В глухом краю стоит село Зверево.

Со всех сторон — лес, хвойный и лиственный. В лесу — болота и похожие на пруды тинистые озера. В глубине лесной до сих пор водятся рыси и медведи, а волчьи стаи то и дело появляются то здесь, то там. Как заведут волки голодную песню зимой или осенью — хоть зажимай уши и беги без оглядки. Особенно много развелось их за время войны, когда все охотники зверевские служили в солдатах. Иногда волки, осенними ночами, забегают даже в закуты к зверевским мужикам. А летом на пыльные завалины изб и на шаткие крыльца заползают иногда гадюки. От села разбегаются в лес дороги и дорожки — по полям, по лугу. В лесу, по чащобам, вьются тропинки, проложенные людьми и зверями.

Глухая сторона, лесной край. До уездного города сорок верст, до железной дороги — шестьдесят, до волостного села — двенадцать. Люди живут здесь грязно и бедно и всего боятся: молнии и грома, совиного крика, коршуна, севшего на церковный крест, а пуще всего — нечистой силы. Школа в селе открыта недавно, почти все взрослые неграмотны, в нечистую силу верят и пугают ею ребятишек.

— Не кричи, — скажет мать плачущему ребенку, — а то домовому отдам.

Стихнет малый сразу.

А то надоест мальчуган какой-нибудь отцу баловством — тот и говорит:

— Довертишься у меня, я те суну кикиморе в лапы.

Баловник так и замрет — тише воды, ниже травы.

Как не бояться ребятишкам нечисти, если взрослые в нее верят?

Двое только в селе вовсе не верят в нечистую силу: учитель Иван Иваныч и вернувшийся с войны Андрей Сидоров. Высокий, плечистый, крепкий Андрей ходит ночами в лес и в поле, если понадобится, и ничего не боится. Ему под сорок лет. Когда при нем заходит речь о домовых или леших — он подергивает плечами и усмехается:

— Вот, охота людям голову себе морочить! Будто и впрямь нечистая сила на свете водится.

— А то — нет? задорно спрашивал его дед Савелий, крепче всех в селе веривший в нечистую силу.

— Ну да — нет. Одна вера наша да темнота — вот и вся нечисть. Почему это я и в лес, и в болото ночью хожу, а ни лешего, ни лихорадок не вижу.

На это никто ему не мог ответить. Но старики обижались на Андрея. Особенно обижался дед Савелий.

— Ты-то их не видал, а меня леший целую ночь по чаще водил, да и завел в болото. Так-то, вот.

— Полно, дедушка Савелий. Сам ты заблудился, леший тут не при чем. У вас страхи-то из ничего растут. В лесу сук хрустнул, а вы: леший возится! В воде щука бултыхнулась, а вы: водяной, мол, купается! Мышь под лавкой прошуршит, а вы: кикимора, мол! С измалетства вбивали вам в голову страхи всякие — ну, и не можете отвыкнуть! Никита, вон, или Степан и на войне были, а все боятся ночью в сени выйти.

— И откуда ты смелости этой набрался, — качал головой дед Савелий. — Бывало и кладбищем пройти боялся, и в лихорадок верил.

— Человек такой на службе встретился, глаза открыл, — ответил Андрей, — от него я и грамоте мало-мало научился, и книжку у него видел такую, где показано, что обман все это.

— Пустая это книжка была, стало быть, — говорил Савелий и, махнув рукой, прекращал разговор.

А Андрей так и не хотел признать нечисти. И сынишке своему, Гараське, говорил:

— Расти, брат, смельчаком, брехням всяким про водяных да домовых не верь Вот, ты теперь в школу ходишь. Научишься грамоте по-хорошему — сам в книжке прочитаешь, что никакой нечистой силы нет. Что Иван Иваныч говорит?

— Говорит — нет, — отвечал Гараська.

— Вот-вот. За это самое и выходит он мне друг-приятель. Так и сказал — нет.

— Так и сказал. Гераська кашлянул, потыкал пальцем прореху на рукаве рубахи и добавил: — Только никто ему не поверил. Как он вышел — все и давай смеяться: ишь, говорит, ляпнул — нечистой силы нет! А кто, говорит, дедушке Илье рожу из омута казал, ежели не водяной?

— Пустое. Показалось ему. Говорю — ничего не бойся.

Но Гараська все-таки верил в нечисть, как и все его сверстники. И мать гараськина Наталья тоже верила. Не мог Андрей разубедить их в существовании нечистой силы.

Часто заходил Андрей к Ивану Иванычу.

В маленькой комнате учителя стояла койка под пестрым лоскутным одеялом, небольшой стол и пара жестких стульев. Сидели на этих стульях Андрей и Иван Иваныч друг против друга, беседовали о том — о сем и частенько сводили разговор на нечисть.

— Обидно мне Иван Иваныч, что народ у нас в нечистую силу верит. Вот и Наталья моя, и Гараська. Беда!

— Обидно, верно, — отвечал учитель. — Пора бы уж всем забыть леших там всяких да лихорадок. Я, вот, говорю ребятишкам, что нет ничего такого, а они за моей спиной смеются.

— Вот-вот. Эх, кабы случай такой выпал, чтобы вывести обман этот на чистую воду! Придумать бы способ какой-нибудь… а?

— Да какой же?..

Учитель молодой, небольшого роста, почти безбровый, бессильно разводил руки.

Оба не могли придумать, как освободить село от веры в нечистую силу.

Тогда заводили они речь о новостях, которые смутно долетали в деревню.

— Скажи на милость, Иван Иваныч, правда это, будто люди велосипеды такие придумали, чтобы по воздуху ездить? — спрашивал Андрей.

— Должно быть, правда, — отвечал учитель…

— Ну, и скажи на милость, до чего разум человеческий доходит!

Любил Андрей слушать о всяких, полезных человеку изобретениях.

Была осень.

Голые поля щетинились желтым жнивьем.

Под синевой прозрачной дымом сочились риги. Днем в село залетали ястреба. Осыпались цветным дождем листья с деревьев. Ребятишки бегали в школу.

У сельчан был сход. Андрея выбрали на сходе ходоком в город — по общественному делу.

— Смелый ты да знающий, все там обделаешь, что надо, — говорили ему. — В неделю, авось, управишься.

Пошел Андрей в город, оставив домовницей с Гараськой и Натальей бабушку Феклу. И случилось в селе в его отсутствие такое событие, какого и старики не запомнят.

Вышел как-то сапожник Кузьма вечером на крыльцо и слышит: стонет кто-то за селом надсадно, жалобно.

— Ну, — думает, — прохожий какой-нибудь заблудился в эдакой тьме.

Бросился к соседям: так и так, стонет кто-то — выручить надо. Прислушались те: точно — стонет. Сбежались старики со всего села, ватагой, с фонарем пошли на стон. Ночь ветреная, черная — фонарь через два шага задуло, друг друга не видно. А стон — слышнее, явственнее.

— В Кутовом овраге, не иначе, — сказал кто-то: — оттуда доносит.

— Ну да — оттуда.

Кутов овраг, неглубокий, поросший крапивой — за задворками, недалеко. Пошли к нему. Чем ближе подходят — тем стон яснее. Похоже, ребенок кричит или женщина: голос очень тонкий.

Идут сельчане, переговариваются:

— И то, что Кузьмич услыхал. А то, неровен час, погиб бы человек.

— Ну да — погиб бы.

Спустились в овраг, остановились.

— Эй, кто там? — крикнул здоровяк Лаврентий. Голос у него был — самый громкий в селе.

Никто не отозвался. А стонет впереди, совсем близко.

Черно в овраге, ничего не видно. В небе — ни звездочки.

— Эй, кто там? — повторил Лаврентий.

Опять никто не ответил. Только стон еще явственнее прозвучал, да ветер рванул шумно.

— Еще пройти надо, — предложил кто-то: — туда вот, близко. Может, он и говорить то не может.

Прошли еще несколько шагов. Стали к земле присматриваться, руками в темноте шарить. На несколько мгновений стих стон, потом раздался снова. И слышат старики ясно: среди них стонет кто-то, почти под ногами у них. А кто — не видно.

— Соломы бы принести, зажечь, — предложил кто-то.

Трое побежали к омету за соломой, в темноте, почти наугад. Через минуту они возвратились в Кутов овраг. Кто-то достал спички, зажег. Солома вспыхнула ярко, осветила дно оврага и озабоченные лица.

На дне оврага было пусто — только стоял какой то старый пень. Ветер рвал огонь и солому. Сельчане светили горящими снопами во все стороны, но стонущего человека нигде не видели. А стон не стихал. Он раздавался где-то тут, рядом, среди них, отчетливо, резко.

Им стало жутко. Они смотрели друг на друга непонимающими глазами. Два снопа соломы сгорели, догорал третий.

Раздались робкие голоса:

— Вот так оказия!

— Что ж это такое?

— Дело дрянь выходит…

— Уж не нечистая ли сила… — заикнулся было Кузьмич, но не договорил.

В эту минуту погас последний сноп соломы. Непроглядная тьма надвинулась со всех сторон. Еще сильней налетел ветер. Стон прозвучал особенно горько и громко.

Страх охватил всех, холодом пошел по спинам.

— Пугает!.. Пугает!.. Нечистая сила!.. — закричали сельчане и, толкая друг друга, спотыкаясь, бросились к селу. Стон не смолкал и, казалось, гнался за ними по пятам.

Со страху сельчане все забились в первую попавшуюся избу — к Лаврентию, всполошив спавших ребятишек и жену Лаврентия Татьяну. Дети плакали на голбце, а Татьяна испуганно смотрела на мужа, не зная, что случилось.

— Вот так штука, — с трудом отдышавшись, сказал Лаврентий. — Ладно, что ноги унесли.

— И как это мы не догадались сразу, что это нечисть нас в овраг заманивает? — пробормотал Кузьмич.

— Вперед умнее будем!

— Теперь нас не проведешь!

— Хоть «караул» кричи нечистая сила — не выйдем!

Мужики понемногу оправились от испуга, некоторые закурили. Но голоса у многих еще дрожали от пережитого страха.

— Вот, кабы Андрей с нами был — небось, поверил бы в нечистую силу. А то все твердит: нет да нет.

— Вот, вернется из города — пущай в овраг сходит.

— Правильно, правильно!

— Разучится попусту лопотать!

Кузьмич бросил на пол докуренную цигарку, затоптал ее ногой и сказал:

— А я так думаю — не пройдет это даром. На беду стонет.

— Знамо — на беду!

— Теперь жди чего ни то!

— Либо пожар, либо мор какой-нибудь объявится!

Тревожно и трусливо расходились сельчане из Лаврентьевой избы. Прислушиваясь к стону, доносившемуся из Кутова оврага, они думали.

— Ну, что-то будет. Не к добру это!

Утром по всему селу прошла новость: Иван Иваныч заболел, учить не может, лежит в жару. Лаврентий съездил в волостное село за фельдшером, тот привез капель и порошков.

Решили мужики в один голос:

— Порча у Ивана Иваныча. Либо с ветра, либо с дурного глаза.

Хотели знахарку позвать из Синицына, но Иван Иваныч отказался.

— Не верю я ни в какое колдовство, — проговорил он. — Фельдшер говорит — у меня инфлюэнца. Пройдет скоро.

— В колдовство не веришь? — рассердился Лаврентий. — А знаешь, что у нас в Кутовом овраге делается?

Рассказал ему, а учитель рукой махнул:

— Чепуха какая-нибудь. Вот, выздоровлю — схожу, посмотрю.

— Да, может, это на твою беду в овраге стонет?

— Не верю.

— Ну, и чудак — человек! — покачал головой Лаврентий.

Днем сельчане опять пошли гурьбой в Кутов овраг. День был ясный, холодный. Над лугом кричал ястреб. Поблескивали паутинки на полузасохших ивовых кустах. Шуршала под шагами сухая крапива в овраге.

Исходили мужики овраг из конца в конец, но никого не нашли. Пусто было в овраге. Только пенек стоял — старый, черный — да возле него валялся чей-то стоптанный и полусгнивший лапоть. Было тихо, никто не стонал.

Обшаривши овраг, собрались сельчане в кружок, закурили. Махорочный дымок быстро таял в прозрачном воздухе.

— Видимое дело — не человек стонал, — сказал маленький подслеповатый Никита: — и искать больше неча.

— Вестимо — неча! Нечистую силу днем с огнем не найдешь.

— Не пройти ли с иконами по оврагу-то?

— Погодь, може больше пугать не станет.

— Вот, что ноне ночью будет…

— Ох, и много человеку вреда от нечистой силы! Каких-каких случаев не бывает!..

Куря, стали вспоминать и рассказывать друг другу всякие страшные истории. Между тем незаметно поднялся ветер. Он нарастал, крепнул, забрался в овраг, шевелил полы пиджаков и выбивавшиеся из-под картузов волосы. Из-за леса выплыло белесо-мутное облако. Ястребиные крики заглохли.

— Ну, — сказал Никита, — чего здесь будем околачиваться? Домой итти надо.

— Знамо — домой!

— Дела не ждут!.

Только к селу тронулись — рванул ветер, и застонало в овраге, за спиной сельчан. Оглянулись — нет никого. А ветер бесится, и стон не тихнет. Охватил их тут страх еще сильнее, чем ночью. Бросились к селу без оглядки. Никита во все горло «караул» закричал, а Лаврентий — «чур меня, чур!». Бегут, а стон будто за ними по следам гонится, не отстает.

Как узнали в селе, что за мужиками среди белого дня по Кутову оврагу нечистая сила гналась невидимо — так и обомлели бабы и детвора. Никогда такой тревоги, такого страха в Звереве не было. Хоть и прошло облако, и снова светило осеннее бледное солнце, но ребятишки боялись выйти на улицу, жались по избам к взрослым.

Лаврентий пошел к деду Савелию. Дед в своей избе чинил валяный сапог. Он знал о случившемся и хитро усмехался: я, дескать, понимаю, в чем тут дело. Жена Савелия, старая Акулина, ушла с дочерью-вдовой и с внучатами к соседям.

— Здравствуй, дедушка Савелий, — сказал Лаврентий. — Я к тебе…

— Здравствуй… Али дело есть? — поднял дед от сапога седую голову.

— Да я, вот, насчет того, что в овраге… Не знаешь ли, что это там… Ты много жил. много видел — не нам чета.

Деду эти слова понравились. Он достал табакерку, запустил в ноздрю понюшку табаку, и сказал:

— Заверять больно не стану, а только сдается мне, что это Кут-Разбойник стонет…

— Какой Кут-Разбойник? — спросил Лаврентий, насторожившись.

— А ты присядь да послушай.

Лаврентий сел на порог.

Лицо деда Савелия стало очень строгим, и голос его звучал твердо.

— Когда я еще мальчонкой был, слышал от отца рассказ этот. Было будто время, когда к самым нашим задворкам лес подходил, и весь Кутов овраг в лесу был. И гулял тогда в здешних местах страшный разбойник Кут, в овраге этом ночевал. Сколько он народу ограбил — не сосчитать! А в селе колдун жил, Барыба. И вот к этому самому колдуну и забрался в клеть Кут. Выгреб из сундука все деньги и уволок. Ну, ладно. Пришел в клеть Барыба, открыл сундучок — нет денег. Он сейчас ковш воды зачерпнул, стал гадать на воду, кто украл. Видит — рожа в ковше лупоглазая, с рубцом на лбу. По наслышке знал он, что у Кута на лбу рубец — догадался: «ага, это ты, разбойник, ко мне залез». Разобрало зло Барыбу: выходит, копил он деньги для разбойника! Ну, думает, заплачу я тебе за это, будешь помнить. Ладно. Взял колдун золы, наговорил на нее да и пустил ее по ветру на Кутов овраг, на разбойника Кута. Налетел наговор на разбойника, когда тот спал. А наговор страшный был: не знать Куту покоя триста лет, обертываться ему триста лет то птицей, то зверем и пугать людей человеческим голосом. Так-то.

Дед Савелий отправил в ноздрю ещё понюшку-табаку и добавил:

— Вот я и думаю, что это Кут теперь в овраге стонет, пугает.

— Да ведь ни зверя, ни птицы мы там не видели, — сказал Лаврентий.

— А может, — мышью он за вами побежал? — возразил Савелий.

— Вот разве мышью…

Передал Лаврентий сельчанам дедов рассказ. Согласились все в один голос:

— Не иначе, как Кут пугает. Больше некому. Вот, поглядим, что ноне ночью будет.

А ночью опять поднялся ветер, и в Кутовом овраге раздался стон. Сельчане по избам крестились, а детвора испуганно жалась к взрослым.

Из ночи в ночь гулял ветер. Из ночи в ночь стонал кто-то в Кутовом овраге.

Сельчане ходили в овраг с иконами — не помогло.

В селе было тревожно.

Все ждали беды.

— Не даром пугает Кут-Разбойник!

Иногда и днем ветер доносил стон.

У взрослых валилась из рук работа. У детворы не ладились игры.

Ночами сельчане спали плохо, беспокойно.

Особенно боялись в андреевой избе, где не было мужчин.

Едва стемнеет — Наталья запирала дверь и завешивала ситцевыми занавесками окошки. Она и Фекла начинали прясть, но пряжа не ладилась. При каждом, особенно сильном, порыве ветра старуха и Наталья вздрагивали, а Гараська часто вскрикивал и бросался к матери:

— Ма-ам!.. Бою-юсь!..

Наталья успокаивала его, хотя трусила и сама. Гараська доставал старую изодранную книжку с картинками и, усевшись к столу, перелистывал ее до тех пор, пока не засыпал, сидя.

Днем иногда соседки, встретившись с Натальей, говорили:

— Вот, не верил муженек твой в нечисть, а теперь, небось, поверит. Посшибет ему смелость Кут-Разбойник!

Наталья виновато опускала глаза.

А Гараська то и дело приставал к ней:

— Мам, а, мам, скоро ли тятя вернется?

— Скоро, скоро, — отвечала, она. — Я и сама жду — не дождусь.

Выпал первый снег рано утром. Он держался несколько часов и растаял. На смену ему пошел мелкий изморосный дождь. Избы потемнели и смотрели маленькими оконцами пасмурно, будто нахохлились.

В этот день вернулся в село Андрей.

Уж и обрадовались его возвращению Наталья да Гараська! Наталья так и засыпала словами:

— Ну, и долго же ты пропадал, Андрей Василич! Мы тебя еще третьеводни ждали! А у нас здесь такие страхи пошли, такая напасть — беда!

— Какие еще там страхи? — усмехнулся Андрей, сидя на лавке и стаскивая с ног мокрые грязные сапоги.

Гараська подскочил к нему и быстро, понизив голос, сообщил:

— Разбойник Кут в овраге сидит. Мужиков напугал — убежали без оглядки.

— Удивился Андрей:

— Какой разбойник?

Передала ему тут Наталья все, что знала, о происшествии и о догадках деда Савелия. И бабушка Фекла, сидевшая на голбце, прошамкала:

— Савелий-то правду говорит. Я, как маленькая была, тоже слышала, будто колдун Барыба на Кута наговор такой наслал.

— Вот уж теперь-то ты в колдовство поверишь, Андрей Василич, — сказала Наталья. А все колдовство — от нечистой силы.

— Да с какой радости я в колдовство поверю? — возразил Андрей.

— Да как же, — всплеснула руками Наталья. — Ведь среди бела дня за мужиками стон-от гнался.

— Ну, либо гнался, либо нет. На воде вилами писано.

— Да что ты, Андрей Василич, — замахала руками Наталья. — Не почудилось же всем — средь бела-то дня.

Ничего не ответил на это Андрей, сказал только:

— Ну-ка, дай портянки сухие.

Обернул сухими портянками ноги, надел сапоги и пошел к мужикам.

А мужики уже узнали о его возвращении, собрались на сход в Лаврентьеву избу. По важным делам ездил Андрей в город — насчет земли, лесу. Всем хотелось услышать поскорей, что он там сделал, что разузнал.

Вошел Андрей, поздоровался.

Ему ответили десятком голосов:

— Здравствуй, Андрей!

— С приходом!

— Ну, как дела наши?

— Выкладай, с чем приехал!

Про разбойника Кута никто ни слова — до поры, до времени. Дед Савелий пришел на сход, усмехается, но тоже молчит. И Андрей Кута не поминает — будто ничего не слышал.

Стал Андрей рассказывать, как он в городе был, как дела сельские устраивал. И насчет земли уладил, и насчет леса.

Похвалили сельчане:

— Вот это дело!

— Замешкался в городе, да зато исправил все как следует!

— Молодец, Андрей Василич!

— Одно, вот, только в тебе нехорошо: в нечистую силу не веришь. А у нас тут такое случилось. что и рассказывать-то страшно…

И стали сельчане наперебой говорить Андрею, как они в овраг всем миром ходили, и как их Кутов стон до самого села гнал.

— Веришь теперь? — подступил к нему дед Савелий. — Веришь в нечистую силу?

— Нет, — ответил Андрей коротко, будто отрубил.

— Не-ет? — сердито и удивленно протянул Савелий.

— Нет.

— А в овраг ночью пойдешь?

— Пойду.

Отступил дед Савелий, бородой длинной затряс, пальцем погрозил:

— Ну, смотри, Андрей, дошутишься до дела. Попадешь в беду ни за понюшку табаку.

— Ну, авось не слопает меня нечистая сила, — засмеялся Андрей. — В горле у ей застряну. А в овраг хоть нынешней ночью пойду, только бы там застонало.

Повернулся Андрей и из избы вышел.

— Совсем мужик дельный, а вот насчет нечисти… пропащий человек! — кинул кто-то ему в след.

А дед Савелий шевелил бескровными губами:

— Сходи, сходи. Со́вок больно. Обожжешься.

Как узнала Наталья, что Андрей хочет ночью один в Кутов овраг итти — так и ахнула. Повисла она мужу на шею, запричитала:

— Андрей Василич, да что ты придумал? Да на кого ты нас с Гараськой покидаешь?

— Будет тебе плакать, Наталья… Не на войну иду, — ответил Андрей.

— Да это хуже войны. Опомнись, Андрей Василич!

И Гараська стал упрашивать:

— Не ходи, тятя… Боязно!

Поцеловал их обоих Андрей, по голове погладил Гараську.

— Будет вам труса праздновать. Ну, будь по-вашему: не один пойду, а с Иваном Иванычем.

— Ой, не ходи, болит мое сердце, чует беду… Не ходи! — упрашивала Наталья.

Андрей махнул рукой и отправился к Ивану Иванычу, в несколько дней оправившемуся от болезни и возобновившему занятия.

Обрадовался Иван Иваныч приятелю.

A-а, сколько лет, сколько зим! Ну, садись, да рассказывай, что нового…

— Про разбойника Кута слышал, Иван Иваныч? — спросил Андрей, садясь на табуретку.

— Слышал, слышал. Понять не могу, в чем тут дело.

— Разузнать это надо. Давай-ка ночью нынче сходим в Кутов овраг.

— Ночью?

— Ну да… коли застонет. Фонарь захватим.

Подумал Иван Иваныч.

— Это можно. Только, вот, на волков не наткнуться бы.

— Ну, туда волки не часто заглядывают! А мы ружья возьмем на всякий случай. Идет?

— Идет, — ответил учитель.

— К вечеру ты ко мне приходи. Они говорят — с крыльца стон-то слышно. Как услышим, так и двинемся туда.

Вскоре в селе всем стало известно, что Андрей и Иван Иваныч собираются итти ночью туда, где пугает.

Дед Савелий предсказывал им гибель, Кузьмич с сожалением покачивал головой.

— Эх, люди, люди… и чего на рожон лезут?

Наталья ходила с опущенной головой и не пыталась больше уговаривать мужа.

А Гараське было и жутко, и любопытно. Он с тревогой и восхищением смотрел на своего сильного отца, и минутами ему казалось, что если даже отцу и встретится в овраге нечисть, то он ее победит. Впрочем, когда стало смеркаться, страх пересилил в Гараське любопытство, и мальчик снова стал просить отца не ходить в овраг. Но Андрей не изменил своего решения.

Вечер пришел темно-синий, с редкими звездами, ветреный. И в синей тьме ветер донес в село жалобный стон из Кутова оврага.

Андрей с Иваном Иванычем стояли в это время на крылечке. Иван Иваныч был в полушубке и шапке, шею обмотал шарфом, боясь простуды.

— Слышишь? — сказал Андрей.

— Слышу, — отозвался учитель.

— Пора итти.

— Пора.

Около крыльца стояли сельчане. Они тоже слышали стон. По спинам их прошел холодок.

— Эй, не ходите, — дрожащим голосом посоветовал смельчакам Кузьмич. — Худо будет!

— Одумайся, Андрей… Одумайся, Иван Иваныч, — поддержал его дед Савелий.

Остальные заговорили тоже:

— В экую тёмку пойдете…

— Али себя не жалко?

— Подумал бы о семье, Андрей…

— Обо всем я подумал, земляки, — весело и твердо ответил Андрей. — Пойдем, Иван Иваныч…

Оба, с ружьями за спиной, спустились с крылечка. Здесь Андрей достал спички и зажег большой фонарь.

— Ну, земляки, — сказал он, — подите в избу да там нас и ждите. Главное — Наталье с Гараськой поваднее будет. Вернемся мы скоро.

— Андрей Василич, не ходи, — раздался из темноты жалобный голос Натальи.

— Не тревожься, скоро вернемся, — повторил он и двинулся с учителем вперед, освещая фонарем дорогу. Ветер бесился, нападал на фонарь, но погасить его не мог.

А в Кутовом овраге все звучал и звучал загадочный стон.

Сельчане долго смотрели на удалявшиеся фигуры, на фонарь, который то светился желтым пятном, то пропадал, будто тонул в ночи. Наконец, фигуры растаяли впереди, фонарь мутно блеснул последний раз.

На крыльце плакала Наталья, ей вторил Гараська. Потом Наталья, ладонью прикрыв глаза, а другой рукой увлекая мальца, пошла в избу. Мужики, смущенные и озабоченные, двинулись за ней следом.

В избе бледно светила небольшая лампа. Мужики расположились — кто сидя, кто полулежа — на полу и на лавках. Многие закурили. Долго длилось молчание — только Наталья да Гараська всхлипывали за ситцевой занавеской на нарах. Наконец, Кузьмич сказал:

— Ну, хоть и жаль людей, а все-таки скажешь: не надо бы хвастать смелостью. Теперь, небось, и не рады, что пошли. Погодь, до оврага не дойдут — прибегут назад, как встрепанные.

— Ну да — вернутся, — отозвался дед Савелий уверенно.

Темнота за окошком сгустилась. В трубе плакал ветер.

Андрей и Иван Иваныч вступили в овраг. Ноги путались в густой и сухой крапиве. Ветер бил в лицо, кидался на фонарь. Стон впереди звучал все настойчивей, резче, потом вдруг оборвался в ту минуту, когда ослабел ветер.

Оба остановились.

— Как быть? Ничего не слышно, — сказал Андрей.

— Да, стихло. Подождем минутку — может быть, опять застонет, — отозвался Иван Иваныч.

Постояли. Издали из леса донесся волчий вой и замер.

Снова налетел порыв ветра, и снова раздался стон в овраге.

Пошли вперед.

— Фонарь-то, фонарь береги от ветра, — говорил Иван Иваныч Андрею. — Неровен час — задует.

— Ладно, — ответил Андрей и внезапно запнулся за пень. Стон, оборвавшийся было на миг, раздался у самых его ног.

— Стой! — сказал Андрей. — Здесь стонет.

— Ну?

Иван Иваныч остановился.

— В чем же дело?

— А вот поглядим.

Андрей опустился на корточки. Теперь ему было ясно: стонет пень. Он осветил пень фонарем, осмотрелся и вдруг захохотал громко и весело.

— Иван Иваныч, смотри-ка, дупло! Ха-ха-ха! Вот так нечисть!

Андрей хлопал ладонью то по колену, то по пню и не мог остановить смеха.

Иван Иваныч посмотрел на пень, понял, в чем дело, и тоже засмеялся.

А кругом стояла холодная черная ночь. В небе перемигивались редкие звезды. Из леса опять донесся чуть слышно волчий вой.

Махорочный дым в андреевой избе все густел и густел. То и дело кто-нибудь из сельчан выскакивал на крыльцо, всматривался в темноту и потом, возвратившись в избу, говорил:

— Все еще не видать их. И то сказать: може, фонарь задуло, а их в экой тёмке разве высмотришь…

Ожидание с каждой, минутой все больше и больше тяготило сельчан. Лица у всех были взволнованы и тревожны.

Наталья и Гараська затихли за занавеской, но страх ни на минуту не покидал их.

Снова и снова выскакивали сельчане на крыльцо, но учитель и Андрей не шли.

Наконец, Лаврентий сказал:

— А что, земляки, не пойти ли нам всем миром? Может, с ними что-нибудь…

Он не договорил.

Дверь распахнулась, и в избу быстро вошли Андрей и учитель. Они смотрели весело и задорно, улыбались. Выглянув из-за занавески, Наталья радостно всплеснула руками, Гараська подпрыгнул. Сельчане смотрели удивленно.

— А вот и мы… живы и невредимы! — крикнул Андрей звонко. — Не тронула нас нечистая сила, да и не нашли мы ее нигде!

— Вся нечисть вышла, а за новой посылать не стали, — засмеялся учитель.

— Да вы толком говорите, что и как, — сказал Лаврентий. — Ну?

— Ничего мы вам сейчас не скажем, — отозвался Андрей. — А вот коли завтра, день ветреный будет — мы вам самого Кута-Разбойника покажем, какой он из себя… Ха-ха-ха!.. Довольно ему добрых людей морочить — наш теперь!

— Чего ты лопочешь? — рассердился дед Савелий. — Коли видел что — сказывай.

— Говорю — завтра, ежели день ветреный будет. А нынче устали мы с Иваном Иванычем, спать хотим.

Так и не добились ничего сельчане от Андрея и учителя. Расходились смущенные и недовольные, переговаривались:

— Ишь, загадку какую-то задал!

— И чего он хохочет, с какой радости? Словно клад в овраге нашел!

Когда вышел из избы последним Иван Иваныч, Наталья и Гараська стали было расспрашивать Андрея о том, что видел он в Кутовом овраге. Но Андрей сказал:

— Ничего вы нынче не узнаете, а завтра, коли ветер будет, поведу вас в Кутов овраг вместе со всеми, днем. Вот тогда вы и не будете у меня труса праздновать перед нечистью всякой.

На другой день снова собрались сельчане.

Ветер по-прежнему не ослабевал и доносил стон из Кутова оврага.

У Андрея и учителя лица были веселые, у остальных — смущенные. Дед Савелий смотрел хмуро.

— Ну, ведите нас, смельчаки, — сказал он с усмешкой. — Что-то веселы больно.

— Да как же не веселиться, дед Савелий? — отозвался Андрей бойко. — Самого Кута-Разбойника глядеть идем. Только, вот, трусов моих захватить надо. Наталья! Гараська! Идите сюда.

Все двинулись в Кутов овраг. Впереди шли Андрей и Иван Иваныч.

Небо было покрыто зыбкими серыми тучами. На задворках ветер отрывал соломинки от ометов и разносил их. В селе заливалась громким лаем собака.

Сельчане шли молча. Вот и овраг. Стон звучит совсем близко, а в овраге нет никого — только пенек черный стоит.

Вдруг Андрей и учитель остановились.

— Вот вам и Кут-Разбойник! — крикнул Андрей весело, указывая на пенек. — Делайте с ним, что хотите.

— Да ты… чего ты голову морочишь? — заговорил было дед Савелий, но Андрей перебил его:

— Пенек этот самый и стонет, земляки.

— Как так?

— Дупло в нем пустое, в него ветер дует — вот вам и Кутов стон. Вот закрою я дупло ладонью — и стона не будет. — Андрей положил ладонь на пень, стон стих. — А открою — опять застонет. — Он отнял от пенька руку — стон раздался снова. — Вот вам и все колдовство.

Все бросились к пеньку, стали его рассматривать. Раздались восклицания:

— А ведь и всамделе — дупло!

— Как это мы не догадались!

— Эдакое затмение нашло!

Засмеялся Андрей:

— То-то — затмение! Среди бела дня целым миром от пенька бежали! Эх, вы! Так-то вот у вас и со всякой нечистью: везде она вам чудится, во всякой пустяковине. Коли пенек вас целую неделю пугал, так чего с вас спрашивать? Ну, а я как не верил в нечисть, так и не поверю никогда.

— Нет нечисти, — подтвердил Иван Иваныч.

— Наталья! Гараська! — сказал Андрей. — Глядите, чего вы боялись, глупые. — Вынул Андрей из-за ремня взятый дома топор, срубил пенек, взял под мышку. — В печке у меня сгорят эти страхи.

И опять стал Андрей стыдить сельчан, что они среди бела дня пустого дупла испугались.

Смущенные сельчане молча, торопливо, не глядя друг на друга, расходились из оврага. Дед Савелий не знал, куда глаза девать.

Через полчаса Иван Иваныч пил чай у Андрея.

Мурлыкал самовар, в избе было тепло и тихо.

Андрей подозвал жену и сынишку:

— Ну, что, будете теперь чепухи всякой бояться.

— Не будем, — в один голос ответили Наталья и Гараська.

Вечером опять гудел ветер. Но уже не доносился стон из Кутова оврага. В эту ночь в селе все спали спокойно.

А к утру выпал слег. На улице стало светло и весело. Гараська как взглянул в окошко на улицу, так и подпрыгнул:

— Зима!

Любо Гараське, что зима пришла.

Хорошо играть в снежки, кататься с горы на салазках, строить снежных баб, бежать по морозу в школу! А особенно хорошо, что нет на земле никакой нечистой силы, что старый пень из Кутова оврага, пугавший людей, сгорел в печи вместе с дровами.