Мистер Доннелли, тренер школьной легкоатлетической команды, отпустил ребят раньше обычного, так как на площадку пришел отец Генри Фуллера и сообщил, что получил телеграмму из Вашингтона: брат Генри погиб на войне в Германии. Генри лучше всех в команде толкал ядро, и поэтому, выждав, пока Генри переоделся и ушел с отцом домой, мистер Доннелли свистком собрал ребят и объявил, что они могут расходиться в знак уважения к брату Генри.

А бейсбольная команда тренировалась на своем поле, но ни у кого из игроков в тот день не погиб брат, поэтому они продолжали игру.

Рудольф Джордах (лучший результат в беге с барьерами на двести двадцать ярдов) прошел в душевую. Бегал он сегодня мало и даже не успел вспотеть, но дома у Джордахов вечно не хватало горячей воды, и он никогда не упускал возможности помыться в душе при гимнастическом зале. Школа была построена в 1927 году, когда у всех водились деньги, поэтому душевые были просторные и горячей воды в избытке. Там имелся даже бассейн. Обычно Рудольф после тренировки еще и плавал, но сегодня он не стал этого делать из уважения к погибшему брату товарища.

Ребята в раздевалке говорили вполголоса и не валяли дурака, как обычно. Смайли, капитан команды, встал на скамейку и заявил, что, если будет панихида, им всем следует скинуться на венок. Пятьдесят центов с носа вполне хватит, сказал он. По лицам парней сразу можно было понять, кто может выложить пятьдесят центов, а кто — нет. Рудольф не мог, но сделал вид, что может. Предложение Смайли с энтузиазмом поддержали те ребята, которых каждую осень родители возили в Нью-Йорк и там закупали им одежду на целый учебный год. Рудольф носил то, что продавалось здесь же, в Порт-Филипе, в универмаге Бернстайна.

Тем не менее одет он был всегда аккуратно и со вкусом: рубашка с галстуком, кожаная куртка, свитер, коричневые брюки, оставшиеся от костюма (пиджак протерся на локтях, и Рудольф его больше не носил). А Генри Фуллер был из тех ребят, которым одежду покупали в Нью-Йорке, но Рудольф был уверен, что сегодня это не доставляло Генри никакого удовольствия.

Не задерживаясь, Рудольф быстро вышел из раздевалки. Ему не хотелось возвращаться домой ни с кем из ребят, потому что пришлось бы говорить о брате Генри Фуллера. Рудольф не особенно дружил с Генри: тот был туповат, как, наверное, и положено быть толкателю ядра, и Рудольф не склонен был притворяться, выражая чрезмерное сочувствие.

Школа находилась в районе особняков, расположенном к северо-востоку от делового центра; ее окружали ряды домов, соединенных общей стеной, — дома эти были построены в то же время, что и школа, в период, когда рос город. Первоначально они были все одинаковые, но с годами владельцы — для разнообразия — выкрасили двери и рамы каждый в свой цвет, а кое-кто пристроил себе эркер или балкон.

Держа учебники под мышкой, Рудольф шагал по выщербленному тротуару. Стояла ранняя весна. День был ветреный, но не очень холодный, и у Рудольфа было отличное, чуть ли не праздничное настроение: тренировка была короткая, и он не устал. На многих деревьях уже распустились первые листочки, а еще голые ветви пестрели набухшими почками.

Школа была построена на холме. Сверху Рудольф видел еще по-зимнему студеный Гудзон и шпили городских церквей, а чуть подальше, в южной части города, высилась труба завода «Кирпич и черепица Бойлена», где работала сестра Рудольфа, Гретхен. Вдоль реки тянулись рельсы железной дороги Нью-Йорк-Сентрал. Порт-Филип имел весьма непривлекательный вид, хотя когда-то был красивым городком, где большие белые дома в колониальном стиле соседствовали с массивными викторианскими каменными особняками. Однако промышленный бум двадцатых годов вызвал огромный приток рабочего люда в Порт-Филип, и город заполонили узкие темные дома барачного типа. А затем разразившийся экономический кризис оставил без работы почти всех, построенные на скорую руку бараки опустели, и Порт-Филип, как ворчала мать Рудольфа, превратился в сплошные трущобы. Это было не совсем так. В северной части города сохранилось много прекрасных больших домов и широких улиц. И даже в захудалых районах еще были дома, из которых люди отказывались выезжать, — они по-прежнему прилично выглядели, затененные старыми деревьями, с широкими лужайками перед фасадом.

С войной в Порт-Филип вновь пришло процветание. Кирпичный и цементный заводы работали теперь на полную мощность, и даже закрытые до этого кожевенная и обувная фабрики начали выполнять армейские заказы. Но шла война, и люди не обращали внимания на внешний вид города — у них хватало других забот, — и, пожалуй, никогда Порт-Филип не выглядел таким запущенным, как сейчас.

«Найдется ли хоть один человек, готовый отдать жизнь ради того, чтобы защитить или, наоборот, захватить этот город, как отдал свою жизнь брат Генри Фуллера за безвестный городок в Германии?» — думал Рудольф, глядя сверху на залитое холодным солнцем беспорядочное скопление домов и улиц.

Втайне, хотя и без особой надежды, Рудольф рассчитывал, что война продлится еще года два: через год ему исполнится семнадцать, и тогда он сможет записаться в добровольцы. Он представлял себя лейтенантом с серебряными нашивками, приветствующим рядовых и под пулеметным огнем противника ведущим взвод в атаку. Через такое всякому мужчине надо пройти. Жаль, упразднили кавалерию. Как здорово мчаться на коне и на всем скаку разить саблей презренного врага.

Конечно, дома он не осмеливался и заикнуться ни о чем подобном: стоило кому-нибудь в присутствии матери просто предположить, что война затянется и Рудольфа в конце концов заберут в армию, у нее тут же начиналась истерика. Рудольф знал, что были мальчики, набавлявшие себе возраст, чтобы попасть в армию, — ходили рассказы про пятнадцатилетних, четырнадцатилетних ребят, получивших медали за службу на флоте, но Рудольф не мог пойти на такое из-за матери.

Он, как всегда, сделал крюк, чтобы пройти мимо дома мисс Лено. Она преподавала у них в школе французский. Поглядел на ее окно и пошел дальше.

Он шагал по Бродвею, главной улице Порт-Филипа, что тянулась вдоль реки и переходила в автостраду Нью-Йорк — Олбани. Он мечтал завести собственную машину вроде тех, что сейчас проносились по шоссе через город. Как только у него появится машина, он станет каждую неделю ездить на выходные в Нью-Йорк. Пока он еще не очень-то представлял себе, какие у него могут быть дела в Нью-Йорке, но знал, что ездить туда будет.

Бродвей в Порт-Филипе — широкая, ничем не примечательная улица, по обе стороны которой рядом с довольно большими магазинами готового женского платья, дешевых ювелирных изделий и спортивных товаров уживались маленькие мясные лавки и продовольственные магазинчики. Рудольф, как всегда, остановился перед витриной армейского магазина, где были выставлены рабочие ботинки, брюки и рубашки из грубой хлопчатобумажной ткани, карманные фонарики, складные ножи, рыболовные принадлежности, и долго глазел на тонкие, изящные спиннинги с дорогими катушками. Он рыбачил на реке, а когда открывался сезон ловли форели, ходил и на ручьи, но его рыбацкое снаряжение было весьма скромным.

Пройдя короткий переулок, он свернул на Вандерхоф-стрит, где он жил. Улица тянулась параллельно Бродвею и словно пыталась соперничать с ним — с таким же успехом бедняк в поношенном костюме и стоптанных башмаках мог делать вид, будто приехал на «кадиллаке». Магазины здесь были маленькие, товары на витринах — серые от пыли, точно владельцы сами понимали: протирай их не протирай, все равно никому они не нужны. Многие витрины еще с начала тридцатых годов были заколочены досками. Накануне войны на Вандерхоф-стрит меняли канализацию, и, прокладывая траншеи, строители вырубили тенистые деревья, росшие вдоль тротуара, а посадить вместо них новые никто так и не удосужился. Улица была длинной, и чем ближе подходил Рудольф к своему дому, тем более и более убогой становилась она, словно продвижение на юг означало и приближение к упадку.

Мать стояла за прилавком булочной, как всегда зябко кутаясь в шаль. Их лавка находилась на углу, поэтому в ней было две витрины, и мать постоянно жаловалась на сквозняки. Сейчас она укладывала дюжину пирожков в бумажный пакет для маленькой девочки. В витрине, выходившей на Вандерхоф-стрит, лежали пирожные и торты. Раньше отец сам выпекал их в подвале под булочной, но с началом войны рассудил, что от этого больше хлопот, чем прибыли, и теперь каждое утро их доставляли сюда на грузовике с хлебопекарного завода, а Аксель Джордах ограничивался выпечкой хлеба и булочек. Пироги, пролежавшие на витрине три дня, Аксель забирал домой, и их съедала семья.

Войдя, Рудольф поцеловал мать, а она ласково потрепала его по щеке. Мать всегда выглядела усталой и постоянно щурилась, так как беспрерывно курила и дым попадал ей в глаза.

— Почему ты сегодня так рано? — спросила она.

— Отменили тренировку, — ответил он, но не объяснил почему. — Ты иди домой, я поработаю за тебя.

— Спасибо, Руди, — сказала мать. — Хороший ты мой. — И поцеловала его. С ним она была очень ласкова. Ему хотелось, чтобы хоть изредка мать целовала его брата или сестру, но она никогда этого не делала. И он ни разу не видел, чтобы она целовала отца. — Я пойду приготовлю ужин.

За продуктами ходил отец Рудольфа, считая жену расточительной, к тому же она не могла отличить хорошие продукты от плохих, но готовила все-таки она.

Жили они в этом же доме, прямо над булочной, двумя этажами выше. Мать, склонив седеющую голову и шаркая ногами, как старуха, прошла мимо витрины: лестница, ведущая в их жилье наверху, находилась на улице. Рудольфу порой не верилось, что матери едва перевалило за сорок. Она стала совсем седая и еле таскала ноги.

Рудольф достал книжку и начал читать: еще целый час покупателей будет мало. А это было задание английского преподавателя: речь Бэрка «О примирении с колониями». Его доводы выглядели столь убедительно, что оставалось лишь удивляться, почему парламент не поддержал его, — ведь там сидели вроде бы умные люди. Какой же была бы сейчас Америка, если бы они послушали тогда Бэрка? Оставались бы и по эту пору графы, герцоги и замки? Он бы не возражал. Сэр Рудольф Джордах, полковник гвардии Порт-Филипа.

Зашел рабочий-итальянец и попросил белого хлеба. Рудольф отложил в сторону назидания Бэрка и обслужил его.

В пять минут первого Гретхен сложила в ящик стола аккуратно отпечатанные бумаги. Все служащие уже ушли. Она закрыла машинку чехлом, прошла в туалет и посмотрела на себя в зеркало. Лицо у нее горело. Она умылась холодной водой, затем достала из сумочки флакон, смочила духами палец и легонько прикоснулась к мочкам ушей.

Она вышла из здания и прошла в главные ворота, над которыми значилось: «Кирпич и черепица Бойлена». И сам завод, и эта вывеска, исполненная буквами в завитушках, точно реклама чего-то замечательного и забавного, находились здесь с 1890 года.

Гретхен осмотрелась, проверяя, не пришел ли случайно Руди встретить ее. Он иногда подходил к заводу, чтобы проводить домой. Он был единственным в семье, с кем она могла поговорить по душам. Будь Руди сейчас здесь, они могли бы пообедать в ресторанчике, а потом, возможно, и отправиться в кино. Но тут она вспомнила, что Руди уехал со своей школьной командой на соревнование по легкой атлетике в соседний городок.

Гретхен внезапно обнаружила, что идет к автобусной станции. Шла она медленно, то и дело останавливаясь перед витринами магазинов. Разумеется, она не собиралась ехать ни на какую пристань. Был день, ярко светило солнце, все ночные фантазии остались позади. А впрочем, почему бы не прокатиться вдоль берега? Потом можно будет где-нибудь сойти и подышать свежим воздухом. Погода переменилась, в воздухе пахло весной. Было тепло, и в вышине по голубому небу плыли маленькие белые облачка.

Утром, прежде чем уйти из дома, Гретхен сказала матери, что весь день пробудет в госпитале, чтобы нагнать потерянное время. Она сама не знала, почему придумала подобное. Гретхен редко лгала родителям. В этом не было необходимости. Но сказав, что будет работать в госпитале, она избавила себя от необходимости помогать матери справляться с субботним наплывом покупателей. Утро было такое солнечное, и Гретхен вовсе не хотелось торчать в душной булочной.

За квартал до автобусной станции Гретхен увидела Томаса. Он стоял возле аптеки, окруженный ребятами довольно хулиганского вида. Они играли в расшибалочку, бросая об стену монеты. Одна девушка, работавшая вместе с Гретхен, была в среду в кинотеатре «Казино» и видела драку Тома с солдатом. «Твой брат — просто жуть, — говорила она потом Гретхен. — Такой маленький и такой злой. Прямо змея какая-то. Не хотела бы я иметь такого братца».

Гретхен сказала Тому, что знает про драку. Вообще-то, она не раз слышала о нем подобные истории. «Ты мерзкий тип», — сказала она ему, но он только самодовольно ухмыльнулся.

Если бы Том заметил ее, она повернула бы обратно. Она не посмела бы у него на глазах зайти на станцию. Но он был слишком увлечен игрой.

Гретхен вошла в автовокзал и взглянула на часы. Без двадцати пяти час. Автобус наверняка ушел пять минут назад, и она, разумеется, не будет торчать здесь еще целых двадцать пять минут, дожидаясь следующего. Но оказалось, что автобус опаздывал и все еще стоял на остановке. Гретхен подошла к кассе.

— Один билет до пристани.

Войдя в автобус, она села поближе к шоферу. В автобусе было много солдат, но они пока не успели напиться и не встретили ее свистом.

Автобус тронулся. Он ехал покачиваясь, и Гретхен задремала, чуть смежив веки. За окном мелькали деревья в молодой листве; проносились дома, поблескивала лента реки. Все казалось чисто вымытым, прекрасным и нереальным. Сидевшие позади солдаты затянули молодыми голосами «Душа и тело». Среди них был явно виргинец, и его мягкий акцент южанина смягчал жалобную песню. Ничего плохого с ней не случится. Просто одно событие сменится другим без всякого выбора с ее стороны.

Автобус остановился.

— Пристань, мисс, — объявил шофер.

— Спасибо, — сказала Гретхен и сошла на обочину.

Автобус поехал дальше. Солдаты из окон автобуса посылали ей воздушные поцелуи. Она в ответ улыбнулась, поцеловала кончики пальцев и послала им воздушный поцелуй. Она никогда больше их не увидит. Они ее не знают, как и она их, и они понятия не имеют, зачем она тут сошла. Голоса поющих, замирая, удалялись на север.

Она стояла на обочине пустой дороги в тишине солнечного субботнего дня. Рядом находились бензоколонка и мелочная лавка. Она зашла в лавку и купила бутылочку кока-колы у седого старика в чистой выцветшей голубой рубашке. «Какой приятный цвет, — подумала она. — Надо будет купить себе для летних вечеров платье такого цвета из хорошего светлого хлопка».

Выйдя из лавки, она присела на скамейку перед дверью выпить кока-колу. Напиток был ледяной, сладкий и пощипывал гортань. Гретхен пила медленно. Она никуда не торопилась, рассматривая гравийную дорогу, ответвлявшуюся от шоссе к реке. По воде неслась тень маленького облачка, будто бежал зверек. На обоих берегах царила тишина. Дерево скамейки, на которой она сидела, нагрело солнцем. Ни единой машины не проехало мимо. Она прикончила кока-колу и поставила бутылку под скамью. Услышала, как тикают часы на руке. И откинулась на спинку скамьи, подставив лицо солнцу.

Конечно же, она не пойдет в тот дом на берегу реки. Пускай стынет обед, а бутылки с виски так и стоят неоткупоренными. Пускай ее поклонники в ожидании бесцельно слоняются по берегу — откуда им знать, что предмет их желаний уже здесь, рядом? Откуда им знать, что она затеяла эту рискованную игру, чтобы подразнить их! Ей хотелось рассмеяться, но она боялась нарушить мертвую тишину.

Было бы восхитительно зайти в этой игре еще дальше! Пройти полпути по гравийной дороге через березовую рощицу и, смеясь про себя, вернуться обратно. А еще лучше, сняв туфли и в одних чулках, неслышно ступая по траве и прошлогодним листьям, пробраться этакой ирокезкой через лес к реке и, спрятавшись за деревьями, посмотреть, как двое мужчин поджидают ту, что должна утолить их похоть. И затем, побывав на краю пропасти, спастись бегством, отряхивая платье от налипших кусочков коры и молодых почек, неслышно улизнуть обратно, чувствуя свое превосходство.

Гретхен поднялась со скамьи, перешла шоссе и уже собралась ступить на темную гравийную дорогу, как вдруг послышался шум приближающейся машины. Она остановилась, делая вид, будто ждет автобуса в Порт-Филип: ей не хотелось, чтобы кто-нибудь видел, как она входит в лес, — тайна прежде всего!

Машина сбавила скорость и затормозила. Гретхен даже не взглянула на нее. Она стояла, устремив взгляд в ту сторону, откуда должен был прийти автобус, хотя прекрасно знала, что его не будет еще целый час.

— Добрый день, мисс Джордах, — окликнул ее мужчина.

Гретхен почувствовала, как лицо заливает краска. «Чего это я краснею как идиотка?» — промелькнуло у нее в голове. В конце концов, она имела полное право приехать сюда. Ведь никто не знает про тех двух черных парней, про обед, выпивку и обещанные восемьсот долларов. Она не сразу узнала владельца завода «Кирпич и черепица» мистера Бойлена. Он сидел в «бьюике» с откидным верхом, свесив вдоль дверцы руку в перчатке для автомобильной езды, и улыбался Гретхен. До этого она видела его раз или два на заводе. Стройный блондин, загорелый, чисто выбритый, с пушистыми светлыми бровями, в начищенных до блеска ботинках.

— Добрый день, мистер Бойлен, — ответила Гретхен, не двигаясь с места. Она не хотела подходить ближе, боясь, что он заметит, как она покраснела.

— Как вас сюда занесло? — В его голосе звучали уверенность и превосходство. И в то же время он сказал это таким тоном, словно его позабавил вид хорошенькой молодой девушки, которая стояла одна у самого леса в туфлях на высоких каблуках.

— Сегодня такой чудесный день, — чуть не заикаясь, сказала Гретхен. — Я часто позволяю себе небольшие прогулки, когда рано освобождаюсь.

— Вы гуляете одна? — недоверчиво спросил он.

— Я люблю природу, — неуклюже ответила Гретхен и, увидев, как он с улыбкой взглянул на ее туфли, безнадежно соврала: — Вот и сегодня неожиданно для себя села в автобус и приехала сюда. Теперь жду автобуса обратно в город. — В этот момент за ее спиной раздался шум, и она с ужасом обернулась, уверенная, что солдатам надоело ждать и они решили встретить ее на остановке. Но это просто белка перебегала через дорогу.

— Что с вами? — спросил Бойлен, не понимая причины ее нервозности.

— Мне показалось, змея ползет, — сказала Гретхен и с отчаянием подумала: «О боже, все пропало!»

— Для любительницы природы вы что-то слишком пугливы, — заметил Бойлен.

— Я боюсь только змей, — поспешно ответила Гретхен. Трудно было себе представить более глупый разговор.

— А вы знаете, автобуса еще долго не будет, — взглянув на часы, сказал Бойлен.

— Это не важно, — широко улыбнулась Гретхен, точно ждать автобус у черта на куличках было ее излюбленным занятием в субботний день. — Здесь так хорошо, тихо.

— Разрешите задать вам один серьезный вопрос.

«Начинается, — подумала она. — Сейчас он спросит, кого я здесь жду». И стала судорожно обдумывать, кого бы ей назвать. Брата? Подругу? Медсестру из госпиталя?.. Углубившись в свои мысли, она не расслышала его следующего вопроса.

— Простите, вы что-то сказали?

— Я спросил, вы уже обедали, мисс Джордах?

— Вообще-то я не голодна. Я…

— Тогда садитесь, — махнув рукой, пригласил Бойлен. — Я вас угощаю. Ненавижу обедать один. — Он перегнулся через сиденье и открыл ей дверцу.

Послушно, точно ребенок, который волей-неволей подчиняется взрослым, Гретхен перешла дорогу и села в машину. Единственным человеком, от которого она слышала слово «ненавижу» в обычном разговоре, была ее мать. Это у нее осталось от старой учительницы, сестры Катерины.

— Вы очень любезны, мистер Бойлен, — сказала Гретхен.

— Суббота для меня счастливый день, — сказал он, запуская мотор.

Гретхен понятия не имела, что он имел в виду. Не будь он ее боссом, и к тому же таким старым — ему было лет сорок — сорок пять, — она сумела бы как-нибудь отказаться. Теперь она жалела о несостоявшейся рискованной прогулке через лес, об утраченной возможности продолжить эту почти непристойную игру: быть может, солдаты увидели бы ее и бросились преследовать… Прихрамывая, скакали бы эти храбрецы за своей дичью. Эта игра обошлась бы им в восемьсот долларов.

— Вы знаете такое местечко — «Постоялый двор»? — спросил Бойлен, включая зажигание.

— Я слышала о нем, — ответила Гретхен. Это был очень дорогой ресторан при маленькой гостинице на обрыве над рекой.

— Неплохой ресторанчик, — заметил Бойлен. — Там подают приличное вино.

Когда в конце учебного года вывесили список с отметками, против фамилии Рудольфа в графе «французский язык» стояло «отлично».

Войдя к себе в комнату, Гретхен закрыла дверь. Она не заперла ее, потому что ни одна дверь в доме не запиралась. Взяла с полки томик Шекспира. Аккуратно сложенные в конверт деньги почему-то лежали между страницами пятого акта «Макбета».

До него доносились отдаленные залпы маленькой пушки. В воде отражались вспышки ракет. «Дураки, — думал Джордах, — чему радуются? Они никогда еще не жили так хорошо, как сейчас. Через пять лет им придется торговать яблоками на углах и рвать друг друга на части, стоя перед фабриками в очередях безработных. Если бы они хоть немного соображали, им сейчас следовало бы идти в церковь и молиться, чтобы японцы продержались еще лет десять».

Внезапно высоко на холме вспыхнул огонь, быстро принявший форму креста. Джордах расхохотался. Ничего не меняется! К черту победу! Долой католиков, ниггеров и евреев! Веселись сегодня, а завтра жги! Америка есть Америка. Мы здесь, чтоб напомнить вам: не забывайте сводить счеты!

Он снова отхлебнул виски, с удовольствием глядя на горящий над городом крест, предвкушая причитания в двух завтрашних городских газетах по поводу оскорбления памяти храбрецов всех рас и вероисповеданий, павших, защищая идеалы, на которых зиждется Америка. А какие в воскресенье проповеди огласят церкви! Стоит даже пойти в одну-другую церковь, чтобы послушать, что будут нести эти мерзавцы!

«Я бы с радостью пожал руку тому, кто это устроил», — подумал Джордах.

На его глазах огонь стал разгораться. Должно быть, рядом с крестом есть какое-то строение. И оно из добротного сухого дерева, потому что вскоре уже осветилось все небо.

Немного погодя Джордах услышал колокола на пожарных машинах, мчавшихся из города вверх, на холм.

«Неплохая ночка», — подумал Джордах.

Он сделал последний глоток и принялся не спеша грести к берегу.

Рудольф стоял на ступеньках школы и ждал, когда ребята начнут стрелять из пушки. На лужайке у школы толпились сотни девочек и мальчишек. Они кричали, пели, целовались. Все было как в субботу вечером, после победы команды в футбол, за исключением того, что тогда не целовались.

Грохнула пушка. Раздалось мощное «ура».

Рудольф приложил трубу к губам и заиграл «Америку». Все на мгновение притихли, мелодия звучала в тишине, торжественно плыла над головами толпы, нота за нотой. Затем грянул хор. Не в силах стоять на месте, Рудольф зашагал, огибая лужайку по кругу. Ребята двинулись следом. Вскоре за ним маршировала целая процессия. Они вышли на улицу и зашагали под звуки его трубы. Мальчики, стрелявшие из пушки, повезли ее за ним, во главе процессии, которая останавливалась у каждого перекрестка, пушка стреляла петардами, мальчики и девочки кричали «ура», а взрослые, стоявшие вдоль пути их следования, аплодировали и махали флажками.

Рудольф, продолжая играть сначала «Когда с солдатами катятся пушки», потом «Колумбия, бриллиант океана», потом школьный гимн, повел их за собой к Вандерхоф-стрит и остановился перед булочной. В честь своей матери он сыграл «Когда улыбаются глаза ирландки». Мать выглянула из окна спальни и, вытирая платком слезы, помахала ему. Он велел ребятам у пушки дать салют в честь его матери, пушка выстрелила, сотни мальчиков и девочек огласили воздух криками, и мать заплакала уже не таясь. «Хоть бы причесалась, — огорченно подумал Рудольф. — И конечно же, как всегда, с сигаретой!» В подвале свет не горел, значит, отца там нет. Впрочем, оно и к лучшему: он не смог бы выбрать подходящую мелодию для отца — действительно, что сыграть ветерану немецкой армии в такой день, как этот?

Рудольфу хотелось бы повести процессию к госпиталю и устроить серенаду сестре и ее солдатикам, но госпиталь находился слишком далеко. Закончив затейливой каденцией мелодию в честь матери, Рудольф повел ребят в центр города и сам не заметил, как оказался на улице, где жила мисс Лено. Он частенько выстаивал напротив ее дома, в тени деревьев, и глядел на ее освещенное окно на втором этаже. Там и сейчас горел свет.

Он остановился посреди улицы прямо перед ее домом, глядя на заветное окно. Узенькая улочка со скромными домами на две семьи и крошечными лужайками была сейчас забита теми, кто последовал за ним. Рудольфу стало жаль мисс Лено, которая сидит сейчас одна так далеко от дома и думает о том, как ее друзья и родные веселятся на улицах Парижа. Ему захотелось отплатить бедной женщине добром, показать, что он простил ее, что он человек более глубокий, чем она подозревала, а не просто грязный мальчишка, специализирующийся на порнографических рисунках, со сквернословом отцом немецкого происхождения. И Рудольф, поднеся трубу к губам, заиграл «Марсельезу». Строгая победная мелодия, вызывавшая в памяти яростные сражения и яркие флаги, акты отчаяния и героизма, звучала на жалкой улочке, и мальчики с девочками подпевали без слов, потому что они их не знали. «Бог мой, — думал Рудольф, — да ни одной школьной учительнице в Порт-Филипе такого не устраивали». Он проиграл весь гимн от начала до конца, но мисс Лено так и не показалась. Из соседнего дома выбежала какая-то девушка с русой косичкой и, став рядом с Рудольфом, молча слушала. Он сыграл второй раз, импровизируя, меняя ритм, добавляя собственные вариации. Труба звучала то победно громко, то нежно. Наконец окно открылось, и оттуда выглянула мисс Лено в домашнем халате. Она посмотрела вниз, на улицу. Рудольф не мог различить выражение ее лица. Он шагнул ближе к фонарю, чтобы его самого было лучше видно, и, нацелив трубу прямо на мисс Лено, заиграл громко и звонко. Она не могла не узнать его. Несколько секунд она молча слушала, потом захлопнула окно и опустила жалюзи.

«Французская шлюха», — подумал он и закончил «Марсельезу» издевательским плаксивым визгом. Когда он отнял трубу от губ, стоявшая рядом девушка обняла его и поцеловала. Вокруг закричали «ура!», Рудольф улыбнулся. Поцелуй был прекрасен! Кстати, он ведь теперь знает, где эта девушка живет. Он снова приложил трубу к губам, и процессия, пританцовывая в такт музыке, двинулась к Главной улице.

Победа чувствовалась везде.

Она закурила очередную сигарету. Одна в пустом доме, подумала она и плотно закрыла все окна, чтобы не слышать веселых криков, музыки и залпов фейерверка, доносившихся с улицы. Ей нечего было праздновать. В этот день, когда мужья улыбались женам, дети — родителям, друзья — друзьям, когда даже вовсе незнакомые люди обнимались на улицах, никто ей не улыбнулся, никто ее не обнял.

Она поднялась в комнату дочери и зажгла свет. Все здесь было безукоризненно чистым, кровать заправлена тщательно выглаженным покрывалом, медная настольная лампа начищена до блеска, а на ярко-розовом туалетном столике аккуратно расставлены баночки и флакончики — средства для наведения красоты. «Профессиональные ухищрения», — с горечью подумала Мэри Джордах.

Она подошла к небольшому книжному шкафу красного дерева и взяла том Шекспира. Конверт с деньгами лежал между теми же страницами «Макбета», куда Мэри его положила. Она заглянула в конверт. Деньги были по-прежнему на месте. Ее дочь даже не удосужилась перепрятать их, хотя уже поняла, что матери все известно. Мэри вынула конверт из Шекспира и заткнула книгу на полку. Затем сняла с полки первую попавшуюся под руку книгу — антологию английской поэзии, которую Гретхен изучала в последнем классе школы, открыла ее и спрятала конверт с деньгами туда. Пусть немного поволнуется. Если отец узнает, что в доме есть восемьсот долларов, Гретхен уже не найдет их на своей книжной полке.

Мэри прочла несколько строк:

Отлично…

Мэри положила книгу на место. И, выходя из комнаты, не потрудилась выключить свет.

Она прошла на кухню. В раковине лежала грязная посуда, оставшаяся после ее одинокого ужина. Она бросила сигарету на сковородку, наполовину залитую водой, в которой плавал жир. На ужин она ела свиную отбивную. Тяжелая пища. Мэри открыла газ в духовке, потом подставила к плите стул, села, нагнулась и сунула голову в духовку. У газа был неприятный запах. Прошло несколько минут. Звуки веселья проникали с улицы в кухню сквозь закрытое окно. Мэри где-то читала, что по праздникам — в Рождество, на Новый год — бывает больше самоубийств, чем в обычные дни. Но можно ли сыскать лучший праздник?

Газом запахло сильнее. Голова у нее закружилась. Она вынула голову из духовки и выключила газ. Торопиться некуда.

Прошла в гостиную. В маленькой комнате слегка пахло газом. Посредине на потертом рыжеватом ковре стоял квадратный дубовый стол с аккуратно приставленными к нему четырьмя деревянными стульями. Она села за стол, вынула из кармана карандаш и, вырвав несколько листков из ученической тетради, в которой вела учет торговли в булочной, начала писать. Она никогда не писала и не получала писем.

«Дорогая Гретхен! — написала она. — Я решила покончить с собой. Знаю — это смертный грех, но больше жить не могу. Это письмо пишет одна грешница другой. Пояснять, думаю, не требуется. Ты знаешь, о чем я.

На нашей семье лежит проклятие — на мне, на тебе, на твоем отце и на твоем брате Томе. Только Рудольф как будто избежал его. А может, оно скажется на нем позже, но, слава богу, я не доживу до того дня. Это проклятие — секс. До сих пор я скрывала от тебя, что я незаконнорожденная. Я никогда не видела ни своего отца, ни своей матери. Мне даже страшно подумать, какую жизнь, должно быть, вела моя мать и как низко она пала. Меня не удивит, если ты пойдешь по ее стопам и кончишь жизнь в канаве. Твой отец — животное. Ты спишь в соседней с нами комнате и поэтому понимаешь, что я имею в виду. Он двадцать лет распинал меня своей похотью. Он — бешеный зверь. Были случаи, когда я думала, он убьет меня. А однажды я собственными глазами видела, как он чуть не до смерти избил человека, который задолжал булочной восемь долларов. Твой брат Томас воистину сын своего отца. Не удивляйся, если он когда-нибудь попадет в тюрьму или с ним случится что-нибудь похуже. Я живу в клетке с тиграми.

Наверное, я тоже виновата. Я оказалась слишком слабой, позволила отцу отвратить меня от церкви и сделать из моих детей безбожников. Я слишком уставала, и у меня не хватало сил любить тебя и защитить от отца и его влияния. Ты же всегда была такой чистой, аккуратной и так хорошо вела себя, что это усыпило мои страхи. А в результате случилось то, о чем ты знаешь лучше меня».

Она остановилась и перечитала написанное. Обнаружив мертвую мать и эту записку с того света у себя на подушке, блудница раскается в полученных наслаждениях. И всякий раз, когда мужчина будет прикасаться к ней, она будет вспоминать последние слова матери.

«В твоих жилах, — принялась снова писать она, — течет испорченная кровь, и мне ясно, что и натура у тебя испорченная. В комнате у тебя чистота и порядок, но душа твоя грязна, как конюшня. Отцу следовало бы жениться на такой, как ты, потому что вы с ним два сапога пара. Последнее мое желание: уезжай поскорее из дома, чтобы своим примером не испортить Рудольфа. Если из этой ужасной семьи выйдет хоть один порядочный человек, быть может, Господь простит прегрешения остальных».

Музыка и радостные крики на улице звучали все громче. Потом Мэри услышала звуки трубы и узнала их. Под окном играл Рудольф. Она встала из-за стола, подошла к окну и открыла его. Да, это был он, ее сын, а за ним, казалось, толпились тысячи парней и девушек. Сын играл для нее «Когда улыбаются глаза ирландки».

Она помахала ему рукой, чувствуя, как по щекам катятся слезы. Рудольф попросил мальчиков произвести в ее честь салют из пушки, и грохот выстрела эхом прокатился по улице. Теперь Мэри уже плакала вовсю и вынуждена была достать носовой платок. Рудольф помахал ей и повел свою процессию дальше.

Рыдая, Мэри снова опустилась на стул. «Он спас мне жизнь, — подумала она, — мой чудесный сын спас мне жизнь!»

Она разорвала письмо на мелкие клочки, прошла на кухню и, сложив обрывки бумаги в кастрюлю, сожгла их.

Как только по радио сообщили о капитуляции Германии, все ходячие раненые, не дожидаясь разрешения, надели форму и ушли из госпиталя. Однако вскоре многие вернулись с бутылками, и в общей комнате сейчас пахло, как в кабаке. Покачиваясь, они бродили по коридорам на костылях или ездили в инвалидных колясках и горланили песни. После ужина празднование перешло в пьяный дебош: они били палками стекла, срывали со стен плакаты, рвали книги и журналы, превращая их в горсти конфетти, которыми перебрасывались под пьяный хохот.

— Я генерал Джордж Паттон, — крикнул один из парней. Плечи его были в стальной конструкции, удерживавшей раненую руку над головой. — Где твой подворотничок, солдат? На тридцать лет в карцер!

Затем он обхватил здоровой рукой Гретхен и потребовал, чтобы она танцевала с ним посреди комнаты под солдатскую песню, которую остальные охотно подхватили. Гретхен пришлось крепко обнять парня, чтобы тот не упал.

— Я самый веселый, самый первоклассный однорукий танцор в мире и завтра еду в Голливуд танцевать с Джинджер Роджерс. Выходи за меня замуж, крошка, мы будем по-царски жить на мою инвалидную пенсию. Мы победили в войне, детка. Теперь мир безопасен для инвалидов.

Тут ему пришлось сесть, так как ноги уже не держали его. Он опустился на пол, уронил голову между колен и запел «Лили Марлен».

Гретхен в тот вечер никому из них ничем не могла помочь. С застывшей улыбкой она вмешивалась, лишь когда швыряние конфетти грозило перерасти в драку. Одна из сестер подошла к двери и кивком подозвала Гретхен.

— Тебе, пожалуй, лучше уйти отсюда, — посоветовала она тихим встревоженным голосом. — Скоро они совсем распояшутся.

— Я не виню их, — сказала Гретхен. — А ты?

— Я тоже их не виню, но держусь от них подальше.

Из комнаты донесся звон разбитого стекла. Какой-то солдат бросил в окно пустую бутылку.

— Огонь! — крикнул солдат. И схватив металлическую корзину для мусора, швырнул ее в другое окно. — Из мортир по мерзавцам, лейтенант. Цельтесь в высоту.

— Хорошо еще, что у них нет оружия, — заметила сестра. — Это похуже, чем было в Нормандии.

— Привести сюда япошек! — крикнул кто-то. — Я их так расколошмачу моей сумкой первой помощи. Банзай!

Сестра потянула Гретхен за рукав:

— Иди домой. Сегодня здесь девушке не место. Приходи завтра утром, поможешь все убрать.

Гретхен кивнула и направилась было в раздевалку, а сестра ушла. Но, не дойдя до раздевалки, Гретхен повернула назад и зашагала к тому месту, откуда коридор ответвлялся к отделению для тяжело раненных в голову и в грудь. Свет здесь был притушен и стояла тишина. Большинство коек пустовало. Она подошла к последней в ряду койке, где лежал Тэлбот Хьюз с капельницей, из которой в его руку поступала глюкоза. Капельница с глюкозой стояла рядом с кроватью. На изможденном лице Хьюза лихорадочно горели широко раскрытые, огромные глаза. Он узнал ее и улыбнулся. Гретхен тоже улыбнулась и присела на край кровати. За последние сутки он заметно похудел. Не изменились только бинты на его горле. Врач сказал Гретхен, что парню не протянуть больше недели. На самом деле причин для смерти не было: рана, сказал доктор, заживала, хотя, конечно, говорить Хьюз не сможет. Но при нормальном положении дел он должен был бы теперь уже начать есть и даже понемногу ходить. А он с каждым днем угасал, всем своим видом демонстрируя, что хочет умереть, чтобы не быть ни для кого обузой.

— Хочешь, я тебе почитаю? — спросила Гретхен.

Тэлбот отрицательно покачал головой и взял ее за руку. Ладонь у него была хрупкая, как птичья лапка. Он снова улыбнулся и закрыл глаза. Гретхен сидела не шевелясь, держа его за руку. Так она просидела молча больше четверти часа, пока он не уснул. Затем потихоньку вышла из палаты. Завтра она спросит у доктора, когда, по его мнению, Тэлбот Хьюз выйдет победителем из своей борьбы с жизнью. Она придет и возьмет его за руку как представительница горюющей по нему страны, чтобы он не чувствовал себя одиноким, умирая в двадцать лет, ничего не успев еще сказать.

Гретхен быстро переоделась и пошла к выходу.

Выйдя на улицу, она увидела Арнольда Симмза — он стоял у двери, прислонясь к стене, и курил. Она впервые видела его после той ночи в общей комнате. Гретхен приостановилась было, затем быстро направилась к автобусной остановке.

— С добрым вас вечером, мисс Джордах, — послышался хорошо запомнившийся вежливый голос деревенского парня.

Гретхен заставила себя остановиться.

— Добрый вечер, Арнольд, — сказала она. На лице ее не было заметно никаких эмоций.

— Ребята наконец получили повод попраздновать, верно? — Арнольд кивнул в сторону крыла, где находилась общая комната.

— Безусловно, — сказала она. Гретхен хотелось поскорее уйти, но не хотелось, чтобы у Арнольда создалось впечатление, что она боится его.

— Это наши маленькие Со-о-о-единенные Штаты отправились за океан и сделали свое дело, — сказал Арнольд. — Крепко постарались, что скажете?

Вот теперь он явно над ней посмеивался.

— Все мы должны быть очень счастливы. — Он все-таки добился того, что она стала напыщенно выражаться.

— И я очень счастлив, — сказал он. — Да, в самом деле. Здорово счастлив. У меня сегодня тоже хорошие новости. Особенно хорошие. Поэтому я и дожидался вас здесь. Хотел сказать вам.

— Что именно, Арнольд?

— Завтра меня выписывают, — сказал он.

— Вот это действительно хорошая новость, — сказала она. — Поздравляю.

— Угу, — сказал он. — Официально, по правилам Медицинской службы, считается, что я могу ходить. Меня перевезут поближе к призывному пункту и немедленно спишут из армии. Так что на будущей неделе в это время я уже буду в Сент-Луисе. Арнольд Симмз, скороиспеченный гражданин.

— Надеюсь, вы… — И она запнулась. Чуть не сказала: «будете счастливы», но это было бы глупо. — Вам повезет, — докончила она. Это было еще неудачнее.

— О, я везучий, — сказал он. — Никому не надо волноваться за малыша Арнольда. У меня есть и еще одно хорошее известие. Это славная неделя в моей жизни, если не сказать — великая! Я получил письмо из Корнуолла.

— Ой, как славно. — Вот тут она не промахнулась. — Значит, та девушка, про которую вы мне рассказывали, написала вам. — Пальмы в кадках. Адам и Ева в райском саду.

— Угу. — Он швырнул в сторону сигарету. — Она только что узнала, что ее муж убит в Италии, и подумала, что стоит мне об этом сообщить.

И что тут скажешь на это? Гретхен промолчала.

— В общем, больше мы с вами, мисс Джордах, не увидимся, — сказал Арнольд, — если вы случайно не окажетесь в Сент-Луисе. Найдете меня в телефонной книге. Я живу в элитарном спальном районе. Не стану вас больше задерживать. Наверняка спешите на бал победы или на танцы в загородный клуб. Мне просто хотелось поблагодарить вас, мисс Джордах, за все, что вы делали для вояк.

— Удачи вам, Арнольд, — сдержанно произнесла она.

— Жаль, что вы не нашли времени приехать в ту субботу на пристань, — сказал он, растягивая слова. — Мы купили двух отличных курочек, поджарили их и устроили настоящий пикник. Только вас не хватало.

— Я надеялась, что вы не станете вспоминать об этом, Арнольд, — сказала она. «Лгунья, лгунья!» — подумала Гретхен.

— О господи, — произнес он, — до того хороша, что хочется плакать.

Он повернулся, открыл дверь в госпиталь и, прихрамывая, исчез.

А Гретхен, чувствуя себя совсем разбитой, устало направилась к автобусной остановке. Победа ее проблем не решила.

Она стояла под фонарем и, поглядывая на часы, ждала. Может, шоферы автобусов тоже сейчас празднуют победу? Чуть подальше в тени дерева стояла какая-то машина. Внезапно она тронулась с места и подъехала к остановке. Гретхен узнала «бьюик» Бойлена. У нее мелькнула мысль: а не вернуться ли в госпиталь?

— Могу я вас подвезти, мадам? — Бойлен остановил машину и открыл дверцу.

— Нет, спасибо.

Они не виделись почти целый месяц с того вечера, когда он возил ее в Нью-Йорк.

— Я подумал, мы могли бы вместе отпраздновать победу нашего оружия, — сказал он.

— Спасибо, но я дождусь автобуса, — сказала она.

— Ты ведь получила мои письма?

— Да. — За это время она получила от него два письма с просьбой о встрече, но ни на одно не ответила.

— Твой ответ, должно быть, затерялся на почте, — сказал он. — Почта нынче плохо работает, верно?

Она кинулась прочь от машины. Бойлен вылез и догнал ее.

— Поехали ко мне, — глухо сказал он, беря ее за руку. — Сейчас же.

Его прикосновение наэлектризовало ее. Она ненавидела его и в то же время чувствовала, что хочет лечь с ним в постель.

— Пусти. — Она резко выдернула руку. И пошла назад к автобусной остановке, он — следом за ней.

— Хорошо, тогда я скажу то, что собирался. Я хочу, чтобы мы поженились.

Гретхен громко расхохоталась. Она сама не знала — чему. Может, просто от неожиданности.

— Я серьезно говорю: я хочу на тебе жениться, — повторил Бойлен.

— Знаешь, поезжай-ка ты лучше на свою Ямайку, а я буду тебе писать. Адрес можешь оставить у моего секретаря. Извини, это мой автобус.

Едва дверь автобуса открылась, она вскочила в него, отдала кондуктору билет и прошла в самый хвост автобуса. Ее била дрожь. Если бы не подоспел автобус, она сказала бы Бойлену «да», она вышла бы за него замуж.

Автобус как раз подходил к городу, когда она услышала сирены пожарных машин и, подняв глаза, увидела огонь на холме. Она надеялась, что пожар — в главном доме и что он сгорит дотла.

Клод сидел сзади, держась за Тома уцелевшей рукой, а Том вел мотоцикл по узкой проселочной дороге за поместьем Бойлена. С ним еще не бывало, чтобы он ехал так медленно. Но Клод стонал всякий раз, как встречались кочка или ухаб. Конечно, Том не мог определить, насколько серьезна травма Клода, но понимал, что надо немедленно принять какие-то меры. Конечно, в больницу его везти нельзя: сразу начнут расспрашивать, как это произошло, и не надо быть Шерлоком Холмсом, чтобы установить связь между его обожженной рукой и крестом, горящим в усадьбе Бойлена. И уж конечно, Клод не возьмет всю вину на себя. Он не из тех героев, что умирают под пытками, но не выдают тайны.

— Послушай, — сказал Том, притормозив, — у вашей семьи есть домашний врач?

— Да, — ответил Клод. — Мой дядя.

Вот это правильная семья. Священники, врачи, есть, наверное, и еще один дядя — адвокат, который может пригодиться позднее, когда их арестуют.

— Где он живет?

Клод чуть слышно прошептал адрес. Он был так испуган, что с трудом говорил. Стараясь держаться подальше от основных дорог, Том подъехал к большому дому на окраине города. На ограде была табличка: «Доктор Роберт Тинкер».

Том остановил мотоцикл и помог Клоду слезть.

— Вот что, ты пойдешь туда один. Понял? Можешь говорить своему дяде что угодно, но обо мне ни слова, ясно? И лучше, если твой отец сегодня же отправит тебя подальше из Порт-Филипа, потому что завтра в городе такое будет твориться!.. Стоит кому-нибудь увидеть тебя с забинтованной рукой, через десять секунд от тебя мокрое место останется.

Вместо ответа Клод застонал и привалился к плечу Тома. Том подтолкнул его.

— Стой на ногах, будь мужчиной, — сказал он. — А сейчас иди и постарайся, чтобы, кроме дяди, тебя никто не видел. Если я узнаю, что ты продал меня, убью.

— Том! — захныкал Клод.

— Ты меня слышал. Я убью тебя, ты прекрасно знаешь, что я не шучу. — И он подтолкнул Клода к дому.

Клод, спотыкаясь, поднялся на крыльцо. И здоровой рукой позвонил. Том, не дожидаясь, когда он войдет, сел на мотоцикл и уехал. Над городом, освещая небо, полыхал крест.

Том спустился к реке недалеко от склада, где отец держал свою байдарку. На берегу было темно, едко пахло ржавым металлом. Том снял свитер, от которого шел тошнотворный запах паленой шерсти. Он нашел камень, завернул его в свитер и швырнул узел в воду. Раздался глухой всплеск. Том увидел, как в черной воде закрутилась воронка в том месте, где свитер пошел ко дну. Было жаль расставаться со свитером — он приносил ему удачу. Том выиграл в этом свитере немало битв. Однако бывают такие случаи, когда приходится расстаться с любимыми вещами.

Том зашагал домой, чувствуя, как ночной холод пробирает его сквозь рубашку. Интересно, думал он, придется ли ему когда-либо убивать Клода Тинкера.

Мэри Пэйс-Джордах сидела в общей комнате, не зажигая света. Пахло жареным гусем и кислой капустой, остатками еды на блюде. «Двое уже ушли из семьи, — думала она, — хулиган и блудница. Теперь со мной остался только Рудольф. — В пьяном тумане мелькнула радостная мысль: — Вот если бы поднялась буря и перевернула лодчонку, унесла бы ее далеко-далеко по холодной реке, какой бы это был счастливый день!»

Джули сидела между ними на переднем сиденье «бьюика», который Бойлен вывел со стоянки, и машина помчалась к Порт-Филипу. Рудольф знал, что нога Бойлена прижата к Джули. Эта же плоть прижималась и к нагому телу его сестры. Странно было сидеть вот так, всем вместе, на том же переднем сиденье, где они с Джули целовались всего пару часов назад, но он решил показать себя человеком искушенным.

Рудольф почувствовал облегчение, когда Бойлен спросил адрес Джули, чтобы вначале завезти ее, — не придется потом устраивать сцену ревности. Джули, подавленная и необычно молчаливая, сидела между ними, глядя на дорогу, освещенную фарами «бьюика».

Бойлен вел машину быстро и уверенно. Стремительными рывками, как гонщик-профессионал, он обгонял идущие впереди машины. Рудольф не мог не восхищаться тем, как Бойлен держится за рулем, и ему стало не по себе — он не имел права восхищаться Бойленом: это тоже попахивало предательством.

— У вас славная образовалась группа, — заметил Бойлен.

— Спасибо, — сказал Рудольф. — Нам бы не помешало больше практиковаться и иметь новые аранжировки.

— Вы хорошо держите ритм, — сказал Бойлен. — Я даже пожалел, что слишком стар для танцев.

Рудольф мысленно одобрил это признание. Ему казалось нелепым и даже неприличным, когда люди старше тридцати танцуют. И снова почувствовал себя виноватым: опять ему что-то понравилось в Бойлене. Хорошо, что Бойлен по крайней мере не танцевал с Гретхен, не превратил себя и ее в посмешище. Когда старики танцуют с молоденькими, это уж совсем отвратительно.

— А вы, мисс?.. — И Бойлен умолк, дожидаясь, чтобы кто-нибудь из них произнес ее имя.

— Джули, — сказала она.

— А дальше как?

— Джули Хорнберг, — вызывающе произнесла она, стесняясь своей фамилии.

— Хорнберг? — повторил Бойлен. — Я знаю вашего отца?

— Мы совсем недавно переехали в этот город, — сказала Джули.

— Он работает у меня?

— Нет, — сказала Джули.

Победа! Было бы как-то унизительно, если бы мистер Хорнберг оказался тоже его вассалом. Хоть он и Бойлен, а не все ему подвластно.

— Вы тоже музыкантша, Джули? — спросил Бойлен.

— Нет, — к удивлению Рудольфа, сказала она. Джули явно не желала раскрываться перед Бойленом. Но он, казалось, этого не замечал.

— Вы очень милы, Джули, — сказал он, посмотрев на девушку. — Глядя на вас, я радуюсь, что хотя бы еще не слишком стар, чтобы целоваться.

Старый грязный бабник, подумал Рудольф, нервно сжимая футляр с трубой. Ему хотелось попросить Бойлена остановить машину, но пешком они с Джули доберутся до города не раньше четырех часов утра. Он с горечью отметил про себя, что практичен даже тогда, когда дело касается его чести.

— Э-э… Рудольф… Тебя ведь зовут Рудольф, верно? — повернулся к нему Бойлен.

— Да. — У его сестрицы вода во рту не удержится!

— Ты собираешься стать профессиональным трубачом? — Бойлен задал этот вопрос тоном доброжелательного пожилого наставника.

— Нет. Я для этого не настолько хорошо играю.

— Что ж, разумно, — согласился Бойлен. — У музыкантов собачья жизнь. К тому же приходится якшаться со всякими подонками.

— Ну, в этом я не уверен, — возразил Рудольф. Он не мог допустить, чтобы Бойлену все сходило с рук. — Не думаю, что такие люди, как Бенни Гудмен, Пол Уайтмен и Луи Армстронг, — подонки.

— Кто знает?

— Они артисты, — сухо сказала Джули.

— Одно другому не мешает, детка, — тихо рассмеялся Бойлен и снова обратился к Рудольфу: — Какие же у тебя планы?

— На сегодня? — Рудольф понимал, что Бойлен имел в виду карьеру, но он не собирался рассказывать Бойлену о себе. Ему почему-то казалось, что когда-нибудь все это может быть использовано против него.

— Сегодня, я надеюсь, ты отправишься домой и хорошенько выспишься — ты это заслужил после такой тяжелой работы целый вечер, — сказал Бойлен.

Рудольфа покоробила изысканность речи Бойлена. Метод обманщика. Языковая западня.

— Нет, — продолжал Бойлен, — я имел в виду твою карьеру.

— Пока не знаю. Вначале надо поступить в колледж.

— Вот как? Ты собираешься в колледж? — В голосе Бойлена послышалось удивление. Снисходительное удивление.

— А почему он не может поступить в колледж? — запальчиво спросила Джули. — Он круглый отличник, и недавно его приняли в Аристу.

— Правда? Прошу простить мое невежество, но что такое Ариста?

— Это почетное школьное научное общество, — быстро ответил Рудольф, пытаясь вызволить Джули из неловкой ситуации: ему не хотелось, чтобы его защищали так по-детски. — В общем-то, ничего особенного. Туда принимают практически всякого, кто умеет читать и писать…

— Ты великолепно знаешь, что это не так, — возмутилась Джули. — Члены Аристы — самые способные ученики в школе. Если бы меня приняли в Аристу, я бы не стала так прибедняться.

«Прибедняться», — подумал Рудольф: должно быть, она гуляла в Коннектикуте с южанином. И в нем зародился червь сомнения.

— Я уверен, это большая честь, Джули, — успокоительно произнес Бойлен.

— Конечно. — Она была девчонка упрямая.

— Он просто скромничает, — сказал Бойлен. — Обычное мужское кокетство.

Атмосфера в машине изменилась: сидевшая между Бойленом и Рудольфом Джули была зла на обоих. Бойлен вытянул руку и включил радио. Голос радиорепортера полетел к ним из ночи, передавая новости. Где-то произошло землетрясение. Они слишком поздно включились и не услышали, где именно. Сотни людей погибли, сотни остались без крова, звучало в свистящей тьме, где царило радио.

— Вы считаете, — сказала Джули, — раз война кончилась, Бог может немного отдохнуть?

Бойлен с удивлением посмотрел на нее и выключил радио.

— Бог никогда не отдыхает, — сказал он.

«Старый враль, — подумал Рудольф. — Еще смеет говорить о Боге. После того, что вытворял».

— И в какой же колледж ты собираешься поступать, Рудольф?

— Я еще не решил.

— Да, это очень серьезный вопрос. Люди, с которыми ты там познакомишься, могут повлиять на всю твою дальнейшую жизнь. Хочешь, я замолвлю за тебя словечко в моей alma mater? Сейчас, когда все наши герои возвращаются с войны домой, ребятам твоего возраста нелегко будет поступить в колледж.

— Спасибо, — поблагодарил Рудольф. Только этого ему не хватало! — У меня еще достаточно времени впереди. А в каком колледже вы учились?

— Я учился в Виргинии, — сказал Бойлен.

«В Виргинии? — презрительно подумал Рудольф. — Всякий может учиться в Виргинии. Почему он произнес это так, будто учился в Гарварде, Принстоне или по крайней мере в Амхерсте?»

Они подъехали к дому Джули. Рудольф машинально взглянул на окно мисс Лено в соседнем доме. Окно было темным.

— Ну вот мы и на месте, детка, — сказал Бойлен. Рудольф открыл дверцу и вышел из машины. — Так приятно было с вами поговорить.

— Спасибо, что подвезли, — сухо поблагодарила Джули, вылезла из машины и прошла мимо Рудольфа к крыльцу. Рудольф последовал за ней. По крайней мере он может на прощание поцеловать ее на крыльце. Пока она, наклонив голову, рылась в сумочке, ища ключ, он попытался взять ее за подбородок, чтобы поцеловать, но она сердито отстранилась. — Подхалим. — И зло передразнила: — «Ничего особенного. Туда принимают практически всякого, кто умеет читать и писать…»

— Джули!..

— Валяй, подлизывайся к богачам! — Рудольф никогда не видел ее такой раздраженной и отчужденной. — Гадкий старик. Он красит волосы. И даже брови! Подумать только, что некоторые готовы на все, лишь бы их покатали на машине!

— Джули, ты несправедлива. — Если бы она знала о Бойлене всю правду, Рудольф еще мог бы понять ее гнев. Но только потому, что он старался быть просто вежливым…

— Не трогай меня. — Она достала ключ и пыталась вставить его в замок. От нее по-прежнему пахло абрикосом.

— Я зайду к тебе завтра часа в четыре…

— Всю жизнь мечтала! — оборвала его Джули. — Подожди, пока я заведу себе «бьюик», тогда и приходи. Это больше тебя устроит. — Она наконец открыла дверь и легкой тенью исчезла за ней.

Рудольф медленно двинулся обратно. Если это называется любовью, то на черта она нужна? Он сел в машину и захлопнул дверцу.

— Быстро же вы простились, — заметил Бойлен, заводя мотор. — В мое время мы дольше не могли расстаться.

— Родители любят, чтобы она рано приходила домой.

Бойлен поехал через город в направлении Вандерхоф-стрит. «Конечно же, он знает, где я живу, — подумал Рудольф. — Даже не потрудился это скрыть».

— Очаровательная девушка эта Джули, — сказал Бойлен.

— Угу.

— Вы с ней только целуетесь и ничего больше?

— Это мое личное дело, сэр, — ответил Рудольф. Даже злясь на этого человека, он не переставал восхищаться собой, тем, как холодно и отточенно звучат его слова. Рудольф Джордах никому не позволит обращаться с собой как с плебеем.

— Конечно, — вздохнув, согласился Бойлен. — Но искушение, должно быть, велико. В твоем возрасте… — Он замолчал, словно вспоминая череду девушек, прошедших через его постель. — Кстати, — продолжал он равнодушным, вежливым тоном, — ты получаешь письма от сестры?

— Иногда, — настороженно ответил Рудольф.

Гретхен писала ему на адрес Бадди Уэстермена, не желая, чтобы мать читала ее письма. Она жила в Нью-Йорке в общежитии Ассоциации молодых христианок и обивала пороги театров, пытаясь устроиться в какую-нибудь труппу. Однако продюсеры не горели желанием нанимать девушек, игравших на школьной сцене роль Розалинды, поэтому работы она до сих пор не нашла, зато уже успела влюбиться в Нью-Йорк. В первом письме она извинялась перед Рудольфом за то, что нехорошо вела себя с ним в день отъезда из Порт-Филипа. Она была тогда слишком взвинчена и сама не понимала, что говорит. Но она по-прежнему считала, что ему вредно надолго задерживаться в Порт-Филипе. Семья Джордах — это трясина, писала она, и тут ничто не может ее разубедить.

— С ней все в порядке? — спросил Бойлен.

— О’кей.

— По-видимому, тебе известно, что мы с ней знакомы, — как бы между прочим сказал Бойлен.

— Да.

— Она тебе говорила обо мне?

— Не припомню, — сказал Рудольф.

— Ах-ха. — Что хотел Бойлен сказать этим междометием, было неясно. — У тебя есть ее адрес? Я иногда бываю в Нью-Йорке и мог бы как-нибудь угостить девочку хорошим ужином.

— К сожалению, адреса у меня нет, — соврал Рудольф. — Она все время переезжает с места на место.

— Понимаю. — Бойлен, конечно, видел его насквозь, но не настаивал. — Когда узнаешь, сообщи, пожалуйста. У меня осталась одна ее вещь, которую ей, наверное, приятно было бы вернуть.

— Хорошо.

Бойлен свернул на Вандерхоф-стрит и затормозил перед булочной.

— Вот мы и приехали, — сказал он. — Дом честного труженика. — Издевка была очевидна. — Что ж, спокойной ночи, молодой человек. Благодарю за приятный вечер.

— Спокойной ночи. — Рудольф вышел из машины. — Спасибо.

— Да, вот еще что. Твоя сестра говорила мне, что ты заядлый рыболов. У меня в имении отличный ручей. Каждый год туда запускают форель. Сам не знаю зачем. Никто к этому ручью и близко не подходит. Так что если хочешь, приходи в любое время.

— Спасибо. — Его подкупают. И он знал, что поддастся. — Как-нибудь зайду.

— Отлично, — сказал Бойлен. — Я велю повару приготовить рыбу, и мы можем вместе поужинать ею. Ты интересный мальчик, и мне доставляет удовольствие поболтать с тобой. Когда придешь ко мне, возможно, ты уже получишь весточку от сестры с ее новым адресом.

— Возможно. Еще раз спасибо.

Бойлен помахал ему и уехал.

А Рудольф вошел в темный дом и стал подниматься к себе в комнату. До него донесся храп отца. Была суббота, а в субботу вечером отец не работал. Рудольф тихо прошел мимо двери в спальню родителей. Ему не хотелось будить мать, а то пришлось бы объясняться.

— Да, я намерена торговать своим телом. И заявляю об этом во всеуслышание! — сказала Мэри-Джейн Хэккет, приехавшая из штата Кентукки. — На талант спроса уже нет. Им подавай просто тело. Молодое и аппетитное. Как только увижу объявление, что требуются модели, скажу: «Прощай, Станиславский» — и начну вихлять за денежки моим маленьким задиком.

Гретхен и Мэри-Джейн Хэккет сидели в узкой, обклеенной старыми афишами приемной Николса на Западной Сорок шестой улице, дожидаясь вместе с другими девушками и молодыми людьми приема у Байарда Николса. За ограждением, отделявшим соискателей от столика, за которым сидела секретарша Николса и с остервенением печатала на машинке, с такой силой ударяя по клавишам, точно английский язык был ее личным врагом и ей хотелось как можно скорее с ним разделаться, стояло всего три стула.

На третьем стуле сидела характерная актриса в меховой накидке, хотя на улице термометр в тени показывал тридцать пять градусов жары.

Секретарша, не переставая печатать, произносила: «Привет, милочка», всякий раз как открывалась дверь и входила новая просительница. Дело в том, что прошел слух, будто Байард Николс собирается ставить новую пьесу и ему требуются артисты — четверо мужчин и две женщины.

Мэри-Джейн, высокая стройная девушка с плоской грудью, зарабатывала себе на хлеб, дефилируя по подиуму. У Гретхен были слишком пышные для этого формы. Мэри-Джейн сыграла на Бродвее в двух провалившихся пьесах и проработала половину сезона в захудалой труппе, сколоченной на одно лето, — все это давало ей основание держаться с достоинством ветерана сцены. Оглядев кучку актеров, грациозно прислонившихся к афишам некогда поставленных Байардом Николсом пьес, она громко заметила:

— Поставив столько хитов еще в стародавние времена, в тридцать пятом году, ей-богу, Николс мог бы иметь контору получше, чем эта вонючая крысиная дыра. Хоть бы кондиционер установил. Должно быть, первые заработанные им денежки до сих пор у него лежат. И что я тут делаю, сама не знаю. Он просто умирает, если приходится платить не по минимуму, и при этом еще закатывает длиннющую лекцию о том, как Франклин Рузвельт разорил страну.

Гретхен стало не по себе, и она кинула смущенный взгляд на секретаршу. Помещение было такое маленькое, что та не могла не слышать Мэри-Джейн. Но секретарша, проявляя каменную выдержку, продолжала стучать на машинке и сражаться с английским языком.

— Ты только посмотри на этих молодых людей. — И Мэри-Джейн головой указала на актеров. — Они едва доходят мне до плеча. Вот если начнут писать пьесы, где героини все три акта стоят на коленях, тогда я смогу рассчитывать на роль. Боже мой, что стало с американским театром?! Мужчины — лилипуты, а если попадется кто выше пяти футов — непременно гомик.

— Фи, фи, Мэри-Джейн, — сказал высокий молодой человек.

— А когда, интересно, ты в последний раз целовал девушку? — требовательно спросила она.

— В двадцать восьмом году, в честь избрания президентом Герберта Гувера, — не задумываясь ответил он.

Все в приемной добродушно рассмеялись. За исключением секретарши, которая продолжала печатать.

Гретхен нравилась атмосфера этого нового мира, в который она окунулась, хотя работы у нее еще не было. Здесь все говорили друг с другом просто, обращались по имени и старались помочь друг другу. Если какая-нибудь девушка слышала, что где-то ищут исполнительницу на оставшуюся незанятой роль, она немедленно сообщала об этом всем своим подругам и даже могла одолжить подходящее для просмотра платье. Гретхен ощущала себя членом большого гостеприимного клуба, право на вход в который давали не происхождение и не деньги, а молодость, честолюбие и вера в талант друг друга.

Гретхен была теперь принята в подвале магазина мелочей Уолгрина, где они собирались, до бесконечности пили кофе, сравнивали сделанные записи, высмеивали успехи, подражали идолам и оплакивали смерть Группового театра; она свободно рассуждала об идиотах-критиках, о том, как надо играть Тригорина в «Чайке», о том, что никто теперь не играет так, как Лоретта Тэйлор, о том, как иные продюсеры стараются уложить в постель каждую девушку, которая к ним приходит. За два месяца, проведенных среди молодых голосов с акцентами Джорджии, Мэна, Техаса и Оклахомы, жалкие улочки Порт-Филипа почти исчезли из памяти, остались точечкой на горизонте воспоминаний.

Теперь Гретхен спала до десяти утра, не испытывая угрызений совести. Она ходила в квартиры к молодым неженатым мужчинам и просиживала там до рассвета, репетируя, — ее нисколько не волновало, кто что может подумать. Лесбиянка в общежитии, где Гретхен жила, пока не найдет работу, попыталась к ней пристать, тем не менее они остались добрыми друзьями, иногда ужинали вместе и ходили в кино. Три часа в неделю Гретхен занималась в балетном классе, чтобы научиться грациозно двигаться на сцене. Она теперь совсем иначе ходила, неподвижно держа голову, так что поставь на нее стакан с водой — не прольется. «Застылость дикарки» назвала это бывшая балерина, ее учительница.

Ловя на себе взгляды прохожих, Гретхен чувствовала: они уверены, что она и родилась в Нью-Йорке. Ей казалось, что она уже полностью избавилась от былой застенчивости. Она часто ужинала с молодыми актерами и будущими режиссерами, которых встречала в подвале Уолгрина и в конторах продюсеров, и платила за себя сама. Но любовников у нее не было: не все сразу, прежде надо найти работу. Проблемы надо решать по очереди.

Она уже собралась написать Тедди Бойлену и попросить его прислать красное платье, которое он ей купил. Ее ведь в любой момент могут пригласить на какую-нибудь вечеринку.

Дверь кабинета открылась, и вышел Байард Николс, а с ним невысокий худощавый человек в рыжеватой форме капитана авиации.

— Если что-нибудь подвернется, Вилли, — говорил на ходу Николс, — я дам тебе знать. — Голос у него был отрешенный, печальный. Николс помнил только о своих неудачах. Он скользнул пустым, словно луч маяка, взглядом по людям, собравшимся в его приемной.

— Я загляну на следующей неделе и выставлю тебя на обед, — сказал капитан. У него был низкий голос, почти баритон, что никак не вязалось с его хрупкостью и невысоким ростом. Держался он очень прямо, словно до сих пор оставался курсантом. Но внешность его меньше всего напоминала о военных. Каштановые волосы, слишком длинные и взлохмаченные, причесаны не по уставу, высокий выпуклый лоб придавал капитану отдаленное сходство с Бетховеном, глаза были голубые, как веджвудский фарфор.

— Ты ведь все еще на содержании у Дядюшки Сэма, — сказал Николс капитану. — А значит, живешь на мои налоги. Так что это я стребую с тебя обед.

По его манере говорить можно было сделать вывод, что дорого это не обойдется. Театр был для него трагедией елизаветинских времен, еженощно разыгрывавшейся в его кишечном тракте. Убийства устраивали затор в двенадцатиперстной кишке. Возникали язвы. В понедельник он всегда клялся и божился больше не пить. Помочь тут могли бы психиатр или новая жена.

— Мистер Николс… — шагнул вперед молодой человек, только что болтавший с Мэри-Джейн.

— На следующей неделе, Берни, — отмахнулся Николс и снова без всякого выражения обвел глазами приемную. — Мисс Сондерс, — обратился он к секретарше, — зайдите ко мне на минутку. — Ленивый, слабый взмах руки, и Николс скрылся за дверью своего кабинета.

Секретарша произвела последний, смертельный залп на своей машинке, обстреляв Гильдию драматургов, затем поднялась и с блокнотом в руке проследовала за шефом. Дверь за ней закрылась.

— Леди и джентльмены, — торжественно объявил капитан, — все мы занимаемся не тем делом. Я предлагаю открыть комиссионный магазин армейского имущества. Спрос на бывшие в употреблении базуки огромный! — И, взглянув на возвышавшуюся над ним, как башня, Мэри-Джейн, добавил: — Привет, малютка.

— Рада видеть тебя живым после той вечеринки, Вилли, — сказала Мэри-Джейн, целуя его в щеку, для чего ей пришлось нагнуться.

— Признаться, все слегка перебрали, — согласился капитан. — Мы смывали с наших душ мрачные воспоминания о боевых днях.

— Вернее, заливали их, — заметила Мэри-Джейн.

— Не жури нас за наши маленькие радости. Не забывай, вы рекламировали пояса для чулок, а мы в это время под зенитным огнем летали в зловещем небе над Берлином.

— Ты что, действительно летал над Берлином? — удивилась Мэри-Джейн.

— Конечно, нет. — Он улыбнулся Гретхен, развенчивая миф о своем героизме, и снова поглядел на Мэри-Джейн: — Я терпеливо жду, малютка.

— Ах да, — сказала она. — Познакомьтесь: Гретхен Джордах — Вилли Эббот.

— Я просто счастлив, что судьба завела меня сегодня в приемную Николса, — сказал Эббот.

— Здравствуйте. — Гретхен привстала со стула. Все-таки он капитан.

— Вы, наверное, актриса.

— Пытаюсь ею стать.

— Ужасная профессия, — заметил Эббот. — Играть Шекспира за кусок хлеба!

— Не выдрючивайся, Вилли, — сказала Мэри-Джейн.

— Из вас получится великолепная жена и отличная мать, мисс Джордах. Попомните мои слова. Но почему я раньше нигде вас не встречал?

— Она в Нью-Йорке недавно, — ответила за нее Мэри-Джейн. Это прозвучало предупреждением: не напирай. Ревность?

— О эти девушки, недавно приехавшие в Нью-Йорк! — воскликнул Эббот. — Можно я посижу у вас на коленях?

— Вилли! — возмутилась Мэри-Джейн.

Гретхен рассмеялась, а за ней и Эббот. У него были очень белые ровные мелкие зубы.

— Я в детстве мало видел материнской ласки.

Из кабинета вышла секретарша Николса и объявила:

— Мисс Джордах, мистер Николс просит вас зайти.

Гретхен встала, удивляясь, что мисс Сондерс запомнила ее фамилию. Она ведь всего в третий раз пришла в контору Николса. И с самим Николсом вообще никогда не разговаривала. Волнуясь, она огладила платье, а мисс Сондерс открыла для нее качающуюся дверцу в заграждении.

— Просите тысячу в неделю и десять процентов с прибыли, — сказал ей Эббот.

Гретхен прошла к двери в кабинет Николса.

— Остальные могут расходиться, — сказала мисс Сондерс. — У мистера Николса через пятнадцать минут встреча за обедом.

— Сука, — сказала характерная актриса в меховой накидке.

— Я всего лишь выполняю свою работу, — сказала мисс Сондерс.

Разные чувства бурлили в Гретхен. Удовлетворение и страх — ведь ей предстоит проба на новую работу. Чувство вины перед остальными: ее выбрали, а их отослали. Чувство потери, так как Мэри-Джейн теперь уйдет с Вилли Эбботом. Самолеты в небе Берлина…

— Увидимся позже, — сказала Мэри-Джейн.

Она не сказала где. А Эббот вообще ничего не сказал.

Гретхен еще раз нервно разгладила складки на платье.

Кабинет Николса был ненамного больше приемной. Голые стены, письменный стол завален рукописями пьес в папках из дерматина, возле стола — деревянные кресла. Окна покрыты пылью. И вообще вся комната производила унылое впечатление: казалось, у ее владельца дела идут из рук вон плохо и первого числа каждого месяца он с трудом наскребает денег, чтобы заплатить за аренду помещения.

Когда Гретхен вошла, Николс встал.

— Рад, что вы дождались, мисс Джордах.

Он жестом предложил ей сесть, затем сел сам и долго молча изучал ее с кислым выражением лица, точно перед ним картина, в подлинности которой можно усомниться. Гретхен так нервничала, что боялась выдать себя дрожью колен.

— Вероятно, вы хотите знать, есть ли у меня опыт работы в театре, — начала она. — Мне особенно нечем похвастаться, но…

— Нет, — прервал он ее. — В данном случае это не важно. Мисс Джордах, роль, на которую я хочу вас попробовать, честно говоря, абсурдна. — Он печально покачал головой, словно ему было прискорбно сознавать, на какие нелепые поступки толкает его выбранная им профессия. — Вы согласились бы играть в купальном костюме? Вернее, в трех купальных костюмах.

— Ну, видите ли… — Она неуверенно улыбнулась. — Это зависит от ряда причин. — Идиотка! От чего это зависит?! От размера купальника? От размера роли? От размера ее бюста? Она подумала о матери. Та ни разу не была в театре. Счастливица!

— К сожалению, эта роль без слов. Девушка просто проходит по сцене три раза, по разу в каждом акте, и каждый раз в другом купальном костюме. Действие происходит в пляжном клубе.

— Понимаю, — сказала Гретхен.

Она злилась на Николса. Из-за него Вилли Эббот ушел с Мэри-Джейн. Попробуй найди его теперь. Капитан, капитан… В городе шесть миллионов жителей! Человек закрывает за собой дверь лифта, и он уже потерялся навсегда. А тут пройтись по сцене! К тому же почти голой.

— В пьесе эта девушка — символ. Так по крайней мере утверждает драматург. — Долгие часы казуистических препирательств с актерами звучали в этой фразе. — Она символизирует молодость, красоту и чувственность. Извечную женскую тайну. Я цитирую автора. Каждый мужчина в зале должен почувствовать все это, когда она проходит по сцене, и подумать: «Боже, зачем я женился?» У вас есть купальный костюм?

— Да… кажется. — Она тряхнула головой, злясь сама на себя. — Конечно.

— Вы можете прийти в театр «Беласко» в пять часов с купальным костюмом? Там будут режиссер и автор.

— Хорошо, в пять, — кивнула Гретхен. Прощай, Станиславский! Она почувствовала, что краснеет. Ханжа. Работа есть работа.

— Вы очень любезны, что согласились, мисс Джордах.

Николс встал с похоронным видом. Гретхен тоже встала. Он проводил ее до порога и открыл дверь. В приемной было пусто — только усиленно трудилась мисс Сондерс.

— Вы уж меня извините, — пробормотал Николс. И вернулся в кабинет.

— До встречи, — сказала Гретхен, проходя мимо мисс Сондерс.

— До свидания, дорогая, — сказала мисс Сондерс, не поднимая глаз. — …От нее пахло потом. «Эфемерность плоти». Я цитирую.

Гретхен вышла в коридор. Она не вызывала лифта, пока не почувствовала, что остыла и больше не краснеет.

Когда кабина лифта наконец подошла, в ней оказался молодой человек в форме офицера армии конфедератов с кавалерийской саблей на боку. Он был в соответствующей шляпе — фетровой, с широкими полями и галунами. Его жесткое лицо с орлиным носом ньюйоркца 1945 года никак не вязалось с такой шляпой.

— Неужели войны никогда не кончатся? — заметил он, когда Гретхен вошла в кабину.

В маленькой зарешеченной кабине было душно, и Гретхен почувствовала, как на лбу у нее выступает испарина. Она промокнула лоб бумажной салфеткой.

Выйдя из подъезда, она сразу увидела Эббота и Мэри-Джейн, стоявших перед зданием в ожидании ее. Гретхен улыбнулась. Пусть в городе живет шесть миллионов, но эти двое все-таки дождались ее!

— Как насчет того, чтобы пообедать вместе? — спросил Вилли.

— Я просто умираю с голоду, — ответила Гретхен.

Они пошли по теневой стороне улицы — две высокие девушки и стройный маленький военный между ними; он уверенно шагал, помня, что и другие воители были невысокого роста: Наполеон, Троцкий, Цезарь, по всей вероятности, Тамерлан.

На ужин были жареные цыплята под яблочным соусом с пюре и пирог с черникой на десерт. Они ели на кухне, изредка перебрасываясь словами.

Когда Клотильда начала убирать со стола, он подошел к ней, обнял и сказал:

— Клотильда — дочь бургундского короля Хильперика, супруга Хлодвига, короля франков.

— Что-что? — спросила она, взглянув на него расширенными от удивления глазами.

— Мне захотелось узнать, откуда произошло твое имя, — сказал он. — Я зашел в библиотеку и посмотрел в энциклопедии. Ты — королевская дочь и жена короля.

Клотильда долго смотрела на него, потом поцеловала в лоб, словно благодаря за подарок.

В соломенной корзинке уже пестрели на мокром папоротнике две рыбины. Как и говорил Бойлен, форель в ручье действительно водилась в изобилии. В конце поместья, там, где ручей появлялся на землях Бойлена, была запруда. Оттуда ручей струился до другой запруды в противоположном конце поместья, где проволочная сетка преграждала путь рыбе. А дальше вода каскадом низвергалась в Гудзон.

Рудольф был в старых вельветовых брюках и резиновых сапогах, какие носят пожарные. Сапоги он купил уже поношенные, к тому же они были ему здорово велики, но они вполне годились, чтобы шагать по берегу среди колючих и упавших веток. Путь от автобусной остановки вверх по холму был долгий, но его стоило проделать. Теперь в распоряжении Рудольфа был целый ручей, полный форели. Ни разу за все время, что он сюда приходил, он не видел ни Бойлена, ни кого-либо из прислуги. Ручей нигде не подходил к главному дому ближе чем на пятьсот ярдов.

Накануне всю ночь лил дождь, и даже сейчас, в конце дня, серый воздух был по-прежнему насыщен влагой. В мутной воде форель клевала плохо, но уже одно то, что вокруг ни души и ни звука — только плеск воды о камни, — доставляло ему наслаждение. Через неделю начнутся занятия в школе, и Рудольф старался выжать как можно больше из последних свободных дней.

Он стоял с удочкой у одного из двух деревянных резных мостиков, перекинутых через ручей, когда услышал чьи-то шаги. К мостику вела дорожка, заросшая сорняками. Намотав леску на катушку спиннинга, он замер в ожидании. На мостике появился Бойлен — без шляпы, в замшевой куртке, с пестрым шарфом и в сапогах для верховой езды.

— Добрый день, мистер Бойлен, — поздоровался Рудольф, чувствуя себя немного неловко и волнуясь, что вдруг тот уже забыл о своем приглашении или сказал это тогда просто из вежливости.

— Ну, как успехи? — осведомился Бойлен.

— Да вот пока только две.

— Не так уж плохо для такого денька, как сегодня, — заметил Бойлен, окинув взглядом мутную воду. — К тому же ловишь-то ты на блесну.

— А вы рыбачите? — Рудольф подошел ближе к мостику, чтобы им не приходилось говорить слишком громко.

— Раньше занимался этим, — сказал Бойлен. — Ну, не буду тебе мешать. Я просто вышел прогуляться. Обратно пойду этой же дорогой и, если ты будешь еще здесь, надеюсь, не откажешься выпить рюмочку в моем доме.

— Спасибо, — поблагодарил Рудольф, но не сказал, дождется его или нет.

А Бойлен, помахав ему рукой, пошел дальше.

Рудольф сменил блесну, вытащив ее из-под ленточки на старой коричневой фетровой шляпе, которую надевал, когда шел дождь или когда он ходил рыбачить. Он умело, быстро завязал узлы. Быть может, когда-нибудь он станет хирургом и будет зашивать раны. «Я думаю, пациент выживет, сестра». Сколько на это нужно лет? Три года в подготовительном медицинском, четыре года в мединституте, еще два года интерном. Разве у кого-нибудь есть столько денег? Так что и думать забудь.

Ему пришлось забрасывать удочку трижды, прежде чем рыба клюнула. Вода закипела, грязно-белая в бурном потоке. Похоже, большая рыбина. Он осторожно подтягивал леску, стараясь обойти камни и водоросли. Дважды рыба чуть не сорвалась. Наконец, когда она устала, Рудольф взял подсачник и вошел в ручей. Ледяная вода тут же хлынула за голенища. Только когда рыба была уже в его руках, он заметил, что Бойлен вернулся и стоит на мостике, внимательно наблюдая за ним.

— Браво, — сказал он, когда, хлюпая сапогами, Рудольф вышел на берег. — Чистая работа.

Рудольф прикончил форель и положил ее в корзинку, а Бойлен подошел — стоял и смотрел.

— Я никогда не мог бы это сделать, — заметил Бойлен. — Убить собственными руками… — Он был в перчатках. — Они выглядят как маленькие акулы, — сказал он, — верно?

Рудольфу они казались обычными форелями.

— Я никогда не видел акулы, — сказал он.

Он сорвал еще несколько папоротников и уложил их в корзину вокруг рыбы. У отца на завтрак будет форель. Отец любит форель. Это будет платой ему за подаренный на день рождения спиннинг.

— А ты когда-нибудь ловил рыбу в Гудзоне? — спросил Бойлен.

— Случалось. Иногда в рыболовный сезон сюда заходят алозы.

— В молодости мой отец ловил лососей в Гудзоне, — сказал Бойлен. — Можешь себе представить, каким был Гудзон, когда здесь жили индейцы? До рузвельтовских времен. По берегам ходили медведи и рыси, к воде спускались олени.

— Мне случается порой увидеть оленя, — сказал Рудольф. Он никогда не пытался представить себе, как выглядел Гудзон, когда его бороздили каноэ ирокезов.

— Олени — беда для урожая, беда, — заметил Бойлен.

Рудольф с удовольствием снял бы сапоги и вылил из них воду, но носки у него были залатаны, и ему совсем не хотелось демонстрировать Бойлену толстые заплаты — материнское рукоделие.

Словно прочитав его мысли, Бойлен сказал:

— Мне кажется, тебе следует разуться и вылить воду из сапог. Вода, должно быть, холодная.

— Это точно, — сказал Рудольф, стягивая сапоги.

Бойлен, казалось, ничего не заметил. Он оглядывал густой лес, который стал собственностью его семьи сразу после окончания Гражданской войны.

— Раньше отсюда просматривался дом. Этих зарослей тогда не было. Круглый год здесь работали десять садовников, а сейчас не нанять ни одного… Впрочем, в этом нет и смысла. — Он внимательно оглядел разросшийся кустарник, заросли карликовых дубов, ольхи и кизила. — Все эти деревья — сорняки, — сказал он. — Первозданный лес, где только человек — гнус. Кто это сказал?

— Лонгфелло, — ответил Рудольф. Он снова надел сапоги. Носки у него были совсем мокрые.

— Ты много читаешь? — спросил Бойлен.

— Мы учили это в школе, — не захотел хвастать Рудольф.

— Я рад, что наша образовательная система не забывает о наших птицах и их родных диких местах, — заметил Бойлен.

«Опять выдрючивается, — подумал Рудольф. — На кого он хочет произвести впечатление?» Рудольф не слишком любил Лонгфелло, но за кого себя считает Бойлен, почему он говорит тоном такого превосходства? Ты что, братец, тоже пишешь стихи?

— Кстати, у меня, кажется, где-то валяются болотные сапоги до бедра. Не помню уж, когда я их купил. Если они тебе как раз, можешь взять. Зайдем в дом, ты их примеришь.

Рудольф хотел прямо с ручья вернуться домой. До автобусной остановки было далеко, и нужно было спешить, родители Джули пригласили его на ужин, а потом они с Джули собирались пойти в кино. Но болотные сапоги… Новые они стоят не меньше двадцати долларов.

— Спасибо, сэр, — сказал он.

— Не называй меня «сэр». Я и без того чувствую себя достаточно старым.

Они пошли к дому по заросшей дорожке.

— Давай я понесу корзинку.

— Она не тяжелая, — сказал Рудольф.

— Позволь. Может, хоть тогда мне будет казаться, что я сегодня сделал что-то полезное.

«А ведь он несчастный, — удивленно подумал Рудольф. — Такой же несчастный, как моя мать». Он отдал Бойлену корзинку, и тот перекинул ее через плечо.

Огромный дом на холме весь зарос плющом — бесполезная крепость из нетесаного камня, призванная защищать обитателей от рыцарей в доспехах и колебаний на бирже.

— Смехотворно, не правда ли? — пробормотал Бойлен.

— Да.

— А ты словоохотливый собеседник, — рассмеялся Бойлен, открывая массивную дубовую дверь. — Входи.

«В эту дверь входила моя сестра, — подумал Рудольф. — Мне следует повернуться и уйти».

Но он не ушел.

Они оказались в большом темном холле с мраморным полом и широкой лестницей, которая, изгибаясь, вела наверх. Тотчас появился пожилой слуга в сером альпаковом пиджаке и галстуке-бабочке, точно Бойлен, войдя в дом, тотчас потянул его к себе на веревочке.

— Добрый вечер, Перкинс, — сказал Бойлен. — Это мистер Джордах, наш молодой друг.

Перкинс едва заметно поклонился. Он чем-то походил на англичанина. У него было лицо преданного королю и отчизне вассала. Он взял у Рудольфа его потрепанную фетровую шляпу и возложил ее на длинный стол у стены, как венок на королевскую могилу.

— Перкинс, вы не будете так любезны сходить в оружейную и поискать там мои старые болотные сапоги? Мистер Джордах — рыбак. Вот, полюбуйтесь. — И он открыл корзинку.

— Отличного размера, сэр, — сказал этот поставщик двора ее величества.

— Верно? — Мужчины разыгрывали спектакль, правила которого были неизвестны Рудольфу. — Отнесите поварихе. Попросите ее что-нибудь из них приготовить на ужин. Ты ведь останешься поужинать, Рудольф, не так ли?

Рудольф заколебался. Ему придется пропустить свидание с Джули. Но ведь он ловил рыбу в ручье Бойлена да еще получит сапоги.

— А можно мне от вас позвонить? — спросил он.

— Конечно. — И Бойлен снова повернулся к Перкинсу: — Скажите поварихе, что нас будет двое. — Аксель Джордах не будет есть форель на завтрак. — Да, и еще, — сказал Бойлен, — принесите, пожалуйста, мистеру Джордаху пару приличных теплых носков и полотенце. Он промочил ноги. Сейчас он молод и не обращает на это внимания, но когда лет через сорок будет, как мы с вами, страдать от ревматизма и с трудом добираться до камина, он еще вспомнит этот день.

— Слушаюсь, сэр, — ответил Перкинс и вышел на кухню или в оружейную — неизвестно ведь, где что находится.

— Тебе, пожалуй, лучше снять сапоги здесь. Ты будешь чувствовать себя уютнее, — заметил Бойлен, вежливо намекая этим, что будет не в восторге, если Рудольф наследит по всему дому.

Рудольф стянул сапоги; штопаные носки — немой укор самолюбию.

— Пройдем сюда. — И Бойлен распахнул обе створки высокой двери из резного дерева. — Надеюсь, Перкинс проявил любезность и развел огонь. А то даже и в хорошую погоду в доме холодно. Здесь в лучшем случае вечный ноябрь. В такой, как сегодня, день, когда в воздухе чувствуется дождь, здесь можно как по льду кататься на собственных костях.

Такой огромной комнаты, как та, куда они вошли, Рудольф никогда в жизни не видел. Высокие окна наглухо закрыты бордовыми бархатными занавесками. На стенах ряды полок с книгами. Много картин: нарумяненные дамы в нарядах девятнадцатого столетия, внушительного вида бородатые пожилые мужчины, большие, писанные маслом пейзажи в паутине трещин. В одной из них Рудольф узнал соседнюю долину Гудзона, изображенную, когда здесь еще были поля и леса. На рояле разбросаны переплетенные в альбомы ноты, у соседней стены — бар. Просторный мягкий диван, несколько кожаных кресел, столик с кипой журналов. Неимоверных размеров светлый персидский ковер, наверное сотканный сотни лет назад, неискушенному глазу Рудольфа показался просто выцветшим и потертым. К их приходу Перкинс разжег огонь в большом камине. Поленья на толстой железной решетке уютно потрескивали, лампы — их в гостиной было шесть или семь — струили мягкий вечерний свет. Рудольф немедленно решил, что когда-нибудь и у него будет такая же комната.

— Замечательная комната, — искренне восхитился он вслух.

— Слишком велика для одинокого человека, — сказал Бойлен. — Бродишь по ней как потерянный. Я налью нам обоим виски.

— Спасибо. — Его сестра в баре на вокзале заказывала тоже виски. Сейчас она в Нью-Йорке из-за этого человека. Может, это и к лучшему? Она написала, что наконец-то нашла работу. Играет в театре. Она сообщит, когда премьера. У нее новый адрес. Она переехала из общежития. «Только не говори об этом папе и маме». Ей платят шестьдесят долларов в неделю.

— Ты хотел позвонить, — напомнил Бойлен, наливая виски. — Телефон на столе у окна.

Рудольф снял трубку. Из серебряной рамки на рояле ему улыбалась прелестная блондинка со старомодной прической.

— Какой вам номер? — спросила телефонистка.

Рудольф назвал номер Джули. Он надеялся, что Джули не будет дома и он оставит ей сообщение. Трус! Еще одно очко не в его пользу. Но она сама подошла к телефону после двух звонков.

— Джули… — начал он.

— Руди! — радостно воскликнула она.

Рудольф почувствовал угрызения совести. Хоть бы Бойлена не было в комнате.

— Джули… я насчет сегодняшнего вечера. Кое-что изменилось.

— Что изменилось? — спросила Джули ледяным тоном. Удивительно, как такая симпатичная девушка, умеющая петь, словно жаворонок, в то же время могла говорить таким металлическим, скрипучим голосом.

— Я не могу сейчас тебе объяснить, но…

— Почему же ты не можешь сейчас объяснить?

— Не могу, и все. — Рудольф взглянул в сторону Бойлена, но тот стоял к нему спиной. — В общем, давай отложим на завтра. В кино будет та же картина, и…

— А ну тебя к черту! — И она бросила трубку.

С минуту Рудольф стоял молча, потрясенный. Как девушка могла быть такой… такой непреклонной?

— Вот и хорошо, Джули, — сказал он в немую трубку, — значит, до завтра. Пока. — Сыграно неплохо. Он повесил трубку.

— Вот твое виски, — подал голос Бойлен с другого конца комнаты, никак не отреагировав на телефонный разговор.

Рудольф подошел к нему и взял стакан.

— Твое здоровье! — сказал Бойлен, поднося виски к губам.

Рудольф не мог заставить себя сказать, в свою очередь, «ваше здоровье», но от выпитого ему сразу стало тепло, и виски не показалось ему таким уж противным.

— Первое виски за целый день, — сказал Бойлен, шурша льдинками в стакане. — Спасибо, что остался. Не люблю пить один, а сейчас мне было просто необходимо выпить. У меня был ужасно скучный день. Да ты садись. — Он указал на большое кресло возле камина. Рудольф сел, а он встал напротив, облокотившись на каминную доску. На ней стояла китайская глиняная лошадь, мощная и на вид воинственная. — Приходили страховые агенты по поводу этого нелепого пожара в день победы. Вернее, в ночь. Ты видел, как горел крест?

— Я слышал об этом.

— Странно, почему выбрали именно мое поместье? Я не католик, не негр и не еврей. Куклуксклановцев явно ввели в заблуждение. Страховые агенты интересовались, нет ли у меня врагов. Ты ничего такого не слышал в городе?

— Нет, — насторожившись, ответил Рудольф.

— Наверняка есть, только они себя не афишируют. Я имею в виду — враги. Им следовало бы поставить крест ближе к дому, чтобы этот мавзолей тоже сгорел — я был бы счастлив. Ты ничего не пьешь.

— Я пью медленно, — сказал Рудольф.

— Мой дед строил на века, — сказал Бойлен, — вот я и вынужден тут жить. — Он рассмеялся: — Извини, я слишком разговорчив. Но так редко выпадает возможность поговорить с кем-нибудь, кто бы хоть чуть-чуть понимал, о чем ты говоришь.

— Тогда почему вы здесь живете? — с юношеской логикой спросил Рудольф.

— Я обречен, — ответил Бойлен издевательски-мелодраматичным тоном. — Я прикован к этой скале, и орел клюет мою печень. Ты знаешь, откуда этот образ?

— Прометей.

— Скажите пожалуйста! Вы тоже проходили это в школе?

— Да. — Ему хотелось добавить: «Я еще и не то знаю, мистер».

— Бойся привязанности к семье! — воскликнул Бойлен. Он уже допил свое виски и подошел к бару налить себе еще. — Надо осуществлять их надежды. На тебя давит бремя обязательств перед семьей, Рудольф? У тебя есть предки, чаяния которых ты не смеешь не оправдать?

— У меня нет предков.

— Настоящий американец, — заметил Бойлен. — А вот и сапоги.

В комнату вошел Перкинс, неся высокие болотные сапоги, полотенце и пару светло-голубых шерстяных носков.

— Положите все, пожалуйста, Перкинс, — сказал Бойлен.

— Хорошо, сэр.

Перкинс поставил сапоги возле Рудольфа, полотенце повесил на ручку кресла, а носки положил рядом на край стола.

Рудольф снял свои мокрые заштопанные носки и хотел сунуть в карман, но Перкинс тут же забрал их. Рудольф не понимал, что Перкинс станет делать в таком доме с парой мокрых заштопанных бумажных носков. Он вытер ноги полотенцем, пахнувшим лавандой, и надел принесенные ему носки. Мягкая шерсть. Он встал и натянул сапоги. На одном колене зияла треугольная дырка. Рудольф решил, что будет невежливо на это указать.

— Точно по мне. — Пятьдесят долларов, подумал он. Не меньше. В этих сапогах он чувствовал себя почти д’Артаньяном.

— Я купил их, кажется, еще до войны, — сказал Бойлен. — Когда от меня ушла жена, я думал, что начну рыбачить.

Рудольф бросил на Бойлена быстрый взгляд, проверяя, не шутит ли он, но в глазах его собеседника не было ни искринки юмора.

— Для компании завел собаку, огромного ирландского волкодава. Отличный пес. Он у меня пять лет был. Мы друг к другу необыкновенно привязались. А потом кто-то его отравил. Вместо меня. — И Бойлен коротко рассмеялся: — Да, у меня, должно быть, есть враги. А может, он просто гонялся за чьими-нибудь курами.

Рудольф снял сапоги и держал их, не зная, что с ними делать.

— Положи их куда-нибудь, — сказал Бойлен. — Перкинс перенесет их в машину, когда я повезу тебя домой. Боже, да они, кажется, порваны! — воскликнул он, увидев дырку.

— Ничего, я отдам их в починку, — поспешно сказал Рудольф.

— Нет, я попрошу Перкинса, и он сам приведет их в порядок. Он обожает чинить. — Это прозвучало так, будто Рудольф лишит Перкинса величайшего удовольствия, если будет настаивать на том, чтобы самому починить сапоги. Бойлен снова подошел к бару и добавил себе виски. — Хочешь посмотреть дом, Рудольф? — Бойлен все время называл его по имени.

— Да, — ответил Рудольф. Ему было любопытно, что Бойлен называет оружейной. Он видел только одну оружейную — в Бруклине, на легкоатлетической встрече.

— Идем. Это поможет тебе, когда ты сам станешь предком. Будешь знать, как досадить своим потомкам. Возьми с собой свой стакан.

В холле стояла большая бронзовая скульптура — тигрица, вцепившаяся когтями в спину буйвола.

— Искусство… — задумчиво произнес Бойлен. — Будь я патриотом, мне следовало бы отдать ее переплавить на пушку. — Он распахнул створки огромной двери, украшенной резными купидонами и гирляндами. — Бальный зал. — И включил там свет.

Комната была, пожалуй, не меньше гимнастического зала в их школе. С высокого потолка свисала закутанная в простыню огромная хрустальная люстра. В люстре горело лишь несколько лампочек, и свет сквозь простыню был мутный и слабый. Вдоль отделанных расписанными деревянными панелями стен стояли ряды стульев, накрытых чехлами.

— Отец мне рассказывал, что мать однажды пригласила сюда на бал семьсот человек. Оркестр играл вальсы. Двадцать пять вальсов подряд. Ничего себе, правда? Ты все еще играешь «У Джека и Джилл»?

— Нет, — сказал Рудольф, — нас нанимали на три недели, и они кончились.

— Прелестная девушка была с тобой… как ее имя?

— Джули.

— Ах да, Джули. Я ей не понравился, верно?

— Она мне этого не говорила.

— Передай ей, что я считаю ее прелестной, хорошо? Хотя это мало чего стоит.

— Передам.

— Семьсот человек, — повторил Бойлен. И завальсировал, делая вид, будто держит партнершу. При этом виски выплеснулось из стакана ему на руку. — Я был нарасхват на балах дебютанток. — Он достал из кармана платок и промокнул руку. — Закачу-ка я, пожалуй, сам бал. Накануне Ватерлоо. Об этом ты тоже знаешь?

— Да, — сказал Рудольф. — Офицеры Веллингтона. Я видел Бекки Шарп. — Он и Байрона читал, но не хотел выпендриваться перед Бойленом.

— А «Пармскую обитель» ты читал?

— Нет.

— Прочти, когда станешь постарше, — сказал Бойлен, оглядывая в последний раз смутно освещенный бальный зал. — Бедный Стендаль, гнивший в Чивитавеккье, потом умерший невоспетым, оставив потомкам закладные.

«Прекрасно, — подумал Рудольф, — значит, ты все-таки прочел хоть одну книжку». Но в то же время он был польщен. Ведь с ним вели литературный разговор.

— А моя Чивитавеккья в Порт-Филипе, — сказал Бойлен. Он погасил свет и, глядя в зачехленную темноту, добавил: — Приют для сов. — Не закрывая дверей, он направился в глубь дома. Приоткрыл другую дверь. Там была громадная комната с множеством книг. Пахло кожей и пылью. — Библиотека. Собрания сочинений в кожаных переплетах. Весь Вольтер и так далее. Киплинг… А вот оружейная. — Бойлен распахнул следующую дверь и включил свет. — Любой человек назвал бы это хранилищем огнестрельного оружия, но дед любил пышные названия.

В застекленных шкафах красного дерева стояли дробовики и охотничьи ружья. Стены увешаны трофеями — оленьи рога, чучела фазанов с длинными яркими хвостами. Ружья поблескивали свежей смазкой. Чистота необыкновенная, нигде ни пылинки. Шкафы красного дерева с медными ручками делали комнату похожей на корабельную каюту.

— Ты умеешь стрелять? — спросил Бойлен, усаживаясь верхом на кожаный табурет в форме седла.

— Нет. — У Рудольфа чесались руки от желания потрогать эти изумительные ружья.

— Если хочешь, я тебя научу. Где-то на моих землях есть старый учебный стенд для стрельбы по тарелкам. Сейчас, правда, здесь уже не на что охотиться. Разве на кроликов, да иногда попадется олень. Правда, во время охотничьего сезона я слышу выстрелы. Браконьеры, но тут уж ничего не поделаешь. — Он обвел комнату взглядом. — Подходящее место для самоубийства. Да, когда-то в этих владениях устраивали отличную охоту. Перепела, куропатки, олени. Но это было так давно! Я уж и не помню, когда последний раз стрелял из ружья. Если буду учить тебя, возможно, и сам вспомню молодость. Это мужской спорт. Мужчина по природе своей — охотник. — По его тону видно было, что таким он себя считал. — Может быть, когда-нибудь в будущем тебе поможет репутация хорошего стрелка. В колледже я учился с парнем, который женился на одной из самых богатых наследниц в Северной Каролине, и только потому, что у него был меткий глаз и твердая рука. Хлопчатобумажные фабрики. Я имею в виду, откуда деньги. Его звали Ривз. Из бедной семьи, но с прекрасными манерами. Это и помогло. А тебе хотелось бы быть богатым?

— Да.

— Чем ты намерен заняться после колледжа?

— Пока не знаю. Там видно будет.

— Я бы посоветовал тебе стать юристом, — сказал Бойлен. — Америка — страна юристов. И год от года потребность в них растет. По-моему, твоя сестра говорила мне, что ты капитан команды в школьном дискуссионном клубе. Это так?

— Я действительно состою в дискуссионном клубе. — Упоминание о сестре насторожило его.

— Мы с тобой могли бы как-нибудь съездить в Нью-Йорк и навестить твою сестру. — Они вышли из оружейной. — Я прикажу Перкинсу отыскать на этой неделе учебный стенд и купить несколько голубей. Когда все будет готово, я тебе позвоню.

— У нас нет телефона.

— Ах да! Помню, я как-то раз пытался найти его в телефонной книге и не нашел. В таком случае напишу. Кажется, я помню твой адрес. — Он задумчиво скользнул взглядом по ступенькам мраморной лестницы. — Там, наверху, ничего интересного. Гостиная моей матери и спальни. Большинство комнат закрыто… Если ты не возражаешь, я на минуту поднимусь переодеться к ужину. Чувствуй себя как дома. Налей себе еще выпить. — И он стал подниматься на второй этаж, который не мог представлять никакого интереса для его молодого гостя, разве что тому было бы любопытно увидеть кровать, на которой его сестра потеряла невинность.

Рудольф вернулся в гостиную и наблюдал, как Перкинс накрывает к ужину стол у камина. Руки священнослужителя, переставляющего чаши и кубки. Вестминстерское аббатство. Могилы поэтов. Из серебряного ведерка со льдом торчит бутылка вина. Откупоренная бутылка красного вина стоит на серванте.

— Я позвонил насчет сапог, сэр, — сказал Перкинс. — Их починят к среде.

— Спасибо, мистер Перкинс, — сказал Рудольф.

— Рад быть вам полезным, сэр.

Сэр! И два раза подряд! А Перкинс продолжал священнодействовать.

Рудольфу хотелось облегчиться, но как сказать об этом такому Перкинсу. А тот бесшумно, как «роллс-ройс», выскользнул из комнаты. Рудольф подошел к окну и, раздвинув занавески, выглянул наружу. Из тьмы долины клубами поднимался туман. Он представил себе своего брата Тома, как тот глядит в окно и видит голого мужчину с двумя стаканами в руках.

Рудольф глотнул виски, чувствуя, что алкоголь уже действует на него. Возможно, в один прекрасный день он вернется сюда и купит этот дом вместе с Перкинсом и всем остальным. В конце концов, он живет в Америке!

Вошел Бойлен. Он всего лишь сменил замшевую куртку на вельветовый пиджак. А рубашка осталась та же — шерстяная клетчатая.

— Я уж не стал принимать ванну, чтобы не заставлять тебя ждать. Надеюсь, ты меня извинишь, — сказал он, подходя к бару. От Бойлена пахло каким-то одеколоном. — В столовой было бы холодно, — заметил он, глядя на стол перед камином. И снова налил себе виски. — Когда-то там ужинал президент Тафт. Стол был накрыт на шестьдесят персон — все высокопоставленные лица. — Он подошел к роялю, сел на табурет, поставил стакан рядом с собой и взял несколько аккордов. — Ты, случайно, не играешь на скрипке, Рудольф?

— Нет.

— Ни на чем, кроме трубы?

— В общем, нет. Могу, конечно, что-нибудь подобрать на рояле.

— Жаль. Мы могли бы разучить с тобой какие-нибудь дуэты. К сожалению, я ни разу не слышал о дуэтах для фортепьяно и трубы. — Бойлен начал играть. Рудольфу пришлось признать, что играет он хорошо. — Иногда устаешь от механической музыки, — сказал он. — Узнаешь, что это такое?

— Нет.

— Шопен. Ноктюрн ре-бемоль мажор. Знаешь, что говорил Шуман о музыке Шопена?

— Нет. — Хоть бы Бойлен перестал болтать. Рудольфу нравилось то, что он играл.

— Пушка, засыпанная цветами, — сказал Бойлен. — Что-то в этом роде. По-моему, именно так сказал Шуман. Вполне подходит для описания музыки.

В комнату вошел Перкинс:

— Ужин подан, сэр.

Бойлен перестал играть и встал из-за рояля.

— Рудольф, тебе не надо облегчиться или вымыть руки?

Наконец-то.

— Спасибо, да.

— Перкинс, — сказал Бойлен, — покажите мистеру Джордаху, где это.

— Сюда, сэр, — сказал Перкинс.

Перкинс повел Рудольфа из комнаты, а Бойлен снова сел за рояль и продолжал играть.

Ванная возле входной двери была большая, с окном из цветного стекла, что придавало ей вид церковного помещения. Унитаз походил на трон. Краны на умывальнике блестели как золотые. Рудольф облегчался под звуки Шопена. Он жалел, что согласился остаться на ужин. У него было ощущение, что Бойлен пытается заманить его в ловушку. Сложный он, этот Бойлен. И тебе Шопен, и болотные сапоги, и виски, и философия, и оружейная, и сожженный крест, и отравленная собака… Рудольф чувствовал, что не подготовлен ко всему этому и с Бойленом ему не справиться. Теперь он понимал, почему Гретхен решила, что ей надо бежать от этого человека.

Выйдя в холл, он подумал, не удрать ли через входную дверь. Сумей он забрать свои сапоги так, чтобы никто не видел, он, наверное, так бы и поступил. Но не шагать же ему до автобусной остановки и не ехать в автобусе в носках. Да еще в бойленовских.

И он прошел в гостиную, наслаждаясь звуками Шопена. Бойлен перестал играть, встал, вежливо взял Рудольфа за локоть и повел к столу. Перкинс наполнял бокалы белым вином. В центре стола в глубоком медном судке лежала отварная форель в каком-то соусе. Рудольф был разочарован: он предпочитал форель жареную.

Они сели друг против друга. Перед каждым три разных бокала и целый набор ножей и вилок. Перкинс переложил форель на серебряное блюдо с отварным молодым картофелем и, подойдя к Рудольфу, остановился сбоку. Рудольф осторожно взял с блюда кусок форели и пару картофелин. Он растерялся от обилия столового серебра, но старался не выказывать своего замешательства.

— Truite au bleu, — сказал Бойлен. Рудольфу было приятно, что говорит он по-французски плохо, с акцентом, во всяком случае, не так, как мисс Лено. — Повариха хорошо ее готовит.

— Голубая форель, — перевел Рудольф. — Так ее готовят во Франции. — Он не удержался и показал, что не лыком шит, особенно услышав, как говорит по-французски Бойлен.

— Откуда ты это знаешь? — недоуменно посмотрел на него Бойлен. — Ты что, был во Франции?

— Нет. Я это знаю по школе. Мы каждую неделю получаем небольшую французскую газету для учеников, и там была статья по кулинарии.

Бойлен наложил себе полную тарелку еды. У него был хороший аппетит.

— Tu parles français? [8]

Рудольф отметил, что Бойлен обратился к нему на ты. В старой французской грамматике, которую он однажды листал, было сказано, что второе лицо единственного числа употребляется в отношении слуг, детей, солдат и людей низшего сословия.

— Un petit peu [9].

— Moi, j’étais en France quant j’étais jeune, — сказал Бойлен, жестко произнося слова. — Avec mes parents. J’ai vecu mon premier amour à Paris. Quand c’etait? Mille neuf cent vingt-huit, vingt-neuf. Comment s’appelait-elle? Anne? Annette? Elle était delicieuse [10].

Возможно, она была прелестна, эта первая любовь Бойлена, подумал Рудольф, впервые почувствовав всю радость снобизма, но над исправлением его акцента она не поработала.

— Tu as l’envie d’y aller? En France? [11] — спросил Бойлен, проверяя его. Рудольф ведь сказал, что говорит немного по-французски, и Бойлен не собирался спустить ему это.

— J’irai, j’en suis sur, — ответил Рудольф, вспоминая, как ответила бы на такой вопрос мисс Лено. Он хорошо умел подражать. — Peut-être après l’Université. Quand le pays sera rétablit [12].

— Господи, да ты говоришь, как француз! — воскликнул Бойлен.

— У меня была хорошая преподавательница. — Последний букет бедняжке мисс Лено, французской заднице.

— Возможно, тебе стоит пойти на дипломатическую службу, — сказал Бойлен. — Толковые молодые люди нам нужны. Но сначала обзаведись богатой женой. А то уж очень плохо там платят. — Он пригубил вина. — Мне казалось, что я хочу жить там, в Париже. Мои родные думали иначе. У меня очень жесткий акцент?

— Ужасающий, — сказал Рудольф.

Бойлен рассмеялся:

— Прямолинейность молодости. — И более серьезным тоном добавил: — А возможно, это у вас семейное. Твоя сестра такая же.

Некоторое время они ели молча. Рудольф внимательно следил, как Бойлен действует ножом и вилкой. Меткий стрелок, прекрасные манеры.

Перкинс убрал тарелки из-под рыбы и подал свиные отбивные с тушеным картофелем и зеленым горошком. «Хорошо бы маме поучиться на этой кухне», — подумал Рудольф. Перкинс скорее священнодействовал с красным вином, а не разливал его. «Интересно, что Перкинс знает про Гретхен, — подумал Рудольф. — Кто заправляет постели в комнатах наверху?»

— Она уже нашла работу? — спросил Бойлен, как бы продолжая начатый разговор. — Она говорила мне, что хочет стать актрисой.

— Не знаю. Я давно не получал от нее писем, — соврал Рудольф, не желая делиться с Бойленом своими сведениями.

— Ты считаешь, она может иметь успех? — продолжал Бойлен. — Ты видел ее на сцене?

— Однажды. Только в школьной пьесе.

В изуродованном упрощенном варианте Шекспира, в самодельных костюмах. Семь столетий тому назад. Парень, игравший Иакова, нервничал и то и дело проверял, не отклеилась ли борода. Гретхен, очень хорошенькая, выглядела странно в трико и вовсе не была похожа на молодого человека, но реплики произносила отчетливо.

— По-твоему, у нее есть талант? — спросил Бойлен.

— Думаю, да. Что-то в ней есть. Когда она выходила на сцену, все сразу прекращали кашлять.

Бойлен рассмеялся, и Рудольф сообразил, что так мог сказать маленький мальчик.

— Я хочу сказать, — поправился Рудольф, — чувствовалось, что зрители начинали смотреть только на нее, следить за ней — не так, как за другими актерами. Наверное, это и есть талант.

— Согласен. — Бойлен утвердительно кивнул. — Она необыкновенно красивая девушка. Но ты как брат, вероятно, не сознаешь этого.

— Почему же, сознаю, — сказал Рудольф.

— Правда? — безразличным тоном произнес Бойлен.

Казалось, он уже утратил интерес к разговору. Он подал знак Перкинсу, чтобы тот убрал грязные тарелки, встал, подошел к большой радиоле и поставил Второй фортепьянный концерт Брамса. Музыка звучала так громко, что дальше они ели в полном молчании. Пять сортов сыра на деревянном блюде. Салат. Сливовый пирог. Неудивительно, что у Бойлена животик.

Рудольф исподтишка взглянул на свои часы. Если ему удастся достаточно рано отсюда выбраться, может, он еще сумеет поймать Джули. Для кино будет, конечно, уже поздно, но, может, ему хоть удастся загладить то, что он вовремя не пришел.

После ужина, который, как заметил Рудольф, краем глаза взглянув на счет, стоил больше двенадцати долларов, они зашли в ночной клуб под названием «Сообщество любителей кофе», расположенный в каком-то подвале.

— Ты можешь подхватить тут какие-нибудь идеи для ваших «Пятерых с реки», — сказал Бойлен. — Здесь играет один из лучших джаз-бандов в городе. И всякий раз выступает новая цветная певичка.

В клубе было полно молодежи, большей частью негров, но за приличные чаевые Бойлен получил столик, стоявший вплотную к маленькой танцевальной площадке. Музыка была оглушительная и прекрасная. Если «Пятерым с реки» и есть чему тут поучиться, так это выбросить в реку свои инструменты.

В восторге от оркестра, Рудольф, подавшись всем телом вперед, не спускал глаз с негра-трубача, а Бойлен, откинувшись на спинку стула, весь ушел в себя, курил и пил виски. Рудольф тоже заказал виски — надо же было что-то заказать, — но даже не притронулся к своему стакану: Бойлен столько выпил за сегодняшний день, что обратно машину придется вести ему, Рудольфу, и надо быть трезвым. Бойлен научил его ездить по объездным дорогам, не проходящим через Порт-Филип.

— Тедди! — Перед их столиком остановилась женщина в коротком вечернем платье без рукавов. — Тедди Бойлен! А я думала, ты умер.

— Привет, Сисси, — ответил Бойлен, вставая. — Как видишь, я немножко жив.

Женщина обняла его за плечи и поцеловала в губы. Бойлен с раздражением отвернулся. Рудольф нерешительно поднялся со стула.

— Где же ты прятался все это время? — Она отступила на шаг, продолжая держать Бойлена за рукав. Драгоценности, которыми она была увешана, сверкали, переливаясь. Рудольф не мог определить, настоящие они или подделка. Она была щедро накрашена: густые тени на веках и ярко-красный рот. То и дело поглядывая на Рудольфа, она улыбалась. Бойлен не представил его, и Рудольф не знал, садиться ему или продолжать стоять. — Я тебя сто лет не видела, — продолжала она, не дожидаясь ответа и по-прежнему беззастенчиво глядя на Рудольфа. — Ходили просто невероятные слухи! Идем за наш столик. Там вся наша компания. Сузи, Джек, Карен… Они жаждут тебя увидеть. Ты выглядишь просто замечательно, дорогой. Совсем не постарел. Надо же встретить тебя в таком месте. Да это просто возрождение из мертвых! — Она продолжала улыбаться Рудольфу. — Идем же. И захвати своего обворожительного молодого приятеля. Я что-то не расслышала, как его зовут, дорогой.

— Разреши представить тебе мистера Рудольфа Джордаха, — сухо сказал Бойлен. — Рудольф, это миссис Сайкс.

— Друзья зовут меня просто Сисси, — вставила женщина и снова повернулась к Бойлену: — Он само очарование! Теперь понятно, почему ты нам изменил.

— Не будь большей идиоткой, чем тебя создал Бог, Сисси, — раздраженно сказал Бойлен.

— А ты все такой же капризный, Тедди, — хихикнула женщина. — Обязательно подойди к нашей компании. — Игриво помахав рукой, она повернулась и сквозь лабиринт столиков направилась в конец зала.

А Бойлен опустился на стул и жестом дал понять Рудольфу, чтобы тот тоже сел. Щеки Рудольфа пылали, но, к счастью, в зале было темновато.

— Глупая женщина, — сказал Бойлен, допивая виски. — У меня с ней был роман до войны. Она очень постарела. — И, не глядя на Рудольфа, предложил: — Давай уйдем отсюда. Здесь очень шумно и слишком много чернокожих братьев. Все это напоминает мне рабовладельческое судно после успешного бунта рабов.

Бойлен жестом подозвал официанта, тот принес счет, Бойлен расплатился, они забрали свои пальто и вышли. Миссис Сайкс была единственной из знакомых Бойлена, кому он представил Рудольфа, и, если все его знакомые походили на нее, неудивительно, что он предпочитал жить на холме в полном одиночестве. Рудольф жалел, что женщина подошла к их столику. То, что он покраснел, заставило его осознать, как он еще молод. А кроме того, он охотно просидел бы тут всю ночь, слушая трубача.

Выйдя на Четвертую улицу, они зашагали туда, где Бойлен оставил машину. Шли мимо темных витрин магазинов, мимо баров, откуда доносились музыка и громкие голоса.

— Нью-Йорк истеричен, — сказал Бойлен. — Он похож на неудовлетворенную психопатку. Боже, сколько времени я потерял здесь зря… Извини за эту сучку. — Встреча в баре явно вывела его из равновесия.

— Меня это не обидело, — сказал Рудольф. Конечно, обидело, но он не хотел показывать это Бойлену.

— Люди — скоты. Сластолюбивая улыбочка — обычное явление на лице американцев. Когда в следующий раз поедем в Нью-Йорк, захвати свою девушку. Ты слишком впечатлительный, чтобы окунаться в такую грязь.

— Хорошо, я приглашу ее, — сказал Рудольф, хотя был почти уверен, что Джули не поедет. Ей не нравились его дружеские отношения с Бойленом. Она называла его Хищником и Пергидролевым Блондином.

— Мы можем пригласить Гретхен и ее молодого человека, я полистаю свою старую записную книжку, проверю, живы ли еще девушки, которых я в свое время знал, и мы устроим вечеринку.

— Может получиться занятно, — сказал Рудольф. — Как на гибнущем «Титанике».

Бойлен рассмеялся.

— Молодежь все видит, — сказал он. — Ты многообещающий мальчик. — Он произнес это дружеским тоном. — Если все сложится удачно, станешь талантливым мужчиной.

Они дошли до машины Бойлена. Под «дворником» торчала квитанция на штраф. Бойлен не глядя порвал ее.

— Если хотите, я поведу машину, — предложил Рудольф.

— Я не пьян, — угрюмо отрезал Бойлен и сел за руль.

Прислонясь спиной к стене гаража и пожевывая травинку, Томас сидел на расшатанном стуле и глядел на дровяной склад напротив. День был ясный, солнечный, и осенние листья отливали медью. До двух часов нужно было успеть сменить масло в машине одного клиента, но Томас не торопился. Накануне вечером он подрался на школьном балу. Тело у него ныло, руки распухли. Он подсекал полузащитника в школьной футбольной команде, потому что девчонка того мальчишки весь вечер делала ему глазки. Мальчишка предупредил, чтобы он прекратил это, но Томас продолжал подсекать. Он знал, что дело кончится дракой, и уже чувствовал знакомую смесь удовольствия, страха, ощущения своей власти, возбуждения при виде того, как мрачнеет лицо парня, когда Томас танцевал с его девушкой. Под конец Томас и полузащитник вышли из спортзала, где шли танцы. Парень был просто чудовищем с большими мощными кулаками и быстрой реакцией. Эта сволочь Клод описался бы от радости, присутствуй он при этом. В конце концов Томасу все-таки удалось положить парня на лопатки, но у него было такое ощущение, будто ему вдавили внутрь ребра. Это была его четвертая с лета драка в Элизиуме.

А на сегодняшний вечер у него была намечена встреча с девчонкой полузащитника.

Дядя Харольд вышел из своей маленькой конторы позади заправочной станции. Томас знал, что дяде неоднократно жаловались на него и доносили про драки, но дядя Харольд ни разу не говорил с ним об этом. Дядя Харольд знал также, что у них стоит машина, в которой надо сменить масло до двух часов, но и об этом он ничего не говорил, хотя по выражению его лица Томасу было ясно, что дяде Харольду неприятно видеть, как Томас лоботрясничает, лениво покусывая травинку. С некоторых пор дядя вообще не делал Томасу никаких замечаний. Последние дни он выглядел плохо. Пухлое розовое лицо его пожелтело и обвисло, и на нем застыло опасливое выражение, словно он в любую минуту ждал взрыва бомбы. Этой бомбой был Томас. Ему достаточно было лишь намекнуть тете Эльзе об отношениях между дядей и Клотильдой — и в доме Джордахов надолго замолкли бы дуэты Тристана и Изольды. Томас, конечно, не собирался ничего сообщать тетке, но и не посвящал дядю Харольда в свои намерения. Пусть помучается.

Томас перестал брать с собой завтраки из дому. Несколько дней подряд, отправляясь на работу, он оставлял на кухонном столе пакет с фруктами и бутербродами, приготовленными Клотильдой. Она ничего ему не говорила, но через некоторое время поняла, в чем дело, и пакет с завтраком больше на столе не появлялся. Теперь Томас ел в столовой недалеко от гаража. Это было ему по средствам: дядя Харольд повысил ему жалованье на десять долларов в неделю. Скотина.

— Если меня спросят, я в демонстрационном зале, — сказал дядя Харольд.

Томас продолжал молча глядеть через дорогу и жевать травинку. Дядя Харольд вздохнул, сел в машину и уехал.

Из гаража доносился звук токарного станка, на котором работал Койн. Койн видел, как Томас дрался в воскресенье у озера, и был теперь с ним очень вежлив, а если Томас чего-то не делал, Койн часто выполнял работу за него. И сейчас Томаса грела мысль, что Койн сменит в машине масло к двум часам.

К бензоколонке подкатил «форд» миссис Дорнфелд. Томас нехотя подошел к нему.

— Привет, Томми, полный бак, пожалуйста, — попросила миссис Дорнфелд, пухленькая блондинка лет тридцати с разочарованным, детским взглядом голубых глаз. Ее муж работал кассиром в банке, и это было крайне удобно, потому что миссис Дорнфелд всегда знала, где он в рабочее время.

Томас повесил шланг, закрутил крышку на бензобаке и начал мыть ветровое стекло.

— Было бы очень мило, Томми, если бы ты нанес мне сегодня визит. — Она неизменно именовала это «визитом». Говорила она жеманно, нервно моргая и теребя пальцами губы.

— Возможно, мне удастся освободиться в два часа, — сказал Томас.

Мистер Дорнфелд усаживался в свою забранную решеткой клетку в половине второго.

— У нас может получиться приятный долгий визит, — сказала миссис Дорнфелд.

— Если я смогу освободиться, — повторил Томас, еще не зная, какое у него будет настроение после обеда.

Она дала ему пятидолларовую бумажку и накрыла его пальцы рукой, когда он попытался дать ей сдачу. Иногда за «визиты» он получал от нее десять долларов. По-видимому, мистер Дорнфелд вообще ничего — ну ничегошеньки — не давал жене.

После «визитов» к миссис Дорнфелд на воротничке у Томаса всегда оставались следы губной помады, и он нарочно не отмывал их, чтобы Клотильда, собирая белье в стирку, увидела. Но Клотильда никогда не упоминала про помаду. На другой день рубашка лежала на его кровати выстиранная и выглаженная.

Словом, ничто не помогало. Ни миссис Дорнфелд, ни миссис Берримен, ни близняшки… Свиньи они все, и больше ничего. Ни одна из них не могла заставить его забыть Клотильду. Том был уверен: Клотильде известно о его похождениях — в этом вонючем городке ничего не скроешь — и надеялся, что она страдает так же, как и он. Но если она и страдала, то виду не показывала.

— Два часа — отличное время, — сказала миссис Дорнфелд.

От всего этого хочется блевать.

Миссис Дорнфелд завела мотор и улетучилась. А Томас снова сел на стул, прислоненный к стене. Из гаража вышел Койн, вытирая руки.

— Когда я был твоих лет, — заметил Койн, глядя вслед исчезавшему «форду», — я считал, что он у меня отвалится, если я засуну его замужней женщине.

— Ну, у меня не отвалился, — сказал Томас.

— Вижу, — сказал Койн.

Он был совсем неплохой парень, этот Койн. Когда Томас отмечал свое семнадцатилетие, Койн откупорил пинту бурбона, и они вдвоем за день прикончили ее.

Лампочки в подвале у Бадди Уэстермена горели тускло. Ребята сделали из подвала что-то вроде клуба и часто устраивали там вечеринки. Сегодня собралось человек двадцать девушек и парней. Одни танцевали, другие обнимались в темных углах, третьи просто слушали пластинки Бенни Гудмена, игравшего «Бумажную куклу».

«Пятеро с реки» больше там не репетировали, потому что ребята, вернувшиеся из армии, создали свой джаз-банд, и главным образом приглашали играть их. Рудольф не обижался на то, что чаще нанимали другой оркестр. Оркестранты там были старше и играли гораздо лучше, чем «Пятеро с реки».

Посреди комнаты, тесно прижавшись друг к другу, покачивались в танце Алекс Дейли и Лайла Белкэм. Все знали: в июне, после окончания школы, они собираются пожениться. Алексу было девятнадцать, и он не слишком преуспевал в школе. А Лайла была что надо — немножко вспыльчива и глуповата, но в общем — что надо. Интересно, думал Рудольф, его мать походила на Лайлу, когда ей было девятнадцать? Жаль, что он не записал на пленку речь матери в тот вечер, когда отец вернулся из Элизиума, — стоило бы дать послушать Алексу. Такую речь следовало бы давать слушать всем женихам. Может, тогда они не спешили бы идти под венец.

Рудольф сидел на старом, расшатанном кресле в углу, Джули устроилась у него на коленях. Кое-кто из девушек тоже сидел на коленях у парней, но Рудольф предпочел бы, чтобы Джули этого не делала. Ему было неприятно, что его видят в такой ситуации и еще наверняка строят догадки насчет того, какие он испытывает ощущения. Есть вещи слишком интимные, и их нельзя позволять себе при людях. Он не мог представить Тедди Бойлена, сидящего при посторонних с девушкой на коленях. Но если бы он намекнул на это Джули, она бы тут же взорвалась.

Джули повернула голову и поцеловала его. Он, конечно, в свою очередь, поцеловал ее — и поцеловал с удовольствием, но лучше бы она этого не делала.

Джули подала заявление в Барнардский колледж и была уверена, что поступит. Она отлично училась. Рудольфа она убеждала поступать в Колумбийский университет. Тогда они были бы в Нью-Йорке совсем рядом. Рудольф делал вид, что пока не решил, в какой университет подавать — Гарвардский или Йельский. У него не хватало мужества признаться Джули, что он вообще не будет никуда поступать.

Джули прижалась к нему, потерлась головой о его подбородок и мурлыкнула. Будь они дома, он бы рассмеялся. Он глядел поверх ее головы на ребят, собравшихся у Бадди Уэстермена. Наверное, он здесь единственный еще ни разу не переспал с женщиной. Бадди, Дейли, Кесслер, как, впрочем, и большинство остальных, конечно, уже прошли через это, хотя, может быть, кое-кто и врал. Но он отличался от всех них не только этим. Интересно, пригласили бы его на эту вечеринку, если бы знали, что его отец убил двоих людей, брат чуть не угодил в тюрьму за изнасилование, сестра беременна — она написала ему об этом, чтобы избавить от неприятного сюрприза, — и живет с женатым человеком, а мать согласна лечь в постель с отцом, только если тот заплатит ей тридцать тысяч долларов?

Да, Джордахи — особая семейка. В этом сомневаться не приходится.

К ним подошел Бадди Уэстермен.

— Слушайте, ребята, — сказал он, — там наверху есть пунш, сандвичи и торт.

— Спасибо, Бадди, — поблагодарил Рудольф. Хоть бы Джули слезла к черту с его колен.

А Бадди стал обходить остальные парочки. У Бадди все в порядке. Он поступит сначала в Корнеллский университет, затем в юридическую школу — у его отца солидная юридическая практика в городе. Новый джаз-банд подкатывался к нему, приглашая играть у них на контрабасе, но он отказывался из преданности «Пятерым с реки». Рудольф считал, что эта преданность через три недели слиняет. Бадди был прирожденный музыкант, и он говорил: «Эти ребята творят настоящую музыку», ну и, естественно, Бадди долго не выдержит, особенно если учесть, что «Пятеро с реки» теперь имеют не больше одного ангажемента в месяц.

Окидывая взглядом комнату, Рудольф понял, что почти у всех присутствовавших были четкие планы на будущее. У отца Кесслера была своя аптека, и его сын после колледжа собирался окончить фармацевтическую школу, чтобы затем унаследовать дело отца. Отец Старретта занимался куплей-продажей недвижимого имущества, и сын намеревался поехать в Гарвард, поступить там в школу бизнеса, чтобы потом советовать отцу, как лучше распоряжаться деньгами. Семья Лоусон владела промышленным концерном, и Лоусон-младший решил изучать инженерное дело. Даже у туповатого Дейли все было уже спланировано: вместе с отцом он займется поставкой санитарно-технического оборудования.

А для Рудольфа была разверста родовая печь: «Я займусь зерном». Или может быть: «Я намерен пойти в немецкую армию. Мой отец был в ее рядах».

Рудольф почувствовал жгучую зависть ко всем своим друзьям. С пластинки слетали серебряные кружева кларнета Бенни Гудмена. Рудольф завидовал и ему. Пожалуй, больше, чем всем остальным.

В такой вечер можно понять, почему люди грабят банки.

На подобные вечеринки он больше не пойдет. Ему здесь не место, хотя только он один знает это.

Ему захотелось уйти домой. Все эти дни он страшно уставал. Вдова не могла больше работать полный день, так как ей надо было приглядывать за детьми, и Рудольф теперь не только развозил по утрам булочки, но и сразу после школы с четырех дня до семи вечера стоял за прилавком. Спортивные тренировки, конечно, пришлось бросить, как и дискуссионный клуб. Учить уроки не хватало сил, и отметки у него стали хуже. Ко всему прочему он после Рождества заболел, и простуда до сих пор не проходила.

— Джули, пошли домой, — предложил он.

Она удивленно выпрямилась у него на коленях.

— Почему? Еще рано, и такая удачная вечеринка.

— Знаю, знаю, — нетерпеливо сказал Рудольф. — Мне просто хочется уйти отсюда.

— Ко мне домой мы пойти не можем, — сказала она. — Родители пригласили знакомых на бридж. Сегодня ведь пятница.

— Я просто хочу домой, — сказал он.

— Твое дело, я тебя не держу. До дома меня кто-нибудь проводит, — рассердилась она и вскочила с его колен.

Рудольфа подмывало излить ей все, что накопилось у него на душе. Может, тогда бы она поняла.

— Господи! — сказала Джули. На глазах у нее заблестели слезы. — Мы с тобой первый раз за столько месяцев куда-то выбрались, и, едва вошли, ты уже хочешь уйти.

— Просто я отвратительно себя чувствую, — сказал он, вставая.

— Странно. Именно в те вечера, когда ты со мной, ты себя отвратительно чувствуешь. Я уверена, с Тедди Бойленом ты чувствуешь себя прекрасно.

— Оставь Бойлена в покое, Джули! Я с ним уже бог знает сколько не виделся.

— А что случилось? У него кончились запасы краски для волос?

— Очень остроумно, — устало сказал Рудольф.

Джули повернулась и, взмахнув «конским хвостом», отошла к группе ребят, собравшихся возле проигрывателя. Она была самая хорошенькая в этой комнате — курносенькая, тоненькая, умненькая, чистенькая, но как было бы хорошо, если бы она уехала куда-нибудь на полгода, на год, а потом вернулась, когда он одолел бы свою усталость, сумел спокойно все обдумать, и они могли бы начать сначала.

Рудольф поднялся наверх, надел пальто и, ни с кем не прощаясь, вышел за дверь. На проигрывателе сменили пластинку — Джуди Гарланд пела «Песню о троллейбусе».

На улице лил дождь. С реки дул холодный февральский ветер. Рудольф закашлялся, поднял воротник, но за шиворот все равно текли капли, и медленно пошел домой. Ему хотелось плакать. Он ненавидел ссоры с Джули, а они возникали все чаще и чаще. Если бы они занимались любовью по-настоящему, а не тискались по углам, после чего обоим бывало стыдно, он уверен, что они так не цапались бы. Но он не мог заставить себя перейти эту грань. Ведь пришлось бы скрываться, лгать, прятаться как преступникам. Рудольф уже давно решил: это произойдет как в мечтах или вообще ничего не будет.

…Управляющий отеля распахнул дверь номера люкс. С балкона открывался вид на Средиземное море. В воздухе пахло жасмином и тимьяном. Загорелая пара окинула равнодушным взглядом комнату, посмотрела на море. Посыльные в форме принесли многочисленные кожаные чемоданы и сумки и расставили их в комнатах.

— Ça vous plait, Monsieur? [14] — осведомился управляющий.

— Ça va [15], — ответил загорелый молодой человек.

— Merci, Monsieur [16]. — И управляющий, пятясь, вышел из номера.

Загорелая пара вышла на балкон полюбоваться морем. Они поцеловались на фоне этой голубизны. Жасмином и тимьяном запахло сильнее.

Или:

Это была лишь маленькая деревянная хижина, заваленная снегом. За ней ввысь уходили горы. Загорелая пара подошла к порогу, смеясь и отряхивая снег. В камине с ревом пылал огонь. Сугробы были такие, что за окнами шел снег. Молодые люди были совсем одни высоко в горах. Они опустились на пол перед камином.

Или:

Загорелая пара шла по красному ковру, расстеленному на платформе. Экспресс «Двадцатый век», отправлявшийся в Чикаго, стоял, сверкая, на рельсах. Молодая пара прошла мимо кондуктора в белой куртке и вошла в вагон. Купе утопало в цветах. Пахло розами. Загорелые молодые люди улыбнулись друг другу и пошли по поезду в вагон-ресторан выпить.

Или…

Отчаянно кашляя, Рудольф свернул под дождем на Вандерхоф-стрит. «Насмотрелся я кино», — подумал он.

Из оконца подвала пробивался свет. Вечный огонь Акселю Джордаху — неизвестному солдату. «Догадается ли кто-нибудь потушить в подвале свет, если отец умрет?» — подумал Рудольф.

Рудольф медлил, держа в руке ключи от дома. С того вечера, как мать произнесла свой безумный монолог про тридцать тысяч долларов, он жалел отца. Отец теперь ходил по дому медленно и тихо, как человек, только что вышедший из больницы после тяжелой операции, как человек, услышавший первый зов смерти. Раньше он всегда казался Рудольфу сильным, страшно сильным. Голос его гремел по всему дому. Двигался он резко, уверенно. Сейчас же все больше молчал, движения стали робкими, и было что-то пугающее в том, как он с виноватым видом раскладывает перед собой газету или варит себе кофе, стараясь не производить лишнего шума. Рудольф вдруг подумал, что отец готовится к смерти. Задумчиво стоя в темной прихожей, уже положив руку на перила лестницы, Рудольф впервые за многие годы задал себе вопрос: любит он отца или нет?

Он подошел к двери, ведущей в булочную, отпер ее и, пройдя в заднюю комнату, спустился в подвал.

Аксель сидел на скамейке, уставившись взглядом на огонь в печи. Рядом с ним на полу стояла початая бутылка виски. В углу, свернувшись, лежала кошка.

— Привет, пап, — поздоровался Рудольф.

Отец медленно обернулся и кивнул.

— Я зашел узнать, может, тебе нужно помочь?

— Нет, — ответил отец, взял бутылку и сделал глоток. Затем протянул бутылку Рудольфу. — Не хочешь?

— Спасибо. — Рудольфу не хотелось пить, но он почувствовал, что отцу будет приятно, если он выпьет. Бутылка была скользкая от потных рук отца. Рудольф сделал глоток. Виски обожгло рот и горло.

— Ты весь промок, — сказал отец.

— На улице дождь.

— Сними пальто. Не сидеть же в мокром.

Рудольф снял пальто и повесил на крючок.

— Как дела, пап? — Он никогда раньше не задавал отцу подобного вопроса.

Джордах тихо хохотнул, но не ответил, а снова приложился к бутылке.

— Что ты сегодня вечером делал? — спросил Аксель.

— Ходил на вечеринку.

— Значит, на вечеринку. — Аксель кивнул. — Играл на своей трубе?

— Нет.

— А чем нынче занимаются на вечеринках?

— Как бы тебе сказать. Танцуют. Слушают музыку. Валяют дурака.

— Я тебе не рассказывал, что мальчиком ходил в школу танцев. В Кельне. В белых перчатках. Там учили кланяться. В Кельне летом было так славно. Может, стоит мне вернуться туда. Там сейчас все будут начинать с нуля — может, там мне и место. Развалина среди развалин.

— Прекрати, пап, — сказал Рудольф. — Не говори так.

Аксель еще глотнул виски. Потом сказал:

— Сегодня у меня был гость. Мистер Гаррисон.

Мистер Гаррисон был владельцем дома и каждый месяц третьего числа приходил лично собирать арендную плату. Ему было больше восьмидесяти, но он всегда являлся день в день. Лично.

— Но ведь сегодня не третье, — удивился Рудольф. — Что ему понадобилось?

— Дом собираются сносить. Здесь будут строить новый квартал. Первые этажи пойдут под магазины. Порт-Филип разрастается. Прогресс есть прогресс, как сказал мистер Гаррисон. Хоть ему и восемьдесят, но он за прогресс. Вкладывает в это дело кучу денег. В Кельне дома сносят с помощью бомб. В Америке — с помощью денег.

— Когда мы должны съехать?

— Не раньше октября. Мистер Гаррисон сказал, что сообщает мне об этом пораньше, чтоб я успел что-то приискать. Он старик заботливый, мистер Гаррисон.

Рудольф окинул взглядом знакомые потрескавшиеся стены, железные дверцы печей, зарешеченное окошко, выходящее на тротуар. Странно было думать, что все это — этот дом, который он знал всю жизнь, — вдруг исчезнет. Он всегда считал, что будет уезжать из него. И ему не приходило в голову, что не он расстанется с домом, а дом расстанется с ним.

— И что ты собираешься теперь делать?

— Не знаю, — пожал плечами Аксель. — Может, пекари нужны в Кельне. Если бы мне посчастливилось встретить у реки какого-нибудь пьяного англичанина в дождливую темную ночь, я, наверное, сумел бы вернуться в Германию.

— Ты это о чем? — настороженно спросил Рудольф.

— Я так и приехал в Америку. В Гамбурге в одном баре в районе Санкт-Паули какой-то пьяный англичанин размахивал пачкой денег. На улице я пошел за ним, догнал и пригрозил ножом. Он начал драться. Англичане ничего не отдают без драки. Тогда я всадил в него нож, забрал деньги, а его самого спихнул в канал. Когда случилась история с твоей учительницей, я ведь сказал тебе, что зарезал человека, верно?

— Да, — сказал Рудольф.

— Я все собирался рассказать тебе, как это было, — сказал Аксель. — Когда твои приятели говорят, что их предки прибыли сюда на «Мейфлауэре», ты можешь сказать, что твои предки прибыли с помощью украденного бумажника, набитого пятифунтовыми банкнотами. Ночь была туманная. Тот англичанин, должно быть, рехнулся, разгуливая по такому району, как Санкт-Паули, с этакими деньжищами. Может, он хотел перепробовать всех проституток в этом районе и боялся, что не хватит денег. Вот я и говорю себе: может, встречу какого-нибудь англичанина у реки, и тогда мне удастся оплатить обратный билет на родину.

«Господи, — с горечью подумал Рудольф, — это называется — пришел домой уютно поболтать со стариком отцом на его рабочем месте…»

— Если тебе когда-нибудь доведется убить англичанина, — продолжал отец, — ты захочешь рассказать об этом сыну, верно?

— Мне кажется, тебе не следует рассказывать об этом на всех углах, — заметил Рудольф.

— Ты что, собрался сдать меня в полицию? Ну как же. Я совсем забыл — ты у меня ведь высокопринципиальный.

— Пап, ты должен забыть об этом. Какой смысл после стольких лет ворошить прошлое?

Аксель помолчал.

— О, я помню не только это. — Он рассеянно поднес бутылку ко рту. — Я о многом вспоминаю, когда работаю здесь ночью. Помню, как наклал в штаны во время отступления по Маасе; помню, как воняла моя нога на вторую неделю в госпитале; помню, как в гамбургском порту таскал мешки с какао, каждый весом двести фунтов, и швы на ноге открылись и рана кровоточила; помню, как англичанин, когда я спихивал его в канал, кричал: «Ты не сделаешь этого!» Помню день моей свадьбы. Я мог бы рассказать тебе об этом, но думаю, тебе интереснее было бы послушать рассказ матери. Помню выражение лица человека по имени Абрахам Чейз в Огайо, когда я выложил перед ним на стол пять тысяч долларов, чтобы ему легче было перенести позор своих дочерей, которые давали всем подряд. Не только Томасу. — Аксель снова отхлебнул виски. — Двадцать лет я работал, и все ушло на то, чтобы вызволить из тюрьмы твоего брата. По мнению твоей матери, я поступил неправильно. Ты тоже так считаешь?

— Нет, — сказал Рудольф.

— Теперь тебе будет трудно, Руди. Прости меня. Я старался сделать как лучше.

— Ничего, как-нибудь выкарабкаюсь, — ответил Рудольф, хотя далеко не был в этом уверен.

— Делай деньги, — продолжал Аксель. — Не позволяй себя дурачить. Не верь всей этой газетной болтовне о других ценностях. Богачи беднякам читают проповеди о ничтожности денег лишь для того, чтобы загребать эти деньги самим и не дрожать за свою шкуру. Будь таким, как Абрахам Чейз — ты бы видел выражение его лица, когда он брал со стола деньги. Сколько у тебя сейчас в банке?

— Сто шестьдесят долларов.

— Не расставайся с ними. Не давай ни цента никому. Даже если я приползу к тебе на коленях, умирая с голоду, и попрошу на кусок хлеба. Не давай мне и десяти центов.

— Ты зря так себя разбередил, папа. Пойди приляг. Я поработаю здесь за тебя.

— Нет, тебе здесь не место. Можешь заходить ко мне поболтать, но к противням не прикасайся. У тебя есть дела поинтереснее. Учи уроки. Выучивай все! И обдумывай каждый свой шаг, Руди. Грехи отцов!.. Скольким же поколениям страдать? Отец после ужина обычно читал нам Библию в общей комнате. Я ничего не смогу тебе завещать, кроме грехов, но уж их-то больше чем достаточно. Два мертвеца. Все шлюхи, с которыми я спал. И то, что я сделал с твоей матерью. И то, что позволил Томасу расти как сорная трава. Да и кто знает, что теперь делает Гретхен? Похоже, матери кое-что о ней известно. Ты видишься с сестрой?

— Угу, — признался Рудольф.

— Чем она занимается?

— Тебе лучше не знать об этом.

— Значит, как я и думал, — сказал отец. — Бог все видит. Я не хожу в церковь, но я знаю: Бог все видит! Ведет учет всему, что делает Аксель Джордах и его поросль.

— Ну что ты такое говоришь, — сказал Рудольф. — Ни за чем он не следит. — Его атеизм нельзя было поколебать. — Просто тебе не повезло. Завтра все может измениться.

— Расплачивайся за свои грехи. Вот что говорит Бог.

Рудольфу показалось, что отец уже забыл о нем и, если бы его не было сейчас в подвале, все равно говорил бы то же самое, тем же глухим, отрешенным голосом.

— Расплачивайся, грешник, — повторил Аксель. — Я накажу тебя и детей твоих за деяния твои. — Он сделал большой глоток виски и зябко передернул плечами. — Иди ложись. Мне надо еще поработать.

— Спокойной ночи, пап, — сказал Рудольф и снял пальто с крючка.

Отец молча сидел с бутылкой в руках, глядя прямо перед собой невидящим взглядом.

«Господи, — подумал Рудольф, поднимаясь по лестнице, — а я-то считал, что это мать сошла с ума».

Аксель глотнул виски и принялся за работу. Он поймал себя на том, что напевает какой-то мотив, но не мог узнать его, и это вызвало у него беспокойство. И вдруг вспомнил: эту песню напевала его мать, возясь на кухне.

Он тихо запел:

[17]

Доминик Джозеф Агостино сидел за маленьким письменным столом в комнатке позади гимнастического зала и читал заметку о себе в спортивной колонке газеты. Он был в очках, что придавало мягкое, ученое выражение его круглому лицу с курносым приплюснутым носом и маленькими черными глазками под испещренным шрамами лбом. Три часа, в зале пусто — самое прекрасное время дня. Члены клуба, в основном пожилые бизнесмены, желающие похудеть, собирались только в пять. После этого он может провести несколько раундов с наиболее амбициозными, стараясь никого не покалечить.

Статью о себе он обнаружил накануне вечером в почтовом ящике, на спортивной странице. Команды «Красные носки» в городе не было, и никто никуда не ехал, а место на спортивной странице заполнить надо было.

Доминик родился в Бостоне и в свое время был известен среди боксеров под кличкой Бостонский Красавчик. Он никогда не владел сильным ударом, и, чтобы остаться в живых, ему приходилось изрядно танцевать. В конце двадцатых и начале тридцатых годов он одержал несколько блестящих побед в легком весе, и сегодня спортивный обозреватель, слишком молодой, чтобы помнить Доминика на ринге, не пожалел красок, расписывая его поединки с Канцонери и Макларнином, чья звезда только еще всходила. Дальше в заметке сообщалось, что Доминик сейчас в хорошей форме — хотя и это не совсем соответствовало действительности, — и цитировалось его шутливое замечание о том, что некоторые молодые члены клуба уже «достают» его на тренировках и он подумывает взять себе помощника или надеть маску, чтобы сохранить красоту. Заметка была выдержана в дружелюбном тоне, и Доминик представал перед читателями ветераном золотого века спорта, за многие годы, проведенные на ринге, научившимся подходить к жизни философски. Еще бы: он потерял все до последнего цента, и ему оставалось только философствовать. Об этом, правда, ничего не сказал автор заметки.

На столе зазвонил телефон. Швейцар сообщал, что какой-то парень хочет видеть мистера Агостино. Доминик велел пропустить его.

Парнишке на вид было лет девятнадцать-двадцать. Линялый голубой свитер, кеды. Блондин с голубыми глазами и детским лицом. Он напомнил Доминику Джимми Макларнина, который чуть не сломал его пополам, когда они дрались в Нью-Йорке. Руки у парня были в пятнах от машинного масла, хотя было видно, что он постарался отмыться. Ясно, что никто из членов клуба не приглашал его поработать или сыграть в сквош.

— Что тебе надо? — спросил Доминик, глядя на него поверх очков.

— Я вчера читал газету.

— Ну и что? — Доминик был приветлив и улыбчив с членами клуба, зато отводил душу на посторонних.

— Там написано, что в вашем возрасте стало трудновато работать с молодыми членами клуба и всякое такое, — сказал парень.

— Ну и что?

— Я подумал, мистер Агостино, может, вам нужен помощник…

— Ты боксер?

— Не совсем. Но мне бы хотелось стать боксером. Я что-то часто дерусь. — Он улыбнулся: — Почему бы не получать за это деньги?

— Идем. — Доминик отвел парня в раздевалку. Там было пусто, если не считать Чарли, который дремал, сидя у двери и положив голову на кипу полотенец.

— У тебя есть во что переодеться? — спросил Доминик парня.

— Нет.

Доминик дал ему старый спортивный костюм и пару туфель и, пока тот переодевался, внимательно рассматривал его. Длинные ноги, широкие, слегка покатые плечи, мощная шея. Вес фунтов сто пятьдесят — сто пятьдесят пять. Хорошие руки. Никакого жира.

В гимнастическом зале, где в углу лежали маты, Доминик бросил пареньку боксерские перчатки. Чарли вышел завязать обоим тесемки на перчатках.

— Посмотрим, на что ты способен, — сказал Доминик и легко поднял руки.

Чарли наблюдал за ним с интересом.

Руки новичка, естественно, двигались медленно, и Доминик дважды достал его левой. Но парень был увертлив.

Он нанес несколько довольно увесистых ударов, но юноша действовал страшно быстро, и ему удалось дважды достать Доминика довольно чувствительно. Без всякого сомнения, парень — боец. Но какой? Этого Доминик пока не знал.

— Ладно, хватит. — Доминик опустил руки, и Чарли стал развязывать тесемки на его перчатках. — А теперь слушай. Это не бар, а клуб джентльменов. Они приходят сюда не для того, чтобы получать синяки. Их цель — держать себя в форме и попутно обучаться мужскому искусству самообороны. Стоит тебе начать молотить их так, как сейчас меня, и через день ты отсюда вылетишь.

— Понимаю, — сказал парень. — Мне просто хотелось показать, на что я способен.

— Пока не на многое. Но у тебя быстрая реакция, и ты хорошо двигаешься. Где ты работаешь?

— В Бруклине. В гараже. Но мне хотелось бы найти работу почище.

— Когда, ты полагаешь, сможешь начать здесь?

— Сейчас. Сегодня. Я на прошлой неделе ушел из гаража.

— Сколько ты там получал?

— Пятьдесят долларов в неделю, — сказал парень.

— Думаю, я смогу платить тебе тридцать пять. Но ты можешь поставить раскладушку в массажном кабинете и спать там. Будешь помогать чистить бассейн, пылесосить маты, проверять оборудование и делать прочую подсобную работу.

— Согласен, — сказал парень.

— В таком случае считай, что ты принят. Как тебя зовут?

— Томас Джордах, — сказал парень.

— Главное, не впутывайся ни в какие истории, Том, — прозорливо заметил Доминик.

В черной мантии и шапочке, взятых напрокат, Рудольф сидел среди других выпускников колледжа.

— Сейчас, в тысяча девятьсот пятидесятом году, в самой середине столетия, мы, американцы, должны задать себе несколько вопросов. Что у нас есть? Чего мы хотим? В чем наша сила и в чем наши слабости? Что ждет нас впереди? — Оратор, член кабинета министров, приехал из Вашингтона в знак уважения к президенту колледжа, с которым они когда-то вместе учились в Корнелле, более знаменитом университете.

«Сейчас, в самой середине столетия, — думал Рудольф, беспокойно ерзая на стуле, — что у меня есть? Чего я хочу? В чем моя сила и в чем мои слабости? Что ждет меня впереди? У меня есть диплом бакалавра, четыре тысячи долга и умирающая мать на руках. Я хочу быть богатым, свободным и любимым. Моя сила? Я могу пробежать двести двадцать ярдов за двадцать три и восемь десятых секунды. Моя слабость? Я честный человек. — Глядя на Большого Человека из Вашингтона, он про себя улыбнулся: — Что ждет меня впереди? А ну скажи мне, приятель».

Деятель из Вашингтона явно принадлежал к пацифистам.

— Во всем мире растет волна милитаризма, — заявил он торжественным голосом. — Единственный оплот мира — это военная мощь Соединенных Штатов. Для предотвращения войны Соединенные Штаты должны увеличить и укрепить свои вооруженные силы настолько, чтобы они, располагая возможностью нанести контрудар, служили фактором, сдерживающим военные устремления других.

Рудольф скользнул взглядом по рядам выпускников. Половина из них участвовала во Второй мировой войне, и поступили они сюда по закону о правах военнослужащих. Многие успели жениться, и их жены, по случаю торжества побывавшие в парикмахерской, сидели в задних рядах, некоторые с младенцами на руках, потому что их не с кем оставить; почти все они жили в автофургонах или снимали тесные комнатенки, пока их мужья боролись за вручаемые сегодня дипломы. Рудольфу было интересно, что они думают о растущей волне милитаризма.

Рядом с Рудольфом сидел Брэдфорд Найт, круглолицый цветущий молодой человек из Талсы. Воевал Найт, в ту пору сержант пехоты, в Европе. Он был лучшим другом Рудольфа в колледже; несмотря на оклахомскую манеру медленно растягивать слова, он был энергичным, общительным парнем, циничным и хитроватым. Он поступил в Уитби, так как его капитан окончил этот университет и дал ему рекомендацию в приемную комиссию. Они с Рудольфом ходили на рыбалку и выпили вместе немало пива. Брэд уговаривал Рудольфа поехать в Талсу и вместе с ним и отцом заняться нефтяным бизнесом. «К двадцати пяти годам ты уже станешь миллионером, сынок, — говорил Брэд. — В тех краях нефть всюду. Будешь менять “кадиллаки” как перчатки». Отец Брэда стал миллионером в двадцать четыре года, но сейчас едва сводил концы с концами. («Временные затруднения», — говорил Брэд.) Отец не смог даже приехать на церемонию вручения дипломов.

Тедди Бойлен тоже не присутствовал на церемонии, хотя Рудольф послал ему приглашение. Мог бы по крайней мере приехать после того, как потратил на это четыре тысячи долларов. Но Бойлен отказался. «Я не расположен катить за пятьдесят миль в чудесный июньский день ради того, чтобы выслушать речь какого-то демократа в захудалом сельскохозяйственном колледже». Уитби был не сельскохозяйственным университетом, хотя имел сильный сельскохозяйственный факультет, но Бойлен до сих пор не мог простить Рудольфу, что тот отказался в сорок шестом году, когда он предложил заплатить за его обучение, даже попытаться поступить в какой-нибудь из старейших университетов Новой Англии. «Однако, — писал Бойлен в своем письме, — в любом случае надо отметить такое событие. Когда все это занудство кончится, приезжай ко мне, выпьем шампанского и поговорим о твоем будущем».

Рудольф выбрал Уитби не случайно, предпочтя его по нескольким причинам Йелю или Гарварду. Во-первых, поступи он в Йельский или Гарвардский университет, его долг Бойлену составил бы гораздо больше четырех тысяч, а во-вторых, происхождение и безденежье вынудили бы его чувствовать себя чужаком среди юных лордов американского общества, чьи отцы и деды аплодировали командам на играх Гарварда с Йелем, танцевали на балах дебютанток и в большинстве своем в жизни не работали ни одного дня. В Уитби же бедность была обычным явлением. Редко кому из студентов не приходилось летом работать, чтобы осенью было чем заплатить за учебники и одежду. Единственным исключением, кроме случайно попавших сюда молодых людей вроде Брэда, были книгочеи, избегавшие всяческого общения, да несколько помешанных на политике молодых людей, распространявших петиции в поддержку Объединенных Наций и против обязательной военной службы.

Рудольф выбрал Уитби еще и потому, что университет находился недалеко от Порт-Филипа и по воскресеньям Рудольф мог навещать мать, которая теперь почти никуда не выходила из своей комнаты. Он не имел права оставлять ее без присмотра — одинокая, подозрительная, полусумасшедшая, она погибла бы без него. Летом после первого курса, начав вечерами и по субботам работать в универмаге Колдервуда, он подыскал себе в Уитби дешевую двухкомнатную квартирку с кухней и перевез туда мать. Там она сейчас и ждала его. Она сказала, что не приедет на церемонию, так как неважно себя чувствует, а кроме того, не хочет позорить его своим видом. Позорить — пожалуй, слишком сильное слово, подумал Рудольф, оглядывая аккуратно одетых серьезных родителей своих сокурсников, но, уж конечно, она никого бы здесь не ослепила своей красотой и туалетом. Одно дело быть хорошим сыном, и совсем другое — не смотреть правде в глаза.

Итак, Мэри Пэйс-Джордах, вытянув распухшие и уже едва двигающиеся ноги, сидела сейчас в качалке у окна их убогой квартирки, курила, осыпая шаль пеплом, и не видела, как ее сыну вручают свернутый в трубочку диплом на искусственном пергаменте. Не было там и единокровной Гретхен, которую удерживала в Нью-Йорке болезнь ребенка; Джули, у которой самой в тот день была выпускная церемония в колледже Барнард; Томаса, тоже единокровного, чей адрес был неизвестен, и Акселя Джордаха, обагрившего кровью руки и канувшего в вечность.

В этот день Рудольф был один — ну и ладно.

— Мощь военной машины устрашающа, — гремел в динамиках голос оратора, — но на нашей стороне одно великое преимущество — стремление всех простых людей земного шара к миру…

Если Рудольф относится к простым людям, то правительственный чиновник, естественно, имел в виду и его. Наслушавшись на дискуссиях в университете о войне, он уже не завидовал предшествующему поколению, которое выстояло под Гвадалканалом, на песчаных холмах Туниса и у реки Рапидо.

Красивый голос интеллигентного, образованного человека продолжал звучать на залитом солнцем дворе, окруженном зданиями в колониальном стиле из красного кирпича. В конце речи оратор, как обычно, восславил Америку — страну великих возможностей. Половине присутствовавших здесь молодых людей недавно представлялась реальная возможность быть убитыми за Америку, но оратор сейчас смотрел не в прошлое, а в будущее и говорил о возможностях в таких областях, как наука, коммунальное обслуживание, помощь тем народам, «которым повезло меньше, чем нам». Наверное, он был неплохим человеком, этот член кабинета министров, но его высказывания о возможностях в Америке на тысяча девятьсот пятидесятый год представлялись несколько выспренними, евангелическими и чисто вашингтонскими. Все это, конечно, вполне подходило для торжественной речи на выпускном вечере, но вряд ли соответствовало земным устремлениям трехсот с лишним сыновей бедняков, сидевших перед ним в черных мантиях; ожидая вручения дипломов об окончании маленького, финансово немощного университета, который славился — если славился вообще — только своим сельскохозяйственным факультетом, они с беспокойством гадали, как с завтрашнего дня начнут зарабатывать себе на жизнь.

В первом ряду, отведенном для преподавателей, профессор Дентон, глава исторического и экономического факультетов, повернувшись на стуле, прошептал что-то на ухо профессору Ллойду с английского факультета, который сидел справа от него. Рудольф улыбнулся, представив себе, как профессор Дентон комментирует ритуальное витийство члена правительства. Дентон, невысокий желчный седеющий человек, разочарованный в жизни, ибо понимал, что уже не сможет подняться выше в академическом мире, был к тому же старомодным популистом со Среднего Запада и на занятиях со студентами немало времени тратил на тирады о том, как, по его словам, крупные финансисты и бизнесмены еще во времена Гражданской войны предали американскую экономическую и политическую систему. «Американская экономика — это шулерская игра в кости, — говорил он в аудитории. — Законы тщательно продуманы таким образом, чтобы богатым выпадали только семерки, а всем остальным — только двойки».

По крайней мере раз в семестр он обязательно напоминал студентам, что в 1932 году Морган не заплатил ни одного цента подоходного налога. «Обратите на это внимание, джентльмены! — с горечью повторял он. — А мне, получавшему обычное преподавательское жалованье, в том же самом году пришлось заплатить федеральному правительству пятьсот двадцать семь долларов и тридцать центов».

Однако, как заметил Рудольф, слова профессора Дентона производили совсем не тот эффект, на который профессор рассчитывал. Вместо того чтобы гореть негодованием и желанием немедленно объединиться в борьбе за преобразования, многие студенты, в том числе и сам Рудольф, мечтали о времени, когда и они достигнут вершин богатства и власти, чтобы, как Морган, избавиться от ярма, или, по выражению профессора Дентона, «узаконенного порабощения избирателей».

А когда Дентон обрушивался на напечатанные в «Уолл-стрит джорнел» сообщения о появлении новых зловредных конгломератов, способных увиливать от налогов, или нефтяных маклеров, утаивающих от федеральной казны миллионы долларов, Рудольф слушал внимательно, восхищаясь методами, которые порицал Дентон, и тщательно все записывал на тот случай, если когда-нибудь и у него возникнут подобные возможности.

Стремясь получать хорошие отметки — не столько из-за самих отметок, сколько из-за того, что это может ему дать впоследствии, — Рудольф никоим образом не раскрывал, что он так старательно внимает тирадам Дентона не из прилежания, а скорее как шпион на вражеской территории. Он прослушал у Дентона три курса и отлично сдал экзамены, после чего тот предложил ему место преподавателя на историческом факультете на ближайший год.

Несмотря на свое внутреннее несогласие с позициями Дентона, которые казались ему наивными, Рудольф уважал его больше всех других преподавателей и считал, что за время пребывания в университете только у него и научился чему-то полезному.

Это свое мнение, как и мнение по другим вопросам, он держал при себе, и преподаватели считали его серьезным студентом и хорошо воспитанным молодым человеком.

Оратор, помянув напоследок Бога, закончил речь. Раздались аплодисменты. Затем выпускники один за другим стали получать дипломы. Президент университета сиял, раздавая свитки, перевязанные лентой. Он был счастлив, что заполучил на церемонию члена кабинета министров. Он ведь не читал письма Бойлена, в котором тот обозвал его университет «сельскохозяйственным колледжем».

Спели гимн, оркестр сыграл благопристойный марш. Черные мантии разбрелись среди родителей и родственников. Они замелькали среди летней листвы, среди дубов, выделяясь черными пятнами среди ярких женских платьев, так что выпускники казались воронами в поле цветов.

Рудольф ограничился несколькими рукопожатиями. Впереди его ждал насыщенный день и вечер. Дентон, маленький, горбатенький, в очках с толстыми стеклами в серебряной оправе, отыскал его и пожал ему руку.

— Джордах, — сказал он, тряся его руку, — вы подумаете о моем предложении, да?

— Да, сэр, — сказал Рудольф. — Вы очень добры. — Уважай старших. Академическая жизнь спокойна, скромно вознаграждаема. Через год можно стать кандидатом, еще через несколько лет — доктором, лет в сорок пять, возможно, получить кафедру. — Это, бесспорно, соблазнительно, сэр. — Но его это ничуть не соблазняло.

Они с Брэдом расстались, чтобы вернуть взятые напрокат мантии, а затем встретиться, как договорились, на автостоянке. У Брэда был старый, довоенного выпуска, «шевроле» со складным верхом. Брэд уже готов был мчаться в Оклахому — край, переполненный нефтью.

Они первыми выехали со стоянки. И даже не оглянулись. Их альма-матер исчезла за поворотом дороги. Четыре года… Сантименты появятся потом. Лет через двадцать.

— Давай проедем мимо магазина, — сказал Рудольф. — Я обещал Колдервуду заглянуть.

— Есть сэр, — сказал сидевший за рулем Брэд. — Я говорю как образованный?

— Как представитель правящего класса, — сказал Рудольф.

— Я зря времени не терял, — заметил Брэд. — Как ты думаешь, сколько имеет в год член кабинета министров?

— Пятнадцать-шестнадцать тысяч, — предположил Рудольф.

— Курам на смех, — сказал Брэд.

— Зато почет.

— Это приносит по крайней мере еще тридцать зеленых в год, — сказал Брэд. — Без обложения налогом. Думаешь, он сам писал эту речь?

— Наверное.

— В таком случае ему переплачивают. — И Брэд стал напевать «Все современно в Канзас-Сити». — А сегодня вечером будут шлюхи?

Гретхен пригласила обоих к себе на вечеринку по поводу окончания. Джули тоже обещала прийти, если сумеет избавиться от родителей.

— Наверное, — сказал Рудольф. — Обычно одна-две девчонки всегда там болтаются.

— Я читал в газетах о том, как современная молодежь стала интересоваться собаками и как после войны рухнули моральные устои, но меня этим дохлым, старым морализированием не проймешь. Когда я в следующий раз переступлю порог колледжа, будет уже современное обучение. Так что перед тобой чистокровный, изголодавшийся по сексу кандидат искусств, и это не брехня. — И он замурлыкал какой-то веселый мотивчик.

Они поехали через город. После войны здесь немало всего понастроили: маленькие фабрички с лужайками и клумбами якобы для отдыха и красоты, магазинчики, переделанные таким образом, чтобы казалось, будто вы идете по деревенской улице восемнадцатого века в одном из английских графств; белое дощатое здание, которое раньше служило городской ратушей, стало летним театром. Жители Нью-Йорка стали покупать фермы в округе и приезжали сюда на уик-энды и праздники. За четыре года, что Рудольф провел тут, городок стал заметно богаче: на поле для гольфа появилось девять новых ямок, а в кооперативе, именуемом «Поместья в Зеленом лесу», надо было приобретать по крайней мере два акра земли, если вы хотели построить там дом. В городе существовала даже небольшая колония художников, и когда президент университета пытался сманить кого-нибудь из другого учебного заведения, он неизменно подчеркивал, что университет Уитби находится в городе на подъеме, где все время наравне с размерами расширяются масштабы жизни и присутствует культурная атмосфера.

Небольшой универмаг Колдервуда находился на самом бойком углу главной торговой улицы Уитби. Он стоял здесь еще с девяностых годов прошлого века. Сначала это была просто лавка, удовлетворяющая немудреные запросы жителей сонного городка, студентов и зажиточных фермеров из округи. Городок рос и менялся, вместе с ним расширялся и менял свой облик магазин. Сейчас на витринах двухэтажного универсама красовалось немало разнообразных товаров. Рудольф вначале работал тут кладовщиком в те месяцы, когда торговля шла особенно оживленно, но он так добросовестно относился к своим обязанностям и внес столько разумных, дельных предложений, что Дункан Колдервуд, потомок первого владельца магазина, повысил его в должности. Однако магазин по-прежнему оставался сравнительно небольшим, и один человек мог управляться здесь за нескольких. Теперь Рудольф выполнял работу продавца, декоратора витрин, автора реклам, консультанта по закупке новых товаров, по найму и увольнению персонала. Летом, когда он работал полный день, Колдервуд платил ему пятьдесят долларов в неделю.

Дункан Колдервуд, худощавый немногословный мужчина лет пятидесяти, женился поздно, но успел обзавестись тремя дочерьми. Кроме магазина, ему принадлежало много земли в самом городе и за его пределами. Сколько именно — это уж его дело. Он не любил болтать языком и знал цену деньгам. Накануне он велел Рудольфу заехать после церемонии — возможно, он предложит ему кое-что интересное.

Брэд остановил машину перед входом в магазин.

— Я на минутку, — сказал Рудольф, выходя.

— Не спеши, — сказал Брэд. — У меня вся жизнь впереди. — Он расстегнул воротник и ослабил узел галстука — наконец-то он был волен делать, что хочет. Крыша машины была убрана, он развалился на сиденье и закрыл глаза, наслаждаясь солнцем.

Входя в магазин, Рудольф окинул одобрительным взглядом одну из витрин, которую он оформил три вечера назад. Тут были выставлены столярные инструменты, и Рудольф так распределил их, что получился сверкающий абстрактный рисунок. Время от времени Рудольф ездил в Нью-Йорк и изучал витрины больших магазинов на Пятой авеню, черпая идеи для магазина Колдервуда.

Главный торговый зал уютно гудел женскими голосами, слегка пахло одеждой, кожей, духами — все это всегда нравилось Рудольфу. Он шел через магазин в кабинет Колдервуда, продавцы улыбались ему, дружелюбно махали рукой. Кто-то даже сказал «поздравляю», и он помахал в ответ. Все его любили, особенно пожилые. Они не знали, что именно с ним советуются, кого увольнять или принимать на работу.

Дверь в кабинет Колдервуда, как всегда, была открыта. Колдервуд любил быть в курсе того, что происходит в магазине. Он сидел за столом и писал какое-то письмо. У него была секретарша — ее комната находилась рядом с его кабинетом, — но некоторые дела он не доверял даже ей. Каждый день он писал от руки четыре-пять писем, сам наклеивал марки и сам бросал письма в почтовый ящик. Дверь в комнату секретарши всегда была закрыта.

Рудольф стоял на пороге и ждал. Несмотря на открытую дверь, Колдервуд не любил, когда его отвлекали от дел.

Колдервуд дописал предложение, перечитал его, потом поднял глаза. У него были бледное, гладко выбритое лицо с длинным острым носом, лоб с большими залысинами и большие руки фермера, которым трудно было управляться с такой непрочной материей, как бумага. Он положил письмо чистой стороной кверху. У Рудольфа же руки были тонкие, с длинными пальцами, — он гордился ими, считая это признаком аристократизма.

— Входи, Руди. — Голос у Колдервуда был сухой и бесстрастный.

— Добрый день, мистер Колдервуд.

Рудольф вошел в пустую комнату в своем хорошем, купленном для выпуска синем костюме. На стене висел календарь с цветной фотографией магазина, который Колдервуд дарил клиентам. Помимо календаря, единственным украшением комнаты была фотография дочерей Колдервуда в детском возрасте, стоявшая у него на столе.

Неожиданно для Рудольфа Колдервуд встал, обошел стол и пожал ему руку.

— Ну как все прошло? — спросил он.

— Без неожиданностей.

— Ты рад, что пошел туда?

— Вы хотите сказать — в колледж?

— Да. Присаживайся. — Колдервуд снова сел за стол на деревянный стул, а Рудольф устроился на таком же стуле справа от стола. На втором этаже магазина, в мебельном отделе, стояли десятки удобных, обитых кожей стульев, но они были для продажи.

— Думаю, что да, — сказал Рудольф. — Рад.

— В Америке большинство людей, сумевших сколотить состояние или делающих деньги сейчас, обошлись без образования. Тебе это известно?

— Да.

— Они нанимают себе ученых, — чуть ли не с угрозой сказал Колдервуд. Сам он не окончил даже средней школы.

— Я постараюсь, чтобы образование не помешало мне разбогатеть, — сказал Рудольф.

Колдервуд рассмеялся, коротко и сухо.

— Уверен, это тебе удастся, Руди, — дружелюбно сказал он, открыл ящик стола, вынул оттуда бархатную коробочку с написанным на крышке золотом названием магазина и положил перед Рудольфом. — Это тебе.

Рудольф открыл коробочку: красивые стальные швейцарские часы на замшевом ремешке.

— Это очень любезно с вашей стороны, сэр, — поблагодарил Рудольф, стараясь скрыть удивление.

— Ты заслужил их. — Колдервуд смущенно поправил узкий галстук: щедрость давалась ему нелегко. — Ты много сделал для магазина, — продолжал он. — У тебя хорошая голова и настоящий талант к торговле.

— Спасибо, мистер Колдервуд. — Вот это настоящая речь, не то что вашингтонские разглагольствования насчет растущей волны милитаризма и помощи нашим менее удачливым братьям.

— Я говорил, что у меня есть к тебе предложение, да?

— Да, сэр.

Колдервуд в раздумье откашлялся, встал и подошел к висевшему на стене календарю, словно перед рискованным предприятием решил в последний раз уточнить число. Он, как всегда, был в черном костюме с жилетом и в черных высоких ботинках.

— Руди, что ты скажешь, если я предложу тебе работать у меня на полной ставке?

— Это зависит от рода работы, — осторожно ответил Рудольф. Он ожидал этого предложения и для себя уже решил, на каких условиях согласится.

— Работа та же, что и раньше, только ее будет больше. Будешь заниматься всем понемногу. Тебе что — нужна определенная должность?

— Это зависит от должности.

— Зависит, зависит… — передразнил Колдервуд, но все же рассмеялся: — Тебя устроит должность помощника управляющего? Это для тебя достаточно?

— Для начала — да.

— Наверное, мне следует вышвырнуть тебя из кабинета, — сказал Колдервуд. Его светлые глаза мгновенно превратились в льдинки.

— Мне не хочется казаться неблагодарным, — сказал Рудольф, — но я не хочу соглашаться на тупиковый вариант. У меня есть и другие предложения, и…

— По-видимому, тебя, как и всех других дураков, подмывает нестись в Нью-Йорк, немедленно покорить его и шататься с вечеринки на вечеринку.

— Это не совсем так, — сказал Рудольф. Он пока не чувствовал себя готовым для Нью-Йорка. — Мне нравится жить в этом городе.

— И полагаю, не без оснований, — снова садясь, почти со вздохом облегчения сказал Колдервуд. — Послушай, Руди, я уже далеко не молод. Доктор считает, мне надо поменьше работать. Сбросить с себя лишнюю ответственность, как он выражается, больше отдыхать — это продлит мне жизнь. Доктора всегда так говорят. У меня повышенный холестерин. Они теперь всех пугают этим холестерином. Так или иначе, в этом что-то есть. У меня нет сыновей… — Он посмотрел со злостью на фотографию трех девочек на письменном столе. — С тех пор как умер мой отец, все здесь делалось моими руками. Кто-то должен мне помочь. И я вовсе не хочу, чтобы какой-нибудь молодой зазнайка из школы бизнеса менял тут все и уже через первые две недели требовал долю в прибылях. — Он наклонил голову и пытливо посмотрел на Рудольфа из-под густых черных бровей. — Поначалу будешь получать сто долларов в неделю, а через год посмотрим. По-твоему, это справедливо?

— Вполне, — ответил Рудольф. Он рассчитывал на семьдесят пять.

— У тебя будет свой кабинет. Переоборудуем под него отдел упаковок на втором этаже. На дверь повесим табличку «Помощник управляющего». Но в рабочее время ты должен быть в торговом зале. Если согласен — по рукам.

Рудольф протянул руку, и Колдервуд с силой пожал ее, чего нельзя было ожидать от человека с высоким уровнем холестерина.

— Но сначала, наверное, тебе захочется немного отдохнуть. Я понимаю. Сколько времени тебе надо? Две недели? Месяц?

— Завтра в девять утра я буду на работе, — вставая, ответил Рудольф.

Колдервуд улыбнулся, ощерив явно искусственные зубы:

— Надеюсь, я в тебе не ошибся. До завтра.

Рудольф вышел из кабинета, а он перевернул недописанное письмо и взял своей большой медвежьей лапой «вечное» перо.

Рудольф медленно шел по магазину, оглядывая новым, по-хозяйски оценивающим взглядом прилавки, продавцов, покупателей. У дверей он приостановился, снял свои дешевые часы и надел новые.

Брэд дремал на солнышке за рулем. Он выпрямился, когда Рудольф сел в машину.

— Есть новости? — спросил он, заводя мотор.

— Старик сделал мне подарок. — И Рудольф показал ему часы.

— У него доброе сердце, — заметил Брэд, отъезжая от тротуара.

— Я видел такие в магазине, стоят сто пятнадцать долларов, — сказал Рудольф. — Пятьдесят — для оптовиков.

Он ничего не сказал о том, что завтра в девять должен быть на работе. Товары Колдервуда пока не завоевали весь край.

Томас набрал нужную комбинацию цифр в замке и открыл свой шкафчик. Вот уже несколько месяцев на всех шкафчиках в раздевалке висели замки и членов клуба просили оставлять бумажники в конторе, где их заклеивали в конверты и убирали в сейф. Это было сделано по настоянию Брюстера Рида после того, как у него пропала из кармана знаменитая стодолларовая ассигнация в ту субботу, когда Томас ездил в Порт-Филип. В понедельник, когда Томас вернулся в клуб, Доминик с удовольствием сообщил ему эту новость. «По крайней мере теперь эти гады знают, что ты ни при чем, и не будут обвинять меня, что я нанял на работу вора». Более того, он даже добился, чтобы клуб повысил Томасу жалованье на десять долларов, так что теперь он получал сорок пять долларов в неделю.

Томас переоделся в чистый спортивный костюм и надел боксерские туфли. Он заменял Доминика на пятичасовых занятиях по гимнастике, а потом обычно находились два-три члена клуба, которые просили провести с ними пару раундов. Он научился у Доминика казаться агрессивным, не нанося ущерба противнику, и запомнил изречения Доминика, убеждавшего его членов, что он учит их драться.

Томас не трогал четыре тысячи девятьсот долларов, лежавших в сейфе в Порт-Филипе, и, встречаясь с молодым Синклером в раздевалке, по-прежнему именовал его «сэр».

Ему нравилась гимнастика. В противоположность Доминику, который только громко отбивал ритм, Том делал все упражнения вместе с учениками: жимы под грузом, велосипед, коня, приседания, отжимание от пола на прямых ногах и руках и все остальное. Эти упражнения поддерживали его в форме и одновременно забавляли: смешно смотреть, как все эти солидные, важные господа потеют и задыхаются. В голосе его тоже появились приказные нотки, отчего он казался себе не таким уж мальчишкой. Просыпаясь утром, он уже не боялся, что днем с ним произойдет что-то скверное, с чем он не сумеет сладить.

Когда Томас после гимнастики вошел в зал, Доминик и Грининг надевали перчатки. Доминик был простужен, а кроме того, накануне вечером слишком много выпил. Глаза у него были красные, двигался он медленно. Тренировочный костюм висел на нем мешком. Доминик выглядел совсем старым, сквозь растрепанные волосы поблескивала лысина. Грининг, слишком высокий для своей весовой категории, нетерпеливо расхаживал по залу, неприятно скрипя по матам боксерскими туфлями. В ярком свете ламп глаза его казались выцветшими, а коротко стриженные белокурые волосы — почти платиновыми. Во время войны он был капитаном в морской пехоте и заработал почетную награду. Розовощекий, с прямым носом и тяжелой челюстью, он, бесспорно, был красив и, если бы не вышел из богатой семьи, пренебрежительно относившейся к профессии актера, наверняка мог бы стать звездой в ковбойских фильмах. С того дня, как Грининг обвинил Томаса в краже десяти долларов, он ни разу не заговаривал с ним, и сейчас, когда тот вошел в зал, где должен был сразиться с одним из членов клуба, даже не взглянул в его сторону.

— Помоги мне, малыш, — попросил Доминик и вытянул руки.

Томас завязал ему перчатки. А Гринингу завязал перчатки Доминик.

Доминик взглянул на большие часы над дверью зала, чтобы засечь время и случайно не пробоксировать более двух минут без отдыха, потом поднял руки и шагнул к Гринингу.

— Если вы готовы, можем начинать, сэр.

И Грининг немедленно двинулся на него. Он боксировал в традиционной, академической манере. Длинные руки позволяли ему посылать неожиданные удары в голову Доминику. Простуда и похмелье быстро дали о себе знать — Доминик начал задыхаться. Пытаясь выйти из круга ударов, он уперся головой Гринингу в подбородок и без особого энтузиазма наносил ему вялые удары в живот. Внезапно Грининг отступил назад и правой рукой нанес молниеносный апперкот, который пришелся Доминику прямо в зубы.

«Дрянь», — подумал Томас, но вслух не сказал ничего, и выражение его лица не изменилось.

Доминик сел на мат и непроизвольно поднес огромную перчатку к окровавленным губам. Грининг даже не двинулся с места, чтобы помочь ему встать. Он со своей позиции равнодушно смотрел на Доминика, ожидая, когда тот поднимется. Доминик протянул руку в перчатке к Томасу.

— Сними их с меня, малыш, — хрипло сказал он. — На сегодня хватит.

В полной тишине Томас нагнулся, расшнуровал перчатки и снял их с Доминика. Он знал, что старый боксер не захочет, чтобы ему помогли встать, и поэтому не предложил руку для опоры. Доминик медленно поднялся на ноги и вытер окровавленный рот рукавом.

— Извините, сэр, — сказал он Гринингу. — Я, кажется, сегодня не в форме.

— Мне такой разминки мало, — недовольно заметил Грининг. — Вам следовало сразу сказать, что вы плохо себя чувствуете. Я тогда не стал бы раздеваться. А как ты, Джордах? — повернулся он к Томасу. — Я пару раз видел тебя в работе. Хочешь размяться со мной несколько минут?

«Джордах, — мелькнуло в голове Томаса. — Он знает мою фамилию». Томас вопросительно взглянул на Доминика. Грининг был совсем не похож на толстяков-энтузиастов, стремящихся поддерживать форму, — таких обычно давал ему Доминик.

В темных опухших глазах Доминика вспыхнула сицилийская ненависть. Настало время поджигать дом хозяина.

— Ну что ж, Том, если мистер Грининг изъявляет такое желание, — тихо сказал он, сплевывая кровь, — я думаю, ты можешь оказать ему услугу.

Томас надел перчатки, и Доминик молча, опустив голову, чтобы не видно было глаз, затянул их. Томас ощутил знакомое напряженное чувство: страх, удовольствие, нетерпение. По рукам и ногам словно пробежал электрический ток. Он заставил себя весело, дружелюбно улыбнуться Гринингу, который смотрел на него с каменным лицом. Доминик отступил в сторону.

— Порядок, — сказал он.

Грининг, прикрывая подбородок правой рукой, а левую выставив вперед, двинулся на Томаса. Тот легко отбил удар его левой руки и тотчас уклонился от метнувшейся к нему правой. Грининг был выше его, но всего на восемь-девять фунтов тяжелее. Однако двигался он быстрее, чем Томас ожидал, и следующий сильный удар пришелся Томасу повыше виска. Томас давно не дрался по-настоящему — последним его противником был мастер в бруклинском гараже, а вежливые разминки с мирными джентльменами из клуба были недостаточной подготовкой к такому поединку. Грининг сделал обманный выпад и нанес левой хук Томасу в голову. «Сукин сын не шутит», — подумал Томас, пригнулся, ударил левой Грининга в бок и послал удар правой ему в подбородок. Грининг вошел в клинч, стал молотить его по ребрам правой. Он был сильный, без сомнения, очень сильный.

Томас бросил быстрый взгляд на Доминика, ожидая какого-нибудь сигнала, но тот бесстрастно стоял в стороне.

Ну что ж, прекрасно, решил Томас, тогда начнем. Черт с ним, будь что будет…

Они сражались без перерыва положенные две минуты. Грининг дрался расчетливо и грубо, пользуясь преимуществом своего роста и веса, а Томас вкладывал в свои меткие удары всю злобу, которую так долго держал под спудом. «Вот тебе, капитан, — говорил он про себя, пуская в ход все известные ему приемы. — Получай, богатый красавчик. Вот тебе, полицейский, на все твои десять долларов».

У обоих уже текла кровь из носа и изо рта, когда Томас наконец нанес удар, который, он знал, будет началом конца. Глупо улыбаясь, Грининг отступил назад, слабо размахивая поднятыми руками. Томас обошел вокруг него, готовясь к последнему решающему удару, но в этот момент Доминик встал между ними.

— Пока хватит, джентльмены, — сказал он. — Это была хорошая разминка.

Грининг быстро пришел в себя и холодно уставился на Тома.

— Снимите с меня перчатки, Доминик, — коротко сказал Грининг. Он даже не подумал вытереть кровь с лица. Доминик расшнуровал ему перчатки, и Грининг, держась очень прямо, вышел из зала.

— Прощай моя работа в клубе, — сказал Томас.

— Очень может быть, — согласился Доминик. — Но такой бой стоит этого. По крайней мере для меня. — И он улыбнулся.

Он проснулся ровно без четверти семь. Он никогда не заводил будильник. Обходился без него.

Как всегда, член взбунтовался. Забудем об этом. Минуты две он тихо лежал в постели. В соседней комнате храпела мать. В комнате было холодно. На открытом окне ветер шевелил занавески, и сквозь них пробивался бледный свет раннего зимнего утра.

День сегодня должен быть необычным. Вчера перед закрытием он зашел к Колдервуду и положил ему на стол толстый конверт.

— Мне бы хотелось, чтобы вы прочли это, когда у вас будет время.

Колдервуд подозрительно посмотрел на конверт.

— Что это? — спросил он, ткнув в конверт коротким пальцем.

— Штука довольно сложная, — сказал Рудольф. — Я бы не хотел это обсуждать, пока вы не прочтете.

— Очередная сумасбродная идея? — спросил Колдервуд. — Снова хочешь меня на что-то подбить?

— Угу, — улыбнулся Рудольф.

— Знаешь что, молодой человек, с тех пор как ты начал работать в магазине, у меня повысился холестерин. Значительно повысился!

— Миссис Колдервуд все время просит меня убедить вас взять отпуск.

— Вот как? — фыркнул Колдервуд. — Она просто не знает, что я не должен оставлять тебя одного в магазине даже на десять минут. Скажи ей об этом, когда она в следующий раз попросит тебя уговорить меня взять отпуск.

Тем не менее, уходя домой, он захватил с собой конверт. Рудольф был уверен: стоит Колдервуду начать читать то, что лежало в конверте, и он не остановится, пока не дочитает до конца.

Он лежал неподвижно под одеялом в холодной комнате, решив не вставать сразу сегодня утром, а полежать и прикинуть, что сказать старику, когда он войдет в его кабинет. Потом подумал: «Да черт со всем этим, держись спокойно, считай, что сегодня — обычное утро».

Рудольф откинул одеяло, встал, быстро подошел к окну и закрыл его. Стараясь не дрожать от холода, он снял пижаму и надел теплый спортивный костюм, шерстяные носки и теннисные туфли. Потом накинул на плечи клетчатую драповую куртку, осторожно закрыл за собой дверь, чтобы не разбудить мать, и вышел на улицу.

Внизу у подъезда его ждал Квентин Макговерн, тоже в спортивном костюме, поверх которого был надет толстый свитер. На голове шерстяная вязаная шапочка, натянутая на уши. Четырнадцатилетний Квентин был старшим сыном негритянской пары, жившей в доме напротив. Каждое утро Рудольф и Квентин вместе бегали.

— Привет, Квент, — поздоровался Рудольф.

— Привет, Руди, — ответил тот. — Ужас как холодно. Мать считает, что мы оба ненормальные.

— Ничего, она заговорит по-другому, когда ты привезешь ей золотую медаль с Олимпийских игр.

Они быстро зашли за угол. Рудольф открыл дверь гаража, где он арендовал место, и подошел к своему мотоциклу. Из глубин памяти выплыло воспоминание. Другая дверь, другое темное пространство, другое средство передвижения. Байдарка на складе, запах реки, жилистые руки отца.

Потом он снова очутился в Уитби, они с другим парнем в спортивных костюмах, в другом месте, где нет реки. Он вывел мотоцикл, сел и включил мотор. Квентин забрался на заднее сиденье, обхватил Рудольфа за пояс, и они помчались по улице. Холодный ветер бил им в лицо, глаза слезились.

До университетского спортивного поля было всего несколько минут езды — колледж Уитби теперь стал университетом. Поле не было огорожено, но вдоль одной его стороны стояли деревянные барьеры. Рудольф остановил мотоцикл у барьеров, слез, снял куртку и бросил ее поверх сиденья.

— Лучше сними свитер, если не хочешь простудиться на обратном пути, — сказал он Квентину.

Квентин окинул взглядом поле. От травы поднимался легкий ледяной туман. По телу пробежала дрожь.

— Может, моя мать и права, — сказал он.

Тем не менее он стянул свитер, и они медленно побежали по гаревой дорожке.

Во время учебы в колледже у Рудольфа никогда не оставалось времени на спорт. Его немного забавляло то, что теперь он, занятой молодой служащий, находит время шесть раз в неделю бегать утром по полчаса. Он делал это, чтобы держаться в форме, а кроме того, ему доставляли наслаждение тишина раннего утра, запах травы, ощущение перемен в природе, упругость беговой дорожки… Начал он бегать один, но как-то раз, выйдя из дому, увидел Квентина, стоявшего у его подъезда в спортивном костюме.

— Мистер Джордах, — обратился к нему мальчик, — я давно заметил, что вы каждое утро тренируетесь. Не возражаете, если я буду бегать вместе с вами?

Рудольф уже собирался ответить отказом — ему нравилось с утра побыть одному, прежде чем потом на целый день окунуться в людскую толчею в магазине, — но Квентин, точно угадав его мысль, добавил:

— Я выступаю за нашу школу на дистанции четыреста сорок ярдов. Если я буду ежедневно тренироваться всерьез, то непременно улучшу свой результат. Вам совсем не обязательно со мной разговаривать, мистер Джордах, просто разрешите бежать рядом.

Говорил он застенчиво и тихо. Рудольф понимал, каких усилий стоило мальчику собрать всю свою храбрость, чтобы обратиться с такой просьбой к взрослому белому человеку, который до этого всего лишь мимоходом здоровался с ним. Отец Квентина работал в магазине Колдервуда шофером на грузовике. «Связь с рабочим людом, — подумал Рудольф. — Заботься о том, чтобы рабочий человек был счастлив. Все демократы должны быть вместе».

— Хорошо, — сказал Рудольф. — Пошли.

Паренек нервно улыбнулся и зашагал рядом с Рудольфом к гаражу.

— Зачем ты каждый раз приходишь за мной? — недовольно ворчал Билли, когда они шли домой. — Что я, маленький, что ли?

— Скоро уже будешь всюду ходить сам, — сказала она, машинально беря его за руку у перехода.

— Когда?

— Скоро.

— Когда?

— Когда тебе исполнится десять лет.

— Черт побери!

— Ты ведь знаешь, что нельзя так говорить.

— А папа говорит.

— Ты не папа.

— Ты тоже иногда так говоришь.

— Ты не я. И я тоже зря так говорю.

— Тогда почему все-таки говоришь?

— Потому что сержусь.

— А я тоже сейчас сержусь. Все ребята ходят домой одни, и мамы не встречают их у ворот, как маленьких.

Гретхен знала, что это правда, и понимала, что она слишком беспокойная мать и когда-нибудь поплатится за это, но ничего не могла с собой поделать: ей страшно было даже подумать, что Билли будет ходить один по Гринич-Виллидж, где столько машин. Она несколько раз предлагала Вилли переехать в пригород ради сына, но Вилли отверг эту идею.

— Я не из тех, кто живет в Скардейле, — сказал он.

Она понятия не имела, чем отличаются те, кто живет в Скардейле. Она знала многих, кто живет в Скардейле или в похожих местах, это были самые разные люди, как и везде — пьяницы, охотники за чужими женами, церковные прихожане, политические деятели, патриоты, ученые, самоубийцы — словом, всякие.

— Когда? — снова упрямо спросил Билли, пытаясь вырвать свою руку из ее руки.

— Когда тебе будет десять лет, — повторила она.

— Еще целый год ждать! — захныкал Билли.

— Ты удивишься, как быстро он пройдет, — сказала она. — А теперь застегни-ка пальто. Не то простудишься.

Мальчик играл на школьной площадке в баскетбол и изрядно вспотел. А в предвечернем октябрьском воздухе чувствовалась прохлада, и с Гудзона дул ветер.

— Еще целый год, — повторил Билли. — Это бесчеловечно.

Она рассмеялась, нагнулась и поцеловала его в макушку, но он тут же дернулся в сторону:

— Сколько раз я просил тебя не целовать меня при всех!

Навстречу им шла большая собака, и Гретхен еле сдержалась, чтобы не сказать сыну: «Не трогай пса».

— Привет, старина, — сказал Билли, — привет. — И погладил собаку по голове, почесал за ушами, свободно чувствуя себя с животными.

«Он думает, ничто живое не причинит ему зла, — мелькнуло в голове Гретхен. — И никто, кроме матери».

А пес помахал хвостом и пошел дальше.

Теперь Гретхен уже шла с сыном по своей улице и чувствовала себя в безопасности. Она разрешила Билли оторваться и попрыгать по каменным плитам тротуара. Подходя к своему дому, она увидела Рудольфа и Джонни Хита, которые стояли на крыльце, прислонясь к перилам. Каждый держал по бумажному пакету, из которого торчала бутылка. Гретхен была в брюках, которые носила дома, только накинула на голову косынку и набросила старое пальто, чтобы идти за Билли. Поэтому сейчас, при виде Рудольфа и Джонни, одетых как молодые бизнесмены, даже в шляпах, ей стало не по себе.

Она уже привыкла часто видеть Рудольфа в Нью-Йорке. Последние шесть месяцев он приезжал сюда по два-три раза в неделю, и всегда в деловом костюме. Между Колдервудом и брокерской конторой Джонни Хита велись какие-то дела, но как Рудольф ни старался объяснить ей их суть, она так и не могла до конца понять. Кажется, все это было каким-то образом связано с решением создать корпорацию «Д.К. энтерпрайзис» — двумя первыми буквами название было обязано инициалам Дункана Колдервуда. Ясно было одно: в результате ее брат станет богатым человеком, развяжется с универмагом и по крайней мере полгода будет проводить вне Уитби. Он уже попросил ее подыскать ему в Нью-Йорке небольшую меблированную квартиру.

Рудольф и Джонни выглядели возбужденными, точно уже успели выпить. По обернутым золоченой фольгой горлышкам бутылок Гретхен догадалась, что они принесли шампанское.

— Привет, мальчики, — поздоровалась она. — Почему вы не предупредили меня, что придете?

— А мы и сами не знали, — ответил Рудольф. — Это экспромт. Решили кое-что отпраздновать. — Он поцеловал ее в щеку. От него не пахло вином.

— Привет, Билли, — сказал он мальчику.

— Привет, — небрежно откликнулся Билли.

Отношения между дядей и племянником были неважные. Билли звал дядю «Руди». Гретхен время от времени пыталась заставить мальчика быть повежливее и называть его «дядя Рудольф», но Вилли неизменно вставал на сторону сына и говорил:

— Это устарело — что за формальности! Не надо заставлять ребенка лицемерить.

— Пошли в дом и откроем эти бутылки, — сказала Гретхен.

В гостиной царил беспорядок. Теперь Гретхен работала здесь, предоставив комнату наверху в полное распоряжение сына. На столах и даже на диване валялись книги, блокноты, исписанные листы бумаги — куски двух статей, которые она обещала сдать к началу следующего месяца. Гретхен не отличалась педантизмом в работе, а ее редкие попытки навести порядок лишь увеличивали царивший в комнате хаос. Она стала заядлой курильщицей, и все пепельницы были полны окурков. Даже Вилли, сам далеко не аккуратный, периодически жаловался: «Это не дом, черт побери, а редакция какой-то паршивой газетенки!»

Гретхен заметила, как Рудольф окинул комнату неодобрительным взглядом. Он что, осуждает сестру, сравнивая ее с той чистюлей, какой она была в девятнадцать лет? Ее вдруг охватила беспричинная злость на педантичного, отутюженного брата. «Я веду хозяйство и еще зарабатываю на жизнь, не забывай об этом, братец».

— Билли, иди наверх и делай уроки, — сказала она, с подчеркнутой аккуратностью вешая пальто и шарф на вешалку.

— Ну-у… — притворяясь разочарованным, протянул тот, хотя сам был рад поскорее уйти к себе в комнату.

— Иди, иди, Билли.

Он радостно полез наверх, делая вид, что глубоко несчастен.

Гретхен достала три бокала.

— Что же вы празднуете? — спросила она Рудольфа, открывавшего шампанское.

— Мы добились своего, — сказал Рудольф. — Сегодня наконец подписали. Теперь мы можем всю оставшуюся жизнь пить шампанское утром, днем и вечером. — Он наконец вытащил пробку, и пена выплеснулась ему на руку.

— Замечательно, — автоматически произнесла Гретхен. Она не могла понять, почему Рудольф целиком отдает себя работе, и только работе.

Они чокнулись.

— Итак, за процветание корпорации «Д.К. энтерпрайзис» и за председателя ее правления, новоиспеченного магната, — провозгласил Джонни, и мужчины рассмеялись. Нервы у них все еще были натянуты до предела. Они походили на людей, случайно оставшихся в живых после катастрофы и теперь истерически поздравлявших друг друга со спасением. «Что же происходит в этих конторах в центре города?» — подумала Гретхен.

Рудольф не мог сидеть на месте. Он безостановочно бродил по комнате с бокалом в руке, открывал книги, в беспорядке разбросанные на письменном столе, листал газету. За последнее время он сильно похудел и выглядел нервным, глаза блестели, а щеки ввалились.

В противоположность ему Джонни, больше привыкший к деньгам и неожиданным поворотам судьбы, круглолицый, сдержанный и невозмутимый, теперь с почти сонным видом спокойно сидел на диване.

Рудольф включил радио, и загремела музыка. Широкая улыбка растеклась по его лицу.

— Играют нашу песню, — заметил он Джонни. — Музыка для миллионеров.

— Прекратите, — сказала Гретхен, — а то я чувствую себя просто нищенкой.

— Если у Вилли есть голова на плечах, — сказал Джонни, — ему следует выпросить, занять или просто украсть деньжат и вложить их в «Д.К. энтерпрайзис». Я говорю совершенно серьезно. У этой компании огромное будущее.

— Вилли слишком горд, чтобы попрошайничать, слишком известен, чтобы одалживать, и слишком труслив, чтобы красть, — сказала Гретхен.

— Ты говоришь о моем друге, — деланно возмущенным тоном заметил Джонни.

— Он был когда-то и моим другом, — сказала Гретхен.

— Выпей еще шампанского, — предложил Джонни и налил ей.

Рудольф взял со стола Гретхен один из листков какой-то рукописи.

— «Век лилипутов», — прочел он. — Какое странное название!

— Я собиралась писать статью о новых телевизионных программах этого сезона, — сказала Гретхен, — и как-то так получилось, что меня понесло.

Прошлогодние спектакли, спектакли этого года, романы, кабинет Эйзенхауэра, архитектура, общественная мораль, образование… Я в ужасе от того, чему учат Билли, наверное, это меня и подтолкнуло к такой статье…

Рудольф прочел первый абзац.

— Ты весьма жестоко с ними расправляешься, — заметил он.

— Мне платят за критику, — сказала Гретхен. — Это мой рэкет.

— Ты действительно видишь все в таком черном свете? — спросил Рудольф.

— Да, — сказала она и потянулась с бокалом к Джонни. Зазвонил телефон. — Наверное, это Вилли. Спешит сообщить, что не сможет прийти к ужину. — И, сняв трубку, заранее обиженным голосом Гретхен произнесла: — Алло? — Затем озадаченно передала трубку брату. — Это тебя.

— Меня? — удивился Рудольф. — Никто не знает, что я здесь.

— Попросили мистера Джордаха.

— Да, я слушаю, — сказал он, беря трубку.

— Джордах? — Голос был хриплый и таинственный.

— Да.

— Это Эл. Я поставил за тебя на сегодняшний вечер пятьсот долларов. Хорошие ставки — семь к пяти.

— Одну минутку… — начал Рудольф, но на другом конце провода уже повесили трубку. Рудольф недоуменно уставился на нее. — Очень странно. Какой-то Эл. Говорит, поставил за меня пятьсот долларов на сегодняшний вечер при ставках семь к пяти. Уж не играешь ли ты потихоньку на бегах, Гретхен?

— Я не знаю никакого Эла, и у меня нет пятисот долларов. К тому же спросили мистера Джордаха, а не мисс Джордах. — Гретхен печаталась под девичьей фамилией, и в телефонной книге ее телефон тоже числился под фамилией Джордах.

— Вот дурацкая история, — заметил Рудольф. — Я кому-нибудь говорил, что буду по этому номеру? — спросил он Джонни.

— При мне — нет, — сказал Джонни.

— Наверное, перепутали номер.

— Маловероятно, — заметил Рудольф. — Сколько может быть Джордахов в Нью-Йорке? Ты когда-нибудь встречала других Джордахов?

Гретхен отрицательно покачала головой. Рудольф взял телефонную книгу и открыл ее на букву «Д».

— Джордах Т., Западная Девяносто третья улица. — Он медленно закрыл справочник и положил его на стол. — Джордах Т. — Он повернулся к Гретхен: — Ты думаешь, это он?

— Надеюсь, нет, — ответила она.

— В чем дело, в конце концов? — спросил Джонни.

— У нас есть брат, Томас Джордах, — сказал Рудольф.

— Самый младший ребенок в семье. Тот еще ребенок! — сказала Гретхен.

— Мы не виделись с ним десять лет и ничего о нем не слышали, — сказал Рудольф.

— Джордахи — на редкость дружная семья, — заметила Гретхен. После утомительного дня шампанское начало на нее действовать, и она прилегла на диван. Она вспомнила, что не обедала.

— А что он делает, этот ваш братец? — поинтересовался Джонни.

— Не имею ни малейшего понятия, — ответил Рудольф.

— Если из него выросло то, что должно было вырасти, наверное, скрывается от полиции, — съязвила Гретхен.

— Я все-таки выясню. — Рудольф снова открыл справочник и набрал номер. Ему ответила женщина, судя по голосу, молодая. — Добрый вечер, мэм, — вежливо и официально сказал Рудольф. — Могу я поговорить с мистером Томасом Джордахом?

— Нет, не можете, — отрезала женщина. У нее было высокое, почти визгливое сопрано. — А кто его просит? — В голосе зазвучало подозрение.

— Его друг, — ответил Рудольф. — Мистер Джордах дома?

— Он спит, — рассердилась женщина. — У него вечером матч. Ему некогда разговаривать по телефону. — И она бросила трубку.

Во время разговора Рудольф держал трубку далеко от уха, а женщина на другом конце провода говорила громко, так что Гретхен и Джонни все слышали.

— Похоже, это наш Томас, — сказала Гретхен.

Рудольф взял с кресла возле стола «Нью-Йорк таймс» и открыл на спортивной странице.

— Вот оно. — И он прочитал вслух: — «Гвоздь вечерней программы — Томми Джордах против Вирджила Уолтерса, средняя весовая категория, десять раундов, Саннисайд-гарденз».

— Звучит поэтично, — заметила Гретхен.

— Я пойду.

— Зачем? — удивилась Гретхен.

— Как-никак он мой брат.

— Я прожила без него десять лет и проживу еще двадцать, — сказала Гретхен.

— А ты, Джонни? — спросил Рудольф Хита.

— Извини, не могу. Я приглашен на ужин. Потом расскажешь мне, как все прошло.

Снова зазвонил телефон. Рудольф поспешно снял трубку, но это был Вилли.

— Привет, Руди. — Судя по шумному фону, он звонил из бара. — Нет, не зови ее. Просто передай, что, к сожалению, у меня сегодня деловой ужин и я приду поздно. Пусть не дожидается и ложится спать.

— Можешь не передавать, о чем он говорил, — улыбнулась Гретхен с дивана.

— Он не придет к ужину.

— И чтобы я не ждала.

— Что-то в этом роде.

— Как ты думаешь, не пора ли нам открыть вторую бутылку? — повернувшись к Джонни, спросила Гретхен.

Пока они распивали вторую бутылку, Гретхен позвонила и вызвала приходящую няню, и они выяснили, где находится Саннисайд-гарденз. Потом Гретхен приняла душ, причесалась и переоделась в темное шерстяное платье, хотя была не совсем уверена, что это comme il faut [19] для боксерского матча. Гретхен похудела, и платье стало ей немного широко, но она заметила, каким одобрительным взглядом окинули ее двое мужчин, и была довольна. «Я не должна опускаться, — подумала она. — Никогда».

Явилась няня, Гретхен сказала ей, что надо делать, и ушла с Рудольфом и Джонни. Они зашли в ближайшую бифштексную. Джонни выпил с ними за стойкой бара, поблагодарил за угощение и собрался уходить, но тут Рудольф со смехом заметил:

— У меня всего пятерка. Не согласишься быть сегодня моим банкиром, Джонни?

Джонни достал бумажник и положил на стойку пять десятидолларовых бумажек.

— Хватит? — спросил он.

— Спасибо. — Рудольф небрежно сунул банкноты в карман и снова рассмеялся.

— Что ты так веселишься? — спросила Гретхен.

— Я никогда не думал, что настанет день, когда я не буду знать, сколько денег у меня в кармане.

— Ты уже приобрел здоровые и не отягощающие мозг привычки богатых людей, — вполне серьезно заметил Джонни. — Поздравляю. Увидимся завтра в конторе, Руди. Я надеюсь, что твой брат победит.

— А я надеюсь, что ему расколошматят башку, — сказала Гретхен.

Ей было жарко, и она с трудом переводила дух, открывая дверь. Всю дорогу от школы она почти бежала. Зазвонил телефон, но она не подошла, а бросилась в ванную и сорвала с себя одежду. Приняла теплый душ и, прежде чем вытереться, постояла перед большим зеркалом, критически оглядывая свое мокрое тело. «Я ведь могла растолстеть или остаться худой, — подумала она. — Слава богу, я похудела. Но не слишком. Мое тело — это западня моей души». Она рассмеялась, прошла не одеваясь в спальню и достала из-под горы шарфов диафрагму. «Хорошо ты мне послужила!» Она осторожно вставила ее. Когда-нибудь наверняка изобретут что-то получше этой машинной втулки.

Коснувшись своего интимного места, Гретхен вспомнила о приступе желания, охватившем ее ночью, когда она наконец легла в постель. Вид боксеров, белого и черного, вызывавший у нее дурноту там, на арене, внезапно породил желание — роскошные, крепкие мужские тела навалились на нее. Секс для женщины означает взламывание, глубокое проникновение, нарушение ее неприкосновенности — все равно как удар, наносимый одним мужчиной другому. В постели ранним утром после волнующей ночи все смешалось — удары превратились в ласки, в поощрительные шлепки, и она вертелась под простынями, сгорая от желания. Приди в эту минуту Вилли к ней в постель, она пылко отдалась бы ему. Но Вилли спал, похрапывая, на спине.

Гретхен встала и приняла пилюлю, чтобы заснуть.

Утром она постаралась об этом не вспоминать, прикрыв позор ночи невинной лаской дня.

Тряхнув головой, Гретхен открыла ящик, в котором лежали трусики и бюстгальтеры. «Трусики», если подумать, какое-то детское слово, никак не соответствующее тому, что они прикрывают. «Пояс» звучит лучше, но это предмет другой эпохи, когда язык был более мелодичным, к тому же Гретхен не носила поясов. К этому приучил ее Бойлен.

Снова зазвонил телефон, упорно, настойчиво, но Гретхен продолжала одеваться. Она с минуту постояла перед раскрытым шкафом, где висела одежда, и выбрала простой строгий синий костюм. «Не надо рекламировать себя». Появившись потом, розовое тело будет лучше оценено. Она расчесала свои черные волосы, прямые и длинные до плеч, обнажив широкий, низкий, без единой морщинки лоб, скрывавший все предательства, все сомнения.

Не сумев поймать такси, она села на Восьмой авеню на метро, идущее в центр, помня, что надо пересесть на линию Куинс, которая идет по Пятьдесят третьей улице на восток. Персефона, выходящая из недр земли в пору расцвета любви.

Она вышла на Пятой авеню и пошла по солнечной стороне под осенним ветром — ее стройная фигура в скромном темно-синем костюме отражалась в витринах магазинов. Интересно, подумала она, сколько встречающихся ей женщин идут по проспекту, как она, выставляя себя напоказ, заглядывают в «Сакс» и все время помнят, что диафрагма на месте.

По Пятьдесят пятой улице она свернула на восток, прошла мимо входа в отель «Сент-Режис», вспомнила свадьбу — летний вечер, белая вуаль, жених — молодой лейтенант. В городе определенное число улиц. Они то и дело попадаются на пути. И неизбежно находят отклик в тебе.

Она взглянула на часы. Без двадцати два. Еще целых пять минут — можно пойти медленнее и появиться спокойной, владеющей собой.

Колин Берк жил на Пятьдесят шестой улице, между Мэдисон- и Парк-авеню. Еще одно эхо. Здесь однажды была вечеринка, с которой она ушла. Нельзя винить мужчину, снимающего квартиру, за то, что он не ознакомился с воспоминаниями будущей любовницы, прежде чем давать задаток.

Гретхен вошла в знакомый белый вестибюль и нажала кнопку звонка. Сколько раз она уже приходила сюда? Сколько раз нажимала днем эту кнопку? Двадцать? Тридцать? Шестьдесят? Когда-нибудь она сосчитает.

Автоматический замок щелкнул, она толкнула дверь, прошла к лифту и поднялась на четвертый этаж.

Он стоял в дверях — босиком, поверх пижамы наброшен халат. Они быстро поцеловались — не надо, не надо торопиться.

В большой захламленной гостиной на столике, заваленном папками с пьесами, стояли тарелка с остатками завтрака и недопитая чашка кофе. Берк был театральным режиссером и жил по театральному расписанию — он редко ложился спать раньше пяти утра.

— Можно предложить тебе кофе? — спросил он.

— Нет, спасибо. Я только что пообедала.

— Такая упорядоченная жизнь. Можно только позавидовать. — Ирония не была ядовитой.

— Завтра можешь приехать ко мне и покормить Билли свиной отбивной. Тогда позавидуешь мне, — сказала она.

Берк никогда не видел ее сына Билли, никогда не встречался с ее мужем и не был в их доме. Их познакомил на каком-то обеде редактор журнала, в котором она иногда печаталась. Предполагалось, что она напишет о Берке статью, так как похвально отозвалась о поставленной им пьесе. Тогда, на обеде, он ей не понравился, показался заносчивым, догматичным и слишком самоуверенным. Статью она так и не написала, но спустя три месяца, после нескольких случайных встреч, отдалась ему — то ли потому, что ей этого хотелось, то ли чтобы отомстить Вилли, то ли от скуки, то ли на нервной почве, а может, потому, что ей было все равно… Она давно уже бросила анализировать причины.

Берк медленно пил кофе стоя, глядя на нее поверх чашки ласковыми темно-серыми глазами из-под густых черных бровей. Ему было тридцать пять лет. Он был невысоким, ниже ее («Неужели я всю жизнь буду иметь дело с маленькими мужчинами?»), но его всегда напряженное, умное, волевое и открытое лицо — сейчас заросшее черной щетиной — заставляло собеседников забывать о его малом росте. Профессия режиссера приучила его командовать сложными и трудными людьми, и властность чувствовалась во всем его облике. Настроение у него быстро менялось, и иногда даже с ней он говорил резко. Берк мучительно переживал как собственное несовершенство, так и несовершенство в других людях, легко обижался и порой пропадал на несколько недель, не сказав никому ни слова. Он развелся с женой и слыл бабником. Вначале Гретхен чувствовала, что нужна ему лишь для удовлетворения простейшей и вполне понятной потребности, но сейчас, глядя на этого худого невысокого босоногого мужчину в мягком синем халате, она знала наверняка, что любит его и никто другой ей не нужен — она готова пойти на любые жертвы, лишь бы всю жизнь быть рядом с ним.

Она имела в виду Берка, когда сказала вчера брату, что хочет спать с одним мужчиной, а не с десятью. С тех пор как начался их роман, она ни с кем и не спала, кроме него, если не считать редких посещений Вилли, когда на него накатывала ностальгия по нежности и наступало мимолетное примирение, возрождались традиции брака.

Берк спрашивал, спит ли она с мужем, и она говорила ему правду. Признавалась и в том, что получала удовольствие. Ей не надо было лгать — он был единственным, кому она могла сказать все, что приходило на ум. А он говорил, что после встречи с ней не спал ни с одной женщиной, и Гретхен верила ему.

— Прекрасная Гретхен, восхитительная Гретхен, — сказал он, отнимая чашку от губ. — О, если б ты каждое утро входила ко мне, неся на подносе завтрак!..

— Ну и ну! У тебя сегодня хорошее настроение.

— Не совсем. — Берк поставил чашку на стол, подошел к Гретхен, и они обнялись. — У меня впереди кошмарный день. Час назад позвонил мой театральный агент — в два тридцать я должен быть в конторе «Колумбии». Мне предлагают поехать на Запад и снять фильм. Я звонил тебе раза два, но телефон молчал.

Телефон действительно звонил, когда она входила в квартиру, и второй раз, когда она переодевалась. «Люби меня завтра, не сегодня», — хотела сообщить ей компания «Т. энд Т.». Но завтра класс Билли не пойдет в музей, и она будет встречать сына у ворот школы в три часа. Страсть отмеряется расписанием детей.

— Я слышала, как звонил телефон, — сказала Гретхен, отодвигаясь от него, — но не подошла. — Она машинально закурила. — Я думала, в этом году ты собираешься ставить пьесу.

— Брось сигарету, — сказал Берк. — Когда плохой режиссер хочет показать зрителю, что отношения персонажей становятся напряженными, он заставляет актеров закурить.

Она засмеялась и потушила сигарету.

— Пьеса еще не готова, и, судя по тому, в каком темпе автор ее переписывает, не будет готова раньше чем через год. А все другое, что мне пока предлагали, — ерунда… Ну, не смотри же на меня так грустно.

— Нет, ничего. Просто мне хотелось лечь с тобой в постель, и я разочарована.

Теперь рассмеялся он.

— Ну и лексикон у нашей Гретхен! Все в лоб, без обиняков. А ты не можешь встретиться со мной сегодня вечером?

— Вечера исключены. Ты же знаешь. Это было бы вызовом. А я бросать вызов не собираюсь. — Никогда ведь не знаешь заранее, как поведет себя Вилли. Он может, весело насвистывая, две недели подряд являться домой к ужину. — Картина у тебя выходит хорошая?

— Может получиться хорошая. — Он передернул плечами, почесал иссиня-черную щетину. — Признание проститутки. Может получиться. Откровенно говоря, мне нужны деньги.

— Ты же поставил кассовый спектакль в прошлом году, — сказала она, зная, что не должна на него нажимать, и все же нажимая.

— Дядя Сэм доит мой счет с одной стороны, бывшая жена с другой, так что мой банк взвыл. — Он скривил рот. — Линкольн освободил рабов в шестьдесят третьем, но забыл про женатых мужчин.

Любовь, как и все в наши дни, подчинялась Управлению по налогам. Мы предаемся любви между заполнением налоговых формуляров.

— Надо мне познакомить тебя с Джонни Хитом и моим братом, — сказала Гретхен. — Они чувствуют себя как рыба в воде, используя скидки.

— Бизнесмены, — сказал он. — Они знают магические слова. Когда я приношу свою налоговую декларацию контролеру, он закрывает лицо руками и принимается рыдать. Но зачем рыдать по потерянным деньгам! Поехали в Голливуд. Я даже с нетерпением жду этого. Нынче режиссер может и снимать фильмы, и ставить пьесы. Старое представление, будто театр — это нечто священное, а кино — вечная грязь, считается снобизмом и умерло вместе с Дэвидом Беласко. Если бы ты спросила меня, кто сегодня величайший драматический актер, я сказал бы — Федерико Феллини. А лучшим в мое время спектаклем был фильм «Гражданин Кейн», хотя это чистый Голливуд. Кто знает, может, я стану Орсоном Уэллсом пятидесятых годов.

Берк говорил, шагая по комнате, и Гретхен понимала, что он действительно так думает — во всяком случае, по большей части — и ему не терпится осуществить новый поворот в своей карьере.

— Да, конечно, в Голливуде есть проститутки, но никто всерьез не станет утверждать, что проулок Шуберта — это монастырь. Мне действительно нужны деньги, и вид доллара не вызывает у меня отвращения, но я и не охочусь за ним. Пока еще нет. И, надеюсь, никогда не буду. Я вел переговоры с «Коламбия пикчерс» больше месяца. Они дают мне полную свободу: я сам выбираю сценарий, сам выбираю автора диалогов, никакого контроля, все съемки на натуре, право на окончательный вариант монтажа — в общем, все при условии, что я не превышу сметы, а смета вполне приличная. Если фильм получится хуже, чем постановки на Бродвее, то в этом буду виноват только я. Приезжай на премьеру. Мне будет нужна твоя поддержка.

Она улыбнулась, но улыбка получилась вымученной.

— Ты не говорил мне, что уже настолько продвинулся. А сам вел переговоры больше месяца.

— Я не люблю трепаться, — сказал он. — И я не хотел тебе говорить, пока все не решится.

Она закурила сигарету, чтобы чем-то отвлечь себя. Наплевать на режиссерские штампы с напряженной ситуацией.

— А как же я? Буду сидеть здесь и ждать? — выпуская дым, спросила она, хотя знала, что не нужно было задавать этот вопрос.

— Как ты? — переспросил он, задумчиво глядя на нее. — Самолеты летают каждый день.

— В каком направлении?

— В обоих.

— И сколько, ты думаешь, я смогу там пробыть?

— Недели две. — Он щелкнул по стакану на кофейном столике — тот тихонько звякнул, как бы отмечая время. — Всю жизнь.

— Если я прилечу туда с Билли, мы сможем жить у тебя? — намеренно ровным тоном спросила она.

Он подошел к ней, обхватил ее голову руками и поцеловал в лоб. Ей пришлось слегка нагнуться. Его щетина царапнула ее по щеке.

— О господи! — тихо произнес он и отстранился. — Ну, мне пора бриться и одеваться. Я уже опаздываю.

Она ждала, пока он брился, принимал душ и одевался, потом они поехали на такси на Пятую авеню, где находилась дирекция кинокомпании. Он так и не ответил на ее вопрос, но попросил позвонить ему вечером: он расскажет ей, чем кончился разговор с «Коламбия пикчерс».

Она вышла вместе с ним из такси и отправилась по магазинам, не спеша купила платье и свитер, которые, она знала, вернет через несколько дней.

В пять часов, снова в брюках и в старом твидовом пальто, она стояла, уже без диафрагмы, у ворот школы Билли и ждала, когда класс вернется из музея естественной истории.

К концу дня Рудольф очень устал. Все утро он провел с юристами, а они, как выяснилось, самые нудные и утомительные люди на свете. По крайней мере для него. Даже те, кто на него работал. Эта вечная борьба за преимущества, амбициозная, полная ловушек, неудобоваримая манера выражаться, поиски лазеек, рычагов, выгодных компромиссов, беззастенчивая погоня за деньгами — все это было ему отвратительно, хотя и способствовало его благосостоянию. В общении с юристами одно было хорошо: Рудольф сотни раз убеждался в том, что правильно поступил, отказавшись принять предложение Тедди Бойлена и пойти в юридический колледж. А днем пришли архитекторы и тоже отняли у него немало сил. Он работал над проектом торгового центра, и его номер был завален чертежами. По совету Джонни Хита он заключил контракт с фирмой молодых архитекторов, которые уже получили несколько почетных премий за свои работы, но еще горели энтузиазмом. Они, бесспорно, были талантливыми и увлеченными людьми, но работали в основном в больших городах и привыкли облекать свои идеи в стекло и сталь или пористый цемент. Рудольф знал, что они считают его безнадежным консерватором, но настаивал на более традиционных формах и материалах. Сам он тоже предпочитал более современные варианты, но понимал, что традиционная архитектура будет больше импонировать вкусам людей, которые станут покупателями в новом центре. Ну и конечно, только традиционный стиль мог заслужить одобрение Колдервуда.

— Я хочу, чтобы это было похоже на улицу в старом поселке Новой Англии, — снова и снова повторял Рудольф, не обращая внимания на вздохи архитекторов. — Белая дощатая обшивка и башенка над театром, чтобы он выглядел как церковь. Это консервативная сельская местность, и мы будем обслуживать консервативных людей, а они легче будут расставаться с деньгами в знакомой атмосфере.

Архитекторы снова и снова настаивали на своем видении, они готовы были плюнуть и уйти, но Рудольф сказал:

— На этот раз сделайте так, как я прошу, ребята, а в следующий раз сделаете по-вашему. Это ведь наш первенец, за ним последует целая цепь центров, и мы станем смелее.

Представленные ему проекты были все еще далеки от того, чего он хотел, но, глядя в этот день на последний набросок, он понимал, что в конце концов архитекторы сдадутся.

У него ломило глаза, и, делая пометки на эскизах, Рудольф подумал, что, наверное, придется завести очки. На письменном столе стояла бутылка виски, он налил себе в стакан и добавил воды из крана в ванной. Глотнув виски, он стал расправлять лежавшие на столе листы. И поморщился при виде огромной надписи «ЦЕНТР КОЛДЕРВУДА», которую архитекторы изобразили над входом. Вечером надпись загоралась мигающим неоном. В преклонном возрасте Колдервуд решил обессмертить себя с помощью разноцветных букв и оставался глух к тактичным намекам Рудольфа.

Зазвонил телефон. Рудольф взглянул на часы — почти пять. Том обещал прийти в это время. Он снял трубку. Но это была секретарша Джонни Хита.

— Мистер Джордах? С вами будет говорить мистер Хит.

Рудольф ждал, раздражаясь от того, что Джонни не сразу берет трубку. В его организации, решил Рудольф, кто бы ни звонил, тот, кого вызывают, будет немедленно брать трубку. В Америке каждый день столько раздосадованных клиентов и покупателей ждут вот так после общения с секретаршей, столько из-за этого упускают дел, столько людей отклоняют приглашения, столько женщин за этот короткий промежуток времени решают сказать «нет».

Когда Джонни Хит наконец сказал: «Привет, Руди», — Рудольф постарался скрыть раздражение.

— Я выяснил то, о чем ты просил. У тебя есть под рукой карандаш?

— Да.

Джонни продиктовал адрес и название частного детективного агентства.

— По моим сведениям, они заслуживают доверия. — Он не поинтересовался, зачем Рудольфу понадобился частный детектив. По-видимому, догадывался.

— Спасибо, Джонни, — сказал Рудольф, записав имя и адрес. — Извини за беспокойство.

— Ерунда, — сказал Джонни. — Ты свободен сегодня, не хочешь со мной поужинать?

— Извини, не могу, — сказал Рудольф. У него ничего не было намечено на вечер, и если бы секретарша Джонни не заставила его ждать, он сказал бы «да».

Повесив трубку, Рудольф почувствовал себя еще более усталым и решил отложить звонок детективам на завтра. Никогда раньше он так не уставал к пяти часам. Но сейчас он явно чувствовал усталость. Может быть, возраст? Он рассмеялся. Ему всего двадцать семь лет. Взглянул на себя в зеркало. В гладко зачесанных черных волосах ни намека на седину. Никаких мешков под глазами. Чистая смуглая кожа, не испорченная никакими излишествами или скрытыми болезнями. Если он и перенапрягается, это никак не сказывается на его молодом, гладком, замкнутом лице.

И тем не менее Рудольф чувствовал себя усталым. Он лег в одежде на кровать, надеясь вздремнуть до прихода Тома. Но заснуть не мог. В мозгу продолжали звучать презрительные слова сестры — они преследовали его весь день, даже когда он воевал с юристами и архитекторами. «…хоть что-нибудь в жизни доставляет удовольствие?» Он не стал защищаться, хотя мог бы сказать, что ему доставляет удовольствие работа, он любит хорошие концерты, много читает, ходит в театры, на бокс, в картинные галереи, ему доставляет удовольствие пробежаться утром, проехаться на мотоцикле, ему доставляет удовольствие смотреть на свою мать, сидящую через стол напротив него, некрасивую, никем не любимую, но живую благодаря ему, а не лежащую в могиле или в больнице для бедняков.

Гретхен больна болезнью века. В основе всего — секс. Погоня за священным оргазмом. Она бы сказала — за любовью, но, по его мнению, это следует назвать сексом. По его мнению, счастье, какое доставляет совокупление, покупается слишком дорогой ценой, и это портит всякое счастье вообще. Какая-то ничтожнейшая женщина вцепляется в тебя в четыре утра, предъявляя свои права, швыряет в тебя со смертельной ненавистью стаканом, потому что ты насытился ею через два часа, хотя все было заранее оговорено. А какая-то глупая девчонка поддевает тебя в присутствии своих друзей, выставляя этаким замороженным евнухом, затем как ни в чем не бывало средь бела дня хватает твой член. Если секс или даже что-то похожее на любовь свело вместе его мать и отца, кончилось все тем, что они жили как двое взбесившихся, уничтожающих друг друга зверей в клетке в зоопарке. Теперь посмотрим на браки второго поколения. Начнем с Тома. Какое будущее ждет его с этой вечно недовольной, алчной, безмозглой, нелепой куклой? А Гретхен, опаленная своей сексуальностью, ненавидящая себя за то, что перебрала столько постелей, все больше отдаляется от никчемного мужа, которого сама же и предала. Кто из них окунается в недостойное болото — сыщики, подглядывающие в замочную скважину, адвокаты, развод, — он или она?

А ну их всех к черту, подумал Рудольф. И рассмеялся. Не туда он их послал.

Снова зазвонил телефон. На этот раз швейцар.

— К вам пришел брат, мистер Джордах.

— Попросите его подняться. — Рудольф соскочил с кровати, оправил покрывало. Ему не хотелось, чтобы Том видел, что он лежал, — это подразумевает роскошь, безделье. Он торопливо запихнул в шкаф эскизы архитекторов. Ему не хотелось производить на брата впечатление важного человека, ворочающего большими делами.

Раздался стук в дверь, и он открыл. Что ж, по крайней мере надел галстук, ехидно подумал Рудольф, небось решил не ударить лицом в грязь перед портье и швейцаром. Он пожал брату руку.

— Проходи, садись. Выпить хочешь? У меня здесь есть бутылка виски, но если хочешь что-нибудь другое, могу позвонить и попросить принести.

— Не надо. Меня вполне устраивает виски, — ответил Том. Он сидел напряженно, свесив между коленями руки. Пальцы у него были уже деформированные, шишковатые. Пиджак туго обтягивал мощные плечи.

— Долить воды? — спросил Рудольф. — Если хочешь содовой, я позвоню…

— Вода сгодится.

«Я нервничаю, точно истеричка-хозяйка», — подумал Рудольф, направляясь в ванную, чтобы налить из крана воды в стакан Тома.

Подняв свой стакан, Рудольф произнес:

— За здоровье!

— Угу, — откликнулся Томас и жадно выпил.

— В утренней газете были хорошие отзывы о вчерашнем бое, — заметил Рудольф.

— Угу. Я читал… Знаешь, давай не будем терять времени, Руди. — Он вынул из кармана толстый конверт, встал, подошел к кровати и, открыв конверт, перевернул его. Посыпались стодолларовые купюры.

— Что это ты удумал, Том? — спросил Рудольф. Он не имел дела с наличными — в кармане у него редко бывало больше пятидесяти долларов, и вид банкнот, рассыпанных по гостиничной кровати, вызвал у него легкое беспокойство, это казалось чем-то противозаконным, походило на дележку награбленного гангстерами, какую можно увидеть в кино.

— Все купюры стодолларовые. — Томас смял конверт и ловко швырнул его в мусорную корзину. — Здесь пять тысяч. Они твои.

— Не понимаю, о чем ты. Ты ничего мне не должен.

— Это за обучение в колледже, которого я лишил тебя, когда пришлось заплатить тем подлецам в Огайо. Мне хотелось отдать деньги отцу, но он умер. Теперь они твои.

— Тебе они слишком дорого достаются, чтобы так ими швыряться, — сказал Рудольф, вспоминая вчерашнюю кровавую драку.

— Эти деньги я не заработал, — ответил Томас. — Мне они достались легко. Я их отнял, как когда-то их отняли у отца. Шантажом. Это было давно. Несколько лет они пролежали в сейфе. Не беспокойся, я за это не сидел.

— Это же дурацкий жест.

— А я дурак и веду себя по-дурацки. Возьми их. Теперь я с тобой в расчете. — Он отвернулся от кровати и залпом допил виски. — Ладно, я пошел.

— Подожди минутку. Сядь. — Рудольф слегка толкнул его в плечо и даже при этом мимолетном прикосновении почувствовал силу железных мышц. — Мне они не нужны. Я хорошо зарабатываю. Я только что заключил одну крупную сделку и скоро стану богатым… Я…

— Рад за тебя, — прервал его Томас, — но это к делу не относится. Я хочу вернуть долг моим чертовым родственничкам, вот и все.

— Я не возьму их, Том. Положи их в банк, хотя бы на имя своего сына.

— О нем я как-нибудь позабочусь, не волнуйся. — В его голосе прозвучала злоба.

— Но это не мои деньги, — беспомощно сказал Рудольф. — Что мне с ними делать, черт побери?

— Спусти их в сортир. Просади на баб. Пожертвуй на благотворительность. Я их обратно не возьму.

— Да сядь же ты наконец. Нам надо поговорить. — Рудольф снова подтолкнул брата к креслу, на этот раз более уверенно. Наполнил стаканы и сел напротив на деревянный стул. Окно было приоткрыто, и в щель порывами залетал ветерок. Банкноты на кровати слегка шелестели, точно там ворочался маленький зверек. И Томас, и Рудольф сели как можно дальше от кровати, точно если кто-то из них дотронется до денег, тому и придется их взять.

— Послушай, Том, — начал Рудольф, — мы уже не те дети, которые спали в одной кровати и действовали друг другу на нервы. Мы взрослые люди, и мы братья.

— Где же ты был все эти десять лет, брат? Ты и принцесса Гретхен? Вы даже открытки мне ни разу не прислали.

— Прости меня, — сказал Рудольф. — Если ты будешь говорить с Гретхен, она тоже попросит у тебя прощения.

— Если я заранее замечу ее, в жизни не дам подойти ко мне и поздороваться.

— Вчера вечером, глядя на тебя на ринге, мы поняли, что мы — одна семья и наш долг — думать друг о друге.

— Мой долг — пять тысяч долларов. Вот они, на кровати. А больше никто никому ничего не должен. — Томас сидел, опустив голову, почти касаясь подбородком груди.

— Что бы ты ни говорил, что бы ни думал о том, как я вел себя все эти годы, сейчас я хочу тебе помочь.

— Мне не нужна ничья помощь.

— Нет, нужна, — упрямо сказал Рудольф. — Послушай, Том, я, конечно, не специалист, но видел достаточно матчей, чтобы разбираться в возможностях того или иного боксера. Когда-нибудь тебя побьют, здорово побьют. Ты — любитель. Одно дело — быть чемпионом среди любителей, и совсем другое — драться с профессионалами, тренированными, способными, честолюбивыми боксерами. Придет день, и тебя превратят в котлету. Я уж не говорю о травмах: сотрясениях мозга, увечьях, отбитых почках…

— Я плохо слышу на одно ухо, — прервав его, неожиданно признался Том. Профессиональный разговор расположил его к откровенности. — Вот уже больше года. Ну и черт с ним, я не музыкант.

— Дело не только в травмах, — продолжал Рудольф, — рано или поздно ты начнешь больше проигрывать, чем побеждать, или неожиданно почувствуешь, что совсем выдохся, и тут тебя побьет какой-нибудь юнец. Тебе это известно лучше, чем мне. И что тогда? Как ты будешь зарабатывать себе на жизнь? В тридцать — тридцать пять лет начнешь все сначала?

— Не каркай, мерзавец, — сказал Томас.

— Я просто трезво смотрю на вещи. — Рудольф встал и снова наполнил стакан Томаса, чтобы подольше задержать брата.

— Ты все тот же, прежний Руди. Всегда счастлив дать дельный практический совет младшему брату, — с издевкой произнес Том, но стакан взял.

— Сейчас я стою во главе большой корпорации, — сказал Рудольф. — Я буду набирать работников. Вакансий много, и я мог бы подыскать для тебя какую-нибудь постоянную работу…

— Какую? Водить грузовик за пятьдесят долларов в неделю?

— Нет, получше. Ты не дурак и мог бы в конце концов стать заведующим секцией или отделом, — сказал Рудольф, сам не зная, лжет он или верит в то, что говорит. — Все, что для этого требуется, — немного здравого смысла и желание научиться.

— У меня нет здравого смысла и нет желания ничему учиться. Разве ты не знаешь? — отрезал Том, вставая. — Ну ладно, хватит. Мне пора идти. Меня семья ждет.

Рудольф пожал плечами и взглянул на купюры, шелестевшие на одеяле. Он тоже встал.

— Что ж, поступай как знаешь. Может, наступит время и ты передумаешь…

— Я не передумаю. — И Томас направился к двери.

— Послушай, может, я сегодня вечером заеду к вам посмотреть на твоего сынишку, а потом приглашу тебя с женой куда-нибудь поужинать? Что ты на это скажешь?

— Я на это скажу — шиш! — открывая дверь, ответил Томас. — Приходи как-нибудь снова посмотреть меня на ринге. Прихвати с собой Гретхен. Болельщики мне не помешают. Но не затрудняйте себя и не заходите ко мне в раздевалку.

— И все же подумай о моем предложении. Ты знаешь, где меня найти, — устало сказал Рудольф. Он не привык проигрывать, и это вымотало его. — Кстати, ты мог бы приехать в Уитби и навестить мать. Она спрашивает о тебе.

— И что же она спрашивает? Не повесили ли меня еще? — криво усмехнулся Томас.

— Она говорит, что хочет хотя бы раз увидеть тебя перед смертью.

— Маэстро, пусть вступают скрипки! — саркастически сказал Томас.

Рудольф написал на листке бумаги свой адрес в Уитби и номер телефона.

— На случай, если ты передумаешь, вот наш адрес.

Томас секунду поколебался, потом небрежно сунул листок в карман.

— Увидимся лет через десять, братик… Может быть… — И вышел, захлопнув за собой дверь. Без него комната словно стала больше.

Рудольф уставился на закрытую дверь. Сколько живет ненависть? В семье, наверное, вечно. Он подошел к кровати, собрал деньги в конверт и заклеил его. Сегодня слишком поздно нести их в банк. Придется на ночь положить в гостиничный сейф.

Одно было ему ясно. На себя он их не потратит. Завтра он вложит эти деньги в акции «Д.К. энтерпрайзис» на имя своего брата. Придет время, и Томасу они понадобятся, но тогда их будет уже не пять тысяч, а гораздо больше. Деньгами не заслужишь прощения, но они помогают в конечном счете залечивать старые раны.

Рудольф смертельно устал, но о сне не могло быть и речи. Он снова вытащил разработки архитекторов — грандиозные замыслы, бумажные мечты, замки на песке, надежды многих лет, осуществленные далеко не идеально. Он смотрел на карандашные линии, которые через полгода превратятся в фамилию Колдервуд, начертанную неоном на фоне северного неба. И скривился в гримасе разочарования.

Зазвонил телефон. Раздался голос Вилли — он был явно на взводе, но трезв.

— Принц-коммерсант, не приедешь к нам поужинать с моей старушкой и со мной? Отправимся в близлежащий кабак.

— Извини, Вилли, — отказался Рудольф, — но я сегодня занят. У меня назначена встреча.

— Выпей за меня, Принц, — небрежно произнес Вилли. — До скорой встречи.

Рудольф медленно положил трубку на рычаг. Скорой встречи с Вилли у него не будет, во всяком случае за ужином.

«Оглядывайся, Вилли, когда выходишь за дверь». Рудольф внутренне произнес эти слова, но не вслух.

«Рудольф рассказал, при каких обстоятельствах вы встретились, и, должна признаться, я была очень огорчена твоим выбором профессии. Впрочем, учитывая характер твоего отца и пример, который он давал тебе, упражняясь с этим мешком, что висел на дворе, в этом нет ничего удивительного. Во всяком случае, это, я думаю, честный способ зарабатывать на жизнь. Твой брат говорит, ты остепенился, женат, и у тебя есть ребенок. Надеюсь, ты счастлив.

Рудольф не рассказал мне, какая у тебя жена, но я надеюсь, что ты с ней живешь лучше, чем жила я с твоим отцом. Не знаю, говорил ли тебе Рудольф, но твой отец в один прекрасный вечер взял и куда-то исчез. Вместе с кошкой.

Я болею, и, по-видимому, дни мои сочтены. Хотела бы съездить в Нью-Йорк поглядеть на моего сына и маленького внука, но мне такая поездка не под силу. Если бы Рудольф счел нужным купить машину, а не мотоцикл, может, я бы и приехала. Была бы у него машина, он, может, иногда возил бы меня по воскресеньям в церковь, и я смогла бы постепенно искупить свою вину за годы, прожитые в безбожии, на которое меня обрек твой отец. Впрочем, мне грех сетовать. Рудольф очень добр, заботится обо мне и даже купил для меня телевизор, который помогает мне коротать длинные дни. Рудольф так много работает над своим проектом, что почти не бывает дома. Приходит только ночевать. Судя по всему, особенно по тому, как он одевается, дела у него идут хорошо. Но он всегда умел хорошо одеваться и всегда умудрялся иметь карманные деньги.

Не буду кривить душой — я не мечтаю о воссоединении всей нашей семьи, так как я выбросила твою сестру из своего сердца. Для этого у меня было достаточно причин. Но если бы я снова увидела обоих моих сыновей вместе, то заплакала бы от радости.

Всю жизнь я много работала, ужасно уставала и не выказывала любви, какую питала к тебе. Но сейчас, на закате моих дней, может, мы сумеем восстановить между нами мир.

Насколько я поняла, ты не очень-то был приветлив со своим братом. Наверное, у тебя есть на то основания. Он превратился в довольно холодного человека, хотя я не могу жаловаться на невнимание ко мне. Если тебе не хочется с ним встречаться, я сообщу, когда его не будет дома — а это случается все чаще и чаще, — и нам никто не помешает.

Поцелуй за меня моего внука.

Любящая тебя мама».

Утро было довольно приятное, если не считать смога, жидким серым бульоном наполнявшего чашу низины, в которой лежал Лос-Анджелес. Босиком, в ночной рубашке, проскользнув между занавесками, Гретхен вышла на террасу и взглянула вниз на закопченный, но залитый солнцем город, на поблескивавшее вдали неподвижное море. Она глубоко вдохнула утренний сентябрьский воздух, напоенный запахами влажной травы и раскрывающихся цветов. Сюда, на гору, не доносился городской шум, и тишину раннего утра нарушало лишь квохтанье куропаток, бродивших по лужайке.

Насколько здесь лучше, чем в Нью-Йорке, в который раз подумала она. Гораздо лучше.

Она охотно выпила бы чашку кофе, но Дорис, горничная, так рано не встает, а если Гретхен сама станет варить на кухне кофе, Дорис проснется от шума льющейся воды и прибежит, извиняясь, помогать, но будет, конечно, раздосадована тем, что ее лишили законного сна. Будить Билли было еще слишком рано, к тому же его ждет необычный день. И уж конечно, не стоит поднимать Колина. Когда она вылезла из их широкой кровати, он спал на спине: брови нахмурены, руки скрещены на груди — словно во сне ему показывали спектакль, который он при всем желании не мог похвалить.

Гретхен улыбнулась, подумав о Колине, спавшем с таким, как она иногда говорила ему, деловым видом. В другие разы — и она подробно описывала ему это — он выглядел забавно, уязвимо, порнографично и страшно. Она проснулась от солнечного луча, проникшего сквозь щель в занавесях, и подумала было разнять руки Колина, сложенные на груди. Но Колин утром никогда не занимался любовью. «Утренние часы отведены для убийств», — говорил он. Колин привык в Нью-Йорке жить по театральному расписанию, и, как он без стеснения объяснял, до полудня его лучше не трогать — в нем сидит дикарь.

С удовольствием ступая босыми ногами по мокрой от росы траве, Гретхен обогнула дом — прозрачная ночная рубашка разлеталась на ходу. Соседей у них не было, и в такой час едва ли какая машина проедет мимо. Да и вообще в Калифорнии никто не обращает внимания на одежду. Гретхен часто загорала голышом в саду, и тело ее после лета стало бронзовым. На Восточном побережье она избегала солнца, но если в Калифорнии ты ходишь без загара, тебя сочтут либо больным, либо слишком бедным и не имеющим возможности загорать.

На подъездной дорожке лежала свернутая и перехваченная резинкой газета. Гретхен развернула ее и, медленно обходя дом, стала просматривать заголовки.

На первой странице красовались портреты Никсона и Кеннеди, суливших своим избирателям исполнение всех их желаний. Гретхен пожалела об отсутствии Адлая Стивенсона и подумала, правильно ли с моральной точки зрения, чтобы такой молодой и красивый мужчина, как Джон Фицджеральд Кеннеди, баллотировался в президенты. «Обаяшка» — назвал его Колин, но Колин ежедневно был объектом обаяния актеров, и это вызывало у него лишь негативную реакцию.

Мысленно она напомнила себе, что надо взять открепительные талоны — они с Колином в ноябре будут в Нью-Йорке, а каждый голос против Никсона важен. Вообще-то, с тех пор как она перестала писать статьи, политика не слишком ее волновала. Период маккартизма уменьшил ее веру в значимость личной правоты и внушил страх к публичным выступлениям. Любовь к Колину, не отличавшемуся твердостью политических убеждений, привела к тому, что Гретхен отказалась от своих прежних позиций, как и от прежних друзей. А Колин в зависимости от того, с кем в данный момент спорил, объявлял себя то отчаявшимся социалистом, то нигилистом, то сторонником системы единого налогообложения, то даже монархистом. Но каждый раз все кончалось тем, что он голосовал за демократов. Ни он, ни Гретхен не участвовали в бурной политической деятельности Голливуда: не чествовали кандидатов, не подписывали петиции и не ходили на коктейли, устраиваемые для сбора денег в фонды избирательной кампании. Да и вообще они почти нигде не бывали. Колин пил мало и не выносил пьяных пустых разговоров на голливудских сборищах. Он никогда не флиртовал, поэтому присутствие батальонов красивых женщин на приемах у богатых и знаменитых не привлекало его. И Гретхен после многих лет безалаберной богемной жизни с Вилли радовалась этим заполненным домашними заботами дням и нежным спокойным ночам с Колином, ее вторым мужем.

Отказ Колина, как он говорил, «выходить на люди» не отражался на его карьере. «Только бездарности вынуждены плясать под дудку Голливуда», — утверждал он. Его талант проявился уже в первой поставленной им картине. Вторым фильмом он подтвердил свою репутацию, а сейчас, когда снимал третью за пять лет картину, считался одним из самых блестящих режиссеров своего поколения. Единственной его неудачей была постановка пьесы в Нью-Йорке, куда он вернулся после съемки своей первой картины. Спектакль был показан всего восемь раз. Когда пьесу сняли, Колин исчез на три недели. Появившись снова, он был замкнут, молчалив, и потребовалось несколько месяцев, прежде чем он почувствовал, что может взяться за новую работу. Он был не из тех, кто в состоянии смириться с неудачей, и заставлял Гретхен страдать вместе с ним, хотя она заранее предупреждала его, что пьеса еще не готова для постановки. Однако Колин продолжал спрашивать ее мнение о всех аспектах своей работы, требуя абсолютной искренности. Как раз сейчас ее немного беспокоил один эпизод в его новом фильме, который вчера вечером они просматривали вместе с монтажером Сэмом Кори. Что-то в этом эпизоде было не так, но что именно? После просмотра она ничего не сказала Колину, но знала, что за завтраком он обязательно будет расспрашивать, и теперь методически, кадр за кадром, пыталась восстановить эпизод в памяти.

Взглянув на часы у кровати, она увидела, что еще рано будить Колина. Накинув халат, Гретхен прошла в гостиную. Столик в углу был завален книгами, рукописями и рецензиями на книги, вырезанными из «Санди таймс» и «Паблишерс уикли», а также из лондонских газет. Дом был небольшой, и другого места для прессы, на которую они оба накидывались в поисках новых идей для фильмов, не было.

Гретхен надела очки и села за стол досматривать газету. Очки принадлежали Колину, но они вполне подходили ей, поэтому она не пошла в спальню за своими. У обоих были одинаковые линзы.

На театральной странице была рецензия на новый спектакль в Нью-Йорке, где до небес хвалили никому не известного молодого актера, и Гретхен сделала пометку купить билеты для себя и Колина, как только она там окажется. В репертуаре кинотеатров в Беверли-Хиллз она обнаружила возвращение первой картины Колина и аккуратно вырвала страницу, чтобы ему показать. Тогда он будет менее злым за завтраком.

Затем она обратилась к спортивной странице — ее интересовало, какие лошади будут участвовать в тот день на бегах в Голливуд-парке. Колин любил бега, делал на них немалые ставки, и они ходили на состязания, когда могли. В последний раз он столько выиграл, что купил ей прелестную брошь. Сегодняшний перечень лошадей не обещал ей драгоценностей, и Гретхен уже собралась отложить газету, как вдруг на спортивной странице увидела фотографию двух боксеров на тренировке. «Господи, опять он», — подумала Гретхен. Под фотографией было написано: «Генри Куэйлс со своим спарринг-партнером Томми Джордахом готовится в Лас-Вегасе к матчу, который состоится на следующей неделе».

С того вечера в Нью-Йорке, когда они с Рудольфом зашли к Томасу в раздевалку, Гретхен ничего не слышала о брате и не видела его. Хотя она почти совсем не разбиралась в боксе, ей все же было понятно, что раз Томас стал чьим-то партнером для тренировки, значит, его спортивная карьера пошла под уклон. Она аккуратно сложила газету, надеясь, что Колин не заметит фотографии. Она рассказала ему про Томаса, как рассказывала обо всем, но ей не хотелось, чтобы Колин вздумал встречаться с Томасом или решил пойти на бокс.

Из кухни донеслись звуки, Гретхен встала и пошла будить сына. Билли, скрестив ноги, сидел на кровати и тихо перебирал струны гитары. Очень светлые волосы, задумчивые глаза и покрытые пушком румяные щеки, нос — слишком большой на еще детском лице, тонкая мальчишеская шея, длинные, как у жеребенка, ноги… Сосредоточенный, неулыбчивый, родной.

Рядом с ним на стуле лежал тщательно уложенный чемодан — несмотря на безалаберность родителей, а может быть, как раз потому, что постоянно видел в доме беспорядок, Билли вырос большим аккуратистом.

Гретхен поцеловала его в макушку. Никакой реакции. Ни враждебности, ни любви. Он взял последний аккорд.

— Ты все собрал? — спросила она.

— Угу.

Он распрямил длинные ноги и соскользнул с кровати. Куртка пижамы была не застегнута. Худой длинный торс — можно сосчитать ребра под кожей, ставшей смуглой за лето в Калифорнии, когда целые дни проходят на пляже, где девчонки и мальчишки занимаются серфингом, валяются на песке, играют на гитаре. Насколько ей было известно, сын все еще оставался девственником. Но на эту тему они не разговаривали.

— А ты все мне собрала? — спросил он.

— Все упаковано, — ответила она. — Осталось только запереть сумки.

У Билли была почти патологическая боязнь опоздать куда бы то ни было: в школу, на поезд, на самолет, на вечеринку. Гретхен знала об этом и всегда старалась все подготовить заранее.

— Что ты хочешь на завтрак? — спросила она, готовая его побаловать.

— Апельсиновый сок.

— И все?

— Мне лучше не есть. А то буду пукать в самолете.

— Не забудь принять драмамин.

— Угу.

Он сбросил пижамную куртку и пошел в ванную чистить зубы. С тех пор как она переехала к Колину, Билли перестал показываться ей голым. На этот счет было два предположения. Она знала, что Билли восхищается Колином, но знала также, что упала в глазах мальчика из-за того, что жила с Колином до брака. Таковы строгие правила детского миропонимания.

Она пошла будить Колина. Тот беспокойно ворочался и что-то бормотал во сне. Она поцеловала его за ухом. Он проснулся, открыл глаза, минуту-другую лежал неподвижно, уставившись невидящим взглядом в потолок, и наконец сказал:

— Господи, еще совсем ночь! — Гретхен снова поцеловала его. — Ладно, ладно, уже утро, — проворчал он, взъерошил ей волосы, попытался встать, но опять со стоном повалился на спину и протянул руки к жене. — Помоги бедному старику подняться. Вытащи его из бездны.

Гретхен взяла его за руку и потянула. Колин сел на край кровати, потер глаза, проклиная дневной свет. Затем перестал тереть глаза и настороженно взглянул на нее.

— Послушай, вчера на просмотре тебе что-то не понравилось в предпоследней части.

«Не мог дождаться завтрака», — подумала она.

— Я ничего такого не говорила.

— А тебе и не обязательно что-то говорить, — заметил Колин. — Достаточно того, как ты начинаешь дышать.

— Не будь так в этом уверен. У тебя просто оголенные нервы, — сказала она, пытаясь выиграть время. — Особенно до того, как ты выпьешь кофе.

— Да ну уж, выкладывай.

— Хорошо, мне действительно кое-что не понравилось, правда, тогда я не успела разобраться, в чем дело.

— А теперь?

— Теперь, кажется, понимаю.

— Так в чем же?

— В том эпизоде, когда он получает известие и начинает верить, что это его вина.

— Да, это одна из ключевых сцен, — нетерпеливо произнес Колин.

— Он у тебя ходит по дому и поглядывает то в одно зеркало, то в другое: в ванной, в большое зеркало в шкафу, в темное — в гостиной, в увеличительное зеркальце для бритья, наконец, в лужицу на крыльце…

— Все очень просто, — раздраженно перебил ее Колин. — Он изучает себя. Если говорить банально, заглядывает себе в душу — при разном освещении, с разных точек, — чтобы понять… Короче, что же тебе не понравилось?

— Две вещи, — спокойно сказала она. Она теперь поняла, что все время думала об этом с тех пор, как вышла из проекционной: в постели, прежде чем заснуть; на террасе, глядя на затянутый туманом город; просматривая газету. — Во-первых, темп. До этого момента все события в картине разворачиваются быстро, динамично — это общий стиль фильма. И вдруг, словно только для того, чтобы показать зрителю, что наступил кульминационный момент, ты резко снижаешь темп. Это слишком очевидно.

— Так и задумано, — отчетливо выговаривая каждое слово, сказал Колин. — И должно быть очевидно.

— Если ты будешь злиться, я ничего больше не скажу.

— Я уже разозлился, так что лучше говори. Ты сказала «две вещи». Какая же вторая?

— Ты долго показываешь его крупным планом и предполагаешь — зритель поверит, что он мучается, сомневается, запутался…

— Слава богу, хоть это до тебя дошло…

— Мне продолжать или пойдем завтракать?

— В следующий раз ни за что не женюсь на такой умной бабе. Продолжай.

— Так вот, ты думаешь, что этот эпизод показывает, как он мучается и сомневается, и актер тоже, вероятно, думает, что передает сомнения и страдания, но зритель-то видит совсем другое — красивый молодой человек любуется собой в зеркалах и обеспокоен лишь тем, удачно ли подсвечены его глаза.

— Черт! Ты стерва. Мы над этим эпизодом корпели четыре дня.

— На твоем месте я бы его вырезала, — сказала она.

— В таком случае следующую картину снимать будешь ты, а я останусь дома готовить обед.

— Ты же просил меня.

— Никогда я, видно, ничему не научусь. — Колин спрыгнул с кровати и зашагал в ванную. — Я буду готов через пять минут. — Он спал без пижамы, и смятые простыни оставили розовые рубцы на его мускулистой стройной спине. Подойдя к двери, он обернулся. — Все женщины, которых я знал, всегда считали: все, что я делаю, великолепно, а я взял и женился на тебе.

— Они так не считали, — ласково сказала она. — Просто говорили. — И, подойдя к нему, поцеловала в щеку.

— Мне будет недоставать тебя, — прошептал Колин. — Ужасно. — Затем он резко оттолкнул ее. — А теперь иди, и чтоб кофе был черным!

Бреясь, он что-то весело напевал. Чтобы Колин пел утром — неслыханно! Но она понимала: его тоже беспокоил этот эпизод, а теперь, зная, что не так, он испытывает облегчение и сегодня же с огромным удовольствием вырежет его из фильма — результат напряженной четырехдневной работы, обошедшейся студии в сорок тысяч долларов.

Прозвучал гонг, возвестивший начало последнего раунда тренировочного матча, и Шульц крикнул:

— Постарайся побольше прижимать его к канатам, Томми!

Боксер, с которым Куэйлс должен был встретиться через пять дней, славился тем, что прижимал противника к канатам, и Томасу как спарринг-партнеру полагалось вести себя, как он. Но Куэйлса не так-то легко было прижать к канатам. Быстрый и скользкий, он чуть не танцевал на ринге и, молниеносно работая руками, наносил короткие точные удары. Он никогда никого серьезно не калечил, но благодаря умному поведению на ринге вырвался вперед. Предстоящий матч собирались показывать по телевидению на всю страну, и за участие в нем Куэйлс получал двадцать тысяч, а Томасу как его спарринг-партнеру причиталось шестьсот долларов. Ему хотели заплатить меньше, но Шульц, будучи менеджером обоих боксеров, нажал на организаторов матча. Встречу негласно финансировала мафия, а мафиози не увлекаются благотворительностью.

Тренировочный ринг был устроен в театре, и зрители, пришедшие посмотреть тренировки, сидели в партере в своих пестрых лас-вегасских рубашках и канареечно-пестрых брюках. Томас чувствовал себя на сцене скорее актером, чем боксером.

Он шагнул к Куэйлсу — из-под кожаного шлема со злого плоского лица на него смотрели холодные бесцветные глаза. Когда Куэйлс тренировался с Томасом, на губах его всегда играла насмешливая улыбка, точно само присутствие Томаса на одном с ним ринге было абсурдом. За все время тренировок Куэйлс не сказал ему ни слова, даже не здоровался с ним. Во всей этой ситуации Томаса утешало лишь то, что он регулярно спал с женой Куэйлса и собирался в один прекрасный день сказать ему об этом.

Куэйлс танцевал перед Томасом, нанося ему резкие удары и ловко уворачиваясь от его хуков. Томас загнал противника в угол, но он, вскинув голову, увернулся от очередного удара под рев толпы.

Спарринг-партнерам не полагалось наносить травмы основным участникам встречи, но шел последний раунд тренировочного матча, и Томас, не думая о ждущем его наказании, упорно наступал, чтобы нанести хотя бы один хороший удар и посадить мерзавца на пол. Куэйлс догадался об этом намерении, и улыбка его стала еще более надменной. Он отскакивал в сторону, в воздухе отбивал удары Томаса, не давая им достигнуть цели, и к концу раунда даже не вспотел, а на теле его не было ни одного синяка, хотя Томас все две минуты упорно пытался «достать» его.

— Ты должен заплатить мне за урок бокса, бездельник, — сказал Куэйлс, когда прозвенел гонг.

— Надеюсь, в пятницу тебя убьют, дешевка, — ответил Томас, перелез через канаты и пошел в душевую, а Куэйлс еще попрыгал через скакалку, сделал несколько гимнастических упражнений и поработал с легкой тренировочной грушей. Этот негодяй никогда не уставал, работал как одержимый, и, судя по всему, в конце концов его ждали титул чемпиона в среднем весе и миллион на счете в банке.

Когда Томас после душа вернулся в зал и увидел, что вытворяет Куэйлс, боксируя с тенью под охи и ахи зрителей, он покраснел до ушей.

Получив от Шульца конверт с пятьюдесятью долларами за два раунда, Томас быстро протиснулся сквозь толпу и вышел в палящую жару Лас-Вегаса. После прохлады оборудованного кондиционерами зала жара казалась искусственной и зловредной, словно какой-то маньяк-ученый поджаривал город, чтобы уничтожить его самым болезненным способом.

После тренировки Томасу страшно хотелось пить, и, пройдя по раскаленной улице, он вошел в какой-то большой отель. В вестибюле был прохладный полумрак. Дорогие проститутки прохаживались в ожидании клиентов, пожилые дамы стояли у игральных автоматов. Он прошел в бар мимо столов, за которыми играли в рулетку и кости. У всех в этом вонючем городе карманы набиты деньгами. У всех, кроме него. За прошлые две недели он просадил за игорным столом пятьсот долларов, почти все заработанные деньги.

Он чувствовал в кармане конверт с пятьюдесятью долларами Шульца и с трудом сдерживал желание сыграть в кости. Вместо этого он попросил у бармена пива. Вес у него сейчас был в норме, а Шульца рядом не было, значит, вопить никто не станет. Впрочем, Шульц на него плевал с тех пор, как появился Куэйлс, верный претендент на чемпионский титул.

Выпив еще пива, Томас встал и направился к выходу, но задержался посмотреть, как идет игра. Перед одним малым, похожим на провинциального гробовщика, высилась целая стопка фишек. Игра шла по-крупному. Томас вынул из кармана конверт с деньгами и купил фишек. Через десять минут от его денег осталось всего десять долларов, и у него хватило здравого смысла на этом остановиться.

Швейцар попросил одного из гостей подвезти Томаса до его отеля — таким образом он сэкономил деньги на такси. Отель у него был паршивенький, с несколькими игральными автоматами и всего одним столом для игры в кости. А Куэйлс жил в фешенебельном отеле «Сэндз», где останавливались все кинозвезды. Его жена целый день загорала у бассейна, но неизменно улучала полчасика, чтобы тайком заскочить к Томасу. У нее страстная натура, объясняла она Томасу, а Куэйлс спит отдельно, потому что он серьезный боксер и ему предстоит важный матч. Томас же больше не был серьезным боксером, и ему не предстояли важные матчи, так что он мог позволить себе все. Дамочка была горячей штучкой, и в иные дни с ней стоило повозиться.

В отеле его ждало письмо от Терезы, но он даже не стал его распечатывать. Он и так знал содержание — очередное требование денег. Тереза теперь работала и зарабатывала больше, чем он, но это ее не останавливало. Она устроилась в какой-то ночной клуб — работала там в гардеробе и продавала сигареты, виляя задом и демонстрируя ноги, оголенные до еще допустимого законом предела, и получала щедрые чаевые. Она заявила, что ей обрыдло сидеть с ребенком дома, когда муж все время в разъездах, и она желает сделать собственную карьеру. В ее представлении торговля сигаретами в ночном клубе была чем-то вроде шоу. Сына она сплавила своей сестре в Бронкс и, даже когда Томас бывал в Нью-Йорке, возвращалась домой в пять-шесть утра с сумочкой, набитой двадцатидолларовыми бумажками. Бог знает как она их зарабатывала. Но Томаса это уже не волновало.

Он поднялся к себе в номер и лег на кровать. Ему нужно было придумать, как на десять долларов дотянуть до следующей пятницы. Кожу на скулах саднило от недавних ударов Куэйлса. Кондиционер в комнате почти не работал, и от жаркого дыхания пустыни Томас обливался потом.

Он закрыл глаза и заснул тяжелым, нездоровым сном. Ему снилась Франция. Там прошло лучшее в его жизни время, и ему часто снилась та короткая пора на берегу Средиземного моря, хотя все это было почти пять лет назад и яркость воспоминаний начала стираться.

Он проснулся, все еще продолжая видеть свой сон, и, когда море и белые здания скрылись, перестали маячить перед его мысленным взором, тяжело вздохнул, поглядев на окружавшие его потрескавшиеся стены захудалой гостиницы в Лас-Вегасе.

На Лазурный берег он приехал после победы на матче в Лондоне. Победа была легкой, а следующий матч, о котором договорился Шульц, должен был состояться в Париже через месяц, и возвращаться в Нью-Йорк на такой короткий срок не имело смысла. Том подцепил в Лондоне лихую девчонку, которая сказала, что знает отличный укромный отель в Канне, а так как после победы Томас впервые купался в деньгах и возомнил, будто теперь ему ничего не стоит уложить любого боксера в Европе одной рукой, он покатил с ней на два дня в Канн. Два дня растянулись на десять. Шульц слал отчаянные телеграммы, а Томас валялся на пляже, много ел, успел полюбить местное розовое вино и прибавил лишних пятнадцать фунтов. Когда он наконец добрался до Парижа, французский боксер чуть не убил его на ринге. Впервые в жизни Томас был нокаутирован, и сразу выяснилось, что больше его никто не приглашает выступать в Европе. Почти все деньги, полученные за предыдущий матч, он просадил на лихую лондонскую девчонку, которая, помимо своих прочих достоинств, отличалась любовью к драгоценностям, и Шульц, когда они летели в Нью-Йорк, с ним не разговаривал.

Французский боксер лишил Томаса чего-то, что уже было не восполнить, и теперь матчи предлагались ему все реже, а платили за них все меньше. Дважды он прикарманивал деньги, полученные женой за вихляние задом; Тереза прекратила с ним всякие отношения, и, если бы не сын, Томас хлопнул бы дверью и ушел.

Лежа на измятой постели в душной комнате, он раздумывал обо всем этом, и на память ему пришли слова, сказанные братом в тот далекий день в отеле «Уорвик». Если Рудольф следил за его карьерой, то, наверное, говорит сейчас их надменной сестрице: «Я предупреждал его, что так будет».

А, плевать ему на брата!

Кто знает, может, в следующий раз у него появится прежний задор и он одержит блестящую победу. Вокруг него снова начнут увиваться, и он вернет себе былую славу. Бывало же такое со многими другими боксерами, даже гораздо старше его. Просто Шульц должен тщательнее подбирать для него противников, держать его подальше от «танцоров», брать тех, кто хочет драться. Надо будет поговорить с Шульцем. И не только об этом. Надо, чтобы Шульц авансировал его до пятницы, иначе ему не продержаться в этом сволочном городе.

Две-три победы, и он может об этом забыть. Две-три победы — и его снова пригласят в Париж, и он снова поедет на Лазурный берег и будет сидеть на террасе кафе, пить розовое вино и смотреть на мачты яхт, пришвартованных в гавани. Если по-настоящему повезет, может, он даже сумеет зафрахтовать одну из них и уплыть подальше от всех и вся. Разве что давать два-три боя в год, просто чтобы в банке не кончались денежки.

От этой мысли у Томаса улучшилось настроение, и он уже собрался спуститься вниз и на последние десять долларов поиграть в кости, как вдруг зазвонил телефон.

Звонила Кора, жена Куэйлса. Истерически рыдая, она визжала в трубку как оглашенная:

— Он все узнал! Узнал! — повторяла она. — Какой-то продажный коридорный донес. Он чуть меня не убил. Кажется, сломал мне нос. Теперь я всю жизнь буду уродкой.

— Помолчи немного, — сказал Томас. — Что он узнал?

— Ты же знаешь что. Он направился сейчас…

— Подожди минутку. Что ты ему сказала?

— А что, по-твоему, я должна была ему сказать? Я сказала «нет». Он ударил меня по лицу. Я вся в крови. Он мне не верит. У мерзавца коридорного из твоей гостиницы, видно, был телескоп или что-то в этом роде. Так что тебе лучше смыться из города. Сию же минуту! Он поехал к тебе. Один Бог знает, что он сделает с тобой, а потом и со мной! Но я не собираюсь ждать! Я сейчас же еду в аэропорт и беру себе билет. Даже чемодан не пакую. Советую тебе сделать то же самое. Но только держись от меня подальше. Ты его не знаешь. Он убийца!.. Так что уезжай на чем-нибудь, и быстро.

Томас, не дослушав ее панические визги, повесил трубку. Он взглянул на свой единственный чемодан, стоявший в углу, затем подошел к окну и посмотрел сквозь щель в венецианских ставнях. Улица, залитая ярким дневным солнцем, была пуста. Потом подошел к двери проверить, открыта ли она. И переставил стул в угол. Он вовсе не хотел, чтобы ворвавшийся перекинул его через стул.

С легкой улыбкой он сел на кровать. Томас никогда еще не уклонялся от драки, а эта, кажется, доставит ему самое большое удовольствие в его боксерской жизни. Маленький гостиничный номер не позволит противнику плясать по углам и уворачиваться от ударов.

Он надел кожаную куртку, застегнул молнию до конца и поднял воротник, чтобы защитить горло. И снова сел на край кровати, в ожидании свесив меж колен руки. Он услышал, как перед гостиницей с визгом остановилась машина, но не пошевелился. Через минуту в коридоре послышались шаги, затем дверь распахнулась, и в комнату ворвался Куэйлс.

— Привет, — сказал Томас. И медленно поднялся.

Куэйлс закрыл за собой дверь и повернул ключ в замке.

— Я все знаю, Джордах, — сказал Куэйлс.

— Про что? — невинно спросил Томас, глядя Куэйлсу на ноги, чтобы не пропустить первого выпада.

— Про тебя и мою жену.

— А-а… да-да, — сказал Томас. — Я иногда сплю с ней. Разве я тебе не говорил об этом?

Он был готов к его нападению и чуть не засмеялся, когда Куэйлс, этот денди ринга, этот приверженец стильного бокса, вслепую стрельнул в него правой — типичный удар неопытного сопляка. И именно потому, что Томас ждал этого, он, с легкостью ускользнув от удара, перешел в ближний бой. Рядом не было рефери, растащить их было некому, и Томас избивал Куэйлса со сладостной, неистовой яростью. Старый уличный боец, знающий все приемы, он припер Куэйлса к стене и, отступив немного назад, нанес жестокий апперкот, а потом снова прижал его и бил локтями, коленями, головой, бил, прислонив его к стене, держа левой рукой за горло, чтобы тот не упал, а правой наносил зверские удары по лицу. Когда он наконец отступил, Куэйлс рухнул на забрызганный кровью ковер и остался лежать вниз лицом, без сознания.

В дверь заколотили, и раздался голос Шульца. Томас отпер дверь и впустил его. Шульц с первого взгляда оценил ситуацию.

— Болван, — сказал он. — Я видел эту его курицу-жену, и она мне все рассказала. Я думал, что успею. Ты великий боксер, Томми, когда бой идет при закрытых дверях, а? За деньги ты не сумел бы побить и собственную бабушку, а за бесплатно готов развернуться во всей красе и мощи. — Он опустился на колени у неподвижного тела Куэйлса, перевернул его, внимательно осмотрел разбитый лоб, затем ладонью провел по его подбородку. — Кажется, ты сломал ему челюсть. Два идиота! Теперь он не сможет выйти на ринг не только в пятницу, но и через тридцать пятниц. Да, кое-кому это очень понравится. Очень! Ребята поставили немалые деньги на эту лошадиную задницу. — Шульц свирепо пнул ногой неподвижное тело Куэйлса. — Вот уж они обрадуются, узнав, как ты его разделал. Мой тебе совет: сейчас же, не теряя ни минуты, убирайся отсюда поскорее, пока я не доставил этого… этого муженька в больницу. На твоем месте я бежал бы без оглядки до океана, а добежав, тотчас пересек бы его, и, если бы мне была дорога жизнь, я бы не возвращался сюда минимум лет десять. Кстати, не вздумай лететь самолетом: как только ты сойдешь с трапа где бы то ни было, тебя уже будут поджидать, и, конечно, не с розами.

— Что же ты мне предлагаешь? Идти пешком? — спросил Томас. — У меня всего десять долларов.

Шульц с тревогой взглянул на Куэйлса, который начал шевелиться. Он даже встал с колен.

— Давай выйдем в коридор. — Он вынул ключ из замка, а когда они вышли в коридор, закрыл за собой дверь на ключ. — Ты, конечно, заслужил, чтобы тебя изрешетили пулями, но мы проработали вместе слишком долгое время, и… — Он окинул встревоженным взглядом коридор, затем достал бумажник, вытащил из него деньги и протянул их Томасу. — Вот. Все, что у меня при себе. Здесь сто пятьдесят долларов. Возьмешь мою машину. Она внизу — ключ в зажигании. Оставишь ее на стоянке в аэропорту в Рено, а оттуда поезжай автобусом на восток. Я скажу, что ты украл машину. Ни в коем случае не вступай в контакт со своей женой. За ней будут следить. Я сам ей позвоню. Скажу, что ты сбежал неизвестно куда и пусть не ждет от тебя вестей. И я не шучу, тебе действительно нужно убраться из этой страны подальше. Здесь, в Соединенных Штатах, где бы ты ни был, за твою жизнь никто не даст и цента. — Шульц сосредоточенно нахмурил обезображенные шрамами брови. — Самое безопасное для тебя — наняться на какой-нибудь пароход. Когда доберешься до Нью-Йорка, зайди в гостиницу «Эгейский моряк». Это на Западной Восемнадцатой улице. Там полно греческих матросов. Спроси администратора. У него какое-то длинное греческое имя, но все зовут его Пэппи. Он набирает людей на грузовые суда, которые плавают не под американским флагом. Скажешь, что это я прислал тебя и прошу как можно скорее вывезти из Америки. Он не будет ни о чем спрашивать. Когда-то во время войны я служил в торговом флоте и оказал ему большую услугу. И не считай, что ты всех умнее. Не думай, что тебе удастся подзаработать боксом где-нибудь в Европе или Японии, даже под другой фамилией. Запомни, с этой минуты ты просто матрос, и больше никто. Ясно?

— Ясно, Шульц, — ответил Томас.

— И я не желаю никогда больше ничего о тебе знать. Понял?

— Понял. — Томас шагнул к двери своего номера.

— Ты куда?! — остановил его Шульц.

— У меня там остался паспорт. Он мне может понадобиться.

— Где он?

— В верхнем ящике тумбочки.

— Подожди здесь, — сказал Шульц, — я сам его принесу. — Он открыл дверь, вошел в комнату и через минуту вернулся с паспортом. — Вот, бери и постарайся в дальнейшем думать головой, а не тем местом, которое так нравилось жене Куэйлса. А теперь убирайся. Мне надо собирать по частям этого идиота.

Томас спустился по лестнице в вестибюль и прошел мимо стола, где играли в кости. Он ничего не сказал клерку, с любопытством посмотревшему на него, так как на его куртке были пятна крови. Томас вышел на улицу. Машина Шульца стояла как раз за «кадиллаком» Куэйлса. Томас сел в машину, завел мотор и медленно поехал в направлении магистрального шоссе. Он вовсе не хотел, чтобы его остановили в Лас-Вегасе за нарушение скорости. А пятна с куртки он смоет позже.

— Я люблю тебя, — сказал он.

Они лежали рядом на кровати, натянув одеяло до подбородка, его рука покоилась на ее груди. Было семь часов вечера, и в комнате стоял полумрак. Они обошли двадцать картинных галерей. Никакой барьер в его восприятии не рухнул. Потом пообедали в итальянском ресторанчике, владелец которого ничего не имел против девушек в красных шерстяных чулках. За обедом Рудольф сказал, что не сможет завтра пойти с ней на футбол, и объяснил почему. Джин приняла это спокойно и взяла у него билеты. Она сказала, что пойдет с одним знакомым, который когда-то играл полузащитником в команде Колумбийского университета. И продолжала с аппетитом есть.

Когда они вернулись после долгих хождений по городу, оба почувствовали, что продрогли: декабрьский день выдался пронзительно-холодный. Рудольф поставил чайник, и они выпили по чашке горячего чая с ромом.

— Хорошо бы разжечь огонь, — сказала она, свернувшись клубочком на диване и сбросив на пол туфли.

— В следующей квартире, которую я сниму, будет камин, — сказал он.

В дыхании обоих чувствовался ром с лимоном.

Они не спеша предались любви.

— Таким и должен быть субботний вечер зимой в Нью-Йорке, — сказала она, когда, устав от ласк, они умиротворенно лежали рядом. — Искусство, спагетти, ром и постель.

Он рассмеялся и крепче прижал ее к себе, сожалея о годах воздержания. Возможно, именно воздержание подготовило его к встрече с ней, сделало его открытым для нее. И даже зависимым от нее.

— Я люблю тебя, — сказал он. — Я хочу, чтобы ты вышла за меня замуж.

Минуту она лежала молча, потом отодвинулась от него, откинула одеяло, встала и начала одеваться. «Я все испортил», — подумал он.

— Ты что?

— Эту тему я никогда не обсуждаю голой, — серьезно ответила она.

Рудольф снова рассмеялся, но ему было далеко не весело. Сколько же раз эта прелестная, уверенная в себе девушка, с собственными загадочными правилами поведения, обсуждала вопрос о замужестве? И со сколькими мужчинами? Никогда раньше он не испытывал ревности. Бесполезное, нерентабельное чувство.

Он смотрел, как стройная тень движется по темной комнате, слышал шуршание одежды. Джин вышла в гостиную. Плохой знак? Или хороший? Лучше лежать здесь и не идти за ней? У него ведь это вырвалось — «Я люблю тебя» и «Я хочу на тебе жениться».

Он вылез из постели и быстро оделся. Джин сидела в гостиной и настраивала приемник. Голоса дикторов звучали исключительно доброжелательно, вежливо и сладко, тем не менее произнеси такой голос: «Я люблю тебя» — никто бы не поверил.

— Налей чего-нибудь, — сказала она, не поворачиваясь.

Он налил ей и себе бурбона с водой. Она пила, как мужчина. Какой предыдущий любовник научил ее этому?

— Ну так как? — Он стоял перед ней, чувствуя, что положение складывается не в его пользу и он похож на просителя. Он пришел из спальни босиком, без пиджака и без галстука. Не самый подходящий вид для мужчины, делающего предложение.

— У тебя на голове настоящий ералаш, — сказала она. — Ты гораздо симпатичнее такой взъерошенный.

— Может, у меня и в словах ералаш? Или ты не поняла, что я сказал в спальне?

— Почему же, поняла. — Она выключила радио и села в кресло, держа обеими руками стакан с бурбоном. — Ты хочешь на мне жениться.

— Совершенно верно.

— Давай пойдем в кино. Тут за углом идет картина, которую мне хочется посмотреть.

— Не увиливай.

— Завтра ее показывают последний день, а тебя завтра здесь не будет.

— Я жду ответа.

— Я должна быть польщена?

— Нет.

— Ну а я действительно польщена. Теперь пошли в кино.

Но она не двигалась. Сидела в полутени, освещенная сбоку лампой, хрупкая, уязвимая. Глядя на нее, он понял, что сказал ей то, что хотел сказать, что его слова были продиктованы не чувственностью, вспыхнувшей в нем в холодный день, а глубокой потребностью.

— Если ты скажешь «нет», это меня убьет.

— Ты в этом убежден? — Наклонив голову, она смотрела в свой стакан и помешивала бурбон пальцем. Ему были видны только ее макушка и поблескивающие в свете лампы распущенные по плечам волосы.

— Да.

— А если правду?

— Отчасти, — сказал он. — В какой-то мере я убежден. Меня это в какой-то мере убьет.

Теперь рассмеялась она.

— По крайней мере ты будешь честным мужем.

— Я жду ответа, — настаивал Рудольф. Он взял ее за подбородок и заставил посмотреть себе в глаза. В ее взгляде были сомнение и испуг, маленькое личико побледнело.

— В следующий раз, когда приедешь в Нью-Йорк, позвони мне, — сказала она.

— Это не ответ, — сказал Рудольф.

— В какой-то мере ответ, мне надо подумать.

— Почему?

— Потому что я позволила себе нечто отнюдь не делающее мне чести и теперь должна сообразить, как сделать, чтобы я вновь могла себя уважать.

— Что же ты такого наделала? — Он не был уверен, что ему хочется узнать правду.

— Когда мы познакомились с тобой, у меня был роман. Он до сих пор продолжается. Я поступаю так, как, я думала, никогда не поступлю в жизни: сплю сразу с двумя мужчинами! И тот тоже хочет на мне жениться.

— Счастливая девушка, — с горечью сказал Рудольф. — Это он выступает под видом девушки, с которой ты делишь квартиру?

— Нет. Девушка действительно существует. Могу тебе ее продемонстрировать.

— Ты поэтому никогда не приглашала меня к себе? Он живет с тобой?

— Нет.

— Но он бывал у тебя? — Рудольф с удивлением почувствовал, что это его глубоко ранило, и тем не менее ему хотелось разбередить в себе эту рану еще больше.

— Знаешь, что делало тебя особенно милым? — сказала Джин. — То, что ты был слишком уверен в себе и поэтому не задавал никаких вопросов. Если любовь меняет тебя в худшую сторону, то уж лучше не люби никого.

— Что за паршивый день, — пробормотал Рудольф.

— Насколько я понимаю, вот все и решилось. — Джин встала и осторожно поставила стакан на стол. — Кино отменяется.

Он смотрел, как она надевает пальто. «Если она сейчас уйдет, — подумал он, — я больше никогда ее не увижу». Он подошел к ней, обнял и поцеловал.

— Ты ошибаешься. Кино не отменяется.

Она улыбнулась ему, но губы ее дрожали, словно улыбка далась ей с трудом.

— Тогда поскорее одевайся. Терпеть не могу опаздывать к началу.

Он прошел в спальню, причесался, надел галстук и туфли. Надевая пиджак, он взглянул на смятую постель, арену сражения.

Вернувшись в гостиную, Рудольф обнаружил, что Джин повесила себе на плечо сумку с аппаратурой. Он попытался отговорить ее, но она упорствовала.

— Я уже достаточно долго пробыла здесь для одной субботы, — сказала она.

— Вы абсолютно уверены? Вы всюду посмотрели, миссис Берк? — спросил мистер Гринфилд, адвокат, к которому ее направил агент Колина. Или, вернее, один из целой баталии адвокатов, чьи фамилии значились на двери конторы в изысканном доме на Беверли-Хиллз. Все, кто значился на двери, казалось, были равно озадачены ее проблемой, равно умны, хорошо одеты, вежливы, улыбчивы, исполнены сочувствия, все они были равно дорогими и равно беспомощными.

— Я перевернула весь дом, мистер Гринфилд, — ответила Гретхен. — Нашла сотни рукописей, сотни счетов, многие из которых еще не оплачены, но никакого завещания.

Мистер Гринфилд хотел вздохнуть, но удержался. Это был моложавый мужчина в рубашке, застегивающейся на пуговицы, что указывало на его принадлежность к юридическим институтам Восточного побережья, и с яркой бабочкой, что указывало на нынешнюю принадлежность к Калифорнии.

— Вам известно, имел ли ваш муж сейфы?

— Нет, по-моему, у него их не было. В этом отношении он был человеком небрежным.

— Боюсь, он небрежно относился к целому ряду вещей, — сказал мистер Гринфилд. — Чтоб не оставить завещания…

— Ну откуда же он знал, что вот-вот умрет? Он ни одного дня в жизни не болел.

— Это облегчает дело, когда человек думает о разных возможностях, — сказал мистер Гринфилд. Гретхен была уверена, что он составил свое первое завещание, когда ему был двадцать один год. Мистер Гринфилд наконец разрешил себе вздохнуть.

— Со своей стороны мы тоже предпринимали тщательный розыск. Это совершенно невероятно, но у вашего мужа даже не было своего постоянного юриста. Все контракты составлял его агент, и, как этот агент утверждает, ваш муж зачастую даже не читал их. А во время развода со своей первой женой он позволил ее адвокату составить бракоразводное соглашение.

Гретхен никогда не приходилось встречаться с бывшей миссис Берк, но сейчас, после смерти Колина, она узнала о ней немало. Когда-то она была стюардессой, потом манекенщицей. Страшно любила деньги, но зарабатывать их считала не женским и отвратительным занятием. После развода она получала от Колина двадцать тысяч долларов в год, а незадолго до его смерти затеяла судебную тяжбу с целью добиться увеличения алиментов до сорока тысяч, так как доходы Колина, с тех пор как он начал работать в Голливуде, резко возросли. Много времени она проводила за границей, а в Америке сожительствовала с каким-то молодым человеком, проживая с ним то в Нью-Йорке, то в Палм-Бич, то в Солнечной долине. Замуж за своего любовника выходить не собиралась, и это было разумно: единственный пункт, который Колину удалось вставить в контракт о разводе, предусматривал автоматическое прекращение выплаты алиментов в случае ее вторичного замужества. Судя по всему, она и ее адвокаты отлично разбирались в законах, и сразу же после похорон, на которые она не приехала, на счет Колина в банке и на его недвижимое имущество был наложен арест, чтобы воспрепятствовать Гретхен продать дом.

Поскольку у Гретхен не было отдельного счета в банке — при необходимости она брала деньги у Колина, а его секретарь оплачивал счета, — она осталась без единого цента, и, если бы не Рудольф, ей было бы не на что жить. Колин не был застрахован, так как считал американские страховые компании величайшими грабителями, поэтому Гретхен не получила после его смерти страховки. Катастрофа произошла исключительно по вине Колина — он врезался в дерево из-за собственной небрежности, и округ Лос-Анджелеса собирался предъявить счет за нанесенный дереву ущерб, — поэтому Гретхен некому было предъявить претензии и требовать компенсации.

— Мне необходимо уехать из этого дома, мистер Гринфилд, — сказала Гретхен. Особенно тяжело ей было по вечерам: неясные шорохи в темных углах, смутная надежда, что в любую минуту откроется дверь и войдет Колин, на ходу ругая какого-нибудь актера или оператора.

— Я хорошо вас понимаю, — откликнулся мистер Гринфилд. Он действительно оказался порядочным человеком. — Но если вы освободите дом, если просто перестанете здесь жить, бывшая жена мистера Берка наверняка сумеет найти какой-нибудь удобный для нее параграф в законе и въедет туда. У нее очень хорошие адвокаты, очень хорошие. — Восхищение другим профессионалом было искренним: все, чьи фамилии значились на двери изысканного дома, искренне воздали должное всем, чьи фамилии значились на двери соседнего изысканного дома. — И если существует какая-то лазейка, они непременно ее отыщут. А в законах — стоит только как следует покопаться — почти всегда можно найти удобную лазейку.

— Удобную, только не для меня, — безнадежно сказала Гретхен.

— Это вопрос времени, дорогая миссис Берк. — Мягкий укор клиентке за нетерпение. — Дело слишком запутанное. Дом записан на имя вашего мужа. По закладной деньги за него полностью пока не выплачены. Размеры состояния не определены и, возможно, еще много лет не будут определены. Мистер Берк получал солидные, весьма солидные, проценты с доходов от проката поставленных им трех фильмов, его авторские права предусматривали долгосрочное участие в прибылях кинокомпании, гонорары за прокат его картин за границей, а также за возможную экранизацию пьес, к которым он имел непосредственное отношение. — Перечисление всех этих проблем, с которыми придется разбираться до того, как на папке с именем «Колин Берк» будет написано «Дело закрыто», явно доставило мистеру Гринфилду неизъяснимое удовольствие. Если бы этому законнику пришлось заниматься менее сложными делами, он нашел бы для себя другую, предъявляющую большие требования профессию. — Надо будет собрать мнения экспертов, свидетельства служащих студии, пойти на переговоры с другой стороной — где-то уступить, на чем-то настоять.

— У Колина был всего один брат, — сказала Гретхен. — И он заявил мне, что ему ничего не нужно.

Брат приезжал на кремацию. Это был подтянутый молодой полковник авиации, сражавшийся в качестве летчика в Корее и на похоронах взявший все в свои руки, даже отстранив Рудольфа. Это он настоял на том, чтобы не было никакой религиозной церемонии, и сказал Гретхен, что когда они с Колином говорили о смерти, они обещали друг другу, что тела их просто сожгут. После кремации брат Колина нанял частный самолет и развеял прах Колина над Тихим океаном. Он просил Гретхен звонить ему, если что-то понадобится. Но что мог сделать прямолинейный полковник авиации для вдовы своего брата, опутанной законом, — разве только расстрелять из пулемета на бреющем полете бывшую миссис Берк или разбомбить контору адвокатов?!

Гретхен поднялась с кресла.

— Спасибо вам за все, мистер Гринфилд, — сказала она. — Извините, что отняла у вас столько времени.

— Ну что вы, — с положенной адвокату любезностью ответил мистер Гринфилд. — Я, естественно, буду держать вас в курсе дел.

Он проводил ее до выхода из конторы. Она была уверена, что он не одобрял ее туалета — а она была в голубом платье, — хотя по его лицу ничего нельзя было сказать.

Гретхен шла по длинному проходу между рядами столов, за которыми, не поднимая головы, быстро печатали машинистки: акты, завещания, жалобы, вызовы, контракты, петиции по поводу банкротства, трансферты, докладные, резюме, предписания, иски.

Печатая, они стирают память о Колине Берке, подумала она. День за днем, день за днем.

Он услышал позади себя шаги, но не обернулся.

— Ночка будет тяжелая, — сказал подошедший к нему человек. — Плывем прямо навстречу шторму.

Томас хмыкнул. Он узнал голос Дуайера, парня родом со Среднего Запада. Иногда в его интонациях проскальзывало что-то не мужское. Зубы у Дуайера торчали вперед, и на судне за ним закрепилась кличка Кролик.

— Это я по капитану понял, — продолжал Дуайер. — Молится на мостике. Говорят ведь: взял на борт священника — жди плохой погоды.

Томас молчал.

— Надеюсь, что хоть не в очень сильный шторм попадем, — сказал Дуайер. — А то многие посудины вроде нашей, класса «Либерти», в шторм просто раскалываются пополам. К тому же загрузили нас будь здоров. Ты заметил, какой у нас крен на левый борт?

— Нет.

— Ну, так он есть. Ты впервой плаваешь?

— Во второй раз.

Дуайер нанялся на судно в Саванне, куда они заходили после первого плавания Томаса.

— Чертова галоша! Я нанялся сюда только потому, что мне тут кое-что светит.

Томас знал: Дуайер хочет, чтобы он спросил его, что тот имеет в виду, но молчал, вглядываясь в темнеющий горизонт.

— Понимаешь, — продолжал Дуайер, поняв, что Томас не собирается поддерживать разговор, — у меня диплом третьего помощника. На американских судах мне пришлось бы ждать повышения много лет. А на корыте вроде этого, глядишь, кто-нибудь из наших подонков-офицеров по пьянке свалится за борт или в каком-нибудь порту угодит в полицию, и вот тут-то у меня появится шанс, ясно?

Томас промычал в ответ что-то невразумительное. Он ничего не имел против Дуайера, но и не испытывал к нему особой симпатии.

— Ты тоже собираешься сдать на помощника, да? — спросил Дуайер.

— Я об этом не думал, — нехотя ответил Томас.

Погода ухудшалась, и вода стала окатывать палубу. Спасаясь от брызг, Томас плотнее запахнулся в куртку. Под ней у него был надет толстый синий свитер. Старый норвежец, умерший в гостинице, был, должно быть, большим мужиком, и Томас чувствовал себя уютно в его одежде.

— Это единственный стоящий вариант. Я это понял сразу, как только вышел в море в первый раз. Простой матрос остается ни с чем. Пока плавает, живет как собака, а в пятьдесят лет его списывают как развалину. Даже на американских пароходах, где тебе и профсоюзы, и еще не знаю что, и свежие фрукты. Большое дело — свежие фрукты! Так что надо думать о будущем. Офицерская нашивка на погонах не помешает. После этого рейса я поеду в Бостон держать экзамен на второго помощника.

Томас взглянул на него с любопытством. На Дуайере были белая матросская шапочка, натянутая поверх желтой зюйдвестки, и высокие крепкие рабочие сапоги на резиновой подошве. Он был небольшого роста и походил на мальчишку, нарядившегося на карнавал в новый аккуратный костюмчик матроса дальнего плавания. От морского ветра его лицо приобрело розоватый оттенок, но не такой, как у людей, проводящих целые дни на воздухе, а скорее как у непривычной к холоду девушки, разрумянившейся на морозе. Длинные темные ресницы окаймляли мягкие черные глаза, в которых застыло почти просительное выражение. Рот у него был слишком большой, а беспокойные губы — слишком пухлые. Дуайер то совал руки в карманы, то вынимал их.

Черт, подумал Томас, неужели он поэтому поднялся ко мне на палубу и заговорил. И вообще, чего это он всегда улыбается мне, когда проходит мимо? Лучше сразу показать ему, что не на того напал.

— Если ты такая образованная шишка с дипломом помощника в кармане и все такое, чего ради торчишь тут с нами, простыми матросами? — грубо сказал Томас. — Может, твое место на шикарном теплоходе? Нацепил бы офицерский белый китель и танцевал бы с какой-нибудь богатой наследницей!

— Я нисколько не задаюсь, Джордах, — виновато сказал Дуайер. — Честное слово, не задаюсь. Просто иногда хочется с кем-нибудь поговорить, а ты вроде одного со мной возраста, к тому же американец, и потом знаешь себе цену, я это сразу заметил. Все остальные на этом пароходе — просто скоты. Вечно надо мной насмехаются. А я не такой, как они, у меня есть честолюбие. Я не играю с ними в их шулерский покер. Ты наверняка это заметил.

— Ничего я не заметил, — сказал Томас.

— Они думают, что я гомик. Ты и этого не заметил?

— Нет, не заметил, — ответил Томас. В кают-компании он бывал только во время завтрака, обеда и ужина.

— Это моя беда, — сказал Дуайер. — Куда бы я ни пришел наниматься третьим помощником, всюду повторяется одно и то же. Сначала проверяют мои документы и рекомендации, потом пару минут со мной разговаривают, потом начинают этак странно на меня поглядывать и говорят, что вакансий нет. А я уже наперед знаю, что вот сейчас опять на меня так посмотрят. Но только я вовсе не гомик, Джордах! Клянусь Богом!

— Тебя никто не заставляет ни в чем клясться, — сказал Томас. От этого разговора ему стало не по себе. Он не желал ничего знать о чужих секретах и неприятностях. Ему хотелось просто выполнять свою работу, заходить на судне в разные порты и плавать по морям в одиночестве.

— Да у меня, черт побери, невеста есть! — крикнул Дуайер, вытащил из заднего кармана брюк бумажник и вынул из него фотографию. — На, посмотри. — Он сунул фотографию Томасу под нос. — Это моя девушка и я. Прошлым летом в Наррангасс-Бич. — На снимке очень хорошенькая пухлая девушка со светлыми кудряшками стояла рядом с Дуайером, невысоким, но поджарым и мускулистым, как боксер легкого веса. Оба были в купальных костюмах. — Ну разве я похож на гомика? И разве девушка похожа на такую, что пойдет за гомика?

— Нет, — признался Томас.

Волна, ударившись о нос судна, обдала фотографию брызгами.

— Спрячь лучше, — сказал Томас. — А то от воды испортится.

Дуайер достал носовой платок, вытер карточку и убрал ее в бумажник.

— Я просто хотел, чтоб ты знал, — сказал он, — что, если мне иногда захочется подойти к тебе поговорить, в этом ничего такого нет.

— Ладно, — сказал Томас. — Буду знать.

— Главное, чтоб была ясность, — почти воинственно сказал Дуайер. — Вот и все. — Он резко повернулся и зашагал прочь по проходу между банками с нефтью, выставленными на палубу.

Томас тряхнул головой, почувствовав на лице холодные брызги. У всех свои заботы. Полный пароход забот. Но если каждый на этом чертовом судне будет рассказывать тебе о том, что его гложет, впору сигануть за борт.

Он присел на носу, чтобы избежать брызг, и лишь время от времени поднимался, чтобы посмотреть, нет ли чего впереди, — он ведь был на вахте.

«Стать помощником, — подумал он. — Если собирается работать на море — почему бы и нет? Надо расспросить как бы между прочим Дуайера, что требуется, чтобы им стать. Не важно, гомик Дуайер или нет».

Их женитьба чуть было вообще не расстроилась. Джин долго колебалась, не говоря ни да, ни нет, и он каждый раз, когда они виделись — а виделись они редко, — был готов предъявить ей ультиматум. Большую часть времени у него отнимала работа в Уитби и Порт-Филипе, а когда он наконец вырывался в Нью-Йорк, его частенько ожидало там сообщение на автоответчике, в котором Джин ставила его в известность, что уехала за город снимать очередной репортаж. Однажды вечером он видел ее в ресторане после театра в компании худосочного молодого человека с маленькими, круглыми, как бусинки, глазками, длинными спутанными лохмами и недельной давности темной щетиной на подбородке. При следующей встрече он спросил ее, кто это такой, и она призналась, что он — тот самый парень, с которым у нее был роман. А когда Рудольф спросил, продолжает ли она с ним спать, она ответила, что это не его дело.

Рудольфу было унизительно сознавать, что его соперник так неказист собой, и когда Джин сказала, что парень считается одним из лучших рекламных фотографов страны, это ничуть его не утешило. В тот вечер он хлопнул дверью и ушел, решив ждать, пока она сама ему позвонит, но она не звонила, и в конце концов, когда ему стало совсем невмоготу, он позвонил ей, мысленно поклявшись, что будет с ней только спать, но ни за что на ней не женится.

Джин существенно поколебала его представление о себе, и лишь в постели, где им было так хорошо друг с другом, пропадало гложущее его смутное ощущение, что вся эта ситуация для него оскорбительна. Все мужчины уверяли, что все знакомые им девушки только и думают, как бы окрутить парня и выйти замуж. Какой же изъян в его характере, какой недостаток в нем как любовнике, какая вообще неприятная черта в нем побудила обеих девушек, которым он рискнул сделать предложение, отвергнуть его?

История с Вирджинией Колдервуд ничуть не улучшила его настроения. Старик Колдервуд последовал его совету и отпустил дочь в Нью-Йорк, где она поступила на курсы секретарей. Но если Вирджиния теперь и занималась стенографией и машинописью, то у нее было по меньшей мере странное расписание, потому что почти всякий раз, как Рудольф приезжал в Нью-Йорк, он обязательно видел ее возле своего дома: она либо пряталась в парадном напротив, либо делала вид, что случайно проходит мимо. Она звонила ему среди ночи, иногда по три, а то и по четыре раза, чтобы сказать: «Руди, я люблю тебя. Я люблю тебя! Я хочу тебя!»

Стремясь избежать встреч с ней, он, приезжая в Нью-Йорк, стал останавливаться в разных отелях, но из каких-то ханжеских соображений Джин отказывалась приходить к нему в отель, так что он лишил себя даже радостей постели. Джин по-прежнему не разрешала ему заезжать за ней, и он так и не видел, где она жила, и не встречал ее напарницы.

Вирджиния засыпала его длинными письмами, до ужаса откровенно описывая свои сексуальные терзания языком Генри Миллера, чье творчество она, должно быть, прилежно изучила. Письма приходили к нему домой в Уитби, на квартиру, в контору в магазине — достаточно было бы какой-нибудь секретарше по небрежности вскрыть хоть одно, и старик Колдервуд перестал бы с ним разговаривать.

Когда он рассказал Джин про Вирджинию, она только посмеялась, заметив: «Ах ты, несчастный обаяшка!» А когда они однажды поздно подъехали к его квартире и он заметил Вирджинию в темном подъезде напротив, Джин хотела было пойти туда и пригласить ее на бокал вина.

Все это отражалось на его работоспособности: с удивлением он обнаружил, что ему приходится по нескольку раз перечитывать простые отчеты, прежде чем до него доходит смысл. Спал он беспокойно и просыпался разбитым. Впервые в жизни у него появились прыщики на подбородке.

Как-то на вечеринке в Нью-Йорке он познакомился с полногрудой блондинкой, вокруг которой весь вечер крутились трое мужчин, но она явно дала понять Рудольфу, что хотела бы уехать домой с ним. Он привез блондинку в ее квартиру рядом с Пятой авеню, узнал, что она женщина богатая, что она разведена, одинока, что ей надоели мужчины, гоняющиеся за ней по Нью-Йорку, и что она находит его восхитительно сексуальным (хорошо бы она выразила это иначе). Они легли в постель после одной порции виски, но он никак не сумел проявить себя и был вынужден бежать под хриплый смех, несшийся из-под простыни.

— Самым несчастливым днем моей жизни, — сказал он Джин, — был тот, когда ты приехала в Порт-Филип снимать магазин.

Тем не менее, что бы ни случилось, он не переставал любить ее, по-прежнему хотел на ней жениться и жить с ней до конца своих дней.

Он звонил ей целый день, десять раз, двенадцать, но никто не снимал трубку. «Ну еще, последний раз, — решил он, уныло сидя в гостиной своей нью-йоркской квартиры. — Еще самый последний раз, и, если ее нет дома, пойду напьюсь до чертиков, буду приставать к девкам и с кем-нибудь подерусь в баре, и, если, возвращаясь домой, увижу в подъезде Вирджинию Колдервуд, приведу ее сюда, пересплю с ней, а потом позвоню в психиатричку, чтобы приехали со смирительными рубашками и забрали нас обоих».

Гудки, гудки — он уже собирался повесить трубку, как вдруг на другом конце провода раздался тихий, по-детски вкрадчивый голос Джин:

— Алло?

— У тебя был испорчен телефон? — спросил он.

— Не знаю. Меня весь день не было дома.

— Может, тебя не будет дома и всю ночь?

После паузы она ответила:

— Нет.

— Мы увидимся? — Он был готов бросить трубку, если она скажет «нет». Однажды он сказал ей, что она вызывает у него только два чувства: либо ярость, либо экстаз.

— А ты хочешь?

— Значит, в восемь? Не пей ничего дома. Приедешь и выпьешь у меня. — Он выглянул в окно — Вирджинии Колдервуд нигде не было видно.

— Я должна принять ванну, и мне не хочется никуда лететь сломя голову. Может, ты приедешь ко мне?

— Звенят литавры, трубят фанфары! — сказал он.

— Пожалуйста, не пытайся блистать познаниями, — сказала она, но фыркнула.

— Какой этаж?

— Четвертый. Лифта нет. Побереги свое сердце. — Она повесила трубку.

Он принял душ и переоделся. Руки у него дрожали, и, бреясь, он здорово порезался. Кровь долго не останавливалась, и лишь в пять минут девятого он нажал кнопку ее звонка в доме на Восточной Сороковой улице.

Дверь открыла незнакомая ему девушка в джинсах и свитере.

— Привет. Меня зовут Флоренс, — сказала она и крикнула: — Джинни, кавалер прибыл.

— Входи, Руди, — раздался голос Джин из-за двери, выходившей в холл. — Я крашусь.

— Спасибо, Флоренс, — поблагодарил Рудольф и прошел в комнату Джин.

Она сидела голая за столом перед маленьким зеркалом и красила ресницы. Он и не догадывался, что она красит ресницы. Но ничего не сказал ей. Ни о ее ресницах, ни о том, что она сидит голая. Он в изумлении оглядывал комнату. Стены почти сплошь были оклеены его фотографиями: Рудольф улыбающийся, хмурящийся, щурящийся, что-то пишущий в блокноте. Некоторые снимки маленькие, другие увеличены до невероятных размеров. И на всех он был в самом выгодном ракурсе. «Все позади, — благодарно подумал он. — Все позади. Она решилась».

— Я откуда-то знаю этого человека, — сказал он.

— Я так и думала, что ты его узнаешь, — сказала Джин. Изысканная в своей упругой розовой наготе, она продолжала спокойно красить ресницы.

С заработанными деньгами в кармане и с болтающейся через плечо сумкой покойного норвежца он спустился по трапу. Дуайер шел следом. Никто не попрощался с Томасом. С той ночи, когда во время шторма Фальконетти выбросился за борт, матросы перестали разговаривать с Томасом. Ну и черт с ними! Фальконетти сам виноват. Он обходил Томаса стороной, но, когда раны на лице зажили, начал срывать злость на Дуайере, если Томаса не было поблизости. Дуайер говорил, что Фальконетти при каждой встрече с ним непременно чмокает губами, а однажды, возвращаясь с вахты, Том услышал из каюты Дуайера крик. Дверь была не заперта, и, войдя, Томас увидел, что Дуайер лежит на полу, а Фальконетти стаскивает с него штаны. Томас двинул Фальконетти кулаком в нос, а затем пинком в зад вышвырнул из каюты.

— Я предупреждал тебя, — сказал он. — Теперь лучше не попадайся мне на глаза. Потому что всякий раз, как я увижу тебя, будешь получать еще порцию.

— Господи, Томми, — со слезами на глазах сказал Дуайер, натягивая штаны. — Я никогда не забуду, что ты для меня сделал! Тысячу лет буду помнить!

— Не распускай нюни! Больше он тебя не тронет, — ответил Томас.

Фальконетти больше не задевал никого. Он всячески старался избегать Томаса, но хотя бы раз в день им все равно приходилось где-нибудь сталкиваться. И каждый раз Томас говорил: «Подойди-ка сюда, скотина»; лицо у Фальконетти нервно дергалось, волоча ноги, он послушно подходил к Томасу, и тот с силой ударял его под дых. Делал он это нарочито демонстративно, на виду у матросов, но ни в коем случае не в присутствии офицера. Скрывать что-то от команды не имело смысла: увидев, во что в тот вечер он превратил физиономию Фальконетти, матросы обо всем догадались. Более того, Спинелли, палубный матрос, как-то сказал Томасу: «А я все думал, где я тебя раньше видел?» «А ты меня раньше не видел», — возразил Томас, хотя знал, что отрицать уже бесполезно. «Говори-говори, — сказал Спинелли. — Лет пять-шесть назад я видел, как ты нокаутировал одного негритоса на ринге в Куинсе». «Я ни разу в жизни не был в Куинсе». «Это твое дело, — примирительно замахал руками Спинелли, — меня это не касается».

Томас не сомневался, что Спинелли расскажет команде о своем открытии, а в профессиональном боксерском журнале «Ринг мэгэзин» любой без труда отыщет сведения о его карьере, но в открытом море ему беспокоиться не о чем. А вот на берегу надо держать ухо востро. Пока же он с удовольствием продолжал морально уничтожать Фальконетти. Как ни парадоксально, матросы, которых еще недавно Фальконетти терроризировал, хотя теперь и презирали его, но возненавидели Томаса за его обращение с итальянцем. Им было унизительно сознавать, что они долгое время терпеливо сносили выходки ничтожества, с которого за десять минут сумел сбить всю спесь человек, достававший многим из них лишь до плеча и за два рейса ни разу не повысивший голоса.

Фальконетти старался не заходить в кубрик, если знал, что Томас там. Однажды, когда он не сумел вовремя улизнуть, Томас не ударил его, но сказал:

— Сиди здесь, скотина. Я приведу тебе компанию.

Он спустился в каюту Ренвея. Негр сидел один на краю своей койки.

— Идем со мной, — сказал Томас.

Напуганный Ренвей последовал за ним. Увидев Фальконетти, он было попятился, но Томас втолкнул его в кубрик.

— Мы просто посидим как воспитанные люди рядом с этим джентльменом и послушаем музыку, — сказал Томас. В кубрике играло радио.

Томас сел справа от Фальконетти, а Ренвей — слева.

Фальконетти не шелохнулся. Тупо сидел, опустив глаза на неподвижно лежавшие на столе здоровенные ручищи.

— Ну ладно, на сегодня хватит. Теперь можешь идти, скотина, — наконец сказал Томас.

Фальконетти встал, не глядя на наблюдавших за ним матросов, вышел на палубу и прыгнул за борт. Второй помощник капитана, который находился в ту минуту на палубе, видел это, но был слишком далеко и не мог помешать ему. Судно развернулось, и с полчаса они без особого усердия кружили на месте в поисках, но море было слишком бурным, а ночь слишком темной, и найти Фальконетти не представлялось возможным.

Когда Гретхен подъехала к дому, шел дождь — бурный тропический калифорнийский ливень, — он приминал к земле цветы, серебряными пулями отскакивал от черепичных крыш, размывал оставленные бульдозерами кучи земли на склоне холма и нес эту землю вниз, в сады и бассейны соседей. Прошло два года с тех пор, как умер Колин, но Гретхен машинально заглянула в открытый гараж, чтобы посмотреть, не там ли его машина.

Оставив учебники в своем стареньком «форде», она побежала к дому, и, хотя до входной двери было всего несколько ярдов, дождь вымочил ей волосы насквозь. Войдя в дом, она сбросила плащ и тряхнула мокрой головой. Только половина пятого, но дом тонул в темноте, и она включила в холле свет. Билли ушел с друзьями на конец недели в горы, и она надеялась, что там погода лучше, чем на побережье.

Она открыла почтовый ящик. Какие-то счета, рекламы и письмо из Венеции — почерк Рудольфа.

Грэтхен прошла в гостиную, на ходу включая всюду свет. Скинула мокрые туфли, плеснула в стакан немного виски, разбавила содовой и, забравшись на диван, поджала под себя ноги, радуясь, что она в теплой и освещенной комнате. Ей удалось одержать победу над бывшей женой Колина, и она намеревалась остаться в этом доме. Суд постановил, что до окончательного определения размеров состояния Колина ей будет выплачиваться временное пособие в счет ее доли, и теперь она уже не зависела от Рудольфа.

Она распечатала письмо от него. Длинное. Живя в Америке, он предпочитал звонить по телефону, но сейчас, путешествуя по Европе, писал ей письма. Надо полагать, у него масса свободного времени, потому что писал он часто. Письма приходили из Лондона, Дублина, Эдинбурга, Парижа, Сен-Жан-де-Люса, Амстердама, Копенгагена, Женевы, Флоренции, Рима, Ишии, Афин и из гостиниц маленьких, неизвестных ей городков, где они с Джин останавливались на ночь.

«Дорогая Гретхен, — читала она. — В Венеции идет дождь, и Джин ушла фотографировать. Она говорит, что в дождь можно наиболее удачно поймать настроение Венеции — и снизу вода, и сверху вода. Я же уютно устроился в нашем номере и не испытываю никакой тяги к прекрасному. А еще Джин готовит тематические серии фотографий и снимает людей в самых плачевных обстоятельствах. Она утверждает, что лишения и старость, а желательно и то и другое, особенно хорошо раскрывают характер людей и страны. Я даже не пытаюсь с ней спорить. Я предпочитаю красивых молодых людей и солнечный свет, но я ведь всего лишь ее муж-обыватель.

Бесконечно наслаждаюсь чудесными плодами праздности. После всех этих лет суеты и напряженной работы я обнаружил, что ленив и мне для счастья более чем достаточно посмотреть за день два шедевра, бесцельно бродить по чужому городу, а то и часами сидеть за столиком в кафе, точно я какой-нибудь француз или итальянец, и, делая вид, будто я понимаю толк в искусстве, торговаться в картинных галереях, покупая полотна новых художников, о которых никто никогда не слышал и чьи работы скорее всего превратят мою гостиную в Уитби, когда я наконец вернусь туда, в камеру ужасов.

Любопытно, что, несмотря на происхождение отца, который был лишь наполовину американцем, а наполовину немцем, у меня нет ни малейшего желания побывать в Германии. Джин там бывала, но не стремится снова поехать. Она говорит, Германия в главном ничем не отличается от Америки. Я склонен верить ее мнению.

Джин — самая прелестная женщина на свете, а я — жутко любящий муж и потому ношу за ней ее фотоаппараты, лишь бы каждую минуту быть рядом. Конечно, когда нет дождя. У Джин удивительно острый глаз, и за шесть месяцев, проведенных с ней в Европе, я узнал больше, чем узнал бы за шестьдесят лет, путешествуя в одиночку. У нее нет никакой тяги к литературе, она даже газеты не читает, а театр наводит на нее скуку, так что эту сферу жизни я беру на себя. А еще она отлично водит наш маленький «фольксваген», и у меня есть возможность лоботрясничать и любоваться природой, видами Альп и долиной Роны, не боясь свалиться в пропасть. Мы с ней заключили соглашение: она водит машину с утра, а за обедом выпивает бутылку вина, и после этого машину вожу я, трезвый.

Мы теперь не останавливаемся в фешенебельных местах, как делали во время медового месяца, потому что — так говорит Джин — «сейчас у нас уже настоящая жизнь». И мы от этого не страдаем. Джин очень общительная, и с помощью моего французского, ее итальянского, а также нашего родного английского, на котором говорят почти все, мы неожиданно для себя заводим знакомства с самыми разными людьми: с виноградарем из Бургундии, с массажистом с биаррицкого пляжа, с регбистом из Лурда, с художником-абстракционистом, с многочисленными священниками, рыбаками, с актером, снимающимся в эпизодах во французских фильмах, со старыми англичанками, путешествующими в туристских автобусах, с бывшими десантниками английской армии, с американскими солдатами, размещенными на базах в Европе, и даже с членом парижской палаты депутатов, который утверждает, что единственная надежда мира — это Джон Фицджеральд Кеннеди. Если случайно увидишься с Кеннеди, не забудь ему это передать.

Самые приятные люди — англичане: их просто нельзя не любить. Лучше англичан могут быть только другие англичане. У них словно туман стоит перед глазами, хотя говорить им об этом бесполезно. Каким-то образом все колесики власти сработали не так, и, выиграв войну ценой обескровливания народа и исчерпанием запасов его мужества, они все отдали немцам. Я вовсе не хочу, чтобы немцы — или любой другой народ — голодали, но англичане имели право надеяться, что они смогут жить, когда умолкнут пушки, по крайней мере в таких условиях, в каких жил прежде их враг.

Так или иначе, до того как Билли стукнет двадцать, ты должна обеспечить ему хорошую прививку приобщения к Европе, пока Европа еще является Европой, а не стала Парк-авеню, или Университетом Южной Калифорнии, или Скарсдейлом, или Гарлемом, или Пентагоном. Все это — или по крайней мере кое-что из упомянутого, — возможно, хорошо для нас, но было бы печально, если бы в подобное превратился Рим, или Париж, или Афины.

Я был в Лувре, в Рикс-музее в Амстердаме, в Прадо, и я видел львов в Делосе и золотую маску в афинском музее, и, если бы я ничего больше не видел, стал глухонемым и никем не любимым, возможность увидеть эти вещи стоила бы куда больше шести месяцев, проведенных вдали от родной земли».

Зазвонил телефон, Гретхен отложила письмо, встала с дивана и сняла трубку. Звонил Сэм Кори — старый режиссер по монтажу, работавший вместе с Колином над всеми его тремя картинами. Сэм, преданная душа, звонил ей по меньшей мере три раза в неделю, и иногда она ходила с ним в студию на просмотры новых фильмов, которые, по его мнению, могли ее заинтересовать. Сэму было пятьдесят пять, он был давно и счастливо женат, и она чувствовала себя с ним легко и просто. Он был единственным человеком из окружения Колина, с кем она продолжала поддерживать отношения.

— Гретхен, — сказал Сэм, — сегодня мы смотрим очередную ленту «Nouvelle Vague» [25]. Только что получили из Парижа. А потом я приглашаю тебя поужинать.

— Извини, Сэм, но я не смогу пойти. Ко мне сегодня приезжает один из моих сокурсников, с которым мы должны работать.

— Занятия, занятия, — проворчал Сэм. — Старые добрые школьные годы. — Он бросил школу в девятом классе и не испытывал никакого благоговения перед высшим образованием.

— Как-нибудь в другой раз, Сэм, хорошо?

— Что за разговор, конечно, — ответил он. — Твой дом еще не смыло с холма?

— Почти.

— Чего еще ждать от Калифорнии.

— В Венеции тоже дождь, — сказала Гретхен.

— Откуда ты достаешь такую сверхсекретную информацию?

— Я сижу и читаю письмо от брата. Он сейчас в Венеции. И там дождь.

Сэм познакомился с Рудольфом, когда тот вместе с Джин гостил неделю у Гретхен. Когда они уехали, Сэм сказал, что Рудольф хороший парень, только слишком уж помешан на своей жене.

— Будешь писать ему, — сказал Сэм, — спроси, не хочет ли он вложить пять миллионов в одну дешевую картину, которую я собираюсь снимать.

Сэм, который много лет вращался в обществе невероятно богатых дельцов при Голливуде, был убежден, что люди, у которых на счету в банке больше ста тысяч долларов, существуют лишь для того, чтобы их доили другие. Исключение составляли лишь богачи, наделенные талантом. А талант нужен только для одного, считал Сэм, — снимать кино.

— Уверена, что он будет просто счастлив это сделать, — сказала Гретхен.

— Ладно, смотри там не промокни, крошка, — сказал Сэм и повесил трубку.

Сэм был самый спокойный из всех, кого она знала. Он пережил за годы работы на студиях немало бурь и вспышек темперамента, так как хорошо знал свое дело, — через его руки прошли тысячи миль кинопленки, он ловил ошибки, выправлял просчеты других людей, никогда не хвалил, выжимал из материала максимум возможного, не уходил с картины, когда становилось невозможно работать, решительно, без колебаний переходил с одного стиля на другой, был верен нескольким режиссерам, которых, несмотря на провалы, всегда считал профессионалами, посвятившими себя своему делу, и, не жалея сил, стремился наилучшим образом выполнять свою работу. Сэм видел спектакли, поставленные Колином, и когда Колин приехал в Голливуд, нашел его и сказал, что хотел бы с ним работать, — он, не восхваляя себя, был уверен, что новый режиссер с благодарностью использует его опыт и их совместная работа принесет свои плоды.

После смерти Колина Сэм долго беседовал с Гретхен и предупредил ее, что, если она будет просто крутиться в Голливуде, ничего не делая, оставаясь всего лишь вдовой, ей грозит жалкая участь. Он достаточно часто видел ее во время съемок трех фильмов Колина и знал, что Колин очень считался с ее мнением, и не без оснований. Сэм предложил ей поработать с ним и обещал научить всему, что знал сам. «В этом городе для одинокой женщины самое лучшее место — монтажный стол в студии. Ты не будешь целыми днями предоставлена самой себе, не станешь неприкаянной, а методичная работа, аккуратная и стабильная, принесет реальные результаты. Это все равно что каждый день выпекать по пирогу».

Гретхен ответила ему тогда: «Спасибо, нет», потому что не желала даже в мелочах извлекать выгоду из репутации своего покойного мужа, а кроме того, уже подала заявление в университет. Однако после этого каждый раз, когда она разговаривала с Сэмом, у нее возникало сомнение — не поспешила ли она с ответом. Люди, окружавшие ее в университете, были слишком молоды, жили в стремительном темпе, интересовались вещами, которые ей казались бесполезными, схватывали на лету и отбрасывали массу информации, в то время как ей приходилось неделями мучительно сражаться с одним и тем же материалом.

Она вернулась на диван и снова взяла письмо Рудольфа. Он в Венеции, вспомнила она. В Венеции, с красивой молодой женой, которая совершенно случайно оказалась к тому же богатой. Вечное везение Рудольфа.

Хотя Джин была беременна, она каждое утро обязательно спускалась вниз, чтобы позавтракать с ним.

«Я хочу к концу дня уставать не меньше, чем ты, — говорила она. — Не желаю быть похожей на тех американских жен, которые весь день валяются в постели, а когда мужья возвращаются с работы, каждый вечер вытаскивают бедняг из дому, потому что самим некуда девать энергию. В большинстве случаев семьи распадаются не из-за измен, а из-за энергетической несовместимости».

Она была почти на сносях, и живот, огромный, уродливый, выпирал даже под широкой ночной рубашкой и халатом. Рудольф чувствовал себя виноватым, глядя на нее. Обычно она так изящно ступала, а теперь ходила враскачку, выпятив живот, шагала осторожно, передвигаясь из одной комнаты в другую. Природа наделила женщин своеобразным безумием, думал он, необходимым для того, чтобы пережить все, связанное с деторождением.

В окно столовой струилось бледное апрельское солнце. Они сидели за столом, ожидая, когда Марта принесет кофе. После смерти его матери Марта просто преобразилась. Ела она ничуть не больше, чем раньше, но заметно пополнела, стала степенной и домовитой. Резкие складки на лице разгладились, на губах, прежде вечно дрожавших и опущенных, играло нечто даже похожее на улыбку. От смерти тоже бывает польза, подумал Рудольф, наблюдая, как Марта осторожно поставила кофейник перед Джин. В былые времена она бы этот кофейник бухнула на стол, ежедневно проклиная свою несчастную судьбу.

Беременность округлила лицо Джин, и она уже не походила на школьницу, твердо решившую любой ценой стать первой в своем классе. Умиротворенное и женственное, ее лицо мягко светилось в лучах солнца.

— Ты сегодня похожа на святую, — сказал Рудольф.

— Конечно, станешь святой, если два месяца не грешишь, — ответила она.

— Надеюсь, ребенок оправдывает эти страдания.

— Да уж хотелось бы.

— Как он себя сегодня ведет?

— Хорошо. Правда, что-то растопался и, по-моему, топает в тяжеленных сапогах, а в остальном — хорошо.

— А что, если будет девочка?

— Тогда придется мне внушить ей, что нельзя заводить роман сразу с двумя, — сказала Джин. Оба рассмеялись.

— Что ты собираешься сегодня делать? — спросил Рудольф.

— Придет наниматься няня, и мне надо с ней поговорить. Потом привезут мебель для детской, и мы с Мартой будем ее расставлять. Потом я должна принять витамины, потом взвеситься… Одним словом, дел много. А у тебя какие планы?

— Мне надо съездить в университет. Там сегодня совет попечителей. Еще нужно заглянуть в контору…

— Надеюсь, ты не позволишь этому старому чудовищу Колдервуду снова тебя пилить?

С тех пор как Колдервуд узнал о намерении Рудольфа в июне уйти из бизнеса, он при каждой встрече брюзжал: «Кто, ради всего святого, уходит на покой в тридцать шесть лет?»

«Я», — однажды ответил ему Рудольф, но старик не желал в это верить.

По натуре очень мнительный, Колдервуд подозревал, что Рудольф на самом деле хитрит, чтобы добиться полного контроля над корпорацией; вот почему старик неоднократно намекал ему, что, если Рудольф никуда не уйдет, все будет, как он хочет. Больше того, Колдервуд даже предлагал перевести центральную контору в Нью-Йорк, но Рудольф сказал, что давно уже не хочет жить в Нью-Йорке. Джин сейчас полностью разделяла его привязанность к старому фермерскому дому в Уитби и обсуждала с архитектором планы его реконструкции.

— Не волнуйся по поводу Колдервуда, — сказал Рудольф, вставая. — Я к обеду вернусь домой.

— Вот это мне нравится, когда муж приходит обедать домой, — сказала Джин. — А после обеда займемся любовью.

— Ни в коем случае. — И, нагнувшись, он поцеловал дорогое улыбающееся лицо.

Было рано, и Рудольф ехал медленно, получая удовольствие от вида города. Малыши в ярких курточках катались по тротуару на трехколесных велосипедах или играли на высыхающих лужайках, где уже пробивалась первая весенняя травка. Молодая женщина в брюках катала на солнышке малыша в коляске. На ступеньках большого дома из белого кирпича дремал старый пес. Почтальон Хоукинс приветственно помахал Рудольфу, и тот помахал в ответ. Слэттери, разговаривая с соседским садовником у своей патрульной машины, прервался, чтобы отдать Рудольфу честь; два преподавателя с биологического факультета, увлеченно беседуя по дороге к университету, подняли на Рудольфа глаза и слегка поклонились. Эта часть города, где было много деревьев и на тихих улицах еще стояли деревянные дома, сохранила безмятежную атмосферу девятнадцатого века — атмосферу довоенную, до всех этих бумов и депрессий. И как ему могло прийти в голову рваться из этого города, подумал Рудольф, города, где все его знают и на каждом углу здороваются, как можно променять все это на анонимную, каменно враждебную атмосферу Нью-Йорка?!

Дорога в административный корпус университета вела мимо спортплощадки, и Рудольф увидел там Квентина Макговерна в сером тренировочном костюме, который бежал разминочным шагом по дорожке. Рудольф остановился и вышел из машины. Квентин подбежал к нему — высокий серьезный молодой человек с блестящим от пота лицом. Рудольф пожал ему руку.

— У меня занятия начинаются в одиннадцать, — сказал Квентин, — а сегодня отличный день для бега, особенно когда всю зиму просидел за учебниками в четырех стенах.

Они больше уже не бегали вдвоем по утрам. После женитьбы Рудольф, чтобы сделать приятное Джин, начал заниматься теннисом. Так или иначе, надо быть настоящим спартанцем, чтобы каждое утро в любую погоду вылезать в семь часов из постели, где лежит твоя жена, и три четверти часа молотить по дорожке, стараясь не отстать от молодого спортсмена в идеальной форме. К тому же он чувствовал себя при этом стариком. Так что хватит. Поставим точку.

— Ну как успехи, Квентин?

— Неплохо. Двести двадцать ярдов бегаю за двадцать две и восемь десятых. Тренер обещает попробовать меня на дистанции в четыреста сорок ярдов, а заодно и в эстафете.

— Что же теперь по этому поводу говорит твоя мать?

Квентин улыбнулся, вспомнив прошедшие холодные зимние утра.

— Говорит, чтобы я не слишком задавался. Матери, они не меняются.

— А как занятия? — спросил Рудольф.

— Наверное, получилась какая-то ошибка. Меня включили в список лучших студентов.

— Что же говорит твоя мать по этому поводу?

— Говорит, это потому, что я цветной и администрации хочется продемонстрировать свою либеральность. — Квентин едва заметно улыбнулся.

— Если мать и дальше будет тебя пилить, скажи ей, чтобы позвонила мне.

— Обязательно, мистер Джордах.

— Ну, мне пора ехать. Передай привет отцу.

— Мой отец умер, мистер Джордах, — тихо произнес Квентин.

— Прости. — Рудольф сел в машину. Черт возьми, подумал он. Отец Квентина работал у Колдервуда по крайней мере лет двадцать пять. Кто-то должен был сообразить и оповестить о его смерти.

После разговора с Квентином утро уже не казалось Рудольфу таким чистым и приятным.

Все места на автостоянке перед административным корпусом были заняты, и Рудольфу пришлось поставить машину в стороне, почти в пятистах ярдах от здания. Все вокруг превращается в автостоянки, раздраженно подумал он, запирая машину. В Нью-Йорке у него украли из машины радио, и теперь он запирал ее, даже если оставлял на пять минут. Он по этому поводу слегка поспорил с Джин, которая никогда не запирала машину и даже держала открытой дверь дома, когда была одна. «Ты можешь любить своего соседа, — сказал он ей, — но глупо не учитывать того, что он может быть вором».

Рудольф проверял, захлопнулся ли замок двери, когда вдруг услышал:

— Привет, Джордах!

Его окликнул Леон Гаррисон, член совета попечителей. Он направлялся на совещание. Гаррисон, высокий, представительный мужчина лет шестидесяти, обладал благородной сенаторской сединой и обманчивой сердечностью в обращении, издавал местную газету, которую унаследовал от отца вместе с большими участками земли как в самом Уитби, так и в его окрестностях. Рудольф знал, что газета Гаррисона постепенно хиреет, но ничуть не жалел об этом. Редакция газеты состояла из горстки низкооплачиваемых опустившихся пьяниц, которых вышибли из газет в других городах. Рудольф взял за правило не верить ни одному слову в этой газете, даже сообщениям о погоде.

— Как дела, дружище? — спросил Гаррисон, обнимая Рудольфа за плечи и шагая вместе с ним к административному корпусу. — По обыкновению, приготовились подложить взрывчатку под нас, старых консерваторов? — Он громко рассмеялся, показывая, что настроен вполне мирно.

Рудольфу приходилось часто иметь дело с Гаррисоном по поводу рекламы магазина Колдервуда, но общение с ним было не всегда приятно. Гаррисон называл его вначале «дружище», потом — «Руди», потом — «Джордах», а теперь, как заметил Рудольф, снова перешел на «дружище».

— У меня все те же стандартные предложения, — сказал Рудольф. — Например, сжечь здание факультета естественных наук и таким образом отделаться от профессора Фредерикса.

Фредерикс был деканом факультета, но Рудольф знал, что может позволить себе этот выпад: преподавание естественных наук велось хуже, чем в любом другом университете того же уровня. Фредерикс и Гаррисон были закадычными приятелями, и Фредерикс часто писал для газеты Гаррисона научные статьи, читая которые Рудольф краснел от стыда за университет. По меньшей мере трижды в год на первой полосе газеты появлялись статьи Фредерикса, сообщавшие, что найден новый метод лечения рака.

— Ох уж эти бизнесмены, — сокрушенно вздохнул Гаррисон. — Вам никогда не оценить роль чистой науки. Вам важно одно — каждые шесть месяцев получать прибыль со своих капиталовложений. Вы ждете, что из каждой пробирки вам тут же посыплются доллары.

Когда это его устраивало, Гаррисон помнил о своих обширных земельных участках и своем капитале в банке и действовал как заправский хладнокровный бизнесмен. В других ситуациях, будучи всего лишь издателем и разбираясь разве что в типографской краске, он выступал как просветитель-литератор, протестовал против отмены выпускных экзаменов по латыни и ополчался на новую программу по английской литературе, потому что она предусматривала слишком поверхностное знакомство с творчеством Чарльза Диккенса.

Он любезно приподнял шляпу, здороваясь с преподавательницей факультета психологии, которая проходила мимо них. У Гаррисона были старомодные манеры и современные объекты ненависти.

— До меня дошли интересные слухи о том, что происходит у Колдервуда, — сказал Гаррисон.

— У Колдервуда всегда происходит что-то интересное.

— На сей раз более интересное, чем обычно, — сказал Гаррисон. — Поговаривают, что вы уходите в отставку.

— Отставка не для меня, — сказал Рудольф и тут же пожалел об этом. Гаррисон неизменно пробуждал в нем все самое дурное.

— Если вы все-таки уйдете в отставку, — не отступался Гаррисон, — кто унаследует ваш пост? Найт?

— Вопрос этот еще не обсуждался, — сказал Рудольф. На самом деле этот вопрос уже вставал в его разговорах с Колдервудом, но решение принято не было. Рудольф не любил нотации матери — «не лги!», но надо быть святым, чтобы не лгать такому человеку, как Гаррисон.

— Торговый центр имеет большое значение для нашего города, — заметил Гаррисон, — в значительной мере благодаря вам, а вы знаете, что я не принадлежу к льстецам, и мои читатели имеют право знать, что происходит за кулисами.

Слова были самые банальные и невинные, но под ними таилась угроза, и оба — и Гаррисон, и Рудольф — понимали это.

— Если что-то произойдет, ваши читатели первыми об этом узнают.

И с чувством, что утро безвозвратно испорчено, Рудольф стал подниматься по ступеням административного корпуса.

Сидя на корточках на палубе и тихонько насвистывая, Томас драил до блеска медную катушку якорной лебедки. Июнь только начался, было уже тепло, и он работал босиком и без рубашки. Плечи и спина у него загорели до черноты, и Томас стал не менее смуглым, чем греки или итальянцы, служившие на пароходах в порту Антиба. Тело его уже не было таким жилистым, как раньше, когда он занимался боксом. Мышцы не выпирали буграми, а стали более мягкими и сглаженными. Если он, как сейчас, прикрывал шапочкой облысевшую макушку, то выглядел моложе, чем два года назад. Он надвинул на лоб белую шапочку, какие носят американские моряки, и опустил козырек, чтобы защитить глаза от солнца.

Снизу, из машинного отделения, доносился стук молотка — Пинки Кимболл и Дуайер чинили насос. Завтра яхта выходит в первый в этом сезоне рейс, а во время пробного запуска левый двигатель перегрелся. Пинки, работавший механиком на «Веге», самом большом судне в порту, предложил разобраться, в чем загвоздка. Небольшие неполадки Дуайер и Томас исправляли сами, но, когда был необходим сложный ремонт, им приходилось обращаться к кому-нибудь за помощью. К счастью, Томас зимой завязал дружбу с Кимболлом, и тот помог им привести «Клотильду» в порядок и подготовить к летнему сезону. Томас не стал объяснять Дуайеру, почему решил так назвать яхту, когда они в Порто-Санто-Стефано переименовали ее из «Пенелопы» в «Клотильду». Про себя он тогда подумал, что если яхта должна носить женское имя, почему бы ей не быть «Клотильдой»? Во всяком случае, называть ее «Терезой» он, безусловно, не собирался.

Томас был счастлив на «Клотильде», хотя и сам понимал, что она не была лучшим судном на Средиземном море. Ее надстройка немного тяжеловата и открыта ветрам, максимальная скорость всего двенадцать узлов, минимальная — десять узлов, и она сильно раскачивается в бурном море. Но все, чего могли добиться двое преисполненных решимости мужчин, работая месяц за месяцем и стремясь сделать яхту крепкой и пригодной для плавания, было сделано. Она уже не выглядела ободранной шаландой, какую они приобрели два с половиной года назад в Порто-Санто-Стефано. Они уже успешно отплавали на «Клотильде» два сезона, и хотя ни Томас, ни Дуайер не стали богачами, у обоих на счету в банке были кое-какие деньги на черный день. Предстоящий сезон обещал быть даже удачнее, чем те два, и Томас с удовольствием надраивал медную катушку, видя в ней отражение солнца. До того как он связал свою жизнь с морем, ему и в голову не приходило, что простая, бездумная работа, например начищать до блеска какую-то медяшку, может доставлять ему удовольствие.

Впрочем, все, что приходилось делать на судне, доставляло ему радость. Он любил прогуливаться с носа на корму и обратно, гладить поручни, смотреть на идеально свитые тубы канатов на светлой, из тиса, палубе, любоваться начищенными медными ручками на старомодном штурвале в рубке, аккуратно разложенными в гнездах картами и свернутыми сигнальными флажками. Он, который не вымыл в своей жизни ни одной тарелки, теперь часами скреб в камбузе кастрюли и сковороды, следил за тем, чтобы в холодильнике была безукоризненная чистота, мыл конфорки и духовку. Когда на борту были пассажиры, Томас, Дуайер и нанятый на рейс повар ходили в темно-бежевых шортах и белоснежных теннисках с оттиснутым на груди синими буквами названием яхты. По вечерам или в прохладную погоду команда носила одинаковые толстые темно-синие матросские свитера.

Он научился готовить коктейли и подавал их как положено — со льдом, в чуть запотевших красивых бокалах, и одна компания — американцы — клялась, что они зафрахтовали его яхту только из-за коктейля «Кровавая Мэри», который он готовил. Яхта, курсирующая по Средиземному морю из страны в страну, обходилась пьющим совсем недорого, так как было позволено брать на борт не один ящик не облагаемого налогом спиртного, бутылку виски или джина можно было купить за полтора доллара. Сам Томас пил редко, разве что рюмочку анисовой водки и иногда пиво. Когда арендовавшие яхту пассажиры поднимались на борт, он встречал их в капитанской фуражке с позолоченной кокардой. Он чувствовал, что это добавляет круизам морской экзотики.

Он выучил несколько фраз по-французски, по-итальянски и по-испански, так что мог объясняться во время прохождения портовых формальностей и делать закупки, но, конечно, его знаний не хватало, когда возникали какие-то споры. Дуайеру языки давались легче, и он вовсю болтал с кем угодно.

Томас послал Гретхен фотографию «Клотильды», в облаке брызг взлетающей на волну, и Гретхен писала, что поставила снимок на камин в гостиной. «Когда-нибудь, — писала она, — я приеду в Антиб и попутешествую вместе с тобой». Она сообщала, что очень занята какой-то работой на киностудии. И подтверждала, что держит слово и не говорит Рудольфу ни где Томас, ни чем он занимается. Гретхен была его единственным звеном с Америкой, и когда ему было тоскливо, когда он скучал по сыну, то писал ей. Он уговорил Дуайера написать в Бостон той девушке, на которой Дуайер, если ему верить, по-прежнему собирался жениться, и попросить ее при случае съездить в Нью-Йорк в гостиницу «Эгейский моряк» и встретиться с Пэппи, но девушка пока не отозвалась.

Скоро, через год-два, несмотря ни на что, он сам поедет в Нью-Йорк и попытается разыскать сына.

После поединка с Фальконетти он еще ни разу ни с кем не подрался. Фальконетти по-прежнему продолжал сниться ему по ночам. Томас уже не слишком переживал давнюю историю, но ему было жаль, что Фальконетти погиб, и, хотя прошло немало времени, он не избавился от сознания вины в смерти этого человека.

Он закончил драить катушку лебедки и встал. Палуба была теплой под его голыми ступнями. Он пошел на нос, ведя рукой по недавно отлакированным поручням красного дерева. Стук в машинном отделении прекратился, и из люка появилась рыжая голова Кимболла. Вслед за ним вылез на палубу и Дуайер. На обоих были выпачканные в масле зеленые робы — в тесном машинном отделении трудно было не перепачкаться. Кимболл вытер руки и выбросил пучок ветоши за борт.

— Теперь все должно быть в порядке, капитан, — сказал Кимболл. — Давайте проверим.

Томас прошел в рубку и включил двигатели, а Дуайер с Пинки вышли на нос, чтобы выбрать якорь; Дуайер стал крутить лебедку, смывая из шланга наросший на цепь ил. Цепь они выбрасывали длинную, чтобы яхта была надежнее закреплена, и «Клотильда» вышла почти на середину гавани, когда Пинки знаком дал понять, что они выбрали цепь, и помог Дуайеру втащить на борт якорь.

Томас уже овладел искусством мореплавания, только когда надо было войти в заставленный судами порт при сильном ветре, отдавал штурвал Дуайеру. Сегодня он нацелил нос яхты на выход из порта, сбавил скорость, пока они не вышли за его пределы и не миновали рыболовов, сидевших с удочками в конце ограждения, обошел буек и, прибавив скорость, направился к Антибскому мысу, оставив позади, на холме, крепость Вьё-Карре. Он следил за обоими двигателями и с облегчением увидел, что левый двигатель не перегревается. Молодец, старина Пинки! За зиму он сберег им не меньше тысячи долларов. «Вега», яхта, к которой он был приписан, была новая и настолько ухоженная, что ему почти нечего было делать, когда они находились в порту. Пинки томился от безделья и был счастлив что-нибудь поделать в жарком тесном машинном отделении «Клотильды».

У Кимболла, туповатого англичанина, было веснушчатое лицо, которое никогда не загорало и все лето оставалось ярко-розововым. Кимболл, как он сам говорил, был слабоват по части выпивки. Напиваясь, он становился задиристым и затевал ссоры в барах и, неизменно скандаля со своими боссами, редко задерживался на одном судне больше года. Но поскольку был отличным судовым механиком, без труда находил новое место. Работал он только на больших яхтах, так как на маленьких зря пропадал его талант. Вырос он в Плимуте и всю жизнь провел на воде. Его поразило, что Томас сумел стать капитаном, владельцем такой яхты, как «Клотильда», да еще в Антибском порту. «Янки, — говорил Кимболл, покачивая головой, — чертовски способные люди. Неудивительно, что вы — хозяева мира».

С Томасом они поладили с самого начала — встречаясь на набережной, приветливо здоровались, угощали друг друга пивом в маленьком баре при въезде в порт. Кимболл догадался, что Томас — бывший боксер, и Томас рассказал ему о нескольких своих матчах, о том, каково быть профессионалом, о победе в Лондоне и о последующих двух поражениях и даже о своей последней схватке с Куэйлсом в номере лас-вегасского отеля — эта история особенно пришлась по душе драчливому Кимболлу. Но Томас ничего не рассказал ему о Фальконетти, а у Дуайера хватило ума об этом помалкивать.

— Ей-богу, Томми, — сказал Кимболл, — если бы я мог так драться, я бы вычистил всю мерзость из баров от Гибралтара до Пирея.

— И заработал бы нож под ребро, — сказал Томас.

— Наверное, ты прав, — согласился Кимболл. — Зато сколько я бы получил до этого удовольствия!

Завидев Томаса на пороге бара, он хлопал по стойке кулаком и кричал: «Видите этого человека? Не будь он мне другом, я б размазал его по палубе». И дружески обхватывал татуированной рукой шею Томаса.

Дружбу Томаса и Кимболла скрепил случай, происшедший однажды вечером в небольшом портовом баре в Ницце. Дуайер и Томас забрели туда совершенно случайно. У стойки почти никого не было. Там занял оборону пьяный Кимболл и что-то орал, обращаясь к группке французских матросов и крикливо одетых молодых людей с бандитскими физиономиями. Томас давно научился распознавать подобных субъектов и избегал их — это были мелкие хулиганы и гангстеры низкого пошиба, выполнявшие на Лазурном берегу работу для шефов крупных банд, базировавшихся в Марселе. Инстинкт подсказал Томасу, что они, вероятно, вооружены — если не пистолетами, то по крайней мере ножами.

Пинки Кимболл орал им что-то на ломаном французском, и Томас не понимал его, но по тону Кимболла и по мрачным лицам парней было ясно, что Пинки их оскорбляет. Кимболл в пьяном виде терял всякое уважение к французам, а когда напивался в Италии, то терял уважение к итальянцам. Напиваясь в Испании, он терял уважение к испанцам. А кроме того, напившись, напрочь забывал простую арифметику, и то, что он один, а против него по меньшей мере пятеро, лишь подзадоривало его и он еще пуще давал волю своему красноречию.

— Он доиграется. Его сегодня прирежут, — прошептал Дуайер, понимавший большую часть из того, что орал Кимболл. — И нас тоже, если узнают, что мы его приятели.

Том крепко схватил Дуайера за руку и потащил за собой туда, где стоял Кимболл.

— Привет, Пинки, — весело поздоровался он.

Пинки резко повернулся, готовый встретить новых врагов.

— А, это вы. Очень хорошо. Я вот тут решил кое-что растолковать этим maquereaux [27] для их же пользы…

— Кончай, Пинки, — оборвал его Томас и повернулся к Дуайеру: — Я хочу сказать пару слов этим джентльменам. А ты переведешь. Четко и вежливо. — Он дружелюбно улыбнулся остальным посетителям бара, стоявшим зловещим полукругом. — Как вы уже поняли, господа, этот англичанин — мой друг. — Он подождал, пока Дуайер, нервничая, перевел его слова. Выражение лиц окружавших стойку французов нисколько не изменилось. — К тому же он пьян, — продолжал Томас. — Естественно, никому не хочется, чтобы его друг пострадал, пьяный он или трезвый. Я постараюсь заставить его не произносить здесь больше никаких речей, и не важно, что он сейчас говорит или говорил до этого, — сегодня здесь не будет никаких скандалов. Сегодня я — полицейский в этом баре и буду следить за порядком. Пожалуйста, переведи, — приказал он Дуайеру.

Дуайер, заикаясь, перевел, а Пинки брезгливо заявил:

— Что за дела, капитан?! Перед кем приспускаешь флаг?!

— Более того, — снова заговорил Томас, — я хочу сейчас угостить всех присутствующих. Бармен, прошу! — Он улыбнулся, но чувствовал, как напрягаются его мышцы, и был готов в любой момент броситься на самого здорового из всей компании — корсиканца с квадратной челюстью, одетого в черную кожаную куртку.

Те, к кому он обращался, неуверенно переглянулись. Но ведь они пришли в бар не драться! И, слегка поворчав, они по очереди подошли к стойке и выпили за счет Томаса.

— Тоже мне боксер, — презрительно фыркнул Пинки. — У вас, у янки, все войны состоят только из перемирий. — Но через десять минут спокойно разрешил увести себя из бара.

Придя на следующий день на «Клотильду», он принес бутылку анисовой водки.

— Спасибо, Томми. Если бы не ты, через две минуты они раскроили бы мне череп. Не понимаю, что на меня находит, стоит мне пропустить пару стаканчиков. И ведь не то чтобы я когда-нибудь побеждал… За мою храбрость меня наградили шрамами с головы до пят. — Он рассмеялся.

— Если уж тебе приспичило подраться, иди на это с трезвой головой, — сказал Томас, тут же вспомнив то время, когда он чувствовал неудержимую потребность драться — не важно с кем и почему. — И выбирай себе какого-то одного противника. И не рассчитывай на меня, я с этим завязал.

— А как бы ты поступил, Томми, если бы они набросились на меня?

— Я бы постарался их отвлечь, — сказал Томас, — пока Дуайер выведет тебя из салуна, а потом кинулся бы бежать.

— Значит, отвлек бы, — произнес Пинки. — Я готов выложить пару долларов, чтобы посмотреть, как ты их отвлечешь.

Томас не знал, какое событие в жизни Пинки повлияло на него так, что стоило ему выпить, и из дружелюбного, пусть и неотесанного, но приветливого человека он превращался в дикого зверя. Может, когда-нибудь Пинки сам расскажет об этом.

Пинки вошел в рубку, поглядел на приборы, придирчиво послушал тарахтение дизелей.

— Ну, вот вы и готовы к летнему сезону, — сказал он. — На собственном судне. И я вам завидую.

— Готовы, да не совсем, — ответил Томас. — У нас нет повара.

— Как? — удивился Пинки. — А где тот испанец, которого ты нанял на прошлой неделе?

У испанца были хорошие рекомендации, и он, нанимаясь на «Клотильду», запросил не много. Но однажды вечером, когда испанец сходил на берег, Томас увидел, как тот засовывает себе в сапог нож. «А это зачем?» — спросил Том. «Чтобы уважали», — ответил испанец. На следующий день Томас уволил его. Ему не нужен на борту человек, который носит в сапоге нож «для того, чтобы его уважали».

— Я списал его на берег, — сказал Том Кимболлу и объяснил почему. — Мне по-прежнему нужен повар-стюард. Две недели это терпит. Моим пассажирам яхта будет нужна только днем, и они сами будут приносить еду. Но на лето понадобится повар.

— А ты не думал нанять женщину? — спросил Пинки.

Томас поморщился:

— Кроме стряпни и прочей ерунды, на «Клотильде» немало тяжелой работы.

— Можно взять сильную женщину, — сказал Пинки.

— Большинство неприятностей у меня в жизни произошло именно из-за женщин, — заметил Томас. — И из-за сильных, и из-за слабых.

— Ты подумал, сколько дней ты теряешь каждое лето в разных тухлых портах, ожидая, пока постирают и погладят белье пассажирам, а они в это время ворчат, что зря тратят свое драгоценное время?

— Да, это большое неудобство, — согласился Томас. — У тебя есть кто-нибудь на примете?

— Так точно. Она работает горничной на «Веге», и ей это уже осточертело. Она помешана на море, а все лето видит только стиральную машину.

— Хорошо, — неохотно сказал Томас, — приведи ее, я поговорю с ней. Но предупреди, чтобы она оставила свои ножи дома.

Ему не нужна была женщина. В портах было сколько угодно девчонок. Ты вдоволь повеселишься с такой, потратишь несколько долларов на ужин и, может, еще на ночной клуб да на пару порций виски и без всяких осложнений отправишься в другой порт. Как Дуайер устраивался с этим делом, он не знал и считал за лучшее не спрашивать.

Он развернул «Клотильду» и повел ее назад, в порт. Яхта была готова к плаванию. Он из своего кармана платил за топливо до завтрашнего дня, когда начнется первый чартер.

Он побрился и принял душ, воспользовавшись душистым мылом, которое лежало в ванной, еще выпил, надел чистую рубашку и синий марсельский костюм, затем спустился на лифте и в сумерках пошел к Пятой авеню. На боковой улице он увидел бифштексную, зашел и заказал бифштекс с полбутылкой вина, а затем яблочный торт, отмечая прибытие на родину. Потом не спеша направился к Бродвею. На Бродвее стало еще хуже, чем прежде: из музыкальных магазинов несся грохот, рекламы стали еще более уродливыми, люди толкались и выглядели больными, но Томасу все это нравилось. Он мог идти куда захочет, зайти в любой бар, в любой кинотеатр.

Все либо умерли, либо в тюряге. Музыка…

Военная школа Хиллтоп [28] действительно стояла на вершине холма, и в том, что школа военная, сомневаться не приходилось. Ее, как тюрьму, окружала высокая стена из серого камня, и, проехав в ворота, Томас из окна взятой напрокат машины увидел мальчиков в серо-голубой форме, маршировавших строем на пыльном плацу. Похолодало, и деревья на школьном участке уже теряли зелень. Дорога пролегала рядом с плацем; Томас остановил машину и стал смотреть. На плацу маршировали четыре группы. В ближайшей к нему группе, состоявшей человек из тридцати, были мальчики двенадцати — четырнадцати лет, приблизительно возраста Уэсли. Томас внимательно всмотрелся, когда они проходили мимо него, но Уэсли среди них не было, или же он не узнал сына.

Он вновь включил мотор и подъехал по вьющейся вверх по холму дороге к каменному зданию, похожему на небольшой замок. Территория школы была ухоженной: аккуратные цветочные клумбы, подстриженные газоны, остальные постройки были большие, солидные, из того же камня, что и замок.

«Тереза наверняка дерет с клиентов немалые деньги за свои услуги, если может держать парня в такой школе», — подумал Томас.

Он вылез из машины и вошел в здание. В облицованном гранитом холле было темно и холодно. На стенах висели флаги, сабли, скрещенные ружья и мраморные доски с именами выпускников, погибших в испано-американской войне, в мексиканской кампании, в Первой и Второй мировых войнах и в Корее. Холл походил на выставочный зал фирмы, рекламирующей свою продукцию. По лестнице спускался коротко подстриженный паренек с множеством затейливых нашивок на рукаве.

— Сынок, где здесь кабинет начальника? — обратился к нему Томас.

Парень вытянулся по стойке «смирно», словно Томас был генералом Макартуром:

— Сюда, сэр.

В военной школе Хиллтоп ученикам явно прививали уважение к старшим. Может, поэтому Тереза и определила Уэсли сюда. Ей было бы очень кстати, если бы сына заставили ее уважать.

Мальчик открыл дверь в большую комнату. За столами, огороженными небольшим барьером, сидели две женщины.

— Пожалуйста, сэр, — сказал паренек и, щелкнув каблуками, ловко повернулся кругом и вышел в коридор. Томас подошел к ближайшему столу. Женщина подняла глаза от лежавших перед ней бумаг.

— Что вам угодно, сэр?

— У меня здесь учится сын, — сказал Томас. — Моя фамилия Джордах. Мне хотелось бы поговорить с кем-нибудь из начальства.

Женщина странно посмотрела на него, точно его фамилия говорила ей о чем-то не слишком приятном. Потом поднялась.

— Я доложу о вас полковнику Бейнбриджу, сэр. Присядьте, пожалуйста. — Она указала на скамейку у стены и прошла к двери в другом конце комнаты. Женщина была тучная. На вид лет пятидесяти. Чулки на ногах перекручены. В военной школе Хиллтоп не искушали молодых солдат женскими прелестями.

Через несколько минут женщина вернулась, открыла в барьере небольшую дверцу и сообщила:

— Полковник Бейнбридж ждет вас, сэр. — Она провела его в конец комнаты и, когда он вошел в кабинет, закрыла за ним дверь.

В кабинете полковника Бейнбриджа по стенам тоже висели флаги, а еще висели фотографии генерала Паттона, генерала Эйзенхауэра и самого Бейнбриджа, сурового воина в походном мундире, с биноклем на груди, в каске и с пистолетом. По-видимому, снимок был сделан во время Второй мировой войны. Полковник, поднявшийся из-за стола, чтобы пожать руку Томасу, был сейчас в обычной военной форме. Он похудел по сравнению с фотографией, был почти совсем лысый, носил очки в серебряной оправе, на нем не было ни оружия, ни бинокля, и вообще он походил на актера, играющего в пьесе о войне.

— Добро пожаловать в Хиллтоп, мистер Джордах, — сказал Бейнбридж. Хоть он и не стоял по стойке «смирно», но создавалось именно такое впечатление. — Присаживайтесь. — Он несколько удивленно смотрел на Томаса, пожалуй, так же как швейцар в доме Рудольфа.

«Если я задержусь в Нью-Йорке, мне, наверное, придется сменить портного», — подумал Томас.

— Не хочу отнимать у вас много времени, полковник. Я приехал повидать своего сына Уэсли.

— Да, конечно, понимаю, — сказал Бейнбридж, слегка запинаясь. — Сейчас будет перерыв в занятиях, и мы за ним пошлем. — Он смущенно откашлялся. — Очень приятно наконец увидеть в нашей школе кого-нибудь из семьи этого молодого человека. Я правильно понял, вы его отец?

— Да, — ответил Томас. — Именно так я и сказал вашей секретарше.

— Простите мой вопрос, мистер… мистер Джордах, — в замешательстве полковник глядел на портрет Эйзенхауэра, — но в заявлении о приеме Уэсли в школу было недвусмысленно сказано, что его отец умер.

«Дрянь, — подумал Томас, — подлая ничтожная дрянь!»

— Как видите, я жив, — сказал он.

— Да, я вижу, — нервно ответил Бейнбридж. — Вероятно, вкралась какая-то ошибка, хотя непонятно как…

— Несколько лет я жил за границей, — перебил его Томас. — У нас с женой плохие отношения.

— Даже если так… — Бейнбридж похлопал ладонью по маленькой бронзовой пушке, стоявшей на столе. — Конечно, не полагается вмешиваться в семейные дела… Я не имел чести познакомиться с миссис Джордах… Мы с ней только переписываемся. Но она ведь та самая миссис Джордах, да? — пытаясь нащупать почву под ногами, спросил Бейнбридж. — Та, что занимается антиквариатом? В Нью-Йорке?

— Возможно, среди ее клиентов есть и антиквары, я не знаю, — ответил Томас. — Короче, мне хотелось бы повидать сына.

— Через пять минут занятия кончатся, — сказал Бейнбридж. — Я уверен, он будет рад вас видеть. Очень рад. При сложившихся обстоятельствах… встреча с отцом, я полагаю, как раз то, что ему нужно…

— Каких обстоятельствах?

— Он трудный мальчик, мистер Джордах, очень трудный. У нас с ним много хлопот.

— А именно?

— Он чрезвычайно… мм… неуживчивый. — Казалось, Бейнбридж обрадовался, найдя подходящее слово. — Постоянно ввязывается в драки. С кем угодно, независимо от возраста и роста. В прошлом семестре он даже ударил одного преподавателя, и тот целую неделю не мог вести занятия. Ваш сын… он очень ловко… э-э… как бы это сказать… владеет кулаками. Конечно, в такой школе, как наша, мы лишь приветствуем, когда парень проявляет, так сказать, естественную агрессивность, но Уэсли… — Бейнбридж вздохнул. — Его агрессивность выливается не в простые мальчишеские драки… Нам пришлось нескольких ребят госпитализировать. Старшеклассников… Буду с вами предельно откровенным. У него, ну… в нем какая-то — я не могу подобрать другого слова — взрослая злоба, и мы, педагоги, считаем это очень опасным.

«Кровь Джордахов, — горько подумал Томас, — проклятая кровь Джордахов».

— К сожалению, должен вам сообщить, мистер Джордах, что в этом семестре Уэсли дан испытательный срок — и без всяких снисхождений.

— Что ж, полковник, в таком случае у меня для вас есть хорошая новость, — сказал Томас. — Я намерен сам заняться Уэсли и всеми его проблемами.

— Рад слышать, мистер Джордах, что вы берете дело в свои руки. Мы неоднократно писали его матери, но она, видно, настолько занята, что даже не ответила.

— Я намерен забрать его из школы сегодня же, — сказал Томас. — Вы можете о нем больше не беспокоиться.

Рука Бейнбриджа, поглаживавшая бронзовую пушку, задрожала.

— Я не вижу необходимости в таких радикальных мерах, сэр, — сказал он неуверенно. Битвы в Нормандии и на Рейне остались давно позади, и это был просто старик, нарядившийся в военную форму.

— Да, но зато я вижу в этом необходимость, — заметил Томас, вставая.

Бейнбридж тоже поднялся из-за стола.

— Но это… это против наших правил. Нам необходимо получить письменное разрешение от его матери. Как бы там ни было, все дела мы вели с ней, и она заплатила вперед за полный учебный год. К тому же мы должны быть уверены в подлинности вашего родства с мальчиком.

Томас достал бумажник и выложил на стол перед Бейнбриджем свой паспорт. Полковник медленно открыл зеленую книжицу.

— Да, конечно, ваша фамилия Джордах. И тем не менее… Поверьте, сэр, я обязан связаться с матерью мальчика.

— Чтобы не отнимать у вас больше времени, полковник… — Томас вынул из внутреннего кармана пиджака справку полиции о Терезе Джордах-Лаваль и протянул ему. — Прочитайте это, пожалуйста.

Бейнбридж прочитал, снял очки и устало протер глаза.

— Боже мой! — Он вернул бумагу Томасу, словно боялся, что если она еще минуту полежит на его столе, то навсегда застрянет в школьной документации.

— Вы по-прежнему хотите держать парня у себя? — спросил напрямик Томас.

— Конечно, это меняет дело, — сказал Бейнбридж. — Существенно меняет.

За работой Гретхен на какое-то время совсем забыла, что сегодня ей исполнилось сорок лет. Она сидела на высоком стальном табурете перед звукомонтажным аппаратом, нажимала рычажки и внимательно смотрела на экран, совмещая звуковую дорожку с изображением. На руках у нее были заляпанные эмульсией грязные белые перчатки. Она быстро размечала мягким красным карандашом пленку и передавала ее своей ассистентке, которая резала и склеивала. Из остальных монтажных, которые на Бродвее, на том же этаже, снимали другие компании, доносились обрывки разговоров, скрежет, взрывы звука, обрывки музыки, исполняемой оркестром, и тарахтенье звуковой дорожки на быстро прокручиваемой пленке. Но Гретхен, всецело погруженная в работу, едва ли все это замечала. Это было неотъемлемой частью монтажной, как и щелканье механизмов, как и круглые коробки с пленкой на полках.

Она работала над монтажом уже третьей картины. Сэм Кори вначале взял ее к себе ассистентом, а затем, как следует обучив, расхвалил режиссерам и продюсерам и благословил на самостоятельную работу. Обладая высоким профессионализмом и творческой индивидуальностью и при этом отнюдь не стремясь стать режиссером и тем самым вызвать зависть окружающих, Гретхен была в студии нарасхват и могла сама выбирать себе работу.

Картина, которую она сейчас монтировала, снималась в Нью-Йорке, и после замкнутой, тесной, почти семейной атмосферы Голливуда, где все знали все обо всех, Нью-Йорк пленил ее своей раскованностью и многоликостью. В свободные часы она пыталась продолжать политическую деятельность, которой отдавала много времени в Лос-Анджелесе после гибели Колина. Со своей ассистенткой Идой Коэн она ходила на митинги, где люди выступали с требованиями прекратить войну во Вьетнаме и либерализовать школы. Она подписывала десятки разных обращений и старалась получить подписи влиятельных деятелей кинематографии. Все это помогало ей простить себя за то, что она бросила университет в Калифорнии. Кроме того, Билли уже достиг призывного возраста, и сама мысль о том, что ее сына могут убить во Вьетнаме, была для нее невыносимой. У Иды не было сына, тем не менее она с еще большим энтузиазмом, чем Гретхен, участвовала в митингах и демонстрациях. Они обе носили на блузках и лацканах жакетов и пальто значки с лозунгом «Запретить бомбу!».

По вечерам, когда не было митингов, Гретхен часто ходила в театр, после стольких лет перерыва снова влекший ее к себе. Иногда она ходила вместе с Идой, безвкусно одевавшейся, язвительной маленькой женщиной ее возраста, иногда с Эвансом Кинселлой, режиссером, с которым у нее был роман, а иногда с Рудольфом и Джин, если они были в Нью-Йорке, или с кем-нибудь из актеров, с которыми познакомилась на съемках.

Гретхен смотрела прямо перед собой на маленький экран и морщилась. Кинселла снял картину так, что было трудно придать эпизоду ту тональность, которая, как ей казалось, была тут необходима. Если ей не удастся выправить дело с помощью изобретательного монтажа или если сам Кинселла не подскажет какую-нибудь новую идею, в конце концов придется переснимать целую сцену заново.

Гретхен прервала работу и закурила. Коробки из-под пленки, заменявшие им с Идой пепельницу, всегда были полны окурков. Там и тут стояли пустые бумажные стаканы из-под кофе со следами губной помады по краям.

«Сорок лет», — затягиваясь, подумала она.

Никто сегодня пока не поздравил ее. А с чем, собственно, поздравлять? Тем не менее она заглянула в почтовый ящик в отеле, надеясь найти там телеграмму от Билли. Но в ящике было пусто. Иде она о своем дне рождения не сказала. Иде самой уже перевалило за сорок — не стоило лишний раз травить человеку душу. И конечно же, она ничего не сказала Эвансу. Ему тридцать два. Сорокалетние женщины не напоминают молодым любовникам о своих днях рождения.

Она подумала о покойной матери. У молодой женщины, которой едва исполнилось двадцать, родилась дочь. Если бы Мэри Пэйс-Джордах знала в тот день, что они впоследствии наговорят друг другу — она и малютка на руках матери, — сколько слез она пролила бы? А Билли…

Открылась дверь, и в комнату вошел Кинселла. Поверх вельветовых брюк, красной спортивной рубашки и тонкого шерстяного свитера на нем был белый плащ с поясом. Плащ был мокрый. Она уже несколько часов не выглядывала в окно и не знала, что на улице дождь.

— Привет, девочки, — сказал Эванс, высокий худощавый мужчина с взъерошенной черной шевелюрой. Подбородок у него отливал синевой, и от этого казалось, что он всегда плохо выбрит. Его недоброжелатели утверждали, что он похож на волка. Гретхен то считала его красавцем-живчиком, то евреем-уродом, хотя он не был евреем. Кинселла — его настоящая фамилия. Он уже сделал шесть картин, и три из них имели большой успех. Кинселла любил к чему-нибудь притулиться. Войдя в комнату, он либо прислонялся к чему-то, либо садился на стол, либо ложился на диван, задрав ноги.

Он поцеловал в щеку сначала Иду, потом Гретхен. Одну из своих картин он снял в Париже и там привык целоваться при встречах со всеми подряд. Картина провалилась.

— Жуткий день, — сказал он и сел на один из высоких металлических столов. Он всегда старался показать, что чувствует себя как дома. — Мы сняли утром две мизансцены, а потом полил дождь. Но это получилось даже кстати. К полудню Хейзен был в доску пьян. — Ричард Хейзен был звездой картины. Он всегда к полудню напивался. — А у вас тут как идут дела? — спросил Эванс. — Мы уже можем сбежать?

— Почти, — ответила Гретхен. Ей было досадно, что за работой она не заметила, как быстро пролетело время. Не мешало бы перед его приходом причесаться и подкраситься. — Ида, — сказала она, — возьми последний эпизод и скажи Фредди, чтобы прокрутил его после текущего съемочного материала.

Они с Эвансом прошли в маленький просмотровый зал. Уселись в темноте и начали просматривать кадры, отснятые накануне, — один и тот же эпизод в разных ракурсах, снова и снова, из чего со временем, надеялись они, получится гармоничное целое, которое будет показано на больших экранах в кинотеатрах по всей стране. Гретхен уже в который раз подумала, что необычный, чуть сумасшедший талант Эванса явно ощущается в каждом метре пленки. Мысленно она прикинула, как начнет монтировать готовый материал. Она заметила, что Ричард Хейзен и вчера был пьян до полудня. Через два года никто уже не станет его снимать.

— Что скажешь? — спросил Эванс, когда в зале зажегся свет.

— Тебе каждый день придется к часу оканчивать съемки, если ты снимаешь Хейзена, — заметила Гретхен.

— Заметно, да? — Эванс сидел глубоко в кресле, перекинув ноги через спинку кресла впереди.

— Заметно.

— Я поговорю с его агентом.

— Попытайся поговорить с его барменом.

— Алкоголь — проклятие для Кинселлы, — вздохнул Эванс. — Когда пьют другие, а не он.

В зале снова погасили свет, и они стали смотреть эпизод, над которым Гретхен работала сегодня целый день. На большом экране он показался Гретхен еще хуже, чем на монтажном столе. Однако, когда зажегся свет, Эванс заметил:

— Отлично. Мне нравится.

Гретхен работала с ним два года и уже сделала одну его картину до этого. Она давно поняла, что он нетребователен к себе. Склонный к самоанализу, он однажды пришел к выводу, что ему нужно быть самоуверенным, поэтому опасно было критиковать его в открытую.

— Я в этом не совсем уверена, — сказала Гретхен. — Мне хотелось бы еще немного повозиться с этим куском.

— Потеря времени, — отрезал Эванс. — Уверяю тебя, все прекрасно.

В противоположность многим режиссерам он был нетерпелив в монтажной и безразличен к деталям.

— Не знаю, но мне эпизод кажется немного затянутым.

— Именно этого я и добивался, — сказал он. — Я и хочу, чтобы он был затянутым. — Он спорил, как упрямый ребенок.

— Все эти люди то входят, то выходят, — осторожно продолжала Гретхен, — за ними тянутся тени, а ничего зловещего так и не происходит…

— Не пытайся сделать из меня Колина Берка. — Эванс резко встал. — Не забывай, что меня зовут Эванс Кинселла. Пожалуйста, запомни.

— Перестань вести себя как ребенок, — огрызнулась Гретхен. Иногда она забывала, в какой выступает роли.

— Где мой плащ? Где я оставил этот чертов плащ? — раздраженно и громко сказал он.

— Ты оставил его в монтажной.

В монтажной Эванс небрежно накинул плащ. Ида размечала пленку, с которой они сегодня работали. Эванс уже направился к двери, но вдруг остановился и вернулся к Гретхен.

— Я собирался пригласить тебя поужинать со мной, а потом сходить в кино. Ты можешь? — И миролюбиво улыбнулся. Он не выносил, если кому-то не нравился даже минуту.

— Извини, не смогу. За мной заедет брат, и мы поедем на выходные к нему в Уитби.

Эванс сразу стал таким одиноким, брошенным. Настроение у него менялось каждую секунду.

— А я на выходные свободен как птица. Я думал, что мы с тобой… — Он взглянул на Иду, надеясь, что она выйдет из комнаты. Но Ида продолжала невозмутимо работать.

— Я вернусь в воскресенье как раз перед ужином, — сказала Гретхен.

— Ладно. Мне остается только смириться. Привет твоему брату. И поздравь его от моего имени.

— С чем?

— А ты что, не видела его портрета в «Лук»? Он стал всеамериканской знаменитостью на эту неделю.

— А, ты вот о чем!

В журнале была опубликована статья под названием «Десять восходящих политических звезд младше сорока». Две фотографии: Рудольф и Джин в гостиной их дома и Рудольф за столом в муниципалитете. «Молодой, красивый мэр Уитби, женатый на прелестной богатой молодой женщине, — писал журнал, — быстро завоевывает авторитет во влиятельных республиканских кругах. Умеренный либерал, энергичный администратор, он не принадлежит к числу политиков-теоретиков; всю свою жизнь он работал за жалованье. На посту мэра он проводит четкий курс, борясь с дискриминацией в жилищном строительстве, активно выступая против загрязнения окружающей среды отходами промышленных предприятий; он посадил за взятки бывшего начальника полиции и троих полицейских; выпустил заем для строительства новых школ; пользуясь своим влиянием в совете опекунов университета Уитби, способствовал введению совместного обучения. Дальновидный преобразователь города, он провел эксперимент, запретив по субботам во второй половине дня и вечером движение транспорта в центре города, чтобы горожане могли свободно прогуливаться, попутно заходя в магазины. Издаваемая им газета “Уитби сентинел” превратилась в трибуну довольно острых выступлений, которые призывают органы как местного, так и национального управления работать честно, и получила награды за лучшую газету, издаваемую в городах с населением меньше пятидесяти тысяч человек. На съезде мэров в Атлантик-Сити он выступил с яркой речью, которая вызвала бурные аплодисменты. В составе немногочисленной делегации мэров был на тридцать минут принят в Белом доме».

— Читая эту статью, можно подумать, будто он сделал в Уитби все и ему осталось только воскресить мертвых, — заметила Гретхен. — Не иначе писала женщина, безумно в него влюбленная. Мой брат умеет очаровывать.

— Твои симпатии и привязанность к родным и близким нисколько не затуманивают ясность твоих суждений о них, верно? — рассмеялся Эванс.

— Просто я надеюсь, мои родные и близкие не верят во всю ту чушь, которую о них пишут, — ответила Гретхен.

— А я тебя все-таки, значит, уязвил, душенька, — сказал Эванс. — Поеду домой жечь свои заметки. — Он поцеловал сначала Иду, потом Гретхен. — Я заеду за тобой в отель в воскресенье в семь вечера.

— Я буду на месте, — сказала Гретхен.

— Пошел в предвкушении одинокой ночи, — сказал Эванс, затягивая пояс плаща на своей стройной талии, этакий молодой двойной агент, ведущий опасную игру в дешевом фильме.

Гретхен вполне представляла себе, сколь одинокой будет для него эта ночь и весь уик-энд. У Эванса в Нью-Йорке были еще две любовницы. И Гретхен знала об этом.

— Никак не могу решить, — заметила Ида, — он ничтожество или гений?

— Ни то ни другое, — сказала Гретхен и начала снова ставить пленку с не понравившимся ей эпизодом: а вдруг она сумеет что-то с этим сделать.

В половине седьмого в монтажную явился Рудольф — он выглядел как настоящий политик в темно-синем пальто и бежевой парусиновой шляпе от дождя. В соседней комнате звуковая дорожка передавала грохот поезда на стыке, а дальше по коридору оркестр играл «Увертюру 1812 года». Гретхен перематывала эпизод, над которым работала, и вместо диалога звучали громкий свист и какая-то немыслимая тарабарщина.

— Господи помилуй! — воскликнул Рудольф. — Как ты это выносишь?

— Это звуки, свидетельствующие о честно проделанной работе, — сказала Гретхен. Пленка была перемотана, и она отдала катушку Иде. — Немедленно отправляйся домой, — приказала она ей. Если за ней не следить и если нет митинга, на который ей надо пойти, Ида проработает весь вечер до десяти-одиннадцати часов. Боится Ида безделья…

Самолет летел рейсом Нью-Йорк — Даллас. Джонни Хит, сидевший рядом с Рудольфом, просматривал бумаги, которые доставал из туго набитого портфеля. Рудольф занимался тем же. Ему надо было представить муниципалитету бюджет на следующий год, и он хмурился, перелистывая толстую смету, подготовленную муниципальным финансистом. Цены на все неуклонно росли, и надо было повышать жалованье полицейским, пожарным, учителям государственных школ, служащим; угрожающе возрастало число лиц, нуждающихся в пособии, особенно среди негритянского населения Уитби; планами предусматривалось строительство нового коллектора для нечистот; вместе с тем все боролись против увеличения налогов, финансовая помощь от штата и федерального правительства сохранялась на прежнем уровне. «Ну вот, — подумал он, — даже на высоте тридцати тысяч футов я снова ломаю голову, откуда взять деньги».

Джонни Хит тоже беспокоился о деньгах, по крайней мере о собственных и деньгах Рудольфа. Брэд Найт после смерти отца перевел контору из Талсы в Даллас, и Рудольф и Джонни летели туда, чтобы обсудить судьбу своих капиталовложений в акции «Питер Найт и сын». В последнее время удача изменила Брэду, и Джонни с Рудольфом, как выяснилось, вкладывали деньги в одну пустую скважину за другой. И даже если где-то обнаруживалась нефть, эксплуатация скважин осложнялась то грунтовыми водами, то бесконечными обвалами, то непредугаданными твердыми геологическими породами, пробурить которые стоило немалых денег. Джонни Хит осторожно навел справки и пришел к выводу, что Брэд уже давно дает в отчетах ложную информацию и просто присваивает себе их деньги. Цифры, представленные Джонни, выглядели убедительно, но Рудольф не хотел ничего предпринимать против Брэда, пока они не встретятся. Ему представлялось невероятным, чтобы человек, которого он так давно и так хорошо знал, мог настолько измениться. Даже под влиянием Вирджинии Колдервуд.

Когда они прилетели в Даллас, Брэд их не встречал. Вместо себя он прислал своего помощника, высокого дородного мужчину в коричневой соломенной шляпе, узком галстуке и полосатом пиджаке. Он извинился («У мистера Найта совещание», — сказал он) и по вьющейся в мареве жары дороге отвез их на оснащенном кондиционером «кадиллаке» в отель в центре Далласа, где Брэд снял им номер люкс с гостиной и двумя спальнями.

Отель был недавно построен, и номера были отделаны в стиле Второй империи с улучшениями, внесенными американским декоратором. На длинном столе вдоль стены стояли рядами шесть бутылок бурбона, шесть шотландского виски, по шесть джина и водки, бутылка вермута, ведерко с колотым льдом, несколько дюжин бутылок кока-колы и содовой, корзинка с лимонами, огромная ваза с роскошными фруктами и множество бокалов и стаканов разных размеров.

— Пиво и шампанское в холодильнике, — сказал помощник Брэда. — Если, конечно, вы это любите. Все за счет мистера Найта. Вы его гости.

— Мы улетаем уже завтра, — заметил Рудольф.

— Мистер Найт просил меня устроить вас с комфортом. Вы не где-нибудь, а в Техасе.

— Даже в отеле «Аламо» это было бы слишком.

Помощник вежливо рассмеялся и сказал, что мистер Найт почти наверняка освободится к пяти часам. А сейчас было чуть больше трех.

— Помните, — сказал он уходя, — если вам что-нибудь понадобится, без стеснения звоните мне в контору.

— Втирают очки, — сказал Джонни, обводя рукой номер и уставленный бутылками стол.

Рудольф почувствовал, что Джонни, с его вечными подозрениями, раздражает его.

— Мне надо сделать несколько звонков, — сказал Рудольф. — Дай мне знать, когда придет Брэд. — Он прошел в свою спальню и закрыл за собой дверь.

Прежде всего он позвонил домой. Он старался звонить Джин по меньшей мере три раза в день. В конце концов он последовал совету Гретхен и теперь не держал в доме спиртного; впрочем, в Уитби достать выпивку не проблема — в городе полно винных магазинов и баров. Но сегодня можно было не волноваться: Джин разговаривала с ним бодрым тоном и была вполне в форме. Она собиралась везти Инид на ее первый детский праздник. Два месяца назад она села за руль пьяной — Инид сидела сзади — и разбила машину, но и она сама, и Инид отделались лишь царапинами.

— Как там в Далласе? — спросила Джин.

— Техасцам, я думаю, здесь живется неплохо. Но для остальных — мука мученическая.

— Когда ты вернешься?

— Сразу же как освобожусь.

— Не задерживайся, — сказала она.

Он не объяснил ей, почему им с Джонни понадобилось лететь в Техас. Когда она не была пьяна, ее обычно терзали ревнивые сомнения.

Потом Рудольф связался со своим секретарем в муниципалитете. Это был несколько женоподобный, но всегда невозмутимый молодой человек. Однако сегодня он утратил свою невозмутимость. Утром перед зданием редакции «Уитби сентинел» студенты устроили демонстрацию, протестуя против напечатанной в газете передовицы за сохранение в университете вневойсковой подготовки офицеров запаса. Рудольф сам одобрил эту публикацию, потому что статья была написана в умеренных тонах и в ней отнюдь не предлагалось сделать военную подготовку обязательным предметом. В статье говорилось только, что такой курс должен существовать для обучения студентов, решивших посвятить себя военной карьере, а также и для тех, кто считает, что надо на всякий случай быть готовым к защите родины. Но сладкий голос разума не охладил пыла студентов. В окно редакции бросили камень, и пришлось вызывать полицию. Секретарь сообщил, что в муниципалитет позвонил президент университета Дорлэкер и сказал (дословно): «Если он мэр, то почему его нет на месте?» Рудольф не стал объяснять секретарю, зачем ему надо уехать. Заходил начальник полиции Оттмен. Очень встревоженный. Сказал, что у него крайне важное дело к мэру. Мэр должен срочно с ним связаться. Дважды звонили из Олбани. Делегация представителей негритянского населения Уитби вручила петицию: что-то насчет плавательного бассейна.

— Хватит, Уолтер, — устало сказал Рудольф, повесил трубку и лег на кровать, прямо на небесно-голубое скользкое шелковое покрывало. Как мэр Уитби он получал десять тысяч долларов в год и всю эту сумму жертвовал на благотворительность. Служение обществу…

Он поднялся с кровати, злорадно заметив, что на шелковом покрывале остались грязные следы от его туфель, и вышел в гостиную. Джонни сидел без пиджака за огромным письменным столом и просматривал свои бумаги.

— Я уже нисколько не сомневаюсь, Руди, — сказал Джонни, — что этот сукин сын облапошил нас как младенцев.

— Об этом позже, — сказал Рудольф. — В данный момент у самоотверженного и преданного слуги общества и так хлопот полон рот.

Он положил в стакан несколько кубиков льда, плеснул сверху кока-колы и, подойдя к окну, стал смотреть на раскинувшийся внизу Даллас. Город сверкал под жарким солнцем — он стоял неорганичный и вызывающий на голой равнине, словно бессмысленно выброшенный космическим извержением.

Затем Рудольф вернулся в спальню и заказал телефонный разговор с начальником полиции Уитби. Дожидаясь звонка, он рассматривал себя в зеркале. Выглядел он как человек, нуждающийся в отдыхе. Интересно, когда у него будет первый инфаркт? Правда, в Америке инфаркты бывают только у бизнесменов, а он теоретически от этого отошел. Он где-то читал, что профессора живут вечно — и большинство генералов тоже.

Когда его соединили с Оттменом, шеф полиции, судя по голосу, был в весьма мрачном расположении духа. Но он всегда был мрачно настроен. Он занимался преступлениями, и это оскорбляло его. Бейли, предшествующий шеф полиции, которого Рудольф засадил в тюрьму, был веселым, счастливым человеком. Рудольф часто жалел, что его нет. Это была грусть по цельному характеру.

— Мы выпустили червей из банки, господин мэр, — сказал Оттмен. — Лейтенант Слэттери сегодня в половине девятого утра арестовал в кафетерии первокурсника, который курил марихуану. Подумать только — в половине девятого утра! — Оттмен был мужчина семейный, придерживался твердого распорядка и ценил утреннее время. — При нем нашли больше унции марихуаны. Пока его не посадили, он все нам выложил. Сказал, что у них в общежитии минимум пятьдесят человек курят гашиш и марихуану. Сказал, что если мы туда наведаемся, то найдем по меньшей мере фунт «травки». У него есть адвокат, и вечером его отпустят под залог, но адвокат наверняка уже рассказал кое-кому, что произошло. И что же мне теперь делать? Недавно мне позвонил Дорлэкер и посоветовал держаться подальше от студенческого городка, но ведь скоро об этом узнает весь город, и если я буду сидеть сложа руки, то что обо мне подумают? Университет же не в Гаване и не в Буэнос-Айресе, черт возьми, а в черте Уитби, и закон есть закон.

«Удачный я выбрал денек, чтобы поехать в Даллас», — подумал Рудольф.

— Подождите минутку, шеф, дайте подумать.

— Если вы мне запретите принять необходимые меры, можете считать, мэр, что я уже подал в отставку.

«Ох уж эти честные люди!» — подумал Рудольф. Надо будет ему самому попробовать как-нибудь марихуану. Может, это как раз то, что требуется Джин.

— Адвокат у этого парня тот же, что у Леона Гаррисона, — сказал Оттмен. — Гаррисон уже приходил ко мне и спрашивал, что я намерен делать. Сказал, что хочет созвать специальное заседание совета попечителей.

— Хорошо, — сказал Рудольф, — позвоните Дорлэкеру. Скажите, что вы говорили со мной и я распорядился в восемь вечера произвести обыск в общежитии университета. Ордер на обыск получите у судьи Сэттерли, и пусть ваши парни не берут с собой дубинок. Я не хочу, чтобы были неприятные инциденты. Слух об обыске быстро распространится, и, может быть, у студентов хватит ума выкинуть «травку», прежде чем вы туда нагрянете.

— Вы не знаете нынешнюю молодежь, господин мэр, — скорбно сказал Оттмен. — У них не хватает ума даже на то, чтобы вытереть себе нос.

Рудольф дал ему номер своего телефона в Далласе и велел позвонить сразу после обыска. Положив трубку, он допил кока-колу. В самолете их накормили скверно, и его мучила изжога. Он по глупости выпил оба «Манхэттена», которые стюардесса поставила на его поднос. В полете он почему-то всегда пил «Манхэттен». А на земле — никогда. Интересно, что это значит?

Телефон опять зазвонил. Рудольф ожидал, что Джонни возьмет трубку, но телефон звонил только в его комнате.

— Алло, — сказал он.

— Руди, — услышал он голос Гретхен.

— Да? — С того дня, когда Гретхен сказала ему, что Джин — алкоголичка, отношения между ними стали натянутыми. Гретхен оказалась права, но от этого их взаимное отчуждение лишь усилилось.

— Я позвонила к тебе домой, и Джин сказала мне, где ты. Надеюсь, я тебя ни от чего не отрываю. — А у самой голос был взволнованный.

— Нет, нет, — солгал Рудольф. — Я тут лоботрясничаю на известном курорте, нежусь в далласских банях. А ты где?

— В Лос-Анджелесе. Я бы тебе не позвонила, но я просто схожу с ума!

Родные всегда найдут время и место, чтобы сойти с ума.

— В чем дело?

— Это касается Билли. Ты знаешь, что месяц назад его исключили из университета?

— Нет. Он никогда не делился со мной своими секретами.

— Он сейчас в Нью-Йорке. Живет с какой-то девицей…

— Гретхен, дорогая, — сказал Рудольф, — наверное, полмиллиона парней в эту самую минуту живут в Нью-Йорке с девушками. Лучше благодари Бога, что он не живет с каким-нибудь мальчиком.

— Конечно, он не такой. Но он больше не студент, и его призвали в армию.

— Ну и что, это может пойти ему на пользу, за два года армия сделает из него человека.

— У тебя дочь, и тебе легко говорить. А у меня единственный сын. Не думаю, что он станет человеком, если ему всадят пулю в лоб.

— Не надо думать, что все автоматически так происходит. Что через два месяца после призыва мать получает труп. Уйма парней, отслужив срок, возвращаются домой без единой царапины.

— Вот потому-то я тебе и звоню. Я хочу, чтобы ты помог ему вернуться домой без единой царапины.

— Каким образом?

— У тебя масса знакомых в Вашингтоне.

— Если парень бросил учебу и у него хорошее здоровье, никто не освободит его от армии. Даже люди из Вашингтона.

— Я в этом не уверена, судя по тому, что говорят и пишут. Но я не прошу тебя избавить его от военной службы.

— Тогда что же я должен сделать?

— Постарайся использовать свои связи, чтобы его не послали во Вьетнам.

Рудольф тяжело вздохнул. Да, правда, в Вашингтоне он знал людей, которые могли бы это сделать и, наверное, охотно сделали бы, если бы он их попросил. Но именно такого рода мелкие взаимные услуги по знакомству, распространенные в политических кругах, он презирал больше всего на свете. Это противоречило его моральным принципам и извращало причины, побудившие его избрать политическую карьеру. В мире бизнеса вполне в порядке вещей, когда к тебе приходит человек с просьбой устроить его племянника или двоюродного брата на какую-нибудь выгодную должность. В зависимости от того, насколько ты обязан этому человеку или что рассчитываешь получить от него в будущем, а иногда и просто в зависимости от того, нравится он тебе или нет, ты не раздумывая помогаешь его родственнику. Но использовать власть, данную тебе избирателями, которым ты обещал служить честно и строго блюсти законы, использовать свое положение, чтобы уберечь сына своей сестры от угрозы смерти, в то же время молча глядя на то, как отправляют на смерть тысячи других ребят его возраста, — это совсем другое дело.

— Гретхен, может, ты попытаешься найти какой-нибудь другой путь…

— Единственный человек, который мог бы что-то сделать, — сказала Гретхен чуть не на крике, — это брат Колина Берка. Он генерал авиации. Но он сейчас во Вьетнаме. Уверена, если я до него доберусь, он наизнанку вывернется, чтобы не дать Билли услышать хоть один выстрел.

— Не надо так громко, Гретхен, — сказал Рудольф, отводя трубку от уха. — Я прекрасно тебя слышу.

— Я тебе вот что скажу. — Она уже истерически кричала. — Если ты ничего не сделаешь, я поеду в Нью-Йорк, заберу Билли и увезу его в Канаду или Швецию. И обещаю тебе, будет большой скандал, когда я громогласно расскажу, почему я так сделала!

— Господи, Гретхен, что с тобой? Начинается климакс или?.. — Он услышал, как на другом конце провода бросили трубку. Рудольф медленно поднялся, подошел к окну и стал смотреть на Даллас. Из спальни город выглядел не лучше, чем из гостиной.

«Семья», — невесело подумал он.

Он всегда, сам не зная почему, оберегал свою семью. Работал вместо отца в пекарне и развозил булочки; заботился о матери, пока она была жива. Он не побрезговал иметь дело с частным детективом, выдержал неприятную сцену с Вилли Эбботом, помог Гретхен получить развод и тепло принял ее второго мужа. Благодаря ему у Томаса появились деньги и тот сумел покончить с той страшной жизнью, которая его чуть было не засосала. Это он помчался на другой конец континента на похороны Колина Берка, чтобы поддержать сестру в самые тяжелые минуты. Он решился забрать из школы неблагодарного и дерзкого Билли, когда мальчику стало там невмоготу, и он же устроил Билли в университет Уитби, хотя у Билли были такие отметки, что он не смог бы поступить даже в ремесленное училище; и он же, заботясь о душевном покое матери, разыскал Томаса в гостинице «Эгейский моряк», а потом узнал адрес Шульца, вернул ему деньги и нанял адвоката, чтобы помочь Тому воссоединиться со своим сыном и развестись с проституткой…

Он не ждал за все это благодарности, и никто его толком не поблагодарил, с горечью подумал Рудольф. Ну и пусть. Он ведь делал это не ради благодарности. Зато он был чист перед своей совестью. Он сознавал свои обязанности перед самим собой и перед другими, и совесть не позволяла ему поступать иначе. А обязанности никогда не кончаются. В этом-то все и дело.

Подойдя к телефону, он заказал разговор с Калифорнией. Когда сестра сняла трубку, он сказал:

— Хорошо, Гретхен, я на обратном пути остановлюсь в Вашингтоне и постараюсь что-нибудь сделать. Можешь не волноваться.

— Спасибо, Руди, — тихо сказала она. — Я знала, что ты поможешь.

На этот раз, когда он сошел с самолета в аэропорту имени Кеннеди, никто его не встречал. На нем были темные очки, и двигался он неуверенно. Он не сообщил Рудольфу о своем приезде, потому что из письма Гретхен знал, что у Рудольфа хватает собственных неприятностей, и не хотел прибавлять ему забот о полуслепом брате. Этой зимой, когда «Клотильда» стояла в порту в Антибе и они готовили ее к летнему сезону, оборвался линь и хлестнул его по лицу. На следующий день у него начались головокружения и стало двоиться в глазах. Чтобы не волновать Кейт и Уэсли, он делал вид, будто ничего не случилось. Написал мистеру Гудхарту письмо с просьбой порекомендовать хорошего нью-йоркского окулиста, а получив ответ, объявил Кейт, что едет в Нью-Йорк для окончания бракоразводных дел. Кейт торопила с женитьбой, и он вполне понимал ее. В октябре они ждали ребенка, а сейчас уже была середина апреля.

Кейт заставила его купить новый костюм, и теперь он мог предстать перед любым юристом или швейцаром. На нем была куртка покойного норвежца — она была все еще в хорошем состоянии, и Томас не видел смысла бросать на ветер деньги.

Как раз перед ним приземлился самолет, который привез с зимнего курорта лыжников, и в багажном отсеке полно было лыж и загорелых здоровых, хорошо одетых мужчин и женщин, в большинстве своем шумных и подвыпивших. Томас, дожидаясь своей сумки, старался подавлять в себе неприязнь к американцам.

Он взял такси, хотя это дорого стоило, так как побоялся ехать на автобусе, возиться с сумкой и искать такси в Нью-Йорке.

— Отель «Парамаунт», — сказал он шоферу и, устроившись на заднем сиденье, устало закрыл глаза.

Зарегистрировавшись в отеле и поднявшись в свой номер, который оказался маленьким и темным, он позвонил доктору. Томас был бы рад немедленно пойти к нему, но медсестра сказала, что доктор сможет принять его только на другой день, в одиннадцать утра. Томас разделся и лег в постель. В Нью-Йорке было еще только шесть часов вечера, а в Ницце — одиннадцать, на самолет же Томас сел в Ницце. Он чувствовал такую усталость, словно не спал двое суток.

По словам Моники, я пустое место. Правда, говорит она это не на полном серьезе. Что же касается меня, то я не считаю Монику пустым местом. Но раз уж я в нее влюблен, то быть объективным трудно. Подробнее об этом дальше.

Однажды она поинтересовалась, что я пишу в этой записной книжке. Я ответил, что поскольку, как неустанно твердит наш полковник, мы здесь, в НАТО, на огневом рубеже цивилизации, то грядущим поколениям будет любопытно узнать, что означало быть на огневом рубеже цивилизации в Брюсселе во второй половине двадцатого века. Вдруг какой-нибудь покрытый атомной пылью ученый, роясь в руинах города, наткнется на обугленную по краям, покрытую пятнами засохшей крови (моей собственной) записную книжку и будет благодарен У. Эбботу-младшему за его старания поведать потомкам о жизни простого американского солдата, защищавшего цивилизацию в этой части Европы, рассказать о цене на устрицы в ту пору, о форме и объеме бюста его возлюбленной, о доступных ему развлечениях вроде постельных утех и кражи армейского бензина и так далее.

«И часто ты занимаешься такой ерундой?» — спросила Моника.

«А чем мне еще заниматься?» — возразил я.

«Разве у тебя нет никаких убеждений?» — полюбопытствовала она.

«Почему же? — сказал я. — Я убежден, например, что плыть надо только по течению. А поэтому, если идет по улице процессия, я поскорее становлюсь в строй и, шагая с другими в ногу, приветствую толпу независимо от того, друзья это или враги».

«В таком случае продолжай свое сочинительство, — сказала Моника. — Только не забудь написать, что ты не истинный представитель своего поколения».

Слово «сочинительство», пожалуй, как нельзя лучше подходит для определения того, чем я занимаюсь. Я вышел из литературной среды. Мои отец и мать, так сказать, труженики пера или, скорее, были тружениками пера. Отец работал на рекламу, то есть творил в той области, которая не пользуется большим уважением ни у писателей, ни у издателей. Тем не менее каковы бы ни были числившиеся за ним свершения или неудачи, он пришел к ним, сидя за пишущей машинкой. Сейчас он живет в Чикаго и часто, особенно когда пьян, пишет мне. Я незамедлительно отвечаю. Мы большие друзья, поскольку нас разделяют четыре тысячи миль.

Моя мать — общаемся мы предельно мало — раньше сочиняла критические статьи для каких-то безвестных журнальчиков. Сейчас она подвизается в кино. Я вырос под стук пишущих машинок, поэтому мне проще простого фиксировать свои нынешние мысли на бумаге. Развлечений здесь мало, хотя Брюссель лучше, чем Вьетнам, как говорит наш полковник.

Я играю с полковником в теннис и хвалю его за отличную подачу, хотя в этом он отнюдь не силен. Зато таким манером тоже можно делать карьеру.

Если русские не нанесут по НАТО упреждающего удара, как грозит наш полковник, я сумею продолжить свое «сочинительство». Будет чем заняться, когда затихает жизнь у нас в гараже, которым я заправляю.

Интересно, чем занят сейчас, когда я это пишу, начальник гаража при штабе войск Варшавского пакта, а?