо в лицо:
— Вот, оказывается, в чем ваша работа! Не можете найти налетчика и хватаете первого, кто подвернется под руку! Стыд и срам! Если бы несчастный Пьер вас услышал, он бы подал на вас в суд за клевету и был бы тысячу раз прав! Не хотела бы я быть на вашем месте! Мой вам совет, чтоб вас не линчевали, оставьте ваши россказни при себе! Всего наилучшего!
Засим она развернулась и с гордым видом ретировалась. Гажубер уставился на меня как баран, узревший новую конструкцию ворот. Я натужно улыбнулся.
— Моя экономка… любит подслушивать под дверью. Она полагает это своим кровным долгом. У Аделины вообще весьма оригинальные взгляды на собственные права и обязанности.
— Я заметил.
— Но, в сущности, она женщина порядочная.
— Она приходится родственницей Турньяку?
— Вовсе нет.
— Так к чему ее филиппика?
— Хоть Аделина и погрешила против гостеприимства, она лучше любых моих пространных объяснений продемонстрировала, какие толки пойдут по городу, если следствие будет упорствовать в своем заблуждении.
— Заблуждении?
— Господин комиссар, только не зная Пьера Турньяка, можно заподозрить его в убийстве или ограблении.
— Почему?
— Потому что это самый безобидный парень, какого мне доводилось видеть. Даже чересчур. Он боится лишнее слово сказать, не то что сделать. Ладит разве что с детьми да с животными. Он действительно обручен с Мадлен Пуантель, и я очень опасаюсь этого брака, поскольку она ужасно распущенная девица, а он сущий простофиля. Уверяю вас, если собираетесь заниматься Пьером, вы на ложном пути.
— Вы дружны с ним, доктор?
— Нет, но по определенным причинам не проходит и дня, чтобы я не навестил Пуантелей, точнее, их младшую дочку — калеку Элизабет, которую люблю как родную. А с тех пор, как Мадо решила выйти за Пьера, я часто встречаю его там и должен сказать, что он мне симпатичен, но не больше. Иногда его бесхребетность действует мне на нервы.
Полицейский попросил у меня позволения закурить и, затянувшись, пустился в объяснения:
— Доктор, вот уже пятнадцать лет, как я вылавливаю преступников всех мастей. И должен вам сказать, немало довелось встречать таких, которым хоть сейчас отпускай грехи без исповеди, такой у них кроткий вид и хрустальная репутация. Может, помните, года два назад неподалеку от Лиона по подозрению в убийстве арестовали человека, которого считали самым любезным и самым порядочным торговцем в квартале. Так что репутация, внешность, популярность не имеют для меня никакого значения, потому что я не судья, а сыщик.
— Но ведь психология тоже вещь не последняя.
— Это не по моему ведомству. Для меня важны улики и, если повезет, признание преступника. Остальное — вне моей компетенции. Смею вас уверить, я достаточно хорошо разбираюсь в своем деле и наугад не действую. Раз я занялся Пьером Турньяком, значит, у меня есть на то веские основания. Я ведь не садист, но и не дурак, я обычный чиновник и стараюсь как можно лучше выполнять свою работу.
— Я в этом не сомневаюсь, но…
— Позвольте мне договорить, доктор. Судя по показаниям, что я снял в банке Шапеза, где Турньяк и в самом деле пользуется всеобщим уважением, на него возложены обязанности экспедитора, он сопровождает грузовик с зарплатой для «Эспанора».
— Да, это мне известно.
— Так вот, накануне преступления впервые за все время работы Турньяк потребовал себе на понедельник однодневный отпуск, мотивируя его семейными обстоятельствами.
— Но у него же нет семьи!
— Ага, доктор, вижу, и вы удивлены?
Я раскаивался в дурацком замечании, неосторожно вырвавшемся у меня. Несомненно, полицейский мог записать очко в свой актив.
— Господин Шапез предоставил ему отпуск и заменил его другим служащим. Как вам известно, ему суждено было погибнуть вместе с шофером. Я полагаю, весь Альби знает, что номер машины, на которой ехал убийца, записан.
— Кажется, машина принадлежит Луи Беду?
— По-вашему, Беду больше Турньяка похож на преступника?
— Разумеется, нет.
— Вот видите! И господин Беду утверждает, что одолжил свою машину Пьеру Турньяку, который обратился к нему рано утром.
— Не хочу ни в чем подозревать Беду, но он сам вам об этом сказал?
— Не только он, доктор. Когда мы спросили Турньяка, он подтвердил показания Беду. Он пришел за машиной в шесть утра.
Мне стало страшно. У меня даже перехватило дыхание, но я все равно попросил комиссара продолжать.
— Пока нам больше ничего не известно. Сегодня Турньяк вышел на работу как обычно. Я собираюсь пойти в банк и переговорить с ним в кабинете директора. Если он, как вы говорите, такой застенчивый, привычная обстановка должна его приободрить. В комиссариате он будет чувствовать себя скованно, замкнется. Мне кажется, доктор, если бы вы присутствовали при нашей беседе, это придало бы ему храбрости.
Я не имел ничего против того, чтобы отправиться на допрос. Я бы проследил, чтобы все проходило нормально, и, возможно, сумел бы помочь несчастному Пьеру.
«— Я пойду с вами.
В ту же минуту мне вспомнились слова Элизабет. Она Слышала, как Пьер клялся Мадо, что в самом скором времени он в угоду ей разбогатеет. Неужели этот идиот… Наверно, озабоченность отразилась на моем лице, потому что Гажубер решил поинтересоваться:
— Вам плохо, доктор?
— Нет, нет… Все в порядке… Семьдесят два года… Маленькие сбои в механизме… Машина-то уже не новая… Но проходит так же внезапно, как и начинается… Пойдемте!
Я предупредил Аделину, что вряд ли буду к обеду, потому что иду к Пьеру. Внизу у дома ждала машина комиссара, и мой спутник представил мне водителя — инспектора Кларенса.
Октав Шапез — последний отпрыск одной из тех славных семей, что создали наш нынешний Альби. Роста среднего, крепкого сложения, лицо налито кровью. Он никогда ко мне не обращался, иначе бы я предостерег его от удара, что угрожает ему довольно давно. Характер у него крутой, но справедливый, в общем и целом все относятся к нему неплохо, а подчиненные уважают даже его капризы. Некоторые считают, что он слишком много о себе понимает, но это обычная история со знаменитыми провинциальными семействами, сменившими прежнюю аристократию. От своих предков они унаследовали чванство, а изысканность в меньшей степени.
На сей раз надменность у Шапеза как рукой сняло. Чтобы подчиненный мог обмануть его доверие, тем более Пьер Турньяк, на которого он рассчитывал при всех обстоятельствах, — это, конечно, было выше его разумения и приводило его в полное замешательство. Он отказывался верить в то, что, кстати, пока еще не было подтверждено. Он клялся, что, пока ему не докажут черным по белому вину Пьера, он ни за что не поверит. Прежде я был совершенно равнодушен к банкиру, но теперь проникся к нему симпатией.
Когда на пороге кабинета появился Пьер, вызванный шефом по телефону, вид у него был жалкий. Я сразу же понял, что у него нет ни малейшего шанса вырваться из лап Гажубера, будь он сто раз невиновен. Пьер улыбнулся мне такой доверчивой улыбкой, что у меня защемило сердце.
Гажубер пошел в атаку без промедления.
— Господин Турньяк, почему вы не сопровождали грузовик как обычно, вчера — в день покушения?
— Я попросил дневной отпуск, и мне его дали.
— На каком основании?
— По личным мотивам.
— Вы должны понимать, господин Турньяк, что при данных обстоятельствах мы не можем удовлетвориться вашим ответом.
— Я собирался поехать за город со своей знакомой.
— Для этого вы взяли машину у господина Беду?
— Да.
— И куда же вы поехали с вашей знакомой?
— Никуда не поехали. Она не пришла.
— Странно, однако… Пойдем дальше. Если ваша знакомая не пришла на свидание, то что вам помешало вернуться в банк?
— Я считал, она опаздывает, и продолжал ждать.
— Ну разумеется. Господин Турньяк, я вынужден выяснить у вас имя вашей знакомой.
— Мадлен Пуантель, моя невеста.
— Эта юная особа не работает?
— Ей тоже дали отпуск на работе в универмаге.
— Мадемуазель Пуантель имела что-то в виду, когда предлагала вам провести этот день вдвоем?
— Не знаю, ведь я ее так и не видел.
— Господин Турньяк, сколько вы зарабатываете в месяц?
— Примерно 1350 франков.
— Мне говорили, что ваша невеста знает толк в развлечениях?
— Да, действительно.
— На ваш взгляд, вы вдвоем могли бы заработать достаточно, чтобы удовлетворить ее запросы?
— Как-то не задумывался.
— Хорошо… Вы не будете против, если я попрошу доктора Бовуазена спросить мадемуазель Пуантель насчет вчерашнего рандеву?
— Нет, конечно.
— Прекрасно. Итак, доктор?
— Иду, иду.
Закрыв за собой дверь кабинета Шапеза, я почувствовал, что мне здорово не по себе. Разговор Турньяка и полицейского напомнил мне немецкие фильмы звукового кино. Такое же ощущение полной иррациональности. Я никак не мог поверить в реальность увиденного и услышанного.
Войдя в универмаг, я осведомился у первой же продавщицы, где найти Мадо. Она объяснила, и скоро я увидел, как Мадо в секции женского белья пытается уговорить своих потенциальных клиенток приобрести десу, некогда предназначавшееся исключительно для падших женщин. Она засмеялась, увидев меня, и лукаво поинтересовалась, не собрался ли я купить белье для своей экономки. Но мне было не до смеха.
— Мне, милочка, надо задать вам пару вопросов. Вы можете отлучиться на несколько минут?
— Дома что-нибудь случилось?
— Нет.
Она облегченно вздохнула, чем весьма расположила меня к себе.
— Постойте, пойду спрошу.
Мадо ушла и быстро вернулась.
— Ваше имя произвело наилучшее впечатление. Заведующий отделом вас знает. Вы когда-то лечили его жену. Он дал мне пять минут.
— Вполне достаточно.
— Ну, пойдемте.
И она затащила меня в комнатушку, которой иногда пользовались для примерок.
— Слушаю вас, доктор.
— Мадо, умоляю вас отвечать честно и откровенно. Вы вчера были на работе?
— Так ведь я работаю каждый день!
— И вы не просили внеочередного отпуска?
— Я? Зачем?
— Ну, чтобы поехать, например, за город с Пьером?
— Что за странная мысль?
— Значит, нет?
— Разумеется, нет!
— Я старый друг вашей семьи и по праву друга хочу, дитя мое, спросить, почему вы намереваетесь выйти за Пьера Турньяка?
Она пожала плечами.
— Не все ли равно, за него или за другого?
— По-вашему, так строят семейный очаг?
— Уж как-нибудь!
— Мадо, могу я доверить вам одну тайну?
— Мне?
— Вы не выйдете замуж за Турньяка.
— По… почему?
— Потому что он лгун.
И, ничего не прибавив к сказанному, я удалился.
Я попросил заведующего отделом, у которого Мадо отпрашивалась, чтобы он провел меня к заведующему кадрами. Тот принял меня чрезвычайно любезно и уверил, что Мадо Пуантель ни о каком внеурочном отпуске не просила и вчера вышла на работу как всегда.
Как бы мне хотелось, чтобы дорога от универмага до банка Шапеза оказалась раз в десять длиннее, может, тогда я бы смог хоть немного собраться с мыслями. Турньяк — убийца? Полное безумие, несуразица и тем не менее… К чему эта дурацкая выдумка с несостоявшимся свиданием? Неужели он был настолько глуп, так ослеплен страстью, что ради Мадо пошел на два убийства и грабеж? Да нет же, конечно, он тут совершенно ни при чем, подобная гипотеза абсурдна, я сразу это понял, едва только ее сформулировал. А с другой стороны, зачем бы Мадо врать? Если бы она собиралась удрать в понедельник с Пьером, уж как-нибудь об этом знали бы и ее мать, и отец, и, естественно, Элизабет, от которой вообще ничего не ускользает. Тут мне в голову пришел другой вариант. Честно говоря, я о нем уже подумывал некоторое время, но всерьез пока не рассматривал. А что, если Турньяк вовсе не такой уж простак, как мы привыкли считать? Может, он просто обвел нас вокруг пальца? Ведь рассказывал же мне Гажубер о лионском коммерсанте, на вид совсем безобидном…
Когда я появился в кабинете Шапеза, по незаметным переменам в обращении полицейского я тут же понял, что он догадался о плохих новостях для моего подопечного. Я даже не смел поднять на Турньяка глаза.
— Вы повидались с мадемуазель Пуантель, доктор?
— Да, я видел ее.
— И что же?
— Она не помнит, чтобы назначала свидание своему жениху на вчерашний день, и вышла на работу как всегда. То же мне подтвердил и завкадрами.
Ненадолго воцарилось молчание, которое прервал комиссар, вежливо осведомившись:
— Что скажете на это, господин Турньяк?
— Ничего не понимаю.
— Мы тоже, что еще хуже.
И снова тишина. Кажется, нервы вот-вот сдадут.
— Видите ли, господин Турньяк, я вынужден выяснить, с какой целью вы сочинили историю со свиданием.
— Я ничего не сочинял!
— Вы слышали, что сказал доктор?
— Да… Ума не приложу, зачем Мадо соврала!
— Значит, она врет?
— Само собой.
— И зачем?
— Если бы я знал… Но к чему все эти вопросы? Не подозреваете же вы, что я как-то замешан во вчерашней истории?
Гажубер долго смотрел на Турньяка, прежде чем дать ответ:
— Это-то я и пытаюсь выяснить.
— Но ведь это чудовищно!
Полицейский никак не отреагировал на возмущение Пьера, а повернулся ко мне:
— Доктор, вы не стали объяснять девушке причину вашего любопытства?
— Нет.
— Значит, ей ничего не известно о том, почему мы подозреваем господина Турньяка?
— Нет, конечно.
— Господин Турньяк, раз мадемуазель Пуантель не проинформирована о той непростой ситуации, в какой вы оказались в настоящий момент, можно предположить, что отвечала она совершенно чистосердечно. Вдобавок мне непонятно, зачем девушке, обрученной с молодым человеком, скрывать, что встречается с ним?
Пьер развел руки с самым беспомощным видом, на него было больно смотреть. Он напомнил мне милого и комичного пингвина. Гажубер подвел итоги:
— Боюсь, господин Турньяк, нелегко вам будет выбраться из западни, в которую вы угодили. В ваших интересах помочь следствию, которое, по-моему, уже близится к концу, и сообщить, например, где спрятаны награбленные деньги.
На мгновение Пьер, казалось, стряхнул с себя апатию, в которую его повергло предъявленное комиссаром обвинение.
— Клянусь вам, я не имею ни малейшего отношения к налету, у меня действительно было назначено свидание с Мадо в то утро.
— Господин Турньяк, записываете ли вы обычно номера купюр, выдаваемых кассиру «Эспанора»?
— Естественно.
— Почему же вы отступили от общего правила на этот раз?
— Но я записал номера, как обычно. Список лежит в сейфе в моем кабинете.
— К несчастью, списка там нет, господин Турньяк. Полагаю, вы обнаружили его пропажу?
— Да… но… я думал, его взял господин Шапез.
— Вы брали список, господин Шапез?
Банкир покачал головой. Полицейский продолжал:
— Ваш хозяин не мог его взять, господин Турньяк, потому что его не было на месте, а его не было на месте, потому что вы его туда не положили, а вы его туда не положили, потому что в ваши планы не входило записывать номера купюр, которые вы собирались себе присвоить.
— Не понимаю, ничего не понимаю, зачем все на меня нападают.
— Будьте благоразумны, господин Турньяк, вы же не ребенок, не стоит отпираться. Если у вас действительно была назначена встреча с невестой, почему вы не пошли к ней домой и не выяснили, отчего она опаздывает, или в магазин и не узнали, что ей помешало воспользоваться выходным?
— Мадо терпеть не может, когда я что-нибудь предпринимаю… Она раздражается, как будто я за ней шпионю… И если бы я пошел ее искать, она бы здорово разозлилась.
Гажубер покачал головой.
— И вы так и прождали ее?
— Да.
— Верится с трудом, как по-вашему?
— Возможно, но тем не менее все так и было.
Полицейский встал из-за стола.
— Господин Турньяк, я вынужден попросить вас пройти со мной в комиссариат.
Затрудняюсь сказать, что напугало меня больше: ледяная и неумолимая вежливость комиссара или очевидное замешательство Пьера. Гажубер подошел к подозреваемому, но в это время решил вмешаться Шапез.
— Нет, нет и еще раз нет! Невозможно! Уверяю вас, вы ошибаетесь! Не мог Пьер натворить того, в чем вы его обвиняете! Он ничего такого не сделал! Даю голову на отсечение!
Гажубер бесстрастно оборвал банкира на полуслове:
— На вашем месте я бы воздержался от таких легкомысленных клятв!
— Но я знаю Пьера целую вечность, и никогда, никогда он не причинил мне ни малейшего беспокойства, никаких хлопот… Я всегда ставлю его в пример новичкам. Маниакально добросовестный, он каждый месяц тренируется в тире, чтобы суметь дать отпор в случае нападения на грузовик. Повторяю вам еще раз, господин комиссар, быть того не может, чтобы парень вдруг ни с того ни с сего оказался убийцей и перестрелял ну если не друзей, то хотя бы и просто товарищей по работе! Конечно, я не знаю, зачем мадемуазель Пуантель понадобилось открещиваться от свидания, как это ни выглядит абсурдно, но Пьер на самом деле вел себя так, как он говорит.
Усталый и расстроенный Шапез вытер платком вспотевший лоб и, плюхнувшись в кресло, пропыхтел:
— Я верю в вас, Пьер. Верю, что все это лишь ужасная и глупейшая ошибка!
Гажубер слушал не шелохнувшись, а когда хозяин кабинета умолк, проронил:
— Значит, вы хорошо стреляете, господин Турньяк?
— Не слишком.
— А из какого пистолета вы стреляете в тире?
— Из своего собственного, то есть того, что мне дали, как экспедитору.
— И где он?
— М-м… дома.
— А почему вы не оставляете его здесь, на работе?
— Потому что я постоянно слежу за его состоянием, а по воскресеньям хожу в тир.
— Вы можете нам его показать?
— Разумеется.
Пьер живет в старой части города на восхитительной улице Пюэш-Беренгье, которая словно сошла со страниц средневекового часослова. Двухкомнатная квартира обставлена весьма посредственной мебелью, доставшейся Пьеру от родителей. Да, вкус у бедняги Турньяка явно не на высоте.
Поскольку Шапезу незачем было идти с нами, то в гостиной, мещанский вид которой, пожалуй, даже умилял, мы оказались втроем. Хуже всего смотрелись сувениры, привезенные из отпусков на океанском и средиземноморском побережьях. Полицейский тихо попросил у Турньяка пистолет. Молодой человек направился к секретеру, откидывающаяся доска которого была обезображена инкрустациями из перламутра. На наших глазах он открыл его и стал копаться по всем полкам, отделениям и ящичкам, пока не обернулся к нам и упавшим голосом прошептал:
— Здесь его нет…
Полицейский даже не ликовал. Он только проговорил:
— Весьма огорчен за вас, господин Турньяк, но может быть, вы положили его в другое место?
— Нет… Я его вообще не трогаю, только когда смазываю, а потом кладу на место.
— Вы позволите поискать мне?
— Как вам угодно…
Гажубер начал рыться повсюду, и я был заворожен его точными и быстрыми движениями, отработанной методикой поиска. Не прошло и десяти минут, как он покончил с комнатой и получил разрешение заняться спальней, куда пригласил и нас. Пистолет он обнаружил на дне мешка с грязным бельем, куда не постеснялся запустить руку. Он предусмотрительно обернул оружие в тряпку, а затем спросил Пьера:
— Ваше, Турньяк?
— Да, не пойму, как оно сюда попало?
Я отметил про себя отсутствие протокольного «господин», с которым Гажубер до сих пор обращался к Пьеру.
— А вот мне все понятно, и должен вам сказать, что вы поступили не очень-то умно.
— Уверяю вас…
— …что прятали не вы, все это я знаю наизусть. Вам определенно не везет… У меня такое впечатление, что вы даже не замечаете, как вокруг вас все закрутилось.
Гажубер поднес ствол пистолета к самому носу, понюхал, затем вынул и внимательно осмотрел обойму.
— Почему здесь не хватает двух патронов, Турньяк?
— Откуда мне знать, Бог ты мой!
— Никаких соображений, где они могут быть?
— Нет.
— А вот у меня есть.
— Если так дальше дело пойдет, я рехнусь.
Тут вмешался я:
— И где же они, комиссар?
— По всей видимости, в морге, доктор, где их вынули из трупов шофера и экспедитора.
Турньяк взвыл:
— Быть того не может! Вы все против меня! Но почему, почему?
Голос у Гажубера прозвучал более чем сурово:
— Потому что двое убито и полмиллиона пропало.
Пьер схватился за голову.
— Прекратите, умоляю вас, прекратите!
— Турньяк, у кого еще есть ключ от вашей квартиры?
— Ни у кого… Я никогда не запираю дверь, чего тут брать…
— Вы продолжаете настаивать, что провели весь вчерашний день у себя дома?
— Ну да… почти весь…
— То есть?
— Я выходил около часа дня…
— И куда вы ходили?
— Не помню… я нервничал, я был расстроен… куда-то шел. Господин комиссар, заклинаю вас, поверьте, я невиновен. Боже мой, я… я убил двоих! Если бы вы меня знали хоть немножко, вам бы такая мысль и в голову не пришла!
— Те двое знали вас…
— И что же?
— Поэтому они ничего и не заподозрили. Они решили, что вы пришли занять свое место в матине… И вы убили их, выпустив по пуле в каждого.
— Неправда, клянусь, это неправда!
Он кинулся ко мне:
— Доктор, умоляю вас, скажите ему, что он ошибается!
— Не думаю, что от моих слов что-то зависит, бедный мой Пьер!
В наш разговор вмешался Гажубер:
— Здесь нам больше делать нечего. Чтобы покончить с расследованием, надо идти к Пуантелям.
Вместо того чтобы сразу отправиться на бульвар Генерала Сибия, я попросил Гажубера завернуть ко мне, чтобы предупредить Аделину. Дело приняло слишком серьезный оборот, чтобы я точно мог сказать, вернусь ли к ужину.
Едва моя экономка узнала, что приключилось с Пьером, как ужин и распорядок дня мгновенно выветрились у нее из головы.
— Доктор, не могут же они повесить на господина Турньяка эти чудовищные преступления!
— Боюсь, все к тому идет.
— Что за чушь! Бред! Это… это…
Она даже стала заикаться от возмущения.
— Скажу вам честно, только чудо спасет его от тюрьмы.
— И что же будет?
— Одному Господу известно, как все обернется.
Она затрясла головой, как корова, пытающаяся избавиться от надоедливых мух.
— Можете говорить мне что угодно, никогда в жизни не поверю, чтобы Пьер Турньяк кого-нибудь убил.
В двух словах я рассказал ей о сценах, при которых мне довелось сегодня присутствовать, и о несказанной глупости Пьера, долдонящего о несуществующем свидании.
— А теперь мы идем к Пуантелям для очной ставки Пьера и Мадо. Откровенно говоря, меня очень беспокоит реакция Элизабет. Вы же знаете, как она привязалась к своему будущему зятю. Лучше, если я буду там. Захвачу, пожалуй, свою сумку с инструментами.
Аделина скинула фартук и торжественно заявила:
— Я с вами!
— Мне некогда. Они внизу, наверное, уже заждались.
— Хорошо, хорошо, бегите… Я догоню и, если понадобится, займусь малышкой.
На этот раз все Пуантели были в сборе. Наше появление произвело впечатление, они уставились на нас, пытаясь понять, что могло бы означать сие вторжение. Я представил следователя:
— Комиссар Гажубер из тулузского отделения уголовной полиции расследует дело о налете…
Эдуард Пуантель осведомился:
— А мы при чем?
Я смешался:
— Цель его посещения деликатного свойства, но без этого не обойтись…
Прежде чем закончить свою мысль, я подошел к Элизабет и положил руку ей на плечо, пытаясь защитить малышку от того, что произойдет, произойдет неминуемо.
— Он вам сам обо всем расскажет. Пьера Турньяка подозревают в ограблении.
Я почувствовал, что плечо Элизабет задрожало у меня под ладонью. Никто не закричал, не запротестовал. Всех охватило оцепенение. Первым заговорил Пьер:
— Они ошибаются… Я не виноват.
Я следил за Мадо. Она разрыдалась. Тело Элизабет тоже стало содрогаться. Пуантель же только проворчал:
— Вот еще…
Жермена решила перейти в наступление. Она набросилась на Турньяка:
— Я всегда знала, что вы притворщик. Вы мне никогда не правились! Если бы дочка меня послушалась… Но родители, конечно, дураки, известное дело!
Дальше была очередь Мадо:
— Ну что же, сильно ты преуспела! Теперь на тебя весь Альби будет пальцем показывать, да еще в сообщницы запишут…
Бедная невеста застонала:
— Мама, прошу тебя…
— Конечно, теперь легко реветь. Но о нас ты подумала? Как теперь людям в глаза смотреть — пустили в дом убийцу?
Я решил встрять в их перепалку:
— Мадам, не забывайте, что его только подозревают.
Она протянула руку в сторону Пьера, словно рассчитывая что-нибудь от него получить.
— Посмотрите на него! Нет, вы только посмотрите! Убийца! Я вам говорю, он убил тех двоих!
Эдуард схватил жену за руку и оттащил ее в сторону.
— Послушай, Жермена, успокойся, не знаешь — не говори.
Она поневоле отступила, но продолжала бурчать:
— Вас он всех провел, но со мной этот номер не пройдет!
Я наклонился к Элизабет.
— Не бойся, зайчик!
— Я и не боюсь.
Гажубер приступил к своим обязанностям. Он обратился к Мадо:
— Мадемуазель, в день покушения вы назначали свидание своему жениху, с тем чтобы провести несколько часов за городом? Не торопитесь с ответом. Подумайте, учтите, что от вашего ответа зависит будущее молодого человека. Слушаю вас.
— Доктор уже задавал мне тот же вопрос в магазине… но я не понимаю его смысла. Ведь не мог же Пьер вам такое сказать?
— Осторожно, мадемуазель! Я знаю, что вы вчера работали как обычно. Но меня интересует другое. Действительно ли вы предлагали своему жениху поехать за город? По его словам, он ради этого и одолжил машину у господина Беду.
— Да никогда в жизни! Не понимаю, зачем Пьер все это сочинил?
— Правда не понимаете?
— Ну… скажем, лучше бы мне не понимать.
— Итак, мы пришли к тому, что вы не звали Турньяка ни на какую прогулку в день преступления?
— Конечно, нет.
Полицейский обратился к Пьеру:
— Итак?
— Мадо, почему ты не расскажешь им всю правду?
— Ты сам лжешь!
— Ну вспомни, я зашел за тобой в полдень, подождал тебя у входа, а затем проводил через парк Рошгуд.
— Да, помню.
— Мы немного посидели на скамейке… Поговорили о нашем будущем… Вспомни, я тебе еще рассказал о квартире на улице Ларош.
— В самом деле.
— И потом вдруг ты говоришь: «Слушай, Пьеро, вот было бы здорово взять отпуск, ты бы одолжил машину, и мы бы уехали куда-нибудь подальше от Альби на целый день».
— Неправда!
— Ну как ты могла забыть? А я тебе еще сказал, что назавтра мне надо ехать с банковским грузовиком…
— Да он, ей-богу, свихнулся!
— Ты рассердилась и пригрозила, что бросишь меня, если я не уступлю твоему капризу, это твои собственные слова.
Мадо стала взывать к нам.
— Откуда он это взял?
Но Турньяку отступать было некуда, и он шел дальше по своему тернистому пути.
— Вечером ты зашла ко мне узнать, как я решил, и сказала, что о своем отпуске уже договорилась, а если я предпочитаю тебе работу, то ты поедешь с кем-нибудь другим.
— Да он бредит, у него галлюцинации!
— Мадо, я в ужаснейшем положении… полиция обвиняет меня в ограблении… Скажи правду, спаси меня. Умоляю, Мадо!
— Не могу же я врать полиции, только чтобы тебе угодить!
Пьер не выдержал и расплакался. Посреди рыданий он простонал:
— Мадо… ты… ты… от тебя я…
Всем стало не по себе, не исключая и госпожу Пуантель. Тихий голосок Элизабет заставил нас вздрогнуть.
— Я верю тебе, Пьер.
Старшая сестра так и подскочила.
— Ах ты!..
Не успел я вмешаться, как она оказалась рядом с малышкой и влепила ей пару мощных пощечин. Я схватил ее за плечо и оттолкнул.
— Не стыдно вам?
Жермена Пуантель поддержала старшую дочь, а папаша заявил, что не потерпит, чтобы Элизабет трогали хоть пальцем, и очень скоро все свелось к традиционной склоке, свидетелем которой мне доводилось бывать не раз. Склока продолжалась до тех пор, пока Гажубер не произнес бесстрастным голосом:
— Не угодно ли вам успокоиться?
В моментально установившейся тишине он подошел к Элизабет:
— Почему ты считаешь, что Турньяк говорит правду?
— Потому что я его знаю.
— Но ты и сестру свою знаешь не хуже!
— Нет. Пьер всегда говорит правду. А Мадо может заставить его сделать что угодно. Он рядом с ней глупеет…
— Ты что-нибудь знаешь об этом свидании?
Мордочка у нее съежилась, так она старалась сдержать слезы. Она отрицательно помотала головой. Ей было ужасно больно, что она ничем не может помочь своему другу. Гажубер защелкнул наручники на Пьере.
— У меня нет другого выхода, учитывая нависшие над вами подозрения. Следователь примет решение относительно обвинения.
Уже на пороге Турньяк обернулся к нам.
— Спасибо, доктор. Мадо, мне жаль тебя… Элизабет, клянусь, я здесь ни при чем… Клянусь твоей жизнью…
Не успела дверь закрыться, как Жермена Пуантель обрушилась с поношениями и проклятиями на того, кого только что увел Гажубер. Пуантель же, убежденный, что полиция никогда не ошибается, стал потихоньку поддакивать жене, а Мадо сокрушалась над своей судьбой.
— Подумать только, я могла стать женой убийцы…
Элизабет, рыдавшая у меня на руках, выпрямилась.
— Мадо, мама и ты, папа, вы же знаете, что Пьер невиновен… Почему вы его не защищаете? Вы же видите, что он один-одинешенек… кто ему поможет? Я читала, что те, что заставляют страдать безвинных, будут наказаны…
Жермена и старшая дочь в мгновение ока превратились в самых настоящих фурий, вцепились в Элизабет, стали хлестать ее по щекам и трясти, беспрерывно вереща:
— Заткнешься ты или нет, чудовище?
Мне никак не удавалось вырвать бедняжку из рук мегер, но внезапно распахнулась дверь, и на пороге появилась могучая фигура Аделины. Увидев ее, я возликовал, как, вероятно, возликовал бы и Наполеон у Ватерлоо, если бы вместо Блюхера подоспел Груши. Экономка своим не тихим голосом поинтересовалась:
— Что здесь происходит?
Точно старое, испытанное могучими бурями судно, она подплыла к нам, одним движением плеча раскидала женщин, расправила одеяло, торчавшее у нее под мышкой, укутала в него малышку и, схватив ее на руки, прогремела:
— Забираю ее, есть возражения?
Мадо заорала:
— Унесите эту заразу, чтобы духу ее здесь не было!
Аделина смерила ее взглядом:
— А тебе, дражайшая, сильно повезло, что руки у меня заняты, а то накостыляла бы я тебе — на всю жизнь была бы память!
И обратилась к мамаше:
— Засим остаюсь вашей покорнейшей слугой!
Жермена уже было хотела запротестовать, но дочь ей помешала:
— Замолчи, пускай убирается и пусть не вздумает нос сюда показывать, иначе уйду я, всерьез и надолго!
Папаша простонал, что он этого не заслужил, хотя в общем-то было не совсем понятно, на что он, собственно, намекает.
Не скоро улеглось в Альби волнение, вызванное арестом Турньяка. Но понемногу, как пляж, вновь обретающий после шторма привычные очертания, так и город все реже и реже вспоминал о Пьере, и, когда все было тысячу раз переговорено, переключился на другие темы. Гажубер как благовоспитанный человек пришел ко мне попрощаться.
— Ну вот, доктор, моя миссия окончена. Возвращаюсь в Тулузу к бумагам, которые наверняка накопились за время моего отсутствия.
— А что станет с Турньяком?
— Ему предъявлено обвинение в убийстве и вооруженном ограблении. Его переведут в ближайшую тюрьму, где он будет дожидаться начала процесса.
— Как вам кажется, у него есть шанс?
Он поколебался с минуту.
— Честно сказать, не уверен. Ни намека на смягчающие обстоятельства, если, конечно, он не скажет, куда спрятал деньги.
— Он сознался?
— Такие люди никогда не сознаются.
— Комиссар, вы считаете, он виновен?
— Доктор, государство не платит мне деньги за то, что я думаю о том или ином его подданном. Я должен отыскать виновного, основываясь на уликах и доказательствах, изобличающих вину. Со всех точек зрения Турньяк удовлетворяет этим требованиям. Поэтому я его и арестовал. После меня работал следователь. Теперь очередь за судом.
— А если Мадо солгала?
— С какой целью?
— Не знаю.
— Все гипотезы возможны, доктор, особенно когда невозможно их доказать.
Прошли месяцы, над городом и его обитателями мирно промелькнуло несколько времен года. По-моему, кроме меня, Аделины и Элизабет, о Пьере и думать больше было некому, ну, может, еще папаша Пуантель. А остальные…
Элизабет устроилась в моем доме, как и у себя, возле окошка, где и проводила целые дни. Я попросил учительницу хотя бы немножко с ней позаниматься, рассчитывая, что ее природный ум, усвоив азы, быстро наверстает упущенное. Соседская девчонка стала приходить к ней играть по четвергам после обеда. Ее звали Люси, она была дочерью армянина-портного, обосновавшегося в Альби сразу после войны. В повседневной жизни на улице Танда одно обстоятельство меня очень беспокоило, а одно очень радовало. Первое — это бесконечное молчание, в которое была погружена Элизабет, прерываемое лишь изредка, когда она нехотя отвечала на наши вопросы. Ясно было, что ее снедало беспокойство, и не надо быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться, что думала она о заключенном в тюрьме Турньяке. Иногда я заставал ее в слезах и приходил в отчаяние, не зная, как помочь. Радовало же меня потрясающее взаимопонимание, сразу же установившееся между Аделиной и девочкой. Словно они жили вместе уже долгие годы. Я просто не узнавал экономку: от ее угрюмости не осталось и следа. Они с Элизабет оказались теми рыбаками, что видят друг друга издалека. Я бы покривил душой, если бы умолчал о своей ревности. Будь моя воля, я бы предпочел оставаться единственным избранником Элизабет.
Пуантели заходили несколько раз: отец в глубине души всегда любил свою младшую дочь, а мать — только чтобы избежать пересудов, но ни разу Элизабет не согласилась с ними повидаться. После пары безуспешных попыток раздосадованная Жермена отступила. Что до Эдуарда, то он пользовался безрезультатными визитами к дочери, чтобы излить мне душу. Я чувствовал, что ему необходимо объясниться, оправдаться в моих глазах — мое мнение, оказывается, для него много значило.
— Конечно, доктор, отец из меня никудышный, раз я не посмел встать на защиту малышки, но пожили бы вы с моей женой… Знаете, она меня презирает… Ненавидит за то, что я кладовщик. Ей бы хотелось стать важной дамой. А тут муж бедняк, дочь — инвалид, ну она и озлобилась. Ей кажется, что судьба обошлась с ней несправедливо.
— Но ведь у нее остается еще Мадо.
Он пожал плечами.
— Мадо только о себе и думает… Скажите, доктор, малышка… Она согласится когда-нибудь повидаться со мной? Как вы думаете?
— Почти уверен… Но ведь надо и ее понять. Пуантель, вы же ее буквально бросили на произвол судьбы и не вступились за человека, который ее по-настоящему любил, — за Турньяка. Так что же удивительного, если она забилась в угол, как раненый зверек, и показывает зубы. Со временем она успокоится, придет в себя.
И Пуантель уходил, с каждым разом он казался все дряхлее и грузнее. Наверняка дочь провожала его своим неумолимым взглядом, спрятавшись, словно загадочная принцесса из волшебной сказки. И кто знает, не запечатлеется ли ее личико на стекле и не явится ли оно далеким поколениям благодаря причудливой игре солнечных лучей, — не правда ли, хороший сюжет для фантастики, до которой так охочи англосаксы.
Элизабет говорила мало, но Турньяк вообще молчал. Я нанял ему адвоката, человека еще молодого, не утратившего пыла и энтузиазма, присущего новичкам. Он регулярно слал мне письма, в которых все отчетливее звучало отчаяние: клиент не желает помочь ему в поисках аргументов для защиты. У него создалось впечатление, что Турньяк вообще не собирается защищаться под тем ребяческим предлогом, что все его предали. Хотя, уточнял адвокат, за все время у него было два-три посетителя, и то из благотворительности.
Я решил навестить нашего узника. Однажды утром, встав пораньше и посвятив в свои планы Аделину, я ушел, чтобы не возбуждать любопытства Элизабет. Мне не хотелось ей говорить, куда я иду, опасаясь, что Турньяк может отказаться от свидания, и тогда мне нечего будет ей рассказать.
В отведенный для свиданий час, очутившись в толпе других посетителей, я испытал странное чувство, что-то вроде сострадания к старикам, женщинам с усталыми лицами, принаряженным детям, ожидающим минуты, когда через решетку можно будет обменяться парой слов с заключенными.
Турньяк ничуть не изменился. Может, стал чуть бледнее и рыхлее обычного. Видимо, он из тех людей, которые, попав в неволю, сами того не замечая, быстро опускаются.
— Я очень рад, что вы согласились повидаться со мной, Пьер.
— Вы всегда были добры ко мне, и потом вы вряд ли считаете меня убийцей?
Я уклонился от ответа на вопрос, который был к тому же не слишком определенно сформулирован, и заговорил об Элизабет.
— Девочка живет теперь у меня… Я ее почти удочерил…
— Вот хорошая новость! Она здорова?
— Она чувствовала бы себя лучше, если бы вас освободили.
Мое замечание растрогало его, и я увидел, как его глаза увлажнились. Я продолжал муссировать ту же тему в надежде, что помогу ему избавиться от внутреннего оцепенения.
— Она вас очень любит.
— Я тоже ее люблю.
— Несмотря ни на что, она в вас верит.
— Она права… Детям, наверно, легче видеть правду, чем взрослым.
— Потому что взрослые не прислушиваются к тому, что им подсказывает сердце… Пьер, расскажите мне, что же произошло на самом деле?
Он удивился и ответил не сразу, но когда заговорил, в голосе его звучала усталость.
— Доктор, все произошло так, как я уже рассказывал… Накануне Мадо предложила мне провести день на воздухе… Она считала, что свидание поможет нам лучше узнать друг друга… Вечером она зашла ко мне за ответом. Я уже успел заглянуть к господину Беду, который относится ко мне совсем неплохо, потому что я не раз помогал ему с оформлением в банке. Он часто говорил, что его машина в моем распоряжении, если я захочу прокатить свою подружку. Назавтра утром, в шесть часов, я пошел за машиной, а накануне господин Беду дал мне ключи от гаража, которые я затем должен был спрятать под камнем, слегка выступающим в ограде сада. Потом я вернулся к себе и стал ждать Мадо.
— А ее все не было.
— Ее не было. Время шло, но я все находил извинения ее опозданию, пока наконец не понял, что она и не придет. Тогда я отвез машину в гараж.
— Вы видели Беду, когда ставили машину?
— Нет. Было уже девять, он, наверно, был на складе.
— Почему же вы не пошли на бульвар Генерала Сибия?
— Мадо запретила мне. Она не хотела, чтобы родители узнали о нашей вылазке. Боялась, что им не понравится наша затея.
— А в универмаг?
— Я не решился. Там всякие визиты частного порядка запрещены.
— Черт вас побери! Но когда вы поняли, что она обвела вас вокруг пальца, почему вы не пошли в банк?
— Я так расстроился… Но где-то после двенадцати я пошел на работу и по дороге услышал о том, что произошло на шоссе в Сент-Аффрик. И не посмел показаться на глаза господину Шапезу, мне было очень стыдно.
— А как отреагировал на вас Шапез, когда вас увидел?
— Он сказал, что мне здорово повезло и рад, что дал мне отпуск, иначе я бы уже лежал в морге.
— Пьер, вы, наверно, не раз думали о поведении Мадо?
— Ну да.
— И что же?
— Я думаю, она пожалела о своей затее… Я уверен, что загородная прогулка была испытанием.
— Для вас?
— Нет, для нее.
— Я что-то не понимаю…
— Доктор, Мадо меня не любила, никогда не любила… Это был просто каприз.
— В таком случае я не понимаю, зачем вы собирались на ней жениться?
— Но ведь я ее любил и думал, что сумею и ее заставить меня полюбить.
— Но это нисколько не объясняет ее поведение.
— Доктор, у Мадо был не один, а несколько романов. Я не собирался в этом копаться… Но думаю, в один прекрасный момент ей все надоело и с моей помощью она решила вырваться из своей дурацкой жизни… И потом, наверно, семья ее тоже осуждала… Может, она искренне предложила мне эту поездку за город? Может, хотела выговориться? Или, наоборот, порвать со мной, а может, с теми, другими?
— Но это никак не оправдывает ее ложь!
— Она наверняка перепугалась.
— Но чего? Кого?
— Не знаю.
— Бедный мой… От имени Элизабет, от своего имени умоляю вас, помогите адвокату, если только это в ваших силах.
— Хорошо, доктор, я буду бороться! Передайте малышке, что я невиновен и как только меня оправдают, я сразу же к ней приду. Первым делом я пойду к ней.
У меня не хватило мужества еще раз навестить Турньяка. Его линия защиты показалась мне настолько ребяческой, что я терялся в догадках, как он сможет себя спасти. Да, пожалуй, такого простака свет не видел.
С моего визита в тюрьму прошло четырнадцать месяцев. За это время Элизабет официально стала моей дочерью. Она по-прежнему занимается со своей учительницей, которая хвалит ее за усердие и сообразительность. Она все так же играет со своей подругой Люси. Но я-то знаю ее как никто и вижу, что она с нами лишь отчасти, если можно так выразиться. Для меня не секрет, что она живет ожиданием суда, и приговор, боюсь, решит судьбу не одного только Турньяка.
С помощью комиссара Гажубера мне удалось отыскать местечко в зале суда. С первых же слов я понял, что дело Пьера безнадежно. Свидетелям защиты оставалось только выражать свое уважение обвиняемому. Что до свидетелей обвинения, то и они не были настроены против Турньяка, они просто подтвердили сказанное на предварительном следствии: машина Беду, одолженная обвиняемым, была замечена на месте преступления, в день нападения он брал отпуск. Мадо еще раз перед присяжными повторила свои показания, что у нее с Пьером сроду не было никакой договоренности относительно поездки за город вместо работы. С нарочитым смущением девушка добавила, что за несколько дней до ограбления ее жених в ответ на ее упрек в более чем скромном финансовом положении заявил, что собирается скоро разбогатеть. Когда Турньяка попросили откомментировать ее заявление, он признал, что действительно так все и было, но добавил, что сказал это просто так, только чтобы угодить невесте. Скорее всего никто ему не поверил, и судья вынес приговор: двадцать лет тюремного заключения.
Пьер Турньяк исчез с нашего горизонта. Очень скоро ему было суждено превратиться только в имя, которое безжалостное время уничтожит и развеет по ветру, так что никто никогда о нем и не вспомнит. А я уже был слишком стар, чтобы сокрушаться над вечными законами человеческой природы.
Я очень опасался, как отреагирует Элизабет на приговор, и потому изо всех сил старался приукрасить ситуацию, сочиняя что-то насчет досрочного освобождения и прочую белиберду. Пока я мямлил, что не все, мол, надежды потеряны, девочка не отрывала от меня своих сухих глаз. Когда я кончил, она лишь поинтересовалась:
— Они не поверили Пьеру, который говорил правду, но поверили тем, кто врал. Так всегда бывает?
— Нет, нет, конечно… но ты в самом деле считаешь, что Пьер сказал правду?
Во взгляде ее было написано изумление.
— А ты в этом сомневаешься?
— Я сомневаюсь, потому что твоя сестра…
Она не дала мне договорить:
— Никто не знает, что такое Мадо!
— Но, послушай, Элизабет, все задавались одним и тем же вопросом и удовлетворительного ответа так и не нашли: зачем было Мадо врать?
— Она никогда не любила Пьера.
— Но она просто могла послать его подальше и не впутывать в преступление, которое он не совершал! Она же не изверг!
— Мадо очень несчастна.
— Несчастна? С чего вдруг?
— Господь забыл подарить ей сердце.
Больше мне ничего не удалось из нее выудить. А когда я сказал Аделине, что разговор меня совсем не удовлетворил, она, к моему изумлению, заявила:
— Доктор, я, конечно, уважаю и ваши знания, и ваш опыт… Но в некоторых вещах больше доверяю малышке.
— Четырнадцатилетней девчонке!
Экономка покачала головой, а затем сообщила:
— Она гораздо старше… и потом она видит все куда лучше нашего.
— А почему, позвольте вас спросить.
— У нее очень чистый взгляд.
— Что должно означать ваше идиотское объяснение?
— Ей ничего не известно из того, что мы, доктор, знаем по опыту, а хорошего мы знаем, прямо скажем, немного. Она живет в другом мире… Ей неведомы те резоны, которые заставляют нас думать о людях дурно и мешают трезво судить о вещах… Она посторонняя и всегда такой останется, уродства жизни ее не коснутся.
Аделина понизила голос:
— Должна вам признаться, иногда она меня даже пугает.
Я сострил:
— Своей излишней прозорливостью?
— Нет. Просто она, как и все страдальцы, гораздо старше своего возраста и видит людей такими, как они есть, а мы эту способность давно потеряли.
Со времени суда прошло уже полгода, когда мы получили от Пьера письмо. Оно было адресовано Элизабет. Она прочла его без нас, потому что мы не хотели ее смущать. Потом она позвала меня и Аделину, чтобы прочесть письмо вслух.
«Дорогая Элизабет!
Я не писал тебе раньше, потому что не мог. Должен тебе признаться, что после суда впал в глубокое отчаяние. Мне хотелось умереть. Я не мог смириться с мыслью, что мне суждено провести в тюрьме двадцать лет. Понемногу я пришел в себя. Сейчас чувствую себя нормально. И знаешь почему? Я решил отомстить. Я хочу выйти на свободу и отплатить тем, кто сознательно загнал меня в ловушку, откуда я не смог выбраться. За эти два года я думал и передумал обо всем случившемся сотни раз. Мы все узнаем правду, когда твоя сестра объяснит, зачем она соврала. А она соврала, Элизабет. Ведь ты мне веришь, да? Ты же знаешь, как я ее любил, как потакал всем капризам. Ты видела, что она вила из меня веревки, и ты-то понимаешь все, что неясно было другим. Мадо не такая уж плохая девушка. Просто у нее в голове ветер. Ей скучно в Альби, ей нужны деньги, много денег, чтобы вырваться отсюда и жить жизнью звезд, чьи фотографии она развесила в своей комнате. Уверен, что ради денег, разумеется, достаточно круглой суммы, она готова на все. Элизабет, ты сама должна докопаться до правды, тебе это легче сделать. Я верю в тебя и обнимаю крепко-крепко. Передай привет доктору и Аделине. Твой друг Пьер Турньяк. Регистрационный номер 723. 1-е отделение. Корпус А».
Лицо Элизабет светилось. Никогда я ее такой не видел и счел своим долгом избавить ее от иллюзий, которые, испарившись, причинят лишь страдания.
— Пусть бедняга тысячу раз прав, но, по-моему, смешно поручать тебе выяснение того, что он называет правдой. Спрашивается, как ты, в твоем возрасте и твоем состоянии, можешь взяться за дело?
Элизабет очаровательно нам улыбнулась, а потом сообщила:
— Я, деда, правду уже знаю.
Я строго посмотрел на нее и самым серьезным и торжественным тоном провозгласил:
— Элизабет, ты уже не ребенок… В твоем возрасте нужно отдавать отчет в своих словах. А потому как я очень тебя люблю, хотел бы, чтобы ты была лучше, чем другие… Я ненавижу, когда ты говоришь просто ради того, чтобы говорить.
Она еще раз улыбнулась:
— Но, деда, я прекрасно знаю, что говорю. Уверяю тебя, я знаю правду об ограблении.
— Элизабет, слушай… другому на твоем месте я бы залепил пару затрещин!
Но она только весело рассмеялась.
— А вот и не ударишь, ты ведь веришь мне, даже когда кричишь, что это не так.
— Я не верю тебе, когда… потому… Послушай, Элизабет, ну посуди сама, как ты могла обнаружить правду, не вставая с кресла?
— Я просто здраво посмотрела на вещи.
— На какие такие вещи?
— На вещи, которые…
— Которые только ты одна и видишь, разумеется?
— На которые одна я обратила внимание.
— А почему?
— Потому что остальным было невдомек.
Измученный, я отступил.
Только что от Элизабет ушла ее подруга, и девочка принялась убирать книги и игрушки. Я был рядом.
Она щебетала, объясняя, какие оплошности допустила в игре ее подружка, и глаза ее светились торжеством: она выиграла, она оказалась сильнее, несмотря на свои бездействующие ноги!
С появлением Аделины пришлось расстаться с миром детей и вернуться в мир взрослых. Экономка была чрезвычайно возбуждена и, не теряя времени, доложила нам:
— Никогда бы в жизни не поверила! Знаете, что мне только что сказали?
— Нет.
— Элизабет, твоя сестра обручилась!
Поскольку Элизабет не выказала ни малейшего интереса, пришлось осведомиться мне:
— И за кого же она выходит замуж?
— За Жильбера Налье!
Девочка прошелестела своим тонким голоском:
— За кого же еще…
— Почему твоя сестра обязательно должна выходить за Налье, а не за кого-нибудь другого?
Она была очень удивлена.
— Да потому, что они вместе будут тратить награбленные деньги, деда!
— Элизабет! Стыд и позор! Как ты можешь… Лучше я уйду, а не то забудусь и всыплю тебе по первое число!
Аделина процедила сквозь зубы:
— Хотела бы я на это посмотреть!
Найдя наконец достойного противника, я дал волю гневу.
— Подобные замечания с вашей стороны меня нисколько не удивляют! Вы пресмыкаетесь перед девчонкой и вместо того, чтобы как следует отругать, когда она плетет черт знает что, вы ее только поощряете! Вы дурно на нее влияете, Аделина!
— Повторите, что вы сказали!
— Захочу и повторю!
Но поскольку мне не очень хотелось, я повернулся и вышел. Едва я очутился в своем кабинете, как влетела домоправительница. И немедленно пошла в атаку.
— Не стыдно вам, доктор, таким тоном разговаривать с Элизабет, да еще грозить этому чистому ангелу?
— Этот ваш чистый ангел ведет себя как последняя дрянь!
— Как… как вы… И вы!..
— По-вашему, нормально, что она называет родную сестру преступницей? Я тоже не считаю, что Мадо золото, но так поливать ее грязью…
— С чего вы взяли, что она поливает ее грязью?
— Аделина, вы что, совсем рехнулись?
Она придвинулась поближе.
— А по-вашему, нормально, что она выходит замуж за Налье, с которым наверняка спала, пока обхаживала Пьера?
— Не собираюсь это обсуждать! У вас злой язык. Даже если Налье был ее любовником, почему бы им не узаконить связь?
— Да не в этом дело, меня возмущает, что она дождалась суда над Пьером и только тогда решила вступить в законный брак!
— Одним словом, вы с Элизабет заодно? Впрочем, ничего удивительного.
— Да, заодно!
— С этой вздорной девчонкой!
— Девчонка будет поумнее меня и уж не глупее вас!
— Что за вздор вы мелете, несчастная Аделина!
Тут экономка схватила обитый кожей стул и уселась напротив меня.
— Вы, доктор, можете обманывать себя сколько угодно, но меня вам не переубедить!
— О чем это вы?
— Вы же знаете не хуже меня, не хуже Элизабет, что Пьер невиновен! Что, не так?
— Да, признаюсь, вся эта история по-прежнему не дает мне покоя, я никак не могу смириться с тем, что он преступник.
Она опустила свой бюст на мой письменный стол и пристально посмотрела мне в глаза.
— Да вам никогда и не удастся, доктор. Вам известно, что все подстроил Налье, а шлюхе Мадо оставалось только подыскать козла отпущения!
— Да что вы! Что вы…
— Хорошо. Тогда объясните мне, зачем понадобилось такой девушке, как Мадо, соблазнять такого парня, как Пьер?
— Честно говоря, не понимаю.
— Ах вот как? Так я вам скажу: потому что он был экспедитором. И положа руку на сердце, вы согласитесь, что Мадо, конечно же, назначала свидание на понедельник! И что она взяла у этого дурака пистолет, а затем положила его на место! Она всех провела — и вас, и тулузского комиссара, и нашего! Они с Налье подстроили так, чтобы Пьер попал в ловушку, у них все получилось, и никому не доказать, что они наврали!
— Аделина, не могу в это поверить!
— Не можете или не хотите?
— Не знаю… не знаю…
Так я расписался в своем поражении. И жалко пробубнил:
— Что же делать?
— Увы… Делать нечего.
Она тяжело поднялась со стула.
— Но, по крайней мере, пощадите девочку… Когда она обнаружила, что взрослые врут, она была просто в шоке… Если хотите знать мое мнение, она до конца не оправится… Ее сердце не вынесет того, что дурные люди празднуют победу. А как она страдает от того, что вы на их стороне.
— Я?
— Ну да, ведь вам все равно.
Засим она оставила меня наедине с моими мыслями.
Должен признаться, что мне не удалось опровергнуть гипотезу Аделины, поскольку подсознательно я был с ней кое в чем согласен. В воцарившейся тиши кабинета я решил во всем как следует разобраться.
В пользу Пьера говорила прежде всего избранная им линия защиты, абсолютно нелепая в случае, если она была им придумана. И действительно, как можно было рассчитывать, что Мадо подтвердит приглашение поехать за город, если она не была в курсе дела? Поведение Турньяка, который, убедившись, что невеста на свидание не пришла, не отправился ни к ее родителям — узнать, не заболела ли она, — ни в универмаг, куда ее могли неожиданно вызвать, противоречило самой элементарной логике. Этот слабак не решился ее искать, потому что смертельно боялся своей возлюбленной. Он был из породы подкаблучников, и его абсурдная беспомощность придавала в моих глазах достоверность его версии. К тому же я вполне мог допустить, что, узнав по пути на работу о покушении, он пришел в ужас: уклонившись от своих прямых обязанностей, он тем самым должен был понести моральную ответственность, по крайней мере, за смерть одного и ущерб, причиненный банку. И вот еще один из доводов Элизабет: зачем Мадо притворялась, будто влюблена в парня, хотя ничего, кроме презрения, к нему не питала? И зачем было обручаться с Турньяком, если она любила Налье, который отвечал ей взаимностью? Страхагент за это время не разбогател, и насколько мне известно, в тулузском управлении после ограбления не стали его трогать только по ходатайству Шапеза.
Я медленно продвигался вперед в своих рассуждениях, не пропуская ни одной детали, постоянно споря сам с собой. В конце концов я пришел к такому умозаключению: если ограбление было и в самом деле совершено Пьером Турньяком, то в таком случае он вел себя как последний дурак и так неуклюже, словно добивался, чтобы его поймали с поличным. Что мешало ему во время суда сказать, куда он деньги спрятал? На что они ему через двадцать лет при всех девальвациях и возможных денежных реформах? Короче говоря, обвинения против Турньяка наталкивались на такое количество несообразностей, что странно, как судьи могли не усомниться в главной версии. Правда, я и сам тогда удовлетворился поверхностными объяснениями, и видимая стройность улик не дала мне составить собственное суждение. Но профессионалы-то, я полагаю, могли и обойти подводные рифы.
И наоборот, если признать, что Пьер невиновен, а истинные преступники — Мадо и Налье, все сразу встает на свои места. Страхагент, испытывающий нужду в деньгах, вместо с Мадо, которая только и мечтает жить на широкую ногу, разрабатывают план ограбления. Она сходится с Турньяком, не потому что он славный малый, а потому, что служит у Шапеза кассиром и отвозит зарплату на «Эспанор», Она внушает бедняге, что собирается выйти за него замуж, и он настолько очумел от негаданной радости, что покорно пляшет под ее дудку. К примеру взять эту странную поездку за город в понедельник. Почему именно в понедельник? Да потому что в этот день так называемый жених должен везти банковские деньги. Она заставляет его взять отпуск, который следователю наверняка покажется подозрительным. В воскресенье вечером, придя за ответом, она могла прибрать пистолет. От нее же Налье узнал о том, что Беду одолжил свою машину. Мадо назначила свидание на столь ранний час, точно зная или догадываясь, что Пьер не будет дожидаться полудня, чтобы вернуть машину хозяину. А когда Турньяк отправился в банк, страховщик подбросил в пакет с грязным бельем пистолет, из которого застрелил двух служащих Шапеза. Мадо отрицает свидание, и так как она в тот день работала как обычно, тем самым алиби ее жениха сведено на нет.
Теперь я был убежден, что Пьер невиновен, и злился на себя за то, что не прислушался к Элизабет раньше. Но меня привела к этому выводу логика, а Элизабет — любовь.
Я полагал, что Мадо и Налье не задержатся в Альби. Если они ограбили машину, им надо уехать куда-нибудь подальше, чтобы спокойно распоряжаться добычей. Не думаю, чтобы Пуантели-старшие были посвящены в дело. Они, конечно, звезд с неба не хватают, люди ограниченные, даже бессердечные, но порядочные.
И все же два обстоятельства по-прежнему не находили объяснения. Как Налье мог рассчитать, что Пьер вернет машину Беду до часа, назначенного для налета? Откуда он узнал, что в банке не были записаны номера купюр? В обоих случаях риск был самоубийственный. Очень долго мне не удавалось одолеть эти препятствия, пока наконец я случайно не вспомнил разговор Пуантеля о серьезных тратах Беду в Тулузе. Неужели коммерсант был в сговоре с Налье? Если да, то все вставало на свои места. Как только машина оказалась в гараже, Беду позвонил страхагенту, которому оставалось только ее забрать, совершить свое злодейское нападение, дав возможность свидетелю записать номер машины, якобы взятой Турньяком. Значит, дело только за незаписанными банкнотами. Невозможно представить, чтобы Мадо наводила справки о них у своего жениха, он бы наверняка насторожился. Вдохновившись своей версией, я предположил, что и Шапез тоже был соучастником ограбления. Я понимал, что захожу слишком далеко, но тем не менее… тогда бы прояснилась и забывчивость с номерами купюр, благодаря чему деньги вышли из-под контроля. И все же я не смел вполне поверить в свою правоту.
Я был изнурен долгой борьбой с самим собой, мне необходима была разрядка, но в то же время я ликовал, словно помолодев на несколько лет.
Я столько исходил по улицам родного города, что никогда заранее не задаюсь вопросом, какой путь избрать. Ноги сами несут меня, и я не всегда отдаю себе отчет, куда иду. Но как бы я ни шел, я всегда оказываюсь на бульваре Генерала Сибия. В этот вечер, как обычно, я решил зайти к Пуантелям, невзирая на поздний час и на то, что со времени переезда Элизабет ко мне я у них больше не бывал.
Меня приняли учтиво, но сдержанно. Один только Эдуард поинтересовался здоровьем дочери, чем заслужил замечание жены:
— Уж если бы Элизабет заболела, доктор как-нибудь дал нам знать, будь спокоен! Мог бы сам сообразить, дорогой муженек…
Поздоровавшись со мной ледяным тоном, Мадо продолжала накрывать на стол, давая понять, что мое присутствие не слишком желательно. Поскольку никто не спросил о причине моего позднего визита, я решил взять быка за рога.
— Экономка сказала, что по городу идут разговоры о свадьбе Мадо.
Упомянутая Мадо повернулась ко мне и нахально бросила:
— Никакие это не разговоры, доктор, а сущая правда. Через месяц я стану госпожой Налье!
— Вот оно что!
Столь же напористо дочь Пуантелей продолжала:
— Что, удивлены?
— Да, отчасти.
— А почему, скажите, пожалуйста?
— Потому что, оказывается, Элизабет все поняла гораздо раньше меня, обидно, что девочка утерла мне нос. Она уже давно предвидела ваш брак с Налье, причем знала, что до приговора свадьбы не будет.
Мадо окончательно вышла из себя.
— Какого черта эта зараза лезет не в свои дела?
— Она любит Пьера Турньяка.
— Тем хуже для нее.
— Ее потрясло, что Пьера осудили, хотя он и невиновен.
— Ах вот что!
— Знаете, Мадо, дети острее взрослых реагируют на несправедливость.
Тут встряла Жермена Пуантель:
— Но где, по-вашему, несправедливость?
Мадо ухмыльнулась.
— Брось, мама. Ты же видишь, он пришел наговорить нам гадостей. Валяйте, валяйте, доктор!
Эдуард собрался было прийти мне на помощь.
— Мадо, не смей разговаривать таким тоном!
— А ты, папа, поделишься своими соображениями, когда я тебя спрошу. Ну, доктор?
— Элизабет удивляется, что вы так долго тянули со свадьбой.
— С чего это я должна перед ней отчитываться?
— Конечно, не должны, но понимаете, все ее реакции продиктованы несправедливым, с ее точки зрения, осуждением Турньяка.
— По-моему, мнение паршивки в инвалидном кресле мало кого волнует.
— Пока другие часами играют и развлекаются, она сидит и думает.
— Что это значит?
— Что у нее есть время тщательно продумывать мысли, которые приходят ей в голову, а когда вывод кажется ей нелогичным, она делится со мной. А если мне нечего ей ответить, я пытаюсь кое-что разузнать.
— Ну наконец! Ну давайте, договаривайте же!
— Раз вы настаиваете… Элизабет смущают два момента. Во-первых, почему вы с Налье так долго не играете свадьбу. Ведь известно же, что вы поддерживали с ним самые нежные отношения, еще когда встречались с Турньяком. И потом, зачем вы пытались убедить всех, что собираетесь пожениться с Турньяком, хотя у вас в мыслях этого не было? Разумеется, я цитирую слова Элизабет.
Жермена Пуантель решила выразить возмущение от имени всего семейства.
— Ну дает! Ты слыхал, Эдуард? Твоя доченька, оказывается, ломает себе голову! Иначе говоря, у нее возникли проблемы, и она нашла кого к нам послать. А я-то была о вас лучшего мнения!
И вдруг, хотя ничто того не предвещало, Пуантель переметнулся в мой лагерь с оружием и амуницией.
— Послушай, Жермена, и ты, Мадо… И меня мучают те же сомнения, что и малышку. Будь любезна, ответь-ка нам обоим.
Мадо, разозлившись, воскликнула:
— Ага, значит, теперь я должна давать отчет не только мамочке с папочкой, но еще и сестричке! Сама себе удивляюсь, как я вам всем не врезала! Мы с Налье женимся, потому что нравимся друг другу, и точка! Мы долго тянули, потому что хотели удостовериться, что наше чувство взаимно, а заурядный флирт превратился в настоящую любовь. К тому же налет Турньяка стал серьезным испытанием для карьеры Жильбера, ему понадобилось время, чтобы укрепить свое положение и вернуть доверие начальства, сейчас он этого наконец добился. Вы тут говорили о моем обращении с Пьером — так у меня была депрессия, я подумала, что выйду за него — и у меня будет спокойная, хотя и скучноватая жизнь. Тогда мне больше всего хотелось покоя. Вы довольны, доктор?
— Последний вопрос, если можно?
— Пожалуйста!
— Вы собираетесь остаться в Альби?
— Конечно, нет! Хватит с меня Альби! Скорее всего мы переедем на побережье. Что, удивлены?
— Ничуть. Элизабет так мне и говорила.
— А откуда ей знать?
— С ее точки зрения, ваше решение совершенно закономерно и единственно возможно. Я повторяю, девочка много размышляет, и совпадения, которые ставят нас в тупик, ее совсем не смущают.
— Бог в помощь! Пускай себе размышляет до посинели я, только нас оставит в покое! Эта зануда зла на всех за то, что мы не калеки. Ненавижу ее!
— А вот Элизабет не умеет ненавидеть. Но она страдает из-за Пьера.
— Я не заставляла его убивать и грабить!
Притворно-нежным голосом я мягко заметил:
— Слушайте, Мадо… Ведь вы не хуже Элизабет знаете, что Пьер ни в чем не виноват.
В мгновение ока девица превратилась в фурию и налетела на меня, задыхаясь от крика:
— Кто же тогда? Говорите, ну, говорите же!
Я спокойно отстранил ее:
— Час правды еще не настал!
— Проваливайте!
— Простите, что вы сказали?
— Плевать я хотела, что вы доктор, говорю вам, проваливайте немедленно!
Эдуард воскликнул:
— Мадо, с ума ты сошла?
Жермена выросла перед ним:
— Она права! Нас оскорбляют в нашем же доме, а ты и пальцем не пошевелишь! Ну и не мешай другим, если сам не в состоянии дать отпор!
Бедняга Пуантель бросил на меня жалобный взгляд. Я улыбнулся ему.
— Не беспокойтесь, господин Пуантель, я ухожу.
Дойдя до двери, я повернулся и с наигранной самоуверенностью, но не повышая голоса, сообщил:
— Час пока не настал, но будьте покойны, мадемуазель Пуантель, он настанет!
Захлопнувшаяся дверь избавила меня от проклятий, посыпавшихся вслед.
Пуантель догнал меня на площади Сен-Сесиль. Ему было ужасно неловко.
— Доктор… Простите нас… Эти женщины… они… ну словом, мне с ними не справиться… Не могу я им перечить… Скажите… Можно мне повидаться с Элизабет?
— Разумеется.
— Спасибо… Между нами говоря, мне этот брак тоже совсем не по вкусу… Но Налье, видать, устроил свои дела, раз купил новую машину — «мерседес», ни много ни мало.
— Может, заключил выгодную сделку?
— Надо полагать… Все кругом делают деньги, только я один должен жить на зарплату… Да я не завидую… Разве из-за Жермены, понимаете?
— Еще бы!
Уже на набережной Шуазёль я задал ему вопрос:
— Что вы хотели сказать вашим «все кругом»?
— Я имею в виду тех, с кем я вижусь… Ну вот мой хозяин, господин Беду…
Сердце мое забилось сильнее.
— Раньше он все цапался с женой, а теперь просто как два голубка… В семье мир и покой… А все потому, что купил жене меховую шубу, думаю, она ему стала в копеечку.
— Он что, распростился со своей тулузской подругой? Как бы не так! Ездит к ней два раза в месяц.
— На поезде?
— На машине, вместе с господином Шапезом, который заезжает за ним на склад.
Я с трудом прошептал:
— А что, у Шапеза тоже открылась тайная страсть?
— Да, но не к женщинам, а к картам. Кажется, он здорово проигрался… Скажу вам по секрету, не хотел бы я держать свои денежки у него в банке.
Едва вернувшись домой, даже не раздеваясь, я бросился звонить в тулузское управление уголовной полиции и, к счастью, сразу застал Гажубера. Очень удивившись, он согласился принять меня послезавтра в одиннадцать утра. Садясь за стол, я крепко обнял Элизабет, чем слегка ее изумил.
— Ты умнее всех на свете, доченька.
На следующий день, еще до полудня, мы сидели у кресла Элизабет и вместе с Аделиной потягивали ратафию (ее тайная страсть к этому ликеру не такая уж тайна). В дверь позвонили, и Аделина, которая не выносит, чтобы ее отвлекали, пока она предается своей греховной слабости, чертыхаясь, пошла открывать. Скоро она вернулась вместе с Жильбером Налье, который держал в руках красивый сверток. Я почувствовал, как напряглась Элизабет, да и мне самому было непонятно, с чего это вдруг в моем доме оказался человек, которого я в жизни к себе не приглашал. Он поздоровался со мной, поздоровался с Аделиной, слегка потрепал по щеке мою дочь.
— Доктор, я позволил себе нарушить ваш покой, поскольку решил во что бы то ни стало, хотя я здесь вроде бы и ни при чем, принести вам извинения от имени семейства Пуантелей. Невеста рассказала мне, какой вам был оказан прием, я был весьма озадачен, ведь они все вас боготворят. Да, да! Мадо только о вас и говорит, а госпожа Пуантель утверждает, что в жизни не обратится к другому врачу, если, не дай Бог, с ней случится что-нибудь серьезное.
Я не стал его прерывать, но и не торопился прийти ему на помощь, когда красноречие его постепенно иссякло. Теперь он запинался.
— Когда я узнал о вчерашней сцене, сначала я просто не поверил, потом списал все на нервозность Мадо. Она вот-вот выйдет замуж, покинет домашний очаг, родителей… ну, вы понимаете?
— Ваша невеста, по-моему, не производит впечатления чувствительной натуры, а?
— Мне кажется, вы не правы, доктор, если позволите… Мадо очень сентиментальна.
Вмешалась Элизабет:
— Мадо всегда была несчастна, потому что никого никогда не любила. Нельзя быть счастливым, когда никого не любишь.
Замечание малышки остудило страсти. Налье попытался издать веселый смешок, но он получился каким-то сипатым.
— Ты еще очень юна, Элизабет, чтобы судить взрослых. Вот подрастешь и узнаешь, что бывают обстоятельства, когда приходится поступать не самым лучшим образом. Я знаю, ты была очень привязана к Турньяку… Ты, конечно, не могла предвидеть, как все повернется, да и никто не мог… Вот я принес тебе конфет…
— Не хочу.
— Почему?
Она подняла на него свои чистые глаза.
— Не буду есть конфет, пока Пьер в тюрьме.
Я увидел, как задрожали ноздри у нашего гостя. Он был в ярости, и я уже спрашивал себя, как обойтись с ним, если он поднимет на малышку руку. Но достаточно было одного взгляда на экономку, от моего беспокойства не осталось и следа. Она тоже наливалась изрядным гневом, и случись Налье опрометчиво выказать свои агрессивные намерения, ему бы не поздоровилось.
— Ты злишься на свою сестру, да? И поэтому злишься на меня?
— Нет. Мне жаль вас обоих, и я иногда плачу по ночам, когда думаю о вас и Мадо…
— Что за нелепость!
— Вы ведь страдаете оттого, что засадили Пьера в тюрьму?
— Мы? Ты что, спятила?
— Да нет, хотя все возможно.
— Да объясни же наконец! Или я…
Вскочила меднолобая богиня справедливости — наша Аделина и переспросила:
— Или вы… что?
— Чертова девчонка!
— Потому что говорит правду?
— Да какую там правду, черт подери!
Экономка профырчала:
— Вы бы не могли выбирать выражения в нашем с доктором присутствии, да еще перед ребенком, а?
— Вы тут все сговорились…
— Мы сговорились? Да никакого сговора не было и нет, молодой человек. Элизабет считает, что убили банковских служащих вы, украли зарплату тоже вы, а помогала вам Мадо, и теперь вы вынуждены на ней жениться, боясь, как бы она на вас не донесла!
На лице Налье поочередно сменились все цвета радуги, а рот то судорожно открывался, то закрывался, но ему так и не удалось издать сколько-нибудь членораздельный звук.
Наконец он прохрипел:
— Я! Мы! Позор! Как вы смеете… Доктор! Вы — свидетель!
— Тысяча извинений, но свидетелем быть не могу.
— Вы не… а почему?
— Потому что придерживаюсь того же мнения, что моя экономка и Элизабет.
— О! Вы… вы обвиняете меня в… убийстве?
— И в ограблении!
В бешенстве Налье швырнул свой сверток об стену, конфеты разлетелись по полу. Он нахлобучил на голову шляпу и вне себя пригрозил:
— Вы еще обо мне услышите!
Я с издевкой ответил:
— Из прессы, по-видимому?
Он с таким треском захлопнул за собой дверь, что затрясся весь дом. В тишине, установившейся после его громоподобного ухода, Элизабет сказала:
— Подбери конфеты, Дидина.
— Я думала, ты их не любишь.
— Смотря кто угощает.
Комиссар Гажубер выслушал меня, ни разу не перебив. Когда я закончил, он сперва раскурил потухшую трубку, а затем поделился со мной своими соображениями.
— Нельзя не признать, что ваша версия звучит очень правдоподобно. К сожалению, сомнительны сами посылы: виновен не Пьер, а три весьма почтенные гражданина Альби, один из которых занимает достаточно заметное положение в городе. Боюсь, что симпатия к осужденному подтолкнула вас к весьма поспешным и по меньшей мере рискованным выводам. Я, безусловно, обращусь в тулузское управление страхового общества, где служит Налье. Наши люди справятся о тулузской подруге Беду и заглянут в игорные дома, чтобы узнать, сколько денег спустил там Шапез и когда. Не скрою, доктор, что берусь за это не только ради вашего удовольствия, но и потому, что дело оставило неприятный осадок.
Провожая меня, он добавил:
— И все же, доктор, не возлагайте слишком больших надежд. Добиться пересмотра очень непросто. Нужны новые доказательства невиновности Турньяка, а это…
Направляясь к автовокзалу, где собирался сесть на автобус до Альби, я столкнулся с Беду. Он был отчасти удивлен нашей встречей. Прежде он был мне безразличен, но с тех пор, как я заподозрил в нем подлеца и одного из виновников злоключений Пьера, я его попросту возненавидел. Уже по тому, как я ответил на его приветствие, он догадался, что между нами пробежала какая-то кошка. Он решил выкрутиться из неловкой ситуации, сострив:
— О, доктор, наша встреча вам, кажется, некстати?
— А почему, собственно говоря?
Он взглянул на меня понимающе:
— Может, вы решили, что я подумал, будто у вас здесь, в Тулузе, есть знакомая?
— Ну, учитывая мой возраст, острота сомнительного вкуса.
— Полноте, при чем тут возраст?
— Вы решительно льстите, приписывая мне собственное молодечество.
На лице его отразилось сомнение.
— Что вы хотите сказать?
— Счастливчик! Вы что, думаете, Альби не в курсе ваших тулузских побед?
Окончательно сбитый с толку, он не нашел ничего лучшего:
— Как, да вы что, а вы откуда знаете?
— Уж и не помню, кто мне об этом говорил.
— Эти городишки — наказание Господне! Но в любом случае, могу я рассчитывать на вашу скромность, доктор?
— Я слишком долго исповедовал в миру, хранить чужие тайны стало моим профессиональным навыком.
— Спасибо.
— Но и вы меня не видели.
— Будьте покойны.
— Я бы не хотел, чтобы все узнали, что я тайком ходил к комиссару Гажуберу.
— К тому, что арестовал Турньяка?
— Да, к нему самому.
— Он вас вызывал?
— Нет, я сам к нему напросился, чтобы рассказать ему об обнаруженных мною новых фактах, которые докажут, что Турньяк осужден несправедливо.
Он встревожился.
— Я… я думал, что после приговора… дело окончательно закрыли.
— Нет, могут возобновить, если в суд будут представлены доказательства невиновности осужденного.
Он быстро облизнул губы.
— А у вас есть доказательства?
— Видите ли, я знаю имя преступника, но вы понимаете, больше я пока ничего вам сказать не могу. До свидания, доброй вам ночи! Кто знает, не будет ли она последней?
— Простите, не понял?
— Я хотел сказать, что в определенном возрасте смерть может призвать нас совершенно внезапно.
Прежде чем окончательно расстаться, он высокомерно заметил:
— Не сказал бы, что ваши шутки так уж веселы.
— Что делать, профессия такая, ну и кроме того, богатый жизненный опыт.
Устроившись в альбигойском автобусе, я подумал, что, несмотря на мои лицемерные пожелания, вряд ли Беду сегодняшняя ночь покажется такой приятной, как он, верно, рассчитывал.
Несколько дней спустя раздался телефонный звонок из нашего полицейского комиссариата.
— Алло? Доктор Бовуазен?
— Да, я.
— Говорит секретарь комиссара Лаволлона. Комиссар был бы признателен, если бы вы зашли к нему, и как можно скорее.
— Хорошо, я буду у него до двенадцати.
— Спасибо, доктор.
Повесив трубку, я тут же отправился к экономке на кухню.
— Аделина, думаю, все в порядке!
— О чем вы?
— Лаволлон просит зайти к нему.
— Ну и что?
— А то, что он, судя по всему, получил известие из Тулузы.
Экономка, которую я уже успел посвятить в наш с Гажубером разговор, вздохнула.
— Это было бы слишком хорошо… Боюсь даже поверить.
— Но послушайте, раз Гажубер позвонил, значит, он узнал кое-что любопытное и попросил своего коллегу ввести меня в курс дела.
— Почему же он сам вам не позвонил?
— Таков порядок, дорогая моя! Он не может действовать через голову Лаволлона, иначе тот обидится.
В приподнятом настроении я быстро дошагал до Лис де Ронель, где располагается наш комиссариат, и пересек его порог с плохо скрытым торжеством на лице. Однако прием, оказанный мне комиссаром, был менее сердечным, чем я ожидал. Видимо, он был задет тем, что дилетант утер ему нос.
— Садитесь, доктор.
— Как дела, дорогой комиссар?
— Если вы ничего не имеете против, давайте пока повременим со светскими любезностями.
— О, вы, кажется, не в духе?
— Я не в духе, потому что не люблю, когда уважаемые мною люди сбиваются с пути истинного и суют нос куда не след.
Тут уж взбесился я.
— Не угодно ли вам объясниться?
— Для этого я вас и пригласил.
— Ну что ж, слушаю.
— Доктор, вы не ребенок и должны понимать, как омерзительно профессионалу всякое дилетантство. Что бы вы сказали, если бы человек без диплома начал лечить больных?
— Что-то я вас не понимаю. Вам звонили из Тулузы?
— Нет, мне из Тулузы не звонили, но у меня были Жильбер Налье и Луи Беду.
Я расстроился, и в голосе моем прозвучала злоба:
— А мне-то что за дело. У каждого своя компания.
Он повысил голос:
— Я, доктор, не шучу.
— Очень жаль в таком случае.
— Как вы посмели назвать Жильбера Налье убийцей и грабителем?
— Кто вам это сказал?
— Он сам, конечно.
— Я Налье в гости не звал. Он без приглашения явился ко мне, и я обошелся с ним так, как он того заслуживает. По-моему, я еще пока хозяин в собственном доме.
— Вам доводилось слышать о диффамации?
— По-моему, я ни с кем не делился своими соображениями насчет господина Налье.
— А с вашей экономкой?
— Она — моя экономка, то есть состоит у меня на службе.
— У меня создается впечатление, что вы не в себе.
— Забавно, ей-богу, только человек пытается доказать профессионалу, что он плохо справляется со своими прямыми обязанностями, как его тут же обзывают сумасшедшим, маньяком и идиотом.
— Черт побери! Никто вас не просил заниматься частным сыском!
— Что вы об этом знаете?
Произошла заминка, которой я и не преминул воспользоваться:
— Пока вы тут терпеливо выслушиваете разглагольствования Налье, в тюрьме сидит невинный человек.
— Это вы так считаете.
— И я это докажу!
— А пока что воздержитесь от оскорблений в адрес ваших сограждан!
— Мне такие сограждане не нужны, разбирайтесь с ними сами, дорогой комиссар. Но чтобы вас успокоить, могу поклясться, что у меня нет ни малейшей охоты встречаться ни с Налье, ни с Беду.
— Давайте поговорим о Беду.
— Как-то не тянет. Он мне столь же отвратителен, как и Налье.
— По какому праву вы заявили ему, будто знаете, кто убил банковских служащих и что Турньяк ни при чем?
— Ничего не может быть проще: потому что так оно и есть.
— Доктор, только наша давняя дружба может уберечь вас от больших неприятностей. В ваши-то годы строить из себя народного мстителя!
— Господин комиссар, когда вы доживете до моих лет, на которые только что не слишком учтиво намекнули, то поймете, что чувство справедливости живет в сердце долее всех прочих. И когда те, что почитают себя профессионалами, не справляются со своим долгом, за дело берутся честные люди!
Лаволлон, побагровев, пробулькал:
— Убирайтесь… отсюда… доктор… я… боюсь… иначе… мне придется… принять меры!
Ярость настолько ослепила меня, что и не помню, как добрался до дому. Так, значит, Лаволлон теперь на стороне Налье и Беду. Тут мне пришло в голову, что у него, собственно, и не было оснований разделять мою веру в невиновность Пьера. А я-то, считавший себя поборником справедливости, вел себя по отношению к комиссару отнюдь не справедливо. Реакция Аделины, которой я поведал о своей стычке с Лаволлоном, меня ничуть не успокоила. Она кляла на чем свет стоит всех полицейских, вместе взятых, и укрепила меня в решимости продолжать борьбу.
После обеда я предался сиесте в расстроенных чувствах.
Едва я погружался в сон, как немедленно оказывался перед трибуналом, состоявшим из Лаволлона, Налье и Беду. От их издевательств я просыпался в холодном поту. Я вынужден был встать и выпить стакан воды, совершенно противопоказанный для пищеварения, но зато приведший меня в чувство.
Телефонный звонок вывел меня из мрачных раздумий. Звонил Гажубер. Лаволлон тут же выветрился у меня из головы.
— Доктор, мы проверили факты, на которые вы нам указали… С сожалением должен сообщить, что они не подтверждают ваших предположений. Установлено, что ваш коммерсант действительно содержит любовницу, но вовсе не на широкую ногу, а меховая шуба, о которой вы говорили, — из гардероба тулузской подруги, которая получила в подарок другую. Так что тут не мотовство, а, напротив, скорее бережливость. Как бы там ни было, но ваш знакомец предусмотрительно выбрал себе любовницу тех же габаритов, что и его законная супруга. Не правда ли, хитрый малый, да и разборчивый? Картежник в самом деле здорово проигрался, он и сейчас еще не разделался с долгами в нескольких домах, но тем не менее понемногу их выплачивает. Его заведение после интересующего нас события ни процветает, ни хиреет. И наконец, страхагент купил себе «мерседес», но машина подержанная. Что касается его фирмы, то неудачную сделку ему простили и в целом им вроде бы довольны. Но все же он собирается уйти с этой работы и попытать счастья в других краях.
Итак, доктор, не представляется возможным доказать, что образ жизни трех подозреваемых существенно изменился со времени известных событий. Чтобы вас утешить, скажу, что, с другой стороны, нет никаких доказательств, что мы не имеем дело с ловкими и чрезвычайно осмотрительными людьми, которые только выжидают время, чтобы в полной мере насладиться плодами преступления. Не исключено, что коммерсант поправил свои дела благодаря небольшим вливаниям неправедных сокровищ, что банкир расплачивается с долгами из того же источника, а счастливый жених делает первые осторожные шаги на пути к богатству так, чтобы никто не спросил у него отчета. Вот и все, что я хотел вам доложить, доктор.
— Спасибо, комиссар.
— Вы, наверно, разочарованы?
— Весьма… Я думал, что уже близок к развязке, а выясняется, что даже и с места не сдвинулся.
— Вы знаете, многие полицейские приходят к такого рода выводам.
— Но я думаю о том, кто сейчас сидит.
— Если он невиновен.
— Если он невиновен… В любом случае я вам признателен, что вы рассмотрели мое заявление, и прошу вас извинить за причиненное беспокойство.
— Не извиняйтесь, доктор, это наша работа. До свидания.
— До свидания, комиссар.
Я поверил трубку и почувствовал, как сильно сдал за последние несколько часов. Неужели мы с Аделиной сглупили и поддались на бредни ослепленной любовью девчонки? Надежда сменилась глубочайшим унынием, я готов был обозвать себя старым дураком, который на восьмом десятке стал всеобщим посмешищем, потому что вел себя как сопливый мальчишка. Но, взявшись за гуж, не говори, что не дюж, как бы тебе ни было тяжко.
Когда я вошел, Аделина что-то вполголоса обсуждала с Элизабет. По моему виду экономка сразу же догадалась, что дела плохи.
— Доктор, что… какие-то неприятности?
— Большие неприятности, Аделина.
Я счел своим долгом немедленно избавить их от иллюзий, прекрасно понимая, что мне предстоит нанести тяжелый удар:
— Только что звонил комиссар Гажубер. Если в двух словах, то полицейские закончили неофициальное расследование, из которого следует, что ни материальное положение, ни поведение трех подозреваемых нами людей не дают никаких оснований для обвинений. Нужно признать собственное поражение и отказаться от бесцельной борьбы.
Я был готов к слезам и крикам. Но ни слез, ни криков не последовало. Экономка ограничилась только одним замечанием:
— Это доказывает, что у комиссара за это время ловкости не прибавилось.
— Зачем упрямиться, дорогая?
— Затем, что я не из тех, кто отступает перед трудностями, однажды выйдя на поиски правды. — И строго добавила: — Не все крепки верой, увы!
И я понял, что разубеждать ее бесполезно.
— Теперь ты, деда, считаешь, что Пьер — преступник?
В голосе Элизабет звучало такое отчаяние, что я отдал бы все сокровища мира, только бы ее разубедить, но к чему лгать? Я не имел права оставлять ее в заблуждении.
— Прости меня, девочка, но, честно говоря, не знаю, что и думать.
— Неважно, ведь мы с Дидиной по-прежнему в него верим.
Экономка, не желая от нее отставать, предрекла:
— Настанет день, когда все маловеры устыдятся своих сомнений.
Для меня наступила череда тяжелых дней. Я чувствовал, как между мной и моими близкими вырастала стена. Из кабинета я почти не выходил. Мне было боязно выбраться на улицу — а вдруг я столкнусь с Мадо, Налье, Беду или Лаволлоном? Хорош я буду! Я уже подумывал, не отправиться ли мне к комиссару и Пуантелям с извинениями. Единственно, что меня удерживало, так это страх прослыть предателем в глазах Элизабет и экономки.
День свадьбы Мадо приближался, но никто из Пуантелей ко мне не шел. Надо полагать, моя схватка с Налье окончательно порушила и без того хрупкие мосты. Даже Эдуард перестал интересоваться своей дочерью. Отношения с Аделиной и Элизабет ничем не напоминали прежние. Мне не доверяли. Едва я входил в комнату к Элизабет, как шушуканье тут же прерывалось. Я, к своему величайшему сожалению, чувствовал, что стал для них врагом.
Днем мы переносили малышку в комнату, некогда служившую приемной. Эта комната на первом этаже выходила на улицу, так что Элизабет и Аделина имели возможность перекидываться фразами с нашими соседями. Эти реплики и стали для них основным источником информации. Так, в понедельник вечером мы узнали, что свадьба Мадо и Налье назначена на ближайшую субботу. Во вторник мне снова позвонили из Тулузы.
— Доктор Бовуазен?
— Да, я.
— Это Гажубер… Доктор, я поздравляю себя с тем, что мы не устремились с ходу по пути, на который вы нас толкали.
— А в чем дело?
— Отныне виновность Турньяка больше не вызывает сомнений.
— Он признался?
Я почти уверен, что на какую-то десятую долю секунды сердце у меня остановилось.
— Почти. Он сбежал вместе с другим заключенным, тоже осужденным на двадцать лет. Если человек невиновен, ему незачем удирать.
Не зная, что ответить, я положил трубку, даже забыв поблагодарить предупредительного полицейского. Точно сомнамбула, я спустился вниз, чтобы объявить новость Элизабет и Аделине. В свою очередь, экономка затрещала:
— Зачем он…
— Раз он убежал, значит, понял, что дело проиграно.
Я не смел поднять глаза на Элизабет, опасаясь увидеть искаженное горем личико, но когда я все же набрался духу, то встретил улыбку.
— Деда, я думаю, он сбежал, чтобы отомстить.
Утром в среду местное радио сообщило о побеге, а также о том, что беглецы, пересекая железнодорожное полотно, не заметили приближающийся состав, и один из них был в лепешку раздавлен ночным скорым, следовавшим из Бордо в Нарбон. Тело несчастного превращено в такое месиво, что опознать его не представляется возможным. Сказать, Турньяк это или его сокамерник Бьянкур, можно будет, только когда поймают второго.
Оставшийся в живых забрал все, что помогло бы установить личность. Забавная деталь: в кармане погибшего был обнаружен талисман в виде вязаной пестрой куклы. Кому из беглецов она принадлежала, неизвестно.
Итак, пятьдесят процентов вероятности, что Турньяк жив. Я решил скрыть новость от своей дочери, но не успел к ней войти, как она сразу же спросила:
— Ты слышал последние известия, деда?
— Да, но знаешь, не надо…
— Как Пьеру повезло!
— Пьеру повезло?
— Ведь задавили его приятеля.
— Откуда ты знаешь?
— Знаю.
И больше ни слова. Я и не настаивал, не желая лишать ее надежды.
В тот же день нам стало известно, что Мадо и Налье по каким-то личным мотивам отложили свадьбу на две недели. Элизабет решила, что они испугались появления на церемонии Пьера. Безусловно, в ее словах что-то было, и я почувствовал себя слегка отмщенным за те мучительные унижения, которым подвергался в последнее время, хотя и был единственным их свидетелем.
Комиссар Лаволлон позвонил мне к вечеру.
— Наверно, излишне спрашивать, слышали ли вы о побеге Турньяка?
— Действительно излишне.
— Полагаю, бегство заставило вас изменить свои взгляды относительно его невиновности.
— Пока нет.
— Но, черт возьми, если он невиновен, почему он убежал?
Я припомнил слова Элизабет.
— Может быть, чтобы отомстить?
— Отомстить… кому?
— Тем, кто его засадил.
— Ну вы упрямы, как баран!
— А вы слепы, как крот! Поймите же наконец, и ангел может потерять терпение. Когда вам ни за что дадут двадцать лет, а вы невиновны, то и для вас это будет изрядным потрясением, и вы заклинитесь на одной мысли, как бы наказать сломавших вам жизнь.
— Ну вы даете!
— Очень может быть, но не хотел бы я быть на месте Налье и его дружков!
— За них не беспокойтесь, мы их защитим. А вам я напоминаю, что, если Турньяк появится у вас или попытается вступить с вами в контакт, вы обязаны немедленно меня проинформировать. Вам ведь не захочется, чтобы вас обвинили в пособничестве?
Я повесил трубку, ничего ему не ответив. Полицейский действовал мне на нервы.
В пятницу я обнаружил в почте письмо для Элизабет. Почерк показался мне знакомым. Я отнес письмо малышке, а она, только взглянув на конверт, закричала:
— От Пьера!
Я понял, что она права. Серьезных осложнений не миновать, это ясно. Элизабет распечатала конверт и заметила:
— Тут не сказано, откуда и когда он пишет.
Я подумал, что тем самым Турньяк соблюдает элементарную осторожность.
— Но почтовый-то штемпель есть?
— Монтобан.
— Читай, зайка.
«Дорогая Элизабет!
Когда письмо попадет к тебе, ты уже будешь знать о моем побеге. Я пошел на это не потому, что виновен, а потому, что не могу смириться с мыслью, что истинные преступники гуляют на свободе, а я сижу. Элизабет, пока я торчал за решеткой, я, кажется, понял, почему твоя сестра мне наврала. Ее кто-то об этом попросил, скорее всего Налье. Я почти уверен, что ограбил машину он, а пистолет украла Мадо, когда заходила ко мне. И почему господин Шапез заявил, что я не записал номера купюр, когда я их записывал. Кто украл список у меня из сейфа?
Смерть мне не страшна, дорогая Элизабет, только бы успеть отомстить за себя. Я убью негодяев Налье и Шапеза, которые меня погубили. Я знаю, Элизабет, ты не возненавидишь меня, ты одна можешь понять, что я испытал. Крепко целую тебя в последний раз. Твой друг Пьер Турньяк».
Я удивился, что голос Элизабет в конце даже не задрожал. Аделина сказала только:
— Боже, как грустно читать о таких вещах…
Малышка аккуратно сложила письмо и сунула его обратно в конверт. Нелегкий наступил для меня момент.
— Дорогая моя… Я обещал комиссару Лаволлону сообщить обо всех контактах с Пьером… Понимаешь, малышка, мы обязаны так поступить, иначе нарушим закон… Представь, что бедняге удастся выполнить его дикие угрозы, тогда нас посчитают сообщниками со всеми вытекающими последствиями.
— Что же ты хочешь, деда?
— Ну… дай мне письмо, я покажу его комиссару.
К моему величайшему изумлению, Элизабет протянула мне свое, как я считал, сокровище.
— Знаешь, зайка, я не уверен, что смогу тебе его вернуть. Вполне вероятно, что Лаволлон оставит его у себя, чтобы как следует изучить…
— Не волнуйся, деда. Письмо — это только клочок бумаги, а все, что Пьер здесь пишет, я и так давно знала.
Я опасался, что Аделина начнет упрекать меня в бессердечии и кричать, что все мои обязательства сводились лишь к весьма туманному обещанию полицейскому, который первый поверил в вину Турньяка и тем самым помог его врагам. Но она дала мне уйти без единого слова напутствия. Я был очень смущен и даже отчасти напуган таким благоразумием.
Как только я вручил комиссару письмо Пьера, он мне признался:
— Положа руку на сердце, никак не ожидал, что вы сдержите свое обещание, доктор. Простите мне мое недоверие… простите, что заблуждался на ваш счет.
— Что касается ошибок, то вы, в полиции, грешите ими часто, но вот что в них сознаетесь — это для меня новость.
Воздержавшись от ответа, Лаволлон углубился в письмо Турньяка.
— Вы верите, доктор, в то, что он пишет?
— Ну, разумеется, потому что он только подтверждает мои собственные догадки.
Хозяин кабинета стал разглядывать конверт.
— Монтобан… Чем это может нам помочь, наверняка он уже оттуда смылся. Тем не менее я туда позвоню… По-моему, начеку надо быть нам всем здесь. А вы что думаете?
Я поднялся со стула.
— Пожалуйста, не преувеличивайте, господин комиссар… Я пока еще не нанялся к вам в осведомители.
Мы попрощались тепло, почти как на Северном полюсе.
В эту ночь я спал скверно. Видимо, дело было в угрызениях совести, которые не давали мне покоя, а ведь я в нем так нуждался! Выполнять свой долг всегда непросто, но я был отнюдь не доволен своим походом к Лаволлону. Наутро все ночные мучения обнаружились у меня на физиономии. Меня спросили, не заболел ли я. Я ответил, что очень тревожусь за Пьера. Тогда Элизабет успокоила меня:
— Не волнуйся, деда, у Пьера все в порядке.
— Откуда ты знаешь?
— Он мне сам сказал.
— Он…
— Да, сегодня ночью, когда заходил меня повидать.
Хотя Аделина не хуже моего слышала, что сказала крошка, она даже бровью не повела. Я разнервничался и говорил на повышенных тонах.
— Элизабет, если ты меня разыгрываешь, то это просто смешно и к тому ясе некрасиво с твоей стороны. Но если это не розыгрыш, тогда мой тебе совет — объяснись, и поживее, пожалей мои нервы!
— Да это совсем не розыгрыш, деда… Пьер пришел ко мне, и мы с ним довольно долго болтали.
— Как же он вошел?
— Через окно, само собой! Он не хотел тебя будить.
— Очень мило с его стороны! А Аделина спала в соседней комнате и ровным счетом ничего не слышала!
Экономка, припертая к стене, промолвила с большим достоинством:
— Разве я сказала, что ничего не слышала?
— Ну это уж слишком! Вы услышали ночью шум в комнате девочки и даже не пошевелились?
— А с чего вы взяли, что я не пошевелилась?
— Аделина! Кончайте надо мной издеваться!
— Я над вами и не собираюсь издеваться, доктор, но с тех пор как вы перешли во вражеский стан и стали пособником лжеправосудия — нет вам моего доверия!
— Я сам отвечаю за свои поступки и не собираюсь никому давать отчет! Но сейчас я с сожалением убеждаюсь, что напрасно вам так долго доверял! И это после стольких лет, проведенных под одной крышей!
— Доктор, если бы не Элизабет, я бы ушла от вас сию же секунду. Вы заявляете, что перестали мне доверять, а по-вашему, я что, вам верю?
— Запрещаю вам…
— Чувствам не прикажешь! Одним словом, вы нас предали, а посему я и не стала вас будить, когда Пьер с улицы окликнул малышку. Я как-то не мечтала, чтобы вы вызвали полицию. Против бедняги и так настроены все кругом, так чтобы еще и старые друзья его предали!
Полное поражение!
— Оставьте ваши соображения при себе, Аделина, и скажите наконец, что произошло!
— Сквозь сон я услышала ритурнель, которую Пьер всегда раньше насвистывал. Вошла в комнату Элизабет, а там окно открыто, ну я и помогла забраться нашему другу. Успокойтесь, никто его не видел.
— Слава богу! Что ему было нужно, Элизабет?
— Ничего… Просто ему хотелось пожить нормальной жизнью хотя бы чуть-чуть… Он рассказывал мне о тюрьме, о том, что ему пришлось вынести… Снова говорил о том, о чем писал в письме: лучше умереть, чем снова оказаться за решеткой, потому он и убежал. Только я боюсь, как бы он не перебил всех этих.
— Этих?
— Налье… своего начальника — банкира… того, кто одолжил ему машину… Вот только он пока еще не решил, что делать с Мадо.
— Какой ужас!
Аделина поинтересовалась:
— А что они натворили — это не ужас?
— Никто не имеет права строить из себя мстителя!
— Да, а палачом быть лучше?
— Элизабет, Пьер обещал еще появиться?
— Откуда ему знать, когда столько народу идет у него по пятам?
Я догадался, что больше мне из них ничего не вытянуть. Они сплотились против меня на почве безоговорочной преданности беглецу. Немного поколебавшись, я все же позвонил Лаволлону. Мне не хотелось быть сколько-нибудь причастным к готовящейся кровавой бане. Комиссар поблагодарил меня и пообещал прийти с минуты на минуту. И действительно, вскоре появился.
— Доктор, я в отчаянии. Еще раз спасибо, что предупредили. Может быть, благодаря вам мы и сумеем предотвратить чудовищное сведение счетов. Я могу поговорить с вашей Элизабет?
Я провел Лаволлона к малютке.
— Здравствуй, милая. Доктор рассказал мне о вашем ночном госте. Надеюсь, вы не очень перепугались?
— А с чего мне пугаться Пьера?
— Но ведь он… убийца!
— Так могут говорить те, кто его совсем не знает!
— Хорошо… Я пришел сюда не затем, чтобы обсуждать, виновен ли Турньяк, с излишне впечатлительной девчонкой. Но я хочу знать, он что, твердо решил расквитаться с виновниками, как он считает, своих злоключений?
— Да. Он повторил несколько раз, что будет скрываться, пока не перебьет господина Налье, господина Шапеза и господина Беду. С моей сестрой он пока ничего не решил. Может, он ее еще капельку любит?
— Понятия не имею, меня это не касается! Меня интересует, как он намерен осуществить свои преступные планы. Вам что-нибудь известно?
— Нет.
Лаволлон вышел из комнаты Элизабет и сообщил мне:
— Я не собираюсь поднимать шум и зря беспокоить возможные жертвы. Я займусь розыском, и, если он еще в городе, мы его изловим, мое вам слово!
На прощание комиссар протянул мне руку:
— Забудем прежние обиды, ведь теперь вы снова встали на путь законности, и спасибо за помощь!
Вернувшись к Элизабет, я поблагодарил ее за то, что она помогла полиции. Она ничего не ответила. А Аделина прошептала:
— По-моему, малышке вовсе не по вкусу тот род занятий, которым ее дед предается с некоторых пор.
— Плевать я хотел, Аделина, на то, что вы там думаете! Просто-напросто я не желаю, чтобы моя дочь совалась в эту грязную историю.
— Но из этого не следует, что она должна помогать полиции ловить безвинного человека.
— Безвинного? Что-то я в этом сомневаюсь!
— Я уже вам не удивляюсь…
— Невинные не удирают! Они просят друзей помочь и спокойно ждут, когда их попытки увенчаются успехом. Правда всегда в конце концов выходит наружу.
— Чаще всего посмертно.
Доведенный до отчаяния, я повернулся к экономке спиной, чтобы не наговорить слов, о которых потом придется жалеть, и обратился к девочке:
— Элизабет, когда человек начинает мстить, он опускается до своих обидчиков. Тебе не приходило в голову, что Пьер может быть виноватым? А что, если он потерял голову, мечтая разбогатеть, чтобы не потерять твою сестру?
— Но, деда, если он преступник, за что же ему мстить?
— Ну, например, после ареста у него мог помутиться рассудок. Пойми же наконец, преступление, совершенное им, столь противоречит его истинной натуре, что он просто отказывается сам в него поверить. И чтобы оправдаться в собственных глазах, переваливает все на других.
— Но почему именно на господ Налье, Шапеза, Беду и на Мадо?
— Полагаю, он с самого начала знал о связи твоей сестры и страхагента, ненавидел Шапеза за то, что тот не повышал его по службе, а в его воспаленном мозгу имя Беду связалось с его «автомобильным комплексом»: у него не было машины, чтобы покатать Мадо, а у Налье была. Все трудности и лишения, связанные с положением скромного клерка, из подсознания перешли в сознание, и он решил отомстить жизни, выбрав в жертвы известных тебе людей. Не можем же мы допустить, чтобы он убивал невинных людей, да к тому же еще и твою сестру. Ты, надеюсь, не забыла про Мадо?
Экономка сочла своим долгом заметить:
— Если вам угодно мое мнение, доктор, Мадо сама должна призадуматься.
— Я уже вам, Аделина, говорил, что прекрасно обойдусь без вашего мнения! И если вы будете продолжать пичкать Элизабет своими идиотскими советами, я буду вынужден запретить вам с ней общаться!
Малышка простонала:
— Нет, деда, ты никогда этого не сделаешь?!
— А вот поглядим!
— Я умру…
Совершенно очевидно, что мои слова не произвели ни малейшего впечатления на Элизабет и что они прекрасно спелись с Аделиной. Ревность, смешанная с гневом, привела меня в возбуждение, совершенно противопоказанное моему здоровью. Если бы я сейчас измерил себе давление, то цифры бы наверняка оказались рекордными, впрочем, я бы вполне обошелся и без рекордов. Чтобы привести себя в чувство, я решил прибегнуть к давнему, испытанному средству: поведать свои заботы городу. Мирные улицы, старые дома — свидетели почти легендарных для нас времен, и люди XX века действуют на меня умиротворяюще. Я успокаиваюсь при одном их виде. Я понимаю тщету мимолетных раздражений. И для того чтобы получить этот урок вечной мудрости, мне не надо брать в руки книгу. Но когда все идет вкривь и вкось, я захожу ненадолго в наш собор святой Сесили. Опускаюсь на стул, рассматриваю светлые своды, и итальянская живопись всегда согревает мне сердце. Разглядывая амвон, я размышляю о смиренном терпении старых мастеров. На этот раз свои получасовые медитации я завершил таким монологом:
— В сущности, ты, Жером, — круглый дурак. Не было у тебя забот, так на восьмом десятке они тебе понадобились? Ты не хуже моего знаешь, что твой мотор уже начал барахлить и может остановиться в любой момент, так с какой стати ты полез в чужие дела? Удочерение девочки — лучший поступок в твоей жизни. Все, бал окончен, Жером. Ты уже не живешь, а доживаешь. Здесь, в этом месте, ты бы мог вспомнить, что только вера еще что-то значит, а не рассудок и не расчеты. Умственные способности Элизабет и Аделины куда скромнее, чем твои, но они верят в отверженную доброту, в поруганную невинность, и никто на свете не заставит их отречься от истины, как они ее понимают. А что, если они правы, Жером? Вспомни, кто Мадо и кто Пьер? Кому из двоих верить? Взгляд полицейских — невиновным незачем бежать — это взгляд гражданина, свободного в поступках и выборе. Весь опыт Гажубера и Лаволлона несопоставим с отчаянием несчастного, расплачивающегося за чужие грехи. Полицейские слишком многое знают, слишком многое помнят, для того чтобы оценить чистоту, а малышка и экономка не знают почти ничего, зато их взгляд свеж и ясен. Нет, Жером, они правильно смотрят на вещи, они ближе к истине.
Едва я ступил на паперть, как с тихим миром грез было покончено — я оказался снова в мире людей, но теперь был полон решимости бороться за Пьера Турньяка. Только я пришел к этому выводу, как на меня снизошел покой, а вместе с ним уверенность и мужество. Я знал, что вместе с Элизабет и Аделиной мы создадим несокрушимую гвардию, которая до последнего будет защищать невинного беглеца.
Мне понадобилось время, чтобы понять, насколько был взволнован город. Конечно, чужак или недавний обитатель ничего бы и не заметили, но для меня Альби — живое существо с бьющимся сердцем, и я как врач узнаю о его работе, вслушиваясь в уличные шумы и доносящиеся из домов звуки. Я слежу за его дыханием даже по ночам. Выйдя на Ратушную улицу, я почувствовал себя так странно, что начал приглядываться к поведению сограждан, попадавшихся мне на пути, и вынужден был отметить, что альбигойцев охватила лихорадка: они останавливались посреди улицы и пускались в бурные дискуссии, помогая себе выразительными жестами. Из случайно донесшейся до меня реплики я понял, что речь шла о появлении в городе Пьера Турньяка и о его темных планах. У меня на душе посветлело: итак, наказание началось!
На площади Виган я зашел в красивое современное кафе — гордость нашего города. Решившись нарушить свой режим и воспользовавшись тем, что Аделина меня не видит, я заказал себе портвейн. Зал был полон, гул стоял изрядный. Это жужжание всегда напоминает мне пчелиный рой за работой. Вероятно, никто бы меня и не заметил, если бы не один дальний знакомый, которому взбрело в голову громко со мной поздороваться:
— Здравствуйте, доктор Бовуазен!
Потом я рассудил, что он специально решил привлечь ко мне всеобщее внимание. Иначе зачем он назвал меня по фамилии, мог бы ограничиться и просто «доктор». Как бы то ни было, но его приветствие прервало все разговоры, и к своему столику я шел в гробовой тишине под обстрелом дюжины пар глаз. Положение малоприятное, и я не знал, какой тактики придерживаться. К счастью, прелестнейшая девочка подошла ко мне за заказом, и жизнь вернулась в свое русло. Но у меня не было никаких сомнений, что моя персона стала главным предметом всех разговоров. Меня разглядывали, за мной подсматривали. Наконец один из посетителей набрался храбрости. Это был мой давний пациент. Он подошел ко мне засвидетельствовать свое почтение и заметил, что я не часто захожу в кафе. Я же сослался на возраст и здоровье. Он не столько слушал меня, сколько обдумывал, как бы задать вопрос, который так и вертелся у него на языке. В конце концов он рискнул:
— Доктор, говорят, в городе появился Турньяк.
— Я слышал.
— Кажется, вы его видели?
— Это не соответствует действительности.
— Говорят, он собирается мстить.
— Кто знает, что творится в душе человека, который считает, что его осудили несправедливо?
— Но вы-то, доктор, считаете его невиновным?
— Я не считаю, я знаю точно.
— Да?
Я встал и улыбнулся.
— Но это мое личное мнение.
Не успел я закрыть за собой дверь, как моего интервьюера обступили со всех сторон.
На Старом мосту я столкнулся с моей экономкой, которая пыталась пройти мимо, глядя прямо перед собой. Когда мы поравнялись, я схватил ее за руку.
— Аделина…
Лицо ее казалось высеченным из мрамора.
— Аделина, мы тридцать лет прожили душа в душу, зачем же нам ссориться теперь?
— В предыдущие тридцать лет вы меня ни разу не оскорбили!
— Не преувеличивайте, Аделина, я и не думал вас оскорблять!
— По-вашему, заявление, что я порчу ребенка, это не оскорбление?
— Никогда я не говорил, что вы портите ребенка!
— Ну почти так!
— Разве, Аделина?
— Пока вы не извинитесь передо мной, миру не бывать!
— Хорошо, считайте, что я извинился.
— От всего сердца?
— От всего сердца.
Она подозрительно взглянула на меня.
— Что-то я не уверена, что доктор говорит искренне. С чего это вдруг вы передумали?
— У меня есть на то свои резоны.
— И какие же?
— Да ведь я вас люблю, ваше упрямство!
— Вы с вашей лестью…
— Вы что, хотите, чтобы я на коленях молил вас о прощении?
— Нет, но вы должны, не сходя с места, поклясться, что никогда не разлучите меня с Элизабет!
— Аделина, у вас с возрастом мозги съехали набекрень. Да у меня и в мыслях не было разлучать вас с Элизабет. Но я и сейчас считаю, что вы не должны были оставлять ее одну.
Экономка слегка ухмыльнулась.
— Не волнуйтесь, она ничем не рискует.
— Почему?
— Сами увидите.
И я действительно увидел. На улице Танда под моими окнами расхаживал полицейский. Лаволлон времени не терял.
Аделина приготовила карамельное пирожное — любимый десерт Элизабет. Это одно из самых ненавистных мне блюд, но с тех пор, как девочка переселилась к нам, потакание моим вкусам отошло у экономки на второй план.
Пока они ели, я самым невинным тоном сообщил:
— Я тут был в городе, и у меня создалось впечатление, что все или почти все в курсе ночных событий. Вряд ли Лаволлон раструбил эту новость. Тогда кто же? У вас нет никаких соображений на сей счет, Аделина?
— У меня?
Вопрос прозвучал так фальшиво, что без дальнейших объяснений я понял, что она прикидывается.
— Вы случайно не рассказали никому из ваших приятельниц?
— Вполне возможно.
— Значит, они поспешили поделиться с кем только могли, ну а потом… Короче, полгорода уже проинформировано, и вряд ли комиссар порадуется вашей инициативе.
Едва я договорил, как в дверь громко постучали. Я заметил:
— Не удивлюсь, если это он сам собственной персоной.
Но это был не Лаволлон, а Мадо. Мне показалось, что она тронулась. Не успев перевести дыхания, она забормотала:
— Мне сказали… что Пьер… приходил сюда… сегодня… сегодня ночью?
Я не без удовольствия взирал на ее растерянность.
— Так и есть.
— И вы… вы с ним говорили?
— Нет, не я, а Элизабет.
Она жалобно подступилась к сестре.
— Он говорил тебе… обо… обо мне?
— Не только о тебе, но и о Налье, Шапезе и Беду.
— Но… почему?
— Потому что он считает вас всех сообщниками.
— Боже мой! Неправда! Надо ему объяснить, что это неправда!
Будь она ни при чем, ей бы впору удивиться, что ее имя упомянуто вместе с именами двух почтенных буржуа, которых никто пока и не думал ни в чем подозревать. Мадо явно врала. Она была посвящена в план ограбления. Теперь я убедился в ее причастности и в невиновности Пьера.
— Вот и надо сказать об этом ему.
— Если бы я знала, как его найти…
Элизабет тверда заявила:
— Где он прячется, не знает никто.
— И даже ты не знаешь?
— Даже я. Понимаешь, Мадо, Пьер больше никому не верит… Представь себя на его месте… Все его предали.
— Но я не виновата.
Она расплакалась, и от слез потек весь ее макияж. Вид у нее стал ужасающий.
— Умоляю тебя, Элизабет… Что ты намерена делать?
Ответ — безжалостный, хотя и якобы сочувственный — сразил ее наповал:
— Мне страшно за его обидчиков…
Та завопила:
— Я не хочу! Не хочу! Не хочу!
Опасаясь истерики, я помог Аделине усадить Мадо в кресло и попытался успокоить, но она и слушать ничего не желала. Она рыдала, икала и брызгала слюной.
— Нужно его арестовать! Нужно ему помешать! Какой кошмар!..
Элизабет, мило улыбаясь, продолжала:
— Он еще не до конца уверился, что ты была в сговоре с ними, Мадо.
Старшая сестра рухнула на колени перед младшей и схватила ее за руки.
— Умоляю тебя… Скажи ему, что он ошибается… Я здесь совсем ни при чем… я бы точно вышла за него, если бы его не арестовали…
— Я никогда не буду врать Пьеру.
Мадо кинулась ко мне за помощью:
— Доктор, прошу вас, спасите меня…
— Сначала поклянитесь, что вы не виноваты в том, в чем вас подозревает Пьер.
— Клянусь!
— А другие?
— Не знаю.
При случае прелестная Мадо готова была заложить своих друзей.
— Вы должны предупредить Налье.
— К сожалению, его нет в городе. Его вызвали в дирекцию, в Тулузу. Он должен вернуться только завтра.
Наконец она с распухшим лицом и блуждающим взглядом удалилась, и Аделина обратилась ко мне:
— Доктор по-прежнему убежден в виновности Пьера?
Подобно всем простофилям на свете, я мечтал лишь об отмщении тем, кто ввел меня в заблуждение. Я с головой ушел в интриги Элизабет и Аделины. Я старался изо всех сил заслужить прощение за свою близорукость и сожалел, что Налье отлучился. То-то бы я нагнал на него страха. Но оставались еще Беду и Шапез. Подобно командору, я отправился на поиски своего Дон Жуана.
Беду сидел в своем скромном кабинетике на задворках склада, чудовищно обставленном достойными образчиками административного стиля кануна первой мировой войны. Он встретил меня приветливо.
— Не ждал, доктор, но очень рад вашему приходу.
— Очень мило с вашей стороны.
— Садитесь в это кресло, оно вроде бы поудобнее других. Ужасная обстановка, да? Я-то уже привык… Тут жил и работал мой отец. И потом, не знаю, как вы, но я считаю, что уродство успокаивает и внушает доверие. Когда поставщики заходят сюда, им сразу ясно, что я их денег на ветер не бросаю. А служащим не с руки просить прибавки к жалованью, когда они видят, чем я довольствуюсь. Коммерция — это прежде всего психология. Но я думаю, вы, доктор, пришли не для того, чтобы выслушивать мою болтовню. Чем обязан вашему визиту?
— Симпатии к вам.
— Да что вы говорите…
— И беспокойству, такие, знаете ли, дела творятся…
От веселья не осталось и следа.
— Какие еще дела?
— Вы слышали, что Турньяк сбежал из тюрьмы?
— Да, конечно… Но он, вероятно, погиб, иначе бы полиция его уже поймала.
— Он в Альби.
— В Альби?
— В городе только об этом и речь.
— Я с утра не выходил. А потом, какое мне дело, что бедняга вернулся в родные места? Значит, его быстрее схватят. Если бы я его встретил, я бы…
— Думаю, вам представится случай, дорогой Беду.
— Да, а почему?
— Даже боюсь вам говорить, настолько это чудовищно.
— Ну говорите же!
— Этой ночью Турньяк был у меня.
— У вас!
— Без моего ведома… Он забрался в окно к моей дочери-калеке. Они были очень дружны до известных вам событий.
— Да, да, и что же?
Он забеспокоился.
— И он сказал Элизабет, что собирается вас навестить.
— Черт возьми! С какой стати?
— Он намерен вас убить.
— Что-о-о!
Он вскочил, и я увидел, как побелели его пальцы, вцепившиеся в линейку, которой он до того поигрывал.
— Да я… я полагаю… что вы… вы, наверно… шутите, доктор?
— Подобное предположение для меня оскорбительно!
— Но он что, с ума сошел, что ли?
— Он рассказал малышке, что вы были в сговоре с налетчиком и получили часть украденных денег.
— Это клевета! Самая настоящая клевета!
— Еще он сказал, что вы предупредили налетчика, когда Турньяк отвез машину назад в гараж, и поэтому преступник сумел воспользоваться ею и тем самым скомпрометировал Турньяка.
— Послушайте, доктор, вы-то не верите в эти бредни?
— Конечно, нет, но я решил вас предупредить. Мне бы не хотелось, чтобы с вами что-то случилось.
— Спасибо… Но позвольте заметить, вам бы следовало известить полицию.
— Уже известил, друг мой. Но опасаюсь, что комиссар Лаволлон не принял его угрозы всерьез, вот почему я счел необходимым поговорить с вами. Я исполнил свой долг и теперь с вашего позволения удаляюсь.
— Ах да… До свидания, доктор… Благодарю вас за ваши хлопоты, за то, что вы передали мне его беспочвенные и абсурдные угрозы…
Я был неумолим.
— Для мстителя они отнюдь не абсурдны!
Вдохнув свежего воздуха, я сказал себе, что добрейшего господина Беду, с легкостью отправившего человека на каторгу ради прекрасных глаз своей подружки, ждет тяжелый вечер и бессонная ночь. Пьеру не спалось, так почему же истинные виновники должны безмятежно почивать?
По нервозности Шапеза, по его срывающемуся голосу я тут же понял, что его уже посвятили в происходящее. Отчего бы Беду стал ему звонить? Если банкир не являлся его сообщником, у него не было бы никакого резона. Чем дальше, тем больше надежных, неоспоримых доказательств: гнев Налье, ужас Мадо, страх Беду, нервозность Шапеза. Банкир напустил на себя игривость.
— Ну что, доктор, вы, наверно, пришли сообщить, что Турньяк покушается и на мою жизнь тоже?
— Видимо, Беду поведал вам о нашем разговоре?
— Только что. Я повесил трубку, когда мне сообщили о вашем приходе.
— А зачем?
— Простите?
— Почему Беду счел нужным сообщить вам о моем демарше, который в общем и целом вас никак не затрагивает?
— Но, доктор…
— Разве что он решил, будто и вы на мушке?
— А я действительно на мушке?
— Да.
— Ах… Это сказал Турньяк?
— Да.
— И он собирается меня убить?
— Да.
Ему никак не удавалось зажечь сигарету, так дрожали его руки.
— Примите успокоительное. Мой вам совет.
— Вы не знаете, почему он меня так ненавидит?
— Знаю, но должен заметить, что не верю ему ни на йоту. На мой взгляд, Турньяк спятил. Пребывание в тюрьме его доконало.
Улыбка у банкира была жалкая.
— Но сумасшедший, одержимый манией убийства и разгуливающий на свободе, ничуть не безопаснее убийцы, действующего сознательно.
— Вот именно.
— Так в чем же может обвинить меня парень, которого я искренне любил и защищал как мог?
— В соучастии в ограблении. И в том, что упекли его в тюрьму.
— Он рехнулся! Я что, обокрал самого себя?
— Да, чтобы получить страховку.
— В жизни никто не поверит в подобную чепуху! Зачем мне было изображать из себя гангстера?
— По словам Турньяка, чтобы расплатиться с карточными долгами, которые числятся за вами в игорных домах Тулузы.
Теперь банкир напоминал боксера, пропустившего сильнейший удар противника и раскачивающегося посреди ринга, не соображая, где он и кто он.
— Ложь… глупейшая ложь…
— Он клялся, что переписал номера краденных купюр, а вы забрали список, ведь ключ от сейфа был только у вас двоих.
— Не мне вам, доктор, говорить, что все это досужий вымысел больного воображения.
— Ну разумеется.
— Как вы считаете, я должен поставить в известность комиссара Лаволлона?
— Я уже позаботился.
— А он даже не почесался!
— Действительно, он, кажется, не собирается ничего предпринимать. По крайней мере, насколько я знаю. Ведь он не обязан посвящать меня в свои планы.
— Но слушайте! Он же мог меня предупредить! Что бы вы стали делать на моем месте?
— Я был бы очень внимателен.
— Что вы имеете в виду конкретно?
— Не открывайте дверь, не убедившись, кто за ней стоит… Оглядывайтесь на улице — кто идет у вас за спиной, кто впереди. Не выходите на улицу после наступления темноты.
— Это не так просто.
— Но умереть тоже нелегко.
Последняя реплика его доконала. Я вышел, и он не обратил на меня никакого внимания.
Вечером того же дня страх сковал Альби.
Когда я в прежние времена заходил в комнату к больному, я ощущал присутствие смерти. Долгие годы врачебной практики выработали у меня особое чутье, позволяющее угадывать приближение мрачной гостьи. Должен сознаться, мне самому этот талант был в тягость. Но с тех пор как я ушел от дел, у меня не было случая вспомнить о своем сверхъестественном даре. Однако сегодня, открыв окно в сумерках, заволакивающих дымкой предметы, смягчающих краски, превращающих Тарн в муаровую ленту, а собор и дворец Берби в розовую массу с неясными очертаниями, я вновь узнал этот странный, издавна меня преследующий запах. Город дышал, словно больной в горячке. Но я знал, что в Альби прокралась не смерть, а страх, подогнанный по росту современного человека, то есть поделенный на эгоизм каждого. По всей вероятности, он нисколько не похож на страх былых эпох, когда горожане, сбившись в толпу, с одинаковым замиранием сердца вслушивались, не донесет ли ветер шаги крестоносцев Симона де Монфора.
Страх, конечно, породили тревожные рассказы Мадо, Беду и Шапеза. В общем-то альбигойцам была довольно безразлична судьба этой троицы, но у тех, кто знал Турньяка, кто следил за его процессом, совесть была нечиста. Я бы сравнил их — оставив в стороне вопрос о масштабе соответствующих событий, — со свидетелями судилища Пилата и освобождения Вараввы, которым так никогда и не удалось отделаться ни от стыда, ни от угрызений совести, ведь они даже боялись высказать их вслух.
Многим более или менее далеким знакомым Пьера Турньяка, питавшим к нему уважение, приходилось сейчас задаваться вопросом, до конца ли они исполнили свой долг, не отступили ли они трусливо перед велениями совести.
Городу нездоровилось. Прислонившись к окну в кабинете, я вслушивался, как разворачивается внутренняя борьба. Мне не было жаль моего города. Быть может, потому, что я и сам на какое-то время поддался общему слабоволию и малодушию. Ведь человеку свойственно находить себе оправдания за чужой счет. Не знаю, чего было больше — бессознательности или цинизма, но я, во всяком случае, отправился спать в полном душевном покое.
Я еще спал, когда Аделина вошла и стала трясти меня — я ненавижу, когда меня трясут, потому что у меня немедленно начинается мигрень. Как бы ни был глубок и спокоен мой сон, перед хваткой моей экономки ему не устоять. Я с трудом сел в постели.
— А? Что? В чем дело? Который час?
— Без четверти девять.
— С ума сошли будить меня в такую рань?
— Это не я.
— Как это не вы?
— Комиссар Лаволлон.
— Коми… Он сказал, что ему нужно?
— Нет, но настроение у него скверное.
— Тем лучше!
— Что?
— Поймай он Пьера, у него было бы хорошее настроение.
— В любом случае вам надо подниматься, и побыстрее. Он не собирается долго ждать и заявил, что, если вы через пять минут не доберетесь до него в ваш кабинет, он сам вынет вас из постели.
Я бы не сказал, что я по натуре уступчив, к тому же не люблю, чтобы кто-нибудь покушался на мою свободу. Методы полицейского пришлись мне не по вкусу. Окончательно привела меня в чувство ярость, и, обретя угасший было пыл, я спрыгнул на коврик, позабыв, правда, что сплю в одной пижамной куртке, к счастью, довольно длинной. Сконфуженный, я принес экономке свои извинения, а она протянула мне мой халат, прибавив с жалостью, жестоко меня уязвившей:
— Ах ты Боже мой! Что за церемонии! Я и так знаю вас вдоль и поперек. Да и чем таким вы можете удивить?
Вот отчего я открыл дверь кабинета с твердым намерением добиться от Лаволлона, не сошел ли он с ума и с какой стати он будит меня ни свет, ни заря… и неужели у него нет дел поважнее, чем морочить голову честным людям. Но гость перебежал мне дорогу, тут же взяв инициативу в свои руки.
— Вот и вы! Ну как, довольны собой, доктор? Если да, то заявляю вам — рано радоваться!
Признаюсь, своим выпадом он выбил меня из седла. Я решил призвать на помощь иронию.
— Не знаю, зачем вы пришли, глубокоуважаемый комиссар, но вам необходимо срочно показаться врачу. Давайте я смерю вам давление.
Но я, кажется, не достиг своей цели, потому что он сухо парировал:
— Мне шутить некогда, доктор.
— Однако воспитанный человек всегда найдет время выказать свое почтение осчастливленному визитом хозяину.
— По-моему, я был достаточно вежлив, черт побери!
— Смотря на чей взгляд!
— Доктор, вы совсем потеряли голову.
— Не угодно ли вам выразиться яснее?
— Куда уж яснее. Яснее будет, если я передам ваше дело в уголовный суд.
— Гляди-ка, а говорили, что вам и пошутить-то некогда!
— Я шутить не намерен!
Комиссар и впрямь был вне себя. Поэтому он подошел ко мне вплотную и заорал прямо в лицо:
— Вам известно, что я отвечаю за порядок в городе?
— А что, я как-то его ненароком нарушил?
— Ненароком? Отнюдь, скорее умышленно!
— Вам не кажется, что вы несколько преувеличиваете?
— Преувеличиваю? Я тут со всей возможной осторожностью занимаюсь розысками Турньяка, чтобы никак не растревожить население, а в это время кумушки с кошелками носятся по городу и каркают о надвигающейся резне. Но вам все мало, вы вламываетесь к Беду, Шапезу и под предлогом, будто хотите их предостеречь, нагоняете на них такого страху, что они баррикадируются в своих квартирах и не подпускают никого на пушечный выстрел. У их жен ум за разум заходит, они обрывают мой телефон, пытаясь понять хоть что-нибудь! Но и это еще не все! Вы так преуспели в своей подрывной деятельности, что все альбигойцы до единого превратились в ищеек и вынюхивают беглеца! Мои люди не знают, за что хвататься! В комиссариате не осталось ни одного человека, потому что все мечутся по городу, и всюду то же безумие! Не говоря уж об остряках, которые углядели Турньяка в сутане или полицейской форме, регулирующего уличное движение!
Произнеся эту длиннейшую филиппику на одном дыхании, Лаволлон в полном измождении рухнул в кресло и стал отирать носовым платком лоб.
— Если так будет продолжаться, мне придется вызывать на подмогу префекта и все полицейские силы департамента…
— И тогда Турньяка выловят побыстрее, да?
Он взвился, видимо, силы вернулись к нему.
— Нет, мы его не поймаем! И знаете почему? Потому что в Альби его нет!
— А письмо?
— Для отвода глаз! Он расписал, как собирается всем мстить, только чтобы отвлечь наше внимание, а сам в это время дал деру! Может, он уже в Испании!
— Да вы оптимист, как я погляжу!
— Оптимист! Вот именно, что оптимист! Если так пойдет дело, то надо мной будет потешаться не только все население, но и начальство. Дадут пинка под зад и отправят дослуживать к черту на кулички!
— Мне было бы очень вас жаль!
— Вы лжете!
— Комиссар, вы забываетесь!
— Потому что говорю правду? Ведь так оно и есть! Вопреки всякой вероятности, несмотря на решение суда, вы не пожелали смириться с мыслью, что Турньяк — преступник, и теперь пытаетесь отомстить за него самым отвратительным образом. Вот вам мое мнение! Подобное поведение недостойно человека, пользовавшегося до сих пор всеобщим — и моим тоже — уважением!
— Я от вас своих взглядов никогда не скрывал.
— Вы не имеете права выступать с ними публично!
— Насколько я помню, в Декларации прав человека сказано, что любой гражданин имеет право высказывать свое мнение!
Лаволлон был уже на грани апоплексического удара, но тут в комнату вошла Аделина и объявила:
— Почтальон принес письмо для Элизабет. Отдавать ей?
— Что за письмо?
— Судя по почерку, от Пьера Турньяка.
Комиссар вырвал письмо из рук экономки, а та прокомментировала это так:
— Ну и странные же манеры у нынешних полицейских!
Она очень тихо вышла из комнаты, бесшумно закрыла за собой дверь, чем весьма меня поразила. А Лаволлон тем временем, нимало не обратив внимания на ее реплику, читал письмо, которым овладел столь предосудительным образом. Он поднял голову, поглядел на меня незрячими глазами и произнес бесцветным голосом:
— Небось придется у вас прощения просить?
Тут я отобрал у него письмо, он, правда, и не пытался сопротивляться, и я прочел:
«Моя маленькая Элизабет!
Это письмо последнее. Думаю, завтра дело будет сделано… Я убью Беду, Шапеза и Налье… По зрелом размышлении полагаю, что та же судьба ждет и Мадо. Она не имеет права жить после того, что она устроила со мной. Ее с «женишком» я оставлю напоследок, чтобы они успели вдосталь помучиться. Но я их не переживу, Элизабет. Я уже тебе писал, что ни за что не вернусь в тюрьму. Если меня не застрелят полицейские, я сам брошусь в Тарн. Прощай, Элизабет. Не прошу, чтобы ты меня позабыла, потому что знаю, что ты не забудешь меня никогда. Твой друг.
Пьер Турньяк».
У меня перехватило в горле.
— Наконец все встало на свои места.
— Да… Где же мерзавец мог спрятаться? На письме стоит вчерашнее число, и опущено оно в Альби.
Он смотрит на меня странновато, и я понимаю, к чему он клонит.
— Если вы думаете, что я его прячу у себя, то вы заблуждаетесь. Но если вы сомневаетесь, можете перевернуть весь дом вверх дном.
— Нет смысла… Вы, конечно, сколько угодно можете изображать из себя Дон Кихота, но известные границы вы переступать не станете. Пойду соберу своих людей. Нужно во что бы то ни стало помешать планам Турньяка, я должен сам предупредить тех, кого этот псих выбрал себе в жертвы. И я отдам приказ, чтобы в него стреляли без предупреждения. До скорого, доктор, увидимся, когда кончится этот кошмар! Извините за вторжение. В конце концов вы с вашей инициативой опередили меня и, кто знает, быть может, спасли жизнь несчастным.
Несчастным!.. Что за чепуху мелет этот Лаволлон!
Точно боевой петух, который, складывая растрепанные в сражении перья, возвращается в свою клетку, так и я, радостно насвистывая, пошел к Элизабет и Аделине. Снова мне удалось одержать верх над Лаволлоном, что наполняло меня тщеславием, которое я и не пытался скрыть. Я как-то упустил из виду, что своей победой обязан прежде всего удачно подоспевшему письму Пьера.
Элизабет помогала экономке готовить обед. Аделина, продолжая помешивать какое-то варево в кастрюльке, моей ровеснице, осведомилась:
— Ушел ваш полоумный?
— Да еще и извинился!
— Все ж таки!
И она принялась с удвоенной силой орудовать деревянной мешалкой. Я устроился рядом с малышкой, которую вместе с креслом пододвинули к столу, чтобы она могла чистить картошку, которую наша повариха обжарит в гусином жире.
— Аделина?
— Да, доктор.
— Одно мне так и неясно.
— Что именно?
— В прошлый раз, когда я собирался отнести письмо Пьера в полицию, вы заявили, что я превышаю свои полномочия, забирая у Элизабет принадлежащую ей вещь. А теперь вы приносите адресованное моей дочери послание, заранее зная, что Лаволлон станет его читать?
Экономка снизошла до меня и, уперев руки в боки, с вечной мешалкой в руке, принялась втолковывать:
— Я поняла, что у вас почва уходит из-под ног и вам не поздоровится, но в это время как раз подошел почтальон. Письмо было настоящим подарком судьбы, и им вполне можно было заткнуть рот вашему обидчику. Я спросила разрешения у малышки, она согласилась.
— С вашей стороны это было рискованно, Аделина. А если бы Пьер написал, где он скрывается?
— Нет, быть того не могло.
— Почему?
— Он же еще не знал, что вы стали на его сторону, зато он точно знал, что вы прочтете письмо.
Я бросил на экономку строгий взгляд.
— И как же это вы могли слышать, о чем мы говорим с Лаволлоном?
Она пожала плечами.
— Как-как, у двери!
С этими словами она вновь углубилась в свою кастрюлю, а Элизабет рассмеялась.
— Дидина — твой ангел-хранитель, деда.
Я так рад был услышать смех крошки, что не мог позволить себе в ее присутствии оспаривать роль Аделины как моей защитницы, тем более что так оно и есть.
Я выжидаю некоторое время, чтобы наконец задать вопрос, не дающий мне покоя с ухода Лаволлона:
— Что же нам теперь делать?
Элизабет на это отвечает:
— В каком смысле?
— В смысле Пьера.
— А что мы должны делать?
— Если только это в наших силах, мы должны расстроить его убийственные планы.
Тут подключается и экономка:
— И как, интересно, вы собираетесь это сделать?
— Не знаю.
— Жребий брошен… И да свершит он написанное ему на роду!
— Нет, Аделина… Сейчас общественное мнение на стороне Пьера… Люди призадумались: был ли справедливым вынесенный приговор… Если он сдастся полиции, разумеется, никого не убивая, то, возможно, ему удастся привлечь к себе внимание прессы и добиться повторного рассмотрения дела. Комиссар Гажубер с удовольствием подключится, если представится случай. Но если Пьер переступит черту, то он вызовет всеобщий страх, отвращение, для него все будет кончено.
— Мы ничего не можем поделать.
— Надо постараться предупредить его, предостеречь.
— Но как?
— А что, если поместить объявление в газете?
— Вряд ли ему придет в голову читать газету.
— А я так не думаю. Надо попробовать.
Элизабет пытается меня успокоить:
— Деда, я уверена, Пьер никого не будет убивать.
— И мне бы хотелось так думать.
— Если бы ты хорошо его знал, ты бы не сомневался.
— Но, дорогая, вспомни, что ты говорила Мадо…
— Но я просто хотела ее напугать, чтобы она навела страх и на других, в общем, наказать их всех.
У меня недостало сил ее ругать, ведь и я действовал так же.
— Почему ты полагаешь, что он не выполнит свои жуткие угрозы?
Она улыбается своей очаровательной улыбкой:
— Он просто на это не способен, бедняга.
Я человек по натуре мирный, и насилие любого рода мне всегда было отвратительно. Главенство мускульной силы над разумом — это сознательный отказ от всего, чем мы вправе гордиться. Панический страх, который я напустил на главных участников драмы, казался мне достаточным наказанием. Я вовсе не стремился к тому, чтобы история завершилась потоком крови. Как только Турньяк вновь окажется в руках правосудия, я создам комитет в его защиту, подготовлю общественное мнение, вручу Гажу беру все сведения, которые помогут отработать новые версии. Я продолжал надеяться, что справедливость наконец восторжествует. Вот почему мне очень бы хотелось разделять уверенность Элизабет, но, увы, она слишком плохо знала людей, ей было неведомо, на что может толкнуть человека страсть. Я лег спать, полный тяжелых предчувствий.
Утром я выждал время, чтобы было удобно позвонить комиссару Лаволлону. Я боялся услышать, что счет убийствам уже открыт. И немного успокоился, когда он мне ответил:
— Не волнуйтесь, доктор. Ничего страшного не случилось. Я уже удостоверился, что возможные жертвы покушения пребывают в полном здравии, хотя и не сказал бы, что разговаривают они излишне вежливо.
— Тем лучше!
У него тоже немного отлегло от сердца, поэтому он позволил себе пошутить:
— Ну что, доктор, за последние часы ваша вера в невиновность Турньяка, должно быть, пошатнулась?
— Напротив, дорогой друг. Я верю в нее все больше, по я не хочу, чтобы она была подкреплена убийством.
— Должен признаться, никогда бы не подумал, что вы в вашем возрасте сумели сохранить молодой задор. Поздравляю. Но, к сожалению, с моим профессиональным опытом трудно лелеять детские иллюзии. Кому, как не мне, знать, что нет на свете существа более хитрого, злого и порочного, чем человек. Вот почему, доктор, удостоверившись, что ночь прошла спокойно, еще раз все обдумав, я пришел к выводу, что наш мнимый простофиля Пьер Турньяк водит нас за нос. Может, он и был в Альби, может, и виделся с вашей дочерью, но все это, как и письма, только для отвода глаз. Не исключаю, что ему хотелось еще раз повидаться с Элизабет, возможно, любовь к ней — последнее светлое пятно в его преступной душе. Еще более вероятно, что в действительности он объявился в городе ради того, чтобы перепрятать награбленное в надежное место. Как бы то ни было, своими угрозами он отвлек наше внимание, мобилизовал полицию и безо всякого труда смылся. Обдурил нас, как детей, извините за выражение. Нам остается лишь делать хорошую мину при плохой игре, пускай другие ловят Пьера Турньяка, а я хочу пригласить вас поужинать сегодня в «Харчевню святого Антония», у нашего дорогого Жака Рие. Договорились?
— Почему бы и нет?
— Итак, до вечера, до восьми.
— До вечера, комиссар.
Я пребывал в состоянии эйфории весь день. Я играл в карты с Элизабет, рассказывал всякие забавные истории Аделине (и даже сумел в конце концов ее рассмешить.) Так что мы провели несколько приятных часов в полной гармонии. Даже мое заявление о вечерних планах не встретило серьезного отпора со стороны экономки, она лишь коротенько напомнила мне список блюд и напитков, к которым я не имел права прикасаться. Она выполняла свой долг, но без особой настойчивости, поскольку догадывалась, что я вряд ли прислушаюсь к ее указаниям.
Удалившись в кабинет немного передохнуть, я оперся на подоконник и вдруг почувствовал, что тревога вновь подкрадывается ко мне. А если Лаволлон ошибался? Если Пьер притаился в темном закоулке старого города и только выжидает время, чтобы нанести удар? Или, может, просто напуганный устроенной на него охотой, забился в угол и, точно раненый зверь, дрожит, слыша, как приближается лай натравленной на него своры? Мысль эта была мне невыносима, и я поспешил выйти из дому.
Кажется, я прочесал весь старый город, не столько рассчитывая встретить Пьера, сколько надеясь, что, увидев меня, он обратится ко мне за помощью. Я никого не встретил, никто меня не остановил. В изнеможении от своих бесплодных поисков я случайно вышел к собору и поспешил войти в последний приют моего отчаяния. Мой взгляд блуждал по цветным отсветам картин, я погрузился в молчаливое царство покоя, мира, незыблемости.
Я был невольно поражен разительным сходством профиля ближайшей ко мне святой и Элизабет. Это наблюдение вернуло меня к тревогам сегодняшнего дня. Конечно, я боялся за Пьера, но еще больше я опасался того, какое впечатление произведет известие о его преступлениях, аресте или гибели на мою столь ранимую доченьку. Она к нему очень привязалась, потому что, несмотря на свой возраст, он остался в душе простодушным и чистым ребенком. Он был для нее прежде всего другом, негаданным подарком судьбы. Отсюда и ненависть к Мадо, чьи капризы и бесчестность лишили ее главного смысла жизни. Элизабет, без сомнения, любит меня, столь же нежна она и с Аделиной, но все-таки мы с экономкой принадлежим миру взрослых, а наводить с ним мосты ребенку очень непросто. Пьер как раз и был таким мостиком, он был куда ближе к детям, чем к взрослым мужам. Мне кажется, Элизабет не так мучилась своим увечьем, потому что надеялась жить у сестры, рядом с Пьером. Когда Мадо заявила, что не возьмет младшую сестру, жизнь для малышки потеряла всякий смысл. Нам с Аделиной с трудом удалось спасти ее от нее же самой. Я вполголоса вознес Господу молитву, прося его сжалиться над моей многострадальной дочерью.
На улице Вердюс я почувствовал, что выбит из колеи.
Мне срочно надо принять что-нибудь покрепче. Я вошел в первое попавшееся бистро и заказал вермут. Опершись на стойку, я потягивал из своей рюмки, когда вдруг рядом со мной оказался мужчина лет пятидесяти. Приятная внешность, но сразу видно, что в гастрономических удовольствиях он себе отказывать не привык. Живые маленькие глазки под тяжелыми веками выдавали в нем весельчака. Не успел я опомниться, как он уже мягко взял меня за локоть:
— Извините… Вы случайно не доктор Бовуазен?
— Да, это я.
— Ну мое имя вам ничего не скажет, я шофер господина Шапеза.
— Да?
— Я видел, как вы давеча приходили к моему шефу.
— И что же?
— Я хотел вас спросить, вы приходили к нему как врач? Что-то я не понимал, к чему он клонит.
— Вы считаете, что это вас касается?
— Я очень беспокоюсь, доктор.
Вид у него был и в самом деле обеспокоенный.
— Хорошо, могу вас заверить, что мой визит был частного характера.
— Очень жаль.
— Но почему?
— Потому что с патроном не все ладно.
— Ого!
— Может, и нехорошо говорить так о господине Шапезе, доктор, но я к нему очень привязан, и мне больно видеть его в таком плачевном состоянии. А когда вы приходили, я подумал, вот он-то и скажет, что с хозяином.
— А почему вы думаете, что у меня какие-то особые таланты?
— Потому что вас здесь, в Альби, знают. Вас очень уважают, а потом, доктор, вы уже немолоды, и никто не побоится вам довериться.
Мне показалось, что вермут вдруг стал слишком горчить.
— Ну ладно, давайте дальше.
— Вот! Значит… Странные какие-то вещи происходят, ничего в толк взять не могу. Почитай, с того момента, как вы у него побывали, шеф никого не принимает и велел Марселю, привратнику, отвечать всем, что его нет. Заперся у себя в кабинете, и с тех пор ни слуху ни духу. Глупо, конечно, но мы с Марселем даже решили, что он задумал что-то нехорошее, что он собирается… ну, вы понимаете, что я хочу сказать?
— Да, да, продолжайте.
— Мы с Марселем ужасно расстроились, поверьте. Просто мы оба давно работаем в банке и очень прикипели и к банку, и к хозяину. Мы с Марселем долго спорили, надо упредить мадам Шапез или не стоит. Ну, а потом Марсель говорит, у мадам Маргариты права голоса в доме никакого, и если супруг решит ей о своих бедах доложить, то сделает это и без нашей подсказки. Так ведь?
— Естественно.
— Так дела обстояли и вчера вечером, и сегодня целый день. До того дошло, что мы с Марселем подумали, не поехал ли он часом крышей.
— Даже так?
— Ну представьте, скажем, служащему нужно зайти к господину Шапезу, а тот говорит, нет, пускай сначала позвонит по телефону, потом стучит в дверь особым стуком. Причем каждый раз условный стук менялся. И вот я вижу, как уполномоченный спускается из кабинета такой бледный, что я его спрашиваю:
«Что-нибудь не так, господин Масьё?» — «Бедный Роталье, — это он мне так отвечает, — он дверь открыл, а в руках пистолет. Он, видать, думает, что он на Диком Западе, ей-богу! Нет уж, пусть вызывает меня сколько ему влезет, я к нему не пойду!»
— А вы знаете, чего боится господин Шапез?
— Может быть, все из-за Турньяка… Говорят, он прячется в городе.
— А почему ваш хозяин должен его бояться?
— Ну, у меня-то есть свои догадки… Турньяк, он, наверно, мстит всем, кто ему не помог, а мог бы помочь… Вот шеф сидит и ждет… Поэтому он и достал пистолет.
— А вы не сгущаете краски?
Шофер горячо запротестовал:
— Сгущаю краски? Что за чушь, доктор, простите за грубое слово! Вот вам пример, часа два назад посылает он за мной Марселя, едва я вхожу, как он: «У тебя есть оружие, Поль?» — «Нет», — отвечаю. «Вот, бери, положишь в машине», — и протягивает мне пистолет. У меня аж мурашки по спине. А он говорит: «Увидишь, что человек бежит нам навстречу, не жди, пока он выстрелит, стреляй первым». В нормальном состоянии таких вещей не говорят, и потом, я как-то плохо представляю себе, как это я буду охотиться на человека прямо посреди Альби. Ну я, конечно, не стал с ним спорить, пообещал, что со мной ему нечего бояться.
— И вы не спросили, к чему эти предосторожности?
— Конечно, спросил.
— А что он ответил?
— Что меня это не касается! И тут же сказал: «Едем домой». Но сначала позвал Марселя и говорит: «Погляди, нет ли кого в засаде около банка, а то вдруг выскочит и нападет на нас». Детский сад, ей-богу! Поехали на виллу, причем улицами, где сроду не ездили, а когда добрались, шеф велел проводить его до дверей, да еще с оружием в руках! Но больше всего меня потрясло, что полицейские вроде бы его охраняют… А вы что думаете, доктор?
— Да ничего особенного… Наверно, у Шапеза депрессия. Позвоню его жене, посоветую показать его кому-нибудь из моих коллег.
Не скажу, что я был особенно горд собой, входя в «Харчевню святого Антония», где меня должен был ждать Лаволлон. Я уже начал сомневаться, не переборщил ли я, так запугав Шапеза… Но в то же время стало ясно, как день, что у банкира совесть нечиста, потому что сам по себе он не робкого десятка, да и профессия его не для пугливых. Хотел бы я знать, что с Беду. Забился ли и он в угол? И еще я думал об их женах, которые вряд ли могут что-нибудь понять в делах и поступках супругов.
В харчевне меня встретил сам патрон Жак Рие, человек еще молодой, стройный, на редкость храбрый, подаривший Альби заведение такого класса, какого прежде здесь никогда не бывало. Он повел меня к столу у стеклянной двери, ведущей в крошечный садик, подсвеченный с земли. Он, казалось, был полон волшебных растений. Комиссар уже изучал меню.
— Знаете, доктор, я только начинаю приходить в себя.
— Я тоже, откровенно говоря.
— Лишь бы Турньяк убрался отсюда подальше, больше мне ничего не надо. Что вы возьмете?
— Фасолевый суп, друг мой!
— Суп?
— Без тарелки супа я сытым не буду.
Мы остановились на маринованном супе, мясе под добрым старым кагором и блинами «флямбе».
К десяти мы уже почти разделались с блинами и попивали «Гайяк», когда в зал вошел полицейский и направился к нашему столику. Лаволлон изменился в лице.
— В чем дело, Бриуз?
Парень был здорово взволнован. Он сделал несколько заходов, но так и не смог произнести ни одной членораздельной фразы:
— Господин Беду…
— Ладно… постой минутку.
Комиссар поднялся, сделал мне знак, чтобы я следовал за ним, и вместе с полицейским мы вышли в холл.
— Ну, Бриуз?
— Несколько минут назад, минут десять, господин Беду явился в комиссариат.
— Что он хотел?
— Видеть вас.
— Зачем?
— Он заявил, что вы его вызывали, и очень огорчился, услышав, что вас нет… Я предложил ему подождать. Он не захотел. Сказал, что идет домой и, если вам понадобится, будет ждать вашего звонка до полуночи.
— Но я ему не звонил. И что же дальше?
— Только он вышел из комиссариата, как раздались выстрелы. Мы выскочили и увидели, что господин Беду лежит на земле, а какая-то машина на дикой скорости мчится в сторону Лис де Ронель.
— Какая марка?
Полицейский с самым жалким видом признался:
— Не знаю. Мы же занимались Беду.
— В каком он состоянии?
— Он умер, господин комиссар. Несколько пулевых ранений в грудь. К счастью, есть свидетель.
— Где он?
— В комиссариате. Ждет вас.
— Не могли с этого начать! Идите вперед, я за вами, и узнайте, как зовут свидетеля.
Полицейский ушел, а Лаволлон повернулся ко мне:
— Рано мы с вами обрадовались, доктор. Турньяк стал на тропу войны. Что ж, придется позвонить префекту и с помощью жандармерии начать облаву.
Я был подавлен. Произошло то, чего я опасался более всего. Песенка Пьера была спета. Я горько сожалел о злой шутке, которую я сыграл с несчастным Беду. Пока мы мчались в кабинет Лаволлона, он размышлял вслух:
— Наверняка он и позвонил Беду, вызвал его в комиссариат, а сам подстерегал его в краденой машине.
Свидетель сообщил, что его зовут Роже Сейа, тридцати шести лет, по профессии облицовщик. Живет на улице Круа-де-ла-Пе.
Когда труп Беду был отправлен в морг, комиссар обратился к свидетелю:
— Расскажите, что вы видели.
— Вот. Возвращаюсь от друзей, они живут на улице Жюля Роллана, и где-то метрах в тридцати от комиссариата гляжу, выходит мужчина и быстро-быстро идет в сторону Лис. Тут его кто-то окликнул из «ситроена». Он стал как вкопанный, потом поворотился и говорит типу, который мне не виден: «Это вы!»
Ну а мужик, которого я все равно не вижу, кричит:
«Идите сюда!»
Тот подходит к дверце, и тут же ему прямо в брюхо несколько пуль. Я метрах в пяти стоял, не больше, ну я и перепугался, что эта гнида и меня пришьет. Я плюхнулся прямо в канаву, вот, видите, пропал новый костюм.
— Вы запомнили номер машины?
— Я назвал его полицейскому, который требовал у меня документы.
Лаволлон обратился ко мне:
— Не понимаю, как это Беду, узнав Турньяка, не побоялся пойти к нему навстречу. Это ни в какие ворота не лезет, особенно если вспомнить, как он трясся.
Но тут вмешался Роже Сейа:
— Извините, комиссар, но это был не Турньяк, я его до ареста хорошо знал, я у него как-то работал. За рулем сидел не Турньяк.
Я словно вдохнул полные легкие кислорода. Лаволлон же был окончательно сбит с толку и крайне грубо спросил свидетеля:
— Тогда кто же?
— Господин Шапез.
— Что-о-о?
— Банкир Октав Шапез.
— Вы сошли с ума!
— Простите, господин комиссар, говорю вам, что видел. А будете тут на меня орать, так я сейчас же уйду.
— Осторожно, господин Сейа. То, что вы нам сообщили, очень и очень серьезно. И если сомневаетесь хоть на йоту…
— Какие тут сомнения, господин комиссар. Все случилось в двух шагах от меня.
— Еще раз, господин Сейа, вынужден вам напомнить, что ложное свидетельство может повлечь тяжелые последствия для лжесвидетеля.
— Интересно, зачем мне лжесвидетельствовать и топить мужика, которого знаю не хуже, чем все в Альби.
— Итак, вы считаете, что видели, как господин Шапез застрелил господина Беду?
— Не считаю, а утверждаю, господин комиссар.
Лаволлон совсем растерялся.
— Ладно… Бриуз, помогите свидетелю оформить показания, пусть он подпишет их в вашем присутствии, и позовите еще кого-нибудь. Спасибо, господин Сейа, вы оказали нам большую услугу.
— Но вряд ли вы довольны, а?
— Нет, сам я не получил никакого удовольствия, но правосудию нет дела до наших личных эмоций.
Едва Сейа вышел из комнаты в сопровождении Бриуза, как вынырнул другой полицейский доложить, что уже обнаружен владелец «ситроена», из которого убийца стрелял в Беду.
— И кто же он?
— Шапез, господин комиссар.
— Спасибо. Вы свободны.
Когда мы остались одни, Лаволлон простонал:
— Кто бы мог подумать! Нет, доктор, что все это может значить?
— Значит только одно. Вы, дорогой друг, уже поняли, но еще боитесь признаться самому себе, что Турньяк невиновен.
Полицейский вздохнул:
— Боюсь, что…
— Поитесь?
— Судебную ошибку исправить всегда нелегко. В конце концов я рад, что Турньяка арестовывал не я.
Он с трудом распрямился.
— Шапез… Невозможно поверить… но почему он убил Беду?
— Да потому что Турньяк был прав, обвиняя Беду, Налье и Шапеза… Моя дочка правильно все отгадала.
— Да, не слишком это лестно для моей проницательности.
— Элизабет любила Пьера, а других она не знала, разве что Налье, его она ненавидела… Вы Турньяка не знали, зато уважали Шапеза, Беду и, может быть, Налье… Просто вы с ней оба прислушивались к зову своего сердца.
— И все-таки ума не приложу, зачем было Шапезу вызывать Беду в комиссариат, чтобы там его пристрелить. Какой смысл?
— Может, лучше пойти и спросить у него самого, как вы полагаете?
— Да, да, конечно…
На моих глазах он схватил наручники и сунул за пазуху пистолет.
При этом вид у него был настолько несчастный, что я не удержался и заметил:
— Разве Шапез ваш близкий друг?
— Нет, но его жена родилась в Пуатье, как и я… Она очень дружила с моей младшей сестрой. Часто бывала у нас… Когда я приехал в Альби, мне было так приятно узнать, что и она здесь живет… Такая мягкая, нежная… немного не от мира сего. Даже странно, что она вышла замуж за банкира… Нет, она не заслужила такой участи.
Прежде чем приказать постовому открыть ворота виллы Шапезов, Лаволлон подозвал агента, наблюдавшего за домом, и потребовал с него отчета. По его словам, Шапез сел за руль своего «ситроена» около 22 часов и вернулся минут двадцать спустя.
— Боже мой! — промолвил Лаволлон, звоня в ворота. — Я бы ничего не пожалел, лишь бы оказаться за тысячу километров отсюда.
Нам открыла госпожа Шапез. Я в жизни не видел ее без головного убора. И сейчас, в домашнем платье, передо мной стояла другая женщина. Она, казалось, постарела лет на десять, настолько изможденный и жалкий был у нее вид. Заметив Лаволлона, она попыталась выдавить из себя улыбку.
— Я ждала вас, Анри…
— Поверьте, я разделяю ваши страдания, Мадлен… Вы, конечно же, знакомы с доктором Бовуазеном.
— Конечно… Входите, господа.
В гостиной комиссар спросил:
— Где ваш муж?
— У себя в кабинете, он заперся там, когда вернулся.
— Мадлен, вам известно, зачем я пришел?
— Наверно, из-за господина Беду?
— В том числе… Мадлен, расскажите, что произошло. Положение дел таково, что вы уже не сможете больше повредить своему мужу, которого я вынужден буду арестовать по подозрению в предумышленном убийстве.
Бледные щеки госпожи Шапез оросились слезами. Мы не стали ее успокаивать, только спустя некоторое время Лаволлон взял ее за руку:
— Поверите ли, Мадлен, эта история мне столь же мучительна, сколь и вам.
— Да, я в этом не сомневаюсь, Анри.
— Настал момент, когда Шапез должен предстать перед правосудием. Я пришел ему об этом сообщить. Расскажите все, Мадлен.
— Со вчерашнего дня Октав сам не свой… Конечно, мне не раз приходилось видеть его и обеспокоенным, и озабоченным, но все это не идет ни в какое сравнение с последними двумя сутками. Он был встревожен, напуган, я бы сказала, взвинчен… Он подскакивал от каждого неожиданного звука, так что успокоить его мне стоило большого труда. Заслышав звонок в дверь, он хватался за пистолет и прятался.
— Вероятно, вы пытались выяснить, в чем дело?
— Он послал меня подальше.
— Мадлен, вам известно, что ваш муж картежник?
— Да.
— Он говорил о делах?
— Никогда в жизни.
— А сегодня вечером?
— Он вернулся с шофером, забаррикадировал дверь, едва притронулся к ужину, а потом сел в кресло и все время тупо молчал. Вдруг зазвонил телефон… Я пошла к аппарату, но тут он взвился и завопил: «Не бери трубку, не бери, не бери!» Как в припадке… Но телефон все звонил… Он сник и разрешил мне подойти. Звонили мужу. Я спросила имя абонента, но мне ответили, что это не имеет никакого значения, поскольку господин Шапез прекрасно его знает. Когда я повторила все Октаву, он согласился взять трубку… Он прошептал: «Ах, это вы… Да, что? Подонок! Без четверти десять… Ладно, договорились… Я всегда в нем сомневался… Спасибо, что предупредили. Да, мне тоже кажется, что это конец… Большего я сделать уже не могу, извините… прощайте!»
— Кто ему звонил — мужчина, женщина?
— Не могу сказать. Когда я задала ему этот вопрос, он сказал, что это неважно, и вдруг заявил, что должен уйти… Срочное дело. В подробности посвящать меня не стал. Уходя, он поцеловал меня, как не целовал уже много лет, и прошептал: «Тебе нелегко будет меня простить, Мадлен».
— Дальше?
— Он только что вернулся и объявил: «Я свел счеты с этим подонком». Обычно он так не выражался. Я ему попеняла, а он ответил: «Нельзя от убийцы требовать, чтобы он выражался как джентльмен». Я ничего не могла понять и продолжала настаивать. Тогда он признался: «Я только что тремя выстрелами отправил на тот свет Беду… Пристрелил на месте». Я не в силах была поверить. «Да, Мадлен, все так и есть… У меня не было другого выхода… Не могу я позволить, чтобы какой-то там Беду предал меня, не мог я ему этого спустить. Дело сделано». Его признание потрясло меня настолько, что я не могла ни возмущаться, ни плакать. Я только прошептала: «А что же теперь будет?» Он нежно взглянул на меня и сказал: «Сиди и спокойно жди полицию. Наверняка приедет твой друг Лаволлон… Ты расскажешь ему все, что случилось вечером». Я разволновалась и стала спрашивать, почему бы ему не рассказать все самому. «Меня уже здесь не будет, дорогая». — «Ты хочешь бежать?» — Он улыбнулся, да-да, Анри, он улыбнулся и прошептал: «В некотором смысле… Не падай духом, малышка». Я не успела ему помешать, как он заперся в кабинете. Я бросилась к двери и стала умолять его отпереть, но тут позвонили вы, Анри… что теперь будет?
— Мадлен… Вы, наверно, и сами догадываетесь?
Она не стала отвечать, а упала в глубокое кресло у окна и беззвучно разрыдалась. Комиссар подошел к кабинету и постучал:
— Шапез! Это я, Лаволлон, именем закона, откройте! Но в доме по-прежнему было тихо.
— Шапез! Именем…
Раздался выстрел, гулкое эхо разнесло его по всему дому. Мы не шелохнулись, а в это время стало слышно, как кто-то бежит по саду. Мадлен Шапез глухо застонала. К Лаволлону подбежал полицейский из оцепления.
— Господин комиссар, ничего…
— Ломайте дверь.
Полицейский, молодой, крепкий паренек, справился со своей задачей быстро. Лаволлон вошел в комнату первым. Он остановился у порога и шепнул мне:
— Ваша очередь, доктор.
Раскинувшийся в кресле Шапез издали казался спящим, но, подойдя ближе, мы увидели, что кровь, залившая правую часть лица, вряд ли позволит ему когда-нибудь пробудиться к жизни. Выстрел снес кусок черепа. У ног покойного валялся пистолет. Подошел комиссар.
— Избавьте от этого зрелища Мадлен.
У меня в кармане пальто всегда наготове большой носовой платок. Я развернул его и накинул на лицо того, кто еще совсем недавно был Октавом Шапезом. Пока я занимался этим мрачным делом, Лаволлон изучал письмо, которое покойник написал, прежде чем пустить в голову пулю. Дочитав, он протянул его мне.
«Мой дорогой комиссар!
Ограбление организовали мы с Беду. Нам обоим позарез нужны были деньги. Ему — на девицу, мне — на карты. Мы пошли на убийство, чтобы скрыть, что мы мошенники. Украденная сумма позволила нам разделаться с долгами, с которыми иначе нам бы не расплатиться. Но Беду испугался и решил во всем сознаться. Так я, по крайней мере, полагаю, поскольку меня предупредили, что он собирается пойти в комиссариат давать показания. Чтобы не позволить мерзавцу утянуть меня за собой в пропасть, я решил опередить его. Так что трусость и предательство не дадут ему никаких преимуществ.
Я прошу прощения у своей жены, хотя и не думаю, что могу на него рассчитывать. Но еще больше я нуждаюсь в прощении несчастного Пьера Турньяка, которого мы бесчестно сделали козлом отпущения и заставили расплачиваться за преступление, к коему он не имел ни малейшего отношения. Прощайте.
Октав Шапез».
После того как полицейские составили положенные протоколы, а люди из морга препроводили Шапеза к его помощнику, Лаволлон приказал отвезти Мадлен к своей жене, загодя предупрежденной. Мы покидали место событий поздно ночью. В машине Лаволлон пробурчал:
— Мне на роду написано постоянно приносить вам свои извинения. Итак, Турньяк невиновен… Но как найти его, все объяснить и попросить вернуться в тюрьму на короткое время, пока его не освободят официально?
Я признался, что не располагаю на этот счет никакой информацией. И добавил:
— Хотя Шапез и был сволочью, но в определенной порядочности ему не откажешь. В своем письме он называет сообщником только Беду.
— А может, других у него и не было?
— Вы так полагаете?
— Нет.
Комиссар проводил меня до дверей, где мы и распрощались. Он счел нужным посвятить меня в свои планы:
— Завтра утром вызову Налье и мадемуазель Пуантель.
— Интересно, как они отреагируют на смерть этих двоих…
— А вот мне интересно, кто позвонил Беду и вызвал в полицию, а потом уведомил Шапеза, что его дружок собирается его предать?
— Вы думаете Турньяк?
— А вы?
Вместо ответа я пожал плечами, мол, это выше моего разумения. Вставляя ключ в замочную скважину, я размышлял о том, что если эту ловушку во имя возмездия расставил Пьер, то, значит, он куда хитрее, чем мы полагали.
К моему изумлению, в квартире горел свет. Аделина и Элизабет ждали меня.
— Как, вы еще не легли?
Элизабет встретила меня очаровательной улыбкой.
— Деда, мы так волновались. Мы боялись, как бы с тобой не приключилась беда!
Я стал распекать экономку.
— Вы себя ведете легкомысленно. Малышка должна давным-давно спать!
— Как я могу заснуть, когда тебя нет дома!
Вот и ругай ее после этого!
Я все никак не мог решиться: подождать ли до завтра с известием о Пьере Турньяке, невиновность которого теперь признана официально. Но молчать я был не в состоянии: мне так хотелось поскорее их обрадовать!
— В сущности, может, вы и правильно сделали, что не стали ложиться, хотя это абсолютно недопустимо! Должен поделиться с вами потрясающей новостью.
Я смотрел по очереди на два с надеждой повернутых ко мне лица — одно морщинистое, другое гладкое, пара усталых глаз и пара чистых, но и в тех и других горел тот же пламень.
— Пьер Турньяк невиновен!
Но реакции, на которую я мог рассчитывать, не последовало. Элизабет только обронила:
— Мы в этом убеждены очень давно, деда.
Аделина проворчала:
— Вот уж действительно потрясающая…
Немного задетый, я повысил голос:
— Нет, вы, видать, ничегошеньки не поняли. Пока мы одни верили в его невиновность, Пьеру в его взаимоотношениях с законом было ни тепло ни холодно! Но сейчас он признан невиновным официально, слышите, о-фи-ци-аль-но, и его освободят, как только станет известно, где он скрывается!
Экономка недоверчиво поинтересовалась:
— Что это вдруг, ни с того ни с сего посреди ночи?
— Вот так.
— И каким же это образом, скажите на милость?
— Самым простым и самым надежным образом: сознался истинный преступник, который и организовал ограбление.
Очень коротко я проинформировал их о гибели Беду, самоубийстве Шапеза, подробнее остановился на письме, в котором он сообщает о своем злодеянии и называет имя сообщника. Я взял Элизабет на руки.
— Представляешь, моя хорошая, Пьер скоро вернется и придет сказать тебе спасибо за то, что ты никогда в нем не сомневалась.
Поскольку она мне не отвечала, я отстранил ее лицо от своего плеча и обнаружил, что она плачет. Сбитый с толку, я обратился к Аделине, на что та сказала:
— Ведь и от счастья плачут, доктор, а потом столько переживаний за один день, все эти трупы…
Я уже начал раскаиваться в том, что поддался искушению живописать случившееся. Не надо было рассказывать об убийствах, они бы и так все узнали очень скоро. Я сам отнес Элизабет в кровать. Большого подвига в том не было, ведь моя маленькая калека весила совсем немного, а когда Аделина аккуратно накрыла ее и подоткнула простынь, я со всей нежностью поцеловал мое обретенное дитя.
Я так перенервничал, что не мог уснуть всю ночь. Измученный упорной бессонницей, я надел халат и припал к моему наблюдательному посту, то бишь к окну. Не было видно Тарна, зато прекрасно слышалось его постоянное ворчание, шум, столь привычный моему уху, что приходилось напрягать внимание, чтобы в нем удостовериться. Очертания собора и дворца Берби сливались в одну черную тень, которая, казалось, пыталась добраться до неба. Первые труженики, заступающие на работу с зарей, еще не покинули свои жилища. Но уже были заметны первые предвестники утреннего света. Мужчины и женщины готовились к своим дневным трудам. Разбитое вечной усталостью воинство готовилось к штурму транспорта, который должен был развезти его по заводам.
Понемногу город начинал дышать. Тишина ночи постепенно сменялась гулом наступающего дня. После долгого сонного забытья горожане возвращались к реальной жизни. Тревоги и печали вновь овладели умами, и я знал, по крайней мере, двух женщин, которым пробуждение — если, конечно, они вообще спали — сулило непосильное бремя: госпожа Беду, Мадлен Шапез… Я пытался представить себе особу из Тулузы, которая так и не дождется очередного визита своего любовника. Пистолет банкира перевернул вверх дном узкий мирок интриг, расчетов и лжи.
Я старался угадать реакцию людей, когда они узнают об убийстве Беду, самоубийстве Шапеза, но особенно, как будет воспринята весть о судебной ошибке по отношению к Пьеру Турньяку. Полиции и судьям не поздоровится, да и Гажубера мне было искренне жаль. Страшная ошибка проистекала скорее всего из-за недооценки психологии и пристрастия к уликам без должного внимания к душевной организации подозреваемых. Вполне возможно, что эта ошибка вызовет скандал и неблагоприятно скажется на его карьере.
А что же Пьер? В своем убежище, где ему было суждено пережить долгие, мучительные часы, как и всякому существу, скрывающемуся от погони, он, вероятнее всего, даже и не подозревал, что стал почти свободным человеком и что пройдет немного времени — и все бросятся к нему с поздравлениями, словами сочувствия, все будут бурно защищать его… задним числом. Невозможность предупредить беглеца повергала меня в отчаяние. Мне бы так хотелось первым сообщить ему приятное известие и отвезти его к Элизабет и Аделине, которые никогда, ни на секунду не заблуждались на его счет.
Размышления о Пьере Турньяке естественно навели меня на мысли о Мадо и Налье. Они тоже будут потрясены, когда узнают, что невиновность беглеца признана, хотя еще официально и не удостоверена. Как поведет себя Мадо? От всего сердца мне бы хотелось, чтобы прав оказался Лаволлон и что единственным сообщником Шапеза был Беду, однако верилось в это с трудом. Если Пьер правдиво рассказал об ограблении, зачем ему тогда лгать о планировавшейся поездке, о приходе Мадо?
Как бы там ни было, но нас ждало еще немало бед и невзгод. Когда я вновь устроился в постели и уснул, было уже утро.
Около десяти я проснулся с сильной головной болью и пренеприятным вкусом во рту. Вылезать из постели мне не хотелось, и я позвал Аделину, чтобы она принесла мне стакан воды и аспирин. Она обещала приготовить все, что нужно, но добавила, что встать все равно придется, поскольку комиссар Лаволлон срочно требует меня к себе.
— Он позвонил в полдевятого и просил вас разбудить. Но я ему ответила, чтобы он и не думал, я за ваше здоровье отвечаю и не собираюсь отправлять вас на тот свет. Ну, короче, много всего было сказано, но последнее слово осталось за мной. В конце концов он размяк и согласился, чтобы я вам дала поспать. Взамен я пообещала, что отправлю вас к нему как можно скорее.
— Он говорил, что ему нужно?
— Нет, но, судя по настроению, ничего хорошего.
— Аделина, сей Лаволлон начинает меня утомлять. Он только и делает, что угрожает или просит прощения. Я уже подустал!
— Я, доктор, всегда считала, что ваши знакомые оставляют желать лучшего.
Слышал бы ее Лаволлон…
Дабы доказать самому себе, что никто — будь он даже комиссаром полиции — без должных оснований не имеет права покушаться на мою свободу, я неторопливой походкой пенсионера направился в кабинет этого суматошного Лаволлона. Меня безо всяких проволочек проводил дежурный.
— Что за пожар?
Злой, как всякий человек, плохо спавший из-за собственных глупостей, которые к тому же скоро неминуемо станут общим достоянием, полицейский огрызнулся:
— Лучше, если бы вы этой ночью сгорели синим пламенем.
— С удовольствием могу констатировать, что вы шутить изволите с утра пораньше.
Он грохнул кулаком по столу.
— С чего вы взяли, что я шучу?
— Ваши слова трудно объяснить иначе.
— Вы так полагаете? Так я вам, доктор, растолкую: ответственное должностное лицо видит, что его предает друг, который кладет все свои жизненные силы на то, чтобы издеваться над правосудием, до смерти натравливая людей друг на друга.
— Хорошенькое начало. Но согласитесь, кое-какие разъяснения все-таки необходимы.
— Без всяких сомнений. И этими разъяснениями послужит ваш ответ на следующий вопрос: скажите, доктор, как могло получиться, что…
Я не расслышал вопроса, который пытался задать мне Лаволлон, потому что грохот в соседней комнате не дал ему договорить. Он стал вслушиваться:
— Там, кажется, дерутся, право слово!
Он было пошел посмотреть, в чем дело, как внезапно дверь с силой распахнулась, обнаружив Мадо, растрепавшуюся в схватке с полицейским Бриузом, который тщетно пытался ее удержать, пока его коллега отражал атаку Жильбера Налье. Лаволлон закричал:
— Что все это значит?
В ответ Мадо завизжала:
— На помощь! На помощь!
Лаволлон схватил ее за плечи и хорошенько встряхнул:
— Успокойтесь, мадемуазель! Приказываю вам успокоиться!
— Как я могу успокоиться, когда за мной гонится убийца! Защитите меня!
Когда Налье удалось вырваться из рук полицейского, он завопил:
— Не слушайте ее! Она с ума сошла!
— Сошла с ума? Что, Беду, по-твоему, не отправился на тот свет? А Шапез? Скажите, господин комиссар, ведь их убили?
— Откуда вы знаете?
— Мне сказали по телефону.
— Кто?
— Не знаю, какая разница! Главное — их убили, и теперь очередь за мной! Он поклялся убить нас из мести!
Жильбер, окончательно потеряв самообладание, хрипел:
— Заткнись, дура! Закрой варежку!
— Лучше я в тюрьму сяду, чем меня будут убивать!
Налье одним рывком отскочил от присматривавших за ним полицейских и бросился на Мадо с кулаками. Комиссар едва успел вмешаться. Сильнейший удар пришелся ему в плечо, что, надо сказать, не подняло ему настроение.
— Наденьте ему наручники, пусть придет в себя!
Не успели защелкнуться наручники, как страхагент на глазах обмяк. Опустив голову, он бубнил:
— Шлюха… грязная шлюха… шлюха…
Я понял, что дело движется к развязке. И хотя меня переполняла радость, я не мог не испытывать страха перед тем, что должно было неминуемо произойти, думал я и о Пуантелях. Кажется, Лаволлон тоже догадался. Перед тем как задать вопрос Мадо, он покосился на меня.
— Мадемуазель… Почему вам так захотелось в тюрьму?
С искаженным страхом и слезами лицом она простонала:
— Чтобы Пьер не убил меня, как Беду и Шапеза!
— Вам нечего…
— Нет, еще как…
Налье в последний раз попытался заткнуть ей рот.
— Умоляю, Мадо, замолчи…
Она затрясла головой.
— Слишком поздно, Жильбер… Беду и Шапез уже поплатились… Теперь наш черед.
Страхагент самым смехотворным образом стал апеллировать к нам:
— А я ее считал приличной девушкой!
Теперь в игру вступил комиссар:
— Итак, мадемуазель, по-вашему, Турньяк намерен поступить с вами, как с покойными Беду и Шапезом?
— Я в этом уверена.
— А почему?
— Потому что он знает, что я была с ними в сговоре.
Налье стенал от отчаяния.
— Из-за нее все насмарку…
Лаволлон стал поторапливать Мадо.
— Мадемуазель, перед смертью Шапез заверил нас, что Турньяк не имел отношения к ограблению.
— Он сказал правду.
— Значит, вам известно, кто убийца.
— Да.
— И кто же?
Она немного поколебалась, потом ткнула пальцем в сторону Жильбера:
— Он.
Налье не стал протестовать.
— Хорошо, комиссар, я сознаюсь… И потом, у меня ведь нет другого выхода, так? Эта кретинка все испортила, все пустила под откос… Только учтите, она сама в этом деле по уши!
Лаволлон приказал увести страхагента, а Мадо бросил:
— Говорите, я вас слушаю… Бриуз, записывайте.
И я услышал печальную историю бессовестной девицы, озабоченной в жизни только одним — как бы поскорее разбогатеть. В Налье она нашла достойного партнера, а сам страхагент не раз пускался в загул вместе с Шапезом и Беду. Все трое жили не по средствам, и наступил момент, когда перед банкиром и коммерсантом замаячил призрак банкротства. Что до Жильбера, то на его счету несколько неблаговидных делишек, нанесших ущерб фирме, но пока еще не раскрытых. Всем срочно нужны были деньги, много денег. Беду пришла в голову мысль об ограблении, Шапез придумал западню для Турньяка, а осуществление плана взял на себя Налье. Мадо согласилась охмурить бедного Пьера, заранее зная, что он должен пасть жертвой дьявольской комбинации. Она назначила на понедельник мнимому жениху известную загородную прогулку. Вечером накануне, зайдя к нему, выкрала у него револьвер. Беду одолжил машину, а когда Пьер привез ее назад, Налье, дежурившему у склада, оставалось только сесть за руль и отправиться на дело. Убивать служащих банка в их планы не входило. Они надеялись, что те, завидев оружие, не будут сопротивляться. Но те сдаваться не собирались, и Налье был вынужден их застрелить. Свидетеля организовал страхагент, дал ему время запомнить номер машины, а затем отогнал ее поближе к дому Турньяка, поднялся в его квартиру, подбросил оружие, пока Турньяк, вконец расстроенный, шатался по городу, пытаясь совладать с отчаянием. Сообщники поделили пятьсот тысяч франков старыми деньгами и даже условились, что будут тратить их с величайшей осмотрительностью. Великолепно задуманная и столь же блестяще исполненная афера не давала полиции ни малейшего шанса. А Элизабет сумела ее разгадать…
Мадо подписала свои показания, которые затем зачитали вслух Налье, но тот никак не отреагировал. Этот крепкий орешек на поверку оказался размазней, когда реальность вдребезги разбила его мечты. Он и не пытался протестовать, только прежде чем взяться за ручку, счел нужным признаться:
— Без нее бы у нас ничего не выгорело.
Комиссар поддакнул:
— Надеюсь, и судьи будут того же мнения, когда вы оба предстанете перед правосудием. А теперь скажу вам одну вещь, которая вас немало удивит…
И он облизнул губы, точно гурман, приступающий к изысканному яству.
— Беду убил не Турньяк, а Шапез, а потом он покончил с собой. Он и не думал вас обвинять, и мы не располагали против вас никакими уликами, кроме более чем гипотетического лжесвидетельства Мадо, которое трудно было доказать, и некоторых подозрений, не поддающихся проверке.
Налье, выпучив глаза, уставился на полицейского, окончательно сбитый с толку.
— Значит, то есть, если бы она не сказала…
— Вы бы здесь не сидели.
Страхагент взметнулся со своего стула столь резво, что охрана не успела ему помешать, и всем своим весом кинулся на сообщницу, обрушив ей на голову весьма чувствительный удар наручниками. Но Мадо даже ничего и не почувствовала в истерическом припадке, начавшемся нервным хохотом при словах Лаволлона, что она сама себя заложила.
Когда мы снова оказались наедине с комиссаром, я потихоньку обрел хладнокровие, порядком подрастерянное во время мучительной сцены, и не очень твердо подытожил:
— Вот и конец делу, дорогой друг, и новое доказательство тому, что дурные люди всегда бывают наказаны.
Лаволлон посмотрел на меня загадочно:
— Вам очень, очень повезло, доктор, что виновные сознались.
— Мне? Но почему, объясните, ради Бога?
— Потому что их признания позволяют закрыть дело.
— Честно вам скажу, я не понимаю ни слова.
— Не понимаете, потому что не хотите понять.
— Я устал от ваших темных пророчеств.
— Хотите, чтобы я поставил все точки над «и»?
— Очень буду вам признателен.
— Доктор, я вызвал вас сюда, несмотря на все возмущение вашей экономки, потому что собирался сообщить вам новость, полученную сегодня утром из Тулузы и еще не опубликованную в газетах.
— Что за новость?
— Этой ночью около Сен-Жан-Пье-де-Порт арестовали второго беглеца, того, кто не попал под колеса поезда…
Горло у меня вдруг перехватило в предчувствии того, что мне предстоит услышать.
— И им оказался не Пьер Турньяк, доктор.
— Не может… но как же! Это невозможно!
— Возможно, доктор, потому что так оно и есть.
Мысли мои оказались в полном разброде, я судорожно пытался уцепиться за логику…
— Но послушайте, как же Пьер мог погибнуть, когда… Но боже мой, что же все это значит?
Лаволлон поднялся, подошел вплотную, оперевшись обеими руками о мое кресло, приблизил ко мне лицо:
— Раз бедняга Турньяк поплатился жизнью за несовершенное им преступление, то я, по-моему, имею право потребовать объяснений у вас: как мертвец мог отправить два письма вашей дочери и провести несколько часов у нее в комнате?
Я бы с удовольствием и сам ответил на этот вопрос. Но я плавал в каком-то тумане. Вернувшись на место, комиссар продолжал:
— Зная, какую боль причинит девочке-калеке весть о смерти ее героя, я не стану официально задавать вам вопрос, который только что задал, так сказать, в частном порядке…
И тут от моей растерянности не осталось и следа, мысли мои сосредоточились только на трагической смерти Пьера и страданиях Элизабет. По тому, с каким трудом я добрел до дверей, я понял, как одряхлел за считанные мгновения. Я собирался переступить порог, когда Лаволлон добавил:
— …И еще потому, что я вас очень люблю.
Добирался до своего дома я бесконечно долго. Последние события никак не давали мне покоя. Я попытался отыскать разумное объяснение. Бред… нет, невероятно… Только на Старом мосту до меня дошло, что сейчас мне придется рассказать Элизабет о гибели Пьера, отчего она если не умрет, то придет в такое уныние, которое может повлечь весьма пагубные для ее здоровья последствия.
Когда я увидел их обеих в кухне, сердце мое сжалось. Сейчас я буду вынужден нанести им непоправимый удар! Аделина взглянула на меня и очень строго спросила:
— Так как?
— Все кончено… Мадо и Налье сознались… Мы их больше не увидим…
Экономка больше не проронила ни звука, но Элизабет грустно, как в давние тяжелые дни ее жизни, слабо проговорила:
— Никого мы больше не увидим, ведь и Пьера нет в живых.
Я в ужасе уставился на нее. Не может быть, чтобы эта девчонка была наделена даром провидения. Никогда я не верил в подобную чепуху и не собирался пересматривать свои взгляды на восьмом десятке.
— Любовь моя… откуда ты знаешь?
Она достала из кармана пригоршню цветной шерсти, сплетенную в косичку, отдаленно напоминающую куклу, и прошептала:
— В кармане погибшего под поездом нашли такую же… Это была пара… Я ему подарила в последний раз, когда он заходил.
И только тогда разрыдалась. Ее слезы вывели меня из полнейшей растерянности, мешающей трезво смотреть на вещи. И я наконец понял, что происходило долгое время на моих глазах, но совершенно для меня незаметно.
Я оставил их наедине со скорбью и, не сказав ни слова, удалился в свой кабинет. Пусть Аделина обождет со своим обедом. Есть мне не хотелось. Значит, они обе лгали мне… С этой мыслью мне было труднее всего смириться… Но вместе с тем, раз они выбрали по отношению ко мне такую тактику, следовательно, они мне не доверяли… Следует ли их порицать? Но хотя я и видел оправдание их поступкам, тем не менее этот заговор старухи и ребенка — пусть ими и двигали благороднейшие мотивы — казался мне чудовищным. Не ведая жалости, старательно и упорно они преследовали мучителей Пьера с завидной выдержкой. Они первыми узнали, что Турньяк погиб, и, ничем не выказав своего горя, продолжали мстить. Кто был мозговым центром в тандеме? Я полагал, что Элизабет, только дети могут действовать так жестоко, сами не отдавая себе в этом отчета, безо всяких — или почти безо всяких — угрызений совести.
Я вспомнил, как Элизабет сообщила мне о приходе Пьера, а Аделина заявила, что сама была тому свидетелем. Кто мог усомниться в их искренности? Девочка делится тем, что с ней произошло, а экономка подтверждает ее рассказ. Еще больше меня сбивала с толку Аделина, представшая с неожиданной стороны. Мне и в голову никогда бы не пришло, что она может отдаться страсти. А ведь я так долго прожил с ней бок о бок…
В самом деле, выдумка о появлении Пьера требовала только выдержки, но вот письма… кто мог их написать? Внезапно я припомнил фантастические способности Элизабет имитировать чужие почерки, голоса, и в то же время, как я сейчас понял, за те два года, с момента ареста Турньяка, она ни разу на моих глазах не предавалась своему любимому занятию. По всей видимости, она тренировалась с Аделиной, пока меня не было дома. Это новое доказательство недоверия причинило мне боль. Но вместе с тем я вынужден был признать, что они и не могли довериться мне, зная, что я выдал бы их из законопослушания, посчитав это своим долгом. Они прятались от меня, чтобы не привлечь моего внимания к их экзерсисам.
Постепенно картина становилась все более ясной, понятной и очевидной. Я мог оценить детали выстроенной моей дочерью и экономкой интриги. Письмо от беглеца, проштемпелеванное в Альби, опустила, по всей вероятности, Аделина. Что касается послания из Монтобана, то я не без труда припомнил, что подружка Элизабет уехала к бабушке с дедушкой, в главный город департамента Тарни-Гаронна. Значит, дочка могла отправить своей приятельнице в письме письмо с маркой на свое имя, чтобы та отправила его из Монтобана. В довершение всего мои женщины и были теми анонимными абонентами, которые вызвали Беду в комиссариат к определенному часу, предупредили сообщника о его мнимом предательстве и довели до безумия Мадо, объявив ей о смерти этих двоих. Аделина своим грубым голосом могла спугнуть Беду, а Элизабет, подражая Мадо, поставить на ноги Шапеза, а затем бесцветным голосом переговорить с сестрой, та, наверно, приняла ее за свежеиспеченную вдову.
Удивительная наивность и столь же удивительное двоедушие… Я переставал понимать, на каком я свете. Что мне делать? Смириться? Негодовать? Признать, что я всего лишь одураченный свидетель развернувшейся без моего ведома трагедии? Или взять реванш и выставить на улицу Аделину? Я долго колебался и в конце концов выбрал тишину, потому что главное преимущество моего возраста — обретение той истины, что счастье неотделимо от тишины.
Когда я вошел на кухню, они обе, каждая по-своему, встревоженные, повернулись ко мне. Я улыбнулся и спросил:
— Так что же вы, Аделина, не зовете меня? Я чуть-чуть закемарил и теперь ужасно хочу обедать.
Атмосфера разрядилась. Я сел на обычное место и обнаружил, что рядом со своей тарелкой Элизабет усадила куколку из цветной шерсти. Пьер по-прежнему был с нами.
Посвящается Джейн и Питеру, которые любезно позволили двум моим героям обитать в доме 57 по Норвич-стрит.
В то утро, когда умер Берни Прайд — впрочем, это вполне могло произойти и следующим утром, потому что Берни умер по собственному усмотрению и явно не думал, что примерное время его смерти заслуживает быть отмеченным, — поезд подземки, в котором ехала Корделия, застрял на перегоне, и она на полчаса опоздала на работу. Она вылетела со станции «Оксфорд сёркус» под яркое июньское солнце, промчалась мимо ранних прохожих, изучающих витрины универмага «Дикинз энд Джоунз», и оказалась на шумной Кингли-стрит, вдоль которой ей пришлось прокладывать себе путь, пробираясь между запруженным людьми тротуаром и вереницей припаркованных автомобилей и фургонов. Она понимала, что для спешки нет никаких оснований, что это всего лишь симптом ее одержимости порядком и точностью. В ее расписании на сегодня не было никаких дел. Посетителей не ожидалось. Работу себе она придумывала сама. Вместе с мисс Спаршотт — временной машинисткой — они рассылали информацию об их агентстве всем лондонским юристам в надежде привлечь клиентуру. Мисс Спаршотт, возможно, как раз этим занята и посматривает на часы, выбивая раздраженное стаккато по поводу каждой минуты опоздания Корделии. Губы этой малосимпатичной особы были постоянно плотно сжаты, словно для того, чтобы выпирающие верхние зубы не повыпрыгивали изо рта. На ее узеньком подбородке торчал одинокий жесткий волос, который рос быстрее, чем его выщипывали. Этот рот и этот подбородок казались Корделии наглядным опровержением идеи равенства всех людей от рождения, и время от времени она искренне пыталась вызвать в себе чувство симпатии к мисс Спаршотт, чья жизнь прошла в крошечных комнатушках. Масштабы ее существования измерялись пятипенсовиками, скормленными газовой плите, а отпущенные ей свыше таланты сводились главным образом к строчке и ручной обметке, ибо мисс Спаршотт была искусной портнихой, прилежной посетительницей курсов кройки и шитья при Совете Большого Лондона. Вещи, которые она носила, были прекрасно сшиты, но настолько лишены примет времени, что всегда оставались как бы вне моды. У нее были прямые юбки, серые или черные, являвшие собой образцововыполненные операции по обработке складок и вставке «молний». Она шила себе блеклых пастельных тонов блузки, по которым без всякой меры была разбросана коллекция бижутерии. Скроенные ею платья только подчеркивали бесформенность ее ног с толстыми лодыжками.
У Корделии не было дурных предчувствий, когда она открывала дверь с улицы, всегда закрытую на задвижку для удобства скрытных съемщиков помещения и их посетителей. Новенькая бронзовая табличка слева от двери ослепительно сверкала на солнце в несообразном контрасте с выцветшей и покрытой грязной коркой стеной. Корделия окинула табличку одобрительным взглядом.
СЫСКНОЕ АГЕНТСТВО ПРАЙДА
(Совладельцы: Бернард Дж. Прайд и Корделия Грей)
Потребовалось несколько недель терпеливых и тактичных уговоров, чтобы убедить Берни не добавлять слов «бывший сотрудник следственного отдела полиции» к его фамилии и «мисс» — к ее. В остальном все на табличке было правильно: сначала Берни Прайд, потом — она, потому что Корделия, став совладельцем агентства, не привнесла с собой ни специальных знаний или опыта, ни капитала. Словом — ничего, кроме своей молодой энергии и живого ума, который, как она подозревала, чаще обескураживал компаньона, чем восхищал, да еще привязанности к самому Берни, в которой жалость часто смешивалась с раздражением. Она почти сразу заметила, что жизнь бесповоротно повернулась к нему спиной. Об этом можно было догадаться по многим приметам. Ему, например, никогда не доставалось самое удобное сиденье в автобусе — впереди, слева. Стоило ему восхититься прекрасным пейзажем за окном поезда, как его моментально загораживал встречный состав. Бутерброды из его рук падали исключительно маслом вниз. «Мини» — его малолитражка — достаточно надежная, когда за рулем сидела она, отказывалась служить Берни и ломалась в самое неподходящее время, на самых оживленных перекрестках. Корделия иногда спрашивала себя, неужели, приняв в порыве отчаяния (или в припадке мазохизма) предложение стать его компаньоном, она добровольно приняла на себя и все его неудачи? Она совершенно не чувствовала себя в силах отвратить от него злой рок.
На лестнице, как всегда, ударял в нос застоявшийся запах пота, мебельного лака и клопомора. Стены, выкрашенные в темно-зеленый цвет, неизменно оставались сырыми, независимо от времени года, словно из них сочились миазмы униженного достоинства и беды. Лестничные пролеты, обрамленные вычурными перилами кованого железа, покрывал растрескавшийся, весь в пятнах линолеум, прорехи в котором домовладелец латал разноцветными кусками, только когда его вконец одолевали жалобы жильцов.
Агентство располагалось на третьем этаже. Стука пишущей машинки слышно не было, и когда Корделия вошла, она увидела, что мисс Спаршотт драит старенький «Империал», который был предметом ее постоянного и вполне оправданного недовольства. Когда дверь открылась, она подняла голову и неприязненно посмотрела на Корделию.
— Я жду не дождусь, когда же вы наконец явитесь. Меня волнует мистер Прайд. Мне сначала казалось, что он у себя в кабинете, но оттуда — ни звука, и дверь заперта.
Корделия, похолодев, схватилась за ручку двери.
— Почему же вы ничего не предприняли?
— А что я могла сделать, мисс Грей? Я постучала в дверь и позвала его, хотя и это было для меня не совсем удобно. Я ведь всего-навсего на временной работе. Разве я могу здесь распоряжаться? В конце концов это его собственный кабинет. И вообще, я даже не уверена, что он там.
— Он должен быть там. Дверь заперта, и вот его шляпа.
Действительно, шляпа Берни с засаленными, по-клоунски загнутыми вверх полями болталась на вешалке жалким символом бедности. Корделия пошарила в висевшей через плечо сумке в поисках своего ключа. Как это обычно бывает, нужная вещь оказалась на самом дне. Мисс Спаршотт тут же принялась энергично стучать по клавишам машинки, как будто хотела отгородиться от надвигающихся неприятностей. Сквозь стук она бросила:
— На вашем столе лежит письмо.
Корделия поспешно вскрыла конверт. Письмо оказалось кратким и предельно ясным. Берни всегда обладал способностью выражаться сжато, когда ему было что сказать.
«Прости меня, дорогой мой компаньон, но мне сказали, что это рак. Я выбираю самый простой путь. Мне случалось видеть, во что превращает людей лечение, поэтому лечиться не буду. Я написал завещание и оставил его у своего адвоката. Его адрес ты найдешь в столе. Тебе завещано все имущество. Будь счастлива».
Ниже с жестокостью приговоренного он нацарапал последнюю просьбу:
«Если найдешь меня еще живым, ради бога, повремени вызывать «скорую». Надеюсь, ты меня не подведешь. Берни».
Она отперла кабинет и вошла, тщательно прикрыв за собой дверь.
Берни был мертв. Он лежал, распластавшись по столу, словно придавленный беспредельной усталостью. Его правая ладонь была наполовину сжата, раскрытое лезвие опасной бритвы свисало с края стола. Соскользнув, оно оставило на его поверхности тонкую кровавую полоску, похожую на след улитки. Его левое запястье, рассеченное двумя параллельными разрезами и вывернутое ладонью вверх, покоилось в эмалированном тазике, который Корделия использовала для уборки. Берни налил в него воды, но сейчас он до краев был полон розовой жидкостью с тошнотворно сладким запахом, сквозь которую проглядывали пальцы, протянутые словно в мольбе, по-детски нежные и гладкие, как из воска. Кровь, смешанная с водой, перелилась на стол и на пол, пропитав край роскошного ковра, который Берни приобрел недавно в надежде произвести впечатление на посетителей. Для него это был символ богатства, но ковер только подчеркивал скудость и ветхость остальной обстановки кабинета. Один из разрезов был робким и неглубоким, зато второй доходил до кости, и ровные края обескровленной уже раны казались иллюстрацией из учебника анатомии. Корделия вспомнила рассказ Берни о том, как он расследовал случай самоубийства в бытность свою молодым констеблем. Это был старик, который вскрыл себе вены осколком бутылки. Врачи вернули ему его никчемную, полубезумную жизнь, потому что большой сгусток запекшейся крови закупорил поврежденные сосуды. Помня об этом, Берни сделал все, чтобы у него кровь не свернулась. Справа на столе стояла пустая чашка, из которой он обычно пил послеобеденный чай. На ее ободке видны были остатки какого-то порошка — аспирина или барбитурата. Засохшая струйка слюны, свисавшая изо рта тоже была слегка окрашена этим порошком. Губы его были выпячены и полуоткрыты, как у спящего ребенка, капризного и доверчивого. Она выглянула в приемную и негромко сказала:
— Мистер Прайд мертв. Входить сюда не надо. Я сама позвоню в полицию прямо из кабинета.
Ее сообщение по телефону приняли бесстрастно и пообещали прислать кого-нибудь. Сидя в ожидании рядом с телом, Корделия почувствовала необходимость в каком-то жесте сострадания и мягко положила руку на волосы Берни. Смерть еще не возобладала над этими лишенными нервов клетками, и от волос возникло неприятное ощущение грубой жизни, как от шерсти животного. Она отдернула руку и затем робко потрогала его лоб. Кожа была влажная и очень холодная. Да, это смерть. Такой же лоб был у ее отца. И как тогда, с отцом, жесты сочувствия были бессмысленными и никому не нужными.
Хотелось бы ей знать, когда именно умер Берни! Но этого теперь уже никто не узнает. Возможно, сам Берни не знал этого. Ей казалось, что должно было быть всего одно поддающееся измерению мгновение в потоке времени, когда он перестал быть Берни и превратился в это ничего не значащее, хотя и громоздкое тело. Как странно, что столь важный для него момент он, видимо, не ощутил. Ее вторая приемная мать, миссис Уилкс, непременно заметила бы на это, что, конечно же, Берни знал, что для него это был момент неописуемой радости, ослепительного сияния и ангельской музыки. Бедная, бедная миссис Уилкс! Маленький домик этой вдовой женщины, потерявшей на войне сына, был постоянно наполнен шумом голосов приемных детей, ради которых она жила. Ей так нужны были эти ее мечты. Она запасалась ими на всю жизнь, как запасаются угольными брикетами на зиму. Корделия вспомнила сейчас о ней впервые за несколько лет и снова услышала ее утомленный, но нарочито бодрый голос: «Если Бог не даст сегодня, то непременно наградит завтра». И сегодня, и завтра для Берни прошло, но Бог ничем не воздал ему.
Странно, но в общем-то типично для Берни было и то, что он сохранял непобедимую веру в будущее своего предприятия даже в те черные дни, когда у них в кассе не оставалось ничего, кроме нескольких медяков для газового счетчика, а с жизнью расстался без борьбы. Должно быть, до него дошло наконец, что ни у него самого, ни у агентства ничего впереди нет. Бывшему полицейскому, несомненно, были известны все способы добровольной смерти, почему же он избрал именно этот — бритву и порошки?
И тут до нее дошло: пистолет! Берни мог воспользоваться пистолетом, но ему хотелось, чтобы он достался ей. Он завещал ей его вместе с обшарпанным ящиком для досье, древней пишущей машинкой, набором инструментов для обследования места преступления, малолитражкой, своими противоударными и водонепроницаемыми наручными часами, пропитанным кровью ковром и ошеломляющим количеством писчей бумаги, где на каждом листе был типографским способом отпечатан гриф: «Сыскное агентство Прайда — Мы гордимся своей работой» [3]. Все имущество! Слово «все» он намеренно выделил. Должно быть, хотел напомнить ей о пистолете.
Она отперла замок нижнего ящика письменного стола Берни, ключи от которого были только у них двоих. Пистолет по-прежнему лежал в замшевом мешочке, который она специально для него сшила. Отдельно были упакованы три обоймы патронов. Это был полуавтоматический пистолет 38-го калибра. Трудно сказать, где Берни раздобыл его, но она отлично знала, что разрешения на него у Берни нет. Она никогда не рассматривала его как смертоносное оружие, возможно, потому, что мальчишеское увлечение им Берни низвело пистолет в ее глазах до уровня детской игрушки. Он сделал ее — по крайней мере теоретически — умелым стрелком. Практиковаться они уезжали в чащу Эппингского леса, и в ее воспоминаниях пистолет был связан с пятнистой тенью деревьев и густым запахом гнилой листвы. Он закреплял мишень на стволе дерева, пистолет заряжал холостыми патронами. В ее ушах и сейчас звучали его громкие, отрывистые команды: «Ноги в коленях слегка согнуть. Ступни расставить. Рука полностью вытянута. Теперь левой рукой возьмись снизу за ствол. И смотри все время на мишень. Рука прямая, компаньон, прямая рука! Хорошо! Это неплохо, это совсем-совсем неплохо». — «Но Берни, — говорила ему она, — мы же никогда не сможем из него стрелять. У нас нет разрешения». В ответ он улыбался; то была лукавая и чуть самодовольная улыбка умудренного опытом человека. «Если нам когда-нибудь придется стрелять, то только ради спасения наших жизней. При подобных обстоятельствах вопрос о разрешении отпадет сам собой». Ему понравилась эта солидная фраза, и он с удовольствием повторил ее, по-собачьи задрав свою большую голову к солнцу…
Итак, пистолет он оставил ей. Это было самое ценное, чем он владел. Прямо в мешке она сунула его к себе в сумку. Конечно, полиция вряд ли будет производить обыск, имея дело со столь явным самоубийством, но рисковать все же не стоит. Берни хотел, чтобы она взяла пистолет, и она не собиралась легко с ним расставаться. Корделия произнесла заученную молитву Богу, в существовании которого не была уверена, о душе Берни, который никогда не верил, что она у него есть, и стала дожидаться появления полиции.
Полицейский, прибывший первым, был старателен, но молод, неопытен и не смог скрыть брезгливости при виде трупа, как и своего изумления перед хладнокровием Корделии. В кабинете он долго не задержался. Вернувшись в приемную, он битый час изучал предсмертную записку Берни, словно надеялся, что тщательный анализ поможет извлечь потаенный смысл из ее простых фраз. Затем он аккуратно сложил ее.
— Мне придется на время забрать это у вас. Скажите, как он здесь оказался?
— Что значит, как он здесь оказался?! Это его кабинет. Он был частным детективом.
— А вы, стало быть, работали у этого… мистера Прайда? Кем, секретарем?
— Я была его компаньоном. Об этом вы могли прочитать в записке. Мне только двадцать два года. Берни был старшим партнером и основателем дела. Раньше он служил в следственном отделе столичной полиции под началом старшего инспектора Далглиша.
Она пожалела об этих словах, едва произнесла их. Они были жалкой и наивной попыткой защитить беднягу Берни. К тому же имя Далглиш, как она заметила, ничего не говорило молодому полицейскому. Да и с чего бы ему о нем знать? Разве это он столько раз слышал с вежливо скрытым нетерпением ностальгические воспомипания Берни о службе в полиции до того печального дня, когда его комиссовали по состоянию здоровья, и безудержные восхваления добродетелей и мудрости человека по имени Адам Далглиш. «Старший… нет, тогда он был еще просто инспектором… всегда учил нас, что… Старший описывал нам однажды такой случай… Чего Старший терпеть не мог, так это…»
Не раз одолевали ее сомнения, существовал ли этот человеческий эталон на самом деле или, непогрешимый и всемогущий, он был плодом фантазии Берни, необходимым ему героем и наставником? Поэтому много позже она была так потрясена фотографией в газете, запечатлевшей комиссара Далглиша — смуглое язвительное лицо, которое, когда она попыталась вглядеться в него пристальнее, просто рассыпалось отдельными точками по газетной бумаге, так и не выдав своей тайны. Конечно, далеко не все перлы мудрости, которыми бойко сыпал Берни, были плодами чужого ума. Многое, как она подозревала, было частью его собственной философии.
Полицейский с кем-то негромко переговорил по телефону и теперь слонялся по приемной, не делая себе труда скрывать пренебрежения к невзрачной подержанной мебели, шкафчику, из выдвинутого ящика которого виднелись чайник и немытые чашки, исцарапанному линолеуму. Мисс Спаршотт, такая же жесткая, как клавиатура старой пишущей машинки, наблюдала за ним с нескрываемым раздражением. Наконец он произнес:
— Ну что ж, осталось только дождаться медицинского эксперта. Здесь можно где-нибудь приготовить чай?
— Там, дальше по коридору, есть маленькая кухонька, общая для всего этажа. Только я не пойму, зачем нужен врач. Берни мертв!
— Он не может быть официально признан мертвым, пока квалифицированный медик не засвидетельствует факта наступления смерти, — он сделал паузу. — Это не более чем предосторожность.
«Предосторожность против чего?» — подумала Корделия.
Полицейский снова вошел в кабинет. Она проследовала за ним, чтобы спросить:
— Вы позволите мне отпустить мисс Спаршотт? Нам присылает ее специальное машинописное бюро, оплата у нее почасовая. С тех пор как я пришла сегодня, она еще ничего не сделала и уже вряд ли сделает.
Она заметила, что его опять передернуло от спокойствия, с которым она завела речь о сугубо практических делах, стоя на расстоянии вытянутой руки от трупа, но тем не менее он быстро ответил:
— Я только задам ей пару вопросов, и она может идти. Для женщины здесь сейчас не самое подходящее место.
«И никогда не было подходящим», — слышалось в его словах.
Чуть позже, снова в приемной, Корделии пришлось ответить на неизбежные вопросы.
— Нет, я ничего не знаю о его семейной жизни. Мне кажется, он был разведен, но о жене никогда со мной не говорил. Жил он на Кремона-роуд, 15. Мне там была отведена одна из комнат, но виделись на квартире мы редко.
— Когда вы в последний раз видели мистера Прайда в живых?
— Вчера около пяти часов, когда отпросилась с работы пораньше, чтобы сделать кое-какие покупки.
— А домой он вчера вечером не возвращался?
— Я слышала, как он расхаживает по коридору, но не видела его. В моей комнате есть плитка, и я готовлю на кухне, только когда уверена, что его нет дома. Правда, я не слышала ничего сегодня утром, и это странно. Но я подумала, что он решил поспать. С ним это бывает в те дни, когда ему надо идти в поликлинику.
— Сегодня он тоже должен был идти туда?
— Нет, он был на приеме у врача в среду, но его могли попросить прийти еще раз. Видимо, он ушел из дома либо очень поздно ночью, либо утром еще до того, как я проснулась. По крайней мере, я не слышала, как он уходил.
Невозможно было описать ту почти навязчивую деликатность, с которой они избегали друг друга, чтобы не помешать, не нарушить уединения другого, прислушиваясь к шуму воды, пробираясь на цыпочках по коридору, чтобы проверить, свободна ли кухня или ванная. Им определенно стоило больших трудов не мешать друг другу. Соседствуя под крышей одной маленькой квартиры, они едва ли встречались где-либо, кроме конторы. Ей подумалось сейчас, что Берни решил покончить с собой в офисе, чтобы не омрачить покоя дома, где ей еще предстояло жить.
Наконец контора опустела и она осталась одна. Полицейский врач закрыл саквояж и удалился. Под любопытными взглядами из полуоткрытых дверей других контор тело Берни с трудом спустили вниз по узкой лестнице. Ушла мисс Спаршотт; для нее насильственная смерть была еще большим оскорблением, чем машинка, на которой не стала бы работать ни одна уважающая себя машинистка, или туалет, далеко не отвечавший тем требованиям, которые она предъявляла к подобным удобствам. Оставшись в одиночестве посреди пустоты и молчания, Корделия почувствовала необходимость чем-то себя занять. Она принялась усердно приводить в порядок кабинет, вытерла пятна крови со стола, замыла испачканный ковер.
В час дня она быстрой походкой направилась в паб, куда они заглядывали обычно. Она понимала, что оказывать предпочтение «Золотому фазану» нет больше никаких причин, но все же пошла именно туда, не в силах вот так, сразу нарушить верность заведенному порядку. Ей самой никогда не нравились ни сам паб, ни его хозяйка.
Заведение наполняла обычная в обеденное время толпа. За стойкой председательствовала Мэвис, нацепив на лицо всегдашнюю чуть грозную улыбку. Мэвис меняла платья трижды в день, прическу — каждый год, свою улыбку — никогда. Две женщины недолюбливали друг друга, хотя для Берни, который метался между ними как старый верный пес, удобнее было полагать, что они большие подружки. Неприязнь между ними он либо не замечал, либо сознательно игнорировал. Мэвис напоминала Корделии одну библиотекаршу времен ее детства, которая прятала себе в стол новые книги, чтобы их никто, не дай бог, не взял читать и не испачкал. Возможно, сдержанная досада, прорывавшаяся сквозь улыбку Мэвис, объяснялась тем, что эта щедро одаренная природой дама вынуждена была прятать эти дары от множества устремленных на нее глаз. Швырнув через стойку заказ Корделии: полпинты пива и яйцо по-шотландски, она спросила:
— Говорят, у вас была полиция?
Рассматривая окружающие ее жадно-любопытные лица, Корделия поняла, что они уже, конечно же, все знают и хотят подробностей. Что ж, пусть они их получат.
— Берни вскрыл себе запястье в двух местах. С первого раза до вены он не добрался. Только со второго. Чтобы облегчить истечение крови, руку положил в воду. Ему сказали, что у него рак, а маяться по больницам он не хотел.
Что, проняло? Корделия заметила, как окружавшие Мэвис завсегдатаи обменялись взглядами и быстро потупили глаза. Губы тут же прильнули к кружкам. Что кто-то другой вскрывает себе вены, их мало касалось, но зловещий крабик страха вцепился клешней в мозг каждому. Даже у Мэвис был такой вид, словно она только что видела, как эта клешня мелькнула где-то между бутылками.
— Ты, должно быть, подыщешь теперь другую работу? — спросила Мэвис. — Не сможешь же ты тянуть на себе агентство одна. Неженское это дело.
— Ничем не хуже, чем торчать за стойкой. Тебе тоже всякий народ попадается.
Женщины посмотрели друг на друга, и между ними промелькнул обрывок безмолвного диалога, слышного и понятного им одним.
«Только не рассчитывай, что теперь, когда он умер, записки для агентства будут по-прежнему передавать через тебя».
«Думать не думала об этом!»
Мэвис принялась яростно протирать кружку, не сводя глаз с лица Корделии.
— Интересно, что скажет твоя матушка, если узнает, что ты решила продолжать это дело одна?
— Мать у меня была только в первый час моей жизни, так что об этом я могу не беспокоиться.
Корделия заметила, что ее ответ поверг их в смущение, и она еще раз поразилась способности старших приходить в замешательство при столкновении с самыми простыми вещами и в то же время преспокойно переваривать чудовищные порции самой извращенной и шокирующей чепухи. Однако воцарившаяся тишина означала, что с этой минуты ее хотя бы оставят в покое. Она взяла кружку с тарелкой, устроилась за столиком у стены и задумалась о своей матери, без всякой, впрочем, сентиментальности. Пройдя сквозь обездоленное детство, она постепенно разработала теорию компенсации. Воображение рисовало ей, что она получила всю любовь и ласку, которые обычно отпускаются людям на всю жизнь, всего за один час, не испытав при этом ни разочарований, ни обид. Отец никогда не рассказывал Корделии о смерти матери, а она избегала расспрашивать, страшась услышать, что мама не успела даже подержать ее на руках, что умерла, не приходя в сознание, и так и не узнала, что у нее родилась дочь. От веры в любовь матери она не рисковала пока отказываться полностью, хотя с годами необходимость в ней ослабевала.
Маленькая группа у стойки бара вернулась к своим разговорам. Между их плечами она видела собственное отражение в большом зеркале над стойкой. Густые светло-русые волосы, а черты лица такие, словно некий великан положил одну руку ей на голову, а другую — под подбородок и бережно сжал ладони. Глаза большие, они кажутся карими под тенью челки, хотя на самом деле — зеленовато-серые. Широкие скулы, детский припухлый рот. Лицо кошки, подумала она, именно такого украшения и не хватает среди разноцветных бутылок в пабе Мэвис. Несмотря на его обманчиво юный вид, это лицо могло становиться замкнутым и непроницаемым. Корделия рано научилась стоицизму. Все ее приемные родители, которые, конечно же, по-своему хотели ей добра, требовали от нее в ответ на заботу только одного — она должна была быть счастлива. Она быстро сообразила, что показаться несчастливой было чревато риском потерять их любовь. В сравнении с этими детскими уроками скрытности все остальные хитрости давались ей легко.
Она заметила, что к ее столику пробирается Сноут. Он уселся рядом с ней на скамью, его толстая ляжка, обтянутая твидом, прижалась к ее ноге. Она не любила Сноута, хотя тот и был единственным приятелем Берни. Берни говорил ей, что Сноут — полицейский информатор, стукач и преуспевает на этом поприще. Были у него и другие источники дохода. Случалось, его дружки похищали картины знаменитых художников или драгоценности. Затем Сноут, надлежащим образом проинструктированный, намекал полиции, где искать похищенное. Сноута ждало вознаграждение, которым он делился с ворами, инспектор получал премию, поскольку считалось, что всю работу проделал именно он. Никто не оставался внакладе, пояснял Берни. Страховая компания отделывалась легким испугом, владельцам в целости и сохранности возвращалась их собственность, у грабителей не было никаких неприятностей с полицией, а Сноут и инспектор получали свои денежки. Такова была система. И хотя Корделию все это шокировало, она не очень-то возмущалась. Она догадывалась, что и Берни в свое время обделывал такие же делишки, хотя не так ловко и прибыльно, как Сноут.
У Сноута слезились глаза, стаканчик с виски в его руках подрагивал.
— Бедный старина Берни! Я ведь видел, как на него это наваливается. Он так похудел за последний год, и лицо стало совсем серое. Мой покойный папаша называл такой цвет лица раковым румянцем.
Хорошо, что хоть Сноут это заметил. Она-то ничего не видела. Лицо Берни всегда казалось ей серым и болезненным. Толстая, горячая нога придвинулась еще ближе.
— Ему, бедолаге, никогда не везло. Не знаю, говорил ли он тебе, что его вышвырнули из следственного управления. Его выпер старший инспектор Далглиш, тогда еще просто инспектор. Боже мой, иногда это был просто зверь! Продыху никому не давал, уж кому знать, как не мне.
— Да, Берни мне рассказывал, — соврала Корделия и не удержалась, чтобы не добавить: — Не очень-то он переживал по этому поводу.
— Да и чего переживать-то? Что бы ни случилось, жизнь не кончается — вот мой девиз. Ну а тебе, как я понимаю, придется теперь побегать в поисках работы?
Он сказал это не без затаенной надежды, как будто вынашивал планы занять в агентстве освободившуюся вакансию.
— Не сразу, — ответила Корделия. — До поры до времени искать себе новую работу я не собираюсь.
Она сказала это твердо, потому что про себя уже приняла два серьезных решения. Первое: она будет продолжать дело Берни, пока будет чем оплачивать наем помещения. И второе: никогда в жизни не придет она больше в «Золотой фазан».
Ее решимость продолжать дело не смогли сломить в следующие четыре дня ни открытие, что Берни, конечно же, не был владельцем квартиры на Кремона-роуд, а стало быть — она занимала там комнату незаконно, ни известие из банка, что денег на его счете едва ли хватит на похороны, ни предупреждение автомастерской, что «мини» нуждается в капитальном ремонте, ни тягостная необходимость навести порядок в квартире, где повсюду видны были обломки потерпевшей крушение одинокой жизни.
Пустые банки из-под ирландской тушенки и консервированной фасоли — похоже, только этим он и питался — высились пирамидой на кухне, как в витрине продуктовой лавки. В стенном шкафу тоже были банки, но в них еще оставалась часть содержимого — засохшая до окаменелости паркетная мастика. Целый ящик, набитый тряпками для протирки пыли. Корзина с грязным бельем, где ей попались и женские комбинации, покрытые какими-то бурыми пятнами — как посмел он оставить их здесь, зная, что она их обнаружит!
Каждое утро Корделия отправлялась в контору, наводила порядок, перебирала досье. Никто не звонил и не приходил, но она все равно постоянно была чем-то занята. Пришлось ей присутствовать и при чтении результатов следствия — процедуре, угнетающей своей холодной, отстраненной формальностью и неизбежностью выводов. Она нанесла визит адвокату Берни, унылому, тертому жизнью мужчине, который воспринял известие о смерти своего клиента как личное оскорбление. После недолгих поисков он вытащил завещание Берни и уставился на него с удивлением и подозрительностью, словно не он сам составил недавно этот документ. Адвокат преуспел в своем желании намекнуть Корделии, что, хотя ему совершенно ясно, кто перед ним — любовница Берни, иначе с чего бы он оставил ей все имущество? — он — человек современный, и она от этого не падает в его глазах. От участия в организации похорон он устранился, снабдив Корделию адресом похоронного бюро. Должно быть, мелькнула у нее мысль, там платят ему комиссионные. Устав за неделю от скорбной торжественности, она с облегчением увидела, что хозяин бюро — человек жизнерадостный и компетентный. Он же, когда понял, что Корделия не собирается рыдать и вообще не склонна изливать перед ним боль утраты, пустился с оживленной откровенностью обсуждать с ней стоимость услуг своего заведения.
— Кремация, только кремация! Покойный ведь не был застрахован, если я вас правильно понял? Ну так сам бог велел покончить со всем этим как можно быстрее, проще и дешевле. Верьте моему слову, похороны — излишняя роскошь в наши дни, она не нужна ни ему, ни вам. Все станет прахом рано или поздно. Каким путем — вот в чем вопрос. Не очень-то приятно думать об этом, а? Так почему бы, повторяю, не покончить с этим как можно быстрее с помощью наиболее надежных и современных методов? Заметьте, мисс, я даю вам совет во вред самому себе.
— Это очень любезно с вашей стороны, — сказала Корделия. — А как вы думаете, венок нужен?
— Почему бы и нет? Он придаст церемонии необходимый тон. Предоставьте все это мне.
Итак, была кремация и единственный венок: вульгарная смесь лилий с гвоздиками. Цветы наполовину увяли и пахли гнилью. Отходную прочитал священник, которому приходилось делать над собой усилие, чтобы не отбарабанить ее слишком быстро. Всем своим видом он показывал, что хотя сам он и верит в Промысел Божий, навязывать свою веру другим не собирается. Тело Берни ушло в бушующее пламя под звуки невыразительной музыки как раз вовремя, потому что сзади уже доносилось нетерпеливое шарканье следующей процессии, переминавшейся с ноги на ногу у входа в зал.
Когда все осталось позади, Корделия вышла на солнцепек и медленно побрела по дорожке, ощущая сквозь тонкие подошвы туфель жар нагревшегося гравия. Воздух был насыщен густым и тяжелым запахом цветов. На нее вдруг нахлынули бесконечное одиночество, злость и обида за Берни. Злость нужно было на ком-то сорвать, и она излила ее на некоего старшего инспектора Скотленд-Ярда. Это он вышвырнул Берни с любимой работы. Это он не потрудился узнать, что сталось с бывшим подчиненным. Это он (Боже, что за вздорное обвинение!) не явился даже на его похороны. Берни так же необходима была его профессия, как кому-то необходимо писать, рисовать, пить или развратничать. Следственный отдел достаточно велик, чтобы в нем нашлось место для одного бестолкового энтузиаста. Впервые Корделия всплакнула. Слезы заволокли глаза, и от этого длинная очередь ожидающих катафалков расплылась и сделалась бесконечной вереницей сверкающего хрома и трепещущих цветов. Сорвав с головы черный шифоновый платок — единственную в ее туалете дань трауру, — она поспешила к станции подземки.
Выйдя на «Оксфорд сёркус», она захотела пить и решила заглянуть на чашку чая в ресторан при универмаге «Дикинз энд Джоунз». Конечно, там дорого, и это непозволительное мотовство, но ведь и день необычный. Она растянула удовольствие, чтобы оно стоило каждого истраченного пенса, и вернулась в контору только в четверть пятого.
Ее ждал посетитель, вернее — посетительница. Женщина, прислонившаяся спиной к двери, казалась нереальной в обрамлении облупившихся грязных стен. От неожиданности Корделия остановилась посреди лестничного пролета. Легкая обувь делала ее шаги беззвучными, и у нее было несколько секунд, чтобы рассмотреть гостью, оставаясь незамеченной. С первого же взгляда та оставляла впечатление властности и уверенности в себе, а богатая строгость ее одежды могла внушить робость. На ней был серый деловой костюм с небольшим стоячим воротничком, из-под которого виднелась полоска белой материи, закрывавшая шею. Черные, сделанные на заказ туфли явно стоили уйму денег. С плеча свисала большая черпая сумка. Ее преждевременно поседевшие волосы были коротко подстрижены. Лицо удлиненной формы, бледное. Женщина читала «Таймс», сложив газету так, чтобы ее можно было держать в одной руке. Через несколько секунд она почувствовала присутствие Корделии и их взгляды встретились. Незнакомка постучала пальцем по часам.
— Если вы Корделия Грей, то вы опоздали на восемнадцать минут. В этой записке сказано, что вы вернетесь к четырем.
— Да, я знаю, извините… — Корделия торопливо преодолела оставшиеся ступеньки и открыла дверь. — Входите, пожалуйста.
Женщина вошла в приемную и повернулась к Корделии, не удостоив обстановку даже беглым взглядом.
— Мне нужен мистер Прайд. Он скоро придет?
— Простите, но я только что из крематория… То есть я хотела сказать… Берни умер.
— Да? Но еще десять дней назад он был в добром здравии. По крайней мере, насколько нас информировали…
— Берни покончил с собой.
— Как странно! — Посетительницу это, кажется, действительно поразило. Она сцепила пальцы рук и беспокойно заходила по комнате.
— Как странно! — повторила она еще раз и усмехнулась. Корделия ничего не говорила, и две женщины молча и серьезно посмотрели друг на друга. Гостья сказала:
— Ну что ж, значит, я напрасно потеряла время.
— О нет! — едва слышно выдохнула Корделия и с трудом удержалась, чтобы не загородить собою дверь. — Прошу вас, не уходите. Давайте поговорим. Я была партнером мистера Прайда, и теперь дело перешло ко мне. Я уверена, что смогу помочь. Садитесь, прошу вас.
Женщина не обратила на предложенное кресло ни малейшего внимания.
— Помочь здесь не может никто, никто в целом мире. Но речь не о том. Человек, у которого я работаю, хотел кое-что выяснить и полагал, что мистер Прайд сможет для него эту информацию раздобыть. Я не могу сказать, сочтет ли он вас подходящей заменой. Здесь есть телефон?
— Сюда, пожалуйста.
Посетительница вошла в кабинет, по-прежнему ничем не выдавая, что заметила окружавшую ее нищету. На пороге она опять повернулась к Корделии.
— Простите, я должна была представиться с самого начала. Меня зовут Элизабет Лиминг, а служу я у сэра Роналда Кэллендера.
— У того, что защищает природу?
— Только не говорите так при нем. Он предпочитает, чтобы его называли микробиологом. Это, собственно, и есть его специальность. А теперь прошу меня извинить.
Она плотно прикрыла за собой дверь кабинета, а Корделия, ощутив приступ слабости, опустилась на стул возле пишущей машинки. Ее клавиши — белые символы, заключенные в черные медальоны, — поплыли в усталых глазах Корделии, но затем быстро обрели нормальные очертании. Она вцепилась в металлические бока машинки и стала убеждать себя сохранять хладнокровие. Сердце ее лихорадочно билось.
«Нужно быть спокойной. Я должна показать ей, что я сильный человек. Все это глупости. На меня слишком сильно подействовали похороны Берни. И потом эта жара…»
Телефонный разговор едва ли длился больше двух минут. Мисс Лиминг вышла из кабинета, натягивая на руки перчатки.
— Сэр Роналд хочет вас видеть. Вы можете поехать прямо сейчас?
«Поехать, но куда?» — подумала Корделия, но вслух не спросила.
— Я согласна. Мне понадобится мое снаряжение?
Снаряжением был чемоданчик с тщательно подобранными Берни инструментами для осмотра места преступления — пинцетиками, ножничками, набором для снятия отпечатков пальцев с предметов, коробочками и баночками, куда нужно было складывать добытые улики и образцы. Пользоваться всем этим Корделии еще не приходилось.
— Смотря что вы называете снаряжением, хотя в любом случае пока ничего не нужно. Сэр Роналд хочет познакомиться с вами, прежде чем решить, годитесь ли вы вообще для этой работы. Нам придется отправиться поездом в Кембридж, но вы сможете вернуться сегодня же вечером. Вам нужно просить у кого-нибудь разрешения?
— Нет, я сама себе хозяйка.
— Я чувствую, что должна чем-то подтвердить свою личность, — гостья открыла сумку. — Вот видите, конверт с моим адресом. Я не похитительница детей — на случай, если вы боитесь.
— Я боюсь многих вещей, но похитительницы детей не входят в их число. К тому же этот конверт вряд ли мог бы рассеять подозрения. Будь они у меня, я бы просто позвонила для проверки сэру Роналду Кэллендеру.
— Может быть, вам так и сделать? — предложила мисс Лиминг с виду совершенно серьезно.
— Нет.
— Тогда поехали, — сказала мисс Лиминг и взялась за ручку двери. Когда они вышли на лестничную клетку и Корделия повернулась, чтобы запереть дверь, посетительница сказала, указывая на блокнот и карандаш, висевшие рядом на одном гвозде:
— Наверное, лучше оставить новую записку…
Корделия вырвала из блокнота лист с предыдущим посланием и после недолгих раздумий написала:
«Вызвана по срочному делу. Любые сообщения, опущенные в щель для почты, будут мной внимательно прочитаны немедленно по возвращении».
— Это, конечно, успокоит ваших клиентов, — заметила мисс Лиминг, и если Корделия пыталась уловить иронию в ее тоне, это ей не удалось. У нее не было ощущения, что мисс Лиминг смеется над ней, и она, к своему удивлению, не могла сказать, что ей так уж неприятны повелительный тон и властные манеры новой знакомой. Она покорно последовала за мисс Лиминг к станции подземки.
Они приехали на вокзал Ливерпуль-стрит вовремя, чтобы успеть на поезд, отходивший в 17.36. Мисс Лиминг купила билеты, забрала из камеры хранения портативную пишущую машинку и папку с бумагами и направилась к вагону первого класса.
— В поезде мне нужно будет поработать. У вас есть что почитать?
— Не беспокойтесь, я всегда таскаю в сумке какое-нибудь чтиво.
После Стортфорда они остались в купе одни, но только однажды мисс Лиминг оторвалась от работы, чтобы спросить:
— Как случилось, что вы попали работать к мистеру Прайду?
— После школы я переехала жить к отцу на континент. Мы с ним много путешествовали. В мае прошлого года он умер от сердечного приступа в Риме, а я вернулась в Англию. Я немного знаю стенографию и машинопись и устроилась на работу в секретарское бюро. Меня направили к Берни, пару раз я помогла ему, кое-чему у него научилась, а потом согласилась остаться у него постоянно. Два месяца назад он сделал меня совладельцем агентства.
Означало это, что ей пришлось оставить регулярную зарплату в обмен на ненадежные вознаграждения в случае успеха, которые делились пополам, плюс комнату в квартире Берни бесплатно. Нет, он и не думал ее дурачить. Партнерство было предложено в совершенно искреннем убеждении, что жест этот будет воспринят правильно: как знак доверия, а не как награда за хорошее поведение.
— Кем был ваш отец?
— Странствующий марксистский поэт и революционер-любитель.
— Вы, должно быть, интересно провели свое детство.
Вспомнив череду приемных матерей, неожиданные и непредсказуемые переезды из дома в дом, смену школ, озабоченные лица сотрудников местных органов социального обеспечения и учителей, которые не знали, куда пристроить ее на каникулы, Корделия ответила так, как отвечала на такие предположения всегда, то есть совершенно серьезно:
— Да, очень интересно.
— А чему научил вас мистер Прайд?
— Так, кое-чему из обычного полицейского арсенала: как правильно производить осмотр места преступления, собирать улики, дал понятие об элементарных приемах самообороны, показал, как находить и снимать отпечатки пальцев…
— Боюсь, на этот раз все это будет ни к чему.
Мисс Лиминг снова склонилась над бумагами и до прибытия поезда в Кембридж не проронила больше ни слова.
На площади перед станцией мисс Лиминг быстрым взглядом окинула стоянку и направилась к небольшому черному фургону. Рядом с ним прямо и почтительно, как личный шофер, стоял плотно сбитый молодой человек в расстегнутой у ворота белой рубашке, черных брюках и высоких ботинках.
— Это Ланн, — небрежно представила его мисс Лиминг. Он коротко кивнул в знак приветствия, но на лице не появилось ни тени улыбки. Корделия протянула ему руку. Он пожал ее быстро и очень сильно, до боли сдавив пальцы. Она заметила, как в глазах его при этом блеснули хитроватые огоньки, и у нее осталось ощущение, что он причинил ей боль нарочно. Глаза его были безусловно красивыми и запоминающимися — влажные глаза теленка с длинными густыми ресницами. В них таились растерянность и испуг перед непредсказуемостью жизни. Но их красота не скрадывала, а только подчеркивала непривлекательность всего остального. Корделии он показался зловещей черно-белой фигурой с толстой, короткой шеей и мощными плечами, от которых рубашка едва не трещала по швам. Голову покрывал шлем из жестких темных волос. Пухлое, слегка рябое лицо с влажными капризными губами — лицо перезревшего херувима. Он сильно потел, рубашка прилипла к телу, отчего крепкая спина и могучие бицепсы обрисовывались под ней особенно рельефно.
Корделия поняла, что им троим придется втиснуться на переднее сиденье фургона. Ланн открыл дверь и пояснил:
— «Ровер» до сих пор в ремонте…
Мисс Лиминг чуть задержалась сзади, Корделия вынуждена была сесть раньше нее и оказалась рядом с Ланном. «Они терпеть друг друга не могут. Я ему тоже не понравилась», — подумала Корделия.
«Интересно, какую роль играет Ланн в доме Роналда Кэллендера?» — размышляла она. Что мисс Лиминг не просто секретарь, она уже догадывалась. Обычная помощница — даже самая опытная и незаменимая — не стала бы говорить о своем работодателе с нотками превосходства. А что же Ланн? Он вел себя не как слуга или шофер, но и на ученого совершенно не похож. Впрочем, откуда ей знать? Научный мир ей чужд. Сестра Мэри была единственной ученой особой, которую ей доводилось знать. Предмет, который она преподавала, важно значился как «основы научных знаний». На самом деле это была смесь элементарной физики, химии и биологии, бесцеремонно слепленных вместе. Науки вообще не пользовались почтением в Конвенте Непорочного Зачатия, а вот искусствам там обучали неплохо. Сестра Мэри была пожилой монахиней, застенчивой и близорукой, пальцы вечно в пятнах от химикатов. Проводя лабораторные работы, она больше учеников удивлялась, когда у нее что-то загоралось или взрывалось. Ей более хотелось продемонстрировать своим подопечным непостижимость законов Вселенной и неисповедимость путей Господних, чем объяснить научные принципы явлений. Удавалось ей это блестяще.
Разве можно ставить на одну доску сестру Мэри и сэра Роналда Кэллендера? Этот ученый муж возглавил кампанию в защиту окружающей среды задолго до того, как это стало предметом всеобщей заботы. Он представлял свою страну на международных конгрессах по экологии и был возведен в рыцарское достоинство за заслуги перед нацией. Корделия, как и остальные ее соотечественники, знала все это по его телевизионным интервью и публикациям в глянцевых воскресных журналах. Он был «официально признанным ученым», старательно избегавшим политики. Для публики он стал воплощением легенд о мальчике из бедной семьи, который прилежно трудился и всего добился сам. Как могло случиться, что ему понадобились услуги Берни Прайда?
Корделия не могла быть уверена, что Ланн пользуется таким же доверием своего хозяина, как мисс Лиминг, но осмелилась тем не менее спросить:
— Как сэр Роналд узнал о Берни?
— Ему рассказал о нем Джон Беллинджер.
А, так вот, стало быть, и благодарность Беллинджера. Берни давно ожидал этого. Это дело было его наиболее блестящим успехом, если вообще не единственным.
Джон Беллинджер владел небольшой семейной фирмой, производившей малыми партиями сверхточные научные инструменты. Некоторое время назад его контору наводнили кляузные анонимки. Обращаться в полицию он не хотел и связался с Берни. Фиктивно устроившись к нему на работу посыльным, Берни быстро решил эту не слишком сложную задачу. Анонимки писала и подбрасывала пожилая и всеми уважаемая секретарша директора. Беллинджер был очень признателен. После долгих и беспокойных раздумий, споров с Корделией Берни послал клиенту счет на сумму, которая обоим казалась невероятной. Счет был тут же оплачен. На эти деньги агентство продержалось целый месяц. Берни сказал тогда: «Дело Беллинджера еще принесет нам удачу, вот увидишь. Так это обычно и бывает. Он выбрал нас наугад в телефонном справочнике, но теперь будет рекомендовать наше агентство всем своим знакомым. Это дело может иметь очень далеко идущие последствия».
И вот «премия» Беллинджера прибыла. Как горько, что это должно было случиться в день похорон Берни!
Вопросов она больше не задавала, и остаток получасового пути они проехали в молчании. Все трое сидели, тесно прижавшись друг к другу, но отчуждение между ними тем не менее отчетливо ощущалось. Города Корделия почти не увидела. Вскоре после того, как они выехали с вокзальной площади и миновали мемориал жертвам войны, Кембридж кончился, и потянулись поля молодой кукурузы, промелькнули несколько деревенек с приземистыми коттеджами. Когда дорога поднималась на невысокие холмы, Корделия могла видеть острые крыши и шпили города, которые в лучах закатного солнца казались обманчиво близкими. Наконец, когда они въехали в очередную деревню и миновали длинную стену из красного кирпича, фургон свернул в чугунные кованые ворота. Они прибыли.
Дом был не из самых лучших образцов георгианского стиля, но построен крепко, в хороших пропорциях. Создавалось впечатление, что он вырос на этом месте естественным образом. Фасад, увитый гирляндами глициний, выглядел богатой театральной декорацией, но это был, несомненно, приветливый семейный дом. Только сейчас над ним нависла гнетущая тишина, и глазницы элегантно спланированных окон были по-особенному пусты.
Ланн, который вел машину быстро и умело, резко затормозил перед парадным входом. Он остался за рулем и, дождавшись, пока женщины вышли, угнал фургон куда-то за дом. Спускаясь с высокого сиденья, Корделия заметила ряд низких строений, увенчанных маленькими зубчатыми башенками, — конюшни или гаражи, подумала она.
— Там раньше были конюшни, — сказала мисс Лиминг, — а теперь это лаборатория. Стены с противоположной стороны почти полностью из стекла. Изумительная работа одного шведского архитектора — практично и привлекательно.
Впервые за время их знакомства голос ее прозвучал эмоционально.
Входная дверь была не заперта. Корделия оказалась в просторном холле, стены которого покрывали деревянные панели. Слева уходила изгибом вверх лестница, справа располагался камин, отделанный резным камнем. Она уловила запах роз и лаванды. Ковры ярко выделялись на фоне темного дерева, приглушенно тикали настенные часы.
Мисс Лиминг провела ее к двери в противоположном от входа конце холла, за которой находился кабинет, уставленный книжными шкафами. Его окна выходили на широкую лужайку. За большим старинным письменным столом сидел хозяин кабинета.
Корделия видела в газетах его фотографии и примерно знала, чего ожидать, но он оказался одновременно и меньше, и внушительнее, чем она предполагала. Не приходилось сомневаться, что перед ней человек властный и умный — сила его личности ощущалась почти физически. Однако когда он поднялся из-за стола и жестом пригласил ее сесть, она заметила, что он сложен более хрупко, чем казалось на снимках. Широкие плечи и крупная голова перегружали верхнюю часть фигуры в ущерб нижней. У него было испещренное морщинами, чувственное лицо, слегка крючковатый нос, глубоко посаженные глаза, четко очерченный рот. Черные волосы без проблеска седины тяжело нависали надо лбом. На его лице лежали тени утомления, а когда Корделия подошла ближе, она заметила жилку, бьющуюся в левом виске, и покрасневшие белки глаз. Но чувствовалось, что его энергичное тело не поддается усталости. Он гордо держал упрямую голову, взгляд был живым и внимательным. Прежде всего он выглядел человеком преуспевающим. Корделии приходилось видеть таких людей из толпы, созерцавшей парад знаменитостей, доводилось ощущать это почти реальное сияние, которое исходило от них — сильных мира сего.
Мисс Лиминг сказала:
— Это все, что осталось от «Сыскного агентства Прайда». Прошу любить и жаловать — мисс Корделия Грей.
Острый взгляд пронизал Корделию.
— Мы гордимся своей работой, не так ли, мисс Грей? Корделия, усталая до опустошенности, не была расположена выслушивать шутки по поводу патетического девиза, придуманного беднягой Берни.
— Сэр Роналд, — сказала она, — я приехала сюда, потому что ваш секретарь пригласила меня, чтобы поговорить с вами о работе. Если я неправильно ее поняла, то хотела бы как можно скорее вернуться в Лондон.
— Она не секретарь, но вы все поняли верно. Извините, если я был невежлив. Я ведь предполагал иметь дело с бывшим полицейским, и вдруг — вы… Нет-нет, я не жалуюсь, мисс Грей. Я уверен, что вы хорошо знаете свое дело. Кстати, сколько вы берете за услуги?
Вопрос был задан сухо, по-деловому, а ответила Корделия чуть более охотно и поспешно, чем сама хотела бы.
— Пять фунтов в день. Накладные расходы тоже оплачивает наниматель, впрочем, в процессе расследования мы стараемся тратить как можно меньше. При этом я обещаю вам, что буду заниматься только вашим делом, то есть отложу дела других клиентов, пока это расследование не завершится.
— А у вас есть другие клиенты?
— В настоящий момент нет, но могут появиться, — сказала Корделия и торопливо продолжала: — Мы предлагаем клиентам справедливые условия. Если на какой-то стадии расследования я решу, что продолжать его не могу, вы будете располагать всей информацией, которую мне удастся собрать к тому моменту. Если же я посчитаю нужным информации вам не передавать, то и на оплату проделанной работы претендовать не буду.
Так звучал один из принципов Берни, а было их у него великое множество. Даже когда работы не было неделями, он охотно пускался в рассуждения о том, в каких случаях и до каких пределов оправданно утаивать от клиента информацию, на какой стадии к расследованию следует подключать полицию, об этике лжи и обмана во имя выяснения истины.
— Условия разумные, — сказал сэр Роналд, — но, честно говоря, я не думаю, чтобы в нашем деле у вас возникли проблемы морального порядка. Случай сравнительно простой. Восемнадцать дней назад повесился мой сын. Я хочу, чтобы вы узнали, почему он это сделал. Сможете?
— Попытаюсь.
— Я понимаю, вам понадобится кое-какая информация о Марке. Мисс Лиминг подготовит ее для вас. Когда вы с ней ознакомитесь, дадите знать, чем еще мы сможем помочь вашей работе.
— Я бы хотела, чтобы о сыне рассказали мне вы сами.
— Это действительно необходимо?
— Это будет для меня крайне полезно.
Он откинулся в кресле и, взяв со стола огрызок карандаша, принялся вертеть его в руках, а через минуту рассеянно сунул его в карман. Говорил он, не глядя на собеседницу:
— 25 апреля моему сыну Марку исполнился 21 год. Он изучал историю в Кембридже, в том же колледже, где в свое время учился я сам, и был уже на последнем курсе. Пять недель назад, никому ничего не сказав, он бросил учебу и устроился на работу садовником к некоему майору Маркленду, который живет в окрестностях Даксфорда. Марк так и не пожелал объяснить мне причины своего поступка. Он жил один в маленьком коттедже во владениях майора. Восемнадцать дней спустя сестра хозяина нашла его повесившимся в гостиной коттеджа. Следствие заключило, что он покончил с собой в результате душевного расстройства. Я очень мало знал душу моего сына, но тем не менее отказываюсь принимать подобное объяснение. Он был человеком рациональным. У всего, что он делал, были основания, и я хочу знать, что побудило его лишить себя жизни.
Мисс Лиминг, которая стояла у окна, глядя в сад, повернулась и с неожиданной горячностью сказала:
— Господи, эта вечная страсть знать все на свете! Совершенно пустая затея. Если бы он хотел, чтобы мы знали, он нашел бы способ сообщить нам об этом.
— Я не могу больше мучиться неопределенностью, — возразил ей сэр Роналд. — Мой сын мертв. Мой сын! И если я каким-то образом виноват в этом, я должен это знать. А если в его смерти повинны другие, я хочу знать, кто и почему.
— Он не оставил никакой записки?
— Записку-то он оставил, но она ничего не объясняет. Вот что было на листе, найденном в его пишущей машинке.
Мисс Лиминг начала негромко декламировать: «Томительно долго спускались мы извилистым подземельем, и вот увидели под собой пустоту, бескрайнюю, как опрокинутые небеса, и на корнях растений повисли над бездной; я сказал: «Бросимся в пустоту и посмотрим, есть ли в ней Провидение»[4].
Звук ее низкого, хрипловатого голоса затих. Все трое молчали. Затем, обращаясь к Корделии, сэр Роналд сказал:
— Вы называете себя детективом, мисс Грей. Что вы умозаключаете из всего этого?
— Только то, что ваш сын читал Уильяма Блейка. Разве это не из его «Венчания рая и ада»?
Сэр Роналд и мисс Лиминг переглянулись.
— Да, так мне сказали, — сказал сэр Роналд.
Корделия подумала, что нежные, лишенные мотивов отчаянья или насилия строки Блейка были бы скорее к месту для утопленника или смерти от яда — более церемонных путей ухода из жизни, чем грубая петля. И все же была здесь и аналогия с падением, с полетом в небытие. Но это ненужные фантазии. Он выбрал Блейка и петлю. Возможно, у него не было другого пути и действовал он скорее всего импульсивно. Что любил говаривать в таких случаях старший инспектор? «Никогда не позволяйте своим версиям обгонять факты». Сначала надо будет осмотреть коттедж.
С ноткой нетерпения в голосе сэр Роналд спросил:
— Вам не нравится предложенная работа?
Корделия посмотрела на мисс Лиминг, но та отвела взгляд в сторону.
— Нет, я согласна работать, — сказала Корделия, — но только до сих пор не уверена, всерьез ли вы мне это предлагаете.
— В противном случае я вообще не стал бы с вами разговаривать.
Корделия сказала:
— Подумайте, что еще вы могли бы мне сообщить. Самые обычные вещи могут иметь значение. Был ли ваш сын здоров? Не было ли у него неприятностей в университете, каких-нибудь сердечных неурядиц? Может быть, ему не хватало денег?
— По достижении двадцатипятилетия Марк должен был унаследовать значительное состояние своего деда по линии матери. А до той поры он получал от меня вполне приличное содержание. Правда, после того, как он ушел из университета, он вернул переведенные мною деньги обратно на мой счет и велел служащим банка поступать так же с переводами, которые будут приходить впредь. Очевидно, что последние недели своей жизни он располагал только тем, что зарабатывал сам. Врач, производивший вскрытие, не обнаружил у него никаких болезней, а куратор из университета сказал, что с учебой все было в порядке. О его амурных делах я ничего не знаю. В них он меня не посвящал — да и какой современный молодой человек откровенничает с отцом? Но если у него и были любовные похождения, то я уверен, что увлекался он женщинами.
Мисс Лиминг еще раз прервала созерцание сада, чтобы воскликнуть:
— Мы же ничего не знали о нем, ничего! Зачем же теперь, когда его нет, начинать копаться в этом?
— А его друзья? — спокойно продолжала Корделия.
— Здесь они бывали редко, но двое приезжали на похороны: Хьюго Тиллинг, который учился вместе с Марком, и его сестра — аспирантка из Нью-Холла. Ты не помнишь ее имени, Элиза?
— Софи. Софи Тиллинг. Марк как-то приезжал сюда с ней обедать.
— Расскажите мне еще немного о вашем сыне. Где он учился?
— В пять лет мы отдали его в подготовительный интернат. Не мог же я позволить малышу бегать по лаборатории без присмотра! А затем по желанию его матери — она умерла, когда Марку было всего девять месяцев, — он пошел в школу фонда Вударда. Моя жена была человеком набожным и хотела, чтобы мальчик воспитывался в религиозных традициях, однако, насколько мне известно, это ему нисколько не повредило.
— Ему было хорошо в интернате?
— Не хуже и не лучше, чем всем мальчишкам его возраста. Это имеет какое-нибудь отношение к делу?
— Любая деталь может оказаться важной. Понимаете, мне необходимо знать о нем как можно больше.
Что говорит учение сверхопытного и всезнающего старшего инспектора: «С мертвецами нужно знакомиться как можно ближе, узнавать о них все. Пустяков здесь нет. Мертвые могут говорить. Они порой выводят прямо на убийц». По, конечно, в этом случае об убийцах речи не было.
— Я была бы признательна, — сказала Корделия, — если бы мисс Лиминг отпечатала всю эту информацию, прибавив название колледжа и имя куратора. Да, еще мне понадобится записка, в которой вы подтвердите, что я занимаюсь сбором информации по вашему поручению.
Он выдвинул левый ящик письменного стола, достал лист бумаги, написал на нем несколько строк и протянул Корделии. Печатный гриф гласил: «От сэра Роналда Кэллендера, Гарфорт-хаус, Кембриджшир». Ниже была сделана следующая надпись: «Предъявитель сего, мисс Корделия Грей, уполномочена от моего имени наводить справки относительно обстоятельств гибели моего сына, Марка Кэллендера». Подпись. Дата.
— Что-нибудь еще?
— Вы упомянули, что в смерти вашего сына кто-то может быть виновен. Вы что, не согласны с выводами следствия?
— Следователь сделал заключение на основе фактов, которыми он располагал. Никто и не ждал от него большего. Вас я нанимаю, чтобы вы попытались установить истину. Надеюсь, теперь у вас есть все, что нужно? Не думаю, чтобы мы могли сообщить вам что-то еще.
— Мне может понадобиться фотография.
Хозяева посмотрели друг на друга растерянно.
— Фотография… У нас есть фотография, Элиза?
— Где-то валяется его паспорт, но я не помню точно где. Впрочем, у меня есть еще тот снимок, который я сделала в саду прошлым летом. По-моему, на нем он получился очень хорошо. Сейчас принесу.
Когда она вышла, Корделия сказала:
— А я, если позволите, хотела бы посмотреть его комнату. Каникулы он проводил здесь?
— Очень редко, но комната у него, конечно, была. Я покажу вам ее.
Комната находилась на втором этаже в задней части дома. Как только они туда вошли, сэр Роналд словно забыл о существовании Корделии. Он встал лицом к окну, как будто ни гостья, ни окружающая обстановка его больше не интересовали. Комната ничего не сказала Корделии о взрослом Марке. Это была спартански обставленная спальня школьника, и казалось, что здесь годами ничего не меняли. У одной из стен стоял невысокий стеллаж с обычным набором игрушек: плюшевый мишка без глаза, паровозы и грузовики из крашеного дерева, Ноев ковчег, палуба которого заполнена крошечными зверушками, яхта с кривым обвисшим парусом. Верхние полки были заняты книгами. Корделия их просмотрела. Стандартная библиотека ребенка из семьи среднего класса. Проверенная классика, переходящая от поколения к поколению, традиционный набор сказок из арсенала нянюшек и матерей. Корделия прочитала все это уже почти взрослой. В ее заполненном комиксами и телевидением детстве для книг места не было.
— А где книги, которые он читал в последнее время? — спросила она.
— Они в подвале в ящиках. Он прислал их сюда на хранение, когда бросил университет, но у нас не хватило времени, чтобы их распаковать. Честно говоря, я и не видел в этом большого смысла.
Спускаясь вниз, они встретили у подножия лестницы мисс Лиминг. Она внимательно наблюдала за ними. Взгляд был таким напряженным, что Корделии показалось: сейчас она скажет что-то важное. Но она отвернулась, плечи ее поникли, и все, что она сказала, было:
— Я нашла фотографию. Попрошу ее вернуть, когда работа будет закончена. Я положила ее в конверт вместе с информацией для вас. Поезда до Лондона раньше половины десятого все равно нет. Может быть, вы отобедаете с нами?
Обед состоял из странной смеси изысканных блюд и самых непритязательных, причем создавалось впечатление, что сделано это сознательно. За столом собралось десять человек: сэр Роналд, мисс Лиминг, Крис Ланн, гость дома — какой-то профессор из Америки, чье непроизносимое имя Корделия сразу же забыла, и пятеро молодых ученых. Все мужчины, включая и Ланна, были в смокингах, а мисс Лиминг пришла в длинной атласной юбке и гладкой блузке с короткими рукавами. Это сочетание хорошо подчеркивало бледное серебро ее волос и почти бесцветную кожу лица. Корделия была смущена, когда мисс Лиминг оставила ее одну и отправилась наверх переодеваться. Она пожалела, что не может сменить свой туалет. Мысль о том, что недостаток элегантности искупается молодостью, ей в голову не пришла.
Умыться ее провели в спальню мисс Лиминг, где ее поразил контраст между аскетичной обстановкой самой комнаты и пышной роскошью примыкавшей к ней ванной. Изучив в зеркале свое утомленное лицо и освежив помаду на губах, она подумала, что недурно было бы воспользоваться тенями. Не без некоторого чувства вины она быстрым движением выдвинула верхний ящик туалетного столика. Он был забит самой разнообразной косметикой: старой губной помадой давно вышедших из моды цветов, полупустыми тюбиками крем-пудры, карандашами для век, початыми флакончиками духов. Порывшись среди всего этого, она нашла то, что требовалось. Эффект оказался поразительным. Конечно, с мисс Лиминг ей не тягаться, но по крайней мере теперь она выглядела лет на пять старше. Беспорядок в ящике удивил ее, и она с трудом справилась с искушением проверить: неужели в гардеробе и в остальных ящиках такой же кавардак? Как непоследовательны и потому так интересны люди! Кто бы мог подумать, что эта разборчивая и с виду безукоризненно аккуратная женщина может мириться с таким хаосом?
За столом мисс Лиминг усадила Корделию между собой и Ланном, сведя к нулю шансы на интересную беседу. Остальные расселись по своему усмотрению. Простота и элегантность соседствовали и здесь. Электричество было выключено. Столовая освещалась свечами в трех канделябрах, симметрично расставленных на столе. Между ними помещались четыре кувшина для вина из простого зеленого стекла. Корделии случалось видеть подобные в дешевых итальянских ресторанах. Зато вилки и ложки были из старинных серебряных сервизов. Цветы были небрежно втиснуты в короткие вазочки.
Бросалось в глаза, что не всем молодым людям уютно в смокингах, но их выручало чувство собственного достоинства, сознание, что они умны и удачливы, хотя все равно оставалось впечатление, что смокинги взяты напрокат, словно для маскарада. Трое были неопрятными, суетливыми болтунами, которые, как только их представили Корделии, тут же перестали обращать на нее внимание. Двое других вели себя спокойнее, а один из них — высокий темноволосый юноша с крупными, неправильными чертами лица — улыбнулся ей через стол, словно сожалея, что не удастся поговорить. Блюда подавали слуга-итальянец и его жена. Подносы они ставили на сервировочный стол в углу. Пища была обильной, а запах ее показался Корделии невероятно аппетитным. Только сейчас поняла она, как проголодалась. На одном из блюд горой возвышался вареный рис, необъятных размеров сковорода полнилась кусками жареной говядины в густом грибном соусе, рядом стояла миска со шпинатом. Холодные закуски состояли из окорока, нарезанной ломтиками буженины, нескольких видов салатов. На десерт предлагались фрукты. Каждый сам наполнял свою тарелку и возвращался с ней за стол.
Разговор мало интересовал Корделию. Она заметила только, что вращался он все время вокруг науки и что Ланн, хотя он и говорил меньше остальных, участвовал в беседе как равный. Можно было ожидать, что в смокинге он будет выглядеть нелепо, но Корделия обнаружила, что он, напротив, чувствовал себя непринужденнее многих и производил впечатление самой интересной личности за столом, уступая только хозяину. Корделия попыталась разобраться, почему это так, и не смогла. Он ел неторопливо, аккуратно раскладывая пищу на своей тарелке, и время от времени, поднося ко рту бокал, чуть заметно улыбался.
На противоположном конце стола сэр Роналд очищал яблоко и беседовал с гостем, слегка склонившись к нему. Гирлянда зеленой кожуры, скользнув по его тонким пальцам, падала на тарелку. Корделия взглянула на мисс Лиминг. Та сверлила сэра Роналда таким пристальным и озабоченным взглядом, что Корделии стало не по себе. Ей показалось, что все присутствовавшие должны были обратить на это внимание.
Когда мисс Лиминг заметила, что за ней наблюдают, она чуть заметно смутилась и обратилась к Корделии:
— Мне показалось, что в поезде вы читали Гарди. Он вам нравится?
— Очень. Но еще больше я люблю Джейн Остин.
— В таком случае постарайтесь попасть в музей Фитцуилльяма в Кембридже. Там есть автограф Джейн Остип — ее собственноручное письмо. Оно наверняка покажется вам интересным.
Мисс Лиминг говорила нарочито приветливо, как хозяйка дома, которая старается вовлечь в разговор скучающего гостя. Корделии же было трудно разговаривать, поскольку рот был занят едой, но, к счастью, американский профессор ухватился за слово «Фитцуилльям», поинтересовался, верно ли, что музей славится коллекцией майолики, и разговор стал общим.
К поезду Корделию отвезла мисс Лиминг, причем на этот раз не в Кембридж, а на соседнюю станцию «Одли Энд», не дав при этом каких-либо объяснений. Они ехали молча. Корделию сморили усталость и плотный обед. Она даже не пыталась добыть дорогой какую-нибудь новую информацию, чувствуя, что это бесполезно. Она покорно дала усадить себя в вагон. Когда поезд тронулся, ее пальцы нащупали конверт, переданный ей мисс Лиминг. Она достала из него несколько листков бумаги, текст на которых был составлен толково и грамотно, но ничего не добавлял к тому, что она уже знала. Была здесь и фотография. На ней она увидела улыбающегося молодого человека, повернувшегося в три четверти к камере, прикрыв одной рукой глаза от солнечного света. На нем были джинсы и безрукавка. Он полулежал на лужайке рядом с горкой книг. Фотография мало что добавила к информации, которой обладала Корделия. Разве что по выражению лица юноши можно было сказать, что этот человек умел быть счастливым. Она убрала все обратно в конверт, сложила на нем руки и задремала.
На другой день Корделия выехала с Кремона-роуд, когда еще не было семи утра. Несмотря на всю усталость предыдущего вечера, она заставила себя закончить сборы, прежде чем улеглась спать, тем более что времени на это ушло немного. Как учил ее Берни, она первым делом проверила, все ли в порядке в чемоданчике с инструментами для осмотра места преступления. Совершенно излишняя предосторожность — им никто ни разу не пользовался. Затем она зарядила новую кассету в фотоаппарат «Поляроид» и выбрала из кипы дорожных карт те, что могли ей пригодиться. В рюкзак она сложила несколько банок консервов из запасов Берни. После недолгих раздумий там же оказались портативный транзистор и книга профессора Симпсона по судебной медицине. Наконец она нашла чистый блокнот и на первом листке написала: «Дело Марка Кэллендера», а несколько последних разграфила, чтобы легче было учитывать расходы. Вся эта подготовительная возня обычно и была самой приятной частью работы. Потом начиналась рутина, наводящие тоску неудачи, разочарования. Готовиться и строить планы Берни умел блестяще — его подводило неумение выполнять задуманное.
В последнюю очередь она позаботилась об одежде. Если жара будет продолжаться, ее плотный костюм, купленный в очень дорогом магазине, чтобы производить впечатление на солидных клиентов, носить будет невозможно. Хорошо, а если ей придется беседовать с ректором колледжа? В таких случаях нужно, чтобы с порога в тебе увидели профессионала. А встречают-то по одежке. Решено — костюм уложен в багаж. Поедет она в коричневой замшевой юбке и джемпере с короткими рукавами. Джинсы и остальные теплые вещи — в чемодан.
Как только она выехала из суматохи улиц северной части Лондона, поездка стала доставлять ей удовольствие. «Мини» вела себя послушно. Сельский пейзаж радовал глаз. Она горевала по Берни, но, откровенно говоря, сердце ее переполняла радость, что этим делом она будет заниматься самостоятельно. Здесь ее ждет успех, почему-то казалось ей. Она мчалась по сельской дороге, полная самых радужных надежд.
Добравшись до Даксфорда, она далеко не сразу нашла усадьбу Саммертриз, поскольку ее владелец, майор Марк-ленд, явно считал свою персону слишком известной, чтобы указывать в своем адресе название улицы. Ей, однако, повезло — скоро попался один из местных жителей, который действительно хорошо знал окрестности и детально, словно боясь, что краткий ответ будет вопиющей невежливостью, показал ей путь. Корделии пришлось найти подходящее место для разворота и мили две проехать обратно, потому что мимо Саммертриз она уже проскочила.
А вот, должно быть, и то, что ей надо. Огромное викторианское строение из красного кирпича, довольно-таки далеко отстоящее от дороги. Корделии оставалось только удивиться, кому могло понадобиться такое уродливое жилище, и, уж если это было абсолютно необходимо, зачем нужно было возводить этого типично городского монстра в самом сердце сельской Англии? Она припарковала машину на обочине в стороне от ворот усадьбы и пошла к дому пешком. До ненатуральности ухоженный сад своим уродством вполне соответствовал дому. Посреди лужайки были разбиты две прямоугольные клумбы, сочетание цветов на которых — красный, белый, синий — наводило на патриотические мысли. «Не хватает флагштока с национальным флагом», — подумала Корделия.
За открытой настежь входной дверью виднелся мрачный холл, но как только Корделия собралась нажать кнопку звонка, из-за угла дома появилась немолодая женщина, толкавшая перед собой тележку с рассадой. Несмотря на жару, она была в высоких резиновых сапогах, толстом вязаном свитере и длинной шерстяной юбке, голову ее покрывал шарф. Увидев Корделию, она остановилась.
— Добрый день. Вы, должно быть, из церкви насчет старой одежды?
— Нет, я от сэра Роналда Кэллендера. По поводу его сына, — ответила Корделия.
— Вы приехали за вещами Марка? Мы давно ждем, что сэр Роналд пришлет за ними кого-нибудь. Все по-прежпему там, в коттедже. Мы туда даже не заходили с тех пор, как Марк умер. Мы звали его просто Марком. Он же так и не сказал нам, кто его родители.
— Мне не нужны его вещи. Я приехала поговорить о самом Марке. Сэр Роналд поручил мне выяснить, почему его сын покончил с собой. Меня зовут Корделия Грей.
Новость смутила миссис Маркленд. Она смотрела на Корделию, часто помаргивая близорукими глазами.
— Корделия Грей? — переспросила она. — Мы ведь не встречались с вами прежде? Наверное, будет лучше, если вы пройдете в дом и поговорите с моим мужем и золовкой.
Она бросила свою тележку посреди дороги и первой вошла в дом, сорвав на ходу с головы шарф, делая тщетные попытки поправить прическу. Корделия проследовала за ней через прихожую, полностью лишенную обстановки, за исключением массивной дубовой вешалки, и оказалась в комнате, окна которой выходили на задний двор.
Комната была ужасающе плохо спланирована, а в меблировке ее отсутствовали какие-либо следы вкуса. Топорная софа и пара таких же грубо сработанных кресел окружали камин. Центр помещения занимал тяжелый стол красного дерева. Единственным украшением стен были групповые фотографии. Одна — полковой снимок. На другой, судя по паре скрещенных весел, запечатлелись на память члены студенческой гребной команды.
Какая бы жара ни стояла снаружи, в комнате царили сумрак и прохлада.
Миссис Маркленд представила гостью:
— К нам мисс Корделия Грей, но это не насчет старой одежды для бедных прихожан нашей церкви.
Корделия была поражена внешним сходством этого трио. У них были лошадиные черепа, удлиненные худые лица, узко прорезанные рты над квадратными подбородками, близко посаженные глаза и жесткие светло-русые волосы. Майор Маркленд пил кофе из большой белой чашки и держал перед собой газету. Мисс Маркленд вязала. Не совсем подходящее занятие для жаркого летнего дня, подумала Корделия.
Ее встретили, почти не делая труда скрывать неудовольствие вторжением посторонней. Мисс Маркленд могла вязать, не глядя на спицы, что позволило ей, прищурившись, внимательно изучать Корделию. Майор все же пригласил ее присесть, и она опустилась на край софы, ожидая мерзкого скрипа пружин, но место под ней оказалось на удивление жестким. Она напустила на себя подходящее к случаю выражение — серьезное и деловитое, — но не могла быть уверена, вполне ли эффект удался. Как обычно, она опасалась, что ее сведенные вместе колени и то, как она держит скромную черную сумку, выдают ее почти школьную неопытность.
Она достала записку сэра Роналда и сказала:
— Сэр Роналд очень сожалел… То есть, я хотела сказать, ему жаль, что несчастье случилось у вас, людей, которые были настолько добры, чтобы приютить Марка и дать ему работу. Его отец надеялся, что вы не откажетесь поговорить об этом. Понимаете, он хочет знать, почему Марк наложил на себя руки.
— И он прислал за этим вас?! — В голосе мисс Маркленд слышалось недоверие, удивление и даже презрение. Корделию не обидел ее тон. В какой-то степени он был оправдан, и она постаралась дать своему визиту разумное объяснение. Возможно, в нем даже была доля истины.
— Сэр Роналд посчитал, что смерть Марка имеет какую-то связь с его жизнью в университете. Вы, наверное, знаете, что Марк бросил учебу неожиданно для всех, и никто не знает почему. Сэру Роналду показалось, что мне лучше удастся найти общий язык с его друзьями, чем обычному детективу. Вмешивать сюда полицию он не хочет, потому что она вряд ли сможет помочь.
— А мне как раз кажется, — угрюмо сказал майор, — что это именно их работа. То есть если сэру Роналду обстоятельства смерти его сына кажутся странными…
— О нет! — горячо перебила его Корделия. — Об этом нет и речи. Он вполне удовлетворен заключением следствия. Ему только хочется уточнить мотивы, узнать, почему Марк сделал это.
— Это был потерянный человек! — с неожиданной силой произнесла мисс Маркленд. — Он потерял себя в университете, он совершенно определенно был лишним в семье и точно так же оказался лишним в этой жизни.
— Нет, Элеонора, ты несправедлива к нему, — возразила ей родственница. — Мальчик работал у нас очень хорошо. Мне он понравился…
— Никто и не говорит, что деньги ему платили зря. Но факт остается фактом: ни по происхождению, ни по воспитанию он не годился быть сезонным рабочим. Поэтому я и считаю его потерянным. А почему с ним это случилось, я не знаю, да и не моего ума это дело.
— Как получилось, что вы взяли его на работу? — спросила Корделия.
— Он отозвался на мое объявление в газете и прикатил из Кембриджа на велосипеде. Это было недель пять назад, во вторник, если не ошибаюсь.
В разговор снова вмешалась мисс Маркленд:
— Это было во вторник, девятого мая.
Майор раздраженно зыркнул на нее.
— Да, это было девятого числа. Он сказал, что решил прервать занятия в университете и поработать немного. В том, что садовник он неопытный, он признался сразу, но обещал, что будет прилежно учиться. Отсутствие опыта меня не смутило. Нам нужен был человек, чтобы стричь лужайки и пропалывать овощи. Цветами мы занимаемся сами. И вообще парень пришелся мне по душе, и я решил посмотреть, на что он годится.
— Не надо, — перебила его мисс Маркленд. — Ты нанял его потому, что больше не нашлось дураков работать за те гроши, которые ты предлагал.
Майор, против ожидания, спокойно реагировал на эту реплику.
— Я платил ему не больше, чем он стоил. Кстати, если бы все работодатели платили, исходя из этого принципа, в стране не было бы инфляции.
Он говорил топом человека, который с экономикой на «ты».
— Вам не показалось странным, что он вот так, просто появился здесь? — спросила Корделия.
— Еще бы не показалось! Я был просто уверен, что его вышвырнули из университета — пьянки, наркотики, левацкие дела, да вы сами знаете, чем занимаются нынешние студенты. Я был осторожен; спросил фамилию его куратора в Кембридже и позвонил ему. Не могу сказать, чтобы его обрадовал мой звонок, но он по крайней мере подтвердил, что мальчик ушел сам и вел себя в университете до тошноты примерно. Так что я не боялся, что впускаю порок под сень своей усадьбы.
— Не сказал ли вам куратор, почему Марк бросил учебу? — спросила Корделия.
— Я даже не спрашивал. Это не мое дело. Я задал прямой вопрос и получил прямой ответ, то есть насколько этого можно было ждать от одного из этих «яйцеголовых». Пока парень жил здесь, нам было грех на него жаловаться.
— Когда он поселился в коттедже? — продолжала свои расспросы Корделия.
— Сразу же. Сами понимаете, не нам пришла в голову эта мысль. В нашем объявлении ничего не говорилось о том, что вместе с работой предоставляется жилье. Он, видимо, сам заприметил этот коттедж и загорелся идеей его занять. К тому же с самого начала было ясно, что он чисто физически не сможет каждый день приезжать сюда из Кембриджа на велосипеде, а среди наших соседей приютить его некому. Я вообще-то не был в восторге. Хибара давно нуждается в ремонте…
— Значит, он осмотрел коттедж, прежде чем разговаривать с вами? — сказала Корделия.
— Осмотрел? Да нет. Прошелся, наверное, туда-сюда, чтобы знать, где придется работать. Это вполне нормально. Я бы и сам так поступил.
Тут вмешалась миссис Маркленд:
— Мальчику очень хотелось поселиться в коттедже, просто очень. Я же ему сразу сказала, что там нет ни газа, ни электричества, но его это не разочаровало. Куплю, говорит, примус и буду пользоваться керосиновыми лампами. Водопровод там, конечно, есть, да и кровля почти везде крепкая. По крайней мере мне так кажется. Мы ведь туда совсем не наведываемся. Нет, честное слово, он устроился там неплохо. Мы к нему не заходили — особой необходимости в этом не было, но все равно было видно, что человек он самостоятельный и няньки ему не нужны. Правда, как уже сказал мой муж, опыта у него не было никакого и его кое-чему пришлось обучить. Ну, например, приходить каждое утро на кухню за инструкциями. Но мне мальчик нравился. Как ни зайдешь в сад, глядишь — он все трудится, трудится…
— Нельзя ли мне осмотреть коттедж? — спросила Корделия.
Это им определенно не понравилось. Майор посмотрел на жену. Воцарилось неловкое молчание, и Корделии уже показалось, что сейчас ей ответят отказом. Но тут мисс Маркленд воткнула спицы в моток шерсти и поднялась.
— Пойдемте со мной, — сказала она.
Чего-чего, а места в этой усадьбе было предостаточно. Сначала они миновали розовый сад, где кусты были посажены так тесно и разбиты по сортам так тщательно, словно цветы выращивались на продажу. Затем следовал огород, который дорожка рассекала пополам. Прополотые грядки салата и капусты носили явные следы трудов Марка Кэллендера. Наконец, пройдя через ворота, они оказались среди старых, неподрезанных яблонь. Здесь стоял плотный запах скошенной травы, которая густыми валками лежала вокруг кривых стволов.
В самом дальнем конце яблоневый сад заканчивался живой изгородью, такой разросшейся, что в ней почти совершенно потерялась калитка, ведущая на задний двор коттеджа. Однако трава вокруг была аккуратно подстрижена, и калитка легко открылась, стоило мисс Маркленд толкнуть ее рукой. По другую сторону была еще одна живая изгородь, которой тоже давали разрастаться свободно, должно быть, на протяжении жизни целых поколений. Проход в ней был, но Корделии и мисс Маркленд пришлось нагнуться, чтобы колючие ветки не вцепились в волосы.
Преодолев это препятствие, Корделия подняла голову и зажмурилась от яркого солнца. То, что она увидела, приятно удивило ее. Прожив здесь так недолго, Марк Кэллендер сумел создать среди хаоса усадьбы этот маленький оазис порядка и красоты. Старые, запущенные клумбы были бережно восстановлены, уложенная каменной плиткой дорожка очищена от прораставшей травы и мха. Крошечный квадратик лужайки справа от двери коттеджа выкошен и прополот. Грядка по другую сторону дорожки была наполовину вскопана. Там, где работа была брошена, до сих пор торчали погруженные зубьями в землю вилы с гладким деревянным черенком.
Коттедж представлял собой приземистую кирпичную постройку, крытую шифером. Освещенный ярким солнцем, он излучал меланхолическое обаяние прошлого, хотя некрашеная дверь, чуть перекошенные переплеты окон и торчавшее в углу крыши стропило красноречиво говорили о его запущенности. Рядом с дверью коттеджа была небрежно брошена пара тяжелых садовых башмаков с комьями налипшей к подошвам земли.
— Его? — спросила Корделия.
— Чьи же еще?
Секунду они помедлили, молча глядя на вскопанную землю. Затем мисс Маркленд вставила ключ в замочную скважину, и он легко повернулся, словно замок недавно смазывали. Дверь открывалась прямо в гостиную коттеджа.
По контрасту с улицей воздух здесь был прохладен, но несвеж, в нем ощущался неприятный запах. Корделия заметила, что планировка коттеджа проста. Три двери. Одна из них, прямо напротив той, через которую они вошли, явно выходила на фасад, но она была на замке и, словно этого было мало, запиралась массивной деревянной перекладиной. Все это было покрыто паутиной — дверь не открывали, видимо, уже очень давно. Правая дверь вела, как догадалась Корделия, в кухню, а левая была приоткрыта, и в ее проеме виднелись ступеньки деревянной лестницы, ведущей на второй этаж. Центр комнаты занимал стол с исцарапанной деревянной столешницей. По обеим сторонам его размещались простые кухонные табуретки. Посреди стола стояла ваза из голубого граненого стекла и в ней — высохший букет цветов. Потемневшие ломкие стебли венчались печальными взлохмаченными головками, пыльца с которых обильно усыпала стол. В лучах пробивавшегося кое-где в комнату солнца плясали мириады пылинок.
Справа находился камин со старомодной железной решеткой. Марк жег дерево и бумагу. На решетке осталась кучка светлого пепла, а рядом с камином аккуратно лежали заготовленные впрок щепа и дрова.
Две толстенные балки из потемневшего от старости дерева пересекали потолок. В самой середине одной из них был вбит железный крюк, который использовали когда-то для того, чтобы подвешивать окорока. Корделия и мисс Маркленд посмотрели на него, не говоря ни слова. Нужды о чем-то спрашивать не было. После некоторого промедления обе женщины уселись в кресла, стоявшие рядом с камином. Мисс Маркленд сказала:
— Я его и нашла. В то утро он не появился по обыкновению на кухне. Я решила, что мальчик проспал, и после завтрака отправилась будить его. Было ровно девять часов двадцать три минуты. Дверь была не заперта. Я постучала, но никто не ответил. Тогда я толкнула дверь и сразу увидела его. Он повесился на этом крюке, затянув шею кожаным ремнем. Он был в тех же синих брюках, в которых обычно работал, но босиком. Табуретка валялась опрокинутой на полу. Я дотронулась до его груди. Он был совсем холодный.
— Вы обрезали ремень?
— Нет. Я поняла, что он мертв, и решила оставить все как есть до прибытия полиции. Я только подняла табуретку и поставила ее так, чтобы у него под ногами была опора. Это было совершенно бессмысленно, я понимаю, но я просто не могла оставить его так. Я хотела снять этот страшный груз с его шеи. Я сделала это совершенно неосмысленно…
— Напротив, мне кажется, что вы поступили естественно. Вы обратили внимание еще на что-нибудь: в нем самом, в обстановке?
— На столе стояла полупустая кружка. Видимо, в ней был кофе. А в камине я заметила много пепла. Похоже, он сжег какие-то бумаги. Его портативная машинка стояла там же, где вы ее видите сейчас, — на том конце стола. В ней была записка. Я прочла ее, а потом пошла домой, чтобы сказать обо всем брату и вызвать полицию.
— Кто-нибудь из вас видел Марка в тот вечер, когда он умер?
— Его никто не видел после того, как примерно в половине седьмого он закончил работу. В тот день он немножко припозднился: хотел закончить подстригать лужайку перед домом. С того времени в живых мы его уже не видели.
Позже вечером здесь никого не было. Мы отправились ужинать в Трампингтон к однокашнику моего брата по военному училищу. Вернулись уже после полуночи. Но к тому времени, как засвидетельствовала медицинская экспертиза, Марка уже не было в живых почти четыре часа.
— Расскажите мне о нем, пожалуйста, — попросила Корделия.
— А что я могу вам рассказать? Официально он должен был работать с восьми тридцати утра до шести вечера с двумя перерывами: час на обед и полчаса на вечерний чай. После работы он обычно еще продолжал возиться либо у нас в саду, либо около коттеджа. Иногда в обед он отправлялся на велосипеде в деревенский магазин. Время от времени я его там встречала. Покупал он немного — буханку хлеба, масло, небольшой кусок ветчины, чай, кофе — самые обычные продукты. Мы никогда не разговаривали, когда встречались там, только улыбались друг другу. По вечерам, когда темнело, он читал за этим столом. На фоне света лампы через окно можно было видеть его голову.
— Мне показалось, майор Маркленд сказал, что в коттедж никто не заглядывал.
— Они — нет. Для них это место связано с неприятными воспоминаниями. Я же бываю здесь иногда.
Она сделала паузу и посмотрела в пустой очаг.
— Мы с моим женихом часто встречались здесь еще до войны, когда он учился в Кембридже. Его убили в 1937 году в Испании, где он воевал за республиканцев.
— Простите… — вымолвила Корделия и, как всегда в таких случаях, почувствовала беспомощность извинений. Тем более что случилось это так давно. Она никогда не слышала раньше об этом человеке. Так что мгновенное ощущение сочувствия, которое она едва уловила, было адресовано даже не ему, а всем, кто умер молодым.
Мисс Маркленд заговорила вдруг с необычной горячностью и поспешностью, словно слова сами рвались наружу:
— Я не люблю вашего поколения, мисс Грей. Не люблю вашего эгоизма, самовлюбленности, черствости. Вы не хотите ни за что расплачиваться сами, даже за собственные идеалы. Вы разрушаете и уничтожаете, но взамен не создаете ничего. Вы напрашиваетесь на порку, как непослушные дети, но начинаете вопить, как только доходит до наказания. Мужчины, которых я знала, люди, с которыми я выросла, такими не были.
— Я не думаю, что Марк Кэллендер был таким, — заметила Корделия мягко.
— Не знаю, возможно, — сказала мисс Маркленд и посмотрела на Корделию испытующе. — Я почти не сомневаюсь, вы думаете: старуха завидует молодости. Что ж, этим грешат многие люди моего возраста.
— По-моему, завидовать здесь нечему. В конце концов, молодость — это не какая-то привилегия. Ее нам всем достается поровну. Просто некоторые рождаются в лучшие времена или в более обеспеченных семьях, но с молодостью это не имеет ничего общего. Быть молодым иногда бывает просто невыносимо. Неужели вы этого не помните?
— Я помню и это, и многое другое…
Корделия замолчала, почувствовав, что разговор принял странный оборот. Мисс Маркленд первой прервала молчание.
— К нему однажды приезжала подружка. По крайней мере мне показалось, что она его возлюбленная, иначе — с чего бы ей приезжать? Было это дня через три после того, как он начал у нас работать.
— Как она выглядела?
— Красивая. Вся такая светлая, с лицом, как у ангела Боттичелли: нежным, овальным и немного пустоватым. Это была иностранка, француженка, я думаю. И, очевидно, богатая.
— Почему вы так решили?
— Потому что она говорила с иностранным акцентом, приехала на белом «рено», несомненно, ее собственном, и одежда на ней была дорогая. Потому, наконец, что она подошла к дому и потребовала Марка с той небрежной самоуверенностью, на которую способны только богатые.
— Они виделись?
— Да. Когда она появилась, он работал в саду. Я провела ее туда. Он встретил ее совершенно спокойно и попросил подождать в коттедже до начала обеденного перерыва. Можно было заметить, что встреча ему приятна, но особой радости он не обнаружил. Мне он свою гостью не представил, потому что я сразу ушла к себе. Больше я ее не видела. — Прежде чем Корделия смогла произнести хоть слово, мисс Маркленд продолжала:
— Я вижу, вы не прочь пожить здесь немного?
— Ваши родственники не будут возражать? Мне не хотелось бы нарываться на отказ.
— Они даже не узнают об этом, а узнают — им это будет все равно.
— А вы сами?
— Ничего не имею против. Беспокоить вас здесь я не буду.
Они разговаривали шепотом, как в церкви. Наконец мисс Маркленд поднялась.
— Я полагаю, что вы взялись за эту работу из-за денег. Впрочем, почему бы и нет? Радея о чужом человеке бескорыстно, вы рискуете оказаться чересчур глубоко втянутой в его судьбу. Учитывая, что речь идет о покойнике, это и неумно, и небезопасно.
Корделия едва могла дождаться, пока мисс Маркленд скроется за калиткой, так ей хотелось поскорее осмотреть коттедж. Именно здесь все произошло. Здесь начиналась для нее настоящая работа.
Самое время вспомнить подходящую цитату из учения старшего инспектора. «Осматривайте любое помещение, как осматривали бы деревенскую церковь. Сначала обойдите здание кругом. Составьте себе полное представление о нем снаружи и внутри, а уже затем начинайте делать выводы. Подумайте, что вы увидели. Не что вы ожидали или надеялись увидеть, а именно — что вы заметили на самом деле».
Стало быть, этот человек любит сельскую церковную архитектуру, что, несомненно, характеризует его с наилучшей стороны. Она твердо знала, что это подлинная теория из арсенала Далглиша, поскольку Берни относился к церквам — будь то в городе или в деревне — с суеверной подозрительностью. Она решила последовать совету.
Сначала Корделия обошла коттедж с востока. Там, почти полностью скрытая живой изгородью, стояла деревянная кабинка туалета с закрытой на задвижку дверью. Она заглянула внутрь. Внутри было чисто и пахло свежей краской. Она потянула за цепочку — с бачком все было в порядке. На двери был закреплен рулон туалетной бумаги, здесь же висел пакет, в котором была аккуратно уложена оберточная бумага из магазина. Он был хозяйственным молодым человеком.
К туалету лепился покосившийся сарай. В нем она обнаружила старенький, но хорошо ухоженный мужской велосипед, банку белой эмульсионной краски, кисть, отмокавшую в банке из-под джема, оцинкованную ванночку, несколько пустых мешков и набор садового инвентаря.
Она вышла к фасаду коттеджа. Здесь все было иначе, чем с противоположной стороны. У Марка Кэллендера руки не дошли до этих джунглей, среди которых дорожка почти совсем затерялась. Толстые ветви ползучего куста, усыпанные маленькими белыми цветами и колючками, охватывали как решеткой окна первого этажа. Ворота, ведущие на дорогу, заклинило, и они открывались ровно настолько, чтобы сквозь створки мог протиснуться человек. По обе стороны от них стояли, как часовые, два остролиста, покрытые густым слоем пыли. Живая изгородь перед домом достигала человеческого роста.
Бросив последний взгляд на пространство перед домом, она вдруг заметила среди густой травы чуть в стороне от дорожки какое-то цветное пятно. Это была скомканная страница из иллюстрированного журнала. Корделия расправила ее и обнаружила, что это цветная фотография голой девицы. Она стояла спиной к камере, слегка наклонившись вперед и выпятив ягодицы. Корделия обратила внимание на дату в верхнем углу страницы. Майский номер. Значит, журнал или по крайней мере этот обрывок попали в коттедж, когда Марк уже был здесь.
Она застыла на месте с журнальной страницей в руках, стараясь понять, почему ей это так неприятно. Картинка, конечно, сальная, но не более чем те, что во множестве можно увидеть в киосках лондонских окраин. И тем не менее, пряча сложенную иллюстрацию в сумку (все-таки она говорит о чем-то, своего рода документ), Корделия чувствовала горечь. Может быть, слова мисс Маркленд оказались более пророческими, чем она сама предполагала? Уж не подвергается ли она, Корделия, опасности растаять от сантиментов по умершему юноше? Журнал, возможно, не имел к Марку никакого отношения. Страницу мог обронить кто-нибудь из посетителей. Теперь Корделия жалела, что вообще заметила ее.
Она обошла коттедж с западной стороны и сделала еще одно открытие. В зарослях бузины прятался маленький колодец всего около четырех футов в диаметре. Сруба над ним не было, но его закрывала тяжелая деревянная крышка с кольцом. Корделия заметила, что крышка заперта на висячий замок, который, хотя и проржавел, был все еще достаточно крепок. Кто-то побеспокоился оградить от опасности упасть туда любопытных детишек и захожих бродяг.
Теперь настало время осмотреть коттедж внутри. Сначала кухню. Она была небольшая, с окошком над раковиной, выходившим на восток. Его переплет совсем недавно покрасили, а стол покрыли новым красным пластиком. В тесном настенном шкафчике стояло с полдюжины банок пива, коробка с мармеладом, лежало немного масла и заплесневелый обрезок ветчины. Именно в кухне Корделия обнаружила источник того неприятного запаха, который почувствовала, едва вошла в коттедж. На столе стояла бутылка из-под молока, где оставалось еще около половины содержимого. Молоко свернулось и превратилось в плотную массу, покрытую сверху коркой плесени. По другую сторону от стола располагалась керосиновая плитка на две горелки, на одной из которых стояла кастрюля. Корделия приподняла крышку, и в нос ей ударило отвратительной кислятиной. Достав из ящика стола ложку, она помешала густое варево. Похоже — тушеная говядина. Куски позеленевшего мяса, расплывшаяся картошка… Под раковиной стояла оранжевая коробка, которую использовали для хранения овощей. Картофелины сморщились, луковицы проросли зелеными побегами, морковь высохла. Итак, здесь ничего не тронули. Полиция увезла труп, собрала те доказательства, которые показались ей необходимыми, но после этого ни Маркленды, ни родственники умершего, ни его друзья не пожелали прийти сюда и навести порядок, стереть следы последних дней его жизни.
Корделия поднялась наверх. На тесную лестничную клетку выходили двери двух спален, одной из которых не пользовались уже долгие годы. В этой комнате с озонных рам осыпалась краска, побелка на потолке потрескалась, а выцветшие обои в цветочек во многих местах отстали от стен. Спал он в другой, большей по размерам комнате. Здесь стояла узкая кровать с металлической спинкой и волосяным матрацем, на который был брошен спальный мешок и валик, заменявший подушку. Рядом с кроватью стоял низенький столик, а на нем две свечи, прикрепленные собственным воском к тарелке, и коробок спичек. Его одежда висела в одностворчатом шкафчике. Пара ярко-зеленых вельветовых брюк, несколько рубашек и свитеров и один официальный костюм. Нижнее белье, выстиранное, но неглаженое, занимало полку сверху. Корделия пощупала свитеры. Они были связаны вручную из толстой шерсти, украшены сложными узорами, и было их четыре. Значит, кому-то он все-таки был дорог. Кто-то же потрудился для него. Интересно, кто?
Она ощупала карманы его скудного гардероба. Там ничего не было, кроме тощего бумажника из коричневой кожи в левом нижнем кармане пиджака. Обрадовавшись находке, Корделия поднесла ее к окну, надеясь обнаружить в бумажнике что-нибудь полезное: письмо или на худой конец просто бумажку с каким-нибудь адресом. Но там не оказалось ничего интересного. Только пара фунтовых бумажек, его водительские права и карточка донора, выданная кембриджской станцией переливания крови, в которой указывалось, что у него группа крови Б, резус отрицательный.
Окно без штор выходило в сад. Книги Марка стояли на полке у окна. Их было немного. Несколько томов «Новой и новейшей истории», Троллоп и Гарди, полное собрание Уильяма Блейка, Вордсворт, Браунинг и Донн в изданиях для школьников, два пособия по садоводству в мягких обложках. Последней в ряду стояла толстая книга, переплетенная в белую кожу. Корделия узнала в ней молитвенник. Переплет был снабжен миниатюрной медной застежкой. Было заметно, что книгой пользовались часто. Подбор литературы разочаровал Корделию. Он практически ничего не дал ей, кроме весьма поверхностного представления о вкусах Марка. Если он искал здесь уединения, чтобы учиться, писать или философствовать, то условия для этого у него были неважные.
Наиболее примечательная вещь в этой комнате висела над кроватью. Это было небольшое живописное полотно — квадрат девять на девять дюймов. Корделия изучила его. Несомненно, Италия, и возможно даже, что это конец пятнадцатого века. На картине был изображен молодой монах с тонзурой, читающий, сидя за столом. Нервные пальцы запущены между страницами книги. На удлиненной формы лице выражение напряженного внимания. У него за спиной открывался великолепный вид. На это можно часами смотреть без устали, подумала Корделия: обнесенный крепостной стеной город, кипарисовая роща, серебристый поток быстрой речки. Картина доставила ей удовольствие, Марку она наверняка тоже нравилась. Неужели ему нравилась и та вульгарная иллюстрация, которую она нашла перед домом? Могло ли и то и другое, совмещаясь, играть какую-то роль в его жизни?
Закончив осмотр, она приготовила себе кофе, воспользовавшись запасом Марка. Она вынесла кресло наружу и уселась у задней двери коттеджа с кружкой кофе на коленях, откинув голову, чтобы подставить лицо под солнечные лучи. Ее охватило чувство безмятежного покоя и умиротворенности, но предаваться ему она не могла себе позволить. Настало время поразмыслить. Она обследовала дом, в точности следуя инструкциям инспектора. Что сумела узнать она о погибшем юноше? Что заметила и что из этого следует?
Он был буквально одержим чистотой и порядком. Садовые инструменты он тщательно чистил после работы и аккуратно складывал, на кухне у него тоже все было расставлено по своим местам. Это так. И все же что-то заставило его прервать неоконченную работу, вонзить инструмент в землю и небрежно бросить грязные ботинки у порога. Прежде чем покончить с собой, он сжег все свои бумаги, но кружка с кофе осталась немытой. Он приготовил себе ужин, к которому не притронулся. Кастрюля так и стоит на плите, полная до краев. Это не та еда, которую можно было приготовить накануне, чтобы назавтра разогреть. Стало быть, он принял решение покончить с собой уже после того, как приготовил ужин. Ведь трудно предположить, чтобы он возился с едой, зная, что вскоре его уже не будет в живых.
Но разве можно поверить, подумала она, чтобы здорового и крепкого парня, пришедшего домой после нескольких часов физического труда на свежем воздухе, охватило вдруг такое отчаяние, такая безнадежность, что он сунул голову в петлю? В жизни Корделии было немало минут беспросветной тоски, но только не после хорошей прогулки в ожидании вкусного ужина. И потом, зачем на столе была кружка с кофе? Та, что увезла на экспертизу полиция. В кладовке полно пива. Если, утомленный работой, он захотел пить, почему он не открыл одну из банок? Это был бы самый простой и быстрый способ утолить жажду. Кто же варит себе кофе перед едой? Кофе пьют после.
Предположим, однако, что в тот вечер к нему пришел гость. Это не был случайный прохожий, заглянувший на огонек. Для Марка визит был достаточно важен, чтобы оторваться от работы, когда она уже близилась к концу, и пригласить гостя в дом. Вполне возможно, что гость не любил или не хотел пива — уж не женщина ли это была? Далее, посетитель явно не собирался оставаться к ужину, но все-таки пробыл в коттедже достаточно долго, чтобы ему предложили кофе. Вероятно, посетителя ждал ужин где-то в другом месте. Ясно, что он не был приглашен Марком на ужин заранее, потому что в таком случае они едва ли начали бы с кофе, да и сам Марк прервал бы работу раньше и успел переодеться. Следовательно, гость был нежданный. Тогда почему кофе был приготовлен только на одного? Наверняка Марк выпил бы кофе вместе с гостем или открыл бы себе банку пива. Однако пустых банок найдено не было, как не было и второй кружки с остатками кофе. Если допустить, что Марк помыл и убрал одну, то почему он не поступил так же и с другой? Чтобы скрыть следы пребывания гостя?
Кофейник на столе в кухне почти пуст, да и молока осталось менее половины бутылки. Значит, кофе с молоком пили по меньшей мере двое. Нет… Это слишком поспешное умозаключение. Гость мог налить себе кофе дважды.
Так. А если предположить, что это не Марк пытался уничтожить следы посещения, что не Марк вымыл и убрал вторую кружку? Допустим, это сделал сам посетитель. Да, но зачем, если ему не было известно, что вскоре после его ухода Марк покончит с собой? Нет. Корделия тряхнула головой. Нет, это чепуха! Совершенно ясно, что гость не стал бы мыть чашку, будь Марк в добром здравии. Необходимость заметать следы своего визита могла возникнуть у него только в том случае, если Марк уже был мертв. А если Марк уже висел в петле, когда визитер собрался уходить… Полноте, могло ли это быть самоубийством! И слово, уже давно плясавшее где-то в глубине ее сознания, вдруг всплыло на поверхность и встало перед ней во всей своей кровавой отчетливости. Убийство.
Корделия посидела на солнышке еще минут пять, допивая свой кофе. Затем она вымыла кружку и поставила ее на прежнее место в кладовке. Спускаясь вниз по дороге к тому месту, где стояла машина, она похвалила себя за интуицию: хорошо, что «мини» была оставлена в стороне от усадьбы. Отпустив ручной тормоз, она покатила машину еще дальше, подыскивая подходящее место для стоянки. Ей не хотелось рекламировать своего присутствия в коттедже, о котором легко можно было бы догадаться, увидев рядом с ним автомобиль. Жаль, что Кембридж далековато и нельзя будет пользоваться для поездок туда велосипедом Марка. Машина не была ей насущно необходима и создавала неудобства, всякий раз обнаруживая ее местонахождение.
Ей все же повезло. Метров через пятьдесят она увидела в стороне от дороги небольшой пустырь, который был укрыт кустами и несколькими чахлыми деревьями. Она закатила машину туда, подумав, что, когда стемнеет, разглядеть ее с дороги будет невозможно.
Прежде чем запереть машину, она достала все необходимые вещи и вернулась с ними в коттедж. Она сдвинула белье Марка в сторон и положила рядом свое. Свой спальный мешок она бросила на кровать поверх мешка Марка, решив, что спать так будет удобнее. В пустой банке из-под джема на подоконнике в кухне стояли красная зубная щетка и наполовину использованный тюбик пасты. Она поставила свою желтую щетку и пасту туда же. Полотенце она тоже повесила рядом с его полотенцем на проволоке, натянутой между двумя гвоздями около раковины. Затем она еще раз осмотрела содержимое кладовки и составила список того, что необходимо купить. Лучше будет сделать это в Кембридже. Делая покупки в местной лавке, она только привлечет к себе ненужное внимание.
Нужно было что-то решать с кастрюлькой и бутылкой молока. Их нельзя было оставить в кухне из-за мерзкого запаха, но и выбросить просто так тоже. Сначала она подумала было сфотографировать их, но отказалась от этой идеи, потому что сами вещи — всегда более убедительная улика, чем их изображение. В конце концов она отнесла эти два предмета в сарай и накрыла их там куском старого мешка.
Потом она подумала о пистолете. Таскать его с собой все время не очень-то удобно, но при мысли, что с ним придется хотя бы на время расстаться, ей делалось зябко. Хотя задняя дверь коттеджа запиралась и мисс Маркленд отдала ключи ей, внутрь легко было проникнуть через одно из окон. Она решила, что лучше всего будет спрятать патроны среди белья в шкафу, а пистолет хранить отдельно в коттедже или где-то поблизости. Для того чтобы найти подходящий тайник, ей пришлось поломать голову, но потом она вспомнила о кусте бузины рядом с колодцем, ствол которого в самом верху раздваивался. Именно в эту вилку, укрытую от посторонних взглядов густой листвой, она и положила пистолет прямо в мешочке.
Теперь можно было отправляться в Кембридж. Она посмотрела на часы: только половина одиннадцатого. К одиннадцати она уже будет там, и времени у нее еще останется предостаточно. План таков: сначала редакция местной газеты, где можно прочитать все, что писалось о ходе расследования, затем — полиция, а потом нужно попробовать разыскать Хьюго и Софи Тиллинг.
Она отъезжала от коттеджа с чувством легкой грусти, словно покидала родной дом. Это было странное место, имевшее как бы два трудно совместимых характера. Северная сторона дома с мертвыми окнами, буйной растительностью и устрашающе высокой живой изгородью действительно казалась подходящей сценой для трагических событий. А противоположная, задняя сторона, где он, собственно, и обитал, приведя все в порядок, была совершенно иной. Там сияло солнце и хотелось радоваться жизни. Когда она сидела там, у задней двери, ею владела полнейшая уверенность, что ничего плохого с ней случиться не может. Там даже перспектива провести ночь одной не вызывала ни малейшего страха. Может быть, и Марка Каллендера привлекла к коттеджу эта атмосфера покоя и умиротворенности, подумала Корделия. Почувствовал ли он ее, когда только нанимался на работу, или она стала мистическим результатом его временного пребывания здесь? Интересно, что ему было нужнее: работа или это жилье? И почему Маркленды так не хотят появляться в коттедже? Не хотят до такой степени, что не потрудились даже навести здесь порядок после смерти Марка. И почему мисс Маркленд шпионила за ним (право же, такое пристальное внимание с ее стороны действительно напоминало слежку)? Может статься, история о ее возлюбленном была рассказана, чтобы оправдать повышенный интерес к коттеджу, навязчивое любопытство к новому садовнику? И правда ли то, что она рассказала Корделии? Неужели это одряхлевшее тело когда-то действительно было молодым и полным сил, неужели эта старуха с вечно кислым выражением лица в самом деле лежала когда-то на постели Марка рядом с возлюбленным, коротая длинные и теплые летние вечера? Нет, это кажется совершенно невероятным!
Корделия поехала по Хиллз-роуд, миновала сначала памятник молодому солдату 1914 года, отважно бегущему навстречу смерти, затем — католическую церковь и оказалась в самом центре города. Она еще раз пожалела, что не может воспользоваться велосипедом Марка, увидев, что здесь практически все — на двух колесах. Воздух вибрировал от звонков, как в праздник. На этих узких, заполненных народом улочках даже «мини» казалась громоздкой. От машины нужно избавиться, как только попадется подходящее место для стоянки, и отправиться пешком на поиски телефона. Программа изменяется. Сначала она побывает в полиции.
Корделия не удивилась, когда из полицейского управления ответили, что сержант Маскелл, который вел дело Кэллендера, занят. Только в книжках люди, которые нужны героям, сидят дома или у себя в офисах, готовые в любую минуту помочь. В реальном мире они занимаются своими делами, и их внимания приходится подолгу добиваться, если вообще удается уговорить их уделить свое время делам сыскного агентства Прайда. Чаще нарываешься на отказ. Поэтому, чтобы произвести впечатление, Корделия сразу упомянула о доверенности, выданной ей сэром Роналдом. Это имя явно было здесь хорошо известно. Полицейский попросил подождать и менее чем через минуту вернулся с известием, что сержант Маскелл сможет принять мисс Грей сегодня в половине третьего.
Таким образом, редакция все-таки оказалась первым пунктом ее плана. Старые подшивки были по крайней мере доступны, и ничто не мешало ей заглянуть в них. Она быстро нашла то, что хотела. Информация о расследовании была кратким, изложенным казенным языком судебным отчетом. Она мало что узнала нового из газеты, но тщательно записала основные показания. В частности, сэр Роналд Кэллендер заявил, что в последний раз говорил с сыном более чем за две недели до его смерти. Было это, когда Марк позвонил, чтобы сообщить о своем решении оставить учебу и наняться на работу в усадьбу Саммертриз. С отцом он предварительно не советовался и причины ухода из университета не объяснил. Сэр Роналд переговорил затем с наставником его колледжа и заручился гарантией, что Марка примут обратно в следующем учебном году, если он передумает. Сын никогда не заговаривал с ним о самоубийстве, как не знал отец ни о каких личных или финансовых проблемах Марка. За показаниями сэра Роналда следовало сжатое изложение слов других свидетелей. Мисс Маркленд описала, как она обнаружила тело. Медицинский эксперт констатировал, что смерть наступила вследствие удушья. Сержант Маскелл рассказал общественности, какие меры он счел необходимым принять. Здесь же прилагался отчет из лаборатории о том, что чашка кофе, найденная на столе, была тщательно исследована и ее содержимое признано совершенно безвредным. Заключение констатировало, что покойный сам наложил на себя руки в период временного помутнения сознания, вызванного депрессией. Закрывая подшивку, Корделия чувствовала смущение. Похоже, полиция проделала свою работу добросовестно. Возможно ли, чтобы опытные профессионалы не придали значения таким существенным деталям, как незаконченная грядка, небрежно брошенные башмаки или нетронутый ужин?
Ну что ж, теперь, у нее оставалось время, чтобы побродить по Кембриджу. Она зашла в книжный магазин и купила самый дешевый путеводитель, удержавшись от искушения порыться в книгах — времени у нее не так уж много, надо посмотреть как можно больше. Она положила в сумку пирог с мясом и яблоко, купленные с уличного лотка, и вошла в церковь святой Марии, чтобы присесть и разработать по путеводителю подходящий маршрут прогулки. Затем почти полтора часа она пребывала в счастливом трансе, бродя по этому чудесному городу.
Она увидела Кембридж в самое благоприятное время. Небо было бесконечным океаном голубизны, солнце сияло на нем приглушенно, хотя ему не мешало ни единого облачка. Кроны деревьев во дворах колледжей не были еще тронуты настоящей летней жарой и хранили весеннюю свежесть, расцветив нежно-зелеными узорами древние каменные стены. По реке Кем сновали взад и вперед плоскодонные ялики, распугивая уток, а ниже по течению ивы купали согбенные ветви в темной зелени речной воды.
В свой маршрут Корделия включила все самое интересное. Она медленно прошествовала по всей длине галереи библиотеки Святой Троицы, побывала в Старых школах, посидела в тишине часовни Королевского колледжа, дивясь удивительному таланту архитектора. Что бы там ни писали Мильтон и Вордсворт, а часовня, конечно же, была построена во славу земного владыки, а не во имя Господне. Но разве это делает ее менее прекрасной? Она была и остается прежде всего религиозным зданием. Мог ли атеист спроектировать и построить этот шедевр?
Во время экскурсии Корделия позволила себе и другие маленькие радости. У киоскера, расположившегося у западного выхода из часовни, она купила салфетку с изображением этого прекрасного памятника архитектуры. Повалялась на траве у реки, опустив в воду обе руки. Побродила среди букинистов на рынке и после тщательного расчета купила миниатюрное издание Китса, отпечатанное на индийской бумаге, и нарядное хлопковое платье. Если тепло продержится, ей будет гораздо удобнее ходить по вечерам в нем, чем в джинсах и блузке.
Потом она вернулась к Королевскому колледжу, уселась на скамью, которая тянулась вдоль всей его стены, и принялась за свой простой обед. Ощущение довольства собой и жизнью было нарушено воспоминаниями. В памяти возникли голоса. Первый принадлежал ее отцу:
«Наша маленькая фашистка была воспитана папистами. Это мне многое объясняет. Но как, скажи мне, Делия, как это могло случиться?»
«Ты же помнишь, папа, что они перепутали меня с другой К. Грей, которая была католичкой. Мы с ней сдавали экзамены за начальную школу в один и тот же год. Когда ошибка была обнаружена, они написали тебе и спросили разрешения оставить меня в Конвенте, потому что я к нему уже успела привыкнуть».
На этот запрос он не удосужился ответить. Мать-настоятельница тактично скрыла это тогда от Корделии, и она прожила в Конвенте еще шесть лет — самых спокойных и счастливых в своей жизни. Там она была защищена от бурь внешнего мира. Несмотря на то, что она была неисправимой протестанткой, никто не пытался заставить ее сменить веру. Ее только издали жалели как заблудшую овцу. В Конвенте она поняла, что нет больше нужды скрывать природный ум и сообразительность, которые ее приемные матери воспринимали как угрозу своему авторитету. Она помнила, как сестра Перпетуя сказала как-то:
«Если учеба у тебя и дальше пойдет так же, никаких проблем с экзаменами не будет. А это значит, что через два года мы попробуем устроить тебя в университет. Я думаю — в Кембридж. Почему бы и нет? Я уверена, что у тебя будут отличные шансы получить стипендию».
Однако к тому времени пришел наконец ответ от ее батюшки. Оказалось, что дочь ему все-таки нужна. Поэтому не было никаких экзаменов, никакой стипендии. В шестнадцать лет образование Корделии было закончено, и она стала вести кочевую жизнь поварихи, прачки, посыльного при отце и его товарищах.
И вот теперь неисповедимыми путями и с весьма странной целью она все-таки попала в Кембридж. И город не разочаровал ее. В своих скитаниях она, конечно, попадала и в более красивые места, но ни одно не навевало на нее такого покоя и мира. Ни одно сердце, думала она, не может остаться равнодушным к этому городу, где и камень, и цветы — все так прекрасно. Прекрасно вдвойне, потому что поставлено на службу наукам. И все же, когда она с сожалением поднялась, стряхивая крошки с подола юбки, она вдруг вспомнила цитату из какой-то уже забытой книги. Она прозвучала в ней так отчетливо, словно ее действительно произнес человеческий голос — голос молодого мужчины, чужой и непостижимо знакомый: «И тут постиг я, что дорога в ад может начинаться у врат рая».
Полицейское управление располагалось в современном и, должно быть, очень удобном здании. В его архитектуре сочетались властность и сдержанное достоинство. Оно должно было внушать посетителям уважение, но не страх. Кабинет сержанта Маскелла, да и он сам полностью вписывались в эту концепцию. Он был на удивление молод и элегантен. Его прямоугольное простое лицо важно несло выражение умудренного опытом человека. У него были длинные волосы, и только тщательная прическа, подумала Корделия, позволяла этой шевелюре находиться в пределах полицейского устава. Он был безукоризненно вежлив, не впадая в галантность, что несколько приободрило ее. Разговор предстоял нелегкий, но ей не хотелось, чтобы с ней беседовали снисходительно, как с капризным ребенком. Иногда бывало полезно поиграть в простодушную и наивную девочку, до крайности любопытную — эту роль частенько пытался навязать ей Берни, — но сейчас она поняла, что сержант Маскелл лучше воспримет серьезную деловитость. Она должна казаться человеком компетентным, но, однако, не слишком. А ее маленькие секреты лучше оставить при себе. В конце концов она пришла сюда, чтобы получить информацию, а не дать ее полиции.
Она коротко объяснила причины своего визита и показала сержанту доверенное письмо сэра Роналда. Он вернул ей письмо, заметив:
— В беседах со мной сэр Роналд никак не дал мне понять, что он не удовлетворен заключением следствия.
— Я не думаю, что проблема в этом. Он и мысли не допускает, что здесь что-то нечисто. Если бы у него были какие-то подозрения, он пришел бы к вам. Я полагаю, им движет чисто научный интерес. Он хочет знать, что заставило его сына покончить с собой, но совершенно справедливо полагает, что не вправе удовлетворять свое любопытство за общественный счет. Я имею в виду, что личные проблемы Марка не входят в сферу ваших интересов, или я не права?
— Мы могли бы ими заняться, если бы к его смерти привел преступный умысел — шантаж, запугивание… Но на это и намека нет.
— Вы лично полностью уверены в том, что это было самоубийство?
Сержант вдруг посмотрел на нее с пристальностью охотничьей собаки, почуявшей добычу.
— А почему вы спрашиваете об этом, мисс Грей?
— Мне показалось, что вы занимались этим делом необычайно дотошно. Я поговорила с мисс Маркленд и прочла газетный отчет о следствии. Вы пригласили эксперта-криминалиста, сделали снимки трупа, прежде чем он был вынут из петли, послали на анализ содержимое кофейной кружки…
— Я вел это дело как случай смерти при невыясненных обстоятельствах. Такие дела требуют особого внимания. На этот раз меры предосторожности оказались излишними, но ведь могло быть и иначе.
— И тем не менее вас что-то беспокоило, что-то казалось не до конца понятным? — настаивала Корделия.
— Да в общем нет. Случай достаточно простой, почти привычный. Самоубийства у нас здесь не редкость. Перед нами молодой человек, который по неизвестным причинам бросил учебу и начал зарабатывать себе на жизнь сам, но не самым легким способом. Вырисовывается характер человека, очень замкнутого, который не доверяет до конца ни друзьям, ни родным. Через три недели после ухода из университета его находят мертвым. Нет никаких признаков борьбы, никакого беспорядка в коттедже. В пишущей машинке он оставляет прощальную записку, очень похожую на другие такие же, которые мне доводилось читать. Странно, конечно, что он побеспокоился уничтожить все свои бумаги, а садовые вилы остались в земле, да и работа в тот день не была закончена. Приготовил ужин, но к нему не притронулся. Но все это ничего не доказывает. Люди часто совершают необъяснимые поступки, тем более — самоубийцы. Поэтому эти детали меня не очень беспокоили. А вот узел…
Он вдруг быстро наклонился и открыл левый нижний ящик своего стола.
— Ну-ка, мисс Грей, покажите мне, как бы вы воспользовались вот этим, чтобы повеситься.
Это был ремень из коричневой кожи, местами потемневший, длиной примерно пять футов и чуть больше дюйма шириной. Один конец был заострен, на другом была закреплена медная пряжка.
— Да-да, этот тот самый ремень, — сказал сержант Маскелл.
Корделия ощупала ремень пальцами.
— Прежде всего, сказала она, — я бы пропустила узкий конец сквозь пряжку, чтобы получилась затягивающаяся петля. Затем, продев в нее голову, я бы встала на табуретку прямо под крюком и протянула бы через него конец ремня. Затем завязала бы двумя узлами и хорошенько дернула, чтобы убедиться, что узел не соскальзывает и что крюк держится в балке крепко. И… оттолкнула бы ногой табуретку.
Сержант открыл папку, лежавшую перед ним на столе, и пододвинул ее к Корделии:
— А теперь взгляните на это, — сказал он.
На снимке, сделанном полицейским фотографом, все было видно необыкновенно отчетливо. Это был узел, который называют беседочным, и завязан он был в футе от крюка.
Сержант Маскелл сказал:
— Я сомневаюсь, чтобы он смог завязать такой узел у себя над головой. Мы пытались, но ни у кого не получилось. Значит, сначала он сделал петлю точно так же, как вы, а потом завязал беседочный узел. Но и это сомнительно. Между пряжкой и узлом осталось буквально несколько дюймов ремня, то есть недостаточно, чтобы просунуть голову в петлю. Следовательно, сделать это можно было единственным способом. Он просунул голову в петлю, затянул ее так, что она плотно охватила шею, потом завязал узел, встал на табуретку, надел узел на крюк и оттолкнул табуретку. Посмотрите сюда, и вы поймете, что я имею в виду.
Он достал из папки еще одну фотографию и быстрым жестом подал ей.
Снимок был жесток и откровенен. Корделия почувствовала, как сердце зашлось у нее в груди. По сравнению с этим ужасом смерть Берни выглядела почти легкой. Она резко наклонилась вперед так, что волосы упали ей на лицо, заслонив его, и усилием воли заставила себя пристально вглядеться в фотографию Марка.
Шея его удлинилась, и носки босых ног, оттянутые, как у танцора, всего лишь на какой-нибудь фут не доставали до пола. Мышцы живота свело, а над ними вздымалась вверх грудная клетка, которая казалась по-птичьи хрупкой. Голова совершенно непостижимым образом полностью легла на правое плечо. Глаза закатились под полузакрытые веки. Язык распух и вывалился изо рта.
Корделия спокойно сказала:
— Да, я вижу, что вы имеете в виду. Между шеей и узлом не более четырех дюймов. А где пряжка?
— Сзади на шее под левым ухом. Здесь в досье есть фотография следа, который она оставила на коже.
Смотреть досье дальше Корделия не стала. «Зачем он показал мне эти фотографии? — подумала она. — Для того чтобы мне стала ясна его мысль, нужды в этом не было. Может быть, он хотел испугать меня и заставить понять, во что я влезла? Или наказать за вмешательство в дела полиции? Продемонстрировать жестокие реальности, с которыми приходится сталкиваться профессионалам, в контрасте с моим дилетантством? Или предупредить? Но о чем? Никаких подозрений у полиции не осталось. Дело закрыто. Может статься, это было сделано со злорадным садизмом человека, который не упустит случая попугать? Сам-то он отдает себе отчет в мотивах своих поступков?»
— Трудно не согласиться, что только так, как вы описали, это и можно было сделать, — сказала Корделия. — Но лишь в том случае, если он сделал это сам. А представьте, что кто-то другой потуже затянул петлю у него на шее, а затем — повесил. Мертвое тело — немалая тяжесть. В таком случае было бы легче сразу завязать узел, а уже потом втаскивать его на табуретку…
— Попросив его предварительно одолжить свой ремень?
— Почему ремень? Убийца мог задушить его проволокой, галстуком… Или в таком случае под бороздой от ремня осталась бы другая, более тонкая и глубокая?
— Патологоанатом пытался обнаружить ее, но там ничего подобного не было.
— Впрочем, есть и другие способы. Полиэтиленовый пакет, например. Знаете, такие тонкие, в которые в магазинах укладывают купленное белье? Накинуть на голову, прижать и держать крепко. Для этой цели годится и женский чулок, и шарф из тонкой материи…
— О, я вижу, из вас получился бы изобретательный убийца, мисс Грей. Да, все это возможно. Но это мог бы сделать только очень сильный мужчина, да и то если бы напал внезапно. Напомню вам, что никаких следов борьбы обнаружено не было.
— И все же вы согласны, что такой вариант не исключен?
— Конечно, но нет абсолютно никаких доказательств, что дело обстояло именно так.
— Представьте, что его сначала усыпили.
— Мне приходила в голову такая мысль. Поэтому-то я и отправил кофе на анализ. Он не был ни отравлен, ни усыплен. Экспертиза засвидетельствовала это.
— Сколько кофе он выпил?
— Всего с полкружки, говорилось в медицинском отчете. И умер практически сразу после этого. Между семью и девятью часами вечера — точнее экспертиза определить не смогла.
— Вам не показалось странным, что он пил кофе перед ужином?
— А что, это запрещено законом? Нам неизвестно, когда он собирался ужинать. И вообще, невозможно констатировать убийство, опираясь только на порядок, в котором человек предпочитает принимать напитки и пищу.
— Теперь о записке. Я сомневаюсь, чтобы можно было снять отпечатки пальцев с клавишей пишущей машинки.
— Да, это очень трудно, особенно на такого вида машинках. Мы пытались, но не смогли получить никакого материала, который представлял бы ценность.
— Итак, в конце концов вы пришли к выводу, что это самоубийство?
— В конце концов мне пришлось признать, что я не могу подтвердить доказательствами никакой другой версии.
— Но ведь ваша интуиция что-то вам подсказывала? Один очень опытный коллега главы моего агентства — он старший инспектор в следственном отделе Скотленд-Ярда — всегда следует подсказкам своей интуиции.
— Столичная полиция может себе это позволить. Мы — нет. Если я буду все время следовать интуиции, моя работа с места не сдвинется. Важно ведь не то, что ты подозреваешь, а только то, что можешь доказать.
— Мне можно забрать оригинал записки и ремень?
— Валяйте, только распишитесь за них. Они вряд ли понадобятся кому-то еще.
— Могу я посмотреть записку?
Сержант достал ее из папки и передал Корделии. Она еще раз прочитала про себя слова, которые и так помнила почти наизусть. Еще в первый раз ее поразил высокий смысл поэтического слова, магическое воздействие знаков и символов, выстроенных на бумаге, казалось, единственно возможным образом. Мисс Лиминг прочла эти строки Блейка так, что было очевидно: она осознает их поэтическую природу. На листе бумаги они приобретали еще большую силу.
И в этот момент Корделии бросились в глаза две такие детали, что у нее едва не перехватило дыхание. Первой она не собиралась делиться с сержантом, по не видела никаких причин, чтобы не сказать ему о своем втором наблюдении.
— Марку Кэллендеру приходилось, видимо, часто пользоваться машинкой? Это отпечатано рукой специалиста.
— Не думаю. Если вы приглядитесь внимательнее, то увидите, что одна или две буквы пропечатались слабее, чем остальные. Это указывает, что печатал человек не слишком опытный.
— Заметьте, однако, что слабо пропечатаны не одни и те же буквы. Обычно человек, плохо владеющий машинописью, слабее ударяет по клавишам, расположенным по краям клавиатуры. И размещение текста очень профессиональна почти до самого конца отрывка. Похоже, тот, кто печатал, 338 понял вдруг, что нужно скрыть свою опытную руку, но времени перепечатать весь текст целиком у него уже не оставалось. Странно и то, что знаки препинания расставлены так точно.
— Весьма вероятно, что перепечатывали прямо из книги. Блейк был у парня в комнате. Вы, конечно, знаете, что это цитата из Блейка?
— Да, знаю. Но если списывали с книги, зачем потом было снова относить ее наверх в спальню?
— Он был очень аккуратным малым.
— Но недостаточно, чтобы вымыть кружку из-под кофе или почистить вилы.
— Это ничего не доказывает. Как я уже сказал, люди часто совершают необъяснимые поступки, прежде чем кончают с собой. Мы знаем, что машинка принадлежала ему и пользовался он ею почти год. Но мы не можем сравнить эту записку с тем, что он печатал раньше, поскольку все свои бумаги он сжег.
Он посмотрел на часы и поднялся из-за стола. Корделия поняла, что беседа окончена. Она быстро написала расписку в получении листа бумаги и ремня, пожала сержанту руку и по-официальному сухо поблагодарила его за помощь. Открывая перед ней дверь своего кабинета, сержант вдруг добавил на прощанье:
— Есть одна занятная подробность, которую вам, возможно, полезно будет знать. Патологоанатом обнаружил тончайший след пурпурно-красной губной помады на его верхней губе.
Здание колледжа Нью-Холл, с его византийским декором и стеклянным пологим куполом, похожим на половинку апельсина, почему-то навеяло Корделии аналогию с гаремом. Конечно, владельцем его мог быть только султан очень либеральных взглядов, питающий расположение к ученым девам. Колледж был чересчур красив, чтобы не отвлекать от серьезных занятий. Во всей его архитектуре сквозила женственность, начиная с белого кирпича и кончая несколькими фонтанами, в которых между нежными водяными лилиями сновали золотые рыбки. Корделия стремилась сосредоточить свое внимание целиком на этих архитектурных наблюдениях, чтобы отогнать подступившую робость.
Звонить в деканат она не стала. Там могли пристать с расспросами о цели визита или просто отказать в разрешении на посещение. Она сочла, что лучше будет отправиться прямо в общежитие и положиться на удачу.
Счастье не отвернулось от нее. После двух неудачных попыток узнать, в какой комнате живет Софи Тиллинг, пробегавшая по коридору студентка торопливо бросила через плечо:
— Она не живет в общежитии, но сейчас ее вместе с братом можно найти на лужайке.
По податливому, как мох, газону Корделия вышла из полумрака двора на залитую солнцем лужайку, где расположилась маленькая группа из четырех молодых людей, растянувшихся на теплой траве. В Тиллингах безошибочно можно было узнать брата и сестру. Корделии сразу же показалось, что они словно сошли с портретов работы одного из прерафаэлитов — крупные темноволосые головы, сидящие на несколько коротковатых шеях, прямые носы, капризный изгиб верхних губ. Рядом с их угловатыми фигурами другая девушка вся была воплощенной мягкостью, округлостью форм. Если именно она приезжала навещать Марка, то мисс Маркленд назвала ее красивой с полным основанием. Нежный овал лица, аккуратный носик, небольшой, но красиво очерченный рот, чуть раскосые глаза необычайной голубизны, которые придавали ее внешности неуловимый восточный колорит, несмотря на белизну кожи и длинные светлые волосы. На ней было доходившее до лодыжек платье из розовато-лилового узорчатого хлопка с единственной застежкой на уровне пояса. Плотный лиф облегал полную грудь, сквозь длинный вырез в подоле платья можно было видеть шорты из того же материала. На ее длинных, великолепной формы ногах не было и тени загара. Корделия отметила про себя, что в этих роскошных белых бедрах больше эротики, чем в сотне загорелых тел. Скромная привлекательность Софи Тиллинг совершенно блекла на этом ослепительном фоне.
Четвертый в их компании производил на первый взгляд вполне заурядное впечатление. Это был крепко сбитый молодой человек с бородкой и вившейся мелким бесом шевелюрой. Его голова по форме напоминала пиковую карточную масть. Он лежал на траве рядом с Софи Тиллинг.
Все они, за исключением блондинки, были в потертых джинсах и простых рубашках с открытым воротом.
— Я разыскиваю Хьюго и Софи Тиллинг. Меня зовут Корделия Грей.
Хьюго Тиллинг поднял на нее взгляд:
— «Что ж делать теперь Корделии? Любить без слов»[5].
На что Корделия тут же отозвалась так:
— Люди, которые отпускают шутки по поводу моего имени, спрашивают затем, что поделывают мои сестры. Мне это уже порядком надоело.
— В самом деле? Тогда извините. Хьюго Тиллинг — это я. А это — моя сестра Софи, Изабел де Ластери и Дейви Стивенс.
Дейви Стивенс резко приподнялся и дружелюбно поздоровался. Он смотрел на Корделию пристально и изучающе. Он заинтересовал ее. Первое впечатление внушила ей, должно быть, архитектура колледжа. Она решила, что перед ней молодой «султан» Хьюго с двумя своими фаворитками и капитаном дворцовой стражи. Под этим взглядом впечатление рассеялось. Она начала догадываться, что именно капитан стражи был в этой группе подлинным лидером.
Софи Тиллинг кивнула и сказала:
— День добрый.
Изабел не произнесла ни слова, но лицо ее осветила улыбка столь же бессмысленная, сколь и красивая.
— Присядьте, пожалуйста, — пригласил Хьюго, — и поделитесь с нами той жгучей необходимостью, которая привела вас сюда.
Корделия неловко опустилась на колени, стараясь не испачкать о траву юбку. Странно вот так беседовать с подозреваемыми (впрочем, разве она их в чем-нибудь уже подозревает?), встав перед ними на колени, как кающаяся грешница.
— Я — частный детектив, сказала она. — Сэр Роналд Кэллендер попросил меня провести расследование причин смерти своего сына.
Эти слова произвели поразительный эффект. Вся группа, которая за секунду до того, небрежно развалясь, расслабленно наслаждалась солнечным днем, мгновенно напряглась и замерла, словно обращенная в камень. А затем почти незаметно для глаза они снова расслабились. Корделии показалось, что она слышит сдавленные вздохи облегчения. Она наблюдала за их лицами. Дейви Стивенс был взволнован менее остальных. Он стоял с печальной полуулыбкой, заинтересованный, но не испуганный. Искоса он бросил взгляд на Софи, но она ему не ответила. Они с Хьюго неподвижно смотрели прямо перед собой. Корделия поняла, что Тиллинги тщательно избегают глаз друг друга. Но больше всех была потрясена Изабел. Она охнула, и рука ее взлетела к лицу — так изобразила бы испуг второразрядная провинциальная актриса. С молчаливой мольбой во взоре она повернулась к Хьюго. Побледнела она так, что, казалось, вот-вот упадет в обморок. «Если это заговор, — подумала Корделия, — то я уже знаю, где его наиболее слабое звено».
— Так вы говорите, что Роналд Кэллендер нанял вас, чтобы выяснить, почему умер Марк? — переспросил Хьюго Тиллинг.
— А что, вам это кажется странным?
— По-моему, это совершенно невероятно. Сын мало интересовал отца при жизни. С чего же такая забота сейчас, когда Марка больше нет?
— Почему вы думаете, что сэр Роналд не интересовался сыном?
— Мне так казалось.
— Ну что ж, — сказала Корделия, — допустим, теперь ему это небезразлично, даже если это всего-навсего желание ученого установить истину.
— В таком случае лучше было бы устанавливать ее в микробиологии. Пусть ищет, как растворять пластмассу в морской воде, или чем он там еще занят. К людям нельзя подходить с такими мерками.
— Как вы вообще можете переваривать этого надутого фашиста? — бросил Дейви Стивенс с напускным равнодушием.
Реплика задела многие струны ее памяти. Нарочито простодушно она сказала:
— Я не спрашивала сэра Роналда, какой политической партии он симпатизирует.
Хьюго рассмеялся:
— Дейви не это имел в виду. Назвав его фашистом, он хотел сказать, что Роналд Кэллендер придерживается несколько пещерных взглядов по ряду вопросов. Он считает, например, вполне вероятным, что не все люди созданы равными. Что борьба за всеобщее освобождение не обязательно приведет к счастью человечества, что левые тирании ничем не лучше правых и что, может быть, вовсе не капитализм повинен во всех бедах: от наркомании до опечаток в газетах. Должен оговориться — я не могу утверждать, что Роналд Кэллендер считает именно так, но Дейви в этом уверен.
Дейви швырнул в Хьюго учебником и сказал без тени раздражения:
— Заткнись! От твоих речей несет статьями из «Дейли телеграф». К тому же ты рискуешь наскучить нашей гостье.
Софи Тиллинг спросила вдруг:
— Это сам сэр Роналд предложил вам встретиться с нами?
Он сказал, что вы друзья Марка. Он видел вас на следствии и похоронах.
Хьюго рассмеялся опять:
— А, так вот, стало быть, как он представляет себе дружбу!
— Но вы ведь там были?
— Да, мы приходили к следователю. Все, кроме Изабел. Она, конечно, украсила бы собой его кабинет, но доверять ее показаниям нельзя. Впрочем, там было довольно скучно. В следственном заключении много совершенно никчемной информации о том, какое прекрасное было у Марка сердце, какие великолепные легкие и совершенно изумительный пищеварительный тракт. Насколько мне позволено судить, Марку было ниспослано свыше жить вечно, если бы он сам не затянул петлю у себя на шее.
— Вы были и на похоронах?
— Да, в здешнем крематории. Очень торжественная церемония. Помимо персонала, присутствовало всего шесть человек: нас трое, Роналд Кэллендер, эта его не то секретарша, не то экономка и старушка в черном, по виду — няня. Ее наряд придал похоронам особую мрачность, подумал я тогда. Вы не поверите, она была настолько похожа на классическую старую добрую нянюшку, что я заподозрил в ней переодетую полицейскую ищейку.
— С чего вы это взяли? Она действительно так выглядела?
— Нет, но ведь и вы не похожи на частного сыщика.
— И вы представления не имеете, кто она такая?
— Нет. Нас ей не представили. Насколько я помню, никто вообще не сказал ни слова. Сэр Роналд надел масочку убитого горем отца. Знаете, из серии: король оплакивает смерть наследника престола.
— А мисс Лиминг?
— Ей была очень к лицу черная вуаль.
— А мне показалось, что она в самом деле глубоко страдала, — сказала Софи.
— Откуда ты можешь знать? И вообще, что это значит — страдания? И как определить их глубину?
Дейви Стивенс легко перекатился на живот и сказал:
— Я тоже заметил, что мисс Лиминг было очень худо. Между прочим, фамилия старушки — Пилбим, по крайней мере так был подписан венок.
Софи усмехнулась:
— Этот жуткий крест из живых роз? Я могла бы догадаться, что он от нее. А почему ты так уверен?
— Потому что я посмотрел, солнышко мое. Парни из крематория сняли венок с гроба и прислонили к стене, и у меня было время взглянуть на прикрепленную к нему карточку. Там было написано: «С искренними соболезнованиями от нянюшки Пилбим».
— Да-да! Теперь я вспомнила, — сказала Софи. — Бедная няня, этот венок стоил ей, вероятно, целого состояния.
— Марк когда-нибудь говорил вам о няне Пилбим? — спросила Корделия.
Они быстро переглянулись. Изабел помотала головой, а Софи сказала:
— Мне — нет.
— Нет, он о ней никогда не упоминал, — сказал Хьюго Тиллинг, — но как мне кажется, я видел ее однажды еще до похорон. Недель шесть назад она пришла к нам в колледж и хотела видеть Марка. У него как раз был день рождения — двадцать один год. Я тогда случайно оказался в приемной у инспектора, и он спросил, у себя ли Марк. Она поднялась к нему в комнату и пробыла там около часа. Я видел, как она уходила, но ни тогда, ни потом Марк не упоминал о ней в разговорах со мной.
А вскоре после этого, отметила про себя Корделия, он ушел из университета. Связаны ли эти два события между собой? Ниточка тонкая, но нужно проследить, куда она тянется.
Из чистого любопытства, которое даже ей самой показалось неуместным, она спросила:
— А другие цветы были?
Ответила за всех Софи:
— Простой букет садовых цветов без всякой карточки. От мисс Лиминг, я думаю. На сэра Роналда это мало похоже.
— Вы были дружны с Марком. Расскажите мне о нем, — попросила Корделия.
Они снова переглянулись, как будто решая, кому говорить. Смущение их было очевидным. Софи Тиллинг обрывала травинки и скатывала их пальцами. Не поднимая взгляда, она сказала:
— Марк был очень замкнутым человеком. Я не уверена, что мы действительно хорошо знали его. Он был мягкий, чувствительный, очень сдержанный и без всяких претензий. Интеллигентный, сообразительный, но не умный. И очень добрый. Он всегда хорошо относился к людям, но никому не навязывался. О себе он был не очень-то высокого мнения, но, кажется, это его не огорчало. Вот и все, по-моему, больше мне сказать о нем нечего.
Внезапно заговорила Изабел, но так тихо, что Корделия с трудом разобрала ее слова:
— Он был очень милый…
Ее перебил изменившийся от злости голос Хьюго:
Да, он был милый, а теперь он умер. Все! Больше нам нечего сказать о Марке Кэллендере. Никто из нас его не видел с тех пор, как он бросил учебу. Перед тем как уйти, он с нами не проконсультировался и не просил у нас совета, как лучше покончить с собой. Моя сестра совершенно права, он был замкнут в себе. И я от души советую вам не тревожить его прах.
— Послушайте, — ответила ему Корделия, — но вы же сами пришли к следователю, а потом на похороны. Если вы порвали с ним все связи и его судьба вас больше не волновала, к чему было беспокоиться?
— Софи пришла, потому что была когда-то к нему привязана. Дейви пришел за нею вслед. Я отправился туда из любопытства и чтобы отдать последний долг человеку, которого я знал. Пусть мой цинизм не вводит вас в заблуждение — сердце у меня все-таки есть.
Но Корделия настойчиво продолжала:
— Кто-то побывал у него в коттедже в тот вечер, когда он умер. Кто-то пил с ним кофе. И я собираюсь установить, кто это был.
Могло ли ей только показаться, что эти слова вызвали среди них новое волнение. Софи, должно быть, хотела о чем-то ее спросить, но помешал брат:
— Никто из нас там не был. В тот вечер, когда Марка не стало, мы все сидели во втором ряду партера в театре Пинтера. Не знаю, можно ли это проверить. Сомневаюсь, чтобы кассирша сохраняла списки, но я заказывал билеты сам, и она, наверное, узнает меня в лицо. Если этого вам покажется недостаточным, я могу познакомить вас с одним моим приятелем, которому я говорил о нашем намерении отправиться в театр. Другой знакомый наверняка вспомнит, что видел кого-то из нас в фойе во время антракта, еще с одним я, если мне не изменяет память, обсудил пьесу после спектакля. Но все это ничего вам не докажет, потому что я мог со всеми этими людьми сговориться заранее. Поэтому лучше всего будет поверить мне на слово. С какой стати мне обманывать вас? Вечером 26 мая мы все действительно были в театре.
— И вообще, — поддержал его Дейви Стивенс, — пошлите вы куда подальше старика Кэллендера, посоветуйте ему оставить память о своем сыне в покое, а сами займитесь расследованием какой-нибудь незамысловатой кражи.
— Или убийства, — сказал Хьюго Тиллинг.
— В самом деле, почему бы вам не потрудиться над каким-нибудь простеньким убийством?
И словно по команде они вдруг поднялись и начали собирать книги, отряхиваясь от прилипшей к одежде травы. Корделия последовала за ними через двор за ворота колледжа. Так же молча они подошли к белому «рено», припаркованному у тротуара.
— А вам понравилась пьеса? Надеюсь, вы запомнили ее сюжет? — спросила вдруг Корделия, обращаясь прямо к Изабел. Растерянность девушки была настолько очевидна, что Корделии даже стало немного жаль ее.
— Я, конечно… То есть я не уверена… — залепетала Изабел.
Корделия повернулась к Хьюго Тиллингу.
— Вы настаиваете, что ваша подружка была в театре вместе с вами?
Хьюго усаживался в этот момент за руль.
— Моя подружка, как вы изволили ее назвать, — ответил он спокойно, — живет в Кембридже, а не в колледже вместе с остальными студентами. Поэтому, к счастью или к несчастью, трудно сказать, но у нее нет никого, кто помог бы ей более углубленно заняться разговорным английским. Дается он ей с заметным трудом. Поэтому вполне возможно, что не все в пьесе было ей понятно.
Заурчал мотор, машина тронулась с места. В этот момент одно из задних стекол опустилось и Софи Тиллинг порывисто сказала:
— Мы можем еще поговорить о Марке, если вы думаете, что это необходимо. Ему это уже не поможет, но все равно вы можете прийти сегодня во второй половине дня ко мне домой — Норвич-стрит, дом 57. Но не слишком поздно, иначе мы с Дейви уйдем на реку. Если будет желание, можете присоединиться к нам.
Машина набрала скорость, и Корделия проследила за ней, пока она не пропала за поворотом. Хьюго просунул руку через окно и поднял ее в шутовском прощальном жесте, но ни он, ни его друзья не обернулись.
Чтобы запомнить адрес, Корделия еще раз пробормотала его про себя: Норвич-стрит, 57. Что это, адрес общежития, пансиона или в Кембридже живет ее семья? Ладно, скоро она это узнает. Когда она должна быть там? Прийти чересчур рано — значит показаться навязчивой, но и опаздывать нельзя — она рискует с ними разминуться. Неважно, что заставило Софи Тиллинг сделать это запоздалое приглашение, она не должна теперь терять с ними контакта.
Совесть у них нечиста — это совершенно очевидно. Иначе ее появление не произвело бы на них такого впечатления. Они не хотят, чтобы кто-то вникал в обстоятельства смерти Марка Кэллендера. Чтобы заставить ее бросить это дело, они будут ее убеждать, уговаривать, может быть, даже постараются пристыдить. Остановятся ли они перед угрозой? — подумала Корделия. Но зачем им это? Наиболее вероятная версия: они хотят кого-то выгородить. Но опять-таки — зачем? Убийство — это не мелкое нарушение университетской дисциплины. Конечно, друзья никогда не выдадут вас, если вы поздно ночью проберетесь к себе в спальню через окно, потому что двери уже заперты. Но убийство! Марк был их другом. Некто, кого он знал и кому доверял, задушил его, а потом повесил на крюк, как тряпичную куклу. Представить себе эту картину страшно. Ей вспомнился слегка удивленный печальный взгляд, который бросил на Софи Дейви Стивенс, хладнокровный цинизм Хьюго, участливые, добрые глаза Софи. Если все они — заговорщики, то это поистине чудовищно! А Изабел? Скорее всего выгораживают они именно ее. Да, но Изабел де Ластери никак не могла убить Марка. Достаточно поглядеть на эти покатые плечи, на эти беспомощные, почти прозрачные руки, на пальцы с элегантным маникюром. Нет, если Изабел в этом замешана, то действовала она не одна. Только рослая и очень сильная женщина смогла бы взгромоздить безжизненное тело сначала на табуретку, а затем подтянуть его к крюку.
Норвич-стрит оказалась узким проулком с односторонним движением, и поначалу Корделия подъехала к нему не с той стороны. Ей пришлось вернуться обратно до Хиллз-роуд и доехать до четвертого поворота направо. Вдоль Норвич-стрит террасами стояли небольшие кирпичные дома, определенно относившиеся к раннему викторианскому стилю. Улица поднималась вверх. Дома в большинстве своем были аккуратные и ухоженные. Дверь дома номер 57 была выкрашена черной краской. Перед ним оказалось достаточно места, чтобы припарковать «мини». Среди тянувшейся вдоль всей проезжей части вереницы старых машин и мотоциклов белого «рено» Корделия не заметила.
Входную дверь, видимо, не запирали. Корделия позвонила и нерешительно вошла в узкую прихожую. Теперь она поняла, почему фасад показался ей знакомым. С шестилетнего возраста она два года провела в точно таком же викторианском доме на окраине Ромфорда у миссис Гибсон. Воспоминание было таким острым, что даже в этом чистом, хорошо проветренном помещении ее одолел вдруг запах грязного белья, капусты и топленого жира…
Дверь в противоположном конце прихожей была открыта, за ней виднелась залитая солнцем, окрашенная в светлые тона комната. На пороге появилась Софи.
— А, это вы! Заходите. Дэви пошел в колледж за какими-то книгами. На обратном пути обещал купить провизию для пикника. Хотите чаю сейчас, или подождем, пока он вернется? Я как раз заканчиваю гладить.
— Спасибо, давайте лучше подождем.
Корделия присела в кресло и огляделась. Комната действительно была приветливая и уютная, хотя и без претензий на роскошь или богатство. Как ни странно, но одну из стен почти полностью занимала школьная доска. К ней кнопками были прикреплены плакаты, открытки, записки, вырезки из иллюстрированных журналов. Две из них, заметила Корделия, представляли собой две великолепные фотографии обнаженной женской натуры.
— Мне здесь очень нравится, — сказала Корделия. — Это ваш дом?
— Да. Наследство, которое два года назад я получила от покойницы бабушки, я использовала, чтобы купить этот дом. Местные власти дали мне ссуду на ремонт. Боюсь, что Хьюго свою долю наследства просто прокутил. В этом, наверное, и заключается разница между нами.
Софи сложила одеяло, на котором гладила, обмотала провод вокруг утюга и села напротив Корделии.
— Вам понравился мой брат? — спросила она.
— Не особенно. Мне показалось, что со мной он был грубоват.
— Он это не нарочно.
— Тогда это еще хуже. Если грубят не нарочно — значит, грубость у человека в крови.
— На Хьюго всегда словно что-то находит, когда рядом Изабел. Так странно она на него влияет.
— Она была влюблена в Марка Кэллендера?
— Вам придется спросить об этом у нее самой, хотя, честно говоря, мне так не казалось. Они едва были знакомы. Марк был не ее, а моим возлюбленным. Я решила пригласить вас сюда и сама сообщить об этом. Все равно, если вы будете продолжать расспросы в Кембридже, кто-нибудь нашепчет. Я не хочу сказать, что мы с ним жили в этом доме вместе. У него была своя комната в общежитии. Мы были любовниками почти год. Все кончилось сразу после рождества, когда я встретила Дейви.
— Вы с Марком любили друг друга?
— Не знаю… Секс — это еще не любовь. Марку постоянно было необходимо чувствовать себя влюбленным. А я… Я даже не уверена, что значит это слово — любовь.
Корделия поняла ее. Она тоже не была в этом уверена. В ее жизни мужчин было до сих пор только двое. Сначала Джордж. С ним она спала, потому что он был добр к ней и несчастен. Затем — Карл. Этот был молод, зол и так нравился ей, что для нее было сущим пустяком выразить свою привязанность к нему тем единственным способом, который для него имел значение. К невинности она всегда относилась как к временному неудобству. До появления Джорджа и Карла она была одинока и неопытна, встретив и потеряв их, она не избавилась от одиночества и опыта не приобрела. Ни тот, ни другой не помогли ей, не научили справляться с житейскими проблемами. Но к Карлу она испытывала настоящую нежность. И к лучшему, что он исчез из Рима прежде, чем его объятия начали доставлять ей подлинную радость и могли стать для нее важной частью бытия. Невыносимо думать, что эта странная гимнастика может в один прекрасный день стать ей необходимой.
— Когда я задавала вам этот вопрос, я лишь имела в виду, нравились ли вы друг другу, хорошо ли вам было вместе?
— О, несомненно!
— Тогда почему вы расстались? Поссорились?
— Ничего подобного. С Марком невозможно было поссориться. Это одна из невыносимых черт его характера. Я просто сказала ему, что не хочу с ним больше встречаться, и он принял мое решение совершенно спокойно, словно ничего не случилось. Он и не пытался меня уговаривать. И если вы предположили, что наш разрыв может иметь какое-то отношение к его смерти, то выбросьте это из головы. Не думаю, что кто-нибудь решится на такое из-за меня, и уж конечно, не такой человек, как Марк. Возможно, я была к нему даже больше привязана, чем он ко мне.
— И все-таки, почему вы перестали видеться?
Наверное, потому, что я все время чувствовала на себе моральный гнет. Нет, Марк не был пуританином или ханжой. Возможно, я это себе внушила. Я не в силах была дотянуться до его стандартов, да, признаться, и не хотела. Возьмите, к примеру, Гэри Веббера. Давайте я расскажу вам о нем. Это кое-что вам пояснит в характере Марка. Гэри — это неизлечимо больной ребенок. Душевнобольной. Из тех, у кого болезнь принимает агрессивные формы. Марк познакомился с ним и его родителями около года назад. Стоило Марку впервые поговорить с Гэри, как они нашли общий язык. Он вообще ладил с детьми. Затем он начал приходить к ним домой раз в неделю и сидел с Гэри, пока его родители ходили в кино. В последние каникулы он провел с мальчиком две недели, чтобы его папа с мамой могли отдохнуть на берегу моря. Для Вебберов, понимаете ли, невыносима мысль отдать сына в больницу. А вот с Марком они оставляли его более чем охотно. Я иногда заходила туда вечером и видела их вместе. Марк сажал ребенка на колени и готов был качать час подряд. Это был один из способов успокоить мальчика. Из-за Гэри мы часто спорили с ним. Я придерживалась мнения, что Гэри лучше было бы умереть, чем влачить такое существование. Я до сих пор так думаю. Марк, конечно, не соглашался со мной. Помню, я сказала ему: «Так, стало быть, ты допускаешь, что дети должны так страдать только для того, чтобы ты тешился, облегчая их муки?» А Марк ответил: «Хорошо, у кого поднимется рука убить его? У тебя? Видишь, нет! Гэри существует. Существует его семья. Они нуждаются в помощи, и мы можем помочь им. Неважно, что мы при этом чувствуем. Значение имеют только дела, чувства ничего не значат».
— Но ведь на поступки нас толкают чувства, — сказала Корделия.
— О, умоляю вас, хотя бы вы не затевайте этих метафизических дискуссий! Мне столько раз приходилось пережевывать эту бессмысленную жвачку. Готова без спора согласиться с вами, если это необходимо.
Они немного помолчали. Затем Корделия, которой уже самой не хотелось губить хрупкие ростки возникшего между ними доверия, заставила себя все же спросить:
— Почему же Марк покончил с собой? Если, конечно, это было самоубийство…
Ответ Софи прозвучал, как стук закрывающейся двери: — Он оставил записку.
— Верно, но, как заметил его отец, записка ничего не объясняет. Это отличный образчик высокой литературы, по крайней мере я так думаю, но как оправдание мотивов самоубийства он совершенно не убедителен.
— Следствию записка показалась убедительной.
— Следствию, но не мне. Подумайте сами, Софи! Если человек убивает самого себя, причин может быть только две. Он либо убегает от чего-то, либо стремится к чему-то. В первом есть рациональное зерно. Страдая от непереносимой боли, отчаяния, неизлечимого душевного или физического недуга, человек вправе задуматься: а не лучше ли небытие? Но совершенно не имеет смысла убивать себя в надежде на лучшее существование там, по ту сторону, или чтобы постичь, что такое смерть. Смерть нельзя испытать, я в этом уверена. Можно познать только опыт приготовлений к добровольной смерти, но и это бессмысленно, потому что не будет шансов воспользоваться приобретенным опытом. Если существует что-то вроде загробной жизни, каждый из нас рано или поздно узнает об этом. Если же там ничего нет, жаловаться на обман будет некому. Видите, оказывается, люди, верящие в потустороннее существование, ничем не рискуют. Они одни полностью застрахованы от разочарования.
— Вы ведь успели все это хорошо продумать, не так ли? У тех, кто собирается наложить на себя руки, вряд ли есть время для долгих размышлений. Они действуют скорее всего импульсивно, не сообразуясь со здравым смыслом, не слушая голоса рассудка.
— Марк был импульсивен и безрассуден?
— Я совсем не знала Марка.
— И это после того, как вы были любовниками?
Софи посмотрела на нее и воскликнула с болью в голосе:
— Я совсем не знала его! Я только думала, что знаю, но на самом деле он оставался для меня полнейшей загадкой.
Несколько минут прошло в молчании. Прервала его Корделия:
— Вам ведь случалось обедать в Гарфорт-хаусе? Остались какие-нибудь впечатления?
— Еда и вино там просто на удивление, но вас интересует не это, верно? Впрочем, вспоминать особенно не о чем. Сэр Рональд был со мной любезен, то есть в тех случаях, когда вообще замечал мое присутствие. Внимание мисс Лиминг было целиком поглощено царственным гением хозяина, но и она иногда бросала на меня взгляды потенциальной свекрови. Марк весь вечер просидел молча. Думаю, он взял меня туда, чтобы что-то доказать мне или себе самому — трудно сказать. Он сам ни разу потом не вспомнил о том вечере и меня ни о чем не спрашивал. Месяц спустя нас уже пригласили вместе с Хьюго. Тогда-то я и познакомилась с Дейви. Он гостил у сэра Роналда и занимался у него какими-то биологическими исследованиями, будучи еще студентом последнего курса. Так что, если хотите знать, чем дышит Гарфорт-хаус, обращайтесь к нему.
Через пять минут прибыли Хьюго, Изабел и Дейви. Корделия поднялась наверх в ванную и слышала оттуда сначала звук подъехавшей машины, потом — их приглушенные голоса прямо под собой. Корделия включила горячую воду, и газовый нагреватель тут же ожил, загудел. Оставив кран открытым, Корделия выскользнула из ванной и на цыпочках подкралась к лестнице. Ей было стыдно так разбазаривать горячую воду в доме Софи, еще хуже было чувствовать себя предательницей и шпионкой, но она тем не менее спустилась на три ступеньки вниз и прислушалась. Дверь в гостиную задней части дома была открыта. Оттуда доносился высокий, но невыразительный голос Изабел:
— Но если этот человек… этот сэр Роналд платит ей, чтобы она разузнала все про Марка, почему я не могу заплатить ей, чтобы она перестала?
Ей ответил Хьюго, в голосе которого можно было уловить нотки презрения:
— Изабел, душечка, пойми наконец, что не все в этом мире можно купить!
Затем обменялись репликами сестра и брат:
— И вообще, не надо этого делать. Мне она понравилась, — сказала Софи.
— Нам всем она понравилась. Проблема в том, как нам от нее отделаться.
Потом голоса стали неразборчивы. Корделия сумела понять только слова Изабел:
— По-моему, такая работа для женщины совсем не подходит…
Ножка стула проскрежетала по полу. Корделия стрелой метнулась наверх и закрыла кран. Чтобы облегчить свою совесть, она постаралась припомнить, что говорил ей Берни по поводу расследования одного случая супружеской неверности: «Нельзя заниматься этой работой и оставаться джентльменом».
Она еще немного подождала и, когда Хьюго с Изабел удалились, спустилась в гостиную. Софи и Дейви распаковывали сумку с продуктами. Софи улыбнулась ей и сказала:
— Изабел устраивает сегодня вечеринку. У нее дом здесь поблизости, на Пэнтон-стрит. Там, видимо, появится куратор Марка Эдвард Хорсфолл, и мы подумали, что вам будет интересно потолковать с ним. Гости соберутся к восьми, но вы можете сначала прийти сюда. А сейчас мы отправляемся на прогулку. Возьмем напрокат плоскодонку на час-другой. Пойдемте с нами. Вы увидите, что это и в самом деле наиболее приятный способ посмотреть Кембридж.
Прогулка по реке вспоминалась потом Корделии как серия кратких, но пронзительно отчетливых эпизодов, когда зрение сливалось со всеми другими чувствами, а время на мгновение останавливалось, пока залитый солнцем пейзаж не запечатлевался в ее памяти. Солнце поблескивало в воде, золотило волосы на груди и руках Дейви. Софи, стоя на корме, правила лодкой и время от времени поднимала руку, чтобы смахнуть со лба бисеринки пота.
Когда они проплывали под мостом Силвер-стрит, в борт плоскодонки вцепились чьи-то руки, затем из воды показалась мокрая голова. Оказалось, что это знакомому Софи захотелось искупаться. Под ее протестующие крики он схватил корзинку с провизией и один за другим уплел три бутерброда…
Воздух вибрировал от смеха и оживленных голосов, а покрытые зеленью берега были устланы телами загорающих студентов, подставивших под лучи солнца свои бледные физиономии.
Когда течение усилилось, за шест взялся Дейви, а Корделия и Софи растянулись на подстилках напротив друг друга. Оказавшись на некотором удалении, вести беседу между собой они не могли. Корделия догадалась, что Софи только этого и надо. Время от времени она давала Корделии пояснения, словно хотела подчеркнуть чисто познавательный характер прогулки.
— Здание, напоминающее праздничный торт, которое вы видите вдалеке, это колледж Святого Джона, а это Клэр-бридж — один из самых красивых мостов Кембриджа. Его построил Томас Грумбалд в 1639 году. Говорят, за проект он получил всего три шиллинга, представляете?
У Корделии никогда не хватило бы духу перебить эту милую болтовню чем-то вроде: «Признавайтесь, это вы с братом убили вашего любовника?!»
В лодке, скользившей по залитой солнцем реке, такой вопрос казался бы совершенно абсурдным и неуместным. Незаметно для себя она подошла к той черте, когда была готова спокойно признать себя побежденной и отнести все свои подозрения за счет расшатавшихся нервов и желания оправдать деньги, которые собирался заплатить ей сэр Роналд. Она поверила, что Марка Кэллендера убили, потому что хотела поверить. Все, что узнала она об этом ушедшем из жизни человеке, не могло не внушать симпатии и сочувствия: его одиночество, трудолюбие, отчуждение от отца, заброшенность в детстве… Но самое опасное, что она, кажется, начала чувствовать себя призванной отомстить за него.
Поэтому, когда Софи вновь взяла в руки шест, а Дейви осторожно, чтобы не раскачивать лодку, перебрался на нос и растянулся рядом с Корделией, она уже была уверена, что не сможет даже вымолвить имени Марка. И все же неожиданно даже для самой себя, движимая уже не профессиональным, а чисто человеческим любопытством, она вдруг спросила:
— Сэр Роналд хороший ученый?
Дейви взял укороченное весло и стал лениво поводить им по самой поверхности воды.
— Скажем так: он весьма и весьма уважаем в научном мире, — сказал он наконец. — И даже более чем уважаем. Сейчас его лаборатория разрабатывает новые методы использования биологических агентов для оценки степени загрязнения морей и устьев рек. На практике это требует нудной и рутинной работы с растительными и животными микроорганизмами. А в прошлом году они добились хороших результатов, исследуя причины разрушаемости пластмасс. Сам Р. К. ничем особенным не блещет. Впрочем, трудно ожидать блестящих научных идей от человека, которому перевалило за пятьдесят. Его огромное достоинство в умении находить таланты и организовать работу группы в духе этакого научного братства. Один за всех… ну и все такое. Мне этот стиль не по душе. Вообразите, публикуя свои труды, они подписываются не своими именами, а как Исследовательская лаборатория Кэллендера. Я бы никогда не согласился. Свои работы я публикую исключительно для увековечения славного имени Дейвида Форбса Стивенса. Да и чтобы подняться в глазах Софи, конечно же. Тиллингов тянет к удачливым…
— Поэтому вы и не остались там, когда он предложил вам работу?
— Да, и поэтому тоже. Он чересчур щедро платит, но и требует за это непомерно много. Я не хочу быть купленным. Кроме того, мне не нравится напяливать каждый вечер фрак, как мартышка в цирке. Я занимаюсь молекулярной биологией, а не шаманством. Мои папочка с мамочкой воспитали меня добрым методистом, и я не вижу оснований менять свои религиозные убеждения во имя научных взглядов сэра Роналда.
— А что такое Ланн?
— О, этот парень просто их домашнее чудо! Сэр Роналд нашел его в каком-то сиротском приюте, когда ему было пятнадцать лет. Только не спрашивайте меня, как это произошло. Из него вырастили поистине выдающегося лаборанта. Лучшего просто не найти. Не существует на свете прибора или инструмента, которым Ланн не умел бы пользоваться и не знал бы, как за ним ухаживать. Между прочим, пару инструментов он изобрел сам, а сэр Роналд помог ему получить на них патенты. Если во всей лаборатории кто-нибудь и незаменим, то это скорее всего Ланн. И уж на все сто процентов Роналд Кэллендер относится к нему с куда большей теплотой, чем изволил растрачивать на собственного сына. А Ланн, как нетрудно догадаться, просто молится на Р. К., и обоих такие отношения вполне устраивают. Здесь сэру Роналду нужно отдать должное: он умеет окружать себя преданными рабами.
— А что вы скажете о мисс Лиминг? Она — тоже его раб?
— Не уверен, что достаточно хорошо знаю ее. Она отвечает за хозяйство и, видимо, как и Ланн, незаменима. У них с Ланном странные отношения на грани любви и ненависти, а может быть, это ненависть чистой воды — я мало разбираюсь в подобных психологических нюансах.
— Откуда же у сэра Роналда деньги, чтобы платить за все это?
— Ваш вопрос сам по себе тянет на миллион. Ходят слухи, что большую часть своего состояния он унаследовал от покойной жены, а потом они с мисс Лиминг очень выгодно вложили эти деньги. Кроме того, он что-то получает за выполнение научных заказов. Хотя все равно это хобби обходится ему в немалые деньги. Пока я жил у него, там говорили, что его работой заинтересовался трест «Уолвин-гтон». Если заказ будет крупным, а вкладывать деньги в скромные проекты они считают ниже своего достоинства, то проблемы Роналда Кэллендера будут надолго решены. Смерть Марка сильно подпортила ему. Через четыре года Марк должен был получить большое наследство и, как он говорил Софи, почти все деньги собирался отдать отцу.
— С какой стати?
— Бог его знает. Может быть, совесть была неспокойна. Как бы то ни было, он посчитал, что Софи должна знать об этом его решении.
Какие же муки совести Марк собирался успокоить деньгами? — сонно размышляла Корделия. За что он хотел заплатить? За недостаточную любовь к отцу? За то, что не оправдал его надежд? И что будет с этим наследством теперь? Кому оказалась выгодна смерть Марка? Надо будет заглянуть в завещание его деда и выяснить. Но для этого придется вернуться в Лондон. Стоит ли?
Она откинулась назад, подставив лицо под лучи солнца и опустив пальцы в прохладную воду. Несколько капель, сорвавшись с шеста, попали ей в лицо. Она открыла глаза и увидела, что лодка проплывает у самого берега прямо под толстыми нижними ветками нависших над водой деревьев. Дейви что-то говорил, и, по всей видимости, уже долго. Как странно — она совершенно не помнит, о чем речь!
— Человеку не нужно причин, чтобы покончить с собой. Причины нужны, чтобы не делать этого. Это было самоубийство, Корделия. И давайте забудем об этом.
«Должно быть, я вздремнула», — подумала Корделия, потому что он отвечал на вопрос, а она не помнила, как задала его. Но теперь к ней вернулись и другие голоса, звучавшие в ней все громче и настойчивее. Голос сэра Роналда: «Мой сын мертв. Мой сын! И если я каким-то образом виноват в этом, я должен это знать. А если в его смерти повинны другие, я хочу знать, кто и почему». Сержант Маскелл: «Ну-ка, мисс Грей, покажите мне, как бы вы воспользовались вот этим, чтобы повеситься». И ремень… мягкая кожа… Он скользнул тогда между ее пальцев, как живое существо.
Она вдруг так резко села, обхватив руками колени, что лодку сильно качнуло и Софи пришлось ухватиться за свисавшую сверху ветку, чтобы не потерять равновесие. Ее смуглое лицо смотрело на Корделию с немыслимой высоты. Глаза их встретились. Только сейчас до нее дошло, что она действительно готова была опустить руки. Ее размагнитила красота дня, солнце и безмятежность, возникшее дружелюбие к этим людям, и она забыла, зачем она здесь. Эта мысль ужаснула ее. Дейви сказал, что сэр Роналд умеет подбирать людей. Что ж, его выбор остановился и на ней. Это было ее первое дело. Никто и ничто не помешает ей справиться со своей работой.
И она сказала:
— Очень любезно с вашей стороны, что вы взяли меня с собой, но мне не хотелось бы пропустить вечер у Изабел. Мне необходимо переговорить с куратором Марка и, быть может, еще с кем-нибудь, кто знал его. Не пора ли нам поворачивать назад?
Софи посмотрела на Дейви. Тот едва заметно пожал плечами. Не говоря ни слова, Софи с силой уперлась шестом в берег, и лодку начало медленно разворачивать.
Вечер у Изабел был назначен на восемь часов, но было уже около десяти, когда Корделия, Софи и Дейви добрались наконец туда. Шли пешком, и точного адреса Корделия так и не узнала. Дом ей понравился. Интересно, подумала она, во что обходится наем ее отцу. Это была белая двухэтажная вилла с высокими окнами. Она стояла чуть в стороне от улицы. К входной двери вела небольшая лестница и точно спускалась из гостиной в сад на заднем дворе.
Гостиная была уже набита народом. Оглядев гостей, Корделия могла только порадоваться про себя, что догадалась купить новое платье. Большинство присутствующих переоделись к вечеру, хотя, как отметила про себя Корделия, не всем эта перемена пошла на пользу. Эта публика обожала оригинальничать, и лучше было одеться вульгарно, чем со вкусом, но сдержанно.
Обставлена гостиная была элегантно, хотя и скудно. На всем здесь лежал отпечаток безалаберной непрактичности хозяйки. Сомнительно, подумала Корделия, чтобы тяжелые хрустальные люстры, слишком большие для этой комнаты, были оставлены домовладельцем. Картины тоже наверняка принадлежат самой Изабел. Ни один хозяин, сдающий дом внаем, не оставит на его стенах живопись такого высокого класса. На одной из картин, той, что висела над камином, была изображена девочка, прижимающая к себе щенка. Корделия уставилась на нее в изумлении.
— Но ведь это Ренуар! — невольно вырвалось у нее. Стоявший рядом Хьюго рассмеялся.
— Вы совершенно правы, но не надо делать такие круглые глаза. Это всего-навсего маленький Ренуар. Изабел попросила папочку прислать какой-нибудь пустячок для украшения гостиной. Неужели вы думаете, что в ответ на просьбу любимой дочери он мог прислать дешевую репродукцию?
— А что, Изабел заметила бы разницу?
— Изабел умеет отличать дорогие вещи от дешевых.
Изабел стояла в противоположном конце комнаты и улыбалась, глядя на них. Поймав этот взгляд, Хьюго покорно, словно во сне, побрел к ней и, подойдя, взял ее за руку. На ней было великолепное, сшитое у кого-то из знаменитых портных платье, которое должно было бы казаться неуместным на этой дружеской студенческой вечеринке, но, как ни странно, такого впечатления не было. Просто в сравнении с нарядом Изабел остальные женщины выглядели плохо одетыми, а платье Корделии, расцветка которого показалась ей нежной и неброской при свете дня, можно было назвать почти крикливым.
Корделия была решительно настроена улучить момент для разговора с Изабел наедине, но сейчас поняла, что сделать это будет нелегко. Хьюго крепко вцепился в нее и прогуливался с ней между гостями, положив по-хозяйски руку ей на талию. Он пил не переставая, не забывая наполнять и бокал Изабел. Это оставляло надежду, что чуть позже спиртное возымеет на них действие и можно будет попытаться их разлучить. Тем временем Корделия решила осмотреть дом и, в частности, найти туалет прежде, чем он мог ей понадобиться. На этой вечеринке гостям предоставили самим беспокоиться о таких мелочах.
Корделия поднялась на второй этаж и, пройдя по коридору, легко толкнула дверь самой дальней комнаты. Сильный запах виски ударил ей в нос. Он был настолько мощным, что Корделия инстинктивно проскользнула в комнату и закрыла за собой дверь, словно испугавшись, что запах немедленно расползется по всему дому. В комнате царил неописуемый разгром. На кровати, полуприкрытая пледом, лежала женщина. Ее светлые пряди разметались по подушке. Из одежды на ней была только розовая шелковая комбинация. Корделия подошла ближе и склонилась над ней. Женщина была до бесчувствия пьяна. Она спала, издавая храп и выбрасывая с каждым выдохом, казалось, целые облака перегара.
Доступ к окну преграждал туалетный столик. Стараясь не смотреть на хаотично разбросанные на нем неопрятные обрывки мятых салфеток, на пузырьки и баночки косметики без крышек, на чашки с опитками черного кофе, Корделия слегка отодвинула столик чуть в сторону и открыла окно. Она набрала полные легкие свежего и прохладного воздуха. Внизу по саду привидениями слонялись бледные тени. Оставив окно открытым, она вернулась к постели. Помочь женщине она не могла, лишь укутала ее плотнее пледом.
Корделия вышла в коридор в тот самый момент, когда из соседней двери показалась Изабел. Быстро схватив ее за руку, она силком втащила девушку в спальню. Изабел вскрикнула, но было поздно — Корделия встала, прижав спиной закрытую дверь, и шепотом потребовала:
— Рассказывайте мне все, что вам известно о Марке Каллендере!
Взгляд голубых глаз метался от двери к окну в поисках пути к бегству.
— Меня там не было, когда он это сделал.
— Когда он сделал что?
Изабел попятилась к постели, словно безжизненная фигура, растянувшаяся на ней, могла ей чем-то помочь. Неожиданно женщина повернулась на бок и громко застонала. Корделия и Изабел с испугом посмотрели на нее.
— Когда он сделал что? — повторила Корделия, еще более понизив голос.
— Когда Марк покончил с собой. Меня там не было.
— Но вы ведь приезжали туда за несколько дней до этого, не так ли? Вы зашли в дом и сказали, что хотите его видеть. Вы разговаривали с мисс Маркленд. Потом вы сидели в саду и ждали, когда он закончит работу.
Может быть, Корделии это только показалось, но Изабел вдруг расслабилась, словно почувствовав облегчение.
— Я просто заехала повидать его. Адрес мне дали в канцелярии колледжа.
— Вы тоже были его любовницей? — Вопрос прозвучал грубовато, но так лучше, чем спрашивать, спали ли они вместе. Эти эвфемизмы — страшная глупость. К тому же Изабел могла просто не понять ее. По ее красивым, испуганным глазам трудно было определить, все ли в разговоре она улавливает.
— Нет, мы никогда не были любовниками. В тот день он посадил меня в шезлонг, дал книгу и попросил подождать, пока он освободится.
— Какую книгу?
— Не помню, что-то скучное. Я вообще проскучала все время, пока он работал. Потом мы пили с ним чай из смешных таких кружек с голубыми полосками. Потом пошли гулять. Потом поужинали. Марк приготовил салат.
— Ну а дальше?
— Я уехала домой.
Изабел говорила уже совершенно спокойно. Корделия торопилась, потому что с лестницы доносились шаги и звук голосов.
— А до этого? Когда вы с ним виделись в последний раз до этого?
— За несколько дней до того, как Марк ушел из университета. Мы решили устроить пикник и поехали на моей машине к берегу моря. Только сначала мы остановились в каком-то городке — называется он, по-моему, Сент-Эдмундс — и Марк зашел к врачу.
— Зачем? Разве он был болен?
— О нет, он не был болен. И вообще он пробыл у доктора совсем недолго. Всего несколько минут. Это был очень бедный дом. Я ждала его в машине, но не у самого дома, а рядом.
— Он не сказал, зачем ходил туда?
— Нет. И я не думаю, что он получил, чего хотел. Сразу после этого он был недолго грустный-грустный, а потом, когда мы доехали до пляжа, снова стал веселым.
И сама она повеселела теперь, улыбаясь Корделии своей приятной, ничего не выражающей улыбкой. «Ее пугает только коттедж, — подумала Корделия. — Она не против поболтать о живом Марке. Для нее невыносима мысль о его смерти. В то же время что-то не похоже, чтобы она о нем очень горевала. Он был ей другом. Он был милый и нравился ей. Однако она легко обходилась и без него».
В дверь постучали. Корделия отступила в сторону, и в комнату вошел Хьюго. Словно не заметив Корделии, он обратился к Изабел:
— Цыпленочек мой, ты, кажется, забыла, что это твоя вечеринка. Ты спускаешься вниз?
— Корделия хотела поговорить со мной о Марке.
— Об этом нетрудно было догадаться. Надеюсь, ты сказала мисс Грей, что ты провела с ним день у моря, потом побывала у него в усадьбе Саммертриз, но что с тех пор ты его не видела?
— Именно это она и сообщила мне, — сказала Корделия. — Причем на превосходном английском языке. Она настолько хорошо им овладела, что не нуждается в услугах переводчиков.
— Не надо иронии, мисс Грей, — сказал Хьюго с улыбкой. — Она вам не идет. Некоторым женщинам ничего другого не остается, как быть ироничными, но не таким красивым, как вы.
Втроем они спустились вниз. Их встретил гул голосов в гостиной.
— Как я поняла, женщина, лежащая в спальне наверху, это компаньонка Изабел? Часто она так напивается? — спросила Корделия.
— Кто, мадемуазель де Конж? В стельку — очень редко. Правда, следует признать, что и абсолютно трезвой ее увидишь не часто.
— Наверное, нужно что-то сделать?
— А что? Что вы можете предложить? Отдать ее в руки этих современных инквизиторов — психиатров? Она ничего нам не сделала, чтобы мы поступили с ней так жестоко. К тому же она маниакально добросовестна, когда не пьет, и слишком тщательно приглядывает за Изабел. Так что ее слабость в известном смысле мне на руку.
— Это, конечно, очень практично с вашей стороны, но вряд ли порядочно, — сурово сказала Корделия.
— Бросьте, мисс Грей… — начал он, но Корделия не стала слушать и скрылась в толпе гостей.
Она раздобыла себе бокал вина и стала медленно перемещаться по комнате, без стеснения прислушиваясь к обрывкам разговоров в надежде уловить имя Марка. Она услышала его только однажды в беседе двух девиц и довольно бесцветного молодого человека. Говорила одна из девушек:
— Софи Тиллинг с замечательной быстротой оправилась от смерти Марка Кэллендера. Вы слышали, что она приезжала в крематорий вместе с Дейви? Это очень похоже на Софи: показать своему нынешнему любовнику, как сгорает предшественник. Наверное, она от этого кейф ловит.
Спутник девушки засмеялся:
— А ее братец прибрал к рукам подружку Марка. Если вы не обнаруживаете в одной девушке сочетания красоты, денег и ума, соглашайтесь хотя бы на первые два компонента…
Они замолкли, а Корделия почувствовала, что у нее горит лицо. Рука с бокалом дрожала. Ей самой было странно обнаружить, что этот разговор задел ее за живое. Странно, что Софи уже успела так ей понравиться. Да, но это, конечно же, часть плана Тиллингов. Если не удалось избавиться от нее иначе, нужно ее очаровать: взять ее в поездку по реке, быть к ней внимательными и добрыми, завоевать ее расположение. И им это удалось. Она на их стороне, по крайней мере что касается этих гнусных сплетников. Впрочем, они не хуже и не лучше обычных гостей на провинциальном коктейле. Сама она никогда не принимала участия в этих сборищах, куда приходят, чтобы напиться и посплетничать, но ей нетрудно было догадаться, что это средоточие снобизма, тщеславия и сексуальной распущенности.
Рядом с собой она увидела Дейви, который нес три бутылки вина. Несомненно, он слышал по меньшей мере обрывок разговора, но тем не менее был в хорошем настроении и улыбался.
— Забавно, до чего же бывшие любовницы Хьюго ненавидят его впоследствии. С Софи все совершенно наоборот. Автомобили и велосипеды мужчин из ее прошлого постоянно можно видеть на Норвич-стрит. Приходя туда, я постоянно обнаруживаю, что один из них сидит в гостиной, лакает мое пиво и плачется Софи, как трудно ему с его новой девушкой.
— А вы возражаете?
— Не возражаю, если только они не пытаются проникнуть дальше гостиной. Вам нравится вечеринка?
— Не особенно.
— Пойдемте я познакомлю вас с моим приятелем. Он интересовался, кто вы такая.
— Нет, Дейви, извините меня, но мне нужно дождаться мистера Хорсфолла. Я боюсь упустить шанс побеседовать с ним.
Он еще раз улыбнулся ей, на этот раз, как ей показалось, с жалостью, и хотел что-то сказать, но передумал и пошел дальше, прижимая к груди свои бутылки, возгласами предупреждая веселящихся гостей о своем приближении.
Корделия тоже продолжила круиз по комнате, вслушиваясь и присматриваясь. Ее поражала открытая сексуальность этих людей. А она-то думала, что те, кто посвятил себя науке, дышат слишком разреженным воздухом, чтобы поддаваться вожделениям плоти. Теперь ей становилось ясно, что она была не права.
Оказалось также, что она напрасно комплексовала по поводу своего платья. По меньшей мере несколько мужчин пытались приударить за ней. Корделия призналась себе, что с одним из них — молодым историком, умным и ироничным, беседа действительно могла бы получиться увлекательной, и это, несомненно, доставило бы ей удовольствие. По натуре она не была замкнутой, но после шести лет изоляции от людей своего поколения она испугалась шума, подчеркнутой жесткости тона многих из них, двусмысленности разговоров. И потому она твердо сказала себе: ты здесь не для того, чтобы веселиться за счет сэра Роналда. Ни один из потенциальных ухажеров не знал Марка Кэллендера и не проявил интереса к разговору о нем, живом или мертвом. Ей не стоило растрачивать вечер на общение с людьми, которые не могли ей дать полезной информации. Когда начинала возникать опасность, что пустой разговор затянется, она бормотала извинения и либо скрывалась в туалет, либо выскакивала в сад, куда гости удалялись небольшими группами покурить марихуаны. Корделия безошибочно определила это по запаху. Эти не проявляли охоты общаться, и в саду она могла перевести дух, чтобы подступиться к очередному из гостей с одним и тем же вопросом и получить неизбежный ответ:
— Марк Кэллендер? Нет, я не был с ним знаком. Постойте, не он ли бросил учебу, чтобы попробовать простонародной жизни, а потом повесился или что-то в этом роде?
Один раз ей пришлось искать убежища в комнате мадемуазель де Конж, и она увидела, что хозяйку бесцеремонно спихнули на груду разложенных на полу подушек, а кровать используется совсем в других целях.
Появится ли здесь вообще Эдвард Хорсфолл, уже начала сомневаться она. И даже если он придет, побеспокоится ли Хьюго представить их друг другу? Она не видела Тиллингов в толпе разгоряченных, оживленно жестикулирующих людей в гостиной. Когда она окончательно решила, что вечер пропал зря, кто-то взял ее за руку, и она услышала голос Хьюго:
— Познакомьтесь, это Эдвард Хорсфолл. Эдвард, разреши тебе представить мисс Корделию Грей, которая хочет поговорить с тобой о Марке Кэллендере.
Корделия ожидала увидеть пожилого ученого, строгого, но справедливого наставника молодежи. Хорсфоллу едва ли было больше тридцати. Очень высокое и худое, его тело изгибалось, как арбузная корка, причем сходство усиливалось плиссированной желтой рубашкой, которую венчал потрепанный галстук-бабочка.
Ее подсознательная надежда, что, как только они встретятся, Эдвард Хорсфолл охотно бросит все и вся, чтобы заниматься исключительно ею, сразу улетучилась. Его беспокойный взгляд скользил по комнате, поминутно обращаясь к входной двери. Корделия поняла, что он намеренно решил остаться пока в одиночестве, чтобы дождаться кого-то, кто был ему действительно нужен. Он так нервничал, что Корделия принуждена была сказать:
— Я не собираюсь отнимать у вас много времени. Мне нужна лишь кое-какая информация.
Эта реплика напомнила ему о ее существовании.
— Что вы, что вы! С превеликим удовольствием. Что конкретно вас интересует?
— Все, что имеет отношение к Марку. Вы ведь преподавали у него историю? Ему хорошо давался этот предмет?
Вопрос не имел особого значения, но ей показалось, что именно с него следует начать беседу с преподавателем.
— Учить его было более благодарным делом, чем многих других студентов, но, по правде говоря, я не знаю, почему он занялся именно историей. Из него мог бы получиться неплохой естественник.
— Может быть, это был протест против отца?
— Против сэра Роналда? — Он повернулся и протянул руку за бутылкой. — Что вы пьете? Вечеринки у Изабел де Ластери всегда отличает превосходный подбор напитков. Видимо, потому, что занимается этим Хьюго. Ну вот — пива, как всегда, нет.
— А что, Хьюго пива не пьет? — спросила Корделия.
— По крайней мере говорит, что не пьет. Постойте, о чем у нас с вами была речь? Ах да, о протесте против сэра Роналда. Марк сказал мне, что он выбрал историю, потому что мы не сможем понять настоящего, не зная прошлого. Это заурядный штамп, которым будущие студенты обычно пользуются на собеседовании, но, кто знает, Марк мог всерьез в это верить. В действительности справедлива противоположная посылка: мы постигаем прошлое, исходя из знания нашего настоящего.
— И все-таки был ли Марк способным студентом? Мог ли он закончить курс с отличием? — спросила Корделия.
В ее наивном представлении диплом с отличием был чем-то вроде пожизненного свидетельства о наличии ума и таланта. Ей очень хотелось, чтобы право Марка на такое свидетельство было тут же безоговорочно признано.
— Вы путаете две разные вещи. Реальные способности и их официальная оценка не обязательно адекватны. Вряд ли Марк потянул бы на отличие. И знаете, почему? Он был способен на весьма смелые и оригинальные идеи, но уходил в них целиком, оставляя все остальное без внимания. Экзаменаторам нравится оригинальность мышления, но прежде им нужно, чтобы вы выложили перед ними набор общепринятых дат и сведений, хотя бы только ради того, чтобы показать свое усердие. Исключительная память и быстрый разборчивый почерк — вот секрет диплома с отличием по истории. А сами-то вы где, между прочим?
По взгляду Корделии можно было понять, что до нее не дошел смысл вопроса.
— В каком вы колледже? — уточнил Эдвард Хорсфолл.
— Ни в каком. Я работаю… частным детективом.
Он проглотил эту информацию, не моргнув глазом.
— Мой дядюшка нанял однажды одного вашего коллегу, чтобы выяснить, не изменяет ли ему тетушка с местным дантистом. Так оно и было, и он бы без труда об этом узнал, стоило спросить их самих. А у него получилось, что он не только одновременно потерял жену и хорошего зубного врача, но еще и заплатил за информацию, которую вполне мог получить даром. Этот случай взбудоражил всю семью. Но, право же, я всегда думал, что…
— …что это неженское дело? — закончила за него Корделия.
— Отчего же? Как раз наоборот. Эта работа, как я ее понимаю, требует таких чисто женских качеств, как любопытство и охота влезать в чужие дела.
Его внимание снова начало блуждать. До них донеслись обрывки разговора расположившейся рядом группы:
— …Это наихудший образец так называемого «академического стиля». Полное презрение к логике! Россыпь престижных имен, претензия на глубину, но какие чудовищные грамматические ошибки!..
Послушав эту болтовню несколько секунд, куратор Марка решил, видимо, что она не заслуживает его внимания, и снова снизошел к Корделии:
— Почему Марк Кэллендер так вас интересует?
— Его отец нанял меня, чтобы расследовать причины его смерти. Я надеялась, что вы сможете мне помочь. Может быть, вы помните что-то, что помогло бы понять, почему он был так несчастлив? Настолько, что покончил с собой, я хотела сказать… Он хотя бы объяснил вам, почему оставил учебу?
— Нет. Мы никогда не были настолько близки. Он пришел лишь чисто официально попрощаться. Я пробормотал какие-то фразы сожаления. Мы пожали друг другу руки. Вот и все. Признаюсь, я был смущен. А Марк? Нет. Этого молодого человека смутить было невозможно.
У входной двери возникло движение, и в гостиную протиснулась группа новых гостей. Среди них выделялась высокая темноволосая девушка. Корделия заметила, что Хорсфолл весь подобрался, а в глазах у него появилось то полувызывающее, полуумоляющее выражение, которое Корделии было уже знакомо. Сердце у нее упало. Теперь даже малые крохи информации она получит только при большой удаче. Отчаянно стараясь снова завладеть его вниманием, она сказала:
— Я не уверена, что Марк покончил с собой. Не исключено, что его убили.
Он разговаривал с ней, не сводя глаз с девушки.
— Малоправдоподобно. Кому понадобилось убивать его? Зачем? Личностью он был непримечательной и ни в ком не возбуждал ни малейшей неприязни. Исключением был разве что его собственный отец. Но это не значит, что он это сделал. И прежде всего потому, что в тот вечер, когда умер Марк, сэр Роналд принимал участие в праздничном ужине у нас в колледже. Я сидел рядом с ним за столом. Сын звонил ему туда.
— В какое время это было? — спросила Корделия, готовая вцепиться ему в рукав.
— Вскоре после того, как мы принялись за еду, сколько мне помнится. Бенскин — один из слуг при нашем колледже — подошел к нему и передал записку. Это было между восемью часами и четвертью девятого. Кэллендер исчез минут на десять, а потом вернулся доедать свой суп. Остальным еще не успели подать второе.
— Он не сказал, зачем звонил Марк? Его взволновал звонок?
— Не могу ничего сообщить по этому поводу. Мы вообще не разговаривали с ним в тот вечер. Сэр Роналд не считает нужным растрачивать свое красноречие на столь незначительных персон, как я. А теперь прошу меня извинить…
И он пустился в путь через толпу к предмету своей страсти. Корделия поставила свой бокал и отправилась на поиски Хьюго.
— Послушайте, — сказала она ему, — я хочу переговорить со слугой из вашего колледжа по фамилии Бенскин. Как вы думаете, я смогу найти его сегодня?
Хьюго отставил в сторону бутылку, за которую уже было взялся.
— Скорее всего да. Он живет при колледже. Но вам самой вряд ли удастся вытащить его из берлоги. Если это так срочно, мне придется пойти с вами.
Привратник колледжа подтвердил, что Бенскин у себя. Ждать его пришлось минут пять, в течение которых Хьюго болтал с привратником, а Корделия развлекалась чтением записок на доске объявлений. Бенскин появился, исполненный достоинства, невозмутимый. Это был седовласый, одетый в форменную одежду старик, с толстокожим лицом, похожим на анемичный апельсин. Он мог бы, подумала Корделия, позировать для рекламы образцового дворецкого, если бы не хитро спрятанное в уголках рта и глазах презрение ко всему сущему.
Корделия дала ему бегло ознакомиться с запиской сэра Роналда и прямо атаковала вопросами. Ходить вокруг да около не имело смысла: она приняла помощь Хьюго, и избавиться от него теперь было невозможно.
— Сэр Роналд попросил меня расследовать обстоятельства смерти своего сына, — начала она.
— Понимаю, мисс.
— Мне сказали, что мистер Марк Кэллендер звонил сюда сэру Роналду во время праздничного ужина в колледже в тот вечер, когда Марк умер, и что именно вы подзывали сэра Роналда к телефону.
— Да, мисс, тогда у меня сложилось впечатление, что звонил Марк Кэллендер. Однако я ошибся.
— Почему вы так решили, мистер Бенскин?
— Мне сказал об этом сам сэр Роналд, когда я встретил его через несколько дней после несчастья с его сыном. Я знаю сэра Роналда с тех пор, как он сам был у нас здесь студентом. Поэтому я счел уместным выразить ему свои соболезнования. Во время нашего короткого разговора я упомянул о телефонном звонке вечером 26 мая, и сэр Роналд сказал мне, что я ошибся, что звонил вовсе не мистер Кэллендер.
— Он сказал, кто это был?
— Сэр Роналд сообщил мне, что это был его лаборант мистер Крис Ланн.
— Вас это удивило? Я имею в виду вашу ошибку.
— Признаю, это несколько удивило меня.
— Вы действительно думаете сейчас, что не расслышали имели?
С лица старика не сходило отрешенное выражение.
— Я не могу допустить мысли, что сэр Роналд не знал, с кем именно он разговаривал.
— А часто случалось, что мистер Кэллендер звонил своему отцу в колледж?
— На моей памяти — ни разу. Но имейте в виду, мисс, что отвечать на телефонные звонки не входит в мои обязанности. Возможно, вам сможет помочь кто-то другой из слуг, но я не думаю, что дальнейшие расспросы принесут какие-либо результаты. К тому же сэру Роналду вряд ли будет приятно узнать, что допросу подверглись слуги колледжа.
— Любые расспросы, которые могут привести нас к истине, отвечают интересам сэра Роналда. Он просил установить обстоятельства смерти сына до мельчайших деталей. Подумайте, мистер Бенскин, может быть, есть еще что-то, о чем вы хотели бы мне сказать?
Это был уже почти крик о помощи, но никакой реакции на него не последовало.
— Мне нечего вам больше сообщить, мисс. Мистер Кэллендер был спокойным и обходительным молодым человеком. Насколько я мог заметить, он был здоров душевно и физически до того самого дня, когда он нас оставил. Его смерть потрясла у нас в колледже всех. Чем еще я могу быть вам полезен, мисс?
Он терпеливо ждал, чтобы его отпустили, и Корделии ничего другого не оставалось. Когда они с Хьюго вышли из колледжа и отправились в обратный путь, Корделия со злостью сказала:
— Этому типу на все наплевать!
— Конечно. Этот старый мошенник работает здесь чуть ли не целую вечность и всякого повидал. Тысяча лет для него как один вечер. За все время я видел Бенскина взволнованным только один раз, когда покончил с собой наш студент — сын герцога. Бенскин полагает, что есть вещи, которых колледж не должен допускать.
— Но он вовсе не ошибся, сказав, что звонил Марк. Все его манеры выдавали это. Он отлично знает, что именно он слышал. Он в этом, конечно, ни за что не признается, но в глубине души уверен, что никакой ошибки не было.
— Он вел себя в точности так, как положено старому слуге. В этом — весь Бенскин, — заметил Хьюго. — Он обожает порассуждать о том, что молодые джентльмены теперь пошли не те, что прежде. Конечно, не те, черт возьми! В излюбленные Бенскином времена джентльмены носили бакенбарды и одевались так, чтобы их с первого взгляда можно было отличить от плебеев. Бенскин с радостью вернул бы эти времена, если бы мог. Честное слово, это просто ходячий анахронизм.
— Да, но при всем том он не глуховат. Я нарочно задавала ему вопросы негромко, и он все прекрасно расслышал. Неужели вы действительно думаете, что в тот раз он ошибся?
— Послушайте, Корделия! Не можете же вы подозревать, что сэр Роналд причастен к смерти сына? Будьте логичны. Надеюсь, вы согласитесь, что всякий убийца, если только он в своем уме, хочет остаться безнаказанным? Сэр Роналд Кэллендер, каким бы дерьмом он ни был, человек, безусловно, умный и расчетливый. Марк мертв, тело его кремировали. Никто и не заговаривал об убийстве. И вот сэр Роналд нанимает вас, чтобы опять все взбаламутить? Зачем ему это, если он хочет что-то скрыть? Ему ведь даже не нужно отводить от себя подозрения. Его никто ни в чем не подозревает.
— Я вовсе не подозреваю его в убийстве сына. Ему неизвестно, почему Марк умер, и он очень хочет это знать. По-этому-то я здесь. И все же я не могу понять, почему он солгал об этом телефонном звонке.
— Для этого у него вполне мог быть десяток совершенно невинных поводов. Если Марк решил позвонить ему в колледж, значит, дело было очень срочное. Вполне возможно, что его отец не хочет теперь предавать его огласке, потому что оно могло пролить свет на причины самоубийства сына.
— Тогда зачем было поручать мне расследование этих причин?
— Верно. Вы мудры, как всегда, о прекрасная Корделия! Хорошо, можно я попытаюсь еще раз? Представьте, что Марк попросил его о помощи: срочно приехать или что-то еще, на что добрый папаша ответил отказом. Могу вообразить себе его реакцию: «Ты ведешь себя по меньшей мере странно, Марк. Ты же знаешь, что я ужинаю с ректором. Не могу же я бросить свой бифштекс и кларет только потому, что ты устраиваешь истерики по телефону. Возьми себя в руки сейчас же!» Как бы все это выглядело в суде, а? — Голос Хьюго тут же принял жестко официальный тон: — «Нам не хотелось бы усугубить горя сэра Роналда, но мы все же вынуждены заметить и просим занести это в протокол как достойный сожаления факт, что он предпочел игнорировать столь явный зов о помощи. Если бы он поспешил на выручку сыну, жизнь этого талантливого молодого студента была бы, несомненно, спасена». Насколько я заметил, все самоубийцы в Кембридже оказываются талантливыми и подающими надежды. Интересно, доживу я до того дня, когда в характеристике деканата прочту, что некто покончил с собой как раз вовремя, чтобы избавить власти от необходимости вышвырнуть его из университета за неуспеваемость.
— Марк умер между семью и девятью часами вечера. Этот телефонный звонок — алиби сэра Роналда.
— Сам он вряд ли так считает. Ему не нужно никакое алиби. Если вы знаете, что вы ни при чем и что вас никто ни в чем не подозревает, об алиби вы просто не думаете. Алиби беспокоит только преступника.
— Да, но откуда Марк знал, где ему искать отца? Следователю сэр Роналд сказал, что не разговаривал с сыном больше двух недель.
— А вот это интересный вопрос. Задайте его мисс Лиминг. Или еще лучше — спросите Ланна, в самом ли деле это он звонил в колледж. Кстати, если вы ищете злодея, то лучшей кандидатуры, чем Ланн, вам не найти. Мне этот тип всегда казался зловещим.
— Я не знала, что вы с ним знакомы.
— О, в Кембридже его любая собака знает. Он носится по городу на этом своем ужасном фургоне без окон с такой ожесточенной целеустремленностью, словно ему поручили доставлять в газовые камеры непокорных студентов. Ланна знают все. Улыбается он редко, но уж если улыбается, то так, словно сам себя изнасиловал. На вашем месте я бы этим Ланном занялся основательно.
Они пошли дальше в молчании. Вечерний воздух был теплым и ароматным. Повсюду уже горели огни. На Корделию навалились вдруг одиночество и грусть. Будь Берни жив, они обсуждали бы сейчас обстоятельства дела, удобно устроившись в самом дальнем углу какого-нибудь кембриджского паба, огражденные шумом и облаками табачного дыма от постороннего любопытства. Это был бы негромкий разговор на понятном им одним жаргоне. Им было бы о чем поразмыслить. Например, о личности молодого человека, над изголовьем которого висел шедевр живописи, но который купил тем не менее дешевый журнальчик с вульгарными голыми девицами. Или журнал принадлежал не ему? Тогда как страница из него оказалась в траве у коттеджа? Стоило обсудить причины, заставившие отца солгать о последнем телефонном звонке сына, незаконченную работу в саду и брошенный грязным инструмент, цитату из Блейка, аккуратно отпечатанную на машинке. Они поговорили бы об Изабел, которая явно перепугана, и о Софи, которая безусловно честна, и о Хьюго, которому наверняка что-то известно о смерти Марка. Впервые Корделия почувствовала сомнения в своей способности справиться с этим делом в одиночку. О, если бы рядом был кто-то надежный, кому можно было бы довериться! Она снова подумала о Софи, но нет — она же была возлюбленной Марка, она сестра Хьюго. Софи — лицо заинтересованное. Корделия была одна, но в конце концов ей не привыкать.
На углу Пэнтон-стрит они остановились, и Хьюго спросил:
— Вы вернетесь на вечеринку к Изабел?
— Нет, спасибо. У меня еще есть работа.
— Вы остановились в Кембридже?
«Просто ли вежливым любопытством продиктован этот вопрос?» — подумала про себя Корделия и, сразу сделавшись осторожной, ответила:
— Да, я тут нашла невзрачную, но очень дешевую гостиницу у вокзала.
По-видимому, эта ложь его удовлетворила, и они распрощались. Она вернулась на Норвич-стрит. Малолитражка стояла на месте, прямо против дома номер 57, но сам дом был теперь темен и неприветлив. Его окна смотрели на Корделию холодно и негостеприимно.
Она так устала к тому времени, когда добралась до коттеджа, что не нашла в себе сил отогнать машину в укрытие и припарковала ее рядом. Садовая калитка скрипнула у нее под рукой. Ночь была темная, и ей пришлось достать из сумки фонарик. Следуя за кружком его света, она обогнула дом и подошла к задней двери. Открыв замок, она ступила внутрь. Свет фонарика, который держала ее усталая рука, причудливо заплясал по дощатому полу. Потом, подчиняясь ее невольному движению, он дернулся вверх и осветил то, что свисало с крюка в потолке. Это был валик с кровати. Верхний его конец туго перетягивала проволока, образуя нечто похожее на голову, на нижний — были напялены брюки Марка, пустые штанины нелепо болтались, одна выше другой. Она стояла, глядя на все это, парализованная ужасом, и до нее донеслось легкое дуновение, словно в открытую дверь прошмыгнуло какое-то невидимое живое существо.
Наверное, она простояла вот так, пригвожденная к месту страхом, всего какие-нибудь секунды, но ей показалось, что прошла вечность, прежде чем она собралась с духом встать на кресло и снять чучело с крюка. Хотя испуг и чувство отвращения все еще владели ею, она не забыла, что нужно обратить внимание на узел, которым была завязана проволока. Это была простая петля. Значит, либо ее зловещий посетитель решил не повторяться, либо просто не знал, как был завязан узел на ремне Марка. Она положила валик на кресло и вышла из коттеджа, чтобы взять пистолет. Поначалу она совсем забыла о нем, но сейчас ей хотелось чувствовать в руке его успокаивающую тяжесть. Выйдя наружу, она остановилась у двери и прислушалась. Сад, как казалось ей теперь, был полон звуков: странных похрустываний, похожих на вздохи шуршаний. На цыпочках добралась она до куста бузины и постояла немного, вслушиваясь, прежде чем решилась повернуться к коттеджу спиной и, вытянув руку, нашарила пистолет. Он оказался на месте. Она облегченно вздохнула и сразу почувствовала себя лучше. Пистолет не был даже заряжен, но для нее это не имело значения. Она поспешила обратно в коттедж, чувствуя, что страх ее отпускает.
Прошло еще около часа, прежде чем она смогла отправиться спать. Сначала она зажгла лампу и с пистолетом в руке обыскала весь коттедж. Затем обследовала окна, и ей сразу стало ясно, каким путем забрались внутрь. Окно, выходившее на задний двор, не имело задвижки, и его легко можно было открыть снаружи. Достав рулон клейкой ленты, она, как учил Берни, отрезала несколько тонких полосок и прикрепила их между рамой и оконным переплетом. Хотя маловероятно, что в коттедж можно было проникнуть через окна, выходившие на улицу, она проделала с ними ту же процедуру. Защитить ее от вторжения извне это не могло, но по крайней мере утром она будет знать о нем.
Она умылась в кухне и поднялась наверх. Дверь спальни не запиралась, поэтому ей пришлось оставить ее слегка приоткрытой и, осторожно определив точку равновесия, поставить на ее верхний край тяжелую крышку от сковородки. Если в дом кто-нибудь влезет, врасплох это ее не застанет. Напомнив себе, что она имеет дело с убийцей, она зарядила пистолет и положила его на столик рядом с кроватью. Затем она осмотрела проволоку. В сущности, это была крепкая многожильная струна длиной около четырех футов, уже не новая, один конец растрепан. Она даже расстроилась, поняв всю безнадежность попыток установить, где эта струна была взята. Тем не менее она навесила на нее ярлык и уложила в чемоданчик. Так же она поступила с ремнем и запиской. Утомление ее было так велико, что даже эта простая работа стоила усилия воли. Потом она положила валик обратно на кровать, справившись с сильным желанием сбросить его на пол и спать без него. Когда она наконец улеглась, ничто — ни страх, ни неудобства — не могли помешать ей заснуть. Всего несколько минут пролежала она, слушая тиканье своих часов, прежде чем провалилась в забытье крепчайшего сна.
Корделию разбудил на следующее утро галдеж птиц и ослепительный солнечный свет нарождающегося великолепного дня. Несколько минут она пролежала, вытянувшись в своем спальном мешке, наслаждаясь покоем. Умывалась она опять в кухне, стоя, как это наверняка делал и Марк, в оцинкованной ванночке из сарая и поливая себя холодной водой, от которой захватывало дух. В простоте деревенской жизни была неизъяснимая прелесть, которая помогала справляться с бытовыми неудобствами. Ни при каких обстоятельствах Корделии не доставило бы удовольствия обливание холодной водой в Лондоне, как не показался бы ей там таким аппетитным запах бекона, поджаренного на керосинке.
Коттедж был буквально весь залит солнцем и стал от этого таким уютным, что Корделия без страха смотрела теперь в будущее, что бы ни готовил ей грядущий день. В умиротворенное солнечное утро даже гостиная казалась не тронутой трагедией Марка Кэллендера. Не верилось, что простой крюк в потолке мог послужить однажды для такой страшной цели. Нереальным казалась и вчерашняя жуткая картина, увиденная в свете карманного фонарика. Даже принятые на ночь предосторожности выглядели глупыми теперь, при свете ясного дня. Она почувствовала это, когда разряжала пистолет и прятала его, стараясь оставаться незамеченной, в том же бузиновом кусте.
Она решила, что первым делом ей нужно постараться разыскать няню Пилбим. Даже если этой женщине ничего не известно о причинах смерти Марка или о том, что побудило его бросить учебу, с ней все равно полезно будет побеседовать о детстве Марка. Ей наверняка известен его характер, как никому другому. Он был ей достаточно дорог, чтобы она приехала к нему на похороны, заказав дорогой венок. Она навещала его в колледже в день его рождения. Возможно, они виделись часто и ей одной он доверял. Матери у него не было, и няня Пилбим могла в известной степени заменять ее.
Въезжая в Кембридж, Корделия размышляла, с чего лучше начать поиски. Вполне вероятно, что няня Пилбим живет где-то в округе. Вряд ли в самом Кембридже, потому что тогда Хьюго Тиллинг встречал бы ее чаще. Из того, что он о ней рассказал, можно заключить, что она стара и скорее всего бедна. Трудно предположить поэтому, что на похороны она могла прибыть издалека. Ясно также, что она не принадлежала к официальной свите плакальщиков из Гарфорт-хауса и не была приглашена сэром Роналдом. По словам Хьюго, никто из присутствующих на похоронах ни словом ни с кем не перемолвился. Не похоже поэтому, что мисс Пилбим была уважаемой всеми хранительницей семейных традиций. Пренебрежение, которое проявил к ней сэр Роналд, встретившись с ней по столь трагическому поводу, заинтриговало Корделию. «Какое же все-таки место занимала няня Пилбим в этой семье?» — думала она.
Если старушка живет поблизости от Кембриджа, то венок она скорее всего заказала в одном из цветочных магазинов города. В деревне такие вещи не продаются. Это был пышный венок, значит, с затратами няня Пилбим решила не считаться и должна была обратиться, по всей вероятности, в крупнейшую цветочную фирму. И почти наверняка сделала она это лично. Пожилые люди имеют обыкновение не перекладывать столь важных дел на других, полагая, что только их персональное присутствие и тщательное перечисление своих пожеланий может гарантировать точное выполнение их заказа. Если мисс Пилбим приезжает в Кембридж поездом или на автобусе, то свой выбор она должна была остановить на одном из магазинов центральной части города. Поэтому свои поиски Корделия решила начать, расспросив прохожих: какой хороший цветочный магазин они могли бы ей порекомендовать?
Она уже знала, что Кембридж не создан для автомобилистов. Сверившись с раскладным планом города, она нашла подходящее место для «мини» на стоянке у Паркерз-плейс. Поиски лучше всего вести пешком. Она посмотрела на часы. Только что минуло девять. День она начала неплохо.
Потратив час, она была разочарована. Люди, к которым она обращалась, горели желанием ей помочь, но у них были странные представления о том, что такое хороший цветочный магазин поблизости от центра. По их указке Корделия побывала у нескольких зеленщиков, где можно было купить букет цветов, но не больше, у торговца садовым инвентарем, продававшего рассаду, но не венки, и даже в одном похоронном бюро. В двух настоящих цветочных магазинах о мисс Пилбим не слыхивали и венка Для похорон Марка Кэллендера не готовили. Начиная чувствовать усталость от ходьбы и опасаясь уже, что сама идея поисков была несостоятельной, Корделия решила все-таки зайти еще в один магазин, который в похоронном бюро ей рекомендовали как «очень-очень респектабельный». Он оказался дальше от центра, чем Корделия ожидала. Даже тротуары в этом месте казались пропахшими запахами свадеб и похорон, и когда Корделия вошла внутрь, ее встретил влажный и теплый воздух, который чуть ли не комком встал у нее в горле. Цветы были повсюду. Большие зеленые ведра рядами стояли вдоль стен, плотно набитые лилиями, ирисами, гвоздиками. Горшки с цветами обрамляли узкий проход к стойке продавщицы.
В задней части магазина располагалась комната, в которой работали две женщины. Корделия могла наблюдать за ними через открытую дверь. Та из них, что была помоложе, «платиновая» блондинка, выполняла роль подручного палача, сортируя приготовленные к казни пышные розы по размеру и цвету. Ее старшая подруга отрезала головки цветов, протыкала их проволокой и пригвождала к венку в форме сердца. Корделия отвела глаза, чтобы не видеть этого варварства.
Непонятно, откуда за стойкой возникла полногрудая леди в розовом рабочем халате. Корделия обратилась к ней с заготовленной речью:
— Я от сэра Роналда Кэллендера из Гарфорт-хауса. 3 июня состоялась кремация его сына, и их старая няня прислала великолепный венок в форме креста из алых роз. Сэр Роналд хотел написать ей письмо, но, к сожалению, потерял адрес. Фамилия ее — Пилбим.
— Не припоминаю, чтобы мы выполняли подобный заказ к 3 июня.
— Будьте любезны, взгляните все же в регистрационной книге…
Молодая блондинка неожиданно оторвалась от работы и вмешалась в их беседу:
— Ищите фамилию Годдард.
— Не поняла, что ты там говоришь, Ширли? — сказала полногрудая дама довольно раздраженно.
— Я говорю, что ее фамилия Годдард. В карточке на венке было написано «от няни Пилбим», но заказ делала миссис Годдард. От сэра Роналда Кэллендера уже приходила одна леди и расспрашивала о ней. Я нашла для нее запись в книге: миссис Годдард, Лавендер-коттедж в Иклтоне. Крест из алых роз, стоимость — шесть фунтов стерлингов. Посмотрите в книге — сами увидите.
— Спасибо вам огромное, — торопливо сказала Корделия, кивнула на прощание и выскочила из магазина, опасаясь, что сейчас ее спросят о той, другой женщине, приходившей сюда из Гарфорт-хауса. Пусть цветочницы отведут душу и посудачат об этом после ее ухода. Лавендер-коттедж, Иклтон. Она несколько раз повторила про себя этот адрес, пока не оказалась на достаточном расстоянии от магазина, чтобы можно было спокойно остановиться и записать его.
Направляясь быстрым шагом к стоянке, она уже не чувствовала усталости. На карте Иклтон был обозначен как небольшая деревушка на границе графства Эссекс в каких-нибудь десяти милях от Кембриджа. Она будет там всего через полчаса.
Дорога отняла у нее чуть больше времени, чем она рассчитывала, но вскоре она уже въехала на центральную площадь Иклтона с маленькой каменной церковью, которую венчал непропорционально высокий шпиль. Она подумала было заглянуть внутрь церкви, но удержалась от искушения. Кто знает, может быть, как раз сейчас миссис Годдард собирается выйти из дома и отправиться автобусом в Кембридж. Нужно было скорее найти Лавендер-коттедж.
Это оказался не коттедж, а самый настоящий дом из темно-красного кирпича, стоявший в конце Хай-стрит. Звонка не было, ей пришлось постучать в дверь тяжелой медной ручкой в форме львиной головы. Ответ последовал не из Лавендер-коттеджа, а из соседнего домика, откуда появилась крошечная, почти совершенно беззубая старушка в цветастом халате и шлепанцах. На лице ее было изображено неизбывное любопытство ко всему, что происходит на свете.
— Вы к миссис Годдард? — спросила она.
— Да. Не подскажете ли, где ее можно найти?
— Она непременно должна быть сейчас на кладбище. Она всегда ходит туда по утрам в такую хорошую погоду.
— Я только что была у церкви, но никого там не видела.
— Храни вас боже, мисс! Она вовсе не там. У церкви уже много лет никого не хоронят. Ее старик лежит на кладбище у Хинстон-роуд, и она сама будет там лежать, когда придет срок. Это место нетрудно найти. Идите все время прямо этой же дорогой…
— Спасибо, только сначала мне придется вернуться к церкви, где я оставила свою машину, — сказала Корделия. Она наверняка знала, что старушка будет издали наблюдать за ней, и решила объяснить, почему ей придется пойти в направлении, противоположном указанному. Старушка улыбнулась и закивала головой. Она стояла, опершись на калитку, и смотрела, как Корделия идет обратно по Хайстрит, непрерывно кивая, отчего ее седой вихор плясал, поблескивая на солнце.
Кладбище она нашла действительно очень легко. Оставив «мини» прямо на газоне у дорожного указателя, она вернулась на несколько десятков метров назад к железным воротам. Сразу за ними стояла небольшая часовенка, а от нее тянулась аллея, по обе стороны от которой располагались ряды могил. Здесь было очень спокойно. Даже листва деревьев не нарушала тишины шелестом. Только с далекой отсюда железной дороги доносились иногда гудки локомотивов.
Помимо нее, на всем кладбище был только один человек — пожилая женщина, склонившаяся у одной из дальних могил. Корделия медленно пошла по направлению к ней. Понимая всю важность предстоящего разговора, она тем не менее не торопилась его начинать. Она подошла к старушке и остановилась рядом с ней.
Это была невысокого росточка, вся одетая в черное женщина. Ее старомодная соломенная шляпка была пришпилена к волосам огромных размеров булавкой. Она стояла на коленях спиной к Корделии, выставив подошвы давно потерявших первоначальную форму башмаков, из которых ее тощие ноги торчали, как две сухие ветки. Занята она была прополкой травы на могильном холмике. Пальцы сновали быстро, выдергивая микроскопические сорнячки. Рядом с ней стояла круглая корзинка, из которой торчали садовый совок и свернутая трубочкой газета. По временам она сбрасывала в корзинку пучки сорных растений.
Корделия молча разглядывала ее еще минуты две. Наконец старушка закончила свою работу и ладонями бережно поправила траву, поглаживая ее так нежно, словно боялась потревожить прах, лежавший под нею. На каменном надгробии были глубоко вырезаны слова: «Да святится память Чарлза Алберта Годдарда, возлюбленного мужа Анни, почившего 27 августа 1962 года в возрасте 70 лет. Спи спокойно».
Спи спокойно! Стандартная эпитафия для людей этого поколения. Покой всегда был для них пределом роскоши, благословением божьим.
Откинувшись назад и удовлетворенно разглядывая плоды своего труда, старушка заметила наконец присутствие Корделии. Повернув к ней свое морщинистое лицо, она без тени неудовольствия, что ее потревожили за этим святым для нее обрядом, сказала:
— Камень-то какой чудесный, а?
— Да, я как раз обратила на это внимание.
— А буквы? Посмотрите, какие глубокие. Пришлось потратить уйму денег, но я ни капельки не жалею. Зато это на века. Почти на всех остальных здешних могилах надписи скоро повыветрятся. А что это за кладбище, где нельзя прочитать, кем были покойные, молодыми или старыми умерли, надолго ли жены пережили своих мужей? И какой прок в надгробии, если на нем ничего нельзя прочитать? Может показаться, что надпись поместили слишком высоко, но это только сейчас. Я нарочно попросила их оставить внизу место, чтобы можно было добавить мое имя, когда придет черед. Я даже заплатила им вперед.
— Тот крест из роз, что вы прислали на похороны Марка Кэллендера, был очень красив, — сказала Корделия.
— Правда? Вы его видели? Но ведь на похоронах вас не было? Да, венок получился отличный. Прекрасная работа. Бедный мальчик! Это все, что я могла для него сделать.
Теперь она посмотрела на Корделию с интересом.
— Так вы знали мистера Марка? Вы, стало быть, были его девушкой?
— Нет, но я… хорошо его знала. Странно, что он никогда не говорил мне о вас — его старой няне.
— Я не была его няней. Вернее, была, но всего месяц-другой. Он был тогда младенцем и не может помнить этого. Растила я его дорогую матушку.
— И все же вы приезжали к Марку, когда ему исполнился двадцать один год.
— Значит, он рассказал вам об этом? Я была так рада увидеть его после стольких лет, но навязываться ему не хотела. Это было бы неправильно, зная отношение ко мне его отца. Нет, я приехала только потому, что его мать просила меня об этом. Мне нужно было выполнить последнюю волю покойницы. Правда, странно, что мы не встречались с Марком больше двадцати лет, хотя жили совсем рядом? И все равно, я его сразу узнала. Бедный мальчик, он так был похож на свою матушку!
— Расскажите мне об этом, пожалуйста. Только не подумайте, что я спрашиваю из чистого любопытства. Для меня это в самом деле очень важно.
Опершись на ручку корзинки, миссис Годдард с трудом поднялась на ноги. Отряхнув с подола юбки приставшие травинки, она вынула из кармана пару серых нитяных перчаток и натянула их на руки. Вдвоем они медленно пошли назад по аллее.
— Говорите, важно? — переспросила миссис Годдард. — Не знаю, не знаю. Все это теперь дело прошлое. Не сбылись надежды. Сначала она умерла, а теперь — он. Я никому ни о чем не рассказывала, да, собственно, никто и не интересовался.
— Может быть, нам присесть на эту скамейку и поговорить немного?
— Давайте. Домой мне все равно теперь спешить незачем. Никто не ждет. Вы знаете, моя дорогая, я вышла замуж, когда мне было уже пятьдесят три, а по мужу тоскую, словно была влюблена в него со школьной скамьи. Мне говорили, что глупо связываться с мужчиной, когда сама уже в таком возрасте, но, видите ли, мы были подружками с его первой женой. Я знала их больше тридцати лет и подумала, что если мужчина может быть хорошим мужем для одной женщины, сгодится он и для другой. Так я рассудила и оказалась права.
Они уселись рядом на скамейку.
— Расскажите мне о его матери, — попросила Корделия.
— В девичестве ее звали мисс Боттли. Эвелин Боттли. Ее мать наняла меня помощницей горничной еще до ее рождения. Тогда у нее был только маленький Хэрри. Он потом стал летчиком и в войну погиб, когда летал бомбить Германию. Его отца это буквально подкосило. Белый свет померк. Для него лучше Хэрри никого в мире не было. Эви он никогда не любил. Может быть, это еще оттого, что ее мать умерла при родах. Люди говорят, что так бывает, но я им не верю. Наоборот, я знавала отцов, которые начинали после этого любить младенцев еще больше. Невинные крошки, как можно их в чем-то винить! Если хотите знать мое мнение, для него это был только предлог, чтобы не заботиться о ребенке.
— Да, — заметила Корделия, — мне тоже был знаком один отец, который воспользовался таким же предлогом. Только винить их в этом нельзя. Насильно мил не будешь. Нельзя заставить человека полюбить.
— Тем печальнее, моя дорогая. Будь по-другому, нам всем было бы намного легче жить в этом мире. Но относиться так к собственному ребенку, это же просто противно природе!
— А она любила отца?
— Как же могла она его любить? Ребенок никогда не будет привязан к человеку, который сам не дает ему любви. Она так и не научилась хотя бы подстраиваться под него или вызывать в нем жалость. Он был видный мужчина с необузданным нравом. Было бы лучше, если бы в дочери ему досталась чертовка, которая не боялась бы его и вертела им как хотела.
— Что же было дальше? Как она познакомилась с сэром Роналдом Кэллендером?
— Тогда он не был еще сэром Роналдом. Был он в то время всего-навсего Ронни Кэллендером, сыном садовника. Мы жили тогда в Хэрроугейте. Знаете, какой это был роскошный дом! Только садовников там работало трое. Было это, конечно, еще до войны. Мистер Боттли работал в Брэдфорде. Торговал шерстью. А Ронни Кэллендер? Я его отлично помню. Веснушчатый юнец, симпатичный такой и очень себе на уме. Да, с головой у него всегда было все в порядке. Он и в школе учился очень хорошо.
— И Эвелин Боттли в него влюбилась?
— Вполне возможно. Никто не знает, что у них там было, пока они были совсем молоденькими. Только потом началась война, и Ронни призвали в армию. Эви тоже не сиделось на месте — она пошла добровольно на медицинскую службу, хотя одному богу известно, как она сумела пройти медкомиссию. Они встретились в Лондоне, как многие встречались случайно в военное время, и вскоре нам сообщили, что они уже муж и жена.
— И поселились тут поблизости, в окрестностях Кембриджа?
— Нет, сюда они переехали уже после войны. Она какое-то время еще работала в госпитале, его послали служить за границу. Он, что называется, славно повоевал, хотя не пойму, что здесь славного: кровь, убийство людей, плен, побег. Одно слово — герой! Кажется, мистер Боттли должен был гордиться им и примириться с замужеством своей дочери, но не тут-то было. Я думаю, он боялся, что Ронни зарится на его деньги. А что денег у него было много, так это факт. Он, может статься, и был прав, но разве можно винить в этом парня? Как любила говорить мне моя матушка: «Не выходи замуж ради денег, но и за безденежного не выходи». Если человек думает о деньгах, в этом еще нет ничего плохого. Нужно только, чтобы отношения были добрыми.
— Их отношения были добрыми, как вы думаете?
— На него я ничем погрешить не могу, а она от него просто была без ума. После войны он пошел учиться в Кембридж. Ему всегда хотелось стать ученым, а тогда тем, кто воевал, стипендии давали легко. У нее были деньги, которые дал ей отец, и они купили тот дом, где он живет и поныне, чтобы ему не нужно было ютиться в общежитии. Конечно, в то время дом не был таким, как сейчас. Он его здорово перестроил. А тогда они были совсем бедными. У Эвелин даже не было прислуги, кроме меня. Иногда к ним приезжал погостить мистер Боттли. Она всякий раз жутко боялась его визитов. Он, видите ли, мечтал о внуках, а их все не было. Потом мистер Кэллендер закончил университет и пошел работать преподавателем. Правда, ему-то хотелось остаться в Кембридже, но у него ничего не вышло. Сам он всегда говорил, что это потому, что у него не было нужных связей, по я-то думаю, он просто умом для этого не вышел. Это в Хэрроугейте он был первым парнем, а в Кембридже и поумнее его нашлись.
— Потом родился Марк?
— Да, 25 апреля 1951 года, через девять лет после их женитьбы. Мистер Боттли был так счастлив, когда узнал, что она наконец беременна, что увеличил свои дотации, и они смогли поехать в Тоскану. Моя хозяйка всегда просто обожала Италию, и я думаю, она нарочно хотела, чтобы ребенок родился там. Иначе она вряд ли отправилась бы туда на последнем месяце беременности. Я приехала навестить ее через месяц после того, как она вернулась домой с ребенком, и скажу вам, никогда не встречала я более счастливой женщины. Мальчик был просто прелесть!
— Почему вам пришлось ее навещать? Разве вы не были вместе с ней все это время?
— Нет. Я не видела ее тогда несколько месяцев. В самом начале беременности она неважно себя чувствовала. Я сама заметила, что она нервничает и ей нехорошо. А потом как-то меня вызвал к себе Роналд Кэллендер и сказал, что мои услуги ее больше не удовлетворяют. Я ушам своим не поверила и побежала к ней, но она только пожала мне руку и сказала: «Прости, нянюшка, но я думаю, будет лучше, если ты уйдешь».
У беременных женщин бывают заскоки, а для них обоих этот ребенок был очень важен. Я надеялась, что после родов она снова возьмет меня к себе на работу. Так оно и вышло, только я уже больше у них не жила. Мне пришлось снять квартирку поблизости. Четыре дня в неделю я работала у нее, а остальные — у других леди. Зарабатывала я хорошо, но уж очень скучала по малютке в те дни, когда уходила к другим. А во время беременности я ее почти совсем не видела. Только однажды мы случайно встретились в Кембридже. Она вскоре уже должна была родить. Живот у нее был огромный, и она, бедная, еле его таскала. Сначала она сделала вид, что вроде не узнала меня, но потом передумала и подошла ко мне. «Знаешь, няня, а мы на следующей неделе уезжаем в Италию», — сказала она. «Смотрите, хозяйка, — отвечала я ей, — будьте осторожны, а то родится у вас маленький итальянец». Она рассмеялась и вообще была такая довольная, словно ей не терпится скорее попасть на теплое солнышко.
— А что случилось, когда она вернулась домой?
— Через девять месяцев она умерла. Она вообще всегда была слабенькой, а тут еще подхватила грипп. Я хотела помочь ухаживать за ней, но мистер Кэллендер наотрез отказался. Я, говорит, буду ходить за ней сам. Никого к ней не подпускал. Перед смертью мы с ней всего на несколько минуточек оказались вместе. Тут-то она и попросила меня передать Марку ее молитвенник в тот день, когда ему исполнится двадцать один год. Как сейчас помню ее слова: «Отдай, нянюшка, ему этот молитвенник, когда он станет взрослым. Оберни его и храни. И не забудь этой моей просьбы». — «Что вы, моя милая, — сказала я ей, — как я могу забыть?» А вот потом она сказала мне и вовсе странную вещь: «Ну а если ты забудешь, или сама умрешь раньше этого срока, или он не поймет, тогда так тому и быть. Значит, так Богу угодно».
— Что она имела в виду, как вы думаете?
— Да кто же его теперь знает. Она была очень набожна, бедная мисс Эви. Наверное, даже слишком. Я-то сама всегда думала, что мы сами должны о себе заботиться, сами за себя стоят!», а не надеяться все время на Бога, словно у него нет других хлопот, кроме наших. Все так, да только не могла я не выполнить просьбу умирающей. Поэтому, когда Марку исполнился двадцать один год, я разузнала, где он учится, и отправилась его навестить.
— И что же?
— О, мы прекрасно посидели вдвоем! Знаете, а ведь отец вообще никогда не рассказывал ему о матери. Это очень плохо. Сын должен знать, какой была его матушка. Он прямо-таки засыпал меня вопросами. А я-то думала, он все уже давно знает от отца.
Он был очень рад получить тот молитвенник. Вскоре мы снова с ним увиделись. Он приехал ко мне и спросил, как фамилия доктора, который пользовал его мать. Я сказала ему, что это был доктор Глэдвин — у них с мистером Кэл-лендером никогда не было другого врача. А зря, наверное. У мисс Эви здоровьишко было совсем никудышное. Глэдвину уже тогда перевалило за шестьдесят. Я, правда, не слышала жалоб на него, но сама никогда не была о нем высокого мнения. Пьяницы — люди ненадежные. Теперь уже он, верно, давно как почил в бозе. Но я все-таки дала Марку его адрес, и он его записал. Я угостила Марка чайком, мы еще немного поболтали, к он уехал. Больше я его не видела.
— Кто-нибудь еще знает о молитвеннике?
— Ни одна живая душа. Мисс Лиминг увидела на венке мое имя и узнала у цветочников, как меня найти. Через день после похорон она прикатила сюда, поблагодарила меня, но я сразу поняла, что она чего-то от меня хочет. Если ей и сэру Роналду было так приятно меня видеть, почему ж было не подойти поздороваться со мной по-человечески? Получилось, что я вроде бы явилась туда незваная. Как будто на похороны нужно приглашение!
— Значит, вы ей ничего не сказали? — спросила Корделия.
— Ни ей, ни кому другому, дорогая моя. Даже не знаю, почему я с вами так разоткровенничалась. Нет-нет, ей я не сказала ни слова. Мне она всегда была не по душе. Нет. Не хочу сказать, что у нее с Ронни что-то там было. Нет. По крайней мере пока мисс Эви была жива. Никаких поводов для сплетен, да и жила она в своей квартире в Кембридже, а в их дела не совалась, чего не было, того не было. С мистером Кэллендером она познакомилась, когда после университета он работал преподавателем в школе. Она была там же учительницей английского. Своя лаборатория у него появилась только после смерти мисс Эви.
— Вы хотите сказать, что мисс Лиминг — дипломированный преподаватель английского языка и литературы?
— Конечно. А вы что думали, она закончила курсы секретарей-машинисток? Ей, понятно, пришлось бросить учительство, когда она пошла работать к мистеру Кэллендеру.
— Значит, вы ушли из Гарфорт-хауса, когда умерла миссис Кэллендер, и за ребенком вам ухаживать уже не пришлось?
— Они не хотели, чтобы я оставалась. На первых порах мистер Кэллендер нанял какую-то девчонку из педучилища, а потом, когда мальчик был еще совсем маленький, его отправили в интернат. Отец Марка очень ясно дал мне понять, что я не должна с ним видеться. Я считаю, у родителей есть свои права. Я бы никогда не стала его навещать, зная, что отец этого не одобряет. Это только поставило бы мальчика в неудобное положение. Но что ж теперь говорить об этом. Его больше нет. В полиции сказали, что он наложил на себя руки…
— Я не думаю, что это так, — сказала Корделия.
— Вы и вправду так не думаете? Спасибо, вы очень добры. Только теперь это уже все равно. Извините меня, я лучше пойду домой. К чаю я вас не приглашаю, что-то устала я сегодня. Вы ведь знаете, где меня найти, если что? Так заходите, не стесняйтесь.
Они вышли за ограду кладбища. Прощаясь, миссис Годдард неуклюже потрепала Корделию по плечу и медленно побрела назад к своей деревне. Корделия завела двигатель «мини». За первым же поворотом ее взору открылся железнодорожный переезд. Поезд только что пошел, и перекладины шлагбаумов начали подниматься. Три машины стояли у переезда, и быстрее всех стартовала последняя из них. Обогнав две другие, когда те осторожно перекатывались через рельсы, она стремительно ушла вперед и скрылась из виду. Корделия успела заметить, что это был маленький черный фургон.
Обратный путь до коттеджа больше ничем особенным Корделии не запомнился. Ехала она быстро, пристально наблюдая за дорогой. Она старалась унять поднимающуюся тревогу, сконцентрировав все свое внимание на простейших операциях переключения передач, торможения, разгона. На этот раз она подогнала «мини» прямо к живой изгороди коттеджа, уже не думая прятать машину от посторонних глаз. В коттедже все было по-прежнему, хотя она мысленно готовилась увидеть, что там все перевернуто вверх дном и молитвенник исчез. Она с облегчением обнаружила, что книга в белом переплете стоит на месте среди более высоких и объемистых томов. Корделия раскрыла молитвенник. Трудно сказать, что рассчитывала она в нем обнаружить. Может быть, посвящение? Или записку? Или письмо, вложенное между страницами? Однако единственная надпись, которую там можно было найти, не могла иметь отношения к делу. Нетвердая рука вывела на титульной странице такие слова: «Дорогой Эвелин Мэри по случаю конфирмации. С любовью от крестной. 5 августа 1934 года».
Корделия потрясла книгу страницами вниз. Нет, из нее не выпало ни листка бумаги. Еще раз перелистала страницы — ничего.
Она присела на кровать разочарованная. Неужели с ней сыграло злую шутку ее воображение, заставив поверить, что во всей этой истории с молитвенником есть нечто необычное? Неужели она построила все это таинственное здание на шатком фундаменте смутных воспоминаний старой женщины, а на самом деле произошло нечто легко объяснимое и понятное — умирающая мать передала дорогую для нее книгу своему сыну? И даже если Корделия была права, с какой стати записка все еще должна быть в книге? Предположим, Марк действительно нашел записку матери между страницами. По прочтении он вполне мог ее уничтожить. А если не он сам, то кто-нибудь другой. Записка, если она вообще существовала, была теперь, наверное, тем серым пеплом, что остался на решетке камина.
Она постаралась стряхнуть с себя апатию. Расследование не окончено. Нужно попытаться найти доктора Глэдвина. Немного подумав, она сунула молитвенник в сумку. Потом она посмотрела на часы — было около часа. Она решила легко перекусить в саду сыром и яблоками, а затем вернуться в Кембридж и посмотреть в библиотеке медицинский справочник.
Меньше чем через час она нашла то, что ей было нужно. В справочнике значился только один доктор Глэдвин, который мог обслуживать миссис Кэллендер, будучи двадцать лет назад семидесятилетним стариком. Звали его Томас Глэдвин, и экзамен на диплом врача он сдал в больнице Святого Томаса в 1904 году. Она тщательно переписала из справочника адрес. Доктор жил в Сент-Эдмундсе! Как сказала ей Изабел, именно в этом городке они с Марком останавливались по дороге к морю.
Значит, день все-таки не зря потрачен. Она идет по следу Марка Кэллендера. Она попросила у библиотекаря карту. Сейчас четверть третьего. Если она поедет через Ньюмаркет, в Сент-Эдмундсе будет примерно через час. Час на беседу с доктором, час на обратную дорогу. В коттедж она вернется, когда не будет еще половины шестого.
Она была уже на подъезде к Ньюмаркету, когда заметила, что черный фургон следует за ней. Он держался на слишком почтительном расстоянии, чтобы можно было разглядеть, кто сидит за рулем, но Корделии чудилось, что это Ланн и что он один. Она прибавила газ, стараясь увеличить дистанцию, но фургон не отстал, а, наоборот, немного приблизился. Конечно, Ланн вполне мог направляться в Ньюмаркет по делам сэра Роналда, однако черный силуэт в зеркале заднего вида вселял тревогу и раздражал. Корделия решила избавиться от «хвоста». У шоссе было мало ответвлений, да Корделия и не была знакома с этой местностью. Она решила доехать сначала до Ньюмаркета и там поискать подходящей возможности оторваться от преследователя.
Главная улица, пересекавшая весь город, была забита транспортом, и шансов резко уйти влево или вправо поначалу не было. Только на третьем или четвертом светофоре такая возможность наконец представилась. Черный фургон задержался на предыдущем перекрестке. Когда загорелся зеленый сигнал, Корделия, резко взяв с места, свернула налево, потом еще раз налево, затем — направо. Попетляв минут пять по совершенно незнакомым улицам, она остановилась на одном из перекрестков и подождала. Черный фургон не показывался. Похоже, маневр ей удался. Она выждала еще пять минут, прежде чем решилась вернуться на главную улицу и влиться в поток машин, двигавшихся в восточном направлении. И через полчаса «мини» остановилась перед нужным ей домом. Она мысленно согласилась с Изабел: дом был унылым и запущенным. Не удивительно, что Марк попросил ее подождать в машине неподалеку. Новый «рено» слишком уж бросался бы здесь в глаза. Даже «мини» вызвала любопытство. Кое-где в окнах появились лица, и невесть откуда взявшаяся стайка детишек столпилась рядом с машиной, разглядывая Корделию большими круглыми глазами.
Район вообще был непритязательным, но дом номер четыре был самым мрачным в округе. Садик перед ним густо зарос, а ограда покосилась, доски во многих местах сгнили. Краска на стенах дома облупилась и слезла, но, как заметила Корделия, стекла в окнах первого этажа просто сияли чистотой, и их украшали аккуратные занавески. Ясно было, что в доме есть хозяйка, но ее старания поддерживать порядок не имеют успеха, потому что она слишком стара, чтобы делать тяжелую работу самой, и слишком бедна, чтобы нанять помощников. Корделия посочувствовала ей, но когда на ее стук наконец отозвались, дверь открыла женщина, вид которой сразу же рассеял ростки симпатии. Ее никак не могли вызывать эти жесткие, недоверчивые глаза, зло поджатые губы, тощие руки, скрещенные на груди, чтобы, казалось, стать костлявым барьером, преграждающим путь к любому общению. Возраст ее невозможно было определить на глаз. В стянутых назад в маленький тугой пучок волосах почти не было седины, но лицо избороздили глубокие морщины, а на худой шее вздулись вены и проступали сухожилия. На ней были войлочные тапочки и крикливой расцветки хлопчатобумажный халат.
— Меня зовут Корделия Грей. Не могла бы я побеседовать с доктором Глэдвином? Он дома? Меня интересует одна его давняя пациентка.
— Дома, где же ему еще быть? В саду. Проходите прямо туда.
Запах внутри стоял ужасный: смесь затхлости и кислятины с преобладанием надо всем этим тяжелого аромата морилки от тараканов. Корделия прошла дом насквозь и вышла в сад, избегая заглядывать мимоходом в кухню или гостиную: кто знает, как будет истолковано такое любопытство?
Доктор Глэдвин сидел в кресле с высокой спинкой, которое вынесли на солнце. Никогда не видела Корделия такого дряхлого старика. На нем был теплый тренировочный костюм. Его распухшие ступни были втиснуты в огромные шлепанцы. Колени укрывала вязаная шаль. Руки свисали с подлокотников кресла, словно были слишком тяжелы для хрупких запястий. На продолговатом черепе остались лишь кустики почти бесцветного пуха.
Корделия подошла к нему и негромко окликнула по имени. Ответа не последовало. Тогда она присела около него на корточки и заглянула прямо в глаза.
— Доктор Глэдвин, я хотела поговорить с вами об одной пациентке. Это было много лет назад. Миссис Кэллендер. Помните, миссис Кэллендер из Гарфорт-хауса?
Он не отзывался. «И не отзовется, — обреченно подумала Корделия. — Глупо даже пытаться тормошить его дальше». Миссис Глэдвин стояла рядом с креслом, словно демонстрируя своего супруга изумленной публике.
— Давайте, давайте, — подзуживала она, — спросите его о чем-нибудь еще! У него же все в голове. Было время, он любил талдычить: «Мне нет нужды вести записи. Я могу все держать в голове».
— Что сталось с карточками его больных, когда он перестал практиковать? — спросила Корделия. — Их кто-нибудь забрал у него?
— Я же вам только что сказала: не вел он никаких карточек. А меня спрашивать бесполезно. Тому парню я сказала то же самое, слово в слово. Наш милый доктор был рад жениться на мне, когда ему понадобилась помощница, но дела своих пациентов он со мной не обсуждал. Этика профессии, видите ли! Он мог пропивать все доходы от своей практики и еще толковать о какой-то этике.
Ее просто трясло от злости. Корделия боялась встретиться с ней взглядом. В этот момент ей показалось, что губы старика задвигались. Она склонилась к нему еще ближе, но сумела разобрать только одно слово: «Холодно».
— Мне кажется, он хочет сказать, что замерз. У вас не найдется еще шали обернуть ему плечи?
— Замерз? На такой-то жаре! Бросьте, ему всегда холодно.
— Тогда, может быть, ему принести какое-нибудь одеяло?
— Послушайте, мисс, оставьте его в покое. Или, может быть, вы сами будете ухаживать за ним? Хотела бы я посмотреть, как вам понравится мыть его, как ребенка, менять ему пеленки, просушивать матрац. Я могу принести ему одну шаль, только через пять минут он начнет сдергивать ее с себя. Он сам не знает, чего ему надо.
— Извините, — промямлила Корделия. Ей хотелось спросить еще, приходит ли к ним медсестра из поликлиники для нуждающихся и малообеспеченных семей, не пробовала ли она найти койку в доме для престарелых, но к чему было задавать лишние вопросы? И без того ясно, что эти люди дошли до той степени отчаяния, когда нет сил даже просить о помощи.
— Что ж, простите, что побеспокоила вас.
В сопровождении хозяйки она снова прошла через дом к выходу. Был все же один вопрос, на который Корделия должна была получить ответ.
— Вы упомянули о молодом человеке, который к вам приезжал. Его звали Марк?
— Марк Кэллендер. Он спрашивал про свою матушку. А еще дней через десять у нас побывал еще один посетитель.
— Кто же это был?
— О, настоящий джентльмен! Вошел как к себе домой. Нам он не представился, но я его как будто уже где-то видела. Ему нужен был доктор Глэдвин, и я провела его к нему. День был ветреный, и мы сидели в гостиной. Он подошел к доктору и сказал: «Здравствуй, Глэдвин!» — как будто разговаривал со слугой. Потом он нагнулся и посмотрел ему в лицо. Прямо глаза в глаза. Потом пожелал мне доброго здоровья и ушел. Видите, как мы теперь популярны. Скоро я начну брать за вход сюда плату.
Корделия хотела уже протянуть ей на прощанье руку, но почувствовала, что женщина не хочет, чтобы она сразу уходила. Глядя неподвижно перед собой, та вдруг сказала:
— Этот ваш приятель, тот парень, что приезжал сюда… Он оставил свой адрес, сказал, что может посидеть со стариком, если мне нужна будет передышка. Сказал, что сумеет приготовить ему и себе обед, если понадобится. Мне очень нужно повидать сестру в Хэверхилле в это воскресенье. Передайте ему, что он может приехать, если еще не пропало желание.
Это была капитуляция. Корделии легко было представить, чего стоило ей это с трудом выдавленное сквозь зубы приглашение. В порыве сочувствия она предложила:
— Вместо него в воскресенье могу приехать я. У меня есть машина. Я доберусь сюда быстрее.
Этот день был бы потерян для работы на сэра Роналда, но она и не будет вставлять его в счет. В конце концов даже частный детектив имеет право устроить себе выходной в воскресенье.
— Нет, девушка здесь не годится. Кое-что с ним может проделать только мужчина. Мальчик ему понравился. Я такие вещи чувствую. Скажите ему, что он может приехать.
Корделия посмотрела на нее.
— Он приехал бы, приехал бы непременно, я уверена. Но он не сможет. Он умер.
Миссис Глэдвин не сказала ничего. Корделия протянула руку и дотронулась до ее рукава.
— Извините еще раз, — сказала Корделия. — Теперь мне действительно пора.
Она чуть было не добавила: «Что я могу для вас сделать?», но вовремя удержалась, понимая, что сделать здесь никто ничего не может.
Отъезжая от дома, она все еще могла видеть угрюмую маленькую фигурку в его воротах.
Корделия сама не понимала, что заставило ее остановиться по пути и совершить десятиминутную прогулку по саду аббатства Сент-Эдмундс. Просто она чувствовала, что, прежде чем вернуться в Кембридж, ей необходимо привести в порядок растрепанные чувства, а вид травы и цветов сквозь нормандские ворота был слишком соблазнительной приманкой. Садом она вышла на берег реки. Усевшись у воды, она пять минут погрелась на солнышке. Ей вспомнилось, что нужно занести в блокнот расходы на бензин за два последних дня, и она запустила руку в сумку. Первым она нащупала не блокнот, а молитвенник. Достав его, Корделия глубоко задумалась. Предположим, я — миссис Кэллендер и хочу передать записку. Послание, которое найдет только Марк, и никто другой. Где бы я ее спрятала? Теперь ответ на этот вопрос казался ей потрясающее простым. Конечно! Он родился 25 апреля. Назвали его именем святого. И здесь, под лучами яркого солнца, отраженного в воде, она увидела то, чего не могла заметить, наспех перелистывая книгу. На угаданной ею странице рядом с призывом не уверовать в ложных кумиров проступали едва заметные иероглифы, такие неотчетливые, что с первого взгляда можно было принять их за дефект бумаги или пятно. Приглядевшись, она обнаружила, что это несколько букв и цифр.
Э. М. К.
А А
14.1.52
Первые три буквы, само собой, были инициалами его матери. Дата внизу — время написания записки. Верно, ведь, по словам миссис Годдард, Эвелин Кэллендер умерла примерно через девять месяцев после рождения сына. Так, осталось выяснить значение двух А. Единственное, что сразу пришло ей в голову, было — Автомобильная ассоциация, но потом она вспомнила о карточке в бумажнике Марка. Ну разумеется! Эти две буквы не что иное, как группа крови. У Марка — Б. У его матери АА. Могла быть только одна причина, зачем ей понадобилось передавать ему эту информацию. Следует срочно установить, какая группа крови у сэра Роналда.
Она готова была издать клич триумфатора, когда мчалась обратно через сад, чтобы как можно скорее сесть за руль «мини». Ей нужно было в Кембридж, и как можно скорее. Она еще не успела вдуматься в смысл своего открытия, если он вообще был. Важно, что теперь у нее была цель, ниточка, за которую можно уцепиться. «Мини» летела пулей — Корделии нужно было попасть в Кембридж до закрытия почты, где, как она помнила, можно было найти список телефонов всех врачей, ныне практикующих в городе и его окрестностях. Когда список был у нее в руках, встала проблема телефона. Откуда звонить, чтобы ей никто не мешал? Телефон был нужен не меньше, чем на час.
Поразмыслив, она поехала на Норвич-стрит.
Софи и Дейви оказались дома и играли в гостиной в шахматы, склонившись над доской так, что почти соприкасались лбами. Они и бровью не повели, когда Корделия попросила разрешения воспользоваться их телефоном, чтобы сделать несколько звонков.
— Давай оставим Корделию Одну, Дейви, — сказала Софи. — Доиграем в саду.
Осторожно, чтобы не нарушить позицию, они перенесли доску на садовый столик. Корделия подвинула к телефону кресло и принялась за дело. Список был удручающе длинным. С кого начать, она не знала, но решила, что наиболее вероятны кандидатуры тех врачей, у кого кабинеты в центре города. Если понадобится, она пройдет весь список сверху донизу. Еще один перл мудрости старшего инспектора гласил: «Работа детектива требует терпения и упорства, граничащих с одержимостью». Она вспомнила этот афоризм, набирая первый номер. Должно быть, невыносимо служить под началом такого требовательного и вспыльчивого человека. Впрочем, он уже почти старик. Ему, наверное, лет сорок пять, никак не меньше. Может быть, с возрастом гонора у него поубавилось.
Целый час упорной работы не принес, однако, никаких плодов. На ее звонки неизменно отвечали — у медиков на телефоне всегда кто-нибудь есть. Только вот ответы, которые она слышала от самих врачей, от медсестер или прислуги, тоном спокойным и деловитым или нетерпеливым и раздраженным, — ответы были одинаковыми. Нет, сэр Роналд Кэллендер не входит в число наших пациентов. «Извините за беспокойство, — повторяла Корделия продуманную заранее формулу. — Я, должно быть, не расслышала фамилию доктора».
Еще десять минут, и один из очередных звонков принес ей удачу. Ответила на этот раз жена врача: «Боюсь, вы не туда попали. Семью сэра Роналда обслуживает доктор Янкель».
Ей действительно повезло: доктор Янкель по вполне понятным причинам находился в самом конце ее списка. Чтобы добраться до него, Корделии потребовался бы по меньшей мере еще час. Теперь же оставалось сделать всего один звонок.
Ответила медсестра, и Корделия преподнесла ей еще один кусок заготовленного впрок текста:
— Я звоню по просьбе мисс Лиминг из Гарфорт-хауса. Извините, что приходится вас беспокоить, но не могли бы вы напомнить нам группу крови сэра Роналда Кэллендера? Ему это нужно знать, прежде чем он отправится на конгресс в Хельсинки в начале следующего месяца.
— Минуточку, я посмотрю, — и Корделия услышала звук шагов. Вскоре сестра снова взяла трубку: — У сэра Роналда группа А. И на вашем месте я бы где-нибудь это записала. С месяц назад с тем же вопросом к нам обращался его сын.
— Спасибо, я обязательно запишу, — сказала Корделия и решила рискнуть: — Понимаете, я недавно работаю помощницей мисс Лиминг. В прошлый раз она действительно просила меня записать, но я по глупости забыла об этом. Если она будет звонить, пожалуйста, не говорите ей, что мне пришлось тревожить вас дважды.
В трубке засмеялись, снисходя к неопытности молодых. В конце концов просьба необременительна.
— Не волнуйтесь, я ей ничего не скажу. Рада, что у нее появилась помощница. У вас все здоровы?
— О, у нас все в полном порядке!
Корделия положила трубку. Сквозь окно она видела, что Софи и Дейви закончили партию и укладывают фигуры. Как вовремя справилась она со своим делом! Ответ на вопрос получен, но нужно было непременно проверить информацию, прежде чем делать вывод, что из всего этого следует. Вопрос слишком важный, чтобы она могла полагаться на свои смутные познания в законах наследственности, почерпнутых из пособий по судебной медицине. Дейви, конечно, прекрасно в этом разбирается, и проще всего было бы спросить у него прямо сейчас. Но нет — у него ни о чем спрашивать нельзя. Значит, придется снова отправляться в библиотеку, причем — срочно, если она хочет застать ее еще открытой.
Попала она туда как раз вовремя. Библиотекарша уже узнавала ее и, как всегда, была готова помочь. В считанные минуты был найден нужный справочник, и Корделия убедилась в том, в чем и так почти не сомневалась. Если у обоих родителей группы крови А или АА, у их ребенка не может быть группа Б.
Корделия добралась до коттеджа на пределе душевных сил. Какой был день! Сколько она увидела и узнала! Невозможно было представить, что всего двенадцать часов назад она отправилась на поиски няни Пилбим, лишь смутно надеясь, что старушка, если она ее вообще найдет, расскажет хоть что-нибудь о Марке, его характере, его детстве. Успех воодушевил ее, но мозг ее был слишком истощен сегодня, чтобы распутать узел догадок и предположений, стянувшийся где-то в подсознании. Факты пока были в полном беспорядке. Они никак не хотели складываться в какую-то стройную и единственную версию, которая одновременно объясняла бы все: тайну рождения Марка, страх Изабел, недомолвки Софи и Хьюго, излишнее любопытство мисс Маркленд к коттеджу, смутные подозрения сержанта Маскелла, которыми он не собирался делиться, и все те странные, необъяснимые обстоятельства, что окружали смерть Марка.
Чтобы отвлечься от одолевавших мыслей, Корделия занялась домашними хлопотами. Она помыла пол в кухне, сложила дрова в камин так, чтобы огонь легко можно было разжечь, если следующий вечер окажется прохладным, приготовила себе омлет с грибами и съела его, сидя за тем же столом, где, как она догадывалась, имел обыкновение ужинать и он. Потом она принесла пистолет из тайника и положила рядом с постелью. Заднюю дверь коттеджа она тщательно заперла, задернула шторы на окне, проверив, на месте ли кусочки ленты. Экспериментом с крышкой от сковороды она заниматься не стала. Сейчас ей это показалось по-детски бессмысленным. Она зажгла свечу и подошла к полке у окна, чтобы выбрать какую-нибудь книгу. Наступила тихая, безветренная ночь. Пламя свечи горело ровно в неподвижном воздухе. Темнота еще не сгустилась. Тишину в саду нарушали только отдаленные звуки проезжавших где-то машин да вскрики ночной птицы. Внезапно в сумраке у калитки возникла смутная фигура. Это была мисс Маркленд. Она стояла в нерешительности, взявшись за щеколду, словно раздумывая, входить ли в сад. Корделия отскочила в сторону, прижавшись спиной к стене. Похожий на тень силуэт был так неподвижен, словно женщина почувствовала, что за ней наблюдают, и застыла на месте, как застигнутое врасплох животное. Через пару минут она повернулась и исчезла за деревьями. Стряхнув с себя напряжение, Корделия взяла с полки книгу и залезла с ней в спальный мешок. Минут двадцать спустя она задула свечу и вытянулась, готовая к медленному погружению в благословенный сон…
Была еще ночь, когда, неловко повернувшись, она проснулась, мгновенно открыв глаза в полумраке комнаты. Она слышала тиканье своих часов и различала рядом на столике треугольный силуэт пистолета и цилиндр фонарика. Она лежала и вслушивалась в ночь. Корделии так редко приходилось бодрствовать в предрассветные часы, что она неизменно испытывала перед этим временем ребяческую робость. Это не был страх, но безотчетная и умиротворенная готовность ко всему — хорошему и плохому.
Она не сразу поняла, что же в действительности разбудило ее. В коттедж пожаловали гости. Видимо, сквозь чуткий сон она услышала звук подъехавшего автомобиля. Теперь она уже явственно слышала скрип ворот, легкие шаги, как шуршание маленького зверька в траве, чей-то неясный шепот. Она выбралась из мешка и подкралась к окну. Марк не удосужился помыть стекла окон, выходивших на фасад; то ли времени не хватило, то ли ему нравилось, что через них проникает лишь мягкий, размытый солнечный свет. С отчаянной быстротой Корделия принялась тереть пальцем по годами копившейся пыли. Когда палец почувствовал холодную поверхность стекла, оно предательски скрипнуло. В Яншине звук получился по-настоящему пронзительным, и Корделия испугалась, что он выдаст ее. Сквозь узкую полоску очищенного стекла она выглянула в сад.
«Рено» почти полностью скрывала живая изгородь, но она все же отчетливо видела переднюю часть капота и два оранжевых круга горящих подфарников. На Изабел был какой-то длинный наряд, рядом с ней Хьюго казался абсолютно черной тенью, но когда он повернулся, мелькнул белый клин сорочки. На обоих были вечерние туалеты. Они медленно подошли к передней двери, о чем-то у нее посовещались и побрели к углу коттеджа.
Схватив фонарик, Корделия быстро спустилась по лестнице, неслышно перебирая босыми ногами, и поспешно отперла заднюю дверь. Ключ в замке повернулся легко и беззвучно. Не осмеливаясь даже дышать, она попятилась назад в глубокую тень у подножия лестницы. И как раз вовремя. Дверь открылась, и в гостиную проник бледноватый свет. Она услышала голос Хьюго:
— Подожди, я зажгу спичку.
Вспыхнувший огонек озарил на мгновение два мрачно озабоченных лица, сверкнул в огромных испуганных глазах Изабел и погас. Хьюго сдавленно чертыхнулся, и следующая спичка чиркнула о коробок. На этот раз он поднял спичку над головой. Ее свет сделал видимыми столб, потолочные балки и человека, затаившегося у лестницы. Хьюго вздрогнул, и спичка погасла. Коттедж немедленно огласился истошным криком Изабел.
— Какого черта! Кто здесь? — воскликнул Хьюго.
Корделия включила фонарик и сделала шаг вперед.
— Всего-навсего я, Корделия. Не пугайтесь.
Но Изабел ничего не слышала, оглушенная собственными воплями. Крик ее достиг невероятной мощи, и Корделия начала опасаться, что он долетит до Марклендов. Хьюго прервал его, мягко закрыв Изабел рот ладонью. Последовали мгновения полной тишины, а потом Изабел обмякла и осела в объятиях Хьюго, вздрагивая от рыданий.
Он резко повернулся к Корделии:
— Зачем, черт побери, вам это понадобилось?!
— Что именно?
— Прятаться и пугать ее. И вообще, что вы здесь делаете?
— Я могла бы задать вам тот же вопрос.
— Мы заехали, чтобы забрать Антонелло, которого Изабел одолжила Марку на время. И потом, я хочу попробовать излечить ее от безотчетного ужаса, который внушает ей это место. Мы были на вечере в Питт-клубе и решили заехать сюда на обратном пути: Теперь ясно, что это была дурацкая затея. Здесь есть что-нибудь выпить?
— Только пиво.
— О боже, Корделия, поищите! Ей сейчас нужно что-то покрепче.
— Крепкого ничего нет, по я могу приготовить кофе. А вы растопите пока камин. Там все готово.
Она положила фонарик на стол и зажгла керосиновую лампу, прикрутив фитиль пониже. Изабел она усадила в кресло у камина.
Девушку пробирала дрожь. Корделия принесла один из свитеров Марка и набросила ей на плечи. Заботами Хьюго огонь начинал разгораться. Корделия перешла в кухню, чтобы заняться кофе, и положила фонарик на подоконник так, чтобы он освещал плиту. Она разожгла одну из конфорок, взяла с полки банку с кофе, две кружки с голубой каймой и чашку для себя. Там же нашлось немного сахара. Из гостиной доносился голос Хьюго: взволнованный, утешающий, убеждающий — и односложные ответы Изабел. Не дожидаясь, пока кофе настоится, Корделия разлила его по чашкам и на металлическом подносе с изображением Эдинбургского замка принесла в гостиную. Дрова уже занялись, и в камине весело гудел огонь.
Наклонившись, чтобы размешать сахар в своей чашке, Корделия заметила, что по верхнему полену, спасаясь от огня, бежит крошечный жучок. Взяв прутик, Корделия приставила его к полену, чтобы открыть ему путь к спасению. Но это движение перепугало насекомое еще больше. Оно повернулось и побежало еще быстрее навстречу губительному пламени.
Тепло камина и ароматный кофе — вряд ли подозреваемых в убийстве допрашивали когда-нибудь в таком комфорте. Даже страх Изабел рассеялся, и она казалась теперь совершенно спокойной.
Корделия обратилась к Хьюго:
— Вы сказали, что на Изабел это место наводит ужас. Почему?
— Она очень чувствительная девушка. У нее не такие крепкие нервы, как у вас.
«У красивой женщины не может не быть крепких нервов, — подумала про себя Корделия. — Иначе ей было бы слишком трудно жить». Но она видела, что ничего не добьется, пытаясь рассеять иллюзии Хьюго. В его глазах красота была хрупкой и беззащитной. Чувствительность Изабел необходимо было оберегать. А сильные личности позаботятся о себе сами.
— Если верить вам, она только однажды здесь бывала раньше. В этой комнате умер Марк, но только не пытайтесь меня убедить, что она так переживает его смерть. Оба вы что-то знаете, и будет лучше, если вы расскажете мне об этом сейчас. В противном случае мне придется сообщить сэру Роналду, что вы, она и ваша сестра каким-то образом причастны к смерти Марка. А уж сэр Роналд решит, обращаться ли ему в полицию. Вы можете себе представить Изабел на допросе у следователя? Я — с трудом.
Произнося эту маленькую речь, Корделия была сама себе омерзительна: беспочвенное обвинение плюс пустая угроза. Она была готова к тому, что Хьюго обольет ее в ответ презрением. Но он, однако, лишь посмотрел на нее долгим испытующим взглядом, словно обдумывал нечто большее, нежели реальность опасности.
— Неужели вы не можете поверить мне на слово, — сказал он наконец, — что Марк действительно умер от своих рук, что новое вмешательство в это дело полиции принесет горе его отцу, друзьям, всем, а пользы от этого не будет никакой?
— Нет, Хьюго, не могу.
— Хорошо, мы вам все расскажем, но вы должны дать слово, что дальше вас это не пойдет.
— Я обещаю лишь, что постараюсь поверить вашим словам.
— Рассказывай, Хьюго! — воскликнула вдруг Изабел. — Какая теперь разница!
— Рассказывайте. Выбора у вас нет.
— Похоже, что так, — согласился Хьюго, поставил свою кружку на стол и посмотрел на огонь.
— Я уже говорил вам, — начал он, — что в тот вечер, когда умер Марк, мы все — Изабел, Софи, Дейви и я — были в театре. Как вы, вероятно, догадываетесь — это правда только на три четверти. Когда я позвонил, чтобы заказать билеты, у них оставалось только три свободных места. Было решено, что в театр пойдут те, у кого больше шансов получить удовольствие от спектакля. Изабел ходит в театр не столько пьесу посмотреть, сколько себя показать. К тому же ей скучно на представлениях, где меньше пятидесяти действующих лиц. Короче, без билета осталась она. Покинутая своим нынешним любовником, она с полным правом решила поискать утешения у потенциального.
— Марк не был моим любовником, — вмешалась Изабел.
— Я знаю. Марк по натуре был романтиком. Для того чтобы лечь с девушкой в постель, ему необходимо было убедиться в глубине взаимного духовного влечения. Жуткий жаргон, правда? Мой батюшка обожал подобные бессмысленные фразы. Но Марк относился к этому очень серьезно. Секс не приносил ему удовольствия, пока он не внушал себе, что влюблен и любим. Как я понимаю, их с Изабел чувства не успели достичь нужной глубины, достаточного, простите, эмоционального накала. Но это, конечно же, было только вопросом времени. Что касается Изабел, то в ее отношении Марк был так же способен на самообман, как и все остальные.
Тон Хьюго становился резким, в его словах улавливалась ревность.
Поэтому Изабел еще раз повторила, как мать, уговаривающая капризного ребенка:
— Марк не был моим любовником, Хьюго.
— Я именно об этом твержу. Бедняга Марк! Променял плоть на дух и в результате не получил ничего.
— И все-таки, что же произошло в тот вечер?
Корделия обращалась к Изабел, но ответил ей Хьюго: — Изабел приехала сюда вскоре после половины восьмого. Шторы на окне с задней стороны коттеджа были плотно задернуты, а с противоположной стороны окна вообще непроницаемы. Но дверь оказалась не заперта. Она вошла. Марк был уже мертв. Его тело висело на этом самом крюке. Вот только выглядел он не так, каким нашла его на следующее утро мисс Маркленд.
Он повернулся к Изабел:
— Расскажи сама.
Она колебалась, и Хьюго, наклонившись к ней, легко поцеловал ее губы.
— Давай рассказывай. В жизни есть неприятные вещи, от которых тебя не уберегут все папочкины деньги, и это одна из них.
Взгляд Изабел обежал все углы комнаты, словно она хотела убедиться, что они действительно здесь одни. Белки ее волшебных глаз казались красноватыми в отраженном свете камина. Она склонилась к Корделии, словно деревенская сплетница, которая собирается поведать соседке подробности из личной жизни общих знакомых. Было видно, что ее испуг прошел окончательно. Она легко впадала в панику, бурно выражала свои чувства, но и продолжалось все это недолго — ее легко было утешить. Она хранила свою тайну, пока так ей велел Хьюго, а теперь рада была облегчить душу. Вероятно, инстинкт подсказывал ей, что стоит рассказать кому-нибудь эту историю, и она не будет уже причиной стольких страхов.
— Я решила заехать к Марку, — сказала она, — и, может быть, поужинать с ним. Мадемуазель де Конж плохо себя чувствовала, Хьюго и Софи пошли в театр. Мне было жутко скучно. Я сразу пошла к задней двери, потому что Марк предупредил меня, что дверь с фасада не открывается. Сначала я думала, что увижу его в саду, но там никого не было, только его ботинки валялись у входа. Я не постучала, потому что хотела сделать Марку сюрприз.
Она запнулась и опустила взгляд на пустую кружку, которую продолжала держать в руках.
— А дальше? — нетерпеливо спросила ее Корделия.
— Дальше? Я увидела его. Он висел вот здесь на ремне, и я сразу поняла, что он мертв. Корделия, как это было ужасно! Он был одет, как женщина. Черный бюстгальтер и черные кружевные панталоны. Больше ничего. А его лицо! Он накрасил себе губы, как клоун! Это было так страшно, но и смешно тоже. Мне хотелось смеяться и орать от страха одновременно. Он не был похож на Марка. Он вообще не был похож на человека. А на столе лежали три картинки. Нехорошие картинки, Корделия. С голыми женщинами.
Широко раскрытыми глазами она смотрела прямо в глаза Корделии — испуганные, непонимающие.
— Не надо так это воспринимать, Корделия, — сказал Хьюго. — Конечно, неприятно даже думать об этом, не то что видеть. Только в этом нет ничего сверхъестественного. Такое случается. Это, пожалуй, самое безобидное из всех сексуальных извращений. Он занимался этим один, никому не причиняя вреда. И, конечно, он не собирался кончать самоубийством. Это был несчастный случай. Должно быть, пряжка ремня соскользнула, и петля затянулась…
— Не верю, — сказала Корделия.
— Я так и думал, что вы не поверите, но это правда, Корделия. Пойдемте позвоним Софи. Она подтвердит рассказ Изабел.
— Мне нет нужды в подтверждениях слов Изабел. Здесь мне все ясно. Я хотела сказать, что я все равно не верю, что Марк покончил с собой.
Она сразу поняла, что это была ошибка. Ей нельзя было раскрывать своих подозрений. Но было уже поздно, а у нее оставались вопросы, на которые она хотела получить ответы. Она увидела, как Хьюго мрачно усмехнулся, видя такое упрямство. Уловила она и едва заметную смену в его настроении. Что это было: раздражение, страх, разочарование? Следующий вопрос она задала прямо Изабел:
— Вы сказали, что дверь не была заперта. А ключа вы не видели случайно?
— Он был в замке с внутренней стороны двери. Я заметила его, когда выходила.
— А шторы?
— Они, как и сейчас, закрывали окно.
— А помаду вы видели?
— Какую помаду, Корделия?
— Ту, которой были накрашены губы Марка. Она не могла быть в карманах его джинсов, полиция бы ее нашла. Так где же она была? На столе вы ее не заметили?
— На столе не было ничего, кроме картинок.
— Какого цвета была помада?
— Пурпурного. Старушечий цвет. Сейчас такой никто не пользуется.
— А белье? Вы можете мне его описать?
— Да, конечно! Вещи были от «Маркса и Спенсера». Я узнала их.
— Вы имеете в виду, что узнали именно эти вещи, потому что они были ваши?
— Ну что вы, нет! Конечно, не мои. Я не ношу черного белья. Но они были того же типа, который я обычно покупаю. У меня все белье из магазинов «Маркса и Спенсера».
Как хорошо, подумала Корделия, что хотя бы в этих вопросах на компетентность этой девушки можно положиться. Даже в момент величайшего испуга она заметила, какое было белье. И если она говорит, что не видела помады, то скорее всего она и не могла ее видеть.
— Вы ничего не трогали? Не прикасались к Марку, чтобы убедиться, что он мертв?
Изабел была шокирована:
— Я просто не могла до него дотронуться! Я ни к чему не прикасалась. Я и так знала, что он уже мертв.
В разговор вмешался Хьюго:
— Респектабельный, законопослушный гражданин в таком случае побежал бы к ближайшему телефону, чтобы позвонить в полицию. К счастью, Изабел не из того теста. Инстинкт привел ее ко мне. Она дождалась, пока кончился спектакль, и встретила нас у выхода из театра. Когда мы вышли, она мерила шагами туда-сюда противоположную сторону тротуара. Дейви, Софи и я приехали сюда вместе с ней на ее «рено». Мы только заскочили на Норвич-стрит, чтобы взять фотоаппарат Дейви и вспышку.
— Зачем?
— Идея была моя. Поскольку мы не хотели, чтобы сэр Роналд и все остальные узнали, как умер Марк, нам пришло в голову разыграть самоубийство. План состоял в том, чтобы переодеть его в собственную одежду, снять с лица косметику и оставить так, чтобы его обнаружил кто-то другой. До того, чтобы сфабриковать предсмертную записку, мы не додумались. Эта блестящая деталь — плод чужого замысла. Камеру мы захватили, чтобы сфотографировать Марка, каким мы его нашли. Нам не было известно, есть ли закон, запрещающий инсценировать самоубийства, но он наверняка существует. На случай неприятностей нам нужно было хоть какое-то доказательство. Все мы по-своему любили Марка, но не до такой степени, чтобы рисковать сесть на скамью подсудимых по обвинению в убийстве. Впрочем, наши добрые намерения пропали втуне. Кто-то успел побывать здесь до нас.
— Расскажите мне об этом подробно.
— Особенно и рассказывать нечего. Мы оставили девушек в машине. Изабел потому, что она и так уже видела предостаточно, Софи — чтобы не оставлять Изабел в одиночестве. Кроме того, нам показалось, что будет непочтительно по отношению к Марку, если мы разрешим Софи увидеть его в таком виде. Как вам нравится такая трогательная щепетильность?
Когда мы вошли, оказалось, что делать нам здесь уже нечего, Мы обнаружили тело Марка и обстановку в точности такими, как их описала следователю мисс Маркленд. Дверь была не заперта, шторы задернуты. На Марке не было ничего, кроме его старых джинсов. На столе не осталось и следа этих пошлых картинок, а с его лица была тщательно стерта помада. Только теперь из пишущей машинки торчала записка, а на каминной решетке лежала кучка пепла. Загадочный посетитель поработал на славу. Нам оставалось только вздохнуть с облегчением. Нам не хотелось здесь задерживаться — в любую минуту мог появиться кто-нибудь из тех же Марклендов и застать нас. Конечно, дело было среди глубокой ночи, но ведь и ночь выдалась необычная. За несколько часов у него в коттедже побывало, должно быть, больше посетителей, чем за все время, что он здесь жил: сначала Изабел, потом неизвестный самаритянин, затем вся наша компания.
«Нет, — подумала Корделия, — кто-то побывал здесь еще до Изабел. И это был убийца Марка».
— Кто-то сыграл со мной глупую шутку прошлым вечером. Когда я вернулась сюда после вечеринки у вас, на этом крюке висел диванный валик. Не ваши ли это проделки?
Если удивление Хьюго было притворным, то он был более искусным актером, чем Корделия могла предположить.
— Конечно же, не мои! Я вообще думал, что вы живете в Кембридже. И потом, зачем это мне?
— Чтобы отпугнуть меня от этого дела.
— А вас можно отпугнуть? Держу пари, что нет. Мы всего лишь хотели убедить вас, что в деле Марка Кэллендера нечего расследовать. Между тем такая злая шутка могла только подстегнуть ваши поиски. Можете быть уверены, вас хотел напугать кто-то другой. И наиболее вероятно предположение, что это был тот, кто побывал здесь после нас.
— Понимаю. Кто-то решил рискнуть ради Марка. Ему — или ей — не хотелось, видимо, чтобы я рыскала здесь. Но только проще было избавиться от меня, сказав мне правду.
— Может быть, он не знал, можно ли вам доверять? Кстати, а что вы собираетесь делать? Вернетесь в город?
Он хотел, чтобы вопрос прозвучал небрежно, но в голосе его Корделия уловила волнение.
— Да, наверное, — ответила она. — Только сначала мне нужно будет повидать сэра Роналда.
— И что вы ему скажете?
— О, не волнуйтесь за меня. Я найду, что ему сказать.
Когда Хьюго и Изабел уехали, на востоке уже порозовело небо и птицы неумолчным гвалтом возвестили наступление нового утра. Картину Антонелло они увезли с собой, что отозвалось в душе Корделии щемящим сожалением, словно из коттеджа ушло что-то важное, какая-то частичка жизни Марка. Сняв полотно со стены, Изабел с серьезным видом профессионала внимательно оглядела его, прежде чем небрежно сунуть под мышку. Корделии подумалось, что эта девушка одинаково щедро готова делиться и вещами и друзьями, но только при условии, что их забирают лишь на время и вернут по первому требованию в том же состоянии, в каком взяли. Стоя у ворот, Корделия взглядом проводила «рено», за рулем которого сидел Хьюго, и чувствовала себя как хозяйка, которой с трудом удалось выпроводить последних засидевшихся гостей.
Гостиная показалась ей теперь пустой и холодной. Огонь в камине медленно угасал. Она поспешно подбросила в него остававшиеся дрова и, наклонившись, раздула пламя. Затем она принялась бесцельно бродить по комнате из угла в угол. Хотя усталость после бессонной ночи давала себя знать, она была слишком возбуждена, чтобы отправляться спать. Да и не утомление тяжким грузом давило ей сердце. Впервые она по-настоящему поняла, что ей безумно страшно. Зло реально существовало и незримо присутствовало прямо здесь, в этой комнате. Это было что-то более сильное, нежели жестокость, подлость или алчность. Зло! Корделия не сомневалась больше, что Марка убили. И с какой дьявольской расчетливостью это было сделано! Если бы Изабел дала показания, никто бы не поверил, что Марк покончил с собой. Дело было бы списано как несчастный случай. Корделии не было нужды справляться с учебником по судебной медицине, чтобы знать, как восприняла бы подобный случай полиция. Верно сказал Хьюго — такое случается не так уж редко. Между прочим, он, сын психиатра, мог слышать или читать об этом. Кому еще могла прийти в голову такая идея? Наверное, любому достаточно умудренному опытом человеку. Только это не мог быть Хьюго. У него есть алиби. Ей была противна сама мысль, что Дэви или Софи могли совершить такое. И все же, насколько типично было для них захватить с собой фотоаппарат. Эти люди эгоистичны даже в сострадании. Неужели Хьюго и Дэви могли бы стоять вот здесь, рядом с телом Марка, и деловито обсуждать диафрагму и выдержку, чтобы хорошо вышла фотография, которую они хотели заготовить на всякий случай для своего оправдания?
Она пошла на кухню, чтобы приготовить себе чай и избавиться от неприятного чувства при виде крюка в потолке. Первое время она вообще едва ли обращала на него внимание, но теперь он притягивал ее взгляд, словно загадочный фетиш. Честное слово, ей казалось, что он за одну ночь немного увеличился в размерах и продолжает расти. Изменилось ее отношение и к самой гостиной. Теперь для нее это уже было не святилище, а лобное место, где стены помнят стоны казненных. Даже ясный утренний свет, чудилось ей, источал зло.
Дожидаясь, пока вскипит вода в чайнике, она заставила себя сосредоточиться на делах начинавшегося дня. Строить теории все еще преждевременно. Мозг ее слишком воспален ужасом, чтобы рационально обработать новую информацию.
Рассказ Изабел ничего не прояснил, а, наоборот, еще больше все запутал. Есть, однако, конкретные факты, которые ей предстоит установить. Она будет действовать по намеченной прежде программе. Сегодня она отправится в Лондон, чтобы ознакомиться с дедушкиным завещанием.
Нужно было убить еще по меньшей мере часа два, прежде чем отправляться на станцию. Она решила ехать в Лондон поездом, оставив машину на привокзальной площади, подумав, что так будет и быстрее и проще. Немного досадно уезжать в столицу, тогда как ключ к тайне явно где-то здесь поблизости, но уж по крайней мере на этот раз ей было ничуть не жаль расстаться с коттеджем. Не находя себе места, она слонялась сначала по комнатам, потом по саду. Наконец, когда отчаянье и страх навалились на нее с новой силой, она взялась за лопату и завершила грядку, начатую Марком. При этом у нее не было уверенности, что она поступает правильно — незавершенная работа была одним из фактов, имевших отношение к смерти Марка. Впрочем, это заметили другие, тот же сержант Маскелл, — и они смогут подтвердить, что дело было брошено внезапно.
Физический труд подействовал на нее успокаивающе, и она копала еще целый час, прежде чем аккуратно протерла лопату и поставила ее в сарай.
Наконец наступило время отправляться. В семь часов по радио передали прогноз погоды, обещавший сильные грозы и ливневые дожди на юго-востоке страны. Поэтому она надела костюм — самую теплую свою вещь. Она не носила его со времени смерти Берни и обнаружила, что юбка болтается в поясе. Значит, она похудела. Поразмыслив немного, она достала ремень Марка и дважды обмотала его вокруг талии. Никакого отвращения к затянувшемуся вокруг нее куску кожи у Корделии не было. Ни одна из его вещей не могла вызывать у нее страха. Наоборот, надев ремень, она почувствовала себя увереннее, словно это был волшебный талисман.
Гроза действительно разразилась, не успела Корделия выйти из автобуса напротив Сомерсет-хауса. Сверкнула молния, и под оглушительный раскат грома она опрометью кинулась через просторный внутренний двор, но, как ни торопилась, ливень застиг ее на полпути к входной двери. С шумом распахнув ее, Корделия встала на пороге и со смехом принялась отряхиваться. Двое мужчин, стоявших у стойки выдачи, посмотрели на нее с улыбкой, а пожилая служительница с неудовольствием постучала предостерегающе пальцем по своему столу. Корделия сняла жакет, встряхнула его и повесила на спинку одного из стульев. Волосы ей пришлось слегка просушить носовым платком.
Когда дошла ее очередь, Корделии объяснили, как отыскать то, что ей нужно. Сначала ей предстояло найти номер завещания в каталоге — одном из множества толстенных фолиантов. Индекс включал в себя первые буквы фамилии завещателя, а также год, когда документ был передан на хранение в архив Сомерсет-хауса. После того, как номер найден, из хранилища доставляли оригинал завещания, с которым можно было ознакомиться за двадцать пенсов.
Не зная, когда умер Джордж Боттли, Корделия была в затруднении, с чего начать поиски. Она рассудила, что завещание было составлено уже после рождения Марка, поскольку дед оставил внуку немалые деньги. Но в то же время изрядная сумма была оставлена им дочери. По ее смерти деньги перешли к Роналду Кэллендеру. Логично, стало быть, предположить, что мистер Боттли умер раньше дочери, иначе текст завещания был бы изменен. Поэтому Корделия решила начать с 1951 года — года рождения Марка.
Ее догадка оказалась верной. Джордж Алберт Боттли, владелец усадьбы Стоунгейт Лодж, умер 26 июля 1951 года, ровно через три месяца и один день после рождения своего внука и всего через три недели, как составил и подписал свое завещание. Интересно, подумала Корделия, он скончался скоропостижно или это была последняя воля умирающего человека, который знал, что обречен? Из документа следовало, что он оставил состояние без малого в три четверти миллиона фунтов стерлингов. На чем он сделал такие огромные деньги? Неужели только на торговле шерстью?
Джордж Боттли не понравился Корделии еще по рассказу няни Пилбим. Впечатление не изменилось и после того, как она прочла его завещание. Она опасалась, что документ окажется длинным и слишком сложным для ее разумения. Ничего подобного — он был краток и предельно ясен. Мистер Боттли распорядился, чтобы все его имущество было распродано, поскольку он не хотел «семейных свар из-за дорогих безделушек». Скромные суммы были завещаны с лугам, но, как заметила Корделия, в завещании не был упомянут садовник. Половину основной части своего состояния он оставлял своей дочери исключительно потому, что «она наконец показала, что в ней есть хоть что-то от нормальной женщины». Другая половина доставалась его возлюбленному внуку Марку Кэллендеру по достижении им двадцатипятилетия, потому что к тому времени «либо он сам научится тратить деньги с умом, либо станет достаточно самостоятельным, чтобы никто не мог им манипулировать». Проценты с капитала распределялись между несколькими дальними родственниками. Условие было таким: в случае смерти каждого из них доля покойного делилась поровну между остальными. Завещатель пребывал в уверенности, что таким образом те, кого он облагодетельствовал, будут хранить неизменный интерес к состоянию здоровья друг друга и постараются отличаться хотя бы долгожительством, если уж судьбе не было угодно наградить их другими отличиями. Если Марк умрет, не достигнув двадцати пяти лет, говорилось в завещании, его доля капитала должна была оставаться в банке до тех пор, пока не почиют в бозе все, кто получает проценты с него. Затем деньги передавались благотворительным фондам по приложенному списку. Корделии бросилось в глаза, что выбор мистера Боттли остановился на тех из них, которые умели с толком распоряжаться финансами. Его, видимо, совершенно не волновало, смогут ли его деньги помочь кому-то из нуждающихся. Он просто-напросто попросил своего адвоката составить для него список наиболее надежных и преуспевающих благотворительных организаций. Они-то и упоминались в завещании.
Странный все-таки это был документ. Мистер Боттли ничего не оставил зятю, но совершенно не подумал о том, что дочь, не отличавшаяся крепким здоровьем, может умереть, оставив свое состояние мужу. В известном смысле это было завещание игрока, и Корделия еще раз подумала, как же все-таки мистер Боттли сколотил такой крупный капитал? Впрочем, если не считать нескольких циничных ремарок, завещание нельзя было назвать ни несправедливым, ни скупым. В отличие от некоторых других толстосумов мистер Боттли не пытался даже из могилы контролировать свои деньги, чтобы ни одно пенни не попало в руки неугодных ему людей. Дочь и внук получили свои доли наследства без всяких оговорок. Корделии стало совершенно ясно: смерть Марка никому не могла принести материальных выгод, кроме нескольких благотворительных фондов.
Она занесла в записную книжку основные положения завещания, но не потому, что опасалась что-то забыть. Просто Берни всегда настаивал на скрупулезном ведении документации. Затем в страничку расходов были занесены двадцать пенсов за пользование архивом, стоимость проезда от Кембриджа до Лондона и обратно плюс билет на автобус.
Гроза оказалась бурной, но недолгой. Когда Корделия вышла на улицу, летнее солнце уже почти совсем просушило асфальт. Она решила, что возьмет с сэра Роналда плату только за половину этого дня, а остальную его часть проведет в Лондоне. В конторе ее могла ждать почта и — кто знает — повая работа.
Скоро она выяснила, что делать этого не стоило. В конторе было еще более неуютно и мрачно, чем в последний раз. Спертый воздух отдавал кислятиной, и это особенно чувствовалось после свежести только что омытых ливнем улиц города. На мебели лежал толстый слой пыли, а пятно на ковре приобрело кирпичный оттенок и пугало даже больше, чем сначала, когда было ярко-красным. В почтовом ящике не оказалось ничего, кроме последнего предупреждения о неуплате за свет. Корделия выписала чек за электричество, протерла мебель и сделала еще одну неудачную попытку отмыть ковер. Потом она заперла офис и пешком побрела к Трафальгарской площади. Может быть, в Национальной галерее к ней вернется душевное равновесие?
К коттеджу она подъехала около восьми часов вечера. Она оставила «мини» в укрытии и подошла к дому. Уходя утром, она тщательно заперла дверь и наклеила на окно с наружной стороны тончайшую полоску клейкой ленты. Если в ее отсутствие здесь кто-то побывал, она сразу же узнает об этом. Но нет, лепта была на месте. Корделия подумала, не достать ли пистолет из тайника, но решила, что это можно будет сделать и позже. Она проголодалась и первым делом хотела приготовить ужин. Нашарив в сумке ключ, она наклонилась, чтобы вставить его в замочную скважину. Ей казалось, что опасность может подстеречь ее только внутри, и потому нападение стало для нее полнейшей неожиданностью. Она все еще ничего не понимала, когда ее накрыло откуда-то сверху одеяло, а на шее начала затягиваться веревка, прижимая к ее лицу удушливую шерстяную маску. Она судорожно схватила ртом воздух, но в груди уже растекалась тупая боль, и она потеряла сознание…
Освобождение было еще более неожиданным, чем нападение, и оказалось еще страшнее. Одеяло с нее резко стянули. Она успела лишь на секунду увидеть небо, просвечивающее сквозь листву, и тут же почувствовала, что летит, проваливается куда-то в холод и мрак. Она словно еще раз увидела все свои ночные кошмары, все страхи, которых натерпелась в детстве. И тут ее тело рухнуло в воду. Ледяной холод вцепился в нее тысячью пальцев. Инстинктивно в момент погружения она закрыла рот. Отчаянно барахтая руками и ногами, она сумела выбраться на поверхность, встряхнула головой и посмотрела вверх. Черный туннель, простиравшийся над нею, венчался кругом света, похожим на диск луны. Она в ужасе наблюдала, как тяжелая крышка медленно наползала на колодец. Луна сначала ополовинилась, потом превратилась в ущербный месяц, а затем все — она видела только восемь узеньких светлых полосок.
В отчаянии она вытягивала в воде ноги, пытаясь нащупать дно. Это ей не удалось. Только не паниковать, твердила она себе, шаря руками по стенам в поисках хоть какого-то выступа. Но нет, стены колодца были с безукоризненной аккуратностью выложены из кирпича. Это была цилиндрическая могила, гладкая и скользкая.
Внезапно она почувствовала, что страх уступил место злости. Она ни эа что не станет погибать в этом омерзительном месте. Колодец глубокий, но узкий — всего около метра в диаметре. Если сохранить присутствие духа, можно попробовать подняться вверх, упираясь в стену ногами и плечами.
Каким-то чудом она ни разу не ударилась о стены при падении, и на ней не было ни царапины. Она жива и в полном сознании — это главное. Сколько она себя помнит, ей приходилось выбираться из всевозможных переделок. Выберется и на этот раз.
Опрокинувшись на спину, она плечами уперлась в степу и развела руки, чтобы локти попали в стыки между кирпичами. Потом, сбросив туфли, ступнями уперлась в противоположную стену, и тут же заметила, что один из кирпичей у поверхности воды едва заметно выступает. Она вцепилась в него согнутыми кончиками пальцев ног, и так у нее появилась пусть неверная, но такая необходимая для начала подъема опора. Воспользовавшись ею, она смогла вытянуть тело из воды и дать хотя бы секундный отдых спине и бедрам.
Затем она начала медленный подъем, сначала порывисто переставляя крошечными шажками ноги, а потом спиной и плечами подтягивая на какой-то дюйм вверх все тело. Она не сводила глаз с изгиба противоположной стены, стараясь не смотреть ни вниз, ни вверх, отмечая свое продвижение по ширине каждого кирпича. Шло время. У нее не было возможности взглянуть на часы Берни, хотя в замкнутом пространстве они стучали неестественно громко. Ноги ее уже болели почти нестерпимо, быстро пропитавшаяся кровью блузка липла к спине. Усилием воли она заставляла себя не думать о холодной бездне под собой или об узких, по постепенно приближающихся полосках света над головой. Чтобы выжить, всю энергию нужно было направить на каждый новый вершок подъема, с какой бы болью он ни давался.
Неожиданно ноги соскользнули по стене, и она съехала метра на полтора вниз, прежде чем сумела затормозить и остановиться. Ее затрясло в беззвучных рыданиях от боли и жалости к себе. Потребовалось время, чтобы к ней вернулось мужество и можно было возобновить восхождение. Иногда ей попадались небольшие уступчики, дававшие возможность вытянуть ноги и отдохнуть. И тут же возникал соблазн вот так и остаться в относительном покое и безопасности. Ей приходилось невероятным волевым усилием заставлять себя продолжать мучительное движение вверх.
Казалось, она карабкалась так уже несколько часов, выталкивая себя, как плод из материнской утробы. Снаружи начало темнеть, и полоски света в деревянной крышке потускнели, хотя были теперь немного шире. Корделия убеждала себя, что подъем на самом деле не так уж сложен. Мрак и одиночество — вот отчего он кажется таким трудным. Если бы это была школьная эстафета с преодолением препятствий, она наверняка легко взобралась бы по такой трубе.
Именно в тот момент, когда вопреки самовнушению Корделия поняла, что без посторонней помощи ей не выбраться, она заметила путь к спасению. Меньше чем в метре над нею находилась последняя перекладина короткой и узкой деревянной лестницы. Сначала она решила, что это ей привиделось. Она ненадолго закрыла глаза, потом открыла, но лестница была на месте, смутно виднеясь при скудном освещении. Еще до того, как она протянула к ней свою слабеющую руку, она знала, что даже до нижней ступеньки ей не достать. Лестница могла спасти ей жизнь, но она знала, что сил добраться до нее уже не осталось.
И тут она вспомнила про ремень. Рука упала на пояс, нащупав тяжелую медную пряжку. Она расстегнула ее и стянула с пояса мягкую кожаную змею. Тщательно прицелившись, Корделия метнула конец ремня с пряжкой в сторону лестницы. Три раза металл глухо звякал о деревянную перекладину, но только с четвертой попытки ремень оказался переброшенным через ступеньку. Она поймала пряжку и продела в нее другой конец, чтобы получилась крепкая петля. Она робко дернула ремень, потом еще раз — сильнее. Ее охватило радостное предчувствие, и она уже собирала силы для последней и решающей попытки, когда прогнившая ступенька с едва слышным треском отломилась и в каком-нибудь сантиметре от ее головы упала вниз. Казалось, прошло не меньше минуты, прежде чем донесся всплеск воды.
Корделия расстегнула пряжку и возобновила попытки. Следующая ступенька располагалась тридцатью сантиметрами выше, и забрасывать ремень было намного труднее. Даже такое небольшое усилие давалось ей сейчас с трудом. Она поняла, что надо набраться терпения. Она сбилась со счета, сколько было попыток, пока пряжка не перелетела наконец через перекладину. С трудом застегнув ремень, Корделия поняла, что следующей ступеньки ей уже не достать.
К счастью, эта перекладина выдержала ее тяжесть. Она лишь смутно помнила последние минуты подъема, когда сначала встала на лестницу, а затем накрепко привязалась ремнем к ее стойкам. Теперь она была в безопасности; падение ей больше не угрожало. На некоторое время она позволила себе впасть в забытье, но затем ее разгоряченный мозг снова начал работать. Она догадывалась, что, если никто не придет на выручку, шансов сдвинуть изнутри тяжеленную деревянную крышку у нее не будет никаких. Более того, чем сильнее она в нее будет упираться, тем больше риск сорваться вниз вместе с лестницей. А помощь теперь может прийти лишь на следующий день. О том, что она может не подоспеть вовсе, Корделия старалась не думать. Рано или поздно кто-нибудь должен здесь появиться. Привязанной в этом положении она может рассчитывать протянуть несколько дней. Даже если она лишится чувств, все равно остается надежда, что ее достанут отсюда живой. Мисс Маркленд знает, что она все еще в коттедже — там остались ее вещи. Мисс Маркленд непременно догадается заглянуть сюда.
Она принялась размышлять о том, как можно было бы подать наружу сигнал о себе. Между деревянными блоками, из которых была сколочена крышка, оставалась узкая щель. В нее можно что-нибудь подсунуть. Но что? Впрочем, теперь все равно придется дождаться утра. Необходимо расслабиться, поспать и спокойно ждать вызволения.
Но не успела еще эта мысль промелькнуть у нее в голове, как всем ее существом начал овладевать ужас, подобного которому она еще не испытывала. Ее не успеют спасти. Крадучись под покровом темноты, к колодцу придет не кто иной, как ее убийца. Он непременно должен вернуться — таков его план. Нападение, которое поначалу показалось ей совершенно бессмысленной жестокостью, на самом деле было тщательно продуманным. Все будет выглядеть как несчастный случай. Нынешней ночью убийца вернется, чтобы снять крышку с колодца. Затем, может быть, через несколько дней в сад забредет мисс Маркленд и увидит, что случилось. И никто никогда не сможет доказать, что Корделия не свалилась в колодец по неосторожности. Она очень живо помнила слова сержанта Маскелла: «Важно ведь не то, что ты подозреваешь, а только то, что можешь доказать». Да и будут ли они, подозрения-то? Случай всем покажется элементарным. Молодая, порывистая, чересчур любопытная девушка жила в коттедже без разрешения хозяев. Она, по всей видимости, решила обследовать колодец. Открыть простой навесной замок для нее не составило труда. Затем она сдвинула крышку и спустилась по лестнице, как вдруг последняя ступенька подломилась под ней. На перекладинах лестницы будут найдены только ее собственные отпечатки пальцев, если их вообще сочтут нужным снимать. В коттедже никого нет, и потому убийца вряд ли будет кем-либо замечен. И она ничего, ничего не может предпринять. Оставалось только сидеть здесь и ждать, когда послышатся тяжелые шаги, прерывистое дыхание, а потом отодвинется крышка и покажется лицо.
Испытав до дна свой безграничный ужас перед всем этим, Корделия оставила всякую надежду. Она молила теперь только об одном: чтобы сознание поскорее покинуло ее. Ей не хотелось теперь знать, кто придет, чтобы добить ее. Она не унизится до мольбы о пощаде. Она знала: человек, который повесил Марка, не ведает жалости.
Небо не вняло ее мольбам, и она находилась в полном сознании, когда крышка медленно поползла в сторону. В колодец проникло немного света. Щель расширялась, и тут она услышала голос — низкий, трепещущий от страха голос женщины:
— Корделия!
Она подняла голову. У края колодца на коленях сидела мисс Маркленд. И в ее глазах Корделия увидела зеркальное отражение собственного ужаса.
Десять минут спустя Корделия полулежала в кресле у камина в коттедже. Она чувствовала боль во всем теле и не могла сдержать крупной нервной дрожи. Блузка присохла к ране на спине, и она не могла шевельнуться, чтобы не причинить себе новых мучений. Мисс Маркленд ушла в кухню, и через некоторое время оттуда донесся аромат кофе. Ее возня и этот приятный запах могли бы подействовать на Корделию умиротворяюще, но только не сейчас. Сейчас ей во что бы то ни стало нужно было остаться одной. Убийца вернется. Ему необходимо вернуться. Она должна быть там и встретить его.
Мисс Маркленд принесла две кружки и втиснула одну из них в нетвердую руку Корделии. Потом она поднялась наверх, принесла один из свитеров Марка и набросила ей на плечи. Ее испуг уже прошел, по она тоже вся трепетала от возбуждения, как девица, решившая впервые отдаться мужчине. Присев напротив Корделии, она испытующе посмотрела на нее:
— Как это случилось? Вы должны рассказать мне.
Как ни странно, способность соображать не оставила Корделию.
— Право, не знаю, — ответила она. — Я ничего не помню до того момента, как упала в воду. Я решила осмотреть колодец и свалилась в него.
— А как же крышка! Крышка-то была на месте.
— Да, кто-то, должно быть, задвинул ее.
— Зачем? Да и кто мог сюда забрести?
— Не знаю, — с нажимом сказала Корделия и добавила уже более мягко: — Вы спасли мне жизнь. Как вы вообще заметили, что что-то неладно?
— Я пришла к коттеджу, чтобы посмотреть, здесь ли вы еще. Гляжу — вас не видно. Подошла к колодцу — спотыкаюсь о кусок какой-то веревки. Потом заметила, что крышка вроде бы лежит не на месте и замок сбит.
— Вы спасли мне жизнь, — повторила Корделия, — но сейчас прошу вас — уходите. Пожалуйста! Со мной все в порядке, честное слово.
— Посмотрите, как вы слабы! Нет, я не могу вас бросить одну. К тому же может вернуться тот негодяй, который задвинул крышку. Как же я могу вас бросить, зная, что поблизости бродит какой-то мерзавец, а вы здесь совершенно одна?
— Мне ничто не угрожает, уверяю вас. К тому же у меня есть пистолет. Все, что мне необходимо, это — отдых и покой. Прошу вас, не надо обо мне беспокоиться. Пожалуйста!
Корделия сама поразилась, до чего истерично прозвучала эта фраза.
Но мисс Маркленд, казалось, ее не слышала. Она вдруг рухнула перед Корделией на колени и высоким, срывающимся голосом выпалила сокровенную историю, как ее четырехлетний сын непостижимым образом сумел пробраться сквозь густую живую изгородь, свалился в колодец и утонул. Корделию жег взгляд ее безумных глаз. Все это, разумеется, фантазии. Женщина просто сошла с ума! А если это правда, то настолько жуткая, что Корделия не желает ее слышать! Когда-нибудь потом она вспомнит все до последнего слова и содрогнется от ужаса и сострадания, думая о несчастном малыше, нашедшем смерть в ледяном мраке колодца. Она всем существом ощутит кошмар его агонии, вспомнив, через что прошла сама. Но только не сейчас.
В поспешном потоке слов Корделия уловила вдруг нотки облегчения. Мисс Маркленд спешила излить свою душу, думая, что имеет на это право. И наступила секунда, когда Корделия не могла больше этого выносить.
— Простите, простите меня! — закричала она. — Вы спасли мне жизнь, и я в долгу перед вами. Но я не могу слышать всего этого! Мне нужно остаться одной. Пожалуйста, уходите!
До конца дней своих будет помнить Корделия искаженное болью лицо этой женщины, ее молчаливый уход. Не было слышно ни ее шагов, ни стука закрывшейся двери. Корделия просто поняла, что осталась одна. Ее больше не трясло, хотя озноб не проходил. Она поднялась наверх, чтобы надеть брюки и свитер. Нужно было торопиться. Взяв патроны и фонарик, она вышла из коттеджа. Пистолет был на месте. Она зарядила его и, затаившись в кустах, стала ждать.
В темноте она не могла разглядеть стрелок своих часов, но прошло не менее получаса, прежде чем донесся звук, которого она дожидалась. По деревенской улице проезжала машина. Звук мотора сначала усиливался, но потом стал затихать. Автомобиль проехал мимо, не остановившись. Странно, ночью здесь никто не ездит. Кто бы это мог быть? Она так вцепилась в пистолет, что у нее заныли пальцы, и ей пришлось переложить его в другую руку.
И снова она ждала. Медленно тянулись минуты. Тишину нарушали только трели одинокого сверчка, спрятавшегося где-то в траве. И снова донесся до нее звук мотора. На этот раз он был слабее и затих, так и не приблизившись. Кто-то остановил машину вдалеке от коттеджа.
Она снова взяла пистолет в правую руку. Сердце стучало так бешено, что могло, казалось, выдать ее присутствие. Слегка скрипнули ворота, хотя это могло ей только померещиться. Зато вполне отчетливо слышала она теперь шаги, приближавшиеся от коттеджа. И почти сразу она увидела его — грузноватый, широкоплечий силуэт. В руке он нес ее сумку. Это встревожило Корделию. Как могла она совершенно забыть о ней? Сейчас ей было совершенно ясно, зачем он ее взял. Он должен был обыскать сумку, но потом вернуть, чтобы она была найдена в колодце.
Он шел, стараясь ступать как можно мягче, карикатурно размахивая своими длинными руками. Подойдя к краю колодца, он огляделся по сторонам, и в белках его глаз блеснул лунный свет. Затем он наклонился и стал шарить по траве в поисках веревки. Мисс Маркленд оставила ее у колодца, но он, видимо, заметил, что лежит она не так, как прежде, потому что, взяв ее в руки, он стоял некоторое время, о чем-то в нерешительности раздумывая. Корделия старалась дышать как можно тише. Ей казалось невероятным, что он не слышит, не замечает, не чует ее присутствия. Он был так похож на хищника, и ей трудно было поверить, что он не обладает животным инстинктом обнаруживать врага даже в полнейшей темноте. Сейчас он снова наклонился и продернул конец веревки сквозь стальное кольцо.
Корделия осторожно вышла из своего укрытия. Пистолет она держала твердо и прямо, как учил Берни. Она знала, что стрелять не будет, но, без сомнения, испытывала в этот момент именно то чувство, которое толкает на убийства.
— Здравствуйте, мистер Ланн, — сказала она громко.
Она не знала, успел ли Ланн заметить пистолет, но когда он повернулся и его лицо осветила снова вышедшая ненадолго из-за облаков луна, на нем она прочла ненависть, отчаяние и панический ужас. Он хрипло вскрикнул, швырнул сумку на землю и кинулся напролом через сад. Корделия бросилась за ним, сама не зная зачем, понимая только, что должна добраться до Гарфорт-хауса раньше, чем он. Стрелять она все-таки не стала.
У него было преимущество перед нею. Выскочив за ворота, она увидела, что он оставил фургон метрах в пятидесяти в стороне, причем двигатель не заглушил. Бежать за ним не имело смысла. Догнать его можно было только на машине. И Корделия поспешила к ней, роясь на ходу в сумке, которую успела подобрать. Молитвенник и записная книжка пропали, однако ключи оказались на месте. Когда «мини» выехала задним ходом на дорогу, Корделия увидела задние габаритные огни фургона в самом конце улицы. Она не знала, какую скорость Ланн мог из своей машины выжать, но сомневалась, чтобы она бегала быстрее ее малолитражки. Вдавив педаль акселератора до отказа, Корделия бросила «мини» в погоню. Ланн вел машину быстро, и дистанция между ними не уменьшалась. Они мчались уже по шоссе, и где-то недалеко впереди должен быть поворот на Кембридж. На огромной скорости они приближались к перекрестку.
Почти перед самой развилкой дорога круто уходила влево, и фургон исчез из поля зрения Корделии. Страшный удар донесся до нее, когда сама она еще не успела подъехать к перекрестку. От грохота содрогнулось все вокруг. Корделия вцепилась руками в руль и резко затормозила. Остановив «мини», она бегом бросилась к перекрестку. Когда он открылся перед нею, она увидела прежде всего огромный автопоезд, вокруг которого мелькали тени людей. Маленький фургон влетел ему под передний мост, как игрушечный. Пахло бензином, где-то кричала женщина, к месту происшествия съезжались автомобили. Корделия подошла к грузовику. Водитель его по-прежнему сидел за рулем, глядя в одну точку перед собой. Люди что-то кричали ему, размахивали руками, но он не шевелился.
— У него шок, — сказал кто-то. — Нужно вытащить его наружу.
Трое мужчин подошли к кабине и с кряхтением взяли шофера на руки. Он, казалось, превратился в манекен: колени поджаты, руки согнуты в локтях и вытянуты вперед, словно все еще держат руль.
Самая большая группа собралась у фургона. Корделия подошла к ним и спросила:
— Водитель погиб?
— Ну а как вы думаете? — ответили ей.
Потом какая-то женщина сказала:
— Кто-нибудь догадался вызвать «скорую»?
— Да, тот парень на «кортине» отправился к ближайшему телефону.
Рядом остановилась еще одна машина. Из нее вышел мужчина, который энергично проложил себе путь сквозь толпу:
— Пропустите меня. Я — врач.
Пробившись к фургону, он оглянулся и сказал, обращаясь к Корделии, потому, видимо, что она стояла к нему ближе всех:
— Если вы, девушка, не были свидетелем аварии, вам лучше отправляться своей дорогой. И всех остальных прошу отойти в сторону. Вам тут делать нечего. И, пожалуйста, потушите сигареты.
Корделия медленно побрела к «мини», тщательно выставляя ноги, как выздоровевшая после долгой болезни, которая снова учится ходить. Она медленно объехала место происшествия по заросшей травой обочине. Издали донеслись звуки сирен. Когда она сворачивала с главного шоссе, зеркальце заднего вида окрасилось вдруг в красный цвет. Оглянувшись, она увидела, что над дорогой встал столб пламени. Доктор опоздал со своим предостережением. Фургон взорвался. Теперь для Ланна не осталось никакой надежды, если она вообще была когда-нибудь.
Корделия осознавала, что едет неизвестно куда и ведет машину словно во сне. Обгонявшие ее автомобили сигналили, водители вертели у виска пальцами, поэтому она решила остановиться чуть в стороне от дороги и выключила зажигание. Руки ее дрожали, ладони были увлажнены потом. Она вытерла их платком и положила руки на колени с таким чувством, словно они ей больше не принадлежали. Она едва ли заметила, как рядом остановилась машина. В окошке «мини» появилось лицо. Голос мужчины звучал развязно, но нервно. От него разило спиртным.
— Техника подвела, а? Что у вас тут стряслось?
— Ничего. Просто остановилась, чтобы немного отдохнуть.
— Ну, такая милая девушка не должна отдыхать одна…
Он уже взялся за ручку двери, и потому Корделия, не теряя времени, достала из сумки пистолет. Она сунула ствол прямо в нагловатое лицо.
— Пистолет заряжен, учтите. Если не уберетесь, буду стрелять.
Угроза прозвучала настолько жестко, что у нее самой мурашки побежали по спине. С отвисшей от удивления челюстью мужчина попятился.
— Прошу меня извинить. Это, конечно, моя ошибка. Не хотел вас обидеть. Извините.
Корделия дождалась, пока его машина скроется из виду. Затем завела двигатель, но тут же поняла, что вести машину не в силах, и снова заглушила его. Откинувшись на сиденье, она, неимоверно усталая, понеслась куда-то в блаженном потоке, которому не могла и не хотела сопротивляться. Голова ее упала на грудь, и она заснула.
Корделия спала крепко, но недолго. Она не знала, что разбудило ее: фары встречной машины или же ее подсознание само отмерило полчаса отдыха как необходимый ей минимум.
Остаток пути она проделала как новичок за рулем, вперив взгляд в дорогу и крепко вцепившись в руль. И вот наконец перед ней были высокие ажурные ворота Гарфорт-хауса. Она выскочила из машины, моля бога, чтобы они не оказались на замке. Ей повезло, и задвижка, хотя и устрашающе тяжелая с виду, легко поддалась. Ворота бесшумно распахнулись.
Она припарковала «мини» чуть в стороне от дома, в окнах которого не было ни огонька. Светилась только открытая дверь прихожей. Корделия не стала звонить. С пистолетом в руке она вошла. Здесь царили те же запахи роз и лаванды, которые встретили ее в первый раз. Она стояла посреди просторной прихожей. Ее слегка покачивало. Рука с пистолетом вяло опустилась.
К ней подошла откуда-то вдруг появившаяся мисс Лиминг и мягко взяла у нее пистолет. Корделия заметила это только потому, что рука не ощущала больше его тяжести. Плевать. Она все равно не сможет пустить его в ход. Ей это стало понятно в тот момент, когда Ланн в страхе убегал от нее.
— Вам некого бояться в этом доме, — сказала мисс Лиминг.
— Мне нужно поговорить с сэром Роналдом. Где он?
— У себя в кабинете.
Он сидел за письменным столом и что-то надиктовывал в микрофон стоявшего рядом магнитофона. Увидев Корделию, он выключил его, а потом встал, подошел к стене, чтобы вынуть вилку из розетки. Они сели друг против друга. Сэр Роналд скрестил пальцы в круге света, который отбрасывала настольная лампа, и посмотрел на Корделию.
— Мне только что сообщили, что погиб Крис Ланн, — сказал он. — Это был лучший лаборант из всех, с кем мне приходилось работать. Я взял его из сиротского приюта пятнадцать лет назад. Своих родителей он не знал. Это был трудный подросток, которого уже взяла на заметку полиция. Школа ему не дала ничего. У меня же он стал прекрасным натуралистом. Если бы он получил образование, он мог превзойти даже меня.
— Тогда почему же вы не дали ему возможности учиться?
— Потому что он был мне полезнее в роли лаборанта. Я сказал, что из него мог бы получиться выдающийся ученый. Однако я могу найти десятки подающих надежды молодых ученых, а вот второго такого лаборанта, как Ланн, мне не найти. Он творил с инструментами просто чудеса.
Он смотрел на Корделию без всякого интереса.
— Вы, как я понимаю, приехали, чтобы уведомить меля о своих выводах? Только уже очень поздно, и я страшно устал. Давайте отложим это на завтра.
— Нет! — сказала она. — Хотя я тоже устала, я хочу покончить с этим делом сегодня и сейчас же.
Не глядя на нее, он взял со стола нож для бумаг из черного дерева и стал балансировать им на кончике пальца.
— Тогда, может быть, вы скажете мне, почему покончил с собой мой сын? У вас наверняка есть что сказать. Не могли же вы вот так ворваться среди ночи в мой дом без достаточно веской причины?
— Ваш сын вовсе не покончил с собой. Он был убит. Убит человеком, которого он хорошо знал, кого беспрепятственно впустил к себе в коттедж и кто пришел, хорошо подготовившись заранее. Марка сначала задушили, а потом повесили на крюке его собственным ремнем. Убийца накрасил ему губы помадой, напялил на него женское нижнее белье и разбросал по столу листы из порнографического журнала. Все это должно было выглядеть как случайная смерть во время, скажем так, сексуального эксперимента. Такое случается не так уж редко.
На минуту воцарилась пауза. Затем сэр Роналд совершенно спокойно спросил:
— И кто же это сделал, как вы считаете, мисс Грей?
— Вы сами. Это вы убили своего сына.
— И по какой же, интересно знать, причине?
У него был тон экзаменатора, задающего студенту каверзные вопросы.
— Потому что он дознался, что ваша жена не была его матерью и что деньги, оставленные дедом ей и ему, были получены путем мошенничества. Потому что он не хотел ни дня пользоваться бесчестными деньгами и отказался от причитавшейся ему через четыре года доли наследства. Вы опасались, что дело может приобрести огласку. И как раз в то время, когда вы собирались получить выгодный заказ. На карту было поставлено будущее вашей лаборатории. Этого вы не могли допустить.
— А кто же снова переодел его, стер помаду и отпечатал за него предсмертную записку?
— Полагаю, что мне это известно, но вам я не скажу. Вы ведь на самом деле наняли меня, чтобы я выведала именно это. Только это вас по-настоящему волновало. Сына вы убили собственноручно. У вас даже было заготовлено на всякий случай алиби. Вы сделали так, чтобы Ланн позвонил в колледж и назвался вашим сыном. Он был единственным человеком, на которого вы могли положиться во всем. Хотя не думаю, чтобы вы сказали ему всю правду. Он ведь был всего-навсего вашим лаборантом. Он не задавал лишних вопросов, а делал то, что вы ему велели. И даже если бы он догадался, вам все равно ничто не угрожало, так ведь? Правда, алиби вы не осмелились воспользоваться, потому что вам не было известно, когда в точности было обнаружено тело Марка. Если кто-то нашел его и симулировал самоубийство до звонка Ланна, ваше алиби разлетелось бы в пух и прах, а это всегда опасно. Поэтому вы постарались найти повод поговорить с Бенскином и уладить это. Вы сказали ему правду, что вам звонил Крис Ланн. А уж тот-то непременно подтвердил бы ваши слова. Впрочем, это не имело большого значения. Даже если бы Бенскин заговорил, ему бы все равно никто не поверил.
— Верно и точно так же никто не поверит вам. Вы сделали все, чтобы честно отработать свой гонорар, мисс Грей. Ваша версия превосходна. Правдоподобны даже некоторые детали. Но только вы, я надеюсь, отлично понимаете, что ни один следователь не воспримет этого всерьез. К несчастью, вам не удалось в свое время взять показания у Ланна. А теперь он мертв, погиб в автомобильной катастрофе.
— Знаю. Сегодня он покушался на мою жизнь. А еще раньше хотел напугать меня, чтобы я бросила расследование. Зачем? Он что, начал подозревать истину?
— Если он пытался вас убить, то превысил свои полномочия. Ему было приказано всего лишь присматривать за вами. Я нанял вас для того, чтобы вы уделили свое время исключительно моему делу, и мне хотелось быть уверенным, что вы добросовестно выполняете мои условия. В известном смысле я могу быть вами доволен, только не надо выносить плоды вашего воображения за пределы этой комнаты. Судьи сурово карают клеветников. У вас ведь совершенно нет доказательств. Тело моей жены было кремировано. Никто и ничто не докажет, что Марк не был ее сыном.
— Да, вы специально навестили доктора Глэдвина и убедились, что он слишком дряхл, чтобы помнить или тем более дать показания. Стоило ли беспокоиться? Он и так вряд ли что-нибудь подозревал. Вы потому и выбрали его врачом для своей жены, что он был стар и некомпетентен. И все же у меня есть одно небольшое доказательство. Его, кстати, собирался доставить вам Ланн.
— Вам должно быть известно, что Ланн сгорел в своем фургоне. Вы должны были лучше беречь свои доказательства, мисс Грей.
— Но остается еще женское нижнее белье. В магазине могут припомнить, кто купил эти вещи, особенно если то был мужчина.
— Многие мужчины покупают белье в подарок своим женщинам. И вообще, если бы я готовил такое убийство, покупка белья волновала бы меня меньше всего. Продавщица в крупном универмаге, где всегда полно народу, вряд ли запомнит какую-то отдельную покупку. К тому же мужчина мог слегка изменить свою внешность. Неужели вы в самом деле полагаете, что она запомнила одно из тысяч лиц, прошедших перед нею в тот день, а было это уже несколько педель назад? И даже если запомнит, это все равно ничего не значит, если у вас нет вещей, о которых идет речь. Можете не сомневаться в одном, мисс Грей, если бы мне нужно было кого-то убить, я бы сделал это так, чтобы меня никогда не смогли уличить в этом. Если даже полиция узнает, в каком виде был первоначально найден Марк, а она вполне может проведать об этом, поскольку, как я вас понял, это знаем не только мы двое, они только убедятся в том, что мой сын покончил с собой. Смерть Марка была необходима и, в отличие от большинства смертей, послужила разумной цели. Человеческие существа испытывают непреодолимую тягу к самопожертвованию. Люди гибнут по причине и без. Умирают за такие бессмысленные абстракции, как патриотизм, справедливость или мир. Они готовы идти на гибель во имя чужих идеалов, подчиняясь чужой воле. Вы, например, наверняка готовы были бы отдать жизнь для спасения ребенка или если бы ваша смерть помогла найти средство от рака.
— Мне хочется верить, что могла бы. Но только я хотела бы, чтобы решение принимала я сама, а не вы или кто-то Другой.
— Несомненно! Так вы получите необходимое моральное удовлетворение. Но что это изменит? И не говорите мне, что мои исследования не стоят единственной человеческой жизни. Не лицемерьте. Вы просто не в состоянии оценить научную ценность моей работы. И какая вам разница, как умер Марк? Вы даже не слышали о нем, пока не оказались в Гарфорт-хаусе.
— Для Гэри Веббера есть разница, — ответила Корделия.
— И ради того, чтобы Гэри Вебберу было с кем поиграть, я должен терять все, ради чего трудился столько лет?
Он вдруг посмотрел Корделии прямо в глаза и быстро спросил:
— Что с вами? Вы больны?
— Нет, я совершенно здорова. Я знала, что права, чувствовала, что мне удалось установить истину, но мне казалось невероятным, что в одном человеке может быть столько зла.
— Если вы были способны вообразить все это, я вполне мог это сделать. Вы еще не постигли эту особенность рода человеческого. Как раз здесь зарыт ключ к разгадке того, что вы называете злом в людях.
Корделия не могла больше выносить его циничных теорий.
— Но тогда какой же смысл бороться за более совершенный мир, если люди, в нем живущие, не смогут любить друг друга! — воскликнула она.
Эта реплика не на шутку разозлила его.
— Любовь! Ни одним словом так не разбрасываются, как этим. А между тем каждый понимает его по-своему. Вы, например, что под ним подразумеваете? Что люди должны научиться существовать вместе, проявляя заботу о благе ближнего? Но об этом печется закон. Или вы вкладываете в это слово христианский смысл? Тогда изучайте историю, и вы увидите, к какому ужасу, к какому насилию и ненависти неизменно приводила человечество религия любви. Или, быть может, вы трактуете любовь как страстную привязанность одного человека к другому? Это было бы очень по-женски. Но только любая страстная привязанность кончается ревностью и порабощением. Любовь даже более разрушительна, чем ненависть. Поэтому, если вы ищете, чему посвятить свою жизнь, посвятите ее какой-нибудь идее, но только не любви.
— Вы должны были оставить ему жизнь! Деньги для него ничего не значили. Он сумел бы понять, что вас толкнуло на подлог, и молчал бы.
— Вы так полагаете? А как сумел бы он — да и я сам — объяснить через четыре года отказ от крупного наследства? Люди, которые находятся в плену у собственной совести, всегда опасны. Мой сын был обожавшим самокопание чистоплюем. Как я мог поставить в зависимость от него дело своей жизни?
— Теперь вы поставили его в зависимость от меня, сэр Роналд.
— Ошибаетесь. Я ни от кого не завишу. Свидетелей нашего разговора нет. Вы не посмеете передать его содержание кому-либо за пределами этого дома. А если осмелитесь, я вынужден буду вас уничтожить. Я сделаю так, что вы уже никогда не найдете себе работу, мисс Грей. Для начала я задавлю ваше жалкое агентство. Судя по тому, что рассказывала мне мисс Лиминг, это будет нетрудно. Клевета вам дорого обойдется. Помните об этом, если вам захочется развязать язык. И зарубите себе на носу вот еще что: вы можете повредить только себе самой и памяти Марка. Причинить вред мне вам не удастся.
Корделия не могла знать, какую часть их беседы слышала мисс Лиминг, долго ли стояла она за дверью. Она только увидела теперь, как стройная фигура в длинном красном халате беззвучно пересекла комнату, не сводя глаз с сидящего за столом человека. Руки ее сжимали рукоятку пистолета. Корделия наблюдала за ней, парализованная ужасом. Она знала, что должно сейчас произойти. Прошли, наверное, какие-нибудь три секунды, но они тянулись для нее очень долго. У нее было время закричать, предупредить, а быть может, броситься вперед и вырвать пистолет из этих сведенных судорогой рук, но она не сделала ничего. Сэр Роналд тоже не издал ни звука. Он только слегка приподнялся в своем кресле и в последний момент обратил взгляд к Корделии, словно взывал к состраданию.
Это была казнь, совершенная с ритуальной размеренностью и спокойствием. Пуля вошла ему в голову за правым ухом. Тело его дернулось, плечи сначала поднялись, а потом стали опадать, как плавящийся воск, и сэр Роналд распластался по столу, мгновенно превратившись в нечто неодушевленное, в вещь. «Как Берни, — подумала Корделия, — как отец».
— Он убил моего сына, — сказала мисс Лиминг.
— Вашего сына?
— Конечно. Марк был нашим с ним сыном. Я думала, вы догадались об этом.
Она стояла с пистолетом в руке, глядя сквозь окно в темноту ночи. Было очень тихо. В дом не проникало ни малейшего звука.
— Он был прав, когда говорил, что ему ничто не угрожает, — сказала мисс Лиминг. — Доказательств действительно нет никаких.
— Тогда как же вы решились пойти на убийство, если даже не были уверены в его виновности! — воскликнула Корделия в ужасе.
Свободной рукой мисс Лиминг достала из кармана своего халата маленький золоченый цилиндрик и бросила его на стол. Прокатившись по полированной поверхности, он замер перед изумленной Корделией.
— Моя губная помада, — объяснила мисс Лиминг. — Я нашла ее несколько минут назад в кармане его смокинга, который он не надевал с того самого ужина в колледже. Очень похоже на Роналда — у него была привычка машинально запихивать себе в карманы всякие мелкие предметы.
Корделия ни секунды не сомневалась, что Роналд Кэллендер — убийца, но сейчас ей снова хотелось еще и еще раз убедиться, что ошибки не было.
— Но ведь помаду могли ему подсунуть. Это мог сделать тот же Ланн.
— Ланн не мог убить Марка по той простой причине, что провел тот вечер в моей постели. Он выходил от меня всего на пять минут в начале девятого, чтобы позвонить по телефону.
— Неужели вы любили Криса Ланна!
— Только не надо так смотреть на меня! В своей жизни я любила только одного человека и только что сама убила его. Не говорите о вещах, в которых вы ни черта не смыслите. Любовь не имела никакого отношения к тому, что нам с Ланном было нужно друг от друга.
Обе замолчали. Корделия первой пришла в себя и спросила:
— В доме есть кто-нибудь еще?
— Нет. Прислуга в Лондоне. В лаборатории тоже никто не работает сегодня. Вам лучше будет позвонить в полицию, — сказала мисс Лиминг с усталым безразличием.
— Вы хотите, чтобы я это сделала?
— Какая теперь разница?
— Разница в том, — возразила Корделия горячо, — чтобы не угодить за решетку. Неужели вы хотите, чтобы в суде всплыла правда? Может быть, вам угодно, чтобы все узнали, как умер ваш сын и кто убил его?
— Нет, конечно! Но, бога ради, скажите мне тогда, что нужно делать.
— Прежде всего нам нужно довериться друг другу и действовать быстро и продуманно.
С этими словами Корделия достала носовой платок, набросила его на пистолет и вынула оружие из руки мисс Лиминг, положив его на стол. Затем она взялась за тонкое запястье женщины и, преодолевая ее инстинктивное сопротивление, заставила ее прикоснуться живой трепещущей рукой к холодной и беспомощной ладони покойника.
— На руке стрелявшего должны остаться крупинки пороха. Я не очень хорошо в этом разбираюсь, по полиция наверняка проведет экспертизу. Теперь пойдите помойте руки и принесите мне пару тонких перчаток. Скорее!
Мисс Лиминг молча вышла. Оставшись в одиночестве, Корделия еще раз посмотрела на мертвеца и поняла, что не ощущает ровным счетом ничего: ни ненависти, ни злости, ни жалости. Она подошла к открытому окну и выглянула наружу с видом гостя, которого оставили ждать хозяев в гостиной незнакомого дома.
Постояв немного в нерешительности, овеваемая волнами воздуха теплой ночи, насыщенного ароматом роз, Корделия вспомнила вдруг о «деле Клэндонов». Ей рассказывал о нем Берни. Миссис Клэндон убила мужа выстрелом в голову. Пуля вошла за правым ухом. Женщина решила разыграть самоубийство, но подвело ее то, что она оставила на курке пистолета отпечаток его указательного пальца. Он не был левшой, и следствие без труда доказало, что покончить с собой он мог, только нажав на спуск большим пальцем правой руки. Миссис Клэндон пришлось в конце концов во всем сознаться. «Какова была ее участь, Берни?» — спросила Корделия. «Если бы не попытка инсценировать самоубийство, она отделалась бы обвинением в непредумышленном убийстве. Судьи поначалу были настроены к ней доброжелательно — им не очень по душе пришлись некоторые дурные привычки ее супруга, о которых рассказали свидетели».
Мисс Лиминг не сможет отделаться непредумышленным убийством, не пересказав во всех деталях историю Марка.
Она уже ворвалась в комнату и протянула Корделии пару нитяных перчаток.
— Вам, наверное, лучше будет подождать меня в холле. — сказала ей Корделия. — То, чего вы не увидите, вам не придется потом забывать. Куда вы направлялись, когда встретили меня в прихожей?
— Налить себе на сон грядущий стаканчик виски.
— Вот и отлично. Теперь предположим, вы встретили меня еще раз, когда я уже выходила из кабинета. Пойдите налейте виски и оставьте стаканчик на столике в холле. Полицейские обучены обращать внимание на такие детали.
Когда мисс Лиминг снова вышла, Корделия взяла в руки пистолет. Поразительно, какое отвращение вызывал в ней теперь этот холодный кусок металла. Странно, что совсем недавно она воспринимала его как безобидную игрушку. Она тщательно протерла его, устраняя отпечатки пальцев мисс Лиминг. Затем она взяла его в свою руку. Это ее оружие. Полиции покажется странным, если вместе с отпечатками пальцев покойного на нем не найдут ее собственных. Затем она снова положила пистолет на стол и надела перчатки. Это было самое трудное. Держа пистолет кончиками пальцев, она вложила его в руку мертвеца так, чтобы пальцы обхватили рукоятку сзади, а большой лег на курок, и плотно прижала каждый из них. Затем она отпустила пистолет, и он с глухим стуком упал на ковер. Стянув с себя перчатки, она вышла в холл, где ее ждала мисс Лиминг.
— Положите перчатки на место, — сказала Корделия. — Полиции они не должны попасться на глаза.
Мисс Лиминг ушла, но почти тут же вернулась.
— Дальше мы должны разыграть ситуацию так, как все могло быть на самом деле. Вы встречаете меня, когда я выхожу из кабинета. У сэра Роналда я пробыла минуты две, не больше. Вы ставите виски на столик и провожаете меня к двери. И вы говорите мне… Что вы могли бы мне сказать?
— Вы получили свои деньги?
— Прекрасно! «Нет, — отвечаю я. — За деньгами мне велено приезжать завтра. Мне очень жаль, что расследование не увенчалось успехом. Я только что сказала сэру Роналду, что отказываюсь продолжать работу».
— Это ваше право, мисс Грей. Лично мне эта затея казалась глупой с самого начала.
В тот момент, когда они выходили на улицу, мисс Лиминг вдруг резко повернулась к Корделии и сказала взволнованным, но своим нормальным голосом:
— Вам лучше будет знать, что это я первой обнаружила Марка и инсценировала самоубийство. Он звонил мне в тот день и просил приехать, но я не смогла выбраться раньше девяти. Мне мешал Ланн — не хотелось, чтобы он знал об этом.
— Но разве вам не пришло в голову, когда вы увидели Марка, что он умер при подозрительных обстоятельствах? Дверь не была заперта, хотя шторы задернуты. И помада была ваша.
— Нет, я ни о чем не догадывалась до этой ночи. Боюсь, что все мы в наше время слишком много знаем о сексе. Я поверила в то, что увидела. Это было ужасно, но я знала, что мне надо делать. Я страшно торопилась, потому что все время боялась, вдруг кто-нибудь придет. Лицо ему я отмыла своим носовым платком, смоченным водой из крана на кухне. Мне казалось, что помада никогда не отойдет. Потом я сняла с него эти ужасные тряпки и натянула джинсы. Они валялись тут же, на спинке кресла. С ботинками я возиться не стала, мне показалось, что это не так уж важно. Хуже всего было с запиской. Поразмыслив, я вспомнила, что у него наверняка где-то в коттедже есть Блейк, а та цитата, что пришла мне на память, показалась мне куда более убедительным предсмертным посланием, чем обычные в таких случаях слова. Пишущая машинка так стучала, что я умирала от страха — вдруг услышат. Марк вел что-то вроде дневника. Времени прочитать его у меня не было, и я сожгла его в камине. Уходя, я свернула в узел белье и журнальные страницы, которые потом уничтожила в инсенераторе в нашей лаборатории.
— Одну из картинок вы обронили в саду. Да и помаду с его лица вам полностью стереть не удалось.
— Вот, значит, как вы догадались?
Корделия помедлила с ответом. При всех обстоятельствах она не должна впутывать сюда Изабел.
— Я, конечно, не была уверена, что именно вы первой нашли его, но считала это вполне вероятным. Вы с самого начала были против расследования обстоятельств смерти Марка. Вы изучали английскую литературу в Кембридже и легко могли найти нужную вам цитату из Блейка. И потом — вы опытная машинистка, а записка это выдает вопреки вашим стараниям изобразить обратное. И, наконец, когда я в первый раз приехала сюда, вы процитировали пассаж из Блейка наизусть и полностью. Записка была чуть короче. Это я заметила, когда в полицейском участке мне ее показали. Это уже прямо указывало на вас.
Они подошли к машине Корделии.
— Все, мы не можем больше терять времени. Пора звонить в полицию. Кто-нибудь мог слышать выстрел?
— Вряд ли. Мы живем на некотором отдалении от остальных домов деревни. Итак, сейчас мы должны его услышать?
— Да, — ответила Корделия и после паузы прибавила: — Что это за странный звук донесся из дома? Неужели выстрел?
— Не может быть. Должно быть, выхлоп автомобиля. Мисс Лиминг говорила, как плохая актриса — слова получались стертыми и неубедительными. Но самое главное, что они произнесены, что она их запомнит.
— Но на улице ни одной машины. И звук определенно исходил из дома.
Переглянувшись, они бегом бросились обратно в дом. Первой в кабинет вошла мисс Лиминг, Корделия следовала за ней.
— Его убили! — воскликнула мисс Лиминг. — Нужно позвонить в полицию.
— Нет, это не то! Вы этого не должны говорить. У вас и в мыслях этого не должно быть. Вы подходите ближе к телу и говорите: «Он застрелился. Нужно позвонить в полицию».
Мисс Лиминг равнодушно посмотрела на труп своего бывшею возлюбленного, а потом оглядела комнату и, забыв о своей роли, спросила:
— А что вы здесь без меня делали? Наверное, остались отпечатки пальцев?
— Пусть это вас не волнует — я приняла меры. Запомните только: вам не было известно, что когда я первый раз приезжала в Гарфорт-хаус, у меня был пистолет. Вы не знали также, что сэр Роналд забрал его у меня. Вы вообще не подозревали о его существовании до этого момента. Вы встретили меня сегодня, проводили в кабинет сэра Роналда, а потом встретили опять минуты через две, когда я от него выходила. Мы вместе с вами дошли до моей машины. О чем мы разговаривали, вы, я надеюсь, запомнили. Потом мы услышали выстрел и побежали сюда. Все остальное забудьте напрочь. Когда они начнут задавать вам вопросы, ничего не сочиняйте, не бойтесь сказать, что чего-то не помните. А теперь звоните в кембриджскую полицию.
Через три минуты они уже стояли вместе на пороге дома в ожидании приезда полицейских.
— Когда они будут здесь, нам лучше ни о чем больше с вами не разговаривать и не проявлять интереса друг к другу. Они могут заподозрить убийство, только если им покажется, что мы в сговоре. А с какой стати нам вступать в сговор, если мы едва знаем друг друга и даже не особенно друг другу нравимся?
Она права, подумала Корделия. Они не нравятся друг другу. Ей самой было бы безразлично, если бы в тюрьму угодила какая-то мисс Лиминг. Другое дело — мать Марка. И она не могла допустить, чтобы правда о его смерти когда-нибудь стала достоянием гласности. Ее решимость сохранить эту тайну даже ей самой казалась необъяснимой. Ему-то самому теперь уже все равно, да и при жизни его, похоже, не очень волновало, что о нем думают другие. Но сэр Роналд надругался над ним уже после смерти, хотел предать его позору и презрению или в лучшем случае — унизительной жалости. Нет, видит бог, она не желала смерти Роналда Кэллендера и не смогла бы сама спустить курок. Только раз уж он теперь мертв, она не желает быть инструментом, с помощью которого будет наказана женщина, убившая его. Напротив, для нее теперь вопрос принципа, чтобы мисс Лиминг не понесла наказания. Вглядываясь в темень безлунной летней ночи, Корделия постаралась раз и навсегда убедить себя в справедливости того, что она делает. Ей хотелось быть уверенной, что никогда потом не будут терзать ее угрызения совести и раскаянье.
— Вам, должно быть, нужно еще о многом меня расспросить, — сказала мисс Лиминг. — Я не возражаю, вы имеете право знать все. Предлагаю встретиться в часовне Королевского колледжа после вечерней молитвы в первое воскресенье после окончания следствия. Наша случайная встреча там никому не покажется подозрительной. То есть, конечно, если мы обе все еще будем на свободе.
Корделия с любопытством наблюдала, как мисс Лиминг снова берет на себя роль лидера.
— Мы будем на свободе, если не потеряем голову, — сказала она.
После недолгой паузы мисс Лиминг заметила:
— Однако они не торопятся. Мне кажется, они уже вполне могли бы добраться сюда.
— Ничего, теперь уже ждать недолго.
Мисс Лиминг вдруг рассмеялась и сказала с горечью:
— Собственно, чего нам бояться? Большое дело, околпачить нескольких мужчин!
Сначала они услышали сирены, а чуть позже огни полицейских машин залили все вокруг. Затем свет несколько померк, это кортеж остановился перед домом. Темные фигуры отделились от автомобилей и решительно направились к женщинам. Прихожая наполнилась вдруг здоровыми, уверенными в себе мужчинами. Некоторые из них были в штатском. В поисках опоры Корделия вынуждена была облокотиться о стену. Деловито встретила полицейских и провела их в кабинет мисс Лиминг.
Двое полицейских в форме остались в холле. Они негромко переговаривались, не обращая на Корделию никакого внимания. Их коллеги в кабинете воспользовались, видимо, телефоном, потому что спустя какое-то время прибыли еще машины, еще люди. Появился судебный врач, которого можно было узнать по саквояжу еще до того, как его приветствовали:
— Привет медицине! Проходите сюда, пожалуйста.
Сколько раз слышал он, должно быть, эти слова! Он мельком бросил на Корделию любопытный взгляд, шествуя через прихожую, — приземистый, взъерошенный толстячок с лицом недовольным и сморщенным, как у ребенка, которого разбудили среди ночи. Вслед за ним приехал фотограф с камерой, кофром и треногой, а потом — специалист по снятию отпечатков пальцев и еще два сотрудника в штатском. Стало быть, отметила Корделия, вспоминая уроки Берни, дело будет расследоваться как смерть при невыясненных обстоятельствах. Все правильно. Обстоятельства действительно не могут не казаться странными.
Хозяин дома был мертв, а сам дом наполнился жизнью. Полицейские не шептались, а говорили в полный голос, не смущаясь присутствием покойника. Это были профессионалы, занимающиеся знакомой работой по установленным правилам и процедуре. Они привыкли к виду насильственной смерти и не испытывали трепета перед мертвыми. Этот человек, пока он еще дышал, был важной персоной. Сейчас он ею быть перестал, но все равно еще может причинить им неприятности. Поэтому они будут вести это дело чуть более тщательно, с чуть большим тактом, чем обычно, но все-таки для них это рядовое дело — не более того.
Корделия сидела в кресле, стоявшем в углу прихожей, и ждала. Ею овладела невероятная усталость. Хотелось ей сейчас только одного: спать. Она едва ли заметила, как через холл прошли мисс Лиминг и высокий мужчина в плаще. Впрочем, и они совершенно не обратили внимания на маленькую фигурку в свитере с чужого плеча, дремавшую в кресле. Корделия отчаянно боролась со сном. Она знала, что скажет им. Только бы они теперь быстрее допросили ее и позволили отправиться спать.
Но за нею пришли только после того, как закончил свою работу фотограф и были сняты отпечатки пальцев. Лицо следователя не запечатлелось у нее в памяти. Потом она могла вспомнить только его голос — холодный и бесстрастный. Он протянул ей навстречу ладонь с развернутым носовым платком, на котором лежал пистолет:
— Вам знакомо это оружие, мисс Грей?
— Кажется, да. По-моему, это мой пистолет.
— Но вы не уверены?
— Это должен быть мой пистолет, если только у сэра Роналда не было своего той же марки. Он забрал его у меня четыре или пять дней назад в мой первый приезд сюда и обещал вернуть его завтра, когда я должна была прийти за причитающимся мне гонораром.
— Значит, вы здесь всего во второй раз?
— Да.
— А до этого вам приходилось когда-нибудь встречаться с мисс Лиминг или сэром Роналдом Кэллендером?
— Нет. Я познакомилась с ними, только когда сэр Роналд послал за мной и попросил поработать для него.
Следователь ушел. Корделия откинулась на спинку кресла и снова ненадолго задремала. Вскоре появился другой офицер в штатском, но на этот раз с ним был полицейский, который делал записи. Ей снова задавали вопросы. Корделия выложила перед ними заготовленную версию. Застенографировав ее ответы, оба, не говоря больше ни слова, удалились.
Она опять отключилась ненадолго. Разбудил ее склонившийся над ней полицейский.
— Мисс Лиминг готовит на кухне чай. Может быть, вы пойдете ей помочь? Все-таки какое-то занятие.
Сейчас они будут выносить труп, отметила про себя Корделия, и спросила:
— А где в этом доме кухня?
Она заметила, как глаза его блеснули.
— Вы не знаете? Ах, да, конечно, вы же сами чужая в этом доме, не так ли? Кухня вот там, — указал он ей направление рукой.
Кухня располагалась в задней части дома. Здесь пахло специями, оливковым маслом, томатным соусом, и все это навевало ей воспоминания о вечерах, проведенных когда-то с отцом в итальянских ресторанах. Электрический чайник уже шумел. Мисс Лиминг доставала из огромного буфета чашки. Здесь неотлучно дежурил полицейский — женщины не должны были оставаться наедине.
— Могу я чем-нибудь помочь? — спросила Корделия.
— Достаньте бисквиты из той жестянки и выложите их, пожалуйста, на поднос. Молоко — в холодильнике, — сказала мисс Лиминг, не глядя на нее.
Они вынесли подносы в холл, где их тут же окружили проголодавшиеся полицейские. Корделия взяла чашку чая для себя и снова уселась в кресло. С улицы было слышно, как подъехала еще одна машина, и в прихожую вошла средних лет дама, которую сопровождал офицер в форменной куртке и фуражке.
Сквозь пелену дремы Корделия услышала ее высокий, несколько жеманный голос:
— Ах, Элиза, дорогая! Это просто чудовищно! Ты будешь ночевать у нас сегодня. Нет-нет, я настаиваю. Где здесь старший инспектор?
— Нет, Марджори, эти люди так добры ко мне.
— Ничего, отдай им ключи, пусть запрут дом, когда закончат работу. Не можешь же ты оставаться здесь одна до утра!
Даму кому-то представили, и после недолгих препирательств, в которых постоянно доминировал, взлетая над остальными, ее голос, она вместе с мисс Лиминг отправилась наверх. Минут через пять они спустились. Мисс Лиминг была в плаще и несла небольшой чемоданчик. Они вышли на улицу в сопровождении шофера и одного из детективов. На Корделию никто из них даже не взглянул.
Прошло еще немного времени, и к Корделии, поигрывая ключами, подошел инспектор.
— Нам пора запирать дом, — сказал он. — Можете отправляться домой, мисс Грей. Вы по-прежнему будете жить в коттедже?
— Да, еще несколько дней, если, конечно, майор Маркленд позволит.
— У вас очень утомленный вид. Один из моих людей доставит вас туда в вашей машине. Завтра мне понадобятся ваши письменные показания. Не могли бы вы приехать к нам в участок, как только позавтракаете? Вы ведь знаете, где он находится?
— Знаю.
Первой от Гарфорт-хауса отъехала патрульная машина, за ней следовала «мини». Полицейский вел крохотную малолитражку быстро, почти не снижая скорости на виражах, отчего голова Корделии беспомощно болталась по спинке кресла. По временам ее прижимало к теплому плечу спутника. Они ехали незнакомой дорогой, и потому Корделия сначала никак не могла понять, почему они вдруг остановились и где находятся. Не сразу узнала она высокую, зловеще нависающую над улицей живую изгородь и покосившиеся ворота. Да, это было ее временное жилище.
Полицейский пересел в свою машину и укатил, попрощавшись. Корделии стоило некоторого труда приотворить ржавые, заросшие травой ворота и протиснуться в них. Пришлось повозиться и с замком, но это была последняя ее проблема. Не нужно было прятать револьвер и проверять, не открывали ли в ее отсутствие окна. Каждый вечер из тех, что Корделия провела в коттедже, она возвращалась сюда измотанная донельзя, но ни разу не чувствовала такой смертельной усталости, как сейчас. Подобно лунатику, поднялась она наверх и, не в силах даже забраться внутрь спального мешка, заползла под него, и сознание ее мгновенно выключилось…
И вот началось следствие, такое же неторопливое и формальное, как и разбирательство по делу о смерти Берни, хотя разница все же была. В тот раз в зале не было никого, кроме нескольких праздных зевак. Теперь почти все скамьи были заняты публикой, его коллегами и друзьями с хмурыми, но исполненными торжественной почтительности лицами. И вообще вся атмосфера заседания, сдержанные перешептывания юристов, их озабоченный вид — все это говорило о том, что происходит событие незаурядное.
Мисс Лиминг, рядом с которой, как сразу поняла Корделия, сидел ее адвокат, была чрезвычайно бледна. На ней был тот же строгий серый костюм, что и во время их первой встречи, только теперь ансамбль дополняли небольшая черпая шляпка, черные перчатки и черный шифоновый шарф. Две женщины старались не смотреть друг на друга. Корделия нашла свободное местечко в конце одной из скамей и пристроилась на нем.
Первой давала показания мисс Лиминг. Она сбилась, произнося присягу, и ее поверенный беспокойно заерзал, но больше она не давала ему поводов для беспокойства. Она подтвердила, что сэра Роналда повергла в депрессию смерть сына, и, как она догадывалась, он винил себя за то, что не проявлял к нему должной чуткости. По его просьбе она лично встретилась с мисс Грей, частным детективом, и привезла ее в Гарфорт-хаус. Мисс Лиминг сказала, что лично она была против расследования. По ее мнению, оно было совершенно бессмысленным и могло только разбередить раны сэра Роналда. Она не знала, что мисс Грей располагает пистолетом и что сэр Роналд взял его у нее. При первой их встрече она, мисс Лиминг, не все время была вместе с ними. В частности, пока сэр Роналд показывал гостье комнату сына, ей пришлось по просьбе мисс Грей отправиться на поиски фотографии Марка Кэллендера.
Следователь мягко попросил ее рассказать о том времени, когда умер сэр Роналд.
Мисс Лиминг сказала, что Корделия Грей прибыла, чтобы доложить сэру Роналду о ходе расследования, примерно в половине одиннадцатого. Она встретилась с ней в холле и сказала, что уже поздновато для бесед, но мисс Грей настаивала и была препровождена в кабинет сэра Роналда. Мисс Лиминг показалось, что они едва ли пробыли вместе больше двух минут. Когда девушка вышла из кабинета, мисс Лиминг проводила ее до машины, обменявшись с ней несколькими фразами. Мисс Грей сказала ей, что сэр Роналд просил приехать за деньгами назавтра. О пистолете вообще не упоминалось.
Буквально за полчаса до этого сэру Роналду позвонили из полиции и сообщили, что в автомобильной катастрофе погиб его лаборант Кристофер Ланн. Она не сказала об этом мисс Грей до ее встречи с сэром Роналдом. Ей это и в голову не пришло. Да и когда? Девушка прямиком прошла в кабинет.
Потом, когда они обе стояли у машины, до них вдруг донесся звук выстрела. Мисс Лиминг сначала подумала, что это выхлоп проезжающей мимо машины, но она почти сразу поняла, что звук исходил из дома. Они вместе бросились назад и обнаружили сэра Роналда распластавшимся на столе. Пистолет лежал рядом с ним на полу.
Нет, сэр Роналд никогда не давал оснований думать, что он может покончить с собой. Ей показалось, что его поразила неожиданная гибель мистера Ланна, но это только ее впечатление. Сэр Роналд умел скрывать свои эмоции. В последнее время он очень много работал, а со времени смерти сына был сам не свой. Мисс Лиминг никогда и мысли не допускала, что он способен добровольно уйти из жизни.
После нее вызвали полицейских свидетелей, профессиональных и компетентных, но глядя на которых, нельзя было избавиться от мысли, насколько им это все не в новинку. Они все это уже видели и еще не раз увидят.
За ними последовал патологоанатом, который долго распространялся о повреждениях, причиненных пулей головному мозгу покойного.
— Из показаний полиции нам известно, что на курке пистолета был найден отпечаток большого пальца убитого, а также размытый отпечаток ладони на задней части рукоятки. Что вы думаете об этом? — спросил его следователь.
Слегка удивленный, что ему вообще задают подобный вопрос, врач ответил, что, по всей видимости, сэр Роналд держал пистолет таким образом, чтобы было удобно спустить курок большим пальцем правой руки. Если принимать во внимание, куда вошла пуля, это выглядит вполне естественным.
Последней вызвали Корделию и дали присягнуть на Библии. Пока она рассказывала свою часть этой истории, следователь не перебивал ее. Она заметила, что судьи слегка озадачены, но слушают ее не без сочувствия. Наконец-то ей хоть где-то пригодился легкий провинциальный акцент, который она подсознательно приобрела за шесть лет, проведенных в Конвенте. На ней был ее единственный деловой костюм, поверх головы она повязала тонкий черный платок. Только бы не забыть, что к следователю нужно обращаться, прибавляя «сэр».
После того, как она более или менее точно повторила версию мисс Лиминг, следователь сказал:
— А теперь, мисс Грей, потрудитесь рассказать нам о том, что непосредственно предшествовало смерти сэра Роналда Кэллендера.
— Я решила, сэр, что не могу больше продолжать ведение этого дела. Мне ничего не удалось установить, и я не сомневалась, что дальнейшее расследование ни к чему не приведет. Я жила эти дни в коттедже, где провел последние недели своей жизни Марк Кэллендер, и мне стало казаться, что я поступаю неправильно, вмешиваясь в его личную жизнь, а тем более — за деньги. Под воздействием этого настроения я отправилась к сэру Роналду, чтобы, не откладывая, уведомить его о своем решении. Я знала, что уже поздно, но мне так хотелось уже на следующее утро быть в Лондоне. Мисс Лиминг, которую я встретила в холле, провела меня к нему в кабинет.
— Расскажите суду, какое впечатление произвел на вас сэр Роналд.
— Мне он показался усталым и рассеянным. Я постаралась объяснить ему, почему, по моему мнению, нет смысла продолжать расследование, но не уверена, что он меня внимательно слушал. Он сказал, чтобы я приехала за вознаграждением на следующее утро, но я возразила, что вознаграждения не приму — только компенсация моих издержек, и попросила вернуть пистолет. В ответ он лишь рукой махнул: «Завтра, мисс Грей, все — завтра».
— И вы ушли?
— Да, сэр. Мисс Лиминг проводила меня до машины, и я уже собиралась сесть за руль, когда прозвучал выстрел.
— Вам попадался на глаза пистолет, когда вы были в кабинете сэра Роналда?
— Нет, сэр.
— Он ничего не говорил вам о гибели мистера Ланна, ничем не дал понять, что намеревается покончить с собой?
— Нет, сэр.
— А теперь, — сказал следователь, не глядя на Корделию, — объясните, пожалуйста, суду, каким образом ваш пистолет оказался у мистера Кэллендера.
Это было самое сложное, поэтому Корделия тщательно отрепетировала свой ответ. Кембриджская полиция работала скрупулезно. Они задавали одни и те же вопросы по нескольку раз. Поэтому надо было иметь продуманную версию, как пистолет попал к сэру Роналду. Размышляя над нею, она вспомнила еще одну догму Далглиша в изложении Берни: «Лгать следует только по необходимости, в правде — огромная сила. Этому нас учит пример самых искушенных преступников, которые попадались не потому, что лгали в главном, а потому, что продолжали лгать по мелочам там, где вполне можно было без вреда для себя сказать правду».
— Прежде этот пистолет принадлежал мистеру Прайду, моему компаньону, — сказала она. — Когда он покончил с собой, я догадалась, что в его намерения входило завещать свое оружие мне. Именно поэтому он вскрыл себе вены, а не застрелился, хотя это было бы легче.
Следователь бросил на нее острый взгляд.
— Вы были вместе с ним, когда он покончил с собой? — спросил он.
— Нет, сэр, но это я обнаружила его труп.
По залу пронеслись сочувствующие возгласы. Зал был на ее стороне.
Вам известно, что на пистолет не было разрешения?
— Нет, сэр, хотя я подозревала, что он, возможно, и не зарегистрирован. Я взяла его с собой, потому что не хотела оставлять его у себя в офисе, и вообще — с ним я чувствовала себя спокойней. Окончив это дело, я собиралась проверить, если ли на него разрешение. Мне как-то не верилось, что придется когда-нибудь этим пистолетом воспользоваться. Он даже не казался мне чем-то смертоносным. Просто это было мое первое самостоятельное дело, и раз уж Берни мне оставил пистолет, я решила взять его с собой.
— Понятно, — сказал следователь, и Корделия подумала, что он, по всей видимости, действительно понял ее, и судьи тоже. И получилось так именно потому, что она говорила им пусть и странную, но правду. Теперь, когда ей предстояло пуститься в обман, оставалось надеяться, что они по-прежнему будут ей верить.
— Теперь мы хотим услышать от вас, как все-таки ваш пистолет попал к сэру Роналду.
— Это случилось в мой первый приезд в Гарфорт-хаус, когда сэр Роналд показывал мне комнату своего сына. Ему было известно, что в своем агентстве я и хозяин, и единственный сотрудник. Поэтому он спросил меня, не слишком ли это трудная и опасная работа для девушки. Я сказала, что ничего не боюсь, потому что у меня есть оружие. Узнав, что пистолет у меня с собой, он тут же потребовал, чтобы я отдала его ему. Сказал, что не может поручать свое дело человеку, который представляет потенциальную опасность для окружающих и для самого себя. Он не в состоянии взять на себя такую ответственность — это его собственные слова. И я отдала ему пистолет и патроны.
— И что же он сделал с пистолетом?
Этот вопрос она предвидела. Ясно, что сэр Роналд не мог спуститься с пистолетом вниз. В таком случае мисс Лиминг не могла не заметить его. Сказать, что он сунул пистолет в ящик стола Марка, было рискованно, она не помнила в точности, как выглядел этот стол, были ли там ящики. Поэтому она сказала:
— Сэр Роналд вышел ненадолго из комнаты и вернулся уже без пистолета. А потом мы сразу же спустились вместе с ним вниз.
— И в следующий раз вы увидели его только на полу рядом с телом сэра Роналда?
— Именно так, сэр.
Поскольку Корделия была последним свидетелем, вскоре жюри удалилось на совещание и через некоторое время вернулось, чтобы огласить свое заключение. Оно состояло в том, что покойный совершил самоубийство, хотя, отмечали судьи, почему он это сделал, осталось неясным. Председательствующий произнес под конец неизбежную филиппику против огнестрельного оружия. Из пистолета, проинформировал он собравшихся, можно убить человека. Из его выступления следовало также, что незарегистрированное оружие было в этом смысле особенно опасно. Закончив, он поднялся, и вместе с ним — весь зал.
Присутствующие разбились на несколько групп и вполголоса беседовали между собой. Мисс Лиминг тоже была взята в кольцо. Корделия видела, как ей пожимают руку, приносят соболезнования. Теперь Корделии уже казалось странной сама мысль, что мисс Лиминг могли в чем-то заподозрить. Сама она стояла в стороне от всех, малолетняя правонарушительница. Она знала, что ей еще предъявят обвинение в незаконном ношении оружия. Правда, накажут ее очень мягко, если накажут вообще. Но до конца дней своих будет носить она ярлык той самой девушки, чья глупость и неосторожность привели к гибели величайшего английского ученого.
Верно сказал Хьюго, все самоубийцы в Кембридже оказывались блестящими учеными. А уж смерть Роналда Кэллендера возвысит его до разряда гениев.
Никем не замеченная, она вышла из здания суда на Маркет-хилл. На улице ее поджидал Хьюго. Он пошел с ней рядом.
— Как все прошло? Должен признаться, не могу избавиться от впечатления, что смерть так и следует за вами по пятам.
— Все прошло хорошо. Только дело обстоит как раз наоборот — кажется, это я следую за смертью.
— Он действительно застрелился?
— Да.
— И из вашего пистолета?
— Слушайте, вы бы обо всем прекрасно узнали, если бы присутствовали на заседании. Что-то я вас не заметила в зале.
— Я опоздал. У нас был зачет. Только, знаете ли, слухами земля полнится. Впрочем, вас это не должно беспокоить. Сэр Роналд не был такой уж важной персоной, как думали многие в Кембридже.
— А где Изабел? — спросила Корделия.
— Теперь уже, наверное, дома в Лионе. Папочка обрушился вчера как снег на голову и обнаружил, что зря платит деньги ее компаньонке. Он заключил, что его дражайшая дочь получает от Кембриджа слишком мало, а может быть, чересчур много — смотря как судить. Не стоит о ней беспокоиться. С Изабел сейчас полный порядок. Даже если нашей полиции придет в голову — хотя с чего бы? — отправиться во Францию, чтобы допросить ее, папуля оградит ее батальоном адвокатов. Он сейчас не в том настроении, чтобы терпеть приставания англичан.
— А вы сами? Если вас спросят, как умер Марк, вы, я надеюсь, не скажете правду?
— Ну а вы как думаете? Мне совершенно не хочется ставить Софи, Дейви и себя в идиотское положение.
— Вам жаль, что Изабел уехала?
— Жаль, конечно. Красота приводит ум в смятение, смещает привычные понятия здравого смысла. Я так и не смог свыкнуться с тем, что Изабел — это всего лишь добрая, но ленивая и глупая баба. Мне казалось, что женщина настолько красивая должна обладать каким-то потусторонним интуитивным пониманием жизни, какой-то богоданной мудростью, которая выше любого книжного ума. Всякий раз, когда она открывала изысканный ротик, я ожидал, что мир вокруг меня сейчас озарится. Право, всю свою жизнь я мог бы провести, просто глядя на нее в ожидании пророческого слова. Но она говорила все больше о тряпках.
— Бедный Хьюго!
— Не надо жалеть меня. Не думайте, что я несчастлив. Секрет довольства жизнью состоит в том, чтобы никогда не позволять себе вожделеть к чему-то, чего вам заведомо никогда не заполучить. Кстати, почему бы вам не задержаться на недельку в Кембридже? Я бы показал вам город по-настоящему.
— Нет, Хьюго, спасибо, но мне необходимо вернуться в Лондон.
У нее была только одна причина остаться в Кембридже. Она доживет в коттедже до воскресной встречи с мисс Лиминг. Потом в деле Марка Кэллендера можно будет окончательно поставить точку.
Мисс Лиминг вышла из церкви одной из последних. Поскольку за ними никто не наблюдал, ее возглас удивления при виде Корделии оказался излишней предосторожностью. Они выбрались из густого потока людей и, свернув в узкую боковую улочку, медленно побрели по ней. Корделия ждала, чтобы мисс Лиминг начала разговор первой, но ее вопрос оказался неожиданным:
— Вы думаете, что справитесь?
Заметив недоумение Корделии, она добавила:
— Я имею в виду ваше сыскное агентство. Думаете, вам удастся его вытянуть?
— Буду стараться. Это единственное, что я умею.
Она не собиралась объяснять мисс Лиминг причины своей верности памяти Берни. Ей бы самой сначала в этом разобраться!
— Ваши издержки слишком велики.
— Вы имеете в виду контору и «мини»? — спросила Корделия.
— При вашей работе я не вижу, как один человек может зарабатывать достаточно, чтобы за все это платить. Вы же не можете сидеть в конторе, принимать клиентов, писать и рассылать письма и одновременно заниматься расследованиями? А помощники вам не по карману.
— Пока — нет. Я подумываю об установке телефонного автоответчика. Он запишет все заказы, хотя, конечно, клиенты предпочитают обсуждать свои дела с глазу на глаз. Если бы мне только удалось покрывать за счет клиентов свои личные расходы, тогда любой гонорар можно пустить на оплату остального.
— Если только гонорары у вас вообще будут.
На это возразить было нечего, и они какое-то время шли молча. Потом мисс Лиминг сказала:
— По крайней мере я оплачу издержки нашего дела. Это поможет вам уплатить штраф за незаконное ношение оружия. Этим сейчас занимается мой поверенный. Думаю, вскоре вы получите чек.
— Я не хочу брать денег за это расследование.
— Мне это понятно. Я помню, что вы говорили Роналду о своих принципах. Строго говоря, вам ничего и не причитается. И все-таки может показаться подозрительным, если вы откажетесь от денег. Поэтому вам лучше их взять. Как вам кажется, тридцати фунтов будет достаточно?
— Спасибо, вполне.
Дойдя до угла улицы, они свернули к Кингс-бридж.
— Мне следует, наверное, быть теперь вам благодарной по гроб жизни, — сказала мисс Лиминг. — Для меня это несколько унизительно, и, скажу честно, мне это чувство не по душе.
— Так избавьтесь от него. Я думала о Марке, а вовсе не о вас, когда пошла на это.
— А мне-то казалось, что вы действуете во имя справедливости или какой-нибудь другой абстрактной идеи.
— Нет, абстракции мне безразличны, я делала это для конкретного человека, вернее — его памяти.
Они взошли на мост и остановились, облокотившись о перила и глядя на бегущую внизу воду. Поблизости никого не было, и мисс Лиминг сказала:
— Беременность, знаете ли, очень нетрудно симулировать. Нужен лишь свободный корсет, в который можно натолкать чего-нибудь мягкого. Конечно, для женщины это унизительно, а для бесплодной женщины — просто оскорбительно. Но трудностей, повторяю, никаких, особенно если за женщиной никто не наблюдает постоянно. За Эвелин такого присмотра не было. Она всегда была человеком застенчивым и нелюдимым. Всем, кто ее знал, казалось естественным, что во время беременности она избегает людей. В Гарфорт-хаусе не толкались подруги и знакомые, которые рассказывали бы ей об ужасах родов или поглаживали бы по животику. Нам пришлось, разумеется, избавиться от этой назойливой дуры — няни Пилбим. Роналд был рад, что фальшивая беременность дает ему такой повод. Его ведь просто трясло, когда с ним разговаривали, словно он все тот же Ронни Кэллендер, сопливый школяр из Хэрроугейта.
— Мисс Годдард сказала мне, что Марк был очень похож на свою мать, — заметила Корделия.
— Вполне в ее духе. Эта старуха столь же глупа, сколь и сентиментальна.
Корделия молчала, и после небольшой паузы мисс Лиминг продолжила свой рассказ:
— Я обнаружила, что беременна от Роналда примерно в то же время, когда лондонские врачи подтвердили то, о чем все мы уже догадывались, — что Эвелин не способна иметь детей. Я хотела оставить ребенка. Роналд мечтал о сыне, а отец Эвелин просто сдвинулся, настолько ему нужен был внук. Он готов был расстаться с полумиллионом, только бы иметь его. План был прост. Я ушла с учительской работы и укрылась в Лондоне, а Эвелин объявила отцу, что бог услышал его молитвы и она наконец беременна. Ни Роналда, ни меня абсолютно не тревожила совесть из-за того, что мы обманываем Джорджа Боттли. Это был хам, недалекий и эгоистичный, который не мог себе представить, что кто-то способен обойтись без его назойливых советов и наставлений. Он сам платил за то, что его обманывали. На имя Эвелин посыпались чеки и письма с руководящими указаниями: как следить за своим здоровьем, у каких врачей консультироваться, как и где отдыхать. Мистер Боттли знал, как любит Эвелин Италию, и поездки туда стали частью нашего плана. Мы трое должны были раз в два месяца встречаться в Лондоне и летать оттуда в Пизу. Роналд снимал небольшую виллу в окрестностях Флоренции и, как только мы туда прибывали, я становилась миссис Эвелин, а она — мною. У нас была только приходящая прислуга, которая скоро к нам привыкла, как и тамошний врач, которого мы пригласили следить за протеканием моей беременности. Местным жителям льстило, что английская леди настолько влюблена в их страну, что приезжает в Италию раз за разом, несмотря на свое положение.
— Но как же могла она выносить все это? — спросила Корделия. — Каково было ей там вместе с вами, зная, что вы носите его ребенка?
— Она пошла на это, потому что любила Роналда и не хотела потерять его. Она не была особенно привлекательна и понимала, что никому не будет нужна, если Роналд уйдет от нее. Она даже к отцу не смогла бы вернуться. К тому же у нас была для нее приманка. Ребенок должен был достаться ей. Если бы она отказалась, Роналд подал бы на развод, чтобы жениться на мне.
— Я бы на ее месте сама ушла от мужа и пошла бы… Не знаю, да хоть полы мыть!
— Не все одарены природой достаточно, чтобы мыть полы, равно как не все так строги в вопросах морали. Эвелин была глубоко религиозна, а значит — привыкла заниматься самообманом. Она убедила себя, что все это делалось для блага ребенка.
— А ее отец? Он что-нибудь подозревал?
— Он презирал слабость и глупость дочери и потому представить себе не мог, что она способна его обмануть. Он так хотел иметь внука! Ему и в голову не приходило, что это может быть не ее ребенок. К тому же у него было письмо врача. В третий приезд в Италию мы сказали доктору Сартори, что отца миссис Эвелин беспокоит, достаточно ли хорошую медицинскую помощь получает она за границей. И он поспешно написал ему что-то вроде отчета о протекании беременности его дочери. За две недели до предполагаемых родов мы отправились во Флоренцию, где и родился Марк. У нас хватило предусмотрительности сказать мистеру Боттли, что до родов еще далеко, и потому нам легко было сделать вид, что мальчик родился немного недоношенным, а преждевременные роды застали нас врасплох, и мы не успели вернуться в Англию. Туда мы приехали лишь некоторое время спустя с ребенком и официальным свидетельством о его рождении.
— А через девять месяцев Эвелин не стало?
— Он не убивал ее, если вы об этом подумали. Он не такое чудовище, как вы себе воображаете, по крайней мере — не был тогда. Но в известном смысле и он, и я повинны в ее смерти. Ей нужен был хороший врач, а не вечно полупьяный Глэдвин. Только мы все трое смертельно боялись, что опытный доктор сразу поймет, что Эвелин на самом деле никогда не рожала. Причем она опасалась этого даже больше, чем мы. Она сама настаивала, чтобы других врачей не приглашали. Понимаете, она полюбила мальчика. Потом она умерла, и мы решили, что теперь тайна никогда не откроется.
— Перед смертью она успела оставить тайное послание для Марка — всего лишь несколько значков в своем молитвеннике, но так он мог узнать ее группу крови.
— Да, мы понимали, что здесь кроется опасность. Роналд брал кровь на анализ у нас троих. Однако после смерти Эвелин нам уже нечего было больше беспокоиться.
Наступила затяжная пауза. К мосту с противоположной стороны приближалась маленькая группа туристов.
— Как ни печально, — сказала мисс Лиминг, — но Роналд никогда не любил сына. Дед его обожал, что верно, то верно. Половину своего состояния он сразу отвалил Эвелин, а потом эти деньги автоматически отошли к ее мужу. Другую половину должен был получить Марк по достижении двадцатипятилетия. Но нет, Роналд не любил Марка и мне запрещал. Я издали наблюдала, как он растет и взрослеет, но проявлять свою любовь к нему мне не давали. Я связала для него множество свитеров. Бедный Марк думал, наверное, что я чокнутая — странная женщина, неудачница, без которой его отец не мог обойтись, но на которой никогда бы не женился.
— Кое-какие его вещи остались в коттедже. Что мне с ними делать?
— Отдайте кому-нибудь, кто в них может нуждаться.
— Хорошо, а как быть с его книгами?
— Избавьтесь и от них как-нибудь. Я больше в том коттедже не появлюсь. Распорядитесь всем сами, пожалуйста.
Туристы подошли теперь совсем близко к ним, но не обращали на двух женщин никакого внимания, поглощенные собственной болтовней. Мисс Лиминг достала из кармана небольшой конверт и протянула его Корделии.
— Здесь я написала краткое признание. Ни слова ни о Марке, ни о том, чем закончилось ваше расследование. Это заявление, что я застрелила Роналда Кэллендера сразу же после того, как вы от него вышли, а потом принудила вас поддержать версию о его самоубийстве. Положите это в надежное место. Кто знает, может быть, когда-нибудь этот листок бумаги сможет вам пригодиться.
Корделия не стала вскрывать конверт.
— Поздно, — сказала она. — Если вы сожалели о том, что сделано, нужно было признаться раньше.
— Ни о чем я не сожалела. Я и теперь рада, что мы поступили именно так. Только подумайте, вдруг следствие будет возобновлено?
— Но ведь дело закрыто! Об этом говорилось в следственном заключении.
— Не забывайте, что у Роналда были очень влиятельные друзья. Они обладают властью и время от времени любят ею пользоваться хотя бы только ради того, чтобы убедиться в своем могуществе.
— Следствие они возобновить не могут. Если не ошибаюсь, вердикт можно теперь отменить только указом парламента.
— Да, но они могут начать задавать вопросы. Начнут нашептывать здесь и там, пока не раздуют это дело вновь. Такие уж это люди.
— У вас огонька не найдется? — спросила вдруг Корделия.
Не говоря ни слова, мисс Лиминг открыла сумку и протянула Корделии элегантную серебристую зажигалку. Корделия не курила, и зажигалка сработала в ее руке только с третьего раза. Она слегка перегнулась через ограждение и подожгла уголок конверта.
В ярком солнечном свете огонек зажигалки был почти невидим. Бумага быстро занялась, и когда пламя стало подбираться к ее пальцам, Корделия их разжала, и конверт, описав спираль, окунулся в реку.
— Ваш возлюбленный застрелился, — сказала Корделия, — и это единственное, что нам с вами следует навсегда Запомнить.
Обратно они возвращались молча. Корделия оставила «мини» на стоянке прямо у ограды часовни, «ровер» мисс Лиминг был припаркован дальше по улице. Она пожала Корделии руку и попрощалась так небрежно, словно обе жили в Кембридже и встречались чуть не каждый день. «Встретимся ли мы когда-нибудь еще раз?» — думала Корделия, глядя ей вслед. Ей трудно было осознать, что они и виделись-то всего четыре раза. Между ними практически не было ничего общего, и в то же время они без колебаний вручили свои судьбы в руки друг друга. Бывали мгновения, когда их общая тайна потрясала Корделию своей огромностью, но случалось это все реже и реже. Со временем она перестанет казаться ей такой уж важной. Жизнь будет продолжать свое течение. Конечно, совсем такие вещи не забываются. И может быть, когда-нибудь, натолкнувшись друг на друга в фойе театра или в ресторане и все вдруг вспомнив, они с недоумением будут думать: неужели все это случилось с нами на самом деле? Уже сейчас, всего через четыре дня после окончания расследования, смерть Роналда Кэллендера начинала в сознании Корделии занимать какую-то нишу в пусть и недалеком, но прошлом.
Теперь не было ничего, что удерживало бы ее в коттедже. Она сделала там тщательную уборку, хотя знала, что туда никто не войдет, может быть, много месяцев. Она наведалась в сарай и снова встала перед проблемой, что делать с кастрюлей и бутылкой с прокисшим молоком. Сначала ею овладел порыв спустить все это в унитаз. Но все-таки это были доказательства. Ей они не понадобятся, но разве это основание их уничтожать? Поэтому в конце концов она решила прежде сфотографировать оба этих предмета с их содержимым, установив их на кухонном столике. Эта операция ей самой казалась бессмысленной и даже странной, и она была рада, когда дело было закончено. Под конец она тщательно вымыла бутылку и кастрюлю и поставила в шкаф.
В последнюю очередь она собрала свою сумку, снаряжение и вместе с вещами Марка уложила в багажник «мини». При этом она вспомнила неожиданно о докторе Глэдвине — вот кому могли действительно пригодиться теплые шерстяные свитеры! Но нет — подобный жест имел право сделать только сам Марк.
Она заперла дверь и положила ключ под большой камень рядом с ней. Ей не хотелось встречаться вновь с мисс Маркленд или с кем-то еще из этой семьи. Вернувшись в Лондон, она напишет им письмо с изъявлением признательности и объяснит, где найти ключ. Отъезжая от коттеджа, она не оглянулась. Дело Марка Кэллендера было окончено.
На следующее утро она пришла к себе в контору ровно в девять. С того дня в Лондоне установилась необыкновенная жара, и, когда она открыла окно, дуновение теплого воздуха подняло со стола облачко пыли. Ее ждало только одно письмо в удлиненном конверте с адресом адвокатов сэра Роналда Кэллендера:
«Уважаемая леди! — говорилось в нем. — К сему прилагается чек на 30 фунтов стерлингов в качестве компенсации издержек, произведенных Вами при расследовании по поручению сэра Роналда Кэллендера обстоятельств смерти его сына, Марка. Если сумма Вас устраивает, подпишите и вышлите нам, пожалуйста, квитанцию в ее получении».
Что ж, как верно сказала мисс Лиминг, это поможет ей уплатить штраф. На оставшиеся у нее деньги она может содержать агентство еще месяц. А потом, если заказов больше не будет, придется снова становиться стенографисткой и искать временную работу. Об этой перспективе она подумала без всякого энтузиазма.
Усевшись за машинку в предбаннике, она решила распечатать двадцать рекламных писем, которые нужно было разослать последним из лондонских юристов и адвокатов, значившихся в их списке. Текст навел на нее удручающую тоску. Составил его Берни, исчеркав и скомкав листов десять бумаги, и тогда он показался им обоим вполне приемлемым. Теперь, после смерти Берни и расследования дела Марка Кэллендера, на многие вещи она смотрела иначе. Помпезные фразы о «профессиональных услугах высочайшего класса» и «опытных детективах при умеренных расценках» казались ей сейчас не только глупостью чистой воды, но и глупостью опасной. Она силилась вспомнить, нет ли в административном кодексе пункта, карающего за введение клиентов в заблуждение. Впрочем, что касается умеренных расценок и гарантии сохранения тайны, то это святая истина. Как жаль, подумала Корделия, что она не может взять рекомендательное письмо от мисс Лиминг: «Создаем фальшивые алиби, помогаем убийцам уйти от ответа со стопроцентной гарантией, за лжесвидетельство — отдельная плата по двойному тарифу»!
Хотя телефон зазвонил негромко, она вздрогнула. В конторе стояла такая тишина, что как-то не верилось, что сюда могут позвонить. Она несколько секунд с суеверным страхом смотрела на аппарат, прежде чем сняла трубку.
Голос звучал спокойно и уверенно. В нем не было ни тени угрозы, но Корделии показалось зловещим каждое слово:
— Это мисс Корделия Грей? Вас беспокоят из Нового Скотленд-Ярда. Не могли бы вы найти время, чтобы заглянуть к нам сегодня во второй половине дня? Комиссар Далглиш хочет с вами встретиться.
Десять дней спустя Корделию вызвали в Новый Скотленд-Ярд уже в третий раз. Этот железобетонный бастион на Виктория-стрит был ей теперь хорошо знаком, но все же, входя в него, она по-прежнему чувствовала, что оставляет снаружи какую-то частичку самой себя, как оставляют обувь при входе в мечеть.
Личность комиссара Далглиша не наложила на его кабинет почти никакого отпечатка. Здесь рядами стояли книги, но все это были справочники и своды законов, сборники парламентских указов и словари. Единственным украшением стен была огромная акварель с пейзажем лондонской набережной в серых и охряных тонах. Как и в первые два ее визита, на его столе в вазе стоял букет цветов — настоящих садовых роз, а не магазинных, лишенных всякого аромата и как будто неживых.
Хотя Берни немало почерпнул у этого человека, он никогда не описывал Корделии его внешность, а поскольку рассказы о нем и так наскучили ей до смерти, сама она не просила об этом. Портрет, который она себе воображала, был полной противоположностью этому высокому, суховатому человеку, который при первой встрече поднялся и протянул ей через стол руку. Ему было за сорок, но она представляла его себе еще старше. Брюнет, очень рослый и узкий в кости, а ей рисовался блондин с кряжистой, плотной фигурой. Разговаривал он с ней как с ровней, не делая скидок ни на ее пол, ни на возраст. Его участливый тон расслаблял, и Корделия вынуждена была все время напоминать себе, что перед нею человек холодный и жестокий — ведь это он так бесчеловечно обошелся с Берни!
Наедине они никогда не оставались. Каждый раз сбоку у стола сидела женщина в полицейской форме, которая была представлена ей как сержант Манниринг. Она вела протокол.
Хорошо, что перед первой встречей у Корделии было время обдумать тактику поведения. Она понимала, что опасно скрывать факты, которые легко проверить. Поэтому она решила рассказать, если ее попросят об этом, что она расспрашивала о Марке Тиллингов и его куратора, что встречалась с миссис Годдард и навещала доктора Глэдвина. Утаить она собиралась покушение на свою жизнь и посещение архива в Сомерсет-хаусе. И конечно, она сразу же определила ключевые факты, рассказывать о которых нельзя было ни в коем случае: убийство Роналда Кэллендера, послание в молитвеннике, подлинные обстоятельства смерти Марка. Ей нельзя давать вовлечь себя в обсуждение этого расследования, нельзя много рассказывать о себе самой, своей жизни, работе, планах. Она помнила слова Берни: «Как ни печально, но в этой стране невозможно заставить человека говорить, если он сам не захочет. Полицию спасает только то, что большинство людей просто не в состоянии держать язык за зубами. И чем образованнее, тем легче. Эти так и рвутся показать, до чего они умные. И как только вы заставили такого говорить о деле, пусть даже в самых общих чертах, считайте, что он у вас в руках». Помнила она и тот совет, который сама дала мисс Лиминг, — ничего не сочинять, не придумывать, не бояться сказать, что чего-то не помнишь.
— Вы уже позаботились об адвокате? — Этим вопросом начал на этот раз их беседу комиссар.
— У меня нет адвоката.
— Юридическое общество может снабдить вас списком наиболее надежных и опытных из них. На вашем месте я бы серьезно подумал об этом.
— Но ведь мне придется ему заплатить, так ведь? Да и зачем мне адвокат, если все, что я вам говорю, — правда?
— Поверьте моему опыту, как только люди начинают говорить правду, у них, как правило, и появляется необходимость в адвокате.
— Я все время говорила вам правду. С какой стати мне вас обманывать?
Этот чисто риторический вопрос был ошибкой. Комиссар ответил на него так серьезно, словно она и в самом деле не понимала этого:
— Вы можете врать, чтобы выгородить себя, хотя это кажется мне маловероятным, или кого-то другого. Вами может руководить при этом любовь, страх или чувство справедливости. Каждого из людей, которые имеют отношение к этому делу, вы знали очень недолго. Поэтому любовь отпадает. Запугать вас, насколько я могу судить, тоже не так-то легко. Остается чувство справедливости. А стоит его ложно истолковать, мисс Грей, как это становится крайне опасно.
Ее допрашивали не в первый раз. Кембриджская полиция хорошо знала свое дело. Но впервые перед ней сидел человек, который знал. Знал, что она лжет, что Марк Кэллендер вовсе не покончил с собой, знал — чувствовала Корделия с нарастающей безнадежностью — все, что только можно было знать. Ей необходимо стряхнуть с себя это чувство. Он ведь ни в чем не может быть уверен. У него нет ни одного серьезного доказательства. Нет и не будет. Только два человека могли сказать ему правду: она сама и мисс Лиминг. Что касается ее, она ничего не скажет. Он может навалиться на нее всей мощью своей безупречной логики, истратить все свое терпение, всю свою хитрость — она не заговорит. А в этой стране невозможно заставить человека говорить против его воли.
Не дождавшись ее ответа, комиссар продолжал:
— Ну что ж, давайте вспомним, к чему мы с вами пришли. В результате предпринятого вами расследования вы заподозрили, что Марк Кэллендер мог быть убит. Мне вы не хотели признаться в этом, но совершенно ясно высказали свои подозрения в разговоре с сержантом Маскеллом из кембриджской полиции. Потом вы разыскали няню матери Марка и узнали от нее кое-что о его детстве, семейной жизни Каллендеров, смерти миссис Эвелин Кэллендер. Оттуда вы направились навестить доктора Глэдвина, у которого когда-то наблюдалась миссис Кэллендер. Затем с помощью элементарного трюка вам удалось установить группу крови сэра Роналда. Зачем? Причина может быть только одна: вы заподозрили, что Марк не был сыном собственных родителей. Затем вы отправились в Сомерсет-хаус и ознакомились с завещанием мистера Джорджа Боттли. Логичный ход. Я бы действовал так же. Если подозреваешь, что совершено убийство, установи в первую очередь, кому оно могло быть выгодно.
Значит, им известно про Сомерсет-хаус и звонок доктору Янкелю! Что ж, этого и следовало ожидать. По крайней мере ей сделали комплимент: она поступила, как поступил бы опытный следователь.
Корделия продолжала хранить молчание.
— Вы забыли упомянуть о своем падении в колодец, — сказал комиссар. — Я узнал об этом от мисс Маркленд.
— О, это получилось случайно. Я смутно помню, как это произошло. Должно быть, я решила обследовать колодец и чересчур перегнулась через край.
— А вот я не думаю, что это был несчастный случай, мисс Грей. Вы не смогли бы сдвинуть крышку без помощи веревки. Хотя веревка там, конечно, была — на нее наступила мисс Маркленд, когда подошла к колодцу. Но только она лежала в стороне и была аккуратно свернута. Вряд ли вы стали бы отвязывать ее, прежде чем заглянуть в колодец.
— Не знаю. Я плохо помню этот момент. Я действительно пришла в себя, только когда упала в воду. И вообще, я не понимаю, какое все это может иметь отношение к смерти Роналда Кэллендера?
— Связь может быть самая прямая. Если вас пытались убить, а я полагаю, что так оно и было, то убийцей мог быть некто из Гарфорт-хауса.
— Почему?
— Потому что покушение, весьма вероятно, было связано с вашим расследованием. Вы стали для кого-то опасны. Убийство — дело серьезное. Профессионал никогда не пойдет на него, если не будет абсолютно уверен, что другого выхода нет. А начинающие преступники и вовсе крайне редко совершают предумышленные убийства. Таким образом вы, мисс Грей, должны были представлять для кого-то смертельную угрозу. Крышку задвинули после вашего падения. Вы не могли провалиться сквозь нее.
Корделия упорно молчала.
— Мисс Маркленд сказала мне, — продолжал он, — что не хотела оставлять вас одну после того, как вы были спасены. Вы, однако, настаивали, чтобы она ушла, и сказали, что вам нечего бояться, потому что у вас есть оружие.
Корделия сама удивилась, до чего обидело ее это маленькое предательство. Но разве могла она в чем-то винить мисс Маркленд? Комиссар наверняка сумел подобрать к ней ключик. Он вполне мог убедить ее, что своей откровенностью она только поможет Корделии. Что ж, теперь она чувствует себя вправе ответить мисс Маркленд тем же. И по меньшей мере эта часть ее показаний будет чистейшей правдой.
— Я придумала это, чтобы избавиться от нее. Она навязывалась мне с какой-то жуткой историей о том, как ее незаконнорожденный сын свалился в колодец и утонул. Поймите, я только что чудом спаслась сама. В тот момент я просто не в состоянии была это выслушивать. Я соврала ей про пистолет, чтобы она ушла. Я не просила ее исповедоваться передо мной.
— А может быть, вы все-таки хотели отделаться от нее по другой причине? Разве вы не догадывались, что убийца вернется позже вечером и отодвинет крышку колодца, чтобы ваша смерть выглядела как несчастный случай?
— Если бы я предполагала хотя бы малейшую опасность, я бы на коленях умоляла ее взять меня к себе в дом. В этом случае я бы ни за что не осталась в коттедже безоружная.
— Вот этому, мисс Грей, я охотно верю. Вы ни за что не остались бы в коттедже одна на ночь глядя, не будь при вас пистолета.
Впервые Корделии стало по-настоящему страшно. Все это уже не игра. Это еще было похоже на игру в кембриджской полиции. Хотя там одна из сторон даже не подозревала, что играет. Теперь все было пугающе серьезно. Если он заставит ее сказать правду, она сядет в тюрьму. Ее признают соучастницей. Сколько лет полагается тем, кто покрывает убийц? Она читала где-то, что в камерах Холлоуэ страшно воняет. У нее отберут одежду и посадят под замок. Говорят, оттуда выпускают досрочно за хорошее поведение, но только как можно быть хорошим в тюрьме? А что с ней будет потом, когда она выйдет на свободу? Кто возьмет ее на работу? Разве может быть действительно свободным тот, на кого навсегда навесили ярлык: преступник?
Она волновалась за мисс Лиминг. Где она сейчас? Спросить у Далглиша она не осмеливалась — имя мисс Лиминг в их разговоре вообще едва ли упоминалось. Быть может, как раз в это время ее тоже допрашивают в одной из соседних комнат. Сумеет ли она устоять? Устроят ли им очную ставку? Вдруг прямо сейчас распахнется дверь и введут мисс Лиминг — жалкую, сломленную, растерянную. Ведь это же их обычная тактика. Они допрашивают подозреваемых по отдельности, пока не расколется самый слабый из них. Кто же из них двоих окажется слабее?
В голосе комиссара ей теперь начали мерещиться нотки сочувствия:
— У нас имеются свидетельские показания о том, что в тот вечер пистолет находился у вас. Один водитель заметил припаркованную у обочины машину примерно в трех милях от Гарфорт-хауса, и когда он остановился, чтобы спросить, не нужна ли помощь, молодая женщина прогнала его, пригрозив пистолетом.
Корделии живо вспомнился тот момент, когда свежесть и покой летней ночи были нарушены его омерзительным горячим дыханием.
— Этот человек был нетрезв. Его, наверное, остановила полиция, чтобы проверить на индикаторе, и тогда он наплел эти небылицы. Не знаю, чего он хотел добиться, но только он соврал. Повторяю еще раз, пистолет забрал у меня сэр Роналд.
— Боюсь, он будет настаивать на своих показаниях. Вас он еще не опознал, а вот вашу машину описал довольно точно. По его словам, он остановился, потому что решил, что у вас поломка и требуется помощь, а вы не поняли его и вынули оружие.
— Уверяю вас, я отлично поняла, чего он хотел. Но никаким пистолетом я ему не грозила.
— Что вы ему сказали?
— Убирайтесь, а то буду стрелять.
— Без пистолета это была бы пустая угроза.
— Естественно, но на него она подействовала.
— Так что же произошло на самом деле?
— У меня под рукой был гаечный ключ, и когда он полез ко мне в машину, я сунул его прямо ему в нос. Нужно было вообще ничего не соображать, чтобы принять гаечный ключ за пистолет.
Он ведь действительно плохо соображал. Единственный свидетель, который видел в ее руках пистолет, был нетрезв. Она знала, что это ее маленькая победа. Она подавила возникшее на мгновение желание слегка изменить свою версию. Нет, Берни был прав, она вовремя вспомнила его совет — то есть совет самого комиссара: «Цепляйтесь за свои первоначальные показания. Ничто не действует на судей лучше, чем постоянство».
Комиссар опять что-то говорил. Ей приходилось делать усилие, чтобы следить за его рассуждениями. Ею овладевала усталость — она плохо спала последнее время.
— Полагаю, что в ночь своей гибели Крис Ланн наведывался именно к вам. Как еще он мог оказаться на той дороге? Один из свидетелей аварии говорит, что его фургончик вылетел на перекресток так, словно сам дьявол гнался за ним. Кто-то его преследовал. Не вы ли, мисс Грей?
— Я ужо говорила вам, что направлялась в то время к сэру Роналду.
— В такой-то час и в такой спешке?
— Мне необходимо было срочно уведомить его, что я прекращаю работу. Я не могла ждать.
— И все-таки вы ждали. Вы заснули прямо в машине и приехали в Гарфорт-хаус только через час после того, как вас видели на месте столкновения.
— Мне пришлось остановиться. Я так устала, что вести машину было просто небезопасно.
— Верно. Но вы знали также, что теперь можете спать спокойно. Тот, кого вы боялись, был мертв. Верно?
Корделия не ответила. В комнате повисло тягостное молчание. Больше всего ей хотелось сейчас иметь человека, с которым можно было бы обсудить убийство сэра Роналда Кэллендера. Берни тут не годился бы. Моральная дилемма, лежавшая в основе этого преступления, для него не значила бы ничего. Он бы отмел ее в сторону, чтобы она не мешала ему сопоставлять очевидные в его понимании факты. Вот комиссар был способен ее понять. Она легко могла себе вообразить разговор по душам с ним. Сэр Роналд сказал, что любовь разрушительнее ненависти. Неужели Далглиш исповедует эту же мрачную философию? Ей очень хотелось спросить его об этом. Но здесь-то и подстерегала ее главная опасность. Нет, нужно давить в себе порыв довериться ему. Интересно, он догадывается, что она сейчас чувствует? Может быть, это тоже всего лишь уловка, метод допроса?
В дверь постучали. Вошел констебль и передал комиссару записку. Пока он читал ее, в комнате стояла тишина. Корделия следила за его лицом. Оно было серьезно и не выдавало никаких эмоций. Он еще долго молча смотрел на этот листок бумаги после того, как вник в его немногословное содержание.
— Это об одной вашей знакомой, — сказал он наконец. — Мисс Лиминг… Два дня назад она погибла в автомобильной катастрофе у побережья к югу от Амалфи. Здесь сообщается, что ее опознали.
От ужаса и одновременно неимоверного облегчения Корделия почувствовала настоящий приступ тошноты. Она стиснула пальцы, ее затрясло в ознобе, на лбу выступила холодная испарина. Ей и в голову не приходило, что он мог ее обмануть. Она считала его человеком безжалостным и расчетливым, но почему-то была уверена, что лгать он не способен.
— Я могу идти домой? — спросила она едва слышно.
— Да. Я не вижу причин дольше вас здесь задерживать.
— Она не убивала сэра Роналда. Он забрал у меня пистолет. Забрал…
Ком встал у нее в горле, и слова не шли.
— Это я уже слышал, — сказал комиссар. — Вряд ли стоит все это повторять.
— Когда я теперь должна к вам явиться?
— Вам нет смысла сюда возвращаться. Разве что вы передумаете и захотите дать новые показания. А пока — все.
Итак, она одержала победу! Она свободна! Она в безопасности, и теперь, когда мисс Лиминг не стало, ее безопасность зависит только от нее самой. Ей даже не нужно вновь приходить сюда, в этот ужасный дом. Облегчение пришло так неожиданно, так невероятно, что она не могла больше этого выносить и разрыдалась — бурно, не в силах сдерживаться. Она смутно слышала участливые охи сержанта Маннеринг, прижимая к лицу белый носовой платок, который протянул ей комиссар. Даже в этом состоянии она понимала, как странно, что горюет она не о себе, а о бедняге Берни. И, оторвав от пахнущего свежестью платка распухшее от слез лицо, она бросила комиссару Далглишу самый нелепый из упреков:
— Вы его уволили, а потом даже не поинтересовались, как он перебивается… Даже на похороны не пришли!
Он перенес свой стул и сел с ней рядом. Ей подали стакан воды — она только сейчас заметила, что ее мучает жажда. Выслушав ее, комиссар сказал:
— Я очень сожалею о вашем друге. Мне как-то не приходило в голову, что вашим партнером мог быть тот самый Берни Прайд, который когда-то у меня работал. Скажу вам больше — к стыду своему, я совершенно забыл о его существовании. Знай я о том, что вы с ним были как-то связаны, дело могло получить другой оборот. Может быть, хотя бы это послужило вам утешением?
— Вы вышвырнули его на улицу. Единственное, о чем он в жизни мечтал, — это быть детективом. Вы лишили его такой возможности.
— Боюсь, что кадровая политика нашего управления несколько сложнее, чем вы себе представляете. Вы правы только в том, что он действительно вполне мог остаться на работе в полиции. В любом подразделении, кроме моего. Детектива из него не вышло.
— Неужели он был так плох?
— Представьте, да. Правда, сейчас я невольно начинаю думать, что я мог его недооценивать.
Корделия повернулась, чтобы отдать ему пустой стакан, и их взгляды встретились. Она слабо улыбнулась. Как жаль, что этих слов комиссара не мог слышать Берни!
Всего через полчаса комиссар Далглиш сидел в кабинете заместителя министра. Эти два человека относились друг к другу с неприязнью, но только один из них знал об этом, и как раз тот, кому было на это плевать. Далглиш доложил об исходе дела четко, логично, не заглядывая в свои записи. Такова была его привычка, и шеф скрепя сердце признавал, что эта манера ему импонирует.
— Я надеюсь, вы поймете, сэр, — закончил свое сообщение Далглиш, — почему я предлагаю ничего этого не вносить в официальный отчет. Настоящих доказательств у нас нет. А интуиция, как любил говаривать Берни Прайд, отменный слуга, но скверный хозяин. Господи, как он доставал нас своими банальностями! И это при том, что он не был глуп или полностью лишен способностей. Просто у него все валилось из рук, все рассыпалось в прах, даже идеи. Зато память у него была как учебник по истории криминалистики. Вы помните дело об убийстве Клэндона, сэр? Кажется, это было в 1954 году?
— Вы считаете, я должен помнить такие вещи?
— Нет, сэр, жаль только, что о нем не вспомнил вовремя я.
— Я не совсем понимаю, о чем вы толкуете, Адам. Вижу я только вот что. Вы подозревали, что сэр Роналд Кэллендер убил своего сына. Сэр Роналд мертв. Вы предполагали, что Кристофер Ланн покушался на жизнь Корделии Грей. Ланн мертв. Далее вы заподозрили Элизабет Лиминг в убийстве сэра Роналда. Мисс Лиминг погибла.
— Боюсь, что так, сэр.
— Ну и оставьте все как есть. Вчера нашему министру звонил Хью Тиллинг — психиатр с мировым именем. Он просто вне себя: его детей допрашивали в связи с делом Марка Кэллендера. Если вам угодно, я могу объяснить мистеру Тиллингу, в чем состоят обязанности каждого гражданина перед обществом. Но только даст ли нам что-нибудь дальнейший допрос его отпрысков?
— Вряд ли.
— Как, видимо, не стоит беспокоить и небезызвестного месье по поводу той молодой француженки, которая навещала Марка Кэллендера в его жилище?
— Да, сэр, не стоит. Есть только один человек, который может сказать нам всю правду, но она устоит перед любым допросом. В отличие от большинства преступников она лишена всякого, даже подсознательного чувства вины.
— Так что же мне доложить министру?
— Передайте ему, что у нас нет оснований пересматривать заключение следствия.
В конторе на Кингли-стрит все было по-прежнему, стой лишь разницей, что перед дверью Корделию ждал посетитель — средних лет мужчина с маленькими бегающими глазками на мясистом лице.
— Мисс Грей? А я уже почти что решил махнуть на вас рукой. Моя фамилия — Филдинг. Я шел по улице, увидел вашу вывеску и подумал, что это как раз то, что мне нужно.
Он оглядел Корделию острым беспокойным взглядом.
— А вы, знаете ли, не очень-то похожи на частного сыщика, — подытожил он свои наблюдения.
— Я могу быть вам чем-нибудь полезна? — спросила Корделия.
Мужчина потоптался на месте.
— Это по поводу дамы моего сердца, — сказал он. — Мне кажется, она завела себе кого-то на стороне. А в таких делах всякий предпочтет полную ясность. Вы меня понимаете?
— Понимаю, мистер Филдинг, — ответила Корделия, поворачивая ключ в замке. — Проходите, пожалуйста.
Ночной полет (фр.).
Вещественные доказательства; состав преступления (лат.)
Прайд
Перевод А. Я. Сергеева.
Шекспир У. Король Лир. Перевод Т. Л. Щепкиной-Куперник.