Многое из того, что относится к числу наиболее захватывающих страниц отечественной истории, надлежало навсегда вычеркнуть из официальной истории государства Российского, «предать вечному забвению и глубокому молчанию».[31] Позднейшие сочинители официальной истории могли даже позавидовать бесхитростным методам «исправления» прошлого в XVIII в.

Для молодого поколения современников этих событий официально как бы и не существовало. Первые учебники истории обычно использовали безличные формулировки о «вступлении» той или иной фигуры на престол без указания, как именно это вступление происходило. В подобных книгах нет «запрещённой» фигуры XVIII столетия — младенца-императора Ивана Антоновича, как и «кондиций» при вступлении на престол Анны Иоанновны, свержения Бирона или переворота 1762 г.[32]

В дальнейшем от столь примитивного «устранения» нежелательного прошлого пришлось отказаться, тем более что во второй половине столетия стали доступными заграничные издания мемуаров очевидцев и участников событий. Один из первых издателей такого рода документов, немецкий учёный-энциклопедист и издатель Антон-Фридрих Бюшинг в первом томе своего ежегодника «Magazin fur die neue Historie und Geographie» поместил и первую статью на эту тему «Основательно исследованные и изысканные причины перемен правления в доме Романовых»; затем там же появились жизнеописания ключевых фигур эпохи — А. И. Остермана, А. П. Бестужева-Рюмина, А. Лестока, Б.-Х. Миниха и даже «История императора Иоанна III» — свергнутого и заточённого Ивана Антоновича.[33]

В России век Просвещения стал временем создания системы школьного образования. В этой системе, по словам Екатерины II, изучение истории «не могло иметь другого вида и цели, кроме прославления государства». Императрица лично контролировала процесс подготовки школьного учебника по истории адъюнктом Академии наук и чиновником Коллегии иностранных дел И. Г. Стрингером.[34] Этот учебник увидел свет только в 1799 г. и затем переиздавался в течение четверти века. Его текст отличался предельной деликатностью; так, Иван Антонович уже упоминался в качестве императора, но его правление «не долго продолжалось»; Бирона просто «удалили», а Пётр III естественным образом «скончался в июле 1762 г.».[35] В других подобных сочинениях щекотливость ситуации компенсировалась изяществом стиля. В официально дозволенном прошлом вельможи добровольно отправлялись из столицы «в отдалённые местности»; младенец Иван Антонович воцарился «беззаконно», поэтому был свергнут, «доброчестно заключён» и в конце концов ко всеобщему облегчению лишён «тягостной самому ему… ни к чему не способной жизни»; а Пётр III, «слыша, что народ не доверят его поступкам, добровольно отрёкся от престола и вскоре затем скончался в Ропше».[36]

Лишь в некоторых вышедших из «вольных типографий» исторических сочинениях появлялись известия о колебании «государственных чинов» при избрании Екатерины I, её нарушенном завещании, «договорной грамоте» и попытке ограничения монархии в 1730 г., свержении Бирона и убийстве Ивана Антоновича «через злодейство Василия Мировича».[37] Но для таких случаев уже имелась цензура. В 1779 г. из переводного учебника Г. Ахенваля были вычеркнуты все «нежелательные» известия о событиях XVIII в.[38] В 1796 г. Тайная экспедиция Сената вела следствие по делу М. Антоновского: в его переводе немецкого сочинения «Новейшее повествовательное описание всех четырёх частей света» (СПб., 1795) содержались упоминания о придворной борьбе в 1725 г., во время которой «большая часть народа желала иметь наследником Петра II, но сильнейшая сторона употребила к возведению на престол Екатерины, супруги Петра I».[39]

Особенно раздражали власть неподконтрольные зарубежные сочинения. Ещё Елизавета Петровна распорядилась в 1743 г. конфисковывать и сжигать немецкие «пашквили» — жизнеописания только что свергнутых и сосланных Бирона, Остермана и Миниха.[40] Впоследствии запрещался ввоз сочинений, повествовавших о судьбе Петра III; по заданию Екатерины II русское посольство делало всё, дабы не допустить издания книги бывшего секретаря французского посольства в Петербурге Клода Рюльера о «революции» 1762 г.[41] В дальнейшем гонениям подвергались любые сочинения на эту тему: произведения Ж. Кастера, Ж.-Ш. Тибо де Лаво и прочие «непозволительные» книги о российском дворе.[42]

И всё же только мифами и официальной ложью в век Просвещения обойтись было уже невозможно. События 20–40-х гг. XVIII столетия вызывали у современников Екатерины Великой размышления и оценки тех времён, которые, судя по сохранившимся запискам и высказываниям, были преимущественно отрицательными. Сама Екатерина II писала, что «от кончины Петра I до восшествия императрицы Анны царствовала невежества собственная корысть и борствовалась склонность к старинным обрядам с неведением и нежелательством новых, введённых Петром I».[43]

Таким образом, Екатерина задала оценку российских «дворских бурь» как борьбы сторонников петровских новшеств с поборниками старины — и эта характеристика оказалась долгоживущей. Кроме того, императрица и один из самых серьёзных русских историков той поры И. Н. Болтин видели в событиях предшествовавшего времени прежде всего ослабление могущества государства в результате «вредного и бедственного многоначалия» вельмож.[44] С другой стороны, неизвестный автор замечаний к «Запискам» Манштейна и оппозиционно настроенный к режиму Екатерины II историк М. М. Щербатов обращали внимание на отсутствие «основательных законов» о престолонаследии, «жестокие примеры» произвола временщиков, приводившего к «повреждению нравов» в дворянской среде и репрессиям против знати и всего «народа».[45]

Наметившиеся разногласия, однако, долгое время не выходили за рамки частных бесед и записок, не предназначенных для печати. Но в эпоху Екатерины II запретная ранее тема впервые становится предметом публичных исторических размышлений. Правда, доступны они были только лицам, облеченным высочайшим доверием, и остроты проблемы не снимали — скорее, наоборот, подчёркивали отсутствие бесспорного и законного порядка престолонаследия.

Болтин, полемизируя с с французом Леклерком, утверждал, что «русские во всё время были государям своим верны, даже и самым строптивейшим». Но он же, оправдывая воцарение Елизаветы, считал заговоры 1740–1741 гг. «в существе своём суть законными и правотой производимыми». Однако если устранение «тирана» Бирона историк ещё как-то мог представить в качестве законного акта, то объяснить «незаконность» воцарения Ивана Антоновича и предшествовавшей ему Анны Иоанновны было трудно; приходилось оправдывать правление последней тем, что она «всею нациею признана самодержавной».[46]

Либеральное начало царствования Александра I и наметившийся в обществе в эпоху Наполеоновских войн интерес к отечественной истории послужили толчком к появлению в печати целого ряда публикаций о жизни забытых или «запрещённых» деятелей — Меншикова, Миниха, Остермана — и даже о «бунтовщике» и самозванце Пугачёве.[47] Однако многое по-прежнему оставалось невозможным для «публичного разглашения». Так, в 1816 г. была запрещена продажа вполне благонамеренной книги П. А. Яковлева «Жизнь принцессы Анны, правительницы России».

Лишь немногим удавалось проникнуть в Государственный архив Российской империи, где хранились секретные политические документы. Именно к этим бумагам стремился получить доступ А. С. Пушкин, когда в июне 1831 г. писал шефу жандармов А. X. Бенкендорфу о давнишнем желании «написать историю Петра Великого и его наследников до государя Петра III». Позднее поэту удалось поработать над документами петровской эпохи под присмотром графа Д. Н. Блудова — главного николаевского специалиста по политическим архивным делам — и даже ознакомиться с делом царевича Алексея; но мечта заняться историей послепетровского времени так и осталась неосуществлённой: царь не одобрил его замысел написать о преемниках Петра I.[48] Сам Д. Н. Блудов в 30-е гг. XIX в. работал с документами политических дел эпохи дворцовых переворотов и готовил для государя специальные записки об их содержании; как следует из записей Блудова, Николай I знакомился с этими источниками.[49]

Н. М. Карамзин лишь в конце жизни смог прочесть запретные мемуары Екатерины II и материалы политических процессов 30–40-х гг. XVIII в., о чём сообщил своим слушателям: «Истинные причины разных событий, жизнь и характеры многих лиц доходили до нас нередко в превратном смысле, и мы часто, по слухам, хвалим их и порицаем несправедливо. Политика того времени, по необходимости, закрыла от нас истину. Вот нечто взятое из достоверных источников. Пётр II подавал о себе прекраснейшие надежды. Он погиб от своих любимцев, которые расстроили его здоровье, действуя из личных видов… Обручение Петра II с княжною Долгоруковою было принужденное. При императрице Анне важнейшую роль играл, бесспорно, Бирон; но он совсем не был так жесток, как описали его современники; имел даже многие благородные свойства; впрочем, главная страсть вельмож тогдашнего времени была взаимная ненависть…»[50]

И всё же начавшиеся реформы потребовали определённого осмысления минувшего. Престарелый екатерининский вельможа А. Р. Воронцов в особой записке 1801 г. впервые попытался проследить закономерности политических переворотов прошлого и подметил различия между ними в диапазоне от попытки ограничить монархию «несвойственными для России кондициями» до проявления «преторианской гвардейской необузданности».[51] М. М. Сперанский в «Введении к Уложению государственных законов» 1809 г. полагал, что «замыслы политических систем» при императрице Анне в 1730 г. не удались, поскольку опередили «состояние народного духа».[52]

Н. М. Карамзин в известном трактате «Записка о древней и новой России» подошёл к проблеме формирования политического строя в России как к естественному и закономерному процессу развития от «древней республиканской системы» к самодержавной монархии, которую Екатерина II окончательно «очистила… от примесов тиранства». Для него на этом пути были равно неприемлемы как «гидра аристократии», так и грубое насилие, когда государя (Елизавету Петровну. — И.К.) возводили на престол «несколько пьяных гренадёров».

При этом Карамзин отметил и «нарушения» в идеальной, с его точки зрения, российской политической модели, связанные с реформами Петра I. Историк осуждал ликвидацию автономии Церкви, которая должна была вмешаться «при уклонении государя от добродетели» и должна была иметь свой «особый круг действия вне гражданской власти». Отрицательно оценивал Карамзин ослабление «связей родства» и — шире — «удаление в обычаях дворянства от народа», что разорвало традиционные отношения и ценности общества. Именно с этим он и связывал перевороты XVIII в., когда монархи (пусть даже и «пигмеи» в сравнении с «великаном» Петром) могли пасть «жертвой неуважения». Наконец, Карамзин чётко сформулировал единственно возможное и необходимое ограничение власти самодержца: «Закон должен располагать троном», — что было вполне актуально не только для прошлого, но и для современности между 1801 и 1825 гг.[53]

«Записка» Карамзина не предназначалась для печати — слишком острые и злободневные вопросы в ней поднимались. Но затронутые историком проблемы политического развития страны нашли отклик у членов тайных обществ, которые, в свою очередь, обращались к истории в поисках прецедентов борьбы народной вольности с тиранами и также неизбежно должны были оценивать недавний опыт дворцовых «революций». Известно, что М. И. Муравьёв-Апостол, Д. И. Завалишин, К. Ф. Рылеев, Н. И. Тургенев, Н. М. Муравьёв не раз высказывались о «постыдной эре женского правления и безнравственных временщиков», хотя молодые офицеры были не слишком высокого мнения о «серальных переворотах» или «домашних ссорах немцев», не менявших к лучшему положение страны.[54]

В сибирской ссылке декабристы осмысливали эту проблему уже на более глубоком уровне. Составляя «Разбор донесения Тайной следственной комиссии», Н. М. Муравьёв и М. С. Лунин (а несколько позднее и М. А. Фонвизин) стремились отделить традицию дворцовых переворотов, которые «не приносят у нас никакой пользы», от собственных усилий и связать последние с поиском «конституционных начал» в отечественной истории. В этот ряд они ставили и «присягу» Василия Шуйского в 1606 г., и Земские соборы XVII в., и борьбу «партий» в 1725 г., и события 1730 г. Сами же перевороты «каторжные мыслители» связывали с появившейся при Петре I «пустотой в устройстве общественном», исчезновением «духа законной свободы и гражданственности» вследствие ликвидации или подчинения сословно-представительного «государственного собора» и независимой Церкви. Они полагали, что при сохранении «законно-свободных постановлений» в России не было бы характерных для послепетровской эпохи «насильственных переворотов и потрясений».[55]

В то время формировалась и более радикальная точка зрения. А. И. Герцен начал поход против самодержавия с разоблачения истории династии и её опоры — «невежественного, тупого и равнодушного общества». Послепетровская эпоха предоставила ему обширный материал для «уголовного дела, теперь начавшегося над петербургским периодом нашей истории». Однако радикализм Герцена отчасти совпадал с позицией Екатерины II: шла борьба «свирепого деспотизма, схватившегося с раболепной олигархией»; только первого участника этого спора публицист оценивал безусловно со знаком «минус». Единственный проблеск в этой «оргии» он видел в неудачной попытке установления конституционного порядка в 1730 г.[56] Так же, как и Карамзин, Герцен отмечал усиленный петровскими реформами «отрыв» дворянства от народа и существенные противоречия внутри «шляхетства», ещё не успевшего стать настоящим сословием. По мнению Герцена, высказанному в адрес Александра II, максимальная и ничем не ограниченная концентрация и персонификация власти («военный деспотизм») как раз и порождали неустойчивость и уязвимость положения самого монарха.[57]

Записки и размышления как эмигрировавших, так и находившихся в ссылке «государственных преступников» до поры оставались мало кому известны. Однако вопреки утверждениям Герцена о сплошном засекречивании неугодной властям истории «освоение» её нового периода продолжалось в первой половине XIX в. достаточно интенсивно. Русским историкам был доступен труд профессора Йенского и Марбургского университетов Эрнста-Адольфа Германа «Geshichte des Russishe Staates». Появившиеся в 1846–1853 гг. 3-й, 4-й и 5-й тома этой работы были посвящены истории петровской и послепетровской России и обильно цитировали найденные автором документы из дрезденских, лондонских и берлинских архивов, в том числе донесения саксонских дипломатов при русском дворе.[58]

Именно в николаевские времена появились работы, достаточно подробно рассматривавшие события «потаённых» царствований. Издавались первые истории гвардейских полков с почерпнутыми из полковых архивов сведениями о действиях гвардейцев во время переворотов.[59] Д. Н. Бантыш-Каменский и А. В. Терещенко выпустили биографические справочники о государственных деятелях России прошлого и настоящего.[60]

А. В. Вейдемейер познакомил читателей с борьбой «партий» у постели умиравшего Петра I в 1725 г., с «аристократическим правлением» в 1730 г. (правда, без упоминания о дворянских проектах), рассказал о «кровожадном» Бироне и «милосердной» Анне Леопольдовне. Преподававший русскую историю наследнику профессор К. И. Арсеньев в книге о Петре II изложил историю «падения» Меншикова и цитировал следственные дела того времени (А. Нарышкина, Е. Пашкова, Долгоруковых). В сочинениях Н. Г. Устрялова ответственность за политическую борьбу и перевороты XVIII века возлагалась на действовавших «из личных видов» вельмож и обуреваемых «необузданными страстями» временщиков. Но при этом до середины XIX столетия отечественная историография не упоминала о каком-либо «господстве немцев» после смерти Петра или стремлении русской знати вернуться к допетровской старине.[61]

С. М. Троицкий, первым изучавший историографию «эпохи дворцовых переворотов», полагал, что тезис о борьбе «русской» и «немецкой» группировок в XVIII в. впервые появился в печати в конце 50-х гг. XIX столетия. По-видимому, это всё же случилось раньше и не без помощи исторической беллетристики: в 30-е гг. были опубликованы первые исторические романы, обращавшиеся к эпохе «бироновщины».[62] Подобные утверждения появились в это время в сочинениях А. А. Лефорта. Затем Н. А. Полевой сформулировал тезис о перевороте 1741 г. как о «падении партии иностранцев», как будто нарочно посылавшихся Провидением в Россию для доказательства прочности начинаний Петра Великого.[63] Отныне в историографии соединились обвинения в адрес противников петровских реформ — «буйных олигархов» — и честолюбивых «немцев», которым удавалось «ослепить» доверчивых государей.

Крах николаевских порядков вызвал, в числе прочих последствий, и либерализацию цензуры, и оживление исторической журналистики, что сразу же сказалось на изучении проблемы. Уже в 1856 г. К. И. Арсеньев издал небольшую монографию о времени Екатерины I, где использовал «журналы» Верховного тайного совета, записки его членов о необходимости изменений в финансовой политике правительства, следственные дела; отрывки из следственного дела А. М. Девиера и завещание Екатерины I были опубликованы в приложении. Автор впервые указал на особую роль совета в послепетровское время, когда он выполнял функции координирующего центра и подчинял себе Сенат и коллегии; рассмотрел предпринятые «верховниками» реформы петровской административной машины и начавшуюся борьбу за влияние в их рядах.[64]

Другим серьёзным шагом в изучении петровских преобразований и их последствий стал выход в 1859 г. шестого тома «Истории Петра Великого» Н. Г. Устрялова с изложением дела царевича Алексея и приложениями — публикациями следственных материалов. Работа, задержанная цензурой с 1849 г. и выпущенная с личного разрешения Александра II, вызвала большой общественный интерес. Опубликованные материалы дела используются до сих пор, хотя американский историк П. Бушковиц установил, что Устрялов существенно редактировал (чтобы не сказать фальсифицировал) документы, устраняя из них информацию о сочувствовавших царевичу представителях петровской знати.[65]

Выход академических трудов сопровождался с конца 50-х гг. XIX в. волной журнальных публикаций. В 1858 г. И. Шишкин утверждал, что перевороты есть «дело одних русских немцев и онемечившихся русских»; однако «разгул личных страстей» всё-таки завершился «непостижимым coup d'etat» 1741 г., который привёл к окончанию господства иноземцев.[66] В 1859 г. молодой М. И. Семевский опубликовал серию очерков о жизни и царствовании Елизаветы Петровны, написанных в основном по ранее известным мемуарам и документам; публика приняла их с интересом, а автор был счастлив вступить в «область отечественной старины, бывшую заповедной землёю».[67] В том же году чиновник особых поручений при Министерстве внутренних дел П. К. Щебальский (составлявший, кстати, обзоры прессы для императора) выступил со статьёй о событиях 1730 г., ставших, по его мнению, звеном в «цепи потрясений и переворотов», когда попытка «верховников» установить аристократическое правление привела к «кровавой бироновщине».[68]

В условиях наступившей гласности журналы помещали ещё недавно нецензурные сочинения, изображавшие «распущенность» двора, произвол временщиков, отсутствие чёткого правительственного курса.[69] Начавшаяся в России «оттепель» способствовала отмене наиболее грубых запретов на исторические исследования и публикации. Правда, цензурное ведомство постановлением 1860 г. предупредило о недопустимости обнародования «сведений неосновательных и по существу своему неприличных к разглашению о жизни и правительственных действиях августейших особ царствующего дома». Запрет касался фактов начиная как раз с 1725 г., не распространяясь на более ранние времена, чтобы «не стеснить отечественную историю в её развитии».[70]

Материалы о царствованиях первых преемников Петра I обычно не вызывали возражений. М. И. Семевскому удалось добиться отмены введённой было предварительной цензуры для его журнала «Русская старина». Проблемы возникали при освещении переворота 1762 г.: издателю «Русского архива» П. И. Бартеневу пришлось править материалы об А. Г. Орлове и записки Н. И. Греча, затрагивавшие эту тему; ему не разрешили издать сочинение К. Рюльера.[71] В 1890 г. главный цензор империи Е. М. Феоктистов и министр внутренних дел И. Н. Дурново рассматривали фундаментальный труд профессора В. А. Бильбасова «История Екатерины II». В конце концов сам Александр III вызвал автора для беседы и, несмотря на все аргументы историка, признал том с описанием событий 1762 г. «опасным». Тираж уже отпечатанной книги был конфискован и даже приговорён к сожжению.[72] Последней «линией обороны» прошлого династии стали события 1801 г.: эти сведения вплоть до революции 1905 г. считались совершенно недопустимыми к опубликованию, и издателям даже приходилось давать подписку, что они об этом осведомлены.

Однако введённые ограничения не смогли существенно повлиять на количество публикаций о ещё недавно запретной эпохе: именно в это время одна за другой появлялись документированные статьи и заметки о «падениях» П. А. Толстого, А. М. Девиера и А. Д. Меншикова; о Бироне и его родственниках; о свергнутом императоре Иване Антоновиче.[73]

Вал публикаций, посвящённых послепетровской истории, рано или поздно должен был привести к появлению серьёзных исследований, основанных на архивных материалах. Начало положили труды биографического жанра: очерки об А. И. Остермане, фундаментальные монографии Н. А. Попова о Татищеве и И. А. Чистовича о Феофане Прокоповиче, А. А. Васильчикова о Разумовских. П. К. Щебальский опубликовал в «Русском вестнике» исследование о политике Петра III, а В. В. Андреев — серию очерков-портретов преемников Петра I «с их достоинствами и недостатками». В 1873 г. вышел сборник работ М. Д. Хмырова об исторических фигурах той эпохи — Густаве Бироне, княгине Е. И. Головкиной, Лестоке.[74]

Обилие названных публикаций находилось в русле исследованного М. П. Мохначёвой процесса «журнализации исторической науки», когда «учёно-литературные», а затем и специальные исторические издания становились «системоформирующим звеном научного и научно-популярного знания».[75] Можно отметить, что на изучении избранной темы отразилась и несомненная демократизация самого круга авторов: для них (в отличие от просвещённых вельмож начала века) проблема выходила из разряда неуместных для публичного обсуждения и представляла как раз удобный материал для критики российских порядков.

Научные публикации стимулировали и появление многочисленных исторических романов по сюжетам данной эпохи (В. П. Авенариуса, В. С. Соловьёва, Е. П. Карновича, М. Н. Волконского, П. В. Полежаева, Е. А. Салиаса) различного уровня — от классических произведений Г. П. Данилевского до халтурных поделок, которые А. М. Скабичевский называл «скороспелыми борзописаниями».[76]

Рубежом в новом этапе изучения проблемы стало освещение послепетровской эпохи в «Истории России» С. М. Соловьёва. Этому времени посвящены её XVIII–XXV тома, выходившие в 1867–1875 гг. Труд Соловьёва окончательно перевёл проблему из области политических секретов, с одной стороны, и предмета «обличения», с другой, в сферу научного изучения. Впервые читатель получил подробную панораму эпохи, которая рассматривалась не как досадное «междуцарствие» или провал между «великими» правлениями Петра I и Екатерины II, а в качестве самостоятельного и важного периода отечественной истории.

Соловьёв видел профессиональный интерес изучения этой эпохи в том, что «здесь русские люди были предоставлены самим себе ввиду громадного материала, данного преобразованием».[77] Это было крайне важно с точки зрения поставленной им принципиальной задачи: «…показать, как новое проистекало из старого, соединить разрозненные части в одно органическое целое», — в известном смысле остающейся актуальной и сейчас.

Наконец, историк ввёл в научный оборот большинство известных к тому времени и использующихся и по сей день источников. Ему же удалось найти и много нового; к сожалению, при нечёткой системе научно-справочного аппарата некоторые из обнаруженных документов (например, записку о предполагавшемся браке Петра II с Елизаветой Петровной или документ, проливающий свет на подлинность завещания Екатерины I) до сих пор не удаётся разыскать и идентифицировать при расшифровке ссылок для современных переизданий его «Истории».[78]

В «Истории России» С. М. Соловьёв не только подробно описал основные политические коллизии, но и выделил характерные черты эпохи, которые можно суммировать таким образом:

1) Борьба придворных «партий» после смерти Петра I привела к отклонению от намеченной им программы преобразований и недопустимому засилью иностранцев в правящих кругах.

2) Оскорблённое «народное чувство» вызвало перевороты 1741 и 1762 гг. как «народное движение, направленное против преобладания иноземцев», что означало «возвращение к правилам Петра Великого», получившее поддержку всего общества.

3) 20–50-е гг. XVIII века были отмечены «сильным влиянием гвардии» как института, «заключавшего в себе лучших людей, которым были дороги интересы страны и народа».

4) Наконец, ещё одним важным фактором политической нестабильности историк признавал вмешательство иностранной дипломатии во внутренние дела страны.[79]

Выдвинутая Соловьёвым концепция политической истории России послепетровского времени прочно вошла в науку и школьные учебники. Огромный к тому времени научный авторитет учёного и богатство собранного им материала были уже вне критики — не случайно соответствующие тома «Истории» не вызывали, в отличие от первых, посвящённых древней истории, рецензий и полемики.

Однако само появление фундаментального курса необходимо было для следующего этапа исследования, связанного с изучением отдельных сюжетов в рамках периода и появлением спорных позиций. Примером подобного подхода может служить изучение междуцарствия 1730 г. Отталкиваясь от труда Соловьёва, публицист и писатель Е. П. Карнович закрепил и «оппозиционную» концепцию событий 1730 г. Он связал «революционное движение» 1730 г. с прежними попытками ограничения самодержавия и практикой Земских соборов допетровской России.[80] Следующим шагом в логике исследования проблемы стала фундаментальная монография Д. А. Корсакова о воцарении Анны Иоанновны, положившая начало традиции изучения политической борьбы и политических проектов 1730 г. и вызвавшая, в свою очередь, серьёзную полемику. В Германии в 1900 г. вышли в свет в не урезанном цензурой виде два первых тома сочинения В. А. Бильбасова, посвящённые подготовке, проведению и последствиям переворота 1762 г.; был опубликован и 12-й том с обзором иностранных источников по теме.[81] Иные из таких монографий по причине «неприличия к разглашению» так и остались в рукописи и были опубликованы только недавно, как сочинение барона М. А. Корфа о «брауншвейгском семействе».

В начале прошлого века появились работы о «падении» канцлера A. П. Бестужева-Рюмина и Лестока; вышла первая специальная монография Б. Л. Вяземского о Верховном тайном совете; в книгах В. М. Строева и B. Н. Бондаренко о царствовании Анны Иоанновны обозначилась тенденция к пересмотру безусловно отрицательных его оценок как времени упадка и господства иноземцев.[82] К юбилею Сената в 1911 г. увидело свет многотомное коллективное исследование по истории этого учреждения; затем были опубликованы богато документированная история императорского Кабинета и ряд других работ.[83] Появились многотомные «истории» Преображенского и Семёновского полков, а также информативная монография С. А. Панчулидзева о кавалергардах. Обширные полковые архивы дали авторам немало информации о формировании этих частей, смене офицерского и командного состава, а также об участии гвардейцев в придворной борьбе.[84]

Поставленные в трудах Соловьёва проблемы заинтересовали и историков права. А. Д. Градовский одним из первых отметил, что исторический опыт показал несостоятельность «великодушных намерений» Петра I создать новый порядок престолонаследия, и проследил, как с помощью «государственных переворотов» менялись принципы этого важнейшего элемента монархического государственного устройства.[85] «Мы встречаем самые разнообразные способы занятия престола от законного наследования детей после родителей и до государственного переворота включительно», — так оценивал этот период в своем учебнике В. Н. Латкин. Он же обратил внимание на исключительный характер власти самого Петра I, изменившего, по его мнению, «весь общественный и государственный строй древней России», хотя после его смерти «старые традиции стали снова оживать». Автор отметил и споры коллег-юристов по поводу полномочий Верховного тайного совета, в частности, ограничения им прерогатив самодержавной власти де-факто и де-юре.[86]

Причины «беззакония» в вопросе престолонаследия попытался впервые сформулировать И. И. Дитятин в статье, очевидно, не случайно появившейся в 1881 г., когда самодержавие впервые за много лет столкнулось с покушением на жизнь монарха. Учёный отметил принципиальные особенности верховной власти, в той или иной мере сохранившиеся до конца XIX в. Это, во-первых, отсутствие «единообразного порядка» в государственном устройстве, когда «в течение всего XVIII столетия ни один носитель верховной власти не назначался на престол законом самим»; во-вторых, нежелание самих монархов хоть как-то обозначить пределы своих полномочий; наконец, «личный характер службы, личное начало», определявшее взаимоотношения монарха и его слуг.[87]

Профессор Дерптского университета А. Г. Брикнер задумал обобщить накопленный материал для создания труда по истории послепетровских царствований 1725–1762 гг. по образцу написанных им «Истории Петра I» и «Истории Екатерины II», но закончить работу не успел. Её итогом стали помещённые в периодических изданиях статьи, представляющие и по сей день немалый интерес, поскольку они были написаны с привлечением обнаруженных автором дипломатических документов из архивов Берлина, Вены, Стокгольма. Но в самих событиях Брикнер видел только столкновение личных выгод вельмож и не усматривал никакого «политического элемента».[88]

Постоянно вводившийся в оборот фактический материал и характерное для науки второй половины XIX столетия внимание к социальным проблемам вызывали и несогласие с заданной Соловьёвым концепцией. «Время со смерти Петра I до воцарения Екатерины II можно назвать эпохой дворцовых переворотов. Дворцовые перевороты у нас в XVIII веке имели очень важное политическое значение, которое выходило далеко за пределы дворцовой сферы, затрагивало самые основы государственного порядка», — подводил итог этому периоду В. О. Ключевский в IV томе своего «Курса русской истории», готовившегося к печати в 1907–1909 гг.

Главной чертой этого явления Ключевский считал выдвижение новой господствующей силы, «дворянства с гвардией во главе», служба в которой стала «политической школой» этого сословия, формировавшей его взгляды и помогавшей удовлетворению его притязаний. Так учёный впервые поставил вопрос о не характерной для других европейских держав социально-политической роли гвардии. Если Соловьёв видел в ней «лучших людей» страны, усилиями которых в 1741 г. произошло «возвращение к правилам Петра Великого», то, по мнению Ключевского, царствование Елизаветы, напротив, явилось «крутым поворотом от реформы Петра I» и именно гвардия способствовала становлению режима «дворяновластия». Шляхетство получило «законодательное удовлетворение важнейших нужд и желаний», поскольку на этом пути «нужды казны дружно встретились со стремлениями дворянства»; в результате Россия отстала от других европейских стран «на крепостное право».[89]

Отметил он и развитие политической роли гвардии на протяжении послепетровской эпохи: по его мнению, «в 1725, 1730 и 1741 гг. гвардия установляла или восстановляла привычную верховную власть в том или другом лице, которое вожди её представляли ей законным наследником этой власти. В 1762 г. она выступала самостоятельной политической силой, притом не охранительной, как прежде, а революционной, низвергая законного носителя верховной власти, которому сама недавно присягала». Впрочем, историк скептически оценивал степень политического прогресса российской государственности: «Дворцовое государство преемников Петра I получило вид государства сословно-дворянского. Правовое народное государство было ещё впереди и не близко». В другой лекции приговор был более строгим: «Гвардия могла быть под сильной рукой только слепым орудием власти, под слабой — преторианцами или янычарами». Ещё ниже Ключевский оценивал достоинства самих власть имущих той поры, которую для себя определил уж совсем нелестно «эпохой воровских правительств».[90]

Учёный первым постарался уловить внутренний механизм политических потрясений, к рассмотрению которых его предшественники подходили прежде всего с их внешней стороны. К сожалению, он не стал развивать далее собственные подходы; его литературное мастерство и талант рассказчика способствовали закреплению сложившихся штампов известных событий, некритически воспроизведённых в «Курсе русской истории», вроде описания предсмертной попытки Петра написать имя наследника или характеристики «иноземного ига» при Анне Иоанновне, когда «немцы посыпались в Россию, точно сор из дырявого мешка», и вызвали жестокие казни, «шпионство» и упадок «народного хозяйства».[91]

О социальных последствиях «эпохи дворцовых переворотов» писали и ученики Ключевского в условиях начала XX века, когда обсуждение проблем государственного устройства страны полуторавековой давности становилось весьма злободневным. М. М. Богословский и П. Н. Милюков, в отличие от своего учителя, видели в событиях 1730 г. не только конфликт «органов правительства между собою за распределение власти», но и борьбу за конституцию, отвечавшую «интересам всего общества». Но, считали они, «конституционалисты» и «верховники» не сумели договориться и страна «пошла далеко не тем путем, о котором мечтали руководители движения 1730 г.».[92]

Позиция С. Ф. Платонова и другого ученика Ключевского, М. К. Любавского, была более традиционной. Для них 1725–1762 гг. оставались «тёмным периодом» нашей истории; в действиях сторонников Петра II в 1725 г. и «верховников» 1730 г. они видели преимущественно «реакционные стремления к старым московским порядкам» и попытки установить «аристократическое правление», а в событиях 1741 г. — свержение ненавистного «немецкого режима» русской гвардией, отражавшей интересы дворянского класса.[93]

Наметившееся на рубеже XIX–XX вв. обсуждение проблемы и её распространение «вширь» — в сферу изучения повседневной работы государственного аппарата — не получило продолжения. В советское время наступил длительный перерыв в изучении политического механизма российской государственности — в значительной степени благодаря смене приоритетных направлений исторических исследований. Лишь в начале 1920-х гг. «по инерции» вышло несколько работ, посвящённых отдельным событиям политической борьбы послепетровской эпохи.[94]

Предпринятая М. Н. Покровским попытка пересмотреть русскую историю с марксистской точки зрения привела к созданию вульгарно-материалистической концепции. Получалось, что проводников буржуазной политики в Верховном тайном совете в 1730 г. сменили ставленники западноевропейского капитала во главе с Бироном, которых, в свою очередь, свергли в 1741 г. представители «дворянского управления» или «нового феодализма».[95] Затем в исторической литературе прочно утвердилась формула В. И. Ленина: «Перевороты были до смешного легки, пока речь шла о том, чтобы от одной кучки дворян или феодалов отнять власть и отдать другой». Пафос ленинской речи на II Всероссийском съезде профсоюзов в январе 1919 г. был направлен на решение грандиозной задачи социального переворота: дать «всем трудящимся возможность легко приспособиться к делу управления государством и созданию государственного распорядка» и заменить в этой сфере «всех имущих, всех собственников».[96]

С этой точки зрения перипетии борьбы за власть между отдельными группировками навсегда свергнутого класса не имели никакого значения и тем более не заслуживали изучения. Неудивительно, что в учебниках и обобщающих трудах по отечественной истории 1930–1970-х гг. на первый план выдвигались социально-экономическая сфера исторического процесса и классовая борьба как «двигатель общественного развития». В политической же сфере преимущество отдавалось освещению петровских преобразований и их роли в преодолении отсталости России. Возможно, как раз поэтому все проявления оппозиции этим реформам воспринимались как однозначно реакционные попытки реставрации допетровских порядков. В итоге произошло своеобразное возрождение «охранительной» оценки действий противников воцарения Екатерины I в 1725 г. и «верховников» в 1730 г. как попыток установления правления старинных боярских родов. Предельно негативно оценивалась и «бироновщина», представлявшаяся «кровавым правлением шайки иноземных угнетателей».[97]

Что же касается собственно дворцовых переворотов, то в учебной литературе утвердилась пренебрежительная оценка этого явления как «борьбы придворных аристократических группировок за власть, за право безнаказанно расхищать казну и грабить государство».[98] Изучение их заменялось фразами об «альковных переворотах», совершаемых без всякого участия народа. Альтернативой формулировкам учебников стали лишь романы В. Пикуля с принципиально упрощённым до уровня анекдота восприятием прошлого, но зато выдержанные в патриотическом духе.[99]

Незамеченными на фоне утвердившихся оценок проходили немногие работы, посвящённые послепетровской эпохе и её драматическим коллизиям.[100] Так, Г. А. Некрасов пришёл к выводу, что, несмотря на некоторые колебания, во внешней политике страны в 1725–1740 гг. сохранялась «преемственность петровской традиции», а сама эта политика была вполне прагматичной и последовательной в достижении поставленных целей: укрепления завоеванного положения на Балтике, усиления своего влияния в Речи Посполитой и борьбе с Турцией за выход к Чёрному морю. Е. И. Индова сумела на материалах дворцового архива показать, как конфискации и раздачи дворцовых земель совпадали с очередными переворотами.[101]

Лишь немногие авторы рассматривали проблему политической борьбы и пытались увидеть в ней нечто большее, чем передачу власти от одной «кучки» феодалов другой: реакцию дворянства на усиление абсолютной монархии. По мнению Я. Я. Зутиса, «бироновщина» была не анти-, а продворянской политикой или «системой террора, в интересах русского дворянства направленного против "старых фамилий" или знати», в которой «немцы» были только исполнителями. Эта политика — за вычетом террора — продолжалась и позднее; так что «по своей классовой сущности елизаветинское царствование отнюдь не было отрицанием бироновщины, а его естественным продолжением».[102]

В начале 1960-х гг. к проблеме обратился С. М. Троицкий — ему принадлежит специальный и единственный пока очерк историографии «эпохи дворцовых переворотов», где учёный показал существование различных подходов к проблеме в науке. Пытаясь дать этим точкам зрения оценку в соответствии с ленинской концепцией, историк видел истинные причины дворцовых переворотов «в обострении внутриклассовых противоречий среди господствующего класса феодалов, что было связано с консолидацией его в единое привилегированное сословие и обострением антифеодальной борьбы трудящихся масс». И всё же перспективу дальнейших исследований Троицкий связывал не с изучением антифеодальной борьбы, а с монографической разработкой «истории господствующего класса феодалов» (что отчасти успел сделать в своей последней работе), а также «тех форм, которые принимала борьба между отдельными прослойками феодалов в тот или иной период».[103]

Тогда же С. О. Шмидт попытался дать новую трактовку этого периода русской истории. В опубликованной на французском языке статье о внутренней политике России в середине XVIII в. и последующих работах Шмидт выступил против сложившегося с подачи В. О. Ключевского образа периода 1725–1762 гг. как «эпохи социально-политической летаргии, нарушаемой лишь время от времени шумом дворцовых переворотов». Основной смысл внутренней политики в это время учёный связал с «просвещённым абсолютизмом», в котором видел «интенсивное государственное и культурное строительство»: серию реформ, направленных на модернизацию российских порядков при сохранении дворянских привилегий. Он указывал, что не только собственно перевороты, но и гвардия, и «сильные люди» являлись своеобразными политическими институтами, и подчёркивал преимущественно «мирный характер» дворцовых переворотов XVIII столетия, в отличие от стрелецких выступлений 1682 г., обусловленный как принципиальным союзом верхушки русского дворянства, в лице гвардии, и государя, так и тем обстоятельством, что перевороты «мало касались бюрократии, даже высшей».[104]

Как отметил М. М. Кром, состоявшееся в 60-х гг. прошлого века «возвращение» политической истории в круг основных изучаемых проблем началось с эпохи Средневековья в трудах А. А. Зимина, С. О. Шмидта, Р. Г. Скрынникова, Н. Е. Носова, Ю. Г. Алексеева и ряда других историков. Затем настала очередь сюжетов XIX столетия. Предложенное С. М. Троицким монографическое изучение политической борьбы XVIII в. нашло осуществление несколько позднее — в трудах Н. Я. Эйдельмана, Н. И. Павленко, Е. В. Анисимова, О. А. Иванова, О. И. Елисеевой.[105]

В работе об эпохе правления императрицы Елизаветы Е. В. Анисимов рассмотрел «переворотную ситуацию» 1741 г., особенностями которой, по мнению историка, являлись, во-первых, самостоятельное осуществление переворота гвардейскими низами, «солдатством»; во-вторых, «антинемецкий» и патриотический характер переворота, что свидетельствует о «высоком уровне общественного сознания если не всего русского общества, то, по крайней мере, его широких столичных кругов»; третьей специфической чертой переворота он счёл активное вмешательство во внутриполитический конфликт французской и шведской дипломатии в своих интересах. Выделил Анисимов и ещё одну особенность: пропагандистскую кампанию с целью убедить подданных в законности власти Елизаветы и заклеймить предшествовавшее «засилье иноземцев».[106] В предисловии к публикации источников об «эпохе дворцовых переворотов» он подчеркнул и обозначенную ещё в XIX в. причину политических потрясений — ликвидацию сословно-представительных институтов, приведшую к «сужению социальных основ власти, к возможности проявления насилия».[107]

В другой работе о послепетровской России Е. В. Анисимов рассказал о царствовании Екатерины I, Петра II и Анны Иоанновны; из интересующих нас сюжетов он рассматривал только события 1730 г., охарактеризовав их как «олигархический переворот», а спор за власть после смерти Петра I оценил как «типичный военный переворот». В биографии императрицы Елизаветы исследователь повторил свои выводы о характере и особенностях переворота 1741 г., хотя и с оговорками относительно отнюдь не массового, а специфически гвардейского «патриотизма» и отсутствия на деле «свирепого режима иностранных поработителей».[108]

А. Б. Каменский в книге о времени Екатерины II проанализировал заговор 1762 г. и его отличия от переворота 1741 г.[109] В последнее время появились и самостоятельные исследования, посвященные наиболее важным политическим событиям первой половины XVIII в. и их главным героям — царевичу Алексею, А. Д. Меншикову, Д. М. Голицыну, А. П. Волынскому, Э. И. Бирону, братьям Шуваловым, Н. И. Панину, Екатерине II.[110]

Указанные работы представляют целое направление в освещении русской истории XVIII столетия, которое можно назвать преимущественно историко-биографическим. С начала 1990-х гг. появились перепечатки дореволюционных работ.[111] Был опубликован в двух вариантах труд барона М. А. Корфа и В. В. Стасова о «брауншвейгском семействе».[112] В изобилии стали выходить статьи и книги, посвященные династии Романовых, в том числе о её представителях, правивших в XVIII в.[113]

В том же ключе написана обобщающая работа Н. И. Павленко о послепетровской эпохе, состоящая из очерков и портретов её крупнейших деятелей. Книга как бы суммирует накопленные в литературе сведения и представления о дворцовых переворотах и их участниках. Оценки же автора носят довольно общий характер — например, выводы, что «три силы управляли государством российским… бюрократия, фавориты, вельможи», что «сила торжествовала над правом» или что гвардейские полки при Петре и его ближайших преемниках «представляли собой однородную силу с группировками, боровшимися за власть». Исследователь не ставил своей задачей подробный анализ развития форм политической борьбы.[114] Новацией можно, пожалуй, считать его предложение (в последнем учебнике для вузов) переименовать «бироновщину» в «остермановщину», под которой понимается уже весь период 1725–1741 гг.[115]

Другое выделившееся в 90-е гг. прошлого века направление в науке рассматривает политическую историю на ином уровне, с применением новых подходов, которые М. М. Кром определил как «политическую антропологию», включая в эти рамки «культурные механизмы» функционирования власти, представления о ней в обществе, анализ государственной символики, изучение патронатно-клиентарных отношений и других форм политического поведения.[116] Работы такого плана представляют собой исследования символики царских коронационных торжеств XVIII–XIX вв., народных представлений о царской власти в XVII столетии, опыты объяснения расцвета в XVIII в. фаворитизма или нюансов психологии дворянства и городских слоёв.[117]

Предпринимаются попытки проследить процесс формирования российской политической элиты, в которых авторы пока опираются на сложившиеся в дореволюционной историографии положения: например, политическая борьба в 1725–1762 гг. объясняется противостоянием «старомосковской аристократии» и «новой дворянской элиты».[118] Однако единственная монография, посвящённая развитию патронажно-клиентских отношений в правящей среде России, охватывает слишком большой период и потому не выделяет конкретной специфики исследуемого нами этапа.[119]

В более традиционной области изучения политических институтов важные замечания о политических событиях послепетровского времени содержатся в статье Д. Н. Шанского. Автор обратил внимание на стабильность высших советов при особе монарха, являвшихся, таким образом, специфическим и необходимым «институтом русского абсолютизма» в условиях незрелости и ненадёжности государственного аппарата и вовсе не стремившихся к установлению олигархического режима.[120] В. П. Наумов исследовал механизм работы и принятия решений елизаветинской Конференции при высочайшем дворе и Императорского совета Петра III.[121] М. В. Кричевцев рассмотрел роль Кабинета — личной канцелярии монарха — в структуре государственных органов при Елизавете и Петре III.[122]

В монографии Н. Н. Петрухинцева исследуется такой важнейший для состояния империи сюжет, как военная политика, и в связи с этим — борьба группировок при дворе Анны Иоанновны в 1730–1732 гг.[123]

Работы Ю. Н. Смирнова и Е. М. Болтуновой посвящены специфической роли российской гвардии как особой корпорации и чрезвычайного «административного ресурса» петровских преобразований. Сохранившаяся и в послепетровское время практика участия гвардейцев в делах управления и назначений их на важнейшие государственные посты в сочетании с культом «сильного и доброго» императора-отца формировала особую гвардейскую психологию и сознание своего права вмешиваться в решение династических проблем. Ю. Н. Смирнов показал определённую эволюцию этого вмешательства — от выступления в качестве «орудия» придворных группировок до солдатского «мятежа», — правда, не подтверждая свои выводы ссылками на документальный материал.[124] Я. А. Гордин склонен несколько преувеличивать политическое значение гвардии, полагая, что её полки после смерти Петра I превратились в своеобразный «парламент», т. е. заняли место, «которое осталось вакантным после упразднения Земских соборов и любого рода представительных учреждений, так или иначе ограничивающих самодержавный произвол».[125]

Появились и попытки объяснения расцвета в XVIII в. фаворитизма в России — «регулятора различных сфер социальных отношений» или, наоборот, «негативного фактора в кризисных ситуациях». Предлагается и классификация фаворитов — хотя и незатейливая — по принципу «любимец» или «государственный служащий».[126] Пожалуй, только Н. Ю. Болотина оценила фаворитизм не в плане характеристики морального облика «верхов», а с точки зрения функции — как «дублирующую систему» исполнения указаний монарха.[127]

В области освещения внешней политики данной эпохи можно назвать обобщающий труд из пятитомной «Истории внешней политики России», в котором сделан вывод о продолжении военных и дипломатических усилий России петровского царствования и в то же время о наличии известных колебаний внешнеполитического курса под влиянием борьбы дворянских группировок; правда, именно этот аспект не получил подробного раскрытия.[128] Монография П. П. Черкасова, основанная в значительной части на неопубликованных документах из Архива МИД Франции, освещает в том числе проблему влияния иностранной дипломатии на российскую внутреннюю и внешнюю политику.[129] К ней примыкает и ряд других работ, изучающих внешнюю политику России в послепетровское время.[130]

В обобщающих трудах, посвященных развитию политического строя России, этот период оценивается по-разному. А. Н. Медушевский причинами династических кризисов считает «неоднородность правящего слоя, противоречия внутри него, различие интересов и отсутствие единой политической программы», а также «особый способ организации власти и механизм принятия решений в рамках узкой дворцовой олигархии», хотя суть этого механизма не раскрывает и в целом полагает, что «за преобразованиями Петра следует консервативная политика его преемников».[131] В другой работе автор считает политической новацией усвоение «стереотипов европейской массовой культуры», в том числе появление фаворитизма как «негативного фактора в кризисных ситуациях», хотя и отмечает эволюцию этого института в сторону его укоренения в «местной социальной среде».[132]

Точка зрения Е. В. Анисимова, отражённая в коллективной монографии петербургских историков, более оптимистична, хотя и несколько противоречива. Автор убеждён, что «в целом нет оснований говорить о подрыве престижа самодержавия, упадке страны, кризисе в обществе и в экономике»; но в то же время пишет о «проявлениях серьёзного кризиса народного хозяйства после разорительной Северной войны» и «серьёзнейшем династическом кризисе». Главную причину «хрупкости» власти преемников Петра он находит в принципиальном «внутреннем пороке» российской государственности — отсутствии правовых механизмов, которые смогли бы обеспечить бесперебойное функционирование самодержавия в системе власти, но в то же время приводили к юридическому определению компетенции самодержца и тем самым неизбежно отнимали бы часть его власти. В то же время историк отмечает своеобразное разделение полномочий в системе исполнительной власти, имевшей три центра: высшие и центральные государственные учреждения (Сенат, Синод, коллегии); советы при особе государя; фавориты.[133]

М. А. Бойцов вывел «эпоху дворцовых переворотов» за привычные хронологические рамки, доведя ее до 1825 г. В политической нестабильности автор видит неизбежную «плату за реформы» Петра, когда «изменения в политической культуре общества не поспевали за реформами; облик, стиль поведения и властвования верхушки новой, императорской России настолько не соответствовали прочно укоренившимся стереотипам массового сознания в отношении царя и его окружения, что породили глубокое отчуждение (не социальное — оно и так издавна было, а именно психологическое) подданных от петербургской власти». Бойцов поставил дворцовые перевороты в один ряд с самозванством в качестве проявлений одного типа политической культуры, в основе которого лежал «недостаток публично-правового начала в политической жизни России». Он выделил два типа переворотов: относительно «мирное» отстранение государя, регента, важнейшего сановника — и наступивший на рубеже 1730–1740-х гг. «классический для русской истории этап военного переворота», закономерности которого усматривал в «нарастании жестокости» и росте от раза к разу числа участников заговора.[134]

В работе А. Б. Каменского о реформах XVIII в. «эпоха дворцовых переворотов» была окончательно «вписана» в поступательное развитие России. Анализ законодательства привёл автора к убеждению, что внутренняя политика наследников Петра являлась не попыткой возвращения в прошлое, а прагматичной «корректировкой последствий реформ», завершившейся к концу 40-х гг.; только короткое царствование Петра III он рассматривает как разрыв или «отказ от преемственности».[135]

Автором этих строк ещё в статье 1995 г. была предпринята попытка выделить особенности российских дворцовых переворотов как своеобразного механизма разрешения противоречий в правящей верхушке и проследить закономерности развития этого явления, представлявшего, по нашему мнению, устойчивый компонент политической культуры в условиях самодержавия.[136] Проведенные исследования по проблеме и архивные находки нашли отражение в последующих опубликованных работах.[137]

Зарубежная историческая наука сравнительно мало интересовалась сюжетами «эпохи дворцовых переворотов»: они затрагивались прежде всего в биографических работах о российских государях или государственных деятелях.[138] В обобщающих трудах эти события, как правило, трактовались с позиций дореволюционной консервативной историографии: речь шла о победе после смерти Петра «старорусской партии», желавшей вернуть Россию назад; о господстве и последующем свержении «иностранной власти»; о личном безрассудстве Петра III,[139] а также о неблагоприятном впечатлении, производимом на Западе российской политической нестабильностью, выставляемой характерной чертой «русской политической культуры» того времени.[140] Некоторое исключение представляют опять же события 1730 г., рассматриваемые как возможный «поворотный пункт в русской истории» и попытка установления новой «формы правления» по западным образцам.[141]

Впрочем, некоторые авторы сомневаются в наличии у «верховников» планов модернизации политического строя.[142] Политическая активность дворянства и характер придворной борьбы рассматриваются ими преимущественно с точки зрения взаимодействия различных группировок знати, к которым примыкало мелкое «шляхетство», исходя главным образом из унаследованных от прошлого «патронажно-клиентских связей».[143] В последнее время эта точка зрения получила распространение и привела её приверженцев к выводу: борьба кланов, или «сетей протекции», исключала какие-либо совместные действия, которые могли бы привести к изменению самой абсолютной монархии.[144]

На практике этот принцип попытался применить Д. Ле Донн. Он отказался от традиционного противопоставления родовитого и нового дворянства в послепетровскую эпоху, предполагая, что в среде российской знати был достигнут консенсус по отношению к результатам реформ, но одновременно создана широкая сеть покровительственных отношений. Столкновения отдельных групп в рамках такой структуры исключали появление «институциональных интересов» сословия.[145]

По мнению исследователя, механизм российской политической системы заключался прежде всего в борьбе сменявших друг друга или деливших власть нескольких «опорных» руководящих кланов (Салтыковых, Нарышкиных, Трубецких). Исследователь попытался проследить воздействие возникавших политических комбинаций на работу административной машины, результатом чего стал анализ кадровых назначений в системе управления.[146] Однако, как будет показано ниже, составленные Ле Донном схемы не всегда «работают» при изучении конкретных ситуаций, поскольку основаны исключительно на родственных связях, в то время как переплетения родства предполагали для конкретных лиц возможности выбора, не всегда определявшегося клановой солидарностью. К тому же историки подчёркивают «эфемерность» таких родственно-политических отношений, которые «использовались, когда это было выгодно, и забывались, когда это становилось политически целесообразно».[147] Последнее замечание не является упрёком в адрес исследователя, а скорее характеризует трудности и современный уровень разработки генеалогических материалов. Выводы Ле Донна в целом были приняты, хотя иные исследователи указывали, что выделенные им «патронажные сети» оказываются весьма непохожими на западные аналоги, где родство было не единственным образующим фактором.[148] Другие исследования показали, что в России существовали различные формы клиентелизма, которые ещё предстоит выявить применительно к изучаемой проблеме.[149]

Можно также выделить небольшую, но интересную, благодаря использованным архивным данным, работу Д. Кипа, посвящённую позиции гвардии накануне переворота 1741 г.[150] Специфику российской гвардии как «суррогата дворянства» и её роль в дворцовых переворотах отмечает Д. Бейрау, хотя и несколько унифицирует её, полагая, что во всех случаях солдаты выступали «как актёры на смотровом плацу».[151]

Заслуживает внимания попытка К. Леонард добиться «историографической реабилитации» Петра III, предпринятую вслед за аналогичным намерением петербургского исследователя А. С. Мыльникова. Однако анализ внутри- и внешнеполитической деятельности Петра III в её работе соседствует с отрицанием весомости российских источников как якобы заведомо предвзятых; симпатии к Петру как человеку переносятся на представления о нём как о правителе без достаточных оснований.[152]

Иногда даже работы последних лет трактуют проблему несколько упрощённо. Так, в книге Ф.-Д. Лиштенан двор Елизаветы представлен как абсурдное «дисфункциональное пространство, где правили зависть, интриги и недоверчивость». Там, по мнению автора, боролись «два основных клана: «бояре», возводившие свой род к Рюрику или Гедимину, и служилое дворянство, возвысившееся в результате петровских реформ»; при этом члены каждой группировки были подкуплены той или иной европейской державой. Неудивительно, что и сам переворот 1741 г. автор по восходящей к тому же веку традиции рассматривает как дело рук французского посла.[153]

Как уже отмечалось в литературе, специальные исследования «переворотной» проблематики не отражаются в массовой учебной литературе, для которой послепетровская эпоха по-прежнему остаётся «тёмным периодом».[154] Авторы вузовского учебника по истории России устранились от каких-либо объяснений причин дворцовых переворотов, при сохранении некоторых прежних оценок о противостоянии старой и новой знати и «влиянии иностранцев».[155] В обобщающем труде по истории Европы период 1725–1762 гг. выпал из очерка о развитии государственного строя России.[156]

Пресловутое «засилье иностранцев» до сих пор украшает вузовские и школьные учебники. Самый массовый из них даже утверждает, что именно Бирон и прочие «немцы» перенесли в Петербург «распущенность нравов и безвкусную роскошь, казнокрадство и взяточничество, беспардонную лесть и угодливость, пьянство и азартные игры, шпионство и доносительство» и, очевидно, заразили этими пороками до того трезвых и чистосердечных россиян.[157] Но и другие учебные пособия внушают студентам и абитуриентам всё те же штампы о выступлении «родовой аристократии», о «глухом времени иностранного засилья»…

Иные авторы как будто и не представляют себе реалии XVIII столетия, когда заявляют, что «самодержавная власть вызывала недовольство крестьян», а их господа всерьёз увлекались «идеями свобод и вольностей».[158] В итоге даже в специальных научных курсах проблема подменяется простым перечислением соответствующих эпизодов.[159] В литературе междисциплинарного типа ситуация схожая. В работах по истории государства и права и соответствующих словарях дворцовые перевороты или не упоминаются,[160] или объясняются недовольством «более широких слоёв правящего класса», в условиях которого «гвардия начинает диктовать свои условия (кондиции), которые вынуждены принимать монархи».[161]

Порой же анализ событий подменяется поверхностной публицистикой. В таких сочинениях послепетровская эпоха оценивается как безысходный «тупик» или трактуется в стиле романов середины позапрошлого века: «Бездушные люди, убогие времена, проматывающие ранее приобретённое», — а их авторы обличают злодеев-временщиков, чьим главным орудием была «чувственность».[162] В потоке статей и эссе с налётом сенсационности можно встретить и утверждения о пугачёвском восстании при… Елизавете или рассуждения о «колонизации России активными европейскими жуликами».[163] Подобные, мягко говоря, поверхностные оценки закрепляются в массовом сознании с помощью перепечаток дореволюционных исторических романов о «дворцовых тайнах»[164] или фильмов в стиле «русского вестерна» с патриотическим уклоном.[165] Лишь немногие публикации отличаются серьёзным подходом к источникам и обращением к новым документам.[166]

Как можно видеть, уход от обусловленных идеологией формулировок сменился появлением различных подходов к проблеме развития российского государства и общества послепетровской эпохи, что можно только приветствовать. Однако отсутствие специального исследования такого специфического института, служившего «регулятором» российского самодержавия, как «переворотство», приводит к терминологической неясности (когда, например, вступление на престол Екатерины I оценивается и как «избрание», и как «типичный военный переворот») и полярно противоположным оценкам — например, событий 1730 г.

Интерес к драматическим событиям дополнялся особым значением для правящего сословия любых перемен «наверху» сверхцентрализованной державы. Редкий из родов дворянской элиты XVIII–XIX вв. не испытал превратностей политического развития страны. Взлёты и падения целых фамилий, чередования милостей и опал прочно держались в памяти даже спустя несколько поколений; стоит вспомнить, как Пушкин прямо связывал свою судьбу с поведением деда, оставшегося верным Петру III во время переворота 1762 г.

Тайны придворной жизни неизбежно привлекали внимание современников и потомков. Но официальные манифесты о многом умалчивали и многое искажали; дворцовые интриги и суматоха ночных переворотов не способствовали созданию и хранению компрометирующих документов; написанные на склоне лет мемуары не всегда предполагали открытие истины, тем более что у их авторов ещё должна была сформироваться потребность размышлять над прошлым. Фигуры петровской эпохи — в основном люди действия, а не мысли; герои событий 1725 г. и последующих лет в подавляющем большинстве воспоминаний не оставили.

Документы, затрагивавшие престиж династии, тщательно охранялись в архивах. Порой некоторые факты оставались загадкой даже для самой власти: так, Павел I, вступив на престол, стал выяснять судьбу своего свергнутого и убитого в 1762 г. отца Петра III, предполагая, что он мог быть ещё жив; через сто лет правнук Павла Александр III столь же серьёзно расспрашивал историка Я. Л. Барскова, чьим всё-таки сыном был сам Павел.[167]

Отдельные факты, вероятно, так и не найдут на этих страницах убедительного объяснения: историку не всегда дано до конца постичь «дух времени» и характеры своих героев; некоторые подробности событий по-прежнему останутся неизвестными. Далеко не все документы о дворцовых тайнах дошли до нашего времени. Рукописи горели, терялись, редактировались, уничтожались или фальсифицировались заинтересованными лицами. Захватившая престол в 1741 г. Елизавета распорядилась изъять из государственных учреждений все дела с «известным титулом», то есть с упоминанием свергнутого императора-младенца Ивана Антоновича; имеются утраты в следственном деле канцлера А. П. Бестужева-Рюмина; идут споры о подлинности якобы уничтоженного письма А. Г. Орлова об убийстве Петра III; не обнаружены подлинник отречения того же Петра III и конституционный проект 1772 г., в составлении которого якобы участвовал наследник Павел Петрович.

Многие же события — и в XVIII, и даже в XX столетии — вообще не фиксировались документально. Они оставались в памяти очевидцев и участников в виде слухов, семейных преданий, легенд и анекдотов, в некоторой степени компенсировавших отсутствие подобной информации или её искажение в официальной истории. Историки дорого дали бы за возможность послушать, например, застольные «поверенные» разговоры Никиты Ивановича Панина в кругу друзей «о настоящей причине смерти блаженной памяти государя Петра Великого», последних днях Петра II, «революциях при Анне Иоанновне» или «некоторых придворных обстоятельствах» царствования Елизаветы.[168]

Политические события обсуждали не только в столичном кругу, но и в провинциальных усадьбах, как это делали отец будущего поэта и министра И. И. Дмитриева и его гости. По вечерам в дворянской гостиной «с таинственным видом вполголоса начинали говорить о политических происшествиях 1762 г.; от них же восходили до дней могущества принца Бирона, до превратности счастия вельмож того времени». Спустя много лет эти предания стали собирать заинтересованные авторы, к примеру М. А. Фонвизин или князь П. В. Долгоруков.[169] Наличие таких сведений, хранившихся в качестве слухов, преданий и «анекдотов», зачастую не поддающихся проверке, составляет особенность круга источников по избранной теме; их жанр П. В. Долгоруков определил как «интимную хронику императорского двора».[170]

Однако уже в первой половине XIX в. — тогда же, когда появились первые работы о преемниках Петра I, — стали публиковаться и некоторые источники, в том числе сочинения Феофана Прокоповича (о смерти Петра I и о воцарении Анны Иоанновны) и близких ко двору В. Нащокина и Н. Вильбуа; с 1853 г. началось издание официальных придворных камер-фурьерских журналов петровского и последующих царствований.[171]

Отдельными изданиями или на страницах журналов стали появляться публикации мемуаров о недавнем прошлом — записок генерал-прокурора Я. П. Шаховского (1808 и 1810 гг.) и сенатора И. И. Неплюева (1823–1826 гг.), переводы сочинений Манштейна (1810 и 1823 гг.), Э. Миниха (1817 г.), записки испанского посла герцога де Лириа (1822 г.). Параллельно некоторые из них (записки Манштейна, Э. Миниха, Шаховского) распространялись в рукописях, как и записки Екатерины II, памфлет М. М. Щербатова «О повреждении нравов в России», записки княгини Е. Р. Дашковой или запрещённые иностранные сочинения по русской истории.[172]

Другие ценные материалы «потаённой» истории открыли лондонские издания Вольной типографии А. И. Герцена. Здесь впервые вышли на русском языке записки Е. Р. Дашковой и Екатерины II, введение к конституционному проекту Н. И. Панина и Д. И. Фонвизина, материалы о деле Алексея, убийствах Петра III и Павла I, восстании 1825 г. и многие другие материалы, которые вскоре уже читались по всей России. В том же ключе были выдержаны и публикации другого эмигранта — князя П. В. Долгорукова.

Новый этап в освоении и издании источников «эпохи дворцовых переворотов» наступил с начала 60-х гг. XIX в.: свет увидели не только многочисленные указанные выше работы и статьи, но и объёмистые публикации документов по интересующей нас эпохе, касающиеся Меншикова, следственных дел Артемия Волынского, Бирона, князей Долгоруковых, обстоятельств восшествия на престол Елизаветы.[173]

Важным рубежом в освоении новой истории России стало появление специализированных исторических журналов — «Русского архива» П. И. Бартенева (1863 г.) и «Русской старины» М. И. Семевского (1870 г.). В «Русском архиве» помещались материалы о деле новгородского архиепископа Феодосия Яновского, выдержки из допросов арестованных в ходе переворота 1741 г. министров, биография и письма Бирона, русский перевод записок Бассевича о событиях 1725 г., мемуары С. Р. Воронцова и барона А. Ассебурга о перевороте 1762 г.[174]

Вместе с журнальными публикациями П. И. Бартенев выпустил в 1868–1869 гг. сборник «Осмнадцатый век», значительная часть материалов которого была посвящена той же эпохе: письма Остермана, первые манифесты Екатерины II. Он же приступил к изданию семейного архива князей Воронцовых, где в числе прочего помещались материалы о переворотах 1741 и 1762 гг., например, первое российское издание записок Е. Р. Дашковой на французском языке.[175]

В «Русской старине», помимо очерков о судьбе князей Долгоруковых при Анне и Бироне, помещались подборки материалов, посвящённые таким деятелям, как Д. В. Волков, А. П. Волынский, Е. Р. Дашкова; переписка Петра III с Фридрихом II, памфлет М. М. Щербатова «О повреждении нравов в России».[176] В издательстве М. И. Семевского впервые была напечатана серия известных воспоминаний деятелей той поры: записки придворного ювелира Елизаветы и Екатерины II И. Позье и А. Т. Болотова; заново изданы мемуары Манштейна, отца и сына Минихов, Я. П. Шаховского, И. И. Неплюева.[177] Таким образом, именно во второй половине XIX — начале XX в. был в основном выявлен круг мемуарных свидетельств и записок деятелей и участников событий 1725–1762 гг., которые являются наиболее известной и давно введённой в научный оборот частью использованных в работе источников.

До известной степени скудость отечественных источников компенсировалась сочинениями иностранцев, появившимися в печати уже во второй половине XVIII в. С 1770 г. стали публиковаться (в Лондоне, Лейпциге, Амстердаме) мемуары адъютанта фельдмаршала Миниха Х.-Г. фон Манштейна; в Копенгагене вышло сочинение о русском дворе Б.-Х. Миниха (1774 г.), в Париже — записки испанского посла в России при Петре II Я. де Лириа (1788 г.).[178] В немецком издании А.-Ф. Бюшинга увидели свет дневник голштинского камер-юнкера при дворе Петра I Ф.-В. Берхгольца (1785–1788 гг.), записки графа Г.-Ф. фон Бассевича о воцарении Екатерины I (1775 г.) и Э.-И. Бирона (1783 г.). В 1789 г. вышли воспоминания самого Бюшинга — очевидца переворота 1762 г.[179]

Отмена цензурных ограничений после 1905 г. создала условия для выхода в свет совершенно не печатных прежде материалов. В течение нескольких лет выдержал пять изданий сборник «Переворот 1762 г.: Сочинения и переписка участников и современников», где наконец было опубликовано так не понравившееся Екатерине II повествование К. Рюльера. За ним последовал ещё один сборник воспоминаний, на этот раз о событиях 1801 г., освещение которых прежде категорически не допускалось.[180] Академия наук приступила к изданию «Сочинений» Екатерины II, в составе которых вышли и её знаменитые «Записки». Стали доступны для широкой публики мемуары Е. Р. Дашковой и сочинения князя-эмигранта П. В. Долгорукова.[181] «Русская старина» и «Русский архив» поместили интересные материалы о последних днях и часах царствования и отречении Петра III.[182]

Но с 20-х гг. прошлого столетия в связи с принципиальным изменением задач и направлений исторических исследований публикации по теме практически прекращаются. За несколько десятков лет можно указать лишь на единичные случаи такого рода — например, новое издание сочинений В. Н. Татищева, в том числе его записки о событиях 1730 г.[183]

Возобновление публикаторской деятельности относится уже к 80-м гг. XX в. и продолжается по сей день, хотя и несколько однобоко: издаются преимущественно мемуары. В предпринятой Фондом Сергея Дубова фундаментальной публикации воспоминаний деятелей XVIII столетия вышли сочинения Ф.-В. Берхгольца, Г. Бассевича, Х.-Г. Манштейна, отца и сына Минихов, Я. П. Шаховского, В. А. Нащокина, И. И. Неплюева, Я. Штелина, подготовленные и прокомментированные В. П. Наумовым и А. Б. Каменским.[184] Столь же тщательно были выполнены публикация С. Р. Долговой «Повседневных записок» А. Д. Меншикова и составленный Ю. Н. Беспятых сборник «Петербург Анны Иоанновны в иностранных описаниях».[185] Недавно были впервые изданы записки М. А. Муравьёва.[186]

Вновь были напечатаны записки Г. Р. Державина, мемуары Е. Р. Дашковой; вышло новое издание сочинения князя Щербатова «О повреждении нравов в России».[187] За ними последовали мемуары А. Т. Болотова и сочинения Екатерины II.[188] Переиздавались и сочинения иностранцев — книга К. Рюльера о перевороте 1762 г.; мемуары герцога де Лириа и капитана Н. Вильбуа — о событиях царствования Екатерины I и Петра II.[189]

Появление этих публикаций можно только приветствовать; но, к сожалению, уровень их подготовки не всегда одинаково высок. Так, например, Н. Я. Эйдельман впервые осуществил издание подлинника знаменитого памфлета князя Щербатова. Но переиздание Г. Н. Моисеевой мемуаров Дашковой, по сути, явилось воспроизведением публикации 1907 г. и содержало ошибки в комментариях, из-за чего получило отрицательный отзыв.[190]

В 1990-х гг. одновременно увидели свет несколько сборников источников, специально посвящённых дворцовым переворотам XVIII в. В 1991 г. Е. В. Анисимов подготовил очередное издание мемуаров Б.-Х. и Э. Минихов, записок княгини Н. Б. Долгоруковой, М. В. Данилова, а также письма из Петербурга в Лондон леди Рондо. В том же году М. А. Бойцов впервые представил читателям свод источников о дворцовых переворотах с включением фрагментов мемуаров их участников, публицистических произведений, писем, донесений иностранных дипломатов.[191] Л. И. Левин в приложении к своей книге о герцоге Антоне-Ульрихе Брауншвейгском опубликовал дневник секретаря брата неудачливого принца, повествующий о событиях придворной жизни в Петербурге в 1741–1742 гг.[192] Издательство «Слово» выпустило сборник «Путь к трону», включающий воспоминания пяти авторов и другие материалы по истории дворцового переворота 1762 г. и воцарения Екатерины II.[193] Эти подборки носят скорее научно-популярный характер, но всё же выпущены в свет с комментариями и указателями и тем выгодно отличаются от простых перепечаток изданий XIX — начала XX в.

Доминируют в этой группе источников мемуары-автобиографии (сочинения А. Т. Болотова, М. В. Данилова, Э. Миниха, Я. П. Шаховского, И. Позье, Я. де Лириа, И. И. Неплюева, В. А. Нащокина, С. Р. Воронцова, Г. Р. Державина, Екатерины II, Е. Р. Дашковой); но имеются также мемуары — «современные истории» — например, подробные и богатые информацией записки полковника Х.-Г. Манштейна; записки фельдмаршала Миниха и капитана Ф. Вильбуа. Большинство указанных выше сочинений, а также близких к ним по типу рассказов и заметок (таких, как сообщение неизвестного офицера-поляка о перевороте 1741 г., записка С. Р. Воронцова и адьютанта Петра III Д. Сиверса об их участии в событиях 1762 г.[194]) чаще всего изучалось в предшествующих работах по теме. В дополнение к ним автору посчастливилось обнаружить в фондах Государственной публичной исторической библиотеки написанный на полях «Санкт-Петербургского календаря» на 1741 г. дневник неизвестного московского чиновника с описанием реакции московских жителей на переворот 1741 г.[195]

Особенностью российских сочинений такого рода (как дневники М. И. Грязново, А. А. Благово, И. П. Анненкова или мемуары В. А. Нащокина и С. И. Мордвинова[196]) является скупое, за немногими исключениями (например, мемуары Я. П. Шаховского), освещение интересующих нас событий. В большинстве случаев они бесстрастно сообщали о «происшествиях»: «Ноября 8 вышеобъявленный регент Бирон в ночи взят под караул фелтмаршелом Минихом и сослан в ссылку»;[197] в худшем — глухо упоминали о «великих переменах в правлении».[198]

Иные же жизнеописания «летописного типа» (по классификации А. Г. Тартаковского) вообще не касались этих тем, хотя «перемены» порой напрямую затрагивали их авторов, как Г. П. Чернышёва или Н. Ю. и П. Н. Трубецких.[199] Было ли тому причиной отсутствие стимулов к мемуарному творчеству у поглощённых службой людей первой половины XVIII столетия? Или авторы записок даже наедине с собой не считали возможным дать более эмоциональную оценку — а, возможно, намеренно не раскрывали своих чувств.[200] Но следует признать, что, за немногими исключениями (как, например, мемуары Я. П. Шаховского), записки русских людей той поры скупо освещают интересующие нас события.

В этом смысле исключительные по значению события 1730 г. почти не получили отражения в известных нам сочинениях их участников, если не считать публицистики Ф. Прокоповича; отклики имеются только в записках иностранцев: испанского посла герцога де Лириа и менее известных мемуарах генерала-шотландца на русской службе Д. Кейта. Последующие события 1740–1741 гг.[201] и особенно царствование Петра III и переворот 1762 г.[202] отражены уже в большем количестве мемуарных сочинений.

Записки иностранцев, особенно такие обстоятельные, как дневник Ф.-В. Берхгольца или мемуары Манштейна, содержат порой уникальные известия (например, о последних днях и часах царствования Петра III у академика Я. Штелина или об аресте герцога Бирона у Манштейна).[203] Они дополняют заметки отечественных участников событий, фиксируют детали, а иногда даже сохраняют свидетельства русских собеседников, по тем или иным причинам не оставивших собственных воспоминаний: так, датский посланник барон Ассебург записал рассказ Н. И. Панина о воцарении Екатерины. Однако участие авторов в политических акциях (например, Бирона,  сына фельдмаршала Миниха или его адъютанта Манштейна) налагает на эти сочинения определённый отпечаток. К тому же вращавшимся в специфической придворной или военной среде иностранцам сложнее было уловить действительные настроения их русских современников и тем более «улицы».

Обстоятельный анализ мемуаров XVIII в. предпринял А. Г. Тартаковский,[204] что освобождает нас от необходимости давать общую характеристику этого вида источников. Их достоинства и недостатки не раз комментировались в литературе; наши замечания будут сделаны в соответствующих главах работы.

Законодательные материалы составляют второй комплекс используемых в работе источников. «Полное собрание законов Российской империи» до сих пор остаётся одним из важнейших источников, несмотря на пропуски отдельных документов (например, «Устава» о регентстве Бирона или манифеста Екатерины II от 6 июля 1762 г.). В то же время значительное число актов XVIII — первой половины XIX в., не вошедших в ПСЗРИ, опубликовано в «Русском архиве», «Русской старине», «Чтениях в обществе истории и древностей российских», «Сборниках Русского исторического общества» и других изданиях.

Помимо манифестов, каждая «переворотная» смена государя или фактического правителя, как Меншиков или Бирон, сопровождалась указами о наказаниях сторонников одной из придворных «партий» и раздаче наград другой, что даёт возможность выявить персональные перемены в кругу связанных с переворотом военных и статских чинов. В этом аспекте необходимым дополнением к ПСЗРИ является подготовленная заведующим архивом Сената П. И. Барановым «Опись высочайшим указам и повелениям, хранящимся в Петербургском Сенатском архиве за XVIII в.»,[205] где указаны акты о пожалованиях и перераспределении постов, а также о судьбе имущества и имений пострадавших при переворотах лиц.

Кроме того, подготовленные по высочайшей воле постановления Синода и сенатские протоколы и указы (а также резолюции на сенатских докладах) вошли в публикации «Полное собрание постановлений и распоряжений по ведомству православного исповедания Российской империи», «Сенатский архив» (с 30-х гг. XVIII в. до первых лет правления Екатерины II).[206]

Помимо опубликованных актов, автор выявлял соответствующие документы в «записных книгах указов» из императорского Кабинета и XVI «разряда» («Внутреннее управление») в Российском государственном архиве древних актов (сборники именных указов Екатерины I, Анны Иоанновны, регента Бирона, правительницы Анны Леопольдовны, Петра III, Екатерины II[207]). В работе использованы неопубликованные именные указы по гвардейским полкам из фондов Преображенского и Семёновского полков Российского государственного военно-исторического архива.

К комплексу законодательных документов близко примыкают (а порой являются неотделимыми) разнообразные материалы делопроизводства верховных и центральных государственных учреждений — в первую очередь опубликованные и неопубликованные документы Верховного тайного совета, Кабинета министров, Кабинета е. и. в., Сената, Конференции при высочайшем дворе, Тайной канцелярии и дворцового ведомства из РГАДА и документация Военной коллегии и гвардейских полков из РГВИА.

В рамках серийного издания Русского исторического общества увидели свет бумаги Екатерины II (прежде всего письма и записки императрицы и близких к ней лиц),[208] «журналы» и протоколы Верховного тайного совета 1726–1730 гг. и Кабинета министров 1731–1740 гг.[209]

Необходимо отметить также другие «ведомственные» публикации: материалов архива императорского двора (в том числе придворного штата 1727 г. и распоряжений по придворному ведомству времени Екатерины I, Петра II и Анны Иоанновны) и названного выше «Сенатского архива».[210] Серийная публикация документов Адмиралтейства содержит информацию о переменах в кадровом составе морского ведомства и неудавшейся попытке Екатерины I начать экспедицию против Дании в 1726 г.[211]

По инициативе директора Московского архива Министерства юстиции Н. В. Калачова была создана комиссия по изданию «дел с известным титулом» — документации правления Ивана Антоновича (1740–1741 гг.), «арестованной» по приказу императрицы Елизаветы. Предполагалось издать около 10 тыс. документов по шести разделам; но вышли только два тома, посвящённые императорскому дому и высшим государственным учреждениям.[212]

В 1872 г. были изданы собранные К. И. Арсеньевым материалы по истории царствования Анны и Елизаветы, в том числе отрывки следственных дел Миниха, Остермана и других осужденных после переворота 1741 г. В. В. Кашпирев выпустил трёхтомник «Памятники новой русской истории», где, в частности, была помещена подборка уникальных документов, повествующих о событиях в 1730 г. и политических процессах 1740-х и последующих годов.[213]

Огромный количественный рост делопроизводственных документов в XVIII столетии, естественно, затруднял поиск и отбор необходимых материалов; в данном случае наши усилия были сосредоточены на поиске новых источников, позволяющих судить о кадровой политике отставок и назначений, финансовом «обеспечении» переворотов, конфликтных ситуациях в правящем кругу; о репрессивных акциях в адрес лиц, покушавшихся на трон или обсуждавших такую возможность; выявлялась также личная и служебная переписка главных действующих лиц.

Основные архивные источники по теме (из числа названных выше групп) находятся в многочисленных фондах и коллекциях Российского государственного архива древних актов. Это прежде всего коллекции бывшего Государственного архива Российской империи, среди которых можно выделить комплекс материалов о событиях 1730 г. (Ф. 3). Значительный интерес для нашего исследования представляли документы личной императорской канцелярии, в том числе «записные книги указов», дополняющие «Полное собрание законов»; поданные «наверх» доклады по различным отраслям управления; многочисленные прошения и проекты в собрании императорского Кабинета, включившего, среди прочего, документацию «незаконного правления» 1740–1741 гг. (Ф. 9, 10). Сведения о государственных расходах и тратах «комнатных сумм» содержатся в Ф. 14, 19; доклады и другие материалы высших государственных учреждений — в Ф. 16; дела по гвардейским полкам, среди которых нам удалось найти новые данные об участии гвардейцев в восстановлении самодержавия Анны Иоанновны, — в Ф. 20. Мы рассматривали переписку, личные и служебные документы виднейших государственных деятелей — А. Д. Меншикова, А. И. Остермана, И. Бирона, А. И. Ушакова, М. И. Воронцова, Н. И. Панина, Орловых, А. П. Бестужева-Рюмина (Ф. 11) и широко использовали дела важнейших политических процессов — Девиера, Волынского, Бирона, Остермана, Бестужева-Рюмина, гвардейских офицеров после 1762 г. (Ф. 6); около двухсот дел из архива Тайной канцелярии (Ф. 7), а также её протоколы и поступавшие по делам указы и резолюции, списки арестантов и ссыльных.

Были рассмотрены материалы обширного фонда Сената (Ф. 248), в том числе журналы и протоколы его заседаний, документы канцелярии генерал-прокурора и Кабинета министров; выборочно привлекались отдельные дела Сената по коллегиям, а также документы Камер- и Штатс-коллегии (конторы) (Ф. 273, 279). Сенатские документы, в частности, помогли составить списки руководителей важнейших учреждений и губернаторов, помещённые в Приложении.

В работе использованы также материалы Кабинета министров (Ф. 177), Конференции при высочайшем дворе (Ф. 178), Канцелярии конфискации (Ф. 340), Комиссии для сочинения нового Уложения (Ф. 342); коллекций — «Портфели А. Ф. Малиновского» (Ф. 197), «Портфели Миллера» (Ф. 199), Сношения русских государей с правительственными местами и с частными лицами» (Ф. 168); «Дела относящиеся до образования различных государственных учреждений» (Ф. 370), «Кабинет Петра III» (Ф. 203), «Исторические и церемониальные дела» (Ф. 156), «Исторические сочинения» (Ф. 375), «Дела о самозванцах» (Ф. 149).

Ведомости Дворцового архива (Ф. 1239) содержат сведения о раздачах и конфискациях недвижимости при опалах и ссылках, что даёт возможность, вкупе с использованием других источников, ориентировочно определить «стоимость» дворцовых переворотов в России. Книги Герольдмейстерской конторы (Ф. 286) представляют данные о чинопроизводстве. Личные фонды Меншикова (Ф. 198), Воронцовых (Ф. 1261), Паниных-Блудовых (Ф. 1274) сохранили служебные документы и переписку вельмож той эпохи.

Другим важнейшим местом поиска документов по теме стал Российский государственный военно-исторический архив. Здесь в основном изучались архивы Преображенского и Семёновского гвардейских полков (Ф. 2583, 2584) и Лейб-компании (Ф. 32); именные указы и журналы ежедневных приказов по полкам, послужные списки офицеров и солдат, данные о награждениях и взысканиях и прочая полковая документация, которая позволяет судить о повседневной жизни гвардии, взаимоотношениях её с высшими чинами империи и самим монархом, а также об участии гвардейцев в дворцовых переворотах.

Материалы того же рода содержатся и в коллекциях «Кабинетские дела» (Ф. 24) и «Коллекция материалов Военной коллегии» (Ф. 393), переданных в своё время из РГАДА и содержащих в том числе «дела с известным титулом», то есть «арестованную» документацию царствования Ивана Антоновича 1740–1741 гг. (документы Кабинета, гвардейских полков, гарнизонной канцелярии Петербурга).

Нами были изучены также материалы самой Военной коллегии и её подразделений (Ф. 2, 8, 20, 21, 23): протоколы заседаний, судные дела, материалы различных комиссий и служебная документация возглавлявших коллегию должностных лиц, в том числе фельдмаршала Миниха и принца Антона Брауншвейгского. Списки генералов и штаб-офицеров сохранились в коллекциях «Формулярных списков» (Ф. 489) и «Офицерских сказок» (Ф. 490). Новые сведения о царствовании Петра III и событиях 1762 г. удалось найти в документах «походной канцелярии» главнокомандующего П. С. Салтыкова (Ф. 39) и фонде Разумовских (Ф. 53).

Кроме перечисленных выше, мы использовали и отдельные документы из фондов Российского государственного исторического архива, Научно-исторического архива Санкт-Петербургского Института истории РАН и Отдела рукописей Российской национальной библиотеки в Петербурге.

Наконец, четвёртую большую группу источников составили дипломатические материалы — прежде всего донесения иностранных дипломатов и составленные на их основании сочинения. Серийные публикации таких документов в сборниках РИО и других изданиях, к сожалению, далеко не полны (что уже отмечалось историками в XIX в.[214]) и включают в основном реляции дипломатов Англии (за 1728–1746 и 1762–1769 гг.), Франции (за 1719–1732, 1739–1742 и 1762–1765 гг.); частично — Пруссии (за 1725–1730, 1740, 1762 гг.) и Саксонии (1725–1730 гг.).[215]

В «Древней и новой истории» под редакцией С. Н. Шубинского увидели свет депеши прусского посланника А. Мардефельда, повествующие о коротком регентстве Бирона, и донесение очевидца переворота 1762 г. — испанского посла П. де Альмодовара.[216] В «Русской старине» вышли реляции датского дипломата барона Вестфалена, а в сборнике П. И. Бартенева «Осмнадцатый век» — донесения испанского посла герцога де Лириа о событиях 1730 г.[217]

В последнее время появился ряд публикаций такого рода. В комплексном сборнике материалов русских и испанских архивов о связях этих стран вновь были представлены читателю некоторые донесении герцога де Лириа и свидетельство другого испанского посла, маркиза де Альмодовара о перевороте 1762 г.[218] Были изданы также сочинения герцога де Лириа и английского посла Д. Бекингема о дворе Екатерины II.[219] В указанном выше сборнике М. А. Бойцов впервые поместил в переводе на русский язык «Историю низложения и гибели Петра III очевидца событий, датского дипломата Андреаса Шумахера.[220]

Реляции посланников Швеции, Австрии и Голландии (кроме относящихся к 1762 г.[221]) практически не изданы, хотя как раз две последние державы имели стабильные и даже союзнические отношения с Россией, а их дипломаты располагали неплохими связями в Петербурге. Лишь отчасти этот недостаток восполняют выписки из их донесений, приведённые в указанных выше работах А. Г. Брикнера и других авторов. В РГАДА нами обнаружен перевод донесений австрийского резидента в Петербурге за октябрь — декабрь 1740 г.[222] Там же в фонде Русского исторического общества содержатся выписки из донесений саксонских дипломатов при русском дворе (40–60-х гг. XVIII в.), прусского посла Акселя Мардефельда (1745 г.) и обнаруженный нами перевод донесений секретаря австрийского посольства Николая Гохгольцера (Гогенгольца).[223]

Специфика этих источников уже неплохо изучена в научной литературе. Иностранные дипломаты (особенно те кто имел надёжных информаторов при дворе) сообщали порой уникальные сведения, не отраженные ни в каких официальных документах. Но ещё С. М. Соловьёв отмечал, что западноевропейцы нередко преувеличивали уровень российской политической культуры того времени: «Мы должны осторожно обходиться с известиями иностранцев о партиях в России, обыкновенно все шли вразброд, личные и фамильные интересы были на первом плане…»[224]

Для оценки условий работы дипломата важно учитывать характер межгосударственных отношений, титул и ранг автора реляций, определяющие его положение при дворе и в высшем обществе; его цели и задачи в конкретных ситуациях; степень и характер его участия в событиях государственно-политической жизни страны пребывания. Огромное значение имеет наличие добросовестных помощников в лице сотрудников миссии, дипломатов союзных держав и надёжных «друзей»-информаторов; в этой связи существенным оказывается и размер средств, отпускаемых на оплату их услуг и для обеспечения режима наибольшего благоприятствования.[225] Этими критериями мы и руководствовались в работе с названными источниками.

Помимо перечисленных выше источников, мы привлекали материалы русских дипломатических миссий в Париже, Лондоне, Вене, Гааге, Берлине, Копенгагене, Гамбурге, Константинополе и в Иране из фондов Архива внешней политики Российской империи МИД РФ (Ф. 32, 35, 44, 50, 53, 74, 77, 89, 93). Рескрипты Коллегии иностранных дел и реляции российских дипломатов позволяют получить представление о влиянии внутриполитических событий на проведение внешнеполитического курса, а также о впечатлениях и откликах за границей на происходившие в России события. Использовались также аналитические и финансовые материалы самой коллегии (Ф. 2 «Внутренние коллежские дела», Ф. 15 «Приказные дела новых лет» и Ф. 13 «Письма и прошения разных лиц»), перлюстрация иностранной почты (Ф. 6 «Секретнейшие дела»), а также переводы иностранной прессы о событиях в России (Ф. 11 «Иностранные газеты»).

Дипломатическая документация содержит интересные сведения об отражении в иностранной прессе российских внутриполитических коллизий. В бумагах коллегии и переписке русского посла в Голландии нами найдены сведения о счетах российских государственных деятелей (фельдмаршала Б.-Х. Миниха и вице-канцлера А. И. Остермана) в иностранных банках и попытках правительства Елизаветы вернуть эти деньги.[226] Там же обнаружена переписка, отражающая стремление русского правительства в 40-х гг. XVIII в. пресечь нежелательные отзывы о петербургском дворе.[227]

В целом указанный корпус как ранее известных, так и вновь выявленных и вводимых в оборот источников позволяет, на наш взгляд, выполнить намеченные в нашем исследовании задачи.

В отечественной науке высказывалось мнение об отсутствии оснований для традиционно существующих рамок «эпохи дворцовых переворотов», поскольку «острая борьба между интересами отдельных придворных группировок имела место и до, и после этих переворотов. Достаточно напомнить о борьбе бояр за власть в малолетство Ивана IV и после его смерти, вплоть до воцарения Михаила Романова в 1613…»[228]

Количество примеров жестокой политической борьбы нетрудно увеличить, будь то убийство Андрея Боголюбского в 1174 г. или свержение и ослепление московского великого князя Василия II в 1446 г. Заговоры в обоих случаях налицо. Однако убийцы владимирского «самовластца» не готовили ему замены; последовавшая усобица, как и феодальная война первой половины XV в., вписывается в борьбу княжеских домов за лучшие «столы», когда перемещение фигур на политической арене закреплялось новой системой договоров-«докончаний». Однако именно в ходе средневековых усобиц в европейских странах формировались правовые основы будущего порядка — законы престолонаследия.

На Руси усиление государственного начала привело к «сверхконцентрации властных прерогатив и управленческих функций в государственном центре», чему способствовало отсутствие прочных институтов земельной собственности и, соответственно, земельной аристократии; а также подчинённое положение Церкви.[229] В условиях становления российской «патриархальной монархии с элементами сеньориального режима»[230] не сложились самоуправлявшиеся сословия-корпорации, которые бы «принимали участие в политическом конституировании страны».[231] Отношения власти и подданных не выработали ни твёрдых норм престолонаследия, ни конкретных политических теорий о возможности ограничения или ответственности княжеской власти иначе, как перед Богом.[232]

Это в значительной степени можно объяснить уникальностью юридической ситуации средневековой Руси. Во-первых, для нее было характерно специфическое принижение значения договорных отношений как языческих;[233] во-вторых, заимствованные византийские нормы права находились в сфере культуры и не действовали, а действующее право лежало вне сферы культуры. Следствием этого противоречия являлось отсутствие «тех институтов, которые вызываются к существованию применением права, обладающего культурным статусом: юридического образования, развития науки права, формирования юридических корпораций».[234]

С XIII в. право наследования княжеской власти по завещанию было ограничено не только обычаем родового старейшинства, но и верховным суверенитетом хана Золотой Орды. В Москве XIV — первой половины XV в. так и не было выработано правового порядка передачи власти ни по прямой нисходящей линии, ни по «очередной системе» — старейшему в роде. Но в силу стечения обстоятельств не возникало и конфликтов за право наследования.[235] Отсутствие механизма престолонаследия и породило усобицу второй четверти XV в., в итоге которой появилась традиция своеобразного «соправительства», то есть усиления ещё при жизни великого князя политической роли его старшего сына, который затем получал большую часть отцовских владений при обязательном выделении уделов братьям.[236]

Со времени образования единого государства на рубеже XV–XVI столетий в политической жизни страны стали возникать ситуации, которые можно было бы назвать дворцовыми переворотами. Вот как, например, описывает летописец победу одной из боярских группировок в царствование малолетнего Ивана IV в 1542 г.: «…В ночи той с недели на понедельник по совету своих единосмысленников поимали князя Ивана Бельского на его дворе и посадиша его на Казённом дворе до утра; а князь Иван Шюйской тое же ночи пригонил из Володимера, и назавтреи, в понеделник, сослаша князя Ивана Бельского на Белоозеро. А советников княже Ивановых Бельского, переимав, разослаша по городом…»[237] Однако эта и другие схватки шли в 1534–1546 гг. вокруг юного великого князя Ивана IV, и расправы происходили формально от его имени.

Интриги бояр во времена царствования Фёдора Ивановича (1584–1598 гг.) при его преемниках перерастали уже в открытые покушения на царскую власть и жизнь. Весной 1605 г. по воле самозванца Лжедмитрия I были низложены, а затем задушены шестнадцатилетний царь Фёдор Годунов и его мать; народу же объявили официальную версию: «царица и царевич со страстей испиша зелья и помроша».[238] Через год новый заговор во главе с Шуйскими стоил жизни самому Лжедмитрию: во время восстания в мае 1606 г. он был захвачен и убит в Кремлевском дворце. Столь же легко был «ссажен» летом 1610 г. и следующий царь Василий Шуйский.

При известном сходстве этих событий с переворотами XVIII в. можно заметить и существенную разницу.

Во-первых, политическая нестабильность была связана с борьбой отдельных группировок знати в условиях ещё относительно слабой централизации и способна была привести, как в период Смуты, к распаду властных структур. Поэтому не случайно смена фигур (царей или вельмож) у руля власти происходила не столько путём заговоров, сколько в условиях сопутствовавших им народных волнений: в 1547, 1584, 1605–1606, 1610 гг.

Во-вторых, патриархальный уклад и выработанные веками нормы политического поведения заставляли и государя, и подданных действовать в определённых рамках, тем более что и недостаточное развитие властных структур фактически ограничивало «вольное самодержавство». Даже такой правитель, как Иван Грозный, для введения опричнины (на современном языке — режима чрезвычайного положения) нуждался в санкции Боярской думы и опирался на «соборные» процедуры.[239]

В-третьих, в России «централизованная власть в гораздо более прямой форме, чем на Западе, строилась по модели религиозных отношений»; распространённое на государственность религиозное чувство делало царя фигурой символической, «живой иконой».[240] Управленческие функции главы государства не определялись писаными законами или иными юридическими установлениями, а воспринимались как проявление особой харизмы власти, когда её носитель уподобляется сверхъестественному существу.[241] Такое восприятие царской власти в России как «предназначенной» Божьим промыслом делало весьма проблематичным сопротивление «праведному», то есть истинному и природному государю. В глазах современников царь мог выглядеть тираном; но это не означало, что он не на своём месте: подданные Ивана Грозного не мыслили о покушении на прирождённого государя даже во время опричных репрессий.[242]

Исключение представляли цари «незаконные», не обладавшие бесспорными правами на престол (как Годуновы и Шуйский) или «сомнительные» с точки зрения верности православной традиции (как Лжедмитрий I). Таким образом, беззаконие дворцового переворота всё же требовало определённого уровня правосознания или хотя бы осознания нарушения законных прав и привилегий.

Происходившая на протяжении XIII–XV вв. постепенная деформация социально-экономического и политического устройства Северо-Восточной Руси (замедление развития городов и городских сословий, ликвидация дружины и вечевых органов, изменение статуса княжеской власти) способствовала становлению специфической формы средневековой монархии, отличной как от западноевропейской, проделавшей путь от сословного представительства к абсолютизму, так и от восточной деспотии.

Ведущими силами политического развития оставались верховная власть и «корпорации несословного типа», представлявшие собой совокупность «чинов», чьи обязанности в виде безусловной и бессрочной службы и весьма ограниченные права определялись самой царской властью. Попытки ограничения царской власти в эпоху Смуты («подкрестная запись» Василия Шуйского 1606 г., договоры с королевичем Владиславом 1610 г., гипотетическая «ограничительная запись» при избрании на царство Михаила Романова в 1613 г.) остались безрезультатными.[243]

В том же XVII в. рост центрального бюрократического аппарата сделал ненужными Земские соборы. Третьего сословия как политической силы в России не существовало, а изучение политических взглядов служилых людей показало, что на протяжении столетия их симпатии неуклонно сдвигались «от поддержки "сословно-представительного" порядка к апологии самодержавия».[244] Ответом на вызов западноевропейской «военной революции» стало образование регулярной армии и военных округов — «разрядов», что привело к угасанию организации местных служилых «городов»; в 1679 г. была упразднена главная должность дворянского самоуправления — губных старост. На местах же выборные «мирские» органы подчинились назначенным из Москвы воеводам. Новая система налогообложения и переход от дворянского ополчения к постоянной армии делали царя всё более независимым от своей социальной опоры. В XVII в. заметна также тенденция к сакрализации царской власти, когда царь стал упоминаться на богослужении как «святой» вместе со всем родом.[245]

Но восстановленная «старина» уже отличалась от «досмутного» порядка: в обществе появились понятия о государстве-«земле», «земском деле», то есть наблюдался «отказ от патримониального видения политики, при котором все состоят в подобном домашнему хозяйству сообществе, связанном личными отношениями патримониальной власти и почтения».[246] В челобитной служилых и торговых людей, составленной во время восстания летом 1648 г., подданные напоминали царю о его обязанностях: «…от Бога и всего народа был поставлен и избран государем и великим князем и тебе меч злым на казнь, а добрым на милость был вручён». Новации в формах отправления религиозного культа и вызванный ими раскол поставили под сомнение представление о незыблемости не только церковного быта, но и самой государственной власти.[247]

После Смуты из практики вышла передача власти и «собственности» на всю страну по царскому завещанию-«духовной». Оба избранных царя (Борис Годунов и Михаил Романов) стремились выдать дочерей замуж за прирождённых государей, чтобы закрепить законность своих прав на престол.[248] Царевичей-наследников (Алексея Михайловича, Фёдора Алексеевича) торжественно «являли» народу по достижении 14-летия, а вступление на престол сопровождалось актом утверждения на Земском соборе.

B народном сознании в XVII столетии существовал идеальный образ праведного и благочестивого «великого государя царя»: он должен был вести себя «благолепно» как в общественной, так и в личной жизни; осуществлять патерналистскую заботу о подвластных. Но при этом в результате Смуты обожествлённая функция царя-правителя отделилась от личности государя. Царя уже могли воспринимать как «нашего брата мужичьего сына», которого можно было «выбрать».[249] Обыватели могли «лаять царя», шутить: «Я-де буду над вами, мужиками, царь», — или поверить «бесовскому мечтанью», что если «он, Степанка, переставит избу свою и сени у ней сделает, и ему, Степанку, быть на царстве».[250] Дворяне XVII в. могли в запальчивости высказать желание «верстаться» с Михаилом Романовым — «старцевым сыном», а отца государя, патриарха Филарета, объявить «вором», которого можно «избыть». Второго царя династии считали происходящим «не от прямого царского корени».[251]

Вместе с «природными» монархами в период Смуты исчезли другие опоры прежней традиции — «великие роды». Первых Романовых окружала новая «дворцовая знать, созданная исключительно близостью к династии и её милостями».[252] Утратившая значительную часть родовых вотчин, отчуждённая от местного дворянства княжеско-боярская знать не представляла собой слой, способный противостоять самодержавной власти. Выдвижение в XVII в. в её ряды незнатных фамилий Нарышкиных, Лопухиных, Матвеевых, Матюшкиных, Стрешнёвых, Апраксиных порождало в ней противоречия. С другой стороны, разобщённое по городовым организациям уездное дворянство не могло составить политического противовеса московской знати и приказной бюрократии.[253] Таким образом, политической стабильности новой власти могли препятствовать как её сомнительная легитимность, так и раздоры в царском окружении в борьбе за влияние, посты и обогащение.

Приход к власти в 1619 г. реального правителя — патриарха Филарета — и перестановки в правящих кругах после его смерти в 1633 г. уже напоминают перевороты: возвращение к власти бояр (Салтыковых) привело даже к смене внешнеполитического курса — выходу России из войны с Речью Посполитой и прекращению сотрудничества со Швецией.[254]

Явно проявилось соперничество придворных группировок в первые годы правления Алексея Михайловича. Царский «дядька» Б. И. Морозов сумел отстранить с занимаемых постов противников — Ф. И. Шереметева, Н. И. Одоевского и И. Б. Черкасского — и посадить во главе ряда важнейших приказов своих сторонников и родственников. Их политика привела к массовым волнениям в Москве летом 1648 г., что позволило выступить оппозиционной «партии» во главе с дядей царя Н. И. Романовым и боярином Я. К. Черкасским. Обе «партии» стремились привлечь на свою сторону военную силу в столице — стрельцов.[255] В итоге «партия» Морозова восторжествовала: её вождь вернулся в столицу, а Я. К. Черкасский попал под домашний арест и был снят со всех должностей.

Придворная борьба, таким образом, «наложилась» на социальное движение: победившая группировка сумела перехватить инициативу, что уменьшило остроту социального противостояния в обществе и сократило возможности противников поднять народ. Стоит отметить при этом, что характерными чертами подобных столкновений стали взаимные обвинения в посягательстве на жизнь и здоровье государя и раскол внутри отдельных фамилий, так как политические интересы нарушали родственные связи.

Уложение 1649 г., сформулировавшее статус стоявшей над обществом неограниченной царской власти, уже подразумевало возможность обострения политической борьбы и впервые вводило понятие государственного преступления («скоп и заговор») против царя и других властей: захват кем-либо верховной власти с целью самому «государем быть»[256] или даже умысел на совершение подобных действий.

Характерно, что тема дворцового переворота появилась в первой пьесе русского театра «Артаксерксово действо» (поставленной при дворе в 1672 г.), где перед зрителями разыгрывался сюжет о заговоре придворных «спальников», собиравшихся с помощью «ложного указа» проникнуть во дворец и убить царя. Алексей Михайлович мог наблюдать на сцене опасения своего «брата» Артаксеркса: «Не могу же на своём ложе быти безопасен, а мои неприятели, которые входят в мою полату… и те впредь моей смерти ищут». «Измена» была предотвращена верным слугой Мардохеем, ставшим первым вельможей и низвергнувшим своего главного противника — полководца Амана.[257] Театральные «страсти» осуществились на практике во время придворных смут после смерти в 1676 г. Алексея Михайловича.

Алексей Михайлович, дважды женатый, оставил потомство по обеим линиям, но к моменту его смерти старшему из его сыновей, Фёдору, было всего 14 лет. В условиях вакуума власти вновь начинается борьба различных придворных группировок вокруг малолетних наследников.

Сохранилось не слишком достоверное польское известие о том, что боярин А. С. Матвеев сделал попытку подговорить стрельцов сделать царём Петра в обход старших братьев, поскольку «Фёдор лежит больной, так что мало надежды на его жизнь». Но бояре во главе с князем Ю. А. Долгоруковым при поддержке патриарха посадили на престол Фёдора (1676–1682 гг.).[258] Возможно, это сообщение отражало лишь ходившие в кругу московских иноземцев толки; но датский резидент Магнус Гэ в феврале 1676 г. докладывал: новый царь долго не проживёт, и его двор «разделился на несколько партий».[259] Матвеев был отправлен в ссылку, а брат второй жены Алексея Михайловича Иван Нарышкин по доносу лекаря обвинён в подстрекательстве своего слуги к убийству царя из пищали.[260]

Через некоторое время в борьбе за влияние на слабого и больного цингой царя Милославские уступили другим фаворитам: «первым государственным советником» стал получивший боярство постельничий Иван Языков вместе с А. Т. и М. Т. Лихачёвыми. Новые приближённые сумели дважды женить царя, но 27 апреля 1682 г. Фёдор Алексеевич умер, не дожив до 21 года и не оставив потомства.

К часу дня 27 апреля в Кремле было объявлено о смерти государя и воцарении маленького Петра. Согласно официальной версии, патриарх и бояре после прощания с телом покойного провели своеобразное заседание Земского собора с «призванными» на площадь перед дворцом представителями разных сословий. Вопрос о преемнике Фёдора был якобы «всенародно и единогласно» решён в пользу Петра.[261] Однако исследователи обоснованно сомневаются в существовании избирательного собора 1682 г.; собрание «чинов» на площади, по всей вероятности, гораздо больше походило на митинг, где одержали верх сторонники Петра, многие из которых (его «дядька» Борис Алексеевич Голицын, братья Долгоруковы) пришли во дворец вооружёнными.[262] Записи частных летописцев дают основание полагать, что Фёдор был ещё жив, когда в дворцовых покоях и на площади решалась судьба короны. Информированный голландский резидент Иоганн фан Келлер прямо утверждал: заговор в пользу Петра существовал при жизни Фёдора, с чем был согласен и его коллега и соперник датский посол Гильденбранд фон Горн.[263]

Скорее всего, пока родственники Фёдора и Ивана Милославские находились близ умиравшего царя, сторонники Нарышкиных из числа знати и верхушки приказной бюрократии во главе с патриархом Иоакимом действовали быстро и решительно. Они добились, чтобы имя Петра выкрикнули собравшиеся на площади представители «разных чинов», и быстро привели к присяге новому царю «думных и ближних людей», приказных и стрельцов. В итоге противники Петра I и Нарышкиных временно потерпели поражение.

Отстранённая от власти «партия» во главе с царевной Софьей и боярином И. М. Милославским сумела использовать недовольство расположенных в Москве 20 стрелецких полков (примерно 15 тыс. чел.), которые были единственной организованной военной силы в руках правительства. Их роль в подготовке восстания признают даже те исследователи, которые отстаивают оценку событий 1682 г. как массового народного движения.[264] Заранее были составлены проскрипционные списки бояр и «начальных людей», подлежавших расправе. Правительство же Нарышкиных и вернувшийся из ссылки А. С. Матвеев проявили беспечность.

15 мая 1682 г. стрельцы с оружием ворвались в Кремль, охрана которого — царский Стремянной полк — не только не оказала сопротивления, но и открыла ворота. Восставшие потребовали выдачи бояр, виновных в гибели царевича Ивана (им говорили, что его Нарышкины «хотели задушити подушками»[265]); но, когда обоих братьев вывели на крыльцо и показали стрельцам, это их не остановило. В итоге единственный раз в истории страны восставшие захватили и удерживали власть в столице в течение нескольких месяцев.

Правящая верхушка понесла тяжёлые потери: среди сорока убитых были шестеро бояр, в том числе братья царицы. Власти были вынуждены удовлетворить все требования «бунтовщиков»: виновные в злоупотреблениях командиры были сосланы или казнены, их имущество конфисковано, а стрельцы «с великою наглостию» получили из казны огромную сумму денег.[266] Добились они и «политической реабилитации»: в июне 1682 г. полки получили царские грамоты с гарантиями восставшим, указывавшие, чтобы их «бунтовщиками и изменниками не называли и без… государских имянных указов и без подлинного розыску их и всяких чинов людей никого бы в ссылку не ссылали».[267]

Под нажимом стрельцов было созвано подобие собора, провозгласившее царями обоих братьев: Иван якобы вначале добровольно «поступился царством» в пользу Петра I, затем согласился «самодержавствовать обще» с братом; оба царя, по челобитью «всенародного множества людей», вручили правление сестре Софье, поскольку сами находились «в юных летех».[268] На деле же установилось стрелецко-боярское двоевластие, которое сохранялось до конца лета 1682 г. Лишь с большим трудом правительнице и её окружению удалось к сентябрю собрать под Москвой дворянское ополчение и принудить восставших к капитуляции на весьма мягких условиях: казнено было всего несколько человек, и даже по фактам убийства членов царской семьи следствие не заводилось.

Одновременно Софья устранила заигрывавшего со стрельцами князя И. А. Хованского. «Хованщина» не удалась в том числе и потому, что самоуверенный князь Иван Андреевич не сумел или не догадался поставить во главе приказного аппарата верных людей. Стоило «правителю» в июле на несколько дней покинуть столицу, как его распоряжения перестали исполняться; прекратилась даже выдача денег стрельцам по их искам к полковникам.[269] Кроме мятежных стрельцов, Хованскому не на кого было опереться; в итоге он был казнён по обвинению в измене и «злохитром вымысле на державу их, великих государей, и на их государское здоровье».[270]

После усмирения стрельцов ситуация в «верхах» на несколько лет стабилизировалась, и власть перешла в руки близких к Софье лиц — боярина Василия Васильевича Голицына и начальника Стрелецкого приказа неродовитого Фёдора Леонтьевича Шакловитого. Как «первый министр» и руководитель Посольского и некоторых других приказов князь заключил в 1686 г. «вечный мир» с Речью Посполитой, вступил в коалицию европейских стран для борьбы с Османской империей и возглавил русскую армию в походах на Крым в 1687 и 1689 гг. Военных лавров Голицын не стяжал, но, по сообщениям иностранных дипломатов, разрабатывал планы преобразований, включавшие создание регулярной армии, подушной налоговой системы, ликвидацию государственных монополий и даже отмену крепостного права.[271] В то же время Голицын открывал собой плеяду официальных фаворитов при «дамских персонах»; по-видимому, эта «должность» негативно воспринималась ещё не привыкшими к подобным вещам современниками. К нему пристало прозвище «временщик»; с этим обращением бросился на князя в 1688 г. некий персонаж с ножом.

Однако Голицын не смог создать в правящем кругу надёжных «креатур» и обеспечить стабильность власти. Иностранные послы сообщали о «взаимной ненависти и недоверии» придворных группировок. Реформы армии, привлечение иностранцев, попытка устройства первого университета, латинская гимназия С. Медведева вызвали неудовольствие Церкви: патриарх Иоаким оказывал двору Петра I материальную поддержку; противники Голицына не одобряли покровительства членам ордена иезуитов в Москве и распускали слух о подкупе князя шведами.[272] Безуспешные Крымские походы подорвали авторитет правительства в армии.

Странная конструкция верховной власти (вместе с именами двух царей-соправителей с 1686 г. в царском титуле появилось и имя «государыни царевны» Софьи) неизбежно должна была породить соперничество с двором Петра I. Юного Петра больше занимали «марсовы и нептуновы потехи», но иностранные наблюдатели уже с конца 1682 г. отмечали формирование «партий» вокруг обоих царей. Придворные группировки вели борьбу за назначения на ключевые посты в системе управления.[273]

Весной 1689 г. в России и за границей стал распространяться коронационный портрет Софьи в царском облачении со скипетром.[274] В Москве Шакловитый готовил выступление стрельцов с целью «выборов» правительницы на царство по образцу Собора 1682 г. На этих совещаниях, если верить показаниям стрельцов на следствии, прозвучало предложение «уходить медведицу, царицу Наталью» и самого Петра I: «Чего и ему спускать? За чем стало?»[275] Были планы подложить в сани царю гранату или зарезать его во время пожара. Возражений, судя по тем же материалам, они не встретили; но не заметно и каких-либо решительных действий. По-видимому, стрельцы не доверяли царевне и не желали уничтожать сторонников Петра I без официального приказа. Отдать же такой приказ Софья так и не решилась, тем более что в рядах её приверженцев единства не было.[276]

После провала второго Крымского похода летом 1689 г. противоречия между придворными «партиями» достигли предела. Развязка наступила в ночь на 8 августа 1689 г., когда в Преображенское приехали двое стрельцов, уведомивших Петра I о сборе по тревоге ратных людей в Кремле и на Лубянке «неведомо для чего».[277] Испуганный царь с немногими людьми немедленно ускакал из своей резиденции и укрылся в укреплённом Троице-Сергиевом монастыре. В течение последующих недель в Троицу явились солдатские и стрелецкие полки; на стороне Петра оказались Дума, дворяне и патриарх. Развернулось следствие против Шакловитого и верных Софье стрельцов, которых ей пришлось выдать на расправу.

Сам Пётр, кажется, верил, что его жизни угрожала опасность; он сообщал брату, как Шакловитый и его друзья «умышляли с иными ворами об убивстве над нашим и матери нашей здоровьем и в том по розыску и с пытки винились». Сподвижники Петра Б. И. Куракин и А. А. Матвеев также приводили в своих записках версию о заговоре: «Царевна София Алексеевна, собрав той ночи полки стрелецкие некоторые в Кремль, с которыми хотела послать Щегловитого в Преображенское, дабы оное шато зажечь и царя Петра Алексеевича I и мать его убить, и весь двор побить и себя деклеровать на царство».[278] В дальнейшем такая оценка событий утвердилась в исторической традиции.

Но ещё в XIX в. ряд исследователей сомневались в существовании заговора.[279] Сохранившееся с некоторыми утратами следственное дело Шакловитого позволяет говорить об отсутствии организованных действий сторонников Софьи. Попытки поднять стрельцов в защиту правительницы успеха не принесли. Царевна не дала санкций на выступление против сторонников брата, а её окружение само боялось нападения со стороны Преображенского — не случайно Шакловитый ставил усиленные караулы в Кремле 25 июля, в день празднования именин царской тётки Анны Михайловны. Между тем бранденбургский посол Рейер сообщал о неудачном покушении на Голицына уже в декабре 1688 г.[280]

Вечером 7 августа в распоряжении Софьи вообще не было собранных войск, и её действия выглядят скорее как ответная мера: в Кремле было найдено подмётное письмо, «а в том письме написано, что потешные конюхи, собрався в селе Преображенском, хотели приходить августа против 7 числа на их государский дом в ночи и их, государей, побить всех».[281] Шакловитый отправил на разведку в Преображенское трёх стрельцов — они-то и поспешили с доносом к Петру. Но срочно собранные в Кремле и на Лубянке стрелецкие отряды не имели конкретного плана выступления, что подтвердили и сами доносчики, не приведшие никаких доказательств угрозы жизни царя.

На первом допросе Дмитрий Мельнов и Яков Ладыгин назвали имена пославших их товарищей и единомышленников во главе с пятисотенным Стремянного полка Ларионом Елизарьевым — доверенным лицом Шакловитого. А те, прибыв к Троице через два дня, подали уже подробные изветы, где речь шла о планах убийства «ближних людей» царя — Б. А. Голицына и Нарышкиных — и смещения патриарха.[282]

Показания семерых стрельцов (Л. Елизарьева, И. Ульфова, Д. Мельнова, Я. Ладыгина, Ф. Турки, М. Феоктистова и И. Троицкого) стали основанием для розыска, через месяц приведшего Шакловитого и его приближённых на плаху. Именно эта семёрка получила не только огромную награду — тысячу рублей каждому, но и право «быть в иных чинех, в каких они похотят».[283] Многие из верно служивших в те дни Петру I (например, полковник Л. Сухарев, примчавшийся в Преображенское накануне событий и сопровождавший царя в Троицу) были награждены намного скромнее.

Через несколько лет, осенью 1697 г., стрелец находившегося в только что завоёванном Азове Стремянного полка Михаил Сырохватов объявил «государево дело» и рассказал воеводе, что именно Ларион Елизарьев и его друзья были в 1689 г. активными сторонниками Шакловитого: раздавали от его имени деньги и руководили сходками. По словам Сырохватова и представленных им свидетелей, Елизарьев и Феоктистов собирали в памятную августовскую ночь стрельцов у съезжей избы, посылали трёх человек в Преображенское «для проведывания про великого государя» и, получив известие о отъезде Петра I, «Ларион и Михайло и иные отправились в троицкой поход».[284] Однако доносчик не дождался награды — по указаниям из Москвы он был «бит кнутом на козле нещадно» и оставлен на вечное житьё в Азове, а его донос не повредил службе оговорённых.

Следы столь деликатного предприятия, как заговор, с какой бы стороны он ни исходил, трудно обнаружить в имеющихся источниках. Но анализ сохранившихся данных позволяет думать, что, настоящая попытка переворота Софьей, скорее всего, не предпринималась. В атмосфере взаимного подозрения действия стрельцов Лариона Елизарьева стали толчком, который вызвал все дальнейшие события — если, конечно, они являлись наивными служаками, принявшими ночной сбор стрельцов за подготовку покушения на царя, а не провокаторами, подтолкнувшими Петра I к активным действиям.[285] Приведённые выше факты, на наш взгляд, добавляют лишние штрихи к данной версии, но не позволяют пока сделать окончательный вывод. Однако характерно, что при любой оценке этого «заговора» очевидно наличие «переворотной» ситуации, когда династический конфликт решался силовым путём.

С разрешением в 1689 г. политического кризиса идея переворота не исчезла. В 1691 г. был казнён стольник Андрей Безобразов за то, что «мыслил злым своим воровским умыслом на государское здоровье» и даже якобы готовил специальных людей для убийства царя.[286] В 1697 г. был раскрыт уже более серьёзный заговор во главе с полковником «из кормовых иноземцев» Иваном Цыклером и окольничим Алексеем Прокофьевичем Соковниным.

В этом кругу речь об убийстве царя шла уже вполне свободно: «Можно им государя убить, потому что ездит он один, и на пожаре бывает малолюдством, и около посольского двора ездит одиночеством». Сам Цыклер предлагал своему пятидесятнику Силину «изрезать его ножей в пять». Заговорщики намечали «выборы» собственных кандидатов на престол (бояр А. С. Шеина и Б. П. Шереметева) и рассчитывали на поддержку стрельцов и казаков. Донёс же на Цыклера… тот же Ларион Елизарьев, служивший в Стремянном полку и каким-то образом оказавшийся в курсе опасных разговоров полковника со своими сослуживцами.[287] За новый донос он был пожалован в дьяки и поставлен заведовать Житным двором, а все виновные после пыток публично казнены.

На исходе века откликом дворцовых «смут» стало обращение в 1698 г. стрельцов из полков, размещённых на литовской границе, к свергнутой Софье. На этот раз прибывшие в столицу беглецы из полков сами стремились снестись с опальной царевной и получили от неё письма (хотя до сих пор не вполне ясно, писала ли она сама или это сделали от её имени стрелецкие вожаки) с призывом освободить её из заточения, «бить челом» ей, чтобы «иттить к Москве против прежнего на державство» и не пускать в город Петра.[288]

С помощью этих грамот предводители взбунтовали полки и двинулись к Москве: «царевну во управительство звать и бояр, иноземцев и солдат побить». В случае отказа Софьи от власти предполагались и иные кандидатуры: «обрать (избрать. — И.К.) государя царевича». Контакты с Софьей не получили развития (загадочное письмо на бумаге с «красной печатью», показал пятидесятник А. Маслов, он отдал своему родственнику, а тот после поражения восставших утопил документ), но дорого обошлись восставшим: после розыска было казнено более тысячи человек. На следствии опять всплыли имена доносчиков 1689 г.; видимо, их действия были памятны стрельцам даже десять лет спустя: «возьмём Дмитрея Мельнова, да Ипата Ульфова с товарыщи: они все полки разорили, и чтоб их убить до смерти».[289]

На этот раз правящая верхушка сохранила единство, а стрельцы не смогли сломить сопротивление верных правительству войск. Несомненно, однако, что к концу XVII в. утвердившаяся было самодержавная власть при малолетних или неспособных к правлению монархах подверглась серьёзным испытаниям в виде активной борьбы за престол между соперничавшими группировками знати. Как бы ни квалифицировались события августа 1689 г. — как заговор Софьи или захват власти сторонниками Петра I, — их вполне можно назвать дворцовым переворотом.[290] То же определение применимо и к периоду апреля — сентября 1682 г., когда произошло несколько больших и малых переворотов, осложнённых выступлением стрельцов и посадских людей. Оставляя в стороне спор о народном или «антинародном» характере стрелецкого движения,[291] можно попытаться наметить черты этого нового явления в политической жизни страны.

В это время отрабатывается механизм переворота, выделяются его движущие силы, которые пока не всегда умело разыгрывают свои роли; впервые обозначается и возможность «женского правления». При этом наличие выбора между равно законными претендентами провоцировало такую ситуацию ещё при старой системе престолонаследия, то есть задолго до знаменитого петровского указа 1722 г.

Династический кризис можно считать частью «структурного кризиса XVII в.», хотя содержание этого понятия, как нам кажется, требует уточнения.[292] В его основе лежали нараставшее отставание России от передовых стран Европы, деформация фундамента российской военно-государственной системы — поместного землевладения и служилого «города», церковный раскол. Попытки выхода из кризиса неизбежно порождали в правящих кругах как «реформаторские» настроения, так и оппозицию им. Династические споры при отсутствии чётко определённых норм престолонаследия до предела обострили существовавшие в «верхах» противоречия.

В обоих случаях — в 1682 и 1689 гг. — перевороты были невозможны без действовавшей (или угрожавшей действием) военной силы, способной контролировать столицу и центральный аппарат управления. В XVII столетии такой силой стали стрельцы — военно-корпоративная организация служилых людей «по прибору», имевшая ряд привилегий). При Алексее Михайловиче они являлись не только частью армии, но и основной полицейской силой в столице, и царской охраной. В этом смысле расположенные в Москве стрелецкие полки можно сравнить с гвардией XVIII в.[293]

Стрельцы положили начало традиции военного вмешательства в вопросы престолонаследия, хотя, по-видимому, ещё не осознавали его как своё право и старались легитимизировать свои действия в 1682 г. Земским собором и жалованными грамотами. Однако они отличались от петровской гвардии как раз тем, что сохранили связь с посадом и, как показали события 1682 г., могли представлять угрозу для правящего круга.[294] Отсутствие должной организации и несогласия среди стрельцов сделали их небоеспособными; но всё же исход придворного конфликта решили стрелецкие командиры, явившиеся 30 августа в Троицу: именно после этого правительство Софьи лишилось военной опоры; Боярская дума решила выдать Ф. Шакловитого и потянулась на поклон к Петру I.[295]

Сами же соперничавшие группировки ещё не умели или не решались действовать активно: одни игнорировали явную угрозу, другие пытались прийти к власти на волне движения чуждых им социальных групп, третьи боялись энергичных шагов. В 1689 г. сторонники Софьи не были готовы напасть на Преображенское, но и приближённые Петра I предпочли отсиживаться за монастырскими стенами; обе группировки пытались перетянуть на свою сторону Думу, двор и гарнизон.

Но если отбросить некоторую неловкость участников и их стремление замаскировать свои действия традиционными формами, то перед нами настоящие дворцовые перевороты (в 1682 г. даже несколько) со всеми их атрибутами. Придворные интриги превращаются в заговор и сопровождаются переходами из одного лагеря в другой — это было характерно для боярского клана Одоевских в 1682 г. и патриарха Иоакима во время регентства Софьи;[296] смена власти происходит с помощью ударной силы в виде верных воинских частей; новые правители производят «чистку» фигур на ключевых постах в системе управления.[297]

К концу столетия намечается выдвижение фаворитов (И. М. Языкова, А. С. Матвеева, В. В. Голицына), устранение которых сопровождается сменой верхушки чиновничьего аппарата. Политическая борьба получает «идеологическое обеспечение» в виде публицистических произведений и прямых фальсификаций в официальных документах, порой создаваемых задним числом. Появляются, наконец, намерения физического устранения законного и «природного» царя, что в XVIII в. станет обычной практикой.

Концентрация власти и нараставшая бюрократизация государственного аппарата вместе с обозначившимся разложением служилого «города» устраняли с арены политической борьбы провинциальных дворян; не случайно поместное ополчение не проявило себя во время кризиса 1689 г. — к Троице собрались лишь несколько десятков человек. Политика регентши была направлена на удовлетворение дворянских чаяний, о чём свидетельствуют наказ сыщикам 1683 г., восстановление постов губных старост, повеление «справлять» любые по размерам поместья за малолетними наследниками в 1684 г., земельные пожалования в связи с «Вечным миром» 1686 г. Но для совершения переворота в столице этот фактор оказался несущественным и не спас правительство.

Между прочим, это означает, что утверждения о прямой связи политических переворотов с теми или иными интересами дворянского сословия не всегда корректны. Зато в условиях нестабильности растёт зависимость между политической лояльностью приближённой в данный момент к монарху группировки и её оплатой в виде земельных раздач. В сравнительно спокойное царствование Алексея Михайловича было пожаловано 13 960 крестьянских дворов, за шесть лет правления царя Фёдора Алексеевича — 6 274, а в 1682–1690 гг. — уже 17 168. Одни только Нарышкины получили из дворцовых владений 6 500 дворов.[298]

Иногда такие перевороты практически ничего не меняли в политике, приводя лишь к смене лиц, стоявших у власти; в других случаях можно заметить попытки поворота правительственного курса. Так, переворот 1689 г., утвердивший власть Петра I, был, вопреки обычным представлениям, не победой молодого реформатора над косным боярством, а скорее консервативной реакцией на западническую и «латинофильскую» политику правительства Софьи и Голицына. Не случайно его поддержал патриарх Иоаким, уже через несколько дней после победы Петра потребовавший высылки из России всех иноземцев. В начале 1690-х гг. Пётр I являлся скорее символом, чем реальным правителем и занимался главным образом любимыми «марсовыми» и «нептуновыми потехами».[299] Все высшие посты были захвачены сторонниками и родственниками Нарышкиных (Т. Н. Стрешнёвым, И. Б. Троекуровым, Л. К. Нарышкиным, Б. А. Голицыным и др.); прошло немало лет, прежде чем царь привёл к власти свою «команду» и приступил на рубеже веков к решительным преобразованиям.

Окончательное утверждение на престоле Петра I открыло новую эпоху в истории России и на время устранило возможность новых переворотов.

22 октября 1721 г. канцлер Г. И. Головкин от имени Сената просил Петра принять звание «отца Отечества, Петра Великого, императора Всероссийского». Ориентация царя на римскую императорскую традицию совпала с завершающим этапом формирования самодержавной монархии в России и утверждением новой роли страны в системе международных отношений.

Однако по мере побед российского оружия выдвигались и новые проблемы. Претензии на господство на Балтике способствовали складыванию враждебного России блока во главе с Англией. Несмотря на подписанный им в 1724 г. с Турцией мирный договор, турецкая армия устремилась в Иран, создав угрозу территориям по западному и частично южному побережью Каспийского моря, завоёванным в ходе «персидского похода» 1722–1723 гг.[300] Предпринятые союзником, саксонским курфюрстом и польским королём Августом II, попытки увеличить армию вызвали в Петербурге озабоченность; накануне смерти Петра I его посол в Варшаве князь С. Г. Долгоруков просил денег для раздачи депутатам сейма, «дабы помянутой сейм ко окончанию не привести».[301] Стремление урезать автономию Украины вызвало брожение казацкой «старшины». Пётр полагал, что после Богдана Хмельницкого «все гетманы явились изменниками»; в 1723 г. он отложил выборы и арестовал вероятного их победителя Павла Полуботка вместе с другими представителями «старшины».

Блеск празднеств не мог скрыть от наблюдателей тяжёлого внутреннего положения страны. Недостаток средств вынуждал уже в 1723 г. разложить недостающую сумму «на всех чинов государства, которые жалованье получают». Зарплату не платили даже гвардии и Тайной канцелярии: в сентябре 1724 г. руководители Тайной канцелярии П. А. Толстой и А. И. Ушаков подтвердили, что их подчинённые «весьма гладом тают».[302]

Исследования состояния сельскохозяйственной отрасли в петровское время показали уменьшение числа хозяйств, сокращение резерва рабочей силы и в итоге тенденцию к снижению уровня земледельческого производства.[303] Новая столица росла на глазах; но процесс градообразования и внутреннее развитие городов были законсервированы. Утверждение крепостничества подрывало образование третьего сословия (численность постоянных жителей городов снизилась с 5,3 до 4,6 %), а фискальная политика приводила к застою и даже упадку промышленности, ориентированной на внутренний рынок.[304]

Практика государственного строительства была далека от реализации поставленной задачи создания «регулярного государства». Некомпетентность и злоупотребления чиновников власть пыталась пресечь с помощью новой системы тайного и явного контроля в лице фискалов и прокуроров, присылаемых из центра ревизоров и гвардейских офицеров с чрезвычайными полномочиями.

Пётр намеревался дополнить контроль «сверху» не менее эффективным надзором «снизу», основным средством которого в централизованной бюрократической системе было поощрение доносительства. Пётр в 1713 г. обязался лично принимать и рассматривать доносы. За такую «службу» доноситель мог получить движимое и недвижимое имущество виновного, «а буде достоин будет — и чин»; таким образом, он мог рассчитывать не только на вознаграждение, но и на обретение нового социального статуса.[305] Примером для подражания царь назвал «национального героя» Лариона Елизарьева и его подвиги в 1689 и 1697 гг. Донос был закреплён в тексте присяги в качестве обязанности подданного «благовременно объявлять» о всяком «его величества интереса вреде и убытке».[306]

В дальнейшем практика доносительства показала, что такой канал обратной связи самодержца с подданными становился деморализующим фактором в развитии самого «шляхетства» и правящей верхушки. Он стимулировал попытки выдвинуться и достичь не только выгоды, но и чинов самым аморальным способом, что продемонстрировала послепетровская «эпоха дворцовых переворотов»: если одни стремились прорваться к цели силой, то другие последовательно доносили на сослуживцев. Самого Петра регулярно пугали извещениями о готовившемся «великом смятении»; царя и царицу предупреждали о близкой гибели, в результате которой якобы может воцариться Меншиков. Вероятно, такие «прогнозы» в атмосфере петровской кадровой «революции» уже могли восприниматься всерьёз.[307]

Сам император, похоже, ощущал перенапряжение сил страны и к концу царствования желал продолжения преобразований таким образом, «дабы народ чрез то облегчение иметь мог». Однако основная линия на укрепление и модернизацию «служилого» государства при сохранении сложившихся социальных отношений изменений не претерпела. Поэтому предположения о возможной смене курса — о том, что Пётр «мог бы, если бы пожелал, сравнительно легко избавиться и от крепостного права», — представляются нам интересными, но всё же спорными.[308]

Можно согласиться с мнением о наличии в то время объективной тенденции буржуазного развития страны; можно даже предположить, что воля и темперамент Петра могли подвигнуть его если не на отмену крепостного права, то хотя бы на регламентацию крестьянских оброков и повинностей.[309] Но не было бы тогда в нашей истории одним дворцовым переворотом больше? Акция такого масштаба для успешного осуществления должна опираться на единство правящей группы, которого не было, как не было и осознания необходимости подобных перемен. А накопленная за столетия русской истории инерция развития в определённом направлении всё явственнее уменьшала возможность такого варианта, и «сворачивание» с крепостнического пути, по которому уже больше ста лет двигалась страна, выглядит маловероятным.[310]

Царь-реформатор разрушал старую систему управления и преобразовывал структуру служилого класса, но не изменял лежавшего в её основе принципа обязательной службы с «земли». Завершение переписи совпало с введением паспортной системы и устройством «вечных квартир» для полков регулярной армии — создание настоящих «военных поселений» или слобод с типовыми избами, полковым хозяйством, рабочим скотом и даже женитьбой солдат на местных крестьянках, которых в интересах армии предполагалось отпускать из крепостного состояния.[311]

В январе 1725 г. послы России в европейских странах получили для обнародования манифест (не вошедший в ПСЗРИ), который предписывал им объявить царскую волю, «дабы всяких художеств мастеровые люди ехали из других государств в наш российский империум» с правом свободного выезда и беспошлинной торговли своей продукцией в течение нескольких лет. Государство обязалось предоставить прибывшим «готовые квартеры», «вспоможение» из казны, свободу от постоя и других «служб».[312] Похоже, что Пётр, как и в начале царствования, готовил очередную волну иммигрантов, чтобы дать новый импульс преобразованиям.

Последние именные указы конца 1724 — начала 1725 г. — о жалованье чиновников, о скорейшем сборе подушных денег на гвардию, о расположении к 1 марта 1725 г. полков на новых квартирах — свидетельствуют о неизменности курса государственного строительства при некотором стремлении сократить издержки в условиях острого финансового кризиса.[313]

Выдвинутая Петром I формула российского абсолютизма: «Его величество есть самовластный монарх, который никому на свете о своих делах ответу дать не должен» — означала разрыв с прежней системой управления государством, с теми её институтами и традициями, о которых В. О. Ключевский писал, что «московский царь имел обширную власть над лицами, но не над порядком», который, как показывают современные исследования, в известной степени ограничивал власть монарха.[314]

Современникам Петра особенность национального политического устройства была понятна. Побывавший во Франции Людовика XIV петровский дипломат Андрей Матвеев, побывав в «Версальской слободе», увидел «на обеде у короля чин слово в слово весь двора московского старого». Но он же подчеркнул и существенную разницу: «Но хотя то королевство деспотическое или самовладечествующее, однако самовластием произвольным николи же что делается, разве по содержанию законов и права, которыя сам король, и его совет, и парламент нерушимо к свободе содержит всего народу».[315] Резонно предположить, что поощряемое и направляемое Петром знакомство русской знати с заграницей поневоле заставляло сравнивать европейские порядки с отечественными.

Пока во главе системы стоял Пётр Великий, она могла быть динамичной и эффективной. Однако созданный им механизм власти имел уязвимые места с точки зрения политической стабильности режима.

Во-первых, особенностью петровской «революции» была установка не на сохранение и «улучшение» признанных норм и обычаев, а на «полный отказ от существующей традиции и от преемственности по отношению к непосредственным политическим предшественникам».[316]

Смена модели культурного развития России сопровождалась «отказом» Петра от поведения, присущего православному царю: он путешествовал инкогнито за границей, демонстративно нарушал придворный этикет, владел далеко не «царскими» профессиями и развлекался в составе кощунственного «всепьянейшего собора».[317] Вместе с ликвидацией патриаршества Пётр I провозгласил себя «крайним судией» духовной коллегии — Синода и принял титул «отца отечества», что означало в глазах его традиционно мысливших подданных разрыв с древнерусской традицией. В результате церковных реформ первой четверти XVIII в. верховная власть подчинялась теперь только Богу, но не церковным канонам.[318]

Ликвидация патриаршества, включение Синода в систему государственного аппарата, присяга архиереев в качестве «послушных рабов и подданных» государю, которого в начале XVIII в. уже публично приравнивали к самому Христу, — всё это означало исчезновение ещё одного, сохранявшего пусть даже относительную автономию, противовеса самодержавию. Новая генерация духовенства отличалась сервилизмом и готова была оправдать любые деяния власть имущих. Следствием усилий по сакрализации монарха стали дискредитация самой духовной власти и ожидание «праведного», богоизбранного государя, приводящее к появлению самозванцев.[319] Ускоренная и насильственная европеизация вместе с нарушением естественного порядка престолонаследия могла только усилить эти настроения.

Главный идеолог петровских реформ Феофан Прокопович провозглашал право монарха изменять по своей воле культурно-бытовые нормы, включая «всякие обряды гражданские и церковные, перемены обычаев, употребление платья, домов строения, чины и церемонии в пированиях, свадьбах, погребениях и прочая». Следствием подобной установки стал и «Устав о наследии престола» 1722 г., отменявший сложившуюся, но юридически не закреплённую традицию передачи власти по нисходящей линии от отца к сыну. Правда, сам Пётр им так и не воспользовался, продемонстрировав тем самым несоответствие между стремлением установить новый порядок посредством монаршей воли и случаем, который мог на эту волю повлиять. В результате после его смерти возникла уникальная ситуация: на престол имели равные права все члены семьи Романовых, что привело к династическому кризису.[320]

«Устав» 1722 г. можно рассматривать и в контексте упоминавшейся выше коллизии двух правовых систем. Юридическое сознание, выработавшееся в условиях противопоставления русского и церковнославянского права, переносило на дейстующее законодательство атрибуты культурного права, как они понимались в России, и прежде всего его недейственность. Этому способствовали и сами петровские указы, ставшие орудием «перевоспитания» общества. Законодательные акты превращались в литературно-полемические сочинения; прагматические аспекты оттеснялись на второй план или игнорировались в связи с появлением невыполнимых норм. В результате новое законодательство становилось «культурной фикцией», а его неисполнение подданными (отнюдь не только «подлыми») — нормальным и психологически естественным явлением.[321]

Новое светское обоснование власти снимало с государя ограничения, связанные с традицией и обычаем, но одновременно «снижало» образ царя в глазах подданных, тем более что критерием оценки деятельности монарха становилось «общее благо». Кроме того, этот порядок разрушал вертикальную (или генеалогическую) ось в придворной системе, что приводило к увеличению роли и веса горизонтальной оси — различных группировок и кланов, ориентирующихся на тех или иных, равно законных претендентов.[322]

Издание «Устава» сопровождалось появлением трактата Феофана Прокоповича «Правда воли монаршей», призванного разъяснить подданным новый порядок престолонаследия. Но он же доказывал необязательность самого принципа наследственной монархии, поскольку государь, стоящий выше любого «человеческого закона», в выборе наследника волен не принимать в расчёт даже само «сыновство» и сделать преемником любого «честного и умного юношу». Более того, Феофан представлял ситуацию с кончиной монарха, не успевшего определить наследника: в таком случае «должен народ всякими правильными догадами испытовать, какова была или быти могла воля государева», и определять престол «первородному» или иным возможным наследникам, не исключая и дочерей, если «женская власть не отставлена» какими-либо иными законами.[323]

Подобная официальная интерпретация фундаментальной основы монархического правления оправдывала не только произвол власти, но и право подданных «испытовать» кандидатов на престол — при этом она же отрицала идею избирательной монархии. Феофан, явно не желая того, предсказал реальную ситуацию 1725 г. и, возможно, стимулировал желание близкого ко двору «народа» осуществить указанные «догады».

Образцом государственного устройства царь считал свою армию; не случайно в именном указе Сенату в 1716 г. он объявил, что Воинский устав «касается и до всех правителей земских». С XVII в. армия не только обгоняла государственный аппарат в деле централизации, она играла всё возраставшую роль во внутренней жизни страны — и выполняла административные и полицейские функции, приобретая при этом обособленность, корпоративный характер; её верхушка — гвардия — являлась по сути чрезвычайным органом управления и контроля.[324] На другом уровне — в торжественных церемониях («презентациях власти») петровской эпохи — центральное место занимала «демонстрация насилия»; главными участниками и украшением официальных торжеств и празднеств стали гвардейские полки, в чине самой церемонии войска затмили духовенство.[325]

Отказ от древнерусского «наследия» (ставшего в глазах людей XVIII столетия символом отсталости и предрассудков), резкая смена культурных ценностей и «военизация» гражданского устройства не могли не повлиять и на нормы политической этики. Возможно, поэтому Пётр стал первым царём, на жизнь которого его подданные считали возможным совершить покушение. Об этом говорили и опальные бояре Соковнины в 1697 г., и участник Астраханского восстания Степан Москвитянин: «А буде бы он, государь, платье немецкое носить и бород и усов брить перестать не велел, и его б, государя, за то убить до смерти». Даже простой посадский Сергей Губин посмел в кабаке ответить на тост во здравие монарха: «Я государю вашему желаю смерти, как и сыну его, царевичу, учинилась смерть».[326]

Во-вторых, бюрократическая машина со своей иерархией и реальной властью на нижних этажах управления быстро показала, что может обходиться без хозяина. Чиновничество сумело обеспечить работу учреждений при любых переменах «наверху», но при этом усваивало нормы служения не закону, а «персонам» и собственной карьере. Оборотной стороной выдвижения новых людей в армии, государственном аппарате, судах были хищения, коррупция, превышение власти, которые не только не были истреблены законодательством Петра, но перешли на новый уровень.

Трансформация патримониальной монархии в бюрократическую империю вызвала разрыв с традициями гражданской службы вследствие резкого увеличения численности бюрократии (только за 1720–1723 гг. число приказных, по расчётам Е. В. Анисимова, увеличилось более чем в два раза[327]) и снижение уровня профессионализма чиновников при возрастании их амбиций и аппетитов.[328] Проще говоря, дьяки и подьячие XVII века брали «умереннее и аккуратнее», а дело знали лучше, чем их европеизированные преемники, отличавшиеся полным «бесстрашием» в злоупотреблениях.

В записках одного из сотрудников Петра I, вице-президента Коммерц-коллегии Генриха Фика запечатлён характерный образ такого «нового русского чиновника», с которым сосланному при Анне Иоанновне автору пришлось встретиться в Сибири. «Молодой двадцатилетний детинушка», прибывший в качестве «комиссара» для сбора ясака, на протяжении нескольких лет «хватал всё, что мог». На увещевания честного немца о возможности наказания «он мне ответствовал тако: "Брать и быть повешенным обое имеет своё время. Нынче есть время брать, а будет же мне, имеючи страх от виселицы, такое удобное упустить, то я никогда богат не буду; а ежели нужда случится, то я могу выкупиться". И когда я ему хотел более о том рассуждать, то он просил меня, чтоб я его более такими поучениями не утруждал, ибо ему весьма скушно такие наставлении часто слушать».[329]

На вид стройная петровская административная система не выработала строгих норм компетенции и ответственности государственных «мест». Характерной её чертой стало постоянное нарушение нормального «течения» дел, чему способствовал сам Пётр. Огромное количество рапортов, жалоб и доношений шло мимо всех инстанций прямо в Кабинет; там оформлялись и выходили подготовленные его чиновниками указы и письма: до 20 % всех именных указов и не подлежащее подсчёту количество устных приказов и письменных распоряжений, переданных через кабинет-секретаря А. В. Макарова.[330] Таким образом, с одной стороны, подрывался «регулярный» порядок решения многих вопросов; с другой — решения по обильно поступавшим делам готовились чиновниками, от которых в немалой степени зависело, как и когда подать царю ту или иную бумагу.

В-третьих, в отличие от ситуации XVI–XVII вв., обретённый страной статус великой державы не мог не привлекать внимания правительств иных стран к ситуации при петербургском дворе. Внешнеполитическая ориентация, в свою очередь, играла роль в борьбе за власть в самой России: в первой половине XVIII в. правящая верхушка не раз стояла перед дилеммой союза или с Австрией, или с Пруссией и Англией, или с Францией. В соответствии с различным пониманием интересов России возникали противоборствовавшие группировки вельмож и придворных.[331] Борьба по вопросу о союзнических отношениях России с европейскими державами вплеталась в перипетии соперничества у трона и становилась частью общей картины придворных интриг.

Наконец, к концу царствования перенапряжение сил страны в ходе тяжёлых войн и внутренних реформ объективно ставило перед правящими кругами проблему корректировки петровской политики, имевшей сторонников и противников в правящей элите.

Петровская «Табель о рангах» открыла карьерные возможности неродовитым дворянам и стимулировала служебное рвение выходцев из «подлых» сословий: почти четверть (22,6 %) офицерского корпуса пехотных полков петровской армии составляли произведённые унтера и рядовые — вчерашние крестьяне, посадские, дети подьячих и церковнослужителей.[332] Появление поколения выдвиженцев совпало с «прививкой» ему новых представлений и поведенческих норм.

Повести петровской эпохи рисуют образ нового русского шляхтича, который мог сделать карьеру, обрести богатство и повидать мир от «Гишпании» до Египта. Герой появившейся в кругу царевны Елизаветы «Гистории о некоем шляхетском сыне» уже в «горячности своего сердца» смел претендовать на взаимную любовь высокородной принцессы, «понеже изредкая красота ваша меня подобно магнит железо влечёт». В этой дерзости — «как к ней пришёл и влез с улицы во окно и легли спать на одной постеле»[333] — не было ничего невозможного: в «эпоху дворцовых переворотов» этот литературный образ стал реальностью. Ведь теперь от усилий таких «кавалеров» в значительной степени зависело их поощрение в виде чинов или «деревень», не связанное, как прежде, с «породой» и соответствующим «окладом».

Закон о единонаследии 1714 г. и введение «Табели о рангах» содействовали процессу консолидации, но этот процесс шёл не гладко.[334] Ломка прежних «чиновных» перегородок XVII в. не привела к радикальному изменению структуры служилого класса: старая элита «государева двора» приспособилась к новым требованиям и сохранила как высокий статус на службе, так и размеры землевладения — пусть и с интеграцией в её состав новых дворянских фамилий, выдвинувшихся уже в XVII в.[335]

Однако приток выдвиженцев порождал недовольство среди старых служилых родов. Незнатных новый порядок службы ставил перед волей вышестоящей инстанции, произволом военного или «статского» генерала, а всех вместе — перед волей монарха, которая могла обернуться взлётом-«случаем» или ссылкой с конфискацией имущества, а то и эшафотом. Подобная «атомизация» общества (термин М. Раева) препятствовала складыванию сословной солидарности и, кажется, стала осознаваться просвещёнными современниками к концу XVIII столетия. М. М. Щербатов сетовал на упадок «духа благородной гордости и твёрдости» у дворян своего века, оставшихся перед самодержавным произволом «без всякой опоры от своих однородцов». Об ослаблении «связей родственных» писал Александру I Н. М. Карамзин.

В жёстко централизованной системе стремление конкретного лица или группы повысить свой статус и упрочить материальное положение не могло не быть устремлено к вершине, откуда исходили милости, ведь по имеющимся в литературе расчётам получение образования и «европейский» образ жизни были доступны лишь помещикам, обладавшим не менее чем сотней душ.[336] В процессе реформ Пётр формировал при помощи массовых земельных раздач опорную группу приближённых; всего, по данным Ю. В. Готье, при нём было роздано крестьян больше, чем в предыдущие царствования (175 тыс. душ). Е. И. Индова относит эту цифру уже ко всей первой половине XVIII столетия; но по её расчётам получается, что за это время «шляхетство» потеряло ровно столько же (175 тыс. душ) вследствие опал и конфискаций.[337]

Указ 1714 г. ликвидировал разницу между поместьем и вотчиной; но одновременно предписывал «не продавать и не закладывать» дворянские земли, за исключением «крайней нужды», т. е. прямо ограничивал дворянское право собственности. Не случайно само понятие «собственность» утверждается в языке и документации только в последние десятилетия XVIII в.[338] Указ не обеспечивал наследственное владение «недвижимым имением»: в первой четверти XVIII в., по неполным данным, земли были конфискованы у трёх тысяч дворян.[339] Петровская европеизация не давала «шляхетству» гарантий от телесных наказаний и регламентации личной жизни; власть требовала от дворян тяжёлой повседневной службы, в то время как государственное налогообложение примерно в 8–10 раз превосходило стоимость владельческих повинностей.[340]

Благосклонное внимание царя оставалось и при Петре, и после Петра главным критерием, смыслом и стимулом службы для получения нового чина и связанных с ним благ; эта черта стала определяющей для массового сознания дворян XVIII столетия при отсутствии прочных межличностных связей и корпоративной солидарности.[341] Однако усиление патримониального начала, возрастание зависимости статуса и благосостояния от воли монарха имели и оборотную сторону, которую уловил М. М. Щербатов: «Начели люди наиболее привязываться к государю и к вельможам, яко ко источникам богатства и награждений… сия привязанность несть благо, ибо она не точно к особе государской была, но к собственным своим пользам».[342] Прошедшие петровскую «школу» дворяне, осознавшие свои возможности, со временем не могли не задуматься о плюсах и минусах реформ и их последствиях и попытаться воздействовать на петровское «наследство» в желательном им смысле.

Естественно, оказывать реальное влияние на верховную власть могла только наиболее приближенная к трону группа знати — несмотря на отсутствие солидарности и смену состава придворных «партий». При отсутствии правовых традиций и легальных корпоративных форм донесения до престола своих чаяний регулятором политики абсолютизма в интересах всего дворянства стали не конкретные учреждения, а бюрократия, двор и, со временем, гвардия.[343]

Эта специфическая корпорация являлась не только элитной воинской частью, но и чрезвычайным рычагом управления. В первой половине столетия гвардия стала школой кадров военной и гражданской администрации: из её рядов вышли 40 % сенаторов и 20 % президентов и вице-президентов коллегий.[344] При Петре гвардейцы формировали новые полки, отправлялись с ответственными поручениями за границу, собирали подати, назначались ревизорами и следователями; порой сержант или поручик были облечены более значительными полномочиями, чем губернатор или фельдмаршал.

Пётр лично «экзерцировал» свои полки, угощал гвардейцев из своих рук и был желанным гостем на их свадьбах. Символом доверия к гвардейцам стало включение 24 офицеров Преображенского полка в число судей над царевичем Алексеем: рядом с генералами и вельможами подпись под приговором сыну государя поставил прапорщик Дорофей Ивашкин.[345] Культивируемые Петром I силовые методы политической борьбы и приближение гвардейцев к «политике» не могли рано или поздно не породить реакции в виде заговоров, опиравшихся на гвардию как единственную оформленную политическую силу.

Большинство действующих лиц «эпохи дворцовых переворотов» — А. Д. Меншиков, И. А. и В. В. Долгоруковы, Д. М. и М. М. Голицыны, Б.-Х. Миних; позднее А. Г. и К. Г. Разумовские, П. И. и А. И. Шуваловы, братья Орловы и другие, даже такие «штатские» деятели, как П. А. Толстой, Н. Ю. Трубецкой, Н. И. Панин, Я. П. Шаховской, — прошли через эту школу: служили в гвардейских частях или командовали ими. Вслед за царём другие фигуры при дворе стремились найти опору в воинских частях. Личной гвардией Меншикова стал созданный им в 1703 г. Ингерманландский полк, пользовавшийся «всеми преимуществами императорской гвардии».[346]

Однако перечисленные выше лица являли собой «генералитет». Сами полки гвардии к концу царствования Петра только наполовину были дворянскими (43.5 % состава по спискам 1723 г.), но среди унтер-офицеров и офицеров дворян было намного больше — 70–90 %. В рядах гвардейцев встречались выходцы из аристократических фамилий; но полковые списки чинов 1724–1725 гг. показывают, что подавляющее большинство служивых были мелкими и мельчайшими помещиками: так, в Семёновском полку 27 % дворян вообще не имели крепостных, а 50 % владели не более чем 1–5 дворами.[347] Они не слишком сильно отличались от сослуживцев-недворян — детей приказных, канцеляристов, однодворцев, церковников, дворцовых служителей.

Многим гвардейцам только личная храбрость, исполнительность и усердие позволили сделать карьеру, находясь «на баталиях и в прочих воинских потребах безотлучно». В 1704 г. сиротой из бедных новгородских дворян (на четверых братьев — один крепостной) начинал службу солдатом-добровольцем Преображенского полка Андрей Иванович Ушаков — и через десять лет стал майором гвардии и доверенным лицом царя по производству «розысков». Там же служил и земляк Ушакова Пётр Максимович Ханыков. У него карьера не задалась: к 1725 г. он дослужился только до сержанта[348] — но, как и его удачливый сослуживец, стал одним из героев «эпохи дворцовых переворотов».

Для многих гвардейцев служба была единственной возможностью получить обер-офицерский чин и в редком случае «деревнишку» (при Петре I оделяли скупо и с разбором), а жалованье — основным источником существования. Одни из них так и умирали «при полку»; другие выходили в отставку шестидесятилетними солдатами, порой не имевшими ни одного крепостного. Что же касается политических взглядов и духовных запросов гвардейцев, то такие тонкие материи трудно уловить по служебным документам; но можно предполагать, что они не слишком отличались от представлений массы служилых людей той эпохи, чьими главными «университетами» были походы и командировки для подавления «бунтовщиков» и «понуждения» местных властей.

Полковые документы свидетельствуют о традиции наследственной службы, когда взрослевшие недоросли просили зачислить их в полк, «где служат родственники мои». Поступившие же следили за продвижением на «убылые места», напоминали о выплате задержанного жалованья, о повышении окладов, выдаче провианта; этот круг интересов отражён в делах и приказах по полкам. Там же фигурируют карты, вино и прочие походно-казарменные развлечения, после которых приходилось лечиться от «старой французской болезни», улаживать ссоры и выплачивать долги.

Судя по военно-судным делам, общие пороки петровской эпохи не миновали и гвардию. В 1728 г. ссыльный солдат Преображенского полка Григорий Бушинский с товарищами-гвардейцами подал прошение о помиловании; выписка по делу перечисляет весь традиционный набор грехов: присвоение жалованья умерших и отставных, воровство, в том числе и охраняемого имущества, загул с многодневным «отлучением»» из строя, пьянство, убийства, разбой. Из десяти челобитчиков только один солдат Семён Ижорин оказался грамотным.[349]

При полках существовали школы; но в промежутках между боями с внутренними и внешними врагами солдаты так и не смогли выучиться грамоте: за многих гвардейцев в бумагах расписывались грамотные сослуживцы. Немногие сохранившиеся записи в принадлежавших гвардейцам книгах свидетельствуют о традиционных вкусах: читали «Келейный летописец» Дмитрия Ростовского, Новый летописец, сочинения Сильвестра Медведева.[350] Но, как указывают пометы в списке Преображенского полка 1725 г., дети петровских офицеров уже получали иное образование: сыновья майоров Г. Д. Юсупова и С. А. Салтыкова учились во Франции, а отпрыски младших офицеров изучали «русскую и французскую грамоту», геометрию и фортификацию в Петербурге в «немецкой» и других школах.[351]

По распоряжению Петра I его сын от нелюбимой и сосланной в монастырь Евдокии Лопухиной в 1711 г. по воле отца вступил в брак с кронпринцессой Шарлоттой-Софией Брауншвейг-Вольфенбюттельской. В следующем же году сам царь «оформил» свои отношения с бывшей пленницей Мартой Скавронской, ставшей царицей Екатериной Алексеевной (причём царевич стал её крестным отцом). От брака Алексея — ставки в дипломатической игре его отца — 12 июля 1714 г. родилась дочь Наталья, а 12 октября 1715-го. — сын Пётр.

Положение сына официального наследника престола сразу же оказалось под угрозой. Уже через десять дней умерла его мать; а на следующий день Екатерина родила сына, тоже названного Петром. Характерно, что имя несчастной Шарлотты-Софии было использовано заграничными самозванцами: в Европе ходили слухи, что принцессу похитил влюблённый в неё кавалер и тайно обвенчался с ней во Франции; в 1773 г. там умерла некая дама, выдававшая себя за «бывшую российскую царевну.[352] Узел династического спора завязался в тот момент, когда подходило к концу столкновение Алексея с отцом, «омерзение» к особе которого переросло у наследника в неприятие его преобразований, приведшее к его бегству за границу.

Итогом стал разыгранный в Кремле спектакль прощения и отречения от престола, затем следствие в застенках Тайной канцелярии, смертный приговор Верховного суда, связавший круговой порукой сподвижников Петра, и загадочная смерть в Трубецком раскате Петропавловской крепости. Какими бы ни были последние минуты жизни Алексея (происхождение опубликованного Герценом в 1858 г. в «Полярной звезде» письма с описанием умерщвления царевича по приказу Петра остаётся загадкой[353]), в народном сознании царь вполне мог выглядеть убийцей сына. Ветераны петровской эпохи спустя много лет рассказывали собеседникам: «Знаешь ли, государь своего сына своими руками казнил», — как это делал в 1749 г. солдат Навагинского полка в далёком Кизляре Михаил Патрикеев.[354]

Вплоть до недавнего времени эти события оценивались в нашей литературе как разгром реакционных сил, знаменем которых был Алексей.[355] Предпринятое недавно новое исследование «дела» показывает, что при дворе к середине 1710-х гг. сложились две противоборствовавшие «партии»: во главе первой стоял А. Д. Меншиков, другую возглавляло семейство Долгоруковых, приобретавшее всё большее влияние на Петра I. К взрослевшему наследнику тянулись лица из ближайшего окружения Петра, в их числе фельдмаршалы Б. П. Шереметев и В. В. Долгоруков, сенаторы Я. Ф. Долгоруков и Д. М. Голицын. Эта «пассивная оппозиция» (А. В. Кикин, Д. М. и М. М. Голицыны, Я. Ф. и В. В. Долгоруковы, Б. П. Шереметев, царевич Василий Сибирский) были готовы после кончины Петра перейти от выжидания к активным действиям. С этой целью был разработан план, предусматривавший возведение Алексея на престол или утверждение его регентом при единокровном младшем брате.[356]

Некоторые авторы считают возможным охарактеризовать эту группировку как «умеренных реформаторов европейской ориентации».[357] Выводы эти кажутся обоснованными применительно к таким личностям, как А. В. Кикин или В. В. Долгоруков. Однако в кругу «сообщников» были и люди, настроенные против всяких реформ. Едва ли стоит идеализировать и погибшего царевича: он сам признавался, что «всегда желал наследства» и понимал, что за трон предстоит борьба, поскольку отец решил сделать наследником младшего сына, то есть фактически отдать правление в руки Екатерины. Каково было Петру читать мысли своего первенца в откровениях «девки» Ефросиньи: «Надеется отец мой, что жена его, а моя мачиха, умна; и когда, учиняя сие, умрёт, то де будет бабье царство. И добра не будет, а будет смятение: иные станут за брата, а иные за меня».[358]

Можно сомневаться в искренности данных Алексеем 22 июня 1718 г. на допросе с пыткой показаний о якобы имевшемся у него намерении «не жалея ничего, доступать наследства» при военной поддержке со стороны Австрии, хотя эти слова и не были «подсказаны» ему в письменных вопросах, а о предложении «цесарцами» помощи царевич сам заявил ещё 8 февраля.[359] Находясь в австрийских владениях, он отправил Карлу XII письмо с просьбой о защите. Ответ, переданный через находившегося на шведской службе Станислава Понятовского и содержавший обещание вторжения шведской армии, опоздал — павший духом Алексей уже отбыл из Неаполя.[360]

Если бы в случае внезапной смерти Петра царевич оказался на престоле, как сочетались бы с планами просвещённых реформаторов намерения Алексея опереться на духовенство (он рассчитывал, что архиереи и священники его «владетелем учинят»), не «держать» флот и устранить старых слуг отца? Да и сами «оппозиционеры» не были едины; к примеру, Кикин хранил письмо царевича, адресованное В. В. Долгорукову, «на обличение» последнего. Алексей унаследовал отцовский темперамент: пообещал посадить на кол князя Трубецкого и сына канцлера Головкина и всерьёз собирался жениться на своей крепостной любовнице: «Видь де и батюшко таковым же образом учинил».[361] Можно предположить, что, приди царевич к власти, в имперской верхушке начались бы столкновения с вероятными исходами как в виде дворцового переворота, так и в виде ссылки или плахи для европейски ориентированных и самостоятельных вельмож. Но и избранный Петром «силовой» выход из кризиса вместе с устранением законного, в глазах общества, наследника обещал потрясения в будущем.

По воле царя Россия в 1718 г. присягнула новому наследнику — его сыну Петру Петровичу. Но в апреле 1719 г. тот неожиданно умер, и четырёхлетний сын Алексея опять стал кандидатом на престол и объектом политических интриг: за ним начали пристально наблюдать иностранные дипломаты.[362] В 1720 г. внук появляется на миниатюрном семейном портрете Петра I, исполненном Г. Мусикийским; а в 1722 г. был заказан и написан Луи Караваком портрет маленького Петра и его сестры, где дети изображены в виде Аполлона и Дианы.

В октябре 1721 г. внимательный и хорошо информированный французский посол при русском дворе Жан Кампредон осторожно назвал наследницей старшую дочь царя Анну, а 10 ноября доложил о долгом разговоре с П. П. Шафировым, сообщившим ему: «…император, некоторые другие державы и даже кое-кто из наших хлопочут о назначении наследником внука царя, чего сам царь, сколько я могу судить, не желает. Отец этого принца покушался на жизнь и на престол его царского величества; большая часть нынешних министров и вельмож участвовала в произнесённом над ним приговоре. К тому же весьма естественно отдавать преимущество собственным детям, и, между нами, мне кажется, что царь назначает престол своей старшей дочери, которую отдаст замуж за какого-нибудь принца, не имеющего собственного государства и могущего поэтому жить среди нас и перейти в нашу веру». В следующем донесении француз уверял, что царица «не помнит себя от радости» после того, как Пётр обещал ей провозгласить старшую дочь наследницей.[363]

Но у такой комбинации нашлись противники. В мае 1722 г. тот же Кампредон сообщал, что царица опасалась внимания мужа к беременной от него дочери молдавского господаря Дмитрия Кантемира: «как бы царь, если девушка эта родит сына, не уступил убеждениям принца валахского и не развёлся с супругою для того, чтобы жениться на любовнице, давшей престолу наследника мужского пола».[364] Возможно, Мария Кантемир не была красавицей, но уж точно умницей: знала греческий, французский и итальянский языки, любила читать, чем отличалась от российских сверстниц. Княжна сумела обратить на себя внимание государя и вместе с отцом сопровождала его на юг, но в самом походе не участвовала, оставшись в Астрахани. Там, судя по всему, Мария и потеряла ребёнка — ив столицу уже не вернулась, а отбыла с больным отцом в имение.

В июле 1722 г. имперский посланник граф Стефан Вильгельм Кинский в беседе с Шафировым и Ягужинским настаивал на правах единственного мужского отпрыска Романовых и одновременно племянника супруги императора Карла VI. Австриец пугал собеседников «междоусобными войнами» в ином случае и предлагал оригинальный выход из династической коллизии — женить внука царя на его дочери Елизавете, вследствие чего Россия получит законного монарха, произойдёт примирение двух ветвей династии и последует заключение союза с империей; после смерти Петра Екатерина станет регентшей при юном императоре, а другим её дочерям Карл VI устроит браки с «князьями империи».[365]

Проникнуть в планы царя не удалось: в 1724 г. Кампредон признался, что так и понял, получит ли престол дочь Петра Анна, «как вообще все думали до сих пор», или всё-таки внук. Между тем в 1723 г. в числе претендентов появилась и жена Петра Екатерина — началась подготовка к её коронации. По данным прусского посла Мардефельда и датского посланника Вестфалена, царица Екатерина смотрела на дочь как на соперницу.[366]

Выбор был нелёгким — Петра не могли не беспокоить интриги вокруг малолетнего монарха, имевшие место во Франции — стране с гораздо более прочными правовыми традициями. Царь был в курсе того, что завещание его «брата» Людовика XIV о передаче своему незаконному сыну, герцогу дю Мэну, военного ведомства и ответственности «за безопасность, охрану и воспитание» нового короля было отменено регентом Филиппом Орлеанским при поддержке высшего судебного учреждения — парижского парламента. В декабре того же года российский посланник барон Шлейниц сообщал из Парижа о «великом беспокойстве» — аресте испанского посла герцога Челламаре («князя Селламара»), его сына графа Монтелеоне и виднейших французских вельмож: герцога дю Мэна, хранителя печати д'Аржансона и др. Как следовало из захваченных французскими властями документов посла, заговорщики стремились устранить регента и самого короля и передать трон другому внуку Людовика XIV — испанскому королю Филиппу V, который должен был вторгнуться с войсками во Францию.[367]

Австрийский император Карл VI ещё в 1713 г. издал «Прагматическую санкцию», в которой провозгласил нераздельность всех наследственных владений Габсбургов и переход престола, при отсутствии наследников мужского пола, к своей дочери, будущей императрице Марии-Терезии. Документ был обсуждён и утверждён в сословных ландтагах всех земель австрийской монархии (Австрийских Нидерландах, Венгрии, Хорватии и собственно Австрии) в 1720–1723 гг. — как раз в то время, когда Пётр I решал для себя аналогичную задачу. До самого конца своего царствования Карл VI стремился обеспечить международные гарантии этого акта, что ему в полной мере так и не удалось.

Российский же император имя наследника так и не назвал, но 5 февраля 1722 г. утвердил первый в отечественной политической традиции закон о престолонаследии. Но этот важнейший правовой акт по сути провозглашал беззаконие — право монарха назначать наследника по своему усмотрению и отменять уже состоявшееся назначение по причине «непотребства» кандидата — «дабы сие было всегда в воле правительствующего государя, кому оной хочет, тому и определит наследство, дабы дети и потомки не впали в такую злость, как выше писано, имея узду на себе». Отменяя «недобрый обычай», Пётр ссылался на великого князя Ивана III (1462–1505 гг.), который «не по первенству, но по воле же чинил и дважды отменял, усматривая достоинство наследника».[368] Царь мог и не ведать, что борьба сторонников обоих претендентов (внука Дмитрия и сына от второй жены Софьи Палеолог Василия) в 1497–1502 гг. сопровождалась заговорами, казнями и гибелью в темнице уже венчанного на великое княжение внука. Или знал — но верил в мощь созданной им государственной машины и подчинение всех его воле.

Вслед за столь революционным актом царь издал распоряжение о присяге будущему — неназванному — наследнику, что вызвало глухое сопротивление самодержавной воле в традиционной для России форме поиска истинного царя. Богохульные забавы Петра и перемена жизненного уклада вызвали сомнения в его царском происхождении: «Если б де он был государь, стал ли б как свою землю пустошить?» Но Пётр всё же был слишком неординарной личностью, и его слишком часто можно было видеть «живьём», чтобы мог появиться самозванец-двойник. Зато слухи о выступлении царевича Алексея против отца стали распространяться ещё до его смерти: в 1715 г. в Нижегородском уезде царевичем назвался рейтарский сын А. Крекшин, затем это имя принял вологодский нищий А. Родионов; в 1724 г. «Алексеями» объявили себя солдат Александр Семиков в украинском городе Почепе и извозчик Евстифей Артемьев в Астрахани; последний даже объявил на исповеди, что скрывался «для того, что гонялся за ним Меншиков со шпагою».[369] В 1723 г. началось дело монаха-капуцина Петра Хризологуса, который якобы по поручению австрийского двора «изыскивает идти для свидания с его высочеством».[370]

В ноябре 1723 г. был издан манифест о коронации Екатерины (по образцу «православных императоров греческих»), поскольку она «во многих воинских действах, отложа немочь женскую, волею с нами присутствовала и елико возможно вспомогала…» Едва ли император обольщался насчёт государственных способностей супруги, которую никогда не привлекал к управлению; скорее, Пётр решил предоставить ей особый титул (независимо от брака) и право на престол в расчёте на поддержку ближайшего окружения из числа новой знати. Во всяком случае, французский посланник процедуру миропомазания Екатерины понял так, «что этим она признана правительницей и государыней после смерти царя, своего супруга»; но он же докладывал и о «множестве недовольных», от которых можно ожидать «тайного заговора».[371]

Через несколько месяцев факт коронации станет одним из главных аргументов, с помощью которого «партия» императрицы будет доказывать её право на престол. Желал ли этого сам Пётр весной 1724 года? Своих планов он никому не раскрыл. Можно только предполагать, что царь не ожидал скорого ухода из жизни и рассчитывал, что несколько лет у него есть. Позднее появился рассказ голштинского министра Бассевича, как накануне коронации в доме некоего английского купца в присутствии Феофана Прокоповича и канцлера Головкина император якобы «сказал обществу, что назначенная на следующий день церемония гораздо важнее, нежели думают; что он коронует Екатерину для того, чтоб дать ей право на управление государством; что, спасши империю, едва не сделавшуюся добычею турок на берегах Прута, она достойна царствовать в ней после его кончины; что она поддержит его учреждения и сделает монархию счастливою».[372] Однако это легенда. Столь важное и публичное заявление монарха немедленно стало бы известно следившим за событиями при дворе дипломатам, но в их донесениях нет упоминания ни о чём подобном.

Скорее всего, решение о наследнике тогда не было принято — у царя оставался выбор между подраставшими дочерями и внуком. Жену же можно было использовать в качестве регентши-правительницы, если смерть всё-таки настигнет государя до того времени, когда намеченный преемник созреет для дел. Поддержка ближайшего окружения могла позволить Екатерине оставаться у власти несколько лет, чтобы обеспечить интересы детей и не допустить отказа от проведения начатых её мужем реформ. Другое дело, что современники могли воспринимать манифест и пышную церемонию коронации Екатерины именно как намерение «утвердить ей восприятие престола».[373]

Однако удар постиг Петра с той стороны, откуда он, по-видимому, его не ожидал: 8 ноября 1724 г. был арестован управляющий канцелярией Екатерины камергер Вилим Монс, а уже 15-го казнён — по официальной версии, за злоупотребления и казнокрадство. Современники же считали, что главной причиной была предосудительная связь императрицы с красавцем камергером. Но из всех доступных нам свидетельств современников лишь мемуары капитана русской службы Ф. Вильбуа и доклад австрийского посланника графа А. Рабутина-Бюсси императору Карлу VI о положении в России определённо говорят о неверности Екатерины.[374]

Следствие было проведено в кратчайший срок в Кабинете императора; сам Монс помещён под стражу то ли в дом Ушакова, то ли прямо в Зимний дворец. Дыбу и кнут применять не пришлось. По собранным саксонским посланником Лефортом сведениям, Монс «признался во всём без пытки». В чём именно он повинился, мы вряд ли когда-нибудь узнаем; на бумаге остались лишь признания во взятках.

По данным австрийских дипломатов, Пётр приказал опечатать драгоценности жены и запретил исполнять её приказания. Согласно свидетельствам его адъютанта капитана Ф. Вильбуа и французского консула Виллардо, в это время он уничтожил заготовленный акт о назначении её наследницей.[375] По мнению Кампредона, царица откровенно боялась за своё будущее; саксонский посланник Лефорт сообщал, что она пыталась вернуть расположение мужа и на коленях вымаливала у него прощение.[376]

В это же время в очередную опалу из-за неутомимого казнокрадства попал Меншиков, которого Пётр уже лишил поста президента Военной коллегии. Подмётное письмо, оказавшееся справедливым, обвиняло во взяточничестве и других злоупотреблениях членов Вышнего суда сенаторов А. А. Матвеева и И. А. Мусина-Пушкина, генерала И. И. Дмитриева-Мамонова и императорского кабинет-секретаря А. В. Макарова.[377] Меншикову и Макарову, пользовавшимся ранее поддержкой Екатерины, новые обвинения могли стоить головы, тем более что генерал-фискал Мякинин получил приказ «рубить все дотла» и в последнюю неделю жизни царя дважды, 20 и 26 января, докладывал Сенату о взятках и хищениях крупных чиновников.[378]

Старшая дочь царя Анна была в том же ноябре 1724 г. обручена с голштинским герцогом Карлом-Фридрихом. По условиям брачного договора, Анна и её муж отрекались от прав на российскую корону; однако по секретной статье Пётр имел право провозгласить своим наследником сына от этого брака (о чём немедленно стало известно французскому послу), которого, правда, надо было ещё дождаться.[379]

Предполагаемое завещание с именем наследника осталось, по выражению Мардефельда, «неразгаданной тайной». Царь медлил с принятием решений о наследстве и судьбе своих ближайших слуг. Сгущавшееся в Петербурге напряжение порождало тревожные толки. Русский резидент Л. Ланчинский передавал в январе 1725 г. из Вены распространившиеся там слухи о якобы совершённом покушении на царя: пуля пробила его кафтан; а адмиралу Апраксину, «который подле его величества шёл, обе ноги прострелили».[380]

В декабре 1724 — январе 1725 г. Пётр всё чаще хворал и всё больше времени вынужден был проводить дома. 6 января на крещенском параде он последний раз стоял в строю своей гвардии; 14 января появился на ассамблее у адмирала К. Крюйса и распорядился подготовить к плаванию пять линейных кораблей и два фрегата Балтийского флота. С 17 января царь уже не покидал дворца.[381]

Официальная версия дальнейших событий была составлена Феофаном Прокоповичем и сразу же напечатана за границей для опровержения «несовершенных повестей». Феофан как «самовидец» событий утверждал, что уже с 16 января болезнь «смертоносную силу возымела»; царь объявил о своем безнадёжном состоянии окружающим и велел поставить рядом походную церковь. Затем Пётр стал «изнемогать». Очевидец пропустил описание последующих дней и сразу перешёл к событиям середины дня 27 января, когда у царя началась агония и придворные стали с ним прощаться.

По кончине царя 28 января к вечеру во дворце собрались члены Сената, генералитет и «нецыи из знатнейшего шляхетства». После нескольких выступлений (имён Феофан не назвал) о праве на трон уже коронованной Екатерины всем «без всякого сумнительства явно показалося, что сия императрица державу Российскую наследовала, и что не елекция делается, понеже уже наследница толь чинно и славно поставлена; чего для, дабы и конгресс тот не елекциею, но декларациею назван был, согласно все приговорили».[382]

В этой версии заметно желание, во-первых, представить смерть Петра как образец последнего служения государя и истинного сына Церкви; во-вторых, показать единодушный и быстрый выбор («в едином часе всё совершилось») его наследницы, хотя не совсем понятно, кого же при таком согласии всё-таки приходилось убеждать. В-третьих, очевидец привёл вполне реалистичные описания поведения и страданий Петра в последние часы его жизни и несколько раз подчеркнул, что тот ещё вечером 27 января мог говорить, хотя и «засохлым языком и помешанными словами»; но при этом Феофан явно не считал нужным рассказывать о двух последних днях жизни императора.

Более драматичную трактовку событий января 1725 г. дал в опубликованных ещё в 1775 г. записках голштинский министр Геннинг-Фридрих фон Бассевич, вместе со своим государем оказавшийся в это время в самом центре событий. Для голштинца утверждение на престоле тёщи своего герцога было жизненно важным делом, поэтому его старания в пользу Екатерины неудивительны; но в мемуарах он, не колеблясь, отводил себе главную роль в произошедших событиях.

Согласно Бассевичу, ему от генерал-прокурора Ягужинского стало известно о готовившемся заговоре, в результате которого «гибель императрицы и её семейства неизбежна»: Екатерину с дочерьми якобы должны были заточить в монастыре. Бассевич немедленно явился к ничего не подозревавшей императрице, а затем к Меншикову, после чего «два гениальных мужа» начали операцию по спасению растерянной Екатерины.

Светлейший князь агитировал офицеров гвардейских полков; министр же уговаривал царицу не робеть, а генерала Бутурлина — примкнуть к Меншикову, после чего лично дал знак гвардейцам появиться под окнами дворца. Заключительная часть рассказа Бассевича о речах сановников (Макарова и Феофана) в пользу Екатерины и её провозглашении императрицей вполне совпадает с «Повестью» Прокоповича, что неудивительно, поскольку автор был знаком с её немецким изданием.[383] Версия Бассевича о «заговоре» попала в вольтеровскую биографию Петра I, и уже оттуда её почерпнули читатели второй половины XVIII века, подобно И. И. Голикову.[384]

Откровенное хвастовство Бассевича не заслуживало бы особого внимания, если бы он действительно не был участником (во всяком случае, очевидцем) событий. Именно Бассевич привёл знаменитый рассказ о последней попытке Петра I назвать имя наследника: «Император пришёл в себя и выразил желание писать, но его отяжелевшая рука чертила буквы, которых невозможно было разобрать, и после смерти из написанного им удалось прочесть только первые слова: "Отдайте всё…" Он сам заметил, что пишет неясно, и потому закричал, чтоб позвали к нему принцессу Анну, которой хотел диктовать. За ней бегут, она спешит идти, но, когда она является к его постели, он лишился уже языка и сознания, которые более к нему не возвратились».[385]

Кроме того, из мемуаров голштинца, как бы к ним ни относиться, прямо следует, что никакого согласия среди собравшихся не было; вопрос, кому быть преемником Петра, решался силой гвардейских полков. Оба эти положения прочно вошли в науку и стали неотъемлемой принадлежностью представлений о кончине первого российского императора, хотя первый издатель этого текста Бюшинг предупреждал, что сочинение Бассевича является не собственно мемуарами, а «французским извлечением из оставшихся после него бумаг».[386]

К опубликованным более века назад депешам прусского, саксонского и французского посланников можно добавить выдержки из донесений их австрийского, голландского и датского собратьев. При этом надо иметь в виду, что эти материалы представляют собой сложный и многослойный источник; сами авторы нередко затруднялись отделить точные сведения от непроверенных толков и с течением времени корректировали высказанные ранее взгляды. Многие из приводимых ими фактов не имеют подтверждения в других источниках и не могут быть проверены.

Итак, 17 января 1725 г. Пётр почувствовал себя плохо. 19 января Кампредон и Лефорт сообщили о припадке болезни как о рядовом событии в числе прочих. Спустя 300 лет трудно дать однозначное заключение о причинах смерти первого российского императора при отсутствии медицинской истории болезни и результатов вскрытия. Тем не менее, по выводам изучивших источники специалистов Военно-медицинской академии им. С. М. Кирова, его проблемы были следствием аденомы предстательной железы или воспалительных процессов в мочеиспускательном канале. Последние, в свою очередь, могли быть следствием перенесённой императором гонореи, но не сифилиса, как иногда утверждается.[387]

Мнение судебно-медицинского эксперта, выраженное специфическим профессиональным языком, гласит, что Пётр страдал стриктурой уретры (патологическим сужением мочеиспускательного канала), осложнившейся гнойным циститом (воспалением мочевого пузыря), восходящей инфекцией с развитием пиелонефрита (воспаления почек), а на финальном этапе болезни — уремией (наводнением организма токсическими продуктами обмена веществ) и уросепсисом — тяжёлым осложнением воспалительных заболеваний мочеполовой системы, когда инфекция проникает в ток крови.[388] Даже не будучи специалистом, можно сказать, что и в наши дни жизнь пациента с таким «букетом» проблем находилась бы под серьёзной угрозой. Что же говорить о той эпохе, когда возможности медицины были несравнимы с современными?

Один из лечивших Петра врачей, итальянец Азарити, заверил французского посла, что опасности для жизни царя нет. Новые депеши обоих послов от 23 января также не содержали тревожных сведений; Кампредон писал об улучшении состояния больного от лечения «бальзамическими травами». Лефорт — правда, неуверенно — передавал: «Вчера царь, кажется, написал завещание».[389]

На самом деле уже 19-го числа сам Пётр или лица из его окружения предписали находившемуся в Москве А. А. Матвееву срочно выслать в Северную столицу доктора Поликоло, что было сделано «с величайшим поспешением» рано утром 23 января. Насчёт завещания сказать что-либо конкретное трудно; император поначалу явно не помышлял о скором конце: готовился после лечения и отдыха отправиться в Ригу и уже назначил с марта пятницу приёмным днем по сенатским делам. Во всяком случае, до 25 января Пётр был способен заниматься делами. 18-го числа он пожаловал Феофану Прокоповичу и преображенскому подпоручику Пальчикову «пустоши» на Выборгской стороне.[390] «Записная книга» кабинет-секретаря А. В. Макарова зафиксировала, что в эти дни царь сделал «пометы» о выдаче денег из Кабинета ученикам иноземных мастеров, «кухмейстеру» Яну Фельтену, солдатам «на бечевной работе» на Неве. Тогда же Пётр распорядился выдать 260 рублей мастеру токарного дела Ф. Рейшу.[391] После 25 января о «пометах» такого рода в документах Кабинета не сообщается.

Тревожные ноты появились в донесении Кампредона от 26 января (6 февраля): в ночь на воскресенье (24 января) наступило обострение болезни; и в понедельник 25 января врачи решились на операцию: «извлекли два фунта урины с страшным гнилостным запахом и смешанной с большими частицами какого-то сгнившего органического вещества, которое врачи признают кусочками оболочки мочевого пузыря». Улучшение не наступило, и «мало надежды, что царь поправится от этой болезни». После операции больной смог заснуть, но во вторник 26 января у него «сделался сильный пароксизм лихорадки», к ночи начались «судороги» и «бред». Врачи поняли, что у царя «антонов огонь (гангрена. — И.К.) и что, следовательно, нет более никакой надежды».[392]

Пётр умирал в своей «конторке» — рабочем кабинете в западной части дворца. От страшных болей он «неумолчно кричал, и тот крик далеко слышен был»,[393] вспоминал солдат Никита Кашин. В среду была объявлена первая амнистия осуждённым на каторгу на срок не более пяти лет, за исключением обвинявшихся «по первым двум пунктам» («о каком злом умысле против персоны его величества или измены» и «о возмущении или бунте»), а также убийц и разбойников. Затем Сенат объявит и второе помилование — уже для осуждённых на смертную казнь и вечную каторгу; но и оно не распространялась на политических преступников.[394]

Из протоколов Сената следует, что в восьмом часу утра 26 января на заседание явились Я. В. Брюс, В. Л. Долгоруков, Ф. М. Апраксин, П. А. Толстой, Г. И. Головкин и Д. М. Голицын. Заседали недолго; к девяти часам явился посланный «от двора» Родион Кошелев, и сенаторы отправились в «зимний дом».[395] В тот же день Кампредон написал в Париж, что Пётр не сделал распоряжения о преемнике, однако высшие чины империи, представлявшие разные «партии», пришли к согласию: «Сенат принял уже меры сообща с царицей. Наследником, говорят, будет провозглашён великий князь, внук царя, а во время его несовершеннолетия царица будет правительницей совместно с Сенатом».[396]

Тогда же Гохгольцер написал в Вену: «В 5 часов вечера и 4 часа перед отходом почты ко мне пришли и втайне сообщили о неимении никакой уже надежды на выздоровление царя. В кишечных ранах царя появился или, как ежеминутно опасаются, появится антонов огонь. Лицо, доверившее мне это, и на которое можно вполне положиться, сообщило мне также о неимении никакого письменного распоряжения либо завещания; царь же до того слаб, что почти не в состоянии ничего говорить. При таких опасных обстоятельствах все сенаторы и гвардейские офицеры собрались для принятия необходимых мер касательно наследия престола, а именно для немедленного объявления и присяги всех высших и нижних гражданских и военных служащих лиц после смерти царя его племяннику, великому князю. Всё дело уже так условлено, что в случае противуречащего ему словесного царского распоряжения несколько лиц будут назначены отправиться к царю в комнату и воспрепятствовать такому распоряжению. В то же время со стороны здешних сенаторов, а также и его высочества герцога Голштинского последовала просьба к её величеству царице не вмешиваться самой в вопрос о престолонаследии, в каковом случае она получит и впоследствии поддержку, а также и всё подобающее ей по сану».[397]

Подводя итог этого дня, можно предположить (даже при искажённости и неполноте попадавшей к дипломатам информации), что кризис в состоянии больного императора наступил 5 января, и тогда не решённый прежде вопрос о наследнике привёл к противоборству придворных «партий». Как можно судить из донесений дипломатов, в течение 25–26 января наметился компромисс между сторонниками Петра-внука и Екатерины. Такая комбинация должна была утвердить на троне законного в глазах большинства населения наследника и ограничить авторитетом высшего государственного органа — Сената — власть регентши Екатерины и её ближайшего окружения. Только в докладе австрийского посла встречается известие о существовании третьей группировки, которая «носилась с тем, чтобы форму правления по шведскому образцу установить и затем к той партии переметнуться, у которой оказались бы лучшие и наиболее надёжные кондиции»;[398] других данных о существовании такой «партии» нет.

Однако свергать ограниченную в правах царицу и её дочерей не было необходимости, и повествование Бассевича о заговоре против Екатерины не соответствовало действительности. Заговор, если он и имел место, был организован именно в пользу самодержавия Екатерины, для устранения сына Алексея и любых ограничений власти императрицы. Именно с этой целью действовали в ночь на 28 января Меншиков, Толстой, Ягужинский, Макаров, их адъютанты и доверенные лица. Как сообщил голландец де Вилде, 26 января дворец был окружён стражей; что можно объяснить усилившейся изоляцией умиравшего царя.[399]

У постели Петра постоянно дежурили, по сообщению Кампредона, преимущественно сторонники Екатерины: Ягужинский, Меншиков, Толстой, Апраксин, Репнин и канцлер Головкин — хотя два последних, как видно из позднейших донесений, в вопросе о престолонаследии проявили колебания. Все источники единогласно утверждают, что не отходила от царя и сама Екатерина.

В утренней депеше от 28 января (8 февраля) Кампредон сообщил о смерти Петра I, но ещё не знал подробностей; он писал, что именно в тот момент во дворце шла борьба двух группировок вокруг трона и он только что «получил уведомление, что восторжествует, кажется, партия царицы».[400] Последующие сообщения были отправлены им и его коллегами-дипломатами уже 30 января (10 февраля) после того, как они были официально извещены о смерти императора.

Французский и прусский послы к тому времени уже располагали информацией о событиях, и текст их депеш оказался при сличении почти идентичным, что ясно даже из перевода:

Кампредон:

Мардефельд:

Далее в процитированных выше документах столь же схоже продолжался рассказ о том, как кабинет-секретарь Макаров доложил собравшимся об отсутствии письменного завещания Петра и все единогласно постановили считать Екатерину самодержавной императрицей на основании акта коронации как последней воли Петра I. Был подписан соответствующий документ, после чего Екатерине принесли присягу — сначала собравшаяся во дворце знать, а затем гвардейские полки; причём «некоторые гвардейские офицеры в сильном волнении кричали, что если совет будет против императрицы, то они размозжат головы всем старым боярам». Затем шли известия об отправке в Москву для приведения к присяге И. И. Дмитриева-Мамонова, посылке соответствующей инструкции в украинскую армию М. М. Голицына и подготовке похорон императора. На этом одинаковый текст в депешах обрывался, и обе они заканчивались авторами уже «от себя», но без существенных подробностей по интересующему нас вопросу.

В августе 1725 г. Франция и Англия создали враждебный России и Австрии Ганноверский союз и вовлекли в него бывшую союзницу России — Пруссию. Отношения между Версалем и Берлином уже в начале 1725 г. допускали взаимный обмен информацией послов, ибо только так можно объяснить такое сходство текстов на разных языках. Скорее всего, именно Мардефельд получил информацию от Кампредона, а не наоборот; депеши французского посла выгодно отличаются от сообщений других дипломатов полнотой и богатством подробностей: его информаторами были сам Бассевич, генерал-прокурор Ягужинский и дворянин Алексей Юров из окружения царицы. Позднее дипломат рекомендовал его своему начальству: «…Юров, камергер царицы, восемь лет жил в Париже, где и женился на француженке, привезённой им сюда. Это один из самых разумных русских, каких я знаю. Он имеет доступ к государыне и расположен к Франции. Его приятель Макаров покровительствует ему, и через него можно сообщить последнему всё, что потребуется».[401]

Из донесения следует, что «партия» Екатерины сумела склонить на свою сторону гвардию и колеблющуюся часть знати. Однако ни о каком «заговоре», якобы угрожавшем Екатерине, там нет ни слова, как и о выступлении полков, в котором Бассевич отвёл себе одну из главных ролей. Похоже, что голштинский министр не утверждал ничего подобного в общении с осведомлёнными собеседниками; ложь о заговоре он позволил себе только в записках… Кроме того, Кампредон не говорил и о столкновениях во дворце, несомненно, имевших место (иначе непонятно, кому угрожал Меншиков, кому и почему хотели рубить головы офицеры).

Процитированную выше депешу Кампредон послал на имя короля. Но в тот же день он отправил своему начальнику графу Морвилю ещё одно, более подробное послание, в котором назвал «бояр» — оппонентов Меншикова, коими оказались президент Юстиц-коллегии П. М. Апраксин (старший брат генерал-адмирала), сенаторы Д. М. Голицын и В. Л. Долгоруков, фельдмаршал и президент Военной коллегии Н. И. Репнин. Этих же лиц назвал в своём донесении от 2 (13) февраля Гохгольцер. Голландский резидент (в марте) и датский посланник (в июле) добавили имена президента Штатс-контор-коллегии графа И. А. Мусина-Пушкина и канцлера Г. И. Головкина.[402]

Такая позиция руководства государственного аппарата (сенаторов и президентов коллегий) выбивала почву из-под ног «выскочек», обязанных карьерой покровительству императора и не имевших прочной опоры в правящих кругах. Напомним, что Меншиков находился под следствием, уступив Репнину пост президента Военной коллегии; Толстой ведал политическим сыском (Тайной канцелярией) в Петербурге, а Ягужинский был поставлен Петром над Сенатом в качестве «ока государева».

В ночь на 28 января во дворце кипели страсти. Но борьба развернулась не между «боярами», сторонниками сына царевича Алексея, с одной стороны, и продолжателями петровских реформ — с другой. Представители обеих «партий», в том числе Д. М. Голицын, братья Апраксины и И. А. Мусин-Пушкин, поставили подписи под смертным приговором Алексею.[403] Раскол произошёл среди ближайшего окружения императора. Петровские выдвиженцы не просто боялись отстранения от власти — её новая конструкция была принципиально противоположна их представлениям. Поэтому им пришлось отложить старые счёты и пойти на «незаконные» меры силового характера.

Д. М. Голицын и его сторонники (а их, видимо, было немало, ведь ради четырёх-пяти человек не стоило приводить офицеров) отстаивали свой проект. «Правительницей должна быть царица вместе с Сенатом» при «необходимости объявить наследником престола великого князя, усматривая в том единственное средство сохранить спокойствие и избежать междоусобной войны», — передал эту позицию со слов своих информаторов Кампредон. Феофан в своём сочинении привёл высказывание сомневающихся в правах Екатерины: «И в протчих народах царицы коронуютца, и для того наследницами не бывают».

Им возражал Толстой: «В том положении, в каком находится Российская империя, ей нужен властелин мужественный, опытный в делах, способный крепостью своей власти поддержать честь и славу, окружающие империю… Все требуемые качества соединены в императрице: она приобрела искусство царствовать от своего супруга, который поверял ей самые важные тайны; она неоспоримо доказала своё героическое мужество, своё великодушие и свою любовь к народу, которому доставила бесконечные блага вообще и, в частности, никогда не сделавши никому зла; причём права её подтверждаются торжественной коронацией, присягою, данной ей всеми подданными по этому случаю, и манифестом императора, возвещавшим о коронации».[404]

В этих речах, даже если они изложены Кампредоном не с протокольной точностью, верно показан принцип подхода к власти противников и сторонников воцарения Екатерины. Едва ли опытные дельцы Меншиков и Толстой обманывались насчёт наличия «требуемых качеств» у Екатерины. Но для них личность самодержца была выше любого закона, пусть даже провозглашённые достоинства императрицы и не соответствовали реальности. Их противники отстаивали преимущество законных учреждений и традиций над «силой персон». Но опытный дипломат Толстой использовал слабые места оппонентов: указал на отсутствие каких-либо законов, устанавливавших возраст совершеннолетия государя, вследствие чего «большинство невежественного народа непременно возьмут его (Петра II. — И.К.) сторону», отчего последуют «заговоры и мятежи».

Пока Толстой во дворце «агитировал» собравшихся персон первых рангов, Меншиков и командующий обоими полками гвардии генерал И. И. Бутурлин действовали иными средствами. Надо полагать, что не без их ведома в дворцовых покоях появились гвардейские офицеры. Если верить Бассевичу, «политичные» аргументы не помогли, и тогда под окнами дворца раздался грохот барабанов, после чего прозвучал известный из мемуаров Бассевича диалог: «Что это значит? — вскричал князь Репнин. — Кто осмелится давать подобные приказания помимо меня? Разве я больше не главный начальник полков? — Это приказано мною, без всякого, впрочем, притязания на ваши права, — гордо отвечал генерал Бутурлин, — я имел на то повеление императрицы, моей всемилостивейшей государыни, которой всякий верноподданный обязан повиноваться и будет повиноваться, не исключая и вас».[405]

Однако близкие ко двору и целенаправленно собиравшие сведения современники не заметили ночного марша к дворцу поднятых по тревоге полков. Кампредон сообщал об увеличении караула и, как уже говорилось, о появлении во дворце только офицеров; об угрозах с их стороны упоминал в донесении и Гохгольцер. Голландский дипломат вообще указал, что признание Екатерины императрицей «произошло совершенно мирно, без смут и затруднений».[406] Ему вторил голштинский камер-юнкер Берхгольц: «Всё обошлось мирно и тихо, что прежде, как хорошо известно из истории прошедших времён, здесь редко случалось при кончине государей». Казалось бы, слуга герцога должен был подтвердить рассказ своего земляка Бассевича; но он лишь отметил, что возле дворца «поставлены были две гвардейские роты с ружьями, а на всех прочих местах размещены крепкие караулы».[407] Надо полагать, усилением караула дело и ограничилось; судя по записи в журнале приказов по полку от 28 января, он представлял собой сводный отряд из всех рот примерно в две сотни человек.[408]

В то время гвардейцы ещё не имели казарм, и нужно было приложить усилия, чтобы собрать рассеянных по квартирам солдат и офицеров и организованно вывести полки к дворцу. Однако тот же журнал приказов не содержит распоряжений о сборе полка, хотя дежурным майором являлся в те дни участвовавший в ночных спорах А. И. Ушаков. Единственный приказ от 27 января предписывал офицерам объявить в ротах, что государь «недомогает», чтобы они «как возможно Господу Богу о здравии его молились».[409] Можно предположить, что в суматохе формальности могли не соблюдаться. Но полковые документы для внутреннего употребления всё же должны были сохранить хоть какие-то распоряжения командиров, тем более что пропусков и подчисток в журнале нет, а ниже сразу следует изложение утреннего приказа от 28 января о принесении присяги Екатерине и выставлении караулов, в том числе «к телу императорского величества».

Январское противостояние ещё не было типичным дворцовым переворотом. Спустя полтора десятка лет гвардейцы уже сами будут устранять неугодных правителей и утверждать у власти новых; но в ночь на 28 января 1725 г. они, по-видимому, оставались на квартирах. Однако позднее привыкшие к «дворским бурям» современники всё описывали уже иначе. Сочинявший свои мемуары в 60-х гг. XVIII в. фельдмаршал Миних, явно под воздействием опыта позднейших «революций» писал, что Меншиков с гвардейцами отправился «прямо в императорский дворец, выломал дверь в залы, где заседали сенаторы и генералы, и объявил Екатерину… императрицей».[410] На самом деле во дворце продолжались споры. Здесь и пригодились офицеры — об их выступлении в пользу Екатерины сообщают донесения дипломатов и записки Ф. Вильбуа:

Подполковник и майор гвардии провозгласили в дворцовых стенах право Екатерины на власть. О позиции массы офицеров и солдат гвардии у нас данных нет, чтобы уверенно утверждать о сознательном выборе того кандидата, который мог, по её разумению, эффективнее править страной. Однако можно, вслед за Л. Н. Толстым в его ненаписанном романе о послепетровской эпохе, предполагать, что Андрей Иванович Ушаков (и подобные ему служаки) относились к определённому типу: «Преданность слепая. Сангвиник. Вдали от интриг. Счастливо кончил. Выведывать мастер. Грубая внешность, ловкость».[412] Сделавший карьеру выходец из бедной дворянской семьи был готов выполнить любой приказ своего императора с полным душевным спокойствием — так же, как шутливо сообщал в письме своему начальнику по Тайной канцелярии П. А. Толстому: «Кнутом плутов посекаем да на волю отпускаем».

Сделать выбор для него, как и для многих других гвардейских «выдвиженцев», было нетрудно; скорее всего, даже проблемы этого выбора для него не существовало — кто же из гвардейцев не знал свою «полковницу», прошедшую войну рядом с царём? Пётр сам начинал службу в Преображенском полку, многих гвардейцев помнил с детства. Он лично «экзерцировал» свои полки, участвовал в празднествах, занимался вопросами снабжения, вооружения, обмундирования и расквартирования, выплатой жалованья; поощрял и наказывал солдат и офицеров. Рядом с ним на смотрах и учениях была Екатерина; она способствовала карьере некоторых офицеров, а рядовым от её имени отпускалось вино с кружечного двора.[413]

При Петре гвардейцы охраняли царские резиденции, постоянно бывали в покоях, исполняли различные поручения «при доме царского величества» и сопровождали государя с женой в поездках. Однажды датский посланник Юст Юль встретил Екатерину в октябре 1711 г. «в обществе двенадцати или шестнадцати преображенских офицеров, которые сидели кругом неё, пили, кричали и играли» — словом, вели себя как дома и вместе с государыней отмечали годовщину победы при Лесной.

Одним из последних распоряжений Петра (или сделанным уже от его имени) стало объявление от 27 января об амнистии гвардейцам, отдельной от общегосударственной. По ней только в Семёновском полку от наказаний был освобождён 21 человек, а в Преображенском смерть Петра избавила от расстрела насильника-писаря Василия Ростовцева.[414]

А что же Екатерина? Все авторы говорят, что она постоянно находилась рядом с умиравшим. Упомянутый австрийский доклад приводит слухи об отравлении императора супругой; на их достоверности авторы не настаивали, но всё же изображали царицу лицемерной особой: «…сумела сыграть комедию прекрасно, её плачу и вою не было конца, она не отрывала глаз от покойного, целовала его и с воплями падала в глубокий обморок, так что все присутствующие, которым положение дел не совсем известно было, склонялись к состраданию, но другие с трудом удерживались от смеха».[415] Пожалуй, не стоит упрекать Екатерину в лицемерии — они с Петром прожили целую жизнь, в которой было и плохое, и хорошее; их слишком многое связывало, чтобы Екатерина всего лишь «играла комедию» при мучительной смерти мужа. Скорее она вела себя так, как и должна была жена по русским обычаям. И всё же действия государыни не вполне соответствовали образу убитой горем вдовы, которую оторвали от тела мужа и под руки повели царствовать.

Кампредон сообщал: императрица нашла время беседовать с гвардейскими офицерами, «имела предусмотрительность заранее послать в крепость деньги для уплаты жалованья гарнизону, который не получал его уже шестнадцать месяцев, подобно прочим войскам. Гвардии она дала слово заплатить всё, ей следуемое, из собственных денег».[416] О том, что в кабинете царицы были «приготовлены векселя, драгоценные вещи и деньги», писал и Бассевич.[417] Похоже, в критических обстоятельствах Екатерина, по словам рукописной повести о её жизни, написанной в царствование её тёзки Екатерины II, не потеряла «природную оборотистость» и «деятельную хитрость».

Датский посланник Вестфалей назвал даже суммы, полученные в ту ночь участниками возведения императрицы на престол: генералу Бутурлину якобы досталось 10 тысяч червонцев, майорам гвардии — по пять тысяч, а рядовым — по 25 рублей. Гохгольцер оценивал расходы на мероприятие в 50 тысяч талеров.[418] По-видимому, дипломаты всё же завысили стоимость воцарения Екатерины. 27 января Сенат распорядился выдать гвардии 50 тысяч рублей из касс разных ведомств. По этому указу штатс-комиссары К. Принценстерн и И. Мякинин должны были выплатить гвардейским полкам почти 17 тысяч рублей. В день воцарения эти чиновники как раз собирали необходимую сумму, но сделать это вовремя, по-видимому, не смогли.[419]

В тот же день из Кабинета Екатерины вышел другой указ за подписью кабинет-секретаря Макарова о немедленном получении на гвардию 20 тысяч рублей из Санкт-Петербургского «комиссарства соляного правления», они-то и были выданы на руки семёновскому майору А. И. Ушакову; ещё три тысячи рублей были получены 1 февраля сержантом Преображенского полка Сильвестром Безобразовым.[420] После воцарения Екатерины недостающие средства быстро нашлись: уже 30 января гвардейские полки получили 50 тысяч рублей — впрочем, являвшиеся не наградой, а задержанным за майскую и сентябрьскую треть 1724 г. жалованьем.[421]

К моменту смерти Петра I в Кабинете имелись в наличии 36 123 рублей и 5 873 талера, а также «портреты с алмазы», «перстни его величества», монеты иностранной чеканки и золотые медали; но Екатерина повелела выдать указанные выше 23 тысячи «заимно», то есть с последующим возвратом из общегосударственной казны. Ещё 7 414 рублей к 10 февраля были издержаны «на некоторые чрезвычайные расходы» — какие именно, неизвестно.[422]

В марте из Кабинета императрицы последовали «нужные и тайные дачи»: генералу И. И. Бутурлину — 1 500 рублей, майорам А. И. Ушакову и С. А. Салтыкову — по три тысячи рублей; по другому указу тому же Салтыкову и майору И. И. Дмитриеву-Мамонову выдали ещё по тысяче рублей.[423] 9 апреля о награде попросили 27 солдат-преображенцев во главе с сержантом Петром Ханыковым за то, что стояли «на карауле у императорского величества бессменно генваря с 14 по 29 число». За труды сержант получил 50 рублей, капрал — 40, а рядовые — по 25.[424] Тогда же графу Бассевичу было тайно выдано из фондов Коллегии иностранных дел три тысячи рублей.[425] Получается, что воцарение Екатерины обошлось кабинетской казне примерно в 30 тысяч рублей — сумму относительно небольшую, особенно если сравнивать со «стоимостью» последующих переворотов. 26 февраля Екатерина распорядилась пополнить свою похудевшую личную казну — доставить в Кабинет из Малороссийской коллегии 50 тысяч рублей «на ямских подводах».[426]

Соединённые усилия принесли результат. К четырём часам утра (по Кампредону) «кн[язь] Репнин, завидующий сильному влиянию дома Голицыных, заявил, что он соглашается с мнением Толстого и признаёт справедливым признать царицу самодержавной государыней». За ним последовал Г. И. Головкин. По сведениям дипломатов, старый канцлер призывал «решение предоставить народу» или подтвердить сделанный выбор «голосованием всех сословий».[427]

В донесении от 23 февраля (6 марта) Гохгольцер сообщил, что Репнин, В. Л. Долгоруков и Д. М. Голицын «сообща предложили даже в случае избрания на престол царицы совершить это избрание, созвав все сословия государства». Речь шла о передаче уже фактически состоявшегося решения в коллегию из представителей «генералитета» и, возможно, «шляхетства». В ответ прозвучали слова майора Ушакова: «Вся гвардия не хочет и слышать о ком-либо другом, кроме царицы. За неё они готовы жертвовать жизнью, а её противникам готовы сломать шею».[428] После таких аргументов пришлось признать права Екатерины. Президенту Юстиц-коллегии П. М. Апраксину, по словам де Вилде, «даже не дали договорить, так что от испуга с ним вчера сделался удар». Было от чего — впервые офицер гвардии объявил вельможам империи волю новой политической силы.

Противоборство сторон оттеснило на второй план умиравшего государя. Феофан в своём сочинении подчёркивал, что судьба трона решалась после смерти Петра I. На самом же деле схватка «партий» шла ещё при жизни императора, скончавшегося около пяти часов утра (это время поставил А. И. Остерман в пометках на своей немецкой Библии; оно же было указано и в составленной в Коллегии иностранных дел «Записке о преставлении его императорского величества».[429] Походный журнал царя сообщал, что «28-го в 6 часу пополуночи в I четверти его императорское величество Пётр Великий преставился от сего мира от болезни, урины запору».

Современников неслучайно волновало отсутствие до самого последнего момента распоряжений относительно наследника. Согласно докладу австрийского посла, Пётр «покаялся во всех своих грехах, признал, что много невинной крови пролил за свою жизнь, и то, что с его несчастным сыном случилось, принимал очень близко к сердцу. Однако всякий раз говорил, что надеется на Господа, который ему за всё добро, которое он своей империи сделал, простит все грехи». Он успел попрощаться с дочерьми и внуком и даже «царице, которая при нём до самой его смерти оставалась, позволил к себе подойти и также, кажется, с ней примирился», однако о наследовании «не сделал ни малейшего распоряжения, собираясь сделать это позднее, но этого Бог не дал. Хотя другие говорят, что его об этом раньше и не спрашивали, пока он речи не лишился, тогда он что-то захотел написать, но из-за слабости не смог».[430]

Недостоверность истории с якобы недописанным распоряжением Петра «Отдайте всё…» убедительно показал Н. И. Павленко: Бассевич явно старался подчеркнуть права на престол супруги своего герцога.[431] Переданный Гохгольцером рассказ самого Бассевича показывает, как творилась эта легенда: в беседе с информированными дипломатами сразу после событий голштинец упоминал, что Пётр «действительно написал несколько строк, но потом от слабости у него вываливалось из рук перо. Прочесть эти написанные им строки нет возможности».[432] Но тогда он ничего не сказал ни о намерении царя «отдать всё», ни об обращении его к дочери Анне; эти «добавления» появятся уже позднее в записках голштинца, сочинённые им (или тем, кто их литературно обрабатывал).

У Петра в течение 26–27 января ещё было время, чтобы объявить свою волю; другое дело, мог ли он физически это сделать. Уже цитированный судмедэксперт считал, что, возможно, за несколько часов до смерти Пётр из-за очередного резкого подъёма артериального давления перенёс кровоизлияние в левое полушарие головного мозга, следствием которого стали паралич правой руки, временная потеря сознания, судороги и утрата речи. Последнее подтверждается донесением голландца де Вилде от 30 января (10 февраля), что у царя «отнялся язык». Отсюда, возможно, и пошли слухи об «искусственных мерах», сокративших жизнь императора, которые до сих пор находят отражение в версиях его смерти.

Но если умиравший и мог говорить (как изображал Феофан Прокопович), то стали бы его слушать? Гохгольцер ещё 26 января указывал, что Меншиков и его сторонники сумели изолировать Петра и никакое его «устное распоряжение в ущерб Екатерине не могло иметь успех». А Кампредон докладывал 30 января (10 февраля), что Екатерина и близкие ей люди не говорили императору о завещании «из боязни обескуражить его этим как предвещанием близкой кончины, а может быть, и потому, что царица и её друзья, зная и без того желания умирающего монарха, опасались, как бы твёрдость духа, подавленная бременем страшных страданий, не побудила его изменить как-нибудь свои прежние намерения».[433] Принятые меры, в том числе «бессменный» караул сержанта Ханыкова, исключали какую-либо случайность, в том числе и выражение воли самого императора.

Кампредон также транслировал рассказ об угрызениях совести царя и передал слова, что он «принёс свою кровь в жертву». Возможно, умиравший пытался в последний раз подчинить себе ход событий, но на это у него уже не было сил, а ни одна, ни другая «партия» не были заинтересованы в том, чтобы он назвал имя наследника. Феофан и Бассевич не говорили, что в последние часы жизни император вручил престол супруге; в обоих сочинениях необходимость воцарения Екатерины доказывалась речами вельмож и ссылками на коронацию. Как передавал в Вену Гохгольцер, сторонники великого князя Петра Алексеевича в случае, если бы царь попытался назвать иного преемника, должны были «отправиться к нему в комнату и воспрепятствовать такому распоряжению».[434] В созданной трудом всей жизни Петра системе не оказалось ни чётких правовых норм, ни авторитетных учреждений, чтобы обеспечить преемственность власти. На первый план выходила пресловутая «сила персон».

Бурные ночные события завершились присягой собравшихся «чинов», принесённой около восьми часов утра (это время фигурирует в дневнике Берхгольца и депеше Лефорта от 30 января) — именно тогда к дворцу подошли гвардейские полки. Кампредон передал, что гвардия присягала в крепости несколько часов спустя. Первый манифест нового царствования извещал о вступлении на престол Екатерины по воле самого Петра, «понеже в 1724 году удостоил короною и помазанием любезнейшую свою супругу, великую государыню нашу, императрицу Екатерину Алексеевну, за ея к Российскому государству мужественные труды, как о том довольно объявлено в народе печатным указом прошлого 1723 года ноября 15 числа».[435]

Однако сам манифест был издан не от имени Екатерины — присягать новой государыне «Святейший Синод и Высокоправительствующий Сенат и генералитет согласно приказали». Объявленное исполнение воли покойного прикрывало фактическое избрание монарха и очень вольное толкование устава о престолонаследии 1722 года.[436] Так на практике произошло предсказанное Феофаном Прокоповичем определение государя придворным «народом». Однако побывавший в Петербурге осенью 1726 г. французский путешественник Обри де ла Мотре услышал уже сформировавшуюся версию, что умиравший Пётр сам объявил о необходимости присяги Екатерине.[437]

Первый в XVIII столетии кризис власти и способ его разрешения показали, что в столкновении высшей гражданской бюрократии и «птенцов» Петра последние одержали победу. «Дух» неограниченного самовластия Петра восторжествовал над «буквой» — его же стремлением обеспечить прочный правовой порядок в новом государственном механизме. В итоге спор решился в пользу наиболее организованной группы петровской знати при активном выступлении части гвардейского офицерства, которая поддержала Екатерину и Меншикова как символ петровского наследия и продолжения прежнего курса. Но на самом деле петровская эпоха подошла к концу. Предстояло подводить итоги и намечать дальнейший путь.

«Великая героина и монархиня и матерь всероссийская», — так обращался к Екатерине Феофан Прокопович в «Слове на погребение» Петра. Но едва ли сподвижники императора могли преклоняться перед далёкой от государственных дел женщиной сомнительного происхождения, ими же и возведённой на престол.[438] В массовом сознании Екатерина, видимо, воспринималась как добрая хозяйка и жена, но не прирождённая царица и едва ли достойная верховного правления «баба». Даже в песнях солдат петровской армии она не изображалась законной наследницей «империя»; на смертном одре Пётр завещал:

Внешность Екатерины отвечала духу времени: она была, по словам придворного и историка графа С. Д. Шереметева, «очень телесна во вкусе Рубенса и красива». Сохранившиеся же документы соответствуют народным представлениям: показывают Екатерину экономкой, погружённой в хозяйственные заботы дворцового обихода.[440]

Согласно «повести» (биографии) о Екатерине, написанной в XVIII веке, она явно имела лингвистические способности: помимо русского, владела немецким, французским, польским и «природным» шведским языками.[441] Однако наверняка можно сказать только, что она знала немецкий. Во всяком случае, французский министр Кампредон речь на прощальной аудиенции специально «произнёс по-немецки, дабы государыня могла сама понять её».[442] Скорее всего, могла она говорить и по-шведски, поскольку жила в шведской Лифляндии и даже вышла там замуж. Возможно, императрица и была способна сказать что-либо по-французски или по-польски, но едва ли настолько владела этими языками, чтобы вести серьёзную беседу. Что же касается государственной сферы, то она усвоила внешний облик сановного величия и имела некоторые — весьма скромные — представления о стоявших перед страной проблемах.

После смерти Петра на Екатерину обрушился поток жалоб и челобитных, начиная от обращений канцлера и кончая прошением «придворной поломойки» Дарьи Ивановой («при ней восемь баб») о выдаче хлеба, соли и крупы. Г. И. Головкин просил о повышении сына в чинах, П. П. Шафиров — о прощении долгов, обер-шенк А. М. Апраксин — о ссуде в три тысячи рублей и т. д. Но чаще всего просили о пожаловании «деревнями». Об этой награде подавали прошения поручики и капитаны гвардии. А. Ушаков, И. Корсаков, Л. Микулин, И. Толстой, А. Украинцев, С. Желтухин, С. Юрьев, Л. Ляпунов, И. Софонов, В. Нейбуш, Е. Пашков, А. Шаховской, Ф. Шушерин), гофмаршал Д. Шепелев, обер-прокурор И. Бибиков, лейб-медик И. Блюментрост, граф С. Владиславич-Рагузинский, сенатор В. Л. Долгоруков — вот перечень фамилий всего с нескольких страниц одной из книг входящих документов кабинета за 1725 г.[443]

Отныне так будет происходить каждый раз при сменах фигур на престоле: воцарившийся претендент вынужден будет награждать многочисленных просителей за действительные и мнимые заслуги. Чтобы остановить поток прошений, издаются специальные указы о запрещении подачи челобитных лично императрице. Просить же пожаловать деревнями разрешалось лишь из числа «отписных» и выморочных владений.

В первые дни после воцарения Екатерины дворец был доступен для посещения и «целования руки» императрицы подданным любого чина и звания. Но уже 31 января майор гвардии Г. Д. Юсупов отдал караульным приказ: в комнаты государыни «светлейшего князя, Ивана Ивановича (Бутурлина. — И.К.), Павла Ивановича (Ягужинского. — И.К.), Антона Мануйловича (генерал-полицеймейстера Девиера. — И.К.) пропускать без докладу, Алексея Васильевича Макарова и Лвовичев (братьев И. Л. и А. Л. Нарышкиных. — И.К.)»; сенаторов же, синодальных, генералов и прочих «по шестом класе» велено было «без докладу не пущать» — они должны были дожидаться в «передней».[444] В феврале Екатерина не разрешила караулу пускать к ней людей «в серых кафтанах и в лаптях». Другое распоряжение государыни запрещало гофмаршалу и дежурным камергерам давать приходящим без их ведома посетителям доступ в царскую «уборную» и «передспальню» и играть в бильярд, поскольку «та забава имеетца для её величества»; придворным дамам не дозволялось уезжать домой без спроса.[445]

Старевшая императрица, отбыв положенный траур, стремилась наверстать упущенное время с помощью нарядов, праздников и прочих увеселений, не отличавшихся изысканностью: «Господа майоры лейб-гвардии и княгиня Голицына кушали английское пиво большим кубком, а княжне Голицыной поднесли другой кубок, в которой её величество изволила положить 10 червонных».[446] Закалившийся на придворной службе у польского короля племянник петровского «дебошана» Иоганн Лефорт с удивлением передавал свои впечатления от жизни петербургского двора: «Кто бы мог подумать, что он целую ночь проводит в ужасном пьянстве и расходится, это уж самое раннее, в пять или семь часов утра».

Как докладывал Кампредон, Екатерина была «проникнута одним желанием: царствовать с блеском». Главным средоточием этого блеска становился двор. Вечно занятому и спешившему Петру I придворные были не нужны — разве что создавали фон на неизбежных официальных приёмах. Однако достигнутый в ходе войны статус великой державы требовал соответствующего оформления в виде императорских резиденций и придворного церемониала. «Реестр придворным и дворцовым служителям» от 31 января 1725 года показывает, что к концу петровского царствования двор насчитывал уже 525 человек,[447] но ещё не превратился в учреждение с чёткой структурой и штатной численностью, утверждёнными должностными обязанностями и званиями. Собственно придворных чинов было немного (около тридцати человек), ещё не сложилась их иерархия; рядом с «европейскими» должностями (камергерами и камер-юнкерами) состояли армейские офицеры и персонажи без статуса («Василий распопа», «девка безногая»).

Дворцовая пышность при Екатерине должна была подчеркнуть её собственное величие, которое она не могла продемонстрировать ни на поле боя, ни в дипломатической беседе, ни в качестве законодательницы. В её царствование громоздкая и аморфная сруктура двора начала упорядочиваться. В заданном Екатериной направлении он развивался и впредь; в 1727 г. при Петре II дворцовый штат насчитывал 686 человек, на содержание которых уходило почти 200 тысяч рублей.[448]

Придворные журналы 1725 и 1726 гг. свидетельствуют: с наступлением тёплых майских дней государыня «со всею фамилиею» перебиралась из Зимнего в Летний дворец. Там она с небольшой свитой или с гостями выходила в любимый ею и покойным мужем «огород», прогуливалась в аллеях. Свои дальние сады Екатерина навещала в «маленькой колясочке». Наверное, в эти дни императрица была счастлива, гуляя с дочерьми по дорожкам Летнего сада мимо фонтанов. В недавно построенных «галдареях» их ожидали накрытые столы и приятная музыка. К месту приходились и зрелища — доставленные из Голландии «зверки и птички» или учёный слон из Персии. По петровской традиции государыня ещё посещала верфи, госпитали и выезжала на пожары, но большую часть «рабочего времени» посвящала прогулкам «в огороде в летнем дому», в других резиденциях и по улицам столицы и застольным «забавам» и «трактованиям».

Екатерина обещала «дела, зачатые трудами императора, с помощью Божией совершить», и по мере возможности следовала этой программе. В феврале она утвердила уже рассмотренные Петром штаты государственных учреждений. Отправилась в путешествие экспедиция капитан-командора Витуса Беринга. 15 августа 1725 г. Екатерина дала аудиенцию первым российским академикам. В новой столице продолжали мостить улицы и поставили на «Першпективной дороге» — будущем Невском проспекте — первые скамейки для отдыха прохожих. Указ от 5 июля решительно запрещал даже отставным дворянам под страхом штрафа и битья батогами ходить «с бородами и в старинном платье», в крайнем случае предписывал щетину «подстригать ножницами до плоти в каждую неделю по дважды». На русскую службу по-прежнему охотно принимались иностранцы.

Однако прежний курс проводился с гораздо меньшей энергией. Сразу же после смерти Петра прекратились заседания комиссии по подготовке нового Уложения. Многие её члены нашли себе иные занятия, несмотря на приказ Екатерины 1 июня 1726 г. пополнить комиссию выборными из разных сословий и срочно начать «слушать» уже готовый текст.[449]

Часто личная инициатива Екатерины представляла собой не более чем карикатуру на петровские замыслы. Ассамблеи из места делового общения превращались в основное занятие для узкого круга придворных, изучение и применение заграничных новшеств — в заказы на покупку в голландской Гвиане тропических «дивных птиц» и «прожорливого и жадного» муравьеда, выдвижение талантливых помощников — в пожалования новым фаворитам (Я. Сапеге, Р. Лёвенвольде) и своей мужицкой родне.

Главной своей задачей императрица видела устройство достойных «партий» для дочерей. Брак старшей, Анны, был уже предопределён Петром; и в результате в круг высшей российской знати вошёл герцог Карл-Фридрих Голштинский, пытавшийся с помощью тёщи играть самостоятельную роль. Судьбу младшей, Елизаветы, предстояло решить вместе с вопросом о будущем союзе для поддержания политического равновесия в Европе.

Воцарение Екатерины в столице прошло спокойно. Но всё же в первые дни императрицу охраняли: майор Ушаков ни на минуту не покидал её и вместе с караулом ночевал во дворце; были выделены также полицейские команды для патрулирования улиц Петербурга.[450] В Москву для охраны порядка при приведении подданных к присяге был направлен Преображенский майор И. И. Дмитриев-Мамонов.

Кое-кто старался свести счёты. Бывший посланник в Париже барон Ганс Христофор Шлейниц подал донос на ведущего российского дипломата Б. И. Куракина, которого обвинял в принадлежности к «партии великого князя» и даже в том, что князь якобы сам «имеет претенсию х короне российской».[451] Императрица и её сторонники опасались сопротивления расположенной на Украине армии под командованием М. М. Голицына, старший брат которого выступил в поддержку Петра-внука. Нескольким надёжным офицерам, по данным Кампредона, был послан приказ «схватить Голицына при малейшей попытке заговора или неповиновения с его стороны». Однако опасения не подтвердились: войска присягнули без осложнений, отказались это сделать единицы, как поручик Выборгского полка Григорий Баландин. Сам командующий получил выговор за долгое молчание в ответ на приказ о проведении церемонии присяги.[452]

Екатерина запомнила попытку вельмож сделать её регентшей на равных правах с Сенатом. Уже на первом в новое царствование протоколе заседаний Сената от 30 января 1725 г. появилась подпись Меншикова (Г. Д. Юсупов принимал участие в работе органа ещё до болезни царя), а в феврале в Сенате стали заседать А. И. Ушаков и И. И. Бутурлин. В следующем году Сенат пополнила большая группа сановников, в составе которой были верные императрице генерал-полицеймейстер Петербурга А. М. Девиер и майоры гвардии И. И. Дмитриев-Мамонов и С. А. Салтыков.

Синодский приговор от 28 января 1725 г. предписывал в «возношении» на богослужениях из лиц императорской фамилии упоминать саму Екатерину и «благочестивейшие государыни цесаревны».[453] По сообщению прусского посланника Мардефельда, упоминание о правах великого князя расценивалось как государственное преступление.[454] С учреждением в феврале 1726 г. нового органа — Верховного тайного совета — Сенат потерял название «Правительствующий» и был оттеснён на задний план. Впрочем, репрессий против сторонников внука Петра I не было — все они сохранили свои посты. Более того, в мае 1725 г. по случаю свадьбы Анны Петровны и герцога Голштинского П. М. Апраксин, В. Л. Долгоруков и Д. М. Голицын были пожалованы в действительные тайные советники, а брат последнего М. М. Голицын — в фельдмаршалы; остался он и главнокомандующим Украинской армии, и полковником Семёновского полка.

Из ссылки были возвращены опальные: генерал князь В. В. Долгоруков, П. П. Шафиров, все осуждённые по делу Монса и арестованная по делу гетмана Полуботка украинская «старшина». Именным указом Тайной канцелярии в июне 1725 г. Екатерина повелела прекратить все дела по доносам фискалов, начатые до 1721 г. В столице власти установили твёрдые цены на хлеб, которые продавцы должны были указывать на дощечках-ценниках под угрозой порки «кошками» с конфискацией товара. Прочим подданным империи была сокращена на 4 копейки подушная подать.

По примеру Петра «полковница» Екатерина присутствовала на «екзерцициях» полков гвардии, делала подарки по 10–15 червонных на именины и крестины гвардейцев, где являлась «восприемницей»; лично разбирала их прошения и оказывала щедрую помощь нуждавшимся. Царица следила и за продвижением по службе; так, 12 апреля 1725 г. она приказала произвести в каждом батальоне 12 рядовых из дворян в прапорщики.[455] Отличившийся при «избрании» императрицы А. И. Ушаков стал кавалером новоучреждённого ордена Александра Невского и — в феврале 1727 г. — генерал-лейтенантом. Отметившийся тогда же Пётр Ханыков получил первый обер-офицерский чин фендрика в Преображенском полку и был отправлен в ответственную командировку, а в следующем году пожалован в подпоручики.[456]

В 1726 г. Екатерина даровала рядовым гвардейцам из дворян-помещиков, которым было затрудительно продолжать службу по домашним обстоятельствам или по слабости здоровья, право выходить в отставку, предоставляя взамен рекрутов из «видных и способных» людей. Постаралась и возглавляемая Меншиковым Военная коллегия: в октябре исправные гвардейские обер-офицеры и солдаты при определении в армейские полки, к статским делам или в отставку получали повышение не на два чина, как прежде, а на три. При этом надо иметь в виду, что обычно выпускались в армию те унтера или рядовые, которые по отсутствию способностей и образования не имели шансов получить офицерское звание в своём полку.[457]

Документы Кабинета императрицы говорят о пожалованиях в 1725 г. крестьянских «дворов» по челобитным гвардейцев: капитанам преображенцев Ф. Полонскому и А. Танееву, капитан-поручикам Г. Гурьеву и С. Желтухину, поручику А. Микулину, подпоручику А. Лукину и другим офицерам.[458] Так зарождалась опасная для самой власти традиция «оплаты» услуг офицеров и солдат, которая могли навести их на мысли о цене своей преданности.

«Великая перемена чинам» генералов и офицеров прокатилась по армии; облегчён был выход в отставку за долговременную службу. «Я тогда был в Белогородском пехотном полку, и сколько есть в полку штаб- и обер-офицеров, все переменены чинами, кроме полковника», — вспоминал гвардеец В. А. Нащокин. По данным Военной коллегии, в царствование Екатерины в 1725 г. патенты на чины получили 926 офицеров, а в 1726-м — 1235. Правда, не все из них были повышены именно при Екатерине, поскольку патент формально закреплял уже заслуженный чин.

Государыня в прямом смысле «приложила руку» к этой процедуре (или за неё расписывалась дочь). Походные журналы 1725 и 1726 гг. свидетельствуют, что Екатерина регулярно занималась утверждением чинов; так, 15 декабря 1726 г. она подписала 99 офицерских патентов,[459] а в целом за два года она, по нашим подсчётам, утвердила 455 патентов. Повальные награждения, однако, радовали не всех, поскольку происходили «не по порядку», без учёта действительных заслуг и возвышали выходцев «от солдатства».[460]

Празднества и раздачи наград не могли скрыть подспудного напряжения вокруг новой государыни. Гвардии вроде бы не на что было жаловаться: полки не отправлялись в дальние походы, столичная служба шла спокойно, а повышения происходили быстрее. Но «железной руки» Петра уже не было, а незаслуженные милости и отсутствие жёсткого контроля не способствовали почтению к императрице. Иные гвардейцы уже считали, что их заслуги должным образом не оценены, а во дворце нет порядка.

Дела Тайной канцелярии свидетельствуют, что в полках были недовольные. Доносы зафиксировали ворчание гвардейцев: «Не х кому нам голову приклонить, а к ней, государыне… господа-де наши со словцами подойдут, и она их слушает, что ни молвят. Так уж-де они, ростакие матери, сожмут у нас рты? Тьфу де, ростакая мать, служба наша не в службу! Как-де вон, ростаким матерям, роздала деревни дворов по 30 и болше… а нам что дала помянуть мужа? Не токмо что, и выеденова яйца не дала». Преображенский сержант Пётр Курлянов сетовал: «Императора нашего не стало, и всё-де, разбодена мать, во дворце стало худо»; солдат того же полка Пётр Катаев, напротив, утверждал, что смерть Петра «даровала многим живот», поскольку он «желал всех их смерти».[461]

В гвардии ослабла дисциплина. Приказом по Преображенскому полку от 2 февраля 1725 г. был отправлен под арест пьяный начальник дворцового караула поручик Ляпунов; 28 марта командирам частей вменялось в обязанность смотреть, чтобы солдаты «шумные по улицам не шатались»;[462] подобные распоряжения (чтоб «шумных не было») будут повторяться и впредь. В мае того же года раскрылось дело о хищениях в Петербургской крепости. Следствие во главе с Меншиковым установило: профос Семёновского полка Пётр Аверкиев и его друзья, усмотрев, что «лежит казна плохо», украли 2 434 рубля, которые тут же «растеряли и по кабакам пропили»; виновные были отправлены на виселицу. В ноябре 1726 г. был расстрелян пушкарь элитной бомбардирской роты Преображенского полка Фёдор Бушуев, посмевший на карауле во дворце — в четвёртый раз! — напиться так, «что стоять на часах не мог».[463]

Кампредон в феврале 1726 г. сообщал о подозрительных случайностях, угрожавших жизни Екатерины: в октябре прошедшего года во время учения гвардейских полков в присутствии царицы стоявший подле неё лакей был ранен в руку и в бок. «Тогда сказали, что раны нанесены были шомполом, забытым каким-то солдатом в ружье, и разговоры об этом замолкли». В следующий раз, уже в январе 1726 г., императрица наблюдала из окна нижнего этажа дворца за экзерцициями солдат, выстроенных на льду Невы, и «при втором залпе одного гвардейского взвода некий новгородский купец, стоявший в четырёх шагах от помянутого окна, упал, сражённый насмерть пулей, которая ударилась затем в стену дворца»; Екатерина сохранила хладнокровие, но «заметила довольно спокойно, что не несчастному купцу предназначалась эта пуля».[464]

Полковой архив подтверждает: 26 января 1726 г. выстрел, прозвучавший из рядов выстроенных на Неве семёновцев, уложил безвестного «посацкого человека» на набережной у дворца. Начались допросы служивых седьмой роты, стоявших «против того места». Приказ по полку обещал следующий чин за объявление виновного. Некомплект патронов оказался у семерых солдат; одни говорили, что свои «пульки» расстреляли «в дому» или «боронясь от волков» в дороге; другие — что их украли. Доносчиков не нашлось, и, несмотря на все усилия, стрелявшего так и не обнаружили — корпоративная солидарность оказалась выше служебного долга. Императрица распорядилась не продолжать расследование и 4 февраля повелела освободить всех подозреваемых, но отныне на учения и парады солдатам полагалось выходить «без пуль» под страхом «жестокой смерти».[465] Уже через месяц после этого происшествия репрессиям по неизвестной причине подверглась личная гвардия Меншикова — Ингерманландский полк: были арестованы его полковник Е. Маврин и 40 солдат. В то же время Екатерина и её окружение стремились снискать расположение солдат и офицеров. Неслучайно вскоре после описанного выше события в Преображенском и Семёновском полках был объявлен указ царицы о выдаче всем чинам к Пасхе третного жалованья «не в зачёт».

Имели место случаи отказа от присяги императрице: «Не статочное дело женщине быть на царстве, она же иноземка…» Объявившиеся было Лже-алексеи были в 1725 г. казнены, но уже «созревали» новые самозванцы. В 1726 г. флотскому лейтенанту Ивану Дирикову пришло в голову, что он — сын Петра I (якобы царь, «будучи в Сенате, подписал протокол, что по кончине его величества быть наследником ему, Ивану») и через несколько лет заявил о своих правах на престол.[466] В плохо сохранившихся за этот период делах Тайной канцелярии встречаются сообщения о казни (наказании довольно редком в её практике) нескольких лиц: рассыльщика Ф. Бородина, крестьянина Е. Белокопытцева за неназванные, но «великие» преступления. Тогда же был тайно заточён в Шлиссельбурге шведский шпион капитан Цейленбург, которого было приказано держать в строжайшей изоляции; спустя 15 лет Тайная канцелярия даже не смогла объяснить причин ареста. Имеются известия об уничтожении таких дел (как показаний «калуженина» А. Анцифорова).[467]

В мае 1725 г. отправился в Соловки «карла» императрицы Яким Волков за «противные его слова против персоны её императорского величества».[468] Священник стоявшего в Петергофе Нарвского полка Иван Алексеев был арестован за отказ от присяги и заявление, что Синода «он не знает, а знает патриархов и своего архиерея».[469] В мае 1725 г. датский посол Вестфалей сообщал о казни какого-то полковника, также не признавшего новую императрицу. Зимой и весной 1726 г. в столице горели дома обывателей и трижды Адмиралтейство, где были уничтожены 30 новых галер и 30 тыс. пудов провианта для флота. Власти предполагали диверсию и искали поджигателей; но был пойман и казнён лишь несовершеннолетний Аристов, поджигавший дома соседей.[470]

В такой обстановке в декабре 1725 г. было решено создать специальную охрану императрицы — кавалергардскую роту «из знатного шляхетства самых лучших людей из прапорщиков и из поручиков». Пожалованный в капитан-поручики кавалергардов Меншиков определял, кто из кандидатов, присланных в Военную коллегию из полевых полков, годен для службы в конной роте, где капитаном состояла сама императрица. В течение нескольких месяцев Военная коллегия подбирала кандидатов на эту почётную службу — но не из гвардии, а из офицеров армейских полков, «собою весьма великорослых и достаточных иждивением», поскольку жалованья им не полагалось, содержать квартиры и приобретать мундиры они должны были за свой счёт. К началу 1727 г. эта «гвардия в гвардии» насчитывала 56 человек во главе с самим Меншиковым, поручиком И. И. Дмитриевым-Мамоновым и корнетом А. И. Шаховским; в числе телохранителей были и курляндские дворяне Ю. Ламздорф, Э. Каульбарс, М. Ливен.[471] «Новоучинённая» рота впервые предстала перед императрицей в день её тезоименитства, 24 ноября 1726 г., и сопровождала государыню при выезде в Исаакиевский собор. В начале 1727 г. очередной манифест предупредил подданных, что «за неправедные и противные слова против членов императорского дома без всяких отговорок учинена будет смертная казнь без пощады».[472]

Начались и конфликты между победителями. В марте 1725 г. Ягужинский вступил в ссору с Меншиковым; в апреле разразился новый скандал, виновником которого оказался вице-президент Синода, новгородский архиепископ Феодосий Яновский. Он теперь высказывался против новых церковных порядков, смерть Петра назвал Божьим наказанием за покушение на «духовные дела и имения».

Остановленный 12 апреля при въезде на мост близ дворца (спавшая до полудня Екатерина запрещала пропускать грохочущие кареты), Феодосий заявил: «Я-де сам лутче светлейшего князя», — ив гневе отправился к царице. Когда его задержали, обиделся: «…для чего они его не пускают; мне-де бывал при его величестве везде свободный вход», — и под конец «вельми досадное изблевал слово, что он в дом ея величества никогда впредь не войдёт, разве неволею привлечён будет».[473] Буйный архиерей исполнил обещание. Он не участвовал в панихиде по усопшему царю в Петропавловской крепости и, несмотря на персональное приглашение, демонстративно отказался являться во дворец, пояснив, что ему «быть в доме её величества не можно, понеже обесчещен».

Терпение Екатерины лопнуло — 27 апреля она повелела арестовать и допросить Феодосия. Им занялось следствие во главе с П. А. Толстым и Г. Д. Юсуповым, быстро нашедшее обвинительный материал. Сами архиереи во главе с Феофаном Прокоповичем донесли о «злохулительных словах» коллеги, объяснившего отказ служить панихиду по императору тем, что «духовные пастыри весьма порабощены». Кроме того, архиепископ был обвинён в хищениях из сокровищниц новгородских монастырей: он забирал иконы из церквей, обдирал с них оклады и переплавлял в слитки; отбирал древнюю церковную серебряную утварь, колокола, прочее имущество и употреблял на свои домашние нужды; преступлением стала даже неявка «к столу» императрицы. Суд оказался скорым: уже 11 мая первое лицо церковной иерархии было приговорено к смерти «за некоторый злой умысел на Российское государство». Екатерина заменила казнь «неисходным» заточением в Николо-Корельском монастыре в устье Северной Двины.[474]

Владыку замуровали в камере и не оставляли с ним наедине даже священника — при исповеди (с непременно запертой дверью камеры!) надлежало присутствовать самому губернатору И. П. Измайлову. В дополнение к имеющейся охране к арестанту приставили шестерых солдат архангельского гарнизона. В Петербурге боялись, что заключённый может сказать исповедующему нечто «государству вредительное» и «противное» её императорскому величеству.[475]

Особо строгие условия заточения заставляют исследователей предполагать, что Феодосий обладал какими-то неприятными для государыни и её окружения секретами. К тому же правительство было озабочено заграничной реакцией на это событие, а потому предписало послу в Гааге И. Г. Головкину объяснять арест архиепископа его «церковными преступлениями» и немедленно «опровергать и уничтожать» любые иные толкования в прессе.[476] Однако возможно и более простое объяснение: строптивый владыка слишком многих восстановил против себя и оказался удобным «козлом отпущения» при недовольстве непопулярными преобразованиями в церковной сфере.[477]

Заточение в тёмной и сырой камере обрекло «чернца Федоса» на скорую смерть. Донесения о его слабости заставили государыню смягчиться: 1 февраля 1726 г. она разрешила кормить заключённого так же, как братию, — но было поздно. Монастырские власти встревожились: «Федос по многому клику для подания пищи ответу не даёт и пищи не принимает». 5 февраля по приказу губернатора вскрыли келью, в которой обнаружили мёртвого узника. Из Тайной канцелярии пришёл указ похоронить в тело монастыре.[478] Покойника зарыли при больничной церкви. Затем было велено доставить тело в столицу, но по дороге пришло ещё одно указание: погрести бывшего архиерея в Кирилло-Белозерском монастыре.

«Демонстрации» Ягужинского и Феодосия показали: после железной руки Петра его сподвижники не очень склонны признавать авторитет царицы. Феодосий был уверен, что Екатерина «будет трусить», и предсказывал дальнейшие «междуусобия». В этих предположениях он был не одинок; 17 февраля (10 марта) 1725 г. Кампредон отмечал, что единства среди министров нет и все их усилия направлены «к приобретению наибольшего влияния в ущерб друг другу».[479]

В созданной Петром I модели власти объём полномочий монарха оказался слишком велик — не только для бывшей «портомои», но и для любого человека, не обладавшего талантами и работоспособностью первого императора. В таких условиях основной задачей правящей верхушки стала необходимость хотя бы относительной консолидации для решения важнейших проблем при слабой и болезненной императрице. Политическим отражением подобной ситуации стало появление в феврале 1726 г. Верховного тайного совета «как для внешних, так и для внутренних государственных важных дел». В числе инициаторов этого проекта современники называли разных лиц — Меншикова, Толстого, Шафирова, Остермана, Бассевича, что только подтверждает осознанную потребность в таком объединяющем центре.

Начиная с мая 1725 г. иностранные дипломаты не раз перечисляли кандидатуры в состав предполагаемого «тайного совета», в том числе Меншикова, Шафирова, Толстого, Макарова, В. Л. Долгорукова, герцога Голштинского.[480] О переговорах заинтересованных лиц говорят и «поденные» записки Меншикова. В итоге в состав нового учреждения вошли сторонники Екатерины на «выборах» в ночь на 28 января 1725 г. А. Д. Меншиков, П. А. Толстой, Ф. М. Апраксин; к ним добавились номинальный (Г. И. Головкин) и фактический (А. И. Остерман) руководители внешней политики империи и представитель «оппозиции» — князь Д. М. Голицын.

В историографии появление нового высшего органа власти оценивалось как компромисс между старой и новой петровской знатью, но относительно его роли в системе власти единства мнений не было. К концу XIX в., когда в общественной мысли России обращение к истории стимулировалось поисками путей дальнейшего развития страны и реформ её государственного строя, актуально выглядела точка зрения, рассматривавшая образование этого органа как изменение самой «сущности правления», когда власть императора «из личной воли превращалась в государственное учреждение», и как «первый шаг к конституционному проекту 1730 г.»[481]

Другие исследователи утверждали скорее «олигархический» характер подобных ограничений,[482] на что последовали возражения: Совет являлся лишь совещательным учреждением при монархе.[483] В настоящее время большинство исследователей склоняется к тому, что Верховный тайный совет стал «чисто абсолютистским органом», необходимым при слабом или неспособном к правлению монархе для решения текущих дел верховного управления при недостаточной оперативности и загруженности Сената.[484]

Мысль о необходимости координирующего органа витала в воздухе: достаточно указать на учреждение совета по делам «великой важности» в феврале 1720 г. При Петре I эта потребность компенсировалась энергией и универсальными способностями монарха, но при его преемниках уже необходимо было отделить политическую власть от массы дел текущего управления.

Что касается сообщений дипломатов о стремлении «бояр» ограничить власть самодержца, то проверить их трудно, тем более что оценки происходивших в стране событий тесно связаны с успехами или неудачами миссий самих послов. Не раз приводившиеся в литературе высказывания Кампредона о подобных планах появляются только с января 1726 г., когда наметилось ухудшение отношений России с Францией в связи с провалом переговоров о союзном договоре и протестом посла против военных приготовлений Санкт-Петербурга. До этого того же князя Д. М. Голицына посол характеризовал как «весьма разумного» государственного деятеля, вовсе не склонного к поползновениям на прерогативы самодержца.[485]

Документы Совета свидетельствуют, что он не имел сколько-нибудь чёткого регламента и определённого круга деятельности; только завещание-«тестамент» Екатерины I сделало его после смерти императрицы официальным коллективным регентом при малолетнем государе. Сама Екатерина не часто удостаивала министров своим присутствием, порой же обещала, но так и не приходила на заседание. В феврале-сентябре 1726 г. Екатерина 11 раз посетила заседания Совета; 30 марта все министры были у неё. Ещё раз Екатерина зашла к «верховникам» в декабре — и больше у них не появлялась. В этой ситуации появился указ 4 августа 1726 г. о действительности распоряжений за подписями всех членов Совета, который был необходим для нормальной работы государственной машины.

В то же время получение Советом некоторых полномочий верховной власти не ограничивало волю монарха. Екатерина I не утвердила пункт, по которому все рапорты и доношения подаются только в Верховный тайный совет, и вычеркнула в черновике указа о его учреждении слова о «неотлучном» нахождении Совета при особе императрицы. Из поданного ей «мнения не в указ» она исключила важнейший пункт об исхождении царских указов только из Совета и потребовала, чтобы «о важных делах поставя протоколы и на мере и не подписав наперёд для апробации к ея императорскому величеству взносить… и как уже ея императорское величество изволит апробовать, тогда подписывать и в действо производить».[486]

Что же касается обещания Екатерины в 4-м пункте указа от 1 января 1727 г. не принимать «партикулярных доношений о делах, о которых в Верховном тайном совете предложено и общее мнение записано не было», то во 2-м и в том же 4-м пунктах этого указа названы исключения из этого правила: «…разве от нас кому партикулярно и особливо что учинить повелено будет» или «кто имеет доносить о таких делах, которые никому иному, кроме нам самим, поверены быть могут».[487] Реализацией этого порядка стали указы о самостоятельных докладах императрице по делам своих ведомств Меншикова, Апраксина, командующих войсками на Украине и в Иране М. М. Голицына и В. В. Долгорукова, а также послов за границей. Оставляла Екатерина за собой и право в случае разногласий членов Совета получить их письменные мнения «для решения об оных».[488]

Екатерина имела и иные способы воздействия на Верховный тайный совет, поскольку назначала его членов. К неудовольствию Меншикова императрица ввела в состав Совета своего зятя, герцога Карла-Фридриха, к тому же сделала его подполковником Преображенского полка и лично представила его солдатам и офицерам. Другим рычагом власти оставался Кабинет — личная канцелярия царя во главе с опытным А. В. Макаровым. Кабинет получал с мест необходимую информацию (всем губернаторам в 1726 г. было приказано о «новых и важных делах» сообщать в первую очередь именно туда) и от имени Екатерины общался с Верховным тайным советом; оттуда же выходили именные указы императрицы.

Из официальных формулировок журналов и протоколов Совета нелегко понять, что именно интересовало Екатерину, каково было её действительное участие в обсуждении и принятии решений. Изучение документов Совета и «записных книг» распоряжений самой Екатерины показывает, что количество её именных указов почти в четыре раза уступало законотворчеству Совета. Практически все сколько-нибудь значимые акты короткого царствования — даровавшие льготы, касавшиеся изменений в системе управления или намечавшие преобразования — были инициированы и составлены её окружением. На долю самой императрицы можно отнести разве что распоряжение о бритье бород и ношении европейской одежды, пожалования чинами и «деревнями». Пожалуй, только в сфере увольнений и назначений на высшие посты императрица порой отстаивала своё право действовать вопреки мнению Совета.[489]

Интересы Екатерины были ограничены пределами дворца и окружавших её лиц. Она раздавала дворы и «увольнения» в отпуска, приказывала выдать заслуженное жалованье, предоставляла «материальную помощь», а иногда наказывала (не слишком строго) своих слуг — за исключением случаев, когда те, подобно архиепископу Феодосию, позволяли себе откровенно наплевательски относиться к ней.

За пределами дворцового мирка императрица не чувствовала себя уверенно. Почти все дела готовили и подавали ей для ознакомления и подписания куда более знающие и опытные министры. Руководить ими вчерашняя домохозяйка не могла и большей частью утверждала их решения. Случайно оказавшаяся на престоле Екатерина старалась обеспечить лояльность своих знатных подданных — чинами, орденами, прощением прегрешений. Но достигалась ли таким образом цель — создать послушное окружение? Расточаемые милости только разжигали аппетит «сильных персон» и их «партий».

Создание Верховного тайного совета не прекратило борьбу в «верхах». Если в первые месяцы правления Екатерины наиболее влиятельным советником, судя по донесениям дипломатов, был Толстой, то уже в апреле 1725 г. в составленном Кампредоном списке русских министров на первое место поставлен Меншиков. Весной 1725 г. он вновь стал заседать в Военной коллегии и подписывать её протоколы. В 1726 г. князь добился отправки на губернаторство в Ригу бывшего президента Н. И. Репнина и обновил состав коллегии.[490] К концу 1725 г. с Меншикова были сняты все обвинения в хищениях и денежные начёты в пользу казны.[491] В день ангела Екатерины он получил поистине царский подарок — украинский город Батурин с 1 302 дворами и ещё 2 705 дворов в окрестных сёлах.[492]

«Повседневные записки» Меншикова свидетельствует, что Александр Данилович регулярно в первой половине дня заезжал навестить государыню. За 1726 год, по нашим подсчётам, он посещал Екатерину в среднем 18 дней в месяц; меньше всего (девять дней) в июле, почти ежедневно (28 дней) в мае. Иногда он успевал за день нанести ей два, а то и три визита; обычно князь заходил к царице до и после заседаний Верховного тайного совета. Он же «гулял» с ней летом по Неве и постоянно «смотрел» за работами по постройке её резиденций — Летнего и Зимнего дворцов и Петергофа. Видимо, светлейший князь знал вкусы своей повелительницы, а потому сам распоряжался обить её «передспальню» зелёными камками. Случалось ему как доверенному лицу «слушать дел кабинетных» вместе с Макаровым и обсуждать с ним «дворцовый штат».[493] Неудивительно, что при таком тесном общении Екатерина на многое смотрела глазами «Данилыча».

В его руках была сосредоточена высшая военная и гражданская власть в столице: согласно «Повседневным запискам», князь раздавал ордена, объявлял императорские указы, повышал в чинах гвардейцев, крестил их детей, утверждал дворцовый штат.[494] Часто болевшая императрица всё больше замыкалась во дворце; другие министры оттеснялись на второй план. Возвращённый из ссылки Шафиров был назначен руководить китобойным промыслом в Архангельске, а Ягужинский хотя и сохранил должность генерал-прокурора, был отстранён от дел и отправлен послом в Польшу. В июне 1726 года была упразднена Тайная канцелярия, во главе которой стоял Толстой, жаловавшийся, что его советов царица не слушает.

Исключительное положение светлейшего князя отмечали все наблюдатели. «Он завёл такие порядки в гражданском и военном ведомствах и начал уже приводить их в исполнение, которые сделали бы его действительным правителем, а царице оставили одно только имя. Это дошло, наконец, до того, что он овладел всеми делами, касающимися высочайших помилований, и отправлял по денежным и другим важным делам в коллегии приказы, лишь им самим подписанные», — докладывал в августе 1726 г. прусский посол Мардефельд; почти в тех же выражениях информировали свои правительства другие дипломаты.[495]

В октябре 1726 г. Меншиков не допустил проведения ревизии в его ведомстве, на которой настаивали герцог и Толстой. В марте 1727 г. в Верховном тайном совете слушались неприятные для светлейшего князя дела, но были решены в его пользу. Генерал-фискал полковник Мякинин наложил штраф в 27 486 рублей за неуплату податей с личного владения Александра Даниловича — городка Раненбург. 20 марта «допущенные» на заседание Совета сенаторы Ю. Нелединский и Ф. Наумов объявили, что того «имать не надлежит», и предложили отдать Мякинина под военный суд (это будет сделано после смерти Екатерины).[496]

Меншиков мог себе позволить, например, «употребить в расход» по Военной коллегии деньги Адмиралтейства; они были возвращены — но не из коллегии, а из Штатс-конторы. Он же в январе 1727 г. провёл через Совет решение о выпуске легковесных медных пятаков на два миллиона рублей и подал предложение изготавливать гривенники из сплава «новой инвенции». Новые монеты из серебра с добавлением мышьяка выглядели почти как прежние, но через некоторое время разлагались; и всё же таких гривенников произвели общим номиналом 40 тысяч рублей. Члены Берг-коллегии потом признавались, что так и «не осмелились» подать в Совет соответствующее доношение. Меншиков задумал изъять из обращения все деньги, выпущенные с 1702 года, и обменять их на новые, получив за счёт изменения пробы тридцатипроцентную прибыль.[497]

«Царица боится Меншикова», — так характеризовал расстановку сил при петербургском дворе посол Рабутин в письме председателю австрийского придворного военного совета (Гофкригсрата), знаменитому полководцу Евгению Савойскому. Но всесильным Меншиков всё же не был: инициированный им вопрос о восстановлении гетманства на Украине так и не получил одобрения в Верховном тайном совете.[498]

Первые шаги новой власти были направлены на смягчение напряжённого положения в стране. В марте 1725 г. было приказано вернуть в полки занятых ревизией результатов переписи офицеров, оставив для завершения работы по два человека на провинцию. Отменялись предписанная петровскими указами конфискация имений за утайку душ, а затем и штраф с дворян, уже подвергшихся за это пытке на следствии. Основной же массы подданных касались, помимо четырёхкопеечной сбавки с подушной подати, отмена штрафов за нехождение на исповедь и освобождение от повинности строить полковые дворы (при условии прежнего размещения войск на постой); губернаторам и воеводам запрещалось бесплатно брать подводы с крестьян для своих поездок. В феврале 1726 г. казённым сибирским крестьянам разрешили уплачивать 40-копеечный сбор не деньгами, а хлебом.[499]

Инструкция генерал-фискалу приводила в порядок структуру фискального надзора и преследования за взятки и «кражи казны»; одновременно сенатский указ от 28 июня 1725 г. предписал начатые до 1721 г. «дела по фискальским и доносителевым доношениям отставить».[500] Государыня объявила о решении восстановить упразднённый в 1722 г. орган государственного контроля — Ревизион-коллегию и дала позволение ещё три года возить товары по Волге на «староманерных судах».[501] Далее дело «полегчения» не пошло: Екатерина сначала была занята свадьбой дочери, затем старалась помочь зятю, что едва не привело к войне с Данией.

Перемены на российском престоле вызвали оживлённую реакцию за границей. Российский посол в Вене Людвик Ланчинский докладывал о появлении в газетах «продерзостных ведомостей» и «злостных толкований» об обстоятельствах вступления Екатерины на престол.[502] С этого времени подобные «толкования» стали постоянной головной болью российского правительства и сопровождались предписанием Коллегии иностранных дел об их опровержении, поиске и преследовании их авторов.

В других странах отклики на происходившее в России были ещё менее дипломатичными. Молодой посланник в Дании А. П. Бестужев-Рюмин осмелился доложить, что по получении известия о смерти Петра «генерально все здесь о том великую радость восприяли» — не только знатные, но «и все подлые с радости опилися было».[503] Основания для ликования у датчан были: в последние годы царствования Пётр в стремлении закрепить успехи русского оружия на Балтике потребовал от Дании отмены «зундской пошлины» при прохождении кораблей через принадлежавшие Дании проливы, а в качестве средства давления на бывшего союзника избрал претензии Карла-Фридриха, герцога маленького немецкого княжества Шлезвиг-Голштинии и одновременно претендента на шведский трон.[504]

Редкие появления государыни в Совете были связаны большей частью с обсуждением международных вопросов. Екатерина I попыталась проявить себя в «царском ремесле», но при ней «голштинский вопрос» из дипломатического орудия стал основной целью российской внешней политики. Императрица стремилась возвести дочь и зятя на шведский престол и во что бы то ни стало вернуть им Шлезвиг, не останавливаясь перед опасностью международного конфликта.

Однако, вопреки имеющимся в литературе утверждениям, военной угрозы Дании в 1725 г. не существовало. Заявления голштинских министров и самого Меншикова об угрозе «разорить» Данию являлись блефом; французский посол докладывал в Париж о неподготовленности русского флота и «штатном» характере военных приготовлений.[505] Вышедшая в июле из Кронштадта эскадра была отправлена к Ревелю с обычными задачами: «лавировать для обучения и движения людей».[506] В апреле начались переговоры с датским послом в России Вестфаленом об условиях денежной компенсации герцогу и поддержке его претензий на шведский престол.

Екатерина решилась на военные меры по отношению к «непослушной» Дании только к началу следующего года. В январе 1726 г. Кампредон уже докладывал в Париж о близкой войне, а в феврале вопрос о подготовке к весне флота и сухопутной армии обсуждался на заседании Верховного тайного совета: министры не возражали государыне, но в то же время указывали на предпочтительность «негоциаций», печальное состояние финансов и возможность вести будущую кампанию только при поддержке Австрии и прежде всего Швеции (которая помогать герцогу отказалась).[507]

Адмиралтейству поступило указание строить «к будущей кампании» новые галеры и починить старые. Военной коллегии было поручено подготовить двадцатитысячный корпус.[508] Однако протоколы последней о «секретных делах», как и «доношения» самой коллегии за весенние месяцы 1726 г., не содержат сведений о подготовке заморской экспедиции.[509] Судя по документам Совета, в марте-апреле министры обсуждали самые разные вопросы, но не военную кампанию с операциями на суше и на море. Возможно, «верховники» не считали нужным объяснять государыне неразумность опасного предприятия — или рассчитывали, что демонстративное вооружение флота сделает датского короля сговорчивее…

Советники Екатерины были осторожны ещё и потому, что Россия вела еще одну войну — в горах Дагестана и прикаспийских иранских провинциях. Состоявшийся в ноябре 1725 г. «тайный совет» принял решение «с вящей силою в Персии действовать, нежели доныне», и отправить в Иран ещё пять полков. Дипломаты же должны были убедить шаха признать раздел его страны; в противном случае необходимо было позаботиться «об уставлении другого правительства в Персии».[510] Однако первоначальный успех вторжения развить было невозможно; предстояло думать не столько о путях в Индию, сколько о сохранении контроля над полосой в 50–100 вёрст по западному и южному берегу Каспия и решать возникшие в связи с этим проблемы во взаимоотношениях с Турцией, чья армия развивала успешное наступление в Закавказье.

11 мая Адмиралтейств-коллегия отдала приказ выводить корабли на рейд, и в тот же день Екатерина велела вооружить пушками свою яхту в Риге.[511] Но уже через три дня Адмиралтейство получило известие, что «английские корабли вошли в Балтикум с немалою эскадрою».[512] Срочно отправившийся в Кронштадт генерал-адмирал Апраксин доложил царице, что «батареи и крепость в великой неисправности и [он] стал готовить их к обороне.[513] К возможному штурму пришлось готовить и Ревель — 28 мая рядом с городом, у острова Нарген, встал английский флот из двадцати трёх вымпелов; к нему присоединились и восемь датских кораблей. 23 мая адмирал Чарльз Уэйджер передал русским властям письмо своего короля, которое объявляло о недопустимости военного конфликта на Балтике. Начинать войну без союзников и при превосходстве противника на море было невозможно; пришлось ограничиться приведением в порядок укреплений Кронштадта и Ревеля. В результате этой авантюры внешнеполитическая ситуация для России ухудшилась: в 1726 г. Голландия, а в 1727 г. Швеция и Дания официально примкнули к враждебному России Ганноверскому союзу.

Не было единства и в российской верхушке. Меншиков поначалу не возражал против планов отобрать у Дании Шлезвиг и заявлял о готовности отправиться в поход во главе пятидесятитысячной армии.[514] Однако уже в марте 1726 г. Кампредон отмечал начавшиеся ссоры князя и герцога. Когда же эта авантюра серьёзно повредила престижу России, Меншиков выступил против дальнейшей поддержки голштинцев.[515]

«Голштинский кризис» способствовал усилению позиций Меншикова, который попытался летом 1726 г. стать коронованной особой, хотя бы и в маленьком Курляндском герцогстве, вассальном владении Польско-Литовского государства. Меншиков прибыл в Курляндию и потребовал отменить решение о выборе герцогом неугодного Петербургу кандидата Морица Саксонского (внебрачного сына польского короля) и утвердить его самого как наиболее подходящую кандидатуру. После отказа представителей ландтага созывать депутатов разгневанный князь запросил у императрицы разрешение «ввести в Курляндию полков три или четыре» для успешного завершения дела. Новый международный конфликт не входил в намерения русского правительства, и Екатерина приказала князю немедленно возвращаться в Петербург.[516]

По даным австрийского посла Рабутина, против него объединились почти все члены императорского дома: герцог, дочери Екатерины и племянницы Петра I — вдовая курляндская герцогиня Анна и её сестра, мекленбургская герцогиня Екатерина.[517] «Журнал» Меншикова сообщает, что 21 июля, тотчас по приезде, князь, не заходя домой, отправился во дворец, где имел четырёхчасовую беседу с императрицей.[518] По сведениям Рабутина, светлейший князь посетил и герцога Карла-Фридриха. Возможно, эти экстренные визиты и спасли Меншикова. Тем не менее был он вынужден подать в Верховный тайный совет «репорт» с оправданием своих действий и почти целый месяц (до 19 августа) не показывался на заседаниях. В итоге императрица повелела «всё то дело уничтожить и не следовать», хотя на заседании Совета 6 августа «изволила рассуждать, сколь несостоятельно светлейшего князя желание о бытии герцогом курляндским, яко подданного ея величества, до чего, конечно, ни король, ни поляки допустить не могут», и не велела при польском дворе упоминать о его кандидатуре.[519]

Долго служивший в России полковник Христиан-Герман фон Манштейн утверждал, что был отдан приказ об аресте Меншикова и только заступничество герцога и Бассевича спасло карьеру князя от крушения. Эта версия отражена в литературе, но документальных подтверждений её до сих пор не обнаружено. Однако по возвращении князя в столицу именной указ императрицы от 28 июля 1726 г. повелевал у Меншикова и помогавшего ему В. Л. Долгорукова «взять на письме репорты на указы наши и освидетельствовать, что, будучи в Курляндии, всё ли так они чинили, как те наши указы повелевали».[520] Явно против Меншикова был направлен и указ от 4 августа 1726 г., устанавливавший правомочность принимаемых Советом решений лишь при условии подписания всеми его членами.

Голштинские амбиции Екатерины I показали, что она не освоилась с ролью главы великой державы, выдвинув на первый план узкодинастические интересы; опасной оказалась и курляндская авантюра Меншикова. Однако в 1725–1726 гг. подобные попытки всё же оказались блокированными и не привели к серьезным провалам. Российская дипломатическая служба сумела удержаться на должной высоте, о чём свидетельствуют поиски оптимального союзника в условиях сложившихся в 1724–1725 гг. в европейской политике двух лагерей (Ганноверский союз Англии, Франции и Пруссии против Венского союза Австрии и Испании).

Для России главной задачей будущего союза являлось получение международных гарантий сохранения владений в Прибалтике и содействие российской политике по отношению к Польше и Турции, в то время как Османская империя была стратегическим партнёром Франции в борьбе с другой великой европейской державой — империей Габсбургов. Последняя же не только поддерживала кандидатуру Петра II, но и отказалась в марте 1725 г. принять грамоту с императорским титулом Екатерины.[521]

Переговоры велись с Австрией и Францией параллельно.[522] В октябре 1725 г. Б. И. Куракин констатировал: французская сторона отказалась не только предоставить помощь против Турции и «эквивалентное» возмещение голштинскому герцогу за Шлезвиг, но даже гарантировать присоединение Украины, однако по-прежнему настаивала на российских гарантиях договоров Франции с другими европейскими странами.[523] Иных предложений не последовало. Кампредон уже в июле 1725 г. предупреждал: если Франция упустит возможность сделать Россию союзницей, то Екатерина «кончит союзом с императором», а в октябре признал: австрийцы «одни только могут помочь ей (России. — И.К.) и в самом деле выполнить то, что с другой стороны обещается»,[524] — и оказался прав.

В такой ситуации единственно возможным партнёром Петербурга в европейском «концерте» осталась Вена. Ланчинский получил полномочия на заключение договора, а конфликт вокруг титула российской императрицы был снят принятием австрийской стороной «частного» письма от «вашего цесарского величества доброй сестры Екатерины».[525] Итогом стало заключение в августе 1726 г. союзного договора, определявшего взаимные гарантии европейских границ, условия совместных действий против Турции и сохранение неизменным государственного строя Речи Посполитой. В отечественной литературе целесообразность сделанного выбора подвергалась сомнению, ведь он не смог сдержать турецкого наступления в Иране и вовлёк Россию в участие в европейских конфликтах своего нового союзника.[526] Союз на самом деле был небезупречен, но политика, как известно, есть искусство возможного. Хуже было то, что отныне разногласия по внешнеполитическим вопросам стали важным фактором, усиливавшим расхождения между придворными «партиями».

Отказ от датского похода и выбор стратегического союзника на время разрядили военно-политическую напряжённость. Осенью 1726 г. министры вернулись к обсуждению трудного вопроса: как сохранить имперское могущество, но при этом уменьшить «тягости поселяном», но «на мере оного своего рассуждения не утвердили».[527] Выбор был сделан в пользу сокращения затрат на государственный аппарат и привёл к ломке созданной Петром I системы управления. Штатс-контора сливалась с Камер-коллегией; штат всех коллегий сокращался наполовину. Прекращалась выплата жалованья в Юстиц- и Вотчинной коллегиях, служащие которых должны были обеспечивать себя за счет добровольных «акциденций» просителей.[528] Началось постепенное упразднение местных органов Камер-коллегии.

Свои взгляды на «поправление худого порядка» сподвижники Петра изложили в 1725–1726 гг в записках (П. И. Ягужинский, герцог Карл Фридрих, Г. И. Головкин, П. А. Толстой, Д. М. Голицын, Ф. М. Апраксин) и коллективном проекте (Меншиков, Остерман, Макаров и А. Я. Волков).[529] Названные в них способы решения основных проблем — «облехчить» подушную подать, усовершенствовать сбор налогов и при этом покрыть финансовый дефицит — демонстрируют разногласия в окружении императрицы.

Большинство сановников, за исключением Толстого и герцога, желали устранить введённую Петром военную администрацию на местах. Вельмож беспокоило не столько участие военных в сборе податей, сколько «многоначалие». В провинции должен быть «один главной камандир», считал генерал-адмирал Апраксин; с ним были согласны Меншиков, Остерман и Голицын. В результате появилось единодушное предложение передать контроль над сбором налогов в руки провинциальных воевод, а уплату крепостными переложить на их помещиков; «вертикаль власти» должна была укрепиться подчинением воевод губернаторам. Но если Головкин, Голицын и Апраксин полагали, что нужно вывести армейские команды из провинции, то Меншиков и Остерман считали их участие в сборе подати необходимым, при условии подчинения командовавших ими штаб-офицеров воеводам. Единодушно было поддержано предложение сократить штат гражданских учреждений и предоставлять неоплачиваемые отпуска офицерам и солдатам-дворянам, владеющим имениями.

На этом консенсус заканчивался. Предложение сократить расходы на армию встретило сопротивление канцлера Головкина и президента Военной коллегии Меншикова: первый опасался за престиж российской мощи в Европе, а второй призывал экономить финансы «без повреждения войска и флота». Генерал-прокурор Ягужинский рассчитывал урезать подушный сбор сразу на 400–500 тысяч рублей. Остальные были осторожнее: канцлер полагал, что можно сбавить подать на десять копеек, адмирал — на 20, а светлейший князь считал нужным ограничиться отсрочкой платежа до сентября 1727 г. Герцог доказывал, что необходимо взимать подать только с мужчин от десяти до шестидесяти лет, а Остерман в отдельно поданной записке осмелился предложить новый — подоходный — принцип налогообложения; ещё раньше идею «облехчить немощных», а с зажиточных брать больше, какова б чину оные не были», выдвинул Миних.

Вызвал разногласия и неизбежный вопрос, чем компенсировать убавку. Герцог, Голицын и Меншиков предлагали «с прямым радением» собирать недоимки. Голицын считал нужным «сочинить» специальное учреждение по их сбору — Доимочную контору — и сократить «ненужного строения»; Апраксин видел выход в практиковавшихся при Петре вычетах из жалованья; Ягужинский требовал скорейшего восстановления Ревизион-коллегии, контролировавшей расходы. Головкин и Толстой указывали на необходимость проведения ревизии во всех учреждениях, прежде всего — «сыскать остатки в Военной коллегии и Адмиралтействе», то есть в ведомствах Меншикова и Апраксина.

Нетрудно убедиться, что этот раздел представленных записок является самым бедным по наличию сколько-нибудь продуктивных идей улучшения финансового положения страны и к тому же демонстрирует явные противоречия в рядах их авторов. Но всё же появление перечисленных мнений показывает: сподвижники Петра понимали, что проблемы назрели, и пытались их решить. При этом едва ли можно разделить участников дискуссии на сторонников и противников петровских реформ — все они стояли за «поправление», но отнюдь не принципиальную ломку установленных первым императором порядков. Однако их предложения делались «на глазок», не были основаны на каких-либо расчётах. Только несколько более опытный в финансовых вопросах Голицын предложил сравнить тяжесть подушной системы с прежней подворной и тогда уже решать вопрос. Но для этого надо было точно представлять себе реальные доходы и расходы, что для министров Екатерины являлось непосильной задачей.

По данным П. Н. Милюкова, недоимка за 1724 г. составила 30 %; при этом, по расчетам М. М. Богословского, недобор основного прямого налога — подушной подати — достигал 33 %, а косвенных налогов — 26 %.[530] Сбор подушных денег в 1725 г. был, вероятно, более успешным: к концу 1726 г. «план» в 3 780 тыс. рублей был выполнен на 91,4 %, недобор подушной подати, по современным подсчетам, составил в 374 168 рублей. Видимо, этот показатель можно считать «нормальным» результатом при сборе подушных денег, поскольку сопоставимые данные за 50-е гг. XVIII в. показывают размер недоимок в 7–14 % в год.[531]

Однако итоговая ведомость Военной коллегии определяет общий недобор подушной суммы за 1725 г. в 327 700 рублей, или 13 %: это разница между требовавшимися на нужды самой коллегии 2 509 419 рублями и реально полученными 2 181 719 рублями. В то же время коллегия определяет как собственно недоимку только 74 517 рублей,[532] что не соответствует приведенным выше данным, но зато близко к сумме в 94 297 рублей, указанной в сочинении обер-секретаря Сената И. К. Кирилова «Цветущее состояние Всероссийского государства».[533] По подведенным же в 1729 г. итогам работы комиссии о подати окончательная сумма недоимок за тот же 1725 г. составила 150 780 рублей.[534]

Разнобой в документах можно объяснить изменением суммы недобора по мере поступления «доимки» в последующие годы, пока не оставались уже безнадежно «пропавшие» суммы. Если это так, то подобное обстоятельство необходимо учитывать при использовании финансовых документов эпохи, тем более что и в них самих, и в основанных на них данных научной литературы можно обнаружить расхождения в оценках.

Вопрос о размере ставок и объёме недоимок связан с более серьёзной проблемой «стоимости» петровских преобразований. В начале XX века будущий политик, а тогда ещё профессиональный историк П. Н. Милюков в докторской диссертации делал однозначный вывод: «Утроение податных тягостей… и одновременная убыль населения по крайней мере на 20 % — это такие факты, которые, сами по себе, доказывают выставленное положение красноречивее всяких деталей. Ценой разорения страны Россия возведена была в ранг европейской державы».[535] Подсчёты современного автора С. А. Нефёдова демонстрируют ещё более катастрофическую картину: «…по сравнению с допетровским временем налоги (подушная подать и соляная пошлина. — И.К.) возросли в пять раз».[536]

Однако «факты» — скорее, выводы — во многом зависели от исходных данных и методики их изучения. Современные демографические исследования показали, что в петровское царствование имела место не убыль, а прирост податного населения, хотя война и оказала на него негативное влияние.[537] Не так давно Е. В. Анисимов пересмотрел принятую в литературе оценку налоговой реформы как крайне тяжёлой для населения. По его расчётам, увеличение налогообложения на душу по сравнению с предшествовавшей подворной системой составило 16 процентов, а с учётом 40-копеечного сбора для государственных крестьян — 28 %. В таком случае «министры» Екатерины I, критикуя петровскую налоговую политику, сгущали краски с целью укрепления «своего не очень прочного положения у власти».[538] При этом автор исходил из того, что покупательная способность рубля за это время упала в два раза. Современные данные о хлебных ценах такого падения не подтверждают; но даже в этом случае получается, что в среднем на мужскую душу прямые налоги выросли примерно на 50 % — что, конечно, много, но не катастрофично.[539] Примерно так же (в 40 % на душу) оценивают увеличение налогообложения авторы обобщающего труда по истории российского крестьянства.[540]

Это утверждение встретило критику со стороны рецензентов. По расчетам Н. Н. Покровского, с учетом всех дополнительных затрат (на рекрутов, постройку полковых дворов и т. д.) налоги на каждую мужскую душу выросли на 64,3 %, а по мнению А. И. Юхта — даже на 75 %.[541] С. М. Троицкий привел данные о вызванных сбором подушных денег возмущениях и многочисленных жалобах помещиков на тяжесть новой системы.[542] Справедливым представляется и утверждение о невозможности для населения выплачивать подушную подать в полном размере, о чем свидетельствуют как частичные сокращения ее «оклада» на треть в 1727, 1728 и 1730 гг., так и списание недоимок в 1741 и 1752 гг.

С учётом этих замечаний стоит рассматривать развернувшуюся в 1725–1726 гг. в правящих кругах России дискуссию о мерах по улучшению финансового положения страны, речь о которой пойдет ниже. Ведь как бы ни оценивать собственно недоимку, ситуация с поступлением и учетом денег была тяжёлой и запутанной, а неплатежи постоянно росли. Летом 1725 г. вице-президент Штатс-конторы Карл Принценстерн докладывал: с 1719 г. армия, коллегии, Кабинет и другие учреждения не получили 2 533 837 рублей и 30 с половиной копеек из положенных им по штатам средств; несмотря на все усилия правительства, к июлю задолженность исчислялась 2 353 030 рублями, что составляло более четверти всего бюджета.[543]

Финансовый дефицит вызвал обсуждение этой проблемы. В октябре 1725 г. сенаторы в докладе императрице указали, что с 1719 г. в армию было взято больше семидесяти тысяч налогоплательщиков; а сколько среди оставшихся было беглых и умерших, неизвестно. Кроме того, сенаторы считали нужным отменить очередной рекрутский набор и убавить комплект в полках до десяти драгунов и двадцати четырёх солдат на роту.[544]

Руководство Военной коллегии согласилось на некоторое уменьшение расходов на мундиры, амуницию и жалованье, предложило взимать треть подушной подати не деньгами, а провиантом и фуражом, ввести отпуска для солдат и офицеров и брать с купцов по 100 рублей за освобождение от рекрутской повинности при каждом наборе, но посчитало необходимым укомплектовать войска. С особым мнением выступил генерал-лейтенант Б. X. Миних: предложил два года войска «не рекрутовать», ввести отпуска для военных, уменьшить гарнизоны, располагать полки по квартирам в местностях с дешёвым провиантом и завершить работу по прокладке Ладожского канала для увеличения сборов с торговых судов (последнее отвечало интересам генерала — главного строителя канала).[545]

Но уже в январе 1726 г. генерал-лейтенант П. П. Ласси, генерал-майоры В. В. Долгоруков, С. А. Салтыков, И. И. Дмитриев-Мамонов, А. Я. Волков, П. Л. Воейков и пятеро бригадиров обратились к императрице с почтительным требованием, «чтоб армея всегда в добром содержании была». Речь уже не шла о сокращении расходов — армейская верхушка не считала возможным уменьшать подушную подать и убавлять численность гарнизонных или полевых полков. Вместо этого генералы требовали освидетельствовать, отчего произошли недоимки, и внушить «страх зборщикам и плательщикам», пополнить армию доимочными рекрутами и брать на нужды военных «из тех сборов, которые на статские росходы употребляются… понеже содержание армеи нужняе многих статских расходов».[546]

Генерал-прокурор Ягужинский уже потерял былое влияние, а потому Сенат не смог отстоять свою точку зрения. В марте 1726 г. был объявлен новый набор рекрутов и добор «недоимочных» за прошлые годы.[547] «Недоимки» пополнения были не случайны — подданные не горели желанием идти на царёву службу. Одним из своих последних указов, от 24 марта 1727 г., Екатерина повелела казнить за «богомерзкое дело» каждого десятого из намеренно отрубавших себе пальцы рекрутов; остальных ждали кнут, вырывание ноздрей и вечная каторга.[548]

Власти занялись взысканием прочих недоимок, для чего использовали офицеров и их «команды». Сразу же пошли жалобы воевод, земских комиссаров и магистратов на притеснения налогоплательщиков. Инструкция о посылке генералов для взыскания недоимок подушной подати за 1724 и 1725 гг. предписывала им рассматривать «обиды и разорения», причинённые населению, и судить виновных офицеров.[549]

Участие императрицы в споре сенаторов и военных не просматривается. Да и что она могла бы сказать по существу? Участвовавшая в петровских походах царица едва ли разбиралась в финансовой политике, но военных любила и старалась в меру сил уважить их. В итоге победили военно-дипломатические «конъектуры» и имперские цели внешней политики.

Но возвращаться к решению проблемы пришлось. Итогом состоявшегося обсуждения стал указ Екатерины Верховному тайному совету от 9 января 1727 г. Скорее всего, его сочинил кабинет-секретарь Макаров на основании ранее составленной им же совместно с Меншиковым, Остерманом и Волковым записки. Собственно, документ был перечнем задач, которые были поставлены в указанной записке: ликвидировать военную администрацию в провинции и передать подушные сборы воеводам, учредить Доимочную канцелярию, сократить штаты, «поправить» монетные дворы, ввести отпуска офицерам, утвердить новые источники финансирования (поземельные пошлины с пожалованных и продаваемых деревень и с дипломов и патентов на титулы и чины). Указ предусматривал создание двух комиссий, призванных изучить вопрос о размерах налогообложения и о расходах на армию, завершение работы над новым сводом законов и требовал восстановления Ревизион-коллегии, обязанной наладить строгий учёт движения денежных сумм.[550]

«Известно нам учинилось, что нашей империи крестьяне, на которых содержание войска положено, в великой скудости находятца и от великих податей и непрестанных экзекуций и других непорядков в крайнее и всеконечное разорение приходят», — гласил именной указ от 9 февраля 1727 г., открывавший после перерыва серию правительственных актов, направленных на ревизию петровской системы.[551]

Проводились прежде всего наиболее бесспорные меры. Военным надлежало срочно завершить все дела по переписи и отправляться к своим частям. Полки выводились с недостроенных полковых дворов в города, а ⅔ офицеров и солдат из дворян могли отправиться в отпуска, «чтоб деревни свои осмотреть и в надлежащий порядок привесть», но без жалованья. Сбор подушной подати переходил к провинциальным воеводам, которые имели дело непосредственно с помещиками и вотчинной администрацией. Лишались жалованья и низшие служащие учреждений, которые могли «довольствоваться от дел».[552]

С целью пополнения казны и улучшения финансовой отчетности были утверждены новые пошлины, созданы Доимочная канцелярия и обе предусмотренные указом от 9 января комиссии. Началось сокращение штатов — прежде всего местных учреждений и должностей в системе Юстиц- и Камер-коллегий. В январе 1727 г. Верховный тайный совет потребовал от всех учреждений предоставлять еженедельные ведомости о приходе и расходе; отныне это требование станет повторяться в каждое новое царствование и также тонуть в канцелярской рутине.

По инициативе Меншикова правительство решило выпустить легковесные медные пятаки общим номиналом в два миллиона рублей. Министры понимали, что эта мера приведёт к обесцениванию денег и вздорожанию товаров, но видели явное преимущество в том, что «денег будет в казне и в народе довольно».[553]

Синод ещё в июле 1726 г. разделили на два департамента; второй департамент состоял из светских чиновников и занимался судебными делами и управлением церковными вотчинами, все доходы с которых должны были поступать в «коллегию синодальной экономии» и не расходоваться без определения Камер-коллегии.[554]

Перечисленные решения были плодами достигнутого в окружении Екатерины I компромисса. Но обозначенный курс наиболее активно проводился в жизнь всего несколько месяцев. Короткое царствование императрицы подходило к концу; на первый план неизбежно выходила проблема престолонаследия — и для окружения Екатерины, и для дипломатов европейских держав.

Императрица отдавала видимое предпочтение своим дочерям и заявляла, что «зять ей ближе, чем великий князь». Австрийский двор по-прежнему считал законными права Петра, что не могло не раздражать Екатерину и вызывало её резкие заявления. Датский посол Вестфалей беспокоился за безопасность царевича и даже сообщал о намерениях объявить наследником Карла-Фридриха.[555]

По мнению значительной части дворян, именно маленький Пётр являлся законным наследником. Для «подлых» же подданных проблемы выбора как будто и не было. В Суздальской провинции «незнаемый человек» объявлял местным крестьянам осенью 1726 г. о будущей присяге и «посажении на царство великого князя Петра Алексеевича». Не успели власти срочно отправить туда для расследования капитана гвардии, как прапорщик Давыд Карпов в ноябре 1726 г., приехав из столицы в Старую Руссу, объявил: «Ныне будет коронация. Станут великого князя короновать на царство». Взятый под арест прапорщик рассказал, что это известие слышал повсюду «в народной молве», и следствие это подтвердило: о грядущей коронации и присяге толковали люди самых разных состояний — дворовые, монахи, крестьяне и солдаты.[556]

Своеобразной публицистикой того времени служили анонимные подмётные письма, в которых Меншиков сравнивался с Борисом Годуновым, а маленький Пётр — с царевичем Дмитрием. В подобном сочинении, объявившемся в столице в 1725 г., светлейший князь обвинялся в том, что «с голштинцами и с своею партиею истинного наследника внука Петра Великого престола уж лишили и воставляют на царство Российское князя голштинского»: «О горе, Россия! Смотри на поступки их, что мы давно проданы».[557] Другой такой листок в 1726 г. настолько взволновал Екатерину, что она несколько дней чувствовала себя плохо. За «объявление» автора сочинения было обещано целое состояние — две тысячи рублей и повышение в чине.[558]

Екатерина приказала было Феофану Прокоповичу сочинить церковное проклятие на «письмоподметчиков», отвергавших петровский устав о престолонаследии. Услужливый иерарх анафему написал, но сама же императрица отменила её оглашение:[559] воля монарха находилась в явном противоречии с представлениями подданных.

Сыграли свою роль и международные «конъектуры» в связи с заключением русско-австрийского союза. С конца 1725 г. великий князь начинает участвовать в придворных празднествах, и тогда же появляются проекты примирения интересов двух ветвей царского дома. Назначенный воспитателем царевича Остерман предложил женить Петра на Елизавете; но брак 11-летнего племянника и 17-летней тетки, несмотря на примеры библейских персонажей, была признан недопустимым.

Однако и тянуть с решением было невозможно — к нему подталкивали и союзнические обязательства, и болезнь императрицы. В Петербурге в конце 1726 г. был подготовлен вариант завещания Екатерины I: наследником становился маленький Пётр, которого планировалось женить на представительнице «рода любекского епископа», двоюродного брата голштинского герцога. Сам же князь-епископ Карл-Август считался подходящим женихом для младшей дочери императрицы; он изъявил предварительное согласие на брак и в октябре 1726 г. прибыл в Петербург для знакомства с будущей невестой. Герцог Карл-Фридрих должен был в обмен на Шлезвиг получить от Дании княжества Ольденбург и Дельменхорст и управление Лифляндией и Эстляндией с соответствующими доходами. Очевидно, что этот вариант был подготовлен голштинскими министрами, стремившимися удовлетворить и герцога, и Меншикова. Сведения о проекте двойного марьяжа уже стали известны дипломатам.[560]

Но светлейший князь, по всей вероятности, уже задумал женить Петра на одной из своих дочерей, в результате чего сам он смог бы породниться с царствующей династией и стать регентом при несовершеннолетнем государе. Этому замыслу способствовали усилия датских и австрийских дипломатов, считавших кандидатуру Петра наиболее соответствующей их интересам. По словам историка второй половины XVIII в. М. М. Щербатова, «цесарский двор прислал 40 тысяч рублёв в подарок госпоже Крамер, камер-фрау императрицы Екатерины Алексеевны, дабы она её склонила именовать по себе наследником князя Петра Алексеевича».[561] В личном письме Меншикову от 21 декабря 1726 г. император Священной Римской империи Карл VI обещал, что за «заслуги для общего интересу» намерен любезного князя в своём «особливом попечении имети и… нашу цесарскую милость со умножением явить».[562]

Датский посол барон Вестфалей в памятной записке своему королю утверждал, что именно ему принадлежала инициатива этого плана, и раскрыл механизм интриги. К ней были подключены австрийский посол граф Амедей Рабутин, «покровитель» датчанина князь Д. М. Голицын и его брат-фельдмаршал; последнему предлагалось породниться со светлейшим князем, выдав свою дочь за его сына.[563] Датский и австрийский дворы не только оказали Меншикову политическую поддержку, но и обещали ему крупные земельные владения — герцогство Коссель в Силезии.[564] Был ли именно Вестфалей главным действующим лицом этой пьесы, сказать трудно. Но, так или иначе, вмешательство иностранной дипломатии в российскую политику оказалось успешным, поскольку совпадало с интересами самого Меншикова.

Накануне Нового года об этом матримониальном плане стало известно при дворе. Но добиться желаемого удалось не сразу. В феврале 1727 г. Екатерина ещё заявляла, что престол принадлежит её дочерям, однако затем ситуация изменилась. Согласно депеше Маньяна от 14 марта, обе цесаревны и герцог упрашивали Екатерину не допустить такого поворота событий; «к ним присоединился и Толстой, с которым царица не посоветовалась раньше». Императрица колебалась, но в итоге после новых усилий Меншиков получил «подтверждение данного прежде согласия».[565]

В имеющихся источниках такой разговор, даже если он имел место, следов не оставил, тогда как о сопротивлении планам Меншикова сообщали и другие дипломаты. Вестфалей доносил своему двору: «Толстой прямо говорил Екатерине, что как скоро она согласится на этот брак, она погибнет, и вместе с нею её дочери и все». Пруссак Мардефельд докладывал о тайных интригах руководившего цесаревнами Толстого и о речи герцога, будто бы заявившего, что «по совершению этого дела царица и её дети будут находиться в руках Меншикова и участь их будет зависеть от него».[566]

Похоже, Екатерина при принятии ответственного решения и колебалась в зависимости от того, кто в данный момент оказывался рядом и сумел произвести на неё впечатление. Но дочери самостоятельной роли в политике не играли, а зять понял, в чьих руках сила, и стал торговаться; по сведениям Рабутина, он просил за своё согласие немалые деньги, брак своего двоюродного брата с Елизаветой и дальнейшую поддержку в борьбе за родной Шлезвиг.[567]

Важнейший вопрос решался уже за спиной императрицы. «Повседневные записки» Меншикова свидетельствуют, что с начала января 1727 г. маленький Пётр стал периодически посещать дворец светлейшего князя, а тот провёл серию консультаций с заинтересованными лицами. В том же январе он восемь раз принимал у себя Макарова. 14 февраля к Меншикову приехали лейб-медик Блюментрост и фаворит императрицы Сапега. После этого визита у Меншикова начались тайные беседы с Остерманом (отмечены в его «журнале» под 17, 18, 21, 25 и 27 февраля, 2, 4, 5, 6, 7, 11, 13 и 15 марта), Макаровым (17 и 24 февраля, 4, 10 и 13 марта), камергерами Р. Лёвенвольде (19 и 21 февраля, 2, 4 и 7 марта) и Сапегой (19 и 28 февраля, 4, 9 и 15 марта), герцогом Голштинским и его братом (23 февраля). В заключение Меншиков дважды встретился с австрийским послом Рабутином (11 и 25 марта) и нанёс визит герцогу (16 марта).[568] Можно предположить, что в течение месяца с лишним непрерывных переговоров князя и лиц из ближайшего окружения Екатерины были выработаны условия, на которых маленький Пётр получал престол, а Меншиков сохранял власть.

Однако закулисная активность вокруг государыни продолжалась. Помолвка её фаворита Петра Сапеги с Машей Меншиковой была расторгнута. 1 апреля Маньян сообщил, что назначение великого князя Петра наследником почти не вызывает сомнений. 5-го числа дипломаты ожидали официального извещения о браке и престолонаследии, но оно не последовало.[569] Меншиков встретил сопротивление со стороны вчерашних соратников: своего зятя генерал-полицеймейстера А. М. Девиера, П. А. Толстого, генерала И. И. Бутурлина.

В беседах между собой противники князя высказывали пожелания, чтобы императрица «короновать изволила при себе цесаревну Елисавет Петровну или Анну Петровну, или обеих вместе. И когда так зделаетца, то её величеству благонадёжнее будет, что дети её родные». Маленького Петра Толстой хотел «за море послать погулять и для облегчения посмотреть другие государства, как и протчие европейские принцы посылаютца, чтоб между тем могли утвердитца здесь каранация их высочеств». Более решительный Девиер пытался даже повлиять на самого великого князя — уговаривал его: «Поедем со мной в коляске, будет тебе лучше и воля, и матери твоей не быть уже живой».[570] Оппозиционеры жаловались друг другу, что к императрице им «двери затворены», и выражали претензии к Меншикову. Заслуженный генерал И. И. Бутурлин ворчал: «Служу давно, явил своё усердие царю в ссоре его с сестрой Софьею Алексеевною. Но ныне Меншиков что хочет, то и делает, и меня, мужика старого, обидел: команду отдал, мимо меня, младшему и адъютанта отнял».

Рабутин сообщал: вельможи думали, как «ввести перемену, смягчающую форму правления»; но суд по делу Девиера и Толстого в подобном умысле их не обвинял. Намерение же короновать одновременно двух принцесс (одна из которых была замужем за иноземным государем) и отправить за границу признанного наследника было способно только осложнить положение династии и спровоцировать новый тур борьбы за власть.

Можно заметить и нарождавшиеся группировки, так сказать, второго ряда. К их числу можно отнести «факцию», образовавшуюся вокруг княгини А. П. Волконской, куда входили её братья — молодые дипломаты А. П. и М. П. Бестужевы-Рюмины, «арап» А. П. Ганнибал, камергер С. Маврин, кабинет-секретарь И. А. Черкасов и член Военной коллегии Е. И. Пашков.[571] Бестужев-Рюмин вёл интригу, опираясь на австрийскую помощь, и стремился окружить мальчика и его сестру Наталью преданными людьми.[572]

Но до настоящего заговора дело не дошло; его главные участники не были связаны с гвардией и не располагали никакими «силовыми» возможностями: в собственной команде обер-полицеймейстера была едва сотня солдат. Герцог же оказался ненадёжным союзником — пытался выторговать у Меншикова право на управление завоёванными прибалтийскими территориями и доходы с них, а в итоге удовольствовался крупной денежной суммой, предназначенной его жене.

Не дал заговору созреть и Меншиков — пока его противники обменивались «злыми умыслами», а Толстой выбирал время для аудиенции у императрицы, он действовал. С 10 апреля светлейший князь вместе с семьёй переехал в апартаменты Зимнего дворца, чтобы держать ситуацию под контролем: у Екатерины началась горячка вследствие воспаления или, по позднейшему заключению врачей, «некакого повреждения в лёхком».

Французский резидент Маньян в донесении от 25 апреля (6 мая) сообщил о состоявшемся «в прошлое воскресенье» совещании министров. О соглашении Меншикова с герцогом и «императорским семейством» рассказали своему начальству и Рабутин, и Мардефельд (18 (29) апреля), и Лефорт (22 апреля (3 мая) 1727 г.); они отмечали, что в совещании с «верховниками» участвовали архиереи, сенаторы, гвардейские полковники и президенты коллегий. На заседании, по мнению дипломатов, и был найден компромисс: императором становился внук Петра I, но до шестнадцати или семнадцати лет он должен был находиться под опекой Верховного тайного совета.[573]

Подробнее всего о предложенном Меншиковым «плане» информировал венский двор 18 (29) апреля граф Рабутин: наследующий императрице Пётр II должен быть объявлен совершеннолетним по достижении шестнадцати лет — на этом якобы настаивал Толстой, опасавшийся наказания за свою роль в деле отца будущего государя. В состав Верховного тайного совета вводились обе цесаревны, которым полагалось и по 100 тысяч рублей в год содержания, и по миллиону рублей при замужестве; возникший было вопрос о необходимости присутствия мальчика-императора на заседаниях Совета и его праве созывать министров был отложен. Было решено немедленно начать переговоры о браке Елизаветы с любекским князем-епископом, причём цесаревна уже «объявила своё полное отречение от наследия престола». Как докладывал Рабутин, Меншиков рассчитывал после одобрения этого плана Екатериной немедленно провести присягу «всех знатных особ».[574]

Однако «журнал» Меншикова не сообщает о каком-либо совещании. В воскресенье 16 апреля не было и заседания Совета. В этот день светлейший князь с девяти часов утра находился в «покоях ея императорского величества», затем ушёл к себе обедать, «и при столе были сенатор князь Долгорукой, камергер Балк, генерал-лейтенант Лопухин, гофмаршал Шепелев; и в том же часу встав, изволил поитить паки к ея императорскому величеству; и пришед в 8-м часу, изволил з бывшими в то время господами в передней разговаривать. И по некоторых разговорах изволил приказать послать в Военную коллегию и объявлять, чтоб содержащихся от оной коллегии аммуничных целовальников и подьячего ис-под аресту свободить, а о протчих колодниках как из Военной коллегии, так и с протчих коллегий взнесть ведомости; и потом изволил сесть кушать». «При столе его светлости» из «верховников» присутствовал только Д. М. Голицын — вместе с А. В. Макаровым, генерал-адъютантом С. К. Нарышкиным и майорами гвардии И. И. Дмитриевым-Мамоновым, Г. Д. Юсуповым, С. А. Салтыковым, А. И. Ушаковым и людьми из окружения самого светлейшего князя — членами Военной коллегии генералами М. Я. и А. Я. Волковыми и кавалергардом А. И. Шаховским. Откушав, князь отпустил всех и «пошёл опочивать».[575]

Таким образом, 16 апреля Меншиков дважды посетил больную императрицу, от её имени объявил амнистию арестантам Военной коллегии и распорядился готовить такую же акцию по «колодникам», числящимся за прочими ведомствами. Кто были находившиеся в «передней» у опочивальни царицы «господа» и о чём говорил с ними Меншиков, источник не сообщает. Следовательно, есть основания усомниться в том, что важнейший вопрос о передаче власти решался на специально созванном собрании высших духовных и светских персон.

Зато «Повседневные записки» Меншикова зафиксировали его встречи с послом Рабутином (12 апреля), генерал-адмиралом Апраксиным (13 апреля) и кабинет-секретарём Макаровым (15 апреля). 17-го числа князь принял Г. И. Головкина и Д. М. Голицына, а затем посетил императрицу и дважды — Остермана. 18 апреля состоялась новая «аудиенция» с князем Голицыным и министром Бассевичем. В эти же дни прошли и заседания Совета (17–18 апреля без участия Меншикова), на которых, согласно журналу заседаний, «слушались» и обсуждались «иностранные дела», назначения на должности, финансовые вопросы — но не условия престолонаследия.[576] «Повседневные записки» Меншикова сообщают, что 1 мая князь поутру побывал в крепости и у императрицы, а затем «собрались во дворец некоторые министры и была консилия во аудиенс-каморе, а между тем его светлость изволил быть у барона Остермана»,[577] но журнал Верховного тайного совета за эту дату отсутствует.

Получается, что судьба престола решалась даже не «совещанием» высших чинов империи — пусть нелегитимным, но хотя бы представительным и формально единодушным, как это было при кончине Петра I, — а серией индивидуальных соглашений заинтересованных «сильных персон». 16 апреля Меншиков, очевидно, уже не обсуждал вопрос с собравшимися в «передней», а сообщил им о принятом решении.

Вскоре Екатерине стало лучше, о чём она сама уведомила Рабутина через камергера Р. Лёвенвольде. Может, поэтому в столице «для последнего дня апреля били в барабан и церквей в колокола на пожар тревогу» и специально зажгли какое-то «хоромное строение» — это была последняя шутка екатерининского царствования. В другом донесении посол сообщил: «план» князя был доложен Екатерине, и она «никакого неудовольствия не высказывала», — хотя и оговорился, что не знает, «какие настоящие чувства государыня питает по этому поводу». Однако она вряд ли что-то могла изменить — «партии» герцога и Меншикова достигли согласия. Светлейший князь был настолько уверен в прочности своего положения, что «с каждым днём обхождение его с великим князем становится всё фамильярнее».[578] Сам Рабутин позднее признался Карлу VI, что и он приложил руку к действиям в пользу великого князя, поскольку «поселял в некоторых лицах, способных содействовать либо мешать, надежду на вознаграждение от имени вашего императорского величества».[579]

Толстой и другие несогласные не смогли создать достаточно сильной «партии», чтобы заставить с собой считаться, и оказались в изоляции. 24 апреля после утреннего визита к Екатерине Меншиков «приказом ея императорского величества» арестовал во дворце Девиера — как писал Рабутин, «за непристойную радость» во время болезни императрицы и попытку отговорить мальчика жениться на дочери Меншикова. В этот день князь ещё дважды посещал государыню и имел «тайные разговоры» с Остерманом и Макаровым, а на следующее утро уже отдавал распоряжения в крепости, куда был доставлен арестованный.

26 апреля Меншиков отвёз наследника и его сестру Наталью на два дня в свой дворец на Васильевском острове; затем доставил обратно в «зимний дом» и развлекал «гуляниями» и медвежьей травлей.[580] В те же дни по распоряжению Меншикова камергер Лёвенвольде получил пять тысяч рублей на покупку двора.[581]

На следующий день была назначена следственная комиссия во главе с Г. И. Головкиным; там заседали те, кому светлейший князь доверял: Д. М. Голицын, генералы И. И. Дмитриев-Мамонов, Г. Д. Юсупов и «креатуры» Меншикова — генерал-майор А. Я. Волков и обер-комендант столицы Ю. И. Фаминцын. Указы царицы они получали вместе с сопроводительными письмами Меншикова, требовавшими скорейшего допроса подследственных.[582] «На виске» после двадцати пяти ударов кнутом Девиер назвал своих собеседников: генерал-майора Г. Г. Скорнякова-Писарева, молодого князя И. А. Долгорукова, церемониймейстера Ф. Санти, генерала А. И. Ушакова; они тут же были привлечены к делу. Следователи отправились допрашивать Бутурлина и Толстого; последний признался, что говорил о намерении короновать дочерей Екатерины.[583] Следствие по обвинению в подстрекательстве к «великому возмущению» было проведено в рекордный срок. При этом не были прояснены противоречия в показаниях арестованных, не привлекались свидетели.

Днём 6 мая Рабутин срочно отправил донесение: вчера у императрицы вновь начались «припадки», а сейчас ею «начала овладевать всё большая и большая слабость». Как следует из «журнала» Меншикова, 5 мая он с восьми утра до часа пополудни трижды посещал больную; итогом стал именной указ следственной комиссии представить на следующее утро краткий доклад по делу, а остальное «за краткостью времени оставить».[584] Но доклад и приговор по делу были готовы лишь к вечеру, в последние часы жизни Екатерины. Меншиков «для великой болезни ея императорского величества был во весь день» у её постели. Где-то рядом с царской спальней в такой же спешке им вместе с герцогом и Бассевичем готовилось завещание.

В следственном деле имеется копия приговора («сентенции») с указанием, что оригинал подписан Екатериной.[585] Но едва ли она могла незадолго до смерти читать оба документа, утверждать завещание и смягчать приговоры осуждённым. Однако есть известия, что в последний момент Екатерина пыталась воспротивиться воле Меншикова. Маньяну стало известно, что «за несколько дней до смерти царица самым положительным образом объявила Меншикову, что желает, чтобы ей наследовала на престоле цесаревна Елизавета»; о возникшем перед смертью Екатерины «проекте» сделать наследницами её дочерей упоминал в донесении от 6 мая Рабутин.[586] Сам Меншиков уже после описываемых событий рассказал датскому послу: «Знайте, между прочим, что императрица назначила было герцога генералиссимусом всех войск в империи с целью оставления престола своим дочерям. Принцесса благодарила свою мать за это в моём присутствии; она была тут же, когда императрица приказала мне объявить об этом всенародно. Это случилось за три дня до её кончины. Её сознание в это время было не совсем ясным. Я не мог допустить, чтоб эти гордые и ненасытные иностранцы забрали в свои руки правление моего отечества, которое мне дороже всего. Толстой — эта собака — хотел возвести на престол Анну Петровну, между тем как герцог сделался бы королём Швеции. Далее Толстой хотел ввести у нас шведскую форму правления».[587]

Но всё это уже не имело значения. Умиравшую императрицу, как и её супруга двумя годами ранее, изолировали от нежелательных влияний. Днём 6 мая гвардейские штаб- и обер-офицеры были вызваны во дворец, а солдатам велено не отлучаться из квартир и ожидать вестовых. К вечеру оба полка стояли вокруг дворца «на лугу» и тут же ночевали.[588] Заранее было приказано «в Камор-колегии принять вино и роздать в роты, а в ротах вино не вдрук раздавать: завтрашнего числа по чарке, а оставшее в понедельник роздать»[589] — во избежание чрезмерных эмоций у гвардейцев.

В тот же день первая из преемниц Петра I «с великим покоем преставилась» в девятом часу пополудни. Но приговор вступил в законную силу: Толстой был отправлен на Соловки, Девиер и Скорняков-Писарев — в Сибирь, Бутурлин — в своё имение, замешанные в деле Ушаков и Иван Долгоруков переведены из столицы в полевые полки. Манифест о раскрытии якобы имевшего место заговора был издан лишь 27 мая; уже от имени Петра II преступники обвинялись в злодейском умысле против его воцарения и «сватовства нашего на принцессе Меншиковой».[590]

Утром 7 мая в присутствии высших чинов империи Меншиков объявил о завещании Екатерины; секретарь Верховного тайного совета Василий Степанов огласил «тестамент», согласно которому престол переходил к Петру II. Но до совершеннолетия император «за юностью не имеет в правительство вступать»; назначались официальные опекуны: Анна, Елизавета, герцог Голштинский и члены самого Совета.[591]

Завещание не только вводило регентский совет при императоре, но и впервые в России устанавливало твёрдый и предсказуемый порядок занятия престола — кстати, впервые официально допускавший воцарение женщин. В случае смерти Петра II корона переходила к его сестре и дочерям Петра I Анне и Елизавете «с их потомствами». Оглашение «тестамента» завершилось присягой новому императору присутствовавших военных и гражданских чинов, а также полков гвардии, прокричавших «виват» вышедшему к ним Петру. На следующий день гвардии выдали деньги за январскую треть 1727 г.; ещё через несколько дней оба гвардейских и Ингерманландский полки, а также кавалергардская рота получили месячное жалованье, «не зачитая впредь в обыкновенную их дачу».[592]

Воцарение Петра формально не было переворотом — Меншиков успел вырвать у умиравшей Екатерины правовую санкцию. Однако Лефорт в донесении о событиях этого дня писал о различных настроениях высших чинов государства, среди которых было много противников Меншикова.[593] Тут же стали расходиться слухи, что императрица от Меншикова «нещастливое или отравленное питие получила»; этот «глас народный» отразился в документах архива самого князя и в воспоминаниях Ф. Вильбуа.[594]

«Тестамент» стал последней загадкой царствования Екатерины. Его текст сохранился в бумагах бывшего Государственного архива Российской империи и был опубликован в Полном собрании законов.[595] Там же хранится и протокол: «1727 маия 7 дня её императорского величества… тестамент в Верховном тайном совете при присутствии его императорского величества и как духовных, так и свецких слушали и во всём потому исполнять должны и повинны», — подписанный самим императором, его родной сестрой Натальей, герцогом Карлом-Фридрихом, принцессами Анной и Елизаветой, членами Верховного тайного совета, пятью духовными и тридцатью тремя светскими лицами.[596]

В том же деле хранятся две копии, снятые секретарём Совета Степановым и канцлером Головкиным; последний же сделал и запись о передаче им «завещательного письма» 10 августа 1730 г. Анне Иоанновне: «1730 августа 9 день в воскресение в Ызмайлове её величество государыня императрица изволила мне приказать, чтоб прислать завещательное письмо императрицы Екатерины Алексеевны с Васильем Степановым, и то письмо назафтрея 10 числа послал я в Ызмайлово к её императорскому величеству с Васильем Степановым, запечатав, и он, отвесчи, мне сказал, что он вручил самой ей, государыне, то письмо». Здесь же хранятся и конверты: на одном (с подписью Степанова и тремя печатями) сохранилась запись генерал-прокурора Н. Ю. Трубецкого: «Взят из иностранной коллегии 27 ноября 1741 году»; на другом, конца XVIII века, указано: «Подлинник».[597] Можно думать, что указанный текст является подлинником, который хранился в Коллегии иностранных дел, отправлялся к императрице Анне в Измайлово, а затем вновь потребовался при воцарении Елизаветы. Таковым его считали статс-секретарь Николая I Д. Н. Блудов, рассматривавший дела императорского Кабинета Павла I и Александра I, и историк князь Н. В. Голицын, изучавший его и оставивший на отдельном листке замечания.[598]

Однако в завещании отсутствует 12-й параграф, а в 3-м параграфе оставлен пропуск вместо цифры, обозначавшей возраст, до которого император должен считаться несовершеннолетним. Кроме того, текст исправлялся. Так, в 5-м параграфе начальные слова «и сим имеют» вписаны над строкой; в 9-м в строке «которые нам, а не короне принадлежат, у себя (и у своих) удержать» и в 14-м в строке «яко изменник на[ка]зан [быть] имеет» фрагменты, поставленные нами в скобки, также вписаны позднее над строкой; в 9-м параграфе во фразе «каждая из цесаревен, понеже от коронного наследства своего родного отца выключены» слово «выключены» первоначально стояло перед словом «своего», но было зачёркнуто.

Невразумительно составлен 11-й параграф: «Принцесу Елизавету имеет его любовь герцог Шлезвиг Голстинской и бискуп Любецкой в супружество получить, и даём ей наше матернее благословение; тако же имеют наши цесаревны и правителство администрации старатца между его любовью и одною княжною князя Меншикова супружество сочинить». Получается, что двоюродный брат Карла-Фридриха должен был одновременно жениться и на Елизавете, и на дочери Меншикова при посредничестве той же Елизаветы. Под текстом имеется подпись «Екатерина», сделанная рукой Елизаветы, что подтверждается сравнением с подписями цесаревны на приложенном к завещанию протоколе и на других указах.

Как объяснить содержащиеся в документе пропуски и ошибки? В своё время С. М. Соловьёв предполагал существование «исправленного русского текста» завещания, который затем был «истреблён» Анной Иоанновной; так же думали и некоторые другие историки.[599] Предположение выглядит логичным: завещание, несомненно, побывало в руках Анны Иоанновны, а по нему все племянницы Петра, в том числе и она, оказались устранёнными от престолонаследия.

После переворота 1741 г. императрица Елизавета пыталась выяснить судьбу «тестамента» матери у министров прежнего царствования. На допросе Остерман показал, что подлинная «духовная» Екатерины находилась в Верховном тайном совете, и предположил: «…не ухожена ль она от князя Меншикова?» Затем, когда ему была предъявлена записка канцлера Головкина о «взнесении» завещания к Анне Иоанновне, он подтвердил этот факт, но заявил, что совершенно не помнит, кто и когда это сделал и что потом случилось с документом. Интересно, что какой-то текст «духовной» Екатерины на немецком языке у хитрого министра явно был, что зафиксировано в «реестре писем и бумаг» Остермана и Головкина, составленном в Коллегии иностранных дел.[600] «Забывчивость» Остермана можно объяснить его личным участием в этом деле. Однако тогда получается, что взошедшая на престол Елизавета не смогла обнаружить подлинник или не считала таковым дошедший до нас текст, который был ею же подписан и «взят из Иностранной коллегии» 27 ноября 1741 г.

В литературе можно встретить заявления, что будущий канцлер А. П. Бестужев-Рюмин сумел выкрасть подлинник завещания, каким-то образом оказавшийся вместе с дочерью Петра I Анной в Голштинии,[601] однако они не соответствуют действительности. Протоколы Верховного тайного совета свидетельствуют, что 19 мая 1727 г. «тестамент» с подписями «канцлер граф Головкин запечатал своею печатью и положил на сохранение в ящик, в котором в коллегии иностранной хранятца государственные печати».[602] После смерти голштинской герцогини генерал-майор И. И. Бибиков доставил в Петербург из Киля «копию тестамента её высочества», то есть завещания Анны Петровны, а не её матери.[603]

Однако Бестужев-Рюмин упоминался не случайно. Молодой резидент в Гамбурге в 1733 г. получил на сохранение от арестованного голштинского министра барона Штамбке «сундучок и маленькую шкатулку» с секретными документами, которые голштинские власти потребовали вернуть и даже пытались выкрасть. Бестужев запросил начальство: «Не роспечатать ли оной сундучок и шкатулку для осмотрения во оных писем — не обрящется ли что в пользу вашего императорского величества интересу?» Ведь барон был одним из советников герцога и находился с ним в Петербурге в 1725 г. Увы, во вскрытом сундучке резидент обнаружил лишь письма самого герцога, его расписки и «старые прожекты и инструкции по разным корреспонденциям», которые положил обратно, подделав печати.[604]

Таким образом, завещание Екатерины не покидало пределов России. Нельзя исключить возможность уничтожения подлинника. Но что в таком случае считать подлинником? В 1728 г., отвечая на запрос русского правительства, голштинский министр Бассевич признал, что именно он «в самой скорости помянутое завещание сочинил». Трудился он не безвозмездно: Меншиков купил согласие герцога на воцарение Петра II целым рядом обязательств России в деле «шлезвицкого возвращения», обещанием выдать Елизавету замуж за герцогского брата, прощением герцогу всех полученных от русского двора сумм и признанием его прав на шведскую корону. Шесть из шестнадцати параграфов завещания касаются интересов герцога. Далее Бассевич рассказал, что герцог выпросил у Меншикова отступное в миллион рублей, из которых 100 тысяч надо было отдать самому Меншикову. Стороны поторговались: сумма «отката» князю уменьшилась до восьмидесяти тысяч, а остальные 20 тысяч получил за труды сам Бассевич.[605]

Вестфалей в записке королю, сочинённой в 1730–1733 гг., утверждал, что при жизни Екатерины Бассевичем и Штамбке был составлен только немецкий текст завещания. Но Екатерина скончалась прежде, чем его успели перевести, и Елизавета подписывала текст уже после смерти матери, но «с великой радостью в сердце после того, как прочла статью, разрешавшую ей выйти замуж за князя-епископа Любека». Это и дало Вестфалену основание назвать этот документ «величайшим подлогом».[606] Однако он не сообщал, что именно подписала Елизавета. Как указал в депеше от 6 (17) мая посол Рабутин, императрице «на подпись представлено было извлечение из пунктов для большей верности, пока не будет вполне выработана инструкция». По данным шведского посла Цедеркрейца, завещание не успели перевести на русский язык и составили некий «экстракт», подписанный Елизаветой.[607] О том, что именно Елизавета подписывала «набросок завещания», знал и Маньян; но он полагал, что «правильный» немецкий текст был написан уже позднее.[608]

В таком случае дошедший до нас русский текст является тем самым торопливо составленным «экстрактом», написанным рукой А. В. Макарова.[609] Очевидно, так считала и сама Елизавета, поскольку при восшествии на престол в 1741 г. всё-таки пыталась найти подлинное («немецкое»?) завещание матери, а не ту небрежно исполненную бумагу, которую когда-то сама же подписала.

Летом 1727 г. Совет повелел изъять у населения и из государственных учреждений все манифесты о деле царевича Алексея вместе с петровским указом о престолонаследии и приказал «впредь никому тех манифестов в домах своих ни под каким видом не держать и не читать».[610] Таким образом, важнейший государственный акт — петровский устав 1722 г. — с одной стороны, не был отменён, с другой — вроде бы признавался недействительным. При этом никакого нового закона публично не объявлялось: завещание Екатерины I осталось неизвестным большинству подданных, и они присягали по прежней форме Петру II и его наследникам, которые «по соизволению и самодержавной её от Бога данной власти определены».

Зато за границей не успели российские представители при европейских дворах получить указания об опровержении «разглашений» по делу Девиера и Толстого, как появились «фальшивые копии» завещания Екатерины. Русский посланник в Вене Ланчинский объяснялся по этому поводу сначала с австрийскими министрами, а затем с местными «газетирами» — те упорно отказывались раскрывать свои источники информации, но согласились опубликовать опровержение.[611] По мнению Коллегии иностранных дел, утечка пошла от голштинских министров.[612] Российскому внешнеполитическому ведомству ничего не оставалось, как признать эту публикацию подложной, хотя её текст был как раз исправнее отечественного «подлинника»: там проставлен возраст совершеннолетия императора Петра II (16 лет) и наличествует 12-й параграф о его браке с дочерью Меншикова.[613]

Такая ситуация вокруг важнейшего государственного документа показала отсутствие не только прочных правовых традиций, но даже элементарного порядка в важнейшем вопросе российской государственности. В 1727 г. ещё не было открытой схватки за власть — «партии» сумели договориться, пусть и ценой крушения надежд Екатерины. Однако политический компромисс, приведший к дезавуированию петровского устава о наследии престола 1722 г., не был закреплён юридически. В России наступала «эпоха дворцовых переворотов». Через некоторое время соперничавшие «партии» перестанут обращать внимание на правовые акты, а дворцовые «революции» задним числом будут объяснять божественным промыслом и единодушной волей подданных.

Воцарение Петра II стало последним успехом светлейшего князя. Однако завещание Екатерины гласило, что вместе с ним «администрацию имеют вести наши обе цесаревны, герцог и прочие члены Верховного тайного совета». В тот же день 7 мая Меншиков стал адмиралом, а его сын — обер-камергером, то есть занял руководящую должность при дворе Петра II. Меншиков сразу же начал «расплачиваться» со своими сторонниками: Ю. Фаминцын был повышен до генерал-майора, А. Волков — генерал-лейтенанта; оба получили «деревни» из конфискованных имений Толстого и Девиера. И. И. Дмитриев-Мамонов был произведен в подполковники гвардии, Головкин и Голицын получили по пять тысяч рублей, а Остерман — шесть тысяч. Одновременно Остерману была пожалована вотчина; но вице-канцлер (едва ли не единственный случай в то время) отказался от подарка, и «отписные» владения вернулись в дворцовый фонд.[614]

Уже через несколько дней, 12 мая, Верховный тайный совет вместе с Меншиковым счёл, что «государыням цесаревнам не о важных делах протоколов крепить не надобно». Дочери Петра I, таким образам, были фактически выведены из регентского совета — в его заседаниях они не участвовали; лишь на пяти заседаниях появился и герцог.[615] По форме это являлось нарушением только что объявленного завещания, то есть «тихим» дворцовым переворотом. В тот день светлейший князь стал российским генералиссимусом, хотя по Воинскому уставу Петра I «сей чин коронованным главам и великим владетельным принцам только надлежит».

Князь перевёз Петра в свой дворец на Васильевском острове; в Петербурге свирепствовала оспа, и Меншиков распорядился, чтобы никто из больных и их родственников не смел приближаться к его резиденции. Светлейший старался постоянно держать царя при себе: вместе с ним садился за обеденный стол, возил его то на конный, то на галерный двор, совершал развлекательные поездки по городу, в Кронштадт и свою загородную резиденцию Ораниенбаум.

Сразу же после похорон Екатерины (16 мая) начались приготовления к обручению Петра II с Марией Меншиковой. После консультаций правителей страны с церковными деятелями 25 мая 1727 г. Феофаном Прокоповичем был совершён обряд обручения. Синод повелел во всех церквях России поминать рядом с Петром II «обрученную невесту его благоверную государыню Марию Александровну».[616] Для неё был создан двор из камергеров, фрейлин, гайдуков, лакеев, пажей, во главе которого стояла свояченица Меншикова обер-гофмейстерина Варвара Арсеньева, с бюджетом в 34 тысячи рублей.

Перед смертью императрицы Меншиков и другие представители правящей верхушки в последний раз выказали способность к компромиссу; это позволило несколько разрядить «переворотную» ситуацию. После своего триумфа Меншиков уже полагал компромиссы излишними. Первым делом он разгромил кружок А. П. Волконской,[617] затем выдворил из России Анну Петровну вместе с её мужем-герцогом.[618]

Был упразднён Кабинет, кабинет-секретарь Макаров, по его позднейшим словам, «посажен… бывшим Меншиковым к испорченым делам в Камор-колегию в неволю»; его заместитель И. А. Черкасов переведён в обер-секретари Синода. Отправился в Сибирь по воле Меншикова обер-церемониймейстер граф Санти как «в тайном деле весьма подозрительный». Под военный суд был отправлен генерал-фискал Алексей Мякинин, в своё время выявивший злоупотребления князя. В июле 1727 г. получил отставку сенатор А. А. Матвеев.

Юный царь внешне соответствовал предназначенной ему роли: не разлучался с детьми своего опекуна и интереса к государственным делам не проявлял. Единственное известное его увлечение — охота — тоже контролировалось Меншиковым, который сопровождал Петра в поездках по окрестностям Петергофа. Там же для игры и обучения императора в июле 1727 г. была заложена «потешная» крепость Петерштадт.[619]

Сам же князь находился на вершине славы. «На меня извольте быть благонадёжны»,[620] — обращался к «высокорождённому любезному дяде и князю» в личном письме глава Священной Римской империи Карл VI. Однако его посол Рабутин уже 20 (31) мая предупреждал: в интересах Вены предложить Меншикову «княжескую аренду» в Силезии, но возможен и «упадок кредита» князя — сестра императора сообщила, что тот «внутренне питает к предлагаемой ему невесте большое отвращение».[621]

Готовилась к изданию монументальная биография «Заслуги и подвиги его высококняжеской светлости князя Александра Даниловича Меншикова», авторы которой на всякий случай указывали и на его происхождение от «древней польской фамилии», и даже на его отношение к удельному князю Андрею Васильевичу, брату Ивана III. Перечень заслуг Меншикова, который «как Иосиф в Египте, счастливо управлял государством», дополнялся оправданием его растрат: на армию, придворный штат и подарки послам князь расходовал «собственные деньги», то есть содержал самого Петра I и его двор.[622] На возвышение Меншикова отреагировала и изящная словесность: в только что сочинённой «Пьесе о воцарении Кира» прославлялся «первосоветник» Гарпаг, сумевший спасти и сделать царём юного Кира вопреки воле его деда.[623] Сам же Александр Данилович предполагал закрепить своё родство с династией, женив сына на сестре Петра Наталье; тогда при любых случайностях страной управляли бы его потомки.

Летом 1727 г. Меншиков карал и миловал, раздавал своим приверженцам имения, как стало потом известно из поданных в Сенат жалоб. Он взял под собственную «дирекцию» дворцовое ведомство[624] и позволял себе вмешиваться в церковные дела: требовал от Синода не «производить» в сан архимандрита Александро-Невского монастыря до его личного прибытия и рассмотрения кандидатуры.[625]

Гвардейские офицеры уже почтительно требовали от Верховного тайного совета наград: «А есть ещё деревни нерозданные Петра Толстова». «За службу при взятье Антона Девиера» приходилось отписывать гвардейцам по 30–40 дворов.[626] «Записка о раздаче деревень» из архива князя показывает, что за «деревнями» опальных выстроилась целая очередь претендентов с возраставшими аппетитами: так, майор гвардии С. А. Салтыков оценил свои заслуги в 616 дворов из конфискованных владений Толстого, а получил только 202.[627] В начале «эпохи дворцовых переворотов» раздачи были ещё невелики: лишь доверенные лица, как Алексей Волков, получали помногу (288 дворов); выдачи остальным были гораздо скромнее: 93 двора преображенскому подполковнику И. И. Дмитриеву-Мамонову, 65 дворов генералу К. Гохмуту, 55 дворов Варваре Арсеньевой.

Сам же князь в 1727 г. практически не посещал Военную коллегию, всё реже бывал на заседаниях Верховного тайного совета и подписывал, не читая, их протоколы[628] — и тем самым выпускал из рук контроль над гвардией и государственным аппаратом; даже его «креатуры», как член Военной коллегии Егор Пашков, в частных письмах весьма нелестно отзывались патроне.

22 июня светлейший заболел и оказался прикованным к постели. В предсмертном обращении к Петру Меншиков не только просил его выполнить свои обещания в отношении невесты, но и сумел подняться до государственного уровня и указать царю на ожидавшие его трудности: «Восприяли вы сию машину недостроенную, которая к совершенству своему многова прилежания и неусыпных трудов требует». Князь призывал воспитанника к тому, чтобы все его «поступки и подвиги изобразовали достоинство императорское»; предостерегал его от людей, «которые похотят вам тайным образом наговаривать»; зная нрав мальчика, он советовал «в езде так и в протчих забавах умеренно и осторожно поступать».[629]

В том же письме Меншиков высказал доверие Остерману, которому в другом послании поручил заботу о своих жене и детях. Но именно Андрей Иванович и подготовил переворот, свергнувший Меншикова. Однако Остерман обладал развитым чутьём и умением спрятаться за чужую спину, а на первом плане действовали князья Долгоруковы — Алексей Григорьевич и его сын, семнадцатилетний Иван, с разрешения Меншикова вернувшийся ко двору.[630] Новые фавориты взамен надоевшего учения предоставили мальчику гулянья и игры.

После выздоровления регента начались его столкновения с императором: дипломаты докладывали, что Меншиков присвоил деньги, поднесённые царю; что тому вовсе не нравилась его невеста. Светлейший же позволил себе публично делать выговор за то, что «всего неделю он выдал царю 200 рублей, и уже ничего не осталось», и забрал подарки императора Карла VI племяннику.[631] В то же время документы Верховного тайного совета показывают, что сам князь свободно распоряжался дворцовыми суммами; в одном только 1727 г. он позаимствовал 200 тыс. рублей.[632]

В таких обстоятельствах даже разумные распоряжения Меншикова о прекращении денежных трат по прихоти ребёнка должны были восприниматься Петром — с помощью новых друзей — как покушение на его власть. В августе иностранным дворам было известно, что во время одного из столкновений Пётр закричал на Меншикова: «Я тебя научу, что я — император и что мне надобно повиноваться!»[633]

Детали развязки остаются скрытыми от нас; только граф Рабутин сообщил о беседе с Остерманом 2 сентября: очевидно, тот решился подготовить союзника к будущей перемене. Из этой беседы австриец узнал о готовившемся смещении Меншикова и участии в подготовке этой акции канцлера Головкина, во дворце которого как раз в это время гостил император.[634] Ни на именины к Меншикову, ни на освящение новой церкви в Ораниенбауме Пётр не приехал; не было среди гостей и Остермана. «Весь двор находился в ожидании перемены» — записал в донесении от 5 (16) сентября прусский посол Мардефельд. Только сам князь как будто ничего не подозревал: его «поденные записки» фиксируют обычный распорядок дня, всё тех же посетителей и привычные «забавы» в виде карт и шахмат. «Забавлялся в шахматы» Меншиков и 4 сентября, когда приехал в Петергоф; но свидание было кратким, и остаться наедине с императором ему не удалось.

На следующий день Меншиков почувствовал недоброе и отправился выяснять отношения с Остерманом, которого назвал «атеистом» и угрожал ссылкой в Сибирь. Видимо, разговор был очень острым: даже невозмутимый Остерман заметил, что и он хорошо знает человека, который вполне заслужил колесование.[635] Меншиков явно не обладал дипломатическими способностями, чтобы изменить стиль обращения с «неблагодарным» мальчишкой и выйти из конфликтной ситуации. Затем он сделал новую ошибку — уступил поле боя противникам и вернулся в Петербург.

Он явно не знал, что предпринять: 6 и 7 сентября то появлялся на заседаниях Совета, то говорил о желании отойти от дел и уехать на Украину, то вызывал обратно им же высланного учителя Петра II Зейкина (вероятно, на замену Остерману)[636] и приказывал фельдмаршалу М. М. Голицыну «поспешать сюда как возможно».[637]

7 сентября Пётр переехал из дворца Меншикова в «Новый летний дом» у Невы. На следующее утро князю было объявлено о домашнем аресте. На улицах под барабанный бой зачитывали именной указ: император изволил «от сего времени сами в Верховном тайном совете присутствовать, и всем указам быть за подписанием собственныя нашея руки» и запрещал исполнять любые распоряжения Меншикова.[638] Х.-Г. Манштейн в мемуарах упрекал Меншикова в роспуске по квартирам своего Ингерманландского полка, «который… внушал немало уважения врагам князя». Однако едва ли солдаты и офицеры осмелились бы сопротивляться приказам законного императора, тем более что гвардейские полки 7 сентября получили от Петра приказ «никаких иных указов не слушать и не исполнять кроме того, что вам от генерал-поручиков и маэоров гвардии нашей князь Григорья Есупова и Семёна Салтыкова нашим именем повелено будет».[639]

Упомянутый именной указ от 6 сентября в очередной раз изменял устройство верховной власти. Государь объявлял себя вступившим «в правительство» (то есть совершеннолетним); тем самым регентство Верховного тайного совета упразднялось и он превращался в прежнее совещательное учреждение «при боку нашем». Так следом за Меншиковым был ещё раз нарушен «тестамент» Екатерины I и совершён государственный переворот, который как будто и не был замечен окружающими, хотя означал ликвидацию регентских полномочий Верховного тайного совета.[640]

9 сентября в Совете появился и сам Пётр; до его прихода Остерман представил присутствовавшим записку о «винах» Меншикова. Единогласным решением тот был лишён званий, чинов и орденов и приговорён к ссылке в дальнее имение — городок Ораниенбург под Рязанью. Подписанный императором «в своих покоях» приказ об этом также принёс Остерман.[641] Сам князь, его жена и дети пытались обращаться к царю с письменными и устными просьбами о помиловании. Возможно, Пётр какое-то время колебался: сохранились противоречивые известия о его поведении в отношении жены Меншикова и своей невесты.

Устранение министра-временщика показало, что такая ситуация была ещё недостаточно отработана: свергнутый правитель России отправился в ссылку в роскошной карете с целым караваном пожитков и прислуги. В дальнейшем подобные «падения» будут проходить уже по иному сценарию: с немедленным арестом, следствием, предрешённым приговором и автоматической конфискацией движимого и недвижимого имущества.

В данном же случае события разворачивались постепенно, новые правители будто чего-то опасались. Но с «клиентами» Меншикова уже не стеснялись: в сентябре-октябре 1727 г. были сняты с постов столичный комендант Ю. Фаминцын, кавалергард и майор гвардии А. И. Шаховской; член Военной коллегии А. Я. Волков лишён чинов, а секретарь князя А. Яковлев — вотчин. Ушёл в отставку генерал-лейтенант М. Я. Волков, под следствие попал адмирал М. Змаевич.[642] В Военную коллегию были назначены Г. Д. Юсупов и Б.-Х. Миних.[643] Однако кадровые перемены затронули только военное ведомство, на составе Сената и других учреждений смещение Меншикова не отразилось (см.: Приложение, Таблица 1).

Новым в политической практике было и то, что «падение» временщика вызвало международные осложнения. Инструкции послам в Вене и Берлине предписывали доказывать союзникам, что «для некоторых важных причин князя Менщикова от всех дел отлучили», но «управление дел в ымперии нашем по-прежнему з добрым порядком продолжается». Ланчинский докладывал о беседах с австрийцами «в презерватив против всяких лживых толкований», в которых он подтверждал, что Россия будет соблюдать только что заключённую конвенцию о посылке войск на помощь Австрии.[644] Послу в Пруссии А. Г. Головкину тоже пришлось уверять, что «перемена с ним, князем Меншиковым, никакой отмены в ыстинной вашего и. в. дружбы к его королевскому величеству не принесёт».[645]

Западная пресса осенью 1727 г. также обсуждала события в России. Лейденские «куранты» печатали фантастическую биографию временщика («Жизнь и природа князя Меншикова»): как молодой Меншиков торговал пирожками, был замечен Петром, стал любовником дочери коварного «князя Амильки» и разоблачил его заговор против царя. Кёльнские и франкфуртские «ведомости» сообщали в качестве достоверных фактов известия о том, что фаворит приказал убить послов к австрийскому двору, чтобы отобрать у них царские подарки; их читатели узнавали о сказочном богатстве министра («9 миллионов облигаций или бильетов иностранных банков») и его коварных замыслах «младолетнего монарха погубить». Помимо интереса к фортуне министра, в публикациях можно отметить и ещё одну тенденцию: их авторы связывали судьбу Меншикова с успехом реформ и положением иностранцев в России. Они помещали известия о том, что «между россиянами и иностранцами немалые драки произошли», но успокаивали читателей: новый царь испытывает почтение «ко всем нациям» и запрещает обижать иностранцев «под смертным наказанием».[646]

В конце 1727 г. после сообщения русского посла в Швеции Николая Головина о связях Меншикова со шведским сенатором Дибеном и возможном получении им денег от шведов за сведения о внешнеполитических планах России начался новый розыск. Осенью 1727 г. Лефорт и Маньян передавали расходившиеся по столице слухи о якобы найденных в бумагах светлейшего князя планах изменения состава Верховного тайного совета (вместо Апраксина, Головкина и Остермана туда предполагалось ввести генералов Чернышёва, А. Я. и М. Я. Волковых), о намерениях заменить своими людьми офицеров Преображенского полка и даже занять 10 миллионов талеров у прусского короля, чтобы самому «взойти на престол русский».[647]

Большинство подобных толков, как и сообщаемые современниками сведения о несметных богатствах князя, не соответствуют действительности. Но характерно само развитие подобных обвинений: во-первых, признание роли гвардии и попытки (мнимые или реальные) Меншикова, как и других непопулярных правителей (Бирона, Петра III), изменить её состав; во-вторых, первый опыт обвинения павшего министра в предосудительных связях с иностранным двором, что в какой-то мере являлось отражением возросшей роли страны в европейской политике.

Однако обвинители ещё не имели опыта ведения таких процессов, чтобы убедительно обосновать «вины» недавнего правителя или сфабриковать их. Заготовленный манифест о его преступлениях так и остался неопубликованным: большинство обвинений в адрес Меншикова (в перевозе царя в свой дворец, неуважении к его бабке-царице, издании указов) либо выглядело неубедительно, либо не соответствовало действительности.[648]

В эпоху абсолютных монархий фаворитизм становится особым институтом в силу сосредоточения колоссальной власти в руках одного и не всегда выдающегося по способностям человека. В России 1725–1730 гг. этот институт переживал период становления: одни, не успев утвердиться в роли, сходили безвестными со сцены (П. Сапега); другие заняли своё место в придворном мире (братья Лёвенвольде); третьи претендовали на исключительную роль правителя государства (Меншиков). В последнем случае князю предоставлялась возможность проявить себя в качестве государственного деятеля уровня Ришельё или Мазарини.

Однако такая роль оказалась Меншикову не по силам. Его запросы не поднялись выше имений, титулов, почестей, а также выделки фальшивых гривенников и выпрашивания герцогства и новой кареты у австрийского императора. Иностранные дипломаты стремились удерживать князя в рамках нужного политического курса, соответственно расценивая его в качестве «капитала, приносящего… нам большие кредиты», по утверждению австрийского посла Рабутина.[649]

Размах и произвол действий временщика, как можно полагать, характерны для раннего этапа формирования российского фаворитизма, когда его носители ещё не представляли себе границ дозволенного. Вероятно, личному другу Петра Великого и выходцу из низов было особенно трудно эти границы осознать. Более тонко чувствовавшие ситуацию дипломаты сетовали: Меншиков демонстрировал «суровость» и управлял, «как настоящий император», вместо того чтобы вести себя «по правилам»: оказывать милости, заручиться доверием царя, его сестры и членов Верховного тайного совета.[650] Сам князь, похоже, этого так и не понял и оттого был таким беспомощным в последние дни перед крушением.

Лёгкость свержения регента во многом была его собственной заслугой: именно Меншиков и его сторонники обеспечили воцарение Екатерины, а затем — вопреки её воле — вступление на престол Петра II с последовавшим нарушением только что составленного завещания императрицы. Правовой и моральный вакуум на самом верху политической системы вёл к «переворотным» методам борьбы — ив данном случае обернулся против самого Меншикова. Упоение властью привело князя к конфликтам с царём и его окружением и репрессиям по отношению к недавним союзникам. Чины и титулы не могли заменить утраты прежних сторонников и «приводных ремней» в рядах гвардии и высшей бюрократии: за время своего короткого регентства он не произвёл принципиальных кадровых назначений (см.: Приложение, Таблицы 1 и 2).

Так начавшееся ещё в конце XVII в. «переворотное» устранение политических фигур с исключением их не только из властного круга, но и из всей «нормальной» жизни — лишением чинов, «чести», имущества (в оборот войдут формулы «бывший Меншиков», «бывший Бирон») — станет нормой в послепетровской России. Атмосфера нестабильности будет способствовать развитию политических конфликтов, в которых проигравший терял всё. Лишь к середине века институт фаворитизма встроился в систему российской монархии: «случайные люди» заняли в ней своё место, их взлёты и «отставки» стали проходить, не вызывая переворотов с опалами и ссылками.

Оценки короткого царствования Петра II как возвращения к власти «боярской аристократии», намеревавшейся «возродить старые формы власти»,[651] представляются излишне однозначными. В переписке дипломатов при российском дворе можно найти неоднократно высказываемые опасения победы «старомосковской партии» при дворе и «ужаснейшей революции», которая вернула бы страну к «прежнему состоянию». Однако существовали ли реальные основания для столь панических настроений?

Впечатления дипломатов от российской действительности во многом зависели от политического курса представляемых ими держав и успехов их миссий в России.[652] Наиболее тревожными были донесения представителей Австрии и Испании — они воспринимали изменение петровских порядков как ослабление союзной России: «Как скоро древние фамилии будут находиться у кормила правления, русские мало-помалу возвратятся к прежним формам общежития и станут по-прежнему относиться равнодушно к политическим делам в Западной Европе; Россия лишится всякого значения, и союз с нею не окажется выгодным», — полагал в 1728 г. испанский посол при дворе Петра II Хакобо Франсиско Фитц-Джеймс Стюарт, герцог де Лириа-и-Херика.[653] Его задачей было подвигнуть Россию на интервенцию в Англию, чтобы вернуть престол «претенденту» Якову III Стюарту. Герцог был с почётом принят при дворе, но России союзники были важны прежде всего «для нынешних наших персидских дел», а вмешательство в конфликты, далёкие от интересов страны, в планы русского правительства не входило. Неудивительно, что в донесениях де Лириа звучит раздражение на «хитрых и лукавых» московитов, питавших «ужасную ненависть» к иностранцам.

Однако эти обвинения в адрес «старой русской партии», как правило, безымянны. Но как только автор оценивал конкретных и знакомых ему лиц, его отношение менялось: тем же Голицыным он давал отличную характеристику. Пётр II представлялся ему «гарантом» прежнего курса; в сестре царя дипломат видел покровительницу иностранцев. Посол отметил качество продукции российских мануфактур, гвардию считал «лучшим войском», а флот — подготовленным к войне со Швецией.[654] «Партии» Голицыных и Долгоруковых де Лириа называл противниками иностранцев, но признавал, что они вели борьбу за придворные и государственные посты; к этому же (а не к возвращению допетровских порядков) стремились другие придворные группировки, выступавшие против стоявших у власти кланов.[655]

Обжившиеся в России дипломаты, как прусский посол Густав фон Мардефельд, хотя и сообщали про «старорусскую партию», но не верили в «большую русскую революцию», поскольку никто в правящем кругу не намерен был отказываться от «славы или завоеваний своей родины».[656] В представлении дипломатов гарантией европеизации являлась именно самодержавная власть, и «смягчение формы правления» оценивалось как движение в попятном направлении — «к прежней форме общежития».[657]

Представителям противоположной группировки — дипломатам Англии и Франции — ситуация в России также не виделась катастрофической. По мнению Маньяна, члены «старорусской партии» (этот термин впервые был использован даже не самим дипломатом, а его начальством в Париже[658]) были недовольны дороговизной в Петербурге и удаленностью его от своих вотчин, но не собирались ликвидировать новую столицу, флот и международную торговлю. Деятельность этой «партии» признавалась даже полезной, поскольку препятствовала планам венского двора. Француз отмечал «рознь» между министрами, но при этом видел и неизменность курса внешней политики, и единство «в деле поддержания спокойствия внутри страны». Высказывания о «грубости» и «грязном корыстолюбии» русских появляются как раз в тот момент, когда все попытки французской дипломатии изменить внешнеполитический курс России и заключить торговое соглашение оказались безуспешными.[659] Английский же консул Клавдий Рондо, напротив, был доволен расположением «старорусской партии» к англичанам и рассчитывал на скорое заключение торгового договора.[660]

Кажется излишне категоричным полагать, что меры послепетровских правительств (упразднение местных органов коллегий и изменение системы местного управления[661]) стали следствием осознания членами Верховного тайного совета «непригодности существующей системы»[662] или являлись «возвращением к старине» и «шагом назад в ходе централизации государства».[663] Скорее это была некоторая либерализация петровской системы, на которую могло и способно было пойти правительство в условиях, когда «об убавке расходов на армию опасно и думать».

Были отменены «поворотный сбор» с въезжавших в город возов и пошлины с продажи кораблей, построенных русскими купцами на отечественных верфях; монополии на торговлю табаком и солью, разработку слюды; разрешено «каменное строение» не только в Петербурге, но и в других городах. При Петре II в 1729 г. появился Вексельный устав, действовавший без принципиальных изменений до XIX в. Тогда же был ликвидирован институт фискалов, которых было велено определить «в военную службу и к делам и в отставку».[664] Купцы обрели право заграничной торговли через Архангельск, а дворяне могли свободно «продавать домашние свои товары, которые в собственных их деревнях и у них и у крестьян их имеются». Насильственно переселённые в столицу обыватели получили возможность «увольнения» и продажи своих домов.[665]

Эти мероприятия несколько облегчали регламентацию внешней и внутренней торговли; но приняты они были прежде всего в надежде на увеличение казённых доходов и не ставили на первое место заботу о «купечестве». Поданный в 1727 г. в Коммерц-коллегию перечень основных просьб российских купцов показывает, что их главные требования (освобождения от постоев и разорительных городских «служб», сохранение Главного магистрата) не принимались в расчёт.[666]

Правительство не спешило приватизировать государственные предприятия «в вольную компанию». Либерализация тарифа вызвала у купцов опасения по поводу сбыта отечественной продукции, тем более что иноземцы свои товары провозили «тайно», торговали в розницу и заключали подряды. Из всех поданных купеческих «мнений» позднее были осуществлены только отмена монополии на соляную и табачную торговлю и введение русских браковщиков в порту.[667]

Ломка петровской конструкции управления также не была радикальной, несмотря на возможное субъективное стремление взять за образец старые добрые времена, «как было до 1700 году».[668] Модернизация центральных управленческих структур стала необратимой, несмотря на некоторое урезание должностей — заметим, начавшееся ещё при жизни Петра, обеспокоенного резким увеличением количества приказных.

Например, так и не удалось «сократить» Берг-коллегию: важность данной отрасли и наличие местных органов горного ведомства заставляли сохранять центральный аппарат под иными названиями: «Правление горных и рудокопных дел», «Генерал-берг-директориум». История воссозданного Сибирского приказа показала, что возвращение к традициям управления XVII в. была неосуществима в условиях сложившихся отраслевых органов центрального управления и сильной губернаторской власти.[669] Анализ изменений регламентов Вотчинной коллегии и практики деятельности Верховного тайного совета свидетельствовал не о возвращении к старине, а о дополнении петровских новаций «тем, что там прежде выработалось положительного», или приспособлении их к укладу русской жизни.[670]

На местах отмена петровских порядков также не была абсолютной. Сохранилось и развивалось губернское административно-территориальное деление: в 1726–1727 гг. появились Новгородская, Смоленская и Белгородская губернии. Ликвидация многих звеньев местного аппарата была скорее вынужденной: бюрократизация управления постоянно наталкивалась на отсутствие финансовых возможностей и подготовленных кадров. Результатом стало хроническое «малолюдство подьячих при многодельстве в канцеляриях», из-за чего к делам порой определяли даже шведских военнопленных и грамотных уголовных преступников. Но и подданные были неспособны разобраться в компетенции новых учреждений, при неумении и нежелании и тех и других действовать в рамках закона.

Логично вслед за М. М. Богословским признать, что петровские административные новшества «опережали общество».[671] Стоит вспомнить и о том, что «шляхетство», обсуждавшее зимой 1730 г. планы устройства верховной власти, не интересовалось местным управлением; этот интерес проявился позднее — в дворянских наказах 1767 г. — и послужил предпосылкой проведения губернской реформы Екатерины II. Правда, внезапная отмена новых местных учреждений усиливала беспорядок и порождала новые проблемы. Весной 1727 г. Сенат забрасывали запросами: что делать с оставшимися после вывода расквартированных войск полковыми дворами и находившимися на них лошадьми; кто должен караулить «колодников» в провинциальных канцеляриях; в чём заключаются теперь обязанности земских комиссаров и как поступать с офицерами, которые не принимают всерьёз «промемории» подьячих и не сдают дела.[672]

В царствование Екатерины I и Петра II страна продолжала более или менее успешно усваивать «плоды» преобразований Петра I. Не был изменён и намеченный в 1726–1727 гг. внутриполитический курс, где частичные «полехчения» проводились в рамках той же самой петровской системы. Не произошло смены кадров на руководящих постах в коллегиях и канцеляриях, за исключением опалы Меншикова и отставки П. П. Шафирова из президентов Коммерц-коллегии в 1728 г.

В сфере фискальной политики критика петровских порядков также не привела к каким-либо серьёзным изменениям. Комиссия о подати во главе с Д. М. Голицыным признала, что подушное обложение является более тяжёлым, чем прежнее подворное, и предложила снизить подушную подать: для церковных и монастырских крестьян — до 60 копеек; для помещичьих — до 50 и 40 копеек.[673] Нам неизвестна реакция в правящих кругах на эти выкладки, в итоге так и оставшиеся на бумаге. Подушная подать была сокращена в 1725 г. на четыре копейки; а в 1727 г. отсрочено взимание её «майской трети».[674] Но принцип подушного «оклада» комиссией не подвергался сомнению и остался неизменным на протяжении всего столетия, несмотря на его недостатки — несовершенство системы учёта плательщиков.[675] Остались без последствий и просьбы горожан о сокращении податей.[676]

«Верховники» и сами могли отступать от собственных идей, изложенных в записках 1726 г. Меншиков предложил коллегам в Совете восстановить военные команды для сбора подати, «бес которых, по мнению моему, они, воеводы, исправлять не могут».[677] В августе 1727 г. Верховный тайный совет возобновил посылку военных команд для взыскания податей и недоимок. Последующее «свержение» Меншикова ничего не изменило, и в следующем году Совет вновь направил в провинции такие команды.[678] В декабре 1728 г. он же приказал назначать секретарей в провинциальные города, где год назад эти должности были упразднены.

Военные расходы почти не уменьшились: в 1725 г. 83 полка регулярной армии вместе с гарнизонами насчитывали 158 333 чел., а в 1726 г. 84 полка — 157 269.[679] Несмотря на то что в 1729 г. треть солдат и офицеров из дворян были распущены по домам, смотры 1728–1729 гг. показали «исправность» стоявших на Украине и в Прибалтике корпусов. Флот ежегодно выходил на обычное «крейсование». Прекращённое было строительство больших кораблей возобновилось, и в 1729 г. со стапелей сошли «Рига», Выборг» и «Полтава»; для ремонта тех кораблей, где «явилось много гнилости», были отпущены средства.[680] Строились и новые галеры, о чём регулярно извещали «Санкт-Петербургские ведомости».

Новый курс Остермана во внешней политике был направлен на устранение прежних ошибок Екатерины I — укрепление союза с Австрией и освобождение «добрым порядком от имеющихся обязанностей с голштинским двором». На западной границе — в Лифляндии, под Смоленском и вокруг Петербурга — были сосредоточены 10 драгунских и 16 пехотных полков, предназначенных для отправки на помощь Австрии. Не изменился прежний курс и на юге: и в 1728, и в 1729 гг. на «низ» отправлялись новые полки; только вместо шаха Тахмаспа главным союзником Петербург признал Эшрефа, афганского правителя Ирана, с которым в феврале 1729 г. был заключён договор.

В бумагах Верховного тайного совета находился проект образования кадетского корпуса «по берлинской степени» (со сметой расходов в 18 909 рублей), в котором будущие офицеры изучали бы не только «воинское обучение», но и широкий цикл наук, включавший историю, географию, юриспруденцию, «политику» и «государственные всякие правы».[681] Академия наук и университет (где пока на 18 профессоров приходилось 9 студентов) отмечали императорскую коронацию специальной сессией, где, по анонсу «Ведомостей», «господин Делиль на французском языке проблематический вопрос изъяснит, ежели учинёнными поныне астрономическими обсервациями доказать можно, которое сущее система есть света, и ежели земля вокруг солнца обращение имеет или нет».

Европеизация в культурной сфере встретила сопротивление церковной оппозиции. Ростовский архиепископ Георгий Дашков вступил в борьбу с Феофаном Прокоповичем и готовил восстановление патриаршества, претендуя на пост главы Церкви. В 1728 г. Сенат потребовал «двойной оклад за раскол из за бороды по 50 рублей брать без упущения; а кто платить не станет, тех, не держав под караулом нимало, отсылать в Рогервик в работу». Тогда же в Сенате, а затем и в Верховном тайном совете рассматривались обвинения в отношении смоленских дворян, перешедших в католичество и отдавших детей в польские школы: ослушникам пригрозили казнью за «совращение» и запретили иметь учителей «римской веры». Упомянутый выше доклад на сессии Академии наук о гелиоцентрической системе мира не был разрешён к публикации на русском языке как противный христианской вере и опасный «для неутверждённых душ».

Однако требование запрещения браков с иностранцами встретило сопротивление со стороны Феофана Прокоповича и осталось неосуществлённым. Политика по отношению к Синоду при Петре II стала более неблагоприятной, чем при Екатерине I: его всеподданнейшие доклады не рассматривались, зато дважды проводилась ревизия и проверялась отчётность по денежным сборам.[682]

Более того, при Петре II господство «старорусской партии» обернулось усилением позиций иноземцев. С 1729 г. лифляндских и эстляндских недорослей разрешалось свободно записывать в полки с жалованием «по немецкому окладу», то есть в два раза выше, чем получали их русские сослуживцы.[683] Закрытие же в Петербурге типографий Синода и Александро-Невской лавры привело к сокращению изданий русских книг; академическая типография в 1729 г. вообще прекратила книгоиздание на русском языке, в том числе публикацию первого русского научного журнала — «Краткого описания комментариев Академии наук», что расценивается как «контрреформа в области культуры».[684]

Переезд двора и учреждений из Петербурга в Москву означал в глазах многих современников отказ от продолжения петровской политики. Австрийский посол тревожился: «Вельможи поселятся в Москве, не станут более заботиться о флоте и о войске, и вновь завоёванные провинции окажутся подвергнутыми крайней опасности».[685] По-видимому, этот вопрос волновал многих и в России, и за границей: Коллегия иностранных дел даже поручила Академии наук опровергать «фальшивые разглашения», что юный император навсегда останется в Москве и не станет «стараться» об укреплении новых провинций, армии и флота.[686]

Но покидать новую столицу никто не собирался. В июне 1728 г. было открыто судоходство по Ладожскому каналу, а в следующем году Сенат приказал срочно вернуть в Петербург всех «переведенцев», которые «разъехались сами собою без указу в прежние и в другие городы», под угрозой каторги и конфискации имущества. Из Петербурга уже были налажены регулярные рейсы пакетботов в Гданьск и Любек (за три рубля в один конец), а в самом городе в 1729 г. французские комедианты «безденежно» разыгрывали для всех желающих пьесу «Ле педан скрупулёз» («Совестный школьный учитель»).[687]

И в обыденной жизни Москвы дневник войскового подскарбия Якова Андреевича Марковича за 1728–1729 гг. фиксирует детали нового быта: в Грановитой палате устраивались ассамблеи, на улице можно было зайти в «кофейный дом», а о новостях из Лондона, Парижа, Вены и Лиссабона — прочитать в газете, приходившей из Петербурга с месячным опозданием. В повседневный обиход вошли «канарский цукор», кофе по 20 алтын за фунт; а вот чай был ещё дорог (целых 6 рублей за фунт) и несоизмерим по цене с икрой (5 копеек за фунт). Обыватель мог развлекаться карточной игрой «шнип-шнап» (немецкая колода стоила 8 копеек). Для любителей более серьёзных занятий продавались учебники (первый отечественный курс истории — «Синопсис» — продавался за 50 копеек), «Политика» Аристотеля, «книжка об орденах» и «коронные конституции» Речи Посполитой. В тележном ряду можно было приобрести «английскую коляску»; купить слугам готовые «немецкие кафтаны» по 2 рубля 25 копеек, а для хозяев — китайские фарфоровые чашки (50 копеек), «померанцевые деревья с плодами» (5 рублей) и приборы «barometrum» и «thermomethrum» (за оба — полтора рубля).[688]

Перемены коснулись даже твердыни старообрядчества — знаменитой Выговской общины, добившейся от правительства официального признания и самоуправления. Её авторитетный наставник Андрей Денисов с упрёком обращался к молодым единоверцам, склонным к своеволию и мирским радостям: «Почто убо зде в пустыне живете? Пространен мир, вмещаяй вы; широка вселенная, приемлющая вы. По своему нраву прочая избирайте места…»

Вряд ли ведущую тенденцию первых послепетровских лет можно определить как сугубо реакционную по отношению к «наследству» царя-реформатора и уж тем более как «аристократически-боярскую». Тяжёлая война, налоговый пресс, ломка привычного уклада жизни — всё это явилось оборотной стороной петровских преобразований и привело к чрезмерному напряжению всех сил страны. Поэтому многие меры нового царствования: частичное «прощение» подушной подати, разрешение свободного устройства горных заводов в Сибири, вольная продажа табака, соли, поташа, право вывозить товары не через Петербург, «вексельный устав» и прочее «увольнение коммерции» — были необходимы. Некоторое ослабление полицейского режима, ликвидация института фискалов, узаконенные продолжительные отпуска из армии, отсутствие войн создавали передышку для служилого сословия, а отчасти и для мужиков, которые могли искренне благодарить за это Петра II. Скорее можно назвать это время эпохой проверки реформ на прочность, выявления того, что «в петровских реформах выдерживало испытание временем и что должно было быть оставлено».[689]

Заставшим эпоху Петра I современникам приходилось осваиваться с новым порядком вещей, при котором государство существовало без правителя, пропадавшего на охоте. Из «Росписи охоты царской…» следует, что для императора в селе Измайлове были заготовлены 50 саней, 224 лошади, сотни собак и «для походов 12 верблюдов»; охотничий «поезд» обслуживали 114 охотников, сокольников, доезжачих, лакеев и конюхов.[690] В Москве царя видели редко. По неполным подсчётам (не включены короткие поездки на 1–2 дня), он за два года пребывания в Москве провёл на охоте более восьми месяцев.

Несколько раз Пётр обещал Остерману заняться учебой и присутствовать в Совете — но обещания не сдержал. «Ведомости» в мае 1728 г. извещали читателей: «Из Москвы явствуют последние письма от 29 дня апреля, что его императорское величество 30 вёрст отсюда на ловлях забавляться изволит». Экспедиция затянулась до ноября, когда царь вернулся в Москву на похороны сестры Натальи. Возвращаться в Петербург он уже не хотел: «Что мне делать в местности, где, кроме болот да воды, ничего не видать», — по информации английского консула, заявил он Остерману.

В следующем году Пётр II со своей охотничьей командой постоянно носился по ближним и дальним окрестностям столицы.[691] Не состоялось и задуманное Остерманом в 1729 г. путешествие Петра по России через Смоленск и Киев (осведомлённые иностранцы полагали, что Остерман намеревался вывезти Петра в Европу). Долгоруковы не выпускали царя из Москвы.

Склонности императора стали учитываться в большой политике: прусский король прислал в подарок выезженных лошадей и набор ружей; дядя, австрийский император Карл VI, и польский король Август II — охотничьих собак. Но эти привычки приводили в отчаяние иностранных послов, лишённых возможности даже представиться царю.[692]

«Можно бы было сравнить его с кораблём, предоставленным на произвол судьбы. Буря готова разразиться, а кормчий и все матросы опьянели или заснули. Огромное судно несётся, и никто не думает о будущем…» — писал в ноябре 1728 г. о российском государстве саксонский посланник Иоганн Лефорт,[693] и с ним были согласны другие дипломаты.

Однако за описанием придворной суеты в донесениях дипломатов заметна и некоторая стабильность, проявляющаяся хотя бы в повторении на протяжении многих месяцев одних и тех же жалоб на уклончивого Остермана или беспокойного фаворита Ивана Долгорукова. Отсутствие императора (в 1727 г. Пётр посетил Верховный тайный совет девять раз, в 1728 г. до апреля — четыре, после чего вообще не появлялся там до своей смерти) как раз способствовало устойчивости сложившейся правительственной системы, поскольку исключало непредсказуемое вмешательство юного государя в работу высших государственных учреждений.[694] Эту стабильность в послепетровскую эпоху обеспечивали фавориты и министры, корректировавшие механизм абсолютной власти при неспособном её носителе.

Новая конфигурация власти опиралась, с одной стороны, на Верховный тайный совет, в деятельности которого ни ссылка Меншикова, ни придворная борьба 1728–1729 гг. «не оставила ни малейшего следа»;[695] с другой стороны, на заменивший Меншикова клан Долгоруковых, в котором решающие роли играли Алексей Григорьевич и его сын Иван. Последние, в отличие от Меншикова, не пытались подмять под себя верховную власть и «разделили» её с Верховным тайным советом, хотя в 1728 г. в него вошли два представителя рода — князья Алексей Григорьевич и Василий Лукич.

Алексей Григорьевич, человек «посредственного разума», никакими талантами не блистал и возвышением был обязан сыну Ивану — любимцу императора — и умению развлекать Петра II на охоте. Братья князя Иван и Сергей стали тайными советниками. Из Ирана вернули ещё одного представителя клана — генерала Василия Владимировича, который был произведён в фельдмаршалы. Молодой Иван Долгоруков стал капитаном в Преображенском полку, где несколько представителей младшего поколения клана занимали офицерские должности.

Главной «сферой влияния» Долгоруковых являлся двор, который в эти годы стал одним из центров политической жизни. Важнейшим по близости к императору становится пост обер-камергера. Меншиков сделал главой придворного персонала своего сына Александра; после ссылки семейства эту должность занял Иван Долгоруков. В декабре 1727 г. Пётр II утвердил придворный штат; свой штат был у сестры императора, у цесаревны Елизаветы и племянниц Петра I царевен Прасковьи и Екатерины.[696] Увеличились и расходы на жалование придворным: согласно составленной в царствование Елизаветы ведомости, в 1719 г. составляли 52 094 рубля, в 1726 г. — 66 788 рублей, а в 1728 г. — 90 025 рублей.[697]

В списке придворных Петра II, за редкими исключениями (Остерман, Ягужинский, Сапега), были представители старинных фамилий: Долгоруковы, Голицыны, Лопухины, Стрешневы. Тогда же начинали придворную службу будущие участники «дворских бурь» — А. Б. Бутурлин, Н. Ю. Трубецкой, А. И. и П. И. Шуваловы, В. И. Суворов, Ф. И. Вадковский. Но на реальную власть и влияние на царя претендовали лишь двое — те, кто вёл Петра II под руки на коронацию в Успенский собор: гофмейстеры А. Г. Долгоруков и А. И. Остерман. Британский консул К. Рондо в мае 1729 г. докладывал о «разделении труда» между ними: разработка внешней политики всецело принадлежит Остерману, а «назначения и отличия вполне ведаются Долгорукими».[698]

Князь Алексей появился в Верховном тайном совете четыре раза в 1728 г. и лишь однажды в 1729 г.; к нему обращались только для консультаций по вопросам царской охоты. В дела Совета он вмешивался в исключительных случаях; так, в ноябре 1728 г. он велел «умедлить» доклад на имя царя о назначении жалованья родственнику-фельдмаршалу. Но зато старший Долгоруков не жалел сил и времени для устройства всё новых развлечений, чтобы сохранить привязанность царя: продолжительные охотничьи экспедиции в подмосковных лесах как нельзя лучше соответствовали этому замыслу. Молодой гвардейский солдат Василий Нащокин отмечал в записках за 1727 г., что новые фавориты «так государя от всех удалили, что не всегда можно было его видеть», чем многие были недовольны.[699]

Как можно судить на основании сохранившейся книги дворцовых расходов, И. А. Долгоруков в качестве близкого друга царя получил вотчины и «подарки» в сумме 11 тысяч рублей.[700] В документах Верховного тайного совета фаворит почти не упоминается; но о его влиянии говорит тот факт, что с декабря 1728 г. через его руки стали проходить доклады и приказы по гвардии; именно к нему обращался её командующий В. В. Долгоруков (фельдмаршал — к капитану!) для решения вопроса о выдаче полкам задержанного «хлебного жалованья».[701] Политике и охоте в глуши князь Иван предпочитал развлечения и оказался непригодным к сколько-нибудь ответственной роли в управлении, как это и оценили дипломаты.[702]

С другой стороны, отсутствие столкновений группировок внутри самого Верховного тайного совета обеспечило в нём, по наблюдениям его исследователя, «плавное течение дел».[703] Не раз отмеченное в литературе сокращение количества заседаний Совета (по подсчетам Б. Л. Вяземского, в 1727 г. состоялось 164 заседания, в 1728 г. — 100, а в 1729 г. — 45), на наш взгляд, может объясняться не «дезорганизацией» Совета, а как раз налаженной работой подведомственных учреждений (коллегий и пополненного в 1728 г. Сената) при отсутствии спорных вопросов, подобных «голштинской» проблеме или обсуждению финансового положения в 1726–1727 гг.

Опубликованные журналы и протоколы заседаний Совета за 1728–1729 гг. показывают, что «верховники» регулярно заслушивали доклады трёх «первейших» коллегий (Военной, Адмиралтейств- и Иностранной), Главной дворцовой канцелярии, Сената, реляции послов, рапорты главнокомандующих Низовым корпусом и Украинской армией. На смену спорам по внутри- и внешнеполитическим проблемам приходит рутинная работа: производства в чины и отставки, назначения губернаторов, вице-губернаторов и комендантов, рассмотрение состояния конюшенного ведомства. По нашим подсчетам по ПСЗРИ, за 27 месяцев царствования Екатерины I вышло 427 законодательных актов (в среднем 15.8 в месяц), за 28 месяцев нахождения на троне Петра II — 438 актов (15.6 в месяц); то есть интенсивность законотворчества не снижалась.

Ключевой фигурой нового правительственного механизма и посредником между возглавлявшимся семейством Долгоруковых двором и Верховным тайным советом стал Остерман. Такая роль, по-видимому, наиболее отвечала как сложившейся придворной «конъектуре», так и интересам вице-канцлера, не стремившегося и не способного быть лидером.

Остерман сумел сохранить влияние в Совете. От имени Петра он вносил туда предложения и вопросы для обсуждения, передавал челобитные и немногие именные указы царя и подавал ему доклады Совета. Иногда он позволял себе высказывать своё мнение (например, по поводу назначения губернатора в Архангельск), «приказывал» Совету навести в других учреждениях справки по тому или иному вопросу или не подписывать протокол до выяснения всех обстоятельств; он же определял круг дел, коими стоило или не стоило «утруждать» царя.[704] Он ведал драгоценностями сестры царя и орденскими знаками; в его архиве хранились и личные документы Петра II, и челобитные, поступавшие на высочайшее имя.[705] Состав придворного штата Петра также был подготовлен и подписан Остерманом.

Долгоруковых или Голицыных часто называли «национальной» партией в России. Но хотя старшие из князей не жаловали иноземцев, никаких альтернативных программ — и тем более реставраторских планов — они не имели. Для них важнее было подчинить Петра II своему влиянию и оттеснить соперников в борьбе за власть. С этой точки зрения им по-прежнему казался опасным Меншиков.[706] Эти опасения заставили Долгоруковых и Остермана окончательно добить противника — отправить его без всякого суда в Берёзов в низовьях Оби у самого полярного круга.

Однако новые правители в точности повторяли тактику Меншикова в отношении конкурентов. Никто из сосланных светлейшим князем сторонников воцарения Петра не был возвращён, в том числе и участники «заговора» Девиера-Толстого (И. И. Бутурлин, А. И. Ушаков и др.). Попал в опалу и был удалён от двора камер-юнкер Алексей Татищев и родственник царя Александр Нарышкин. Были пресечены попытки выйти «в случай» представителей семьи Голицыных: двор покинули фельдмаршал М. М. Голицын, его зять граф Александр Бутурлин и молодой камергер Сергей Голицын.[707]

Подозрения вызывала и дочь Петра I Елизавета, которая шокировала московское общество, по оценке Маньяна, «весьма необычным поведением». Она сопровождала императора на охоту; тот настолько сильно привязался к весёлой тетке, что это стало беспокоить двор и дипломатический корпус. Опасения членов Верховного тайного совета усилились из-за того, что после смерти сестры Петра Елизавета имела все шансы стать основной претенденткой на трон. Но любовные похождения цесаревны в конце концов позволили Долгоруковым дискредитировать её в общественном мнении и отдалить от неё Петра.

Сохранившаяся переписка попавшей в немилость Аграфены Волконской позволяет ощутить царившую при дворе атмосферу постоянной вражды, заискивания и соперничества. Брат княгини А. П. Бестужев-Рюмин рассчитывал получить новый чин с помощью австрийского посла графа Рабутина и советовал сестре к нему «в любовь себя привести». Сама опальная дама выясняла, кто сейчас находится при дворе в «кредите» и с кем следует «искать дружбы». Член Военной коллегии Егор Пашков искренне радовался падению «прегордого Голиафа» Меншикова и описывал нравы придворных, которые «друг перед другом рвутца с великим повреждением» и «при дворе всякий всякого боитца».[708]

Донесения послов 1728–1729 гг. рисуют картину интриг и склок внутри «мишурного семейства» Долгоруковых в борьбе за царские милости. Сначала князь Алексей так поссорился с Остерманом, что оба «поклялись погубить друг друга». Затем переругались уже отец и сын; в сентябре 1728 г. Лефорт отмечал, что «семейство Долгоруковых состоит из трёх партий, противных друг другу; барон Остерман сумел приобрести себе доверие всех и даже служить им в роде оракула».[709]

Затем с помощью фельдмаршала В. В. Долгорукова удалось примирить Остермана и князя Ивана — но это вызвало зависть отца последнего. По сведениям испанского посланника, Алексей Долгоруков приложил все усилия, чтобы поссорить Петра II с Иваном и «провести» в фавориты другого своего отпрыска — Николая.[710] С помощью царицы-бабушки Евдокии Лопухиной интриган хотел удалить от Петра и самого Остермана, но столкнулся с достойным противником и вынужден был уступить.

Благодаря таким отношениям в своём окружении Пётр II получал уроки лицемерия. «Нельзя не удивляться умению государя скрывать свои мысли; его искусство притворяться замечательно. На прошлой неделе он два раза ужинал у Остермана, над которым он в то же время насмехался в компании Долгоруковых; перед Остерманом же он скрывал свои мысли: ему он говорил противоположное тому, в чём он уверял Долгоруковых», — удивлялся Лефорт зимой 1729 г. При наличии желания и воли это соперничество помогло бы молодому царю постичь науку управления людьми — но этого желания он как раз и не проявлял.

Сохранившиеся портреты не дают возможности сказать что-либо определённое о характере внука Петра Великого: на них изображён в парадном облачении — латах, мантии, пудреном парике — рослый светловолосый мальчик с миловидным, но не очень выразительным лицом. «Он высокого роста и очень полон для своего возраста, так как ему только 15 лет. Он бел, но очень загорел на охоте; черты лица его хороши, но взгляд пасмурен, и, хотя он молод и красив, в нём нет ничего привлекательного или приятного», — так описала Петра год спустя жена английского консула Уорда. Но и другие часто видевшие Петра при дворе иностранцы утверждали, что он выглядел старше своих лет.

Подростку достался от отца и деда не только рост, но и взрывной темперамент, упорство в достижении своих желаний: он доставлял свите немало хлопот. Уже в октябре 1727 г. Лефорт на основании известного опыта писал: «Царь наследовал направление своего деда, упорный в своих планах, не любя возражений, хотя и советуется, но делает всё, что хочет».[711] Уйдя из-под опеки Меншикова, Пётр не очень стеснялся в выражении своих чувств. Он мог отказать в аудиенции фельдмаршалу М. М. Голицыну, нагрубить прямо на ассамблее своему наставнику Остерману, а разговору с австрийским послом предпочесть общение с конюхами.[712] Во дворце, в атмосфере придворного этикета ему было некомфортно.

В 11 лет он стал законным и всеми признанным главой государства, с которым, в отличие от России образца 1682 г., была вынуждена считаться вся Европа; в его распоряжении имелись способные министры и генералы, а учителями были выдающийся дипломат Остерман и профессора Академии наук. Академик Георг Бильфингер, в чьи обязанности входило преподавать Петру «историю нынешнюю и политику моральную», составил «Расположение учении его императорского величества Петра Второго…» (СПб., 1728).[713] Юному монарху рекомендовалось изучение французского и немецкого языков, латыни, «статской истории», «общей политики» и военного искусства. Особый упор был сделан на историю и «нынешнее всех государств состояние»: предполагалось, что на поучительных примерах прошлого и точных сведениях о государственном устройстве, армии, законах и политике европейских держав Пётр «своё государство, оного силу, потребность и способы как в зеркале увидит и о всём сам основательно рассуждать возможет». Бильфингер полагал необходимым «особенно тщаться, чтоб его величество жития и дел Петра I и всех приключений его владения довольное и подлинное известие имел».

Руководство по «христианскому закону» написал для царя Феофан Прокопович; академики Я. Герман и Ж. Делиль составили и издали «Сокращение математическое ко употреблению его величества императора всея России» (СПб., 1728–1730, Ч. 1–3). Отец «норманской теории» Готлиб Байер сочинил для Петра учебник античной истории от сотворения мира до падения Рима. На освоение всей программы Бильфингер отводил два года, если заниматься по 15 часов в неделю.

Однако даже по облегчённой программе Петру учиться не пришлось, да и сам он предпочитал иные занятия, так что новый австрийский посол граф Вратислав был очень рад, когда император в конце 1729 г. смог наконец произнести несколько слов на немецком языке. Подводя итоги первому году правления Петра, Лефорт писал, что «молодость царя проходит в пустяках; каждый день он участвует в Измайлове в детских играх… он не заботится о том, чтобы быть человеком положительным, как будто ему и не нужно царствовать. Остерман употреблял всевозможные средства, чтобы принудить его работать, хотя бы в продолжение нескольких часов, но это ему никогда не удавалось».[714]

Ближайшее окружение Петра как раз не было заинтересовано в его серьёзном воспитании; Остерман же был слишком осторожен, чтобы этого требовать. Вместе с тем постоянная лесть и угодливость окружающих привели к осознанию Петром своего превосходства. «Прежде можно было противодействовать всему этому, теперь же нельзя и думать об этом, потому что государь знает свою неограниченную власть и не желает исправиться», — оценивал Лефорт в 1728 г. перспективы российской политики. Почти дословно повторял эту оценку и его австрийский коллега.[715]

Созданный дедом механизм абсолютной власти оказался Петру II не по плечу. Рядом с ним не было утверждённого правом или традицией учреждения, способного сдерживать проявления неограниченной власти, оказавшейся в руках мальчика. Зато за неполных два года порядок центрального управления менялся по крайней мере три раза: с образованием Верховного тайного совета и изменениями в его составе и правах в мае, а затем и в сентябре того же 1727 г. Завещание Екатерины I так и не было объявлено «во всенародное известие», и присяга по-прежнему приносилась самому императору и тому наследнику, кого он соизволит «определить». В ряду обладавших правом на престол в 1728 г. появился новый претендент — родившийся в голштинском Киле другой внук Петра Великого, сын Анны Петровны и герцога Голштинского Карл Пётр Ульрих; но его имя не включили в поминание членов царской фамилии.

Все качества юного царя с самого начала стали эксплуатироваться в ходе придворных интриг, и из этого замкнутого круга юноше не суждено было выйти до конца жизни. Столкновения личных, фамильных и политических интересов окружавших его людей не оставляли места для сколько-нибудь систематического образования и воспитания: соперничавшие группировки стремились «вырвать» Петра друг у друга, а для этого надо было держать его при себе, доставлять ему удовольствия, удалять от серьёзных занятий. У Петра, в отличие от деда, не было круга надёжных друзей, выросших вместе с ним (кроме, пожалуй, сестры Натальи); едва ли часто видел он и своих учителей — их заменили фавориты.

Титулы, чины, «деревни» — всё это заставляло искать милости единственного источника этих благ. Неслучайно немногие сохранившиеся именные указы Петра II (как правило, они передавались в Верховный тайный совет через Остермана или Долгоруковых) — это распоряжения о пожалованиях в чины или выдаче денег и «деревень». Вновь к царю (а на деле — к Остерману) стали стекаться челобитные: гвардейские офицеры Ф. Полонский, П. Мельгунов, П. Колокольцов, А. Танеев и подпоручик П. Ханыков просили теперь уже дворы «бывшего Меншикова»; семёновский капитан У. Шишкин указывал в челобитной, в какой именно канцелярии находятся сейчас 2 420 рублей и в каких уездах имеются отписные 28 дворов, которыми его следует наградить за «беспорочную» службу.[716]

Новая волна раздач, по расчетам Е. И. Индовой, пришлась как раз на 1728–1729 гг.: Пётр дарил сёла своим родственникам Лопухиным (740 дворов), 1 800 дворов получил генерал М. А. Матюшкин, 1 000 — майор гвардии Г. Д. Юсупов, более 600 душ — капитан-поручик П. Колокольцов. Достались пожалования и канцлеру Г. И. Головкину (220 дворов), и генералу В. Я. Левашову (200 дворов), и приближённым придворным: Долгоруковым, «метр-де-гардероб» Петру Бему, интенданту П. Мошкову, гофмаршалу Д. Шепелеву, камер-юнкеру М. Каменскому.[717]

Этот список можно дополнить. Согласно не учтённой Е. И. Индовой «Выписке о раздаче деревень с 1726 по 1730 г.» из бумаг Остермана, наибольшие пожалования были сделаны любимой тётке царя Елизавете (9 382 двора или 35 тысяч душ); более скромные награды предназначались офицерам гвардии — поручику И. Любимову, капитанам А. Танееву и Ф. Полонскому.[718] Перестановки на «верху» вызвали новые проблемы в виде передела собственности: за возвращением ко двору опальных (Лопухиных, В. В. Долгорукова) следовало возвращение их имений, уже, как правило, розданных другим лицам, которые, в свою очередь, подавали прошения о компенсации утраченного.[719]

Большие надежды окружение Петра II и иностранные дворы связывали с будущей женитьбой императора. В числе возможных претенденток назывались прусская и австрийская принцессы, дочери герцогов Мекленбургского и Бевернского. Но у Долгоруковых были свои планы, и уже в конце 1727 г. резидент Маньян предупреждал о возможных попытках новых фаворитов выдать замуж за царя «одну из девиц из их рода».[720] Дочери А. Г. Долгорукова были непременными участницами путешествий императора, который к тому же подолгу гостил в подмосковной усадьбе Долгоруковых Горенках. Здесь во время своего последнего путешествия четырнадцатилетний Пётр II осенью 1729 г. попросил руки Екатерины Долгоруковой.

Торжественная помолвка императора произошла 30 ноября 1729 г. В Москве устраивались балы и фейерверки; начались приготовления к царской свадьбе, назначенной на 19 января. В столицу съезжались гости. Екатерину Долгорукову, как и её предшественницу, указано было поминать при богослужении;[721] Иван Долгоруков по образцу Меншикова получил титул князя Римской империи и в январе 1730 г. стал майором гвардии.

Новый 1730 год начался с сообщений европейских газет о недовольстве русских усилением Долгоруковых и даже о возникновении «тайных заговоров».[722] Об этом же докладывали и послы, к примеру, Бестужев-Рюмин из Дании: «Из Москвы гласится коим образом россиане весьма недовольны, что дом Долгоруких так возвышен, и начинают многие умыслы чинить».[723] Характерно, что церемония обручения проходила под охраной батальона преображенцев под командованием брата невесты.

Заинтересованные лица видели за праздничными приготовлениями новый тур борьбы за власть, складывавшийся не вполне благоприятно для Долгоруковых. Среди недовольных, по-видимому, был и сам Пётр: наблюдатели отмечали его холодность к невесте и высказывания о своих новых родственниках как о «двуногих собаках». Царь тайно посетил Елизавету, несколько раз по ночам скрытно встречался с Остерманом, который дал понять, что он против этого брака.[724] Вице-канцлер вдруг «заболел»: с 3 ноября он не появлялся на заседаниях Верховного тайного совета вплоть до смерти императора. Пётр II впервые отказался от охоты, собирался раздать желающим всех своих собак и даже стал прилежно заниматься. Герцогу де Лириа в эти дни казалось, что «в воздухе собиралась гроза».[725]

6 января, на Крещение, Пётр II подписал последний в своей жизни указ об обмене московского двора графа Саввы Рагузинского на 800 дворов в Комарицкой волости Севского уезда и на параде «перед Преображенским полком в строевом убранстве изволил идти в полковничьем месте». В тот же день его видели в санях вместе с невестой, отправлявшимся на водоосвящение, где он долго пробыл на льду реки среди войск.[726]

Современники единодушно утверждали, что вечером того же дня Пётр заболел оспой, от которой недавно умерли австрийский император Иосиф I и испанский король Луис. Но англичанин Рондо узнал об этом только 12-го, а Лефорт — 13-го числа, когда появилось официальное сообщение о болезни императора, которая уже якобы не представляла опасности для его здоровья. В таком духе и составляли дипломаты донесения своим дворам. Но затем внезапно последовало сообщение о смерти Петра в ночь на 19 января.

В народных песнях отразилась печальная судьба мальчика-императора:

В глазах простых людей рано умерший император навсегда остался «добрым царём», и его имя стало использоваться в борьбе с крепостническим порядком. Начиная с 1732 г. в России стали появляться самозваные «Петры II» — однодворец Прокофий Якличев, конногвардейский капрал Алексей Данилов и др.; последним из них был беглый рекрут Иван Евдокимов, объявивший себя императором в 1765 г.[728] Впоследствии появились и самозваные «дети» Петра II.[729]

Но ещё при жизни Петра II, в 1728–1729 гг., Верховному тайному совету пришлось публично опровергать профессионально составленные от имени императора «воровские указы» о разрешении «всяких чинов людям» переселяться на Царицынскую линию и отмене подушной подати по поводу смерти царской сестры Натальи. В дальнейшем не раз распространялись милостивые указы, якобы подписанные покойным государем, обещавшие крепостным свободу без «выдачи» помещикам.[730]

Любой неожиданный поворот событий и отсутствие достоверной информации заставляли современников сомневаться в официальной трактовке событий. Лефорт уже 20 января представлял две версии случившегося. Согласно первой, смерть императора ускорило его «худосочие» вследствие изнурительных охотничьих экспедиций; по другой — врачи во главе с президентом Академии наук Л. Блюментростом не распознали вовремя болезнь и лечили не оспу, а лихорадку.[731] Помимо этого, существовало и мнение, что выздоравливавший Пётр II сам открыл окно и застудился.

Остерман ещё в августе 1728 г. жаловался Миниху, что «образ жизни, который принуждают вести молодого государя, очень скоро приведёт его к могиле».[732] Оповещали свои дворы о недомогании императора австрийский и испанский послы; в их сообщениях можно найти указания на усталость и болезненный вид Петра II зимой 1729/30 г. С другой стороны, накануне событий Пётр был здоров и даже ездил за город на два дня. Возможно, юного государя хотели удержать дома, но он всё-таки смог вырваться от своих новых «родственников» и простудился во время катания. Неизвестно, каким образом и от чего его лечили. Во всяком случае, эта смерть была неожиданной и сразу нарушила хрупкую стабильность в «верхах».

Алексей и Сергей Григорьевичи Долгоруковы ещё 15 января стали выдвигать требования о передаче короны невесте царя Екатерине. Их претензии поддерживал датский посол Вестфалей, ободрявший отца невесты: «..Понеже его величества обручённая невеста фамилии вашей, то и можно удержать престол за ней, так как после кончины Петра Великого две знатные персоны, а именно Меншиков и Толстой, государыню императрицу удержали; что и по вашей знатной фамилии учинить можно».[733]

Долгоруковы выслали из Москвы голштинского посла, заикнувшегося было о правах Анны Петровны, и 17 января составили подложное завещание императора, согласно которому «якобы при смерти своей Пётр II признавал, что имел сообщение с княжною Екатериною Алексеевною и оставлял её беременну, и сего ради сказывал своё желание возвести её на престол». По-видимому, Долгоруковы сами распространяли известие о беременности Екатерины; и эта версия сохранилась в их родовых преданиях.[734] Отец невесты был готов даже обвенчать умиравшего.

Попытки ослабленного раздорами клана (фельдмаршал В. В. Долгоруков выступил против планов захвата престола) были пресечены Остерманом, безотлучно находившимся у постели Петра II. Мемуары Манштейна сохранили известия о том, что сразу после смерти Петра Иван Долгоруков пытался провозгласить сестру императрицей и увлечь за собой гвардейские караулы. Но за вчерашним фаворитом (и майором гвардии) никто не пошёл; попытка переворота окончилась, не успев начаться.[735]

Если считать эту историю достоверной, то она показала, что «переворотные» настроения (чем Екатерина Долгорукова — при условии венчания — была хуже возведённой с помощью гвардейских солдат Екатерины I?) стали уже привычными в придворном кругу. Короткое царствование Петра II создало неустойчивую систему, сохранявшую определённый баланс только благодаря фактическому отсутствию императора и разделению «властей» в лице придворных-фаворитов и Верховного тайного совета; в последнем, в свою очередь, уравновешивали друг друга два влиятельных клана. Неожиданная смерть монарха вывела эту систему из равновесия.

События января — февраля 1730 г. приобрели особое значение в российской истории. В течение пяти недель утверждённая Петром I императорская власть была существенным образом ограничена, и эти ограничения при ином сцеплении политических сил могли бы стать немаловажным фактором дальнейшей истории. Неудивительно, что оценки этой попытки оказывались полярными: от осуждения «олигархического переворота» до признания его прогрессивным конституционным движением.

Одна из самых интересных страниц российского XVIII в. по понятным причинам долгое время была темой, неуместной для публичного обсуждения. Однако уже в относительно либеральные времена Екатерины II известия о «затейке» членов Верховного тайного совета стали появляться в печати. О составлении ими «договорной грамоты» сообщал учебник профессора Христиана Безака.[736] Коллежский асессор Тимофей Мальгин в своём пособии писал о «незаконном избрании» императрицы Анны с ограничивавшими её власть обязательствами и восстановлении «полного самодержавства».[737] О прекращении по просьбам дворянства «вредного и бедственного многоначалия» сообщал И. Н. Болтин. В его споре с французом Леклерком вырисовывается схема: вельможи «вымыслили» Верховный тайный совет, незаконно избрали Анну Иоанновну (тогда как права на престол принадлежали Елизавете Петровне) и ограничили её власть ради собственных «властолюбия, сребролюбия и неумеренной злобы». Но замыслы «верховников» рухнули по воле дворянства, и Анна была «всею нациею признана самодержицею», что легитимизировало её незаконное избрание.[738]

Такая сложившаяся к концу века оценка стала господствующей — не случайно «Примечания» Болтина воспроизводились в других исторических сочинениях.[739] Однозначно воспринимала события 1730 г. и сама Екатерина: «Безрассудное намерение Долгоруких при восшествии на престол императрицы Анны неминуемо повлекло бы за собой ослабление и — следственно, и распад государства; но, к счастью, намерение это было разрушено здравым смыслом большинства».[740]

В начале XIX в. сведения о событиях 1730 г. впервые появились в сочинениях, рассчитанных на «возбуждения младой души» массового читателя, как пример патриотического поведения «сельских дворян», выступивших против вельмож и вручивших Анне самодержавную власть ради «любезной её простоты».[741] Также впервые были опубликованы и сами «кондиции».[742] Однако сочинения новых времён закрепили официальный штамп: представители знатных фамилий с помощью «несообразного» акта стремились заменить самодержавие «аристократией», но «народ российской» не мог вынести ограничения власти монарха, и сплочённое выступление дворянства привело узурпаторов к провалу.[743]

О распространении такой оценки свидетельствуют и написанные в начале 20-х гг. XIX столетия заметки «О русской истории XVIII века» А. С. Пушкина. По его мнению, уничтожение планов «верховников» «спасло нас от чудовищного феодализма», поскольку их замыслы «вовсе уничтожили способы освобождения людей крепостного состояния, ограничили б число дворян и заградили путь к достижению должностей и почестей государственных».[744] Правда, главную опасность Пушкин видел не в ограничении самодержавия, а в создании замкнутой правящей касты и ликвидации сильной власти, способной награждать по заслугам и вмешиваться в отношения помещиков и крестьян.

Однако параллельно в общественной мысли формировалась иная тенденция. Её родоначальником стал князь М. М. Щербатов, указавший в памфлете «О повреждении нравов в России», что члены Верховного тайного совета «предопределили великое намерение, ежели бы самолюбие и честолюбие оное не помрачило, то есть учинить основательные законы государству, и власть государеву Сенатом или парламентом ограничить». Князь даже полагал, что Анна была коронована именно в качестве государыни, «подчинённой некиим установлениям»».[745]

Эта традиция была продолжена декабристами. Н. М. Муравьёв и М. С. Лунин провели историческую ретроспективу от 1825 г. к крестоцеловальной записи царя Василия Шуйского 1606 г. через события 1730 г. Последние они считали реальным шансом переменить форму правления в России, но «измена некоторых сановников и зависть мелких дворян опровергли это смелое предприятие». Другой ссыльный декабрист М. А. Фонвизин был убеждён в сочувствии «верховникам» многих дворян и в том, что они подавали царице челобитную не о восстановлении самодержавия, а «о лучшем образе правления».[746]

Первым научным исследованием событий 1730 г. стал соответствующий раздел в «Истории России» С. М. Соловьёва. Историк впервые собрал и осмыслил комплекс материалов (публицистические сочинения, донесения иностранных послов) и познакомил читателей с выдержками из подлинных документов Верховного тайного совета и дворянских проектов. Соловьёв указал, что у «верховников» «было не без приверженцев», поддерживавших идею ограничения императорской власти. В его «Истории» нашли отражение споры и сомнения дворян по поводу нового политического устройства и уступки «шляхетству», сделанные со стороны Совета (расширение состава с 7 до 12 человек, выборность членов Сената и коллегий, освобождение дворян от службы в солдатах и матросах и т. д.).

Впервые было доказано, что явившиеся к Анне дворяне подали ей прошение не о восстановлении самодержавия, а «о пересмотре всех проектов и установлении с общего согласия новой правительственной формы» и только после вмешательства гвардии появилась вторая челобитная — о «принятии самодержавства». Соловьёв как будто с сожалением перечислял тактические промахи в действиях «верховников»: инициаторы политического переворота не озаботились публикацией «кондиций», не решились изменить форму присяги, допустили молебен с провозглашением Анны «самодержицей»; в целом «надо было действовать решительнее, немедленно же назначить четверых новых членов Верховного тайного совета из самых сильных людей между недовольными; но этого не сделали».[747]

Опираясь на труд Соловьёва, публицист и писатель Е. П. Карнович сформулировал «оппозиционную» концепцию событий 1730 г.: министры имели «нескромные притязания», однако их действия являлись «коренным переворотом в развитии нашей государственной жизни». Вслед за декабристами он связал «революционное движение» 1730 г. с предшествовавшими попытками ограничения самодержавия (крестоцеловальной записью Шуйского 1606 г., договором бояр с королевичем Владиславом 1610 г. и обязательствами, возможно, принятыми царём Михаилом Романовым в 1613 г.) и практикой Земских соборов в допетровской России. Автор полагал, что в 1725 г. вельможи уже желали изменить государственное устройство России по шведскому образцу, но тогда эта попытка не удалась.

Впервые, по донесениям иностранных послов, Карнович указал на существование особого конституционного «плана» Д. М. Голицына. Дворянские проекты, считал автор, несомненно, свидетельствовали о поддержке реформаторских планов; но споры между «шляхетством» и Верховным тайным советом привели к тому, что «верховники» и челобитчики попали в западню, устроенную их политическими противниками.[748]

Первым научным исследованием проблемы стала монография профессора Казанского университета Д. А. Корсакова, до сих пор не потерявшая практического значения благодаря тщательности разработки темы, публикации источников и обширному справочному материалу. Эта работа стала рубежом в исследовании проблемы: после её появления любые точки зрения неизбежно требовали уже профессионального исследования, пересмотра датировок и атрибуции текстов сохранившегося комплекса документов.

Корсаков исследовал выявленные им «шляхетские» проекты и пришёл к выводу о существовании в рядах дворянства двух основных течений — противников и сторонников ограничения самодержавия. Однако «шляхетство» только что «осознало свою корпоративность», его группировки были текучими; для них были характерны противоречия в убеждениях и поступках вплоть до полной «перемены мыслей». Колебания и «неумение действовать сообща» в сочетании с «бестактными и нецелесообразными» мерами Верховного тайного совета сделали невозможным сотрудничество «верховников» с более широким кругом сторонников политических перемен.

Учёный отрицал наличие «олигархических тенденций» в замыслах Верховного тайного совета, члены которого желали «прочного основания государственного устройства» и «прибавляли себе воли» знаменитыми «кондициями» только в качестве первого шага на пути к решению этой задачи. Он был убеждён в существовании у князя Д. М. Голицына смелого «плана» государственных преобразований и отмечал сделанные им в этом проекте и в самих «кондициях» заимствования из актов шведского сейма 1719–1720 гг. Но правители закулисными действиями восстановили против себя «генералитет» и большую часть дворян и, таким образом, «сами подготовили падение своему делу». В результате исхода этой борьбы в стране утвердилась «иноземная олигархия» — пресловутая «бироновщина».[749]

Появление труда Корсакова вызвало отклики и рецензии. Некоторые авторы, как Н. И. Костомаров, соглашались с выводами учёного и с сожалением отмечали отсутствие у дворянства развитого «политического сознания».[750] Радикальный публицист и историк С. С. Шашков критиковал работу «слева»: попытка «верховников» не могла стать «Magna charta» для России, поскольку «никакая олигархия не могла ничего принести народу, кроме вреда» и появления «второй Польши»; в олигархической природе «самодура» Д. М. Голицына и «омаркизившегося боярина» В. Л. Долгорукова у автора сомнений не было, как и у историка Е. А. Белова.[751] Консервативные оппоненты, как Н. П. Загоскин, отмечали сходство взглядов исследователя с выводами Карновича. По его мнению, подписи под проектами не свидетельствуют об истинных позициях дворянства: оно стремилось только к «обузданию» Верховного тайного совета, на деле же ему была свойственна политическая «индифферентность». Рецензент не видел в работе «ничего нового», за исключением публикации самих проектов, и был убеждён, что «верховники» действовали исключительно в фамильных интересах.[752]

В напряжённой атмосфере конца царствования Александра II спор вокруг событий переводил профессиональную разработку проблемы в плоскость политических пристрастий авторов. Для молодого П. Н. Милюкова исследование попытки конституционной реформы в послепетровское время стало, по выражению Я. А. Гордина, «манифестом начинающего политика». Милюков сделал ещё один шаг в изучении темы: привлёк новые источники (донесения шведских посланников — по работе шведского историка Т. Иерне) и по-иному атрибутировал некоторые документы. Он пришёл к выводу, что в основу проектов Верховного тайного совета легла не современная им шведская «форма правления» 1719–1720 гг., а постановления 1634 и 1660 гг., вводившие в Швеции правление Государственного совета из пяти человек.

Но Милюков подходил к проблеме уже не только с академических позиций. Историк вступил в спор с Загоскиным: по его мнению, дворяне (он даже называл их «московской интеллигенцией») обсуждали и подписывали проекты с «напряжённым интересом». Он отрицал какую бы то ни было личную корысть в действиях Д. М. Голицына и на основании известных ему источников реконструировал «план» князя, в существовании которого не сомневался. План этот, по убеждению Милюкова, не содержал «ничего олигархического» и мог бы стать важным условием для эволюции государственного строя России в сторону политической свободы. Но «конституционалисты» из «шляхетства» и «верховники» не согласились на взаимные уступки; в итоге страна «пошла далеко не тем путём, о котором мечтали руководители движения 1730 г.». Для самого дворянства это означало победу узкосословных интересов над «политическим самосознанием». Как печальное свидетельство упущенных возможностей Милюков впервые опубликовал фотокопию надорванных императрицей Анной «кондиций».[753]

Выводы Корсакова и Милюкова принимались в работах других авторов с большей или меньшей категоричностью в зависимости от их личных убеждений. Более консервативный М. К. Любавский считал закономерным крах политического движения 1730 г.; более либеральные М. М. Ковалевский и М. М. Богословский полагали «попытку создать представительное правление» возможной, если бы её противники не «натравили» сторонников реформ друг на друга.[754] Лишь немногие, подобно Д. И. Иловайскому, отстаивали традиционную концепцию выступления «бояр-олигархов» исключительно «в интересах личного возвышения».

Характерными представляются аргументы основного оппонента Милюкова — профессора-юриста А. С. Алексеева. Основной упор в полемике был им перенесён с анализа источников на правомерность деятельности Верховного тайного совета, с введением в его состав фельдмаршалов М. М. Голицына и В. В. Долгорукова превратившегося из высшего государственного органа в «фактическое сборище, лишённое всякой юридической санкции», и даже в «революционный комитет», главными орудиями которого явились ложь и подлоги.[755]

Оценка В. О. Ключевским «политической драмы» 1730 г. (во время подготовки четвёртого тома его «Курса» в 1907–1909 гг.) оказалась заметно более пессимистической по сравнению с Милюковым. Историк считал Д. М. Голицына сторонником политической свободы и автором «плана настоящей конституции», но в то же время видел в нём «старого Дон Кихота отпетого московского боярства», до конца отстаивавшего аристократический состав Совета и превратившего политическую борьбу в «придворную плутню».[756] Не лучше оказалось и собранное в столице «шляхетство» с его «рознью и политической неподготовленностью». Хотя какая-то его часть и была согласна с ограничением самодержавия, но в целом оно проявило равнодушие к «образам правления» и неспособность действовать самостоятельно: «ютилось вокруг важных персон, суливших им заманчивые льготы, и вторило своим вожакам».[757] В итоге политическая дискуссия свелась к борьбе Сената, Синода и генералитета с Верховным тайным советом. Спор этот был решён гвардией, которая в данном случае поступила «по-казарменному: её толкали против самовластия немногих во имя права всех, а она набросилась на всех во имя самовластия одного лица».[758]

Выводы Милюкова получили популярность — на них ссылались авторы, развивавшие концепцию «борьбы за конституцию» в России. Общими местами стали утверждения о заимствовании «верховниками» и их оппонентами западных идей в сфере государственного устройства; о распространении в обществе «либеральных идей» и появлении многочисленной «партии» конституционалистов и, наконец, о существовании «плана» князя Д. М. Голицына по созданию двухпалатного парламента. Проиграли же сторонники реформ якобы потому, что не сумели должным образом противостоять немногочисленным монархистам, а сам Верховный тайный совет не пожелал делиться властью с оппонентами — в результате решающую роль сыграла недостаточно просвещённая гвардия, которая и заставила «шляхетство» бить челом о восстановлении самодержавия.[759] Во времена первой русской революции и становления парламентаризма такой подход выглядел убедительным и актуальным.

Предпринятая ещё до 1917 г. М. Н. Покровским попытка пересмотреть русскую историю с марксистской точки зрения привела к созданию оригинальной концепции, объяснявшей политическую борьбу экономической конъюнктурой. Получалось, что проводников буржуазной политики в Верховном тайном совете в 1730 г. сменили ставленники западноевропейского капитала во главе с Бироном, которых, в свою очередь, свергли в 1741 г. представители «дворянского управления» или «нового феодализма».[760]

Однако уже через несколько лет спор о роли 1730 г. в отечественной истории был прекращён. В исторической литературе утвердилась формула В. И. Ленина: «Перевороты были до смешного легки, пока речь шла о том, чтобы от одной кучки дворян или феодалов отнять власть и отдать другой».[761] С этой точки зрения перипетии борьбы за власть между отдельными группировками навсегда свергнутого класса не имели принципиального значения и не заслуживали внимания. Неудивительно, что в советской научной литературе возродилась и господствовала вплоть до 80-х гг. XX столетия оценка действий Верховного тайного совета именно как установления олигархической формы правления в интересах старинных боярских родов.[762] «Попытки родовитой богатейшей верхушки дворянства, аристократии ограничить власть монарха встречали противодействие широких слоев дворянства и оканчивались неудачей…» — указывала Советская историческая энциклопедия.[763]

Исключением стали диссертация Г. А. Протасова и созданная на её основе серия статей, в которых автор скрупулёзно исследовал комплекс опубликованных и архивных материалов по проблеме; им были пересмотрены датировка и атрибуция важнейших документов Верховного тайного совета и дворянских проектов.[764] Выводы автора (в том числе отрицание им так называемого «плана» Д. М. Голицына, в существовании которого были убеждены многие из его предшественников) почти не нашли отклика или возражений, и на этом обсуждение событий 1730 г. в профессиональной исторической науке можно считать завершённым. Развернувшаяся в последующие годы «перестройка», а затем и крушение советского строя вызвали к жизни ряд новых научно-популярных работ. С одной стороны, их авторы отказались (хотя бы декларативно) от предшествовавших оценочных штампов; с другой — демонстрируют весь спектр позиций, обозначившихся в науке ещё на рубеже XIX–XX вв.

Одни отчасти исходят из прежней оценки действий Д. М. Голицына и его коллег как «олигархического переворота», который всё же ставил целью ограничение самодержавия и даже имел, но «упустил исторический шанс реформировать систему власти», как полагают М. Т. Белявский и Л. Г. Кислягина, а также Е. В. Анисимов.[765] Н. И. Павленко считает возможным называть «верховников «олигархами», но при этом приписывать им «конституционные» намерения.[766] А А. Б. Каменский отмечает неспособность дворянства выйти за узкие рамки сословных интересов.[767]

Другие авторы возвращаются к концепции Милюкова, когда полагают, что лидеры переворота 1730 г. стремились «подхватить ограничительную традицию земских соборов, вернуть в структуру власти представительный элемент — на новом европейском уровне, совместить русский опыт прошлых веков с современным западным опытом», в то время как многие дворяне обладали психологической готовностью «к переходу на следующий уровень свободы». Я. А. Гордин видит в возможной победе «верховников» «культурный сдвиг» в истории России: «участие общества в управлении страной, контроль над хищным государством, превращение государства из цели в орудие, гарантию соблюдения человеческого достоинства».[768]

Авторы коллективного труда по истории русской общественной мысли XVIII в. убеждены в наличии в 1730 г. широкого «шляхетского» движения, прогрессивным представителем которого являлся Антиох Кантемир.[769] А С. А. Седов и А. Л. Янов однозначно утверждают, что конституционное устройство было предрешено, и провал его объясняют «распорядившимся иначе» случаем, «трагическим недоразумением» и досадным недоверием дворянства и прогрессивно настроенных верховников.[770]

Иные историки считают возможным сделать 1730 г. исходной точкой в новой периодизации освободительного движения в России.[771] Другие вообще не видят необходимым упоминать о «кондициях» и проектах 1730 г. — как, например, авторы энциклопедии «Общественная мысль России XVIII — начала XX вв.».[772] И лишь немногие исследователи общественного движения в России считают возможным говорить о специфике политического сознания «шляхетства» XVIII столетия, для которого «самодержавная власть одного законного монарха являлась куда более прочной гарантией, чем не менее самодержавная власть олигархии»: «"Конституцией" для них была та грамота 1613 года, в которой государь обещал "быть не жестоким и непальчивым, без суда без вины никого не казнити ни за что, и мыслити о всяких делах бояры и з думными людми сопча, а без ведомости их тайно и явно никаких дел не делати". Тот факт, что современная историческая наука весьма скептически относится к существованию "конституции 1613 года", не отменяет искренней веры в неё дворянства вплоть до середины XIX века».[773]

Характерно, что обращение к концепциям либеральной историографии начала XX в. не только не сопровождается новыми источниковедческими наблюдениями, но и не учитывает уже имеющиеся выводы — в частности, изложенные в работах Г. А. Протасова. Поэтому, к примеру, столь разные авторы, как Я. А. Гордин, А. Л. Янов, А. Н. Медушевский и Н. И. Павленко, исходят из наличия конституционного «плана» Д. М. Голицына (мифичность которого Г. А. Протасов давно доказал); первые двое убеждены в существовании отдельного «проекта В. Н. Татищева» и наличии целых 12 «шляхетских» проектов.[774]

Не решён вопрос и об источниках «кондиций» и прочих «конституционных» планов. Версия Милюкова об использовании шведских установлений была подвергнута критике тем же Г. А. Протасовым. Однако предположение о шведском влиянии поддержали А. Г. Кузьмин, С. А. Седов и С. В. Польской, правда, уже значительно осторожнее: речь у них идёт не столько о прямых заимствованиях из шведских актов, сколько об использовании шведского опыта ограничения королевской власти на рубеже 10–20-х гг. XVIII в.[775] C. А. Седов без какого-либо источниковедческого обоснования считает Д. М. Голицына автором всех проектов Верховного тайного совета, составленных в конце января — феврале 1730 г., а А. Н. Медушевский даже не указывает на наличие таковых.[776]

В итоге можно констатировать, что количество самостоятельных исследований по теме невелико, а противоречивые интерпретации событий 1730 г. отражаются не только в научной, но и в учебной литературе. Здесь «верховники» образца 1730 г. представлены и как родовая знать, которая «сделала всё, чтобы вернуть дореформенные порядки»,[777] и как реформаторы, разрабатывавшие проекты ограничения самодержавия системой выборных органов — в виде всё того же «плана» Д. М. Голицына.[778] Одни пособия возвращаются к оценке событий, данной В. О. Ключевским.[779] Другие констатируют различие точек зрения на события 1730 г., но при этом их авторы утверждают, что восстановление «самодержавства» было доминирующим стремлением дворянства.[780] Третьи, наоборот, подчёркивают, что сами дворяне составляли проекты нового устройства государственной власти на базе «кондиций», но были побеждены гвардией, отражавшей взгляды их противников.[781] Доходит до того, что в одном и том же учебнике можно прочесть, что действия Верховного тайного совета представляли собой «чисто феодальное движение», против которого выступили дворяне — «сторонники самодержавия», при этом сочинявшие проекты ограничения монархии,[782] или о «победе» конституционалистов, после которой им «ничего не оставалось, как присоединиться» к сторонникам восстановления самодержавия.[783]

Порой анализ событий подменяется захватывающей версией о закулисной борьбе самих «верховников» и обвинениями Д. М. Голицына в том, что по его вине «возможность учреждения в российском государстве демократической республики не реализовалась».[784] Подобные оценки закрепляются в массовом сознании с помощью перепечаток дореволюционных исторических романов о «дворцовых тайнах» и прочих околонаучных сочинений. До недавнего времени отсутствовало научное издание источников о событиях 1730 г., а существовавшие публикации порой неверно указывали авторство документов и содержали ошибки в передаче текста.[785]

Оценка государственного переворота 1730 г. в западной историографии заметно осторожнее. В обобщающих трудах, где затрагиваются эти события, речь обычно идёт о победе после смерти Петра «старорусской партии», желавшей повернуть Россию назад. Лишь немногие авторы видят в событиях 1730 г. «поворотный пункт в русской истории» и попытку установления новой «формы правления» по западным образцам.[786] Ряд историков сомневаются в наличии у «верховников» планов модернизации политического строя,[787] а у «шляхетства» — «общих интересов в преследовании политических целей»[788] и способностей понять «значение предпринятой Верховным тайным советом под влиянием англомана князя Дмитрия Голицына попытки конституционного ограничения самовластия и введения законности, по крайней мере в отношении того же дворянства».[789]

Большинство историков признают, что князь Д. М. Голицын и другие «верховники» не стремились обратить вспять петровские преобразования. Тем не менее, они видят в «кондициях» прежде всего попытку сохранить власть Верховного тайного совета и сомневаются в наличии у его членов планов модернизации политического строя.[790] Активность же дворянства объясняется, скорее, с точки зрения борьбы и взаимодействия различных группировок знати, к которым благодаря патронажно-клиентским связям примыкали представители «шляхетства», и поэтому не рассматривается как качественно новый этап в развитии политической культуры российского дворянства.[791]

А. Б. Плотников выпустил по данной теме ряд статей и образцовых научных публикаций важнейших документов 1730 г.,[792] а в совместной работе с автором этих строк осуществил первое академическое издание источников по истории событий начала 1730 г., включившее как ранее издававшиеся, так и впервые выявленные авторами материалы. Эта публикация представляет собой документы из пяти комплексов: 1) редакции «кондиций», документы Верховного тайного совета, политические проекты «шляхетства» и верховников из (РГАДА. Ф. 3); 2) законодательные акты Верховного тайного совета и Анны Иоанновны, публиковавшиеся в Полном собрании законов Российской империи, сборниках РИО и дополненные архивными документами (РГАДА. Ф. 176); 3) делопроизводство высших и центральных государственных учреждений из фондов РГАДА и РГВИА; 4) дипломатические материалы, публиковавшиеся в сборниках РИО и существенно дополненные документами РГАДА; 5) частные документы, личная переписка и мемуары, издававшиеся в XIX–XX вв. В той же работе содержится и монографическое исследование авторов с изложением собственного истолкования происходившего в январе-феврале 1730 г.[793]

В ночь на 19 января 1730 г. в московском Лефортовском дворце (он и поныне стоит на берегу Яузы) умер Пётр II — недолеченная оспа и воспаление лёгких оборвали жизнь последнего мужчины из династии Романовых. Дворцовая «книга записная ежедневного расходу питей» отметила, что «в полуночи» по смерти царя «для министров, генералитета и других персон» были поданы «водок приказной и с красного и коричной и с того же по полукрушке, приказной и з француского кружка, боярской штоф, вина простого восемь кружек, венгерского слаткого три бутылки, крепького белого и красного по бутылке, бургонского семь бутылок, пива четыре ведра, мёду полтретья ведра, квасу и кислых штей по ведру».[794]

Члены Верховного тайного совета — высшего государственного органа страны — должны были решать судьбу монархии. Пятнадцатилетний император наследника не оставил и своей воли, согласно петровскому закону о престолонаследии 1722 г., выразить не успел. Да и едва ли её приняли бы во внимание, если вспомнить, как распорядились судьбой престола после смерти его деда. Завещание покойной Екатерины I устанавливало порядок передачи престола: в случае смерти Петра II бездетным трон наследовали её дочери Анна и Елизавета. Но, во-первых, само это завещание было сомнительным; во-вторых, в «эпоху дворцовых переворотов» такие вопросы уже решались «силой персон» в ходе борьбы придворных группировок.

Опыт «силовых» решений 1725–1727 гг. уже был усвоен не только российской политической верхушкой, но и европейскими дипломатами при русском дворе. Датский посланник X. Вестфалей во время болезни Петра II призывал князей Долгоруковых действовать по примеру Толстого и Меншикова, чтобы «доставить подобное же преимущество» обручённой невесте императора княжне Екатерине.[795] Другое дело, что отец и брат невесты не обладали решительностью светлейшего князя Меншикова. Иван Долгоруков вроде бы попробовал провозгласить сестру императрицей; но эта попытка окончилась провалом. Расколом «фамилии» и противодействием других правителей (прежде всего Остермана) был сорван и замысел обвенчать заболевшего царя.[796]

На ночном совещании старший и наиболее авторитетный из «верховников» князь Дмитрий Михайлович Голицын пресёк попытку Долгоруковых объявить о якобы подписанном Петром завещании в пользу своей невесты. Вслед за тем отпали кандидатуры дочери Петра I Елизаветы и внука Карла-Петера-Ульриха: первая была слишком молода и рождена до брака, а второй — младенец, от имени которого мог претендовать на власть недавно выпровоженный из России в своё княжество его отец, герцог Голштинский. Здесь и пришлась ко двору митавская затворница. С помощью наиболее гибкого из Долгоруковых, дипломата Василия Лукича, Голицын предложил избрать на российский престол природную московскую царевну и вдовую курляндскую герцогиню Анну.

Выбор казался наилучшим. Старшая сестра Анны, Екатерина, отличалась решительным характером и состояла в браке с герцогом Мекленбургским — первым скандалистом среди германских князей, к тому времени изгнанным из своего герцогства. Младшая Прасковья состояла в тайном браке с гвардейским подполковником И. И. Дмитриевым-Мамоновым. Бедная вдова, много лет просидевшая в провинциальной Митаве (ныне Елгава в Латвии), не имела ни своей «партии» в Петербурге, ни заграничной поддержки. Журнал заседания Верховного тайного совета зафиксировал введение в его состав двух фельдмаршалов — В. В. Долгорукова и М. М. Голицына — и сообщил: «Верховный тайный совет, генералы фелть маршалы, духовный Синод, також из Сената и из генералитета, которые при том в доме его императорского величества быт случилис, имели разсуждение о избрании кого на росиской престол, и понеже императорское мужескаго колена наследство пресеклос, того ради разсудили оной поручить рожденной от крови царской царевне Анне Ивановне, герцогине курлянской».[797]

Кандидатура Анны прошла единогласно. Но вслед за этим Голицын предложил собравшимся «воли себе прибавить». «Хотя-де и зачнём, да не удержим этова», — откликнулся В. Л. Долгоруков. «Право де, удержим»», — настаивал Голицын и пояснял: «Буде воля ваша, толко де надобно, написав, послать к ея императорскому величеству пункты». Именно так, по рассказу В. Л. Долгорукова на следствии в 1739 г., была провозглашена идея ограничения самодержавной монархии и появились на свет «кондиции», менявшие вековую форму правления. В черновом журнале Совета (позднее названном императрицей делом «о коварных письмах как я на престол взошла») было указано, что они были составлены «собранием» Верховного тайного совета «в присутствии генералов-фельдмаршалов». Под давлением окружающих даже осторожному А. И. Остерману пришлось «вступить» в составление «кондиций», после чего вице-канцлер «заболел» и не показывался в Совете.

В течение ночи и утром 19 января этот документ подвергался правке и в окончательном виде состоял из следующих пунктов:

Официальный список окончательной редакции в журнале Совета был подписан всеми его членами (в том числе и Остерманом), за исключением В. Л. Долгорукова — ему в качестве «нейтральной» фигуры посла предстояло уговаривать Анну принять эти условия. Те же шесть подписей стояли под сопроводительным письмом курляндской герцогине. Это послание содержало и утверждение о её избрании не только самим Верховным тайным советом, но «и духовного и всякого чина свецкими людьми» (о «кондициях» им официально не сообщили, поскольку последние должны были провозглашаться от лица Анны Иоанновны, которая пока ещё не знала не только о них, но даже о своём «избрании» на престол).

Заметим, что к Анне обращался Совет «в восми персонах», однако с принятием в его состав двух фельдмаршалов количество его членов составляло семь человек. Вопреки встречающимся в литературе утверждениям брат В. В. Долгорукова, бывший сибирский губернатор М. В. Долгоруков, ни при Петре II, ни в январе-феврале 1730 г. членом Совета не был и никаких документов в этом качестве не подписывал. Очевидно, восьмое кресло в Совете планировалось для него или кого-то другого, но так и осталось вакантным до конца описываемых событий.

Составление документов затянулось до вечера 19 января, когда в обстановке секретности три представителя Совета — В. Л. Долгоруков, сенатор М. М. Голицын-младший и генерал М. И. Леонтьев — отправились в Курляндию. Одновременно Москва была оцеплена заставами, и выехать из города можно было лишь по выданным правителями паспортам. Быстрые и решительные действия Совета позволили ему выиграть время и не допустить дискуссий о порядке престолонаследия; но не могли не вызвать подозрений у недовольных по тем или иным причинам решениями правителей.

Ещё в ночь смерти Петра II генерал-прокурор П. И. Ягужинский заявлял: «Теперь время, чтоб самодержавию не быть», — и просил «прибавить нам как можно воли». Но как только зять канцлера Головкина оказался за пределами избранного круга правителей, он переменил позицию. 20 января он тайно отправил камер-юнкера Петра Сумарокова в Митаву — доложить Анне о подлинных обстоятельствах её избрания и требовать, «чтоб ее величество просила от всех посланных трёх персон такого писма за подписанием рук их, что они от всего народу оное привезли». Ягужинский предостерегал герцогиню от подписания «кондиций» и требовал «донести её величеству, что-де может быть, не во многих персонах оное учинено, однако чтоб её величество была благонадёжна, что мы все её величеству желаем прибытия в Москву».[799]

Сохранившиеся материалы Верховного тайного совета, следственное дело князей Долгоруковых 1739 г. и собранная наблюдателями-дипломатами информация позволяют заглянуть за кулисы заседаний Совета, где разыгрывались события, не отражённые в официальных протоколах. Но к этим свидетельствам следует подходить критически — слишком многое по разным причинам осталось навсегда скрытым от исследователей.

Подозрительным выглядит стремление Долгоруковых на следствии представить выступление князя Голицына внезапным, а его самого — единственным «зачинщиком» ограничивавших самодержавие мер. Но в глазах современников инициатива и руководящая роль в Совете принадлежали Долгоруковым (прежде всего — опытному дипломату Василию Лукичу), что зафиксировали источники: сочинение Феофана Прокоповича, записки герцога де Лириа и письмо неизвестного автора, использованное английским консулом в донесении от 26 февраля 1730 г.[800] Генерал русской службы шотландец Джеймс Кейт вспоминал, как вскоре после смерти Петра II «стало известно, что Долгорукие составили форму правления, по которой императрица должна была получить титул, а они — власть».[801]

Прусский дипломат А. Мардефельд уже 19 января утверждал, что Голицын заранее договорился с Остерманом о выдвижении Анны «с условием ограничения самодержавной власти».[802] Какие-то контакты были у Голицына с датским послом; Вестфалей успел занять у английского консула шесть тысяч рублей для противодействия избранию нежелательной для Дании кандидатуры голштинского принца. Во всяком случае, именно его разбудил в пять часов утра 19 января посланный Д. М. Голицыным человек и известил о воцарении Анны; благодарный посол тут же поспешил поднести супруге князя подарок в виде тысячи дукатов.[803] Другие донесения послов свидетельствуют о появлении «партий» сестры Анны (Екатерины Мекленбургской), первой жены Петра I Евдокии Лопухиной и цесаревны Елизаветы.[804]

Посольство прискакало в Митаву в 7 часов вечера 25 января. Сумароков опередить его не успел — прибыл в столицу Курляндии то ли 26-го, то ли 27 января; по приезде был «окован» и после допроса отправлен в Москву. Трудно сказать, успела ли Анна узнать что-либо о событиях в Москве и о существовании противников «верховников»; но разборки среди московских гостей могли вызвать некоторые подозрения. По мнению Д. А. Корсакова, Анну успели предупредить посланцы К. Р. Лёвенвольде и Ф. Прокоповича, однако эта информация почерпнута из более поздних сообщений Э. Миниха и митрополита Евгения (Болховитинова), которые ни участниками, ни очевидцами событий 1730 г. не являлись, и даже X. Г. Манштейн, собиравший сведения о них на рубеже 1730–1740-х гг., упоминал лишь о поездке Сумарокова.

В любом случае герцогине, коротавшей дни на положении бедной родственницы правителя маленького остзейского государства, предстоял важнейший в её жизни выбор — принимать или не принимать российскую корону на предложенных условиях. Немедленная аудиенция принесла успех — наутро Долгоруков отправил гонца обратно. В доношении он сообщал: Анне объявили, «что избрали её величество на росиский престол, и просили, чтоб изволила потписать посланные с нами кондиции. Её величество изволила печалитца о преставлении его величества, а потом по челобитью нашему повелела те кондиции перед собою прочесть, и выслушав, изволила их потписать своею рукою тако: по сему обещаю всё без всякого изъятия содержать. Анна». Росчерком пера самодержавная монархия в России стала ограниченной — ровно на месяц, с 25 января по 25 февраля 1730 г. Правда, большинство подданных об этом так никогда и не узнало…

Путь до Москвы занимал пять-шесть дней. «Верховники», кажется, были уверены в положительном исходе и отправили 28 января очередного гонца с наказом: «…когда её величество изволит подписать по прошению нашему отправленное с вами к подписи её величеству известное писмо, то оное, нимало у себя не удержав, изволите сюды прислать з генералом маеором Леонтьевым». В тот же день, 28 января, из Митавы выехал генерал Леонтьев с подписанными «кондициями» и поскакал курьер с письмом самой Анны, которое, скорее всего, было продиктовано опытным Василием Лукичом. Императрица сообщала: ей известно, «коль тяшко есть правление толь великой и славной монархии, однако ж, повинуяся той божеской воли и прося его, создателя, помощи и к тому ж не хотя оставить отечества моего и верных наших подданных, намерилась принять державу того государства и правителствовать, елико Бог мне поможет», — а далее как бы от себя поведала: «…пред вступлением моим на российский престол, по здравом разсуждении, изобрели мы за потребно для ползы российского государства и ко удоволствованию верных наших подданных, дабы всяк могли мы видеть горячесть и правое наше намерение, которое мы имеем ко отечествию нашему и к верным нашим подданным, и для того, елико время нас допустило, написав, какими способы мы то правление вести хощем, и подписав нашею рукою, послали в Тайный верховный совет».[805]

25 февраля 1730 г. этот документ будет «изодран» Анной вместе с «кондициями». Но сейчас он давал «верховникам» возможность публично объявить о согласии государыни принять престол, добровольно ограничив свою необъятную власть для блага державы и «ко удоволствованию верных наших подданных». Похоже, министры всё же нервничали. Документы Совета последних дней января говорят, что они собирались в эти дни необычно часто: в черновом журнале указаны не отмеченные в издании протоколов заседания 22, 30 и 31 января. За решением не слишком сложных вопросов текущего управления (о выделении денег на строительство крепостей, ссылке колодников в Сибирь, присвоении очередных воинских чинов) «верховники» ждали известий из Курляндии.

Гонец князя В. Л. Долгорукова прискакал в Москву только 30 января, за что ему, прапорщику лейб-регимента, выпала щедрая награда в 100 рублей. Немедленно последовало новое письмо в Митаву с тем же наказом как можно скорее прислать подписанные «кондиции».[806] Сам Василий Лукич остался при Анне, чтобы не выпускать её из-под контроля, пока новая «форма правления» не утвердится. 1 февраля «кондиции» и закованный в кандалы Сумароков были доставлены М. И. Леонтьевым в Москву. На следующий же день «верховники» арестовали Ягужинского и всех, кто знал о миссии его посланца.

Секретность и быстрота должны были обеспечить победу замысла министров. Если бы перенести современные транспортные возможности в то время, то, пожалуй, немедленное прибытие растерянной Анны могло бы — во всяком случае на время — упрочить положение Совета. Подтверждение «кондиций», издание торжественного манифеста о новом порядке правления и проведение присяги (при условии отсутствия в столице дворянства, собравшегося на свадьбу Петра II, а после его смерти решившего дождаться прибытия новой государыни) поставило бы власти империи перед совершившимся фактом. Затем от имени новой императрицы должны были последовать раздачи чинов, наград и должностей и отправка подальше от столицы недовольных: в полки, в персидские провинции, на воеводства и губернаторства. Сторонники других членов царского дома (Екатерины Мекленбургской, Елизаветы, «голштинского» принца, царицы Евдокии) не представляли реальной силы и не выступали самостоятельно.

Но время работало против «верховников». Добиться ограничения самодержавной власти оказалось легче, чем организовать быструю доставку императрицы к «верным подданным» за 1124 версты — такова по данным Ямской канцелярии была в 1730 г. протяжённость пути от Митавы до Москвы через Псков и Новгород. Надо было срочно добыть деньги (Анна попросила на «подъём» 10 тысяч рублей) — выручил богатый купец, президент рижского магистрата Илья Исаев; разыскать для Анны «сани крытые, в которых бы можно лежать». Лифляндский губернатор генерал П. П. Ласси докладывал, что собрать лошадей и 130 подвод для царского «поезда» раньше 29 января невозможно; всего же для доставки Анны и её свиты необходимо было по пути следования приготовить не менее 1500 подвод, что превышало возможности ямской службы.[807]

Пришлось самому Верховному тайному совету распоряжаться об устройстве подстав на больших перегонах, подготовке дополнительных подвод за счёт крестьян и «градских жителей» и назначать к ямам и подставам по унтер-офицеру и пяти рядовым из расположенных поблизости полков. Да и путешествовать с курьерской скоростью императрица не могла: необходимы были встречи с «паратами» войск и молебнами. Кроме того, надо было обеспечить ей достойный ночлег — Долгоруков требовал найти в Новгороде «дом такой, чтоб в котором или очень давно жили, или недавно построен, чтоб тараканов не было». Только утром 29 января Анна отправилась в путь, занявший почти две недели; порой государыне приходилось пить «кофий» в крестьянских избёнках и даже ночевать в санях на улице.[808]

Было невозможно сохранить всё в секрете — к примеру, скрыть необычную активность от служащих самого Совета, караульных и рассыльных — сержантов и капралов гвардии. Интересно, что большинству иностранных дипломатов стала известна не окончательная редакция «кондиций», а черновые варианты — вероятно, от друзей и родственников «верховников» или прямо из канцелярии Совета. Расспросные речи Сумарокова показывают, что сенсационная новость стала известной широкому кругу лиц: адъютанту и секретарю Ягужинского Ивану Окуневу и Авраму Полубоярову, а от них — камер-юнкеру Семёну Нарышкину, гоф-юнкеру Льву Кайсарову, Петру и Воину Корсаковым, Алексею Аргамакову, Василию Дурново, кавалергарду Ивану Чаплыгину и их жёнам.[809] Некоторые из перечисленных персонажей позже принимали участие в обсуждении «шляхетских» проектов и поставили под ними свои подписи.

Что же могло быть известно собравшимся в Москве представителям генералитета и прочему «шляхетству»? К настоящему времени известен лишь составленный накануне объявления «кондиций» в Кремле 2 февраля так называемый «проект общества» — небольшой документ, предлагавший учредить полномочный и выборный Сенат «в 30-ти персонах».[810] Прочие немногочисленные источники, оставленные людьми этого круга, не упоминают о январской «революции», хотя некоторые из названных лиц были её непосредственными свидетелями и участниками, как ординарец фельдмаршала Долгорукова подпоручик Василий Нащокин, поставивший подпись под проектами и прошениями генерал Григорий Чернышёв или молодой капитан Яков Шаховской.

Особо можно выделить сочинение Феофана Прокоповича; но оно меньше всего может считаться объективным свидетельством; это, скорее, политический памфлет, направленный против «верховников». Феофан в характерной для него манере соединил наблюдения очевидца с пристрастными толкованиями действий своих противников и умолчанием о событиях, противоречивших замыслу его сочинения. Так, он подробно рассказывал о волнениях и подозрениях «шляхетства» в адрес Верховного тайного совета, но ни словом не обмолвился о содержании самих «кондиций» (только упоминая «некое письмо») и поданных дворянством проектах; чтобы избежать этого, он вообще опустил все события, происходившие с 3 по 10 февраля 1730 г. Рассказывая о восстановлении самодержавия, он писал только об одной из двух поданных Анне в этот день челобитных. «Верховников» же он постоянно называл «осьмиличными затейщиками», хотя не мог не знать, что М. В. Долгоруков не был членом Совета; зато так ещё больше подчёркивалось засилье в нём двух знатных фамилий.[811]

Поэтому главными источником для изучения общественной атмосферы тех дней остаются донесения иностранных дипломатов. К настоящему времени опубликованы в русских переводах (полностью или в подробных выдержках) депеши испанского посла герцога де Лириа, датского, прусского и саксонского посланников Вестфалена, Мардефельда и Лефорта, английского консула Рондо и французского резидента Маньяна. П. Н. Милюков использовал известия из донесений шведского посланника Дитмара (по работе шведского историка Т. Иерне).[812]

Как правило, такие депеши отсылались регулярно, раз в неделю, если не представлялась возможность с оказией сообщить о каком-нибудь чрезвычайном происшествии. Первые по времени сообщения о смерти Петра II и избрании Анны от 19 января иных сведений не содержат. Но уже 20-го (здесь и далее даты приводятся по принятому тогда в России юлианскому календарю) герцог де Лириа узнал о каких-то условиях, ограничивающих власть императрицы. 22-го об этом же сообщили Лефорт, Маньян и Мардефельд.[813]

Уже по первым донесениям можно судить о разной степени информированности их авторов. Только А. Мардефельд точно знал уже 22-го числа о существовании «акта», передававшего власть Совету и запрещавшего императрице производить в чины выше полковника, выходить замуж и назначать наследника. Лефорт писал о запрещении выходить замуж и о том, что императрица «некоторым образом» зависит от Совета. Маньян и Лириа могли только сказать о каких-то «особых условиях», не зная ничего конкретно. К тому же Маньян ошибся, когда предположил, что эти условия включали требование подчиняться Совету, «назначаемому народом».

Такими были сообщения первой недели «революции» — с 19 по 25 января. На протяжении второй недели новой информации о событиях у дипломатов не появилось. Только к концу третьей недели (5 февраля) Лефорт смог передать свой пересказ «условий» и на следующей, четвёртой неделе от начала событий (12 февраля) сообщил текст этого документа в одной из черновых редакций. Чуть раньше (к 9 февраля) текст, также в черновой редакции, добыл де Лириа «путём интриг и денег». Рондо и Маньян передали известный им — тоже черновой — вариант «кондиций» только в понедельник пятой недели, 16 февраля. И на той же неделе (19 февраля) Лефорт отправил единственный известный нам по дипломатической переписке беловой текст документа, с указанием на подчинение армии и гвардии Верховному тайному совету и запрещением назначать в придворные чины иностранцев.

Публикация депеш Мардефельда обрывается на документе от 12 февраля, но до этого времени новой информации о «кондициях» у него нет. Интересно, что Вестфалей — единственный из послов беседовавший с Д. М. Голицыным о шведском и английском образе правления (согласно его депеше от 22 января), — ничего об этих условиях не знал вплоть до 19 февраля. В донесениях он сообщал только о намерениях Совета «ограничить самовластие». И лишь 26 февраля посол передал в Копенгаген текст «кондиций» вместе с рассказом о восстановлении самодержавия. В этом же послании Вестфалей проговорился и о причине своей неосведомлённости о готовившемся перевороте: «Человек по своей природе легко склонен верить исполнению того, что он желает».[814] Действительно, депеши датского дипломата свидетельствуют о его желании сохранить новый политический строй России, лишь бы только возможные потрясения не привели к власти «голштинскую» линию русской династии.

Таким образом, сопоставление посольских сообщений о «кондициях» показывает, что большинство дипломатов получили более или менее точные известия о содержании этого документа только после его публичного оглашения на собрании «чинов» в Кремле 2 февраля. До этого времени лишь Мардефельд и Лириа имели представление о них — и то весьма неполное — со слов своих информаторов. Их коллеги не располагали и этим — как, вероятно, и многие из собравшихся в Москве дворян, живших первые две недели нового царствования в атмосфере ожидания, слухов и подозрений при отсутствии точных сведений о планах Верховного тайного совета. Необычность ситуации избрания монарха и «утечка» информации могли только стимулировать появление различных толков и суждений.

Всё это представляется весьма важным для ответа на вопрос о знаменитом «плане» князя Голицына. Ряд исследователей, начиная с Д. А. Корсакова, были убеждены в его существовании. Наличие необычного по смелости замысла реформы государственного строя империи служило дополнительным аргументом для опровержения концепции «олигархического заговора» и доказательства зрелости «конституционного» движения в среде дворянства.[815]

В литературе за последние 30 лет только Г. А. Протасов уверенно опровергал наличие такого плана.[816] Обращаясь к источникам сведений о «плане», то есть к тем же дипломатическим донесениям конца января — начала февраля 1730 г., он обратил внимание, что лишь Маньян связывал «план» с именем князя — у остальных авторов такого отождествления нет. О наличии «плана» сообщили 26 января де Лириа, 29 января Лефорт и 2 февраля Маньян и Рондо. Напомним, что речь шла о намерении учредить вместе с Верховным тайным советом (из десяти членов по Маньяну или из двенадцати по данным Лириа, Рондо и Лефорта) Сенат из 30 (Лириа), 36 (Маньян и Рондо) или 60 (Лефорт) человек и нижнюю палату из представителей дворян в 100 (Лефорт) или 200 (Лириа, Маньян и Рондо) человек. Только у Маньяна и Рондо имеются сведения о возможном созыве ещё одной палаты из представителей купечества или «городских депутатов».[817]

Нам кажется, что рассматривать эти сведения стоит с учётом уровня информированности их обладателей. Сравнение же такой информации в дипломатических депешах по ряду параметров (полнота и скорость получения информации о событиях в ночь на 19 января, о «кондициях», о дворянских проектах) показывает, что Маньян и Рондо как раз являлись наименее осведомлёнными. И дело, кажется, не только в источниках информации (хотя и это весьма важно[818]) — выше уже описывалось почти абсурдное неведение хорошо знакомого с князем Д. М. Голицыным Вестфалена. Маньяна и Рондо интересовала прежде всего внешнеполитическая сторона происходивших в стране событий. В этом нетрудно убедиться, читая подряд их донесения: основным для них является вопрос, пойдёт ли русский корпус в 30 тысяч человек на помощь Австрии, поскольку оба дипломата представляли страны, входившие во враждебную Габсбургам коалицию. И при ответе на него сказались различные возможности дипломатов. Опытный Мардефельд сообщил об отправке русского корпуса уже 2 февраля (до того, как был подписан официальный протокол Совета от 21 февраля), тогда как английский консул известил об этом только 25 марта.

Нельзя сказать, чтобы эта проблема не волновала де Лириа, в то время их союзника. Но и испанского герцога, и представлявшего на тот момент противоположный лагерь саксонского дипломата интересовали внутренние дела России. Характерным показателем можно считать внимание к развернувшейся на их глазах политической борьбе. Именно Лириа и Лефорт (а также Мардефельд, судя по свидетельству Д. А. Корсакова, знакомого с его неопубликованными депешами) добывали и приводили в своих донесениях проекты «шляхетских» группировок; Маньян же о них ничего не сообщал и просто отмечал «хаос» разногласий во мнениях; Рондо, хотя и держал эти проекты в руках, но даже не посчитал нужным доложить о них в Лондон, поскольку все они, по его словам, были «мало продуманы».[819]

С учётом этих обстоятельств представляется важным, что хорошо информированный Мардефельд ничего не писал о «плане» Голицына, а Лириа и Лефорт, первыми сообщившие о проекте важной политической реформы, не связывали его с именем князя и вообще с намерениями Верховного тайного совета. Речь шла о неких «планах вельмож», противопоставляемых настроениям мелкого дворянства. И связывать их, на наш взгляд, следует не с какими-либо оформленными замыслами «верховников» (ведь ко времени посылки этих депеш дипломаты ещё не представляли себе содержания «кондиций», а «верховники» не знали ответа Анны), а с информацией, содержавшейся в их же более ранних донесениях.

Так, Лириа в депеше от 20 января сообщал о намерениях «учредить республику» то ли по польскому образцу, то ли на английский манер. О том же писал 22 января Лефорт: «Одни хотят устроить его («новое правление». — И.К.) наподобие правления Англии, другие — подобно Польше, а третьи желают республики без представителя, и тогда знатные уничтожили бы верховную власть и неограниченную зависимость».[820]

Если сопоставить изложение этих намерений в посольских донесениях от 20 января — 2 февраля (то есть до оглашения «кондиций») с тем, что заседание с «секретными разговорами» Верховный тайный совет смог провести только 31 января (после получения известия о согласии Анны принять корону), то можно с достаточной определённостью утверждать: изложенного в посольских донесениях «плана» Д. М. Голицына не существовало. Донесения дипломатов отразили толки и слухи, которые циркулировали в столичном кругу. События, в достоверности которых трудно сомневаться (разговор Вестфалена с Д. М. Голицыным о шведском и английском «образе правления», упоминаемый в депеше от 22 января, или упомянутая Милюковым беседа шведского дипломата с В. Н. Татищевым о шведской форме правления), могли только подогревать и стимулировать эти мнения. Обратимся теперь к реальным документам эпохи — основным проектам, появившимся в конце января — феврале 1730 г.

К созданию какой политической системы стремились «верховники»? 2 февраля министры объявили в Кремле о принятии Анной престола и огласили «кондиции». «Общество» может быть и рассчитывало на диалог с верховниками по поводу содержания будущей «формы правления». Но князь Дмитрий Михайлович дискуссии не допустил и предложил собравшимся разработать и подать в Совет на рассмотрение проекты нового государственного устройства.

И сами «верховники» в эти дни разрабатывали свою программу. Согласно выводам А. Б. Плотникова, они ещё до получения подписанных «кондиций» составлили две записки («К прежде учинённому определению пополнение» и «Способы, которыми, как видитца, порядочнее, основателнее и твёрже можно сочинить и утвердить известное толь важное и полезное всему народу и государству дело»), которые ещё Г. А. Протасов определил как документы Верховного тайного совета.[821]

Первый из них намечал задачи внутренней политики (установление порядка службы дворян, «волного торга» для купечества, снижение податей, «отставку» государственного контроля над церковными вотчинами). Второй впервые предлагал юридическую процедуру законотворчества, что было отмечено ещё П. Н. Милюковым, — избрание «шляхетством» от 20 до 30 депутатов, которые «имеют сочинять всё, что к правлению всего государства принадлежит». Далее же, «как те выборные между собою какое дело сочинят и утвердят и тогда всем им с тем делом взойтить в Сенат и с ними советовать и согласитца, а как те выборные и Сенат о том деле согласятца, тогда выборным и Сенату всем иттить с тем делом в Верховной совет и всем обще о том деле разсуждать, а как выборные, Сенат и Верховной совет о каком деле все согласятца, и тогда послать с тем делом несколко особ к её императорскому величеству и просить, чтоб конфирмовала».[822]

Отсюда следует вывод о сохранении законодательной инициативы самого Совета вместе с подчинённым ему Сенатом на весь период составления нового законодательства. Устанавливалась процедура утверждения законов с требованием общего согласия и последовательным прохождением законопроекта через ряд учреждений и зависимую от «верховников» императрицу, что практически на неопределённое время оставляло Верховный тайный совет высшей инстанцией при принятии любого закона.

Характерно, что «верховники» понимали трудности, ожидавшие депутатов нового «Учредительного собрания». Их надо было выбирать с участием всех православных дворян империи, «чтоб никто, никак и ничем от того согласия не отговаривался — ни заслугами, ни рангом, ни старостию фамилии, и чтоб всякому был один голос». Сколько бы ушло времени на «избирательную кампанию» при понятных технических трудностях и обычном «нетстве»? В 1730 г. по вызову в очередную комиссию для окончания Уложения в столицу явились только пять человек, да и тех пришлось отправить обратно из-за их непригодности к законодательной работе. В наконец-то созванном присутствии должны были дежурить «две особы, а голос им не давать, толко чтоб оне содержали в том их собрании доброй порядок, а имянно: голосы давали, шум и крик, а особливо брань, унимали». Очевидно, подобные сцены заранее предвидели опытные бюрократы, в руках которых оставалась бы реальная власть.

Более развёрнутый план содержала подготовленная не позднее 4 февраля 1730 г. «Форма правления», или «Пункты присяги». Этот необычный документ предполагал обязательство «быть верными подданными и хранить ея величества честь и здравие», но «по силе вышеозначенных ея императорского величества постановленных и утверждённых кондицей во общую ползу и благополучие всего государства».

Далее же указывались функции и порядок комплектования высших (самого Совета, Синода, Сената) и центральных (коллегий) учреждений — которые также надлежало «во всём содержать по сему»:

В заключение шли социальные гарантии и обещания: «шляхетство в салдаты, в матрозы и протчие подлые и нижние чины неволею не определять», жалованье военным давать «сполна без задержания» и сохранять движимое и недвижимое «сродникам» даже осуждённых преступников. Духовенству возвращались «по-прежнему» вотчины с уничтожением петровской Коллегии экономии. «Приказных людей» надлежало «производить по знатным заслугам и по опыту верности всего общества, а людей боярских и крестьян не допускать ни х каким делам». Купечеству было обещано «призрение, и отвращать от них всякие обиды и неволи, и в торгах иметь им волю», а «крестьян податми сколко можно облехчить».[823]

Можно думать, что «верховники» ожидали встретить одобрение своим действиям, ведь они предложили гарантии от монаршего произвола — бессудной опалы и конфискации имущества, от чрезвычайных податей и усиления влияния временщиков. Пока Анна медленно двигалась из Митавы, в зимней Москве наступила небывалая политическая оттепель. Едва привыкшие к бритью бород и европейским камзолам дворяне, ещё хорошо помнившие дубинку императора и его грозные указы, приступили к сочинению новой формы правления.

Однако инициатива министров единодушного одобрения не вызвала. С 5 по 7 февраля в Совет были поданы семь дворянских проектов.[824] «Верховники» и «шляхетство» были согласны в стремлении расширить права дворян, но последнее не вполне доверяло семерым правителям, тем более что и другие знатные персоны рассчитывали на свою долю участия в верховной власти.

Наибольшее значение имел самый представительный из проектов — «проект 364-х». Первый его экземпляр (известный в литературе как «проект 361»), был подан в совет 5 февраля 1730 г. за подписями 28 персон генеральского ранга; два других идентичных по содержанию экземпляра были подписаны остальными участниками, которых на самом деле было не 333, а 336.[825] «Проект пятнадцати» был составлен по предложению самого Верховного тайного совета группой высших чинов, несогласных с первым проектом, и также официально принят 7 февраля. Прочие («проект тринадцати», «проект двадцати пяти», «мнение И. А. Мусина-Пушкина» и «проект пяти») либо не принимались Верховным тайным советом, либо не содержали ничего принципиально нового по сравнению с двумя первыми.

Наиболее представительный «проект 364-х», как и остальные, отражал чаяния пережившего годы войн и реформ служилого сословия: отмены закона о единонаследии 1714 г., определения сроков дворянской службы и неназначения дворян рядовыми солдатами и матросами, «порядочного произвождения» по службе. Но главным был вопрос о власти. Авторы всех поданных «мнений» указывали на целесообразность увеличения численного состава Верховного тайного совета. «Проект тринадцати» предполагал увеличить его до 15 человек и образовать дворянское собрание из 80 человек, призванное избирать кандидатов на высшие должности; «проект двадцати пяти» — соответственно до 16 и 100 вместе с расширением Сената до 21 члена. В «проекте пяти», поданном статским советником С. А. Колычевым, речь шла только об увеличении количества министров до 15. Новым предложением в «проекте тринадцати» было «сделать различие между старым и новым шляхетством»; И. А. Мусин-Пушкин в своём «мнении» просил выбирать в высший орган государственной власти только «ис фамильных и генералитета и из знатного шляхетства».[826]

Однако «проект 364-х» предлагал создать «Вышнее правительство» из 21 «персоны». Это правительство, а также Сенат, губернаторов и президентов коллегий предлагалось «выбирать и балатировать генералитету и шляхетству… а при балатировании быть не меньше ста персон». Таким образом, проект предусматривал упразднение Верховного тайного совета в прежнем качестве и, что не менее важно, устранение его членов от процедуры пополнения его рядов. Кроме того, как и в проектах «пятнадцати», «тринадцати» и «двадцати пяти», предлагалось распространить принцип выборности не только на «верховников», но также на сенаторов, президентов коллегий и губернаторов. Запрещалось наличие в «Вышнем правительстве» и Сенате «более двух персон из одной фамилии» — правда, с оговоркой: «кроме обретающихся ныне»; но и при таком раскладе кому-то из троих Долгоруковых пришлось бы «Вышнее правительство» покинуть.

Принять такое устройство «верховники» едва ли могли — это означало бы отстранение их от власти. «Проект пятнадцати» предполагал сохранение Совета при увеличении его состава до 12–15 человек и проведение выборов в его состав особым собранием в «70 персон», но при этом утверждение одного из трёх кандидатов передавалось самому Совету. В вопросе о пополнении Сената и назначении губернаторов и президентов авторы проекта явно колебались — выбирать или опять-таки передать это дело Верховному тайному совету — и допускали оба варианта: «Выбор в Сенат и в президенты коллежские и в губернаторы передаетца в волю и расмотрение Верховного тайного совета или обществом выбрав балантировать». Этот проект представлял собой компромисс с существовавшим порядком и оставлял за «верховниками» контроль за назначениями на важнейшие посты, включая формирование самого Совета. Но его авторы представляли явное меньшинство.

«Верховники» искали пути для компромисса и утверждения новой «формы правления». Поиск шёл трудно — они так и не рискнули изменить титул «самодержицы» и опубликовать «кондиции» вместе с манифестом о вступлении на престол императрицы. Изданный в тот же день манифест сообщал о воцарении не слишком вразумительной формулой: «Общим желанием и согласием всего российского народа на российской императорской престол изобрана по крове царского колена тётка его императорского величества (Петра II. — И.К.) государыня царевна Анна Иоанновна»,[827] — что нарушало как устав 1722 г., так и завещание Екатерины I и могло в дальнейшем поставить под сомнение правомочность процедуры «избрания».

7 февраля при рассмотрении уже отпечатанных экземпляров манифеста В. В. и А. Г. Долгоруковы предложили во избежание нежелательных толкований внести «кондиции» в манифест. Однако большинство — Г. И. Головкин, М. М. и Д. М. Голицыны и А. И. Остерман (письменно) — высказались против, поскольку считали, что следует «о тех кондициях объявление тогда учинить, когда её императорское величество прибудет, от ея лица».

Сохранившиеся бумаги Верховного тайного совета показывают, что министры согласились на увеличение своего состава («Верховного правления») на пять членов: единственная черновая помета в беловом экземпляре (или третьей редакции «Формы правления») — вписанные на полях цифры «7 + 5» в первом параграфе.[828] 2-й параграф предлагал для обсуждения особо важных дел собирать Сенат, генералитет, «калежских членов» и «знатное шляхетство»; но порядок созыва этого собрания и рамки его компетенции не оговаривались. 4-й параграф утверждал выборы президентов коллегий и руководителей других ведомств «из фамильных людей, из генералитета и из знатного шляхетства», из чего можно сделать вывод, что выбор должны были делать те же знатные сенаторы вместе с членами Совета. В конце этого параграфа авторы документа сочли необходимым подчеркнуть: «Особливо старые и знатные фамилии да будут иметь преимущества и снабдены быть имеют рангами и к делам определены по их достоинству».

В третьей редакции исчезло предполагавшееся в первой черновой редакции расширение круга выборщиков за счёт президентов коллегий и генералитета. Но согласно этому же переработанному пункту в четвёртой редакции, их всё же предстояло «выбрать из шляхетства, из Сената и из генералитета», но «ежели убылое место случитца из фамилных особ, на то место из фамилных же и выбирать, а когда убылое место будет из шляхетства и из генералитета, на то из шляхетства и выбирать, дабы в том собрании было всегда одна половина из фамилных, а другая из шляхетства, аднако ж чтоб впредь одной фамилии болше двух персон не было; тот выбор имеет быть от Верховного собрания, от Сената и от генералитета и статских тех рангов, которые тогда в резиденции быть случатца, выбирая на одну персону кандидатов по три человека и таких людей, которые б были к верховному правлению как во внутренних, так и иностранных делех искусные и поверенные и всему государству доброжелателные».

Следом авторы признали возможными выборы сенаторов (уже без указания на преимущество «старых и знатных фамилий») — их надлежало проводить «Сенату, генералитету и статцким тех рангов, выбирая кандидатов на одну персону по три человека таким же образом, как в Верховное собрание, чтоб одна половина была из фамилных, а другая из шляхетства, и для опробации приносить к Верховному правлению». При этом кандидаты должны были состоять из «персон» не ниже действительного статского советника (то есть IV класса по «Табели о рангах»).[829]

Таким образом, программа «верховников» сохраняла исключительное положение самого Совета с зависимым от него Сенатом; «выборы» в Верховный тайный совет предполагали закрепление половины мест за «фамилными особами», а в Сенат — участие кандидатур не ниже IV ранга; не затрагивался вопрос об отмене обязательной и бессрочной службы дворян и петровского указа о единонаследии («верховники» никак не отреагировали на ясно выраженное в проектах общее пожелание его отмены). Вопреки мнению Д. А. Корсакова, их план не был обнародован и остался лишь в бумагах Совета. Окончательного варианта своей «конституции» «верховники» до приезда Анны так и не подготовили. К 18 февраля был готов короткий текст обязательной присяги новой царице, где термин «самодержавие» отсутствовал; Анна Иоанновна именовалась лишь «великой государыней-императрицей», а от каждого присягающего требовалось быть «верным, добрым рабом и подданным» не только ей, но и «государству».

Далее можно только предполагать, считали ли члены Совета завершение своей «конституции» делом уже решённым — или, наоборот, проявляли колебания. Донесения дипломатов как будто свидетельствуют о разногласиях среди правителей. Все они отметили «болезнь» Остермана и его демонстративное уклонение от участия в работе Совета. Мардефельд в депеше от 5 февраля указал на расхождения между фельдмаршалами В. В. Долгоруковым и М. М. Голицыным; 12 февраля он же сообщил в Берлин, что канцлер Г. И. Головкин последовал примеру Остермана и «устранился добровольно» от дел. Судя по этому донесению, в тот день члены Совета явились на дом к Остерману и вынудили его подписать «некоторые пункты основных государственных законов».[830] Что это был за документ, неизвестно; во всяком случае, никаких проектов с подписью Остермана до нас не дошло — что, впрочем, может свидетельствовать и об умении вице-канцлера заметать следы. 19 февраля Лефорт отметил отъезд в деревню А. Г. Долгорукова, на который «смотрят как на приличное изгнание»; он же в донесении от 23 февраля передал, что «законодатели между собой не согласны». В тот же день Маньян писал о «затруднениях, встречающихся по поводу составления новой формы правления», тщетно надеясь, что «результаты вскоре будут обнародованы».[831] Насколько верны свидетельства Манштейна и Вестфалена о переходе канцлера Головкина на сторону «партии» сторонников самодержавия и ходившие впоследствии слухи, что окружение Анны сумело договориться с князьями Голицыными против долгоруковского клана,[832] проверить сейчас невозможно.

Документальным свидетельством разногласий членов Совета осталась записка В. Л. Долгорукова — один из последних по времени создания планов «верховников», составленный не ранее 21 февраля. Главная ее цель — как можно скорее «убегнуть разногласия» и «удовольствовать народ», а главное средство для этого — немедленно пополнить Совет новыми членами, то есть принять главное требование оппозиции.

По мнению Василия Лукича, это можно было бы сделать путём немедленной организации выборов с участием Сената и «несколько генералов и из штатцких, которые в тех рангах». Более сложный, но и более «демократичный» путь — условиться с Сенатом о числе новых кандидатов, объявить о выборах от лица императрицы и призвать выдвигать кандидатов чином не ниже полковника; затем собрать генералитет и прочее дворянство отдельно, чтобы они «избрали между собою годных людей… человек и дали б им выбор и полную мочь за себя и за всех… присутствующих и отсутствующих». Третий вариант допускал сначала избрание предложенных «Способами» 20–30 депутатов, чтобы «прежде выбору те, кому выбирать, знали, х каким делам те выборные 30 особ потребны, и потому б выбирали. Тако ж чтоб по тому народ узнал, что к ползе народной дело начинать хотят».[833]

Правители с запиской ознакомились и, похоже, согласились с её автором. В переработанном пункте «Формы правления» они учли первое из предложений В. Л. Долгорукова. Но все их планы так и остались неизвестными дворянскому «обществу» — по причине уверенности «верховников» в своих силах или по нежеланию объявлять о своих планах, не совпадавших с самым массовым «оппозиционным» проектом. В любом случае затянувшееся молчание не могло не волновать собравшихся в столице дворян накануне начавшейся 20 февраля присяги.

При беглом взгляде на «прожекты» с точки зрения наших современников, отчасти знакомых с проблемой становления более либеральной политической системы, нельзя не заметить некоей простоты предлагавшихся решений сложнейших проблем. Как, например, можно было организовать выборы в собрание из 70 или 100 «персон» по всей стране? Кто мог избирать и избираться? Перед кем такой избранник отвечал бы? Какие именно вопросы были бы в компетенции такого собрания и как его деятельность сочеталась бы с практикой «общего совета» с генералитетом и «шляхетством»? Как разграничивались бы его полномочия с «Вышним правительством» и императрицей, о которой проекты вообще не считали нужным упоминать? По-видимому, подобное отношение в своё время рассердило В. О. Ключевского.

Но что представляло собой это общество? Сколько людей участвовало в политических событиях января-февраля 1730 г.? Разумеется, точный ответ на этот вопрос невозможен: участие в спорах могло и не оставить следа в документах, к тому же менялся и состав — дворяне приезжали и уезжали из столицы. Поэтому реально мы можем учесть лишь количество лиц, поставивших свои подписи на известных нам проектах и прошениях.

Итак, 2 февраля «кондиции» были оглашены. Согласно черновому журналу Верховного тайного совета, с 5 до 8 февраля дворяне ставили подписи под полученным из Митавы «всемилостивейшим писанием». Всего расписались 502 человека, среди которых были не только генералы и бригадиры, но и люди совсем не чиновные.[834] В дальнейшем представители «шляхетства» ставили свои подписи под дошедшими до нас проектами и двумя челобитными, поданными Анне Иоанновне 25 февраля 1730 г. Круг лиц, подписавших все эти документы, шире, чем упомянутые 502 подписанта начала февраля. Если исключить 32 расписавшихся в ознакомлении с «кондициями» архиереев и настоятелей монастырей, то он включает 748 знатных и незнатных дворян. Эта цифра является далеко не полной, поскольку явно не все присутствовавшие в Москве дворяне оставили свои подписи 5–8 февраля.[835] Тем не менее она, на наш взгляд, более точно оценивает количество «действующих лиц» при обсуждении проектов, чем расчеты Д. А. Корсакова.

Наиболее политически активными являлись представители генералитета — «особы» первых четырёх классов «Табели о рангах», занимавшие наиболее важные должности при дворе, в армии и в системе управления. В 1869 г. М. Н. Лонгинов опубликовал список членов генералитета по рукописи П. Ф. Карабанова. Он послужил предметом исследования Б. Михан-Уотерс о российской правящей элите. Ей удалось в ряде случаев дополнить биографические данные перечисленных в нём лиц и определить их имущественное положение; в обновленном виде этот перечень опубликован в её книге, хотя и с неточностями.[836]

Этот список интересует нас в основном с точки зрения участия поименованных в нём лиц в событиях января-февраля 1730 г. В этом смысле он нуждается в корректировке, поскольку для ряда лиц указаны чины, полученные позднее. При обращении к опубликованному комплексу материалов Верховного тайного совета за 1728–1730 гг. и хранящемуся в РГВИА «Списку генералитету и штаб-офицерам» 1729 г. можно представить себе реальный состав генералитета на начало 1730 г. и уточнить соответствующие данные Лонгинова и Михан-Уотерс.[837]

По нашим подсчётам, в числе генералитета по состоянию на февраль 1730 г. остаётся 143 человека. Из участников событий следует исключить посла в Голландии (А. Г. Головкина); генералов, находившихся в Петербурге (И. М. Головина и В. И. Порошина, коменданта Г. А. Урусова, начальника Канцелярии от строений У. А. Сенявина и его брата-моряка Н. А. Сенявина), при полках и в Низовом корпусе в Иране (Ф. Г. Чевкина, А. Г. Загряжского, Вл. П. Шереметева, А. И. Румянцева, В. Я. Левашова, Е. И. Фаминцына); морских чинов Адмиралтейства; иностранцев на русской службе, в большинстве своём армейских генералов и адмиралов, включая дипломата С. Владиславича-Рагузинского, братьев Блюментростов, грузинского царевича и генерал-лейтенанта артиллерии Бакара Вахтанговича, гетмана Украины Д. Апостола. По месту службы находились губернаторы и вице-губернаторы: И. В. Болтин в Сибири, П. П. Ласси и Ф. Н. Балк в Риге, И. Я. Дупре и А. И. Панин в Смоленске, А. П. Волынский в Казани, И. Ф. Менгден в Астрахани, Ю. Ю. Трубецкой в Белгороде, С. Ф. Мещерский в Архангельске, В. И. Гагарин в Новгороде.

Всего мы насчитали 59 таких чиновных лиц, русских и иноземцев, пре бывавших на службе за пределами Москвы и за границей. Из оставшихся 84 представителей правящей российской элиты 27 подписали основной, поданный в Верховный тайный совет экземпляр «проекта 364-х» (А. П. Баскаков получил чин действительного статского советника только в апреле 1730 г.), другую копию того же проекта подписали В. Ю. Одоевский, С. А. Алабердеев и С. Г. Нарышкин. 13 особ в генеральских чинах подписали «проект пятнадцати» (или «проект Матюшкина»); тайный советник С. Д. Голицын подписал «проект тринадцати», старейший из сенаторов И. А. Мусин-Пушкин подал особое мнение. Наконец, второе прошение 25 февраля 1730 г. подписали фельдмаршал И. Ю. Трубецкой и действительный статский советник Р. М. Кошелев. Вместе с членами Верховного тайного совета, секретарём Совета В. В. Степановым и арестованным Ягужинским получается, что в событиях января — февраля 1730 г. приняли участие 55 человек.

Реально процент участвовавших был, очевидно, выше. На основании протоколов и бумаг Верховного тайного совета 1730 г. можно утверждать, что в Москве в январе — феврале 1730 г. были, но не подписали никаких проектов возвращённый из ссылки П. П. Шафиров, генерал-фельдцейхмейстер Я. В. Брюс, действительный статский советник А. И. Дашков, генерал-майор М. И. Леонтьев, московский губернатор А. Л. Плещеев и его отставной предшественник И. Ф. Ромодановский, генерал-майоры И. В. Панин и А. Б. Бутурлин, сенатор М. М. Голицын-младший, брат фельдмаршала М. В. Долгорукий, дядя новой императрицы кравчий В. Ф. Салтыков; отставные генерал-майоры И. В. Солнцев-Засекин и И. Колтовский, действительный статский советник Г. Т. Ергольский. Таким образом, 69 представителей правящей элиты, то есть 80 % наличного генералитета, присутствовали при обсуждении нового политического устройства страны. Отсутствие подписей некоторых из них не исключает их участия в обсуждении, не оставившего следов в известных нам документах.[838]

Помимо собственно генералитета, проекты обсуждали и представители прочего знатного и незнатного дворянства. Если исключить из подписей под самым массовым «проектом 364-х» 30 генеральских имён, то остаются 329 человек в одном экземпляре, ещё четыре в другом и А. П. Баскаков из «генеральского» экземпляра. Эти 334 человека представляют все слои тогдашнего российского шляхетства: от членов древних боярских родов до вчерашних разночинцев и выдвиженцев петровской эпохи.

Д. А. Корсаков в своей монографии определил статус 161 из подписавшихся под главным из шляхетских проектов, хотя в некоторых случаях неверно идентифицировал подписи.[839] В результате нашего исследования мы располагаем сведениями о чине 353 (96.9 %), характере службы 352 (96.7 %), возрасте 219 (60.2 %) и имении 210 (57.7 %) подписавшихся под «проектом 364-х» лиц.[840]

Эти данные представляют нам «коллективный портрет» участников «проекта 364-х» путём выявления общих характеристик конкретной группы действующих лиц. Итак, более половины (199 человек, или 56 %) из 353 человек, чьи чины нам известны, составляют лица VI–IX рангов: 38 полковников и коллежских советников (11 %), 39 подполковников (11 %), 55 майоров и коллежских асессоров (16 %), 67 капитанов и аналогичных чинов прочих ведомств (18 %). В армии служили 147 человек (41 % от 352 известных), в статской службе — 69 человек (20 %), на флоте — 37 человек (11 %), при дворе — 21 человек (6 %), менее чем по одному проценту составляли гвардейцы — 2 человека и недоросли — 2 человека.

73 % лиц с известным возрастом (162 из 219) составляют люди зрелые и пожилые: 63 человека (29 %) в возрасте 41–50 лет, 80 человек (36 %) — в возрасте 51–60 лет и 17 человек (8 %) — старше 60 лет.

93 человека (44 %) из 210, данными о чьём землевладении мы располагаем, обладали имениями с количеством крепостных от 101 до 500 душ, у 45 человек (21 %) было более 500 душ, у 60 (29 %) — менее 100 душ, у 12 человек (6 %) вотчин не было.

Наличие данных о неизвестных участниках могло бы несколько изменить эту картину — скорее всего, в сторону увеличения количества лиц более молодых и менее чиновных. Но всё же, вероятно, можно сделать вывод, что оппозицию Верховному тайному совету составляли достаточно опытные и зрелые (с осторожностью можно сказать, что и не самые бедные) офицеры и чиновники, занимавшие средние командные должности в армии и государственном аппарате.

В числе участвовавших менее заметна дворянская молодёжь — она в большинстве своём находилась на службе в полках. Но зато высока доля отставников и находившихся «не у дел» — 20 % (74 из 351 участников с известным нам характером службы). Именно последняя группа имела возможность свободно проживать в Москве и в своих «подмосковных» или прибыть в столицу для участия в торжествах по поводу намечавшейся свадьбы императора Петра II, а позднее — для встречи новой императрицы.

Большинство из них — старые служаки, прошедшие школу петровских реформ: посланные в свое время за границу «пенсионеры», капитаны и лейтенанты нового флота (И. Д. Кошелев, Ф. И. Соймонов, В. А. Урусов); боевые офицеры, заканчивавшие карьеру переходом из полковников и подполковников на должности воевод и комендантов (А. Ю. Бибиков, С. М. Козловский, И. Чичерин, В. Волков, Н. Львов, С. Д. Потёмкин, И. Яковлев, В. Ртищев, И. М. Вяземский), чиновников Сената (Ф. Гурьев), в полицию (П. Улыбышев, М. И. Мещерский), в новые коллегии (А. Т. Ржевский, В. С. Батурин).

Иные уже получили отставку (бригадиры И. Г. Безобразов, А. Г. Киселёв, В. С. Хлопов, В. Ф. Стремоухов, полковники А. Г. Маслов, В. М. Лихарев, П. Е. Вельяминов, Н. И. Нащокин, Г. И. Овцын; подполковники Т. Р. Дуров, С. К. Крюков, Я. Баскаков, В. С. Волконский; майоры Е. И. Тарбеев, А. Д. Воронин, А. Я. Дохтуров, И. Д. Дубровский; капитаны В. М. Аристов, М. М. Панов, П. В. Ермолов, вице-губернатор Сибири А. Петрово-Соловово, подпоручик М. А. Хитрово, мичман М. Волконский). Среди ветеранов выделяются В. Е. Лутовинов, занимавший воеводские посты с 1696 г., и приказный дьяк с 1680 г. Л. Нечаев.

Жизненный путь и «университеты» таких ветеранов описал в своей «сказке» 1722 г. отставник В. Ф. Стремоухов: «С прошлого 190 году служил его императорскому величеству в стольниках в походех и в полковых службах, в дву крымских и в дву озовских походех. А в 1701 году взят я из стольников к кавалерии в капитаны и был во многих походех и посылках в швецкую землю, а в 1702 году по рассмотрению генерал-фелтмаршала и кавалера господина графа Шереметева пожалован я за службы мои х кавалерии ж в Астраханской полк в маэоры, а в 1709 году по расмотрению господина генерала-фелтмаршала и кавалера светлейшего князя Александра Даниловича Меншикова пожалован я х кавалерии в Тверской полк в подполковники. И при тех полках служил безотлучно во многих швецких и полских походех и был на многих генералных и в партиях на баталиях против швецких войск и изранен тяжёлыми ранами, ив 1715 году по генералному смотру Военной канцелярии за тежолыми моими ранами и за старостью от армейской службы я отставлен. А в 1720 году его императорское величество указом от высокоправительствующего Сената определён я в Санкт Питербурхе в Ямской приказ окольничему господину князю Щербатому в товарищи. А в 1721 году его императорского величества милостивым указом пожалован я полковничим рангом».[841]

В марте 1730 г. ещё один ветеран, 55-летний капитан Вятского драгунского полка Пётр Борисович Неелов, доложил в Герольдмейстерской конторе, что «в службу записан из недорослей; с 700 по 702 год служил в гусарех, а в 702 году написан в Вяцкой драгунской полк в драгуны и был капралом, ротным квартермистром и вахмистром, потом произведён в 709 году от Меншикова в прапорщики, в 712 от генерал-адмирала графа Апраксина в порутчики, в 725 от генерала-фелтмаршала и ковалера князя Михаила Михайловича Голицына в капитаны. И будучи в службе, был на баталиях на реках Ижоре и Тосне, под Шкудами, под Плоцким, под Гроднею, на Калишском, под Добрым, на Лесной, под Кропольским, под Апошнею, под Красным кутом, под Иваном-городом, под Соколками, под Ахтыркою, на Полтавской, на реке Пасе, при Оборфорсе, под Пелкиной, под Пойкирками, под Борховым; при атаках Нарвы, Пернова, Риги, Ревеля…» Другой капитан, 45-летний Никита Иванович Ушаков, был «в службу взят из недорослей в 704 году и написан в лейб-гвардии Преображенской полк в салдаты, и служил в том полку капралом и произведён в 709 году от Меншикова в порутчики в Ранинбургской драгунской шквадрон; в 711 от генерала-адмирала и ковалера графа Апраксина в капитаны в Воронежской гарнизон. И был при отаке и взятье Нарвы и при отаке и на выласке под Нитавою, в данском походе против воров-булавинцов и на штурме под Есоуловым, на левенгобской и на полтавской баталиях, при взятье города Вольного, на турецких комиссиях для разграничения земли…»[842]

Вместе с Нееловым и Ушаковым зимой и весной 1730 г. явились в Герольдмейстерскую контору на смотр другие подписавшие «проект 364-х» офицеры. Просили об отставке 52-летний капитан Вологодского драгунского полка И. С. Ушаков, 57-летний майор казанского гарнизона И. И. Болтин (отставлен «за головною и цынготною болезнью и дряхлостью»), 44-летний капитан Эстляндского полка И. А. Свищов, 58-летний квартирмейстер Ростовского полка О. В. Ларионов, капитан Астраханского полка В. Линёв, 58-летний майор Г. А. Лавров и 60-летний капитан К. А. Ивашкин из гарнизона Выборгской крепости (отставлен «за старостью, за раной и почечуйною болезнью» и по причине того, что «мало слышит»); прибывшие из находящегося в иранских провинциях Низового корпуса 57-летний беспоместный полковник А. Г. Маслов (в экспедициях против «горских татар» был «ранен в грудь и сквозь спину пулею») и 49-летний подполковник Б. А. Глазатой; 58-летний майор из московской полиции В. О. Губарев, состоявший при Адмиралтействе 55-летний поручик-инвалид Ф. И. Травин («стар и дряхл и ногу розогнуть не может»), 47-летний беспоместный капитан Второго Московского полка Д. Д. Ознобишин, бывший гвардеец капитан Д. С. Ивашкин.[843]

При этом отнюдь не все обращавшиеся в это время в контору офицеры интересовались политикой. Иные из них во время пребывания в Москве нигде не отметились и не оставили подписей на документах — как, например, отставленный прапорщик Белозерского полка И. П. Львов, сержант Д. Суходольский («за увечьем и за неумением грамоте и за пьянством никаких дел исправить не может») или 64-летний капитан Александр Македонский, который поступил на русскую службу «из Царяграда из шляхетства в 193 году и восприял веру греческую».

Среди подписавших «проект 364-х» стоят имена денщиков Петра I из его «потешных» солдат И. В. Верёвкина и В. Нелюбохтина. Проект подписали уволенный от дел «в наказание» судья И. В. Отяев,[844] находившиеся «под счётом» майор А. В. Петров, капитаны И. А. Палибин и П. П. Дурново; подследственный асессор Мануфактур-коллегии И. С. Неелов; сменённый с воеводства в Устюге за постоянные «ссоры и драки» с посадскими и отказавшийся сначала сдавать дела стольник В. Е. Лутовинов.

Вместе с ними в центр событий попали вызванные на смотр офицеры, прикомандированные к различным учреждениям: полковник М. С. Скарятин, подполковник П. А. Соковнин, майор И. Г. Бибиков, капитаны С. М. Любученинов и Г. Стрекалов, прапорщик С. М. Болтин; один из них, капитан Е. С. Мазовский, пробыл в Москве почти год до осени 1730 г. и под конец просил либо пожаловать его в майоры, либо отпустить в отставку.[845]

Таким же образом оказались в Москве назначенные Сенатом «нарочные» в губернии и провинции для сбора недоимок: бригадиры О. И. Щербатов, И. М. Волынский и А. И. Чернышов; полковник И. Е. Лутковский, майоры Н. Ф. Буланин, С. А. Загряжский, И. И. Орлов и Н. С. Кондырев, капитаны В. А. Мещерский и Г. М. Засекин, жилец И. Ф. Арсеньев, стольник А. Я. Львов, адъютант С. Я. Львов.[846] Тамбовский воевода И. Г. Несвицкий был 14 января вызван Сенатом в Москву. Оставшиеся «не у дел» бывшие прокуроры капитан А. И. Жолобов и майор И. Н. Чевкин ожидали нового назначения. Подполковник Я. Н. Сытин как раз 23 февраля 1730 г. стал полковником и командиром Вятского полка, а князь И. М. Вяземский на следующий день получил назначение воеводой в Калугу.

Иностранные дипломаты в самом начале событий отметили появление «партий» других претендентов на престол, но позднее об их действиях не упоминали. Это кажется неслучайным: представители названных «партий» также влились в ряды оппозиции. Обер-гофмаршал царицы Евдокии И. П. Измайлов вместе с родственниками примкнул к «проекту пятнадцати»; «проект 364-х» подписали гофмейстер царевны Прасковьи Иоанновны В. М. Еропкин, шталмейстер царицы Евдокии А. Ф. Лопухин, сторонник «голштинского принца» И. И. Бибиков и придворные Елизаветы — обер-гофмейстер С. Г. Нарышкин, гофмаршал Г. А. Петрово-Соловово, мундшенк Ф. Нестеров.

Рядом со старинными чинами «стольников» и «жильцов» подписи ставили представители иного поколения: обучавшийся в Париже инженерному искусству (и на протяжении ряда лет являвшийся информатором французского посольства в России) «трезорье» (казначей) Академии наук А. И. Юров, «архитектурного и шлюзного дела мастер» И. Ф. Мичурин, только что успешно сдавший экзамен по новой профессии, и «гезель архитектуры» А. Евлашев.

Смешение имён, чинов, карьер, поколений, знатности и «подлости» делает крайне затруднительным однозначный ответ на вопрос о побудительных мотивах участников событий и их действительном отношении к перспективе изменения политической системы страны. Можно определённо отметить только отражённое практически во всех проектах осознание сословных шляхетских интересов, а также осторожно предположить, что, судя по известным нам данным, наиболее активными среди обсуждавших и подписывавших проект были представители как раз старшего поколения. Возможно, именно авторитетом «отцов» руководствовались «дети»; среди подписей можно встретить до пяти представителей разных поколений фамилий: пятеро Ржевских и Мещерских, четверо Хитрово, трое Лихаревых, Зыбиных, Татищевых, Сабуровых, Ходыревых, Львовых, Несвицких.

Следующий вывод, который можно сделать на основании анализа состава подписавших «проект 364-х» и компромиссный «проект пятнадцати», — о наметившемся расколе правящего круга и близких к нему по служебному статусу лиц по ключевому вопросу о численном и персональном составе высшего органа государственной власти и способе его формирования.

В числе членов Верховного тайного совета находились два фельдмаршала. «Примирительный» по отношению к замыслам верховников проект подписали один «полный» генерал (М. А. Матюшкин), один генерал-лейтенант (И. И. Дмитриев-Мамонов) и пять генерал-майоров, находившихся на придворной, административной и гвардейской службе: Л. В. Измайлов (гвардеец-дипломат и зять фельдмаршала М. М. Голицына), И. М. Шувалов (обер-комендант Выборга), П. В. Измайлов (в отставке), И. П. Измайлов (обер-гофмаршал царицы Евдокии) и Д. Ф. Еропкин (обер-комендант Москвы). Именно лиц из этого круга (И. И. Дмитриева-Мамонова, Л. В. Измайлова) Д. М. Голицын посвятил в свои планы в ночь, когда составлялись «кондиции».

На стороне их противников оказался наличный «русский» состав армейского командования: три генерал-лейтенанта (Г. П. Чернышёв, А. И. Ушаков, Г. Д. Юсупов) и шесть генерал-майоров (И. Ф. Барятинский, А. И. Тараканов, С. И. Сукин, И. И. Бибиков, А. И. Шаховской, С. Л. Вельяминов). В 1730 г. С. И. Сукин являлся генерал-провиантмейстером, И. Ф. Барятинский и И. И. Бибиков представляли Военную контору в Москве, а Г. Д. Юсупов вместе с также подписавшим проект бригадиром С. Л. Игнатьевым и казначеем А. Ю. Бибиковым были первыми лицами Военной коллегии. Таким образом, недоверие к планам «верховников» выразили руководство военным ведомством и А. И. Ушаков и И. Ф. Барятинский, прямо подчинённые по «команде» фельдмаршалу Долгорукову.

В «оппозиции» оказались трое из шести сенаторов: И. Г. Головкин, В. Я. Новосильцев, А. М. Черкасский; к ним примкнул член Сенатской конторы в Москве П. И. Мусин-Пушкин, а его отец подал в Совет особое мнение. «Верховников» поддержал лишь один сенатор — И. П. Шереметев и зависимый от них обер-прокурор Сената М. Ф. Воейков.

«Проект 364-х» подписали президент Берг-коллегии А. К. Зыбин, президент Камер-коллегии А. В. Макаров (вместе с советниками В. С. Батуриным и И. Т. Сафоновым и асессором М. Л. Пашковым), президент Вотчинной коллегии М. А. Сухотин (вместе с советниками А. Г. Комыниным и В. И. Полтевым), снятый с поста президента Ревизион-коллегии и направленный в Сибирь И. И. Бибиков (вместе с советником Ф. Барятинским), руководитель Доимочной канцелярии И. Н. Плещеев с подчинённым майором Е. И Тарбеевым, обер-прокурор Синода А. П. Баскаков; три советника Юстиц-коллегии — П. В. Квашнин-Самарин, А. Т. Ржевский и Е. И. Мусин-Пушкин; возглавлявший Оружейную и Мастерскую палаты В. Ю. Одоевский. На проекте изменения политического строя империи поставили подписи чины московской полиции: обер-полицеймейстер И. Д. Поздняков, майоры П. Улыбышев и В. О. Губарев, советник А. Е. Зыбин, подпоручик М. Мещерский. Таким образом, в рядах оппозиции оказались представители центрального государственного аппарата. Примкнул к ней и оказавшийся в Москве смоленский вице-губернатор А. Ф. Бредихин.

Наконец, вместе с высокопоставленными чиновниками и генералами в рядах противников «верховников» выступили придворные: камергеры А. Г. Строганов, А. А. Черкасский и С. В. Лопухин; обер-гофмейстер Петра I и Екатерины I, бывший глава Дворцовой канцелярии М. Д. Олсуфьев и её нынешний директор гофмейстер А. Н. Елагин; камер-юнкеры Б. Г. Юсупов, Ф. Каменский, Л. Кайсаров. Примирительный «проект пятнадцати» подписали обер-шенк А. М. Апраксин, бывший обер-гофмейстер Анны Иоанновны П. М. Бестужев-Рюмин и члена Дворцовой канцелярии П. Т. Савёлов.

Среди перечисленных военных и «статских» чинов не хватает одной существенной для дальнейшего понимания событий группы — гвардии. Многие исследователи без сомнений принимали сообщение «записки» В. Н. Татищева о том, что копию его проекта подписал 51 гвардейский обер-офицер. Основанием для этого, возможно, послужила опубликованная ещё в 1871 г. приписка к копии «проекта 364-х» в публикации К. Н. Бестужева-Рюмина.[847] Как следствие, появились утверждения о «расколе» гвардии в 1730 г. на сторонников и противников самодержавия.[848]

Как установил ещё Г. А. Протасов, «проект Татищева» — это и есть «проект 364-х». Источник публикации 1871 г. также известен: это копия «проекта 364-х» из бумаг А. П. Волынского, содержащая указанную приписку. В эту копию добавлены пожелание рассмотреть вопрос о дворянах, служивших рядовыми в армии и на флоте, и пункт: «Которые офицеры и салдаты за раны и за старостью отставлены будут от службы, а собственного своего пропитания не имеют, оным надлежит учинить рассмотрение и о награждении им пропитания».[849] Кто и когда включил эти дополнения в текст, неизвестно; их вполне могли одобрить как гвардейские, так и армейские офицеры и солдаты-дворяне, однако самих подписей в копии нет.

В приведённом Д. А. Корсаковым списке лиц, подписавшихся под «проектом 364-х» и «проектом пятнадцати», находятся фамилии подполковников Преображенского полка И. И. Дмитриева-Мамонова и Г. Д. Юсупова, майоров А. И. Ушакова и М. А. Матюшкина, майора Семёновского полка Л. В. Измайлова. Но они подписывали проекты в качестве представителей генералитета; некоторые из них, как А. И. Ушаков и М. А. Матюшкин, только числились по полку и находились при других «командах».

Мы обратились к архивам гвардейских полков в фондах РГВИА, где сохранились послужные списки офицеров Семёновского полка за 1730 г. и Преображенского полка за 1727 и 1728 гг., список штаб-, обер- и унтер-офицеров Преображенского полка за 1731 г., подборка «именных указов и повелений» по Преображенскому полку за 1729 г. и приказы по Семёновскому полку за 1730 г.; в РГАДА нами обнаружены ещё один список офицеров-преображенцев за 1727 г., доклады и рапорты по обоим полкам за 1730 г.[850] Эти источники дают возможность установить офицерский состав обоих полков на момент интересующих нас событий.

Гвардейцы (во всяком случае, офицеры) были извещены о переменах в государственном устройстве: после объявления 2 февраля «кондиций» под ними расписались 98 офицеров-преображенцев и 57 семёновцев (включая как строевых, так и «закомплектных»). Однако сравнение полковых документов с подписями под проектами показывает, что в числе подписавших «проект 364-х» находились вчерашние гвардейцы, переведённые на статскую службу или в армию (капитаны А. Г. Комынин, А. Ф. Бредихин, И. Т. Сафонов, А. И. Шаховской, И. М. Шувалов, капитан-поручик В. Нелюбохтин; сержанты П. Мансуров и С. А. Нестеров, капралы А. Мякинин, В. Писарев, И. С. Арсеньев и А. Вяземский); отставники (капитан-поручики Д. С. Ивашкин, Б. В. Мещерский, Ф. П. Солнцев-Засекин, поручики С. А. Головин, А. Ф. Микулин и Ф. Новокщенов) или состоявшие в полку офицерами «сверх комплекта» чиновники и придворные (капитаны С. Г. Нарышкин, П. И. Мусин-Пушкин, И. И. Бибиков, прапорщик Н. Ю. Трубецкой).

Что же касается строевых гвардейцев, то по Преображенскому полку можно с осторожностью говорить только о подписавших «проект 364-х» солдате П. С. Колычеве и капрале А. С. Зиновьеве, и то при условии, что оставившие свои подписи (без отчества) лица являются именно гвардейцами, а не их одноимёнными сородичами.[851] Семёновский сержант Никита Хованский подписал «проект тринадцати» вместе с сыном князя Д. М. Голицына Алексеем; но неизвестно, являлся ли в то время последний одноимённым сержантом Семёновского полка.

Это обстоятельство меняет картину событий, ведь Корсаков включил в число участников дворянских совещаний (1118 человек) гвардейцев, указанных Татищевым и в приписке к копии «проекта 364-х» Волынского. Но имеющиеся в нашем распоряжении подписи говорят, что в подписании проектов участвовали гвардейская верхушка и некоторые вчерашние гвардейцы, отслужившие люди старшего возраста.[852]

Первым свидетельством о настроениях гвардии стало сообщение де Лириа от 2 февраля, что гвардейские офицеры предпочитают быть «рабами одного монарха», чем служить «тирании» знатных фамилий. Подобные настроения, по свидетельству других дипломатов, были типичны для представителей «шляхетства» в те дни. Из приказов по Семёновскому полку за 1730 г. следует, что 2 февраля командирам рот было поручено «осматривать салдат, чтоб все начевали при квартерах; ежели в ротах явятца в каких словах, оных присылать немедленно под караул на полковой двор; тако ж от шумства и от драк хранились».[853] Какие именно «слова» могли явиться, документ не сообщает, но даёт основания полагать, что «верховников» поведение гвардии беспокоило. Однако сохранившиеся полковые документы показывают, что гвардейцы нарушали дисциплину не политическими дебатами, а более привычным способом — «шумством и драками». 19 января загулял и не явился в роту солдат князь Александр Вяземский, а 2 февраля сержант Юрий Карпов «зазвал к себе на квартиру» жену рядового Василия Лапшина и изнасиловал её.[854]

Однако политические споры как будто не затронули основную массу офицеров и солдат, тем более что как раз зимой и весной 1730 г. в гвардию прибыло пополнение из числа отличившихся рядовых и унтер-офицеров армейских полков, и новичков распределяли по ротам.[855] Впрочем, подписывавшие проекты генералы, штаб- и обер-офицеры, советники и камер-юнкеры едва ли поголовно являлись убеждёнными сторонниками политических преобразований. В оппозиции к «верховникам» оказались как оттеснённые от власти представители высшей знати и генералитета, так и недовольные правителями: отправленный на губернаторство в Сибирь И. И. Бибиков или не сумевший отчитаться генерал-провиантмейстер С. И. Сукин. С другой стороны, к компромиссу с верховниками склонялись зависимые от них чиновники, как обер-прокурор Сената Ф. М. Воейков или отставленный фаворит Анны П. М. Бестужев-Рюмин, находившийся под следствием по обвинению в растрате её средств и плохом управлении её имениями.

Скорее всего, убеждения подписавшихся под проектами невозможно вогнать в какие-либо общие рамки. Мнение, что в 1730 г. имели место исключительно «традиционная клановая политика» или сопротивление «групп» Нарышкиных и Салтыковых гегемонии Долгоруковых, также представляется односторонним и недостаточно аргументированным.[856] Чтобы доказать или опровергнуть суждение, что «проект 364-х» вышел из сугубо «родственно-клиентской сети», необходимо более или менее точно установить состав этих самых «сетей», что при современном уровне наших знаний и состоянии документации дворянских фамильных архивов едва ли возможно, хотя сейчас некоторые исследователи пытаются выявить состав окружения знатных особ, например Меншикова, в свиту которого входили 47 человек, в том числе целый клан дворян Львовых.[857]

Сопоставление подписей под проектами и прошениями 1730 г., нам кажется, подтверждает тезис Д. Ле Донна о сопротивлении «верховникам» со стороны Черкасских и их родственников Мусиных-Пушкиных и Трубецких, которые, в свою очередь, были тесно связаны с Салтыковыми и Головкиными, а также с И. Ф. Барятинским и П. И. Ягужинским.[858] На основании имеющихся исследований можно продолжить такие наблюдения на примере семейства Ржевских. «Проект 364-х» подписали пятеро Ржевских: неизвестный по генеалогической росписи майор И. И. Ржевский, статский советник А. Т. Ржевский, его племянник морской офицер М. В. Ржевский и ещё два моряка и внучатых племянника — А. И. и П. И. Ржевские. Сестра последних была замужем за камер-юнкером и шталмейстером двора царицы Евдокии А. Ф. Лопухиным (его подпись также стоит под проектом); а тётка была женой П. И. Мусина-Пушкина, вместе с отцом и братом подписывавшего оппозиционные проекты. Двоюродная сестра А. Т. Ржевского Авдотья Ивановна была женой одного из главных участников событий, генерала Г. П. Чернышёва, и впоследствии стала статс-дамой Анны Иоанновны.[859]

Однако «клановый» принцип не всегда являлся решающим в выборе позиции даже при наличии тесных родственных связей, характерных для ⅔ генералитета. Родственники (по линии матери) подписантов «проекта 364-х» братьев Мусиных-Пушкиных братья Савёловы его не подписывали; П. Т. Савёлов подписал «проект пятнадцати» и второе прошение, Т. Т. Савёлов — только второе прошение, а А. Т. Савёлов в Москве был, но не подписывал ничего. Брат генерал-адмирала Ф. М. Апраксина А. М. Апраксин поддерживал соглашение с «верховниками», а его сын Ф. А. Апраксин стал одним из участников переворота 25 февраля, лишившего их власти. На дочерях «верховника» Г. И. Головкина были женаты и предупредивший Анну о действиях правителей П. И. Ягужинский, и генерал И. Ф. Барятинский, сначала подписавший «проект 364-х», а после ставший инициатором подготовки как первого, так и второго прошения 25 февраля.

Дети князя Д. М. Голицына также участвовали в обсуждении и подписали особый «проект тринадцати». Но его младший брат сенатор М. М. Голицын, племянник и камергер П. М. Голицын и представители других ветвей рода (сын бывшего «канцлера» царевны Софьи А. В. Голицын, мичман Б. В. Голицын, поручик Преображенского полка Яков Голицын и прапорщик Ф. И. Голицын, прапорщики Семёновского полка С. П. и В. П. Голицыны, прапорщик Бутырского полка А. И. Голицын и не поддающиеся точному определению Сергей и Михаил Голицыны), хотя и расписались в ознакомлении с «кондициями», но не проявили себя в развернувшейся борьбе.

За исключением С. Г. и И. Г. Долгоруковых (братьев «верховника» Алексея Григорьевича), мы не видим среди участников событий преображенцев из младшего поколения этой фамилии: бывшего фаворита и майора И. А. Долгорукова, капитанов Н. А. и Ю. Ю. Долгоруковых, капитан-поручиков Сергея и Алексея Долгоруковых, поручика В. П. Долгорукова, подпоручика Якова Долгорукова и прапорщика Александра Долгорукова. Кроме гвардейцев, о «кондициях» были извещены, но более никаких проектов не подписывали «дворянин посольства» С. П. Долгоруков, флигель-адъютант фельдмаршала В. В. Долгорукова Л. И Долгоруков, унтер-лейтенант флота Н. И. Долгоруков и полковник А. Л. Долгоруков.[860] С другой стороны, младший из рода Глебовых, 26-летний артиллерийский поручик И. Ф. Глебов подписал «проект 364-х», а более старшие 50–60-летние братья В. М., Л. М. и Ф. М. Глебовы от участия в дискуссии воздержались.[861]

Похоже, что «верховные господа» были уверены в прочности своего положения, а потому не считали нужным мобилизовать для поддержки свои «партии», наличие которых признаёт тот же Феофан Прокопович: «Были и таковые, которые один у одного, а другой у другаго из верховных имели, или искали милости и призрения».

Вступило в действие одно из правил придворной борьбы: «Надобно, чтобы выбранные в помощь при великих предприятиях имели рассуждение и бодрость».[862] Но «верховники» как будто этим пренебрегли: в решающий момент у них под рукой не оказалось сторонников даже из их собственных многочисленных «фамилий».[863] А затем стремительный поворот событий деморализовал их клиентелу, что и отметил в донесении от 2 марта 1730 г. Мардефельд: по его сведениям, сторонники Долгоруковых «оставляют последнюю (то есть их «партию». — И.К.) в значительном числе, чтобы получить прощение, и при этом все открывают, что знают о замыслах и намерениях её».[864]

Феофан Прокопович был не склонен преувеличивать политическую грамотность современников и полагал, что «были в толиком множестве (понеже до пяти сот себя полагали) непостоянные и вероломные», а также «таковые, которые один у одного, а другой у другого из верховных имели или искали милости и призрения».[865] Кажется, неслучайно историки подчёркивают «эфемерность» таких родственно-политических отношений, которые «использовались, когда это было выгодно, и забывались, когда это становилось политически целесообразно».[866] Тем не менее можно попытаться на основании доступных нам источников представить себе мысли и убеждения «шляхетства» образца 1730 г.

Едва ли стоит буквально воспринимать «энтузиазм» донесений дипломатов по поводу «освобождения от ужасного рабства» как прямое отражение чувств и мыслей их российских знакомых. Не раз отмечавшиеся в литературе оценки такого рода наблюдаются, прежде всего, у представителей тех держав (Франции и Англии), которые в тот момент были заинтересованы в ослаблении России. Для французских дипломатов установление республики означало «стремление возвратиться назад, к своему прежнему положению и к своим старинным обычаям», что, в свою очередь, привело бы к ликвидации неудобного для Франции русско-австрийского союза. Буквально в том же видел «добрые последствия» сложившейся ситуации английский консул: «Русский двор не в состоянии будет вмешиваться в иностранные дела, как он вмешивался в последние годы».[867]

Представители союзных России стран были, наоборот, встревожены. 11 февраля российский посланник Л. Ланчинский сообщил из Вены: австрийские министры озабочены, «чтоб-де не было в России беспокойства», рекомендовали поскорее выдать Анну Иоанновну замуж и обрести наследника «мужского колена».[868] Саксонец Лефорт опасался возвращения России «в прежнее состояние», а Вестфалей видел в ослаблении самодержавной власти «унижение российских сил» и опасность шведского реванша. Для других «немцев» на русской службе также было характерно убеждение в том, что отказ от петровской «формы правления» был бы опасен для страны. Шотландец, генерал-майор русской службы Джеймс Кейт считал замыслы ограничения монархии «пагубными» для России с её «духом нации и огромной протяжённостью империи».[869]

Впрочем, уже через неделю первые впечатления стали корректироваться: практически все послы отметили дифференциацию суждений своих информаторов. Характерно, что определялись указанные планы прежде всего как намерения «знатных» или «вельмож» ограничить монархию. С другой стороны, все известные нам посольские донесения на второй-третьей неделе событий отразили обеспокоенность подобными планами со стороны «мелкого дворянства», которое, по словам Мардефельда, «желает себе лучше одного правителя, чем восьмерых».[870] Эти оценки как будто бы подтверждают версию событий о немногочисленных «олигархах» и верноподданном «шляхетстве». На деле же ситуация была более сложной.

У нас имеются сведения о чтении и обсуждении «кондиций» и в кругу бюрократии среднего уровня. В 1731 г. началось следствие по делу вице-президента Коммерц-коллегии статского советника Генриха Фика — одного из участников петровской реформы центрального управления и хорошего знакомого Д. М. Голицына. Ему были предъявлены обвинения в участии в сочинении «пунктов» и «прожектов». В Москву вице-президент прибыл уже после «принятия» Анной самодержавия и утверждал, что не участвовал в составлении каких-либо планов «ни письменно, ни словесно», в чём готов был «подписатца насмерть». Одновременно он называл в качестве всем известного факта: «Слышно было, что пункты посланы к её величеству» и «о республике розгласилось во всём Петербурге».

Советник той же коллегии А. Кассис «о пунктах… слышал и читал в Коммерц-коллегии у секретаря». Асессор И. Рудаковский сообщил: Фик уже в январе («а которого числа, того не упомню») объявил, что в России «самодержавству» не быть, после чего «оной вице-президент по розговорам о том читал пункты по-немецки, а от кого те пункты он получил, того я не знаю». Фик предполагал: «Может быть, определение будет о правительстве, как в Швеции», и шутил: «Империя Росийская ныне стала сестрица Швеции и Полше». На это Рудаковский «ответствовал ему, что в России без самодержавства быть невозможно, понеже Россия кроме единого Бога и одного государя у многих под властию быть не пожелает». Но вице-президент не терял оптимизма, «был весел и при том говорил, что россияня ныне умны, понеже не будут иметь впредь фоваритов, таких как был Меншиков и Долгоруков».[871] Убеждённость в возросшей политической культуре россиян обернулась для Фика политическим обвинением. Следствие сочло, что он «ко уничтожению самодержавства российского был склонен». За эту склонность учёный вице-президент был лишён всех чинов и имения и отправился в Сибирь, откуда вернулся только в 1744 г.

Нам посчастливилось найти в делах Тайной канцелярии ещё один интересный документ — письмо, написанное в конце февраля или в начале марта 1730 г. неким «пустынником» бывшему «художественному агенту» Петра I в Италии Юрию Ивановичу Кологривову. Автор сообщал приятелю, что не знает, когда «из гофшпитали выду, скушна и тошна», однако его жена сказала, «будто севодни присяга в соборе, и полки все стояли в параде, и то правда ль и в чём, не знаю. И ежели истина, как я выеду… буде не скоро, боюся, а скоро не смею. И не знаю, что делать». Под текстом письма он нарисовал странную фигуру и сделал к рисунку приписку: «толко одна голова»; против правой руки указал: «вся в пластырех, кроме двух», а против левой — «один палец владеет».[872]

Привлечённый в 1740 г. к следствию по делу А. П. Волынского, Кологривов должен был давать объяснения по поводу найденного в его бумагах письма с упоминанием присяги. Сначала он заявил, что ничего не помнит, но после соответствующего внушения в Тайной канцелярии поведал, что письмо ему написал скончавшийся в 1733 г. коллежский советник и член Юстиц-коллегии Епафродит Иванович Мусин-Пушкин, а речь в нём шла о второй присяге Анне Иоанновне в 1730 г. уже как самодержице.

Следователей заинтересовал рисунок, и Кологривов признался, что «оная персона — ея императорского величества, и против той персоны надпись написана о ея императорском величестве, а оную персону и надпись написал Епафродит Мусин-Пушкин и с тем означенное писмо к нему, Кологривову, прислал». Сам же автор «разумел тогда следующее, а имянно: в надписи объявлено, что "вся в пластырех", и то значило, что самодержавию ея императорского величества не все ради, и потом оной Епафродит изъявлял на оной персоне тело, сиречь государство и общество России, что несогласно к самодержавию, толко вид показывал в руках ея императорского величества, чего ради и в надписи написано "кроме дву", то есть окроме рук ея императорского величества, что соизволила уже принять императорской престол, а что в надписи написано "один палец владеет", и то разумелось, что самодержавство ея императорское величество соизволила принять, чего оному Епафродиту не хотелось, в надписи ж написано "толко одна голова, ни рук ни ног", и то значит, и разумел он, Кологривов, что самодержавию некоторые головы ради, а протчим всем то неприятно было».

Кологривов подчеркнул, что изложенное не является его интерпретацией, поскольку он «после того как оное писмо к себе получил, был в доме упомянутого Епафродита, тогда о написанной в оном писме персоне ея императорского величества и о надписи оной Епафродит то ж ему, Кологривову, говорил и разсуждал, как выше сего он, Кологривов, объявил». А далее добавил, что «при том оной Епафродит упоминал, что самодержавию не ради знатные, а имянно, Голицыны, Долгоруковы, також и Михайла Матюшкин не очень то любит: он-де италианец и мы-де с фамилиею своею републику любим».[873]

В данном случае в следственных делах всплывают отголоски споров в кругу московского «шляхетства» зимой 1730 г. Сослуживцы Фика на следствии открещивались от позиции бывшего начальника и уверяли, что он им «невеликой приятель». Тем не менее дело вице-президента свидетельствует, что в чиновничьем кругу Петербурга содержание «кондиций» обсуждалось уже в январе 1730 г., то есть до официального объявления о принятии Анной престола. А в Москве боевой петровский генерал Михаил Матюшкин провозгласил себя «италианцем» и поклонником республики. О том же говорил и Е. И. Мусин-Пушкин: «Помянутой же де Епафродит до пришествия ея императорского величества в Москву говорил с ним, Кологрив[ов]ым, не худо б де, чтоб Верховной совет был, приводя всё, дабы была республика. И говорил, хорошо б де, кабы баланс у нас был, а болше того ничего не говорили».

Знали о московских событиях не только в Петербурге: в марте 1730 г. «генеральская» копия «проекта 364-х» была прислана из Москвы в провинциальный Глухов и попала в руки представителя украинской «старшины» Якова Марковича.[874]

Впоследствии суровые годы царствования Анны Иоанновны скорректировали изображение событий 1730 г. очевидцами в верноподданническом духе памфлета Феофана Прокоповича: «К какому собранию не пристанешь, не иное что было слышать, только горестные нарекания на осмиличных оных затейщиков» (кстати, именно Феофан первым назвал их «олигархами»). Цель феофановской публицистики очевидна. Однако столь же однозначно изображали события и менее ангажированные авторы.

По воспоминаниям Д. Кейта, «как только дворяне добились того, чтобы дух императрицы был способен к тем же предприятиям, что были свойственны её дяде, они поднесли ей прошение, излагавшее их недовольство вновь устроенным правлением и призывавшее её величество принять тот же суверенитет, что и её предки». В. А. Нащокин (в 1730 г. — подпоручик Лефортовского полка) вспомнил позднее лишь то, что «тогда подана была князем Алексеем Михайловичем Черкасским челобитная от всего шляхетства, чтобы её императорское величество изволила принять самодержавство так, как предки её величества, что от того времени и восприято». Автор сообщил об аресте и освобождении посланного к Анне Иоанновне Ягужинским гонца Сумарокова, но никаких других подробностей тех событий не привёл. А согласно мемуарам фельдмаршала Б.-Х. Миниха, уже сама Анна вызвала к себе членов Верховного тайного совета и потребовала отдать ей «акт отречения от самодержавия», который «кротко, но с твёрдостью» порвала.[875]

Лефорт и Рондо указали на общий аргумент оппозиции «верховникам» — опасение «тирании знатных фамилий», т. е. тот же, который волновал Волынского: «Боже сохрани, чтоб не сделалось вместо одного государя десяти самовластных и сильных фамилий: и так мы, шляхетство, совсем пропадём и принуждены будем горше прежнего идолопоклонничать и милости у всех искать». Однако другие дипломаты заметили борьбу мнений в шляхетской среде и разные течения среди сторонников перемен: «крайнюю» и «умеренную» партии (Мардефельд, 12 февраля); сторонников самодержавия и тех, «которые думают переменить форму правления» (Лириа, 9 февраля).[876] Вопреки утверждению о единодушном сопротивлении «верховникам», Феофан и сам проговорился, что иные «сильнейшие» из дворян «того же хотели», но находились в оппозиции Совету из-за того, что его члены их «в дружество своё не призвали».[877]

В узком кругу просвещённых дворян и столичного чиновничества обсуждение «баланса» властей и порядков в других монархиях и «республиках» могло носить более или менее компетентный характер. Г. Фик был признанным специалистом по части государственного устройства европейских стран. Е. И. Мусин-Пушкин в 1718–1721 гг. учился в университетах Галле (где изучал географию, историю, латинский, немецкий и французский языки, «мораль» и «политику») и Лейдена.[878] Ю. И. Кологривов вместе с В. Н. Татищевым в 1711 г. отправился обучаться артиллерии и кораблестроению в Голландии, а затем в Италии три года осваивал «архитектуру цивилис». Он свободно владел несколькими европейскими языками и занимался приобретением для царских дворцов книг, картин, скульптур и других произведений искусства, в частности, ему удалось отправить из Италии в Петербург статую Венеры Таврической. По родовому преданию, «фамилия» Матюшкиных к Италии отношения не имела и вела происхождение от выехавшего из Орды в Новгород в XIII в. татарина Албауша, однако объявивший себя «италианцем» М. А. Матюшкин в 1697 г. с группой других царских стольников побывал в Венеции, где обучался морскому делу.[879]

В «Ведомостях» от 9 февраля 1730 г. люди этого круга могли прочесть «репортаж» о тронной речи английского короля Георга II в парламенте, где монарх просил «не отказать» ему в средствах на военные нужды и обещал предоставить депутатам сведения обо всех «приходах и расходах». Видимо, именно в этой мыслящей среде и появился уже накануне 2 февраля «проект «общества», предусматривавший выборность Сената, президентов коллегий и губернаторов.

С точки зрения поисков источников подобных взглядов кажется важным перевод и издание в России трудов представителя немецкого Просвещения Самуила Пуфендорфа. Сочинения Пуфендорфа имелись в библиотеках участников событий 1730 г. Д. М. Голицына, А. И. Остермана, В. Н. Татищева, П. И. Мусина-Пушкина, А. Ф. Хрущова, Феофана Прокоповича.[880] К тому же за время заграничных походов и командировок дворянам стали доступны сведения о прочих иностранных «формах правления».

В трактате «О должности человека и гражданина по закону естественному» Пуфендорф выразил политическую программу, согласно которой государство есть дело рук человеческих, а власть в обществе может принадлежать не только «предназначенным от Бога» властям (королю и Церкви), но и народу, включая право законодательной инициативы и принятия законов, так как именно гражданам, по словам историка, предстояло их выполнять. Книга стала источником вдохновения для таких мыслителей эпохи Просвещения, как Монтескьё и Дидро; Руссо использовал его идеи в своих работах «Общественный договор» и «Происхождение отличий», которые составляют идеологический фундамент западноевропейской демократии.[881] В России перевод этого сочинения производился по приказу Петра I; хотя книга была издана в 1726 г., уже после смерти царя, однако начальные десять глав перевода первой книги он читал и собственноручно правил. Работа над переводом явилась важным моментом в процессе формирования юридической терминологии в России, о чём свидетельствует словарь латинских терминов, переведённых на русский язык.

В отличие от Томаса Гоббса, считавшего, что создание государства оформляется одним актом, Пуфендорф разработал более сложную конструкцию общественного договора: в результате первого договора отдельные индивиды соединялись вместе ради собственной безопасности и устанавливали «вид правления»; во втором договоре они «через единый собор» и большинством голосов подчиняли свои воли воле одного известного лица (физического или собирательного). Сам автор отдавал предпочтение монархии по сравнению с демократическим и аристократическим порядками, но считал вполне нормальным монархическое «правление известными некиими границами описати», в том числе и путём установления подданными порядка престолонаследия. Можно полагать, что российский дворянин той поры мог вполне согласиться с высказыванием Пуфендорфа о рабстве как нормальном явлении, которое вытекает из «природных законов войны».[882]

В 1730 г. верховники как будто действовали похожим образом — избрали монархию, ограниченную «кондициями», при формальном признании их генералитетом и «шляхетством». Затем началось обсуждение проектов новой «формы правления», которое должно было по идее завершиться согласованной выработкой нового государственного устройства и присягой ему подданных — проект присяги был «верховниками» подготовлен. Проблема, однако, заключалась в том, насколько сам Верховный тайный совет полномочен выступать от имени «общенародия»; В. Н. Татищев полагал, что только общество, представленное частью непосредственно своими членами, частью выборными, может избирать государя, а «верховники» не имели права вводить новое государственное устройство.

Политические позиции участников событий воплощались по-разному. Как известно, М. А. Матюшкин подал особый и компромиссный по отношению к планам «верховников» «проект пятнадцати». Епафродит Мусин-Пушкин с братом Платоном подписали оппозиционный «проект 364-х». Другие в разговорах приветствовали идею ограниченной монархии, как бывший гвардеец, капитан-командор Иван Козлов, полагавший, что «теперь у нас прямое правление государства стало порядочное», и указавший его преимущества: «Не повинна она брать себе ничего, разве с позволения Верховного тайного совета; также и деревень никаких, ни денег не повинна давать никому, и не токмо того, ни последней табакерки из государевых сокровищ не может себе вовсе взять, не только отдавать кому, а что надобно ей будет, то будут давать ей с росписками».[883] Это мнение часто цитируется при повествовании о событиях 1730 г. Но как будто никто не заметил, что подписи самого автора ни под одним из проектов нет, хотя он не только находился в Москве (расписался в числе дворян, выслушавших объявление о воцарении Анны и о принятых ею «кондициях»), но и был принят верховниками 23 февраля 1730 г.[884] Рисковать, вероятно, желали не все.

С другой стороны, не все подписавшие ограничительные проекты были убеждёнными сторонниками более либеральной «формы правления» — как, например, подполковник Преображенского полка князь Г. Д. Юсупов. Комнатный стольник и товарищ детских игр Петра I, князь Григорий Дмитриевич прошёл тяжёлый путь боевого офицера. Уже в 1707 г. он стал майором Преображенского полка, в котором прослужил всю жизнь. В качестве гвардейца и доверенного лица императора он строил корабли, служил интендантом, был следователем по особо важным делам. С 1719 г. он бессменно состоял членом Военной коллегии и, в отличие от Меншикова, не запятнал своего имени казнокрадством.

В 1730 г. подполковник гвардии князь Юсупов подписал «проект 364-х», а 25 февраля, согласно донесениям дипломатов, подавал Анне на подпись прошение о восстановлении «самодержавства». Немилости Анны в отношении участников «конституционного движения» не коснулись князя, ставшего сенатором и генерал-аншефом; но в сентябре того же 1730 г. он внезапно скончался. Его старший сын Борис Григорьевич преуспел на придворной и административной службе: стал при Анне камергером, затем сенатором и московским губернатором.

Дочери старого князя повезло меньше. Прасковья Юсупова, как видно из ее следственного дела 1735 г. в Тайной канцелярии, в том же 1730 г. по доносу родного брата Бориса попала в ссылку за то, что собиралась «склонить к себе на милость через волшебство» новую императрицу. Отправленная «под начал» во Введенский Тихвинский монастырь княжна вела себя независимо и поддерживала с помощью своей «похабной девки» отношения с кем-то за пределами обители. На допросе прислуга не стала скрывать, что дочь князя тяжело переживала заточение и считала началом своих бед события зимы 1730 г., в которых участвовал её отец.

«Батюшка-де мой з другими, а с кем не выговорила, — передавала речи Прасковьи служанка, — не хотел было видеть, чтоб государыня на престоле была самодержавная. А генерал-де Ушаков — переметчик, сводня; он з другими захотел на престол ей, государыне, быть самодержавною. А батюшка-де мой как о том услышал, то де занемог и в землю от того сошёл». Это показание — при всей особенности восприятия ситуации своенравной девицей — свидетельствует, что князь Юсупов и другие представители генералитета были не против ограничения власти новой императрицы, но едва ли являлись убеждёнными «конституционалистами». Прасковья Юсупова объясняла желание отца урезать власть Анны тем, что он «наперёд слышал, что она будет нам неблагодетельница».[885] Однако изменение конъюнктуры не в пользу верховников привело к тому, что Юсупов стал одним из главных действующих лиц при восстановлении «самодержавства»; при отце в этот день были во дворце и сыновья, поручики Преображенского полка С. Г. и Г. Г. Юсуповы.

Культурные начинания петровской эпохи затронули узкий слой дворянства. Для Феофана Прокоповича голландский юрист и философ Гуго Гроций был «славным законоучителем», но это мнение вовсе не стало общепринятым; в дворянской массе скорее можно было услышать, что «Гроциус и Пуфендорф и римские правы — / О тех помнить нечего: не на наши нравы».[886] Тем более что в России XVIII в. юриспруденция ещё не существовала как самостоятельная сфера общественной деятельности; в стране не было системы юридического образования и профессиональных правоведов.

Депеши датского дипломата Вестфалена дают возможность представить и иной уровень дискуссий. «В смысле укора неограниченной власти в России, — докладывал посланник 5 (16) февраля 1730 г., — выставляют случай, бывший в правление царицы Екатерины. В кратковременное своё правление она израсходовала для своего двора венгерских вин на 700 000 рублей и на 16 000 рублей данцигских водок в то самое время, когда тысячи её подданных терпели недостаток в насущном хлебе».[887]

Отсюда следует, что просвещённые дворяне, подобные В. Н. Татищеву, Е. И. Мусину-Пушкину или «русскому немцу» Г. Фику, были способны усваивать европейские идеи и сочинять «прожекты» нового политического устройства; но для массового сознания дворян сравнение достоинств той или иной заграничной «формы правления» отступало на задний план перед простыми и понятными примерами, приводимыми тем же Феофаном Прокоповичем: «Самим им господам нельзя быть долго с собою в согласии: сколько их есть человек, чуть ли не столько явится атаманов междоусобных браней, и Россия возымет скаредное оное лице, каковое имела прежде, когда, на многия княжения расторгнет, бедствовала».[888]

Прокопович умело использовал обращение на разных уровнях восприятия в своей агитации против членов Совета. Одних он пугал «лакомством и властолюбием» правителей, ведь семейство Долгоруковых использовало свою близость к трону для беззастенчивого обогащения, и это распространялось на других «верховников». О средствах «антидолгоруковской» агитации сообщали Маньян, Лефорт и сам Феофан, передавая рассказы о том, как семейство пыталось украсть столовое серебро из дворца или как бывшая царская невеста требовала себе «наряда и всей славы императорской» во время церемонии похорон Петра II. Уже в донесении от 20 января де Лириа рассказал о ставшей ему известной попытке Долгоруковых обвенчать больного императора, а 26 января он же сообщил о возможном истребовании у этой фамилии отчёта о царских драгоценностях и деньгах, «которые прошли чрез их руки».[889]

Для более грамотных приводилась историческая ссылка на эпоху раздробленности и слабости страны. Новгородский архиепископ подавал в качестве единодушного мнения традиционный аргумент сторонников самодержавия, позднее использованный Екатериной II в заметках о 1730 г.: «Знайте же, если ваше правительство превратится в республику, оно утратит свою силу, а ваши области станут добычей первых хищников; не угодно ли с вашими правилами быть жертвой какой-нибудь орды татар и под их игом надеетесь ли жить в довольстве и приятности».[890] Всё это было созвучно давно сложившимся дворянским представлениям о «деспотической демократичности» самодержавной власти, «гроза» которой может противостоять злоупотреблениям могущественных бояр.[891]

Иной опыт государственности, видимо, не был доступен дворянской массе в 1730 г. Ни один из проектов как самого Совета, так и «шляхетства» не ссылался на Земские соборы XVI–XVII вв. или попытки ограничения самодержавия в эпоху Смуты. Содержавшееся в «проекте общества» предложение о созыве «сейма» и употребление термина «форма правления» могут свидетельствовать скорее об обращении к опыту соседней Польши и других стран, чем к отечественной традиции.[892] Даже у учёного Татищева в его концепции развития политической системы России главным стержнем явилась борьба монархии с аристократией. К опыту Смутного времени и избрания царей он относился отрицательно и только воцарение Михаила Романова считал «порядочно всенародным».[893] Можно предполагать, что эта избирательность исторической памяти также явилась следствием петровских реформ, представлявшихся прорывом к цивилизации и культуре из царства отсталости.

В рамках сложившихся административных структур «шляхетство» научилось отстаивать свои местные и групповые интересы. Документы Сената свидетельствуют, что в 1729 г. ржевские помещики во главе с гвардейским капитан-поручиком П. Колокольцовым просили об оставлении на воеводстве подполковника Я. Л. Вельяминова-Зернова: «…заслуженой и прожиточной, и доброй, к делам обычаен», и их просьба была уважена. А в Можайске кипела борьба между двумя «партиями» — сторонников и противников воеводы, майора Д. Б. Сикорского; последнюю группировку возглавляли статские советники братья Т. Т. и А. Т. Савёловы и подполковник М. С. Скарятин.[894] Но в событиях января-февраля 1730 г. они повели себя по-разному: Скарятин подписал «проект 364-х», Тимофей Савёлов (с братом Петром) — второе прошение, а Афанасий Савёлов не участвовал ни в одной из этих акций.

Рассмотрение проектов и споров подводит к вопросу: насколько лидеры и рядовые участники «конституционного» движения готовы были преодолеть рамки петровской системы? Реальный, а не вымышленный план верховников предлагал именно «петровскую» монархию без самого Петра, но со столь же самодержавным Верховным тайным советом, минимумом дворянских «вольностей» и неопределёнными обещаниями «облехчения» всем остальным. Появившаяся в этом документе фраза, что «закон управляет персонами», повисала в воздухе, поскольку свод основных законов отсутствовал, а задача его создания не ставилась. Ни «верховники», ни их оппоненты не поднимались до принципиальной постановки вопроса о происхождении власти монарха и её пределах: первые не желали этого; вторые, скорее всего, в массе не были к этому готовы.

В этом смысле не стоит переоценивать и роль князя Д. М. Голицына в качестве «отца русской демократии». В литературе о событиях 1730 г. не раз перечислялись промахи Дмитрия Михайловича: подчёркнутое презрение к духовным иерархам, нежелание поделиться властью с представителями генералитета и — главное — умолчание о «кондициях», что ставило предприятие «верховников» под угрозу обвинений в подлоге и узурпации власти.

Он, безусловно, был фигурой незаурядной, — но типичной для петровской эпохи. Как и многие его сверстники, начал службу в Преображенском полку и стал капитаном после Азовских походов. Затем последовали назначения на самые разные посты — дипломатические, военные, финансовые.[895] Князь показал себя способным и усердным администратором[896] — но не реформатором. Возглавляемая им с 1727 г. комиссия по пересмотру налоговой системы не смогла предложить ничего, кроме сохранения петровской подушной подати с некоторым уменьшением ставки. В качестве киевского губернатора Голицын стремился урезать гетманскую власть; в качестве члена Верховного суда подписал приговор царевичу Алексею, давшему на следствии показания, что Голицын говорил ему: «Я тебе всегда верной слуга». В 1727 г. Голицын по приказу новой власти в лице Меншикова вёл следствие по делу архиепископа Феодосия, а затем Девиера и Толстого. Как и многие другие вельможи, он испытал на себе гнев Петра: в 1723 г. по делу вице-канцлера Шафирова был лишён чинов; так же прибегал к заступничеству Екатерины и по старому обычаю бил перед ней «челом» в пол. Он писал доносы на гетмана; но и на него в мае 1722 г. дворецкий его брата-фельдмаршала заявил «слово и дело» по поводу якобы имевшихся у князя «тайных царственных писем».[897] Хорошо ещё, что донос проигравшегося в карты холопа был признан неосновательным; иначе карьера министра могла закончиться задолго до 1730 г.

В качестве по-петровски (то есть в процессе службы) широко образованного человека и владельца знаменитой библиотеки Голицын открывал галерею типичных для XVIII столетия вельмож. Консул К. Рондо отозвался о нём в феврале 1730 г.: «Человек необыкновенных природных дарований, развитых работой и опытом. Это человек духа деятельного, глубоко предусмотрительный, проницательный, разума основательного, превосходящий всех знанием русских законов и мужественным красноречием. Он обладает характером живым, предприимчивым; исполнен честолюбия и хитрости, замечательно умерен в привычках, но высокомерен, жесток и неумолим».[898]

Это сочетание качеств делало Голицына способным начать серьёзное дело и взять на себя ответственность за него, но одновременно мешало ему стать лидером, умевшим увлечь за собой других, в особенности стоявших ниже на социальной лестнице и уступавших князю по интеллектуальному уровню: к ним надо было приспосабливаться, договариваться, сотрудничать.

Вельможное высокомерие, помноженное на сознание своего культурного и чиновного превосходства отталкивали от Голицына даже неплохо относившихся к нему людей. Иван Посошков был удручён своим опытом делового знакомства с князем: «На что добрее и разумнее господина князь Дмитрея Михайловича Голицына, а в прошлом 719 году подал я ему челобитную, чтоб мне завод построить винокурной и вотки взять на подряд, и, неведомо чево ради, велел меня за караул посадить. И я сидел целую неделю, и стало мне скушно быть, что сижу долго и за что сижу не знаю… велел я уряднику доложить о себе, и он, князь Дмитрей Михайлович, сказал: "Давно ль де он под караулом сидит?" И урядник ему сказал: "Уж де он целую неделю сидит". И тотчас велел меня выпустить. И я, кажетца, и не последней человек, и он, князь Дмитрей Михайлович, меня знает, а просидел целую неделю ни за что…»[899]

Похоже, не столько аристократические традиции, сколько дух петровских реформ — внедрение полезных новшеств вместе с отправкой всех несогласных «под караул» — затрудняли князю возможность компромисса и лавирования как в политической теории, так и на практике. Очевидно, и для других участников событий психологическая трудность восприятия иной, по сравнению с петровской, политической культуры (как в смысле преодоления собственного социального опыта, так и в смысле сознательной ломки созданной Петром Великим государственной машины) была неменьшей. Это обстоятельство умело использовали противники преобразований. Вестфалей в донесении от 12 (23) февраля отметил, что имя Петра I стало аргументом в «шляхетских» спорах, и из рядов «партии» князя Черкасского «расходятся громогласные обвинения, словесные и письменные, против Голицыных и Долгоруких за непримиримую их ненависть к памяти Петра Великого и к его несчастному потомству».[900]

Из этого можно понять, что, во-первых, оппозиция организовала агитационную кампанию (возможно, с рукописными «листовками»); верховники же своих планов не обнародовали — и тем самым проиграли в информационном плане, давая пищу слухам и подозрениям. Во-вторых, не привыкшие к спорам служилые едва ли могли возразить что-либо против величия личности и дел Петра. Многим из них петровские реформы дали возможность получать чины, ордена, имения, как ставшему из рядовых генералом А. И. Ушакову или подписавшему «проект 364-х» Кириллу Ивашкину, взятому в службу в 1700 г. из дворовых людей князя Я. Н. Одоевского и дослужившемуся за 19 лет до капитана, но не имевшему ни вотчин, ни крестьян.[901]

Даже такой идейный «прожектёр», как Татищев, в «Истории Российской» характеризовал петровскую эпоху через своё мироощущение «состоявшегося» человека: «Всё, что имею, — чины, честь, имение и, главное над всем, разум — единственно всё по милости его величества имею, ибо если бы он меня в чужие края не посылал, к делам знатным не употреблял, и милостию не ободрял, то бы я не мог ничего того получить».[902] Татищев одобрял и внешнюю политику, и государственный контроль над экономикой, и подчинение государству Церкви с её доходами. В качестве недостатков им отмечались только излишний «демократизм» «Табели о рангах» и чрезмерная опека над дворянством со стороны местных властей.[903] По всей вероятности, Татищев искренне видел в появлении Верховного тайного совета «по замыслу неких властолюбивых вельмож» отклонение от петровских реформ. Позднее в «Лексиконе Российском» он отрицательно отозвался об этом органе, который «многие неполезные государству учреждения и предприятия учинил».[904]

Что же говорить про других, менее образованных и хуже разбиравшихся в политике капитанов и майоров? Для них служение монарху-самодержцу ещё долго оставалось «ведущей компонентой исторически сложившегося русского общественного сознания», как и поощрение в виде чинов и пожалований, которые не только давали дворянину престиж и богатство, но и порождали «высокую самооценку, горделивое чувство причастности к власти».[905]

С учётом этих реальных условий трудно обвинять «шляхетские» проекты в непродуманности, как делал это в 1730 г. Рондо, а через 200 лет — Г. В. Плеханов, упрекавший русских дворян за «неспособность к европейскому образу мышления».[906] Эти документы уже явились важным шагом вперёд по сравнению с «бедностью и бессилием мысли» прожектёров петровской эпохи с их наивной верой во всемогущество царской воли в сфере установления валютного курса, требованиями соблюдения «древних» указов и «приневольного» внедрения образования».[907] Другое дело, что неорганизованность и отсутствие опыта совместных политических акций в сочетании с разницей в уровне осмысления политической ситуации у «генералитета» и прочего «шляхетства» препятствовали выработке совместной платформы касательно отношения к приглашённой на престол монархине. Показательно, что среди присутствовавших в Москве в январе-феврале 1730 г. были и те, кто никаких проектов и прошений не подписал. По нашим подсчётам, таких оказалось довольно много: 236 человек — 31.5 % от общего количества (748) известных нам подписантов или половина из поставивших подписи 5–8 февраля в Кремле.

Выделить уклонившихся по каким-либо признакам трудно. В массе своей они представляют тот же социальный слой, что и подписавшие «проект 364-х»; среди них — отставные генерал-майоры И. В. Солнцев-Засекин и И. Колтовский, генерал-придворный А. Б. Бутурлин, находившиеся «не у дел» П. П. Шафиров, бригадиры И. Кокошкин, П. И. Лачинов, П. С. Глебовский, Л. Г. Исупов, капитан А. Березников; старый окольничий М. Г. Собакин, отставники полковник И. Спешнев и капитан-поручик гвардии Ф. Б. Глебов, майоры Т. Грибоедов, Я. И. Дашков, И. Колычев, В. Макулов, Н. Полтев. Рядом с ними — находящиеся на службе военные и моряки: капитан-командор И. Ф. Козлов, капитаны флота И. С. Львов, В. И. Лодыженский, И. Нарышкин, артиллерист В. Арсеньев, командиры Вятского и Выборгского драгунского полков Ю. Н. Репнин и А. Г. Кропотов, И. И. Бахметев; подполковники В. Измайлов (Брянский полк ландмилиции), П. Хилков (московский гарнизон), И. Чириков (Московский полк), А. Еропкин, Г. Собакин, Г. Шатилов (московская полиция), А. П. Шереметев (Астраханский полк), И. Вадковский (Адмиралтейство), Е. Л. Милюков; капитан П. Калачов, капитан-поручик А. Ф. Головин. В их числе находились генерал-адъютанты обоих фельдмаршалов-«верховников» А. Р. Брюс и П. М. Шипов и флигель-адъютанты В. В. Долгорукова подполковник Н. Чемодуров и капитан А. Щербинин.

Среди «статских» устранились от дискуссий главный московский начальник — губернатор А. Л. Плещеев; сенатские служащие (обер-секретарь И. К. Кирилов и секретари М. Владимиров и Д. Невежин), а также подчинённые А. И. Остермана — члены Коллегии иностранных дел: советник П. В. Курбатов, асессоры М. Р. Родионов и С. И. Иванов и обер-секретарь И. Юрьев. Их примеру последовали начальник Печатной конторы А. Ф. Докудовский, член Коллегии экономии И. П. Топильский, асессор Коммерц-коллегии О. Соловьёв, член Сибирского приказа И. Д. Давыдов, статские советники А. Т. Савёлов (из Раскольничьей конторы) и С. А. Колычев (из дворцовой счётной комиссии). Не стали подписывать никаких документов архитектор П. М. Еропкин и придворные — камергер П. Б. Шереметев, егермейстер М. Селиванов, камерцальмейстер А. Кайсаров, камер-юнкер И. Одоевский.

Определить сейчас, из каких побуждений одни считали нужным подписывать те или иные документы, а другие воздерживались от участия в политических акциях, едва ли возможно. Можно только указать, что «раскол» по этому вопросу происходил и среди родственников, и среди сослуживцев. Так, президент Вотчинной коллегии и два её члена подписали «проект 364-х», а вице-президент Ф. С. Мануков и советник И. Сибилев никаких документов не подписывали. Три советника Юстиц-коллегии (П. В. Квашнин-Самарин, А. Т. Ржевский и Е. И. Мусин-Пушкин) также поддержали «проект 364-х»; после чего два последних подписали 25 февраля второе прошение (а Ржевский, кроме того, ещё и первое прошение), а их начальник, вице-президент Г. Т. Ергольский не участвовал ни в чём.

Впрочем, разделить родственников могла и не только политика. Весной того же 1730 г. статский советник А. Т. Ржевский (подписавший и «проект 364-х», и оба прошения к Анне Иоанновне) с братом, преображенским поручиком Никитой, подал императрице челобитную на двоюродного брата полковника Василия Ивановича Ржевского, никаких документов не подписывавшего. Братья известили императрицу, что В. И. Ржевский «пьёт безобразно» и по распоряжению С. А. Салтыкова был взят «в содержание» под караул, и просили не винить их, если непутёвым родственником с пьянства будет что «учинено», и запретить полковнику распоряжаться имением.[908]

Иные представители дворянских фамилий (Барятинских, Баскаковых, Воейковых, Волконских, Глебовых, Еропкиных, Кропотовых, Левшиных, Лопухиных, Нарышкиных, Несвицких, Одоевских, Плещеевых, Протасовых, Путятиных, Римских-Корсаковых, Хованских, Хрущовых, Шепелевых, Шереметевых) порой подписывали несколько документов, другие же не считали нужным этого делать — возможно, физически не могли, поскольку прибывали и отбывали из Москвы, или не видели в этом для себя необходимости. Ничего не стали подписывать князья Пётр и Александр Никитичи Прозоровские, Алексей и Иван Боборыкины, Иван и Фёдор Вадковские, князья Давыдовы; два Степана, Василий и Григорий Кафтыревы; Лев и Сергей Милославские; Андрей, Михаил и Максим Пущины; Николай Иванович и Александр Борисович Бутурлины. Четверо Ходыревых подписали только «проект 364-х», как и четверо князей Мещерских, но все они больше ничего не подписывали, и второе прошение подавал пятый из Мещерских — князь Фёдор Васильевич.

Обнаруженные нами на полях печатного «Календаря» на 1730 г. (из отдела редкой книги Государственной публичной исторической библиотеки[909]) дневниковые записи свидетельствуют, что их анонимный автор политикой не интересовался. Под 19 января он отметил смерть Петра II «от воспы». А 16 февраля, в самый разгар интересующих нас событий, автор выехал из Москвы сначала в Болхов, а потом в своё имение Баимово и даже не был у присяги. Вернулся он в столицу только 11 марта и указал, что 15-го числа «присягал в саборе в Успенском», после чего 17 марта опять отбыл в деревню, где и жил до июня. И впоследствии никаких событий, кроме кратковременных приездов в столицу и визитов в гости к тестю, автор не отмечал — разве что состоявшееся 4 июля «затмение солночное».

Единичные известные нам письма 1730 г. посвящены прежде всего хозяйственным делам — обустройству деревень и приобретению крепостных «душ». Так расписавшийся в ознакомлении с «кондициями» князь Василий Хованский 4 июня 1730 г. сообщил бывшему управителю хозяйства генерал-адмирала Ф. М. Апраксина Даниилу Ивановичу Янькову об «увольнении» к нему своего дворового «служителя», за что адресат горячо благодарил и обещал исправно платить за приобретённого крепостного подушные деньги. Другой корреспондент, Кирилл Кириллович Пущин, сам покупал у Янькова «людей» и особенно просил уступить какого-то Тимофея Ляпина. Он же жаловался на трудности с благоустройством имения: «Хочетца мне съездить на Ворону заложить церкав и посмотреть в осеннее время. Я ето подлено не знаю: хваля[т], что хороша, толко я был зимою толко в ней три дни и то ничего не видел, что зимою осмотреть ничего невозможно; страшно разбою, так же в деревнишке и женишку без людей покинуть страх же, что никого у меня в деревнишке людей нет же никаких».[910] Известий о каких-либо политических событиях в приведённых и других письмах нет, хотя все их авторы присутствовали в феврале 1730 г. в Москве и подписали экземпляр прошения о восстановлении самодержавия, выставленный в кремлёвской Столовой палате.

Нет упоминаний о политике и в переписке (за 1727–1734 гг.) опального адмирала А. Л. Нарышкина и его брата Ивана, хотя последний в Москве присутствовал и расписался по объявлении о воцарении Анны Иоанновны. В письмах речь шла о способах возвращения из опалы, о домашних делах, разделе имущества и крепостных крестьянах.[911] А крепостные их вотчины села Конобеева в 1729 г. подали на царское имя жалобу — они не забыли, что 40 лет назад были отданы боярину Л. К. Нарышкину, и желали вновь стать дворцовыми, тем более что братья Нарышкины требовали оброчные деньги «со излишеством», «нагло и разорительно». Но 24 февраля 1730 г. Верховный тайный совет указал: «за продерзостное их челобитье» крестьянских старост «в Шацку бить кнутом без пощады».[912]

Поданные зимой и весной 1730 г. челобитные солдат и офицеров Семёновского полка показывают, что их податели порой были неграмотны — за них расписывались однополчане. Эти бумаги рассказывают о тех же самых наиболее волновавших гвардейцев «домашних обстоятельствах»: одним надо было приводить в порядок своё или купленное хозяйство или закрепить за собой унаследованное после смерти родственников; у других бежали крестьяне или дворовые, украв имущество и документы-«крепости»; у третьих случился пожар, свели лошадей или в деревне объявились «воровские люди»; у прочих были проблемы с «самовольством» соседей, которые захватывали спорную пашню или луга, ломали заборы или, как жаловался солдат Михаил Челищев, «собрався многолюдством с людьми своими и со крестьяны и пришед днём к омбаром моим и выломали двери и хлеб, которой был, выгребли без остатку».[913]

Гвардейцы следили за продвижением на «убылые места», напоминали о выплате задержанного жалованья, о повышении окладов, своевременной выдаче провианта — вот тот круг интересов, который отражён в полковых делах. Пожалуй, стоит добавить в этот перечень карты, вино и прочие казарменные развлечения, после которых приходилось лечиться от «старой французской болезни», улаживать ссоры и выплачивать долги… В политике они разбирались слабо; в августе 1731 г. преображенский сержант Алексей Махов всерьёз усмотрел криминал в популярной книжке «Езда в остров любви» и требовал «взять ево пред её императорское величество», но в сугубо «амурном» переводном сочинении «никакой важности не нашлось».[914]

Таким образом, имеющиеся в нашем распоряжении немногочисленные свидетельства о политических взглядах и предпочтениях российского дворянства показывают, что не только «верховники» с трудом осваивали новые политические приёмы и не сумели вовремя выдвинуть устраивавший «шляхетство» план государственного устройства. Собравшиеся в столице дворяне также не смогли найти общий язык — слишком пёстрым оказался состав лиц, обсуждавших различные проекты, слишком сильно различались их политические представления и даже сам подход к проблеме ограничения монархии. Разница уровней политической культуры делала затруднительным объединение тех, кого упрощённо делят на «конституционалистов» (или даже «республиканцев») и «монархистов», тем более что, как заметил Ю. М. Лотман, в общественном сознании той эпохи поверхностно схваченные и «противоположные, с точки зрения своего исторического развития, концепции смешиваются и легко проникают друг в друга».[915]

Внимательные наблюдатели быстро почувствовали эту неустойчивость. В самый разгар сочинения конституционных проектов 9 февраля 1730 г. де Лириа дал вполне определённый прогноз: поскольку «господа магнаты так разделены между собою», то вскоре «мы увидим царицу такою же неограниченную, какими были её предки».[916] Аналогичное предположение высказал за две недели до события и опытный барон Мардефельд.[917] Вестфалей же полагал, что «умы успокоились»; французские дипломаты и английский консул Рондо были уверены в «добрых последствиях» нового государственного устройства.[918]

Зыбкость и неустойчивость мнений и настроений дворянства в немалой степени способствовала успеху государственного переворота, который 25 февраля 1730 г. возвратил самодержавную власть Анне Иоанновне.

«Санкт-Петербургские ведомости» от 2 марта 1730 г. известили немногочисленных читателей, что 25 февраля государыня изволила «своё самодержавное правительство к общей радости и при радостных восклицаниях народа всевысочайше восприять».

В начале XIX века, когда сведения о «затейке» Верховного тайного совета впервые появились в сочинениях, рассчитанных на «возбуждения младой души» читателя, итог событий 1730 г. представлялся примером патриотического поведения дворянства, дружно выступившего против властолюбивых вельмож: «Такой образ правления, которой оставлял всю власть знатному дворянству, не нравился сельским дворянам и народу, кои неоднократно говорили: "Мы привыкли быть управляемы одним монархом, а не осмью, и теперь не можно знать, к кому обратиться". По разных о том совещаниях пошли они в числе 600 человек прямо к государыне и просили её собрать Государственный совет для учинения нужных перемен в новоустановленном правлении. Совет по желанию их собрали, и тогда граф Матвеев подал государыне от имени всех вообще прошение, объявляя, что ему от всего дворянства поручено представить императрице, что она от уполномоченных членов Тайного совета обманута, и подписанные ею обязательства при избрании её на российский престол лукавством от неё вынуждены; что Россия с давних веков управлялась самодержавными государями, и посему просит её по желанию народа и ко благу отечества принять правление на таком основании, как было прежде. После того Анна Иоанновна разодрала подписанные ею статьи, но при том объявила, что хотя приемлет неограниченную власть, однако будет правительствовать с кротостию, и благоденствие подданных останется навсегда единственным предметом её попечения».[919]

На самом деле Совет вплоть до рокового для него 25 февраля не оставлял попыток завершить работу над «конституцией». Между тем Анна в сопровождении В. Л. Долгорукова прибыла 10 февраля в подмосковное село Всехсвятское. Правители были заняты, кроме текущих дел, похоронами Петра II (11 февраля), аудиенцией у прибывшей государыни (14 февраля), организацией её торжественного въезда в Москву 15 февраля и трёхдневных празднеств по этому случаю.

Утвердив текст присяги, «верховники» приступили к организации её принятия, одновременно продолжая работу над «конституцией». Очевидно, им казалось, что всё идёт по плану. Но время работало против них: пока одни размышляли и спорили, другие действовали.

Прибытие Анны ускорило объединение «партии», враждебной планам Верховного тайного совета. Её ядро составили родственники Анны: её дядя В. Ф. Салтыков и двоюродный брат, майор Преображенского полка С. А. Салтыков; третий фельдмаршал князь И. Ю. Трубецкой и придворные вроде камергера Р. Лёвенвольде. Сами по себе они большой силы не представляли, и при другом раскладе «верховники» могли бы смело игнорировать их неудовольствие. Но по мере нарастания расхождения Совета и оппозиции они должны были стать центром притяжения для недовольных и обиженных.

Другую группу противников планов Верховного тайного совета представляли крупные фигуры, обязанные своим положением петровским реформам: генерал-прокурор Ягужинский, «заболевший» вице-канцлер Остерман, архиепископ Феофан Прокопович. Все они, кроме Остермана, были отодвинуты «верховниками» от власти и мириться с подобной ситуацией не собирались. Но если решительные действия Ягужинского хорошо известны, то сказать что-либо конкретное о поведении Остермана в эти дни довольно трудно. Не исключено, что опытный бюрократ и дипломат мог вписаться в новое государственное устройство; но играть первую скрипку при решении внешнеполитических вопросов ему вряд ли позволили бы Д. М. Голицын и В. Л. Долгоруков, как и выполнять былую роль посредника между Советом и государем.

Что касается Феофана, то он был искренним сторонником реформ, и принять ломку этой системы ему было трудно, если не невозможно. Тем не менее, не исключено, что и этого незаурядного человека можно было склонить к сотрудничеству при выработке нового политического устройства. Ведь Феофан был одним из немногих разбиравшихся в политической теории и идеях своего времени. Принадлежащее его перу «Изъяснение, каковы были некиих лиц умыслы, затейки и действия…», содержавшее краткое изложение событий и обвинительные пункты в отношении «верховников», исходит из того, что последние всё же «искали общей государства пользы», однако делали это крайне неуклюже, что могло ввергнуть страну в «кровавое смущение».[920] Но ему надо было обеспечить достойное место в политике, а отношение Совета и лично Д. М. Голицына к Синоду и высшему духовенству это исключало. Да и нежелание «верховников» поступиться частью своей власти в пользу других членов генералитета укрепляло позиции их противников. Умелая пропаганда могла только подогревать подобные настроения в среде, не принимавшей прямого участия в событиях, но способной стать решающей силой, — гвардии.

Гвардейские майоры и подполковники участвовали в обсуждениях проектов. Однако это движение не затронуло основную массу их подчинённых. 12 февраля при встрече Анны преображенцы во главе с майором Нейбушем бросились в ноги к своей «полковнице», а кавалергарды удостоились приёма в «покоях» и получили из рук Анны по стакану вина.[921] Эта «агитация» была куда более доходчивой, чем мудрёные политические проекты. Здесь Джеймс Кейт, единственный из мемуаристов, отметил появление Остермана, который, «будучи больным со дня смерти императора, нашёл в себе достаточно сил посетить её там, и два дня спустя императрица объявила себя капитаном кавалергардов и полковником первого полка пешей гвардии».[922] Генерал, возможно, намеренно подчеркнул связь событий, в ходе которых Анна впервые рискнула нарушить принятые ею «кондиции». Ответным ходом правителей был их визит к Анне в субботу 14-го числа, во время которого князь Д. М. Голицын в приветственной речи напомнил Анне о взятых ею обязательствах.

Но это были не более чем слова. Полковые же документы показывают, что императрица стремилась завоевать симпатии гвардии. Уже 12 февраля она «именным повелением» произвела преображенского сержанта Григория Обухова в прапорщики и трёх солдат в капралы. На следующий день капитаны того же полка Александр Лукин и Дремонт Голенищев-Кутузов стали майорами, то есть вместе с майором С. А. Салтыковым фактическими командирами полка. 16 февраля императрица пожаловала в новые чины целую группу преображенцев, а полкового адъютанта И. Чеботаева — «через линею» (то есть не по старшинству) сразу в капитан-поручики, «дабы на то другие смотря, имели ревность к службе».[923]

15 февраля 1730 г., как сообщал газетный «репортаж» тех дней, Анна «изволила пред полуднем зело преславно, при великих радостных восклицаниях народа в здешней город свой публичный въезд иметь». У крепостных ворот её встретили депутаты от дворянства, купечества и духовенства, Феофан Прокопович произнёс приличествовавшую случаю речь и объяснил, что подданные получили «к заступлению отечества великодушную героину, искусом разных злоключений не унывшую, но и паче утверждённую. Получили к тихомирию и беспечалию народному владетельницу правосудную, и вся оные царём должные свойства, которые царственной псалмопевец в псалме 100 показует, изобильно содержащую».

Анна поклонилась праху предков в Архангельском соборе и под ружейную пальбу выстроенных в шеренги полков проследовала в свои новые «покои» в Кремлевском дворце. По случаю торжества гвардейское «солдатство» получило от её имени по рублю и было поротно оделено вином. 20 февраля гвардии было выдано жалованье «обор и ундер афицером на месяц, а салдатом и протчим по рублю на человека» — кажется, уже во второй раз; 21 февраля 169 ветеранов-преображенцев получили желанную отставку.[924]

Маньян в депеше от 16 февраля писал о непонятно откуда появившемся в те дни «весьма высоком мнении о личных достоинствах» Анны Иоанновны и «великих талантах, признававшихся за ней Петром», благодаря которым «она может оказаться весьма способной взять на себя бремя верховной власти».[925] Понятно, что награды и производства большей частью были подготовлены и поданы на высочайшую подпись полковым начальством, но эти милостивые «повеления» работали на воссоздание у гвардейцев представлений о доброй матушке-государыне и «полковнице». Так буквально на глазах творилось в зимней Москве 1730 г. «общественное мнение». Недалёкая и несчастная Анна, заброшенная по воле Петра в курляндскую глушь (ни о каком признании дядей её «талантов» и речи быть не могло), внезапно представала истинной преемницей великого императора.

Да и сами празднества и лицезрение императрицы — символа государственного величия — не могли не вызвать подъём верноподданнических чувств. Даже в другую эпоху в глазах просвещённого дворянина Андрея Болотова «ничто не могло сравниться с тем прекрасным зрелищем, которое представилось нам при схождении императрицы (Екатерины II. — И.К.) с Красного крыльца… во всём блеске и сиянии её славы». Минуты, проведённые в Кремле под звон колоколов, сопровождавших шествие Екатерины II, сохранились в памяти Болотова как самые восхитительные в его жизни. Умилён был он и возможностью созерцать императрицу на Ходынке перед началом фейерверка, где она «провела почти всё… время в игрании с несколькими из знаменитейших вельмож в карты» и беспрепятственно допускала к столу всех желавших из «нашей братии». При этом рассудительный автор иронизировал над наивными ожиданиями провинциальных дворян, которые прогуливались перед лавками с дорогими товарами, «мечтательно надеясь, что товары сии приготовлены для оделения ими всего дворянства», в то время как у императрицы «того и в мыслях не было».[926]

23-го числа Анна отстояла службу в Успенском соборе и наградила свою сестру Екатерину Мекленбургскую орденом Святой Екатерины, после чего «публично кушала» во дворце; «причём, — отметили «Ведомости», — дамские особы в преизрядном убранствии, а кавалеры в трауре явились». В эти дни помянутые «дамские особы» занимались не только «убранствиями». Дипломаты и мемуаристы свидетельствуют: придворные дамы и жёны деятелей той поры стали новым фактором политических интриг в России и приняли участие в действиях «партии» сторонников самодержавия.

Дамская «эмансипация» — тоже один из результатов петровских реформ, сказавшийся в это бурное время. П. Ю. Салтыкова, согласно «записке» Татищева, была послана ночью 24 февраля (у Татищева указано 23-е, но даты у него сдвинуты на один день) известить Анну, что наутро ей поднесут челобитную от недовольного действиями «верховников» дворянства. Предположения же об участии других дам связаны с тем фактом, что их мужья или братья оказались в центре событий 25 февраля (например, сестра П. Ю. Салтыковой М. Ю. Черкасская — жена сенатора А. М. Черкасского, а обе они — урождённые Трубецкие, сестры камер-юнкера Н. Ю. Трубецкого; А. И. Чернышёва — жена генерал-лейтенанта Г. П. Чернышёва, Е. И. Головкина — жена действительного статского советника М. Г. Головкина, его сестра А. Г. Ягужинская и т. д.).[927]

20 февраля в Москве началась процедура присяги Анне Иоанновне. Без каких-либо происшествий она продолжалась семь дней и была прекращена только спустя сутки после восстановления самодержавия. Ежедневные рапорты о числе присягнувших говорят, что в течение 20–26 февраля присягу дали 50 775 человек разного звания. 2 364 человека из них могут быть отнесены к дворянам как обладатели классных чинов и соответствующих должностей, придворные или лица, прямо охарактеризованные как «дворяне», «шляхетство» или «знатные недоросли».[928] При этом присяжные документы не содержат информации о принадлежности к дворянству лиц, находившихся среди 1869 присягавших 23 и 24 февраля в Архангельском соборе (а они там, несомненно, были), а также среди 2 397 солдат-преображенцев и 2 414 солдат-семёновцев. В любом случае можно уверенно говорить о присутствии в Москве более чем трёх тысяч представителей «шляхетства» (из них примерно 700–800 человек были вовлечены в политические дебаты).

В столицу съехались не затронутые «конституционными» новациями дворяне ближнего и дальнего Подмосковья, а также офицерство 1-го и 2-го Московских, Воронежского, Бутырского, Вятского, Коломенского армейских полков. В подавляющем большинстве они едва ли были готовы к радикальным политическим изменениям, и для них Анна Иоанновна безусловно оставалась самодержицей.[929]

21, 23 и 24 февраля «верховники» съезжались и работали постоянно, о чём свидетельствуют записи в неопубликованном черновом журнале заседаний и изданные протоколы. Постоянно присутствовали Г. И. Головкин, Д. М. Голицын, В. В. Долгоруков; каждый день приходил на заседания В. Л. Долгоруков и появлялся с документами из Военной коллегии М. М. Голицын; с 23-го числа находился в Совете А. Г. Долгоруков. Совет ежедневно требовал и получал рапорты о проведении присяги, менял сенаторов, «чтоб остановки не было в делах».

23 февраля Совет распорядился уничтожить карантин в Царицыне и учредить такой же в Киеве; приказал выдать 10 тысяч рублей на расходы императрице и послать инженеров для исправления Царицынской укреплённой линии. 24 февраля «верховники» указали отпустить 35 тысяч рублей на ремонт пограничных крепостей; по просьбе М. М. Голицына произвели заслуженных подполковников в полковники, распорядились о выдаче «окладного провианта» офицерам гарнизонов в Прибалтике, поставке ружей в полки ландмилиции, заготовке провианта и фуража в магазинах Украинской армии и т. д.[930] Но за обилием текущих вопросов правители не нашли времени на завершение своего главного дела — составления и обнародования новой «формы правления», хотя именно этого ожидали в обществе.[931] Похоже, они были уверены в прочности своего положения…

Развязка наступила 25 февраля 1730 г. Утром «верховники», за исключением Остермана и находившегося при Анне В. Л. Долгорукова, собрались во дворце и, согласно журналу, «перед делами имели секретные разговоры». О чём они совещались в этот последний день своего пребывания у власти, неизвестно; но остальная работа Совета была вполне рутинной. Обсуждались донесение Адмиралтейства о строительстве гавани в Рогервике и предстоявший рекрутский набор; были подписаны протоколы об изготовлении новых знамён для полков, отправке в Иран инженеров для составления карт провинций. Затем в зале заседания появился князь Василий Лукич, и члены Совета отправились к императрице.[932]

Внезапно во дворец явилась депутация дворян во главе с генералами Г. П. Чернышёвым и Г. Д. Юсуповым и тайным советником А. М. Черкасским. О данной акции, как указывает В. Н. Татищев, Анна получила известие (через П. Ю. Салтыкову) уже вечером 24 февраля, и, очевидно, санкция императрицы на подачу челобитной была получена. Мы не знаем, кто был автором нового документа («первой челобитной») и как именно он появлялся на свет; большинство исследователей считают его делом рук В. Н. Татищева. Челобитчики жаловались императрице, что правители оставили без внимания поданные им проекты, и предлагали «собраться всему генералитету, офицерам и шляхетству по одному или по два от фамилий, рассмотреть и все обстоятельства исследовать, согласно мнениям по большим голосам форму правления государственного сочинить».[933]

Из 87 подписей под прошением (часть которых не представляется возможным разобрать) меньшинство принадлежало группе генералов и чиновников, участвовавших ранее в «проекте 364-х». Не исключено, что некоторые из них первоначально действительно хотели «воли себе прибавить» и оградить монаршую власть какими-либо «установлениями». Но остальные 59 человек (почти 70 %) — это «новички», прежде не участвовавшие в составлении каких-либо документов и не подписывавшие их. Большинство — гвардейские офицеры и кавалергарды. Это соответствует свидетельству Татищева, что гвардейцы Антиох Кантемир и Фёдор Матвеев собирали эти подписи в полках. Почему гвардейцы и кавалергарды подписали текст, призывавший не к восстановлению самодержавия, а к учреждению особого «конституционного собрания»? По причине ночной спешки — или убеждённости, что, главное, эта бумага направлена против «верховников», а дальше будет видно?

Как в 1725 г., в 1730-м полки гвардии в перевороте не участвовали. Но гвардейские офицеры во дворец пришли, что подтверждают их подписи под первым и вторым прошениями. Первое подписали 20 гвардейцев. Большинство из них явились во дворец и, за исключением пяти человек (второе прошение не подписывали преображенские капитаны С. Кишкин, поручик B. Бибиков и подпоручик Ф. Ушаков, а также семёновский майор С. А. Шепелев и капитан А. Усов), подписали также второе прошение о восстановлении самодержавия. Кажется, дата подачи прошения была выбрана не случайно: 25 февраля — последний день дежурства преображенцев, их сменяли на караулах семёновцы.

Документы Преображенского полка позволяют назвать имена и чины участников событий: капитаны С. Шемякин, А. Раевский, Ф. Шушерин, C. Епишков, Ф. Полонский; капитан-поручики А. Замыцкой, П. Колокольцов, П. Черкасский, Ф. Матвеев; поручики А. Лопухин, П. Ханыков; подпоручик Д. Золотилов, во главе с майором С. А. Салтыковым и его сыном подпоручиком П. С. Салтыковым. Все они подписали первое прошение, но не подписывали до того никаких проектов.

Но уже до того, как свидетельствуют донесения дипломатов, механизм осуществления переворота был запущен при участии императрицы. По донесению Лефорта, Анна вечером 24 февраля приказала С. А. Салтыкову «взять на себя обязанность принимать доклады» и командовать полком и караулами. Английский резидент К. Рондо узнал, что в ночь накануне покинул дворец В. Л. Долгоруков, до того «опекавший» Анну Иоанновну.[934] Мардефельд же сообщал, что Анна поручила охрану дворца С. А. Салтыкову утром 25 февраля; «последний тотчас же удвоил караул, назначил туда надёжных офицеров и возможно увеличил число часовых. По собрании членов Верховного тайного совета её императорское величество государыня вошли на престол и отдали капитану от гвардии Альбрехту, по рождению пруссаку, повеление, чтобы он не слушался ничьих приказаний, кроме своего подполковника Салтыкова (ибо до сих пор дворцовый караул состоял под начальством князя Василия Лукича Долгорукого)».[935]

Если эти известия соответствуют действительности, то утром 25 февраля «верховники» утратили контроль над охраной дворца, чем обеспечивался свободный доступ дворянской делегации. Однако Анна неуверенно чувствовала себя в качестве императрицы; на помощь пришла старшая сестра Екатерина — она якобы сунула в руку заколебавшейся государыне перо, и та подписала прошение: «По сему рассмотреть». Потом оно таинственным образом исчезло и дошло до нас в неизвестно кем и когда сделанной копии; возможно, подписавшие его высокопоставленные лица не хотели сохранять свидетельство своей сомнительной благонадёжности. После вручения прошения дворянская делегация осталась во дворце; на послеобеденное время ей была назначена ещё одна аудиенция — то ли по просьбе самих дворян, то ли по распоряжению императрицы.

Можно спорить, являлось ли это прошение «конституционалистским» документом или его авторы желали выяснить, позволят или не позволят «верховники» утвердить предложение, исключавшее Верховный тайный совет из процесса создания новой «формы правления» и передававшее главную роль императрице. Да и резолюция на двусмысленной бумаге ещё не гарантировала успеха реставрации самодержавной власти.

Но после подачи прошения ситуация изменилась: обедавшие с государыней министры уже не могли повлиять на вышедших из-под контроля верноподданных. В депеше Лефорта от 2 марта говорится, что якобы ещё 24 февраля они решили вернуть государыне самодержавную власть, но Анна ответила, что «для неё недостаточно быть объявленной самодержицей только восемью лицами».[936] В черновом журнале Совета за 24 февраля упоминаний о встрече его членов с Анной Иоанновной в этот день нет. Может быть, рассказ саксонского дипломата отразил попытку «верховников» выйти из отчаянной ситуации — но не 24-го, а 25-го числа, во время того самого злополучного обеда?

Ко времени новой аудиенции состав делегации изменился. Сколько дворян пришло утром вместе с А. М. Черкасским[937] подавать первое прошение, сказать трудно. Иностранцы приводят сильно различающиеся данные: более 300 человек (де Лириа и Мардефельд), 800 человек (Маньян), 800 человек, из которых 150 вошли во дворец (Лефорт), 150 человек (Вестфалей). В действительности первый документ подписали 87 человек, второй — 162 (а не 166, как ошибочно подсчитал Д. А. Корсаков), из которых только 63 поставили подпись под тем и другим (следует также иметь в виду, что несколько подписей под первым прошением не были разобраны).

Первое прошение могли подать одни дворянские лидеры из числа «генералитета» или даже только их часть. Так, член Военной коллегии князь Г. Д. Юсупов, подписавший первую челобитную, согласно данным Лефорта, сам её и подавал. А по документам коллегии, он утром 25 февраля находился в присутствии, закреплял коллежские протоколы, и видимо, лишь позднее явился во дворец и подписал второе прошение.[938] Обе челобитные подписали также сенаторы А. М. Черкасский, И. Г. Головкин и В. Я. Новосильцев. Но если первые двое в тот день в Сенате не появлялись, то третий, как и Г. Д. Юсупов, с утра вроде бы присутствовал на «рабочем» месте и занимался «креплением» протоколов.[939]

Между тем к преображенцам подошла подмога — капитаны С. Пырский и П. Мельгунов; капитан-поручик И. Крамер; поручики И. Зиновьев, Ф. Мещерский, А. Микулин, Ф. Тюменев, А. Татищев, С. Г. и Г. Г. Юсуповы; подпоручики В. Бестужев, В. С. Салтыков, Н. П. Салтыков, Я. Крамер, П. Румянцев и А. Кантемир; полковые адъютанты С. Ресин и И. Беклемишев, полковой секретарь И. Булгаков и только что произведённый Анной в прапорщики Г. Обухов. Их подписи стоят под вторым прошением вместе с подписями названных выше офицеров; но ранее они также ни в какой «политике» замечены не были, не являлись и обычным караулом, включавшим, судя по повседневным приказам, не более троих-четверых офицеров. Иные из них (П. Мельгунов, П. Ханыков, П. Салтыков, Я. Крамер, Г. Г. Юсупов) недавно приветствовали императрицу во Всехсвятском и несли при ней караул.[940] Предполагать, что все они, равно как и появившаяся и оставившая свои подписи под вторым прошением «команда» кавалергардов, были сторонними зрителями или тем более «конституционалистами», у нас оснований нет.

В любом случае оставленное во дворце «шляхетство» совещалось недолго. Никакой новой «формы правления» оно не придумало (да и едва ли могло придумать за короткое время) и после обеда подало императрице вторую челобитную с просьбой «всемилостивейше принять самодержавство»:

Кто же вернул таким образом Анне Иоанновне право на ничем не ограниченную власть? 62 из «приложивших руки» ко второму прошению 162 человек до того не подписывали вообще никаких документов, в том числе первого прошения. Вместе с 19 офицерами и чиновниками, подписавшими только первое прошение (но ни одного из предыдущих проектов), эта группа включала 81 человек — почти половину из присутствовавших во дворце 25 февраля.

Бросается в глаза присутствие гвардейских офицеров (42 преображенца, 3 семёновца и 35 кавалергардов), которые явились защитить свою «полковницу» от происков «бояр». Судя по последовательности подписей, кавалергарды и преображенцы подходили отдельными группами и вольно или невольно «прослаивали» остальных челобитчиков (не под впечатлением ли гвардейской активности обер-директор Михаил Павлов оказался настолько усердным, что расписался дважды?). Но, скорее всего, это были те офицеры, на которых заговорщики могли рассчитывать, которые без санкции высших командиров решились прийти во дворец и не испугались открыто высказать своё мнение, что было новым явлением в отношениях гвардии с властью.

Бравые офицеры, как свидетельствуют испанский и французский дипломаты, в первую очередь потребовали возвращения императрице законных прав и бросились к её ногам с криками: «Государыня, мы верные рабы вашего величества, верно служили вашим предшественникам и готовы пожертвовать жизнью на службе вашему величеству, но мы не потерпим ваших злодеев! Повелите, и мы сложим к вашим ногам их головы!»[942] В 1730 г. гвардия сохранила приверженность своей «полковнице», как пятью годами ранее при возведении на престол Екатерины I. Но теперь в событиях участвовало не только гвардейское начальство, но и обер-офицеры. Символично, что среди «восстановителей» самодержавия оказался дед первого дворянина-революционера кавалергард Афанасий Прокофьевич Радищев…

Майор Преображенского полка С. А. Салтыков предложил «обуздать всякого, кто осмелится высказать противное мнение». Вместе с ним своим авторитетом «агитировали» в пользу Анны престарелый боярин-фельдмаршал князь Иван Юрьевич Трубецкой и другая крупная фигура петровского царствования — генерал-лейтенант Иван Михайлович Головин, «главный адмиральский помощник» и любимый денщик императора, умело игравший роль простосердечного и верного слуги.

Что чувствовали представители российской элиты, только что обсуждавшие программы реформ, а теперь просившие о восстановлении самодержавия, мы уже не узнаем — как не узнаем и того, кто из них ставил свою подпись по убеждению, а кто — по «конъектуре» или «за опасностью».

Строго говоря, гвардейцам незачем было буянить и бряцать оружием; само наличие сплочённой группы офицеров было достаточным аргументом для «добровольного» обращения к Анне с просьбой о принятии «самодержавства». И явно не гвардейские служаки составляли как первое, так и второе прошение — их инициировали, обдумывали и сочиняли более грамотные и старшие по чину персоны, в том числе и те, кто ещё недавно выдвигал «конституционные» проекты, и даже автор злой карикатуры на Анну Епафродит Мусин-Пушкин. Часть подписей под вторым прошением, как и под первым, принадлежала группе лиц, участвовавших в составлении «проекта 364-х». Это генералы И. Ф. Барятинский, С. И. Сукин, Г. П. Чернышёв, Г. Д. Юсупов, А. И. Тараканов, А. И. Ушаков; действительные статские советники В. Я. Новосильцев, С. В. Секиотов, М. А. Сухотин, М. Г. Головкин, А. К. Зыбин; тайные советники A. M. Черкасский и Д. А. Шепелев.

Видимо, некоторые из них, как уже говорилось выше, стремились оправдаться при перемене «конъектуры»; неслучайно А. И. Остерман в специальной записке о пожалованиях отличившимся счёл необходимым выделить Г. П. Чернышёва, который себя «особливо радетельным показал».[943] Но под документом появились и фамилии других лиц этого круга, которые первое прошение не подписывали, однако пришли или были вызваны во дворец: генерала М. А. Матюшкина, генерал-майоров С. А. Алабердеева, Л. В. Измайлова, действительного статского советника П. И. Мусина-Пушкина, придворных М. Д. Олсуфьева, А. Н. Елагина, A. M. Апраксина, капитана гвардии А. П. Баскакова. Впервые поставил подпись фельдмаршал И. Ю. Трубецкой. Возможно, составители прошения питали надежду, что императрица, отменив «кондиции» и власть «верховников», всё же разрешит «шляхетству» выбирать сенаторов, губернаторов и президентов коллегий. И уж совсем неопределённо звучало пожелание «форму правительства государства для предбудущих времён ныне уставлять».

Кроме генералов и гвардейцев, в числе «просителей» оказались армейские офицеры (неграмотный майор П. Коркачев, капитаны П. Васьков, Д. Сафонов, А. Брылкин, И. Анненков, поручик Я. Павлов), симбирский воевода Б. Толстой, обер-аудитор Ф. Дурасов, камер-паж С. Баклановский, молодой И. И. Бецкой — незаконнорождённый сын И. Ю. Трубецкого; прочие лица, не указавшие чина и звания и неизвестно как очутившиеся в составе депутации. Все они не имели отношения к предыдущим событиям; можно только предполагать, были ли они случайными людьми, примкнувшими к недовольным, или статистами, повинующимися руководителям этого спектакля.

Подписи под обоими поданными Анне Иоанновне 25 февраля прошениями показывают, что в первых рядах стоят имена одних и тех же персон генеральского ранга: генерал-лейтенанта Г. П. Чернышёва, Г. Д. Юсупова и А. И. Ушакова, генерал-майоров С. И. Сукина и А. И. Тараканова, тайного советника А. М. Черкасского, действительных статских советников М. Г. Головкина и В. Я. Новосильцева. В этом же ряду в обоих случаях оказался молодой и малочиновный камер-юнкер Н. Ю. Трубецкой. Все эти люди после переворота были облагодетельствованы императрицей. Можно предположить, что они и являлись организаторами составления обеих челобитных.

В этот тяжёлый для неё день Анна держалась достойно и не делала ошибок. Она как должное восприняла второе прошение о восстановлении её монарших прав, но не стала его подписывать и, следовательно, брать на себя какие-либо обязательства. С этого момента («пополудни в четвёртом часу», согласно журналу Верховного тайного совета) начался процесс «передачи власти». По приказу Анны были доставлены подписанные ею «кондиции» и сопроводительное письмо Верховному тайному совету, которые она «при всём народе изволила, приняв, изодрать» (разорванный надвое уникальный документ ныне хранится в особом сейфе в Российском государственном архиве древних актов). Затем сенаторы А. М. Черкасский и М. М. Голицын-младший отправились в Сенат с указанием остановить «несамодержавную» присягу и вернуть все использованные и неиспользованные присяжные листы.[944]

На следующий день «верховники» присягнули Анне Иоанновне уже как самодержице и официально «приказали» Сенату, Синоду и трём первым коллегиям сделать соответствующие распоряжения об остановке процедуры присяги по всей стране. Последним днём заседаний Верховного тайного совета стало 28 февраля. «Верховники» составили манифест о «принятии самодержавства», который сами отнесли на подпись к императрице вместе с черновиками «кондиций» — Анна интересовалась подробностями «затейки» своих противников; к ней же была отослана находившаяся «при» Верховном тайном совете «кабинетная печать».[945]

Анна Иоанновна и те, кто стоял за её спиной, понимали, что формально самодержавием она была обязана 162 собравшимся во дворце дворянам, что немногим отличалось от «выборов» её «верховниками». Для «природной» царевны подобное вхождение в «прародительскую» власть выглядело унизительным. Поэтому в те же дни, начиная с 26 февраля, окружение новой самодержицы предприняло масштабную политическую акцию по утверждению легитимности нового режима. В Столовой палате Кремлёвского дворца была положена копия второго прошения 25 февраля и началась процедура её подписания, к которой была привлечена «общественность».

Первыми этот документ подписали зять Анны И. И. Дмитриев-Мамонов и главные герои событий — преображенские майоры В. Нейбуш, А. Лукин, Д. Голенищев-Кутузов и другие офицеры. С пятого листа начинаются подписи архиереев во главе со «смиренным Феофаном». Затем вперемежку идут подписи гвардейцев, генералов, офицеров находившихся в Москве полков, чиновников центральных учреждений и контор, придворных от высших чинов до стряпчих, подключников и «дозорщиков конюшенного ведомства».

«Приложили руки» к прошению ученики «московской академии» и «математической школы», представители «смоленской шляхты» (не обученные русской грамоте и подписывавшиеся латинскими буквами) и — на последних листах — московские купцы, мещане городских слобод (Хамовной, Кадашевской, Конюшенной и пр.) и даже случайные приезжие, в том числе серпуховской купец Иван Кожевников и «вологжанин посадский человек Дмитрий Сукин». Основная масса подписей (1182) была получена в первый же день, а всего с 26 февраля по 7 марта 1730 г. прошение подписали 2246 человек.[946]

Инициаторы этой пропагандистской акции — в отличие от своих противников — использовали тактику «гласности» и традицию «земских» челобитных XVII в., хотя и с противоположными целями. Сотни подписей подданных разного чина придавали должное оформление государственному перевороту. Вместе с тем они должны были продемонстрировать всенародную поддержку самодержавной Анны, чтобы её «восшествие» не связывали лишь с усилиями той или иной группы вельмож или гвардейских офицеров.

Впрочем, потом участие «общественности» в историческом акте было признано излишним. В первые дни после победы власти издали манифест, гласивший, что «верные ж наши подданные все единогласно нас просили, дабы мы самодержавство в нашей Российской империи, как издревле наши прародители имели, восприять изволили, по которому их всенижайшему прошению мы то самодержавство восприять и соизволили». Но подобная трактовка всё же сохраняла намёк на подчинение самодержицы воле «общенародия». Новый манифест от 16 марта 1730 г. о предстоящем венчании Анны на царство уже не допускал и мысли о каком-либо ином источнике власти: «От единого токмо Всевышнего царя славы земнии монархи предержащую и крайне верховную власть имеют».

Немедленно началась переприсяга всех служащих империи. Правда, на российских просторах полицейские порядки органично сочетались с неисполнением самых грозных указов; даже семь лет спустя ещё находились в достаточном количестве «неприсяжные люди», которых надлежало разыскивать и сдавать в солдаты как «изменников».[947]

Далее последовала раздача «пряников» вместе с пока умеренным применением «кнута» — начинать новое царствование с расправы было неуместно. 4 марта 1730 г. Верховный тайный совет был упразднён, а Сенат, как и просило дворянство, восстановлен в составе 21 человека. На первых порах туда вошли как вчерашние «верховники» (за исключением А. Г. Долгорукова), так и их противники — Остерман, И. Ю. Трубецкой, Черкасский, Ягужинский, Салтыков. По случаю коронации раздавались звания, ордена и имения тем, кто помог Анне утвердиться на престоле: Никите Трубецкому, Антиоху Кантемиру, Алексею Черкасскому. Новыми статс-дамами двора императрицы стали участвовавшие в борьбе за престол графини Головкина, Лопухина, Салтыкова, баронесса Остерман и княгиня Черкасская. Сам Остерман был пожалован в графы, гвардейские командиры — Дмитриев-Мамонов, Юсупов, Чернышёв — в генерал-аншефы.

При этом новая власть применяла проверенный принцип «разделяй и властвуй». Молодой Иван Долгоруков уже 27 февраля был «выключен» из майоров гвардии, а 5 марта его посадили под домашний арест и потребовали вернуть вещи «из казны нашей».[948] Одновременно фельдмаршалы В. В. Долгоруков и М. М. Голицын получили от Анны по 7 тысяч рублей. Последнему императрица, кроме того, пожаловала четыре волости в Можайском уезде; жена князя стала первой дамой двора — обер-гофмейстериной, а сам он — президентом Военной коллегии.[949]

Скорее всего, все эти меры были продиктованы желанием разделить и поссорить влиятельные фамилии. Так и представлял дело испанский посол, считавший возвышение фельдмаршала Голицына делом рук Бирона и К. Лёвенвольде. Вестфалей же рассказывал, как М. М. Голицын у ног Анны просил её о прощении и оправдывался тем, что «хотел защитить наше несчастное потомство от такого произвола, назначив благоразумные границы их (монархов. — И.К.) непомерной власти и власти фаворитов, которые немилосердно нас мучили».[950]

Или, возможно, царские милости означали, что в решающий момент боевые генералы дрогнули? 25 февраля оба фельдмаршала никак себя не проявили, а армейские полки столичного гарнизона не оказали «верховникам» никакой поддержки; тогда как во время чтения утверждённых Анной «кондиций» войска охраняли правителей в Кремлёвском дворце. М. М. Голицын скончался в самом конце 1730 г. при не вполне понятных обстоятельствах; его старший брат Дмитрий Михайлович прожил вдалеке от двора ещё несколько лет, прежде чем его обвинили в не слишком значительных по нормам той эпохи служебных злоупотреблениях (покровительство зятю при получении наследства) и заключили в каземат Шлиссельбургской крепости, где он умер в 1737 г.

Членов опальной фамилии Долгоруковых после апрельских коронационных торжеств отправили в ссылку, пока ещё почётную: губернаторами и воеводами в Сибирь, Астрахань и Вологду. Но уже в мае бывший посол в Речи Посполитой С. Г. Долгоруков должен был сдать служебные документы и отчитаться в расходовании выданных ему на подкуп депутатов сейма средств — шести тысяч червонцев и мехов на три тысячи рублей.[951] В июле капитаны гвардии произвели обыски в домах Василия Лукича, Сергея и Ивана Григорьевичей, в ходе которых были изъяты все бумаги «о делех ея императорского величества», а заодно и библиотека, переданная в Коллегию иностранных дел, где её следы теряются.[952]

Затем Василий Лукич был заточён на Соловках, а Алексей и Иван Долгоруковы отправились по следам Меншикова в Берёзов. С собой они увозили, в память о прошлом величии, рукописную книгу о коронации Петра II (где изображалась его «персона, седящая на престоле, да Россия, стоящая на коленях перед престолом его императорского величества девою в русском одеянии») и его миниатюрный портрет — подарок невесте. Анна желала избежать любых неожиданностей и приказала обследовать бывшую соперницу Екатерину Долгорукову в связи со слухами о её беременности. Слухи, к облегчению императрицы, не подтвердились; но это нисколько не повлияло на судьбу девушки. Через несколько лет императрица повелела отобрать её драгоценности и даже маленький портрет Петра II.[953]

У опальных были конфискованы вотчины, дома, загородные дворы и, как сообщал указ от имени Анны, «многий наш скарб, состоящий в драгих вещах на несколько сот тысяч рублей».[954] В итоге в ведомство Дворцовой канцелярии перешло почти 25 тыс. душ «бывших князей».[955] За ними тут же выстроилась очередь; многие владения Долгоруковых перешли в руки новых владельцев — Нарышкиных, А. И. Шаховского, А. Б. Куракина, генерала X. Урбановича, С. А. Салтыкова; даже знаменитому шуту Анны, отставному прапорщику Балакиреву достался дом в Касимове.[956] Челобитчики (Г. П. Чернышёв, А. И. Шаховской и др.) прямо просили об «отписных» имениях Долгоруковых и Меншикова; некоторые, как В. Н. Татищев, даже точно указывали количество желаемых «душ» в конкретных уездах.

В 1739 г. на ссыльных обрушилось новое следствие, на этот раз окончательное. Императрица лично утвердила состав суда, приговорившего «бывших князей» к смерти. Осенью этого года «верховники» А. Г. и В. Л. Долгоруковы и бывший фаворит Иван Долгоруков были казнены под Новгородом, а «разрушенная невеста блаженныя и вечно достойныя памяти императора Петра II девка Катерина» заточена в Томский Рождественский монастырь «под наикрепчайшим караулом».[957]

Смена властей и придворных «кумиров» в очередной раз вызвала волну ожиданий, надежд и попыток многих людей разными средствами улучшить или укрепить своё положение. Как в 1725 и 1727 гг., весной 1730 г. на рассмотрение верховной власти хлынул поток челобитных и прошений. В архивной подшивке таких бумаг «о пожалованиях» то и дело встречаются имена участников недавних событий. Старый генерал-лейтенант Ф. Г. Пекин просил об отставке, бригадиры И. М. Волынский и П. Лачинов — о повышении в чин генерал-майора, а фельдмаршал И. Ю. Трубецкой умолял дать ему соответствующую чину «команду». Но особенно много было гвардейских прошений. О чинах, «дворах» и деревнях» били челом поручики С. Г. и Г. Г. Юсуповы, придворный фендрик Н. Ю. Трубецкой, капитан-поручик Замыцкий, поручик Ханыков, подпоручики Дубровин и Шестаков и множество других офицеров и унтер-офицеров.[958]

Офицерам гвардейских полков императрица дала великолепный обед. Затем императрица решила наградить не отдельных лиц (как было после прошлых «революций»), а весь офицерский состав гвардии. До нас дошли черновые бумаги этого дела, которые говорят, что все «лейб-гвардии офицеры просят о пожаловании им за службы в награждение деревень». В ответ власти потребовали собрать сведения о службе и имущественном положении гвардейцев, на основании чего и решался вопрос о награде. Милости последовали, как только были конфискованы имения виновных.

Из заготовленных в Преображенском полку списков следует, что новоиспечённым майорам полагалось от 50 (А. Лукин и В. Нейбуш) до 100 (Д. Голенищев-Кутузов) душ; капитанам — по 40 душ; капитан-поручикам — по 30; поручикам — по 25; подпоручикам и прапорщикам — по 20 душ из «отписных» владений А. Г. и В. Л. Долгоруковых и Меншикова. Награды семёновцам были несколько меньше, поскольку основную роль в недавних событиях сыграли именно преображенцы. Поэтому только майору С. А. Шепелеву были пожалованы 100 душ, а майору М. С. Хрущову и капитану С. Ф. Апраксину — по 50. Остальные капитаны и капитан-поручики получили по 30 душ, нижестоящие чины — ещё меньше. При раздаче, очевидно, учитывались конкретные заслуги каждого лица. Кому-то, как преображенским капитанам А. Т. Раевскому, С. Кишкину и Н. Румянцеву, пожалования увеличили с 40 до 50 душ; другим, как их сослуживцам капитанам С. Пырскому и Ф. Полонскому, уменьшили соответственно до 20 и 15.[959]

Награды иного рода ожидали рядовых. 26 февраля Анна повелела выдать 141 рубль гвардейцам-именинникам и 38 рублей новорождённым солдатским детям. В марте 1730 г. дворяне-рядовые получили возможность отправиться в долгосрочный отпуск до конца года, и в одном Преображенском полку этой милостью поспешили воспользоваться 400 человек.[960]

Особо отличившихся награждали в индивидуальном порядке. Выказавший личную преданность императрице в памятный день 25 февраля преображенский капитан И. Альбрехт стал владельцем 92 дворов в Лифляндии, а капитан И. Посников за неизвестные нам заслуги — 90 дворов. Больше всего, конечно, получили главные участники событий: С. А. Салтыкову пожаловали 800 дворов, а «перемётчику» А. И. Ушакову — 5 00.[961] В среднем же восстановление самодержавия «стоило» казне примерно 30 душ на каждого офицера — это была не слишком большая цена за ликвидацию российской «конституции». Но полковые документы показывают, что для многих гвардейцев, остававшихся беспоместными после 20–30 лет выслуги, даже 30 душ являлись совсем не малой наградой.

Попытка введения новой «формы правления» не была осуществлена. «Верховники» — как бы ни расценивать их политические взгляды и цели — не сумели выдвинуть приемлемый для «шляхетства» план государственного устройства и пойти на компромисс с другими представителями генералитета. Однако и собравшиеся в столице знатные и незнатные дворяне также не смогли найти общий язык. Источники вполне подтверждают определение политической культуры дворянства образца 1730 г. как «композитной» и притом включавшей в себя не только элементы «петровской» и «допетровской» традиции,[962] но довольно пёстрый сплав представлений и настроений. К примеру, даже «конституционалисты» сравнивали разные «формы правления» как путём анализа заграничного устройства, так и в дискуссии на тему, не много ли вина и водки выпила императрица Екатерина I.

Просвещённые и амбициозные правители, интересующиеся заграничными «формами правления» чиновники, неопытные «прожектёры», недовольные конкретным выбором «благодетельницы» вельможи; полковники и капитаны, сравнивавшие личные достоинства «кандидатов в императоры»; наконец, просто захваченные волной политических споров провинциальные служивые — такой диапазон уровней политической культуры исключал возможность объединения для тех, кого несколько упрощённо делят на «конституционалистов» (или даже «республиканцев») и «монархистов».

К тому же на выбор могли оказать давление «фамильные», корпоративные и карьерные интересы, открывшаяся возможность смелой интригой обеспечить себе счастливый «случай» или вынужденная оглядка на влиятельного и чиновного родственника-«милостивца». Известную роль сыграла и «великая трусость», о которой с презрением отзывался Феофан Прокопович. Знавший и карьерные взлёты, и опалы А. И. Ушаков или осторожнейший А. И. Остерман выбрали проверенный вариант — самодержавие — и не прогадали, став объектами зависти и осуждения менее удачливых коллег. Рассказ Лефорта (в донесении от 2 марта) о бессильных угрозах фельдмаршала В. В. Долгорукова в адрес генерала Барятинского показывает, что Ушаков был не единственным «перемётчиком». В итоге без особого напряжения победила «партия» сторонников самодержавия, тоже не оформленная организационно, но отстаивавшая привычные и понятные ценности.

Таким образом закончились два государственных переворота 1730 г. Можно обратить внимание на то, что 25 февраля гвардейцы впервые выступили независимо от воли командиров. Начальники полков — оба фельдмаршала — заседали в Верховном тайном совете; прочие высшие офицеры (М. А. Матюшкин, Г. Д. Юсупов, И. И. Дмитриев-Мамонов, А. И. Ушаков и др.) в той или иной степени были причастны к сочинению проектов и не сразу высказались в пользу Анны. Участниками переворота стали уже не они, а обер-офицеры — прежде всего, ротные командиры. В 1730 г. гвардия выступала только на этом «офицерском» уровне, но при этом ещё сохранила сплочённость и приверженность своей законной «полковнице».

Вторая характерная черта гвардейского участия в «революции» — явное преобладание преображенцев; семёновцы были представлены только майором С. А. Шепелевым, капитаном М. С. Хрущовым, капитан-поручиком С. Ф. Апраксиным и поручиком Н. Ф. Соковниным (капитан А. Усов подписал только первое прошение). Первый полк гвардии становился, таким образом, первым и в политической борьбе; в дальнейшем — в событиях 1740–1741 гг. — эта «традиция» будет закреплена. Некоторые из преображенских офицеров действовали «за сценой», обеспечивали надёжность караулов и изоляцию «верховников» и их единомышленников. Так, фельдмаршал Миних в мемуарах отметил капитана И. Альбрехта, чья карьера была «сделана» в этот день. Впоследствии императрица наградила и тех офицеров полка, чьих подписей нет под прошениями.

В поддержку императрицы выступили многие кавалергарды «солдатских чинов»; на самом деле это были офицеры не ниже капитанского ранга. Среди присутствовавших и подписавших второе прошение о восстановлении самодержавия мы смогли найти имя только одного гвардейского унтер-офицера — преображенского сержанта Ивана Щетинина.[963] Остальные унтера и солдаты пока находились вне «политики» и исполняли приказы старших. Но дворцовые «революции» окажутся хорошей школой, и через десять лет былая корпоративность будет утрачена. В последующих «дворских бурях» мы увидим и предприимчивых одиночек, и младших офицеров (и даже солдат) в качестве лидеров, и несогласованность действий разных полков. Гвардия станет опасной и непредсказуемой силой, что будет расплатой за наступившую в 1730 г. стабильность.

Аннинский режим получил у потомков имя «бироновщина» и нелестную оценку «немецкое засилье», утвердившуюся в науке примерно с середины XIX в. не без помощи исторической беллетристики.[964] Влияние это оказалось весьма прочным, хотя изучавшие времена Анны историки начиная ещё с 70-х гг. XIX в. указывали, что созданный поэтами и романистами образ эпохи не соответствует действительности: что управляли государственными делами совсем не «немцы», которые к тому же не представляли какой-то сплочённой «немецкой партии», и т. д.[965] До сих пор в научных трудах и учебниках можно встретить всё те же утверждения о «засилье иноземцев» и кровавом терроре.[966]

В нашу задачу не входит участие в этом споре, хотя, заметим, изучение роли и создание научных биографий таких фигур, как Б.-Х. Миних или А. И. Остерман, является вполне назревшей проблемой. Нас интересует прежде всего сам процесс создания при Анне Иоанновне относительно устойчивой политической структуры после серии переворотов 1725–1730 гг.[967]

«Восстановление» Сената стало определённым компромиссом новой императрицы и её ближайшего окружения с генералитетом. В Сенат вместе с бывшими членами Верховного тайного совета вошли прежние сенаторы (В. Я. Новосильцев, И. Г. Головкин, А. М. Черкасский) и группа генералов: Г. П. Чернышёв, Г. Д. Юсупов, А. И. Ушаков, А. И. Шаховской, С. И. Сукин, А. И. Тараканов, И. Ф. Барятинский, Г. А. Урусов. Последние, очевидно, были обязаны этим Остерману. Сохранился его доклад императрице, где министр советовал Анне повысить названных лиц в чине за «особливую службу» даже не по старшинству,[968] несмотря на то что многие из них допускали установление ограниченной монархии. Но императрица и её советники ничем не рисковали.

Во-первых, Анна «не заметила» содержавшуюся в поданной ей 25 февраля 1739 г. челобитной просьбу о выборе сенаторов «шляхетством»: все они были назначены её указом. Без внимания остался и проект Феофана Прокоповича о созыве «великого собрания всех главных чинов» не только для суда над «верховниками», но и для «лучшего о том рассуждения и учреждения и других нужд».[969]

Во-вторых, Сенат даже при Петре I никогда не был органом верховной власти, а скорее огромной, заваленной текущей работой канцелярией. Новый многочисленный и «разнопартийный» Сенат, где к тому же большинство составляли вчерашние «соавторы» ограничивавших самодержавие проектов, в первоначальном составе просуществовал недолго.

В том же году четыре сенатора умерли (Г. Д. Юсупов, И. И. Дмитриев-Мамонов, М. М. Голицын-старший и И. Ф. Ромодановский) — волнения и споры не прошли даром для представителей российской элиты. Затем последовали назначения в Кабинет (Г. И. Головкин, А. М. Черкасский и А. И. Остерман), в армию (А. И. Тараканов, И. Ф. Барятинский), за границу (П. И. Ягужинский), на губернаторство (Г. П. Чернышёв). В итоге только что образованный Сенат уже к 1731 г. уменьшился до 12 человек; к моменту переезда императрицы и двора в Петербург он был разделён на две половины — петербургскую и московскую, которая с 1733 г. называлась Сенатской конторой и работала под командой верного С. А. Салтыкова.

А. И. Шаховской отправился на армейскую службу; А. И. Ушаков стал начальником Тайной канцелярии, С. И. Сукин — губернатором, М. Г. Головкин возглавил Монетную контору, а В. Я. Новосильцев был назначен членом Военной коллегии и директором Кригскомиссариата. Сенат пришлось несколько раз пополнять: в 1733 г. туда вошли А. Л. Нарышкин и П. П. Шафиров; в 1736 г. — Б. Г. Юсупов; в 1739 г. — П. И. Мусин-Пушкин; в 1740 г. — М. И. Леонтьев, М. С. Хрущов, И. И. Бахметев, М. И. Философов, П. М. Шипов и А. И. Румянцев.[970]

Текучесть состава и опалы подозрительных персон (Д. М. Голицына в 1736 г., П. И. Мусина-Пушкина в 1740-м) исключали возможность превращения Сената в орган оппозиции. Ограничивалась и компетенция сенаторов: в 1734 г. им было запрещено производить в «асессорский» VIII класс «Табели о рангах» без высочайшей конфирмации; за нерадивость императрица делала сенаторам выговоры и даже запрещала выплачивать жалованье до получения его военными и моряками.[971] К тому же с 1731 г. Сенат был поставлен под контроль нового высшего государственного органа — Кабинета министров. Подчинённое положение Сената даже вызвало к концу правления Анны появление проекта его уничтожения — точнее, превращения в большую «Штац-коллегию», которая должна была ведать преимущественно финансовыми вопросами; руководство же тремя «первейшими» коллегиями, Тайной канцелярией, дворцовым ведомством, Синодом, Соляной конторой, Канцелярией от строений и полицией официально передавалось Кабинету.[972] По мнению американского историка Д. Ле Донна, перетасовка Сената завершилась к 1737 г.: в нём преобладали представители главных поддержавших Анну при восхождении на престол фамилий — Салтыковых, Трубецких и Нарышкиных.[973]

Слухи о появлении совета ближайших к императрице лиц, или Кабинета, появились уже весной 1730 г.; на деле его формирование растянулось на полтора года. Новый орган должен был взять на себя многие функции бывшего Верховного тайного совета, но при этом не иметь никаких поползновений подменить собой монарха. К тому же желавших занять почётные места было больше, чем требовалось: в 1730–1732 гг. депеши иностранных посланников и резидентов полны сообщениями о возникновении и распаде различных «партий» при дворе.[974]

В итоге в ноябре 1731 г. Кабинет был создан. В него вошёл престарелый канцлер Г. И. Головкин, олицетворявший преемственность с эпохой Петра Великого, но никогда не претендовавший на самостоятельную роль. Вторым членом Кабинета стал князь А. М. Черкасский, «человек доброй, да не смелой, особливо в судебных и земских делах», по характеристике генерала В. де Геннина, хорошо знавшего бывшего сибирского губернатора по совместной работе. Знатный вельможа, хозяин огромных владений и родового двора в Кремле, канцлер и андреевский кавалер Черкасский отныне ни в каких политических «партиях» замечен не был. Эти качества обеспечили князю в качестве формального главы правительства завидное политическое долголетие: он благополучно пережил царствование Анны, два последующих переворота и скончался в почёте уже во времена Елизаветы.[975]

«Душой» же Кабинета и министром иностранных дел стал Остерман. Его не любили, над его «дипломатическими» болезнями смеялись — но обойтись без высококвалифицированного администратора, умевшего грамотно проанализировать факты, изложить суть проблемы и предложить пути её решения, не могли. Но для противовеса Остерману после смерти Головкина в состав Кабинета последовательно вводились деятельные и честолюбивые фигуры из числа русской знати: сначала возвращённый из почётной ссылки П. И. Ягужинский (1735 г.), затем А. П. Волынский (1738 г.) и, наконец, будущий канцлер А. П. Бестужев-Рюмин (1740 г.).

Такая комбинация обеспечивала работоспособность и устойчивость нового органа, хотя «запланированные» конфликты между его членами порой вызывали проблемы. Так, в 1739 г. разногласия Волынского и Остермана буквально по всем обсуждавшимся вопросам привели к тому, что осторожный вице-канцлер даже в присутствие не являлся и объяснялся с коллегами только письменно.[976] К тому же права Кабинета никак не были оговорены до 1735 г., когда он получил право издавать указы за подписями всех трёх кабинет-министров, заменявшими императорскую.

Существовало ещё одно важное отличие от бывшего Верховного тайного совета: сфера основной компетенции Кабинета ограничивалась преимущественно внутренними делами. Изданные журналы Кабинета за 10 лет поражают разнообразием проходивших через него дел. Наряду с принятием важнейших политических решений (о вводе русских войск в Польшу, строительстве флота или проведении рекрутских наборов) министры разрешали постричься в монахи однодворцу из Новосиля Алексею Леонтьеву, обсуждали челобитную украинского казака Троцкого о передаче ему имения тестя, лично рассматривали план и фасад каменного «питейного дома» в столице или образцы армейских пистолетов и кирас.

Изучение этого «течения административной жизни» показывает, что в первые годы работы Кабинета через него шло подавляющее большинство всевозможных назначений, перемещений и отставок. При этом даже только что поспевшие в службу недоросли представали перед министрами, а императрица утверждала своей подписью назначения секретарей в конторах и канцеляриях. Огромное количество времени (порой министры, как следует из журнала заседаний, работали «с утра до ночи») отнимало решение всевозможных вопросов финансового управления: проверка счетов, отпуск средств на различные нужды, вплоть до рассмотрения просьб о выдаче жалованья.

Позднее на первый план выдвинулись вопросы организации и снабжения армии в условиях беспрерывных военных действий 1733–1739 гг.[977] Кроме того, на протяжении всего времени существования Кабинета он отдавал множество сугубо административно-полицейских распоряжений: о «приискании удобных мест для погребания умерших», распределении сенных покосов под Петербургом, разрешении спорных судебных дел и рассмотрении бесконечных челобитных о повышении в чине, отставке, снятии штрафа и т. д. Право принятия важнейших внешнеполитических решений, а отчасти даже и повседневные контакты с иностранными дипломатами перешли в придворный круг к ближайшим советникам императрицы — К.-Г. Лёвенвольде и Бирону.

Двор стал ещё одним важнейшим элементом новой структуры власти. Эта тенденция наметилась уже в предшествовавшие царствования, но при Анне стала особенно заметной: только штатных придворных чинов насчитывалось 142 да ещё 35 «за комплектом»; всего же вместе со «служителями» — прачками, лакеями и пр. — при дворе состояли 625 человек.[978]

По приказу императрицы было составлено «клятвенное обещание дворцовых служителей», согласно которому придворная челядь (лакеи, «арапы», истопники и даже неопределённых занятий «бабы») обязывалась свою службу «со всякой молчаливостью тайно содержать» и «тщательно доносить» обо всех подозрительных вещах.[979] Место сосланных Долгоруковых заняли назначенный обер-гофмейстером С. А. Салтыков, обер-гофмаршал Рейнгольд Лёвенвольде; обер-шталмейстером стал сначала П. И. Ягужинский, а затем брат обер-гофмаршала — Карл-Густав Лёвенвольде.

Для обер-гофмейстера и обер-гофмаршала в 1730 г. были составлены специальные инструкции. В частности, в ведение обер-гофмейстера перешли охрана и эксплуатация императорских дворцов, назначение аудиенций у государыни и суд над дворцовыми «служителями». Обер-гофмаршал обеспечивал повседневный «стол» и ведал заготовками и закупками. Только эти высшие дворцовые чины имели право передавать словесные повеления императрицы. В ноябре 1730 г. были отправлены в отставку обер-гофмейстер М. Д. Олсуфьев и весь штат Дворцовой канцелярии во главе с её начальником А. Н. Елагиным (оба участвовали в «шляхетских» проектах). В числе новых «командиров» был отличившийся в деле восстановления самодержавия 25 февраля 1730 г. капитан гвардии А. Раевский.[980]

Повышение роли и престижа дворцовой службы отражалось в изменении чиновного статуса придворных. При Петре I камергер был приравнен к полковнику, а камер-юнкер — к капитану. При Анне ранг этих придворных должностей был повышен соответственно до генерал-майора и полковника, а высшие чины двора из IV класса перешли во II. Эту же тенденцию продолжало и сменившее эпоху «немецкого засилья» «национальное» правление Елизаветы: при ней камер-юнкеры были приравнены к бригадирам.[981] В послепетровскую эпоху именно придворный круг стал трамплином для будущей карьеры таких деятелей, как Б. Г. Юсупов, М. Г. Головкин, Н. Ю. Трубецкой, М. Н. Волконский, П. С. Салтыков при Петре II и Анне; братья Шуваловы, Н. И. Панин, 3. Г. Чернышёв при Елизавете: все они начинали службу в качестве камер-юнкеров и камергеров.[982]

Особый по значению и приближённости к особе императрицы пост обер-камергера вслед за Меншиковым и Иваном Долгоруковым занял Эрнст-Иоганн Бирон, чьё имя стало символом аннинского царствования. Граф Священной Римской империи, кавалер орденов Андрея Первозванного, Александра Невского и Белого орла, владелец обширных имений (ему принадлежали город Венден в Лифляндии и бывшие владения Меншикова в Пруссии), герцог Курляндский и, наконец, официальный регент Российской империи — таков итог необычной карьеры этого человека к концу царствования Анны.

В 1734 г., оправившись от очередной болезни, она призналась, что фаворит — «единственный человек, которому она может довериться». Вместе с тем, сила Бирона состояла в том, что он стал первым в нашей политической истории «правильным» фаворитом, превратившим малопочтенный образ ночного «временщика» в настоящий институт власти с неписаными, но чётко очерченными правилами и границами. Вероятно, в какой-то степени это явление можно рассматривать как шаг по пути «европеизации» России, хотя и весьма специфический.

На этом пути Бирон сумел не повторить ошибок предшественников. Меншиков оттеснил императора (пусть даже ленивого и своевольного подростка) на задний план — и в итоге восстановил против себя всех остальных и был свергнут. Друг и обер-камергер Петра II Иван Долгоруков оказался непригоден к какой-либо государственной работе, и его «правление» прославилось только амурными похождениями и беззастенчивым обогащением родственников.

Бирон играл свою роль по «европейским» правилам. «…не злоупотребляет своей силой, любезен и вежлив со всеми и ищет всевозможных случаев понравиться», — одобрял его поведение де Лириа в том же 1730 г. Но всё же тогда Бирон мог из незаменимого помощника превратиться в одного из многих, часто значительно превосходивших его знатностью, чинами, заслугами, да и внешним блеском вельмож империи. Награды и почести могли стать прощальным подарком. При императорском дворе курляндцу могла быть уготована роль извинительной дамской прихоти, вроде породистой собачки, а у Бирона и с «породой» дела обстояли не слишком хорошо — похоже, мать фаворита была простой крестьянкой. Титулы и подарки соседних государей таили опасность превращения в получателя «пенсионов», готового за 500 червонцев отстаивать интересы иностранного двора.

Привязанности Анны было недостаточно; Бирону — при поверхностном образовании, незнании языка, людей, обычаев — предстояло укрепить своё положение. Заботы митавского двора были несопоставимы с открывшимися перспективами наперсника повелительницы великой державы — но и ко многому обязывали. Конечно, можно было сосредоточиться на конюшенно-хозяйственных делах, празднествах и охотничьих развлечениях. Но тогда у Анны неизбежно появились бы иные советники в политике, а ему пришлось бы довольствоваться должностью завхоза. Хорошо ещё, что серьёзной оппозиции его выдвижению не было: российская «служилая» аристократия и прежде не умела коллективно защищать свои права, а петровские реформы и вызванный ими приток отечественных и заграничных выдвиженцев сделали невозможным какое-либо сплочённое выступление генералитета против монарха.

За парадной стороной жизни фаворита — дворцовыми церемониями, блеском нарядов, титулами и прочими милостями — скрывалась другая, которая и сделала малопримечательного курляндского дворянина важным звеном в механизме верховного управления.

Неудивительно, что фаворита изображали ограниченным, алчным, жестоким, заносчивым, несдержанным. «Этот человек, сделавший столь удивительную карьеру, не имел вовсе образования, говорил только по-немецки и на своём природном курляндском наречии; он даже довольно плохо читал по-немецки, в особенности же если при этом попадались латинские или французские слова. Он не стыдился публично говорить при жизни императрицы Анны, что не хочет учиться читать и писать по-русски для того, чтобы не быть обязанным читать её величеству прошений, донесений и других бумаг, присылавшихся ему ежедневно», — характеризовал умственные способности фаворита его главный противник Миних.

Но Манштейн утверждал обратное: «В первые два года Бирон как будто ни во что не хотел вмешиваться, но потом ему полюбились дела и он стал управлять уже всем». Нужно ли ежедневно присылать донесения, которые адресат не читает и не понимает? Можно ли в таком случае заниматься делами и «управлять всем»? Два года упомянуты не случайно. Именно в 1730–1731 гг. донесения послов говорят о жалобах и возмущении дворян тем, что «её величество окружает себя иноземцами».[983] Позднее, когда расстановка сил стала ясной и «делёжка» власти закончилась, эти жалобы умолкли.

Рубежом в этой борьбе можно считать середину 1732 г.: к этому времени Бирону удалось не только удалить послом в Берлин П. И. Ягужинского (ноябрь 1731 г.), но и нейтрализовать притязания быстро входившего в милость фельдмаршала Б.-Х. Миниха, который в 1733 г. был отправлен из столицы на осмотр пограничных укреплений, а затем в армию. К этому времени фаворит перевёз ко двору своих детей и определил цель — стать герцогом Курляндии, о чём сообщил саксонский посол И. Лефорт осенью 1732 г.[984]

Имя Бирона редко появляется в бумагах Кабинета. Если бы в нашем распоряжении не было других источников, то его можно было принять за обычного придворного на посылках. Иногда он передавал министрам бумаги с резолюциями Анны или далеко не самые важные распоряжения; получал затребованную информацию или интересовавшие императрицу вещи — например, подаренные прусским королём штуцеры. Очень редко встречаются адресованные ему документы, так что даже непонятно, с чего бы магистрат польского Гданьска просил именно обер-камергера о снижении размеров наложенной Минихом на город контрибуции.[985]

Столь же редко имя Бирона появляется в документах других учреждений. Например, в 1731 г. Монетная контора определяет «вследствие указа… объявленного обер-камергером графом Бироном действительному статскому советнику Татищеву, о представлении во дворец её величества по одной серебряной медали всех сортов». А в 1733 г. протокол Адмиралтейств-коллегии фиксирует, что вследствие объявленного графу Головину указа, «полученного через графа Бирона», адмиралу Сиверсу возвращается, «в случае уплаты им казённого долга, его дом, взятый для Главной полицеймейстерской канцелярии».

К счастью, до нас дошли документы Бирона, хотя далеко не все. Разрозненные части этой документации (сметы содержания вооружённых сил, различные проекты в области финансов, подаваемые Сенатом доклады о количестве решённых и нерешённых дел, ведомости доходов с дворцовых волостей и пр.) на немецком и русском языках сохранились в различных коллекциях бывшего Государственного архива и ещё ждут своих исследователей.[986] Но сохранившиеся документы и переписка свидетельствуют об объёме работы, которую приходилось выполнять фавориту.

Новый придворный «кумир» приучил должностных лиц доставлять ему необходимую информацию в виде донесений «для препровождения до рук её величества». Часть поступавших к фавориту бумаг была написана на немецком (или специально переводилась для него), но документы на русском всё же преобладают. Бирон обзавёлся секретарями и канцеляристами для разбора корреспонденции и сочинения ответных посланий. Пришлось и самому учиться: тетрадка из архива Бирона свидетельствует, что фаворит изучал грамматику и лексику русского языка, несмотря на вполне возможную нелюбовь к нему.[987]

Среди бумаг Бирона на первое место можно поставить «рапорты» и доклады от различных «мест» и должностных лиц. Одним из первых П. И. Ягужинский начал в 1731 г. посылать Бирону свои донесения из Берлина.[988] Так обер-камергер вникал в хитросплетения большой европейской политики: посол знакомил его с причинами несогласий Австрии и Пруссии, рассказывал о событиях при прусском дворе и прусской политике в Польше.

Бывший соперник Миних теперь подавал рапорты о работах на строительстве Украинской линии, о движении по Ладожскому каналу, о возвращении беглых солдат на службу, о вакансиях в полках и успехах учащихся только что основанного им кадетского корпуса; во время русско-турецкой войны он подробно отписывал «светлейшему герцогу» из походов.[989] В одном из писем А. П. Волынского Бирону (1732 г.) мы читаем, что, посылая «рапорт в Кабинет её императорского величества», Волынский, вместе с тем, «с того для известия» послал копию на имя Бирона; в другом (1733 г.), прилагая на немецком языке «экстракт» своих доношений в Кабинет, он просил Бирона «оный по милости своей приказать прочесть». По-немецки писал Бирону из Гааги российский посланник А. Г. Головкин, сообщая о дипломатических новостях, а также поздравляя обер-камергера с праздниками и благодаря его за дозволение замужества дочери.[990]

Только что назначенный главой морского ведомства адмирал Н. Ф. Головин отправлял на имя фаворита «всеподданнейшие рапорты» о состоянии русского флота; отчитывался о количестве и вооружении кораблей, о строительстве мостов через Неву и даже о собранных за проезд по ним деньгах. В. Н. Татищев докладывал о работе уральских горных заводов и конфликтах с частными владельцами, в том числе с могущественными Демидовыми. Купцы-компаньоны Шифнер и Вульф сообщали о продаже казённых товаров и полученных казной доходах.[991]

Придворные отчитывались о выполнении поручений: «Сиятельнейший граф, милостивой государь мой!.. При сём доношу вашему сиятельству: по приказу вашему вчерашняго числа смотрел я на конюшенном дворе стоялых лошадей, а имянно: четыре агленские нововыводные почитай все без ног и на них вашему сиятельству никак ехать невозможно, а приказал готовить для вашего седла старую рыжую аглинскую; да из новых дацких две лошади, одна серая, а другая бурая, обе с просадом, и велел чистить и проезжать берейтору по всякой… день до вашего приезду, а лучше этих лошадей здесь никаких не имеется. Сие донесши, рекомендую себя в неотменную милость, и остаюсь со всенижайшим почтением», — докладывал камергер Борис Юсупов, отправленный Бироном проинспектировать придворную конюшню и распорядиться насчёт собственного выезда.

Командующие армиями Б.-Х. Миних и П. П. Ласси и командир действовавшего в Иране корпуса В. Я. Левашов докладывали Бирону о ходе военных действий; с просьбами и донесениями обращались к нему губернаторы (С. А. Салтыков, Г. П. Чернышёв, Б. Г. Юсупов; И. И. Румянцев); военные чины (А. И. Тараканов, М. М. Голицын-младший, И. Б. Вейсбах). На имя обер-камергера поступали доклады и рапорты из Военной коллегии, Адмиралтейства, Соляной конторы, Медицинской канцелярии и других учреждений.

Переписка Бирона с находившимся на Украине генерал-лейтенантом князем Алексеем Шаховским демонстрирует уровень отношений фаворита с ответственным должностным лицом. Шаховской не упускал случая польстить, поздравить адресата (протестанта) с православными Рождеством и Пасхой и уверял его, что «родшийся плотию на земли» Христос обеспечит «милостивому государю и патрону всегда мирные и славные имети лета». В июне 1733 г. Шаховской через Бирона докладывал из Глухова о болезни гетмана Даниила Апостола и намерении украинской «старшины» «взять правление Генеральной войсковой канцелярии», то есть самостоятельно образовать нечто вроде коллективного органа управления. Генерал считал это опасным, поскольку «одну персону легче поклонять», чем группу самолюбивых полковников. Петербург молчал, и Шаховской настаивал: следует временно «поручить правление» на Украине русскому министру при гетмане С. К. Нарышкину, а его самого поставить в известность «о намерении её императорского величества всемилостивейшей нашей государыни, быть ли гетману или не быть». Сам он предпочитал поставить российского «наместника гетманства» с сохранением при этом украинских «прав». В итоге в Петербурге рассудили иначе, но позиция Шаховского была учтена: выборы гетмана проводить не разрешили, и было учреждено Правление гетманского уряда, состоявшее из представителей «старшины» и русских чиновников.

Между делами Шаховской отправлял к столу фаворита «украинскую дичину» — кабанчика и трёх «коз битых» (подарок отправлен в январе 1735 г., так что, вероятно, доехал до Петербурга свежим), а для души, конечно, лошадей. По конскому вопросу князь даже вступал в дискуссию с обер-камергером, считавшим, «якобы украинские кобылы очень большие и не можно их никак обучить, чтоб были смирны»; отнюдь, у Шаховского они простояли четыре месяца на конюшне и стали «весьма смирны», а потому непременно «будут годны» такому знатоку, как Бирон. После разбора лошадиных статей князь вскользь просил за племянника, поручика Конной гвардии: нельзя ли его «переменить чином» — даже без жалованья, если нет вакансий, чтобы государственные деньги зря не расходовать?

Искусная прямота создаёт репутацию, тем более что Шаховской был не в лучших отношениях с командующим армией на Украине Минихом. Бирон отвечал корреспонденту регулярно и учтиво; подчёркивал, что ожидает, «дабы ваше сиятельство при нынешних своих важных делах какой-нибудь случай к моему услужению подать мне изволили, что я с моей прилежностью действительно показать не оставлю». Обер-камергер слово сдержал — Яков Шаховской получил чин ротмистра, как и просил дядя, «до вакансии» — и обратился со встречными просьбами: «содержать в протекции» малороссийского генерального бунчужного Семёна Галецкого (Бирон в это время покупал у него деревню), а заодно поискать «гайдука немалого роста», за которого «особливо будет должен».

Кроме того, Бирон информировал собеседника о важнейших политических событиях: русские войска окружили Гданьск, французский десант «избит», флот с припасами и артиллерией из Петербурга отправлен — Шаховской получал новости из первых рук. Когда генерал в обществе как бы между прочим доставал из кармана письмо от приближенной к императрице особы и сообщал о последних новостях из дворца, это само по себе увеличивало его «кредит» в глазах окружающих.

Выполненные «комиссии» давали князю основание обратиться к Бирону с более серьёзной просьбой: нельзя ли получить «за бедные мои её императорскому величеству службы на Украине деревни»? Обер-камергер за подарки благодарил; с деревнями же вышла заминка: «Её величество имела что-то много о деревнях прошений; всем изволила объявить, что никому никакого двора отныне жаловать не изволит, дабы тем все челобитные успокоить»; однако, обнадёживал Бирон своего корреспондента: «я ещё при благополучном случае припомнить не оставлю».[992]

«Благополучный случай» и был главным орудием фаворита: вовремя подать нужный документ, вовремя назвать фамилию — и чья-то карьера устроена. Или наоборот — подвести неугодного под горячую руку или дать острастку зазнавшемуся. Так и случилось с Шаховским-младшим — верным дядиным помощником, дублировавшим все донесения в Кабинет «также к герцогу Бирону». Явившись однажды на аудиенцию к фавориту, Шаховской изложил просьбу дяди — разрешить отбыть на некоторое время для лечения в Москву. Тут и ожидала его гроза, поскольку Бирон «от фельдмаршала Миниха будучи инако к повреждению дяди моего уведомлён, несколько суровым видом и вспыльчивыми речами на мою просьбу ответствовал, что он уже знает, что желания моего дяди пробыть ещё в Москве для того только, чтоб по нынешним обстоятельствам весьма нужные и время не терпящие к военным подвигам дела ныне неисправно исполняемые свалить на ответы других». Племянник пытался доказать несправедливость обвинений. «На сии мои слова герцог Бирон, осердясь, весьма вспыльчиво мне сказал, что как я так отважно говорю? ибо-де в сих же числах командующий войском фельдмаршал граф Миних государыне представлял; и можно ли-де кому подумать, чтобы он то представил её величеству ложно? Я ему на то ответствовал, что, может быть, фельдмаршал граф Миних оного войска сам ещё не видал, а кто ни есть из подчинённых дяде моему недоброжелателей то худо ему рекомендовал; для лучшего же о истине удостоверения счастлив бы был мой дядя, когда бы против такого неправильного уведомления приказано было кому-нибудь нарочно посланному оное казацкое войско освидетельствовать и сыскать, с которой стороны и кем те несправедливые представления монархине учинены? (…) Таковая моя смелость наивящше рассердила его, и уже в великой запальчивости мне сказал: "Вы, русские, часто так смело и в самых винах себя защищать дерзаете"».

Присутствовавшие при начале этой словесной перепалки свидетели спешно удалились из комнаты, предоставив молодому офицеру оправдываться наедине с Бироном. Получасовой разнос неожиданно закончился: «Я увидел в боковых дверях за завешенным не весьма плотно сукном стоящую и те наши разговоры слушающую её императорское величество, которая потом вскоре, открыв сукно, изволила позвать к себе герцога, а я с сей высокопочтенной акции с худым выигрышем с поспешением домой ретировался». Но на следующий день Шаховской-младший встретил у фаворита благосклонный приём — гроза миновала.[993] «Высокопочтенная акция» — публичный разнос при незримом присутствии императрицы — была уроком Шаховским, который должен был продемонстрировать беспристрастие Бирона. Но племянник его выдержал (если, конечно, не приукрасил свою роль), а дядя доверия не лишился — к конфузу затеявшего эту интригу Миниха.

Неопубликованная переписка с Бироном начальника Тайной канцелярии А. И. Ушакова показывает отношения людей почти равных; их корреспонденции — короткие и максимально деловые, без уверений во взаимной преданности. Остававшийся «на хозяйстве» в столице во время отъезда двора Андрей Иванович докладывал Бирону для передачи императрице Анне в Петергоф о делах своего ведомства — например, о поступившем доносе на откупщиков или точном времени казни Артемия Волынского: «Известная экзекуция имеет быть учинена сего июля 27 дня пополуночи в восьмом часу». Кроме дел, касавшихся собственно Тайной канцелярии, Ушаков сообщал о других новостях: выборе сукна для гвардейских полков, погребении столичного коменданта Ефимова в Петропавловской крепости или смерти любимой собачки Анны — Цытринушки.

Бирон передавал ответы императрицы: донос является «бреднями посадских мужиков» и не имеет «никакой важности», а вопрос с сукном лучше отложить — государыня не в духе: «Не великая нужда, чтоб меня в деревне тем утруждать». Одновременно через Бирона шли другие распоряжения императрицы Ушакову для передачи принцессам Анне и Елизавете или другим лицам. В иных случаях Андрей Иванович проявлял настойчивость и предлагал, к примеру, всё-таки решить вопрос с закупкой сукна в пользу английского, а не прусского товара, в чём сумел убедить своего корреспондента.[994]

Таким образом Бирон и его «офис» исполняли функции личной императорской канцелярии, что позволяло разгрузить Анну от потока ежедневной корреспонденции. «Я должен обо всём докладывать, будь то хорошее или худое», — писал фаворит в 1736 г. близкому к нему курляндцу К.-Г. Кейзерлингу, называя в числе своих забот подготовку армии к боевым действиям в начавшейся войне с Турцией: «Теперь вся тяжесть по поводу турецкой войны лежит снова на мне. Его сиятельство граф Остерман уже 6 месяцев лежит в постели. Князя Черкасского Вы знаете. Между тем всё должно идти своим чередом. Доселе действовали с 4 корпусами, а именно: один в Крыму, другой на Днепре, третий под Азовом, а четвёртый в Кубанской области. Для их содержания всё должно быть доставлено. Здесь должен быть провиант, там обмундировка, тут амуниция, там деньги и всё тому подобное; границы должны быть также вполне обеспечены. Всё это причиняет заботы. На очереди иностранные, персидские и вообще европейские дела».[995]

В результате, как признавал Манштейн, курляндский охотник и картёжник через несколько лет «знал вполне основательно всё, что касалось до этого государства».[996] «Доклады» императрице и ведение корреспонденции требовали как минимум понимания внутри- и внешнеполитического положения страны, кадровые назначения — способности разбираться в людях, бесконечные прошения и «доношения» с переплетением государственных и корыстных интересов — умения вести политическую интригу и продумывать каждый шаг, чтобы избежать «злополучной перемены».

В связи с работой комиссий для рассмотрения содержания армии и флота «без излишней народной тягости» на столе Бирона оказываются переведённые на немецкий «Проект о содержании флота в мирное и военное время» из 24 пунктов и смета расходов сухопутной армии на 1732 г. Последний документ перечислял необходимые Военной коллегии средства; указывалось, сколько подушных денег собрано и сколько осталось в «doimke» — эквивалента этому понятию переводчики не нашли.[997]

К Бирону за поддержкой обратился обер-секретарь Сената, энергичный чиновник Иван Кирилов. Весной 1733 г. он направил обер-камергеру свой проект освоения зауральских владений России. На поддержку Кирилов рассчитывал не зря, хотя и здесь пришлось ждать «благоприятного случая». «Апробация» Анны Иоанновны состоялась 1 мая 1734 г., после чего проект стал основополагающим документом для организации Оренбургской экспедиции.[998] Следующим шагом стало строительство Оренбургской крепости и укреплённой линии, которая должна была сомкнуться с начатой при Петре I Иртышской линией в Сибири и защитить новые российские владения на протяжении трёх тысяч вёрст.

Отправившийся в «киргиз-кайсацкие степи» инициатор этого наступления информировал покровителя о неотложных нуждах — отряду требовались «пушечки» и «мартирцы лёгкие», мундир и амуниция, а также специалисты: ботаник, аптекарь, берг-пробирер и химик. Кирилов регулярно сообщал о ходе операции: «Доношу, что в Уфу приехал 10 дня ноября и дожидаю лёгкой артилерии из Казани, и коль скоро прибудет, то наперёд далее путь свой до казачья Сакмарского городка с правиантскими обозами на первой случай из Уфы и Мензелинска отправлю. (…) Также, государь, в драгунских офицерах нужды ради просил отправить одного артилериского капитана или порутчика и двух штык-юнкеров. О том когда соизволите его сиятельству генералу фелтмаршалу упомянуть, то не залежитца в коллегии мое доношение» (ноябрь 1734 г.).

Кирилов понимал, что государыню надо радовать рассказами о народной любви: «…служилые тарханы башкирские, служилые ж мещеряки, татары, а притом и ясашные башкирцы, со всякою радостию и охотою лучшие выбираются и одни пред другими тщатся, в чём бы угоднее службу показать», — но от Бирона не скрывал, что не всё идет гладко: «Подполковник Чириков с пятью ротами, отправясь, шёл… и воры-башкирцы напали и его подполковника и несколько неслужащих и хлопцов, и драгун при обозе осмнадцать человек убили, и обозу первую частицу офицерскаго и прочего оторвали, и как увидели алярм назади ехавшие драгуны и настоящий обоз построили, то более ничего им не учинили, и хотя после своим ружьём с лучишками и с копыликами нападали, но ни одного человека не убили, не ранили» (июль 1735 г.).[999]

В результате на степном пограничье возник новый центр — Оренбург. На северо-востоке Азии продолжались грандиозные по размаху работы экспедиции В. Беринга по изучению и описанию северных владений России. В отчётах о её работе Бирон сумел найти интересующие двор детали: Сенат через Ушакова был извещён о пожелании Анны Иоанновны немедленно прислать к ней спасённых моряками Беринга после кораблекрушения японцев Сонзу и Гомзу. По прибытии в Петербург японцы были удостоены царской аудиенции, после чего в июле 1734 г. просили Сенат позволить им креститься в православную веру — что могло быть приятнее богомольной императрице? Новообращённые были направлены в Академию наук для изучения русского языка, а в 1736 г. стали учителями основанной при ней школе японского языка.

К помощи Бирона прибегал и другой известный деятель — Анисим Семёнович Маслов. Начав службу в 1694 г. простым подьячим, он выдвинулся во времена реформ: стал обер-прокурором Сената, затем «обретался у главных дел» в канцелярии Верховного тайного совета и сделался одним из лучших специалистов по финансам. Одновременно с назначением Ягужинского генерал-прокурором Сената в октябре 1730 г. Маслов был вновь назначен обер-прокурором, а с отъездом Ягужинского в Берлин остался во главе прокуратуры, исполняя обязанности генерал-прокурора.

Ревностный к службе и преданный государственному интересу обер-прокурор заставлял сенаторов регулярно являться на работу (даже предлагал обязать их приходить в присутствие дважды в день) и решать дела быстрее; опротестовывал незаконные сенатские приговоры. В числе его противников были президент Коммерц-коллегии П. П. Шафиров, «который во многих непорядках и лакомствах запутан», и сын канцлера, М. Г. Головкин, за коим имелись «многие по монетным дворам неисправности». Раскрывая хищения, взяточничество, вымогательство и другие самоуправные действия администрации, Маслов нажил врагов среди провинциальных воевод.

Покровительство обер-прокурору со стороны могущественного фаворита было неслучайным. Пожалованный в 1734 г. в действительные статские советники, Маслов занимался «доимочными делами» и имел право доклада непосредственно императрице. Он стремился как можно скорее завершить растянувшиеся на долгие годы работы по составлению окладной книги налогов и сборов и по этому поводу подал Бирону в 1733 г. особую записку («Erinnerung wegen Kunftiger Einrichtung eines neues Oklad-Buches uber alle Reichs-Einkunfte», в которой жаловался на медленную работу Камер-коллегии.[1000] Правда, здесь рвение обер-прокурора и даже влияние фаворита оказались бессильны.

Через Бирона Маслов докладывал и о других важных делах. В 1734 г. в Сенат поступило «известие о худом состоянии крестьян в Смоленской губернии», в том же году Маслов подал проект о «поправлении крестьянской нужды». Обер-прокурор предлагал радикальную меру — государственное регламентирование размеров оброка и барщины, хотя и понимал, что это вызовет протест дворянства. Сам он не дождался «такого полезного учреждения» (проекту было повелено «обождать») — в ноябре 1735 г. скончался после тяжёлой болезни, зато и опалы избежал, несмотря на разоблачения злоупотреблений различных, в том числе высокопоставленных, «управителей», пытавшихся, в свою очередь, обвинить Маслова и даже запутать его в «политические» дела. У обер-прокурора была поддержка: именно Бирону он послал немецкий перевод своих объяснений на показания князя и княгини Мещерских, с помощью которых его противники рассчитывали притянуть надоедливого разоблачителя к соучастию по делу сибирского вице-губернатора Жолобова. К покровительству Бирона Маслов прибегал не раз, выражая надежду «при всех обстоятельствах найти убежище у моего уважаемого отца и господина», и просил «не покидать и защищать».

Поддержка Бироном таких добросовестных слуг, как Кирилов или Маслов, не обязательно свидетельствует о его собственной честности или стремлении к процветанию России, но подтверждает, что верховная власть объективно нуждалась в таких деятелях, как вышеназванные, своими усилиями раздвигавших границы империи, обеспечивавших порядок в системе управления и особенно в финансах, разоблачавших промахи и злоупотребления других администраторов. Этих патриотов всегда можно было использовать в борьбе за власть и влияние. Для них же фаворит являлся, по словам Кирилова, «скорым помощником», говоря современным языком — в высшей степени влиятельным лоббистом, который был в состоянии не только получить царскую санкцию, но и одним словом запустить механизм исполнения «полезных дел», чтобы нужные решения не «залежались» в очередной инстанции.

Среди его бумаг можно найти проекты «о податях», то есть улучшении системы налогообложения; «о различных учреждениях по части финансов», «о средствах увеличения доходов», об устройстве в России лотереи и о многих других предметах. Но чаще всего у Бирона чего-нибудь просили. «Сиятельнейший граф, милостивой мой патрон! Покорно вашего сиятельства прошу, во благополучное время, милостиво доложить её императорскому величеству всемилостивейшей государыне: чтоб всемилостивейшим её императорскаго величества указом определён я был в указное число генералов, и определить каманду», — ходатайствовал о возвращении на военную службу с «командой и жалованием» Г. П. Чернышёв, оказавшийся негодным генерал-губернатором. Его коллега князь Б. Г. Юсупов, более талантливый администратор, подавал «рабственное прошение о жалованье моём, которого мне, с определения моего, в 738-м доныне ни откуда с 739 году не получал». «Покорно прошу сиятельство ваше, яко милостивейшего моего патрона и благодетеля, дабы предстательством своим исходатайствовать у её императорского величества всемилостивейший указ о додаче нам недоставшего числа дворов, — била челом княжна Мария Кантемир о «додаче» 40 дворов до пожалованной тысячи. — Истинно бедно живём».

К «высокому патрону» обращались совершенно незнакомые ему люди: флотский лейтенант Виттен, армейский капитан Алексей Потапов, бургомистр Выборга, донской атаман Андрей Лопатин и множество других. Все они излагали заветные просьбы: определить в службу, уплатить невесть где залежавшееся жалованье; произвести ожидавшееся, но отложенное повышение в чине. Для учёта такой корреспонденции был даже изготовлен каталог поступавших к фавориту бумаг и прошений, в котором почётное место занимает переписка по поводу доставки ко двору лошадей — известной страсти Бирона.[1001]

Для подачи документов и личного общения с просителями появилось целое «присутствие» с приёмными часами, «аудиенц-каморой» с отдельной «палатой» для знатных и другой для «маломощных и незнакомых бедняков». Другим местом аудиенций стал манеж, возведённый в 1732 г. в столице «на лугу против зимняго дому» и ставший, по мнению заезжих иностранцев, достопримечательностью Петербурга: «Манеж выстроен весьма регулярным, хотя и из дерева. С внутренней стороны имеется круглая галерея, а арена для верховой езды очень большая и с точным соотношением [ширины и длины] два к трём. У графа семьдесят прекрасных лошадей, по нескольку из всех стран».[1002]

Дальше начиналась невидная и неслышная работа фаворита: решить, чьей просьбе дать ход, какую бумагу «умедлить», а какую — отправить по инстанциям в официальном порядке. Бирон не желал подменять собой высшие органы власти и был в этом отношении достаточно щепетилен. Сенат стал было отправлять ему свои доклады, но они «по приказу его сиятельства обор-камергера отданы в Кабинет», где доминировал Остерман.

Фавориту не требовалось официально участвовать в текущем управлении — там, где нужно принимать решения, «закреплять» их своей подписью и нести ответственность. Не всегда можно догадаться, почему то или иное дело привлекло его внимание и осталось «у обор-камергера в канторке». Вот Бирон сам пишет некоей Дарье Матвеевне, соболезнует о смерти мужа и обещает помочь; вот, как «всепокорный слуга», успокаивает другого просителя: «Я несколько раз её величеству докладывал, токмо ещё резолюции никакой не получил… однако не премину и впредь, усмотря благоприятное время, её величеству паки докладывать».[1003] Cкорее всего, этим корреспондентам повезло — благоприятное время было найдено и должным образом использовано.

Но тот же Бирон любезно отказал камер-юнкеру Ивану Брылкину, старому сослуживцу по курляндскому двору, в просьбе оплатить его долги. Государыня велела передать: «Ежели за всех, которые будут должными себя объявлять, её величеству платить по их прозьбам, то у её величества столько не достанет». Брылкин с горя решил жениться, добивался дозволения на брак и советовался с Бироном — невеста оказалась не слишком состоятельной. Фаворит сообщил, что государыня женитьбу разрешила, но от себя намекнул: если, мол, «и сами признаваете, что содержание Ваше будет несвободное, то я так рассуждаю, что ещё Вы не устарели». Не повезло и некоей Ирине Фёдоровне — её просьба о получении «процентных денег» была с ходу отклонена, ведь они уже были ей выплачены в прошлом году.[1004]

В 1732 г на искательство заступничества обер-гофмейстера двора С. А. Салтыкова Бирон сухо отвечал: «Я уповаю, ваше сиятельство, довольно сами можете засвидетельствовать, что я во внутренние государственные дела ни во что не вступаюсь, кроме того, ежели такая ведомость ко мне придёт, по которой можно мне кому у её величества помогать и услужить сколько возможно».

«Помогать и услужить» — это, собственно, и есть сфера «служебной деятельности» фаворита; вопрос в том, кому и зачем. Звезда Салтыкова закатилась — но Бирон ему всё же посодействовал: неудачливый московский наместник получил милостивое письмо императрицы и понял, кто в доме хозяин; теперь он называл обер-камергера не иначе как «милостивым государем отцом». С другими просителями Бирон не снисходил до объяснений, давая немилостивый ответ: «В ненадлежащие до меня дела не вступаю»; прошение переправлялось в Кабинет или коллегию, и обер-камергера его судьба больше не интересовала.

Формально это выглядело корректно — вот только круг «надлежащих» дел и стоявших за ними лиц фаворит определял для себя сам. В его «канторке» соседствовали бумаги о заготовке бочек «к купорному делу», назначении нового бухгалтера придворной конторы (хотя и дела дворцового ведомства, но находившиеся в компетенции не обер-камергера, а обер-гофмейстера) и «припасех к городу Архангельскому»; «росписи пожиткам долгоруковским» (предстояли большие раздачи), тяжба по завещанию «furst Boris Prosorovski», донесение о капитан-поручике князе Сергее Кантемире, избитом ямщиками и впавшем от того в «ипохондрию».

«Работу» фаворита или фаворитки не стоит представлять себе как беззаботную жизнь среди удовольствий и наград. Тот же Бирон сетовал, что не имел иногда ни минуты свободного времени, поскольку должен был «безотлучно» состоять при императрице вплоть до сопровождения её к зубному врачу. Биография «коллеги» Бирона при французском дворе, знаменитой маркизы де Помпадур, позволяет представить себе, каких усилий стоило девушке из буржуазной семьи сохранять привязанность Людовика XV в течение 20 лет и превратиться, по свидетельству одного из министров, из проходной «метрессы» в «единственное связующее звено в разделённом правительстве». «Вы думаете, что у меня есть хоть минута для себя? Вы ошибаетесь, мы постоянно в дороге… Здесь (в Версале. — И.К.) я могу быть счастлива. Но когда? Репетиции, спектакли, важные и многочисленные обязанности, королева, дофин, его супруга, трое дочерей, судите сами, есть ли время вздохнуть», — жаловалась она своей подруге на изнурительный образ жизни двора.[1005]

Бирону необходимо было вовремя замечать перемены настроения государыни, развлекать её неожиданными и непременно приятными сюрпризами, подчиняться её распорядку дня, склонностям и даже капризам день за днём в течение многих лет — и всё это время находиться «под прицелом» замечавшего любые промахи придворного общества, среди бесконечных интриг и «подкопов», постоянно ощущая конкуренцию возможных соперников, которых надлежало устранять — но не отправкой в Сибирь или на плаху, а назначением на почётный пост вдали от двора, как это сделал Бирон с другим немцем — Иоганном Корфом.

Чтобы определить круг дел, за которые стоит взяться, нужна была информация обо всём, что происходило в придворно-служебном мире. Как свидетельствовал Миних-младший, «когда быть страшиму и ненавидиму случается всегда вместе, а при том небесполезно во всякое время стараться сколько можно изведывать о предприятиях своих врагов, то герцог Курляндский… также избыточно снабжён был повсеместными лазутчиками. Ни при едином дворе, статься может, не находилось больше шпионов и наговорщиков, как в то время при российском». Это свидетельство можно считать тем более достоверным, что на следствии в 1741 г. Бирон назвал самого Эрнста Миниха в числе своих главных информаторов. Именно такие придворные «наговорщики», а не какие-то «шпионы» обеспечивали фаворита подробными сведениями: что было сказано вчера за ужином, кто с кем и против кого намерен дружить.

Но теперь уже попасть в избранный круг «друзей» фаворита стремились многие. «Утром, пока императрица одевается и совершает молитву, к обер-камергеру приходят с визитами. По средам и пятницам собираются в его комнатах, и тогда круг присутствующих очень широк, он состоит из иностранцев, министров и других значительных особ, нуждающихся в дружбе или протекции обер-камергера и почитающих за особую милость, если он заговаривает с ними, так как видели, что порой он то и дело выходит, оставляя всю ассамблею идти своим чередом», — описал уже сложившийся к середине 1730-х гг. порядок швед Карл Рейнхольд Берк.

Излишне самостоятельные администраторы могли вызвать неудовольствие. Удалённый с Урала Василий Татищев был переброшен в новопостроенный Оренбург, где подавлял восстание башкир, но не поладил с подчинёнными, которые написали на него донос Бирону. Фаворит тут же (в марте 1739 г.) сообщил о «сигнале» противнику Татищева, графу М. Г. Головкину. Тот сразу понял важность дела и доложил Бирону: «Пред недавним временем изволил ваша светлость со мною говорить о Василье Татищеве, о его непорядках и притом изволил мне приказывать, что к тому пристойно, о том бы надлежащим порядком я представил, как в подобных таковых же случаях её величеству и вашей светлости слабым моим мнением служил. И по тому вашей светлости приказу наведывался, какие его, Василья Татищева, неисправы, и разведал, что полковник Тевкелев вашей светлости о том доносил, того для я призывал его, полковника, и обо всём обстоятельно выспросил». Естественно, «непорядки» были выявлены, Татищев отрешён от должности и отдан под следствие.[1006] Формально Бирон оставался в стороне — дело вели «надлежащим порядком» совсем другие люди. Но из письма младшего Головкина явствует, что такие комбинации, когда адресованный Бирону донос становился толчком для расследования, случались не единожды.

Так, собственно, и действовал механизм клиентских отношений, который давал фавориту возможность использовать в своих интересах придворные «партии» и обеспечивать себе положение арбитра и посредника[1007] — но только пока сам «высокий патрон» находился «в силе», которую надо было сохранить любыми средствами. Своему ближайшему советнику К.-Г. Кейзерлингу Бирон мог откровенно посоветовать, «как крайне необходимо осторожно обращаться с великими милостями великих особ, чтобы не воспоследствовало злополучной перемены», и точно объяснял необходимое для этого условие: всегда находиться «в службе её величества» и соблюдать «единственно и исключительно интерес её императорского величества».[1008]

Этим правилам обер-камергер следовал и в другой области своей деятельности — внешней политике. Поначалу его воспринимали скорее в качестве своеобразного «объекта», на который требовалось должным образом повлиять. Карл-Густав Лёвенвольде, заключая в договор в Берлине, запросил 200 тысяч талеров для Бирона за согласие на выборы курляндским герцогом сына прусского короля. Фридрих-Вильгельм I так и поступил — в личном письме обещал Бирону, что в случае избрания принца Августа-Вильгельма «тотчас же я выплачу господину графу 200 тысяч местных денег здесь в Берлине единой суммой… для доказательства особого уважения и почтения, с которым я постоянно остаюсь к господину графу». Миних внушал Маньяну, что нужно подарить фавориту 100 тысяч экю, и французское правительство было готово их предоставить. Летом 1733 г. в Петербурге польский дипломат Рудомино вновь передал предложение о союзе с Францией, за который Париж уже был готов заплатить Бирону «значительную сумму» без обозначения её точных размеров.[1009]

Но Бирон не стал повторять Меншикова, готового брать деньги у кого угодно, — и не прогадал: саксонский курфюрст Август III за военную поддержку Россией его кандидатуры на польский трон обещал Бирону уже полмиллиона талеров и титул курляндского герцога. Неизвестно, получил ли он эти деньги; важно, что это предложение соответствовало не только желанию обер-камергера, но и внешнеполитическим целям России — не допустить утверждения французского влияния в Речи Посполитой и сохранить там шляхетские права.

С весны 1732 г. Бирон начал проявлять инициативу: встречался и беседовал с иностранными послами по интересовавшим их вопросам. Донесения английского консула Рондо и Лефорта зафиксировали это важное изменение в работе дипломатов при петербургском дворе: в 1733 г. они докладывали уже об «обычае» посещать обер-камергера, которого неукоснительно придерживались члены дипломатического корпуса (сами авторы, австрийский резидент Гохгольцер пруссак Мардефельд и др.).[1010] Появились и другие придворные «обычаи» — например, официальное празднование именин и дня рождения фаворита и его жены.[1011]

Бирон по-прежнему выступал как частное лицо и отказался принять английского посла лорда Джорджа Форбса для официальных переговоров — что не помешало предложениям последнего оказаться у фаворита на столе. Зато в ходе неформальных бесед Бирон показывал, что находится в курсе поступавших от русских послов за границей новостей — помимо Ягужинского, ему посылали донесения А. П. Бестужев-Рюмин, Г. К. Кейзерлинг, К. Бракель, Л. Ланчинский, А. Г. Головкин. В письмах Кейзерлингу Бирон проявлял осведомлённость о «дурном состоянии дел» турок в войне с Ираном, аудиенции австрийского посла в Стокгольме, назначении канцлера в Речи Посполитой. Он был информирован о ведущихся между Францией и Австрией переговорах о завершении Войны за польское наследство; ему были известны военные планы русского командования в начавшейся войне с Турцией и даже «точные сведения из неприятельского лагеря» — и не только из неприятельского: среди бумаг Бирона имеются копии документов английского посольства в Стамбуле, рескриптов прусского короля своему послу в Петербурге Мардефельду и отчёты о переговорах великого визиря с голландским посланником Калкуном.[1012] На имя Бирона поступали предложения, экстракты, проекты дипломатических бумаг, справки-промемории.

Избранная тактика оказалась удобной. Бирон мог предварительно прощупать почву для официального запроса русского правительства, высказаться по поводу беспокоивших русский двор обстоятельств, поделиться имевшейся у него информацией. Приведём выдержки из депеш Рондо с передачей содержания его разговоров с Бироном:

Кроме таких регулярных бесед, Бирон зондировал почву для инициатив (согласие на выборы саксонского курфюрста Августа в польские короли или предложение о заключении союзного договора с Англией), которые могли бы по той или иной причине быть отклонены, что поставило бы российских дипломатов в неудобное положение. Он информировал собеседника о принятых, но ещё не объявленных решениях — например, о намерении русского правительства заключить торговый договор с Англией или об отправке войск на Рейн в помощь союзной Австрии; разъяснял позицию России по различным вопросам. При этом он в одних случаях подчёркивал, что говорит «от имени государыни» (и даже однажды, как заметил Рондо, в её присутствии за занавесью), в других — что действует исключительно «как друг».[1013]

При посредничестве Бирона проходили невозможные по официальным каналам «негоциации» — к примеру, обсуждение просьбы одолеваемого кредиторами наследника прусского престола (будущего Фридриха II) о секретном займе без ведома его отца-короля. Через саксонского посла кронпринц получил от «верного друга» Бирона три тысячи экю и снова просил в 1739 году уже 20 тысяч талеров, на что Анна потребовала предоставить личное письмо от будущего короля. Фридрих согласился на получение секретного займа через французских банкиров в Пруссии. Бирон даже собирался продать с этой целью свою прусскую «вотчину Биген».[1014]

Поначалу Рондо, как и некоторые другие дипломаты, допускал, что фаворита «задаривают» Пруссия и Австрия, но в дальнейшем имел возможность убедиться, что подарки не могли изменить мнения обер-камергера, когда оно касалось главных задач российской внешней политики. Сам Бирон рассказал английскому дипломату о нескольких попытках Франции подкупить его, чтобы добиться отказа России от союза с Австрией, — через польского посла и через герцога Мекленбургского; в последнем случае в августе 1734 г. ему предлагали миллион пистолей и имение под Страсбургом. Не увенчались успехом и старания английского кабинета и самого Рондо «отговорить» Бирона от войны с Турцией; на все намёки следовал ответ: «Дело зашло так далеко, что всякая попытка затушить его окажется уже позднею». Бирон первым проинформировал австрийского посла о неизбежности войны и необходимости «диверсии» против турок на Балканах.

При отмечавшемся современниками «чрезмерном честолюбии» фаворит осознавал границы своих полномочий. Рондо рассказывал, как, обычно сдержанный, Бирон «вышел из себя» и накричал на австрийского резидента, поспешившего передать в Вену его слова, что Россия не будет настаивать на вступлении австрийских войск в Польшу во время Войны за польское наследство в 1733 г. Свой гнев он объяснил именно торопливостью австрийца, тогда как он, Бирон, в данном случае «высказал скорее воззрения, чем решения государыни».[1015] Фаворит переживал не зря: оплошность могла быть истолкована его противниками как поползновение на прерогативы монарха.

Однако подключение Бирона к дипломатическим контактам не умаляло значение Остермана. Осторожный вице-канцлер хорошо понимал значение фаворита: любезно делал для него транскрипцию русских имён на заготовленном списке кандидатов на высшие должности в правительстве и посылал письма со своими мнениями.[1016]

Бирону мешал темперамент. Как писал Манштейн, «он очень старался приобрести талант притворства, но никогда не мог дойти до той степени совершенства, в какой им обладал граф Остерман, мастер этого дела». Фаворит порой искренне завидовал ловкости вице-канцлера, виртуозно умевшего подать успешную политическую акцию как свою заслугу и столь же естественно отсутствовать или «болеть» при неблагоприятном ходе событий. Осторожный и уклончивый Остерман больше подходил для сложной многоходовой дипломатической игры, чем не всегда выдержанный Бирон. Летом 1736 г. тот был уверен в скорой победе над турками даже без помощи австрийцев: «Мы и одни всегда справимся», — писал Бирон Кейзерлингу в Варшаву. Но неудачный ход войны заставлял его нервничать. В октябре 1738 г. даже разразился дипломатический скандал. В беседе с австрийским послом бароном Карлом-Генрихом фон Остейном Бирон поинтересовался, отчего союзники теряют свои крепости (австрийцы незадолго до того сдали туркам город Ниш). Посол обиделся и ответил, что это русские постоянно преувеличивают свои успехи, а сами лишь «подняли большой шум и убили трёх татар». Тогда уже Бирон заявил, что австрийцы и татар-то не видели, зато их армия одолела всего «пятерых евреев», после чего покинул комнату, не пожелал принять Остейна у себя на дне рождения и отказался вести с ним неофициальные беседы. Посол отомстил фавориту фразой: «Когда граф Бирон говорит о лошадях, он говорит как человек; когда же он говорит о людях или с людьми, он выражается как лошадь». Но, поскольку с Бироном ничего сделать было нельзя, австрийскому двору пришлось отозвать Остейна и назначить на его место более деликатного маркиза Ботта д'Адорно.

Стремившаяся выйти из войны австрийская дипломатия пыталась в 1738 г. настроить Бирона против Остермана и вести дела с ним, игнорируя вице-канцлера. Пришлось вмешаться Анне: в письме Карлу VI она заявила, что вице-канцлер пользуется её доверием и проводит утверждённую ею политику.[1017] На заключительном этапе войны именно Остерман предпочёл принять предложение о посредничестве французской дипломатии, в то время как Бирон давал Рондо «честное слово его в том, что, доколе он сохранит какое-либо значение у её величества, никогда русский двор не войдёт ни в какие соглашения с Францией». Заключённый австрийцами сепаратный мир вызвал у него приступ ярости.

В результате собственно переговорный процесс по-прежнему находился в ведении Остермана, как и текущее руководство Коллегией иностранных дел, и составление инструкций послам. На долю же Бирона оставались те самые вроде бы приватные беседы, содержание которых потом находило воплощение в официальных заявлениях российского двора.

Исключения бывали, но редко. Восстановление в начале правления Анны дипломатических отношений с Англией сделало актуальным заключение торгового договора. Но Остерман оказался неуступчивым партнёром и заявил (что случалось с ним редко) послу Форбсу, что не считает условия договора приемлемыми. Проблема была не только в нежелании снижать пошлины на британские товары, чего добивалась английская сторона. Главной целью Остермана было заключение не только торгового, но и союзного договора, чтобы английская морская мощь гарантировала защиту балтийских владений России от шведского реванша. Но это обязательство Лондон не хотел на себя принимать. Россия оставалась для Англии прежде всего рынком сбыта и поставщиком сырья для её промышленности.

Переговоры затягивались, и тогда Форбс и Рондо решили обратиться к Бирону. В результате вместо Остермана переговоры возглавил президент Коммерц-коллегии П. П. Шафиров. Он отказался от целого ряда требований, в том числе от права России самостоятельно торговать с английскими колониями в Америке и свободного найма в Англии специалистов (за «сманивание» по английским законам полагалось 100 фунтов штрафа и три месяца тюрьмы); в итоге договор был согласован и подписан в декабре 1734 г.

Формально обе стороны имели равные права: на свободный въезд граждан в страну, торговлю любыми незапрещёнными товарами, условия проживания, найма слуг и т. д. Но при этом договор создавал преимущества для английских торговцев — они получили статус «наиболее благоприятствуемой нации», таможенные льготы при ввозе своего основного товара, сукна, право уплаты пошлин не талерами, а российской монетой и разрешение вести транзитную торговлю с Ираном, которого давно добивались. Отдельная статья договора освобождала их дома от постоя.

К. Рондо получил от английской Московской компании 150 золотых гиней в награду за труды. С «гонораром» Бирона вопрос остаётся открытым. Английский исследователь выяснил, что восстановление дипломатических отношений с Россией обошлось британской казне в 32 тысячи фунтов для окружения императрицы, но в отношении Бирона ограничился только деликатным замечанием: «Нет основания полагать, что торговый договор являлся исключением из правила».[1018] Однако заключение договора 1734 г. едва ли можно назвать проявлением «антирусской деятельности иностранцев» в русском правительстве в годы «бироновщины». Проблема была не в степени «взяткоёмкости» Шафирова или Бирона, а в слабости отечественного бизнеса. Англия являлась основным торговым партнёром империи — но при этом Россия не имела своего торгового флота: практически вся заморская торговля обеспечивалась западноевропейскими, прежде всего английскими, перевозчиками. Даже в середине столетия лишь 7–8% экспорта перевозилось отечественными торговыми судами, ходившими, как правило, лишь по Балтике. Российские купцы только начинали осваивать западный рынок, не имея ни надёжного банковского кредита, ни мощных торговых компаний, ни налаженных связей. В этих условиях отстаивать свои позиции, когда англичане грозились найти другие «каналы коммерции», было нелегко.

4 мая 1737 г. на 82-м году жизни скончался герцог Курляндии Фердинанд; династия Кетлеров пресеклась. Тем же летом Бирон достиг своей цели — курляндское дворянство избрало «объединёнными голосами и сердцами… его светлость и высокоблагородие Ернест Иоханн граф Священной Римской империи, высокопочтенной обер-камергер её императорского величества всея Руси, рыцарь ордена Св. Андрея, Белого польского орла и Св. Александра Невского… вместе со всеми наследниками мужского пола герцогом Курляндским».[1019] «Рыцарство» просило Анну Иоанновну ходатайствовать об утверждении результатов выборов перед сюзереном Курляндии Августом III, и тот уже через месяц подписал диплом нового герцога.

Единодушное избрание стало результатом усилий как самого претендента, так и российской дипломатии. В игру вступила главная сторонница Бирона — сама Анна Иоанновна. В послании к курляндскому дворянству в 1735 г. императрица торжественно обещала соблюдать его права и вольности, но при этом заметила: Россия не допустит, чтобы герцогство когда-либо «поступило в чужие руки» или изменилась «старая форма правления». Бирону повезло — его личные «виды» удачно совпали — или, лучше сказать, не противоречили — линии имперской внешней политики России и её главной союзницы Австрии. Чтобы сохранить удобные для соседей польские «свободы», нельзя было ни усиливать саксонскую династию (в лице Морица Саксонского), ни допустить раздела Курляндии польскими магнатами на «воеводства», и уж подавно незачем было «отдавать» её сыну прусского короля.

Но новоявленный принц понимал цену собственной самостоятельности. В письмах другу Кейзерлингу он беспокоился, что Анна могла подумать, во-первых, «не было ли то тайным домогательством с моей стороны; во-вторых, чтобы эта милость не слишком сильно привязала меня к интересам его королевского величества; в-третьих, не нашёл ли я этим путём средства освободиться от моей нынешней службы». Любая власть, даже в Курляндии, — это обязательства и ответственность. Герцог, в отличие от фаворита российской императрицы, фигура гораздо менее могущественная, но публичная: он не может уйти от «ненадлежащих дел» или сослаться на «неблагоприятный случай». Надо было выстраивать отношения с дворянством и городами; думать об урожае, торговле, финансах; вырабатывать линию поведения с соседями, чтобы не выглядеть откровенной марионеткой. При этом никак нельзя удаляться из Петербурга — «быть так долго в отсутствии от двора не принесло бы мне, поистине, никакой пользы, потому что я должен опасаться, что навлеку на себя немилость её императорского величества». «Отлучение» от двора смертельно опасно: можно выпустить из рук налаженный механизм управления, потерять «клиентов» и, главное, утратить расположение государыни… Хорошо ещё, что формальный сюзерен Август III разрешил новому герцогу управлять страной из Петербурга, и всё оставшееся время Бирон ведал Курляндией через своих оберратов.

Бирон открывал путь череде «штатных» фаворитов времён Елизаветы и Екатерины II. Фаворитизм, как и более или менее узкие по составу «тайные» советы и кабинеты, являлся важным рычагом власти, опорой монарха, а также своеобразным «демократическим» способом приобщения к элите.

В расцвете своей необычной карьеры фаворит представлял себе и её возможный конец. Узнав в 1736 г., что основные препятствия к занятию им герцогского трона Курляндии преодолены, Бирон написал Кейзерлингу: «До тех пор, пока Бог хранит её величество императрицу русскую, ещё можно выйти из затруднения; но когда, Боже сохрани, что случится, не буду ли я вполне несчастлив?» Предсказание оказалось верным. Пока Бирон действовал исключительно «в службе её величества» и соблюдал правила игры, он оставался непотопляемым. Но когда после десятилетнего фавора он попытался стать самостоятельной фигурой, да ещё и регентом империи, крушение не замедлило себя ждать.

Относительная стабильность аннинского царствования обеспечивалась известным балансом сил как между отдельными органами власти, так и внутри них. В разговорах с дипломатами «всемогущий» Бирон мог сколько угодно критиковать Остермана и даже принимать жалобы на медленное течение официальных переговоров; но, как замечал Рондо, в области внешней политики «все дела проходят через руки Остермана» и последний «много превосходит обер-камергера опытом и… умеет ошеломить его своим анализом положений».[1020] В результате собственно переговорный процесс находился в ведении Остермана, как и текущее руководство, и инструкции послам. Но и он — истинный основатель Кабинета, который «тайно содержался в руках графа Остермана» (что было поставлено ему в вину после переворота 1741 г.) — не мог претендовать на единоличное господство в новом механизме власти. После смерти канцлера Головкина ему в коллеги подбирались фигуры вполне самостоятельные и амбициозные, как П. И. Ягужинский или А. П. Волынский.

По-видимому, можно утверждать, что сама Анна и после указа 1735 г. о передаче министрам права издания указов не совсем устранилась от дел. Из сохранившегося подсчёта итогов работы Кабинета за 1736 г. следует, что на 724 указа министров приходятся 135 именных указа Анны, а на 584 резолюций на докладах и «доношениях» — 108 «высочайших резолюций».[1021] К сожалению, документ не раскрывает, какие именно вопросы императрица предпочитала решать сама.

Однако её «руководящая роль», безусловно, заметна в отношении придворного мира, где императрица, очевидно, чувствовала себя уверенно, как властная помещица в кругу своей дворни. После прозябания в глухом углу Северной Европы почти случайно получившая власть Анна Иоанновна навёрстывала упущенное, скупая драгоценности через придворного «фактора» Исаака Липмана.[1022] Она предпочитала не слишком изысканные забавы. «Едва не ежедневно по часу перед полуднем её императорское величество смотрением в Зимнем доме медвежьей и волчьей травли забавляться изволит», — сообщали читателям в 1737 г. «Ведомости» и приводили списки охотничьих трофеев Анны.

Удивлявшая современников роскошь двора требовала немалых расходов. При Анне даже вельможи тяготились «несносными долгами»; к примеру, А. П. Волынский считал возможным «себя подлинно нищим назвать». Именные указы Соляной конторе (соляные доходы составляли источник личных, «комнатных» средств императрицы) показывают, что Анна умело направляла поток милостей в виде «пенсионов» и единичных выдач (например, фрейлинам на приданое, офицерам гвардии и фигурам более высокого ранга).

Постоянными их получателями были герцог Л. Гессен-Гомбургский, С. А. Салтыков, А. М. Черкасский, братья Лёвенвольде, Г. П. Чернышёв, А. П. Волынский, Б.-Х. Миних, Ю. Ю. и Н. Ю. Трубецкие. Обычно это были не слишком большие суммы в 500–1000 рублей, но иногда счастливцам доставались и подарки в 7–10 тысяч. Однажды фортуна улыбнулась поручику Ханыкову, который в 1736 г. за неизвестные заслуги получил на двоих с гоф-юнкером Симоновым 1500 рублей. Одним деньги давались на лечение, «за проезд за моря», «для удовольствия экипажу»; другим — в долг, как А. П. Волынскому и камер-юнкеру Алексею Пушкину.[1023] За девять лет (1731–1739), по нашим подсчётам, эти личные расходы Анны составили 898 312 рубля — примерно 100 тысяч в год.[1024] Существовала особая норма выдач на крестины, в которых первые вельможи государства были уравнены с гвардейскими офицерами и придворными «служителями», получая по 50–100 червонных.[1025] Все эти выплаты неизбежно привязывали их получателей к властной «хозяйке», тем более что их размеры иногда превосходили служебные оклады.

Кстати, эти распоряжения не содержат приказов о выдаче денег Бирону. Фаворит отнюдь не бедствовал: только строительство дворца в Митаве обошлось в 300 тысяч рублей; ещё 600 тысяч были потрачены на выкуп заложенных имений прежнего герцога в Курляндии; в 1734 г. Бирон за 37 тысяч рейхсталеров приобрёл владение Вартенберг в Силезии (несколько имений в Курляндии и Лифляндии он купил ещё до своего избрания герцогом). Однако какая часть этих расходов оплачивалась из казённых денег (и из каких источников), а какая — из подарков и доходов от 120 имений фаворита, пока неясно.[1026]

Официально он был награждён только однажды, в феврале 1740 г., по случаю заключения мира с Турцией. Тогда Анна сама корявым почерком написала черновик указа о пожаловании награды: «Светлейший, дружебно любезнейший герцог. Во знак моей истинной благодарности за толь многие ваши мне и государству моему показанные верные, важные и полезные заслуги презентую вам сей сосуд и по приложенной при сём осигнации пятьсот тысеч рублёв; и будучи обнадёжена о всегдашнем вашем ко мне доброжелательном намерении пребываю неотменно и истинно ваша склонная и дружебно охотная Анна».[1027] Бумаги Соляной конторы показывают, что из этой суммы он получил в августе 1740 г. только 100 тысяч рублей.[1028]

Трудно сказать, насколько решающей была роль Бирона в сфере назначений и наград. Несомненно, к нему поступали многочисленные просьбы о «пожалованиях» — так, собственно, и действовал механизм клиентских отношений. Однако сами ответственные назначения нового царствования были последовательными и впервые с 1725 г. затронули практически все центральные учреждения.[1029] О подготовке такой акции по перемене руководящих кадров говорит найденный нами список кандидатов в президенты коллегий из числа сенаторов и «из других чинов», а также в вице-президенты и советники. Он был составлен на русском языке с подстрочным переводом на немецкий, по-видимому, Остерманом, ещё весной 1730 г. (поскольку А. М. Черкасский числится в нём сенатором, а упомянутый И. П. Шереметев получил назначение в Канцелярию конфискации в июне 1730 г.) и содержал пометы против некоторых фамилий.[1030]

Выше уже говорилось о судьбе нового Сената. По мнению специально изучавшего этот вопрос Д. Ле Донна, перетасовка Сената завершилась к 1737 г. «совершенным компромиссом»: в нём остались представители главных поддержавших Анну в 1730 г. кланов — Салтыковых, Трубецких и Нарышкиных.[1031]

Из трёх «первейших» коллегий только Коллегия иностранных дел не испытала потрясений — над ней стоял вице-канцлер и ближайший советник государыни А. И. Остерман. Туда был направлен родной брат фельдмаршала Миниха барон Христиан-Вильгельм Миних, который стал тайным советником и к концу царствования Анны первым членом коллегии. На дипломатические посты были поставлены курляндцы К.-Х. Бракель (посол в Дании и Пруссии), К.-Г. Кейзерлинг (посол в Речи Посполитой) и И.-А. Корф (посол в Дании). Два последних при Анне по очереди руководили Академией наук.

Военную коллегию в сентябре 1730 г. возглавил известный полководец князь М. М. Голицын-старший, в помощь которому был отправлен вызванный с Украины генерал-лейтенант Г.-И. Бон. Но в самом конце года фельдмаршал скончался при не вполне ясных обстоятельствах. Французский резидент Маньян 26 декабря отправил в Париж копию донесения голландского дипломата-очевидца. Согласно этому тексту, на пути из Измайлова в Москву карета, в которой находился князь, внезапно провалилась под землю, что явилось результатом искусно устроенного покушения.[1032]

После смерти М. М. Голицына Военную коллегию, несмотря на опалу своего клана, возглавил другой бывший «верховник» — фельдмаршал князь В. В. Долгоруков. Отправленного в отставку Бона заменил герцог и генерал русской службы Людвиг Гессен-Гомбургский. Очередь фельдмаршала настала в декабре 1731 г., когда изданный от имени Анны манифест потребовал от подданных принести новую присягу государыне и «определяемым от неё» на основании петровского указа 1722 г. наследникам. В нём были публично осуждены «древним государства нашего уставам противные непорядки и замешания, каковые недавно при вступлении нашем на престол происходили и которые вселюбезное наше отечество и государство во всеконечную погибель ввергнуть имели б, ежели б особливым Божиим призрением и милосердием то отвращено не было».[1033] Cостоящие в команде князя майоры Преображенского полка Людвиг Гессен-Гомбургский и Иван Альбрехт донесли о «непочтительных словах» своего командира. За неозвученные «жестокие государственные преступления» (Долгоруков «дерзнул не токмо наши государству полезные учреждения непристойным образом толковать, но и собственную нашу императорскую персону поносительными словами оскорблять») князь Василий Владимирович был приговорён к смертной казни, заменённой заключением в Шлиссельбургской крепости, а затем в Иван-городе. Старого фельдмаршала держали «под крепким караулом» из 11 человек и в строгой изоляции — даже врача к нему пускали только по получении разрешения из Петербурга. Из заточения он вышел уже после смерти Анны.

Опала фельдмаршала повлекла за собой ссылку его брата М. В. Долгорукова, недавно назначенного казанским губернатором, и стала звеном в цепи начавшихся репрессий, как будто утихших после разгрома семейства Долгоруковых. Вместе с фельдмаршалом пострадали гвардейские офицеры: капитан Ю. Долгоруков, адъютант Н. Чемодуров и генерал-аудитор-лейтенант Эмме; в Сибирь отправился полковник Нарвского полка Ф. Вейдинг.[1034] В следующем году командиры Ингерманландского полка полковник Мартин Пейч и майор Каркетель обвинялись в финансовых злоупотреблениях; а капитаны Ламздорф, Дрентельн и другие офицеры были приговорены к позорному наказанию — шестикратному прогону через строй солдат и ссылке в Сибирь за то, что называли русских людей «подложными слугами».[1035] Мы не знаем, связано ли было это дело с оценкой виновными событий 1730 г.; но очевидно, что новые власти не жаловали любую оппозицию, в том числе и со стороны «немцев».

Похожая ситуация произошла и в морском ведомстве. Вице-президент Адмиралтейств-коллегии адмирал П. И. Сиверс был в феврале 1732 г. отрешён от должности и сослан в свои деревни. В вину ему ставили замедление с проведением второй присяги в 1730 г. и хранение списков с «кондиций».[1036] С 1732 г. армию возглавил новый «аннинский» фельдмаршал Бурхард-Христофор Миних, а флот — адмирал Н. Ф. Головин, сохранившие высочайшее доверие до самого конца царствования.

Вслед за военным было сменено руководство финансами. Руководитель Камер-коллегии и бывший кабинет-секретарь А. В. Макаров начиная с 1731 г. беспрерывно находился под следствием до самой смерти в 1740-м.[1037] После отказа занять эту должность (и наказания в виде ссылки) генерал-лейтенанта А. И. Румянцева президентом был назначен сначала сын князя-«верховника» С. Д. Голицын, но в 1733 г. его отправили послом в Иран, а на освободившееся место поставили С. Л. Вельяминова; через два года тот попал под суд по делу Д. М. Голицына.[1038] Новым президентом коллегии стал И. И. Бибиков, который и продержался на этом посту до конца царствования. Складывается впечатление, что на неблагодарную работу последовательно ставились люди, не пользовавшиеся особым доверием императрицы: перечисленные выше лица подписывали в 1730 г. проекты и при Анне карьеры не сделали.

Был сменён и глава Берг-коллегии, моряк и горный инженер А. К. Зыбин, который также подписывал «проект 364-х». Его поставили судьёй в Сыскной приказ и вскоре за «неправедное» решение лишили генеральского чина и отправили строить суда на Днепре.[1039] Сама же коллегия была ликвидирована как самостоятельное учреждение и только через несколько лет восстановлена под названием Генерал-берг-директориум во главе с саксонцем К. Шембергом.

Во главе Коммерц-коллегии (она объединяла теперь функции прежних Берг- и Мануфактур-коллегий) был поставлен возвращённый из ссылки А. Л. Нарышкин; после его назначения в Сенат президентом стал другой прежний опальный — барон П. П. Шафиров. Здесь немилость коснулась «немца» — вице-президента Г. Фика, одного из участников подготовки петровской реформы центрального управления и хорошего знакомого Д. М. Голицына. Ему были предъявлены обвинения в участии в сочинении предосудительных «пунктов» и «прожектов». Следствие установило, что Фик, хотя сам ничего не сочинял, был уличён сослуживцами в предосудительных рассуждениях[1040] и «ко уничтожению самодержавства российского был склонен»; за эти склонности учёный вице-президент был лишён чинов и имения и отправился в Сибирь на десять лет.

Ревизион-коллегия долгое время оставалась без руководства, пока в 1734 г. её не возглавил генерал-майор А. И. Панин. Перемены не обошли и остальные учреждения. Младший брат Д. М. и М. М. Голицыных М. М. Голицын-младший сначала был выведен из Сената, а в 1732 г. оставил пост президента Юстиц-коллегии, который занял родственник Остермана И. А. Щербатов.

В декабре 1731 г. был снят президент Вотчинной коллегии М. А. Сухотин; его заменил генерал-майор И. И. Кропотов, в свою очередь, сменённый А. Т. Ржевским, который в 1737 г. попал под следствие по делу Д. М. Голицына, но сумел сохранить свой пост.[1041] В 1731 г. бывший сенатор И. П. Шереметев был отправлен в Сибирский приказ вместо отрешённого от должности судьи И. Давыдова; С. Г. Нарышкин — министром к гетману Украины; новыми начальниками Канцелярии конфискации и Ямской стали бригадиры И. Г. Безобразов и Н. Козлов.

Наконец, в том же 1731 г. был уволен архиатер (глава медицинского ведомства) Иоганн Блюментрост; его брат, лейб-медик и президент Академии наук Лаврентий Блюментрост, потерял свои посты несколько позже — летом 1733 г.[1042] Новым придворным врачом стал Иоганн-Христиан Ригер, а Академию возглавил дипломат Г.-К. Кейзерлинг.

В декабре 1731 г. новым начальником Конюшенного приказа вместо Д. Потёмкина стал подполковник И. Анненков, а в марте 1732 г. гоф-интендант А. Кармедон заменил У. А. Сенявина на посту начальника Канцелярии от строений; от прежнего руководства был потребован финансовый отчёт начиная с 1720 г.[1043] Кампания по обновлению высшей администрации завершилась в 1732 г. там же, где и началась, — в дворцовом ведомстве.

Некоторым администраторам не нашлось подходящего места, и они были отрешены от дел; такая судьба постигла обер-секретаря Сената Матвея Воейкова, его коллегу из Синода А. П. Баскакова, Блюментростов, Макарова; на войну в заморские провинции отправились Д. Ф. Еропкин и А. Б. Бутурлин; строить Закамскую линию — Ф. В. Наумов.

Смену кадров мы можем наблюдать в 1730–1732 гг. и на уровне высшей провинциальной администрации — губернаторов и вице-губернаторов. Исследовавший назначения губернаторов Д. Ле Донн указал, что на эти годы приходится 12 из 35 подобных назначений, сделанных в царствование Анны.[1044] На самом деле их больше, поскольку список губернаторов у Ле Донна неполон и неточен и не включает администрацию по Астраханской губернии и киевских генерал-губернаторов.

На основании составленного нами по опубликованным и архивным источникам списка местных правителей (Приложение, Таблица 2) следует, что в 1730 г. на губернаторство были отправлены М. А. Матюшкин (в Киев с последующей отставкой в марте 1731 г.), А. И. Тараканов (в Смоленск, а затем в том же году в армию на юг), П. М. Бестужев-Рюмин (в Нижний Новгород, а оттуда в ссылку в свои деревни), П. И. Мусин-Пушкин (в Смоленск), М. В. Долгоруков (в Астрахань, затем в Казань и оттуда в ссылку), А. Л. Плещеев (в Сибирь), В. Ф. Салтыков (в Москву), И. М. Волынский (вице-губернатором в Нижний Новгород).

В 1731 г. к новому месту службы отправились Г. П. Чернышёв (генерал-губернатором в Москву), И. И. Бибиков (в Белгород), И. П. Измайлов (в Астрахань), опять П. И. Мусин-Пушкин (в Казань), генерал-лейтенант И.-Б. Вейсбах (в Киев), бригадиры П. Бутурлин и А. Арсеньев (оба — вице-губернаторами в Сибирь вместо отрешённого от должности И. Болтина). В 1732 г. последовали назначения И. М. Шувалова (в Архангельск), генерал-майора М. Ю. Щербатова (сменил отправленного в армию И. М. Шувалова в Архангельске), генерал-лейтенанта В. фон Дельдена (в Москву в помощь Чернышёву губернатором, в следующем году отставлен), И. В. Стрекалова (в Белгород), камергера А. А. Черкасского (в Смоленск), А. Ф. Бредихина (вице-губернатором в Новгород), стольника С. М. Козловского (вице-губернатором в Смоленск), бригадира И. Караулова (вице-губернатором в Казань).

Сделанные именно в эти годы назначения, по нашему мнению, свидетельствуют не столько о «выдвижении новой правящей группы», как полагал Ле Донн, сколько о стремлении удалить из столиц нежелательные для новых властей фигуры или быстро найти замену неугодным администраторам, которых отправляли в армию или отрешали от должности. Напомним, что 14 из 23 перечисленных выше лиц подписывали различные проекты и прошения.

Императрица и её советники стремились как можно скорее убрать неугодные или подозрительные фигуры. Некоторые назначения были явно торопливыми и непродуманными. А. П. Волынского отправили было в Иран, но сделанное назначение отменили. Генерал Чернышёв оказался неспособным губернатором, получал от Анны выговоры и в 1733 г. возвратился в Сенат; Афанасий Арсеньев был уже «весьма дряхл» для командировки в Сибирь; ветеран фон Дельден за время 50-летней службы «пришёл в глубокие тяжкие болезни и безсилие» и даже не был в состоянии передвигаться без посторонней помощи. Больной М. А. Матюшкин не смог немедленно отправиться на губернаторство в Киев, и генерала тут же отправили на медицинское освидетельствование, подтвердившее, что «надежда к конечному его исцелению весьма мала».[1045]

Другие перемещения имели целью последующую опалу. Некоторых лиц перебрасывали из губернии в губернию (как П. И. Мусина-Пушкина) или к другим местам службы (как И. И. Бибикова и А. И. Тараканова), пока не сочли возможным предоставить им более почётные должности в столице.

Волна перемещений коснулась не только генералитета; в сентябре 1730 г. последовали и массовые назначения на воеводские посты в провинцию, куда из столицы отправлялись многие участники недавних событий. Эти назначения проходили спешно; некоторые из намеченных в списках кандидатур вдруг в последний момент заменялись другими «по нынешней разметке».[1046]

Период кадровой перетряски завершился в 1732 г., последующие назначения уже не носили такого массового и несколько хаотичного характера. Для некоторых «подозрительных» лиц они стали своеобразным испытательным сроком, как для опального А. И. Румянцева или прощённого бывшего генерал-фискала А. А. Мякинина, для других — ступенькой в карьере, как для будущего елизаветинского фельдмаршала А. Б. Бутурлина. Последним всплеском опал начала 1730-х гг. стало дело смоленского губернатора А. А. Черкасского. Он обвинялся в отправке писем в Голштинию, к внуку Петра, которого считал законным наследником. Навет, как выяснилось впоследствии, был ложным; но перепуганный Черкасский под пыткой признал свою вину и был сослан на берег Охотского моря.

Династические конфликты и борьба вокруг престола в 1725–1730 гг. принципиально не сказывались на руководящем составе, но после событий 1730 г. количество назначений и перестановок в государственном аппарате резко увеличилось; такие последствия будет вызывать каждый последующий переворот. При этом царствование Анны Иоанновны выглядит, пожалуй, самым интенсивным в смысле частоты назначений и смещений. По нашим подсчётам, за десять лет состоялись 68 назначений на руководящие посты в центральном аппарате (в среднем 6.8 в год) и 62 назначения губернаторов (6.2 в год).

Помещённые в Приложении диаграммы 1 и 2 и таблицы 6 и 7 подтверждают вывод, что аннинское царствование было весьма неспокойным для правящей элиты, которая неоднократно подвергалась ротации: массовые замены должностных лиц имели место и в 1736, и особенно в 1740 г. При этом около четверти (22 %) руководителей учреждений и 13 % губернаторов за эти десять лет были репрессированы; с учётом уволенных и оказавшихся «не у дел» эти цифры составят соответственно 29 % и 16 % (см.: Приложение, диаграммы 3 и 5). Для российского генералитета времена Анны должны были вспоминаться как нелёгкое испытание…

Перестройка системы управления не обошла стороной и гвардию. В течение 1730–1731 гг. из полков были «выключены» все младшие Долгоруковы.[1047] Обновился и высший командный состав. Майора С. А. Салтыкова Анна сделала подполковником Преображенского полка, а А. И. Ушаков наряду с Тайной канцелярией возглавил Семёновский полк. Впрочем, в то время эти «службы» были тесно связаны: доставляли, охраняли и отправляли в Сибирь арестантов ведомства Ушакова гвардейские солдаты и офицеры. Преображенские майоры Василий Нейбуш, Александр Лукин и Дремонт Голенищев-Кутузов были пожалованы в бригадиры и назначены комендантами в Киев, Ригу и Нарву. Новыми майорами первого полка гвардии стали придворный Н. Ю. Трубецкой, Л. Гессен-Гомбургский и запомнившийся Анне в день 25 февраля капитан И. Альбрехт; в Семёновском полку — отличившиеся так же и тогда же С. Ф. Апраксин и М. С. Хрущов.

12 декабря 1731 г. кабинет-министры дважды посетили государыню. Анна рассмотрела списки гвардейских офицеров (согласно только что утверждённым штатам) и указала, «которые определены быть в комплекте в тех же полках, и коих для определения в армейские и в гарнизонные и в ландмилицкие полки велено отослать в военную коллегию», при этом «изволила отмечать о каждом имянно, кого куда и каким рангом определить».[1048]

Колебания высших гвардейских чинов в феврале 1730 г. заставили Анну принять и более решительные меры. Уже в сентябре того же года стал формироваться новый гвардейский Измайловский полк, куда императрица лично подбирала кандидатов на командные должности. Командиром полка был назначен обер-шталмейстер Карл-Густав Лёвенвольде, а его заместителем — выезжий генерал — шотландец Джеймс Кейт. Офицерский состав формировался отчасти из прибалтийских немцев (в их числе был и брат фаворита майор Густав Бирон), отчасти — из надёжных кавалергардов и армейских офицеров. Таким путём туда попали молодой Василий Нащокин и отец другого писателя XVIII в. поручик Тимофей Болотов. Рядовых набирали из украинских («ландмилицких») полков.[1049] Кавалергарды же, хотя и сыграли значительную роль в восстановлении «самодержавства», отчего-то не пользовались доверием. Они получили от императрицы месячное жалованье «не в зачёт», но уже в июне 1731 г. рота была расформирована. Отборные кони, казна и амуниция были переданы Конной гвардии, но в неё перешли лишь восемь кавалергардов; остальные получили назначения в полевую армию или в гражданскую администрацию: им приказано было немедленно отправляться к месту службы, «дабы они в Москве праздно не шатались».[1050]

В декабре 1730 г. началось формирование полка Конной гвардии из десяти рот (1423 строевых и нестроевых чина). Формально шефом полка считался П. И. Ягужинский, но с его отъездом в Пруссию подполковником стал выдвинутый и обласканный Анной князь А. И. Шаховской; «младшим подполковником» был назначен Б.-Э. фон Траутфеттер, майорами — Карл Бирон (другой брат фаворита) и Р. фон Фрейман. В апреле 1733 г. государыня пожаловала в ротмистры Петра Бирона, девятилетнего сына фаворита, а через пять лет, в день рождения царицы, Бирон-младший был произведён в подполковники Конного полка, но по причине юных лет на деле покомандовать так и не успел. В полку числились не только брат и сын Бирона, но и целая группа Шаховских, в том числе будущий вельможа и мемуарист Яков Петрович. Примерно треть офицеров принадлежали к прибалтийскому дворянству; в рядовые Анна указала брать из украинских однодворцев и «взрачных» представителей «лифляндского шляхетства и мещанства».[1051] В итоге 42 из 120 офицеров двух новых полков являлись прибалтийскими выходами или иноземцами.

В январе 1732 г. гвардия вместе с двором переехала в Петербург. Как и прежде, гвардейцы размещались по домам обывателей, но офицеры предпочитали жить на съёмных квартирах. До государыни дошло, что хозяева требуют с гвардейцев неумеренную плату, и она повелела объявить: «покои» тех, кто заломил цену, «посторонним внаймы допущены не будут».[1052] Только осенью 1735 г. Конную гвардию поместили в казармы на берегу Невы, недалеко от Смольного двора цесаревны Елизаветы. Для пехоты строительство слобод началось в конце 1739 г. — по 20 солдатских домов (с четырьмя «покоями» каждый) на роту и по одному офицерскому дому с огородами и хозяйственными постройками; женатые гвардейцы жили вместе с семействами. Преображенскому и Семёновскому полкам отвели места на левом берегу Фонтанки, Измайловскому — за рекой, «по обе стороны пространства, составлявшего за Фонтанкою продолжение Вознесенской улицы». Полки «так усердно принялись за постройку, — вспоминал Манштейн, — что на следующий год они уже могли занять новые дома. Так как в такой казарме полк был весь собран в одном месте, а офицеры, по милости дурной дисциплины, не были обязаны жить тут все в одно время, то этот порядок значительно облегчил предпринятую царевною Елисаветою революцию, окончившуюся для неё так удачно».[1053]

Доклады и приказы по полкам свидетельствуют, что «полковница» оценила роль гвардии. Императрица регулярно устраивала «трактования» гвардейских офицеров во дворце. Поручик Семёновского полка Александр Благово отмечал в дневнике в 1739 г.: «Восшествие на престол российской государыни им[ператрицы] Анны Иоановны в 1730-м году. В строе были и обедали во дворце» (19 января); «Поздравляли г. императрице и жаловала к руке» (2 февраля); «Тезоименитство государыни императрицы. Строю не было за стужею. Обедали во дворце» (3 февраля).[1054] Но Анна же установила еженедельные (по средам) доклады командиров полков и лично контролировала перемещения и назначения в полках. Оставшимся в комплекте офицерам и сержантам по новому штату было увеличено жалованье: у штаб-офицеров оно повысилось на 300 рублей, а у самой императрицы-полковницы с 1380 до 2160 рублей в год; однако увеличила она и число повышенных («старших») окладов для нижних чинов.

Послужной список офицеров и солдат Преображенского полка 1733 г. (с указанием количества душ в имении) показывает, что беспоместных обер-офицеров в полку уже не было и даже у многих рядовых-дворян имелось по 20–30 душ.[1055] Сами же полки стали более «шляхетскими»: дворяне составляли более половины рядовых; в 1740 г. только 2 % дворян-преображенцев не имели крепостных и жили на одно жалованье. В 1731 г. в Преображенском полку дворянами являлись 952 из 2504 солдат (38 %); в 1737-м их доля составила уже 49.1 %, а среди унтер-офицеров — 85.7 %. Так же обстояло дело у семёновцев: в 1731 г. 1126 из 1968 солдат принадлежали к «шляхетству».

Указы императрицы требовали являться в Петербург дворянским недорослям, имевшим не менее 20 душ (остальным предписывалось записываться в «ближние армейские полки»), а в унтер-офицеры производить таких, которые «достаток имели, чем себя, будучи в гвардии, содержать», поскольку ведь «часто случается, что из гвардии нашей употребляемы бывают в разные посылки за нужнейшими государственными, а иногда и секретные дела вверены им бывают». «Произвождение» было отличием не для большинства. Среди 171 преображенца, уволенных в отставку Анной в январе 1739 г., встречаем 67-летнего Пантелея Батракова, 64-летнего Тихона Захарова, 63-летнего Ивана Лодыгина и многих других 50–60-летних ветеранов-рядовых, отслуживших в строю по 30–35 лет.[1056]

Господам офицерам полагалось иметь приличных лошадей, на которых караульные должны были отправляться во дворец. Майоры гвардии и полковые адъютанты «для отмены и знатности перед протчими армейскими полками» обязаны были держать «самых хороших лошадей»: майорам по цене не менее 100 червонных, а адъютантам — от 80 до 100.[1057] «Накануне больших праздников, — вспоминал адъютант фельдмаршала Миниха Манштейн, — придворные особы и гвардейские офицеры имели честь поздравлять императрицу и целовать ей руку, а её величество подносила каждому из них на большой тарелке по рюмке вина». Отсутствие в эти дни во дворце без уважительных причин не оставляли без наказания: в первый раз вычиталось месячное жалованье, во второй — строго требовали к ответу. В последний год царствования Анны семейным офицерам было разрешено представлять ко двору и своих жён, которые также приглашались на придворные праздники. В домашних увеселениях государыни императрицы участвовали иногда и нижние чины: Анна Иоанновна вызывала к себе гвардейских солдат с их жёнами и приказывала им плясать «по-русски» и водить хороводы.

«Приказ был в полк: по имянному ея императорского величества изустному указу велено чтоб господа гвардии обор афицеры в дом ея императорского величества на куртаки и на балы изволили конечно приезжать в каждое воскресение и в четверток, не дожидаясь никаких повесток, а приезжали б в собственном богатом платье и в чулках шёлковых, а ежели у кого собственного богатого платья не имеетца, то в строевых богатых мундирах и в щиблетах всегда пополудни в 4-м часу», — записал императорский приказ от 2 декабря 1739 г. поручик Благово.[1058] Для незнатного офицера — честь высокая, но она требовала немалых расходов на шёлковые чулки, шляпу, парики, «богатый» парадный мундир, лошадей и пр. 25 сентября 1739 г. поручик записал: у него вычли за «богатый» мундир «28 ру[блей] 58 копеек 3 четверти, да за данной же на богатой мундир позумент широкой и узкой 30 ру[блей] 51 копейка с четвертью». В результате он получил «квитанцию вместо денежного жалования майской трети 739-го году, а денег за оную треть ни копейки не дано, служил без жалования». 11 января 1740 г. он подвёл невесёлый итог своим доходам: «Получил денежного жалованья прошлого 1739 г. сентябрской трети 59 ру[блей] 3 ал[тына] 2 де[нги]). Из оных вычтено за позумент на богатой мундир 48 рублей 95 копеек, а всех вычтено денег за мундиры в прошлом 1739-м году 106 рублёв 12 копеек 3 четверти, кроме сукна и протчего приклада на богатой мундир».[1059] А без мундира к государыне не явишься — полковой командир укажет виновным: «…ежели оное впредь усмотрено будет, то будут публично высланы из дворца».

Анна «изволила довольно жалеть» вдов офицеров, особенно погибших на войне. В январе 1738 г. она узнала, что племянники павшего под стенами Очакова преображенского капитана Ф. Лаврова не пускают его жену в деревню и на московский двор, и повелела вдове «владеть по смерть» имением покойного. По просьбе другой вдовы, капитанши Толстой, она приказала «до возрасту детей его никаких исковых по деревням дел не вчинять».[1060]

В декабре 1736 г. гвардейским офицерам позволили записывать в полки своих детей «лет несовершенных от семи до двенадцати», что прежде разрешалось только самым знатным. Детишки зачислялись солдатами сверх комплекта, без жалованья и жили у родителей, которые обязались «до совершенного состояния, как могут нести службу солдатскую, содержав на коште своём, обучать иностранным языкам и инженерству; особливо же наукам инженерной части нужнейшим, такоже и солдатской экзерциции».[1061] Солдатских сыновей с восьми лет записывали в полки и определяли учиться грамоте в полковую школу. Отдавали их в учение и к искусным мастерам, чтобы иметь в полках собственных мастеровых.

В гвардию переводили из армейских полков отличившихся или просто видных собою солдат; порой даже отправляли офицеров «высматривать» великанов в полевых полках и гарнизонах. При Анне Иоанновне в старые гвардейские полки впервые «зачали рекрут брать в солдаты»; приём таких новых солдат отметил в своей записной книжке тот же поручик Благово.

При Анне гвардия оставалась чрезвычайным и универсальным инструментом верховной власти. Обер- и унтер-офицеры и даже рядовые из дворян, «способные к делам», выполняли ответственные поручения: описывали конфискованные владения, собирали недоимки, набирали рекрутов, надзирали за мастеровыми на горных и оружейных заводах, участвовали в «счётных» и следственных комиссиях; они же под командой начальника Тайной розыскных дел канцелярии и гвардейского подполковника А. И. Ушакова арестовывали и охраняли политических преступников, а затем конвоировали бывших высоких особ в ссылку.

По традиции гвардейцы «выпускались» в армию на места, соответствовавшие их «старшинству» в два чина. В годы войны «выпуски» увеличились: из Семёновского полка в 1738 г. вышли обер-офицерами в полевые полки 49 нижних чинов из лучших, а три обер-офицера были определены штаб-офицерами. Из Конной гвардии отправились в полки обер-офицерами 14 человек. Всего же при Анне Иоанновне только из Семёновского полка вышли в армейские полки обер-офицерами 195 нижних чинов и 30 обер-офицеров штаб-офицерами.[1062]

При Анне гвардейцы после пятнадцати лет мирной жизни в столице вновь двинулись на поля сражений русско-турецкой войны 1735–1739 гг. В 1737 г. на юг двинулись сводные батальоны (по одному от каждого полка) и три роты Конной гвардии, составившие трёхтысячный гвардейский отряд под командой генерал-адъютанта и подполковника Измайловского полка Густава фон Бирона. Гвардейцы отличились во время взятия в 1737 г. крепости Очаков, но в маршах по безводной степи отряд потерял больше людей от болезней, чем от неприятельского огня.

27 января 1740 г. гвардейский отряд под музыку, с распущенными знамёнами возвратился в Петербург. Всем побывавшим в походе гвардейцам в награду выдали третное жалованье. Отличившиеся офицеры были отправлены в губернии с объявлением мира — им в награду позволялось принимать подарки «кого сколько подарят, то, во удовольствие за службу»; капитан Нащокин таким образом «заработал» в Нижегородской губернии 1350 рублей. А вернувшиеся из похода унтер-офицеры «в знак особливой за службу милости» получили следующий чин.

Но и в мирное время Анна занималась гвардейскими делами: решала вопросы об обеспечении полков сукном и провиантом, рассматривала рапорты командования и индивидуальные прошения о выпуске, переводе, отпусках и повышениях в чине. Солдатам запрещалось «иметь между собой ссоры и драки», а полковому начальству в 1736 г. — отправлять в отпуска и «посылки» гвардейцев без разрешения императрицы. Она же своими резолюциями определяла конечную меру наказания провинившимся даже по не  самым «важным» делам — и загулявший в первый раз сержант Иван Рагозин в качестве штрафа «стоял под 12 фузеями».

Непорядки в гвардии её «полковница» воспринимала болезненно. Иные из господ офицеров стремились получить отпуск, возведение в следующий чин или получение выгодной вакансии в армии не заслугами, а более привычными средствами. «Известно нам учинилось, — извещал именной указ Анны от 15 декабря 1738 г., — что в некоторых полках нашей пехотной лейб-гвардии ротные командиры, також полковые адъютанты и секретари с унтер-офицеров, капралов и солдат, как при отпуске в домы их и при выпуске в другие полки в обер-офицеры, так и при повышении чинов в лейб-гвардии, берут немалые взятки деньгами и другими вещами, и для таких взятков иных и без всяких заслуг, к тому ж и недостойных, по таким страстям и по свойству аттестуют и своим полковым командирам представляют, а чрез такие их происки чести достойные люди в нестерпимой обиде остаются и охоту к службе теряют, понеже многие из шляхетства, лет по 15 и по 20 будучи в солдатах, приходят в крайнюю слабость и нерадение…» Государыня велела штаб-офицерам всех полков допросить своих получивших отпуска и чины подчинённых, дабы те при условии прощения признались, давали ли взятки. Но «ежели они неправду покажут, или запираться будут, а после в том обличены будут, тогда они, яко преступники наших указов, судимы и истязаны быть имеют».[1063] Особого результата эта акция, кажется, не имела. Более того, государыня была весьма огорчена, что конфискованное имущество растратившего и похитившего полковые средства секретаря Преображенского полка Ивана Булгакова (он забрал более 10 тысяч рублей) даже не продано, и приказала взыскать утраченную сумму со всех офицеров полка, для чего раздать им «пожитки» Булгакова для продажи.[1064]

В августе 1736 г. преображенский солдат Еремей Олонский утащил с пожарища чей-то котёл, но был пойман коллегами-измайловцами. Военный суд решил, что вор достоин казни; но обер-аудитор признал, что украденное слишком «малой цены», и своей «ревизией» предложил иное наказание — «жестокое гонение спицрутен». Анна согласилась: «Учинить по ревизии». На том же столичном пожаре два преображенца из дворян — Евстигней Сайков и Захар Заболоцкий — увидали, что, когда «горел Мытный двор» на Мойке, купцы стали прятать деньги и товары в воду, и стащили у них мешок со 100 рублями, но попались с похищенным конногвардейскому патрулю. Приговор был «гонять спицрутен» шесть раз через батальон и сослать в оренбургский гарнизон — и государыня согласилась со строгим наказанием дворян-воришек.

Туда же, в башкирские степи, отправились преображенские гренадёры Панкрат Смагин и Герасим Пожидаев, продавшие гардемарину Никите Пушкину не принадлежавшего им солдатского сына Дмитрия Онофриева за 13 рублей, да ещё и указавших в купчей цену в 5 рублей, чтобы пошлина была меньше. Судя по судебным делам, «бизнес» по продаже подставных лиц «по общему с ними согласию» являлся фирменной проделкой столичных гвардейцев, а покупатель терял деньги, когда купленный «хлопец» бежал или оказывался не тем, кого продали по документам. Следствие установило, что Смагин однажды уже продавал своего дворового, которого сам же подговорил бежать и спрятал у себя в деревне. Полковница же решила наказать и незадачливого пострадавшего: Пушкин получил с виновных не 13, а 5 рублей — ту сумму, которую согласился написать в купчей.

В январе 1740 г. возникло следствие о взятке в два ведра вина и двух гусей, которую будто бы дали трое служивых московского батальона капитану Ивану Изъединову, чтобы избежать штрафа за драку. Капитан подношение отрицал и был готов «очиститься присягою», но государыня не стала позорить ветеранов-гвардейцев и велела «уничтожить» дело.[1065] Но с неисправимыми преступниками она поступала сурово. В 1736 г. солдат Фёдор Дирин, возвращаясь с караула в Адмиралтействе, ухитрился украсть пудовую свинцовую плиту и спрятал её, «завертев в постелю». Солдат оказался рецидивистом — в прошлом году украл у товарища рубашку, затем клещи и молот с наковальней из кузницы, а до того загулял в отпуске на целых пять лет! Суд не нашёл смягчающих обстоятельств, и государыня не пожалела вора: 14 июля гвардеец был повешен.[1066] Приговорила Анна к смерти и взяточника, поручика Матвея Дубровина, в качестве милости разрешив его «от бесчестной смерти уволить, а вместо того расстрелять».[1067] Но она вошла в положение преображенского штаб-лекаря, убившего напавшего на него грабителя, и признала невольного убийцу невиновным.

С годами Анна стала менее прилежна к делам, и вопросы решали уже кабинет-министры; так, в 1738 г. они сделали подпоручиком обиженного своим непроизводством при отставке преображенского каптенармуса Адриана Кузнецова; отпускали гвардейских солдат и унтер-офицеров «в домы» и представили в подпоручики трёх капралов; они же решали, кого из гвардейцев определить в рижские гарнизонные полки «на вакансии в штаб- и обер-офицеры».[1068] Подписи кабинет-министров Остермана и Черкасского стоят под резолюцией о битье кнутом и отправке в Выборгский гарнизон семёновского солдата Ивана Семёнова за попытку побега и изготовление фальшивого паспорта. Они же решили 15 октября 1740 г. повесить неисправимого вора, солдата из ямщиков Сидора Шалина; в это время Анна Иоанновна уже находилась на смертном одре.[1069]

Конечно, доклады по полкам и соответствующие предложения «сочинялись» министрами или гвардейским начальством, которое при пополнении частей рядовыми иногда могло обходиться и без высочайшей санкции. Но Анна властно вмешивалась в дела: на докладе А. И. Ушакова от 25 апреля 1740 г. о количестве мушкетёров и гренадеров в Семёновском полку она наложила резолюцию: «Без докладу впред на убылые места не записывать».[1070] Государыня не всегда «штамповала» поданные ей бумаги — в августе 1740 г. она повелела произвести в том же полку в прапорщики не представленного к повышению сержанта Василия Соковнина, а его сослуживца Михаила Сабурова как побывавшего на войне; в других случаях она не объясняла сделанных ею замен. «…на Обухова место произвесть Николая Самарина, на место князь Александра Голицына Григорья Темирязева», — собственноручно написала Анна, утверждая приказ о переводе на «убылые места» по Преображенскому полку 31 января 1739 г.[1071] Списки новых солдат, принятых в гвардию по итогам дворянских смотров, министры Кабинета несли ей на утверждение; так, Анна лично определила в солдаты гвардии будущего знаменитого полководца П. А. Румянцева. В августе 1740 г., вернувшись из Петергофа, Анна обратила внимание, что солдаты небрежно счищают кору с пригнанных по Неве для строительства казарм брёвен, и распорядилась не «засаривать» реку.[1072]

Порой государыня интересовалась даже судьбой отдельных солдат, особенно если они «отличились» какими-то нарушениями. Так в июле 1735 г. она повелела министрам заняться делом «плута Василия Одинцова». Проворовавшегося артиллериста, «не ведая о том его худом состоянии», приняли в Конную гвардию, но «когда в том полку о том его воровстве известно учинилось, тогда отослан он для определения в полки, в Военную коллегию и определён был в Ингерманландский пехотный полк, где явился паки в воровстве и из-под караула бежал». Недовольная императрица потребовала от командиров непутёвого солдата «оное дело розыскать и исследовать обо всём обстоятельно».[1073] Не раз звучало в полках и грозное «слово и дело», за которым следовали «розыск» и наказание виновных в оскорблении величества или других преступлениях по «первым двум пунктам».

При Анне гвардейцы, как и прежде, стояли на караулах в Адмиралтействе, Петропавловской крепости, Сенате, Военной коллегии и Тайной канцелярии, а также у полковых изб и на квартирах у генералов, гвардейских штаб-офицеров и иностранных посланников. «В неделю по дважды» полкам было приказано обучаться строевым экзерцициям — так чтобы «солдаты оказывали приёмы и делали вдруг и бодро, и стояли прямо, а не согнувшись, також смотреть, чтобы шли плечом к плечу и ружья несли круче, ступая разом, и головы держали прямо». Конногвардейцы, помимо того, должны были «прямо и бодро» сидеть в седле и ехать «человек за человеком ровно, примкнув колено с коленом». Полки регулярно проводили учения, на которых порой присутствовала сама государыня.[1074]

Императрица держала гвардию под контролем и сумела обрести в новых полках надёжную опору. Но на смену не задумывавшимся о «политике» старым служакам приходило новое поколение, которое уже видело, как решается судьба трона после ухода великого императора. Со временем гвардейцы осознали себя «делателями королей». Менялся и круг их интересов: тот же поручик Благово интересовался не только «постройкой» мундира, учениями, куртагами и домашним припасом, но и покупкой картин и книг, в том числе известного политического сочинения: «Пуфендорфия в десть дана 2 ру[блей]».[1075] В последующих «дворских бурях» мы увидим в качестве лидеров и младших офицеров, и даже солдат. Как только грозная Анна Иоанновна умерла, оставив регентство при младенце-императоре Иване Антоновиче своему фавориту герцогу Бирону, недовольство в полках обернулось участием гвардейцев в очередных переворотах.

В целом предпринятая масштабная перетряска основных государственных структур была проведена успешно, хотя и не исключала появления недовольства. Новая императрица и её советники сумели навести порядок в высших эшелонах власти и получить реальную военно-политическую опору в лице «новой» гвардии. Именно эта «работа с кадрами» (а не пресловутое «засилье иноземцев») придала правлению Анны Иоанновны стабильность. Однако такой ли уж грозной силой обладал новый режим?

300 лет назад самодержавная власть куда больше опиралась на традицию, чем на всепроникающую бюрократию. К 1725 г. император располагал примерно двумя тысячами чиновников в Сенате, центральных коллегиях и канцеляриях; таким же было количество служащих на местах. Всего же, по данным обер-прокурора Сената И. К. Кирилова, во всей империи в 1725 г. в системе управления были заняты 1189 «управителей» — классных чиновников и 3 685 «приказных» на 16 миллионов населения.[1076] В итоге (с учётом того, что основные кадры аппарата были сосредоточены в столицах и крупных городах) получается, что один более или менее грамотный приказный приходился приблизительно на 10 тысяч простых обывателей. Для сравнения, в соседней Пруссии времён «короля-солдата» Фридриха-Вильгельма I (1713–1740) на три миллиона населения было две тысячи управленцев, то есть один чиновник на 1500 подданных.[1077]

Неквалифицированные и малочисленные «управители» и «канцеляристы» еле справлялись с обилием текущих местных дел и потоком запросов и требований из центра и с трудом воспринимали новые канцелярские формы и лексику, что породило даже пародии на них.[1078]

О канцелярское «безлюдство» разбивались все попытки оперативно получить требуемую информацию. Так, в апреле 1727 г. Сенат констатировал, что присланные из центральных учреждений данные о приходе и расходе денег ещё за 1724 г. оказались «с поданными ведомостями из Камор-колегии несходственны, ибо в ведомостях Камор-колегии показано в отпуску много, а в ведомостях оных колегей и канцелярей в приходе того менше, а в других ведомостях показано в рентереи в отдаче болше того числа, что по ведомости Камор-колегии показано в приёме…» Приказание исправить ведомости осталось невыполненным; в конце концов Сенат постановил вернуть все «несходственные» документы в Камер-коллегию, чтобы она «учинила верные ведомости».[1079]

Собранные для Верховного тайного совета сводные данные показывают, например, что к сентябрю 1727 г. подушные деньги за январскую треть этого года были доставлены только из 61 полка, а от 68 полков рапорты ещё не поступали. Вместо ожидаемых по смете 574 331 рублей были получены только 394 375; недостачу сборщики объясняли «совершенной пустотою», «скудостью», «дряхлостью и малолюдством» плательщиков или их «ослушанием». Военная коллегия оправдывалась: полковые власти не присылали рапортов аж с 1725 г., несмотря на отправку на места только за несколько месяцев 1726 г. шести указов с угрозами «судить и по суду штрафовать».[1080]

За сотни и тысячи вёрст от Петербурга воеводы и прочие должностные лица становились совершенно неуправляемыми. Единственная за всю «эпоху дворцовых переворотов» сенатская ревизия графа А. А. Матвеева вскрыла по центральным провинциям огромные «упущения казённых доимков» (170 тыс. рублей только по одной Владимирской провинции), бездействие судов и произвол «особых нравом» начальников.[1081] «Непостижимые воровства и похищения не токмо казённых, но и подушных сборов деньгами от камериров, комиссаров и от подьячих здешних я нашёл, при которых по указам порядочных приходных и расходных книг здесь у них отнюдь не было, кроме валяющихся гнилых и непорядочных записок по лоскуткам», — такой увидел Матвеев реальность новых учреждений.[1082] Их чиновники сами перешли в наступление — обвинили комиссию в «неправедном суде»; в борьбе с ними ревизор быстро изнемог и уже в марте 1727 г. стал просить об отставке.

Но даже законопослушное начальство не могло реально контролировать повседневную жизнь населения. Значительная часть подданных «регулярной» империи жила будто бы в ином мире (иногда — в прямом смысле: в надёжно укрытых от воевод и духовенства скитах и общинах) со своими традициями, законами и авторитетами. Пока в Петербурге менялись цари и министры, в этом мире кипели свои страсти и заключались свои союзы — например, «между Андреем Дионисьевичем (главой старообрядческой Выговской пустыни. — И.К.) и Фёдором Калинтьевичем, настоятелем ярославских стран; от страны же Польская почтеннейшим настоятелем Егнатием Трофимовым учинён вечный мир в лето 1727 августа 5 дня», упоминаемые в одном из раскольничьих сочинений XVIII в.[1083]

Отсутствие кадров усугублялось колоссальными расстояниями, где связь между редкими ячейками административной сети осуществляла целая армия курьеров. Их число (2 217 унтер-офицеров и солдат), приведённое Кириловым, хотя и равно количеству всех провинциальных служащих, но явно занижено, поскольку автор не даёт сведений по нескольким губерниям (Казанской, Астраханской, Архангельской) и, возможно, включает в перечень только «штатных» лиц, занятых на этой службе. В 1732 г. Сенат полагал, что необходимо привлечь к этой деятельности ещё 4 038 человек, чтобы с прежними они составили 5488 рассыльщиков, необходимых для работы государственной машины.[1084] На деле к фельдъегерской работе привлекалось огромное количество всякого служилого люда, прежде всего гвардейские и армейские солдаты и офицеры. Жизнь многих из них так и проходила на бесконечных дорогах империи, где некоторые гонцы навсегда пропадали «безвестно».[1085]

Только из одного дела о рассылке императорского указа от 7 сентября 1727 г. о «неслушании» никаких распоряжений Меншикова следует, что 3 345 печатных распоряжений об этом повезли во все концы страны сотни курьеров: несколько десятков из Санкт-Петербурга, а остальные — из Москвы и других губернских центров. На доставку даже столь важных бумаг в старую столицу требовалась неделя (прибыли 16 сентября); а на окраины европейской России они приходили примерно через месяц: в Симбирске указ был получен 3 октября, на Дону — 7 октября, в Уфе — 8 октября. С уведомлением о получении местные власти не торопились и отправляли рапорты с ближайшей оказией. В данном случае такие расписки пришли в Петербург через два месяца (из Уфы и Симбирска — 9 декабря 1727 г.), когда сам светлейший князь давно уже находился в ссылке и исполнение указа потеряло всякий смысл.[1086]

Темпы доставки корреспонденции на протяжении столетий почти не менялись: в XVII столетии почта из Москвы в Архангельск тоже двигалась со скоростью 10 вёрст в час, т. е. при непрерывной езде гонец в сутки мог одолеть максимально 240 вёрст. Только в следующем веке некоторое улучшение дорог позволило фельдъегерям Николая I покрывать расстояние в 300–350 вёрст в сутки со страшным напряжением сил и опасностью для жизни. «Приходилось в степях, при темноте, сбиваться с пути, предоставлять себя чутью лошадей. Случалось и блуждать, и кружиться по одному месту. По шоссейным дорогам зачастую сталкивались со встречным, при этом быть только выброшенным из тележки считалось уже счастием. Особенно тяжелы были поездки зимою и весною, в оттепель; переправы снесены, в заторах тонули лошади, рвались постромки, калечились лошади», — вспоминал тяготы службы старый фельдъегерь в середине XIX в.[1087]

Что же изменилось при Анне? После коронации, в июне 1730 г., была объявлена программа реформ. Серия именных указов предусматривала скорейшее окончание составления нового Уложения, учреждение комиссий для рассмотрения состояния армии «без излишней народной тягости» и «сочинения» новых штатов государственных учреждений, разделение Сената на департаменты. Эта программа осталась нереализованной; но даже её выполнение означало бы только консервацию созданной Петром I системы с некоторой корректировкой, однако без каких-либо принципиальных изменений, в чём согласны историки разных поколений.[1088]

Это означало, с одной стороны, частичные уступки «шляхетству» и его социальным требованиям. Был уничтожен петровский закон о единонаследии, а затем открыт Сухопутный шляхетский кадетский корпус для подготовки из дворянских недорослей офицеров и «статских» служащих. В 1731 г. в поисках лучшей системы «произвождения» правительство восстановило отменённую при Екатерине I практику баллотирования в первые обер- и штаб-офицерские чины в армии. В первые годы царствования Анны помещичьи крестьяне потеряли право приобретать земли в собственность, им было запрещено брать откупа и казённые подряды. «Слёзные и кровавые подати» заставляли крестьян бежать за рубежи государства, в Польшу, или оказывать сопротивление властям и составлять разбойничьи «партии».[1089] С другой стороны, все поползновения дворянского «общенародия» на участие во власти (предложения проектов 1730 г. о выборности должностных лиц в центральных учреждениях и губерниях) были отвергнуты.

Однако представления о «кровавом терроре» и многотысячных жертвах пыток и доносов в годы «бироновщины» явно преувеличены.[1090] Неплохо сохранившийся архив карательного ведомства показывает, что Тайная канцелярия была вовсе не похожа на аппарат соответствующих служб Новейшего времени с их разветвлённой структурой, многотысячным контингентом штатных сотрудников и нештатных осведомителей. В послепетровскую эпоху она являлась скромной конторой, не имевшей местных отделений и профессиональных «шпионов». В конце царствования Анны в ней несли службу секретарь Николай Хрущов, четверо канцеляристов, пятеро подканцеляристов, трое копиистов и «заплечный мастер» Федор Пушников. Через 20 лет, в 1761 г., штат даже уменьшился до 11 человек и годовой бюджет сократился с примерно 2 100 рублей до 1 660 рублей при прежних ставках: новый палач Василий Могучий получал, как и его предшественник, 15 рублей жалованья. Такой же штат (14 человек) с такими же расходами имелся и в московской «конторе» Тайной канцелярии.

Малочисленный штат был занят преимущественно бумажной работой: составлением и перепиской протоколов, допросов и докладов. Доставкой подозреваемых и преступников занимались местные военные и гражданские власти. Основную же работу по охране «колодников» в Петропавловской крепости (где помещалась и сама канцелярия) выполняли офицеры и солдаты гвардейских полков. Они должны были держать заключённых «в крепком смотрении»; следить, «дабы испражнялись в ушаты, а вон не выпускать»; допускать на свидания родственников и надзирать, чтобы жёны «более двух часов не были, а говорить вслух». Они же выдавали узникам «молитвенные книжки» и «кормовые деньги» (у кого они были); иные арестанты с голоду не доживали до решения своих дел.[1091]

Во главе этого учреждения при Анне стоял новый — точнее, старый — начальник А. И. Ушаков: вчерашний опальный гвардеец, подписывавший ограничительные проекты в феврале 1730 г., стал необходимым и верным слугой императрицы. Власти, как и при Петре, использовали силу массового доносительства в качестве инструмента «обратной связи» с массами подданных. Указы прямо предписывали доносить на ближнего «без всякого опасения и боязни того ж дни. А если в тот день за каким препятствием не успеет, то, конечно, в другой день», ибо «лучше донесеньем ошибиться, нежели молчанием». Изымая дела «по первым двум пунктам» из компетенции местных властей, правительство поддерживало авторитет и веру в справедливость царской власти. В результате крестьяне и посадские часто придавали этим пунктам иное толкование и стремились таким путём сообщить о произволе и воровстве местных чиновников.[1092]

Большинство обычных дел по обвинению в неосторожной болтовне, не представлявших, с точки зрения опытных следователей, опасности, заканчивалось для обвиняемых — особенно если те не запирались, а сразу каялись в «безмерном пьянстве», — сравнительно легко: поркой и отправкой к прежнему месту жительства или службы. Документы петербургской Тайной канцелярии зафиксировали в «имянных списках» за период с 1732 по 1740 г. включительно поступление 3 141 человека: в 1732 г. в ведомство Ушакова попали 277 подследственных, в 1733-м — 325, в 1734 — 269, в 1735 — 343, в 1736 — 335, в 1737 — 580, в 1738 — 361, в 1739 — 364 и в 1740 г. — 287 человек.[1093] Учёт был не очень точным, поэтому данные нужно корректировать с помощью других источников — например, комплекса дел «о лицах, суждённых в Тайной канцелярии за ложное оказывание «слова и дела». Но в целом число пропущенных «колодников» невелико, хотя записные книги не содержали имён подследственных, которые не присылались в Тайную канцелярию, а допрашивались на местах. Всего за царствование Анны Иоанновны к политическим делам оказались прикосновенными (в разном качестве) 10 512 человек, осуждено — 4 827, а в ссылку отправились всего 820 преступников.[1094]

Что же касается конкретных случаев репрессий, то документы о конфискованном имуществе показывают, что имения и дворы отбирались по тем же причинам, что и ранее: за невыполнение подрядных обязательств, долги по векселям, «похищение казны». Трудно считать жертвами «бироновщины», например, московского «канонира» П. Семёнова, сбывавшего «налево» гарнизонные пушки, или разбойничавшего на Муромской дороге помещика И. Чиркова.[1095]

Мрачная «социальная репутация» правления Анны Иоанновны в немалой степени была вызвана не столько масштабом репрессий, сколько тем, что под них нередко попадали представители благородного сословия, которых прежде всего и подозревали в неблагонадёжности. Из 128 важнейших судебных процессов её царствования 126 были «дворянскими», почти треть приговорённых Тайной канцелярией принадлежала к «шляхетству», в том числе самому знатному.[1096] Расправа с кланом Долгоруковых и прочие громкие «дела» показали, что государыня всё помнит и не спускает даже малейших проявлений «своеволия». Однако при Анне Иоанновне доставалось и представителям рядового «шляхетства» (из 646 дел «благородных» они фигурировали в 520) страдали за куда менее важные «вины» — в основном в виде «непристойных» бранных слов.

«В 737-м: отставного секунд-маиора Протасьева жена Анисья Матвеева кнутом, в Сибирь; ссылной в Сибирь бывшей аудитор Афонасей Кастамаров кнутом с вырезанием ноздрей, в Оренбург; бывшей инзарской воевода Пётр Арбенев плетми, в Оренбург; бывшей советник Тимофей Тарбеев плетми, в Комчатку» — так выглядят списки наказанных и осуждённых к ссылке «клиентов» Тайной канцелярии 1737 г. Другим повезло больше — они были сосланы «без наказания» и получили не каторжную работу: «…бывшей советник Иван Анненков в Сибирь к делам; асессор Костянтин Скороходов в Азов к делам же; бывшего советника Тарбеева дети: Пётр в Сибирь в тамошние полки капитаном, Иван в Оренбурх порутчиком». Вместе с ними в оренбургские степи, в Сибирь, на Камчатку отправились «пошехонский дворянин» Василий Толоухин, отставные прапорщики Пётр Епифанов и Степан Бочкарёв, «недоросли» Иван Буровцев и Григорий Украинцев, драгун князь Сергей Ухтомский, отставной поручик Ларион Мозолевский, подпоручик Иван Новицкий, капитан Терентий Мазовский, майор Иван Бахметьев и многие другие российские дворяне.[1097]

Прямых отражений в народных «толках и слухах» два государственных переворота 1730 г. не нашли — они были, согласно известной формуле, «страшно далеки от народа». Пожалуй, только одно дело привлекло внимание самого Ушакова, который лично присутствовал при допросах. Дьякон из городка Велье Псковской провинции Осип Феофилатьев вместе с развозившим указы о новой присяге «мужиком» Иваном Евлампиевым истолковали это так: «Выбирают-де нового государя». Подобные разговоры, как показало следствие, обвиняемые вели со многими обывателями — все они отправились в Сибирь.[1098]

Дворяне были недовольны отсутствием ощутимого расширения своих привилегий, тяжёлой службой, ответственностью за выплату податей их крепостными. Но дела Тайной канцелярии показывают, что все эти сугубо российские проблемы не связывались в их сознании с каким-либо «иноземным засильем» и не порождали «патриотического» протеста.[1099]

Начало правления Анны вызвало политические проекты не только «вверху», но и «внизу»; последние дошли до нас в делах Тайной канцелярии. 18 июля 1733 г. в «летний дом» императрицы в Петергофе явился сенатский секретарь Григорий Баскаков и потребовал вручить его бумаги императрице. Чиновника задержали и даже полагали «в уме повредившимся», тем более что, по отзывам сослуживцев, он «весьма пил». В адресованном императрице сочинении автор сокрушался об «умножении различных противных Богу вер» и для их искоренения призывал «идти с войною в Царьград». Но далее речь шла уже о вполне конкретных непорядках: «несходстве» финансовых документов, «неправом вершении дел» и «страждущей юстиции». Секретарь предлагал приучать молодых дворян к «доброму подьяческому труду», для чего следовало иметь при коллегиях 60 человек «юнкоров» под началом опытного приказного, который учил бы «шляхтичей» канцелярским премудростям на примерах конкретных дел.[1100] После рассмотрения дела в Кабинете секретарь был освобождён без наказания — ведь и самим министрам были не чужды планы завоевания «Царьграда».

Другой прожектёр, «распопа» Савва Дугин, был из породы правдолюбцев. Ещё в 1728 г. он доносил о злоупотреблениях управляющего Липецким заводом; затем отправлял свои сочинения в Синод, где они были признаны «враками», и в конце концов угодил на каторгу — но не успокоился и продолжал писать, страстно желая, чтобы государыня прочла его «тетрати». В сочинениях, написанных в том же году, что и дворянские проекты, Дугин обличал обычные для того времени церковные непорядки — невежество и пьянство священников и «сребролюбие» епископов, предлагал священников «отставлять» от прихода и повсеместно «запретить, чтоб российский народ имел воскресный день в твёрдости, тако же и господские праздники чтили».

Но далее «распопа» «дерзнул донесть, в какой бедности, гонении и непостоянстве и во гресех и в небрежении указов и повелений находитца Россия» из-за лихоимства больших и малых властей, неблагочестия, воровства, чрезмерно тяжёлых наказаний за «малые вины». Для борьбы с этим злом бывший священник предлагал, чтобы «едва бы не во всяком граде был свой епископ» для просвещения как духовенства, так и паствы. Прокуроров следовало «отставить» по причине их бесполезности; воевод же не оставлять в должности более двух-трёх лет, а администрация при них должна быть выборная: «по 10 человек для розсылок и наряду по неделе по очереди». Дугин требовал введения принципа неприкосновенности личности: «без вины под караул не брать»; наблюдать за охраной прав граждан должен был местный протопоп. «Распопа» предлагал вообще отменить телесные наказания: «батожьём бить отнюдь воспретить во всей империи». Он же считал: «быть полутче и народу полезнее», если будет сокращена подушная подать до 50 копеек с души; с дворовых, а также со стариков после 60 лет и с детей до 7 лет её не следует брать совсем, как и с умерших.

Впрочем, расстриженный и сечёный каторжник считал крепостное состояние вполне нормальным явлением. Как и министры Анны, он был озабочен массовым бегством крестьян, для борьбы с которым предлагал сочетать экономические и «наглядные» меры. Так, за выдачу и привод беглых нужно учредить премию в 5 рублей, а самим беглым в качестве наказания отсекать большой палец на ноге и «провертеть» ухо; пойманным же во второй раз рубить ноги, «а руками будет на помещика работать свободно». В застенке Дугин ни в чём не винился, а, напротив, собирался продолжить свой трактат и объяснить Анне, «каким образом в рекруты брать и как в чины жаловать, и каких лет в службе быть», — но не успел: 4 апреля 1732 г. он был казнён на Сытном рынке столицы.[1101]

Изложенные в этих проектах мысли касались тех же проблем, которые волновали «шляхетское» общество в 1730 г. Но новая власть не была намерена поощрять подобную инициативу. В дальнейшем мы уже не встречаем таких интересных документов по ведомству Ушакова — они заменяются более привычным жанром «подмётных писем».[1102] И уже вполне обычным криминалом были для Тайной канцелярии отзывы о правлении «женского пола» и о том, что государыня «телесно живёт» с Бироном или с «фелтмаршалом графом фон Минихиным».

Не привели к желаемому результату и усилия по составлению новых штатов государственных учреждений. Сенат обсуждал этот вопрос в 1732 г., а потом в 1734-м, после чего он был отложен; только в 1739 г. Сенат передал в Кабинет штаты некоторых коллегий и контор. Кабинет летом 1740 г. вернул указанные документы на доработку, которая так и не закончилась до конца царствования. Как видно из сенатского доклада, при решении этого вопроса ведомственные интересы не допустили централизации: Военная коллегия, Соляная контора, Генерал-берг-директориум, Медицинская коллегия и все дворцовые ведомства получили право самим утверждать свои штаты.[1103]

Правительственные решения, как и прежде, воспроизводили уже такие опробованные меры, как сокращение штатов в коллегиях, слияние учреждений (Берг- и Коммерц-коллегии), уменьшение жалованья «приказным» на треть, выдачу его «сибирскими товарами» или вообще запрещение получать деньги до окончания расчётов с армией.[1104] Такое «удешевление» замыкало порочный круг и оборачивалось хронической нехваткой подготовленных кадров. Остававшиеся чиновники еле-еле могли обеспечить текущее управление и не имели возможности заниматься собственно выработкой государственной политики — для этого постоянно приходилось создавать вневедомственные комиссии.[1105]

Выход из этого тупика обычно отыскивался по принципу «тришкина кафтана»: приказных забирали из одного места и перебрасывали в другое, где в данный момент нужда в них была самой острой. Поэтому случались ситуации, когда первые сановники империи лично перемещали подьячих из Ямской канцелярии в Тайную или решали, где именно надлежит работать секретарю Петру Зелёному, поскольку на него претендовали сразу две конторы. В итоге поступали мудро: «в Провиантской канцелярии… быть в неделе по 2 дни, а прочие 4 дня быть в Генеральном кригс-комиссариате».[1106]

Донесения в Кабинет больших и маленьких администраторов по-прежнему содержат одни и те же жалобы на нехватку «подьячих».[1107] На просьбы о пополнении штата учреждений Кабинет неуклонно отвечал отказом — присылать было некого. Обычные наказания в виде штрафов, кажется, никого уже не пугали. Посланные для «понуждения» чиновников к скорейшему исполнению столичных приказов и «сочинению» необходимых справок и отчётов сообщали, что «секретари и приказные служители держатся под караулом без выпуску». То же иногда приходилось делать и их начальникам (как новгородскому вице-губернатору Бредихину) или платить немалые штрафы (по 50–100 рублей); но дело с места не двигалось: бывалые «подьячие» подобные начальственные наскоки «ни во что считали», а экономию на их жалованье с лихвой восполняли за счёт просителей. Проблемой оставался и уровень подготовки чиновников.

Хранящиеся в Герольдмейстерской конторе составленные в 1737–1738 гг. по указу Кабинета списки секретарей и канцеляристов коллегий и других центральных учреждений с краткими служебными характеристиками десятков низших чиновников представляют коллективный портрет российского «приказного». Конечно, в рядах бюрократии среднего и высшего звена были и заслуженные люди, прошедшие огонь и воду военных кампаний и бесконечных командировок, например секретарь Военной коллегии Пётр Ижорин. Ему и другим чиновникам посвящены весьма похвальные отзывы: «служит с ревностию», «безленостно» и «в делах искусство имеет».

Но рядом с ними встречаются иные характеристики: «пишет весьма тихо и плохо»; «в делах весьма неспособен, за что и наказан»; «стар, слаб и пьяница»; «в канцелярских делах знание и искусство имеет, токмо пьянствует»; «всегда от порученных ему дел отлучался и пьянствовал, от которого не воздержался, хотя ему и довольно времяни к тому дано», и т. п. Последняя «болезнь» являлась чем-то вроде профессионального недуга канцеляристов, от которого пользовали обычным «лекарством» в виде батогов. Особо отличались неумеренностью приказные петербургской воеводской канцелярии, где в 1737 г. за взятки и растраты пошли под суд 17 должностных лиц. Из данных служебных характеристик следует, что в пьянстве «упражнялись» 2 из 5 канцеляристов, оба подканцеляриста и 13 из 17 копиистов; последние не только ударялись в загул, но ещё и «писать мало умели».[1108] Даже начальник всей полиции империи вынужден был просить Кабинет прислать к нему в Главную полицеймейстерскую канцелярию хотя бы 15 трезвых подьячих, поскольку имеющиеся «за пьянством и неприлежностью весьма неисправны».[1109]

На какие доходы можно было пьянствовать? Только старшие чиновники — секретари и обер-секретари — получали более или менее приличные деньги (порядка 400–500 рублей в год, а наиболее заслуженные, как упоминавшийся Петр Ижорин, — 800), сопоставимые с доходами армейского полковника. Оплата труда канцеляриста составляла от 70 до 120 рублей в год; разброс в жалованье самой массовой категории, копиистов, был от 90 до 15 рублей; последняя сумма сопоставима с оплатой труда мастеровых, которым по причине её недостаточности полагался ещё натуральный паёк.[1110] Выходом были «безгрешные» акциденции, «наглые» хищения и более сложные комбинации с неизменным «участием» чиновника в прибылях казны, являвшиеся своеобразной компенсацией низкого социального статуса и убогого материального положения бюрократии.

Пожалуй, только смоленский губернатор А. Б. Бутурлин не только заступился за подчинённых, но и принципиально поставил вопрос о порочности существовавшей системы управления и контроля. В конце 1739 г. он прислал в Петербург один за другим два доклада. В первом губернатор объяснял: после разрешения в 1737 г. коллегиям и конторам штрафовать местные власти последние получили… 54 контролирующие инстанции, каждая из которых посылала на головы губернаторов «угрозительные повеления». Выполняя одно, непременно приходилось откладывать другое; в результате у чиновников «нужнейшие дела из рук выходят и внутренним течением пресекаются»; можно было не выполнять ничего, поскольку штрафы всё равно были неизбежны.

Второй доклад Бутурлина можно назвать трактатом «о изнеможении счетов годовых сочинением» его подчинённых. Прежде всего, требовалось составить месячный «репорт», отправлявшийся не только в Камер-коллегию, но и в Сенат и ещё несколько мест. Затем ответственным за ведение счетов «приходчикам» необходимо было привести в порядок 16 книг («по форме» же надо было 19) по каждому виду денежных поступлений, что «немалое мозголомство приносит от состоящих вновь форм». После чего надо было сдать ещё 4 книги (по недоимкам и по расходам на новый год) своему преемнику вместе с наличной «денежной казной»… и садиться сочинять годовой «репорт». Одновременно приходилось составлять всевозможные отписки и справки по требованию вышестоящих инстанций и прибывающих с очередным «повелением» офицеров под угрозой штрафов и сидения под караулом. В результате подведение финансовых итогов требовало не менее трёх месяцев, в течение которых текущие дела «запускались».[1111] Но это — только в случае, если ответственные за финансовые документы чиновники были живы и здоровы, не угодили уже под следствие и не были отправлены к каким-либо срочным делам налетевшим из столицы гвардейцем.

При такой работе через руки подьячих с грошовым жалованьем проходили порой колоссальные суммы. При несходстве счетов, а особенно при малейшем подозрении начиналась волокита, а иногда и следствие, где виновными в итоге оказывались не начальники, а «стрелочники». Порой даже не отличавшийся милосердием в ту эпоху Сенат просил императрицу простить кого-нибудь из клерков, вроде копииста Алексея Михайлова, который допустил в отчётности по сумме в 600 тысяч рублей «прочет» в 127 рублей и при этом был «нимало не корыстен», а ошибся исключительно «от великого приёма и раздачи суммы» (Кабинет в снисхождении ему отказал).[1112]

Не менее страшно было для приказного попасть под гнев начальства. Только в 1739 г. был окончен суд над каширским воеводой Я. Баскаковым, виновным в убийстве канцеляриста; за то же был вызван к следствию воронежский вице-губернатор Лукин; в том же обвинялся белгородский губернатор И. М. Греков. В Москве же президент Вотчинной коллегии А. Т. Ржевский и секретарь Обрютин прямо в «асессорской камере» избили палками и плетьми канцеляриста Максима Стерлигова, после чего его «содержали в цепях и в железах под коллежским крыльцом» за попытку разоблачения злоупотреблений чиновников Елецкой провинциальной канцелярии.[1113] В столичной Коммерц-коллегии чиновники могли получить «по щекам» или плевок в лицо от вспыльчивого президента П. П. Шафирова; назначенные туда коллежские советники публично спрашивали начальника, «будет ли он до них милостив».[1114]

Повседневную работу государственной машины тормозила недостача средств в нужном месте и в нужное время. Порой срочные расходы (как в 1726 г. на укрепление Кронштадта или в 1730 г. на погребение Петра II) заставляли Сенат и Камер-коллегию посылать гонцов в поисках денег, «где сколько во всех калегиях и канцеляриях и канторах есть». Каким образом потом проходил расчёт между ведомствами и учреждениями, похоже, не было до конца известно никому, как и то, доходили ли деньги по назначению.

Отсутствие «единства кассы» сделало невозможным для современников (и для историков) точно учесть потребности, доходы и расходы отдельных ведомств. Так, в жаловавшейся на недостаточное финансирование Военной коллегии (сами военные оценивали долги государства перед ними за пять лет с 1724 г. в 2 227 057 рублей 57 и ¾ копейки[1115]) «штатская» комиссия князя Д. М. Голицына обнаружила объявлявшиеся каждый год «остаточные» суммы, складывавшиеся из невыплаченного жалованья, «разных сборов», помимо подушной подати, сэкономленных на закупках сумм и т. д., и составившие за три года почти шесть с половиной миллионов рублей, не считая стоимости хранившегося в армейских «магазинах» провианта и фуража.[1116] В декабре 1727 г. Сенат признал, что так и не смог собрать сведения о финансовых распоряжениях Меншикова, и «непорядочные из казны расходы» по приказам уже сосланного вельможи продолжались.[1117]

В июле 1726 г. именной указ Екатерины I даже не требовал, а просил Камер-коллегию составить «табель» приходов и расходов за 1725 г. или «по нужде хотя 1724 или 1723 из сих один которой-нибудь сочинить».[1118] Но при жизни Екатерины этого так и не удалось сделать. На указы Камер-коллегии о взыскании недоимок с мест отвечали (как это сделали в марте 1725 г. комиссар и камерир Севской провинции), что подьячих не хватает даже для текущих дел, а их ещё отнимают «к переписным делам». Внушения из центра — обходиться теми служащими, «кто в оной провинции ныне обретаютца», — как и угрозы штрафов с воевод «по полтине на день», ничего не могли изменить. Камер-коллегия, в свою очередь, получала от Сената выговоры за отсутствие ведомостей и столь же строгие, сколь и неисполнимые требования составить «окладную книгу», то есть роспись доходных статей бюджета, в семь дней.[1119]

Только к осени 1727 г. Камер-коллегия представила полную ведомость расходов за 1724 г., включая мелкие «неокладные» статьи — такие, как выдачу 219 рублей 70 копеек фискалам и «доносителям» или 6 079 рублей на воспитание «беззаконно рождающимся младенцом». Но при этом коллегия так и не нашла точных сведений о судьбе истраченных 233 835 рублей, относительно которых «известий не имеетца и по репортам отдачи не написано».[1120]

Нехватка средств выявилась с первых дней нового царствования. В 1732 г. Сенат подсчитал, что накопившиеся с 1719 г. недоимки составили семь миллионов рублей только по таможенным, кабацким и канцелярским сборам.[1121] По-прежнему оставались запутанными финансовые отношения между учреждениями. Один из докладов Сената от 17 сентября 1732 г. сообщал: Штатс-контора не считает возможным выдать жалованье служащим Ревизион-коллегии, «доколе та контора с Штатс-конторою возымеет счёт». А Штатс-контора вместе с Камер-коллегией не могли выплатить 270 430 рублей на содержание полков в иранских провинциях, поскольку эти чрезвычайные расходы велено было производить из таких же «не положенных в штат» доходов, коих, во-первых, в нужном количестве «никогда в настоящих годах не сбирается»; во-вторых, внештатные доходы уже были расписаны «по посланным указам» на другие нужды.[1122]

Количество таких «неокладных» расходов достигло в 1732 г., по данным за подписью обер-прокурора Сената А. Маслова, 2 740 947 рублей,[1123] что составляло порядка трети расходной части бюджета. Они включали в себя траты не только на войну в Иране, но и, согласно тому же документу, на содержание новых полков гвардии, «пенсии» знатным иностранцам и вдовам иноземцев, находившихся на русской службе, завершение строительства Ладожского канала, ремонт крепостей, «ружные» выдачи церквям и монастырям и прочие большие и маленькие выплаты. От года к году суммы менялись, но неуклонно имели тенденцию к увеличению.

Расходы на Низовой корпус не прекратились и после вывода его из Ирана, поскольку полки не были расформированы. Военные требовали денег, Кабинет распорядился их выплатить. Но в ответ Штатс-контора разъяснила, что сами же кабинет-министры велели содержать эти части за счёт «таможенных доходов», а также поступлений с Украины и других «остаточных» статей; но теперь «вышеписанных доходов деньги в Статс-контору не приходят». Далее контора напоминала, что по прежним указам доходы от продажи казённых железа и меди остаются в Коммерц-коллегии, от торговли ревенем — в Медицинской канцелярии; к тому же идёт война и все свободные средства уходят на «турецкий фронт».

На такое разъяснение министры обиделись («из того ничего подлинного выразуметь невозможно»), но смогли только порекомендовать «изыскать способы» раздобыть деньги совместно с Сенатом. Опытные сенаторы, постоянно сталкивавшиеся с подобными заданиями, выход нашли. В Петербурге обнаружили 15 тысяч рублей, из московских канцелярий и контор выгребли ещё 35 тысяч, а затем взяли «заимообразно» из Монетной конторы 50 тысяч и в итоге обеспечили текущие выплаты.[1124]

Несовершенство налоговой службы и децентрализация сбора и расходования средств порождали ситуации, когда все участвовавшие стороны были правы и найти виновного было невозможно. Опытный начальник Штатс-конторы Карл Принценстерн, несмотря на «наижесточайшие» указы и выговоры, возглавлял ведомство с петровских времён до своей смерти в 1741 г. — вероятно, как раз потому, что был способен ориентироваться в дебрях ведомственных касс и «доставать» необходимые суммы.

Неудивительно, что правительство Анны намеревалось ликвидировать финансовую неразбериху. Прежде всего, власти намеревались ужесточить сбор налогов и взыскать недоимки. В 1730 г. перед Сенатом была поставлена задача составить «государственную о всех доходах книгу». Третьим направлением «битвы за финансы» стали попытки проконтролировать прежние расходы путём проверки счетов всех учреждений.

Однако принципиальные основы петровской финансовой системы были сохранены, даже возобновлён сбор подати при помощи военных команд по петровскому «Плакату» 1724 г. Через год военные приступили к сбору недоимок: «В случае непривоза денег в срок полковники вместе с воеводами посылают в незаплатившие деревни экзекуцию». Но в 1736 г. эта практика была опять отменена: взятки и злоупотребления сборщиков росли вместе с недоимками. Ужесточение сбора, помимо прочего, означало и наступление на интересы дворянства, поскольку виновными в неуплате подати крестьянами по закону становились их владельцы. Составленная в 1737 г. по требованию Кабинета «Ведомость о имеющемся недобору на знатных и других» показала, что первыми неплательщиками оказались… кабинет-министр А. М. Черкасский (недоимка в 16 029 рублей), сенаторы (7 900 рублей), президенты и члены коллегий (16 207 рублей), генералитет (11 188 рублей) и прочие «знатные» (445 088 рублей).[1125] В итоге кампания закончилась неудачей, тем более что в голодные 1733–1734 гг. недоимки стали расти.

Завершение «окладной книги» было перенесено сначала на 1732 г., потом на 1733-й, а затем тянулось вплоть до конца царствования Анны, тем более что многие присланные с мест ведомости сгорели в московском пожаре 1737 г.[1126] В августе 1740 г. Кабинет признал, что с делом «исправиться невозможно», и точного срока больше не назначал, а лишь напоминал о необходимости закончить работу в обозримом будущем.[1127]

В исследовании, специально посвящённом состоянию финансов в царствование Анны, также отмечалась безуспешность усилий правительства в этой сфере. Автор объяснял её, прежде всего, некомпетентностью провинциальных администраторов, которые «не могли и не умели составить бухгалтерской отчётности».[1128] Однако изучение материалов Кабинета министров показывает, что были и другие причины.

Сенат и Кабинет столкнулись с настоящей системой саботажа правительственных инициатив по наведению порядка в этой сфере. Ревизион-коллегия в мае 1732 г. докладывала: коллегии и конторы прислали счета «неисправные», из которых «о суммах приходу и росходу видеть было нельзя». Далее перечислялись уловки, при помощи которых достигался этот эффект: чиновники ссылались на исчезнувшие документы или на отсутствие ответственного за «счёты» лица, уже давно скончавшегося или отбывавшего наказание; в других учреждениях составлялись бумаги за подписью мелких клерков, а не руководства; третьи действовали по принципу «подписано — и с плеч долой», отказываясь принимать «неисправные» документы обратно. Наиболее невразумительными отчётами отличалось самое затратное военное ведомство: присланные им бумаги оказались «весьма неисправны, а против прихода и расхода написаны недостатки, и в прочем одни с другими смешанные, отчего не только впредь, но ныне произошла камфузия».[1129] Автор должен признать эти выводы справедливыми: при разборе архивных документов финансовой отчётности уразуметь их смысл и систему подачи цифр бывает порой весьма мудрено, а сопоставить с показателями других лет часто невозможно.

Так же тормозилось и составление «окладной книги». На требование Камер-коллегии подать «на каждое место и звание доходам от губернаторов по третям, а о подушном сборе в полгода подробные репорты» чиновники притворялись непонятливыми — или и в самом деле были не в состоянии постичь правила бухгалтерской отчётности. Начальство получало «о таможенных и прочих сборах месячные, а не третные репорты, писанные по прежним формам… а со штабных дворов земские комиссары присылают о подушном сборе полугодовые репорты не по посланным же формам». На посылку же «новых форм» на местах либо вообще не реагировали, либо оправдывались неполучением и действовали по «прежним указам»; либо докладывали, что «в скорости сочинить никоим образом не можно, ибо за раздачами приказных служителей в разные команды и в счётчики, осталось самое малое число». В итоге о доходах «коллегия никакого известия не имеет, и для того генеральной ведомости сочинить не из чего».[1130]

Немногим лучше была ситуация и с расходами. В 1732 г. Сенат смог составить ведомость «окладным» и «неокладным» тратам с 1725 по 1731 г. Эта сводка даёт некоторое представление о наметившейся тенденции сокращения расходов в послепетровской России:[1131]

Однако речь идёт именно о тенденции, поскольку приведённые выше цифры охватывают от половины до трети бюджета. Чиновники Штатс-конторы посчитали даже мелкие расходы — например, на строительство «ердани» на крещенском параде, на содержание «зазорных младенцев» или выплаты «за объявление монстров»; но зато не смогли указать расходы по Военной коллегии и Коллегии иностранных дел за 1730 г. Не всегда приведены данные о расходах на медицину, Морскую академию, сведения о «пенсионах» и выдачах «в тайные и нужные расходы».[1132]

Отсутствие контроля приводило к тому, что уже собранные средства и материальные ценности исчезали неизвестно куда. Хорошо, если такие вещи обнаруживались сразу, как в Новгородской губернии, где по вине «верных сборщиков» в 1736 г. пропали 11 тысяч рублей собранных денег — хотя бы виновные были налицо.[1133] Когда же недостачи обнаруживались через несколько лет, спросить было уже не с кого. Например, фельдмаршал Миних докладывал, что по ведомству его же фортификационной конторы в Выборге кондуктор 3. Маршалков допустил в 1733 г. растрату казённой извести и прочих материалов на 4417 рублей. Выяснилось это только семь лет спустя, когда и сам виновный, и обер-комендант крепости генерал-лейтенант де Колонг уже умерли. Пострадали лишь наследники кондуктора, с которых казне удалось взыскать 65 рублей 15 копеек; за семейство начальника вступился… сам же Миних, оправдывая действия генерала «единой простотой и не довольным знанием приказных порядков».[1134]

Даже когда дело было абсолютно ясным, оно могло тянуться годами, как история дворянина-рядового Ингерманландского драгунского полка Андрея Тяпкина. В 1730 г. он был отправлен в качестве «счётчика» в Белгородскую губернию и должен был доставить из губернской канцелярии в Москву 2 732 рубля 42 копейки. По приезде из суммы «не явилось» 391 рубль и 83 с половиной копейки. Куда и каким образом они исчезли, документы умалчивают; но Тяпкин спорить не стал и в возмещение тут же предоставил… 70 рублей, заявив, что больше у него нет. У виновного описали имение из трёх «жеребьев» и 11 душ в двух деревнях Костромской провинции (как и многие мелкие помещики, драгун владел этими деревнями совместно с другими такими же служивыми) и оценили его в 466 рублей. Затем дело оставалось без движения до 1734 г., когда Тяпкин доложил Сенату, что на имение «купца и закладчика не сыскал», и просил сенаторов самим продать его «жеребьи». В итоге ещё через год Сенат взял эту задачу на себя, а драгун отправился продолжать службу в армии на Украине.[1135] Эта история не только демонстрирует не только весьма либеральное понимание финансовой дисциплины, но показывает, что при неразвитости товарных отношений реализовать на рынке земельную собственность было не так просто. При недостаточном, да ещё и невыдававшемся жалованье даже такие крохотные владения служили источником существования мелкопоместных дворян, для которых так важны были право раздела имущества и отмена петровского единонаследия.

Даже в столице процветали бесхозяйственность и «наглые» хищения. В 1740 г. обнаружились «непорядки» в Канцелярии от строений и в придворной садовой конторе, ранее возглавлявшихся к тому моменту уже покойным гоф-интендантом Антоном Кармедоном. Речь шла о сумме в более чем миллион рублей, по которой не было вообще никакой отчётности, поскольку «приходы и расходы многие чинили по словесным приказам его, Кормедона, и без расписок; и партикулярным людям деньги даваны были на ссуду»; т. е. гоф-интендант годами свободно распоряжался казёнными деньгами, как своими собственными, и раздавал их под проценты.

Следствие сразу обнаружило недостачу около десяти тысяч рублей, но доложило, что для завершения «надлежит со 100 счетов сочинить, а за вышеписанными непорядками и неисправностями оных вскоре сочинить… ни по которой мере невозможно». Анна прикинула, что такие проверки «разве что в 10 лет окончаны быть могут», и велела ограничиться составлением тех счетов, «где можно отыскать виновных», и то лишь таких, которые «сами или их наследники имеют свои имения и, ежели явятся начеты, платить в состоянии».[1136]

Так же случайно раскрылось в 1736 г. дело о воровстве и подлогах чиновников столичной городовой канцелярии, уличённых во взятках с подрядчиков и приписках о якобы проделанных ими работах по благоустройству города. Императрица была возмущена даже не столько тем, что они «сие своё воровство чрез многие годы, не престаючи, продолжали», сколько просьбой Сената о смягчении наказания и невзыскивании «взятков». Рассерженная Анна указала сенаторам: «Разве нагло казну нашу разворовывать не в воровство вменяется?»[1137]

Императрице было отчего сердиться. Попавшие под военный суд 17 обер- и унтер-офицеров были не злодеями-рецидивистами, а обычными русскими служивыми, прежде в финансовых «продерзостях» незамеченными. Действия же их отличались отнюдь не изощрённостью, а, наоборот, какой-то бесхитростной лёгкостью отношения к казённому добру. Бывший у строительства «Триумфальных ворот» капитан Дмитрий Долгой брал с подрядчиков взятки гвоздями, кирпичами и оловянной посудой, а также раздавал казённые «припасы» подчинённым, а сколько — «того не упомнит». Поручик Фрол Бородин при строительстве Зимнего дворца, «не взяв ничего», приписал при приёме шесть лишних брёвен; за 200 пудов несуществующего алебастра взял 20 рублей, а за отсутствующие гвозди — только куль ржаной муки. Цейхквартер Павел Новосильцев, находясь «при строении фейверка», решил поживиться по-крупному — на четыре тысячи рублей. Но поставщики обманули и денег не дали, а служивый согласился вместо целого состояния удовольствоваться «питейными и съестными припасами», четырьмя парами сапог, 30 саженями дров и полутора аршинами бархата.[1138]

Ко всему прочему, деньги можно было просто не платить. Опытные откупщики и иные держатели казённых статей это учитывали и вовремя докладывали, какой именно ущерб они понесли от карантина, военных действий или других непредвиденных обстоятельств, не забывая просить об уменьшении платежей. В других случаях спросить было опять же не с кого. В 1739 г. откупщик московских мостов Степан Буков жаловался Кабинету, что ему приходится возмещать «недобор» в 10 тысяч рублей, поскольку провоз казённых грузов не оплачивается. Незадачливый откупщик сочинил по делу 85 (!) «доношений», но следствие погрязло в межведомственных счётах.[1139]

На практике составить точную картину состояния финансов оказалось невозможно. И дело было не только в хищениях. Деньги (с опозданиями и не полностью) приходили в разные кассы, куда (а иногда совсем не туда же, а в другие места) позднее более или менее успешно доставлялись доимки за разные годы; порой это были весьма крупные суммы — например, 58 тысяч рублей, взысканные гвардейским поручиком И. Егуповым-Черкасским с одной только Нижегородской провинции в 1738 г., или 400 тысяч, пополнившие флотский бюджет и частично возместившие накопившиеся к 1735 г. недоимки в 1 434 961 рубль.

Далее вступала в действие система «заимообразных» зачётов, когда нужные средства изыскивались из сумм другого ведомства и затем годами не возвращались. В 1740 г. за Штатс-конторой числился долг в 500 тысяч рублей, позаимствованных два года назад из Соляной и Монетной контор, который так и не был возвращён. Постоянно конфликтовала с той же Штатс-конторой Военная коллегия. В 1739 г. генералы жаловались на неуплату им «на полки персидского и ландмилицкого корпуса» 710 746 рублей; но штатские чиновники полагали, что должны только тысячу рублей, и платить отказались. Не имевший возможности рассмотреть дело по существу Кабинет, как обычно, отправил бумаги обратно с требованием «учинить счёты» и найти деньги. И, как водится, дело разрешилось компромиссом: Штатс-контора где-то отыскала 200 тысяч рублей, а просьбу выдать недостающее отправила «наверх» — к императрице, лично распоряжавшейся доходами Соляной конторы.[1140]

Власти срочно создали Генеральную счётную комиссию с задачей «ревизии» счетов всех правительственных «мест», начиная с 1719 г. Но гора родила мышь: к 1736 г. комиссия вернула казне 1152 рубля, что, по официальной оценке, было меньше, чем зарплата её персонала за эти годы.[1141] Указ 1735 г. признал неэффективность работы Ревизион-коллегии, в которую прочие учреждения не присылали вовремя счета. Не была преодолена и ведомственная разобщённость: от ревизии были освобождены гвардия и придворные службы; свои счётные экспедиции сохранялись в Военной коллегии, Камер-коллегии по таможенным доходам и при Генерал-кригскомиссариате.[1142] Об успехах работы последних говорит опыт военного ведомства: в августе 1737 г. Кабинет указал, что армейские ревизоры за 7 месяцев проверили только шесть из имевшихся 115 счетов, а остальные 364 ещё не были ими получены.[1143]

Да и как было посчитать расходы, если, удивлялся кабинет-министр П. И. Ягужинский, за год расходных книг «болше 10 тысяч быть имеет» и ещё столько же «счотных выписок». Аппетиты учреждений и соответствующие «неокладные» расходы постоянно возрастали, как можно убедиться на примере Коллегии иностранных дел. Дипломатическое ведомство в 1740 г. указало, что её расходы «выходят более» установленного «оклада» в 20 тысяч рублей: постоянно требовались чрезвычайные суммы на «презенты» чужеземным послам и «пенсии» лицам, оказавшим услуги русскому двору. Немалые средства уходили на приём пышных восточных посольств. Так, дружба нового союзника — иранского шаха Надира — обошлась при приёме его послов в 1736–1739 гг. в 110 тысяч рублей; в 1740 г. содержание и «отпуск» нового посольства Хулеф-мирзы стоили ещё 28 500 рублей.[1144] Крупные суммы шли на дворцовые увеселения; например, этнографический маскарад с «ледяным домом» в 1740 г. обошёлся почти в 10 тысяч рублей.[1145] По данным обер-прокурора Сената А. Маслова, размер таких «неокладных» расходов достиг в 1732 г. 2 740 947 рублей[1146] — порядка трети всего бюджета.

Наконец, центральный аппарат не имел реального представления о количестве и величине сборов, поступавших в казну. Недостатки подушной переписи сказались ещё при жизни её создателя. Но другие поступления учитывались не лучше. Так в 1737 г. Камер-коллегия доложила, что не имеет сведений о количестве кабаков и винокуренных заводов в стране по причине неприсылки соответствующих ведомостей. В ответ Анна гневно выговорила министрам, что «самонужное государственное дело» тянется уже полтора года и конца ему не видно. Нам встретилось в бумагах Кабинета лишь одно упоминание об успехе: в 1739 г. была составлена «генеральная табель» доходов и расходов за один только 1737 г., из которой следовало, что дефицит бюджета насчитывал 619 444 рублей.[1147]

Сенатский доклад августа 1740 г., подводивший итог усилиям по составлению «окладной книги», указал на ещё одну важную причину чиновничьего саботажа: местные начальники не желали показывать «ясного о тех окладах и сборах обстоятельства», поскольку многими «не только в окладе неположенными оброчными статьями секретари и подьячие сами владели, но и из окладных оброчных статей, противно присяге и должности, под видом откупов за собой держали».[1148] Это означало, что имевшиеся в городах и уездах источники казённых доходов — мельницы, рыбные ловли, мосты и перевозы, «отдаточные» казённые земли и т. д. — были успешно «приватизированы» местными приказными; официально же они значились сданными в откуп (за сумму гораздо меньшую, чем реальный доход) или просто лежащими «впусте».

Редкие дошедшие до столичного расследования дела показывали, что в присвоение этих средств была вовлечена буквально вся местная администрация во главе с губернатором. В итоге одного такого расследования оказалось, что оброчная сумма с казённых земель в 1482 рубля превратилась в 162 рубля 71 копейку — именно столько получило государство; остальное пошло в карман белгородскому губернатору И. М. Грекову, заодно «приватизировавшему» обширные сенные покосы. Порой даже гвардейцы, прибывавшие с «понуждениями», не знали, что в таких случаях делать: документацию от них прятали, сам губернатор отправлялся «в поле с собаки», а другие чиновники — «по хуторам своим».[1149]

Установить реальную величину возможных налоговых поступлений можно было только повальной ревизией таких доходных мест с выяснением, сколько их убыло и прибыло, что на деле лежит «впусте» и сколько денег можно реально получить от сдачи каждой мельницы или по другой откупной статье. Но если даже сбор основного прямого налога встречался с трудностями, то решить столь масштабную задачу правительство не имело возможности. В итоге государство получало с таких оброчных статей едва половину предполагавшегося «оклада».[1150]

В политической сфере новый механизм оказался довольно устойчивым, но на управленческом и финансовом поприщах «бироновщина» была столь же неэффективной, как и предыдущая администрация. Напрашивается даже непатриотическая мысль: может быть, для наведения порядка надо было импортировать больше немецких чиновников? Ведь для эпохи «немецкого засилья» их было совсем немного; некоторые из них продолжали успешно служить России и при Елизавете Петровне, как Кейзерлинг или Корф. Не так давно Е. В. Анисимов подсчитал, что в царствование Анны даже наметилась обратная тенденция — уменьшение количества иностранцев на генеральских постах в армии, которые составляли примерно 50 %, по сравнению с 57 % при господстве «русской партии» при Петре II.[1151]

В «статской» службе соотношение было ещё более впечатляющим. Составленный в 1740 г. «Список о судьях и членах и прокурорах в колегиях, канцеляриях, конторах и протчих местах» свидетельствует: на закате «бироновщины» среди 215 ответственных чиновников центрального государственного аппарата «немцев» было всего 28 (по сравнению с 30 в 1722 г.). Если же брать на основании этого «Списка» сопоставимое соотношение по чинам I–IV классов, то на 39 русских приходилось всего шесть иностранцев, то есть чуть больше 15 % — намного меньше, чем в армии.[1152]

Для достижения поставленной Петром Великим цели — создания «регулярного» государства — понадобилась целая эпоха; в рассматриваемый период удалось продвинуть лишь те новации, для осуществления которых «созрели» условия. Так, можно отметить передачу в 1738 г. Коллегии экономии из Синода в Сенат, что означало ещё один шаг в наступлении на самостоятельность Церкви, и назначение прокуроров в коллегии и губернии.

В 1733 г. в 23 российских городах появились полицейские команды, подчинённые Главной полицеймейстерской канцелярии во главе с генерал-лейтенантом В. Ф. Салтыковым. Мы пока не можем ответить на вопрос, насколько петровские реформы с их «ревизией», налогами и солдатчиной ухудшили криминогенную обстановку в стране — это тоже своеобразная цена форсированной модернизации.[1153] Охранять порядок и «благочиние» действительно было необходимо — особенно в крупных городах с наплывом нищих, подёнщиков, «дворовых», слуг и обитателей городского дна. Но и здесь возникали трудности. В 1736 г. Кабинет обратил внимание, что в полицию приходится зачислять строевых солдат и офицеров, тем самым в условиях начавшейся войны увеличивая «некомплект» в полках. Поэтому на практике горожане сами по разнарядке выходили «на дежурство» по охране порядка от воров и грабителей.

Не показывает ли провал финансовой «реформы» нового правительства, что «пересадка» на русскую почву (даже с учётом всех корректив) шведской модели управления при Петре несколько опередила время; что форсированная попытка централизации наткнулась на «недозрелость» государственных и общественных структур? Попытка преодоления этой неготовности «строгостью» была способна только дестабилизировать и без того далеко не эффективную систему управления и контроля, о чём и докладывал губернатор Бутурлин.

Экстенсивное освоение природных ресурсов восточных регионов дало толчок развитию российской промышленности. За время аннинского царствования в стране появилось 22 новых металлургических завода. Россия увеличила производство меди до 30 тысяч пудов (по сравнению с 5 500 в 1725 г.) и заняла прочные позиции на мировом рынке торговли железом, вывоз которого из России за десять лет увеличился в 4,5 раза При этом казённый бизнес не всегда был эффективным, а производство поташа увеличивалось в период падения цен на него. Вместе с продукцией новых отраслей промышленности рос экспорт пеньки (в среднем — по миллиону пудов в год) и льняной пряжи, что стимулировало посевы технических культур, но в то же время ориентировало помещичье хозяйство на барщину и вывоз сельскохозяйственного сырья за границу.[1154]

Вырос и импорт — с 1 429 200 до 1 928 800 рублей стоимости товаров, доставленных в страну через Петербург и Архангельск. Иностранные купцы везли в Россию сукно и шёлковые ткани, красители, олово, свинец, колониальные товары (сахар, пряности, кофе, табак), европейские вина, хрусталь, чулки и другую бакалею, гастрономию и галантерею для европеизированного российского потребителя.[1155] Активный торговый баланс и сбор пошлин обеспечивал золотом и серебром российскую денежную систему. При Анне Иоанновне было отчеканено золотых монет на 176 651 рубль 80 копеек и серебряных монет на 20 032 254 рубля.[1156] Россия медленно, но верно становилась частью европейского рынка.

Как и при Петре, министры Анны стремились развивать собственное сукноделие — в её царствование появились четыре из пяти возникших в 1726–1745 гг. суконных мануфактур. Однако в 1730 г. российские «фабриканы» готовы были поставить только 124 тысячи аршин сукна, тогда как Военной коллегии требовалось почти 400 тысяч. Военные отметили, что английское сукно более качественное, чем прусское, но сенаторы «для нынешней нужды» решили закупить и прусскую продукцию, тем более что товар «королевской прусской компании» Пелотье и Круземарка стоил на две копейки дешевле.[1157]

Контракт с прусской компанией на 170 тысяч аршин по 58 копеек был заключён (ещё 136 тысяч должны были поставить англичане и 112 тысяч — отечественные производители), но борьба за русский рынок продолжилась. В итоге победили английские купцы при деятельном участии резидента Клавдия Рондо. Уже упоминавшийся торговый договор 1734 г. снизил на треть пошлины с британских сукон. Тем не менее, если при Петре 70 % мундирного сукна было импортным, то при Анне Иоанновне — половина. В руках английской фирмы Шифнера и Вульфа оказался и экспорт российского железа; многолетний контракт на закупку этого казённого товара стал стимулом для новой программы строительства уральских заводов, осуществлённой В. Н. Татищевым.[1158]

Экономическая политика стала более гибкой, чем в петровское время, но её принципы не менялись: как и прежде, главным контролёром, покупателем и заказчиком промышленной продукции оставалось государство. Это покровительство обеспечивало стабильный рост, и даже в годы русско-турецкой войны правительству уже не надо было прибегать к принудительной мобилизации экономики.

При этом «немецкое» правительство не стремилось ослабить русскую промышленность или подчинить её иностранцам. Берг-регламент 1739 г. подтверждал право каждого, обнаружившего залежи полезных ископаемых, на их разработку; разрешал приписку казённых крестьян к частным заводам и освобождал промышленников от пошлин на доставляемые к предприятиям продукты и припасы. Документы Кабинета свидетельствуют, что правительство осторожно подходило к запросам иностранных дельцов. Так, в 1733 г. прусскому предпринимателю фон Иттеру было отказано в передаче казённых суконных мануфактур в Москве и Казани, а в 1739 г. министры не разрешили отдать ряд сибирских заводов «в содержание» англичанину Мееру.[1159]

Подготовленный Комиссией о коммерции во главе с Остерманом новый таможенный тариф 1731 г. отказался от крайностей петровской политики: снизил ввозные пошлины на импортные товары (с 75 % по тарифу 1724 г. до 20 %) и отменил запретительное обложение экспорта льняной пряжи. Тем самым он заставлял «фабриканов» конкурировать с заграничными производителями и восстанавливал традиционные статьи экспорта. В то же время для развития отечественного производства предусматривалась отмена пошлин на ввоз сырья и инструментов.[1160] Но этот рост достигался, как и в предыдущие времена, за счёт увеличения доли подневольного труда: закон 1736 г. разрешал предпринимателям оставить в своём владении всех обученных ими прежде свободных рабочих.

Именно при Анне Иоанновне петровский Петербург стал превращаться в имперскую столицу; по исповедным росписям 1737 г., его население составляли 42 969 мужчин и 25 172 женщины.[1161] Был, наконец, достроен собор Петропавловской крепости, и сама она была перестроена в камне. В 1734 г. было закончено здание Двенадцати коллегий; по проекту архитектора Ивана Коробова возвели первое каменное здание Адмиралтейства со шпилем и колоколом, извещавшим жителей о пожарах и наводнениях. После страшных пожаров 1736 и 1737 гг. стал воплощаться созданный Комиссией о Санкт-Петербургском строении генеральный план застройки столицы, в основу которого была положена трёхлучевая система улиц-магистралей: «першпективы» — Невская, Вознесенская и вновь прорубленная «Средняя» (нынешняя Гороховая улица) — начинались от башни Адмиралтейства; их пересекали кольцевые магистрали.

Реформы в послепетровской армии вызывали различные оценки. В советской литературе можно встретить главным образом отрицательные суждения о них как о «возвращении к прошлому», утверждении «плац-парадной муштры» и копировании немецких образцов. В то же время военные историки XIX в. оценивали их более дифференцированно. Фельдмаршалу Миниху удалось объединить в рамках Военной коллегии громоздкую систему управления, насчитывавшую семь канцелярий и контор, что можно считать шагом вперёд в процессе централизации. Основанный им же кадетский корпус стал не только школой подготовки офицерских кадров, но и одним из важнейших учебных заведений России той эпохи.

Другие же преобразования были менее удачны. Строительство протяжённых укреплённых линий на Украине и в других местах потребовало огромных средств и не всегда могло предупредить татарские набеги — как, например, зимой 1736/37 г. Новые правила предусматривали преимущественно обучение неприцельной стрельбе в ущерб штыковой атаке. Увеличение артиллерийского парка вдвое снизило его мобильность и привело к разнообразию калибров пушек.

Миних считал, что тяжёлая кавалерия (рейтары и кирасиры) сыграла решающую роль в победах Евгения Савойского над турками, поэтому в 1731 г. переформировал три драгунских полка в кирасирские. Рослых лошадей для них ввозили из Германии. Появление кирасирских полков способствовало улучшению коневодства, но обходилось весьма дорого и оказалось бесполезным на театре военных действий против турок и татар.[1162] Пожалуй, только образование трёх гусарских полков стало полезным нововведением.

Что же касается привлечения иностранцев, то, как уже не раз отмечалось, именно при Анне они потеряли право на двойное жалованье по сравнению с русскими офицерами. Кроме того, в 1733 г. иноземных офицеров было запрещено определять без доклада императрице; в 1735 г. «немцам» (прежде всего прибалтийским) запретили после отставки возвращаться на службу с новым чином.[1163] Но, так или иначе, эти реформы закрепляли взятый при Петре курс на строительство военной империи: к концу правления Анны армия составляла почти 7 % населения, в полтора раза превосходя по численности торговцев и ремесленников.[1164]

Финансовые проблемы заставили подумать об изменениях даже в самых удачных петровских нововведениях — в армии и на флоте. По современным подсчётам, эти институты хронически недофинансировались: недоимки составляли по армии от 6 % до 30 %; по флоту — 24 % в год. Строившиеся из сырого леса корабли быстро приходили в негодность: только 8 из 36 линейных кораблей остались к началу 1730-х гг. полностью боеспособными. Созданная в 1732 г. «Воинская морская комиссия» вместе с Сенатом пришла к выводу о необходимости отказаться от петровской программы строительства больших военных кораблей в запертом Балтийском море. В докладе Сената флоту отводилась более реалистичная роль: оборонять побережье от наиболее вероятного противника — Швеции; «по пропорции опасности» строить надлежало преимущественно средние 66-пушечные корабли.[1165] Однако нельзя говорить о каком-либо упадке флота. Кораблестроительная программа выполнялась при Анне интенсивнее, чем в последующее царствование Елизаветы; именно тогда была создана Архангельская военно-морская верфь — вторая строительная база флота.[1166] По «ведомости о корабельном флоте» от 23 октября 1740 г. в строю находились 22 170 моряков и 40 военных кораблей; из них один 100-пушечный, один 70-пушечный, девять 66-пушечных, столько же 54-пушечных кораблей и десять фрегатов.[1167] А вот при Елизавете Петровне в 1750 г. в море могли выйти только 17 военных кораблей.[1168]

В отличие от расходов на флот, которые до конца эпохи оставались стабильными, удешевить армию не удалось. «Бироновщина» успешно продолжила традицию имперской внешней политики. По мнению исследователей, с начала 1730-х гг. можно говорить о «новой доктрине» внешней политики, определившей её курс на полвека. Главным его содержанием стала смена направления: отказ от дальнейшей экспансии на Балтике во имя активного утверждения русского влияния в соседней Польше и наступательных действий против Турции и Крыма.[1169]

В начале царствования Анны российская дипломатия покончила с голштинской проблемой: в 1732 г. Россия и Австрия подписали договор с Данией, по которому последняя соглашалась выплатить голштинскому герцогу миллион талеров в качестве компенсации за утраченные земли, а в случае его отказа союзники больше не имели по отношению к нему никаких обязательств. Изменилась к началу 1730-х гг. и ситуация в европейском «концерте». Ценой уступок (в частности, ликвидации собственной морской торговли) Австрия добилась восстановления в 1731 г. союза с Англией. Новая комбинация означала распад враждебного России и Австрии Ганноверского союза, в результате чего международную ситуацию всё больше стало определять разраставшееся соперничество двух крупнейших колониальных держав — Англии и Франции.

Для России это означало прежде всего выход из изоляции, нормализацию отношений с Англией, завершившуюся заключением в 1734 г. торгового договора. Попытки французской дипломатии «оторвать» Россию от англоавстрийского союза окончились провалом. Французскому правительству нечего было предложить возможному партнёру, поскольку оно отказывалось от каких-либо союзнических обязательств по отношению к Польше и Турции — а именно там сходились интересы России и Австрии.[1170]

Проверкой для отношений союзников стал кризис, разразившийся в Польше в связи со смертью в феврале 1733 г. короля Августа II. Впервые была опробована ставшая затем обычной тактика вторжения русских войск в Польшу с целью поддержки нужного кандидата на престол. С помощью этих мер королём был утверждён сын покойного, саксонский курфюрст Август III.

Новые горизонты европейской политики и согласованные действия союзников в Польше поставили на очередь следующий шаг — реванш за Прутский поход: наступление на Турцию. В конце 1730 г. было решено вернуть Ирану все занятые прежде провинции за «вольности в торговле».[1171] В иранском лагере под Гянджой в мае 1735 г. русский посол С. Д. Голицын подписал окончательные условия мира: новый властитель Ирана обязался быть постоянным союзником России и бороться с турками, а русская сторона возвращала территорию современных Азербайджана и Дагестана с Баку и Дербентом.

Россия с трудом вышла из одной войны, чтобы начать другую. В 1736 г. русская регулярная армия насчитывала 240 тысяч человек и составляла 4.12 % податного населения мужского пола (примерно 5.9 миллиона душ). За 10 лет аннинского царствования рекрутские наборы забрали 275.5 тысячи человек, то есть около 5 % от учтённого числа душ, или 0.48 % ежегодно, что превышает величину этого «налога» в любое другое царствование XVIII в. (кроме времени русско-турецких войн при Екатерине II). Получается, что при Анне Иоанновне рекрутчина являлась наиболее тяжёлой в сравнении с другими периодами. Из приведённых цифр следует и то, что ежегодная убыль армии в аннинское царствование составляла более 10 %.[1172]

Союзники действовали несогласованно, русские армии два года подряд совершали изнурительные марши в Крым, откуда были вынуждены уходить из-за жары, болезней и отсутствия провианта и фуража. В 1738 г. под угрозой эпидемии войска ушли с берегов Чёрного моря и оставили взятую крепость Очаков. Только в 1739 г. главнокомандующий Миних наметил маршрут через Молдавию прямо в турецкие владения на Балканах и даже заключил с молдавским господарем договор о переходе в российское подданство.

Однако наметившийся после сражения при Ставучанах оперативный успех развить не удалось: как раз в это время австрийцы, разбитые под стенами Белграда, вынуждены были заключить мир ценой потери всех территорий, завоёванных к 1718 г. Возмущённый фельдмаршал Миних даже осмелился отказаться прекратить военные действия до ратификации мирного договора.[1173] Император Карл VI бросил в тюрьму своего фельдмаршала Валлиса и заключившего мир графа Нейперга; но воевать в одиночку Россия не была готова.

В литературе не раз назывались ошибки русского командования и Миниха, не жалевшего солдат и офицеров: бесплодные вторжения в Крым по образцу походов конца XVII в., плохая организация, огромные обозы, неуклюжие построения войск в виде огромного каре.

Не лучшим образом действовали и дипломаты: сначала на начавшихся уже в 1737 г. переговорах они запросили слишком много — передать России Крым и всё северное побережье Чёрного моря от Кубани до Дуная, а Валахию и Молдавию объявить «удельными особливыми княжествами» под протекторатом России. Такие аппетиты вызвали несогласие не только турок, но и союзников-австрийцев, и в итоге переговоры были сорваны. Зато потом, в 1739 г., в Петербурге слишком поспешно согласились на невыгодные условия мира: Россия не получила ни выхода к морю, ни права держать там свой флот; ей достались только Азов без права строить там укрепления и полоса степного пространства к югу вдоль среднего течения Днепра; русским паломникам гарантировалось свободное посещение Иерусалима. Русские купцы теперь не могли вести торговлю на своих кораблях, что разрешал договор 1700 г.[1174]

Однако переориентация внешней политики и переход на новый театр военных действий не могли пройти безболезненно. Внешнеполитический курс проводился достаточно целенаправленно и последовательно. Но условия ведения наступательной войны на огромных пространствах, необходимость координации действий на разных фронтах, учёт международной ситуации и состояния противника — всё это требовало известного опыта, приобретение которого подготавливало почву для будущих успехов времён Екатерины II. Цена его оказалась высокой: походы 1735–1739 гг. унесли жизни не менее 120 тысяч человек, то есть примерно половину штатного состава действующей армии. Причём не более 10 % от этого числа пали в боях; остальные погибли от жары, голода и болезней. Слава великих побед досталась последующим поколениям русских солдат и полководцев.

Стоит отметить и ещё одно последствие имперских амбиций: «мирная» внешняя политика также обходилась намного дороже — за счёт приёма многочисленных посольств и всевозможных чрезвычайных выплат. При Анне стало традицией делать крупные подарки прибывавшим ко двору «чужестранным министрам» стоимостью от двух до шести тысяч рублей; только на эти выдачи ушло в её царствование 83 тысячи рублей. Всего же на «чрезвычайные дачи» по Коллегии иностранных дел только за 1730–1734 гг. была потрачена огромная сумма в 787 831 рубль.[1175]

Возвращение к социальной политике Петра Великого означало не столько защиту интересов собственно дворянства, сколько приоритет государственных потребностей. Царствование Анны стало новым этапом в ужесточении контроля над духовенством в виде ограничений на пострижение в монашество, увеличения государственных повинностей и подготовки в 1740 г. секуляризации церковных вотчин.[1176] В отношении дворянства предоставление льгот также сопровождалось усилением служебных тягот. В 1734 г. Анна повелела сыскать всех годных к службе дворян и определить их в армию, на флот и в артиллерию; с началом большой войны в 1736 г. для явки «нетчиков» был определён срок — 1 января — и разрешено подавать доносы о неявившихся даже крепостным.

На службе простой дворянин не был уверен в «произвождении»: порядок присвоения чинов не раз менялся; к тому же получить чин, отпуск или отставку влиятельному и обеспеченному офицеру было гораздо легче.[1177] Но и дома его ожидали проблемы: вместе с восстановлением военных команд для сбора подушной подати был возобновлён запрет помещикам без разрешения переводить крестьян в другое имение; помещики же стали и ответственными плательщиками крестьянской подушной подати и недоимок. В неурожайные годы дворянам предписывалось снабжать крестьян семенами и не допускать их ухода «по миру». В 1738 г. власти в одном из указов даже официально осудили «всегдашнюю непрестанную работу» помещичьих крестьян, при которой они не могут исправно платить государственные подати.[1178] Наконец, реализация права на отставку после 25 лет службы по закону 1736 г. была отложена до окончания турецкой войны.

В таких условиях недовольство «шляхетства» проявлялось в появлении на свет проектов и записок, иные из которых дошли до нас (в частности, в труде С. М. Соловьёва). Среди бумаг московского губернатора Б. Г. Юсупова нами был обнаружен черновик ещё одного такого документа. Автор выражал общие настроения «шляхетства», отмечая, что манифест о 25-летнем сроке службы на деле не выполнялся: после полученной отставки «ныне, как и прежде, раненые, больные, пристарелые… расмотрением Сената определяются к штатцким делам»; в результате «нихто в покое не живёт и чрез жизнь страдания, утеснения, обиды претерпевают». Он был убеждён: «…без отнятия покоя и без принуждения вечных служеб с добрым порядком не токмо армия и штат наполнен быть может, но и внутреннее правление поправить не безнадежно», поскольку получившим «покой» служилым «свой дом и деревни в неисчислимое богатство привесть возможно».[1179]

Наиболее известным стал последний большой политический процесс царствования Анны — по делу А. П. Волынского. Младший из «птенцов» Петра I сделал при Анне удачную карьеру под началом К.-Г. Лёвенвольде. В 1736 г. он стал обер-егермейстером, в 1738 г. — кабинет-министром. Последнее удалось ему при поддержке Бирона, желавшего противопоставить Остерману достойного противника. Честолюбивый и энергичный Волынский стремился стать главной фигурой среди советников императрицы, но в то же время замечал «непорядки» и расстройство государственной машины. Вокруг него сложился кружок, где обсуждались насущные проблемы страны. Эти беседы подвигнули министра на сочинение проекта, который он сам на следствии называл «рассуждением о приключающихся вредах особе государя и обще всему государству и отчего происходили и происходят». Отдельные части проекта обсуждались в кружке и даже «публично читывались» в более широкой аудитории.

Сам проект до нас не дошёл. Волынский доделывал и «переправливал» его вплоть до самого ареста, затем черновики сжёг, а переписанную набело часть отдал А. И. Ушакову — этот пакет сгинул в Тайной канцелярии. Но несколько месяцев усердно трудившийся над переписыванием проекта канцелярист Конюшенной канцелярии Герасим Внуков запомнил и рассказал следствию, что текст проекта состоял из шести частей («о укреплении границ российских», «о церковных чинах», «о шляхетстве», «о купечестве», «о правосудии» и «о экономии»), разбитых на 70 «пунктов».[1180] Из сохранившихся упоминаний о планах министра можно понять, что он собирался сократить армию до 60 полков с экономией казне 1 800 000 рублей; из остальных частей устроить военные поселения-«слободы» на границах; однако неизвестно, увязывал ли он эти меры с сокращением подушной подати с крестьян.

Далее Волынский предлагал облагородить приходское духовенство — «в оный чин весть шляхетство», отправлять будущих попов в «академии» и обеспечивать учёных батюшек за счёт паствы: «самим не пахать, а чтоб приходским людям платить им деньги». Надлежало также чиновников «умножить к делам из дворянства», то есть назначать природных дворян на должности в государственных учреждениях, в том числе и на канцелярские места, занятые выходцами «из самой подлости». Представителей благородного сословия следовало посылать учиться за границу, чтобы «свои природные министры со временем были». Кроме того, автор предлагал ввести для дворян монополию на винокурение, а для купцов — восстановить в городах магистраты для защиты от произвола провинциальных воевод.

Что касается «правосудия», то министр считал его необходимым условием «в гражданские чины вводить шляхетство учёных людей и в воеводы определять», последних же назначать не на один-два года, а «беспеременно». В сфере «экономии» следовало бедные монастыри обратить в «сиротопитательные дома», сочинить «окладную книгу» (роспись доходов государства. — И.К.), сбалансировать доходы и расходы бюджета; принять меры для «размножения фабрик и заводов»; навести порядок в «таможенных и других сборах» путём борьбы с намеренным занижением декларируемых цен на ввозимые в Россию товары для экономии на пошлинах (такие товары должны были конфисковываться в казну с уплатой владельцу заниженной стоимости из особого фонда); запретить совместные торговые компании с иноземцами — возможно, чтобы помешать господству на внутреннем рынке крупных иностранных фирм под вывеской фиктивных совместных обществ.[1181]

Мы не можем утверждать, что этот краткий обзор полностью отражает содержание всех 70 «пунктов» обширного сочинения. Однако имеющиеся в нашем распоряжении данные свидетельствуют, что Артемий Петрович был продолжателем именно петровской «генеральной линии». Можно, пожалуй, сказать, что расширение состава и полномочий Сената отвечало дворянским интересам, как и повышение образовательного уровня и укрепление позиций «шляхетства» в администрации. Но, кроме того, министр предлагал дворянам сокращение офицерских вакансий в армии, непопулярную службу в канцеляриях и ещё хуже — в приходских попах; высказывал пожелание «поубоже платье носить» и считал необходимым повысить цены на престижные заморские товары путём увеличения пошлин или принудить поставщиков европейских вин продавать их казне с последующей перепродажей тому же дворянству. Допускал Волынский и введение дополнительной тяготы для «шляхетства»: оно должно было организовывать и содержать конезаводы, «чтоб в завод было со 100 душ по кобыле, и в зборе на всякой год было по лошади» — это была его давняя заветная мечта. Однако как истинный представитель древнего рода (он гордился предком — героем Куликовской битвы и зятем Дмитрия Донского князем Дмитрием-Боброком Волынским. — И.К.), он напоминал дворянам об их высоком призвании и полагал делом государственной важности составление родословных «всему российскому шляхетству по алфабету», показав пример изображением «картины» своей фамилии.

Церковь он также рассматривал в качестве ресурса государственной власти: забота о просвещении батюшек (неясно, за чей счёт оно должно было происходить и что при этом надо было делать с массой «неучёных» попов) сочеталась с утилитарным использованием монастырской «жилплощади». Однако можно признать, что его намерения улучшить материальное положение духовенства, очевидно, были призваны повысить его престиж и усилить влияние Церкви на общество и отличались от практики ущемления интересов православного клира в царствование Анны Иоанновны.

Восстановление бесправных петровских магистратов для купечества вполне уравновешивалось бы «бессменным» воеводским руководством. При этом не вполне понятно, как Волынский предполагал сочетать несменяемость воевод с повышением авторитета назначавшего их Сената. Едва ли предложенные им сенатские ревизии могли бы гарантировать должный порядок на российских просторах, да ещё и при упразднении высшего надзорного органа в лице генерал-прокурора, должность которого министр явно считал ненужной, «понеже оной много на себя власти иметь будет и тем может сенаторам замешение чинить» — а может, и потому, что влиятельный генерал-прокурор мог стать опасным соперником первого лица Кабинета.

Недоброжелатели Волынского напомнили Анне о найденных в его бумагах «кондициях» и других проектах 1730 г. Она немедленно отреагировала — собственноручно набросала пункты, по которым надлежало допросить бывшего министра о памятных событиях:

Однако, в отличие от авторов дворянских проектов 1730 г., Волынский обходил проблему организации и прав верховной власти. Министр и прежде не сочувствовал её ограничению, а выступать с такими идеями в конце царствования Анны Иоанновны и подавно не собирался, тем более что своих планов не таил и собирался представить своё сочинение «для докладу её величеству». Отнюдь не являлось политически «непристойным» и читаемое Волынским сочинение нидерландского гуманиста Юста Липсия «Увещания и приклады политические от различных историков» («Monita et Exempla politica») — его автор придерживался вполне монархических убеждений, верно служил Габсбургам и не признавал никакого ограничения власти государя, за исключением кроме как его христианской совести.[1183] Другое дело, что он приводил, а Волынский использовал примеры дурного поведения «женских персон» у власти, что могло обидеть Анну Иоанновну.

Дошедшее до нас содержание проекта трудно назвать крамольным. Даже сочинители манифеста о казни Волынского не смогли выискать в нём преступные умыслы и ограничились обвинениями в «укоризне издревле от предков наших блаженныя памяти великих государей и при благополучном нашем государствовании к пользе и доброму порядку верных наших подданных установленных государственных законов и порядков, к явному вреду государства нашего и отягощению подданных».

Скорее, наоборот, проект находился на столбовом пути развития внутренней политики послепетровской монархии. Сократить армию Сенат безуспешно пытался ещё в 1725 г.; при Анне предпринимались попытки «одворянить» государственный аппарат (устройство дворян-«кадетов» при Сенате) и сбалансировать бюджет; при Елизавете Петровне будет введена дворянская винная монополия и восстановлены магистраты. Артемий Петрович предусматривал частичное удовлетворение запросов и интересов основных российских сословий — но, кажется, несколько преувеличил значение своего детища. Его как будто вполне устраивала сложившаяся конфигурация власти с ним самим в качестве первой фигуры правительства. Его планы осторожно касались либерализации аннинского режима в смысле упорядочения финансов, повышения значения Сената и роли «шляхетства» в местной администрации.

Подготовил устранение Волынского его соперник Остерман. После ареста в 1741 г. вице-канцлер пытался отрицать свою причастность к делу Волынского, но в его бумагах обнаружился документ: «мнение и прожект ко внушению на имя императрицы Анны, каким бы образом сначала с Волынским поступить, его арестовать и об нём в каких персонах и в какой силе комиссию определить, где между прочими и тайный советник Неплюев в ту комиссию включён; чем оную начать, какие его к погублению вины состоят и кого ещё под арест побрать; и ему, Волынскому, вопросные пункты учинены». На вопрос следователя: «Для чего ты Волынского так старался искоренить?» — Остерман 15 декабря 1741 г. ответил определённо: «Что он к погублению Волынского старание прилагал, в том он виноват и погрешил». Он признал и назначение к следствию своего «приятеля» Неплюева, «ибо оной Волынский против меня подымался».[1184]

Нанёс удар и Бирон. Возможно, каплей, переполнившей чашу его терпения, стал очередной конфликт с самостоятельным министром. На просьбу польского посла И. Огинского о возмещении убытков, причинённых шляхте проходившими по территории Речи Посполитой русскими войсками, герцог ответил согласием, Волынский же подал мнение о недопустимости уступок, вытекавших из «личных интересов» курляндского герцога — вассала польского короля. Объяснение произошло публично, и Бирон заявил, что ему «не возможно служить её величеству вместе с людьми, возводящими на него такую клевету». Этот инцидент послужил сюжетом для картины В. И. Якоби «А. П. Волынский на заседании Кабинета министров» (1875): кабинет-министр на глазах испуганных коллег разрывает бумагу с польскими претензиями; за ним наблюдают Остерман и спрятавшийся за ширмой Бирон.

В поданной Анне Иоанновне челобитной (имеющийся в «деле» список не датирован, но в бумагах следственной комиссии указано, что жалоба герцога приобщена к делу 16 апреля 1740 г.[1185]) обер-камергер обвинил соперника в том, что он возвёл «напрасное на безвинных людей сумнение» и прежде всего на него, тогда как он «с лишком дватцать лет» несёт службу и «чинит доклады и представления». Заодно Бирон вспомнил, что кабинет-министр осмелился «в покоях моих некоторого здешней Академии наук секретаря Третьяковского побоями обругать». Стоит пояснить, что криминалом считались не сами «побои», а их нанесение в императорских апартаментах, что уже подпадало под статью об оскорблении величества в духе «государева слова и дела».

Объединение двух мощных фигур против Волынского смогло сокрушить его, хотя даже фавориту оказалось нелегко получить санкцию на расправу с соперником. Миних утверждал, что «сам был свидетелем, как императрица громко плакала, когда Бирон в раздражении угрожал покинуть её, если она не пожертвует ему Волынским и другими», а секретарь Волынского Василий Гладков показал на следствии, что Бирон, стоя перед Анной Иоанновной на коленях, говорил: «Либо ему быть, либо мне».[1186]

13 апреля 1740 г. Анна отрешила Волынского «от егермейстерских и кабинетских дел» и потребовала пресечь «всякое с ним, Волынским, сообщение», изъять его «проэкт» и прочие бумаги. Через три дня начались допросы в специально созданной «генералитетской комиссии»; дело вели А. И. Ушаков и ставленник Остермана дипломат Неплюев. Артемий Петрович не выступал против существующего режима, а просто был слишком яркой личностью на фоне «персон» аннинского царствования. В 20–30-е гг. XVIII в. с политической сцены сошли последние крупные, самостоятельные фигуры — старшие петровские выдвиженцы: Меншиков, Бутурлин, Макаров, Шафиров, Апраксин, Брюс, Толстой, старшие братья Голицыны, В. Л. и В. В. Долгоруковы, Ягужинский. Одни из них умерли или отошли от дел, другие были сброшены с вершины власти и канули в политическое небытие. В большинстве своём они не были теоретиками — но, выросши в атмосфере петровской «перестройки», были способны на решительные действия. К тому же практика реформ заставляла учиться или хотя бы иметь учёных помощников, подобных В. Н. Татищеву или Г. Фику.

При всей своей административной неразборчивости Волынский как государственный деятель был соразмерен Петру I. Все начинания министра были масштабными, будь то планы продвижения России на Восток или реорганизация императорской охоты.[1187] Их осущствление требовало много сил и средств, но они выдвигали автора наверх, что порождало у других вельмож зависть и опасения быть оттеснёнными.

Однако при Анне Иоанновне востребованными стали не реформаторы, а верноподданные, а главной политической наукой стали придворные «конъектуры». Соперничавшие «партии», включавшие как русских, так и «немцев», боролись за милости с помощью вербовки себе клиентов и разоблачений действий противников.[1188] Памятный день 19 января ежегодно отмечался с выражением чувств в духе национальной традиции. Гостям во дворце надлежало пить «по большому бокалу с надписанием речи: "Кто её величеству верен, тот сей бокал полон выпьет"».[1189] «Так как это единственный день в году, в который при дворе разрешено пить открыто и много, — пояснял этот обычай Рондо в 1736 г. — на людей, пьющих умеренно, смотрят неблагосклонно; поэтому многие из русской знати, желая показать своё усердие, напились до того, что их пришлось удалить с глаз её величества с помощью дворцового гренадёра».[1190]

Менялся интеллектуальный уровень дискуссий. Просвещённые собеседники Волынского сенатор В. Я. Новосильцев и генерал-прокурор Н. Ю. Трубецкой дружно свидетельствовали, что политические разговоры с хозяином вращались вокруг нескольких тем: «х кому отмена и кто в милости», о ссорах Волынского с другими сановниками, о назначениях. Трубецкой с негодованием отверг саму возможность чтения им каких-либо книг; вот в молодости, при Петре, он «видал много и читывал, токмо о каковых материях, сказать того ныне за многопрошедшим времянем возможности нет». Новосильцев же покаянно рассказал о своих политических преступлениях: «Будучи-де при делах в Сенате и в других местах, взятки он, Новосильцев, брал сахор, кофе, рыбу, виноградное вино, а на сколько всего по цене им прибрано было, того ныне сметить ему не можно. А деньгами-де и вещьми ни за что во взяток и в подарок он, Новосильцев, ни с кого не бирывал», — и далее перечислил «анкерок» вина, двух лошадей, «зелёного сукна 4 аршина», серебряные позументы,[1191] которые, с его точки зрения, «взятком» не считались. В результате Анна поверила в политическую невинность обоих. Новосильцеву объявили выговор — но не за взятки, а как раз за чтение: с проектом Волынского знакомился, но вовремя не донёс; а Трубецкого сделали судьёй по делу своего недавнего собеседника.

В такой атмосфере легче было сделать карьеру людям послушным, хорошо знавшим своё место и умевшим искать покровительства влиятельного «патрона». На первый план выходил не способ осуществления тех или иных преобразований, а то, чья «партия» будет в милости. Перестановки же могли осуществиться либо путём интриг и организации соответствующего решения монарха, либо с помощью дворцового переворота.

Планы Волынского так и были истолкованы следователями: «дружба фамилиарная» и интеллектуальное общение единомышленников, сочинявших проект реформ, выглядели в тогдашней придворной среде необычно и казались Анне Иоанновне и её окружению заговором. Императрица повелела Артемия Волынского «со двора ево взять в адмиралтейскую крепость», а затем в казармы Петропавловской крепости. Он по-прежнему отрицал какие-либо преступные «замыслы», однако его «конфиденты» Ф. И. Соймонов, П. М. Еропкин и А. Ф. Хрущов сделали страшные признания, что глава их кружка «может чрез возмущение владетелем себя сделать». Помогло следствию и откровение самого Волынского, что при составлении «картины» (родословного древа. — И.К.) «причитался свойством к высочайшей фамилии», а его дети или их потомки могут когда-нибудь быть «российского престола преемниками». Обвинил опального министра и его дворецкий Василий Кубанец: его господин якобы желал «погубить» Остермана, «гвардию весьма к себе ласкал» и себя «причитал к царской фамилии»; желал «себя в силу и власть привесть» и даже «тщился сам государем быть». Наконец, дворецкий заявил, что Волынский одобрял польские порядки и «хотел в государстве вашего величества республику зделать».[1192]

Показания Кубанца о «республике» не согласовывались с якобы имевшимся намерением Волынского стать «государем», но это уже не имело значения. «Доказательство» обвинения «по первым двум пунктам» («о каком злом умысле против персоны его величества или измены» и «о возмущении или бунте») было получено, и Анна дала указание пытать Волынского. 22 мая 1740 г. его подняли на дыбу; после восьми ударов кнутом он повинился во взятках, «зловымышленных словах» в адрес государыни-«дуры» и «применении» к ней текста Липсия о неаполитанской королеве-«блуднице» Иоанне I (1343–1382) — убийце своего первого мужа, отлучённой от Церкви и в конце концов задушенной по приказу собственного наследника. Но в заговоре против императрицы подследственный не признался и после второй пытки 7 июня: «Такого злого своего намерения и умыслу, чтоб себя чрез что ни будь зделать государем, никогда он, Волынский, не имел и не смеет», о возможном же пребывании своих потомков на престоле показывал только от страха, «боясь розыску, и такового умысла подлинно не имел».[1193] Cледствие не смогло ничего выяснить про заговор; не были обнаружены и связи Волынского с гвардией.

В итоге в обвинительном «изображении о преступлении» ничего не говорилось о якобы готовившемся захвате власти. Но именно эту ситуацию и провоцировал режим. При Петре I развитие самодержавия достигает вершины; дальше начинается процесс установления равновесия интересов власти и её социальной опоры в системе абсолютной монархии. Вопрос был в том, как и в каких формах этот процесс будет проходить. «Бироновщина» же «закрывала для дворянства возможность легальных политических действий, но в то же время увеличивала давление на него в виде поголовной и постоянной службы или ответственности за недоимки.[1194]

Борьба с Волынским впервые заставила Бирона выйти из рамок «службы её императорского величества» и роли «честного посредника», готового «помогать и услужить», но не выступать стороной в публичном конфликте, закончившемся кровавой развязкой. И хотя судьями на процессе Волынского были российские вельможи, ответственность за предрешённый приговор в глазах столичного общества лежала на Бироне, к тому же не побрезговавшем прихватить часть имущества опальных для своих родственников. Придворная «победа» в стратегическом плане обернулась промахом герцога, позволившего направить общественное недовольство не на государыню, а на завладевшего её волей «немца». Другой ошибкой была жестокая казнь Волынского и его друзей. Правление племянницы Петра Великого заставило дворян забыть о попытках «вольности себе прибавить». Но оказалось, что даже признавшим правила игры ничего не гарантировалось: прочное, казалось, положение могло в любую минуту обернуться катастрофой — незаслуженной и оттого ещё более страшной и позорной…

К концу царствования назрела ещё одна проблема. У Анны не было детей. Существует предположение, что младший из сыновей Бирона был на самом деле её ребёнком; но даже если это и соответствует действительности, предъявить мальчика в качестве наследника было немыслимо. Старшая из сестёр, мекленбургская герцогиня Екатерина, превосходила императрицу энергией и честолюбием, и Анна её побаивалась. Младшая, Прасковья, была замужем за подполковником гвардии и генерал-аншефом И. И. Дмитриевым-Мамоновым, который вместе с другими генералами подал в 1730 г. особый проект государственного устройства. Ему сулили стремительную карьеру при дворе, но 24 мая 1730 г. генерал внезапно упал с коня мёртвым рядом с каретой императрицы. В дальнейшем около Прасковьи складывалась «факция» недовольных режимом; но только после смерти старшей сестры в 1733 г. Анна решилась прибегнуть к репрессиям: были арестованы и сосланы несколько лиц из окружения царевны, в том числе замечательный художник Иван Никитин.[1195]

К концу царствования обе сестры императрицы умерли; зато оставались цесаревна Елизавета и внук Петра I в Голштинии, указанные как ближайшие наследники в завещании Екатерины I. Этот «виртуальный» документ (вроде бы существующий, но в то же время объявленный подложным) необходимо было лишить юридической силы. Манифестом от 17 декабря 1731 г. Анна восстановила петровский закон о престолонаследии, и подданные вновь обязаны были присягать самой государыне «и по ней её величества высоким наследникам, которые по изволению и самодержавной ей от Бога данной императорской власти определены, и впредь определяемы, и к восприятию самодержавного российского престола удостоены будут».[1196] Но конкретного имени преемника императрица назвать не могла. Таким образом, через шесть лет после смерти Петра I ситуация повторилась: сильная, но непопулярная власть не получила прочного юридического основания, и претендовать на трон могли различные кандидаты.[1197]

Ни одно из известных нам следственных дел не содержит сведений о сколько-нибудь серьёзных попытках захвата власти. Но всё же режим, создавший достаточно устойчивую форму правления, в глазах многих подданных воспринимался недостаточно законным; точнее, сама идея смены монарха больше не казалась немыслимой, и они уже «дерзали» иметь своё мнение по этому поводу.

Сборник дел Тайной канцелярии под названием «О лицах, сужденных за поступки и слова, которые делались и произносились в умопомешательстве», показывает, что это «умопомешательство» принимало отчётливо политический характер. Бывший кавалергард, майор Сергей Владыкин в 1733 г. написал императрице письмо, в котором называл её «тёткой», а себя «Божией милостью Петром третьим»; просил определить его майором гвардии и дать «полную мочь кому голову отсечь». Магазейн-вахтер Адмиралтейства князь Дмитрий Мещерский поведал, что офицеры уговаривали его поближе познакомиться с принцессой Елизаветой: «Она таких хватов любит — так будешь Гришка Рострига». Отставной профос Дмитрий Попрыгаев в 1736 г. отправил письмо князю Д. М. Голицыну с обещанием: «Великим монархом будеши!»[1198] Вновь, как и раньше, появлялись претенденты-самозванцы, выдававшие себя за царевича Алексея и другого сына великого императора, Петра Петровича. Один из четырёх «Алексеев», мелкий украинский шляхтич Иван Миницкий, даже сумел привлечь на свою сторону солдат расквартированного под Киевом полка и объявил поход на Петербург.[1199]

По-видимому, Анна Иоанновна хотела сделать наследницей свою племянницу, «благоверную государыню принцессу» Анну — дочь старшей сестры Екатерины и мекленбургского герцога Карла-Леопольда, но то ли не пожелала ей одиночества на троне, то ли опасалась продолжения «женского правления». С самого начала царствования стали обсуждаться возможные брачные комбинации вокруг «самой завидной невесты в мире», как называл юную Анну английский резидент. В мужья ей прочили сначала принца-епископа Любека; затем маркграфа Бранденбургского. Маньян докладывал и о планах брака с прусским наследным принцем — будущим Фридрихом Великим.[1200]

В 1733 г. в Петербург прибыл сын герцога Фердинанда-Альбрехта II Брауншвейг-Бевернского принц Антон-Ульрих. Престижный жених из «старого дома» являлся одновременно двоюродным братом наследницы австрийского престола Марии-Терезии и шурином будущего прусского короля. Пока принц набирался воинского опыта на полях сражений русско-турецкой войны, юная Анна постигала придворные науки; в 1736 г. её тетка выслала гувернантку принцессы мадам Адеркас, а сам Бирон просил саксонский двор не присылать более в Россию своего посла графа Линара. «Принцесса была молода, а граф — красавец», — так прокомментировал эту придворную драму английский резидент Рондо.

Вопрос приобрёл международную значимость. В августе 1738 г. британское правительство располагало сведениями, что герцог Курляндский намерен выдать принцессу за своего старшего сына Петра, а дочь — за принца Антона с «отступным» последнему в виде звания российского фельдмаршала. Поскольку герцог в своё время помог заключить выгодный англичанам торговый договор с Россией, британское правительство такой марьяж одобряло, о чём британский резидент должен был известить фаворита. Бирон благодарил за оказанное доверие, но заверял, что подобного и в мыслях не держал, чему Рондо нисколько не верил.[1201] Таким образом, фаворит повторил действия Меншикова и Долгоруковых; перед нами своеобразная закономерность борьбы за власть, заставлявшей идти на риск. Императрица старела, и герцогу нужны были гарантии его положения при новом царствовании, поскольку всё, чего он добился при дворе, могло рухнуть в одночасье.

Но в столь щепетильном деле фаворит действовал прямолинейно. Саксонский дипломат Пецольд передавал, что Бирон рекламировал мужские достоинства своего сына словами, «которые неловко повторить».[1202] С брауншвейгской фамилией герцог справился бы — но на стороне принца Антона оказались более опытные игроки: действовавшие в этом вопросе заодно вице-канцлер Остерман и кабинет-министр Волынский, австрийский посол маркиз Ботта д'Адорно. Бирон же в условиях цейтнота пошёл ва-банк — или был спровоцирован на опрометчивый шаг. В ответ на его попытку навязать в женихи своего сына принцесса ответила: «…если уж ей надо вступить в брак, то она выбирает принца Брауншвейгского».[1203]

К тому же Бирону-младшему было всего 15 лет, а государыня ждать больше не могла. Чтобы сохранить корону за старшей ветвью династии Романовых, племянница обязана была предоставить старевшей императрице наследника, ведь рядом находилась — в расцвете сил и красоты — дочь Петра I. Поэтому в марте 1739 г. начались приготовления к свадьбе Анны Леопольдовны с принцем Антоном.

Достигнутая путём уступок и репрессий политическая стабильность была обманчивой.

В июле 1739 г. императрица наконец выдала замуж свою племянницу Анну Леопольдовну за брауншвейгского принца Антона-Ульриха. Перспектива стать снохой Бирона заставила Анну-младшую согласиться на этот брак, хотя супруги явно не подходили друг другу. Принцесса жаловалась А. П. Волынскому: «Вы, министры проклятые, на это привели, что теперь за того иду, за кого прежде не думала», — пояснив, что жених «весьма тих и в поступках несмел». Опытный царедворец разъяснял молодой женщине всю пользу ситуации, когда муж «будет ей в советах и в прочем послушен».[1204] Грозная Анна Иоанновна добилась своего: 12 августа 1740 г. она восприняла от купели долгожданного наследника, названного по прадеду Иваном.[1205]

Но будущий император должен был ещё вырасти; иначе в случае смерти Анны Иоанновны неизбежно вставал вопрос о регентстве. Устранение Волынского означало лишь начало нового витка борьбы за власть при императрице, здоровье которой пошатнулось: у неё усилилась подагра и началось кровохарканье. Спустя несколько дней после рождения «принца» вакантное место кабинет-министра было занято будущим канцлером Алексеем Петровичем Бестужевым-Рюминым. Очередной взлёт его карьеры был обусловлен желанием курляндского герцога найти достойного и вместе с тем послушного оппонента Остерману. После замужества Анны Леопольдовны и появления наследника фаворит, по оценке саксонских дипломатов, стал так задумчив, что никто не смел к нему подойти.[1206]

Вокруг больной императрицы закручивались интриги большой европейской политики. Умерший в мае 1740 г. прусский король Фридрих-Вильгельм оставил сыну исправный государственный механизм и 76-тысячную армию, что в сочетании с амбициями молодого Фридриха II предвещало изменения в европейском «концерте». Наметилось сближение Пруссии и Франции, чьи правительства ожидали смерти императора Карла VI и готовились предъявить территориальные претензии на австрийское «наследство». Накануне крупного международного конфликта позиция России имела принципиальное значение, и на неё нужно было повлиять.

Первым в Петербург прибыл французский посол Иоахим Жак Тротти маркиз де ла Шетарди, чьей задачей было ослабить австрийское влияние при русском дворе. Данные маркизу инструкции предусматривали даже устранение «иноземного правительства» России, в связи с чем ему рекомендовалось использовать недовольство старинных русских фамилий.[1207] В мае 1740 г. приехал английский посол Эдвард Финч, получивший указания информировать Лондон «об интригах и партиях, которые могут возникнуть при русском дворе».[1208] За ними же следили австрийский, шведский и прусский дипломаты. Франция стремилась сделать Пруссию союзницей в будущем конфликте с Габсбургами и подталкивала Швецию к войне с Россией: о воинственных настроениях в Стокгольме русский посол М. П. Бестужев-Рюмин докладывал уже с начала 1739 г.

В воскресенье 5 октября 1740 г. за обедом императрице стало дурно. Приглашённые во дворец министры А. М. Черкасский и А. П. Бестужев-Рюмин после разговора с Бироном отправились к Остерману; «душа» Кабинета порекомендовал прежде всего издать распоряжение о наследнике престола. В тот же день манифест о наследнике — «великом князе Иоанне Антоновиче» — был написан секретарём Кабинета Андреем Яковлевым под диктовку Остермана.[1209] Но от обсуждения вопроса о правителе-регенте министр уклонился, предпочитая регентский совет. Эта идея не понравилась Бирону. «Какой тут совет! — заявил он вернувшемуся от Остермана Р. Лёвенвольде. — Сколько голов, сколько разных мыслей будет».[1210]

«В манере герцога, — писал саксонский дипломат, — было так управлять делами, которых он более всего желал, что их ему в конце концов преподносили, и казалось, что всё происходит само по себе». Сам бывший правитель в составленной уже в ссылке записке «Об обстоятельствах, приготовивших опалу Э.-И. Бирона, герцога Курляндского» утверждал, что стал регентом только по просьбам окружавших его лиц.[1211] 5 октября Миних, Черкасский, Бестужев-Рюмин, Ушаков, А. Б. Куракин, И. Ю. Трубецкой, Н. Ф. Головин, Р. Лёвенвольде его «нашли способнейшим» к управлению Россией и наиболее «приятным народу». К большинству примкнул и Остерман, которого чуть ли не на носилках доставили во дворец. Вечером того же дня (по донесению Финча) или на следующий день состоялось обращение за санкцией к Анне, ответа на которое не последовало.

Участники событий, в свою очередь, давали показания после ареста в 1741 г. и запечатлели события последних дней царствования Анны в мемуарах. При этом они охотно уступали честь «выдвижения» Бирона друг другу.[1212] Первый историк «эпохи дворцовых переворотов» А.-Ф. Бюшинг поведал, как фельдмаршал Миних убеждал его, что именно Остерман и Черкасский «сделали» Бирона регентом; в то же время сам учёный располагал сведениями, что именно Миних «ночи в одном покое с герцогом Курляндским проводил». Сын фельдмаршала на первое место выдвигал Черкасского и Бестужева-Рюмина; сам же Миних-сын, как выяснило следствие по делу Бирона, исправно докладывал фавориту, что говорят о нём при дворе, да и сам герцог «за шпиона его почитал».[1213] Алексей Бестужев-Рюмин в те дни считал решающим в деле утверждения регентства своё участие, о чём рассказал секретарю саксонского посольства Пецольду. На следствии после ареста он поначалу указывал, что именно Миних был «первый предводитель к регентству» Бирона, но в конце концов признал, что сам выдвигал Бирона в регенты и вечером 5 октября писал «духовную» Анны Иоанновны с распоряжением о регентстве.[1214]

Стремительное развитие ситуации спутало карты сторонников брауншвейгской четы, которые сами делились на приверженцев Анны Леопольдовны и принца Антона.[1215] Возможно, такой поворот был неожиданным и для самой императрицы, и для других лиц, единодушие которых в столь важном вопросе едва ли было искренним. Но открыто выразить несогласие решились немногие. Пецольд сообщал, что высшие сановники надавили на Остермана, уклонившегося было от поддержки соперника. Зато принцесса Анна проявила характер и отказалась поддержать прошение о назначении Бирона регентом, поскольку, по данным английского посла, сама рассчитывала получить власть.[1216]

6 октября (или, скорее, вечером 5-го) Анна Иоанновна подписала манифест о наследнике. Началось приведение подданных к присяге; в честь «благоверного государя, великого князя Иоанна» был отслужен торжественный молебен в Петропавловском соборе. Но составленное Бестужевым-Рюминым (согласно его показаниям на следствии) «Определение» о регентстве с датой «6 октября» императрица не подписала и оставила у себя.[1217]

Потерпев неудачу, Бестужев принялся за составление «челобитной» о назначении Бирона регентом, которую должны были подписать виднейшие сановники; писал её Андрей Яковлев, а помогал сочинять генерал-прокурор Никита Трубецкой. Одновременно Бестужев организовал ещё одну «декларацию» в пользу герцога для подписания более широким кругом придворных, включая офицеров гвардии «до капитан-поручиков».[1218]

Чтобы избежать проявлений протеста, кабинет-министр установил очередь, «впущая в министерскую человека только по два и по три и по пять, а не всех вдруг», хотя на следствии показывал, что желающие толпились, и их «такое число входило, сколко в министерскую вместитца». Миних-младший упоминал о полусотне подписавшихся «понуждением»; по данным саксонского посла, «декларация» собрала 197 подписей.[1219] Таким образом, помощники герцога подготовили обоснование провозглашения его регентом даже в том случае, если бы умиравшая Анна отказалась это сделать. В результате Бирон мог утверждать, что без всякого его участия почти 200 человек «добровольно» выдвинули его персону на высший государственный пост в империи, о чём сам он якобы узнал только через сутки.

Применялись и другие, проверенные во время прежних «дворских бурь» меры. Принцессу Анну старались не оставлять наедине с императрицей; а Антон-Ульрих был допущен к ней лишь однажды, 8 октября. Не всегда пускали к умиравшей и Елизавету — это обстоятельство на следствии будет поставлено в вину Бирону.[1220]

По всей вероятности, ситуация была для Бирона отнюдь не беспроигрышной. «Согласие» Анны Леопольдовны на регентство, даже если оно и имело место, стоило немного, а отправить мать императора в застенок или в ссылку было невозможно. Безуспешными остались и робкие попытки её мужа изменить ситуацию: Антон-Ульрих то посылал своего адъютанта разведать о происходившей в Кабинете подписке, то отправлялся за советом к Остерману. Опытный царедворец намекнул своему протеже, что действовать можно только в случае, если у принца есть «партия»; иначе разумнее присоединиться к большинству.[1221]

Но, видимо, перед Бироном были и более серьёзные препятствия, чем брауншвейгско-мекленбургская чета. В донесениях Шетарди, Мардефельда и австрийского резидента Н. Гохгольцера от 14 октября, а затем и шведского посла Э. Нолькена опять появились сообщения об образовании, казалось, уже отвергнутого регентского совета из 12 человек, в котором принцессе Анне должно принадлежать два голоса.[1222] Шетарди отметил переговоры Бирона с Финчем 15 октября, а шведский посол доложил, что их целью является помещение состояния герцога в английские банки.

Правда, в опубликованных депешах Финча о подобном визите не сообщается — точнее, вообще нет сведений о событиях, происходивших между 11 и 15 октября в придворных сферах. Мардефельд же передал в Берлин, что Бирона не ввели в состав регентского совета и его слуги уже начали прятать имущество.[1223] Эти сообщения имели под собой основания. После свержения Бирона оказалось, что он успел часть своих движимых ценностей отправить в курляндские «маетности», где их пришлось разыскивать специально посланным лицам.[1224] Таким образом, возникшая в 1727 г. идея регентского совета при малолетнем императоре как будто проявилась вновь. Но, в отличие от междуцарствий 1725 и 1730 гг., теперь уже ни у кого не возникло мысли о контроле над верховной властью со стороны Сената или каких-либо выборных органов, а «народное» волеизъявление жёстко контролировалось.

Попытки изменить ход событий не удались. Как сообщали Шетарди и Нолькен, в среду 15 октября Бирон использовал последнее средство — бросился в ноги к Анне; умиравшая императрица не смогла отказать единственному близкому ей человеку. Позднее герцог признавал, что был извещён врачами о неминуемой смерти своей подруги и желал любой ценой получить её санкцию на регентскую власть.[1225] В тот же день или (по имевшейся в руках следователей в 1741 г. собственноручной записке Бестужева) на следующее утро «определение» о регентстве было подписано.[1226]

Объявленный после смерти Анны документ был датирован 6 октября. Дата не соответствовала действительности и дала основание заподозрить фальсификацию, о чём сразу же заговорили иностранные дипломаты.[1227] Прямого подлога, очевидно, не было, хотя подлинного рукописного текста распоряжения о регентстве у нас нет. Но вокруг умиравшей императрицы, как и вокруг её предшественников в 1725 и 1727 гг., была сплетена столь густая сеть интриг, что даже если бы она отказалась исполнить волю фаворита или физически уже не могла подписать документ, это едва ли изменило бы ход событий.

17 октября 1740 г. Анна Иоанновна скончалась между 21 и 22 часами (согласно мемуарам Миниха-младшего и донесениям Финча и Шетарди) в полном сознании и даже успела ободрить своего избранника: «Небось!» В нужный момент выдвинулся генерал-прокурор Н. Ю. Трубецкой. Сохранился автограф его распоряжений Сенату: задержать почту, учредить заставы на выезде из столицы; гвардейские полки вызвать к восьми часам утра к «летнему дому», где скончалась императрица. Часом позже туда же надлежало явиться сенаторам, синодским членам и особам первых шести рангов. Не забыл генерал-прокурор распорядиться и о новом чине «регента» для Бирона.[1228]

Так же быстро действовал и Остерман. В «мнении» Сенату он предлагал немедленно отправить «циркулярные рескрипты» русским послам за границей и закрыть все дороги, чтобы опередить известия дипломатов из Петербурга. Самого же Бирона он просил подписать рескрипты, отправляемые в Турцию и Швецию, и направить личные письма султану и визирю, подчеркнув в них «твёрдость и непоколебимость» внешней политики империи.[1229] «Старших капитанов» гвардейских полков во дворец потребовали уже 16 октября[1230] — то ли для увеличения количества подписей под бестужевской «декларацией», то ли для большей уверенности в их поведении.

Бирон позднее писал, что был безутешен и весь день 18 октября даже не выходил из своих покоев; однако мемуары Миниха-младшего запечатлели его стремление держать ситуацию под контролем: «Как скоро императрица скончалась, то, по обыкновению, открыли двери у той комнаты, где она лежала, и все, сколько ни находилось при дворе, в оную впущены. Тут виден и слышен был токмо вопль и стенание. Принцесса Анна сидела в углу и обливалась слезами. Герцог Курляндский громко рыдал и метался по горнице без памяти. Но спустя минут пять, собравшись с силами, приказал он внесть декларацию касательно его регентства и прочитать пред всеми вслух. Почему, когда генерал-прокурор князь Трубецкой с означенною декларациею подступил к ближайшей на столе стоявшей свече и все присутствующие за ним туда обратились, то герцог, увидя, что принц Брауншвейгский за стулом своей супруги стоял, там и остался, спросил его неукоснительно: не желает ли и он послушать последней воли императрицы? Принц, ни слова не вещав, пошёл, где куча бояр стояла, и с спокойным духом слушал собственный свой, или паче супруги своей, приговор».[1231]

Извлечённый из ларца с драгоценностями документ гласил:

Таким образом, обер-камергер двора и владетельный герцог Бирон получал «полную мочь и власть» российского самодержца. До 17 лет император считался несовершеннолетним, а его отец и мать в качестве обладающих властными полномочиями лиц не фигурировали. Им отводилась почётная роль производителей «законных из того же супружества рождённых принцев», которые могли бы занять престол в случае смерти императора; на потомство женского пола эти права не распространялись. К тому же речь шла только о детях-наследниках, «из того же супружества раждаемых», что исключало для Анны Леопольдовны в случае смерти сына-императора возможность избавиться от нелюбимого супруга.

Кроме того, завещание предусматривало и возможность устранения брауншвейгской четы от престола:

Такая формулировка давала регенту полномочия ещё при жизни младенца-императора и его родителей начать процедуру выборов нового наследника, для чего он имел право «вольно… о всяких награждениях и о всех прочих государственных делах и управлениях такие учреждения учинить, как он по его рассмотрению запотребно в пользу Российской империи изобретёт», что давало ему широкие прерогативы в отношении Сената и генералитета. «Устав» предусматривал и возможность отказа регента от правления; в таком случае он «с согласия» Кабинета и Сената устанавливал новое правительство и отбывал в Курляндию.[1233]

Вслед за поздравлениями и присягой Бирон принял поднесённый ему титул «его высочество регент Российской империи Иоганн герцог Курляндский, Лифляндский и Семигальский». Однако позднейшие допросы секретаря Кабинета Андрея Яковлева сохранили неосторожные слова генерал-прокурора Трубецкого, сказанные им перед смертью Анны Иоанновны: «Хотя-де герцога Курляндского регентом и обирают, токмо-де скоро её императорское величество скончается, и мы-де оное переделаем», — которые хитрый Остерман тут же приказал Яковлеву записать.[1234] Другие выражали своё мнение более открыто. Маркиз де ла Шетарди в донесении от 21 октября отмечал недовольство сторонников отстранённых от власти родителей императора. Шведский посол Нолькен тогда же сообщал о нежелании офицеров гвардии подписывать «декларацию» о назначении Бирона и даже о якобы имевшем место отказе новгородского архиепископа от присяги.[1235] Мардефельд передавал слухи о намерении не названных по имени вельмож «ввести республиканское правление».[1236]

«Безмятежный переход престола» мог удивлять английского и других послов, однако скрывал за кулисами очередную «переворотную» ситуацию. Даже при определённом заранее наследнике власть в ответственный момент демонстрировала неустойчивость и зависимость от сиюминутного расклада политических сил. Если бы в момент смерти императрицы принцесса Анна с сыном-императором на руках при поддержке кого-то из вельмож и высших офицеров гвардии потребовала признать её право на власть, то герцогу было бы нечего возразить. Но тогда его сторонники действовали активно, а Анна-младшая в борьбу не вступила, да и «партии» у неё как будто не было. Однако логика придворных «конъектур» скоро подтолкнула её к действию.

Передача власти произошла спокойно. Приказы по гвардейским полкам назначили сбор у дворца на утро 18 октября; очевидно, раньше присутствие солдат, помимо обычных караулов, не требовалось.[1237] В столице полицейские чины развешивали в людных местах — на рынках, у церквей, у почтового двора — свежеотпечатанные манифесты о начале нового царствования и «чрез барабан» объявляли обывателям о принесении присяги. Синод распорядился о новой форме «возношения» первых лиц государства, среди которых занял место (после «государыни цесаревны» Елизаветы) «его высочество регент Российской империи».

За три недели Бирон успел «апробовать» ровно 100 указов.[1238] Один из первых манифестов предписывал всем должностным лицам «во управлении всяких государственных дел поступать по регламентам и уставам и прочим определениям и учреждениям от благоверного и вечно достойные памяти государя императора Петра Великого… с чистой совестью, сердцем и радением» — новая власть стремилась объявить себя преемницей дел Петра и стремилась (по крайней мере, декларировала намерение) утвердить в сознании российских чиновников приоритет закона.[1239] Со ссылкой на петровский указ о роскоши 1717 г. предписывалось «отныне вновь богатых с золотом и серебром платьев… дороже 4 рублёв аршин никому себе не делать» и донашивать их до 1744 г., за исключением «императорской фамилии и его высочества герцога регента».[1240]

«Милостивые» указы сулили податным сословиям сбавку размера подушной подати на 17 копеек за текущий год, преступникам (кроме осуждённых по «первым двум пунктам») — амнистию. Заступавшим на посты часовым во всех полках было разрешено носить шубы, дезертирам предоставлена отсрочка для добровольной явки, нерусское население Поволжья (татары, чуваши и мордва) избавлялось от уплаты накопившихся недоимок.

А. П. Бестужев-Рюмин получил дом казнённого Волынского и 50 тысяч рублей,[1241] Антон-Ульрих пожалован титулом «высочество». Брауншвейгскому семейству была назначена ежегодная сумма в 200 тысяч рублей, а ничем не проявившей себя в октябрьские дни цесаревне Елизавете — 50 тысяч[1242] Регент демонстративно отказался от предложенного ему содержания в 600 тысяч рублей, что впоследствии не избавило его от обвинения в неограниченном распоряжении казной.

Другие распоряжения Бирона огласке не предавались, но шведский посол, а вслед за ним и другие дипломаты стали сообщать своим дворам о начавшихся в столице арестах. По доносам были арестованы поручики Преображенского полка Пётр Ханыков и Михаил Аргамаков и сержант Иван Алфимов, вслед за ними — другие офицеры и чиновники.

С. М. Соловьёв видел причину гвардейского недовольства в патриотическом возмущении хозяйничаньем иноземца: «Какими глазами православный русский мог теперь смотреть на торжествующего раскольника? Россия была подарена безнравственному и бездарному иноземцу как цена позорной связи! Этого переносить было нельзя».[1243] Однако допросы арестованных показывают, что национальность и нравственность Бирона мало интересовали гвардейцев. Не только офицеров, но и рядовых солдат возмущало прежде всего то, что «напрасно мимо государева отца и матери (таких же иноземцев. — И.К.) регенту государство отдали». Однако сами они ещё не решались на какие-либо действия: только «бранят нас, офицеров, также и унтер-офицеров, для чего не зачинают, что если им, солдатам, зачать нельзя…»

Офицеры же в 1740 г. уже осознали открывавшиеся возможности. «Старейший» в первом гвардейском полку поручик и участник событий 1725–1727 гг. и 1730 г. Пётр Ханыков 20 октября заявил сержанту Ивану Алфимову: «Что-де мы зделали, что государева отца и мать оставили, они-де, надеясь на нас плачютца, а отдали-де всё государство какому человеку-регенту, что-де он за человек?»[1244] Поручик будто уже был уверен в поддержке такого предприятия солдатами: «А я б де гренадерам только сказал, то б де все за мною пошли о том спорить, что-де они меня любят, и офицеры б, побоявшись того, все б стали солдатскую сторону держать».

Подобные мысли — «не прискорбно ли будет» объявленное регентство принцессе Анне и её мужу — приходили и в головы других офицеров. В 1740 г. поручики гвардии, кажется, уже были убеждены в своём праве «отдать государство» и в необходимости поменять его первых лиц — «регента и сторонников его, Остермана, Бестужева, князь Никиту Трубецкого».[1245] Но для выступления против законной власти офицеры всё же нуждались в авторитетном лидере, а его пока не было. Отставной подполковник Любим Пустошкин и капитан Василий Аристов обращались к тайному советнику Михаилу Головкину и к главе Кабинета министров князю Алексею Черкасскому. Офицер-семёновец Иван Путятин и его друзья надеялись на своего начальника-принца. Но отец императора и подполковник Семёновского полка Антон-Ульрих оказался неспособным ни на закулисную интригу, ни на смелое предприятие. В решающие дни накануне смерти Анны он осмелился только просить совета у брауншвейгского посланника Кейзерлинга и даже не отважился на встречу с офицерами собственного полка. Другие оказались ещё трусливее: Головкин уклонился от опасного предприятия: «Что вы смыслите, то и делайте. Однако ж ты меня не видал, а я от тебя сего не слыхал; а я от всех дел отрешён и еду в чужие краи». Черкасский же лично донёс на своих посетителей.[1246]

Попали в застенок не только гвардейцы, но и штатские, в числе коих был секретарь Кабинета Андрей Яковлев. Этот чиновник не только утверждал брауншвейгскую семью в мысли о подложности «Устава» о регентстве, но и пытался зондировать общественное мнение на предмет возможного переворота и, «надевая худой кафтан, хаживал он собою по ночам по прешпективной и по другим улицам, то слышал он, что в народе говорят о том с неудовольствием, а желают, чтоб государственное правительство было в руках у родителей его императорского величества».[1247]

В следственном деле перечислено 26 фамилий офицеров и чиновников, против некоторых сделаны отметки: «Пытан. Было 16 ударов». Для надзора же за самим А. И. Ушаковым (в застенок попал его адъютант И. Власьев) герцог распорядился дела «о непристойном и злодейственном рассуждении и толковании о нынешнем государственном правлении… исследовать и разыскивать обще с ним, генералом, генерал-прокурору и кавалеру князю Трубецкому».[1248]

23 октября Бирон потребовал объяснений у брауншвейгского принца: по показаниям арестованных, Антон-Ульрих сомневался в подлинности завещания; якобы мечтал о дворцовом перевороте и хотел «арестовать всех министров». Призванный в собрание чинов первых двух классов (согласно Бирону) или в более широкий круг — до генерал-майоров (по Финчу), принц признался, что якобы «замышлял восстание», и «добровольно» согласился оставить посты подполковника Семёновского полка и полковника Брауншвейгского кирасирского полка. Регент потребовал у присутствовавших публичного подтверждения подлинности «Устава» о регентстве и, в свою очередь, пригрозил отставкой в случае признания собранием герцога Антона более способным, чем он. Полномочия регента были признаны законными, и он — по просьбе присутствовавших — согласился остаться на посту.[1249]

Регент не ограничился формальным подтверждением своих прав. 25 октября Шетарди сообщал в Париж, что «гвардия не пользуется доверием» и для охраны порядка в Петербург введены два армейских батальона и 200 драгун (Мардефельд упоминал о шести батальонах).[1250] Эти сообщения не вполне понятны: в столице и окрестностях и так были расквартированы четыре полка (Невский, Копорский, Санкт-Петербургский и Ямбургский), а в приказах по гарнизонной канцелярии нет распоряжений о вводе в город дополнительных частей. Возможно, речь шла об усилении патрулей на улицах.

Гвардейцы полагали, что регент собирался «немцев набрать и нас из полку вытеснить». Попытки преобразовать гвардию были поставлены в вину Бирону после его ареста; на следствии он признал, что собирался «разбавить» неблагонадёжные полки новобранцами-рекрутами, а дворян перевести офицерами в армию.[1251] Но если правитель и замышлял подобные шаги, то не успел осуществить: имеющаяся в РГВИА документация гвардейских частей не содержит информации о каких-либо его действиях в отношении гвардии. Однако даже слухи о таких намерениях вызывали ропот в полках, и самому фельдмаршалу Миниху пришлось успокаивать гвардейцев.[1252]

Одновременно продолжалось и начатое Тайной канцелярией следствие. 26 октября за подписями членов Кабинета был послан указ московскому главнокомандующему С. А. Салтыкову выяснить, что «между народом» говорят о политике, и выявить тех, кто «из глупости» или по злому умыслу позволяет «неприличные рассуждения» о престолонаследии; их надлежало арестовывать «без малейшего разглашения».[1253] Однако оппозиция регенту не вышла за рамки разговоров; начинать же новое царствование с репрессий было неловко. К 31 октября допросы были прекращены; некоторых подследственных (ротмистра А. Мурзина, капитан-поручика А. Колударова) просто выпустили, других (адъютантов А. Вельяминова и И. Власьева) освободили с надлежащим «репримандом». Графа М. Г. Головкина, к которому обращались арестованные офицеры, вообще избавили от допросов.[1254]

Выяснилось, что среди недовольных были и сторонники Елизаветы. Но принцесса вела себя примерно, и эти дела закончились безобидно: сожалевшего, что дочь Петра I от наследства «оставлена», капрала А. Хлопова отпустили без наказания, а отказавшегося присягать счётчика М. Толстого сослали в Оренбург (при Анне за подобное могли и казнить). Не подтвердился и донос преображенского сержанта Д. Барановского, что якобы во дворце Елизаветы «состоялся указ под смертною казнью, чтоб нихто дому её высочества всякого звания люди к состоявшимся первой и второй присягам не ходили» и оттуда же были посланы «в Цесарию два курьера». Следствие выяснило, что такие слухи распространялись в среде придворной челяди и являлись «непристойными враками».[1255]

Бирон (в записке, адресованной уже императрице Елизавете) сообщал, что Миних докладывал ему о подозрительных сношениях людей двора цесаревны с французским послом и советовал упрятать её в монастырь. В достоверности этого свидетельства герцога о своем «друге» можно и усомниться; но вот к Елизавете он относился вполне доброжелательно и даже заплатил её долги.[1256]

Не исключено, что «милости» Бирона к дочери Петра I объяснялись не только её лояльностью, но и планами самого регента. «Герцог Курляндский (давно уже желавший возвести на престол своё потомство) намеревался обвенчать царевну Елизавету со своим старшим сыном и выдать свою дочь за герцога Голштейнского», — писал в воспоминаниях Манштейн. Шетарди стало известно: герцог через духовника предлагал Елизавете выйти замуж за его сына Петра, а дочь Гедвигу планировал выдать за племянника Елизаветы, принца Карла-Петра-Ульриха. Впоследствии сам Бирон из ссылки напоминал уже императрице Елизавете, как в её бытность цесаревной его допрашивали о ночных беседах с ней и о якобы имевших место планах возведения на престол голштинского принца, что он, естественно, с негодованием отвергал.[1257]

Зато по отношению к родителям императора регент не стеснялся в выражениях. Манштейн и Пецольд сообщали: герцог грозил Анне, что отошлёт ее с мужем в Германию, а из Голштинии выпишет представителя другой линии династии. На следствии он это подтвердил, хотя и оправдывался тем, что не допустил высылки Анны в «Мекленбургию», а о голштинском принце говорил исключительно из «осторожности».[1258] По этой же причине Бирон арестовал адъютантов принца Антона и выслал за границу его камер-юнкера. Муж правительницы на некоторое время был посажен под домашний арест, но затем, по донесениям прусского и шведского послов, примирился с регентом.[1259] Реестр именных указов Соляной конторе отчасти объясняет причину покладистости Антона-Ульриха: регент оплатил его долги придворному «обер-комиссару» Липману и купцу Ферману в сумме 39 218 рублей.[1260]

Регент «укрепил» Тайную канцелярию генерал-прокурором, а затем назначил «главным по полиции» князя Я. П. Шаховского, обещав ему поддержку и даже право входить без доклада.[1261] Сенатором стал В. И. Стрешнёв (родственник Остермана), а И. И. Бахметев был назначен обер-прокурором.[1262] Произошло ещё несколько перестановок: бригадир Я. И. Кропоткин стал начальником Судного приказа; в Юстиц- и Камер-коллегии были поставлены новые вице-президенты — соответственно, М. Т. Раевский и Г. М. Кисловский. По докладу генерал-прокурора были определены к местам сразу 35 прокуроров. На уровне провинциальной администрации новый правитель успел только сменить архангельского вице-губернатора А. А. Оболенского (его отправили в Смоленск) на П. К. Пушкина; бригадир П. Аксаков стал вице-губернатором в Уфе[1263] (см. Приложение, таблицы 1 и 2).

Бирон занимал должность регента слишком недолго, чтобы делать выводы о целенаправленном характере таких назначений. Но, похоже, к началу ноября он почувствовал себя увереннее и стал больше внимания уделять текущим делам. В своих апартаментах он устраивал совещания с сенаторами; 6 ноября вместе с А. М. Черкасским и А. П. Бестужевым-Рюминым явился в Сенат, где «изволил слушать доклады» и накладывать на них резолюции по-русски: «Иоганн регент и герцог».[1264] Побывал он и в Адмиралтействе на закладке нового корабля.[1265] Регулярно посещал герцог заседания Кабинета, происходившие в доме больного — реально страдавшего от приступов подагры — или предчувствовавшего очередные потрясения Остермана. Финч докладывал 8 ноября, что правитель потребовал отчёты о состоянии армии и доходах государства.[1266] Бирон был настолько уверен в любви подданных, что позволил себе заявить, что «спокойно может ложиться спать среди бурлаков»,[1267] и назначил очередной рекрутский набор в 30 тысяч человек, а также приказал поднять цену на водку в столице на 10 копеек за ведро ради быстрейшего строительства «каменных кабаков».

Знал ли герцог, кто такие бурлаки, неизвестно; но его уверенность в прочности своего положения разделялась близким к нему английским послом. «Все здешние офицеры и полки гвардии за него, а также большая часть армии. Губернаторы большинства провинций его креатуры и вполне ему преданы», — докладывал Финч в Лондон 1 ноября 1740 г. Об уверенности Бирона в верности ему гвардейских частей писал и Миних: «Под моим началом находился майор Альбрехт, его ставленник и шпион; Семёновский полк был под начальством генерала Ушакова, весьма преданного Бирону; Измайловским полком командовал Густав Бирон, брат герцога, а Конногвардейским — его сын принц Пётр, а так как он был слишком молод, то Ливен, курляндец».[1268] Трёх гвардейских майоров (И. Гампфа, П. Черкасского и Н. Стрешнёва) произвели в генерал-майоры.

Однако не столь близкие к регенту Мардефельд, Нолькен, Шетарди и секретарь австрийского посольства Гохгольцер выражали сомнение в способностях Бирона удержать власть.[1269] Прусский посол прямо предсказал, что герцога низвергнут те же, кто привёл его к власти, а его король накануне открытия военных действий против Австрии ожидал в России «движений» в пользу Елизаветы или брауншвейгской четы.[1270]

Русский посол в Париже Антиох Кантемир просил своего петербургского корреспондента передать Бирону поздравления, но только «если духовная покойной государыни останется во всей своей силе, иначе же немедленно сжечь» — и оказался прав: письмо добралось в Россию уже после свержения регента.[1271] Опоздал и прогноз французского министра иностранных дел Амело, считавшего, что главную опасность для Бирона представляет его правая рука Миних.[1272]

Крайне честолюбивый фельдмаршал рассчитывал на одно из первых мест в государстве; но ни новых постов, ни ожидаемого звания генералиссимуса не получил. Более того, уже 30 октября Нолькен сообщил, что после ссоры Бирона с Минихом по поводу оказания последнему почестей со стороны гвардейских караулов фельдмаршал стал появляться при дворе Елизаветы.[1273] Если допустить, что эти контакты были неслучайны, то не исключено, что предусмотрительный фельдмаршал считал возможным использовать имя цесаревны в предстоявшей акции. На следствии в 1741–1742 гг. всплыл и тот факт, что он якобы призывал караульных гвардейцев действовать в защиту прав Елизаветы.[1274] Но в итоге Миних всё же предпочёл выступить от имени матери императора.

Постаравшиеся узнать подробности нового переворота дипломаты (Финч и Пецольд) установили, что 7 или утром 8 ноября 1740 г. Миних имел беседу с Анной Леопольдовной и после её жалоб на поведение регента обещал свою помощь. Сам фельдмаршал указывал в мемуарах, что некие «благонамеренные лица» убедили Анну, что «для блага государства необходимо удалить Бирона и его семейство», после чего она и поручила ему арестовать герцога. Старый солдат честно исполнил приказ матери императора. Миних приводил в воспоминаниях как аргумент в пользу переворота якобы предусмотренное завещанием Анны Иоанновны право регента «испытать» императора по достижении им 17 лет и «вынести суждение о том, в состоянии ли он управлять государством», что не соответствовало действительности — такого пункта в «завещании» не было.[1275]

Однако близкие к Миниху мемуаристы (его сын и адъютант Манштейн) указывают, что фельдмаршал сам предложил арестовать герцога. Эрнст Миних отметил, что днём 8 ноября его отец поехал к принцессе, «представил ей, какой опасности не только все верные служители императорских родителей, но также и сама она подвержена в случае, если герцог Курляндский далее в регентстве останется, и вызвался, чтобы ей только угодить, предать герцога арестантом в её руки, но дабы офицерам и солдатам, которых он к тому употребить намерен, придать больше бодрости, просил он благоволения присутствовать ей при том персонально».

Возглавить переворот лично Анна не решилась, да и нужды в этом не было. Однако санкция матери императора была необходима для осуществления предприятия по свержению законного правителя. Стороны, по свидетельству Миниха-сына, договорились, «чтоб отец мой в наступающую ночь приехал опять к принцессе, взял от неё с караула потребную команду и регента арестовал. После чего отец мой, присоветовав ей никому, и даже её супругу, ни слова о том не говорить, откланялся и поехал прямо к герцогу почтение своё отдать и, что того страннее, в тот же самый день у него обедал».[1276]

Между десятью и одиннадцатью часами вечера 8 ноября[1277] фельдмаршал со своим адъютантом отправился в Зимний дворец; Анна Леопольдовна вышла к фельдмаршалу и караульным офицерам, допустила их к руке, поручила исполнять все распоряжения Миниха в отношении регента и объявила, что «их верность без награждения оставлена не будет». После этого напутствия фельдмаршал с 30 (по Миниху-младшему) или с 80 (по мемуарам Манштейна) солдатами отправился к Летнему дворцу — резиденции Бирона.

Первое подробное описание «техники» дворцового переворота сделал один из главных участников события — боевой офицер Манштейн: «Шагах в 200 от этого дома отряд остановился; фельдмаршал послал Манштейна к офицерам, стоявшим на карауле у регента, чтобы объявить им намерения принцессы Анны; они были так же сговорчивы, как и прочие, и предложили даже помочь арестовать герцога, если в них окажется нужда. Тогда фельдмаршал приказал тому же подполковнику Манштейну стать с одним офицером во главе отряда в 20 человек, войти во дворец, арестовать герцога и в случае малейшего сопротивления с его стороны убить его без пощады».

Бравый подполковник со своим отрядом без шума вошёл во дворец; часовые пропустили его — адъютант фельдмаршала мог быть послан к герцогу по важному делу. Манштейн не знал, где именно находится спальня герцога, но двинулся вперёд, пока не очутился перед закрытой дверью. Вломившись в покои регента, «он нашёл большую кровать, на которой глубоким сном спали герцог и его супруга, не проснувшиеся даже при шуме растворившейся двери. Манштейн, подойдя к кровати, отдёрнул занавеси и сказал, что имеет дело до регента; тогда оба они внезапно проснулись и начали кричать изо всей мочи, не сомневаясь, что он явился к ним с недобрым известием. Манштейн очутился с той стороны, где лежала герцогиня, поэтому регент соскочил с кровати, очевидно, с намерением спрятаться под нею; но тот поспешно обежал кровать и бросился на него, сжав его как можно крепче обеими руками до тех пор, пока не явились гвардейцы. Герцог, став наконец на ноги и желая освободиться от этих людей, сыпал удары кулаком вправо и влево; солдаты отвечали ему сильными ударами прикладом, снова повалили его на землю, вложили в рот платок, связали ему руки шарфом одного офицера и снесли его голого до гауптвахты, где его накрыли солдатскою шинелью и положили в ожидавшую его тут карету фельдмаршала. Рядом с ним посадили офицера и повезли его в Зимний дворец…»[1278]

Затем тот же Манштейн арестовал младшего брата регента, подполковника Измайловского полка Густава Бирона. Столь же легко был схвачен и другой приближённый герцога — А. П. Бестужев-Рюмин. Главные события бескровного переворота, по данным Финча (со слов самого Миниха), произошли между тремя и четырьмя часами ночи. Расчёт Миниха оказался верен: на караулах в Зимнем и Летнем дворцах стояли солдаты и офицеры его Преображенского полка, и далее откладывать акцию было нельзя, поскольку 9 ноября на караулы должны были заступить семёновцы.[1279]

К пяти утра всё было кончено, и Преображенский полк получил указание собраться у «зимнего дома», куда уже съезжались чиновники, и среди них — выздоровевший Остерман. Высшие чины империи, ещё недавно чествовавшие Бирона, «утрудили» принцессу просьбой принять правление с титулом «великой княгини Российской». Вслед за поздравлениями последовало принесение новой правительнице присяги, уже третьей за месяц.[1280] К вечеру того же дня после совещания правительницы с Минихом и Остерманом регент с семьёй был отправлен из Зимнего дворца в Шлиссельбургскую крепость, Бестужев-Рюмин — в Ивангород. Специальные курьеры были посланы с распоряжениями об аресте верных Бирону людей: его старшего брата, московского губернатора Карла Бирона, и женатого на сестре фаворита лифляндского вице-губернатора генерала Лудольфа фон Бисмарка.

Изданный от лица младенца-императора манифест (не вошедший в ПСЗРИ) гласил, что бывший правитель обязан был «свое регентство вести и отправлять по государственным нашим правам, конституциям и прежним как от её императорского величества, так и от всепресветлейших её императорского величества предков определениям и учинённым государственным уставам, и особливо ему же притом поведено не токмо о дражайшем здравии и воспитании нашем должное попечение иметь, но и к вселюбезнейшим нашим родителям и ко всей нашей императорской фамилии достойное и должное почтение оказывать, и, по их достоинству, о содержании оных попечение иметь». Он же злодейски осмелился «по восприятии сего своего регентства и, не обождав ещё, чтобы тело ея императорского величества земле предано было, не токмо многие государственным нашим правам и прежним определениям противные поступки чинить, но, что наивящше есть, к любезнейшим нашим родителям, их высочествам государыне нашей матери и государю нашему отцу, такое великое непочитание и презрение публично оказывать, и при том ещё со употреблением непристойных угрозов, такие дальновидные и опасные намерения объявить дерзнул, по которым не токмо вышепомянутые любезнейшие наши государи родители, но и мы сами, и покой и благополучие империи нашей в опасное состояние приведены быть могли б». А потому император «принуждена себя нашли, по всеподданнейшему усердному желанию и прошению всех наших верных подданных духовного и мирского чина, оного герцога от того регентства отрешить, и по тому же всеподданнейшему прошению всех наших верных подданных оное правительство всероссийской нашей империи, во время нашего малолетства, вселюбезнейшей нашей государыне-матери, ея императорскому высочеству государыне принцессе Анне…»[1281]

Обратим внимание: высший по значению правовой акт государства требует от регента, обладавшего на тот момент властью российского самодержца, соблюдения законности, но одновремено объясняет устранение того же правителя сугубо внеправовыми категориями — неподобающим «моральным обликом» регента и его плохим поведением по отношению к «любезнейшим нашим родителям»; таким образом, справедливость «отеческого правления» ставится выше любой формальной законности. Конечно, отрешает регента законный император — но он, согласно указанному в том же манифесте «определению» Анны Иоанновны, не является дееспособным, да и совершает эту акцию «по усердному желанию и прошению всех наших верных подданных духовного и мирского чина», что трудно уместить в рамки законности.

Таким образом, первый в отечественной истории «классический» дворцовый переворот, совершённый группой солдат и офицеров под командой предприимчивого генерала, получил официальное обоснование. Из него следовало, что законная власть может быть свергнута силой без сколько-нибудь серьёзных доказательств её вины и без попыток воздействия на неё со стороны других законных учреждений. Оправданием таких насильственных действий являлось ещё только предполагаемое нарушение «благополучия» империи и состоявшееся «прошение всех наших верных подданных». Такое объяснение стало в дальнейшем условием публичного оправдания каждой последующей «революции», но одновременно снижало сакральность царской власти и подчеркивало её зависимость от сил, выступавших в качестве выразителей общественного мнения.

Однако что могли означать «опасные намерения» свергнутого регента? Сомнительной представляется содержащаяся в сочинении Манштейна и депешах Шетарди версия о «превентивном» характере переворота, поскольку Бирон уже якобы собрался нанести удар первым и арестовать Миниха, Остермана, Головкина; она явно появилась позднее, уже для оправдания противников герцога: ни отец, ни сын Минихи не сочли возможным указывать на подобное обстоятельство в качестве причины ареста регента.

Не предпринимал Бирон никаких действий и для реализации своих намерений выслать родителей императора за границу, самого Ивана Антоновича «с престола свергнуть, а его королевское величество, принца Голштинского, на оный возвесть». Скорее всего, подобные угрозы являлись всего лишь мерой «воспитательного» характера в отношении претендовавших на политическую роль родителей царя. К тому же Антон-Ульрих отказался от борьбы и примирился со своим положением, так что ни Миних, ни Анна даже не сочли нужным посвятить его в свои планы.

Трудно сказать, насколько серьёзными были матримониальные расчёты курляндца (он якобы намеревался выдать свою дочь Гедвигу за сына голштинского герцога).[1282] По крайней мере, на следствии сам он ничего не говорил о своих планах относительно Елизаветы и признал только, что собирался отдать свою дочь за дармштадтского или саксен-мейнингенского герцога.[1283] Однако в любом случае подобные планы были опасными для их инициатора. Пойдя по стопам предыдущих временщиков в стремлении породниться с династией, Бирон резко вырвался из своей среды, такого успеха не прощавшей. Правящая элита не воспринимала в качестве владыки не только выскочку Меншикова, но даже безусловных Рюриковичей Долгоруковых. Вокруг такой фигуры, несмотря на внешнее преклонение, образовывался вакуум патрональных, служебных и личных отношений.

В какой атмосфере созревали и осуществлялись удачные и неудачные заговоры? Речь идёт не о дворе с его интригами — эта сфера, надо полагать, едва ли принципиально изменилась, — а об отношении к происходившему солдат и офицеров, городских обывателей разного статуса и достатка, чиновников многочисленных учреждений (прочие подданные, рассеянные на огромном пространстве империи, едва ли представляли себе, какие события происходили в столице).

Кратковременное правление Бирона-регента не оставило даже таких специфических источников отражения общественного мнения, как дела Тайной канцелярии. Правда, в мае 1741 г. крепостной Евтифей Тимофеев всё-таки попал в розыск из подмосковной деревни по поводу высказанного им мнения о политических новостях: «У нас слышно, что есть указы о том: герцога в ссылку сослали, а государя в стену заклали», — но при этом решительно не мог пояснить, о каком герцоге идёт речь.[1284]

«Шляхетство» имело более точное представление о событиях. Дело 1745 г. по доносу на капитана Измайловского полка Г. Палембаха показывает, что в новых полках гвардии у регента были сторонники.[1285] Но вот в каком ряду событий описывается свержение Бирона в редком для первой половины столетия документе — дневнике отставного семёновского поручика А. Благово: «Воскресение морозец. Регента Бирона збросили. Крестьяня женились Ивонин внук. В 741 году в 34 побор Василей Марков в рекруты взят…» Бесстрастно фиксирует дворцовый переворот «записная книга» столичного жителя — подштурмана И. М. Грязнова: «Ноября 8 вышеобъявленной регент Бирон в ночи взят под караул фелтмаршелом Минихом и сослан в ссылку…»[1286] Свидетель многих «революций» Н. Ю. Трубецкой в кратком повествовании о своей жизни не упоминал о падении Бирона даже тогда, когда сообщал о собственной «командировке» для описания имущества регента.

Свидетельства скупы и бесстрастны, будто современники воспринимали «дворские бури» как далёкие от их повседневных дел события — или даже наедине с собой не считали возможным дать им более эмоциональную оценку. Во всяком случае, ещё в начале XIX в. престарелые очевидцы сообщали интересовавшимся о настроениях своей юности: «Отец мой видел Бирона и так боялся, что не любил говорить о нём даже тогда, когда его уже не было в России».[1287]

Что касается оценок настроений в обществе, даваемых иностранными дипломатами, то они, как уже говорилось, в немалой степени зависели от позиции самих послов и складывавшихся у них в российской столице отношений, не говоря уже о кругозоре их информаторов (в донесениях Шетарди под «народом» очень часто подразумевался тот же придворный круг).

Одним из наиболее сочувствующих Бирону был английский посол Эдвард Финч: он рекомендовал своему правительству как можно скорее признать чин регента и не раз указывал на его «доброе отношение» к интересам Англии. Он же подчёркивал, что всячески искал расположения Бирона и был им отмечен. Успехи Финча вызывали даже неодобрение дипломатического корпуса: его французский, шведский и прусский коллеги не пользовались вниманием регента, а австрийского резидента тот даже отказался принять.[1288]

В свете этих обстоятельств английский посол видел вокруг «общее успокоение» при объявлении регентства, ничего не сообщал (в отличие от других иностранных дипломатов) про неблагоприятную для Бирона возможность создания регентского совета накануне смерти Анны Иоанновны и лишь мельком упоминал про начавшиеся аресты. Финч был уверен, что новая власть установилась прочно, тем более что герцога «вообще любят, так как он оказывал добро множеству лиц, зло же от него видели очень немногие».[1289] Правление любимого подданными регента завершилось всего через три недели, и британский дипломат в некотором противоречии с предыдущими депешами невозмутимо доложил: «Переворот произошёл со спокойствием, которому возможно приравнять разве общую радость, им вызванную». В дальнейшем судьба опального его не интересовала — возможно, потому что падение герцога никак не отразилось на процессе подготовки и заключения союзного договора с Россией в апреле 1741 г.

Зато не симпатизировавшие правителю дипломаты сразу стали прогнозировать беспорядки; их донесения сообщали о «брожении среди народа» (под которым понималась прежде всего гвардия), недовольстве офицеров и направленных против них репрессиях. При этом назывались фамилии лиц, по-видимому, не замеченных ведомством А. И. Ушакова — во всяком случае, не проходивших по сохранившимся документам Тайной канцелярии. «Опальный» австрийский резидент Гохгольцер, по словам Шетарди, заявлял, что завещание Анны — подлог Бирона, но «зло не непоправимо».[1290] Вполне вероятно, что на подобные оценки повлияла поддержка по инициативе герцога территориальных претензий Августа III Саксонского к Австрии.[1291]

В сообщениях дипломатов Франции, Швеции и Пруссии осенью 1740 г. критическая информация в адрес регента преобладает по сравнению с оптимистическими реляциями Финча, но насколько она отражает настроения столичного общества той поры? Предсказываемый переворот, по-видимому, явился неожиданным: Шетарди, например, приписал его успех прежде всего руководству Остермана. При описании события дипломатов интересовали главным образом «технология» и действия ключевых фигур заговора, а не реакция окружающих. Однако Шетарди счёл нужным отметить поведение гвардии: «Как в тот момент, когда герцог Курляндский был провозглашён регентом, они выразили своим молчанием и сдержанностью чувство уныния и скорбного удивления, так теперь они изъявили свою радость и удовольствие несмолкаемым криком и непрерывным подбрасыванием шапок на воздух».[1292]

Из всех отечественных источников только мемуары князя Я. П. Шаховского оставили картину «смятения» чиновной публики сразу после переворота, дополнившую деловой «рапорт» Манштейна. Только что при поддержке Бирона Шаховской стал действительным статским советником, «главным по полиции» — и через несколько дней был поражён неожиданным известием. Князь поспешил во дворец, «следовал за другими, спешно меня обегающими. Но большею частью гвардии офицеры с унтер-офицерами и солдатами, толпами смешиваясь, смело в весёлых видах и не уступая никому места ходили, почему я вообразить мог, что сии-то были производители оного дела».

Известие о состоявшемся перевороте, пишет Шаховской, «поразило мысль мою, и я сам себе сказал: "Вот теперь регентова ко мне отменно пред прочими милостивая склонность сделает мне, похоже, как и после Волынского, толчок; но чтоб только не худшим окончилось. Всевидящий, защити меня!" В том размышлении дошёл я близ дверей церковных; тут уже от тесноты продраться в церковь скоро не мог и увидел многих моих знакомых, в разных масках являющихся. Одни носят листы бумаги и кричат: "Изволите, истинные дети отечества, в верности нашей всемилостивейшей правительнице подписываться и идти в церковь в том евангелие и крест целовать", другие, протеснясь к тем по два и по три человека, каждый только спешит, жадно спрашивая один другого, как и что писать, и, вырывая один у другого чернильницу и перья, подписывались и теснились войти в церковь присягать и поклониться стоящей там правительнице».

В этой картине, врезавшейся в память молодого человека, бросаются в глаза прежде всего суета больших и малых чинов, их желание поскорее «отметиться», а также отсутствие надёжных опор в обществе, где мгновенно можно превратиться в отверженного: «Некоторые из тех господ, кои в том деле послужить усчастливились, весьма презорные взгляды мне оказали, а другие с язвительными усмешками спрашивали, каков я в своём здоровье и всё ль благополучен. Некоторые ж из наших площадных звонарей неподалёку за спиною моею рассказывали о моём у регента случае и что я был его любимец. С такими-то глазам и ушам моим поражениями, не имея ни от правительницы, ниже от её министров, уже во многие вновь доверенности вступивших, никаких приветствий, ниже по моей должности каких повелений, с прискорбными воображениями почти весь день таскавшись во дворце между людьми, поехал в дом свой в смятении моего духа».[1293]

Сообщения Финча и Шетарди и рассказ Шаховского передают ещё одну характерную черту события: уверенное поведение солдат и офицеров гвардейских полков на фоне всеобщей растерянности. Выше уже высказывалось сомнение в исключительно патриотическом характере оппозиции регенту, тем более что «иноземство» поверженного правителя не ставилось ему в вину в официальных сообщениях о перевороте, а Ломоносов в оде на день рождения императора осуждал бывшего правителя только за непомерное честолюбие:

Традиционно используемый круг источников не даёт оснований уверенно говорить о сопротивлении правлению Бирона в служилой столичной среде. Но ясно и то, что, расколотая на враждующие «партии», она не могла составить сколько-нибудь надёжной опоры правителю. С другой стороны, проявилось недовольство гвардии, тем более что права и привилегии «старых» полков уже были затронуты образованием новых частей.

К 1740 г. гвардия уже осознала себя решающей силой, какой она и в самом деле являлась — в качестве «школы кадров» петровской и послепетровской армии и администрации. Гвардейцы образца 1740 г. не пытались составлять политические «прожекты» и едва ли о них помышляли. Зато, как только на время ослаб контроль над полками, гвардейские солдаты стали пенять на бездействие офицерам; капитаны и поручики почти открыто искали себе предводителя, чтобы силой «исправить» завещание скончавшейся императрицы. Как только лидер нашёлся, переворот произошёл. В 1727 г. император сместил руководителя вооружённых сил и своего наречённого тестя, но всего лишь подданного. В 1730 г. императрица по просьбе подданных вернула себе самодержавную власть, утраченную в ходе государственного переворота. В 1740 г. фельдмаршал сверг законного регента уже без какой-либо формальной санкции верховной власти: благословение матери императора оставалось просьбой частного лица, не подкреплённой официальным указом. Но пока ещё власть возвращалась более «законным», с точки зрения гвардии, её носителям — родителям императора.

Операция прошла успешно, хотя и с определённым риском — в стиле Миниха, который, по словам хорошо его знавшего Манштейна, любил, «чтобы все его предприятия совершались с некоторым блеском». Полки столичного гарнизона не вмешивались в происходившие вокруг дворца события и вообще были малобоеспособны: их офицеры и солдаты ежедневно командировались шить мундиры и сапоги, «бить сваи» на строительстве, исполнять различные поручения в «главной артиллерии», на пороховых заводах, в провиантской и фортификационной канцеляриях, вплоть до уборки петербургских улиц.[1295] Армейцы узнали о перевороте только после того, как Миних вечером 9 ноября велел объявить о произошедших событиях на следующее утро собравшимся «при своих квартирах» полкам.[1296]

Но лёгкость, с которой был совершён переворот, имела и оборотную сторону. Измена только что принесённой присяге доставила нарушителям славу, материальные выгоды и чувство хозяев положения, перед которыми заискивал фельдмаршал: «Кого хотите государем, тот и быть может».[1297] Миниху и тем, кто за ним стоял, нужны были умение и авторитет, чтобы сохранить контроль над силой, приведшей их на самую вершину власти.

К утру 9 ноября 1740 г. столица империи была извещена об очередном дворцовом перевороте, который некоторые авторы называют первым «военным переворотом» в истории России. Однако «силовой» антураж события всё же не даёт оснований для такой квалификации.

Бескровный гвардейский «штурм» Летнего дворца не означал утверждения у власти какой-то «военной» группировки, отстранившей «штатское» правительство. В России XVIII столетия, да и в более поздние времена армия не была особой корпорацией, так или иначе противопоставлявшей себя гражданскому обществу — скорее, наоборот, в ходе петровских реформ «регулярные» армейские порядки служили образцом для переустройства всех прочих сфер общественной жизни. Поголовная и бессрочная служба дворян вместе с массовыми наборами рекрутов из остальных сословий способствовали созданию такой системы власти, в которой военный элемент был неотделим от гражданского.

Поэтому неудивительно, что неотлаженность этой системы и её внутренние противоречия преодолевались в послепетровское время сугубо силовыми методами. Руководители придворных «факций» сами обладали — порой отнюдь не номинально — военными чинами (как «рейхсмаршал» Меншиков или члены клана Долгоруковых), а их «партиями» служили действительные или отставные офицеры. В этом смысле ноябрьский переворот 1740 г. не внёс ничего нового. Пожалуй, только сама фигура правителя (придворного, не имевшего за плечами военной карьеры и круга сослуживцев) была дополнительным раздражителем для гвардии, облегчавшим его исчезновение с политической арены.

Однако в самой верхушке никаких изменений, за исключением устранения ближайших помощников Бирона, не произошло. Новой правительнице присягали и приносили поздравления те же самые люди во главе с Минихом, Остерманом и Черкасским, которые три недели назад приветствовали регента. Миних-младший оставил подробный рассказ, как проходила очередная делёжка милостей и чинов, в результате чего его отец согласился на должность «первого министра»; Остерман стал генерал-адмиралом, а «природный россиянин» Черкасский — канцлером. На место арестованного Бестужева назначили близкого правительнице М. Г. Головкина, сделанного вице-канцлером. Р. Лёвенвольде и брат Миниха получили «знатную сумму» для оплаты долгов, фельдмаршал князь И. Ю. Трубецкой и генерал-кригс-комиссар С. В. Лопухин — прощение долгов и взысканий, младший Миних — должность обер-гофмейстера с чином генерал-лейтенанта и пенсией. А. И. Ушаков сохранил свою должность и вместе с адмиралом Н. Ф. Головиным и А. Б. Куракиным стал кавалером Андреевского ордена. Орден Александра Невского пожаловали барону Менгдену и зятю Остермана камергеру В. Стрешневу.[1298] Награждения[1299] продолжались на протяжении всего короткого правления Анны Леопольдовны.

10 ноября 1740 г. младенец Иоанн III «принял» звание полковника всех четырёх гвардейских полков. Муж правительницы был объявлен четвёртым в истории России генералиссимусом — не без оскорбительной выходки со стороны Миниха, публично заявившего, что «отрекается» в пользу принца от принадлежащего ему по праву звания. Антон-Ульрих стал также подполковником Конной гвардии (вместо Петра Бирона), сохранив по просьбе офицеров шефство и над Семёновским полком.[1300]

12–13 ноября получили награды все, кто «ревностными поступками» обеспечил успех ночного похода на Летний дворец. Офицеры отряда Миниха — капитан И. Орлов, капитан-поручик А. Татищев, поручики И. Чирков (эти двое командовали караулами соответственно в Летнем и Зимнем дворцах), П. Юшков и А. Лазарев, подпоручик Е. Озеров, прапорщики Т. Трусов, Г. Мячков, П. Воейков и М. Обрютин — получили следующие чины и денежные награды; унтер-офицеры и сержанты А. Толмачёв, А. Яблонский, Г. Дубенский, И. Ханыков, Я. Шамшев — обер-офицерские звания; рядовые стали унтерами и сержантами. Кроме того, 52 гренадёрам вручили по шесть рублей наградных, а 177 мушкетёрам — по пять рублей, что составляло, по штату 1731 г., треть годового жалованья солдат.[1301]

Большое число награждённых объясняется тем, что фельдмаршал решил оплатить нарушение присяги всем — и арестовывавшим Бирона, и бездействовавшим караульным. Количество желавших попасть в наградные списки превысило численность реального караула в памятную ноябрьскую ночь; приказ по полку от 18 ноября требовал от офицеров, «чтоб оные ведомости были поданы справедливые» и включали только тех, кто действительно стоял на посту.[1302]

Одновременно были восстановлены на службе и повышены в чине «за арест» семёновцы М. Сабуров, Д. Мерлин, С. Левашов, А. Булгаков и преображенцы И. Протопопов, Н. Голицын, А. Лосев, П. Головин, В. Измайлов. Очевидно, они были уволены при регенте, но не попали в застенок — их имена не проходят по делам Тайной канцелярии.[1303] Побывавшие же «в катских руках» (А. Яковлев, П. Ханыков, М. Аргамаков, И. Путятин, И. Алфимов и др.) именным указом были реабилитированы и прошли специальную церемонию «возвращения чести».[1304]

Некоторым из них открылись карьерные возможности: П. Грамотин стал директором канцелярии Антона-Ульриха в ранге подполковника, а А. Вельяминов-Зернов — генерал-адъютантом принца. А. Яковлев получил чин действительного статского советника, М. Семёнов стал асессором в Коллегии иностранных дел, Х.-Г. Манштейн — полковником расквартированного в столице Астраханского полка; капитаны В. Чичерин и Н. Соковнин пожалованы в секунд-майоры Семёновского полка.[1305] Засидевшийся в поручиках П. Ханыков сумел наконец получить «через чин» звание капитана. Недавно прибывший в Россию паж герцога Брауншвейгского Карл-Фридрих-Иероним фон Мюнхгаузен теперь благодарил Антона-Ульриха за производство в лейтенанты Кирасирского полка.[1306]

Начался делёж недвижимости и вещей поверженного регента. Уже 11 ноября 1740 г. вчерашний подследственный капитан В. Чичерин и асессор Тайной канцелярии Н. Хрущов получили указание составить опись конфискованного имущества Бирона, а на следующий день Манштейн изъял его бумаги.[1307] В тот же день Кабинет послал указ лифляндскому генерал-губернатору П. П. Ласси об охране 120 «амптов и мыз» Бирона с ежегодным доходом в 78 720 талеров.[1308] Дело герцога включает огромный список его гардероба и домашней утвари (в «бывшем доме бывшего Бирона» зубочистки и даже ночной горшок были из чистого золота), теперь интенсивно раздававшихся; но даже в 1759 г. ещё сохранялись не розданные «бироновские пожитки», которыми интересовались придворные Елизаветы.[1309]

Анна проявила интерес к конфискованным драгоценностям семьи Бирона.[1310] Герцог Антон отказался от конюшни регента, и она была передана для продажи всем желающим;[1311] внесённые в опись возвышенные имена герцогских кобылиц — Нерона, Нептуна, Лилия, Эперна, Сперанция, Аморета — подтверждают расхожее мнение, что к лошадям Бирон относился лучше, чем к людям. Фельдмаршал Миних за «отечеству ревностные и знатные службы» получил 100 тысяч рублей, дом арестованного Бисмарка (дом Густава Бирона был отдан Миниху-младшему) и серебряный сервиз весом в 21 пуд.[1312]

Бывшему регенту пришлось провести в заключении три месяца, прежде чем его начали допрашивать. Но приговор был уже предрешён: 30 декабря на заседании Кабинета Бирона лишили имени (арестанта отныне было велено именовать Бирингом) и постановили сослать в Сибирь. В январе 1741 г. команда подпоручика Жана Скотта отправилась строить в Пелыме дом для ссыльного; в деле Бирона сохранился даже его чертёж, сделанный Минихом — бывшим военным инженером.[1313] Принц Антон признавался, что Бирон не такой уж страшный преступник, но его прощение будет означать «порицание правительницы»; к тому же он уже лишён герцогства, а имущество его конфисковано.[1314]

Главное обвинение, предъявленное «бывшему герцогу», звучало риторически: «Почему власть у его императорского величества вами была отнята и вы сами себя обладателем России учинили?»[1315] На него же была возложена ответственность и за болезнь Анны Иоанновны, и за подготовку её «завещания», и за указы в адрес родителей императора «с великим сердцем, криком и злостью», и за брань в адрес «коронованных глав» и самого римского папы и даже за… безбожие. Следователи во главе с генералом Г. П. Чернышёвым приписали Бирону и желание «самому овладеть престолом», что якобы доказывалось его стремлением выдать дочь замуж за одного из немецких принцев.[1316]

Бирон в первое время заключения пал духом, но к началу допросов в феврале 1741 г. оправился и отвечал на вопросы с достоинством. Ему пришлось опровергать обвинения в преступно небрежном отношении к здоровью Анны Иоанновны и подробно рассказывать, как ему приходилось отговаривать государыню от верховой езды или «её величеству докучать, чтобы она клистир себе ставить допустила, к чему её склонить едва было возможно».

Столь же твёрдо он объяснял, что избрание в регенты состоялось усилиями советников Анны, а он лишь дал согласие. Свергнутый временщик заявил, что не имел никаких «шпионов» при дворе, за исключением сына Миниха; настаивал, что напрасно никого не арестовывал и «до казённого ни в чём не касался». В ответ на обвинение в «обидах» и «разорениях» он попросил представить обиженных его «несытством», чего комиссия сделать не смогла. Свои переговоры с послами Бирон объяснял заботой «о российской славе».[1317]

«Обличительными» фактами для следователей послужили прежде всего заявления темпераментного герцога в отношении своих противников. Бирон признал, что высказывал угрозы в адрес гвардии, обещал вызвать из Голштинии маленького внука Петра I, бранил принца Антона; не смог он опровергнуть и то, что дата на «Завещании» Анны поставлена задним числом.[1318] Поскольку герцога обвиняли по статьям второй главы Соборного Уложения 1649 г. (умысел на «государьское здоровье» и попытка «Московским государьством завладеть») и петровского «Военного артикула», ему была обеспечена смертная казнь. Правительница в январе прямо «понуждала» к «скорейшему окончанию дела» судей, в числе которых находились подвергавшиеся аресту по распоряжению Бирона майор гвардии Н. Соковнин и секретарь А. Яковлев.[1319]

В материалах следствия есть пробелы (во всяком случае, вопросы к герцогу и ответы на них приведены не полностью), в «экстракте» упомянуты разные даты подписания «Завещания» — 16 и 17 октября 1740 г. Следователи не стали углубляться в дело даже тогда, когда А. П. Бестужев-Рюмин на очной ставке отказался от части своих показаний против регента. Зато они сумели собрать компромат на Миниха, чему в немалой степени способствовал сам Бирон; но в итоге его же обвинили в «потакании» и «дружестве» фельдмаршалу.

Появились имущественные претензии к вчерашнему всесильному временщику. В. К. Тредиаковский жаловался на невыдачу ему возмещения за публичные оскорбления со стороны казнённого А. П. Волынского. За побои «изнурившемуся на лечение» придворному поэту пожаловали 720 рублей — вдвое больше его годовой зарплаты. Иск к Бирону предъявили и Академия наук за взятые герцогом бесплатно книги, и отдельно академик Крафт, требовавший плату за обучение математике детей регента. Герцог как настоящий вельможа расплачиваться не спешил: в его следственном деле сохранился список долгов башмачнику, парикмахеру, портному, часовщику, столярам, придворному гайдуку, «турке» Исмаилу Исакову и даже 1 099 рублей долга собственному камердинеру Фабиану.[1320]

Вместо Я. П. Шаховского генерал-полицеймейстером был назначен петербургский вице-губернатор Ф. В. Наумов. Генерал-прокурора Н. Ю. Трубецкого отправили на несколько месяцев в Ригу описывать тамошние владения регента. Однако репрессий в адрес «выдвиженцев» регента не последовало: Шаховской остался на службе в полиции, а Трубецкой в мае 1741 г. вернулся к исполнению обязанностей генерал-прокурора. Но на первое место в государстве выдвинулся Миних.

Способный военный инженер и посредственный полководец, фельдмаршал не обладал качествами, необходимыми не только первому министру, но и вообще государственному деятелю. Солдафонская прямолинейность и честолюбие в сочетании с бесцеремонностью отличали его даже на фоне других не слишком щепетильных в этом смысле персон той поры. Оправившись от болезни (сам он был уверен, что его отравили), новый правитель перебрался в дом Бирона и развернул активную деятельность.

Сосредоточив в своих руках руководство армией (в качестве подполковника первого гвардейского полка, президента Военной коллегии, командующего ландмилицией, директора Кадетского корпуса, начальника Инженерного корпуса), Миних потребовал себе форменный «патент» на звание «первого министра», добился назначения в «свою» коллегию вице-президента, а себе — переводчиков для работы с иностранной корреспонденцией. Распорядился он и об указе о «нетребовании» с себя никаких отчётов по расходам на строительство Ладожского канала. Штат нового министра состоял из 30 человек: адъютантов, денщиков, секретарей, канцеляристов и прочих служителей. Своих адъютантов Миних пожаловал в новые чины; родственники — Менгдены — и Манштейн получили земельные владения. Другую свою креатуру, полковника Андрея Фенина, первый министр приставил к Анне Леопольдовне в должности рекетмейстера.[1321] Саму принцессу он держал под неусыпным до неприличия контролем. «Не только беспрерывно являлся к правительнице и ни на минуту не оставлял её одну, но даже статс-дамам не позволялся вход в покой, где находилась правительница», — отмечал Шетарди.

К вызвавшим его неудовольствие министр был беспощаден. В бумагах Бирона обнаружились давнишние доносы генерал-майора Г. Икскуля, подозревавшего, что Миних при осаде Гданьска в 1733 г. намеренно дал уйти из города несостоявшемуся польскому королю Станиславу Лещинскому. Узнав об этом, фельдмаршал немедленно принёс формальную жалобу с точным переводом оскорбительных для его чести писем и распорядился об аресте Икскуля и предании его военному суду, членов которого подбирал сам.[1322]

Не получив желанного звания генералиссимуса, Миних надумал стать герцогом Украины; только уговоры сына заставили его отказаться от этого намерения. Рассказавший об этом эпизоде Манштейн (лояльный по отношению к своему командиру) не скрывал, что Миних не умел сдерживать желание властвовать: игнорировал принятые нормы обращения к высшему по рангу генералиссимусу Антону-Ульриху и не сообщал тому никаких важных дел, помимо формальных запросов по чинопроизводству, несмотря на прямые приказания Анны Леопольдовны.[1323]

Фельдмаршал вторгся и в сферу, уже 15 лет руководимую Остерманом: его подпись появляется на бумагах Кабинета, отправляемых в Коллегию иностранных дел — например, о замещении вакансий дипломатического персонала. В письме Антиоху Кантемиру в Париж Миних подчёркивал, что именно по его распоряжению русский посол получил «подарок» в 20 тысяч рублей. Осыпанный почестями, обласканный вниманием коронованных особ Миних быстро потерял чувство реальности. По сообщению Шетарди, фельдмаршал настолько бесцеремонно вёл себя с правительницей, что она боялась своего «спасителя». Анна жаловалась вновь появившемуся при дворе саксонцу Линару, что Миних не исполняет её собственных приказаний, «а вместо того делает распоряжения противные».

Уже в конце ноября 1740 г. Шетарди отметил, что под Миниха подкапываются Остерман и генерал-фельдцейхмейстер принц Л. Гессен-Гомбургский. В январе 1741 г. саксонский посол докладывал об объединении усилий всех «важнейших особ» придворного круга (Остермана, Головкина, Лёвенвольде) в борьбе с влиянием первого министра.[1324] В феврале и Финч счёл возможным говорить о «заговоре» против Миниха во главе с Остерманом.

Растущая изоляция Миниха в правительстве привела к неожиданным для фельдмаршала последствиям. Не успел он получить «патент» на звание первого министра, как уже 28 января 1741 г. вышел именной указ Кабинету, создававший новую конфигурацию верховной власти. Согласно этому документу, дела Кабинета впервые распределялись «по департаментам»: «первому министру» Миниху отводилось лишь руководство военным ведомством, да и по этим делам он должен был «рапортовать» Антону-Ульриху; генерал-адмирал Остерман сохранял контроль над внешнеполитической сферой, а канцлеру Черкасскому и вице-канцлеру М. Г. Головкину оставлялись «внутренние дела по Сенату и Синоду и о государственных по Камер-коллегии сборах и других доходах». Отныне уполномоченные главы «департаментов» имели право самостоятельно рассматривать относящиеся к их компетенции дела и предоставлять проекты решений по ним в «общее собрание» Кабинета за своей подписью. Этот же указ предполагал назначение «известных дней» для «общего рассуждения» министров.[1325]

Решительно урезавший полномочия первого министра указ, вероятно, имел и более серьёзную цель: кажется, впервые после 1730 г. в нём прозвучало стремление отойти от обычая, при котором «персоны управляют законом», к несколько более строгому порядку принятия важнейших решений. Прерогативы самодержца не подвергались умалению, но предполагались известное разделение компетенции между министрами и их индивидуальная ответственность за предлагаемые решения; намечалось разграничение полномочий Кабинета и других учреждений: дела, «не касающиеся» и «ненадлежащие» до верховной власти, предписывалось «отрешить» и передавать в соответствующие ведомства.

Можно предположить, что инициатором принятия столь важного акта стал опытный администратор Остерман, который в данном случае отчасти предвосхитил план создания Императорского совета Н. И. Панина в 1762 г. Однако наметившаяся тенденция не получила развития в короткое правление Иоанна III. Главные действовавшие при дворе лица восприняли её прежде всего как интригу против зарвавшегося «верховного визиря» — именно так это понял Антон-Ульрих.[1326]

Муж правительницы попытался действовать самостоятельно — распорядился двинуть несколько полков по направлению к Риге. Согласно мемуарам фельдмаршала, это событие и вызвало его просьбу об отставке, которой предшествовали упрёки со стороны Анны Леопольдовны: «Вы всегда за короля Пруссии». «С этого дня, — вспоминал Миних, — великая княгиня стала оказывать мне дурной приём, и так как я не мог помешать тому, чтобы двинуть войска в сторону Риги, то попросил отставку, которая была мне дана сначала немилостиво…»[1327]

В мемуарах фельдмаршал выставлял себя «старым солдатом», принципиально несогласным с планами австрийской дипломатии и идущей у неё на поводу правительницы. Но его сын, передавая свои разговоры с австрийским послом, объяснял маркизу Ботта все невыгоды отставки отца, который «внутренно никогда не отдалён был австрийскому дому способствовать… немного стоило бы труда преклонить его на то, ибо он коль скоро однажды даст своё слово, то всегда оное сдержать старается; но что касается до графа Остермана, у него обещать и сдержать две вещи различные».[1328]

Запоздалый торг был не в состоянии изменить положение бывшего первого министра; но с его устранением внешнеполитический курс страны принципиально не изменился: для Остермана первостепенное значение имел не столько конфликт в Центральной Европе, сколько неуклонно ухудшавшиеся отношения со Швецией.

Анна и стоявшие за её спиной советники решились на увольнение Миниха, хотя и опасались предприимчивого фельдмаршала. Неслучайно «оглашение» об отставке зачитывалось в столице под барабанный бой — так обычно объявлялось об очередной опале и ссылке (за это сенаторам пришлось принести Миниху извинения).[1329] 3 марта 1741 г. во все гвардейские полки был послан приказ, как и в 1727 г. в отношении Меншикова: отныне любым исходящим от Миниха распоряжениям «исполнения не чинить»; причём в его собственном Преображенском полку все ротные командиры представили письменные рапорты о доведении этого приказа до своих солдат.[1330] Опальный министр потерял реальную власть столь же легко, как и Меншиков; в самой гвардии эта акция также никаких волнений не вызвала.

Несколько месяцев спустя на допросах арестованный в ходе нового переворота семёновский майор Василий Чичерин показывал: он получил приказ Анны Леопольдовны подобрать десять человек переодетых гренадёров, поставить их наблюдать за домом Миниха, и как только отставной министр «поедет со двора своего инкогнито не в своём платье, то б его поимать и привести во дворец». Слежка продолжалась до тех пор, пока Миних не переехал из дома, находившегося в опасной близости с дворцом, на Васильевский остров.[1331]

Трудно сказать, была ли отставка демонстративным жестом обиженного министра или рассчитанным шагом оказавшегося в изоляции политика. Однако человека, впервые осуществившего захват верховной власти военным путём, «ушли» вполне по-европейски: получив приказ об отставке, бывший первый министр просил о сохранении (и сохранил) своей движимой и недвижимой собственности, в том числе «маетностей» и мануфактур на Украине; его сын остался обер-гофмейстером. Фельдмаршалу была назначена ежегодная пенсия в 15 тысяч рублей,[1332] он бывал при дворе и даже не окончательно потерял расположения правительницы, несмотря на все опасения, вызываемые его честолюбием.

Чем был обусловлен этот единственный в истории России до эпохи Екатерины II случай «цивилизованного» разрешения политического конфликта в «верхах»? Скорее всего — особенностями сложившейся ситуации: неуверенностью самой правительницы и отсутствием единства в её окружении. Таким образом, очередная «переворотная» ситуация разрядилась относительно спокойно. Но отставка Миниха не устранила источников противоречий и напряжённых отношений в правительстве.

В ноябре 1740 г. регентшей стала «благоверная государыня великая княгиня Анна, правительница всея России». Суждения о ней Фридриха II и Миниха не слишком благосклонны, что неудивительно, поскольку особой благодарности они к ней испытывать не могли. Ещё более резкий приговор вынес ей С. М. Соловьёв: «Не одеваясь, не причёсываясь, повязав голову платком, сидеть бы ей только во внутренних покоях с неразлучною фавориткою, фрейлиною Менгден». Этот образ в дальнейшем стал традиционным для характеристики правления Анны.[1333]

Однако свидетельства лиц, неплохо знакомых с Анной и не имевших к ней политических претензий, представляют правительницу более симпатичной. Вот описание принцессы, данное её обер-гофмейстером Эрнстом Минихом, сыном фельдмаршала: «Поступки её были откровенны и чистосердечны, и ничто не было для нея несноснее, как толь необходимое при дворе притворство и принуждение, почему и произошло, что люди, приобыкшие в прошлое правление к грубейшим ласкательствам, несправедливо почитали её надменною и якобы всех презирающею. Под видом внешней холодности была она внутренно снисходительна…

Приятнейшие часы для неё были те, когда она в уединении и в избраннейшей малочисленной беседе проводила, и тут бывала она сколько вольна в обхождении, сколько и весела в обращении. Дела слушать и решить не скучала она ни в какое время, и дабы бедные люди способнее могли о нуждах своих ей представлять, назначен был один день в неделю, в который дозволялось каждому прошение своё подавать во дворце кабинетскому секретарю. Она знала ценить истинные достоинства и за оказанные заслуги награждала богато и доброхотно… Многих основательных требовалось доводов, пока она поверит какому-либо, впрочем, и несомненному обвинению. Для снискания её благоволения нужна была больше откровенность, нежели другие совершенства. В законе своём была она усердна, но от всякого суеверия изъята. Обращение её было большею частию с иностранными, так что некоторые из чужестранных министров каждодневно в приватные её беседы приглашались ко двору… До чтения книг была она великая охотница, много читала на обоих упомянутых языках (немецком и французском. — И.К.) и отменный вкус имела к драматическому стихотворству. Она мне часто говаривала, что нет для неё ничего приятнее, как те места, где описывается несчастная и пленная принцесса, говорящая с благородной гордостию».[1334]

«Сострадательное и милосердое сердце правительницы устремилось к облегчению участи несчастных, пострадавших под грозным деспотизмом Бирона как в регентство его, так и в государствование Анны Иоанновны. Каждый день просматривала она дела о важнейших ссыльных, предоставив Сенату облегчить судьбу прочих… Такое прекрасное вступление в правление, доказывая превосходство сердца правительницы, долженствовало бы предвещать благополучную участь самой великой княгини», — так характеризовал Анну неизвестный автор примечаний к запискам Манштейна.[1335]

По мнению же самого Манштейна, «Россия никогда не управлялась с большей кротостью, как в течение года правления великой княгини. Она любила оказывать милости и была, по-видимому, врагом всякой строгости. Она была бы счастлива, если бы домашнее её поведение было так же хорошо, как в обществе, и если бы она слушалась советов умных людей, не привязываясь так к своей любимице».[1336]

Нетрудно убедиться: и отрицательные, и положительные характеристики принцессы сходятся в том, что Анна Леопольдовна не вполне вписывалась в придворный мир с его этикетом, интригами, развлечениями. Представители «высшего света» даже в более изысканные времена императрицы Елизаветы Петровны неумеренно пили, били лакеев прямо во дворце, отличались грубым шутовством, жульничали в картёжной игре и платили штрафы за нежелание посещать театр. На фоне пьющих дам или дерущихся во дворце генералов юная Анна сумела овладеть двумя иностранными языками и получила пристрастие к «драматическому стихотворству», не свойственному тому времени. Французский посол Шетарди заметил, что ей не нравилось обычное увлечение той эпохи — она «не нюхает табак».

Анна умела при случае проявить характер; пренебрежение условностями светской жизни и стремление замкнуться в кругу близких людей составило ей репутацию «дикой» и «надменной» принцессы. «Великая охотница» до книг должна была выглядеть белой вороной среди дам 30-х гг. XVIII в.: в этом кругу чтение стало модным несколько десятилетий спустя. Другое дело, что отчуждение от «света» с годами лишь усиливало природную застенчивость Анны — и при этом мешало узнавать и привязывать к себе людей, не давало ей научиться пользоваться их пристрастиями и слабостями, что составляло важнейший элемент искусства управлять.

Эти особенности личности Анны отразились в её портретах. С полотна придворного живописца Л. Каравака гордо и чуть брезгливо смотрит холодная красавица в роскошном серо-голубом платье с Андреевской звездой. На портрете И. Я. Вишнякова из Русского музея Анна совсем другая: в чёрном кресле сидит женщина в оранжевом платье с белой косынкой на плечах и повязкой на голове. Правительница позирует живописцу одетой по-домашнему, без всяких официальных атрибутов; выглядит явно старше своих 22 лет. И во взгляде, и в позе Анны ощущается какая-то напряжённость; кажется, что ей неуютно и неспокойно. Кажется, здесь полное совпадение письменного и живописного свидетельств современников о ленивой и неопрятной барышне. Однако этот портрет явно выпадает из ряда изображений «персон» того времени — запечатлевать высокопоставленную особу в затрапезном платье было непринято.

После исследований искусствоведов авторство и примерная дата создания картины были подтверждены — Вишняков действительно писал Анну Леопольдовну в 1740–1741 гг. Но лабораторный анализ (с помощью рентгена, инфракрасных и ультрафиолетовых лучей, позволяющих «увидеть» все слои живописи) показал, что оранжевый балахон написан поверх парадного платья с украшением на груди. А в нижнем углу полотна проступило лицо ребёнка — художник писал парадный портрет правительницы с сыном-императором, но так и не закончил его до свержения брауншвейгской четы, а потом переписал; несчастный мальчик исчез с холста, парадное платье опальной Анны Леопольдовны превратилось в домашний халат, а сама она — из правительницы империи в частное лицо в домашнем интерьере.[1337]

Однако ей действительно было присуще милосердие — не самое типичное качество для придворных нравов той эпохи. Свидетельства мемуаристов о пересмотре приговоров предшествовавшего царствования подтверждаются документально. 9 декабря 1740 г. правительница потребовала к себе дело казнённого Артемия Волынского, а 29 декабря Тайной канцелярии было предписано подать «экстракты» обо всех сосланных в правление Анны Иоанновны. 7 января следующего года Анна Леопольдовна повелела Сенату «облехчение учинить» сосланным «по первым двум пунктам», а семьям умерших в застенке или в ссылке «некоторое удовольствие пожаловать»; аналогичные указания о пересмотре дел и снисхождении осуждённым были даны Тайной канцелярии.[1338] Такой милости к государственным преступникам практика тогдашней российской юстиции не знала. Анна сама читала следственные дела арестованных при Бироне офицеров и требовала их реабилитации.

В последующие месяцы Тайная канцелярия исправно подавала требуемые экстракты, а с мест приходили запрошенные сведения. Из них следовало, что в Оренбурге имелись 108 ссыльных, в Архангельске — 26, на заводах содержались 49 человек, в Иркутской провинциальной канцелярии — 184.[1339] Судя по этим справкам, итоговый реестр был подан в Кабинет 2 ноября 1741 г. — как раз накануне нового дворцового переворота.

Одними из первых помилованных ссыльных стали сын и дочь Волынского и проходившие по его делу бывший секретарь императрицы Иван Эйхлер и архитектор Иван Бланк; возвратились из ссылки «консультант» князя Д. М. Голицына и бывший вице-президент Коммерц-коллегии Г. Фик, адъютант князя В. В. Долгорукова Н. Чемодуров, вернулись уцелевшие после репрессий князья Голицыны и Долгоруковы и безвестные канцеляристы Придворной конторы; всего же в правление Анны Леопольдовны были освобождены 73 человека, проходивших по процессам 1730-х гг.[1340] Были среди них и такие, про кого ничего не знали и сами следователи: в апреле 1741 г. А. И. Ушаков распорядился доставить к нему из Выборгской крепости «безымянного арестанта» и хоть какие-то указы о нём, которых в самой Тайной канцелярии не оказалось.

В Тайной канцелярии в короткое правление Анны Леопольдовны серьёзных дел не было. Под следствие попадали неосторожные или загулявшие служивые; другие оказывались в застенке «з глупа», «в пьянстве» и со страху, «боясь наказания»; всего же за год были сосланы только 40 человек «подлого звания».[1341] Интенсивность работы в 1741 г. заметно снизилась, и по столице ходили слухи о предстоявшей ликвидации этого заведения.

«Именные повеления» Анны, её резолюции на делах, поступивших к ней через Сенат и другие учреждения, и протоколы Сената показывают, что она правила на редкость добродушно. До самого конца правления такие «милостивые» распоряжения (иногда даже по нескольку в день) избавляли от смертной казни, приказывали «сложить» штрафы, начёты или недоимки, прощали «вины», указывали выдать жалованье, возводили в чины.[1342]

Правительница отменила петровские запреты строить подданным каменные здания по всей империи и простила 142 963 рубля 5,5 копейки недоимок; подлежавшим смертной казни за совершённые преступления «инородцам» даровала впредь амнистию при условии крещения.[1343] В январе 1741 г. правительница подтвердила важный для дворянства указ 1736 г. об отставке после 25-летней выслуги, исполнение которого «генерально остановилось»; охотно предоставляла отпуска и даже увольнения со службы.[1344] В числе прочих отставных был отпущен с майорским чином шут Анны Иоанновны князь М. В. Голицын-Квасник.

Правительница продолжила традицию земельных и денежных раздач. Прощённые вдова и дети фаворита Петра II князя Ивана Долгорукова получили вологодское село Старое Никольское с 1113 душами. Награды нашли и участников неудавшегося заговора против Бирона в октябре 1740 г. Л. Пустошкина, И. Алфимова, И. Мячкова; капитан П. Ханыков стал помещиком средней руки — обладателем 284 душ из владений «бывшего Меншикова» в Пошехонском уезде. Обычных же конфискаций имений в её правление практически не было: лишь у бывшего обер-гофмейстера Олсуфьева по указу Сената были отписаны в дворцовые владения три деревни со 107 душами да у секретаря Коллегии иностранных дел Семёнова 82 души в Козловском уезде, но последнему тут же выдали 95 душ под Москвой.[1345]

Порой к правительнице попадали челобитные с самого «низа» — например, прошение прихожан Гавриловской слободы Суздальского уезда или слёзная просьба «лакейской жены» Авдотьи Карповой — в ответ на неё регентша велела московскому главнокомандующему С. А. Салтыкову выдать просительнице 200 рублей.[1346] Через близкую к ней жену вице-канцлера М. Г. Головкина Анна жаловала деньги монастырям. Была исполнена и просьба служившего при Кунсткамере «монстра» Петра Воробьёва о выдаче «мундира против бывших монстров».[1347] Анна даже проявляла инициативу: вероятно, по её указанию Кабинет запросил Сенат и комиссию по составлению Уложения, «до которых лет малолетние от пытки… увольняютца».[1348]

Перекрещённая лютеранка отменила ограничения при пострижении в монахи и фактически проведённую в 1740 г. секуляризацию: управлявшиеся Коллегией экономии вотчины были возвращены архиерейским домам и монастырям.[1349] Как и в предыдущее царствование, правительство стремилось поддержать спокойствие в столице: под контролем полиции были установлены твёрдые цены на продовольствие.[1350]

11 ноября 1740 г. Остерман набросал план действий новой правительницы: первым делом дать инструкции российским послам в Европе, прежде чем в места их аккредитации придёт информация «от чюжестранных министров»; самих же иностранных дипломатов надлежало официально известить о перевороте. Для предотвращения сбоев в работе государственной машины надо утвердить все «милостивые указы» Бирона и издать распоряжение об «отправлении дел по прежним указам и регламентам». Кроме того, Остерман советовал принцессе взять к себе «малиновую шкатулу» с письмами покойной императрицы и распорядиться об изъятии бумаг регента,[1351] что было осуществлено исполнительным Манштейном.

Остерман составил для Анны и более обширную записку на немецком языке с переченем важнейших задач текущей и перспективной политики.[1352]  Опытный министр подчеркнул достоинства правительницы (её любовь к правосудию, «врожденное милосердие» и «страх Божий»); он рекомендовал 22-летней великой княгине не менее четырёх дней в неделю лично собирать заседание «Совета» с участием не только членов Кабинета, но и представителей Сената, Военной коллегии, Синода, но не доверять слепо мнениям специалистов — самой «всё выслушивать и всё исследовать».

Вице-канцлер наметил для Анны программу преобразований: составить наконец описание государственных доходов и расходов, разобраться с недоимками, для чего провести новую ревизию-перепись; «истребить» легковесные медные пятаки. Для улучшения работы администрации необходимо было утвердить новые штаты и увеличить жалованье служащим.

Министр осторожно предлагал новшества: не стоит ограничивать срок пребывания на своём посту воевод двумя годами, чтобы они не «прокладывали запрещённые пути» в целях быстрого обогащения; кабаки разумнее не сдавать на откуп, а передавать в городское управление. С целью повышения доходов Остерман считал нужным начать экспорт уже вполне конкурентоспособного русского оружия и ввести свободную торговлю с Китаем; для укрепления боеспособности армии — регулярно проводить смотры дворян-помещиков и поощрять не пользовавшуюся популярностью службу на флоте. Завершал записку внешнеполитический раздел, где опытный дипломат советовал избегать тесного сближения к какой-либо державой и преследовать «свои особенные фундаментальные выгоды».

Первые шаги правительницы свидетельствуют о проведении этих советов в жизнь. Все «милостивые указы» Бирона были подтверждены новыми актами, за исключением решений о рекрутском наборе и наградах сторонникам курляндца.[1353] «Регентина» подчинила себе Тайную канцелярию, повелев её доклады «подавать прямо нам, а не в Кабинет».[1354] 27 ноября 1740 г. Анна разрешила подданным подавать ей по субботам жалобы на работу коллегий и Сената: затянувшиеся дела «имеют быть самими нами рассматриваны и решены». Впрочем, тут же, осознав неразрешимость такой задачи, правительница издала более реалистичный указ об учреждении при Сенате специальной комиссии для решения дел, не оконченных с 1734 г.[1355]

В декабре 1740 г. регентша потребовала от сенаторов рапортов о решённых и нерешённых делах как в самом Сенате, так и в подчинённых ему коллегиях и канцеляриях, «дабы мы могли видеть, с какою ревностию и попечением данные наши указы и высочайшая воля исполняются».[1356] Затем последовали утверждение «Устава о банкротах», восстановление казённой монополии на экспорт смолы и разрешение постригаться в монахи тем подданным, кому прежде было запрещено: разночинцам, детям церковников, семинаристам, отпущенным на волю помещичьим крестьянам; чуть позже постриг был дозволен «вдовам и девкам». Под самый Новый год правительница объявила набор 20 тысяч рекрутов и облегчила подданным выезд за границу — паспорта должна была выдавать Коллегия иностранных дел без подписания их всеми членами Сената, как это было прежде.[1357]

После объявления указа о производстве дел в присутственных местах «без всякой волокиты», ограничивавшего срок рассмотрения шестью месяцами, последовали другие шаги в этом направлении. 5 января 1741 г. все учреждения обязывались предоставить в Сенат сведения о своих расходах для составления новых штатов. Позже с этой целью повелевалось всем учреждениям подать в Сенат ведомости о чиновниках I–VII классов для составления «генерального именного списка».[1358] Сенат должен был ежемесячно отправлять в Кабинет рапорт о приходе и расходе казённых денег. Ещё несколькими днями позже последовало требование составить ведомость накопившихся недоимок.[1359] Распорядилась Анна и о подсчёте собственных доходов. Из поданного 10 февраля 1741 г. реестра правительница узнала, что является хозяйкой 385 488 душ, проживавших в дворцовых волостях; познакомилась с их управляющими и выяснила сумму недоимок.[1360]

На первых порах Анну Леопольдовну можно было упрекнуть в чём угодно, только не в лени. Материалы Кабинета, неплохо сохранившиеся благодаря стараниям Елизаветы «арестовать» историю страны в период правления своей предшественницы, содержат сотни резолюций правительницы. В одних случаях она утверждала поданные ей доклады; судя по другим резолюциям, пыталась вникнуть в довольно сложные вопросы.[1361] «Наверх» пошла затребованная информация, началось составление штатов целого ряда коллегий, почти завершена была первая («судная») книга нового кодекса законов. Были подготовлены «работные регулы» мастеровым на суконных мануфактурах с подробным описанием распорядка рабочего дня (с 9.00 до 20.00 по специально установленным песочным часам), ставок оплаты труда и методов борьбы с «фабричными ворами».[1362] В январе 1741 г. Анна утвердила образцы новых монет с портретом сына в римской тоге и лавровом венке.[1363]

Ломоносов уже посвящал свои оды правительнице — «Анне Второй»:

Однако попытки преобразований в системе управления без энергичного побуждения вскоре замерли — как, например, работа над новым Уложением. За год члены комиссии так и не смогли довести до конца «судную» главу нового кодекса. Кабинет составил «экстракт о сочинении окладной книги», где перечислил все предыдущие указы по этому вопросу с 1732 г.;[1365] но самой книги по-прежнему не было: Сенат так и не получил с мест ведомости об окладных и неокладных государственных доходах. Понизилась и без того не слишком высокая собираемость налогов: в 1740 г. недоимка по подушной подати определялась Военной коллегией в 672 545 рублей, а в 1741 г. — в 1 571 128 рублей, что составляло треть от общей суммы сбора.[1366]

Знакомство с перечнем актов правления Анны Леопольдовны в ПСЗРИ показывает, как с каждым месяцем они «мельчают». Инициативы первых дней и принятие доставшихся в наследство от прежнего режима законов (утверждение «Устава о банкротстве» в декабре 1740 г.) сменяются с весны 1741 г. частными распоряжениями: об определении «грузинцов» в гусарские полки, нормах усушки и утруски провианта, расширении переулков на Васильевском острове, количестве лошадей для выезда чиновников разных рангов.

В октябре Анна Леопольдовна подтвердила указ своей тётки-императрицы о «нечинении обид» торговцам на внутренних таможнях, мостах и перевозах, разрешила жителям-погорельцам в Алатыре, Астрахани и Чёрном Яре не платить пошлин с продаваемых в городах хлеба и леса и распорядилась о сборе драгунских лошадей для армии (по одной с 600 душ).[1367] В последний месяц своего правления она разрешила заводчику Акинфию Демидову построить крепость «при Сергинских заводах», распорядилась выдать жалованье торским и маяцким казакам и дозволила по докладу комиссии о Санкт-Петербургском строении строить на Выборгской стороне солдатскую слободу, таможню и баню. Кажется, последним её распоряжением стала резолюция на докладе Сената: «О строении, вместо показанной проспективной, Сарской дороги вышеписанное представление апробуется».[1368]

Без движения остались поданные на её имя прошения.[1369] По-видимому, заявленный размах оказался не по плечу правительнице, «одарённой умом и здравым рассудком» (по мнению Финча), но не обладавшей ни компетентностью, ни волевым напором. Дела Кабинета показывают, что Анну захлестнул поток документов — и обычных докладов по делам центральных учреждений, и вызванных её же распоряжениями о пересмотре дел по Тайной канцелярии или подаче сведений по финансовым вопросам.

Вот только одна из многих бумаг: поступивший от Остермана доклад (скорее всего, им же и составленный в духе упомянутой выше записки) сообщал, что в пределах империи население обслуживают 1324 городских и 763 уездных кабака, большая часть которых отдаётся «на вере» городским обывателям. Полную стоимость проданного спиртного установить невозможно, поскольку не менее 300 тысяч рублей в год «остаётся в пользу партикулярных людей» из-за неучтённого производства на частных винокурнях и тайной («корчемной») продажи. Искоренить же корчемство, как следовало из доклада, невозможно: доносчики страдали при тогдашних методах ведения следствия и не желали доносить, а «корчемников» спасали от наказания высокопоставленные лица, сами являвшиеся крупнейшими винокурами и реализовывавшие на рынке тысячи вёдер в свою пользу. В итоге спрашивалось, не умножить ли число казённых винокуренных заводов (но так, чтобы при этом не снижалась казённая цена вина при продаже) и не запретить ли ввоз импортной водки в Россию (но чтобы при этом потребители могли рассчитывать на качественный товар). Что могла ответить на это 22-летняя принцесса, обладавшая только «благородной гордостию»? Она приняла самое простое решение — отдать все кабаки на откуп.[1370]

Одновременно ей надо было постигать тонкости дипломатии в европейском «концерте», разбираться в цифрах налогового обложения, назначать поставщиков мундирного сукна, дозволять Военной коллегии эксперимент: давать кавалерийским лошадям сено «с убавкою» в четыре фунта, чтобы выяснить, «могут ли лошади… таким числом сена довольны быть».[1371] Она же должна была решать, отдавать ли казённую смолу для реализации «в комиссию» голландским негоциантам Пельсам; что отвечать «венгерской королеве» Марии-Терезии на настойчивые просьбы о помощи; разрешать ли иностранным купцам закупать хлеб в России. Из тех же бумаг Остермана 1741 г. следовало, что общие военные расходы страны составляли 4 500 746 рублей, а недоимки с 1724 г. достигли такой же величины; что денег, как обычно, не хватало, и Штатс-контора по-прежнему была в долгах перед другими ведомствами.[1372]

По-видимому, Анна довольно быстро «сломалась». До последних дней осени 1741 г. она формально исполняла свои обязанности; но выступать самостоятельно или настаивать на исполнении принятых решений уже не могла и большей частью утверждала поданные ей бумаги резолюцией «Быть по сему» или «Тако». При отсутствии инициативы снижалась административная и законотворческая активность власти: в январе 1741 г. было выпущено 96 указов, в феврале — 62, в марте — 43, и этот уровень сохранялся до осени.[1373]

На угасание деятельности регентства повлияла и очередная беременность Анны: 17 июля 1741 г. подданных известили о рождении великой княжны Екатерины Антоновны. Забота о двух младенцах должна была отнимать немало времени; к ней прибавлялись хлопоты по устройству собственного двора и апартаментов, обязательные приёмы, празднества, аудиенции. В мае 1741 г. Анна утвердила свой придворный штат из 517 человек. Принцесса сменила духовника, начала строительство нового Летнего дворца, а в Зимнем отделывала и украшала свои покои и устроила отдельный кабинет младенца-императора, где помещалась его дубовая колыбелька весом 33 пуда и уже были заготовлены «печатные книжки».[1374]

Э. Финч летом 1741 г. отмечал: «…многолюдные собрания её тяготят, большую часть времени она проводит в апартаментах своей фаворитки Менгден». Мемуаристы-современники также констатировали, что Анна искала спокойствия и уюта в узком кругу — в апартаментах любимой фрейлины собирались за игрой в карты Финч, маркиз Ботта, саксонский посланник граф Линар и брат фельдмаршала Христиан-Вильгельм Миних. Однако задушевные разговоры оборачивались стремлением дипломатов подключить Россию к разгоравшемуся в Европе конфликту.

Пока в Петербурге праздновали, войска Фридриха II вторглись в австрийскую Силезию и захватили её большую часть. Намечавшееся нарушение баланса сил не могло произойти без участия России, и заинтересованные стороны стремились повлиять на позицию петербургского двора.

Остерман продолжал переговоры с Финчем о союзном договоре с Англией. В это же время в Петербург прибыл адъютант прусского короля и свойственник Миниха Винтерфельт, готовый, по свидетельству Манштейна, «сделать всё возможное, чтобы отвлечь первого министра от венского двора и не щадить ничего для переговоров по этому важному делу», что подтвердил в мемуарах Фридрих II.[1375]

Результатом усилий прусской дипломатии стало заключение 16 декабря 1740 г. союзного договора с Россией о взаимной помощи в случае войны (кроме конфликтов России с Турцией, Крымом и Ираном) и сохранение статус-кво в Курляндии и Польше. В своё время Анна Иоанновна отказалась от подобного договора, не желая давать Пруссии гарантий на владение новоприсоединёнными княжествами Юлих и Берг. Ныне же Россия обязалась не заключать соглашений по этим спорным территориям, противоречащих интересам Пруссии, что в некоторой степени ставило русскую дипломатию в положение защитницы прусских интересов.[1376] Но главное было не в этом: в момент заключения договора Россия оказалась союзницей обеих воюющих держав, каждая из которых рассчитывала на её поддержку.

Манштейн, сочинявший свои мемуары уже на службе у прусского короля, перечислял в них: «Госпожа Миних получила от короля кольцо, украшенное крупным бриллиантом, ценностью в 6 000 рублей. Сын фельдмаршала получил 15 тысяч ефимков (талеров. — И.К.) чистыми деньгами и право на пользование доходами с майората в Бранденбурге, называемого Бюген. Король Фридрих-Вильгельм подарил его князю Меншикову, затем им владел герцог Курляндский, и, наконец, его получил граф Миних».[1377] Таким образом, можно, пожалуй, говорить о складывании традиции «наследственных» владений российских временщиков за границей в качестве гарантии их внешнеполитических симпатий.

Миних-младший категорично заявлял, что фельдмаршал отказался от предложенных ему денег и «вотчины Биген», а сам он согласился принять их только с согласия Анны Леопольдовны. Однако иностранные дипломаты сомневались в бескорыстии фельдмаршала, а австрийский резидент Гохгольцер даже грозил разрывом дипломатических отношений. Однако подоспевший посол Вены маркиз Ботта решил действовать не кнутом, а пряником: привёз Миниху титул графа, а его сыну — орден Белого орла. Императрица Мария-Терезия обещала первому министру графство Вартенберг на территории Силезии.[1378]

Прусский король, в свою очередь, приказал своему послу сделать всё, чтобы «завоевать фельдмаршала», и для этого отпустил «кредит» в размере 100 тысяч экю. Самому Миниху и его «последующему потомству как по мужской, так и по женской линии» Фридрих II обещал, кроме уже названной «вотчины Биген», то же графство Вартенберг в захваченной его войсками Силезии.[1379]

Конечно, внешнеполитические решения определялись не только честолюбием Миниха. Переговоры о союзе начались ещё в августе 1740 г. при жизни Анны Иоанновны, а Бирон в своё короткое правление дал Кабинету министров письменные полномочия на заключение этого договора, подтверждённые Анной Леопольдовной.[1380] Договор был небезвыгоден России, поскольку предусматривал совместные действия сторон в Польше по защите «диссидентов» (протестантского и православного населения) и ослаблявших эту страну шляхетских «вольностей» и выборности короля. Заграничное баронское имение Вартенберг фельдмаршал действительно получил с формальной санкции правительницы и Кабинета — 19 января 1741 г. оно было вручено Миниху в «вечнопотомственное владение».[1381] Но, пожалуй, впервые за расположение российского министра шла такая откровенная торговля. Отставка Миниха не облегчила положения, поскольку обозначилась угроза России со стороны Швеции, правящие круги которой при поддержке Пруссии и Франции собирались взять реванш за поражение в Северной войне.

Неспокойно было и на южных границах: иранский шах Надир в декабре 1740 г. захватил Хиву и Бухару, а весной следующего года повёл свою армию в Дагестан. Резидент И. Калушкин передавал из ставки Надира, что завоеватель движется к российским границам и, по его публичным заявлениям, то собирается дойти до Царицына, то высказывается, что «ис такого завоевания пользы не будет, понеже во всей России более казны расходится, нежели сбирается».[1382] Уже в марте 1741 г. Кабинет обсуждал меры на случай движения персидского войска на Астрахань и кандидатуру чрезвычайного посла в Иран.[1383]

В условиях намечавшейся международной изоляции России Остерман выступал в пользу заключения союзного договора с Англией, переговоры о котором тянулись уже давно. Однако англичане упорствовали в ключевом для русской дипломатии вопросе о немедленной помощи России военным флотом.

Оппонентом Миниха выступил новый кабинет-министр граф Михаил Гаврилович Головкин. В декабре 1740 г. он полагал, что договор с Пруссией хорошо бы «умедлить», а текст его сообщить австрийскому резиденту. Позднее же в письмах Остерману граф предлагал заменить посла в Берлине Бракеля, который в донесениях «прусской двор оправдать всячески тщится»; для начала войны с Пруссией он предлагал мобилизовать саксонского курфюрста и «уговорить» (с помощью денег) поляков, а затем вступить и самим, чтобы в итоге Пруссию «на воеводства разделить». В его документах после ареста были обнаружены проекты «тайной конвенции» с Марией-Терезией.[1384]

Подобные планы едва ли могли вызвать сочувствие у осторожного Остермана, тем более что Головкин был неуживчив. Финч отзывался о новом министре критически: «Смесь гордости, невежества и самодовольства»; Шетарди сообщал, как тот жаловался Антону-Ульриху на Остермана, что не мешало ему ссориться и с принцем.[1385] Иностранцы воспринимали графа в качестве вождя «русской партии», несмотря на то что союзником Головкина выступал… австрийский посол маркиз Ботта.[1386]

В итоге российская дипломатия в 1741 г. не имела чёткой позиции. Русским послам в Дрездене и Вене приходилось оправдываться за заключение союза с Пруссией. Послу в Берлине предписывалось заявить о недопустимости агрессивных действий короля в Силезии.[1387] Но и оказывать помощь старому союзнику не спешили. В январе кабинет-министры пришли к выводу: «Наше государство не в таком состоянии находится, чтоб в чюжие места помощь давать, потому что оное многого внутреннего поправления требует». К тому же необходимо было «принять в рассуждение шведов, шаха Надира, да и контайшинского владельца, которые того и смотрят, чтоб Россия каким-либо образом себя обнажила, и при первом случае какое нападение учинить». В феврале Миних заявил маркизу Ботта, что Россия «одна не в состоянии королеву венгерскую сутенировать».[1388]

В дальнейшем, несмотря на просьбы о помощи и даже личное обращение Марии-Терезии, инструкции русскому послу в Вене отмечали лишь плохую подготовку австрийских войск и желание австрийцев «на одних своих союзников навалить» тяжесть войны.[1389] Остерман допускал участие России в конфликте только при вступлении в боевые действия ганноверской армии английского короля вместе с датскими, гессенскими и саксонскими войсками.[1390] На переговорах с Августом III и Фридрихом II русские дипломаты как будто верили миролюбивым заявлениям прусского короля и обещаниям «саксонского дома» прийти на помощь Австрии. Миних-старший указал в мемуарах, что правительница согласилась на участие в австро-саксонско-российском союзе против Пруссии; но он так и не состоялся.[1391]

Отставка Миниха не облегчила положения, поскольку австрийцы по-прежнему терпели поражения: в апреле 1741 г. армия фельдмаршала Нейперга, удачно начав сражение, была разбита пруссаками под Мольвицем. Российские и австрийские дипломаты проглядели образование антиавстрийской коалиции с участием Саксонии, Баварии и Франции. Заключённый в июне 1741 г. франко-прусский союз предусматривал обязательство Франции подтолкнуть Швецию к войне с союзницей Австрии. Договор был выполнен: 28 июля (8 августа) 1741 г. Швеция объявила войну России, а французская армия в том же месяце перешла Рейн.

В это время в Петербурге борьба амбиций проходила на фоне чередовавшихся празднеств, хотя вице-канцлер М. Г. Головкин был настолько не уверен в силах своей армии, что предлагал строить редуты близ Петербурга. 12 августа праздновали день рождения императора, 13 августа — обручение саксонского посланника графа Морица Линара и фрейлины Юлии Менгден; 12 августа состоялся торжественный приём турецкого посла с последующей «экскурсией» в Петергоф, где знатного гостя поили кофе в Монплезире, а его свиту «из потаённых под землею фанталов водою немало помочило».[1392] Затем отмечали день рождения принца Антона (17 августа), тезоименитство императора (29 августа), праздник ордена Святого Александра Невского (31 августа), тезоименитство Елизаветы (5 сентября).

Беспрерывные празднества камуфлировали неуверенность правительства и напряжённую ситуацию в столице. 17 августа принц Антон сообщал Финчу о попытках поджога Арсенала.[1393] На следующий день генерал-полицеймейстер Ф. В. Наумов известил Сенат о поимке человека, пытавшегося поджечь Гостиный двор; следствие с многократными пытками установило, что этим занимался не шведский агент, а костромской крестьянин Дмитрий Иванов, чтобы поживиться во время пожара.[1394] По докладам генерал-полицеймейстера, Сенат постановил распределить драгунские команды по районам Петербурга в виде постоянных постов и разъездов.[1395]

Непосредственная угроза столице вскоре была ликвидирована. Собравшийся 20 августа «воинский консилиум» действующей армии единодушно решил атаковать противника. В конце августа шведские войска потерпели поражение в Финляндии под Вильманстрандом, но складывать оружие Швеция не собиралась. Российское правительство столкнулось с применением пропагандистского оружия: в октябре посланник в Париже А. Кантемир сообщал о «безстыдных лжах шведских министров», которые напечатаны в «Амстердамской газете», «к которым присовокупляют нарекание на ваше войско, что при взятии города (Вильманстранда. — И.К.) безчеловечно сожгло всех больных и пленных, запертых в домах».

Вторгшиеся в русские пределы шведские отряды стали оставлять воззвание «главного командира и генерал-аншефа над войски шведскими» Карла Левенгаупта к русским подданным: «Объявляю с сим всем и каждем от хвалного всероссийского народа: что королевское шведское войско токмо в том намерении в России прибыл, дабы с помощию Божиею как удоволствование о многократных неправедливостях, от чужестранного в прошедших годах царствующего в России министерство Швецию приключенных, так и надлежащая безопасность в пред нашему государству учинённа быть имела, да всероссийской народ свобождён от несносного ига и ярости, с кем вышепомянутая чюжестранная министерия для собственной своей умысле, по долгом уже времяни российских подданных досадна и утесняла, от чего-де многие своему государству доброжелателные российские подданные не токмо лишились своего имения, но и жестоким да россыским образом в конечное разорение и к тому доведены, чтоб и живот им не мил был, а некоторая часть в немилостию и в ссылку послана». Далее генерал извещал о предстоящем освобождении от тирании министров-иностранцев и об избрании законного и справедливого правительства, «дабы хвалный всероссийской народ для собственной своей благополучия и безопасности к освобождению от иностранных тягостного утеснении и безчеловечного мучительство имел свободное и волное избрание законного и справедливого государя».[1396]

«Хульный манифест» вызвал смущение в правящем кругу, задетом выпадами против «чужестранного министерства»; шведское правительство стало распространять этот документ и в других европейских странах вместе с прочими пропагандистскими материалами.[1397] Воззвание было согласовано с цесаревной Елизаветой Петровной, с которой перед войной шведские дипломаты вели тайные переговоры: в обмен на военную помощь она должна была пересмотреть условия Ништадтского мира.

Бороться с «мерзостными и ругательными экспрессиями» было не так просто в условиях непривычной свободы слова. Голландские «газетиры» на всякий случай просили у российской миссии опровержения, а потом печатали вместе и те и другие материалы — к досаде дипломатов, которые ничего не могли поделать с вольными издателями.[1398] Прусские «ведомости» «разглашали» о мнимых шведских успехах и помещали сообщения, что русский флот якобы заперт в Кронштадте, а «в России во всех местах бунт произошёл».[1399] Правительству пришлось рассылать через дипломатические миссии специальные «приложения», представлявшие шведов «варварами и дикими паганянами», начавшими войну без всяких причин, да ещё вступившими в союз с «наследным врагом христианского имени» — турками.[1400]

Кроме того, если Россия не спешила помочь Австрии, то и у правительства Анны Леопольдовны в нужный момент не оказалось союзника. Союзный договор с Англией был подписан 3 (14) апреля 1741 г.; он подтверждал выгодные Англии условия торгового договора 1734 г. и предусматривал взаимную помощь в случае агрессии: отправку российского корпуса в десять тысяч штыков пехоты и две тысячи сабель конницы при угрозе английским владениям на континенте и, соответственно, английской эскадры из 12 кораблей в случае опасности для России на Балтике. Однако «сепаратная» статья договора освобождала английскую корону от оказания помощи, если флот понадобится ей самой для отражения агрессии; в этом случае России была обещана денежная помощь в 100 тысяч фунтов стерлингов.[1401]

Вокруг этой так и не ратифицированной статьи и начались споры. Уже в мае герцог Ньюкасл в Лондоне заявил русскому посланнику князю И. А. Щербатову: у Британии корабли есть, но не хватает матросов. Дипломат передал в Петербург, что ожидать в случае войны со шведами британскую эскадру «сумнительно»; похоже, в Лондоне сочли, что внутренняя нестабильность режима освобождает их от условий только что заключённого союза. Финч же сначала передал русскому двору, что его правительство может предоставить лишь денежную субсидию (вместо присылки флота на Балтику), а затем попытался изменить «сепаратную статью» договора «без упоминания о деньгах взамен действительной помощи», но натолкнулся на возражения Остермана. Андрей Иванович настаивал не на субсидии, а на присылке британских кораблей, поскольку опасался прибытия на Балтику французского флота. Но начальник Финча — государственный секретарь Уильям Стэнхоп — уже в августе дал категоричный ответ: посылка эскадры на помощь России «решительно невозможна».[1402]

Поведение союзника вызвало разногласия. Остерман признавал английскую помощь «весьма сумнительной», но всё же считал необходимым избегать на этой почве конфликта и «англинскими обещаниями довольствоваться». А. М. Черкасский обижался: «Что в том пользы России есть, когда Англия толко едиными обнадёживаниями и обещаниями Россию усыпляет?» В сложившейся ситуации он считал основной союзницей Данию; у англичан же предлагал потребовать денег, как было предусмотрено договором в случае невозможности посылки эскадры. А Головкин полагал необходимым отложить ратификацию договора и даже после четырёх заседаний Кабинета министров по этому вопросу в октябре 1741 г. остался при своём мнении, потребовав внести вопрос «к высочайшему рассмотрению».[1403]

26 октября 1741 г. правительница предложила Кабинету ратифицировать договор, хотя на помощь Англии «точно надеяться невозможно». Наконец, 7 ноября спорная статья о помощи была подписана; она освобождала британское правительство от обещания посылки флота на Балтику «в обстоятельствах крайнейшей трудности», но обязала выплатить в 100 тысяч фунтов стерлингов. На следующий день стороны провели «размен» ратификаций, но с наступлением зимы рассчитывать на помощь союзницы России уже не приходилось.[1404]

Споры ближайших советников регентши едва ли способствовали укреплению положения брауншвейгской династии на российском престоле. Правительница всё больше пыталась уйти от проблем в частную жизнь, а между тем в столице назревал очередной переворот.

Так охарактеризовал ситуацию при российском дворе в 1741 г. английский посол Финч. Подобные оценки будут встречаться и у других дипломатов вплоть до конца недолгого царствования Иоанна III.

Фактически главным членом Кабинета оставался Остерман, старавшийся привить принцессе представления об обязанностях правителя и ввести её в курс государственных дел. Он, безусловно, был самым опытным и компетентным из советников правительницы и мог бы при определённых условиях стать первым министром при номинальном императоре и неопытной регентше. Но Андрей Иванович, при всём его административном опыте и аналитическом таланте, и по характеру, и по манере действий не был лидером. «Как бы он ни был деятелен при установившемся правительстве, при правительстве колеблющемся он ложится в дрейф», — заметил Финч. Вице-канцлер привык действовать за спиной государя или другой «сильной» фигуры и всегда мог эту фигуру подставить. В глазах других сановников и подчинённых он выглядел хитроумным и двоедушным интриганом; даже секретарь Сергей Семёнов на вопрос, что ему известно о планах его шефа, заявил: министр — «человек хитрой и скромной, и не только ему, но и другим никому ни о чём знать никогда не давал».[1405]

Помимо упомянутых выше документов, Остерман и позднее подавал Анне докладные записки: по вопросам внешней политики, о разделении Сената на четыре департамента и, как сам упоминал на следствии, о преимущественном награждении «российских природных» подданных.[1406] Но, видимо, регентша не вполне доверяла «хитрому и скромному» министру: ему, в отличие от Миниха, она ничем не была обязана; к тому же Остерман покровительствовал принцу Антону, отношения с которым у правительницы становились всё более напряжёнными.

Между тем «отца отечества отец» (по выражению Ломоносова) обзавёлся своим придворным и военным штатом; после отставки Миниха он возглавил военное ведомство, но был не прочь играть более активную роль и в гражданском управлении. Он в какой-то степени овладел русским языком (во всяком случае, подписывался по-русски), стал посещать Сенат, задумал частичные реформы в гвардии.

К сожалению, эти попытки не нашли освещения в соответствующей главе обстоятельной биографии Антона-Ульриха.[1407] Материалы же Военной коллегии показывают, что принц добросовестно исполнял обязанности по руководству армией, хотя ему приходилось нелегко. Как обычно, не хватало на жалованье денег, которые не поступали в Военную коллегию, несмотря на неоднократные указы и даже посылку «нарочных». Накануне войны результаты очередного набора показали, что рекруты «малорослы, слабы, дряблы, а другие слепые и хромые».[1408] Как и Анне, её мужу пришлось иметь дело с потоком челобитных, адресуемых «великой персоне» разнообразными корреспондентами. Такие челобитные принц направлял в Сенат, но поток просьб от военных заставил его издать приказ, чтобы штаб-, обер- и унтер-офицеры не подавали прошений лично ему, а обращались сначала «по команде», т. е. к своим полковым командирам.[1409]

Однако власть генералиссимуса была весьма ограниченной: его деятельность определялась присылаемыми от имени императора указами регентши; все просьбы о производстве в штаб-офицерские ранги и награждении «деревнями» он направлял на рассмотрение Кабинета и правительницы, ей же посылал и доклады по всем делам (включая не только назначения, но и заготовку фуража и шитьё мундиров) подчинённых ему полков гвардии, на которые Анна накладывала резолюции.[1410]

Принц подавал и проекты более серьёзных преобразований — например, восстановления созданной при Петре I в провинциях военной администрации с полковыми дворами, несмотря на все её «непорядки». Подстрекал герцога к активным действиям отставной Миних, который на одном из торжеств вдруг во всеуслышание произнёс тост за «соправителя», вызвавший недоумение присутствовавших дипломатов.[1411]

Особенно обострились отношения принца с Анной по поводу фавора вернувшегося к российскому двору графа Морица-Карла Линара. В 1741 г. правительница была уже свободна от опеки и не слишком стеснялась в проявлении чувств. Это позволило Миниху-старшему изложить в своих записках сплетни о новом (точнее, старом) увлечении Анны: «Она часто имела свидания в третьем дворцовом саду со своим фаворитом графом Линаром, куда отправлялась всегда в сопровождении фрейлины Юлии… и когда принц Брауншвейгский хотел войти в этот же сад, он находил ворота запертыми, а часовые имели приказ никого туда не пускать… Так как Линар жил подле ворот сада в доме Румянцева, то принцесса приказала построить вблизи дачу, что ныне летний дворец. Летом она приказывала ставить своё ложе на балкон Зимнего дворца; и хотя при этом ставили ширмы, чтобы скрыть кровать, однако со второго этажа домов соседних с дворцом можно было всё видеть».[1412]

Зоркость фельдмаршала можно было бы объяснить обстоятельствами его отставки; но письма принцессы содержат не менее красноречивые признания в адрес галантного красавца. Анна — в духе времени — в августе 1741 г. помолвила своего поклонника с наперсницей-фрейлиной Юлией Менгден и произвела его в кавалеры высшего российского ордена Андрея Первозванного. Когда Линар временно отбыл в родную Саксонию, вслед ему летели послания возлюбленной.

В одно из них (от 13 октября 1741 г.) Анна сама вписала слова, помещённые ниже в скобках, чтобы граф, не дай бог, не подумал, что регентшу волнуют чувства её подруги: «Поздравляю Вас с прибытием в Лейпциг, но я не буду довольна, пока не узнаю, что Вы уже на пути сюда. Ежели Вы не получили писем из Петербурга, то пеняйте за то Пецольду, почто плохо их отослал. Если говорить об Юлии, то как могли Вы хоть на мгновение усомниться в её (моей) любви и нежности, после всех знаков, от неё (меня) полученных. Если Вы её (меня) любите, не делайте ей (мне) более таких упрёков, коли её (моё) здоровье Вам дорого. Посол Персии со всеми своими слонами получил аудиенцию таким же манером, как и турок. Говорят, что один из главных предметов, ему порученных, — просить руки принцессы Елизаветы для сына Надир-шаха, и что в случае отказа он пойдёт на нас войной. Что делать! Это, стало быть, уже третий враг, да хранит нас Бог от четвёртого. Не почитайте сию просьбу перса за сказку, я не шучу: оная тайна стала известна через фаворита посланника. У нас будет машкерад 19-го и 20-го сего месяца, но вряд ли я смогу (без Вас, моя душа) предаваться сему увеселению, ибо уже предвижу, что моя дорогая Юлия, сердце и душа которой далеко отсюда, не станет там веселиться. Верно поётся в песне: ничто Ваш облик не имеет, но всё напоминает мне о Вас. Известите меня о времени Вашего возвращения и будьте уверены в моей к Вам благосклонности (обнимаю Вас и умираю вся Ваша)».[1413]

Письмо не оставляет сомнений в характере чувств молодой женщины; из него же следует, что из всех дел её больше всего интересует маскарад, а дипломатические переговоры волнуют лишь с точки зрения невиданного брачного предложения. К тому же правительница позволяла себе игнорировать права супруга, а порой ставила генералиссимуса на место: манифест о победе русских войск над шведами под Вильманстрандом, напечатанный от имени Антона-Ульриха, был изъят и заменён новым — от имени императора.[1414]

В апартаментах принцессы висел портрет графа; сам он, в свою очередь, позволял себе публично выговаривать правительнице Российской империи: «Вы сделали глупость».[1415] В результате вице-канцлеру империи Остерману и генералиссимусу Антону Брауншвейгскому приходилось решать сложную внешнеполитическую задачу: заставить австрийских министров повлиять на саксонского курфюрста и польского короля Августа III, чтобы тот отозвал Линара из Петербурга.[1416]

Анна нашла себе союзника в лице М. Г. Головкина. Граф сумел стать одним из самых близких к «регентине» людей благодаря своей жене Е. И. Ромодановской, приходившейся ей двоюродной тёткой. На следствии после воцарения Елизаветы ему вменяли в вину, что он очень часто поутру бывал у принцессы на приёме, «а по полудни почти всегда». Долго находившийся не у дел граф стремился наверстать упущенное и подавал рассуждения и представления на самые разные темы: о рекрутах, беглых крестьянах, продаже леса за границу. Именно Головкина современники связывали с проектами изменения завещания Анны Иоанновны и передачи короны самой правительнице. Не терял надежд на возвращение к власти и Миних, чьей заступницей была не терпевшая Остермана фрейлина и лучшая подруга Анны Леопольдовны Юлия Менгден, состоявшая с бывшим первым министром в близком родстве.

При таком раскладе наладить деловое сотрудничество окружавших принцессу лиц было мудрено. На какое-то время всех объединила оппозиция Бирону, и в отношении судьбы бывшего регента особых разногласий не было. 8 апреля 1741 г. был составлен приговор о четвертовании «бывшего герцога». Как и ожидалось, он был заменён помилованием и ссылкой в Пелым. 14 апреля был опубликован манифест, где бывший регент сравнивался с цареубийцей Борисом Годуновым, а его утверждение у власти объяснялось тем, что Бог «восхотел было всю российскую нацию паки наказать… бывшим при дворе ея императорского величества обер-камергером Бироном». Беспомощность официальных идеологов была очевидной: причины, сделавшие фаворита императрицы орудием Божьего промысла, как и вызвавшие небесный гнев грехи всей нации, никак не разъяснялись. Зато подробно перечислялись прочие «вины» курляндца (в том числе и не подтвердившиеся на следствии): будто бы он украл «несказанное число» казённых денег, «наступал на наш императорского величества незлобивый дом», подавал «вредительные» советы.[1417] После приговора окончивший свою миссию носитель божественной кары отправился вместе с семейством в Сибирь под конвоем 74 гвардейских солдат и офицеров.

Одновременно от имени императора появилось «Объявление» о персонах, способствовавших утверждению Бирона регентом: Минихе, Черкасском, Трубецком, Ушакове, Куракине, Головине, Лёвенвольде, Бреверне, Менгдене, то есть почти обо всей российской верхушке, за исключением Остермана. Перечень их прегрешений завершался объявлением о прощении.[1418] Вряд ли публичное обвинение первейших сановников в государственной измене упрочило положение новой власти. Неисполнение обязанностей и поддержка главного преступника (Бирона) могли любого из перечисленных вельмож превратить в подсудимого; но, поскольку этого не произошло, уверенность представителей правящего круга в безнаказанности своих действий или бездействия лишь укрепилась.

Кадровая политика эпохи принцессы Анны не отличалась последовательностью. Правительница не сменила командиров гвардии, за исключением арестованного Г. Бирона и уволенного Миниха.[1419] На своём посту остался клеврет Бирона преображенский майор И. Альбрехт; донёсший на секретаря М. Семёнова камергер А. М. Пушкин был назначен в Сенат. Остался при дворе и финансовый советник Бирона «обер-гофкомиссар» Исаак Липман, как полагали, предупреждавший своего хозяина о перевороте. Правительница по-прежнему пользовалась услугами опытного «придворного еврея», поставлявшего ей драгоценности и товары с Лейпцигской ярмарки. За год своего правления Анна Леопольдовна приобрела бриллиантов и прочих украшений на 159 517 рублей.[1420]

Кадровые перемены ограничились устранением Миниха из Военной коллегии и назначением двух новых президентов коллегий: Н. С. Кречетникова в Ревизион-коллегию (там же при ней стал вице-президентом Б. И. Бибиков) и Г. М. Кисловского в Камер-коллегию; Карл Принценстерн был пожалован из вице-президентов в президенты Штатс-конторы — только он. один был «немцем», к тому же давно находившимся на русской службе[1421] (см. Приложение, таблица 1).

Список генералов и штаб-офицеров армии 1741 г. не даёт оснований утверждать о каких-то преимуществах для иноземцев или о стремлении «брауншвейгских» правителей назначать на ответственные посты «немцев». В одном из указов Сенату в марте 1741 г. правительница специально попросила выбрать «для определения в Смоленскую губернию губернатора из русских», поскольку вице-губернатору Бриммеру «по его иноземству во управлении в той губернии дел не без трудности быть может». Единственным генерал-аншефом при ней стал М. И. Леонтьев; из четверых произведённых генерал-лейтенантов «немцем» был только П. Ф. Балк; из пятерых генерал-майоров — А. Беренс и В. Бриммер; при этом, за исключением генерал-адъютанта П. Ф. Балка, все произведённые были старыми служаками, не связанными с придворными «конъектурами».[1422] Решение о победоносном для русской армии Вильманстрандском сражении в августе 1741 г. принял военный совет, шесть из восьми участников которого во главе с главнокомандующим П. П. Ласси были «немцы».

На местах перемен было больше (см. Приложение, таблица 2): новые губернаторы и вице-губернаторы появились в шести губерниях. Однако эти назначения трудно считать целенаправленной сменой кадров: новые должности не являлись для назначенных опалой, после нового дворцового переворота 1741 г. большинство из них сохранили свои посты (кроме попавшего под следствие за совращение собственной дочери А. П. Баскакова). Правительницу и здесь трудно упрекнуть в особом пристрастии к иноземцам. Все назначенные в 1741 г. губернаторы (М. И. Леонтьев, А. Г. Загряжский, А. П. Баскаков, В. Н. Татищев, А. А. Оболенский, И. А. Шипов, главнокомандующий на Украине И. И. Бибиков), за исключением рижского вице-губернатора X. Вилдемана, были русские.

Чиновники высшей администрации империи не могли пожаловаться на пренебрежение к их заслугам. Помимо отмеченных выше награждений, президент Юстиц-коллегии И. Ю. Трубецкой, вице-президент Вотчинной коллегии А. Г. Комынин, генерал-рекетмейстер Ф. А. Щербатов, руководители Сыскного приказа (Я. И. Кропоткин), Ямской канцелярии (Ф. В. Сухово-Кобылин), Канцелярии от строений (И. Г. Микулин), новгородский вице-губернатор А. Ф. Бредихин стали действительными статскими советниками. Следующие военные или статские чины получили и другие губернаторы и вице-губернаторы — А. Оболенский, Д. Друцкий, Л. Соймонов, С. Гагарин, П. Аксаков. Все они продолжили службу и после переворота, возведшего на престол Елизавету.

Но раздачи чинов и должностей не всегда создавали для Анны надёжную опору. Пострадавшие при Бироне (майоры Семёновского полка В. Чичерин, Н. Соковнин), действительный статский советник А. Яковлев, генерал-лейтенант М. С. Хрущов служили ей верно, и карьера большинства из них прервалась с новым переворотом. Но командиры гвардейских полков (Измайловского — И. Гампф, Конногвардейского — Ю. Ливен и П. Черкасский, Преображенского — П. Воейков) в ноябре 1741 г. не только не выступили в защиту правительницы, но ревностно выполняли все приказы Елизаветы, как и некоторые другие «назначенцы» Анны — её камер-юнкер И. О. Брылкин, ставший обер-прокурором Сената, и Ф. В. Наумов, сменивший Я. П. Шаховского на посту главы полиции.

Состоявшиеся назначения были, по-видимому, не всегда продуманными. Так, в сентябре 1741 г. определённые в Сенат А. М. Пушкин, Я. П. Шаховской, П. С. Салтыков, А. Д. Голицын выражали недовольство новыми обязанностями и тем, что с ними не советовались перед назначением.[1423] Cама Анна, в отличие от Бирона, ни разу не удосужилась посетить Сенат. Да и работал он не лучше прежнего. Рапорты секретарей показывают, например, что в октябре 1741 г. на заседаниях ни разу не присутствовали А. И. Ушаков, сказавшийся больным, и Г. П. Чернышёв — без всякого объяснения; 10 из 14 присутственных дней пропустил камергер В. И. Стрешнёв, 6 — другой камергер А. М. Пушкин (находились во дворце); 7 — тайный советник В. Ф. Наумов (по болезни или по причине присутствия «в полиции»; 6 — находившийся на дежурстве во дворце генерал-адъютант П. С. Салтыков. То есть из отмеченных секретарём десяти сенаторов половина исполняла обязанности неаккуратно.[1424]

Общего количества повышений за год правления Анне нам установить не удалось, но ясно, что их были сотни. Только по подготовленным Герольдмейстерской конторой к подписанию 17 и 22 сентября 1741 г. спискам пожалованных в чины статского советника и выше оказалось 127 человек.[1425] Но всегда ли раздаваемые милости были уместны? Вопреки мнению Военной коллегии правительница пожаловала в генерал-майоры бригадира С. Ю. Караулова — участника всех войн и походов 1710–1730-х гг.[1426] Но одновременно она сделала следующий шаг к возвышению придворных чинов: при ней обер-гофмейстер был приравнен к генерал-лейтенанту, камергер — к бригадиру, камер-юнкер — к полковнику.[1427]

Рядом с заслуженными военными и безвинно пострадавшими получали доходные посты и «мызы» в Прибалтике фрейлина Юлия Менгден и её родственники.[1428] Статс-дама, жена камергера Степана Лопухина и любовница обер-гофмаршала Лёвенвольде Наталья Лопухина попросила полторы тысячи душ — и стала обладательницей целой волости в Суздальском уезде. Подпоручику Алексею Еропкину на оплату долгов брата правительница выдала 556 душ, а проворовавшийся при Анне Иоанновне придворный камерцальмейстер Александр Кайсаров был не только возвращён из ссылки, но и получил назад свои конфискованные деревни с 1198 душами.[1429]

Другим же не доставалось ничего. Без ответа осталась челобитная не пользовавшегося доверием правительницы генерал-прокурора Никиты Юрьевича Трубецкого, имевшего семерых детей, троих «пасынков» и две тысячи душ, жаловавшегося на бедность и просившего наградить его «деревнями».[1430] Зато наряду с боевыми офицерами чины и награды давались придворным кофишенкам, лакеям и кухеншрейберам, а то и просто по знакомству; так получил звание лейтенанта впоследствии знаменитый корнет и барон Мюнхгаузен.[1431]

Избежал смерти бывший прапорщик при Канцелярии от строений Прокофий Карлинцов. Имея дело с подрядчиками казны, тот однажды не удержался — взял с купца 100 рублей и «платье» за недопоставленные гвозди, а потом вошёл во вкус: закрывал глаза на грехи поставщиков камня, щебня, леса и прочих стройматериалов в обмен на вино, оловянную посуду, сахар, сукно и прочие подношения. 1 мая 1735 г. он добровольно явился в Сенат и «вину свою объявил», за что после пяти лет следствия получил в августе 1740 г. смертный приговор, который так и не был приведён в исполнение.[1432]

Но в то же время наказаний избежали не только вдова Екатерина Кожина, обвинённая в убийстве незаконнорождённого ребёнка, но и скупщики краденого, растратчик, бывший лейтенант флота Иван Чириков и взяточник-асессор Алексей Владыкин. Пойманных на подлогах чиновников петербургской воеводской канцелярии (комиссаров М. Рукина, М. Воинова, А. Лихачёва, Н. Пырского и их подчинённых) не только освободили от кнута и сибирской ссылки, но и отпустили «на своё пропитание… куда похотят» и даже разрешили вновь поступать на службу.[1433] На енисейского воеводу-взяточника М. Полуэктова десятками писали челобитные, обвиняя «в бою и в обидах», во взяточничестве, в продаже пороха «в чужое государство», но администратор «к суду не шёл» девять лет и угодил под следствие только по линии Тайной канцелярии; Анна же в последний день 1740 г. повелела «вину ему упустить».[1434]

К тому же окружение регентши использовало массовые награждения для продвижения по службе «своих» людей, «не взирая на старшинство»; в этом признавались на следствии Миних и М. Г. Головкин. Так, Никита Ушаков был пожалован в майоры, а через месяц стал уже статским советником; Иван Козловский «шагнул» в майоры прямо из поручиков. Произвольные повышения — через ранг и даже через два — нарушали сложившиеся традиции чинопроизводства. Неслучайно после нового переворота 1741 г. одним из первых актов правительства Елизаветы стал указ о соблюдении порядка повышения чинами «по старшинству и заслугам».[1435]

Новые правители явно не умели выбирать помощников и удерживать сторонников. Ещё в январе 1741 г. был уволен по прошению А. Яковлев, в марте получили отставку капитаны П. Ханыков и И. Алфимов, вслед за ними ушёл со службы только что ставший полковником и придворным Л. Пустошкин — все те, кто осенью 1740 г. рисковал карьерой, а то и жизнью ради брауншвейгского семейства.

Мардефельд в июле 1741 г. резюмировал плоды «милостивой» политики правительницы: «Нынешнее правительство самое мягкое из всех, бывших в этом государстве. Русские злоупотребляют этим. Они крадут и грабят со всех сторон и всё-таки крайне недовольны, отчасти потому, что регентша не разговаривает с ними, а отчасти из-за того, что герцог Брауншвейгский следует слепо советам директора его канцелярии, некоего Грамотина, ещё более корыстного, чем отвратительный Фенин, бывший секретарь Миниха».[1436] Едва ли добавило Анне популярности её увлечение графом Линаром — слишком уж он напоминал только что свергнутого Бирона.

«Большой» и «малый» фаворитизм, отсутствие твёрдого курса внутренней и внешней политики приводили к расстройству работы и без того несовершенного аппарата. Милости доставались не всем: иные пробившиеся на «верх» челобитчики по распоряжениям из Кабинета правительницы отведали плетей за жалобу на помещика или за подачу прошения «через голову» необходимых инстанций. Принятые решения не исполнялись — к примеру, остались на бумаге «Регламент и работные регулы» для рабочих суконных предприятий (против них выступали мануфактуристы, недовольные ограничением своих прав) — или сменялись противоположными.

В ноябре 1740 г. Анна отменила намеченный Бироном рекрутский набор; но уже в декабре вышел указ о призыве 20 тысяч человек; в январе и сентябре 1741 г. последовали новые наборы.[1437] В нарушение положения о подушной подати сверх неё с инородцев и черносошных крестьян стали собирать хлеб на довольствие армии.[1438] Подготовленное генерал-прокурором Н. Ю. Трубецким назначение новых прокуроров было отменено без объяснения причин — скорее всего, по проискам Остермана, на следствии оправдывавшего этот шаг бюрократическим аргументом: «От прокуроров в делах остановка». Несостоявшиеся прокуроры дружно били челом о скорейшем определении к делам; правительнице в срочном порядке пришлось решать, куда назначить 36 оставшихся без жалованья чиновников, притом так, чтобы новыми должностями не обидеть их перед «прочей братьею».[1439]

«В настоящий момент все идут врозь», — характеризовал деятельность правительства в октябре 1741 г. Шетарди, и такие же отзывы о русском дворе давал его коллега и соперник Финч. В донесениях дипломаты сообщали, что Анна при поддержке Головкина выступает против своего мужа и руководившего его действиями Остермана, которого даже обвиняли в замысле посадить на трон принца Антона. Головкин стремился создать в Кабинете противовес Остерману в лице осуждённого вместе с Бироном А. П. Бестужева-Рюмина, который вернулся из ссылки и в октябре был принят Анной. В результате этих склок принц Антон фактически потерял всякое влияние. «Внутренний разлад при здешнем дворе усиливается» — докладывал Финч 24 ноября 1741 г.[1440] Остерман чуял недоброе, даже просился в отставку — но, впервые в своей практике, не успел…

По наущению Головкина (что он признал на следствии) и любимой фрейлины Юлии Анна решилась наконец изменить свой статус и издать новый акт о престолонаследии. Она у себя в спальне дала указание действительному статскому советнику Ивану Тимирязеву подготовить два манифеста: «Один в такой силе, что буде волей Божиею государя не станет и братьев после него наследников не будет, то быть принцессам по старшинству; в другом напиши, что ежели таким же образом государя не станет, чтоб наследницею быть мне».[1441]

В результате на свет появились два проекта без даты и без подписи. Первый из них от имени Иоанна III провозглашал по уже опробованной формуле («по усердному желанию и прошению всех наших верных подданных»): в случае, если император умрёт до достижения совершеннолетия, «учреждаем и определяем на всероссийский наш императорский престол наследницу — её императорское высочество великую княгиню всероссийскую Анну, нашу любезнейшую государыню-мать». Второй при этих же обстоятельствах передавал престол «светлейшим принцам братьям нашим» от того же брака или, «если мужеска полу не будет», сёстрам (уже имевшейся Екатерине и будущим); в случае и их смерти вопрос о престолонаследии поручался матери, которая «наследника на всероссийский императорский престол избрать и определить имеет».[1442] Из доноса канцеляриста Дронова следует, что окончательная редакция этих документов принадлежала М. Г. Головкину.[1443]

Очевидно, Анна понимала, что такое «домашнее» правотворчество в важнейшем для государственного устройства вопросе может вызвать возражения. В записке (адресованной, вероятно, Остерману) она выразила пожелание скорее «зачать» дело с Головкиным, а также обсудить этот вопрос с А. М. Черкасским и новгородским архиепископом Амвросием.[1444] 1 ноября 1741 г. был подготовлен проект секретного указа Кабинету о выработке условий, каким образом новый порядок престолонаследия «в действо произвести»: стоит ли передать престол сразу матери или сначала дочерям и можно ли ограничиваться детьми лишь от данного супружества (из чего следует, что Анна рассматривала свой брак как явление временное).[1445]

Сохранился протокол такого совещания А. И. Остермана, М. Г. Головкина, архиепископа Амвросия Юшкевича и А. М. Черкасского, состоявшегося 3–4 ноября 1741 г. Документ, несомненно, составлен страдавшим от подагры Остерманом: автор упоминал, что его периодически выносили в другую комнату «для известной моей болезни». Главный же инициатор этого замысла, кабинет-министр Головкин настойчивости не проявил, а наоборот, 2 ноября заявил Остерману, что торопиться не следует, и отправился домой «подумать». На следующий день кабинет-министры всё же съехались и с участием Амвросия стали обсуждать предложение.

Документ свидетельствует, что участники совещания не спешили принять решение и в итоге обратились за советом к тому же Остерману. Осторожный министр склонялся к тому, что «потребно наследство именно утвердить и на принцессе, сестре императорские», не упоминая о передаче престола матери. Амвросий настаивал, чтобы Анна Леопольдовна правительствовала «с полной самодержавной властью», но поддержки не получил. Головкин считал, что о принцессах-наследницах можно вести переговоры с «генералитетом» и Сенатом, а затем предложил отложить совещание на неопределённое время. В итоге присутствовавшие согласились распространить право наследования на сестру императора. Вопрос о воцарении матери остался открытым.[1446]

Очевидно, единства в данном вопросе среди советников правительницы не было, и Остерман подвёл итог трёхдневному совещанию: «Всяк из них хотел о том деле у себя дома подумать». Но следов последующего обсуждения проблемы престолонаследия не сохранилось.

Правда, Елизавета после нового дворцового переворота обвинила правительницу в подготовке «определения» о провозглашении себя «в императрицы всероссийские».[1447] Уже в XIX в. эмигрант П. В. Долгоруков столь же определённо указывал на манифест о коронации Анны Леопольдовны от 6 декабря 1741 г.[1448] Однако в числе дошедших до нас документов последних дней правления Анны подобного акта не обнаружено. По-видимому, за три недели, остававшиеся до нового переворота, решение так и не было принято.

Роль правительницы России оказалась принцессе не по плечу. Несомненно, на отношении к ней сказалось патриотическое чувство против «засилья» немцев, хотя, кажется, степень его распространения несколько преувеличена, следуя историографической традиции XIX в. Нам неизвестно, так ли уж сильна была неприязнь к правлению Иоанна III и его матери у чиновников, офицеров, купцов и прочих обывателей.

И всё же регентша оказалась непригодной для созданного Петром I политического режима, в котором все нити и рычаги были замкнуты на ключевой фигуре императора без какого-либо разделения прав и обязанностей с другими институтами власти. Она допустила такой уровень дезорганизации высших эшелонов власти (непредсказуемость решений, появление «нового Бирона», склоки среди главных министров), который уже представлялся опасным для функционирования государственной машины.

Неспособность Анны создать свою «команду» и управлять ею означала в итоге такую изоляцию правящей группы, которая привела к успеху «солдатского» заговора Елизаветы. Потеря инициативы, отсутствие надёжной координации деятельности правительства и склоки в нём создали атмосферу неустойчивости и своеобразного вакуума власти. В этих условиях стала созревать очередная дворцовая «революция».

Со времён С. М. Соловьёва вплоть до работ последних лет приход к власти Елизаветы связывается с наличием заговора с участием гвардейских офицеров; известных государственных деятелей и генералов. В представлениях современников и потомков заговор был связан с фигурой французского посла при русском дворе Шетарди, инструкции которому предусматривали возможность «внутреннего переворота» в России со стороны старинных русских фамилий, «недовольных иноземным игом». О ситуации в правящем кругу речь пойдёт ниже, пока же стоит отметить, что французская дипломатия уже исходила из признания переворотной ситуации как нормы российской практики.

По свержении Бирона центром интриг стали «малый» двор цесаревны Елизаветы и маркиз де ла Шетарди. Уже в начале декабря 1740 г. шведский дипломат Э. Нолькен информировал его о наличии у принцессы своей «партии», в которую якобы входили обер-прокурор Сената И. И. Бахметев, генерал-майор Г. А. Урусов, обер-комендант столицы С. Л. Игнатьев. Помимо названных выше лиц, Елизавета рассчитывала на поддержку канцлера А. М. Черкасского и новгородского архиепископа. В числе своих сторонников она назвала шефа Тайной канцелярии Ушакова, а также «всех офицеров гвардии русского происхождения», которых должны поддержать полки Петербургского гарнизона и сотни её приверженцев в провинции.[1449] Позднее сама Елизавета говорила Шетарди, что на её стороне князья Трубецкие (генерал-фельдмаршал и генерал-прокурор Сената) и гвардейский подполковник принц Людвиг Гессен-Гомбургский.[1450]

Контакты Нолькена с Елизаветой через её врача Армана Лестока подтолкнули маркиза к действиям. При личных встречах с послом в начале января 1741 г. цесаревна заявила о готовности её «партии» к немедленному выступлению, «как только придут иностранцы с явным намерением поддержать права потомства Петра I». Под иностранцами она подразумевала готовившуюся к реваншу Швецию, а наследником при вступлении на престол хотела объявить своего голштинского племянника.

Таким образом, из донесений Шетарди следует, что уже в начале 1741 г. против непопулярных правителей образовался заговор во главе с Елизаветой. Шетарди даже обратился к парижскому начальству за санкцией на своё участие в готовившейся акции. Однако Елизавета не решалась выступить без шведской поддержки, но в то же время упорно отказывалась подписать документ, содержавший обещание территориальных уступок Швеции в обмен на помощь в возведении её на престол.

Какое отношение имела вышеописанная «партия» Елизаветы к произошедшим в ночь на 25 ноября 1741 г. событиям, которые стали неожиданностью для французского посла? Что вообще нам известно о заговоре, связь которого с переворотом 25 ноября 1741 г. подчёркивается в исторической литературе[1451]?

Безусловно, в «переворотной» атмосфере конца 1740 г. у Елизаветы вполне могла появиться мысль об изменении ситуации в свою пользу. Принца Антона она даже при солдатах его полка не стеснялась называть «дурачком».[1452] Её отношение к правительнице определить труднее. Манштейн указывал, что в первые месяцы после свержения Бирона Анна Леопольдовна и Елизавета находились «в величайшем согласии». Дочь Петра I стала восприемницей дочери правительницы; сама Анна и получала, и делала подарки родственнице от себя и от имени малолетнего императора, которому Елизавета, в свою очередь, подарила два пистолета и ружьё.[1453]

Однако в беседах с Нолькеном цесаревна уже в декабре 1740 г. предполагала, что её двоюродная племянница и соперница стремится провозгласить себя императрицей; этими же опасениями делился с Шетарди Лесток. За домом Елизаветы и посещавшим его французским послом по инициативе принца Антона в январе 1741 г. была установлена слежка; правда, из объяснений «сыщиков» (переодетых гвардейских солдат) следует, что главным объектом наблюдений была не цесаревна, а фельдмаршал Миних.[1454]

В апреле 1741 г. английский посол Финч по поручению своего правительства конфиденциально известил Остермана и принца Антона: из полученных в Стокгольме докладов Нолькена следует, «будто в России образовалась большая партия, готовая взяться за оружие для возведения на престол великой княгини Елизаветы Петровны и соединиться с этой целью со шведами, едва они перейдут границу».[1455] В числе активных участников заговора были названы Шетарди и Лесток. Но эта информация не повлекла за собой никаких мер предосторожности, если не считать неожиданного предложения Остермана английскому послу… напоить Лестока для выяснения содержания ночных бесед принцессы с французским послом. Естественно, британский дипломат от подобного способа получения информации уклонился.

Остерман был информирован о приближавшейся войне со Швецией и даже точно назвал Финчу дату её начала. Поведение министра кажется странным, ведь в это время, если судить по данным Шетарди и Нолькена, сложился заговор офицеров гвардии во главе с генералами, отвечавшими за безопасность столицы. Однако сохранившиеся материалы Кабинета и Тайной канцелярии не содержат никаких распоряжений по этому делу. Канцлера А. М. Черкасского в августе 1741 г. хватил удар, а А. И. Ушаков уклонялся от контактов с Шетарди, чем вызвал беспокойство посла и его начальства. О каких-либо действиях (или хотя бы словах) Трубецких и принца Гессен-Гомбургского в пользу Елизаветы также неизвестно. Все названные царедворцы сохранили своё положение с её воцарением Елизаветы, но ни один из них не принимал непосредственного участия в перевороте.

Однако Елизавета и не скрывала от дипломатов отсутствия у неё организованной поддержки: «На здешний народ не надо смотреть, как на прочие нации, где для успеха плана необходимо, чтобы все меры были обдуманы, приняты и обусловлены заранее, здесь же… слишком велико недоверие между отдельными лицами, чтобы можно было заранее привести их к соглашению; главное состоит в том, чтобы заручиться их сочувствием отдельно, а как скоро начал бы действовать один, всё двинулось бы, как снежная лавина: всякий с удовольствием бы присоединился к движению, считая, что он равным образом разделит и славу успеха; в худшем же случае она, принцесса, предложит себя в предводители гвардии».[1456]

Цесаревне нельзя отказать в понимании трудности стоявшей перед ней задачи: в условиях склок и разброда создать себе сплочённую опору среди высших сановников едва ли было возможно. Но интересно, что претендентка на трон предполагала обратиться к гвардии только в «худшем случае». Очевидно, началом «лавины», которая должна была вознести её на вершину власти, могла стать смерть царя-младенца. В разговорах с Шетарди она не раз высказывала предположение, что мальчик «непременно умрёт при первом сколько-нибудь продолжительном нездоровье».[1457]

В этом случае, при отсутствии другого законного наследника «из того же супружества», завещание Анны Иоанновны теряло силу, Анна Леопольдовна лишалась оснований претендовать на регентство, а Елизавета обретала бесспорные права на престол как дочь царствовавшего императора. В такой ситуации выступление нескольких высших должностных лиц вполне могло предоставить дочери Петра корону без какого-либо насилия.

Но прогноз о близкой смерти императора оказался ошибочным, а переговоры с Нолькеном и Шетарди подталкивали принцессу к действиям накануне шведского вторжения. Шетарди в донесениях подробно освещал, как они с Нолькеном пытались добиться от Елизаветы согласия на ревизию условий Ништадтского мира. Но о конкретной подготовке переворота он мог сообщить немногое, и то со слов Лестока или другого поверенного принцессы — Христофора-Якова Шварца, саксонского искателя приключений, успевшего съездить с посольством в Китай, поступить на службу в географический департамент Академии наук и состоявшего придворным музыкантом Елизаветы.

В переписке Шетарди не раз упоминал «план принцессы Елизаветы», но о конкретных его исполнителях ничего сообщить не мог. Только в депеше от 19 мая 1741 г. он намекнул на информацию Шварца о каких-то готовых к действию гвардейских офицерах. Шварц же передал послу, что некие офицеры обеспокоены предполагавшимся правительницей браком Елизаветы.[1458]

Заявления Елизаветы о готовности её «партии» к перевороту стали вызывать сомнения у дипломатов. Перед отъездом Нолькен пытался уточнить количество её сторонников в гвардии, но Елизавета лишь обещала действовать со своей «партией» мужественно. Уже после начала военных действий в августе она поставила в известность Шетарди, что раздала своим сторонникам две тысячи рублей; в начале сентября Шварц сообщил послу, что каждый солдат, отправленный на фронт в составе сводного гвардейского отряда, получил от принцессы пять рублей, в связи с чем занял у Шетарди две тысячи червонных.[1459]

С этого момента и до самого переворота Шетарди так и не смог сообщить в Париж ничего обнадёживающего о сторонниках Елизаветы. За день до переворота посол уже без всякого энтузиазма докладывал: «Если партия принцессы не порождение фантазии (а это я заботливо расследую, обратившись к ней с настойчивым расспросом), вы согласитесь, что весьма трудно будет, чтобы она могла приступить к действиям, соблюдая осторожность, пока она не в состоянии ожидать помощи…»[1460]

Можно предположить, что инициаторы заговора скрывали свои планы и состав участников от Шетарди. Но тогда трудно объяснить тот факт, о котором французский посол сообщал 15 (26) октября 1741 г.: к нему в полночь явился камергер Елизаветы с заявлением, что, по её сведениям, царь умер, и спросил, что делать.[1461] Шетарди спросонья вынужден был давать инструкции: Елизавете нужно срочно «сговориться с членами партии» и лично возглавить их. И это при наличии якобы широкого круга заговорщиков-офицеров во главе с опытными генералами и при поддержке первых лиц государства?

Беспомощность Елизаветы и отсутствие сведений о её сторонниках заставляют предположить, что заговора с участием высокопоставленных лиц не было. Все известия о нём содержатся лишь в донесениях Шетарди и Нолькена, которые получали информацию от самой Елизаветы, Лестока и Шварца и не имели возможности её проверить. Напомним, что предупреждение Финча о заговоре также основано на полученных англичанами в Швеции данных из донесений Нолькена, к которому они поступали из тех же источников.

Если усомниться в реальности такого заговора, становится понятным и отсутствие каких-либо сведений о нём в делах Кабинета и Тайной канцелярии. Тогда объяснимо и отсутствие репрессий и после сообщения Финча, и после письма Линара, в августе 1741 г. предупреждавшего правительницу о «мятежных замыслах» иностранного министра. Ночные разговоры цесаревны с французским послом беспокоили Остермана, но реальной опасности не представляли. Материалы следствия по делу министров Анны Леопольдовны не содержат указаний на то, что слежка за домом Елизаветы, продолжавшаяся до осени 1741 г., дала какие-то результаты.

Что касается поддержки планов Елизаветы вельможами и гвардейскими офицерами, то о ней неизвестно ничего конкретного. Но дворцовый переворот всё же произошёл — с успехом и без какого-либо сопротивления. Каковы же были его пружины, если версия о заговоре вельмож и офицеров выглядит не вполне убедительной?

Выше уже высказывались сомнения в наличии массовой патриотической оппозиции. Приведённые С. М. Соловьёвым и Е. В. Анисимовым факты относятся только к гвардии (точнее, к её «старым» полкам) и так же, как свидетельства Миниха-отца и Манштейна, в значительной части извлечены из донесений иностранных дипломатов. Конечно, картину могли бы дополнить сведения о подлинных политических симпатиях офицеров, чиновников, да и просто городских обывателей; но их у нас пока нет. Что касается признания за Елизаветой прав на престол, то едва ли оно было однозначным; до нас дошли и противоположные отзывы. Так, в октябре 1740 г. крепостные князя Мышецкого в избе обсуждали текущие политические новости и рассуждали, кому быть царем после Анны Иоанновны. Когда прозвучало имя Елизаветы, хозяин дома Филат Наумов, лёжа на печи, дал ей отвод как недостойной кандидатуре: «Слыхал он, что она выблядок».[1462]

В делах Тайной канцелярии 1741 г. нет упоминаний о правах Елизаветы на престол. Едва ли не единственным случаем такого рода стало адресованное ей письмо «польской нации шляхтича» Петра Прокофьева о бывшем ему «гласе с неба»: он, российский царь Пётр, должен взять в жёны «российскую цесаревну Елизавету»; в сентябре 1741 г. дело было передано в Синод, в чьём ведении состояли душевнобольные.[1463]

Очевидно, фактором, максимально способствовавшим новому перевороту, стала деградация самого режима Анны Леопольдовны. Погружённая в личные и семейные проблемы правительница к осени 1741 г., по-видимому, утратила контроль над своим окружением. Но толки о престолонаследии не могли не беспокоить Елизавету и её сторонников, тем более что существовал проект выдать цесаревну замуж за младшего брата Антона, принца Людвига.[1464] Надежды на поддержку шведов рухнули после поражения 23 августа при Вильманстранде; опубликованный манифест о борьбе с министрами-иностранцами никакого отклика не вызвал. Единственной надеждой принцессы оставалась гвардия — но не командиры, а «солдатство». Шетарди утром после совершившего переворота написал в Париж, что накануне со слов «доверенного лица» цесаревны узнал: «основою партии [Елизаветы] служат народ и солдаты, и что лишь после того, как они начнут дело… лишь тогда лица с известным положением и офицеры преданные принцессе в состоянии будут открыто выразить свои чувства», — и усомнился в серьёзности подобного предприятия.[1465]

Мы не имеем оснований полагать, что утверждение у власти Анны Леопольдовны было встречено в полках гвардии с неудовольствием. Арестованные при Бироне офицеры не упоминали имени цесаревны в качестве достойной кандидатуры. В первые месяцы правления Анны нам не известно ни одного случая неуважительного о ней отзыва. Правительница явно стремилась добиться расположения гвардии.

Офицеров регулярно приглашали на куртаги. Парады сопровождались распоряжениями Дворцовой конторе обеспечить их участников двумя чарками водки и пивом, а при нехватке пива «неотменно взять где возможно за деньги, токмо при том смотреть, дабы то пиво было доброе и не кислое и чтоб нарекания на оное никакого быть не могло».[1466] Особыми «трактованиями» всех штаб- и обер-офицеров отмечались полковые праздники. Именно при Анне гвардейцам стали выдавать по десять рублей за несение ночных караулов во дворце.[1467] В апреле 1741 г. правительница дала указание платить работавшим на постройке казарм гвардейским солдатам по четыре копейки в день.[1468] В апреле 1741 г. принц Антон распорядился сварить для солдат специального пива на осиновой коре, сосновых шишках и можжевельнике для профилактики цинги.[1469]

Однако книги приказов по полкам за 1741 г. показывают, что дисциплина в «старой» гвардии была не на высоте. Из месяца в месяц повторялись приказы офицерам следить, чтобы их подчинённые «в квартирах своих стояли смирно и никаких своевольств и обид не чинили и без позволения никто никуда с квартир не отлучались». Но солдаты являлись на службу «в немалой нечистоте», «безвестно отлучались» с караулов, играли в карты и устраивали дебоши «на кабаках» и в «бляцких домах». Они же «бесстрашно чинили обиды» обывателям, устраивали на улицах драки и пальбу, «являлись в кражах» на городских рынках и у своих же товарищей (как настоящий вор-рецидивист Кондрат Федулин из Семёновского полка[1470]), многократно «впадали» во «французскую болезнь».[1471] Обычной «продерзостью» стало пьянство, так что приходилось издавать специальные приказы, «чтоб не было пьяных в строю».[1472]

Это, так сказать, рядовые провинности, которые по нескольку раз в месяц отмечались в полковых приказах. Но были и более серьёзные проступки, свидетельствующие, что гвардейцы образца 1741 г. чувствовали себя во дворце и в столице хозяевами положения. Семёновский гренадёр Иван Коркин был задержан на рынке с краденой посудой из дома «великого канцлера» А. М. Черкасского;[1473] преображенский солдат Иван Дыгин нанёс оскорбление камер-юнкеру правительницы, офицеру Конной гвардии Лилиенфельду.[1474] Разгулявшиеся семёновцы Пётр и Степан Станищевы «порубили» караульных на улице, а заодно и вмешавшихся в драку прохожих.[1475] Преображенец Артемий Фадеев «в пребезмерном пьянстве» тащил на улицу столовое серебро и кастрюли из царского дворца, а его сослуживец гренадёр Гавриил Наумов вломился в дом французского посла и требовал у иноземцев денег.[1476] Регулярное чтение солдатам «Воинского артикула» и обычные наказания в виде батогов не помогали, как и внушения офицерам иметь «смотрение» за вверенными им подразделениями.

Навести дисциплину в гвардии попытался генералиссимус и гвардейский подполковник принц Антон. В мае 1741 г. он повелел восстановить в полках особые гренадёрские роты (созданы при Петре I, ликвидированы в 1731 г.), которые должны были стать примером для всей гвардии. Книга приказов Преображенского полка свидетельствует, что принц лично отбирал в новую роту солдат и офицеров во главе с капитаном Иоганном фон Зихеймом. Новый командир под руководством самого принца приступил к «экзерцициям».[1477] С лета 1741 г. в адрес гренадёров и других солдат заметно увеличивается количество выговоров и наказаний: выполняют ружейные приёмы «не бодро», носят не положенные по форме шапки, «виски не потстрижены по препорции», «волосы не завязаны» и т. д. Новой роте было приказано снять мерки и делать новые мундиры и амуницию. В строящихся солдатских слободах принц запретил открывать кабаки.[1478]

Эти строгости вместе с тяготами военного времени (запретом отпусков и командированием в августе гвардейского отряда на фронт) не способствовали популярности брауншвейгского семейства. Начиная с августа в Тайной канцелярии вновь стали рассматриваться дела о «непристойных словах» гвардейцев и прочих обывателей в адрес верховной власти.

Преображенский солдат Иван Ветчинкин жаловался, что их с утра посылают на работу. Другой преображенец, Василий Бурый, 23 августа высмотрел на небе некое явление и объявил приятелю, что «швед восстаёт войной за едину правду, того для, что ваше императорское величество тогда были отставлены от вседражайшего по наследству вашему всероссийской империи престола самодержавству». В сентябре измайловский солдат Андрей Псищев на упрёки капрала заявил ему: «Тако ты чорту присягал, а не государю!» На допросе он оправдывался, но вновь помянул высочайшее имя не к месту, заявив, что «присягал как Богу, так и государю, а не другому какому чорту».

Точно так же («чорту ты служишь») поступил его сослуживец Леонтий Сокольников. Столь же непочтительно отзываться об императоре («какому-де вы чорту присягали») позволяла себе и штатская старушка Татьяна Иванова. Казацкий сотник Дмитрий Балакирев заявил: «Лутче чорту служить, нежели этому государю, щенку; этот-де щенок не успел из материна естества выпасть, да и стал-де государь». А вотчинный крестьянин Троице-Сергиева монастыря Михаил Алексеев выразился ещё более пессимистично: «Как государь настал, так и хлеб у нас не стал родитца». Такого поношения не смогла стерпеть даже добрая Анна Леопольдовна: ругатель-сотник и непочтительный мужик получили кнут и ссылку в Охотск. Обыватели не щадили и прочих высоких чинов. Музыкант Павел Муромцов был уверен, что «генерал-фелтмаршал фон Миних и другие генералы, и генерал фелтцейхместер, да и третей император дураки». «Гошпитальный надзиратель» Михаил Крюков выразился о властях предержащих ещё более резко: «Только они Россию-ту нашу ядят».[1479]

Опасности эти случаи не представляли; виновные карались, в духе правления Анны Леопольдовны, сравнительно легко.[1480] Но появление подобных разговоров показывает, что престиж власти в глазах её непосредственной опоры к осени 1741 г. упал. Тем не менее гвардейские штаб- и обер-офицеры, по-видимому, лояльно относились к режиму: нам неизвестно ни одного «антибрауншвейгского» выступления в офицерском корпусе, что контрастирует с «антибироновским» движением осенью 1740 г. Однако пока «наверху» ссорились и интриговали, в гвардейском «низу» копилась критическая масса для очередного переворота.

В сентябре 1741 г. гренадёрская рота Преображенского полка (300 человек) была переведена с отдельных квартир в только что отстроенные казармы. Собранные в общих «светлицах» солдаты и унтер-офицеры уже без контроля со стороны начальства (офицеры в казармах не жили, а с 31 октября 1741 г. только посылались по одному человеку на ночные дежурства) могли обсуждать события во дворце. Помимо дополнительных «экзерциций», у солдат были и другие поводы для недовольства. Им не разрешалось топить печи «годными» брёвнами и досками, у только что вернувшихся из похода в Финляндию отобрали казённые шубы; бдительный принц Антон лично распорядился сломать поставленные гренадёрами «рогожные нужники», явно не украшавшие окрестности казарм. Солдатам было запрещено обращаться с просьбами непосредственно к герцогу, помимо нижестоящих командиров; гвардейцам-именинникам — являться с калачами во дворец.[1481]

Сочетание кризиса власти с её попытками навести порядок путём муштры и наказаний не могли не раздражать гвардейцев. Но «наверху» этого как будто не замечали: праздники продолжались. 2 октября состоялся торжественный приём персидского посольства. Анна Леопольдовна приняла от посла Мухаммед Хусейн-хана шахскую грамоту с поздравлением по случаю вступления в регентство. Вместе с послом во дворец явилось целое стадо слонов: девять предназначались императору, покрытая серебряной парчой слониха — правительнице, другая — цесаревне Елизавете, ещё один слон — принцу Антону-Ульриху.

Вместе со слонами шах Надир прислал «презенты индейские» из разграбленной им сокровищницы в Дели; в их числе находились золотые «наручники», две «бутылки серебряные», «столик, золотом окованной», «цветок из рыбьей кости зделанной, украшен алмазами» — всего 22 предмета и 15 перстней — лаловых, яхонтовых, изумрудных.[1482] Среди даров шаха имелось золотое кольцо, украшенное рубинами, изумрудами и большим алмазом, принадлежавшее Шах-Джахану, одному из самых могущественных правителей Индии (1627–1658), воздвигшему на могиле любимой жены мавзолей Тадж-Махал. Не все подарки Надира дошли до нашего времени, но хранящиеся ныне в Эрмитаже составляют одну из лучших в мире коллекций ювелирного искусства эпохи Великих Моголов. К облегчению российского двора, воинственный шах никаких претензий к России не имел и просил лишь о «продолжении дружбы».[1483] Торжественный приём, однако, не мог избавить от опасений за безопасность южных рубежей страны. Притязания Надира на Дагестан заставили Кабинет и Военную коллегию готовить к обороне Астрахань и Кизлярскую крепость, но принять под покровительство просивших об этом горских владетелей Дагестана Петербург так и не решился.[1484]

На новой аудиенции 13 октября Мухаммед Хусейн-хан приветствовал правительницу восторженным комплиментом: «Это не женщина, это — ангел», но затем увлёкся шампанским, и под конец «персидского гостя» пришлось унести из-за стола в карету.[1485] 18–20 октября состоялся трёхдневный бал с маскарадом в честь годовщины восшествия на престол императора, 26 октября Анна Леопольдовна устроила свадьбу своего камер-юнкера Лилиенфельда с фрейлиной княжной Одоевской. 6 ноября состоялась прощальная аудиенция турецкого посла. 7–8 ноября при дворе отметили годовщину переворота — день «восприятия всероссийского правительства» и «благополучно окончившегося первого года правления» Иоанна III; тогда же состоялась свадьба племянницы М. Г. Головкина Марфы Ивановны и офицера Конной гвардии князя П. И. Репнина. 15 ноября был дан бал по случаю дня рождения отца правительницы, мекленбургского герцога Карла Леопольда; 20 ноября Анна устроила банкет для офицеров Семёновского полка.[1486]

Сверкали фейерверки, повара готовили особенные блюда (например, «квашенину от трёх скотин»), члены иранского посольства для увеселения гостей демонстрировали «персидские танцы». Правительница блистала в «грузинском» костюме на собольем меху и готовилась к новым балам: на праздник Андреевского ордена (30 ноября) ей срочно шили «кавалерское платье», а к дню рождения (7 декабря) уже были заказаны сюжеты для фейерверка и разучивалось представление с участием придворных слонов.

Радовали и новости с фронта. С наступлением морозов отряды гусар и казаков совершали успешные рейды на территорию шведской Финляндии — рубили сопротивлявшихся, жгли и грабили деревни, пригоняли пленных.

Скорее всего, в те дни поздней осени 1741 г. и сложился настоящий заговор, который привёл Елизавету к власти. Только составили его не министры и гвардейское командование, а «солдатство», уже насмотревшееся, как берут власть в «эпоху дворцовых переворотов». Манштейн, неизвестный автор примечаний к его запискам и тщательно собиравший спустя 20 лет сведения о послепетровской истории России немецкий учёный Антон-Фридрих Бюшинг определённо указывали, что агентам Елизаветы Лестоку и Шварцу удалось привлечь на свою сторону нескольких гренадёров Преображенского полка.[1487]

Во главе предприятия стал Юрий Грюнштейн. Разорившийся в России саксонский купец-авантюрист успел побывать в татарском плену ив 1741 г. тщетно пытался добиться у самой Анны Леопольдовны правого суда с недобросовестными компаньонами.[1488] Осенью того же года обиженный купец каким-то образом поступил в гвардейские гренадеры и нашёл общий язык с Лестоком и Шварцем. Они и стали главными организаторами заговора, не возбуждая особых подозрений; «засветился» при своих контактах с Шетарди только Лесток. В бумагах М. Г. Головкина сохранились распоряжение об установке за ним наблюдения и соответствующий доклад принцу Антону. Но ничего конкретного в этом отношении не было сделано, и связи агентов Елизаветы с гвардейской казармой остались неизвестными. Заговорщики же обладали информацией о поведении их противников. Из донесений Шетарди и опубликованных в «Архиве князя Воронцова» анонимных сообщений некоего дипломата — очевидца событий из свиты посла — следует, что «камер-юнгфера» Анны и слуга принца Антона докладывали Лестоку и Шварцу о происшествиях во дворце и даже о поступавших к их хозяевам деловых бумагах.[1489]

Елизавета и раздражённые новыми порядками гренадёры быстро нашли общий язык — недовольная казарма обрела вождя. Иных сведений о заговоре у современников нет, если не считать известия Манштейна о намерении Елизаветы обратиться к войскам с речью о своём праве на трон во время крещенского парада 1742 г., что, с точки зрения тактики совершения переворота, было по меньшей мере неразумно.[1490]

Кое-что можно извлечь из пропагандистских сочинений начала царствования Елизаветы, созданных с целью обосновать совершённый ею захват власти. Имеются в виду «краткая реляция» (якобы разосланная русским послам записка с описанием переворота, которую они должны были неофициально пересказывать со ссылкой на полученное из Петербурга частное письмо) и проповеди на ту же тему, предназначенные для формирования общественного мнения внутри страны. Тенденциозность этих заказных сочинений очевидна, но тем интереснее встретить в них «технические» подробности самого переворота, неизвестные по иным источникам.

Так, и «Реляция», и анонимное, но явно составленное неким духовным лицом «Историческое описание о восшествии на престол Елисаветы Петровны», несмотря на все усилия представить поступок цесаревны вынужденным, проговариваются, что её контакты с гренадёрами во главе с Грюнштейном начались задолго до переворота. Упоминалась и договорённость: переворот должен был произойти в период, когда караулы во дворце будут нести сами заговорщики-преображенцы.[1491] Однако задуманный переворот пришлось ускорить из-за непредвиденных обстоятельств.

В литературе отмечалось, что Анна Леопольдовна из разных источников получала предупреждения о готовившемся перевороте, но не придала им значения.[1492] После переворота Остерман и Лёвенвольде на допросах сообщили, какими сведениями располагало правительство за несколько дней до событий. Главной «уликой» Остерман назвал переданную ему ещё весной информацию Финча, которая была им доведена до сведения Кабинета министров и самой правительницы. Другими «престорогами» Остерман назвал письмо своего агента Совплана из Брюсселя (полученное 20 ноября 1741 г.) и сообщение посла А. Г. Головкина из Гааги, также переданные Анне. С письмом Совплана Остерман посылал к правительнице Р. Лёвенвольде — но та, прочитав его, заявила, что её обер-гофмаршал, наверное, сошёл с ума.[1493]

Но все эти документы, как и письмо графа Линара, были посвящены интригам Шетарди и шведского правительства и их контактам с Елизаветой. Об этом при дворе и так знали — принц Антон ещё в июне рассказывал Финчу о ночных визитах к цесаревне переодетого Шетарди и о его встречах с Лестоком. 17 октября 1741 г. Анна Леопольдовна собственноручно написала отъехавшему на время Линару: «Ожидаю Вашего возвращения с тем большим нетерпением, что мне хочется услышать суждение Ваше о некоторых вещах, которые сильно изменились наружно с Вашего отъезда. К нам сюда явился какой-то человек из Франции, предпринявший эту прогулку единственно ради того, чтобы нанести визит г-ну Шетарди, как утверждает он сам. Хорош предлог! И весьма достоверен. За всё время своего здесь пребывания он ни разу не показался при дворе, но всякий день наведывался к Щринцессе] Ели[завете], а также к Шетарди. До сих пор нам неведомо, какова была цель поездки сего визитёра. Мне дают столько советов, что я уж и не знаю, кому верить: порой было бы лутше и не знать всего, ибо половина наверняка ложь, никогда в жизни не было у меня столько друзей или именующихся ими, как с тех пор как я регентство приняла. Щастлива бы я была, коли всегда могла отличить истинных от ложных! Напишите мне, что Вы думаете о манифесте шведском. Берегите здоровье Ваше и любите меня по-прежнему, иного я и не желаю».[1494]

Именно об этих обстоятельствах и беседовала с Елизаветой правительница во время куртага в понедельник 23 ноября 1741 г. Под таинственным визитёром, вероятно, подразумевался некий Давен, прибывший в Россию просить руки Елизаветы для французского принца Луи-Франсуа де Конти, но так и не рискнувший обратиться лично к принцессе. Анна, как со слов Лестока передавал Шетарди, просила Елизавету не принимать посла, а та предлагала передать это пожелание французу через Остермана. В «Краткой реляции» дочь Петра Великого выглядит чуть ли не жертвой происков соперницы, которая, стремясь сама стать императрицей и обуреваемая неправедной «ненавистью и злобою», обвинила цесаревну: «Что это, матушка, слышала я, что ваше высочество корреспонденцию имеете с армиею неприятельскою и будто вашего высочества доктор ездит ко французскому посланнику и с ним вымышленные факции в той же силе делает». Елизавета, конечно же, с негодованием заявила, что у неё «никаких алианцов и корреспонденций» с противником нет и в помине, а если доктор Лесток зачем-то встречался с Шетарди, она о том его спросит.[1495] Беседа была неприятной для Елизаветы, но никакими сведениями о её «солдатских» связях правительница не располагала.

Может, Елизавете и удалось убедить мать императора в своей невиновности (та даже якобы послала к Остерману сказать, что цесаревна «ничего не изволит ведать»), но Лестоку грозил арест. Опыта конспирации у гренадёров не было, а Елизавету поддерживала не вся гвардия — данных о выступлениях в её пользу в рядах измайловцев и Конной гвардии у нас нет.[1496] Дела Тайной канцелярии показывают, что совершённый преображенцами переворот одобряли не все: «Честь себе заслужили тем, что пришед в ношное время во дворец и напали на сонных с её императорским величеством», — осуждал их семёновский гренадёр Алексей Павлов; его сослуживец Максим Судаков называл героев переворота «бунтовщиками и стрельцами».[1497]

В тот же день 23 ноября (как сообщает «Реляция») Елизавета послала за гренадёрами, которые заверили её в своей готовности действовать. В эти дни преображенцы не заступали на караул; утром 24-го числа один из заговорщиков, Пётр Сурин, отправился во дворец договариваться с караульными семёновцами и предупредил солдата Степана Карцева, что «в сию нощь будет во дворец государыня цесаревна», о чём сам Карцев сообщил в 1742 г. при поступлении в Лейб-компанию.[1498]

Ещё одним толчком к перевороту стало поступившее 24 ноября в гвардейские полки повеление принца Антона быть «к походу во всякой готовности»: поздней осенью гвардии предстояло отправляться из столицы на финскую границу.[1499] Этот приказ едва ли был вызван опасениями заговора: послать на фронт две тысячи гвардейцев Анне рекомендовал сам фельдмаршал П. П. Ласси, и она его доклад одобрила: «Быть по сему».[1500] Незадолго до этого и кабинет-министр М. Г. Головкин подал Анне Леопольдовне своё представление о необходимости начать активные военные действия в Финляндии (благо её болота замёрзли) и предлагал двинуть корпус на Фридрихсгам, чтобы «в тишине» подойти к крепости и взять её штурмом с незащищённой стороны.

Вечером 24 ноября 1741 г. к преображенцам отправились инициаторы предприятия во главе с Грюнштейном: солдат необходимо было подготовить к приезду главных действующих лиц. Затем Лесток через своих агентов во дворце удостоверился, что правительница ни о чём не подозревает, и встретился с французским дворянином из свиты Шетарди, получив от него (как засвидетельствовали оказавшийся в том же доме придворный ювелир И. Позье и сам посол) две тысячи рублей для раздачи солдатам. Французский дипломат отнюдь не щедро финансировал цесаревну; прусский посол Мардефельд сообщал в Берлин, что Елизавете пришлось заложить свои драгоценности.[1501] После десяти часов вечера Лесток покинул дом купца, и последующие два часа приближённые Елизаветы посвятили последним приготовлениям к перевороту. Вероятно, тогда и был составлен «памятный реестр» для ареста сторонников Анны Леопольдовны, о котором упоминает «Реляция».

Ни военные, ни гражданские столичные власти 24 ноября ни о чём не подозревали. Двор Анны Леопольдовны веселился на последнем в это царствование балу — именинах жены М. Г. Головкина. Около или сразу после полуночи Елизавета вместе с камер-юнкером М. И. Воронцовым и Лестоком прибыла на полковой двор и застала уже подготовленных к её появлению солдат. «Знаете ли, ребята, кто я? И чья дочь?» — воспроизводит её первые слова проповедь новгородского архиепископа Амвросия, произнесённая в дворцовой церкви 18 декабря 1741 г. Затем принцесса обратилась к гвардейцам за помощью: «…Моего живота ищут!»

За Елизавету выступило большинство унтер-офицеров (В. Храповицкий, Н. Скворцов, П. Щербачёв, И. Блохин, В. Вадбольский, М. Ивинский, Ф. Хлуденев, Е. Ласунский, С. Шерстов, Ф. Васков, И. Козлов, Г. Куломзин), которых по иронии судьбы отобрал в образцовую роту сам принц Антон.[1502] Опытные служаки — у большинства гвардейский стаж составлял более десяти лет — сумели быстро организовать гренадёров, арестовали единственного дежурного офицера — подпоручика Берхмана (вслед за главными «героями дня» они получили почётные звания сержантов и капралов Лейб-компании).[1503] Арестовали и гвардейцев, которым принц Антон поручил надзор за самой Елизаветой; в феврале 1742 г. лейб-компанцы П. Хахин, А. Ходолеев и А. Мошков указывали на свои заслуги во время переворота: «брали сержанта Обиручева».[1504]

После принесения присяги рота выступила в поход. По дороге к Зимнему дворцу (по Манштейну — после его занятия) от колонны отделялись отряды для ареста Лёвенвольде, Миниха, Головкина, Менгдена, Остермана и близких им лиц, в том числе генералов Стрешнёвых, директора канцелярии принца Антона П. Грамотина и преображенского майора Альбрехта.

Семёновский караул Зимнего дворца не оказал сопротивления. По данным Бюшинга и Шетарди, офицеры не спешили выказать свою преданность цесаревне и тут же были арестованы. Однако стоявшего в ту ночь на посту П. В. Чаадаева (деда знаменитого «басманного философа») Елизавета отправила с известием о перевороте в Москву, а через год сделала премьер-майором и членом суда по делу Лопухиных; так что, по всей вероятности, он не противодействовал перевороту.

Гренадеры под руководством Лестока и Воронцова отправились в дворцовые покои и арестовали ничего не подозревавших «немцев» вместе с императором. Автор примечаний на записки Манштейна и Я. П. Шаховской называли в числе участников переворота Шуваловых, Разумовских и В. Ф. Салтыкова; но в чем именно состояло их участие, не вполне понятно.[1505] Основную часть операции по захвату престола гвардейцы проделали умело и вполне самостоятельно; для Шетарди, как и для прусского посла Мардефельда, переворот стал неожиданностью.

Высшие военные командиры — генерал-фельдмаршал Ласси и подполковник гвардии принц Гессен-Гомбургский — были вызваны уже после событий (накануне вечером принц отказался примкнуть к заговорщикам).[1506] Они распорядились стянуть к дворцу части гарнизона и гвардейские полки, в то время как созванные вельможи (А. П. Бестужев-Рюмин, А. М. Черкасский, А. Б. Куракин, Н. Ф. Головин, Н. Ю. Трубецкой) приносили Елизавете поздравления и сочиняли манифест о ее вступлении на престол.

Вслед за ними к Елизавете в ее прежний дворец, где уже сидели под арестом брауншвейгское семейство и его «партизанты», потянулись прочие чиновники; в их числе Я. П. Шаховской, только что сумевший войти в доверие к М. Г. Головкину и рассчитывавший «от всяких злоключений быть безопасным». Как и год назад, вчерашний «любимец» вынужден был ночью спешить во дворец «сквозь множество лиц с учтивым молчанием продираясь, и не столько ласковых, сколько грубых слов слыша».

Одно и то же событие очевидцы видели по-разному. Сенатор Шаховской обращал внимание в основном на поведение «знатных господ» и их нынешний «вес» в придворном раскладе. Только на периферии происходившего он замечал восклицания солдат: «Здравствуй, наша матушка, императрица Елизавета Петровна!»[1507] Безвестный же польский дворянин и офицер на русской службе, также поспешивший в открытый для всех дворец, видел прежде всего победителей-гвардейцев: «Большой зал дворца был полон преображенскими гренадерами. Большая часть их были пьяны; одни, прохаживаясь, пели песни (не гимны в честь государыни, но неблагопристойные куплеты), другие, держа в руках ружья и растянувшись на полу, спали. Царские апартаменты были наполнены простым народом обоего пола… Императрица сидела в кресле, и все, кто желал, даже простые бурлаки и женщины с их детьми, подходили целовать у ней руку».[1508]

Сам Шетарди, дворецкий его посольства и автор анонимного французского донесения от 28 ноября (9 декабря) 1741 г. сообщали о ликовании на улицах, какое «никогда не было видано ни при коем случае». Английский же посол не замечал в народе никакой «общей радости». С ним был согласен и адъютант арестованного в эту ночь Миниха Христофор Манштейн, чьей карьере в России переворот положил конец: «Когда свершилась революция герцога Курляндского, все были чрезвычайно рады: на улицах раздавались одни только крики восторга; теперь же было не то: все смотрели грустными и убитыми, каждый боялся за себя или за кого-нибудь из своего семейства».[1509]

Едва ли можно объяснить эти разноречия только предвзятостью указанных сочинений: реакция на очередную «революцию» могла на самом деле быть неоднозначной и для их авторов, и для того круга, к которому они принадлежали. Но одно обстоятельство осталось памятным всем: небывалое доселе выдвижение гвардейского «солдатства». «Они и считают себя здесь господами, и, быть может, имеют для этого слишком много оснований», — передавал свои впечатления о начале нового царствования англичанин Финч.

К восьми утра «генеральное собрание» в старом дворце Елизаветы завершилось составлением новой формы титула, присяги и первого манифеста нового царствования. В нём объявлялось, что в правление младенца-императора произошли «как внешние, так и внутрь государства беспокойства и непорядки, и следовательно, немалое же разорение всему государству последовало б», а посему все верные подданные, «а особливо лейб-гвардии нашей полки, всеподданнейше и единогласно нас просили, дабы мы… отеческий наш престол всемилостивейше восприять соизволили», что было сделано по «законному праву»: как «по близости крови», так и по «единогласному прошению».[1510] Вслед за тем Елизавета приняла орден Святого Андрея Первозванного, объявила себя полковником всех четырёх гвардейских полков и показалась с балкона войскам и толпе.

В третьем часу пополудни, согласно записи в придворном журнале, пути двух принцесс окончательно разошлись. Елизавета в качестве новой императрицы переселилась во взятый ею ночным «штурмом» Зимний дворец. После состоявшегося под гром пушек молебна и официальных поздравлений должностные лица и собранные вокруг дворца полки приняли присягу. Анна Леопольдовна с мужем и сыном остались ждать решения своей участи, а их сторонники к вечеру «переехали» в казематы Петропавловской крепости.

В течение 25–27 ноября 1741 г. приказы по полкам гвардии обещали солдатам «материнскую милость» и покровительство Елизаветы, вновь дозволяли приходить во дворец именинникам и обращаться с просьбами о крещении детей, — но и напоминали о непременном принесении присяги и явке с поздравлениями к «ручке её императорского величества». Дойти до «ручки» удалось не всем: 26 ноября началась раздача вина по ротам, и последующие приказы требовали от командиров «унимать» загулявших гвардейцев, которые «по улицам пьяные шатаютца».[1511] Гулять было на что: полки получили жалованье «не в зачёт» (72 178 рублей), вновь стали раздаваться «крестинные» (8 517 рублей) и «именинные» (25 551 рубль) деньги.[1512]

На милости рассчитывали и другие. На императрицу обрушился вал челобитных: только в 1742 г. их поступило более двух тысяч.[1513] Просили о выдаче жалованья, о пересмотре судебных решений и прежде всего о наградах и чинах. Возник даже новый литературный жанр: к Елизавете со всех сторон направлялись письменные поздравления со «счастливым восшествием» на престол, составившие увесистый том.[1514]

Однако щедрых денежных пожалований после переворота было немного, если не считать подарков доверенным фрейлинам и «чрезвычайных дач» А. П. Бестужеву-Рюмину, принцу Л. Гессен-Гомбургскому, барону И. А. Черкасову и Лестоку.[1515] Зато в 1742–1744 гг. прокатилась очередная волна раздач недвижимости. По уже сложившейся традиции имения и дома Миниха, Остермана, Лёвенвольде, Головкина, Менгденов частью попали в состав дворцовых земель, частью достались новым владельцам, в числе коих были и возвратившиеся из ссылки В. В. Долгоруков, дети А. П. Волынского, родственники его «конфидентов», А. М. Девиер, и лица из окружения новой императрицы — её фавориты А. Г. Разумовский и А. Я. Шубин, В. Ф. Салтыков, М. И. Воронцов, А. П. Бестужев-Рюмин, духовник Елизаветы Ф. Дубянский, секретарь И. А. Черкасов, камергер Н. Корф, генерал Д. Кейт, будущий фельдмаршал С. Ф. Апраксин.[1516]

Среди награждённых за «известные её императорскому величеству заслуги» были и гвардейские офицеры: капитаны Преображенского полка A. Аргамаков и И. Мячков, капитан Измайловского полка В. Нащокин; однако трудно сказать, связаны ли эти заслуги с их участием в перевороте, так как в самой «акции» 25 ноября они не действовали. Только в 1742 г. было роздано 48 879 душ, из которых главные герои — лейб-компанцы — получили 8 773 души, а их предводители (девять человек во главе с Ю. Грюнштейном) — 5 518 душ; таким образом, гвардейцам досталось более четверти всех пожалований. Всего же в 1742–1744 гг. в раздачу пошла, по нашим подсчётам, 77 701 душа (сюда включены и вотчины, возвращённые B. В. Долгорукову, родственникам Д. М. Голицына, детям А. П. Волынского и его попавшим в опалу единомышленникам).[1517] Если принимать во внимание оценку В. И. Семевского о раздаче при Елизавете 200 тысяч крестьян,[1518] то указанное соотношение демонстрирует, что дворцовые перевороты становились всё более «дорогими» предприятиями и сопровождались возрастанием аппетитов их участников и новыми переделами собственности.

Официальные документы и донесения послов позволяют говорить о сложившемся при новой императрице «Совете одиннадцати», куда вошли и деятели прежних правительств — И. Ю и Н. Ю. Трубецкие, А. М. Черкасский, А. И. Ушаков, опытные придворные Н. Ф. Головин, А. Б. Куракин, А. Л. Нарышкин, и выдвиженцы — только что возвращённый из ссылки А. П. Бестужев-Рюмин, старый петровский генерал Г. П. Чернышёв, фельдмаршал П. П. Ласси и генерал В. Я. Левашов.[1519] Это была временная комбинация: из круга вельмож выдвигались новые лидеры, прежде всего Бестужев-Рюмин. Ему был возвращён чин действительного тайного советника; в декабре он был назначен сенатором и вице-канцлером, а в марте 1742 г. — заведующим почтой империи. Лесток занял пост лейб-медика с чином действительного тайного советника. Вслед за ними получили свои первые должности камергеров двора братья П. И и А. И. Шуваловы и М. И. Воронцов, которым принадлежало будущее елизаветинского царствования.

Новому совету Елизавета поручила «иметь рассуждение как о Сенате, так и о Кабинете, и какому впредь правительству быть». Никаких проектов нового государственного устройства не требовалось. Воля императрицы была ясно выражена в «словесном указе 2 декабря 1741 г.: государство должно быть «возобновлено на том же фундаменте, как оное было при жизни» Петра I. В итоге вельможи (в их числе два члена Кабинета) осудили деятельность Верховного тайного совета и Кабинета министров, поскольку в этих учреждениях всем заправляли по своему желанию несколько лиц и помимо Сената утверждались важнейшие решения, законы «и протчее к вечности надлежащее». Присутствовавшие осмелились только просить «учинить обстоятельную сенатскую должность», то есть создать закон, определявший полномочия Сената.[1520]

Однако последовавший 12 декабря указ о восстановлении Сената эту просьбу не учёл. Зато вместо упразднённого Кабинета министров восстанавливался Кабинет её императорского величества — личная канцелярия монарха во главе со старым слугой Петра I бароном И. А. Черкасовым.

Расправа над поверженными соперниками состоялась в традиционных формах: опала «министров» сопровождалась устранением их «конфидентов». В их числе были арестованы офицеры Семёновского и Преображенского полков (майоры И. Альбрехт, Н. Стрешнёв, Н. Соковнин, В. Чичерин); другие, как капитаны И. А и Ф. А. Остерманы, М. Аргамаков, И. Путятин, переведены в армию или отправлены в отставку. Их сослуживцы майоры П. Воейков, Ф. Полонский, Д. Чернцов, П. Черкасский уже 29 ноября получили приказы опечатать и описать имущество отца и сына Минихов, Головкина и Остермана, а их наиболее ценные «пожитки» перевезти во дворец. В тот же день В. Ф. Салтыкову были вручены одна за другой три инструкции, последняя и «секретнейшая» из которых предписывала не выпускать (как было публично обещано) брауншвейгское семейство за границу и держать под строжайшим караулом в Риге до получения дальнейших указаний.[1521]

1 декабря 1741 г. была образована комиссия по «описи пожитков и деревень» арестованных деятелей, а через два дня их движимое и недвижимое имущество конфисковано. 12 декабря по делу арестованных «партизантов» бывшей правительницы создали следственную комиссию во главе с А. И. Ушаковым и Н. Ю. Трубецким; в её состав вошли также А. Б. Куракин, В. Я. Левашов, А. Л. Нарышкин и ряд других чиновников. Но еще 26 ноября Елизавета отдала первые распоряжения С. Ф. Апраксину о допросах Остермана и Головкина по наиболее интересовавшему её вопросу о «проекте наследства».[1522] Подчинённые арестованных (И. О. Брылкин, канцелярист И. Дронов) тут же доложили обо всех подготовленных по делу документах, и следователи располагали точной информацией о роли каждого из опальных вельмож в этом предприятии.

Головкин и Остерман признали свою вину, в чём Елизавета могла лично убедиться, присутствуя на допросах. Её интересовали и поступавшие Анне Леопольдовне предостережения о заговоре, и организация слежки за «домом цесаревны». Прочие обвинения (в подкупе со стороны иноземцев, «скрытии» завещания Екатерины I, предпочтении иноземцев при назначениях и т. д.) носили риторический характер; как и год назад, результат следствия был предрешён. Финч писал, что «следственная комиссия собирается для своих заседаний в самом дворце императрицы. Её величество всегда сидит в покое рядом, откуда она всё может слышать, сама никому не показываясь, для того, чтоб (по её собственным словам) помешать протекции или несправедливости». «Там поставили перегородку или ширмы, откуда, не будучи видимою, сама она может всё видеть, всё слышать и даже передавать тайно секретарю приказания, которых немедленно потребовали бы обстоятельства допроса», — передавал в Париж Шетарди. Впрочем, в состав комиссии под началом генерал-прокурора Н. Ю. Трубецкого входили сановники, уже не раз участвовавшие в подобных процедурах: начальник Тайной канцелярии Ушаков, обер-шталмейстер А. Б. Куракин, тайный советник А. Л. Нарышкин.

Указ Сенату 13 января предписал судить преступников, при этом в реестр судей были включены выдвиженцы «незаконного правления» П. С. Салтыков, В. Ф. Наумов, П. П. Воейков, Я. П. Шаховской. Уже через три дня был вынесен приговор: Миних осуждён к четвертованию; Остерман, Головкин, Лёвенвольде, Менгден, Тимирязев — к «обычной» смертной казни.

Утром 18 января 1742 г. на эшафоте осуждённые выслушали манифест о своих «винах», заключавшихся в поддержке «незаконного» правления Бирона и Анны Леопольдовны, «искоренении знатнейших фамилий» в годы правления Анны Иоанновны, растрате казённых средств и «возведении» на должности чужеземцев. В момент, когда Остерман уже положил голову на плаху, все получили высочайшее помилование и отправились в сибирскую ссылку: Лёвенвольде — в Соликамск, Головкин — в Германг, Остерман — в Берёзов, на место преданного им много лет назад Меншикова; Миних — в спроектированную им для Бирона тюрьму в Пелыме. Остальные — сенатор В. И. Стрешнёв, генерал М. С. Хрущов, майор-семёновец В. Чичерин, секретарь принца П. Грамотин — отделались переводом в армию или удалением со службы и ссылкой в свои имения.

Анна Леопольдовна вынуждена была подписать за себя и своих детей присягу Елизавете. Вместо отправления в «заграничное отечество» свергнутый император с семейством почти год томился в Риге, с 1742 по 1744 г. — в Динамюнде (нынешний Даугавпилс) и бывшем меншиковском Раненбурге под Рязанью, с 1744 по 1756 г. — в Холмогорах. Оттуда «принца Иоанна» перевели, уже без родителей, в Шлиссельбургскую тюрьму, где он и был убит охраной в 1764 г. во время попытки поручика Мировича освободить узника.

15 февраля в Сенате Н. Ю. Трубецкой объявил следствие законченным; при этом частные бумаги и письма подследственных было приказано сжечь; очевидно, такой была общая судьба части архивов государственных преступников, не представлявшей интереса для следствия.[1523] Имущество осуждённых — имения, дома, загородные дачи — было быстро поделено, при этом дома Остермана в Москве и Петербурге «по наследству» перешли к новому вице-канцлеру и главе Иностранной коллегии А. П. Бестужеву-Рюмину.[1524] Комиссия описала и «пожитки»: их нестеснительно выгребали из домов арестованных и свозили прямо в Зимний дворец.[1525]

Но поиски движимых ценностей встретили препятствие: Остерман признался следователям, что в октябре 1741 г., за месяц до переворота, перевёл через своих доверенных агентов, английских купцов Шифнера и Вульфа, крупные суммы в Англию и Голландию и разместил их у «банкера» Пельса: во-первых, чтобы его дети могли «ездить по чужим государствам для наук»; во-вторых, для перевода денег обратно, «когда вексель низок», то есть получения выгоды от разницы курсов валют.[1526] Фирма Шифнера и Вульфа была солидным торговым предприятием и давним агентом русского правительства на западноевропейском рынке, а банкирская контора «Пельс и сыновья» — их поручителями и компаньонами по операциям с продажей русских казённых товаров.[1527] Коммерсанты сообщили властям необходимую информацию из своих книг, благодаря которой можно представить себе обороты пользовавшихся их услугами вельмож: самого Остермана, фельдмаршала Миниха и кабинет-министра М. Г. Головкина.

Оказалось, что вице-канцлер с 1732 г. переводил свои деньги за границу — очевидно, и в расчёте на проценты, и с целью обезопасить свои средства от придворных «конъектур». Происхождение некоторых переводов не поддаётся объяснению (например, пять тысяч рублей от Я. Евреинова или 5 400 рублей «от тайного советника фон Крам»), но в основном это были законные доходы от лифляндских и прочих вотчин. В среднем за год на счёт Остермана поступало около сотни тысяч рублей. Владелец снимал со счёта деньги на закупку вещей (вин и другой «провизии», тканей, посуды, драгоценностей, географических карт и прочего); небольшие суммы шли его родственникам (свояку князю И. А. Щербатову) и другим лицам. В итоге в некоторые годы приход равнялся расходу, как в 1741 г.

К Пельсу поступил и последний вклад Остермана в размере 117 660 гульденов. Кроме того, сбережения министра находились у английского банкира Джона Бейкера («в английских зюдзейских аннуитетах» на сумму 11 180 фунтов стерлингов); но и они в 1741 г. были переведены в банк Пельса под 3 % годовых. Эти деньги теперь «никому не принадлежат, кроме как моему (Елизаветы Петровны. — И.К.) двору», заявил русский посол в Голландии А. Г. Головкин. Однако банкиры не понимали логики превращения частных денег в казённые минуя законных наследников, и на случай возможных претензий вкладчика учтиво требовали правительственных гарантий, формального согласия наследников и заверенную копию завещания владельца счёта.

Ничего этого российские власти представить в голландский суд не смогли. Давно закрылась комиссия «описи пожитков и деревень» арестованных, а сам Остерман окончил свои дни в сибирской ссылке. Императрица приказывала Головкину: вернуть деньги, «не взирая ни на какие тех купцов отговорки и судебные коварства».[1528] Но, несмотря на всё могущество империи, логика патриархально-самодержавной простоты в отношении имущества подданных не работала в ином правовом поле. Более того, российский двор продолжал пользоваться услугами Пельса: через его контору шли расчёты русских дипломатический миссий, он же переводил в Россию «субсидные деньги» по договору 1747 г. с Англией. На требования банкира предоставить «прокурации» установленных наследников и заверенную копию завещания послу нечего было ответить, а затем тяжбу отодвинули на второй план другие события.

Дело об «остермановых деньгах» завершилось только в 1755 г., когда его младшего сына, секунд-майора Московского полка Ивана Остермана, отпустили за отцовским наследством — чтобы затем «взять» вместе с деньгами. Но тот — по тайному совету самого посла А. Г. Головкина (брата кабинет-министра регентши, умершего в сибирской ссылке) — договорился с банкиром «не трогать капитала».[1529]

Осуждение и шельмование деятелей свергнутого правительства сопровождалось традиционной раздачей милостей: была объявлена очередная амнистия (без снисхождения к осуждённым «по первым двум пунктам»), «сложены» штрафы по 10 копеек с подушной подати на 1742 и 1743 гг. и «казённые доимки» за 1719–1730 гг.; наконец, ликвидирована и сама Доимочная комиссия.[1530] Тайная канцелярия получила распоряжение «наказаний не чинить» тем, кто обвинялся в оскорблении брауншвейгской фамилии, и ложно объявившим «слово и дело» духовным лицам, коих надлежало передавать в Синод. На несколько дней, судя по протоколам, сыскное ведомство замерло, прекратились допросы и пытки; но уже в декабре оно продолжило обычную работу в прежнем составе и с прежним жалованьем.

Как уже было отмечено в литературе, воцарение Елизаветы сопровождалось широкой пропагандистской кампанией. Новый манифест от 28 ноября 1741 г., в отличие от первого, объяснял переворот не только «прошением» подданных, но и ссылкой на завещание Екатерины I, по которому право на корону принадлежит потомству Петра I — его внуку Петру II и дочерям Анне и Елизавете. Остерман же своими «происками» возвёл на престол Анна Иоанновну и заставил её подписать «определение о наследнике», в результате чего на престоле оказался «принца Антона Ульриха Брауншвейг-Люнебургского от светлейшей принцессы Мекленбургской Анны рождённый сын (никакой уже ко всероссийскому престолу принадлежащей претензии, линии и права не имеющий)». А его родители при поддержке того же Остермана, Миниха и М. Г. Головкина нарушили присягу и «насильством взяли» правление империей в свои руки, от чего «не токмо немалые в нашей империи непорядки и верным нашим подданным крайние утеснения и обиды уже явно последовать началися». Угнетённые подданные обратились к Елизавете, и она «восприяла» принадлежавший ей престол в ночь на 25 ноября 1741 г. Этот документ, как и сочинения министров Анны Леопольдовны по поводу свержения и наказания Бирона, несколько неуклюж; неслучайно над противоречиями в манифестах 26 и 28 ноября потешалась в «предосудительных пассажах» зарубежная пресса.[1531]

Свергнуть «незаконного» (а на самом деле вступившего на престол на основании петровского указа 1722 г.) императора было нетрудно — сложнее было искоренить память о нём. Власти и раньше уничтожали отдельные документы (к примеру, в 1727 г. манифест по делу царевича Алексея); теперь же правительство Елизаветы решило устранить всю информацию о предшественнике, «вычеркнуть» его царствование из истории. С 1741 г. изымались из обращения монеты с его изображением, в 1742 г. сжигались печатные листы с присягой, а с 1743 г. началось систематическое изъятие прочих официальных документов с упоминанием свергнутого императора и правительницы — манифестов, указов, церковных книг, паспортов, жалованных грамот и т. п.[1532]

Поскольку уничтожить годовую документацию всех государственных учреждений не представлялось возможным, то комплексы дел передавались на особое хранение в Сенат и Тайную канцелярию; ссылки на них давались без упоминания имён. Вступив на престол, наследник Елизаветы Пётр III повелел после снятия необходимых копий уничтожить все дела «с известным титулом», и только очередной переворот не дал исполнить это распоряжение.[1533]

Масштабный эксперимент по «умолчанию» дополнялся пропагандистскими акциями. В церковных проповедях евангельские образы и риторические обороты убеждали паству в законности власти Елизаветы как преемницы дел отца и защитницы веры от иноземцев. К этому жанру примыкали публицистические произведения, призванные оправдать произведённый переворот: уже упомянутые «Реляция» и «Историческое описание о восшествии на престол Елисаветы Петровны» или «Разговоры между двух российских солдат, случившихся на галерном флоте в кампании 1743 года».

В проповеди на день рождения Елизаветы 18 декабря 1741 г. владыка Амвросий (тот самый, который благословлял брак Анны Леопольдовны, а затем предлагал ей стать императрицей) оправдывал действия дочери Петра I в борьбе с врагами России. В образе последних представали Миних, Остерман и другие «эмиссарии диавольские», которые «тысячи людей благочестивых, верных, добросовестных, невинных, Бога и государство весьма любящих втайную похищали, в смрадных узилищах и темницах заключали, пытали, мучали, кровь невинную потоками проливали». Они же назначали на руководящие должности иноземцев, а неправедно нажитые деньги «вон из России за море высылали и тамо иные в банки, иные на проценты многие миллионы полагали».[1534] Антона-Ульриха и Анну Леопольдовну владыка теперь называл «сидящими в гнезде орла российского нощными совами и нетопырями, мыслящими злое государству».

Усердие сочинителей приводило к тому, что свержение императора представлялось как «благополучнейшая виктория» над «внутренним неприятелем»; при этом иногда авторы доходили до кощунства. Так, согласно «Историческому описанию», Бог «влия благодать свою в немощного и неимущего дома и родителей и мало ведомого, в чине солдатском служащего Георгия Фёдорова сына Гринштейна» и его приятелей и вдохновил их на подвиг во имя «многострадальной» Елизаветы. Ночной же захват власти выглядел священной миссией, которую взяла на себя гвардейская «блаженная и Богом избранная и союзом любви связуемая компания, светом разума просвещённая». Во главе с Елизаветой, «по вооружении силой крестною и исшествии из казармы сия блаженная компания… утвердиша слово: намерения не отменить и действо исполнить», после чего заговорщики «поспешением силы крестныя без всякого сопротивления вшед в чертоги царские, принцессу Анну и чад и супруга повелением великия государыни Елисавет Петровны взяша и отвезены бысть в дом ея величества и лишися власти и санов».[1535]

В «Похвальном слове» на день восшествия Елизаветы на престол Ломоносов в 1749 г. представлял слушателям: «Чудное и прекрасное видение в уме моём изображается… что предходит с крестом девица, последуют вооружённые воины. Она отеческим духом и верою к Богу воспаляется, они ревностию к ней пылают…»[1536]

Захват власти не только не скрывался, но открыто, в публичных заявлениях, изображался как героическое деяние; продолжался, по выражению американского историка Ричарда Уортмана, «петровский миф о монархе, ради пользы государства прибегающем в своем правлении к беспощадному насилию».[1537] «Дворская буря» повлияла на творчество ведущего драматурга эпохи Александра Сумарокова, по совместительству генерал-адъютанта фаворита Елизаветы Алексея Разумовского и начальника канцелярии Лейб-компании. Его «Гамлет», в отличие от подлинника, изображал близкий к российскому вариант событий: народное восстание, подготовленное друзьями принца «силою присяг», в ходе которого герой захватывает дворец, убивает Клавдия и арестует главного злодея Полония.[1538]

Когда в Германии стали появляться в продаже биографии Миниха, Остермана и Бирона, А. П. Бестужев-Рюмин в 1743 г. предписал русским послам в европейских странах добиваться запрещения торговли подобными изданиями и «уведать» имена их авторов. Попавшие в Россию экземпляры «пашквилей» должны были быть конфискованы и сожжены.[1539]

Так же действовал и посол в Голландии А. Г. Головкин, который пытался опровергать «мерзкие пассажи» амстердамских газет о судьбе «бывшего царя» и якобы имевших место в провинции «факциях» против новой власти. Но затем он стал убеждать петербургское начальство, что с «грубыми лживостями» можно бороться цивилизованно — путём денежных «дач» и постоянных «пенсионов» представителям свободной прессы. Посол узнал и расценки за услуги «главнейшим газетчикам: двум амстердамским, утрехтскому, гарлемскому, лейденскому, галанскому — всякому по 200 рублей; другим же, а имянно францускому, ротердамскому, делфскому, гронинскому, гахскому, алфенскому, такожде и двум ауторам меркуриев всякому по сту рублей и свои ведомости заблаговременно».[1540]

Новый подход оказался более эффективным: голландский журналист Жан Руссе де Мисси первым проникся «отличным к нам благоволением», за что удостоился не только пенсиона, но и чина коллежского советника. Российское правительство стало ежегодно выделять по 500 червонных для голландской прессы, и вместо грубостей о «parvenue au trone» там стали появляться сочинения о полном благополучии в России «под славным государствованием Елизаветы Первой».[1541]

Пропагандистские усилия новой власти и их «православно-патриотическую» направленность можно считать особенностью произошедшего переворота. Прошлые «революции» не имели такого идеологического обеспечения. Однако внутри страны пропагандистская активность представляла неудобство: сама власть с высоты престола и церковных амвонов внушала подданным, что выступление против её верховных носителей может быть почётным и богоугодным делом. Такое понимание нашло отражение и в литературе: в исторических драмах Сумарокова «зверовидным» тиранам противопоставлялись благородные принцы, убеждённые:

«Брегися, государь, нечаянных измен», — предупреждают бояре Кия, свергшего с престола князя Завлоха, в сумароковском «Хореве»; в его же «Семире» «правитель российского престола» Олег устраняет киевского князя и отца героини.

По-видимому, этот урок был усвоен: в дальнейшем таких широких кампаний по оправданию совершившихся переворотов уже не будет. К тому же «антинемецкая» риторика пропагандистских документов способствовала начавшимся в столице выступлениям против офицеров-иностранцев, которым солдаты кричали: «Указ есть, чтоб всех иноземцев перебить!»[1543] Подобные инциденты получили резонанс за границей: русскому послу в Англии выражали озабоченность по этому поводу члены кабинета, и сам король осведомлялся о якобы имевшем место народном волнении в Москве.[1544] Можно полагать, что такие слухи являлись дополнительным фактором для восприятия переворота как исключительно патриотического движения.

Насколько взятые на вооружение Елизаветой лозунги соответствовали действительности? Совпадал ли специфический патриотизм гвардейской казармы с настроением улицы? Да и сама «улица» была весьма специфической: Петербург являлся не торгово-промышленным, а военно-служилым городом, где армейские и гвардейские солдаты и офицеры вместе с членами семей составляли более трети населения, тогда как посадские ремесленники и торговцы — только 7 %.[1545] Поэтому «слышимые» в источниках одобрения и радость по поводу переворота высказывались именно в этой, тесно связанной с двором и службой среде.

Тезис о свержении в 1741 г. «партии немцев» появился в научной литературе ещё в середине XIX в., и с тех пор оценка переворота как выступления против «немецкой клики» прочно утвердилась в историографии.[1546] Однако патриотические настроения гвардейцев нисколько не мешали им выражать свои симпатии Шетарди, послу далеко не дружественной державы; он, в свою очередь, целовался с «янычарами» и поил их шампанским.

Среди потока прошений к новой императрице можно встретить челобитные тех, кто называл себя сторонниками опальной принцессы. Но при проверке порой оказывалось, что пострадавшие, как аудитор инженерного корпуса Прохор Муравьёв и его друзья, действительно попали при Бироне в Тайную канцелярию, но… в качестве сочувствующих вовсе не Елизавете, а Анне Леопольдовне.[1547] Один из «героев» восстановления самодержавия 25 февраля 1730 г. С. Шемякин жаловался на «невинной арест» при Анне Иоанновне, хотя угодил под следствие за служебные злоупотребления.[1548]

Имеющиеся в литературе сведения позволяют полагать, что к 40-м гг. XVIII в. в этой служилой среде на «фоне» правления Бирона и «брауншвейгской» династии петровская эпоха стала восприниматься как время славы и благополучия. На это указывает идеализация Петра в появившихся в те годы своеобразных «преданиях», где он представал царём-солдатом и героем сюжета о воре, который не смел посягнуть на царскую казну.[1549] Об этом же свидетельствуют и интересы столичных читателей. По данным «Учётной книги» изданий Синодальной типографии 1739–1741 гг., в это время особой популярностью пользовалась литература о Петре I и его семействе. Читающая публика покупала «Проповедь в день годишного поминовения» императора, «Похвальное слово» ему и другие произведения, связанные с его «домом» и именем: «Описание о браке» Анны Петровны, «Слово на погребение» Екатерины I.[1550]

Но иные современники вроде бы и не замечали «немецкого» господства. Упоминавшийся выше подштурман И. М. Грязнов столь же спокойно, как и в случае с Бироном, отмечал в дневнике: «Ноября 25 соизволила всеросиской престол принять государыня-императрица, а прежнея правительница с мужем и сыном своим отлучены и свезены с честию в незнаемое место». «Пиита» В. К. Тредиаковский в оде на коронование Елизаветы изображал всеобщее желание видеть цесаревну на «наследном троне» и перечислял подстерегавшие её опасности:

но не упоминал о «немецком засилье».

В делах Тайной канцелярии отыскалось одно из редких свидетельств «снизу». В 1751 г. крестьяне подпоручика Алексея Жукова разговорились о брате своего хозяина поручике Семёновского полка Андрее Жукове: «…Смел он очень; вот как-де когда всемилостивейшая государыня ссаживала Антония, то-де никто ево не смел взять; а как-де всемилостивейшая государыня соизволила братца ево послать, то-де он, пришед, взял ево, Антония, за волосы и ударил об пол». Поручик предстаёт в этой байке почти былинным героем, но собеседники не воспринимают его поступок как борьбу с «немцами».[1552]

При поисках источников о событиях 1740–1741 гг. мы обнаружили в отделе исторической книги Государственной публичной исторической библиотеки дневник неизвестного московского чиновника, написанный на полях и между строк печатного «Санкт-Петербургского календаря на лето 1741 г.».[1553] Его автор заносил туда текущие новости и происшествия: «гуляния», официальные приёмы, свадьбы, цены на рынке.

Интересующих нас проблем касается единственная запись под 29 ноября: «Прибыл капитан гвардии Семёновского полку Пётр Васильев сын Чадаев с объявлением о восшествии на престол всероссийский е. и. в. всемилостивейшей нашей императрицы Елисаветы Петровны». Событие отмечено не только принесением присяги, но и особой торжественностью: «И от того числа вседневно звон в соборе и у всех церквей целую неделю был, а нощию везде иллуминация. В приказех и в рядех в ту неделю не сидели». Дальше жизнь входит в привычную колею, и автора волнуют прежде всего непредвиденные расходы: на подарок вестнику-капитану (тысяча рублей), на бал в ратуше, на сборы «в поднос» самой императрице (3 500 рублей). Похоже, столичные события воспринимались обывателями без особых эмоций и уж во всяком случае не расценивались как избавление от засилья иноземцев.

Официальным курсом нового царствования стало возвращение к заветам Петра I. Этот курс продолжался до конца 1740-х гг., однако простая реставрация петровских порядков и учреждений не соответствовала стоявшим перед страной задачам.[1554] А «петровская» риторика власти в ряде случаев оборачивалась продолжением официально осуждаемой практики «незаконного правления». Вслед за Анной Леопольдовной Елизавета повысила значение придворных чинов: камер-юнкер приравнивался уже к армейскому бригадиру; новые фельдмаршалы, вроде А. Г. Разумовского или С. Ф. Апраксина, едва ли могли соперничать даже с Минихом. Зато имели место конъюнктурные искажения действительных петровских предначертаний. Так, в 1743 г. Елизавета утвердила доклад о прекращении экспедиции Беринга, от которой Сенат «ни малого плода быть не признавает».[1555]

В сфере социальной политики правительство Елизаветы продолжало наметившийся ранее курс на укрепление «регулярного» государства. По-видимому, переворот 1741 г. породил надежды на облегчение положения крепостных. Во всяком случае, крестьяне нескольких деревень, недавно пожалованных стороннику Анны Леопольдовны кабинет-секретарю Яковлеву, просили о передаче их обратно в дворцовое ведение. Указ от 2 июля 1742 г. упоминал, что беглые помещичьи люди «немалым собранием» подали прошение императрице о разрешении им записываться в армию, и категорически запретил такой уход; самих жалобщиков отправили в ссылку на сибирские заводы.[1556] В мае того же года разрешённая ранее подача императрице челобитных была категорически воспрещена. При принесении присяги Елизавете крепостные были фактически исключены из числа подданных — за них присягали их владельцы.

Первоначальные послабления сменились в 1742 г. распоряжениями о взыскании недоимок. 30 декабря 1745 г. подушная подать была увеличена на 10 копеек для крепостных и на 15 копеек для государственных крестьян. Проведение новой ревизии ставило задачу сделать невозможным само существование «вольных разночинцев» — их всех надлежало непременно записать в подушный оклад, армию, на мануфактуры.[1557] Резко усилились при Елизавете гонения на «безуказных» предпринимателей.[1558] Их положение не облегчило возрождение в 1743 г. магистратов и цехового устройства: эти органы находились в полном подчинении администрации, которая могла сажать бурмистров под караул. Вопреки распространённому мнению, Елизавета не отменяла смертную казнь; можно говорить только о приостановке исполнения смертных приговоров.[1559]

Правительственная политика и усиление помещичьего гнёта вызвали ответную реакцию: продолжались действия разбойных «партий» и бегство на окраины и за границы; беглые селились во владениях польских вельмож, а на южном берегу Каспийского моря строили флот шаху Надиру. С конца 40-х гг. XVIII в. резко увеличилось количество челобитных, в которых крестьяне отстаивали свои права, ссылаясь на петровские указы о наказаниях за злоупотребления «в народных сборах»,[1560] как бы напоминая власти о нарушении тех самых законов, которые она обещала восстановить.

Официально демонстрировавшаяся приверженность православию имела оборотную сторону — ограничение веротерпимостии. Указы 1741–1742 гг. предписывали обратить строившиеся лютеранские кирки в православные храмы и запрещали армянское богослужение. Дважды — в 1742 и 1744 гг. — объявлялось о высылке из империи всех евреев, не принявших крещение.[1561] С 1742 г. Сенат повелел прекратить разрешённую ранее запись в раскол; возобновилась практика взимания денег с «бородачей» и ношения шутовских кафтанов с красным воротником-козырем для раскольников (именоваться «староверами» им было запрещено). В ответ на репрессии в стране вновь начались самосожжения.[1562] При этом набожная императрица не собиралась отменять законы своего отца в отношении Церкви и оставила без последствий доклад новгородского архиепископа Амвросия с просьбой о восстановления патриаршества.[1563]

Усилился контроль за повседневной жизнью подданных; им занимались образованные в 1744 г. при епархиальных архиереях духовные консистории, ведавшие борьбой с ересями и расколом, а также судом над духовными лицами и мирянами. Указы Синода начала 1740-х гг. запрещали устраивать кабаки близ церквей и монастырей, предписывали не вести в храмах бесед о «светских делах» и даже на торжественных молебнах не выражать громко верноподданнические чувства. Распоряжения светской власти определяли поведение на улице: чтобы «на лошадях скоро ездить и браниться не дерзали». В 1743 г. власти попытались ввести цензуру: для книг с «богословскими терминами» — в Синоде, для остальных — в Сенате. Появились указы о запрещении «писать и печатать как о множестве миров, так и о всём другом, вере святой противном и с честными нравами несогласном».[1564]

Новая власть перенимала из петровского «наследства» не динамику и новаторство, а крепостничество и стремление к всеобщей регламентации. В этом смысле переворот 1741 г. не столько «открывал» возможности изменения сложившейся системы, сколько консервировал официально канонизированное «наследство», прикрываясь патриотической риторикой.

Выше уже говорилось, что назначения «незаконного правления» не свидетельствуют о каком-то предпочтении иноземцев. Елизавета 31 декабря 1741 г. попробовала было пересмотреть чинопроизводства и награждения предыдущего царствования, но уже через несколько дней сочла более благоразумным утвердить сделанные пожалования.[1565] Нельзя говорить и о массовом уходе иноземцев с русской службы: в 1742 г. подали в отставку три генерал-майора (Г. фон Вейсбах, А. фон Тетау, X. Вилдеман), двое из которых были связаны родством и службой с Минихом;[1566] позднее покинули Россию генералы В. Левендаль, Д. Кейт и бывший адъютант Миниха Х.-Г. Манштейн. Фельдмаршал В. В. Долгоруков в феврале 1742 г. просил Елизавету заполнить полковничьи вакансии русскими, в то же время П. П. Ласси успешно представлял к повышению иноземцев.[1567]

«Список генералитета и штаб-офицеров» 1748 г. показывает, что на российской службе «немцами» являлись два из пяти генерал-аншефов, четверо из девяти генерал-лейтенантов, 11 из 31 генерал-майора; в среднем звене — 12 из 24 драгунских и 20 из 25 пехотных полковников. Именно при Елизавете генерал-аншефами стали Иоганн фон Люберас и родственник Бирона Лудольф фон Бисмарк; генерал-лейтенантами — Ю. Ливен, В. Фермор, П. Голштейн-Бек, А. де Бриньи, А. Девиц.[1568] Остались на службе и другие немцы: брат фельдмаршала Х.-В. Миних, принц Л. Гессен-Гомбургский, дипломаты И.-А. Корф и Г.-К. Кейзерлинг.

«Внутренние сопостаты» Остерман и Головкин не брали «подарков» от иностранцев.[1569] «Иноземное» правительство отнюдь не стремилось продавать национальные интересы страны: вопреки мнению Коммерц-коллегии и настояниям английских купцов, Кабинет отказался снизить пошлины на транзитные английские товары в Иран.[1570] Именно Елизавета и её окружение пошли на контакты с Шетарди и Нолькеном, содержание которых, будь оно открыто, вполне могло бы послужить основанием для сурового приговора. Несмотря на то, что переворот произошёл без какого-либо участия французского посла, тот на некоторое время стал важной фигурой при дворе Елизаветы. Именно во время её правления характерной чертой российской политики стали соперничество «больших придворных партий» во главе с иностранными дипломатами и выплата последними «пенсий» своим российским «друзьям».[1571]

Шетарди и Мардефельд не жалели сил, чтобы знать, что «в сердце царицыном делается», и свалить противника — А. П. Бестужева-Рюмина. Для этой цели предназначались «пенсионы» придворным дамам, А. Лестоку и М. И. Воронцову, которые обозначались в донесениях дипломатов как «смелой приятель» и «важной приятель»; к этой же группировке примыкали Н. Ю. Трубецкой, А. И. Румянцев и А. Д. Голицын. Король Пруссии выделил Воронцову «подарок» в 50 тысяч рублей, ежегодный «пенсион» и осенью 1745 г. даже лично инструктировал российского вице-канцлера в Берлине. Прусский посол в Петербурге докладывал, что Лесток «настолько ревностный слуга Вашего величества, будто он находится на Вашей службе».[1572]

Канцлер, которого, в свою очередь, финансировали дипломаты Австрии и Англии, уже в начале 1742 г. организовал перлюстрацию дипломатической почты аккредитованных в Петербурге послов, создав для этого целый штат, включавший резчика печатей, копиистов, переводчика. Главным специалистом «чёрного кабинета» стал академик-математик Христиан Гольдбах: именно его усилиями были дешифрованы депеши Шетарди, и в 1744 г. миссия маркиза завершилась провалом.[1573]

Бестужев запугивал императрицу: «Лестока опасаться надобно, чтоб он из своей партии другого Миниха не сделал, ибо теперь явствует, что князь Трубецкой достойным к тому уже признан». В качестве примера канцлер приводил поведение недавней правительницы: та не слушала предостерегающих советов и потеряла власть. В итоге в 1748 г. Лесток был арестован и сослан в Устюг; но ни Воронцова, ни Трубецкого Елизавета не тронула — она умела лавировать и использовать противоречия между своими слугами. Но сначала ей предстояло навести порядок «внизу».

Донесения иностранных послов единодушно подчёркивают, что первое время атмосферу в Петербурге определяло гвардейское «солдатство», почувствовавшее себя хозяевами положения. Российское «переворотство» достигло предельно допустимого для правящей элиты уровня политического действия, что было ею осознано. Неслучайно сразу после переворота Сенат указал двинуть из Москвы в Петербург 46 рот «как возможно наискоряе» — то ли для противовеса недовольной переворотом части гвардии, то ли для охраны столицы от «спасителей отечества».[1574]

В замечаниях на записки Манштейна приведён отзыв генерала В. Левендаля об арестованном Минихе: фельдмаршал «первый подал опасный пример, как с помощью роты гренадёров можно низвергать и возводить на престол государей». В начале XIX в. эту особенность ситуации 1741 г. подчеркнул А. Р. Воронцов в записке, адресованной только что вступившему на престол Александру I: даже «незаконное» избрание Анны Иоанновны с «несвойственными» для России кондициями было всё же предпочтительнее, поскольку «не солдатство престолом распоряжало, как в последнее время похожее на то случалось».[1575]

Самоощущение гвардейцев передаёт история из недр Тайной канцелярии. В декабре 1742 г. по Петербургскому тракту возвращались из отпуска капитан-поручик Преображенского полка Григорий Тимирязев с молодым солдатом Иваном Насоновым. Рождественской ночью после ужина капитан-поручик расчувствовался насчёт судеб дворянства в новое царствование: «…Жалуют-де тех, которые не токмо во оной чин годились, но прежде бы де ко мне в холопы не годились. Возьми-де это одно — Разумовской-де был сукин сын, шкаляр местечка Казельца, ныне-де какой великой человек. А всё-де это ни што иное делает, кроме того, как одна любовь».

Далее бывалый гвардеец рассказал об увлечениях «нынешней государыни», начиная с «Аврамка-арапа… которого-де крестил государь император Пётр Великой. Другова, Онтона Мануиловича Девиера, третьяго-де ездовова (а имяни, отечества и прозвища ево не сказал); четвертова-де Алексея Яковлевича Шубина; пятова-де ныне любит Алексея Григорьевича Разумовского. Да эта-де не довольно; я-де знаю, что несколько и детей она родила, некоторых-де и я знаю, которыя и поныне где обретаютца». Затем солдату-новобранцу была раскрыта вся новейшая история России с её интимной стороны: «Да что-де это, у неё и батюшка та был! Как-де он ещё не был женат на императрице Екатерине Алексеевне, то де был превеликой блудник, а когда-де женился, то де, хотя к тому з женами блуд и не дерзал, однако ж де садомскому блуду был повинен… Да и императрица-де Екатерина Алексеевна — я-де всё знаю — вить де и она, правда-де, хотя и любила своего супруга, однако ж де и другова любила, камергера Монса, которому-де за оное при тех случаях и голова отсечена, а ея де за это государь очень бил. Да и императрица-де Анна Иоанновна любила Бирона и за то его регентом устроила. Смотри-де, что монархи делают, как-де простому народу не делать чего (а чего имянно, не выговорил). А когда-де заарестовали принцессу с ея фамилиею, меня-де в ту пору определили к ней для охранения. Обещали-де мне неведомо што; в ту же де пору ко мне приезжали Шуваловы и сулили-де мне очень много, ан де вот и поныне ничево нет, да и впредь не будет — какой-де кураж служить? Боже мой, ежели ж де принцесса с своим сыном по прежнему будет, то де, конечно, я бы был кавалер святого Андрея или, по крайней мере, святого Александра».[1576] Солдат по приезде в Северную столицу немедленно отправился с доносом. Тимирязеву выпали кнут и заточение в Верхнеколымском зимовье, где он жаловался на «мучительные поступки» охраны.

Отношение офицера к придворным «амурам» отражает характерные черты изменения сознания той среды, которая была основной опорой трона, но и «делала» дворцовые перевороты в послепетровской России. При Петре I гвардейцы были исполнителями воли царя-реформатора. Но с тех пор гвардия прошла школу придворной борьбы и научилась не только просить «в награждение деревень». В ноябре 1741 г. рота преображенских гренадёров привела Елизавету Петровну к власти уже без участия вельмож и офицеров и впервые свергла законного императора, что можно считать кульминацией российского «переворотства». И в Петербурге, и в действующей армии гвардейцы устраивали в 1742 г. форменные побоища и нападения на офицеров-иностранцев; только вызванные армейские части смогли навести порядок.[1577]

Атмосфера 1741 г. кружила головы многим военным: девятнадцатилетний сержант Невского полка Алексей Ярославцев, возвращаясь с приятелем и дамой лёгкого поведения из винного погреба, не сочли нужным в центре Петербурга уступить дорогу поезду самой Елизаветы. «Тем ездовым кричали "сами-де поди" и бранили тех ездовых и кто из генералов и из придворных ехали, матерно, и о той их брани изволила услышать её императорское величество», — хвастался сержант приятелям, а на их увещевания отвечал: «Экая-де великая диковинка, что выбранили-де мы генерала или ездовых. И сама-де государыня такой же человек, как и я, только-де тем преимущество имеет, что царствует…»[1578] Так же мыслил и Тимирязев, выслуживший за 20 лет только чин капитан-поручика. Донос его не очень-то смутил: капитан был уверен, что его сослуживцы «могут об оном то же сказать, понеже они, обер-офицеры, завсегда бывают во дворце и о том обо всём сами известны».

Рассказ о любовных страстях монархов плавно переходит у офицера в жалобу, что у него-то «и поныне ничего нет», и надежду на исправление такой несправедливости. Службу по охране свергнутой правительницы Анны Леопольдовны не оценили; но ведь «принцессу» можно вернуть на трон — тогда будут и награды, и «кавалерия». Следствие выяснило (со слов ревнивой жены офицера), что подкараульная Анна «к любви и воли его очень была склонна»…

При Анне Иоанновне тоже болтали про её связь с Бироном. Но теперь, похоже, в столично-военной среде исчезает разница в положении «земного бога» и «рабов», императрица в глазах солдат и городской черни становится едва ли не «своей в доску». Даже далёкие от дворца люди со знанием дела могли обсуждать интимную жизнь своей государыни и количество её незаконных детей.[1579] Простой поручик Ростовского полка Афанасий Кучин в 1747 г. заявил А. И. Ушакову: «Её императорское величество изволит находиться в прелюбодеянии с его высокографским сиятельством Алексеем Григорьевичем Разумовским; и бутто он на естество надевал пузырь и тем-де её императорское величество изволил довольствовать», — кажется, впервые указав на появившуюся при дворе новинку в области противозачаточных средств.[1580]

Рядовой лейб-компанец Игнатий Меренков мог по-дружески позавидовать: его приятель-гренадёр Петр Лахов «с ея императорским величеством живёт блудно».[1581] За «свою сестру блядь» держали Елизавету Арина Леонтьева из сибирского Кузнецка и другие «посадские жёнки» не слишком строгих нравов.[1582] Про неё же «с самой сущей простоты» сложили развесёлую песню:

Даже какие-то «польские мужики» на границе могли себе позволить пожелать: «Кабы-де ваша государыня была здесь, так бы де мы готовы с нею спать», — за что получили от российских солдат «в рожу».[1584]

Но фортуна, с точки зрения Тимирязева и подобных ему, почему-то улыбалась недостойным. Характерное мнение дворянского общества выразил в подпитии унтер-экипажмейстер Александр Ляпунов: «Всемилостивейшая-де государыня живёт с Алексеем Григорьевичем Разумовским; она-де блядь и российской престол приняла и клялася пред Богом, чтоб ей поступать в правде. А ныне-де возлюбила дьячков и жаловала-де их в лейб-компанию в порутчики и в капитаны, а нас-де, дворян, не возлюбила и с нами-де совету не предложила. И Алексея-де Григорьевича надлежит повесить, а государыню в ссылку сослать».[1585] Завистливые глаза и языки приписывали незнатному фавориту планы «утратить» наследника, а его матери — колдовство («ведьма кривая, обворожила всемилостивейшую государыню»); выдумывали даже, что у самой благодетельницы он велел «подпилить столбы» в спальне, чтоб её «задавить».[1586]

События 1741 г. показали ещё одну закономерность российского «переворотства»: лёгкость и безнаказанность захвата власти породила в гвардейско-придворной среде настроения «переиграть» ситуацию: «в случае» оказывались немногие, а обиженных при дележе наград всегда хватало.

Уже в январе 1742 г. Финч отметил ропот в гвардии. Затем эти настроения стали материализовываться: летом того же года преображенский прапорщик Пётр Квашнин, камер-лакей Александр Турчанинов и измайловский сержант Иван Сновидов сочли возможным собрать «партию человек в триста или и больше, и с тою бы партиею идти во дворец и государыню императрицу свергнуть с престола, а принца Иоанна возвратить». На вопрос, что делать с императрицей, Турчанинов пояснил: «Где он их увидит — заколет».[1587] Дело Лопухиных выявило подобные настроения и в придворных кругах: подполковник Иван Лопухин летом 1743 г. заявлял о скорых «переменах» в правительстве и воцарении «принца Иоанна», при этом называл многих недовольных произведённым переворотом офицеров.[1588]

Недовольство проявляли даже сторонники бывшей опальной цесаревны. Сосланный ещё в 1740 г. за выражение сочувствия к Елизавете капитан Пётр Калачов по возвращении из Сибири (по распоряжению Анны Леопольдовны) был пожалован в майоры и отставлен «с денежным награждением», однако посчитал себя обиженным и затеял тяжбу о возвращении своих якобы незаконно отчуждённых «деревень», в ходе которой четыре раза подавал «доклады» императрице.

Интересно не столько желание майора вернуть свои давно заложенные имения, сколько его уверенность, что Елизавета «возведена на российский престол через ево, Калачова, первого». Поэтому, считал он, его семье полагается быть «при дворе», а ему самому «поручить в смотрение табашной и питейный сборы» по всей стране. В своём «бессовестном неудовольствии» майор грозил императрице «бунтом», поучал её, что надо отпустить свергнутого Ивана III с отцом за границу, и полагал, что «такова в государстве разорения и неправосудия не бывало» из-за «воров» и «изменников», к числу которых относил весь Сенат вместе с генерал-прокурором, вице-канцлера М. И. Воронцова и других высших чиновников.[1589]

Елизавета присматривала за отдельными офицерами — например, за буйным в молодости гвардейцем и полковником Воронежского полка П. А. Румянцевым. Извещая его родителей о поведении сына, царица писала, «что-де уши у меня далеко слышат».[1590] Для этого были основания. В 1749 г. поручик Ширванского полка Иоасаф Батурин предложил великому князю Петру Фёдоровичу возвести его на престол: «Заарестуем весь дворец и Алексея Разумовского, а в ком не встретим себе единомышленника, того изрубим в мелкие части». Замысел офицера интересен тем, что захват власти он мыслил произвести с помощью бунта московских работных людей, которых его сторонники уже начали «подговаривать».[1591]

Приводить в чувство приходилось не только офицеров, но и солдат; списки осуждённых в первые годы правления Елизаветы включают многих унтер-офицеров и рядовых гвардии, которые за «непристойные слова» отправились на Камчатку, в Оренбург и другие дальние гарнизоны.[1592]

Крамольные мысли в ту эпоху посещали уже и лиц «подлого звания», вступая в противоречие с традиционной культурой и представлениями о власти, как у армейского солдатика Василия Трескина из гарнизона крепости Святой Анны. Майской ночью 1756 г. на казарменных нарах «пришла ему, Трескину, мысль одному и рассуждал сам с собой один: что-де вить невеликое дело государыню уязвить; и ежели он, Трескин, когда будет в Москве или в Санкт-Питербурхе и улучит время где видеть милостивую государыню, то б её, государыню, заколоть шпагою. И думаючи-де оное, в то ж самое время пришёл он от того в страх и, желая по самое чистой своей совести пред Богом и пред ея императорским величеством принесть в том добровольную повинную». Он сам на себя донёс «по первому пункту», был пытан, этапирован в Петербург и по дороге в Москве покончил с собой.[1593]

Пройдя путь от открытого столкновения придворных группировок в относительно «цивилизованных» формах 1725 и 1730 гг., практика политической борьбы пришла к форме «военного» переворота 1740 г.; наконец, в 1741 г. гвардия оказалась на грани выхода из-под контроля. Решающая же роль гвардии в столице определялась слабостью полиции и небоеспособностью расквартированных в Петербурге армейских частей. По рапорту обер-коменданта столицы С. Л. Игнатьева, в июле 1741 г. из четырёх полков гарнизона (4 135 штыков строевых при некомплекте в 1 317 человек) 2 621 солдат и офицеров находились в «ближних и дальних отлучках», то есть на различного рода работах.[1594] В строю оставалось только 1 106 человек — ничтожная сила по сравнению с гвардейскими полками.

За успех переворота Елизавета заплатила снижением престижа самой императорской власти и ростом своеволия гвардейской опоры, что не не могло не беспокоить новую императрицу и её окружение. Поначалу действовать приходилось не столько кнутом, сколько пряником. 7 декабря 1741 г. государыня угощала преображенцев в той самой казарме, куда она явилась в ночь переворота, и приказала построить на месте съезжей избы гренадёрской роты храм во имя Спаса Преображения и святого Сергия. Указ от 21 декабря увеличил каждому гвардейскому солдату жалованье на три рубля, а сверх того утвердил выдачу им крестинных и именинных денег (на четыре полка в год — около 35 тысяч рублей), но запретил самовольно являться во дворец.[1595]

Постепенно Елизавета сумела стабилизировать ситуацию в полках. Из гвардии были «выключены» сторонники «прежнего правления» (майор Н. И. Стрешнёв, капитаны братья И. А и Ф. А. Остерманы, М. Аргамаков, капитан-поручик И. Бехейм). Императрица требовала предоставления ей еженедельных ведомостей о состоянии полков и даже сведений об исповедовавшихся и причащавшихся.[1596]

Во главе гвардии были поставлены доверенные лица: Преображенского полка — престарелый А. И. Румянцев, затем А. Б. Бутурлин; Семёновского — неизменный А. И. Ушаков, затем С. Ф. Апраксин; Измайловского — К. Г. Разумовский; Конной гвардии — А. Г. Разумовский. Придворные подполковники обеспечивали лояльность своих частей; повседневное же командование осуществляли майоры-строевики, имевшие необходимый опыт при отсутствии политических амбиций: Н. Соковнин, И. Майков и Ф. Вадковский в Семёновском; П. Воейков, И. Косагов и В. Суворов в Преображенском; И. Гурьев и Д. Чернцов в Измайловском; П. Черкасский в Конной гвардии.

Другой новацией стало изменение принципа комплектования гвардии. При Елизавете она постепенно теряет «дворянское» лицо за счёт участившейся практики переводов солдат из армейских полков и одновременного «выпуска» гвардейцев в армию; в гвардейских частях стали появляться новобранцы-рекруты.[1597] Но при этом унтер-офицеры и офицеры становились более родовитыми и зажиточными: 80 % офицеров имели более сотни душ, а 33 % — более пятисот.[1598]

Представители таких фамилий проходили свой солдатский «стаж» дома и попадали в полк уже унтер-офицерами или записывались «сверх комплекта» без жалованья: так служили братья Орловы, молодые Д. И. Фонвизин и М. М. Щербатов.[1599] Наметившаяся тенденция подрывала корпоративность гвардии, раскалывала её на «солдатство» и «господ»; концентрация в полках родовитого и богатого дворянства, как показал переворот 1762 г., тоже представляла определённую угрозу.

Если Анна Иоанновна противопоставила «старой» гвардии два новых полка, то Елизавета уже 31 декабря 1741 г. создала Лейб-компанию — привилегированное воинское соединение из числа солдат бывшей гренадёрской роты Преображенского полка. Сама она стала её капитаном; принц Л. Гессен-Гомбургский — капитан-поручиком, Ю. Грюнштейн — прапорщиком; прочие офицерские должности в этой «гвардии в гвардии» получили близкие к императрице люди — А. Г. Разумовский, М. И. Воронцов, братья П. И. и А. И. Шуваловы. Сержантами, капралами и вице-капралами были назначены активные заговорщики. В печатном указе все участники переворота были названы поимённо; лейб-компанцы-недворяне получили дворянство, им были составлены гербы с девизом «За верность и ревность» и пожаловано по 29 крепостных душ. К весне 1743 г. сумма расходов на это подразделение из «кабинетских» сумм Соляной конторы составила 143 136 рублей.[1600]

Лейб-компанцы сопровождали императрицу в поездках и несли дежурство во дворце. Однако она вынуждена была считаться с волей своих «детушек», убеждённых в своём особом положении, перед которой былые гвардейские «продерзости» выглядят детскими шалостями. Гренадёры буянили, резались в карты, пьянствовали и валялись без чувств на караулах в «покоях» императрицы, приглашая туда с улицы для угощения «неведомо каких мужиков»; гуляли в исподнем по улицам, устраивая при этом грабежи и дебоши; могли потребовать, чтобы их принял фельдмаршал, или заявиться в любое учреждение с указанием, как надо решать то или иное дело; их жёны считали себя вправе брать «безденежно» товары в столичных лавках.[1601] Причиной снисходительного отношения императрицы был, скорее всего, страх перед возможным переворотом, который не отпускал её до конца жизни.[1602]

В высших эшелонах власти также осуществлялись перемены. Из 14 членов нового Сената четверо состояли в нём при Анне Иоанновне (В. Я. Новосильцев, Г. П. Чернышёв, А. Л. Нарышкин, А. И. Ушаков); двое — при Бироне (И. И. Бахметев) и Анне Леопольдовне (А. Д. Голицын). Остальные (бывшие кабинет-министры А. М. Черкасский и А. П. Бестужев-Рюмин, И. Ю. Трубецкой, С. А. Салтыков, Н. Ф. Головин, М. М. Голицын-младший, А. Б. Куракин, Г. А. Урусов) также успешно служили во времена «бироновщины».[1603] Сохранили свои посты канцлер А. М. Черкасский и встречавший без опалы уже пятое царствование генерал-прокурор Н. Ю. Трубецкой, несмотря на сомнения в его лояльности (сохранился рапорт бывшего уфимского вице-губернатора Петра Аксакова, докладывавшего новой императрице: «Вашего императорского величества всемилостивейшим указом от его светлости принца Гессен-Гоумбургского мне объявлено, не имею ли я подозрения на господина генерал-прокурора князя Трубецкого, на которой всеподданнейше нижайше доношу, что подозрения на него никакого не имею»[1604]). Не доверяли князю и гвардейцы: в 1743 г. преображенский солдат Евдоким Вицаков сообщал лейб-компанцам, что «злодей» Трубецкой «собирался з гранодёрской ротою и хотел в Петергоф итить и государыню взять», но на допросе сослался на пьянство.[1605] Однако ловкий царедворец пережил и Елизавету, и очередной переворот 1762 г.

Заверения в высочайшей милости были даны московскому главнокомандующему графу С. А. Салтыкову. Глава Тайной канцелярии А. И. Ушаков получил повеление состоять при императрице «безотлучно»: необходимость в его услугах была в глазах Елизаветы очевидной, и 2 декабря 1741 г. она отменила уже состоявшееся назначение главного следователя в действующую армию. Ушаков остался в милости до самой смерти в 1746 г.; однако, несмотря на доверие к нему императрицы, известны случаи, когда она проводила расследования помимо Тайной канцелярии и её начальника.[1606] Количество же расследуемых этим учреждением дел намного выросло, особенно во второй половине елизаветинского царствования. Наш подсчёт по перечневым ведомостям, составленным при передаче в архив документов Тайной канцелярии, показывает, что при Анне Иоанновне в среднем за год рассматривалось 161 дело, а при Елизавете — 277.[1607]

Такими же корректными были назначения в системе управления (см. Приложение, таблицы 1 и 2). Только в Иностранной, Военной и Коммерц-коллегии прежнее руководство было устранено в ходе переворота: принца Антона, Остермана и К. Л. Менгдена сменили соответственно В. В. Долгоруков, А. П. Бестужев-Рюмин и Б. Г. Юсупов. Инициатор и участник переворота А. Лесток стал лейб-медиком.

Сохранили посты руководители Адмиралтейства (Н. Ф. Головин), Юстиц-коллегии (И. Ю. Трубецкой), Вотчинной коллегии (И. В. Одоевский), Камер- и Ревизион-коллегий, хотя президенты двух последних (Г. М. Кисловский и Н. С. Кречетников) были назначены в «незаконное правление». До конца 1744 г. оставался на посту генерал-полицеймейстер Ф. В. Наумов. Ещё три назначения были связаны с восстановлением петровских Берг- (генерал-майор А. Ф. Томилов) и Мануфактур-коллегий (генерал-майор А. Т. Барятинский) и Главного магистрата (В. П. Хованский). Место умершего начальника Сибирского приказа А. Л. Плещеева занял Н. П. Салтыков.

В провинции также прошли кадровые перестановки: в 1742 г. были назначены новые губернаторы Белгородской (П. М. Салтыков), Астраханской (В. Н. Татищев), Смоленской (М. И. Философов), Нижегородской (Д. Друцкий); вице-губернаторы Новгородской (Г. И. Орлов), Лифляндской (В. П. Долгоруков) и Московской (В. П. Салтыков) губерний; главнокомандующим в Москве стал А. Б. Бутурлин. В 1743 г. А. М. Пушкин был послан в Архангельск на место умершего А. А. Оболенского, а в Ревель направлен генерал-лейтенант П. А. Голштейн-Бек.

Обновление администрации трудно признать радикальной чисткой или сменой правящей верхушки. Цесаревна не имела в своём распоряжении ни сложившейся «партии», ни преданных лично ей «немцев», как Анна Иоанновна; члены её двора (Разумовские, Воронцовы, Шуваловы) по молодости и неопытности на первые роли не годились. Скорее можно говорить о перемещении по кругу при сохранении ключевых фигур — таких, как А. И. Ушаков или Н. Ю. Трубецкой — и даже родственников опальных: Дворцовую канцелярию возглавил брат сосланного фельдмаршала Х.-В. Миних, а брат М. Г. Головкина сохранил пост посла в Гааге. Уходившие со своих постов не попадали в опалу, а меняли место службы, как бывшие сенаторы (кроме В. И. Стрешнёва): П. М. Шипов получил назначение в Штатс-контору, Я. П. Шаховской стал обер-прокурором Синода, А. М. Пушкин — архангельским, а М. И. Философов — смоленским губернаторами.

Опорой Елизаветы стали старые слуги её отца. Однако это поколение деятелей начало сходить со сцены: в 1742–1749 гг. умерли А. М. Черкасский, С. А. Салтыков, Г. А. Урусов, В. Я. Новосильцев, Г. П. Чернышёв, Н. Ф. Головин, В. В. Долгоруков, А. И. Ушаков, А. Б. Куракин, И. Ю. Трубецкой, А. И. Румянцев.[1608] Оставшиеся образовали новые враждебные «партии».

Императрица успешно использовала проверенный путь — образование сначала временных консилиумов, а затем ещё одного высшего совета — Конференции при высочайшем дворе, в отличие от Кабинета министров, не получившей никаких формальных полномочий.[1609] Другим способом стала массовая ротация кадров в системе управления, дважды осуществлённая за время царствования (см. Приложение, таблицы 1 и 2; диаграммы 1 и 2). В марте 1753 г. одновременно были сменены президенты шести коллегий (Камер-, Ревизион-, Берг-, Мануфактур-, Юстиц- и Вотчинной — см. Приложение, таблица 1), а также начальники Сыскного, Судного и Сибирского приказов, Канцелярии конфискаций и Монетной канцелярии. В Сибирской, Смоленской и Эстляндской губерниях появились новые губернаторы; в Петербургской, Лифляндской и Новгородской — вице-губернаторы (см. Приложение, таблица 2).

Следующая такая операция состоялась в августе 1760 г. В состав Конференции были введены близкий Елизавете А. Б. Бутурлин, противник Шуваловых Я. П. Шаховской и И. И. Неплюев — зять Н. И. Панина, тогда же ставшего воспитателем маленького великого князя Павла Петровича. Одновременно был расширен состав Сената: туда вошли А. И. Шувалов, Р. И. Воронцов, И. И. Неплюев, А. Г. Жеребцов, П. Г. Чернышёв, обер-комендант столицы И. И. Костюрин, генерал В. И. Суворов и бывшие президенты коллегий Я. Л. Хитрово и М. И. Шаховской.[1610] Кроме того, сменились президенты в шести коллегиях и губернаторы в восьми губерниях; появились новые руководители в Соляной конторе, Сыскном и Судном приказах. Наконец, в том же году был обновлён состав комиссии для составления нового Уложения, брат канцлера Р. И. Воронцов стал её новым председателем.

В целом последний «бюрократический переворот» затронул около 60 должностей.[1611] Причины каждого назначения, а тем более принадлежность конкретного лица к той или иной родственно-клиентской сети и в 1753 г., и в 1760 г. определить трудно. К тому же в последнем случае большинство кандидатур было согласовано членами Конференции и подано в виде её доклада на утверждение.[1612] Однако названных выше новых членов Конференции Елизавета выбрала сама вместо предложенных ей А. Г. Разумовского и И. И. Шувалова, то же происходило и с другими «назначенцами». Современники и историки связывали эти перемещения с изменением придворного расклада — ослаблением влияния братьев П. И. и А. И. Шуваловых.[1613]

При этом, как и в 1741–1742 гг., кадровые перемены не сопровождались опалами и представляли собой скорее «плановую» перестановку ответственных лиц внутри государственного аппарата. Я. П. Шаховской сменил Н. Ю. Трубецкого на посту генерал-прокурора, а тот стал президентом Военной коллегии. И. И. Юшков в 1753 г. возглавил Судный приказ, в 1760 г. был переброшен в президенты Камер-коллегии, а её прежний начальник М. И. Шаховской стал сенатором вместе с президентом Вотчинной коллегии Я. Л. Хитрово, чьё место занял М. К. Лунин. Лифляндский вице-губернатор В. П. Долгоруков сделался в 1753 г. губернатором соседней Эстляндской губернии; ставший в том же году вице-губернатором в Киеве И. И. Костюрин сначала был назначен столичным обер-комендантом, а в 1760 г. — сенатором.

Сравнение кадровой политики в царствования Анны Иоанновны и Елизаветы Петровны показывает, как нам представляется, существенные различия в её практическом осуществлении (см. Приложение, диаграммы 3 и 4). За двадцатилетнее царствование Елизаветы репрессии в отношении руководителей учреждений применялись почти в два раза реже, чем в десятилетие «бироновщины». В обратной пропорции возросло количество должностных лиц, скончавшихся при Елизавете на своём посту. Соответственно при дочери Петра увеличилось количество отставок и уменьшилось количество переводов на другую работу. Всё это можно объяснить как более «спокойным» характером царствования, так и сменой поколений — уходом из жизни «птенцов гнезда Петрова».

Что же касается губернаторов, то здесь картина несколько иная (см. Приложение, диаграммы 5 и 6). Она также отражает уменьшение репрессивных мер при смещении должностных лиц; но одновременно показывает, что и при Анне, и при Елизавете имели место колебания при назначениях, в результате которых 8 % губернаторов так и не приступили к своим обязанностям, поскольку получили новое назначение или остались при старой должности.

К сожалению, остаётся неизвестной причина сравнительно большой доли смещений (11 % при Анне и 26 % при Елизавете), и это обстоятельство несколько «смазывает» динамику процесса. Но, похоже, институт губернаторства, в отличие от аппарата центрального управления, при Елизавете ещё не устоялся: в этой системе было меньше стабильности, о чём свидетельствуют одинаковые показатели отставок губернаторов при Анне и при Елизавете.

Сравнение по чинам корпуса высших государственных служащих и губернаторов показывает одинаковую тенденцию: постепенное закрепление статуса руководителей этого уровня в III–V классах «Табели о рангах». Губернаторы в этих чинах составляли 71 % при Анне и 79 % при Елизавете; начальники коллегий и канцелярий — соответственно 57 % и 70 % при сокращении доли чиновников VI–VII ранга. IV (генерал-майорский) чин становится основным (46 %) для губернаторского поста; высшие военные III и II чины также стабильно составляют соответственно 36 % и 39 % в основном за счёт генерал-губернаторов и главнокомандующих в столицах. Особенно часто такие временные главнокомандующие назначались при Елизавете.

У руководителей учреждений дифференциация по чинам более дробная: статус глав «первейших» коллегий был намного выше положения начальников приказов и канцелярий; однако и здесь число должностных лиц IV класса возросла с 20 % до 32 %.

Удачей (или талантом?) Елизаветы стало сочетание никогда не покидавшего её «чувства власти» (по определению Е. В. Анисимова) с невмешательством в повседневную работу государственной машины. Последнее обеспечивало спокойное течение дел, в то же время исключая непредсказуемое воздействие на работу аппарата со стороны некомпетентных лиц или слишком заинтересованных «партий». За это Елизавету обычно критикуют;[1614] но именно этот баланс в сочетании с известной децентрализацией управления (сосуществование Конференции и Сената; раздробление военного ведомства; восстановление Кабинета императрицы с неопределёнными полномочиями[1615]) делал затруднительным появление мятежных групп и «переворотных» ситуаций на протяжении её долгого царствования.

Сохранились и «должность» фаворита с отлаженными при Анне функциями, и практика постоянных раздач-милостей из царских рук.[1616] Тайная канцелярия при Елизавете работала не менее активно; но сокращение репрессий по отношению к дворянству исключало повторение процессов времён «бироновщины», подобных делам Голицыных, Долгоруковых, Волынского.

Елизавета уладила вопрос о престолонаследии. 5 февраля 1742 г. в Россию привезли её племянника, голштинского принца Карла-Петра-Ульриха, а уже 7 ноября после принятия православия он стал наследником престола; на богослужении его поминали как «внука Петра Первого, благоверного государя великого князя Петра Фёдоровича». Но принципиально изменять или отменять петровский указ 1722 г. Елизавета не стала, хотя предыдущие случаи уже показали опасность такой правовой неопределённости. Она также не сумела решить проблему экс-императора Ивана III. Все 20 лет правления её не оставляло беспокойство по поводу узника, а фигура принца оставалась катализатором «переворотных» надежд внутри страны и каких-то не вполне ясных планов зарубежных политиков.

С 1742 г. среди охранявших брауншвейгское семейство в Риге гвардейцев стали вестись разговоры о порядке наследия престола. В 1743 г. в сибирской глуши поднял тост за здоровье Анны Леопольдовны и её сына иноземец-портной «из Ангальтского княжества» Иван Зибек.[1617] В июне 1745 г. императрица лично допрашивала дворянина А. Беклемишева, давшего показания на своих знакомых, сожалевших об участи свергнутой правительницы и её сына и якобы мечтавших о «республике». Но из болтовни Беклемишева следовало, что офицеры братья Новиковы и капитан И. Зиновьев понимали республиканские порядки своеобразно: «Россию разделить в княжении в рознь и всякой да у них по княжению взять хотел», — и дело серьёзным заговором не пахло. Однако следствие показало, что «в гвардии есть такие, что о принце сожалеют».[1618]

Винился в желании, «чтоб оному принцу быть на всероссийском престоле», и поручик Канцелярии от строений Евстафий Зимнинский, не исключавший покушения на императрицу из пушек: «Зарядя их дробью, расстрелял её на розно».[1619] Информация о самом принце в столице распространялась из первых рук: многие гвардейцы командировались в караул, охранявший брауншвейгское семейство, и, подобно сержанту-преображенцу Ивану Назарьеву, не считали нужным скрывать, что принц «весьма умён».[1620]

Подобные разговоры порождали отклик, особенно у тех, кто считал себя обойдённым. В 1748 г. в Тайную канцелярию вновь попал бывший адъютант Антона-Ульриха П. Грамотин: проведя несколько лет в ссылке, он был по-прежнему уверен, что «будет на царстве Иван Антонович вскорости». Ещё через несколько лет следователям пришлось разбираться с полковником Иваном Ликеевичем, в докладах Елизавете и канцлеру Бестужеву предлагавшим скорее отпустить «принца Иоанна» за границу: ведь от долгого заключения пленник «как зверь будет»; после смерти императрицы непременно произойдёт выступление его сторонников и наследник Пётр Фёдорович будет изгнан в Голштинию.[1621]

Многие из сторонников свергнутого императора независимо друг от друга рассчитывали на помощь из-за границы. О поддержке принца Пруссией и Австрией говорил Иван Лопухин. Друг названного выше поручика Зимнинского, магазейн-вахтер И. Сёдерстрём надеялся на участие прусского и английского короля; на Фридриха II и Францию полагался П. Грамотин.[1622]

Возможно, эти разговоры являлись отражением реально возросшего при Елизавете вмешательства иностранной дипломатии во внутренние дела страны. В поле зрения Тайной канцелярии систематически попадали люди, чьи связи вызывали серьёзные подозрения. В 1744 г. в Риге был арестован лифляндский барон Стакельберг, на которого уже поступил «сигнал» из Кёнигсберга: бывший офицер шведской службы в «вольном доме» заявил, что русская государыня «никогда на престоле спокойна не будет», и намекал на свои шведские связи и планы войны с Россией. Едва барона отправили в Сибирь, как на него поступил новый донос. Ссыльный подполковник Даниил Опочинин сообщал, что Стакельберг осведомлён и о месте заточения семейства Антона-Ульриха, и о смерти его жены, а в Кёнигсберге в 1743 г. встречался с брауншвейгским дипломатом Кейзерлингом и собирался с помощью прусского короля освободить пленников или по крайней мере наладить связь с ними. Из дела следует, что Стакельберг был знаком с другим сторонником принца — бывшим семёновцем И. Путятиным, замешанным в дело Лопухиных. На сибирских просторах им довелось встретиться и обсудить, как сделать, чтобы «государыне не быть», а фельдмаршала Миниха по подложному указу освободить из ссылки. На допросах барон «заперся», и беспокойного лифляндца отправили за полярный круг — в Мангазею, где держали в «железах» вплоть до 1763 г.[1623]

В 1745 г. новое предостережение поступило из Англии. Русский посол И. А. Щербатов со ссылкой на прибывшего из Петербурга итальянца-учителя Л. Фоссати и его соотечественника Пискаторе докладывал, что некий итальянский кондитер Джузеппе Алипранди, состоявший в 1742 г. в голштинской свите наследника Петра Фёдоровича, уполномочен от брауншвейгского двора «привести на престол Иоанна» и даже обещал «ядом окормить императрицу всероссийскую». Через два года прибывший в Россию «конфектурщик» был вместе с семейством препровождён прямо в Петропавловскую крепость, где подвергнут допросам; содержимое его багажа попало на криминалистическую экспертизу к лейб-медикам Бургаве и Кондоиди. Кондитер отрицал все обвинения и пояснил, что заезжал в Брауншвейг исключительно с целью заработка. В привезённых им лекарствах и «лакомствах» ничего вредного не обнаружили; но всё же семейство «Жузепа Алипрандия» сослали в Казань, где оно провело 15 лет под охраной, несмотря на ходатайство посла об освобождении подданного австрийской короны.[1624]

В обоих случаях Тайной канцелярии не удалось отыскать иностранный (брауншвейгский или прусский) след в деятельности арестованных, однако категорически исключать его нельзя, тем более что иностранные посланники в России были неплохо осведомлены о положении заключённых и их перемещениях.[1625] Фридриха II явно интересовала фигура заточённого принца: в начале 1740-х гг. он давал Елизавете советы, как охранять престол от брауншвейгской династии;[1626] позднее, если верить показаниям купца И. Зубарева, король поручил ему «скрасть Ивана Антоновича и отца его» и устроить бунт для возведения принца на престол.[1627] В донесениях датского и французского посланников во время болезни Елизаветы в 1749 г. содержались упоминания о каких-то «разговорах» в дворянских кружках по поводу возможного ареста Петра Фёдоровича и возведения на престол Ивана III.[1628]

Однако даже если считать, что попыток освобождения Ивана Антоновича внутри страны и извне не было, показательна сама убеждённость в их наличии. Несмотря на все усилия властей, о свергнутом императоре помнили.[1629] О нём говорили и лейб-компанцы (хотя бы браня «и отца его и мать… по матерны»), и их оппоненты; суждения о его участи можно было слышать «по всем ямам», в столичной Москве и далёком Тобольске.[1630] При этом, вопреки имеющемуся в литературе мнению, свергнутый император пользовался некоторым сочувствием именно в гвардии и дворянском обществе.[1631] В массовом сознании «подлых» он, по-видимому, не расценивался как «свой»: в отличие от мнимых Алексеев, Петров II и Петров III, вышедшие из народа самозваные Иваны Антоновичи, кажется, не появлялись.[1632] Либо действительно мальчик-император воспринимался как «чужой», либо можно говорить об эффективности пропагандистских усилий Елизаветы по дискредитации «незаконного правления».

Зато с воцарением Елизаветы стали появляться самозваные «потомки» её отца, которого при жизни считали и «неистовым царём», и «подменным шведом». В 1742 г. в Тобольске при принесении присяги в соборе наследнику престола Петру Фёдоровичу объявил о своих правах флотский лейтенант Иван Дириков. Моряк заявил, что государь в 1694 г. «пребыл» в Белгороде с его матерью, а позднее подписал «под проклятием в Сенате в настолном протоколе, что быть наследником короне росийской ему, Ивану».[1633]

Списки «клиентов» Тайной канцелярии свидетельствуют, что в 1747 г. сыном Петра I назвался подпоручик гвардии Дмитрий Никитин; вместе с ним по ведомству А. И. Ушакова проходили и другие «дети» императора, которые размещались по монастырям «неисходно до смерти». Дириков угодил в заточение в Иверский монастырь, «Петры Петровичи» (однодворец Аверьян Калдаев и канцелярист Михаил Васильев) содержались в Усольском Воскресенском и Серпуховском Высоцком монастырях; в Троицком Калязинском монастыре был заключён «царевич Александр Петрович» — канцелярист Василий Смагин.[1634] В 1755 г. в Варшаве объявился ещё один «брат» императрицы и «крестник» французского короля Луи Петрович, которого русские дипломаты тщетно пытались заманить на российскую территорию.[1635] Периодически возникали слухи и о «живом» Петре II.[1636]

Механизм появления таких «претендентов» ещё далеко не ясен: его трудно однозначно отнести как к «нижнему», народному, так и к «верхнему» самозванству (по терминологии Н. Я. Эйдельмана), свойственному правящему слою. Однако в некоторых случаях (например, касательно И. Дирикова) следствие — при всей относительности «экспертизы» в Тайной канцелярии — приходило к выводу о вменяемости «претендентов». Характерно, что в данном случае Елизавета отказалась от проведения расследования (а вдруг обнаружатся «грехи молодости» Петра I, на чём и настаивал Дириков?); самозванец был объявлен «помешанным в уме» и навечно заперт в Иверском монастыре.

Возможно, появление петровского «племени» объясняется не только настроениями социального протеста и эсхатологическими ожиданиями «избавителя», но и в какой-то степени приукрашенным в массовом сознании образом первого императора, противопоставлявшимся той действительности, которая официально считалась восстановлением петровских традиций.

Длительность царствования Елизаветы объясняется отнюдь не только его «национальным» характером: при всём несходстве с отцом, она как правительница превосходила своих предшественниц. Она могла быть жёсткой, даже жестокой; умела использовать в своей политике если не дух, то по крайней мере «букву» замыслов своего отца и, самое главное, была способна объективно и трезво оценивать своих советников, выбирать среди них наиболее умных и компетентных и умело лавировать среди соперничавших группировок, не давая никому исключительных прав и преимущества.[1637] До самого «падения» А. П. Бестужева-Рюмина в 1758 г. придворная борьба протекала в относительно приличных границах. Правящие круги усвоили данный им урок; отныне даже самые острые противоречия в «верхах» больше не разрешались путём непосредственного обращения к «солдатству». Но сами движущие силы российского «переворотства» ещё не исчерпали своих возможностей.

Спустя полвека после побед Петра I по полям Германии вновь маршировала русская армия. Самый известный поэт тех лет А. П. Сумароков приветствовал успехи русского оружия

На практике же положение России оказалось не столь выигрышным. Она вступила в Семилетнюю войну как союзница Австрии и Франции в борьбе с Фридрихом II. Его же «дипломатическая революция» середины XVIII в. привела к заключению в 1756 г. союза с Англией: в обмен на британские субсидии король соглашался защищать её интересы и владения в Германии (Ганновер) и получил поддержку планам собственных захватов. Главной пружиной войны стала борьба двух колониальных империй — Англии и Франции — за раздел заморских владений в Ост- и Вест-Индии и Северной Америке.

В марте 1756 г. Конференция при высочайшем дворе определила цели войны: захват Восточной Пруссии для обмена на Курляндию с Речью Посполитой и такого изменения границ с последней, «которым… способ достался бы коммерцию Балтийского моря с Чёрным соединить и чрез то почти всю левантскую коммерцию в здешних руках иметь».[1638] Эта формулировка намечала перемещение центра внешней политики на юг, куда будут направлены усилия министров и полководцев Екатерины II. Таким образом, проблема приведения прусского короля «в умеренные пределы» изначально не предполагала разгрома и, тем более, уничтожения Пруссии.

Но союзники не считали Россию самостоятельной участницей войны и возражали против её территориальных приращений.[1639] Более того, французский МИД инструктировал в 1760 г. посла в России барона де Бретейля: «Следует опасаться слишком больших успехов русских в этой войне». Наставление «секрета короля» (тайной дипломатии Людовика XV) указывало послу на желательность династического кризиса в России: возведение на престол заточённого «князя Ивана» могло бы вызвать смуту, и она «только выгодна королю, так как она ослабила бы русское государство».[1640] Рассчитывали в Париже и на профранцузскую «партию»: тайные «пенсионы» выплачивались кабинет-секретарю императрицы А. В. Олсуфьеву, секретарю Конференции Д. В. Волкову, жене вице-канцлера М. И. Воронцова; сам Воронцов получил на покупку мебели для своего дворца 250 тысяч ливров (50 тысяч рублей) и взял в качестве «партикулярного» секретаря француза Я. Убри.[1641]

Русско-австрийская конвенция 1760 г. предусматривала территориальные приобретения обеих сторон (соответственно, Силезию и Восточную Пруссию) и их обязательства заключить мир только по взаимному согласию. Однако интересы союзников расходились. Конференция весной 1760 г. признавала, что после занятия Восточной Пруссии можно было бы ограничиться военными демонстрациями и содержанием на чужой территории армии «в хорошем состоянии». Но австрийский двор стремился вернуть отнятую Фридрихом в 1740-х гг. Силезию; при этом русскую армию в Вене рассматривали как «помощной корпус» для решения этой задачи. Создавался порочный круг: для России цель войны была достигнута ещё в 1758 г., но её победное завершение требовало совместных действий, а для этого приходилось действовать по австрийским планам: в кампаниях 1759, 1760 и 1761 гг. выбор неуклонно делался в пользу силезского направления.

Командующие союзными армиями были связаны исходившими от их дворов указаниями, требовавшими согласований и переговоров. Переговоры затягивались, планы противоречили друг другу; в итоге кампании 1760 и 1761 гг. оказались в стратегическом плане проигранными: союзные войска не смогли ни дать решающее сражение Фридриху II, ни захватить главные крепости Силезии. Проявились и разногласия в окружении Елизаветы. По оценке французских дипломатов, Шуваловы рассчитывали на присоединение Восточной Пруссии, тогда как И. И. Неплюев полагал необходимым обмен этой провинции на восточные территории Речи Посполитой.[1642]

Попытки французской дипломатии склонить к миру Россию оказались тщетными. М. И. Воронцов, несмотря на обещанные ему 800 тысяч ливров, передал, что не может воздействовать на императрицу и её окружение.[1643] На миролюбие канцлера повлияло и печальное состояние российских финансов: по его расчётам, к концу 1760 г. война обошлась России в 40 миллионов рублей за вычетом стоимости ежегодных расходов на содержание армии.[1644] Найденные нами документы показывают, что эти цифры близки к действительности. По сохранившемуся «валовому щёту» Военной коллегии выходило, что все военные расходы за 1756–1759 гг. составили 43 409 842 рубля; в эту цифру чиновники включили и «стоимость» солдат: «За собранных в 1754, 56, 57, 58 и в нынешнем 1759 годех рекрут 231 644 человека положить за каждого только по 60 рублей, то зделает за всех 13 898 640».[1645]

Тем не менее императрица была намерена продолжать борьбу «со всею силою и ревностию». Конференция предложила отказаться от маршей в Силезию и сосредоточить армию для «диверсий» в Померании и Мекленбурге.[1646] В ноябре 1761 г. был подготовлен «план операций на будущую 1762 году кампанию». Сам этот документ в беловом тексте протоколов Конференции отсутствует, хотя и значится в оглавлении книги.[1647] Однако он, несомненно, существовал, ибо на его основе 10 декабря были направлены указы: в Военную коллегию — о доукомплектовании действующей армии солдатами из других полевых и гарнизонных полков, в Сенат — о заготовке провианта на 100 тысяч человек. Через три дня последовал другой указ Сенату: о проведении нового рекрутского набора и покупке для армии лошадей.[1648] Таким образом, Россия, несмотря на все трудности, была готова к продолжению войны в рамках союзнических обязательств. Но в мире придворных «конъектур» будущее выглядело менее определённо.

Затянувшаяся война нарушила равновесие между придворными «партиями». Последние годы царствования императрицы принесли ей ту же проблему, что и её отцу: конфликт со взрослым и законным наследником. Пётр Фёдорович не скрывал своих симпатий к Пруссии и уже с мая 1757 г. был выведен из состава Конференции. С другой стороны, болезнь Елизаветы и её устранение от дел заставляли окружение императрицы всё больше считаться с «молодым двором». Появились слухи о возможном лишении Петра Фёдоровича наследства и передаче короны маленькому Павлу Петровичу, в чём подозревали клан Шуваловых. Позднее сама Екатерина сообщала, что «за несколько времени» до смерти императрицы Иван Шувалов предлагал воспитателю наследника Н. И. Панину таким образом «переменить наследство» и «сделать правление именем цесаревича», на что Панин ответил отказом.[1649]

Переписка Екатерины с английским послом Чарльзом Уильямсом показывает, что подобные перспективы беспокоили «молодой двор» намного раньше, хотя в ту пору великая княгиня ещё не отделяла своих интересов от судьбы мужа. В августе 1756 г. она уже имела план (изложенный в её письме от 18 августа 1756 г.) юридически корректного, но фактически силового утверждения Петра III и себя у власти в случае неожиданной смерти императрицы. Вместе со своими сторонниками — А. П. Бестужевым-Рюминым, С. Ф. Апраксиным и генералом Ю. Г. Ливеном — она должна была войти «в покои умирающей» вместе с сыном, принять присягу караула и, опираясь на пятерых доверенных гвардейских офицеров и «младших офицеров» — лейб-компанцев вместе с их солдатами, пресечь попытки сопротивления со стороны Шуваловых. Она признавалась, что занимается «формированием, обучением и привлечением разного рода пособников»: «В моей голове сумбур от интриг и переговоров».[1650]

Эта переписка свидетельствует, насколько зыбкой была ситуация на российском политическом Олимпе, если законный и утверждённый наследник трона вынужден был вербовать себе сторонников. Кстати, в письмах Екатерины тех лет её муж выглядит «весьма рассудительным» и способным «ухаживать» за гвардейцами, то есть далёким от образа ограниченного голштинца, созданного позднее в её же мемуарах.

Вокруг «молодого двора» складывалась своя «партия». Гетман К. Г. Разумовский ручался Екатерине за «свой» Измайловский полк, генерал-прокурор Н. Ю. Трубецкой сообщал о происходивших на Конференции заседаниях, фельдмаршал С. Ф. Апраксин имел «шпионов», следивших за императрицей, а его коллега А. Б. Бутурлин на всякий случай заверял Екатерину в своей преданности.[1651] Однако лишь канцлер А. П. Бестужев-Рюмин с его проанглийскими симпатиями был готов к изменению политического курса и думал при этом не только о себе. Остальные были озабочены прежде всего сохранением в новое царствование собственных позиций при дворе; объединяло их и недовольство могуществом Шуваловых.

Екатерина обсуждала с Бестужевым его план, согласно которому она становилась «соправительницей» императора, а канцлер — президентом трёх «первейших» коллегий и командующим всеми гвардейскими полками.[1652] Но одновременно она встречалась с шефом Тайной канцелярии А. И. Шуваловым. Его влиятельный брат П. И. Шувалов в августе 1756 г. сообщил Екатерине о готовности ей служить, а сама она писала ему о «предательстве» Бестужева и желании «броситься в ваши объятия».[1653] Одновременно она стремилась получить — и получила — финансовую поддержку не только от своего главного корреспондента, но и от послов Дании и Австрии.[1654]

Первым в этой ситуации проиграл Бестужев.[1655] Подозрения, возникшие в связи с отступлением русской армии из Восточной Пруссии, последовавший за ними арест фельдмаршала С. Ф. Апраксина и обнаруженная переписка его с Бестужевым и Екатериной лишили канцлера доверия императрицы. Однако историки до сих пор не нашли никаких следов предполагаемой «измены» — приказа об отступлении, якобы полученного Апраксиным от канцлера. Кажется, не верили в это и следователи; во всяком случае, пункт об «измене» был вычеркнут из перечня вопросов Бестужеву.[1656]

Зато переписка французских дипломатов свидетельствует о сильнейшем давлении, оказываемом ими на русских министров с целью убрать Бестужева. В начале 1758 г. посол Лопиталь поставил перед вице-канцлером М. И. Воронцовым ультиматум: в течение двух недель добиться смещения Бестужева — или с ним больше не будут иметь дел.[1657] Cдал канцлера и великий князь — рассказал императрице, что министр советовал ему противиться её воле.[1658]

Дело канцлера до сих пор остаётся загадкой. Ещё С. М. Соловьёв отметил, что следственные материалы побывали в руках самого Бестужева после его возвращения из ссылки, в результате чего оттуда пропали первые показания обвиняемого. Осталась неизвестной и «священная тайна, о которой никто не может помыслить без ужаса», открытая Бестужевым и зафиксированная в исчезнувших протоколах допросов: сохранилось только упоминание о ней в заключении.[1659] Обвинить же его смогли только «в суетном желании так долго быть великим, как бы он общему всех смертных пределу подвержен не был», и в претензии на роль «соправителя».[1660] Бестужев виновным себя не признал и отделался сравнительно легко — ссылкой в подмосковную деревню.

Падение канцлера упрочило положение его противников — группировки Нарышкиных, по классификации Д. Ле Донна.[1661] Начало нового тура борьбы за власть породило соответствующее предложение: некий Фридрих фон Бонгорст подал в Кабинет императрицы проект создания нового гвардейского полка, «состоящего из немецкого дворянства».[1662] Столь радикальные меры в духе Анны Иоанновны при Елизавете уже не годились, и проект остался без последствий.

Летом 1760 г. кадровый состав центрального управления был существенно обновлён, о чем речь уже шла в предыдущей главе. Но сбалансировать успешно действовавший в 40-е — первой половине 50-х гг. механизм власти старевшая и больная императрица уже не смогла. Начавшиеся в конце 1740-х гг. реформы в условиях войны и борьбы за власть были свёрнуты. В очередной раз не было завершено Уложение, не проведён в жизнь указ 1757 г. о передаче управления церковными вотчинами светским властям.

Не был реализован и проект И. И. Шувалова о введении в России «фундаментальных и непременных законов», сохранять которые должен был поклясться будущий император. Этот документ показывает, что сильнее всего волновало наиболее приближённых к императрице лиц. Половина предлагавшихся законов посвящена гарантиям господствующего положения Русской православной церкви (в том числе обязательство православного исповедания самодержцев, их жён и детей), сохранению на три четверти «православного» состава армии, гвардии и флота и назначению высшей администрации из «здешних подданных». Можно полагать, что всё это в глазах И. И. Шувалова уже ставилось под сомнение поведением наследника. Прочие пункты предусматривали 26-летний срок службы для дворян, гарантию владения родовыми вотчинами для родственников осуждённых и освобождение дворян «от бесчестной политической казни».[1663]

Таким образом, к концу царствования Елизаветы можно говорить о некотором оживлении «шляхетских» надежд. В этом смысле идеи Шувалова перекликаются с мыслями М. И. Воронцова «к рассуждению о вольности дворянства». Однако годы «бироновщины» и придворная «школа» Елизаветы уже заметно ограничили уровень пожеланий: он не поднимался до каких-либо гарантий «вольности» в виде новых государственных учреждений или системы представительства. Напротив, в наброске Воронцова заметно прежде всего стремление обеспечить «особливые преимущества знатному и старому дворянству пред новым» — например, выделить их «знатные вотчины» в княжества, графства и баронства по пропорции душ подданных.[1664]

Нет в проекте Шувалова и закона о престолонаследии; можно предположить, что «знатное» дворянство ещё не ощущало в нём потребности. Или это было косвенное указание на то, что намерения «переменить наследство» не были оставлены? В ноябре 1761 г. секретарь Кабинета императрицы А. В. Олсуфьев озадачил французского посла намёками на непригодность Петра Фёдоровича к правлению и плохое отношение к нему тётки.[1665] Датский посол Гакстгаузен докладывал, что за неделю до смерти императрицы обсуждался план воцарения Павла под «опекунством» великой княгини и назначения её мужа генералиссимусом, и ожидал «беспорядков» гвардии и черни.[1666]

И всё же Елизавета не рискнула изменить ею же утверждённый порядок: в последние месяцы жизни она не занималась делами и затворилась в Царском Селе. О настроениях в её окружении повествует переписка между М. И. Воронцовым и И. И. Шуваловым в ноябре 1761 г. Вице-канцлер желал поскорее уйти в отставку; фаворит умолял его не делать этого, но одновременно признавал полный паралич управления: «Все повеления без исполнения, главное место без уважения, справедливость без защищения. Вижу хитрости, которых не понимаю, и вред от людей, преисполненных моими благодеяниями».[1667] Об обстановке тревоги и страха при дворе и колебаниях Шуваловых говорит донесение австрийского посла Ф.-К. Мерси от 31 октября 1761 г.[1668]

3 декабря императрица высказала «гнев» сенаторам за «излишние споры и в решениях медлительство» — и слегла окончательно. Как и её отец, Елизавета до самого конца гнала мысль о смерти: она распорядилась приготовить ей покои в новом Зимнем дворце к марту 1762 г.[1669] Возможно, в том числе поэтому никаких неожиданных распоряжений о наследстве не последовало.

Впрочем, если бы такие планы и существовали, фаворит Иван Шувалов при всех достоинствах не годился для борьбы за власть, а его старший родственник, способный на всё Пётр Иванович Шувалов, был уже смертельно болен. Но, по словам Екатерины, в последние недели жизни императрицы Шуваловы всё же сумели войти в доверие к наследнику при помощи директора Шляхетского корпуса А. П. Мельгунова.[1670] Поддержка со стороны Шуваловых — вместе с лояльностью становившейся императрицей Екатерины и усилиями самого Петра по привлечению на свою сторону гвардейских офицеров[1671] — обеспечила выход из очередной «переворотной» ситуации.

Как вспоминал позднее секретарь Петра III Д. В. Волков, его просили подготовить текст манифеста и присяги ещё при жизни Елизаветы. 25 декабря 1761 г. наследник с супругой попрощались с умиравшей, и в половине четвёртого пополудни она скончалась. Придворный ветеран Н. Ю. Трубецкой первым принёс Петру присягу и объявил Сенату о начале нового царствования. Император в преображенском мундире объехал построенные вокруг дворца гвардейские батальоны и обратился к ним: «Ребята, я надеюсь, что вы не оставите меня сегодня». Гвардейцы радовались: «У нас теперь опять мужчина императором».[1672] Так триумфально началось новое царствование, которое трагически завершилось уже через несколько месяцев.

В учебниках конца XVIII — начала XIX в. образ свергнутого императора выглядел противоречиво. С одной стороны, его правление трактовалось как «ниспровержение» порядка и «совершенное порабощение» страны. С другой — он представал государем с «добрым сердцем» и «благородными чувствами»; издал манифест о вольности дворянства и упразднил Тайную канцелярию, но затем «к наивящему России и человечества благополучию ощутил бремя несносное» и добровольно отрёкся от престола.[1673]

Начавшаяся с 50-х гг. позапрошлого века публикация источников в подцензурных и бесцензурных изданиях сделала тему открытой для исследования, несмотря на усилия властей не допускать публичного оглашения неудобных для династии подробностей. Однако лишь немногие работы стремились выдержать академический тон и соблюдать беспристрастность;[1674] большинство же авторов на основании открывшихся материалов (в том числе весьма тенденциозных мемуаров самой Екатерины II) выносили Петру III однозначный обвинительный приговор; подчёркивались ничтожность личности императора с «прусской ориентацией» и угроза «новой бироновщины».[1675]

Лишь с начала 1990-х гг. в литературе наметилось другое направление, которое можно считать попыткой посмертной «реабилитации» Петра III. А. С. Мыльников отметил веротерпимость как важный фактор политики императора, сочетавшийся с защитой российских интересов в Курляндии и Речи Посполитой. В очерках В. П. Наумова император предстаёт личностью с задатками государственного деятеля, великодушием идеалиста-романтика и «маниакально-депрессивным психозом в слабой степени (циклотимией) с неярко выраженной депрессивной фазой». В итоге он оказался «слишком хорошим» для своего времени и в конце концов пал под бременем самодержавной власти. Наконец, книга К. Леонард прослеживает все основные направления государственной политики императора и его «коалиции» при весьма скептическом отношении к «российским» источникам, которые оцениваются как заведомо недостоверные.[1676]

Усилиями названных авторов удалось по-иному представить фигуру необычного монарха, освободить её от коварного обаяния «Записок» его жены-соперницы. Однако нередко симпатии к Петру как человеку в перечисленных работах автоматически и без достаточных оснований переносились на отношение к главе государства; фактов, необходимых для пересмотра сложившихся представлений о режиме Петра III, в итоге оказалось всё же недостаточно.

Реальная историографическая проблема, послужившая стимулом для «реабилитации», состояла в несовместимости личности императора с тем, что «за полгода в России была осуществлена радикальная социально-политическая реформа, по сути, заложившая фундамент под едва ли не все мероприятия следующего царствования».[1677] Исследователи отмечали: реформы проводились по «заготовкам» предшествовавшего царствования и теми же лицами — М. И. и Р. И. Воронцовыми, А. И. Глебовым, Д. В. Волковым. В результате возник парадокс: не любивший и не понимавший Россию император стремился переиначить политику тётки — ив итоге устранял пережитки крепостнически-служилой модели российской государственности.

Однако можно поставить вопрос: почему же «коалиция реформ» вокруг Петра III оказалась столь непрочной, а сам он легко пал жертвой очередного переворота? Ведь в решающий момент поддержка влиятельных «персон» (Н. Ю. Трубецкого, Шуваловых, Воронцовых) обеспечила Петру беспрепятственный приход к власти — впервые с 1725 г., если не считать воцарения младенца Ивана III с последующим «свержением» Бирона.

Канцлер Воронцов уже 25 декабря представил монарху предложения: объявить амнистию, «упустить» казённые недоимки, пожаловать треть годового жалованья армии и гвардии, поскорее заполнить вакансии в гвардии и при дворе, проводить ежедневные заседания Конференции и обновить её состав.[1678] Правда, царь показал характер и исполнил далеко не всё из предложенного.

Н. Ю. Трубецкой стал подполковником в гвардейском Преображенском полку. Доверенное лицо П. И. Шувалова А. И. Глебов сменил Я. П. Шаховского на посту генерал-прокурора. Одним из первых указов в день вступления на престол Пётр заменил А. Б. Бутурлина на посту командующего заграничной армией (был возвращён П. С. Салтыков); П. И. Панин назначался губернатором Восточной Пруссии вместо В. И. Суворова; наиболее ярко проявивший себя на заключительном этапе войны П. А. Румянцев срочно отзывался ко двору — на него у императора были особые виды.

Армия без колебаний принесла присягу, о чём Салтыков доложил уже 8 января. 25, 30 и 31 декабря император подписал указы о повышении в чинах большой группы гвардейских офицеров.[1679] Но уже на второй день царствования, 26 декабря 1761 г., Пётр отозвал из действующей армии в Петербург свой «личный» кирасирский полк, которым командовал с 1742 г. Следом за ним в столицу были отправлены 2-й гренадёрский полк во главе с новым полковником М. Л. Измайловым и Воронежский полк, а из Москвы — два эскадрона Новгородского драгунского полка.[1680] Предосторожности, кажется, были излишними: нам не известно ни одной попытки и даже намерения сопротивления законному престолонаследнику.

Работы А. С. Мыльникова и В. П. Наумова показали, что император не был ни великовозрастным дебилом, ни безграмотным капралом. Наследник получил «нормальное» (по меркам ещё не екатерининского, а предшествовавшего времени) образование и собирал библиотеку. Он вполне прилично писал и переводил на русский, хотя в своём «голштинском» кругу предпочитал говорить по-немецки; сохранились его записки на французском языке, адресованные М. И. Воронцову, сделанные нетвёрдым и неаккуратным почерком.[1681] Император искренне любил музыку, интересовался живописью и обладал «добрым и весёлым нравом» и чувством юмора.[1682]

В то же время можно отметить (хотя бы на основании такого специфического источника, как дела Тайной канцелярии), что потомок Петра Великого, кажется, не пользовался популярностью у будущих подданных. Некий монах Савватий из Толгского монастыря в 1745 г. прямо высказался: «Вот-де наследник неверной, да и наследница такая ж… не могла она (Елизавета. — И.К.) здесь, в России, людей выбрать». Наследника бранили «иноземцем» и даже «шутом».[1683] Осуждение фаворитов императрицы порой заставляло предполагать печальную судьбу Петра; так, два молодых прапорщика во время вынужденного безделья на гауптвахте пришли к выводу, что ему «недолго дадут пожить, тотчас-де, как грибка молоденькова, скушают».[1684]

Однако главной причиной бесславного конца нового царствования стала хаотичная и импульсивная деятельность самого монарха. При этом не раз отмеченная современниками и историками неспособность Петра III к управлению государством усугублялась сознательно взятой им на себя ролью.

При характеристике Петра обычно на первый план выставляются его прусские симпатии. Однако сам Фридрих II как раз полагал, что «император хотел подражать Петру I, но у него не было его гения»; стремление уподобиться своим знаменитым предкам Петру I и Карлу XII отмечали и близкие к императору люди: его учитель — академик Я. Штелин — и библиотекарь (и одновременно упомянутый в камер-фурьерском журнале как итальянский «буфон») Мизере.[1685] О намерении следовать по «стопам» Петра I свидетельствуют и манифест о вступлении на престол нового императора, и ссылки на предка в указах нового царствования. Н. Ю. Трубецкой тут же почуял эту черту в государе; по его инициативе была отчеканена медаль на похороны Елизаветы, где возносившаяся на небо императрица указывала на наследника со словами: «В нём найдёшь меня и деда».[1686]

Император желал противопоставить «слабой» политике тётки и её изнеженному двору иной стиль руководства в духе славного предка. Он блестяще воссоздан в очерке М. И. Семевского: государь вставал в семь утра, в восемь часов уже принимал доклады в кабинете, затем отправлялся на развод караулов или на парад, ездил по городу с посещением учреждений; после обеда следовали не менее активные развлечения — бильярд или поездки. Вечером император с избранными приближёнными запросто приезжал к кому-либо из вельмож на ужин, который затягивался далеко за полночь — до трёх-четырёх часов.[1687]

Пётр лично инспектировал коллегии[1688] и поставил задачу решительными мерами «уничтожить все беспорядки», накопившиеся в предшествовавшее царствование. «Пора опять приняться за виселицы», — реагировал он на участившиеся грабежи на столичных улицах. В секуляризации церковных и монастырских вотчин он видел завершение «проекта Петра Великого».[1689] Продолжая дедовскую традицию, внук желал «поднять мещанское сословие в городах России, чтоб оно было поставлено на немецкую ногу»; для этого предполагались «импорт» немецких ремесленников в качестве учителей и отправка русских в Германию для обучения «бухгалтерии и коммерции».[1690] Секретарь французского посольства Ж.-Л. Фавье отмечал, что царь следовал Петру I и Карлу XII «в простоте своих вкусов и в одежде»;[1691] княгиня Дашкова отмечала его ненависть «ко всякому этикету и церемонии».

Из этого подражания — очевидно, совпадавшего со вкусом и темпераментом самого Петра III, — вытекали и его шокирующие двор привычки: император удил рыбу в Петергофских прудах, гулял по улицам столицы, «как бы желая сохранить инкогнито»; запросто заходил в гости к хорошо знакомым ему купцам и даже к своему бывшему камердинеру; бросал все дела и мчался тушить пожар.[1692] Своих придворных Пётр заставлял пировать в тесноте кают на спущенных на воду новых кораблях.[1693]

Под стать петровским ассамблеям были и вечеринки его внука. Он любил повеселиться в непринуждённой обстановке — и при этом непременно становился, как и дед, душой компании: устраивал, например, импровизированный оркестр из первых чинов двора — Нарышкиных и обер-прокурора Сената П. Н. Трубецкого — или отправлялся майской ночью распевать серенады по улицам до двух часов утра.[1694] Под звон стаканов в густом табачном дыму обсуждались международные новости и государственные дела. Эти разговоры поутру уже разносились по Петербургу и вызывали самые разные комментарии.

Елизавета тоже начинала царствование с реставрации петровских учреждений, но вовсе не пыталась возрождать манеры политики отца. Избранный Петром III стиль государственного руководства «а-ля Пётр Великий» оказался ему не под силу. Дед, человек железной воли и универсальных способностей, мог работать по 16 часов в сутки, одновременно держать в голове десятки дел и поручений, быстро входить в суть любой проблемы, не терять головы даже во время буйных пиршеств. Внуку ничего этого не было дано. Поэтому внешнее копирование образа жизни Петра Великого становилось дурной пародией, когда дворцовые приёмы превращались в офицерские вечеринки с певичками или после «бесед с Бахусом» устраивались игры для вельмож: «Ну все прыгать на одной ножке, а другие согнутым коленом толкать своих товарищей под задницы…»

К тому же возрождение духа «австерии времён Петра Великого» или его современника прусского короля Фридриха-Вильгельма уже не совпадало со вкусами и привычками общества. Поведение молодого царя могло бы более или менее естественно выглядеть при дворе Анны Иоанновны с её шутами и стрельбой из окон, но спустя поколение уже оценивалось как неприемлемое.

Милые Петру III кабацко-солдатская «демократичность» и простота нравов воспринимались как «безразборчивая фамилиарность», от которой ещё императрица Елизавета предостерегала племянника. «Он не похож был на государя» — в этой оценке вполне сходились и образованная дочь вельможи Екатерина Дашкова, и аристократ князь Михаил Щербатов, и армейский поручик Андрей Болотов. Позднее именно это «фамилиарство своё к публике» вместе с оскорблением национальных чувств выделит в качестве причин свержения императора министр А. Р. Воронцов в записке Александру I.[1695] Двор и столичное общество отвергали новый стиль государственного руководства, но Пётр этого не чувствовал.

Не обладал он и талантом предка выбирать себе помощников, хотя старался приобрести популярность среди своего окружения, которое сразу это почувствовало. В бумагах М. И. Воронцова нам встретилась его жалобная записка: «всеподданнейший бедный раб» сетовал на свой двухсоттысячный долг, из-за коего заимодавцы причиняют ему сильнейшее «внутреннее беспокойство». Далее был помещён список с указанием желательного количества (28 тысяч) крепостных душ себе и своим родственникам Гендриковым и Ефимовским, а также ещё нескольким придворным; следом составлен был второй такой список о пожалованиях ещё 21 тысячи душ братьям Нарышкиным, И. И. Шувалову, А. Г. Разумовскому и И. И. Неплюеву.[1696]

На деле раздачи оказались скромнее. Тем не менее новым владельцам достались целые волости из дворцовых земель. Сам канцлер и его жена получили четыре тысячи душ; А. И. Шувалов — две тысячи «по его выбору»; гофмаршал М. М. Измайлов — 1 085, А. П. Мельгунов — 1 000.[1697] Голштинские родственники императора стали российскими фельдмаршалами, А. Н. Вильбуа — генерал-фельдцейхмейстером, Н. А. Корф, И. А. Глебов, П. А. Девиер, П. А. Румянцев и 3. Г. Чернышёв — полными генералами. Н. И. Панин получил чин действительного тайного советника, А. П. Мельгунов — генерал-лейтенанта, Д. В. Волков — действительного статского советника.

Однако несмотря на эти милости, собрать надёжную «команду» Петру III оказалось не под силу. Со смертью в январе 1762 г. П. И. Шувалова влияние его клана пошло на убыль. С упразднением Тайной канцелярии отошёл на задний план брат покойного А. И. Шувалов; а бывший фаворит И. И. Шувалов отправился заведовать кадетским корпусом и должен был, судя по его письмам, просить поддержки у входящего в силу Волкова.[1698]

Не сбылись надежды и других вельмож. Едва успел датский посол Гакстгаузен отметить в донесениях фавор А. И. Глебова и Н. Ю. Трубецкого, как уже через три недели признал, что Трубецкой пребывает «в полном пренебрежении». Глебов остался «хозяином» Сената, но сам Сенат в новое царствование не сумел вернуть себе прежнего значения. Зато Пётр тут же выписал ко двору родственников — дядю, прусского генерала Георга-Людвига Голштинского, и принца Петра Голштейн-Бекского: первый стал командиром Конной гвардии, второй — петербургским генерал-губернатором.

Министры Конференции во главе с канцлером представили императору проект указа о сохранении этого учреждения «на прежнем основании»; но Пётр 20 января упразднил её. Однако документы Конференции остались в руках её бывшего секретаря Д. В. Волкова, и через несколько дней он стал тайным секретарём императора. Пётр III разделил свой Кабинет на «хозяйственное» отделение (его по-прежнему возглавлял А. В. Олсуфьев) и личную канцелярию,[1699] что сделало Волкова одним из самых влиятельных людей нового царствования, однако, по его собственному признанию, не имевшим отношения к «делам придворным и комнатным». Это подтверждает камер-фурьерский журнал, из записей которого следует, что тайный секретарь не сопровождал царя на ужинах — здесь у него были другие советчики. На руководящие посты при дворе выдвинулись приближённые «молодого двора» Л. А. и А. А. Нарышкины, М. М. Измайлов вместе с компанией новых камергеров из числа камер-юнкеров.

Неопределённым осталось положение канцлера М. И. Воронцова. В своих первых докладах он объяснял, что будущая «перемена системы» потребует согласованных действий всех ведомств и с упразднением Конференции эту роль не смогут взять на себя ни Сенат, ни Коллегия иностранных дел.[1700] Но император счёл возможным отказаться от большинства предложенных ему и полезных для нового режима мер. В саму же коллегию император назначил новым членом голштинского министра и камергера Вульфа, а самого канцлера называл «французом», что в устах Петра было скорее ругательством. Срочно был перетасован состав русских дипломатов за границей: в Лондон вместо отозванного А. М. Голицына назначен Г. Гросс из Гааги; но в конце концов ответственный пост занял двадцатилетний племянник канцлера А. Р. Воронцов, тут же пожалованный в камергеры и полномочные министры. Ф. Воейкова в Варшаве заменил Кейзерлинг, И. Остермана в Стокгольме — Э. Миних.[1701]

Однако опытный канцлер оказался прав. В мае 1762 г. Петру III пришлось срочно создавать очередной координационный орган — Императорский совет — и даже предоставить ему право принимать без его участия решения по делам «меньшей важности». Сохранившийся в архиве набросок («План… или росписание учреждаемого вновь при дворе совета») отражает поиски подходящих кандидатур: в список добавлялись на французском языке и вычёркивались (судя по почерку, М. И. Воронцовым) имена контр-адмирала Милославского, генерала М. Н. Волконского, Б. А. Куракина, А. И. Глебова, Р. И. Воронцова.

В итоге из поименованных в черновике в составе совета остались Д. В. Волков, родственники императора Георг Голштинский и Пётр Голштейн-Бекский, возвращённый из ссылки Миних, М. Н. Волконский, бывшие члены Конференции Н. Ю. Трубецкой и М. И. Воронцов, А. Н. Вильбуа. Вошёл туда не названный сначала А. П. Мельгунов, но зато не попали намеченные гетман К. Г. Разумовский, сенатор и отец царской фаворитки Р. И. Воронцов и генерал-прокурор Глебов.[1702] Можно, пожалуй, предположить, что отстранение этих лиц стало одной из причин, толкнувших их на сторону Екатерины.

Перетасовка кадров и непродуманные решения увеличивали нестабильность в правящем кругу и — важнее — не привели к созданию единого «штаба» в условиях начавшихся реформ и «перемены системы». Им не стали ни Сенат, ни Кабинет, ни распущенная Конференция, ни даже Императорский совет, мнение членов которого Пётр не всегда принимал во внимание. Из серьёзных кадровых рокировок можно указать лишь замену генерал-прокурора, хотя едва ли прожжённый делец Глебов являлся для императора более надёжной опорой, чем честный чиновник Шаховской.

Назначения нового царствования выглядят достаточно случайными. В Сенат были введены два новых члена (престарелый обер-шталмейстер П. С. Сумароков и брат канцлера И. И. Воронцов), а один отправлен в отставку (Я. Л. Хитрово); кроме того, умер сенатор М. И. Шаховской. По традиции, император выбрал нового лейб-медика, по неизвестной причине дважды сменил президента Мануфактур-коллегии (сначала им стал камергер Г. И. Головкин, а за несколько дней до переворота на этот пост был назначен бывший камердинер Петра III де Брессан); П. Голштейн-Бек сначала был перемещён с ревельского генерал-губернаторства в столицу, но через несколько дней возвращён в Эстляндию, а на генерал-губернаторство в Москву отправился фельдмаршал Бутурлин.

Прочие перемещения коснулись только Ямской канцелярии (по иронии судьбы, именно к главе этой службы Л. Овцыну Пётр в поисках спасения обратится с одним из последних своих указов) и придворного мира. Остальные ключевые должности в центральном аппарате управления и губерниях сохраняли назначенные при Елизавете сановники (см. Приложение, таблицы 1 и 2).

Скромные перемены на статской службе Пётр компенсировал чинопроизводством военных. Весной 1762 г. император назначил семь новых генерал-аншефов, 23 генерал-лейтенанта и 62 генерал-майора — больше, чем за всё двадцатилетнее царствование своей тётки.[1703] Пристрастие к военным приводило к тому, что генералами становились придворные (Нарышкины, Дараганы) или назначенный начальником Канцелярии от строений И. И. Бецкой. Можно полагать, что таким массовым пожалованием Пётр стремился обеспечить себе опору в армии накануне предстоявших реформ и войны с Данией. Может быть, с этим связана и значительная доля «немцев» (девять генерал-лейтенантов и 28 генерал-майоров) среди пожалованных. Однако в свете непопулярности затей императора эти назначения скорее могли служить ещё одним аргументом для недовольных.

Сменил император и чинов морского ведомства. В один день 30 апреля он уволил в отставку генерал-адмирала М. М. Голицына, адмиралов 3. Мишукова и А. Головина, генерал-кригскомиссара Б. Голицына и контр-адмирала Д. Лаптева. Адмиралом стал В. Льюис, вице-адмиралом — С. Ф. Мещерский, контр-адмиралом — А. Нагаев; контр-адмирал В. Ларионов был назначен генерал-кригскомиссаром.[1704] Главным по морскому ведомству Пётр сделал произведённого им в вице-адмиралы С. И. Мордвинова, несмотря на наличие старших по званию.[1705]

Пётр III торопился: обживал свои новые дворцы, награждал приближённых, мечтал преобразовать армию и флот, изменить всю систему внешней политики. Датский посланник тут же почувствовал, как изменилась атмосфера двора: «Всё пришло в движение, и во всём проявляется деятельность изумительная». Но царь не был способен реально контролировать ни своих генералов, ни министров, ни даже фаворитку: двор имел удовольствие наблюдать «кухонные» сцены, когда ревнивая Воронцова называла Петра «гадким мужиком», а российский император в ответ требовал от любовницы вернуть подаренные бриллианты.[1706]

Подсчёт законодательных актов второй половины столетия по годам показывает, что шесть месяцев Петра III побили рекорд законотворческой активности и уступают в этом отношении только павловским временам: пять манифестов, 70 именных указов, два договора и 13 резолюций по докладам; почти каждый второй день из 185 дней на троне отмечался личным царским распоряжением, не считая сенатских указов.[1707] Интенсивность этого потока особенно заметна в первые месяцы царствования.

В январе 1762 г. были упразднены провинциальные полицеймейстеры, утверждены образцы монет, решения о переделке медных денег и снижении цены на соль, Сенат получил указ исполнять устные распоряжения императора, упразднена Конференция, объявлено о рекрутском наборе и записи добровольцев в голштинские полки, беглым раскольникам разрешено вернуться в Россию и свободно отправлять богослужение, открыт апелляционный департамент при Сенате, помещикам разрешено переводить крестьян в другие уезды без санкции властей, Мануфактур-коллегия переведена в Петербург.

В феврале был обнародован манифест о вольности дворянства,[1708] упразднена Тайная канцелярия, объявлено о грядущей секуляризация церковных и монастырских владений согласно елизаветинскому указу 1757 г., распущена Лейб-компания, создана комиссия по улучшению флота, беглым предоставлена возможность безнаказанно вернуться из-за границы, прекращена ссылка на каторгу в Рогервик.

В марте было запрещено иметь церкви в «партикулярных домах», созданы Коллегия экономии для проведения в жизнь секуляризации и «Воинская комиссия» для преобразований в армии, утверждён новый штат гвардии, запрещено «бесчестно» наказывать солдат и матросов «кошками» и батогами. Предпринимателям-«фабриканам» больше нельзя было покупать крестьян к мануфактурам, но зато введены экономические свободы: подданным разрешено торговать в Архангельске и вывозить из империи хлеб, отменены казённые монополии на торговлю холстом и ревенем и монопольные торговые компании на Каспийском море. С 13-го числа начались заседания вызванных из провинции депутатов для обсуждения нового Уложения.

Но в апреле преобразовательный порыв стих: на смену реформаторским актам пришли распоряжения об истреблении полицией «всех имеющихся в Санкт-Петербурге собак», срочном переименовании полков по именам их шефов и новых мундирах для полковых лекарей и живодёров.

Важнейшие преобразования оказывались не вполне продуманными или урезались в процессе исполнения. «Епакта вольности российских дворян» (так назвал манифест 18 февраля 1762 г. обер-прокурор Сената П. Н. Трубецкой) вышла без «подкрепления» прав материальным обеспечением в виде монополии на заводы и ликвидации купеческого предпринимательства. Эти гарантии предполагались проектом Уложения, составленным комиссией во главе с Р. И. Воронцовым, но были заблокированы составлявшим манифест А. И. Глебовым и его единомышленниками.[1709] Получить «вольность» дворянам на практике было не так-то просто. Дела Герольдмейстерской конторы показывают, что при Петре III отставников по-прежнему определяли на «статскую» службу в качестве воевод. Многим ветеранам было некуда идти, и они просили определить их «для пропитания» к монастырям.[1710]

Манифест о ликвидации Тайной канцелярии предписывал только не принимать свидетельств от «колодников» и не арестовывать оговорённых без «письменных доказательств», но не отменял дел «по первым двум пунктам», о которых по-прежнему полагалось «со всяким благочинием» доносить «в ближайшее судебное место, или к воинскому командиру», или (в «резиденции») доверенным лицам императора Волкову и Мельгунову.[1711]

Объявленный процесс секуляризации не имел механизма реализации: лишь более чем через месяц, 21 марта 1762 г., новый указ предписал создать Коллегию экономии при Сенате и приступить к описанию церковных и монастырских вотчин офицерами. Однако инструкция им была готова только к середине апреля; тогда же стал рассылаться соответствующий сенатский указ, поступивший к монастырским властям только к лету; в итоге до самого свержения Петра III реформа так и не началась.[1712]

Даже важнейшие акты нового царствования составлялись поспешно. Не был обеспечен и контроль над их проведением в жизнь. Это подтверждается составленной уже при Екатерине II сенатской ведомостью об исполненных и неисполненных письменных и словесных указах её предшественника. Согласно этому документу, не «учинёнными» оказались, кроме секуляризационной реформы, указ о понижении пробы серебряных монет, обещанное снижение цены на соль, отмена каторги в Рогервике, распоряжения о полицеймейстерах, о «произвождении в секретари из приказных чинов» и другие повеления императора.[1713]

Некоторые из новых распоряжений приходилось корректировать. Так, указ о свободе торговли хлебом вызвал протест лифляндского губернатора Ю. Ю. Броуна в связи с неурожаем в этой области. Сенат представил доклад, где указывал на невозможность свободного вывоза хлеба из Сибири или экспорта морских «припасов» и оружия в нестабильный Иран, а также на вероятную нехватку холста при заготовках для армии. Некоторые указы отменялись; к примеру, Мануфактур-коллегия осталась в Москве.

Другие царские инициативы, по-видимому, тормозились самим сенаторами, которые предполагали эти акты «предложить впредь к рассуждению», тем более что многие важные указы (об отдаче таможенного откупа, о вольности дворянства, об образовании Государственного банка) издавались без участия Сената. В мае сенаторы уже осмеливались возражать государю — указывали на невозможность немедленного изыскания огромных сумм на войну и ошибочность запрещения покупки меди для монетных дворов в то время, когда намечался массовый выпуск медных денег.[1714] В ответ царь запретил Сенату выступать с толкованием законов.[1715]

Сопротивлялся реформаторскому натиску и Синод. Архиереи издавали повеления во исполнение императорских указов, а затем сами же саботировали их. Распоряжение о закрытии домовых церквей вызвало сопротивление даже ближайших к Петру лиц. В результате храмы были оставлены в домах Н. Ю. Трубецкого, М. И. Воронцова и «генеральши Мельгуновой». Такая избирательность могла, пожалуй, только дискредитировать царя и его любимцев. Пётр посылал в Синод упрёки в неправосудии и «долговременной волоките»;[1716] в раздражении он, надо полагать, сравнивал русское духовенство с протестантскими пасторами. Распространялись слухи о приказе императора уничтожать иконы в храмах и обрить бороды священникам (ничего такого среди устных или письменных распоряжений Петра III не было).

Современники-иностранцы по-разному описывали отношение подданных к императору, что во многом определялось их положением при дворе. В донесениях австрийских дипломатов в свете резкого ухудшения отношений между двумя державами доминировали сведения о всеобщем возмущении «постыдным миром» с Пруссией. Повторяли они и утверждения оппозиции (известные по мемуарам Екатерины II, Е. Р. Дашковой и А. Т. Болотова) о намерениях Петра III заключить супругу в монастырь и преобразовать православных священников в протестантских пасторов.[1717]

Английский посол Р. Кейт, лучше осведомлённый о планах императора, о подобных вещах не упоминал. Главные причины переворота он видел в секуляризации церковных земель, недовольстве гвардии строгой дисциплиной и грядущей войне с Данией. Но реакцию русского общества на мирный договор с Пруссией он оценивал иначе, чем его австрийский коллега — граф Ф.-К. Мерси Д'Аржанто: «Народное желание мира до того сильно, что и против этой уступки общественное мнение не восстало, а даже одобрило её. Несколько других ничтожных обстоятельств, преувеличенных молвою и искажённых злонамеренными личностями, мало-помалу подготовляли падение несчастного государя, который обладал многими прекрасными качествами».[1718]

Штелин выделил апрель как рубеж в политике Петра: с момента переезда в новый Зимний дворец он только утром занимался государственными делами, а всё остальное время посвящал заботам об армии. Император видел себя восстановителем отечества, под которым прежде всего понимал родную Голштинию. Но для этого надо было прекратить затянувшееся противостояние с Пруссией, которое Пётр считал принципиально ошибочным.

Это не было неожиданностью для окружения царя. Еще 23 января Коллегия иностранных дел представила доклад о международном положении. Канцлер напомнил Петру об имевшихся договорах и их преимуществах для России (в виде австрийских субсидий и гарантий присоединения Восточной Пруссии) и предложил взять на себя почётную роль посредника-миротворца. С точки зрения Воронцова, все участники конфликта, даже победоносная Англия, истощены войной; следовательно, необходимо прямо объявить союзникам о «новой системе» и «заставить каждого уменьшить требования».[1719]

Но царь предпочитал действовать проще. Уже через месяц после вступления на престол, 25 января 1762 г., он приказал отозвать корпус 3. Г. Чернышёва из австрийской армии. Почувствовавший новую конъюнктуру командующий П. С. Салтыков доложил, что согласился на предложенное неприятелем перемирие, не дожидаясь указа из Петербурга. Такой рескрипт немедленно последовал; генерал М. Н. Волконский приступил к переговорам, завершившимся 5 марта подписанием перемирия. На этом война для России была закончена: границей становился Одер; прусские войска обязались не заходить в Речь Посполитую, а русские — в Силезию.

Салтыков ещё докладывал в Петербург о трудностях закупки лошадей для будущей кампании, выделке противником фальшивых рублей, невыплате армии жалованья за 1761 г. Но Пётр уже 18 февраля повелел Военной коллегии полностью укомплектовать людьми и лошадьми Померанский корпус Румянцева. Через неделю его командир, вызванный в столицу, получил предписание подготовить войска «к известному назначению» — впрочем, ни для кого не являвшемуся секретом. «Война с Даниею всегда была решённым делом», — утверждал тайный секретарь Волков;[1720] об этом же докладывали из Петербурга дипломаты с самого начала царствования.

Датскому послу в России указали, что от упорства в голштинском вопросе «могут крайние, но лехко ещё теперь упреждаемые, последовать бедствия». Бряцание оружием началось в то время, когда от имени русского императора его союзники получили декларацию (от 8 февраля 1762 г.), содержавшую отказ от «тягостных» обязательств по отношению к ним и намерение заключить мир даже ценой потери всех «приобретений».[1721] В конце февраля (ещё до официального заключения перемирия) в Петербург прибыл прусский посол и адъютант короля барон Бернгард-Вильгельм фон дер Гольц и взял процесс мирных переговоров в свои руки при полном одобрении императора.

У этой политики были сторонники. Честолюбивый Румянцев ревностно взялся за подготовку сулившего новые лавры похода и уже 31 марта рапортовал, что его полки «в готовое состояние к походу приведены», что было (как следует из его же позднейших рапортов) неправдой. Генерал, быстро постигший дух нового царствования, распорядился прислать в подарок царю барабанщика, который разные «прусские штучки» знает. Он же с беспокойством выспрашивал у «вселюбезнейшего друга» Волкова: правда ли, что «хотят меня отдалить от дальнего следования»[1722]?

Стремился в поход молодой гвардеец Семён Воронцов; его брат Александр, только что назначенный (в 21 год!) послом в Лондон, одобрял «столь благополучные начаты» нового царствования. По дороге к месту назначения его как важную персону приветствовали командующий Салтыков, король Польши Август III, штатгальтер Голландии. Сам Фридрих II «доволен сделать мне знакомство», сообщал дяде о блестящем начале своей карьеры юный дипломат, готовый «жизнью своею заслужить» столь высокую монаршую милость. Но и он отметил (и отписал дяде), что русская армия в Польше не получала жалованья восемь месяцев, а прусский король советовал не начинать войну в этом году, «ибо временем одним Дания уже изнурится».[1723]

Перед новым послом стояла нелёгкая задача. Инструкция предписывала ему вновь привлечь Англию в предполагавшийся русско-прусский союз и побудить англичан опять выплачивать Фридриху II субсидии, тогда как из Лондона ещё в январе докладывали о намерении британского правительства вывести войска из Германии и бросить короля на произвол судьбы. Пётр III надеялся на помощь английского флота, но лучшим средством воздействия считал угрозу: Россия «следующие товары отнимет у Англии, а именно пеньку, мачтовые деревья, медь, железо и конопляное масло, без которых англичане не могут обойтись». Считая, по-видимому, вопрос решённым, император в то же время по-дружески показывал прусскому послу дипломатические депеши из Лондона; их содержание последний тут же передавал Фридриху, не отказывавшему себе в удовольствии продемонстрировать свою осведомлённость английскому дипломату.[1724]

Столь же бесцеремонной стала политика по отношению к вчерашним союзникам. Требование к находившимся в Петербурге послам явиться с визитом к дяде императора принцу Георгу спровоцировало дипломатический конфликт. В ответ царь отказался принимать представителей Франции, Австрии и Испании на официальных аудиенциях, что закончилось взаимным отзывом послов и разрывом союзных отношений с Францией. В присутствии испанского посла Пётр публично заявлял о скором разгроме Испании в войне с Англией, что оказалось правдой, но едва ли способствовало налаживанию новой «системы». Саксонского посланника Прассе царь принял, по выражению самого дипломата, «как нищего».

В 1762 г. англичане после побед в Индии и Канаде захватили последние французские колонии — Мартинику и другие острова в Вест-Индии. Вслед за Россией из войны вышла Швеция, и теперь Фридрих II мог сосредоточить все силы против Австрии. Австрийская дипломатия стремилась любой ценой сохранить союз и даже предложила царю денежную субсидию для войны с Данией — но всё оказалось напрасным: посол Австрии граф Мерси передавал высказывания императора, что Фридрих без труда «разделается» с австрийскими войсками. В апреле австрийский дипломат сообщал о намерениях Петра посадить на польский престол брата прусского короля и возможном разделе Польши.[1725]

После затяжной паузы в русско-австрийских отношениях 2 мая последовал шифрованный рескрипт русскому послу в Вене Д. М. Голицыну с обвинениями Австрии в том, что война ведётся из-за «упорства» Марии-Терезии, и указанием русскому дипломату объявить Вене о посылке русских войск на помощь Фридриху II. Другой документ, неделю спустя, предусматривал разрыв дипломатических отношений.[1726] В тот же самый день (2 мая) резиденту в Стамбуле А. М. Обрескову предписывалось «внушить искусным образом» туркам, что они могут начать войну с Австрией, в которую «мы… ни прямо, ни стороною мешаться не будем», отчего, резонно полагали в Петербурге, турецкие министры могли прийти в «великое удивление».[1727]

Попытки канцлера и даже близкого к Петру III Волкова воспрепятствовать заключению мира под диктовку Фридриха отвергались. Более того, уже 6 апреля царь предписал Коллегии иностранных дел готовить не только мирный, но и союзный договор с Пруссией. В итоге по заключённому 24 апреля договору Россия безвозмездно возвращала захваченные территории и, кроме того, направляла на помощь королю корпус графа 3. Г. Чернышёва.

Мир действительно был необходим — но, в первую очередь, не для России, а для Фридриха, которого бросил его английский союзник (в мае 1762 г. парламент отказал Пруссии в субсидиях). Возможно, даже захват Восточной Пруссии не был нужен России: она могла стать, как предусматривала Конференция в 1756 г., предметом торга и с ослабленной Пруссией, и с Речью Посполитой. Пётр мог, пожалуй, сыграть на завершающем этапе Семилетней войны роль арбитра между истощёнными войной державами если не на западе, то на востоке Европы. Но, кажется, для царя это была непосильная задача: необходимый России выход из войны был осуществлён самым неуклюжим способом, представлявшим страну не только плохим союзником, но и лицемерным агрессором.

По-видимому, Пётр был убеждён, что военные приготовления вместе с дипломатическим демаршем и союзом с Пруссией заставят Данию капитулировать. Но в ответ на угрозы датский двор предложил лишь «прежние трактаты возобновить» и продолжить переговоры.[1728] Король Фредерик V действительно испугался и даже написал по этому поводу особую молитву, в которой обращался к Господу: «Твой червь, прах и пепел». Но донесения из Копенгагена сообщали, что, несмотря на «ужас и беспокойство» народа, там шла подготовка флота из 30 линейных кораблей и 18 фрегатов, войска перебрасывались в Шлезвиг и заготавливались припасы.[1729] Стало ясно, что предстоит не демонстрация силы, а настоящая война; но ни дипломаты, ни армия не были к ней готовы.

Возражал даже обычно не решавшийся перечить Воронцов. Как следует из его неопубликованного доклада от 12 апреля, канцлер посмел не только назвать предстоявшую кампанию «химерической», но и отстаивать своё мнение («иного сказать не могу»), поскольку воевать без сильного флота, «довольных магазинов», а главное, без «великих сумм» не считал реальным; не верил он и в возможность получения поддержки английского флота.[1730] Донесения Салтыкова свидетельствовали о том же. Корпус Чернышёва отправился на помощь прусской армии; но войска Румянцева на протяжении апреля и мая только укомплектовывались людьми и лошадьми, и в полках даже началось дезертирство из-за отсутствия денег у солдат и офицеров.[1731]

Мечтавший о славе император столкнулся с проблемой финансирования армии и её материально-технической подготовки к войне вдалеке от собственных границ с противником, обладавшим превосходством на море. Вступив на престол, царь обнаружил в закромах Кабинета не менее 500 тысяч рублей наличными плюс значительные средства в виде золота и серебра с императорских заводов на Алтае. Сразу последовали раздачи: 150 тысяч рублей на строительство Зимнего дворца, 60 тысяч — на любимый Ораниенбаум; 60 тысяч предполагалось потратить на коронацию, намечавшуюся на сентябрь; 20 тысяч получила в качестве «пенсии» фаворитка.[1732] Выписывались импортные обновки и для самого императора: «кафтан серебряной с бархатными алыми с зелёным цветочками» стоил 270 рублей, бархатные кафтаны — по 80 рублей, а всё прочее с доставкой обошлось почти в 10 тысяч рублей.[1733]

Наличные запасы были быстро исчерпаны: уже в январе Пётр спустил 120 тысяч рублей, предназначенных наследнику Павлу;[1734] и прекратил оплату счетов покойной императрицы, выставленных частными лицами. Документы Камер-коллегии показывают, что недостающие на достройку Зимнего дворца 100 тысяч рублей пришлось искать проверенным способом: по всем кассам, включая Тульскую провинциальную канцелярию, которая оплачивала изготовление дворцовых замков и «шпаниолетов».[1735] Зато такую же сумму Пётр распорядился выделить из кабинетских денег «для переводу в Голштинию».[1736]

При описанных в предыдущих главах порядках и более чем скромной компетенции самого Петра ему не удавалось получить от чиновников точных ответов на вопрос: «Где деньги?» Невразумительная бумага из Штатс-конторы «о доходах и расходах штатной суммы» в 1761 г. сообщала, что окладные доходы превышали расходы, но в итоге получился… дефицит в 1 994 799 рублей 3 копейки. Объяснить же, куда исчезли иные из этих доходов, чиновники оказались не в состоянии: «С королевства Прусского по 1 миллиону талеров в год, а куда делись — как в Сенате, так и в иностранной коллегии никакова о том известия и никаких щетов нет». Такая же судьба постигла и контрибуцию, полученную с Берлина: «Куда употреблена — неизвестно».[1737]

Принятое ещё в январе решение о переделке медных и понижении пробы серебряных монет результатов пока не дало; одновременно только текущие расходы заграничной армии исчислялись Сенатом в феврале в 3 338 502 рубля. Судя по расходным ведомостям Кабинета, личные траты императора были умеренными,[1738] однако обстановка нового дворца и экипировка голштинской гвардии требовали больших средств. Впоследствии Екатерина II до 1767 г. расплачивалась по счетам мужа за мундиры, позументы и прочую амуницию, а также за посуду, мебель, книги.[1739]

Она напрасно упрекала Петра в расходовании «кабинетских» средств только на себя.[1740] Сенатские протоколы «по секретной экспедиции» показывают: он уже в начале марта выделил Сенату на срочные расходы из кабинетских средств золота и серебра на миллион рублей. Через месяц он потребовал объяснений, почему армия до сих пор не получила требуемых сумм. Сенат отвечал: переведено в войска только 99 тысяч рублей, а остальное будет отправляться по мере поступлений.[1741] Для жаждавшего военных лавров Петра отсутствие денег стало ударом — для датской кампании необходимо было изыскать четыре миллиона а времени не было. Отказ от летней кампании означал потерю преимущества внезапности в условиях, когда вовлечённые в войну державы не имели возможности вмешаться в конфликт. Начатые реформы отошли на задний план, главной стала «битва за финансы».

В апреле от Синода потребовали срочно сдать всех годных к службе лошадей с вотчинных конских заводов.[1742] В мае Пётр распорядился перечеканить в монеты всё имевшееся в Кабинете золото и серебро, затем пустил «в расход» 300 тысяч рублей таможенных сборов и даже своё жалованье как полковника гвардии.[1743] Но ни экономия, ни текущие поступления не могли восполнить нехватки. 3 мая 1762 г. Мельгунов и Волков от лица императора объявили Сенату о необходимости срочно «сыскать» на военные расходы в 1762 и 1763 гг. восемь миллионов рублей «сверх штатного положения» — огромную сумму, превышавшую половину годового бюджета.[1744] Этим Пётр дал понять, что решился не на военную демонстрацию, а на затяжную войну, которая должна была продлиться и в следующем году.

Сенат рапортовал о некоторых внутренних резервах в виде поступавшего из Нерчинска золота и серебра, но основной источник получения требуемой суммы видел только в бесперебойной работе монетных дворов по перечеканке медных и серебряных денег. Последнее означало возвращение к плану П. И. Шувалова 1760 г. об уменьшении веса медных монет (то есть к чеканке из одного пуда меди не 16, а 32 рублей) и понижении пробы серебряных. Но 6 мая сенаторы доложили, что в любом случае искомые доходы начнут поступать не ранее сентября, и видели единственный выход во внешнем займе у голландских купцов.[1745]

18 мая Императорский совет на первом своём заседании решал обе проблемы — военную и финансовую. В отношениях с Данией предстояло действовать «силою»: для начала занять мекленбургские города Росток, Висмар и Шверин для обеспечения тыла будущего наступления. Расходы же предполагалось покрыть за счёт выпуска бумажных денег — «банковых билетов» на пять миллионов рублей. Стабильность их курса должен был обеспечить создаваемый Государственный банк, куда для обмена передавался капитал на миллион рублей серебром и на такую же сумму медью. Другим решением Совета от 23 мая стал указ Петра III о подаче в двухнедельный срок всеми учреждениями ведомостей о расходе полученных средств.[1746]

21 мая Пётр приказал Румянцеву ввести 10 тысяч русских солдат в Мекленбург. В этом документе война называлась уже «декларованной» и император, видимо, высказывал свои истинные пожелания: если бы датчане выступили навстречу русским, то и «война собою началась». Уже после этого приказа, 24 мая, последовал рескрипт русскому послу в Копенгагене И.-А. Корфу. Дании предъявлялся ультиматум: немедленно вернуть «похищенные земли». В виде уступки российская сторона соглашалась на переговоры в Берлине, но с условием их продолжительности не более семи дней, без переписки послов со своими дворами. Назначенным на этот конгресс Корфу и Сальдерну предписывалось принять посредничество прусского короля, который мог требовать от России уступок.[1747]

Такие действия вызвали протест даже со стороны лояльных Петру членов Императорского совета. 30 мая они подали государю «записку», в которой подчеркнули неготовность армии к немедленному выступлению: в распоряжении Румянцева только 17 полков, остальные части еще не подошли; в Померании и Мекленбурге нет фуража и провианта; к границам Голштинии войска подтянутся только в августе, что уже поздно для начала военных действий. Советники предлагали Петру разумный выход: начинать военные действия следующей весной, когда будут исчерпаны все дипломатические средства и появятся «надёжные пласдармы и достаточные магазины», а до того действовать «одними казаками» для разорения датских владений.[1748]

Среди черновых бумаг Совета нами обнаружено ещё одно представление императору; по-видимому, подготовленное М. И. Воронцовым, поскольку копии имеются и в его архиве, и среди черновиков докладов Коллегии иностранных дел. В документе, датированном 10 июня 1762 г., изложены аргументы против похода: Румянцев выступил, «положа на отвагу», поскольку имеет провианта только до 1 июля; взять же его в Мекленбурге неоткуда: отправленные транспорты задержаны противным ветром, а два корабля разбиты штормом. Наконец, война будет стоить не менее десяти миллионов рублей; первые же доходы от перечеканки могут поступить только в сентябре, но медная русская монета за границей бесполезна. Канцлер умолял императора не рисковать «героической славой», ибо «скорому походу армеи противится непреодолимая натура вещей, и поправление тому зависит не от искусства и ревностных распоряжений, но почти единственно от времяни».[1749]

Мы не знаем, дошло ли это обращение до императора, но на его действия оно не повлияло — как, вероятно, и другие предостережения. Упорное стремление действовать вопреки «натуре вещей» не могло не привести к изоляции императора от военно-чиновничьей верхушки и непопулярности его курса среди более широких кругов столичного дворянства и гвардии.

Для срочного начала кампании армии не хватало как запаса времени, так и средств. Правда, в начале июня войскам наконец стали выплачивать задержанное жалованье: в заграничную армию перевели 1 миллион 240 тысяч рублей. По ведомостям Кабинета, к началу июля в него поступило два с лишним миллиона всяких чрезвычайных доходов, в том числе золота с императорских алтайских заводов[1750] (потом этими деньгами Екатерина расплачивалась с участниками переворота). Получить остальные миллионы было негде, тем более что Сенат 5 июня объявил о невозможности предоставить в срок сведения о штатах и расходах, а 14 июня донёс: амстердамские банкиры Клифорт и Гопп запрошенный заём в три или четыре миллиона рублей «изыскать не в состоянии».[1751] Одновременно Адмиралтейство сообщало, что военные корабли из Архангельска не смогут прибыть к датским берегам раньше осени, а строить новые в Кронштадте невозможно.[1752] Несостоятельными оказались также расчёты на поддержку Швеции, хотя известие об этом пришло в Петербург уже после переворота.

Румянцев приходил «в крайнее отчаяние» и жаловался на отсутствие провианта и поведение новых «союзников». Прусские поставщики заламывали «неслыханные деньги», а власти требовали немедленного возвращения Померании и Кольберга; прусские вербовщики даже подговаривали обнищавших русских солдат к дезертирству. Генерал осмеливался почтительно советовать императору: «Оставить Кольберг все военные резоны запрещают», — и терял драгоценное время. 3 июля 1762 г. в донесении уже свергнутому Петру III Румянцев писал, что до сих пор не может выступить.[1753] Кампания, таким образом, с самого начала оказалась проигранной. Инициативу перехватили датчане: их войска окружили пограничный Гамбург, взяли с него «добровольный заём» в миллион талеров и готовились встретить русскую армию на заранее выбранных позициях.[1754]

Но Пётр III был готов идти до конца, невзирая ни на какую «неодолимую силу вещей». 5 июня царский манифест объявлял о немедленном сборе с архиерейских и монастырских крестьян годового оброка.[1755] 8 июня был заключён союзный договор с недавним противником: в обмен на гарантию сохранения Силезии Фридрих обещал царю предоставить 15-тысячный корпус для похода на Данию. В июне были уже готовы образцы бумажных денег в 1000, 500, 100, 50 и 10 рублей; их первый выпуск предполагался общим номиналом в два миллиона.

За два дня до переворота, 26 июня, царь потребовал от Сената «неотложно собрать» все розданные из государственных заёмных банков и просроченные ссуды, которые должны были платить в том числе вельможи из его окружения.[1756] В тот же день Адмиралтейство получило указ немедленно построить необходимые корабли и для этого брать людей «от партикулярных работ».[1757] Коллегия иностранных дел должна была обеспечить выезд канцлера и дипломатического корпуса к армии, где царь намеревался продемонстрировать свои полководческие таланты.[1758] С собой он собрался взять не только дипломатов, но и гвардейский отряд из четырёх батальонов и трёх эскадронов, для которых уже был разработан маршрут следования. Но выступить в поход им не пришлось.

Екатерина II в письме С. Понятовскому от 2 августа 1762 г. призналась: «Уже шесть месяцев, как замышлялось моё восшествие на престол». Таким образом, временем начала событий, приведших к свержению Петра III, можно считать февраль того же года. У нас нет оснований в этом вопросе не доверять Екатерине, тем более что австрийский посол Мерси в депеше от 13 июля 1762 г. ссылался на свои зимние донесения о том, как Панин вёл переговоры с великой княгиней о низложении её супруга.[1759]

В рассказе о воцарении Екатерины (в изложении датского посланника барона Ассебурга) Н. И. Панин называет иную отправную точку: он «за четыре недели до переворота озаботился предоставлением престола другому лицу без пролития крови».[1760] Дашкова в повествовании о перевороте подчеркнула, что «не спала последние две недели», а до того сообщила, как «в течение десяти дней число заговорщиков увеличивалось, но окончательный и разумный план всё ещё не созревал». Характерно, что и рассказывать о подготовке заговора Дашкова стала сразу же после описания инцидента на праздновании мира с Пруссией, когда император оскорбил её подругу.[1761]

Екатерина в названном письме вслед за фразой о вовлечённых в заговор 30–40 офицерах и десяти тысячах солдат заявляла: «Не нашлось ни одного предателя в течение трёх недель». Но она же и в письме и особенно в мемуарах акцентировала внимание на другом событии — празднике 9 июня, когда император публично обозвал её «дурой» и собирался арестовать. Тогда-то Екатерина, по её признанию, и стала «прислушиваться к предложениям» недовольных и «дала знать различным партиям, что пришло время соединиться». Императрице было важно подчеркнуть, что она честно исполняла супружеский долг и только прямая угроза беззаконного развода и заточения могла заставить её пойти навстречу заговорщикам.

Едва ли она ранее не предполагала такого варианта, ведь в манифесте о вступлении на престол Пётр III не упоминал ни супругу, ни сына. Но всё же до определённого момента разрыв отношений не происходил; более того, император выделил жене на расходы 120 тысяч рублей и пожаловал в личное распоряжение село Софьино в Новгородском уезде.[1762] Как известно, инцидент за обедом был улажен; но можно согласиться, что это происшествие подтолкнуло события.

Таким образом, Екатерину, Дашкову и Панина можно понять так, что расширение круга заговорщиков до итоговых размеров произошло именно в последние недели перед переворотом. Разная «протяжённость» заговора в приведённых сообщениях, похоже, свидетельствует о разных стадиях этого процесса и о различной степени вовлечённости в него названных персонажей.

Далее рассказы участников (прежде всего Н. И. Панина и Е. Р. Дашковой) и любознательных современников, пытавшихся по мере сил понять произошедшее, представляют собой мозаику известных им имён и фактов вместе со стремлением отметить свою роль в событиях. Последние исследования по теме выделяют две основные группировки — «военную» во главе с братьями Орловыми, куда примыкали генералы М. Н. Волконский и А. Н. Вильбуа, и «гражданскую» под руководством Н. И. Панина с участием К. Г. Разумовского, Г. Н. Теплова и Е. Р. Дашковой.[1763]

Автор наиболее подробного очерка о перевороте 1762 г. В. А. Бильбасов предполагал аморфную, но и более широкую картину общественного недовольства. По его мнению, разделяемому некоторыми современными историками, до последнего дня «не было ни плана, ни проекта, ничего подготовленного для действия»; но зато существовала грозная сила общественного мнения, которая подняла «все полки, все сословия, весь народ».[1764] Однако исследователи склоняются к мнению о наличии организованного заговора с конца 1761 г.[1765]

Чёткого плана у его инициаторов как будто не было — или же Екатерина говорила с разными своими союзниками о разных планах. В письме Понятовскому она сообщала о замысле схватить мужа и «заключить, как принцессу Анну и её детей» в 1741 г., но в то же время указывала и на идею Н. И. Панина о перевороте в пользу наследника Павла, с которой, по её утверждению, категорически не соглашались гвардейцы.[1766] Сам Панин о таком варианте по понятным причинам умолчал и неопределённо сообщал о некоем «решительном действии».[1767] Однако о плане провозглашения Екатерины «правительницей» знал датский дипломат Андреас Шумахер — но с более радикальным завершением: заколоть императора на специально организованном пожаре и замаскировать убийство под «несчастный случай».[1768] Если этот сюжет и впрямь задумывался, то российское «переворотство» сделало очередной шаг — инициаторы заговора уже планировали убийство законного государя.

При этом они учли урок 1741 г., когда правительство и столица оказались в какой-то мере заложниками гвардии. Предстояло решать сложную задачу: заручиться поддержкой «солдатства», при этом до поры не расширяя круг посвящённых и не допуская преждевременных волнений. Придворным заговорам XVIII столетия не хватало организованности и конспирации, характерных для более поздних времён. Неслучайно Екатерина опасалась предательства, как показывал опыт, почти неизбежного в придворно-карьерном мире.

Избрана была наиболее удачная тактика. На начальном этапе заговор, по-видимому, включал узкую группу близких людей (в том числе Орловых и Панина), которая за счёт своих связей и недовольства политикой Петра III смогла за три-четыре недели развернуть его в солидное предприятие; отсюда и разница в точках отсчёта времени подготовки «революции».

Екатерина II определённо указывала на «четыре отдельных партии, начальники которых созывались для приведения [плана] в исполнение»; «узел секрета находился в руках троих братьев Орловых». Такой представляется структура заговора «по горизонтали»; «по вертикали» же он через императрицу включал недовольных вельмож; некоторые из них (например, К. Г. Разумовский) были связаны с Екатериной ещё с 1756–1757 гг. Этих-то два «этажа» заговора и имел в виду К. Рюльер, когда писал, что Екатерина «управляла в одно время двумя партиями и никогда их не соединяла» — до той поры, когда это стало необходимым.[1769]

Сами же эти «партии», как нам представляется, комплектовались не по принципу «штатские»-«военные», а на основе привычных клановых и патрональных связей. В этом смысле интересны мемуары Дашковой, которая ошибочно считала себя центральной фигурой переворота. Однако она действительно находилась в центре, точнее — на «перекрёстке» связей между вельможно-придворной средой, где вращались молодая княгиня и Н. И. Панин (он также считал, что руководит Орловыми), и гвардейским офицерством, в рядах которого служили муж Дашковой и его друзья.

Дашкова мыслила и действовала в пределах известных ей родственных отношений. В отсутствие супруга, отправленного её дядей-канцлером в Константинополь по причине недовольства императора, она «старалась утвердить в надлежащих принципах друзей моего мужа, капитанов Преображенского полка Пассека и Бредихина… братьев Рославлёвых, майора и капитана Измайловского полка»; при этом Бредихин «приходится нам родственником по жене, княжне Голицыной». Затем она обратилась к другому родственнику, молодому князю Н. В. Репнину (его жена — «двоюродная сестра моего мужа»), а через него «открылась» дяде своего мужа Н. И. Панину, которому Репнин приходился племянником. Наконец, о настроениях в армии она узнавала от другого дяди мужа, генерала М. Н. Волконского, и уверяла: «…нам было уже легко убедить его принять деятельное участие в перевороте».[1770]

Так скручивались нити, которые связывали гвардейских поручиков с «генералитетом». Состав же названных Екатериной II «партий» гвардейцев указан в известных наградных документах — списках пожалованных за участие в перевороте в 1762 г. и получивших за то же серебряный сервиз в 1765 г. (последний перечень найден и опубликован В. А. Бильбасовым). В этих списках выделяются три группы офицеров: преображенцы во главе с капитан-поручиком П. Пассеком, измайловцы с премьер-майором Н. Рославлёвым и конногвардейцы с ротмистром Ф. Хитрово. По непонятной причине в списках отсутствуют семёновцы; но в то же время миссию доставки арестованного «бывшего» императора в Ропшу возложили на двух семёновских офицеров — Щербачёва и Озерова. Возможно, эту самую четвёртую «партию» составляли братья Орловы, двое из которых — Григорий и Алексей — с 1749 г. служили в Семёновском полку.[1771]

Из солдат к заговору привлекались только избранные. Согласно дневнику статс-секретаря А. В. Храповицкого, в декабре 1788 г. императрица вспоминала, как давала свою руку преображенскому гренадёру Стволову в качестве «знака» для его «приступления» к заговору. В той же беседе Екатерина уже говорила не о десяти тысячах солдат-участников, как в письме С. Понятовскому в августе 1762 г., а утверждала, что их было «в каждом полку по 99», что также кажется преувеличенной цифрой.[1772]

Такая тактика была оправданна, что показывает эпизод с солдатом-преображенцем, пристававшим к офицерам с вопросом: «Скоро ли свергнут императора?»: в результате был арестован один из заговорщиков, Пассек. О такой же солдатской болтовне писал Г. Р. Державин: «Когда выйдет полк в Ямскую… то мы спросим, куда и зачем нас ведут, оставя нашу матушку-государыню, которой мы рады служить». Попытки предупредить императора о возмущении (например, со стороны подполковника лейб-кирасирского полка Будберга или преображенца И. А. Долгорукова) остались без ответа не только из-за беспечности Петра III, но и потому, что доносители не могли сказать ничего конкретного ни о руководителях заговора, ни о составе «партий».

Известная децентрализация — при временной дезорганизации ведомства Тайной канцелярии — стала условием успеха заговорщиков. Особенностью «революции» 1762 г. стало соблюдение определённой дистанции между офицерами и солдатами, с одной стороны, и «генералитетом» и офицерами — с другой. Неслучайно «главными заговорщиками» Дашкова считала своих друзей «Рославлёвых, Ласунского, Пассека, Бредихина, Баскакова, князя Барятинского, Хитрово». Но она не подозревала об истинной роли Орловых, которые оставались для неё на заднем плане как привлечённые «основателями»; восемнадцатилетняя княгиня считала себя вправе отдавать братьям указания вечером 27 июня.[1773]

Вельможи же, подобно названным в записках Дашковой Панину и Волконскому, в офицерских сходках и «вербовке» не участвовали — скорее, позволяли себя уговаривать; но никакими обязательствами себя при этом не связывали. Известен рассказ, как гетман Разумовский выслушал призывы одного из главных заговорщиков А. Орлова и… пожелал ему спокойной ночи. Характерно, что Дашкова также ничего не знала о роли Разумовского (одного из давних сторонников Екатерины в предполагавшемся перевороте в 1756 г.) и всерьёз писала, что Рославлёвы и Ласунский чуть ли не шантажировали своего полковника тем, «что и он завлечён в заговор».

В привлечении людей такого ранга главную роль сыграла сама Екатерина II; но она умела молчать: молодые офицеры представляли более выигрышный фон переворота, чем придворные интриганы. Однако в письме барону Остену за месяц до переворота она определённо указывала на подготовку акции и рассмотрение ею «разнообразных предложений» и даже «насильственных мер» по отношению к супругу.[1774]

Другие важные участники событий не оставили записок о перевороте. В их число входили члены Императорского совета М. Н. Волконский и А. Н. Вильбуа (под его началом служил Г. Г. Орлов), сенатор (и зять Н. И. Панина) И. И. Неплюев, первоприсутствующий в Синоде Новгородский архиепископ Дмитрий Сеченов, а также высшие офицеры гвардейских полков: Преображенский подполковник Ф. И. Ушаков, семёновские майоры Ф. И. Вадковский и Я. А. Брюс, преображенский майор А. А. Ментиков и другие лица. Можно предполагать, что вокруг них складывались свои кружки из родственников и подчинённых, чьи действия позволили указанным «персонам» принять верное решение и определить судьбу трона. Характерно поведение некоторых близких к Петру лиц, к примеру «директора над всеми полициями» Н. А. Корфа. По наблюдением его адъютанта А. Болотова, он, «соображаясь с обстоятельствами, начал уже стараться понемногу себя от государя сколько-нибудь уже и удалять, а напротив того тайным и неприметным образом прилепляться к государыне-императрице».[1775] И до, и после переворота пользовались доверием Екатерины обер-шенк и обер-гофмаршал двора братья А. А. и Л. А. Нарышкины (их сёстры были замужем за сыном И. И. Неплюева и К. Г. Разумовским), обер-камергер П. Б. Шереметев.

Ещё одной новацией 1762 г. стало возрождение идеи правового регулирования самодержавной власти. Дашкова из бесед с Паниным вынесла убеждение: «Мой дядя воображал, что будет царствовать его воспитанник, следуя законам и формам шведской монархии… он стоял за соблюдение законности и за содействие Сената». Эти формулировки, кажется, возвращают нас к спорам о правлении Петра II под контролем матери-регентши и Сената в 1725 г. и проектам 1730 г.[1776]

Несомненно существование плана регентства Екатерины при Павле — о нём были осведомлены и иностранные дипломаты (А. Шумахер, английский поверенный в делах Г. Ширли и секретарь французского посла К. Рюльер), и Дашкова, и ротмистр Конной гвардии Ф. Хитрово. Однако о конкретных обязательствах, взятых на себя Екатериной, говорить сложно: императрица могла выслушивать подобные предложения, но не связывать себя обещаниями. Неизвестны также и количество сторонников идеи регентства среди заговорщиков, и степень распространения таких взглядов в гвардии. Ведь Дашкова даже якобы взяла с Панина «обещание, что он никому из заговорщиков не обмолвится ни словом о провозглашении императором великого князя, потому что подобное предложение, исходя от него, воспитателя великого князя, могло вызвать некоторое недоверие».[1777]

С другой стороны, если обстоятельства событий 1725–1730 гг. мало волновали общество, то 30 лет спустя очевидцы сообщали о повсеместном «ропоте» недовольства. Исчез «рабский страх перед двором», подданные «отваживались публично и без всякого опасения говорить и судить, и рядить все дела и поступки государевы»;[1778] об этом писали не только армейский офицер Болотов и пастор Бюшинг, но и Дашкова, и дипломаты: датчанин Шумахер, французский поверенный в делах Беранже, австрийский посол граф Мерси и их соперник — пруссак Гольц. Можно предположить, что это признаки перехода дворян на тот уровень самосознания, когда появляется критический подход к придворной среде, произволу власти и раболепию перед ней, но в то же время сохраняется авторитет самодержавной монархии как высшей мировоззренческой ценности,[1779] ещё не позволяющий ставить вопрос о её ограничении.

Отмеченные современниками проявления общественного мнения и исчезновение «рабского страха» свидетельствуют, что за сравнительно спокойные 1740–1750-е гг. выросло поколение дворян более просвещённых и независимых, чем их отцы во времена «бироновщины»: современные исследования позволяют говорить даже об особом «культурно-психологическом типе» елизаветинской эпохи.[1780] Историки российского просвещения пишут о своеобразном «книжном буме» на рубеже 50–60-х гг. XVIII столетия, когда подросли новые дворяне-читатели, получившие иное образование, чем их предки.[1781]

Послужные списки дворян-рядовых Преображенского полка 1762 г. показывают, что по сравнению с солдатами «образца 1725 г.» гвардейцы в 1762 г. были более образованными (теперь только трое из них «не умели грамоте») и зажиточными: в среднем они имели по 20–30 душ, а многие — по 50–100 душ. Тот же вывод можно сделать и в отношении унтер- и обер-офицеров на основании списка гвардейцев 1764 г. с указанием их имущественного положения. Наши подсчёты показывают: среди 160 гвардейских сержантов только 17 дворян и разночинцев не владели крепостными; самыми бедными оказались 12 лифляндских и эстляндских «немцев». Остальные же 116 сержантов владели в среднем 234,5 души на брата, а состояние ещё девятерых превышало тысячу душ. Из 44 прапорщиков мелкопоместными оказались пятеро, среди 38 подпоручиков — двое.[1782]

Несомненно, повышению благосостояния гвардии немало способствовала и сама «эпоха дворцовых переворотов». Смещения с престола и «восшествия» на него убирали одних и расчищали путь другим. Так, безвестный дотоле подпоручик Михаил Баскаков с декабря 1761 г. по март 1765 г. успел получить три повышения, сделался одним из «героев» 28 июня и владельцем 1200 душ — такая карьера и не снилась гренадёрам петровских времен.

Это новое поколение гвардейцев не было готово сочинять политические «прожекты», но уже считало себя вправе «судить и рядить» действия своего государя. Наконец, прошедшая война не могла не оставить след в сознании современников Екатерины: победители Фридриха Великого не могли мириться с унизительным миром и ненужной войной за провинциальные голштинские интересы.

Можно предположить, что одним из следствий подобных настроений было распространение слухов о планах неуравновешенного императора, вроде загадочного, опубликованного по копии из частного собрания, «мнения», которое якобы «собственною рукою его подписано и в Синод представлено июня 25 дня 1762 году». В нём от Церкви требовалось признать равноправие всех вероисповеданий, а вслед за тем «посты вовсе прекратить и чтоб не почитать в закон, но в произвольство. О гресе прелюбодейном не иметь никому осуждения, ибо и Христос не осуждал». Все монастырские крестьяне немедленно причислялись к государственным. Наконец, Синоду предписывалось «дать волю во всяких моих мерностях, и что ни будет от нас впреть представлено, не препятствовать».[1783] Исследователей, кажется, не смущало, что данный «декрет» означал беспрецедентное вторжение в канонические вопросы вместе с признанием права монарха на произвол в этой сфере, чего не позволяли себе не только такой реформатор, как Пётр I, но даже советская власть.

Думается, что Пётр III, при всём его солдафонстве и влиянии на него «Бахуса» вкупе с «грехом прелюбодейным», будучи человеком своего времени, едва ли решился бы объявить подобный акт. Царь не жаловал православное духовенство, но отнюдь не был вольнодумцем: Штелин указывал, что его воспитанник «не любил никаких шуток над верой и словом Божиим». К тому же этот странный документ лишён каких бы то ни было формулярных признаков и лексики, присущих законодательным актам. Возможно, перед нами образец как раз «антипетровской» агитационной кампании, оформленный как предполагаемый план императора в отношении гонимой Церкви. Ведь манифесты Екатерины II ставили ему в вину именно «разорение церквей» и «принятие иноверного закона».

В других современных свидетельствах можно найти утверждения о «всенародном объявлении веры Лютера», скорой смене жён у министров или намерении царя обвенчаться 29 июня с Елизаветой Воронцовой в протестантской кирке.[1784] Возможно, перед нами «творчество» не столько «верхов», сколько столичных «низов», по-своему воспринимавших новоявленного реформатора.

Это ещё одна специфическая черта событий 1762 г. Двадцатью годами ранее Елизавета Петровна впервые развернула идеологическую кампанию по оправданию переворота, но тогда это произошло после захвата власти; Екатерина же и её окружение начали такую кампанию ещё до переворота с целью дискредитации императора. Неслучайно очевидцы событий, в частности испанский посол П. де Альмодовар, отмечали, что эти слухи появились как раз накануне рокового для императора дня 28 июня. Упразднение Тайной канцелярии способствовало распространению порочащих императора слухов, которые некому было пресекать. Как известно, арест единственного из заговорщиков, П. Пассека, последовал уже слишком поздно. Сам же Пассек как раз и внушал гвардейцам, что они якобы «уступлены королю прусскому».[1785]

Пётр III на первых порах стремился ублажить гвардию. В Преображенском полку, которым он командовал в качестве престолонаследника с 1742 г., он в первый день своего царствования повысил в рангах почти весь офицерский состав; несколько десятков офицеров гвардии, возведённых в новые чины 25 декабря 1761 г., через день-другой без всякой выслуги получили следующий чин. В их числе были будущие участники заговора Пётр Пассек и адъютант Сергей Бредихин. То же происходило и в прочих гвардейских полках: по подсчётам М. И. Семевского, повышение получили 333 унтер- и обер-офицера. Одновременно государь уволил из четырёх полков более 170 человек: сержантов, вахмистров, прапорщиков и прочих чинов, до капитанов гвардии включительно.[1786]

Пётр понимал роль гвардейского начальства в придворной жизни и сделал необходимые назначения. Подполковником преображенцев стал Н. Ю. Трубецкой, Конную гвардию царь поручил в феврале своему дяде Георгу; подполковниками Семёновского и Измайловского полков остались А. И. Шувалов и К. Г. Разумовский, к которым император благоволил.

Войска приветствовали нового государя, но, по-видимому, их радость не была единодушной. В первый день царствования 26 офицеров-преображенцев подали прошения об отставке из-за «обструкции в животе», «тиснения в груди» и «трепетания сердца». Милость была оказана; но в марте-мае в отставку стали проситься и другие офицеры Преображенского и Семёновского полков, в том числе вновь пожалованные. Была ли это реакция на только что вышедший манифест о вольности дворянства или гвардейцы таким образом выражали свое неодобрение, на основании казённых документов сказать трудно. Но такая инициатива накануне нового похода была императору явно неприятна. Следствием явился поступивший в апреле приказ о запрещении при отставке произведения в следующий чин тех, кто не выслужил год в предыдущем.[1787] Месяц спустя император-полковник довёл до сведения подчинённых, что многие унтер-офицеры просятся в отставку, «не имея никаких болезней», и повелел отправлять таких в действующую армию.[1788]

Книга приказов 1762 г. по Семёновскому полку свидетельствует, что с первых дней царствования Пётр III повёл наступление на гвардейские вольности. Он приказал военным новые мундиры «иметь недлинные и неширокие, и рукава б у тех были уские с малинкими обшлагами, так как пред сим во всей армии имелись; и салютация эспонтонами, как прежде до 1740 г. чинено было». Офицерам было велено носить «белые волосяные банты», белые штиблеты и салютовать эспонтонами, а солдатам — новые шляпы «против опробованных». На вахтпарадах царь сам следил, чтобы у офицеров «воротники у кафтанов вплоть пришиты были», а солдат учил «держать ружья опустя вдоль руки на правом плече круче». Недовольный выправкой гвардейцев, император приказал офицерам лично обучать каждого солдата «в своих покоях» и маршировать по «расписанию темпов». Он распорядился и о том, чтобы «солдатские жёны вина не выносили». Все эти меры были им приняты только за первые две недели 1762 г.[1789]

В марте приказано было завершить переобмундирование; при этом сукно офицерам велено покупать «от себя», а за новые аксельбанты вычитать у них из жалованья. «Постройка» новых мундиров продолжалась до июня и обошлась только одному Преображенскому полку в 69 тысяч рублей, которые не были выплачены даже к концу года. Новая офицерская форма «со всем прибором» тянула, по свидетельству полковых документов, на огромную для небогатого дворянина сумму — 130 рублей. Уже после переворота командование просило избавить от вычетов на мундир всех, у кого было меньше 200 душ. Но ведь кроме парадного или «богатого» мундира, офицеров обязали сделать себе и обычные «вицмундиры».[1790]

Полковые бумаги говорят, что вслед за введением новых штатов и формы в полках начались частые учения — «полковой строй» по только что отпечатанному уставу. Премудростям новой экзерциции пришлось обучаться как восемнадцатилетнему рядовому-преображенцу Гавриле Державину (он даже на склоне лет помнил, «как он платил флигельману за ученье некоторую сумму денег»), так и его командиру Н. Ю. Трубецкому. Одно за другим следовали замечания: о ношении шпаг, сделанных только «по образцу»; немедленном «выбелении» древков у алебард и даже запрещении «накладных усов» — сей признак доблести было приказано «велеть отращивать» естественным образом.

Гвардейских гуляк отлавливал специальный караул, поставленный у популярного кабака «Звезда», увековеченного в стихах служившего в те времена в Семёновском полку поэта В. И. Майкова:

Такое покушение на «русский дух» вместе с ужесточением дисциплины и дорогостоящим переодеванием не добавляло императору симпатий, тем более что не все смогли выдержать новые строгости. Сослуживцам приходилось выполнять и такие приказы: «Удавившегося гренадера Ивана Михайлова зарыть в землю в том месте, где обыкновенно удавленники зарываются»…

Дело было не только в муштре. Штелин совершенно определённо сообщал о планах Петра преобразовать гвардейские части, которые «блокируют резиденцию, неспособны ни к какому труду, ни к военной экзерциции и всегда опасны для правительства».[1791] Найденные нами документы подтверждают, что это были не пустые слова. Уже в марте Пётр распустил елизаветинскую Лейб-компанию и уволил в отставку её командира И. С. Гендрикова. В мае командир Преображенского полка Н. Ю. Трубецкой распорядился выпустить в армию «неспособных, малорослых, собою гнусных», а также «недостаточных» солдат и унтер-офицеров.[1792] 18–19 июня он же передал из Ораниенбаума повеление Военной коллегии срочно начать пополнение Преображенского полка солдатами из армейских полков и гарнизонных частей; первая партия таких счастливцев в 100 человек из Астраханского гарнизона уже была вытребована в столицу.[1793]

Одновременно была развёрнута вербовка в «голштинские» войска, и к моменту переворота в Ораниенбауме содержались первые 224 новобранца из «малороссиян».[1794] Исследование о формировании голштинских войск показало, что Пётр III форсированно создавал не просто ещё одну гвардейскую часть, а принципиально новый корпус из 5 кавалерийских и 5 пехотных полков, который должен был со временем заменить «старые» полки; к лету 1762 г. морем в Россию прибыло около трёх тысяч навербованных немцев.[1795]

9 июня царь отказался от звания полковника трёх пехотных полков гвардии и передал его соответственно Н. Ю. Трубецкому, А. И. Шувалову и К. Г. Разумовскому. Отменены были даже обычные символы императорского внимания — «именинные и крестинные деньги», которые теперь было приказано причислять к жалованью. Последний из касающихся гвардии приказов — об отправке сводного отряда гвардейцев на войну (от 25 июня) — оказался как нельзя кстати для организаторов заговора; к тому же гвардейцам не на что было выступать, и полковое начальство 26 июня срочно просило выдать 10 тысяч рублей.

Подобные акции могли только усилить недовольство в полках. Политика Петра III, его «стремительное желание завести новое» (по замечанию повзрослевшего наследника Павла) и сам повседневный стиль жизни монарха вызывали неизбежное отторжение у головных бюрократических структур, двора и гвардии — тех самых сил, которые являлись основной его опорой в самодержавной системе. Можно предположить, что именно осознание безнадёжности политического курса императора вызвало у мемуаристов (даже тех, которые лично никак не были обижены или заинтересованы в перевороте, как придворный ювелир Позье или адъютант Петра III Сиверс) ожидания «тяжёлого несчастия».[1796]

Не было их только у самого императора. Он сильно облегчил задачу своим противникам тем, что отбыл 12 июня в любимый Ораниенбаум, забрав с собой всех наиболее надёжных приверженцев. Здесь Совет принял — уже без возражений — последние решения о срочном сборе средств на войну, немедленной «здаче королевства Прусского» немецкой администрации, создании «походной канцелярии». 27 июня на последнем заседании был утверждён список императорского «поезда» из 150 карет, фур и кибиток для следования до курляндской Митавы и далее в действующую армию.[1797]

Екатерина в своих мемуарах весьма лаконично описала организованный ею переворот, но дала понять, что события развернулись внезапно и «старшие» по чинам заговорщики — Панин и Разумовский — колебались, считая выступление преждевременным. Однако в письме Понятовскому она сообщила о запланированной возможности преждевременного выступления: «В случае предательства не станут ждать его (императора. — И.К.) возвращения, но соберут гвардейцев и провозгласят меня».

Тщательно изучавший материалы о перевороте В. А. Бильбасов не случайно полагал: «Екатерина знала тогда больше, чем мы теперь. В письме графу А. Г. Орлову от 7 июля 1789 г., спустя 27 лет после переворота, она писала: "Никогда не забуду 24, 26 и 28 июня". Екатерина знала об услугах, оказанных ей Алексеем Орловым в понедельник, 24 июня, и в среду, 26 — мы не знаем». Историк указывает на обнаруженный им проект указа о недопущении «нападений на кабаки», который был подписан императрицей как раз 26 июня, то есть за два дня до переворота, но опубликован в исправленном виде 30-го числа.[1798]

Пока это едва ли не единственное документальное свидетельство организационной подготовки переворота. Известие о сочинении и печатании в ночь на 28 июня 1762 г. в академической типографии манифеста о вступлении Екатерины на престол проверке пока не поддаётся.[1799] Непонятна роль некоторых лиц, в том числе французского графа Сен-Жермена, которому через несколько лет отдадут должное вошедшие в силу Орловы: «Вот человек, который сыграл большую роль в нашей революции».[1800] Чем-то важным была обязана Екатерина и актеру Фёдору Волкову, которому вместе с его братом после переворота пожаловала дворянство и 700 душ.[1801] Нам неизвестно также, чем занимался будущий статс-секретарь Екатерины и доверенное лицо гетмана Г. Н. Теплов.[1802]

Известно, что накануне событий, в июне, Екатерина нуждалась в средствах и обратилась за помощью к послу Бретейлю. Просила она сравнительно небольшую сумму — 60 тысяч рублей; но дипломат, собиравшийся выехать из России, уклонился от деликатной операции, поручив её секретарю посольства Беранже. Но теперь уже отказалась Екатерина. «Покупка, которую мы хотели сделать, — писала она во вручённой Беранже записке, — будет сделана, но гораздо дешевле; нет более надобности в других деньгах».[1803]

Очевидно, императрица нашла иной источник финансирования. О получении ею «ссуды» в 100 тысяч рублей у английского купца Фельтена сообщают только французские авторы сочинений о перевороте Лаво и Кастера.[1804] Однако любопытно, что в числе главных героев переворота оказался скромный разночинец, кассир банковской конторы Алексей Евреинов. Как и Фёдор Волков, он стал потомственным дворянином, к коронации был вознаграждён капитанским чином и в придачу десятью тысячами рублей (эквивалент 300 душ); закончил же необычную карьеру в 1765 г. майором в отставке с получением за неведомые нам заслуги четырёх тысяч рублей.[1805]

Внешняя сторона событий подробно освещена в труде В. А. Бильбасова и других авторов, что избавляет нас от необходимости её пересказывать.[1806] Хотя и здесь остаются некоторые загадки. Ранним утром 28 июня находившуюся в Петергофе и якобы ничего не подозревавшую Екатерину разбудил прискакавший из города Алексей Орлов. Честь этой «командировки» дружно приписывали себе как Панин, так и Дашкова — что, возможно, одинаково несправедливо. Оба мемуариста появились на авансцене уже тогда, когда вполне определённо обозначился успех переворота, а в предшествующих событиях не участвовали. Далее все источники повествуют о прибытии императрицы (примерно в восемь утра) в расположение Измайловского полка, где её приветствовали и тут же принесли присягу.[1807]

Как отмечает в своём сжатом тексте сама Екатерина, «солдаты были все предупреждены, но оставались у себя, а когда они пришли, провозгласили её самодержавной императрицей». О подготовке события свидетельствуют и информация Шумахера (о вечернем сборе Измайловского полка, где офицеры-заговорщики «раскрыли солдатам свои замыслы»), и челобитная только что отставленного Петром III семёновского капитан-поручика В. Салтыкова: заранее предупреждённый о «прибытии» Екатерины, он ночью обходил слободы Измайловского и Семёновского полков — «не учинитца ли где какого препятствия» предстоящей операции — и первым приветствовал царицу от имени однополчан.[1808]

Это был момент запуска механизма переворота. Во-первых, заговорщики сумели «правильно» настроить солдат и не допустить никакого замешательства, что требовало предварительной подготовки и благожелательного отношения большинства офицеров. Колеблющиеся в полку были: не явился премьер-майор А. Шепелев, отказался присягать Екатерине капитан-поручик С. Абрамов;[1809] но сопротивление, если оно и имело место, было быстро сломлено. К Рюльер и один из заговорщиков Ф. А. Хитрово утверждали, что по прибытии в полк «некоторые провозгласили императрицу правительницей»,[1810] однако, если такая попытка и имела место, она тут же была пресечена организаторами и на действиях полка не отразилась. Таким образом, мятежница сразу получила в руки военную силу.

Во-вторых, после успешного начала «действа» тут же вокруг Екатерины появились фигуры генеральского ранга, прежде всего командир полка К. Г. Разумовский. С 12 июня он находился с императором в Ораниенбауме, но вовремя его покинул, оставив жену и дочь. Документы Коллегии иностранных дел подтверждают, что 26 июня гетман был объявлен командующим и должен был вступить в переговоры с прусскими властями.[1811]

В-третьих — и это самое интересное — дальнейшие шаги мятежников были нестандартными. Инициаторы предыдущих переворотов стремились прежде всего овладеть дворцом и взять под стражу его хозяев. В этот раз царя в столице не было, и на первый план вышла задача поднять и присоединить к восставшим все полки гвардии.

Измайловцы во главе с Екатериной и Разумовским отправились к семёновским казармам, и семёновцы дружно выбежали навстречу — надо полагать, были уже подготовлены. Теперь уже два полка двинулись к Невской «першпективе» и по ней к новому Зимнему дворцу. Во время молебна в Казанском соборе царицу окружали уже не только солдаты и офицеры, но и подоспевшие высшие чины — А. Н. Вильбуа, М. Н. Волконский; туда же (как наблюдал испанский посол[1812]) прибыл Н. И. Панин с наследником Павлом. Он стал одним из первых лиц в рядах победителей, но говорить о регентстве было уже бессмысленно после провозглашения Екатерины императрицей в полках и «многолетия» ей в соборе. В это время прискакала Конная гвардия; кто и как её поднимал, у нас известий нет.

Панин в своём рассказе говорил о следовании Екатерины «начертанному» им плану,[1813] хотя на деле указанный им маршрут (Конная гвардия — Измайловский — Преображенский — Семёновский полки) не был, да и не мог быть соблюдён. Ведь «слободы» Измайловского и Семёновского полков находились рядом на Фонтанке, по пути Екатерины из Ораниенбаума; казармы преображенцев располагались дальше, за Литейной улицей; конногвардейцы жили ещё дальше, у Смольного монастыря.[1814] Возможно, эта нестыковка лишний раз подтверждает, что не Панин реально руководил военной частью операции. Но, так или иначе, новая тактика «полк поднимает полк» оказалась эффективной прежде всего потому, что парализовала усилия офицеров, оставшихся верными присяге.[1815]

Другой, не менее эффективной мерой оказался пущенный утром слух, засвидетельствованный Шумахером, Позье и голландским резидентом Мейнерцгагеном: «Уверяли, что император мёртв — он якобы накануне вечером пьяный свалился с коня и сломал себе шею». Штелин же передал рассказ прибывших на следующий день в Ораниенбаум офицеров: «Нас обманули и сказали, что император умер».[1816]

Однако избранный способ «поднять» полки имел и свои недостатки: вышла заминка с выступлением Преображенского полка. По воспоминаниям Державина, в восемь утра (в то время, когда Екатерина уже прибыла к измайловцам) преображенцев поднял прискакавший конногвардеец, «который кричал, чтоб шли к матушке в Зимний каменный дворец». Но в Преображенском полку «партия» заговорщиков-офицеров не смогла быстро овладеть положением. Свидетельства двух в то время юных преображенцев — Семёна Воронцова и Гаврилы Державина, оставленные ими на склоне лет, позволяют в какой-то мере оценить ситуацию «изнутри» возбуждённой гвардейской толпы. Оба автора, не будучи участниками заговора, зафиксировали растерянность солдат и части офицеров. Один наткнулся на майора Текутьева, «в великой задумчивости ходящего взад и вперёд, не говорящего ни слова»; другой наблюдал бездействовавших заговорщиков — Бредихина, Баскакова и Барятинского: «Они мне ничего не отвечали и глядели друг на друга, бледные, растерянные».

В ситуации, когда солдаты были ещё не вполне готовы к открытому бунту, очень многое зависело от того, кто из командиров возглавит рядовых, привыкших идти за начальником. Верные присяге офицеры во главе с капитаном Измайловым и секунд-майором Воейковым пытались перехватить инициативу — и колонна, как показалось Воронцову, была уже готова ударить в штыки на мятежников. «Электрическим ударом» стал призыв старшего по чину — премьер-майора А. А. Меншикова, сына бывшего «полудержавного властелина»: «Виват императрица Екатерина Алексеевна!» — после чего о дисциплине разом позабыли, и Воронцову со товарищи пришлось спасаться бегством.[1817]

Итак, преображенцы присоединились к мятежным полкам по частям. Екатерина отметила появление у Казанского собора гренадёрской роты, которая даже столкнулась с измайловцами, не захотевшими уступать охрану кареты императрицы первому гвардейскому полку. Рядовой Державин со своей третьей ротой увидал Екатерину уже в Зимнем дворце, куда процессия вступила после молебна в соборе, и, в свою очередь, обратил внимание, что его полк, подозревавшийся в сочувствии к свергнутому императору, «поставлен был внутри дворца».

Расположенные в Петербурге полки, как и в 1741 г., были малочисленны и опасности не представляли. Правда, руководители переворота опасались расквартированных на Васильевском острове Ингерманландского и Астраханского полков; но всё обошлось: их солдаты арестовали полковников и, как писал Шумахер, «захотели разделить честь спасения отечества». По свидетельству очевидца, ювелира Позье, даже любимый лейб-кирасирский полк Петра III не оказал сопротивления и был приведён к присяге.

В Зимнем дворце Екатерина приняла присягу у собранных полков и высших чинов империи; манифест о вступлении на престол читал перешедший на сторону победителей генерал-прокурор Глебов. После полудня императрица и её свита перешли в старый деревянный Зимний дворец, который также был окружён войсками, размещёнными по всем соседним улицам. Здесь и началось формирование новой системы власти. Сочинялись манифесты и указы войскам. Герои дня Меншиков и Волконский стали «полными» генералами; второй возглавил Конную гвардию, а премьер-майором преображенцев был назначен решительный генерал В. И. Суворов.

Сенат принял решение о переделке всех государственных печатей в учреждениях. В его состав тут же были введены Н. И. Панин, К. Г. Разумовский, Я. П. Шаховской, Ф. И. Ушаков, М. Н. Волконский, обер-гофмейстер М. К. Скавронский, обер-камергер П. Б. Шереметев и Н. А. Корф; трое последних возглавляли соответственно штат двора и полицию.

Прибывшие из Ораниенбаума и перешедшие на сторону Екатерины Н. Ю. Трубецкой и А. И. Шувалов сразу «включились» в работу, причём Трубецкой успел раньше других подписать первый же в этот день сенатский протокол. М. И. Воронцов также поставил на протоколе свою подпись; вопреки свидетельству племянницы, он принёс присягу новой императрице.[1818]

В придворно-бюрократической среде, в отличие от гвардии, колебаний почти не было. Лишь немногие любимцы Петра III, как его генерал-адъютант Андрей Гудович, остались верны монарху; остальные, подобно П. Н. Трубецкому, при первой возможности перешли на сторону Екатерины. Молодой князь, успешно начавший карьеру, ставший камергером и обер-прокурором Сената, только что восхищался в дневнике дарованной дворянам «вольностью» и знаками внимания Петра III к его отцу, а 28 июня записал: «Благополучная перемена отечеству. Счастливое восшествие на престол её императорского величества государыни императрицы Екатерины Алексеевны, избавительницы империи российской».[1819]

Судя по протоколам Военной коллегии, её работа, несмотря на переворот, не прерывалась. Военное начальство во главе с генерал-лейтенантом С. И. Карауловым с десяти часов утра до четырёх часов пополудни находилось на месте и исполняло приказы Екатерины; отсутствовал только президент Н. Ю. Трубецкой «за бытием при дворе её императорского величества».[1820] Благодаря этому обстоятельству, а также усилиям «дежурных» генерал-адъютантов (фельдмаршалов Разумовского и Бутурлина) мятежники были в курсе расположения и передвижения военных частей в окрестностях столицы; их посланцы успели перехватить эти полки и «команды», прежде чем они получили приказы Петра III двигаться в Ораниенбаум. Почтовое ведомство задержало всю корреспонденцию, направленную к лицам «голштинской службы» императора.[1821]

Быстрое развитие событий дало мятежникам преимущество во времени в шесть-семь часов, что едва ли не учитывалось ими заранее. Утром 28 июня Пётр III даже не подозревал, что его власть уже не распространяется за пределы резиденции. Он ещё успел провести «экзерцицию» своих войск и пожаловать тысячу душ М. Л. Измайлову и мызы в Лифляндии бригадирам Дельвигу и Цеймарну.[1822] Только около часа пополудни при отъезде в Петергоф он получил известие об исчезновении супруги. Далее, по рассказам сопровождавших его лиц (Штелина, адъютанта Сиверса и прусского посла Гольца), несколько часов ушло на совещания и рассылку в армейские и гвардейские полки уже опоздавших распоряжений. Даже предложенное Гольцем бегство к действующей армии было уже невозможным. Посланный приказ о присылке из ямских слобод 50 лошадей дошёл по назначению тогда, когда его никто уже не собирался исполнять, и был доставлен в Сенат.[1823]

Императора могли спасти бросок в Кронштадтскую крепость либо следование совету опытного Миниха: лично «явиться перед народом и гвардией, указать им на своё происхождение и право, спросить о причине их неудовольствия и обещать всякое удовлетворение». Тогда, да и позднее явление монарха — например, Николая I на площади перед мятежной толпой в 1831 г. — могло изменить ситуацию. Но на последнее Пётр не был способен, а на первое решился только к ночи.[1824] Однако к тому времени прибывший в Кронштадт адмирал Талызин уже привёл моряков и гарнизон крепости к присяге Екатерине и выдал им по «порционной чарке». Приплывший со свитой Пётр III после двукратной попытки высадиться вынужден был в три часа ночи повернуть обратно в Ораниенбаум.

К семи утра в Петергоф и Ораниенбаум вошли передовые части войск, накануне вечером во главе с Екатериной двинувшихся в поход на резиденцию «бывшего императора». Несколько часов спустя Пётр подписал отречение от престола, копию которого его супруга послала в Сенат, за что получила оттуда благодарность «с крайним восхищением» от имени всего общества.[1825] По донесению Гольца, император отрёкся «при условии, что он сохранит свою свободу и управление своими немецкими владениями»; но сам дипломат не мог гарантировать достоверность такой договорённости.[1826] Что же касается «своеручного» отречения императора, то где и когда Пётр подписал его и почему оно было обнародовано только после его смерти, не вполне понятно.[1827] Но уже к вечеру того же дня он был отправлен под конвоем к месту своего последнего заключения — в пригородную «мызу» Ропшу.

Трагическая судьба пленника сразу же вызвала немало вопросов и версий относительно обстоятельств его смерти и степени участия в ней самой Екатерины и её окружения. Уже современники отвергали официальную версию, в том числе дату смерти Петра — 6 июля: пастор А. Бюшинг, Шумахер, барон Ассебург и ювелир Позье единодушно, хотя и независимо друг от друга, называли днём его кончины 3 июля, Штелин — 5 июля. Разошлись и мнения историков. Большинство и сейчас придерживаются официальной даты; Бильбасов знал о перечисленных выше версиях, но не счёл возможным им поверить. Недавно обнаруженные документы ропшинского караула из библиотеки Зимнего дворца подтверждают, что к 5 июля Пётр был уже мёртв: для облачения тела понадобилось срочно и тайно доставить из Ораниенбаума его голштинский мундир.[1828] К этому можно добавить, что ещё в XIX в. управляющий архивом Сената П. И. Баранов определённо утверждал, что император «скончался не 6, но 4 июля 1762 г.».[1829]

Что же касается организации «прежестокой колики», якобы послужившей причиной смерти Петра III, то, как бы ни хотелось иным авторам видеть в происшествии «пьяную нежданную драку» с последующим раскаянием, поверить в это трудно. Однако и сейчас мы можем только гадать, последовала ли гибель монарха с молчаливого согласия Екатерины или явилась результатом действий «вельможной партии» в лице Н. И. Панина, К. Г. Разумовского и их ставленника Г. Н. Теплова, желавших обезопасить себя и связать руки императрице.[1830]

Приходится согласиться с мнением прусского посла Гольца, 10 августа доложившего в Берлин: «Невозможно найти подтверждение тому, что она (Екатерина. — И.К.) лично отдала приказ об убийстве»; но считавшего, что эта смерть слишком выгодна тем, «кто управляет государством сегодня». Это были не столько Орловы, сколько Н. И. Панин. Теперь, помимо исполнения обязанностей воспитателя наследника, он заседал в Сенате, приступил к делам внешнеполитическим и стал кем-то вроде шефа службы безопасности: именно Панин отправлял в Ропшу Петра, ведал охраной другого царственного узника — Ивана Антоновича — и возглавлял целый ряд следственных комиссий по делам, о которых ещё пойдет речь.

Своевременно появился манифест от 6 июля, предварявший сообщение о смерти императора. Составители документа собрали все претензии в адрес свергнутого государя: «расточение» казны, «потрясение» православия, «ниспровержение» порядка, «пренебрежение» законами, приведение страны «в совершенное порабощение» и даже лживые обвинения в «принятии иноверного закона» и намерении «истребить» жену и сына-наследника.

В отличие от незамысловатого манифеста Елизаветы о возведении её на престол по просьбе «лейб-гвардии нашей полков», авторы этого текста устранили саму возможность получения престола по чьей-то воле, провозгласив, что Екатерине сам Бог «определил престол отечества Российского восприять»; она отдала «себя или на жертву за любезное отечество, которое от нас по себе заслужило, или на избавление его от мятежа и крайнего кровопролития». В ответ народ и «чины духовные, военные и гражданские» (а не только гвардия) якобы изъявили «желание вообще к верноподданству» и принесли присягу. Далее публиковались текст «добровольного» отречения «бывшего государя» и обещание «быть достойны любви нашего народа, для которого (но не по воле которого. — И.К.) признаваем себя быть возведёнными на престол».[1831]

Так завершилась самая долгая и самая массовая дворцовая «революция» XVIII в., представлявшая собой новый этап в развитии российского «переворотства». Впервые был создан настоящий заговор с достаточно высоким уровнем конспирации, превратившийся за несколько недель в серьёзное предприятие; дискредитировавшие императора слухи и толки распространялись заранее; основная масса «солдатства» была соответствующим образом настроена, но непосредственно в подготовке выступления не участвовала. Необычной была и тактика: организаторы заговора обеспечили присоединение к мятежу один за другим всех гвардейских полков, чем парализовали верных присяге офицеров. Однако последствия переворота ещё несколько лет продолжали беспокоить правящие круги империи.

Самый весёлый переворот эпохи сопровождался «безденежным распитием» в открытых для толпы кабаках, за что казна заплатила откупщикам 77 133 рубля 60 копеек.[1832] Разгулявшиеся измайловцы в ночь на 1 июля подняли Екатерину с постели и потребовали показаться полку. На следующий день по полкам было объявлено о высочайшем недовольстве «в ызлишнем питье» и необходимости «повиновения к своим командирам», а на улицах появились караулы и пикеты с пушками.

Последнее было вызвано не только опасением сопротивления. Переворот вызвал волну криминала, не утихавшую несколько месяцев. 20 ноября 1762 г. сенаторы И. И. Неплюев и Н. А. Корф докладывали в Москву (где находились тогда императрица и двор) о совещании с «командующими здесь генералитетами» на предмет борьбы с охватившими столицу и окрестности «продерзостями, грабежами и воровством» — вплоть до того, что днём «мёртвые тела» валялись на улицах. Находившаяся в ведении Корфа полиция со преступностью справиться не могла. Для охраны порядка и борьбы со «злодейскими партиями» пришлось привлечь части гвардии, Владимирский полк и даже «морские команды». Командиры поделили Петербург на сектора, патрулировавшиеся военными караулами и разъездами; обывателям же приказали ставить на улицах «рогатки» и выделять дежурных (по одному от 4–5 домов) для «каждой тревоги».[1833]

Ещё в первых числах июля из конногвардейцев была образована «пешая команда» для «предосторожности от внезапного пожарного времени и хождения в дом её императорского величества». В июле императрица распорядилась пополнить гвардию «хорошими людьми» из полевых полков (2-го гренадёрского и Воронежского); было переведено 700 человек.[1834] Тогда же был создан корпус кавалергардов, куда включили участвовавших в перевороте лейб-компанцев и вновь отбираемых кандидатов не только из гвардии, но и из провинциальных полков. Возглавил его прежний шеф Лейб-компании камергер И. С. Гендриков; но реальным командиром личной охраны императрицы стал Григорий Орлов в качестве сначала поручика, а затем командующего корпусом. Кавалергарды сопровождали Екатерину в поездках, охраняли внутренние покои дворца и получали особые приказы насчёт персон, которых можно было допускать туда из «общей залы». В отличие Лейб-компании с её вольными порядками, в корпусе царила жёсткая дисциплина: провинившихся немедленно отправляли в армию. Императрица сама отбирала кандидатов, следила за их карьерой, давала ответственные поручения.[1835]

Предосторожности не были излишними. Гольц уже 10 августа сообщил в Берлин: «Эти два полка (измайловцы и конногвардейцы. — И.К.) внушают отвращение гвардии, остальным полкам армии, стоящим в гарнизонах, а также кирасирам покойного императора и флоту. Не было дня, когда бы не происходили столкновения между этими двумя различными сторонами. Последние упрекают первых в том, что они продали своего государя за несколько копеек и стакан водки… Бунтовщики говорят, что императрица отравила своего мужа после того, как незаконно узурпировала власть; что она играет с религией и благочестием; что они догадываются о том, что она торопится короноваться, но что она никогда не добьётся этого; что великий князь не был сыном покойного императора, что они призовут Иоанна на престол. Все эти пересуды происходили открыто. Двор, вместо того чтобы положить этому конец жесточайшими репрессиями, применил лишь полумеры, такие, как рассредоточение мятежных частей, которые вернулись в казармы немного спустя для того, чтобы вытянуть деньги».[1836] О симпатиях к покойному императору и волнениях в Преображенском и Семёновском полках сообщали также посол Франции Бретейль и голландец Мейнерцгаген.[1837]

Прусского дипломата можно было бы упрекнуть в преувеличении — всё-таки он слишком много потерял с падением Петра III. В нашем распоряжении действительно нет иных свидетельств недовольства в армии и гвардии в первые дни после переворота. Однако не исключено, что они просто должным образом не отражались в полковых бумагах. Зато денежные выдачи из Кабинета фиксировались подробно; из них следует, что переворот 1762 г. обошёлся дороже, чем предыдущие.

Широко известный и опубликованный в «Ведомостях» список наград главным героям «революции» включал в общей сложности 200 тысяч рублей и 18 тысяч душ (при расчётной цене 30 рублей за душу — 540 тысяч рублей). Но это была только часть расходов.

Ещё раньше все гвардейские и расквартированные в столице полки получили полугодовое жалованье за «верные и усердные при вступлении её императорского величества на всероссийской императорской престол службы». Бумаги Кабинета показывают, что наград уже не просили, а требовали, и не только гвардейцы но и гарнизон Кронштадта, матросы императорских яхт, «инвалидная команда» и прочие подразделения, по разным причинам находившиеся в столице. Так, явившийся прямо к Панину поручик Владимирского полка Сазонов от имени сослуживцев возмущался отсутствием «отпуска» денег и доказывал, что его солдаты были в «походе» 28 июня и прошагали целых 54 версты.[1838]

В итоге к 10 июля гвардия и армейские полки получили 194 289 рублей.[1839] Ещё 3 681 рубль из «комнатных» сумм пошли на отправку в Германию голштинских солдат и офицеров.[1840] Судьба голштинской гвардии Петра III оказалась трагичной: как сообщал в дешифрованном русской почтой письме от 17 августа 1762 г. английский посол Р. Кейт, три отправленных корабля с голштинцами погибли во время шторма.[1841]

Кабинетские ведомости подтверждают донесения дипломатов (Гольца и Мейнерцгагена) о поощрениях недовольных. Уже 14 июля Алексей Орлов получил для раздачи солдатам восемь тысяч рублей;[1842] кроме того, на «секретные выдачи» ушло ещё 12 тысяч и три тысячи «на секретное употребление» через Н. И. Панина.[1843] Платили не только солдатам. 4 600 рублей, согласно Е. Дашковой, получил И. И. Бецкой), 103 400 — дядя императора принц Георг Голштинский, побитый солдатами собственного полка. В 8 700 рублей была оценена служба капитан-поручика С. И. Озерова, конвоировавшего императора к месту последнего заточения. 12 тысяч достались подполковнику Семёновского полка Ф. И. Вадковскому. Двумя тысячами был пожалован преображенский майор Т. П. Текутьев — очевидно, за то, что не помешал заговорщикам поднять полк 28 июня. Даже столичным нищим было роздано через того же Вадковского три тысячи рублей.[1844]

В результате за полгода — с июля до конца декабря — из поступивших в Кабинет двух с лишним миллионов ушла сумма в 1 893 570 рублей (подсчёты наши). Эти расходы (в среднем примерно 315 тысяч рублей в месяц) несопоставимы с личными тратами Петра, который — для сравнения — за май 1762 г. раздал из Кабинета 13 265 рублей, за июнь — всего 9 931 рубль. Даже если учесть, что часть расходов новой императрицы была связана с дворцовым хозяйством, всё же можно утверждать, что переворот обошёлся казне примерно в полтора миллиона рублей. Но были и иные пожалования. Сохранившаяся ведомость раздачи дворцовых волостей показывает, что Пётр III успел за полгода царствования подарить 8 546 душ, а его супруга за восемь месяцев (к марту 1763 г.) в два с половиной раза больше — 21 423 души.[1845]

Ведомости Кабинета за 1763 г. (за январь-апрель и декабрь) и 1765 г. показывают, что выплаты «секретных» сумм продолжались и позднее: в марте-апреле 1763 г. Алексей и Григорий Орловы получили в общей сложности 13 тысяч рублей для раздачи «известным лицам»; прочие «секретные» выплаты составили 12 тысяч рублей.[1846] Деньги шли и через других Орловых и К. Г. Разумовского; иногда в расходных документах прямо указывалось, что суммы предназначены для раздачи гвардейцам.[1847]

Согласно черновой ведомости о денежных раздачах, в 1763 г. только «секретные» выдачи из личных сумм императрицы составили 427 042 рубля, а в 1764 — 433 577 рублей.[1848] В декабре 1763 г. на обмундирование телохранителей-кавалергардов ушло 30 тысяч рублей. В 1765 г. ближайшее окружение Екатерины (Орловы, Панин, Теплов, Шаховской, Чернышёв, Талызин) единовременно получили из «комнатных» сумм 246 900 рублей.[1849] Беловые ведомости за 1764 и 1766 гг. отсутствуют; но по документам 1767 г. «секретные» расходы составили 136 275 рублей, в 1768 г. обошлись в 120 тысяч рублей.[1850]

В названных выше материалах указывались только относительно крупные суммы; отдельно фиксировались многочисленные мелкие выдачи в 1–3 рубля солдатам, жёнам и вдовам военных и чиновников, лакеям и другим «бедным людям» придворного и столичного мира.[1851]

В октябре 1763 г. бывший канцлер А. П. Бестужев-Рюмин доверительно сообщил австрийскому послу, что Екатерина через своих секретных агентов «велит вывозить из империи весьма значительные и простирающиеся до нескольких миллионов денежные суммы», которые переводились на особые счета в Амстердаме и Гамбурге, о чём собеседник Бестужева уже знал.[1852] В ведомостях Кабинета мы обнаружили следы проведения такой финансовой операции, хотя общая сумма платежей остается пока неизвестной.[1853] Но они свидетельствуют, что императрица в 1762–1763 гг. чувствовала себя на троне неуверенно.

Бумаги Кабинета позволяют сделать вывод, что «стоимость» российских переворотов неуклонно возрастала ив 1762 г. составила уже существенную часть (порядка 10 %) бюджета, тогда как переворот, приведший к воцарению Екатерины I, обошёлся в 30 тысяч рублей.[1854] Кроме того, начиная, вероятно, с царствования Анны Иоанновны доходы правящей верхушки всё больше состояли не из «официального» жалованья, а из разного рода «пенсионов» и наград. К 1762 г. эта тенденция достигла максимума.

При этом награды распределялись дифференцированно. За год офицер-артиллерист Г. Г. Орлов стал камергером, графом, генерал-лейтенантом и генерал-адъютантом, кавалером орденов Андрея Первозванного и Александра Невского, поселился в императорском дворце и получил во владение дворцы Гатчины и Ропши. В 1768–1772 гг. он ежегодно получал от Екатерины «подарки» по 100 тысяч рублей на именины или день рождения.[1855] А. Г. Орлов стал в том же 1762 г. секунд-майором (а в 1765 — премьер-майором) гвардии с чином армейского генерал-майора и, помимо наград в 1762 г., с 1766 г. по 1796 г. получал особый «пенсион» в 25 тысяч рублей.[1856] Кроме того, братья Орловы стали к 1768 г. владельцами 9 571 души.[1857] В июле 1762 г. в следующий чин были произведены 36 преображенских офицеров.[1858]

Измайловский полк получил в июле 1762 г. 25 272 рубля — в два с лишним раза больше, чем все четыре гарнизонных полка (10 688 рублей). Поэтому рядовой армейский служивый, прогуляв пять с половиной полученных рублей, с неодобрением и завистью смотрел на избранных счастливцев. Но и в гвардии награды были скромнее по сравнению с облагодетельствованием беспородных елизаветинских лейб-компанцев. Гренадёры-измайловцы, первыми перешедшие на сторону Екатерины и даже выполнявшие «известную посылку» в Петергоф (видимо, речь шла об аресте Петра), несколько лет не могли получить обещанные 40 рублей и сержантские чины.[1859]

Зависть и недовольство вместе с видимой лёгкостью совершения «революции» порождали стремление «исправить» положение. Эту наметившуюся уже в 1741 г. тенденцию выразил Н. И. Панин в записке о необходимости Совета при императрице: «Мы с лишком тридцать лет обращаемся в революциях на престоле, и чем больше их сила распространяется между подлых людей, тем они смелее, безопаснее и возможнее стали».[1860]

Постепенно включалась в работу дезорганизованная «перестройкой» Тайная экспедиция Сената. По её материалам можно составить представление об атмосфере после переворота. Дела 1762 г. довольно скудны; создаётся впечатление, что столичные новости ещё не разошлись по стране и не вызвали отклика. В августе отставной прапорщик Прохор Лазарев из Пскова заявлял, что «взбунтовался лейб-гвардии Преображенской и лейб-кирасирской полки и в подданстве быть не хотят» и к тому же «бывшего правления принц Иоанн найден». Будучи прислан по распоряжению Панина в столицу, отставник божился, что всё это ему рассказывали конногвардейцы, опасавшиеся нападения соперничавших полков.[1861]

Менялось и отношение к свергнутому императору. Первоначальные отзывы о нём были скорее неблагоприятными. Крестьянка Меланья Арефьева считала его «некрещёным»; московский дьячок Александр Петров — нарушившим «закон».[1862] Сторожа собора Василия Блаженного Кузьма и Иван Васильевы верили, что Екатерина «извела» своего мужа, но находили для неё смягчающие обстоятельства: «Ибо-де был он веры формазонской, и по той-де формазонской вере написан был патрет ево, которой всемилостивейшая государыня приказала прострелить, отчего он и скончался».[1863] В следующем году преображенский солдат Роман Бажулин раздобыл где-то в Пскове и распространял в Москве стихотворную «пиесу» от лица Петра III:

Далее государь каялся, что «обидел духовных персон», «сребро и злато увесть домой старался», принял «мартынов закон» и «шатался» с любовницей, желавшей умертвить наследника; в заключение просил его простить и «даровать живот».[1864]

Это сочинение перекликалось с другой ходившей «между простым народом в употреблении» песней, в которой уже Екатерина жаловалась на «мужа законнова»:

Но уже в июле 1762 г. на похоронах императора секретарь французского посольства Беранже (а за ним Мейнерцгаген) отметил «грустное выражение на лицах» и предположил: «Ненависть нации к Петру III, кажется, сменяется жалостью».[1866] Следственные дела Тайной экспедиции также подтверждают изменение отношения к свергнутому императору, «включение» его в традиционный образ доброго царя. В 1763 г. в них отражается уже традиционное отношение к императрице-женщине: сомнительных достоинств «баба» ничем «народ не обрадовала» и служивых не жалует, «а как на что другое — у неё больше денег идёт». По мнению крестьянина Дениса Семёнова, «как наша государыня села на царство, так и погоды не стало».[1867]

В октябре 1763 г. украинский сотник-кляузник Фёдор Крыса в письме на имя генерал-прокурора Глебова сообщил, что, по его сведениям, Пётр III не только жив, но якобы уже послал неверной супруге «подарок» — платок и табакерку.[1868] Так через год с небольшим после отречения и гибели император «воскрес» в народном сознании. Уже в 1764 г. о нём как о живом стали говорить солдаты столичного гарнизона, вслед за тем появился и первый из известных нам самозваных «Петров III» — Николай Колченко.[1869] Отныне образ безвинно изгнанного государя начал самостоятельное существование и доставил Екатерине больше хлопот, чем его прототип.

Гольц и Беранже уже в 1762 г. отмечали недовольство выдвижением Григория Орлова и его братьев: против бывшего любимца и лидера интриговали недавние друзья и сторонники. Так, в дни коронационных торжеств возникло дело поручиков Петра Хрущова и Семёна Гурьева, намеревавшихся посадить на престол «Иванушку». Инициатива ограничилась «матерной бранью» в адрес императрицы и похвальбой в «велием пьянстве»; но власть отреагировала серьёзно: виновные были «ошельмованы», лишены дворянства и отправлены на Камчатку.

Предполагаемый «марьяж» — брак Екатерины и Григория Орлова — вызвал сопротивление вельмож и спровоцировал другое известное гвардейское дело — камер-юнкера Ф. Хитрово и его друзей, измайловских офицеров братьев Рославлёвых и М. Ласунского, героев 28 июня. «Орловы раздражили нас своей гордостью», — заявляли недовольные офицеры и выражали намерение убить выскочек, а Екатерину выдать замуж за кого-нибудь из братьев заточённого Ивана Антоновича.[1870] Дело было решено без суда: виновные отправлены в ссылку.

Ещё раньше в Казань был сослан преображенский майор Василий Пассек, о поведении которого было приказано докладывать Панину.[1871] В деревни поехали «титулярный юнкер» Воейков и поручик Пётр Савельев, «разглашавшие» настолько «непристойные слова», что их не рискнули доверить даже следственным протоколам: дело было сожжено.[1872] В том же 1763 г. императрице пришлось разбираться с доносом дворовых людей Теплова, из которого следовало, что статс-секретарь досаждал холопам своими гомосексуальными наклонностями.[1873] Когда в марте началось расследование дела ростовского митрополита Арсения Мацеевича, в служилой среде эта история истолковывалась порой самым фантастическим образом: сержант Ингерманландского полка Иван Пятков верил в «спасение» Петра III и полагал, что ростовский архиерей расстрижен «за то, что его фальшиво погребал».

Гвардия не сомневалась в гибели Петра III; его образ отныне «ушёл в народ», где не раз появлялся на протяжении екатерининского царствования. Но в полках продолжалось брожение; казалось, давно забытый император Иван Антонович не сходил с языка. Гольц и его французский и голландский коллеги подметили, что «чернь и солдаты» обращались к имени шлиссельбургского узника. О том же свидетельствуют и дела Тайной экспедиции.

В мае 1763 г. преображенец Михаил Кругликов пожаловался друзьям из Конной гвардии: «Нас-де 500 человек, другую ночь не спим для Урлиха»; неожиданный вызов сослуживцев на дежурство с боевыми патронами навёл солдата на мысль: «Не будет ли ещё какой экстры», — после чего он то ли со страха, то ли от куража ушёл в загул. Допросившие его Панин и Глебов доложили императрице, что и обычное «безмерное пьянство» опасно, поскольку «малейшее движение может возбудить к большому калабротству». Екатерина в особой записке попросила следователей: «Однако при наказанье оного служивого прикажите, хотя Шишковскому, чтоб он ещё у него спрасил: где оные 500 человек собираются и видел ли он их или слышал ли он от кого?»[1874] Забулдыга Кругликов отделался батогами; но уже летом гренадёр Семёновского полка Степан Власов также во хмелю заявил, что он в компании с капитаном Петром Воейковым «намерены государыню живота лишить», и похвалялся, что за ними стоят большие «господа».[1875]

Другой семёновец, сержант Василий Дубровский, обсуждал вопрос о «революции» с офицером-артиллеристом Василием Бороздиным и отставным капитаном Василием Быкиным более серьёзно. По опыту 1741 г. Дубровский предлагал занять денег у шведского посла; чтобы освободить Ивана Антоновича и увезти его «за границу к родне». Екатерине же и наследнику он намеревался «в кушанье дать» отраву, например растворённый в пиве опиум. Его собеседник подошёл к делу наиболее прагматично: бедный отставник рассчитывал выманить у шведского дипломата 50 тысяч рублей и… отбыть в Париж. Но посланник тоже помнил исторический урок и платить отказался, поскольку Елизавета по воцарении нисколько не помогла Швеции.[1876]

Летом того же 1763 г. кирасир Яков Белов сокрушался: «Матушка-де государыня жалует одну гвардию, а нас забывает; другие-де полки хотят уж отказатца». Старый преображенский солдат Яков Голоушин предсказывал: «Нас-де армейские салдаты, как сабаки, сожрать хотят; не без штурмы-де будет, вить-де Иван Антонович жив». Сам гвардеец и его сослуживцы сочувствовали узнику и жалели о свергнутом Петре III: «Бывшей государь был милостив и многих из ссылки свободил, да и Иван-де Антонович выпустил было на волю; да и нам при нём хорошо было».[1877]

Доносы и репрессии оказались не в состоянии пресечь «толки» в полках, на основании которых возникло не менее двадцати дел.[1878] Гвардейцы не обсуждали возвышение Орловых, а вместе с ним и возможность нового переворота: «Не будет ли у нас штурмы на Петров день? Государыня идёт за Орлова и отдаёт ему престол».[1879] «Што ето за великой барин? — возмущался в марте 1764 г. семёновский солдат Василий Петелин. — Ему можно тотчас голову сломить! Мы сломили голову и императору; мы вольны, и государыня в наших руках. Ей-де года не царствовать, и будет-де у нас государем Иван Антонович». Гренадёры-измайловцы Михаил Коровин и его друзья заявляли: Орлов «хочет быть принцом, а мы и прочие етова не хотим».[1880]

Интересно, что в череде этих и подобных дел 1763–1764 гг. наблюдается уверенность в скором восшествии на престол заточённого государя. В 1763 г. солдат Кирилл Соколов рассказывал, что Иоанн III «живёт в Москве в Немецкой слободе и к нему приклонились преображенские». Весной и летом 1764 г. такие ожидания усиливаются: преображенцы говорили о скорой присяге и даже о данном Иваном Антоновичем обещании увеличить солдатское жалованье до 30 рублей.[1881]

В апреле 1764 г., когда было объявлено о предстоящем путешествии Екатерины в Прибалтику, гренадёры-преображенцы обсуждали это событие: «Врят-де быть походу; может-де статься не хуже тово, что с третьим императором зделалось». Измайловцы отпускали в адрес государыни «скоромные непристойные слова» и считали возможным её свержение: «Все триотца да мниотца, конечно-де, будет такая ж, как прежде, тревога». Следователи В. И. Суворов и А. А. Вяземский убедились, что подобные разговоры были широко распространены, и просили у императрицы разрешения прекратить допросы, поскольку найти «точного разсевателя» вредных толков невозможно.[1882]

Уже в июне 1764 г., накануне отъезда Екатерины II в Ревель, конногвардеец Анисим Якимов донес о «непристойных словах» преображенца Степана Андреева: «Как-де государыня пойдёт в поход, так-де Иван Антонович приимет престол»; на это «уже две роты согласны, да согласиться надо нам всей гвардии». В таких же словах обсуждали этот вопрос и солдаты Суздальского полка: «И когда-де преображенские и семёновские присягнут, то де и нам нечего делать». Начавшееся следствие выявило большое количество «согласных»: в списке оказалось около сотни человек.[1883]

Проходившие 7–10 июня допросы установили наличие оригинального плана урегулирования династической проблемы: предполагалось, что Екатерина «примет принца и возьмёт ево в супружество». Автором этой идеи оказался капитан-поручик Преображенского полка Семён Хвостов; он же, якобы от имени Екатерины, начал с этой целью собирать солдат-преображенцев «в свою партию». Гвардейцы полагали, что сама императрица желает таким образом «разведать мысли салдацкие». Реальная Екатерина лично вмешалась в дело — ей не давали покоя «скрытные замыслы» Хвостова. В особой записке она предписала допросить его по пунктам и выяснить, почему тот говорил Орлову, что солдаты за него, а солдатам — о «принце».[1884]

Вслед за этим событием под следствие угодили преображенские прапорщик Иевлев и капитан-поручик Соловьёв. Офицеры обсуждали борьбу придворных «партий» и полагали, что одни хотят на престол Павла, а другие — Ивана; «только кто-то ково переможет?». При этом Иевлев верил, что принцу-узнику уже якобы присягнул Суздальский полк, а господа в каретах «ездят к Ивану Антоновичу на поклон, которой живёт в Шлютельбурхе».[1885]

За несколько дней до попытки освободить шлиссельбургского узника поступил донос о подозрительных разговорах измайловского сержанта Василия Морозова. Тот заявлял о какой-то «камисии» в полку, от которой «из наших офицеров один не постраждет ли», и сожалел об обидах «птенца Ивана Антоновича», о котором беседовал с регистратором из самой Шлиссельбургской крепости Лаврентием Петровым. Доклад об этом расследовании был подготовлен 2 июля; причём его руководители Неплюев и Вяземский почему-то решили болтливого чиновника не трогать.[1886] Находившаяся в Риге Екатерина это решение одобрила, что выглядит несколько странно, особенно в свете случившейся в ночь на 5 июля попытки переворота.

Неудачное предприятие Василия Мировича хорошо известно, хотя современники подозревали, что за подпоручиком Смоленского полка стояли «большие» персоны. Знал об этом и разбиравший в 1830-х гг. секретные бумаги прошлых царствований министр внутренних дел Д. Н. Блудов: в докладе Николаю I он особо выделил существовавшее «нелепое заключение», что Мирович был «подосланный от правительства заговорщик».[1887] Подозрения эти сопровождают дело Мировича до нашего времени. Однако приходится признать, что если такая провокация и имела место, то спрятана была надёжно: никаких доказательств её до сих пор не обнаружено.

Важнее представляется то, что сама попытка Мировича родилась в атмосфере ожидания переворота и явилась их материализованным выражением. Чудом сохранившаяся в частном собрании записная книжка подпоручика (сделанная на прусском печатном календаре 1761 г.) представляет её владельца как отчаянного игрока («В нынешнем же 763 году я совсем проигрался»), пытавшегося дать себе зарок бросить азартное увлечение: «По жизнь мою проклятую и безчестную для меня карту втуне оставляю». Корявые любовные вирши («Не смущай меня нагая / прелестная сатане драгая / я вижу, что ты от меня не хочешь отстать / и думаешь ка мне пристать») соседствуют с записями безуспешно подаваемых им прошениях о возвращении имущества (дед офицера бежал вместе с Мазепой, а отец был сослан в Сибирь).

Нищий подпоручик был готов на всё, чтобы вернуть себе имя и богатство, и торжественно клялся: «Аще желаемое получу, то обещаю всем знатным, особливо бедным сущим делат благодеянии и во время государства при церквах богаделни в каждой (одно слово неразборчиво. — И.К.) будут содержатца на жалованье как мущине, так и женщине, по шесть рублёв». Перед своим мятежом Мирович 30 июня 1764 г. записал: «Обещаю царице казанской божьей, если желаемое получу и императора выпущу, тогда поставить часовню на том месте».[1888]

Освободить государя ему не удалось. Но оказалось, что незнатный и никому не известный младший офицер смог увлечь за собой солдат из охраны главной политической тюрьмы, а они были готовы подняться на мятеж по артельному принципу: «Куда-де все, то и он не отстанет»; колеблющихся же убедило чтение самодельного манифеста.[1889]

Интересно и другое — впервые переворотная акция планировалась без участия гвардии. Во всём прочем подпоручик собирался повторить действия Екатерины. Он рассчитывал прибыть с выкраденным из крепости Иваном Антоновичем в расположение артиллерийского корпуса, поскольку «во оных полках против прочих многолюднее и гораздо больше отважливее потому состоят, как из многих полков лучшие собраны». Так же, как и 28 июня, предводитель заговорщиков намеревался прочесть заготовленный им манифест и провести присягу новому государю, затем послать офицеров с «пристойными командами» для захвата крепости и мостов, разослать в «нужные места» манифесты и присяги и увлечь за собой остальные полки.[1890]

Шансы Мировича были ничтожно малы: у него не было надёжных частей с сообщниками-офицерами. В полках, куда он намеревался привезти Ивана Антоновича, наверняка нашлись бы верные присяге и более авторитетные командиры. Да и в гвардии производства в чины и награды обеспечили Орловым сторонников; поэтому Григорий, по словам Бретейля, вполне мог спроста заявить, «что гвардия испытывает к нему такое расположение, что если в течение месяца он захочет, он её (Екатерину. — И.К.) лишит трона». Но устроить смятение с пальбой и паникой было вполне возможно, ведь преувеличенные толки изображали реальное событие в виде случившейся в столице «ребелии» с избранием «нового наследника престола».[1891] Да и сама императрица, как следует из её записки к Панину, опасалась волнений артиллеристов, поскольку «командир у них весьма не любим».[1892]

На протяжении двух лет фигура «птенца Ивана Антоновича» настолько сконцентрировала внимание недовольных новыми порядками и просто обойдённых судьбой, что в этом «силовом поле» он просто должен был погибнуть — или вернуть себе свободу и трон. Но для второго усилий Мировича было недостаточно, а выросший в изоляции принц не годился на роль графа Монте-Кристо. Счастливую для Екатерины особенность «послепереворотной» ситуации отметил Гольц ещё летом 1762 г.: «Единственная вещь, которая благоприятствовала двору во время этих кризисных событий, это то, что недовольные, более многочисленные в действительности, чем все остальные, не имели никакого руководства». Законному претенденту сочувствовали рядовые и отдельные офицеры. Но у устранённого двадцать лет назад императора не было «партии» при дворе и связанных с ней вельмож и исполнителей.

Смерть несчастного Ивана III несколько разрядила обстановку. Начиная с 1765 г. поток «гвардейских» дел и заключённых Тайной экспедиции, связанных с «переворотными» сюжетами, на время обрывается. В качестве «претендентов» теперь выступают сумасшедшие, вроде пытавшегося предложить Екатерине руку и сердце садовника Мартина Шницера.[1893] Политическая трагедия переходит в бытовой жанр. Дедиловский воевода Иев Леонтьев поколачивал свою супругу со словами: «Ты меня хочешь извести так же, как государыня Екатерина Алексеевна своего мужа, а нашего батюшку. Он было повёл порядок обстоятельной, а ныне указы выдают все бестолковые, что не можно и разобрать».[1894] Прапорщик Алексей Фролов-Багреев в расстройстве от «любовной страсти» объявил товарищам: «Заварил кашу такую, которую если удастца съесть, то я буду большой человек, а естьли же не удастца, то и надо мной то же сделаетца, что над Мировичем». Друзья-картёжники тут же донесли; но на следствии сержант доказывал допрашивавшему его Панину, что замыслил всего только избить мужа своей зазнобы и увезти от него свой «предмет».[1895]

Ослабление «переворотных» настроений было связано и с изменением состава самой гвардии. Уже с первого дня нового царствования в её ряды стали зачисляться солдаты из полевых полков. Сказались и «высокоматерние щедроты» новой императрицы в виде денежных раздач и производств в чины. Только в Преображенском полку за один 1765 г. новые чины получили 9 капитанов, 17 капитан-поручиков, 21 поручик, 21 прапорщик и 23 сержанта.

К тому же, по-видимому, Иван Антонович воспринимался как законный государь лишь в гвардейской или армейской среде, являлся знаковой фигурой для «столичного» заговора, но в народе популярностью не пользовался. Там начинают появляться «Петры III» — Пётр Чернышёв, Гаврила Кремнёв и другие; вступает в силу механизм «нижнего» самозванства. «Наверху» же подходящей фигуры до поры не было. Однако начиная с 1765 г. дела Тайной экспедиции фиксируют начало фигурирования Павла в качестве претендента на престол — опять-таки в той же столично-гвардейской среде.[1896]

В 1769 г. отставной конногвардейский корнет Илья Батюшков и подпоручик Ипполит Опочинин мечтали захватить на царскосельской дороге карету императрицы и постричь её в монастырь. Законным наследником друзья считали Павла; но Опочинин не исключал и того, что сам имеет право на престол: со слов его «мамки», он являлся сыном Елизаветы и английского короля, якобы приезжавшего в Россию инкогнито.[1897]

В том же году к следствию были привлечены преображенский капитан Николай Озеров и его друзья — бывший лейб-компанец Василий Панов, отставные офицеры Ипполит Степанов, Никита Жилин и Илья Афанасьев. Заговорщики не просто ругали императрицу и её фаворита — критике подвергалась внутренняя и внешняя политика Екатерины. «Прямые сыны отечества» (так называли себя друзья) были возмущены, что не выполнены «при вступлении… разные в пользу отечества обещании, для которых и возведена на престол».

О каких обещаниях шла речь, не вполне понятно; но другие упрёки звучали так: «народ весь оскорблён»; «государственная казна растащена» и делаются заграничные займы; «не рассматриваны» полезные предложения Сената; гвардия пребывает «в презрении», а Орловы за границу «пиревели через аднаво немца маора двацать милионов»; в екатерининском «Наказе» «написана вольность крестьяном, это-де дворяном тягостно, и буде разве уже придёт самим пахать»; наконец, осуждался разрыв с Австрией, «с коею всегда было дружелюбие».

Заговорщики планировали возвести на престол Павла — при нём земли дворянам раздадут «безденежно» и ликвидируют откупа, поскольку «винный промысел самый дворянский». Екатерину же намеревались заточить в монастырь; а если бы она, как царевна Софья, попыталась вырваться оттуда, «во избежание того дать выпить кубок, который она двоим поднесла». Накануне ареста Озеров уже успел приготовить план Летнего дворца.[1898]

Это дело интересно, пожалуй, отразившимся в документах следствия уровнем представлений гвардейских офицеров нового поколения. Круг их интересов уже не ограничивается чинами и «деревнями»; в него входят и внешняя политика, и реформа государственной службы, и состояние казны (офицеры были в курсе состоявшихся заграничных займов). В то же время их критика направлялась под углом специфических военно-служилых интересов: императрица почему-то желает облегчить жизнь крепостных, «статским» неведомо за что дают постоянное жалованье, а откупщики теснят «самое дворянское» винокурение. «Сыны отечества» считали возможным предотвратить его «падение» только с привлечением «больших людей… которые издавна народ любят», — К. Г. Разумовского, Ф. М. Воейкова, А. И. Глебова, графов Паниных.[1899] Из дела следует, что таких попыток не было, как не было у заговорщиков и опоры в солдатских рядах.

А в гвардейских «низах» появлялись свои «зачинщики», не связанные с офицерами и вельможами. В 1771 г. волновались солдаты-преображенцы, предполагавшие, что Орловы замыслили «искоренить гвардию», и хотели «посадить на царство Павла Петровича».[1900] В июне 1772 г. обнаружились замыслы группы преображенских солдат-дворян во главе с капралом Матвеем Оловянниковым. Гвардейцы не только обвиняли Орловых, якобы собиравшихся принять десять тысяч армейских солдат «на наше место», но и хотели обратиться к Павлу с письмом (Екатерина приказала разыскать его) и предоставить ему престол. Но от предвкушения удачи у молодых солдат голова пошла кругом. Оловянников считал возможным уничтожить наследника и тут же обвинить в этом императрицу с целью оправдания её убийства, а затем самому занять трон: «А что же хотя и меня!» Своих друзей, из которых не все «умели грамоте», капрал намеревался произвести в генерал-прокуроры и фельдмаршалы.[1901] Вопреки обычному правилу, подобные беседы, как выяснило следствие, продолжались около года, и никто из привлечённых к следствию не донёс.

Екатерина была обеспокоена: в папке с приговорами Тайной экспедиции находится восемь её собственноручных записок Вяземскому по этому делу. Помимо 22 основных участников, были арестованы ещё многие, и императрица стремилась любой ценой пресечь ходившие по столице слухи. Она приказала генерал-прокурору: «Александр Алексеевич, скажите Чичерину (генерал-полицеймейстеру. — И.К.), что есть ли по городу слышно будет, что многие берутся и взяты солдаты под караул, то чтоб он выдумал бы бредню, чтоб настоящую закрыть. Или же и то сказать можно, что заврались», — и в то же время отдавала указания приготовить для арестованных помещения «за рекой», если не хватит места в крепости.[1902]

Оловянников был лишён дворянства; на плацу перед полком его выпороли кнутом, заклеймили буквой «3» (злодей) и отправили в Нерчинск на каторгу; его сообщников сослали в сибирские гарнизоны. Екатерина не смогла сдержать удивления: «Я прочла все сии бумаги и удивляюсь, что такие молодыя ребятки стали в такия беспутныя дела; Селехов старшей и таму 22 года…»; остальным заговорщикам было 17–18 лет. Едва ли самодержице приходило в голову, что дерзость семнадцатилетних солдат была побочным результатом её собственной инициативы. После этого она решила «гвардию колико возможно на сей раз вычистить и корень зла истребить».[1903] В значительной степени это ей удалось. Помогло Екатерине и то, что гвардейские «замешательства» уже не находили прежнего отклика в правящей верхушке.

Д. Ле Донн применительно к началу правления Екатерины на первое место выдвигает клан Салтыковых-Трубецких: Н. Ю. Трубецкого, его зятьёв фельдмаршала П. С. Салтыкова и А. А. Вяземского, а также связанных родством с Салтыковыми 3. Г. Чернышёва и А. В. Олсуфьева. К другой группе относятся братья Панины и их племянник Б. А. Куракин; внимание этих лиц к внешней политике, по мнению исследователя, связывало их с братьями Голицыными (вице-канцлером и будущим фельдмаршалом) и со всем кланом Нарышкиных.[1904]

Д. Рансел выделил группировку Орловых вместе с генерал-фельдцейхмейстером А. Н. Вильбуа и возвратившимся из ссылки А. П. Бестужевым-Рюминым. Их оппонентами были клан Паниных, их родственники и сторонники (Б. А. Куракин, А. И. Бибиков, П. А. Румянцев, П. Д. Еропкин), а также члены бывшей «партии» Воронцовых (М. И. Воронцов, Я. П. Шаховской, А. Р. Воронцов).[1905] И. Г. Рознер и В. С. Лопатин полагают, что панинской группе противостояла прежде всего коалиция Орловых-Чернышёвых.[1906]

Выше уже шла речь о трудности определения политической позиции той или иной фигуры на основе родственных связей. Многочисленные переплетения родства, очевидно, предполагали возможности выбора, который едва ли всегда определялся клановой солидарностью. В данном случае нас интересует не столько создание собственной схемы придворной борьбы, сколько основные тенденции, а также роль самой Екатерины в «административной» истории царствования, о написании которой мечтал Ле Донн.

На первый план после переворота выдвинулись братья Панины и их окружение. Никита Иванович оставался воспитателем наследника, однако уже в связи с делом Хрущова и Гурьевых был назначен совместно с Глебовым управлять делами «особой важности» по ведомству бывшей Тайной канцелярии. Сосредоточенной в Померании армией вместо отстранённого Румянцева стал командовать П. И. Панин. Старшим сенатором остался зять Панина Неплюев; вслед за ними выдвигалось и младшее поколение родственников — племянник Панина Б. А. Куракин и будущий фельдмаршал Н. В. Репнин. Весьма важную роль в этой группировке играл Григорий Теплов, вскоре сделавшийся статс-секретарём императрицы.

В своё время В. А. Бильбасов жаловался на недоступность для исследователей хранившейся в Государственном архиве переписки основных участников переворота — Теплова, Панина, Бестужева, Г. Орлова. Сейчас эти материалы доступны; сенсационных подробностей они не содержат, но дают возможность судить о тесных связях внутри придворных группировок. Так, ловкий делец Теплов быстро сменил своего недавнего покровителя гетмана Разумовского, став доверенным лицом Панина. Его переписка показывает, что Теплов информировал Никиту Ивановича, какие указы состоялись, как были исправлены Екатериной, кому посланы копии, кто и когда ходит к императрице с докладом. В свою очередь, к Теплову адресовался с докладами и просьбами Неплюев, сообщавший, что «о патроне нашем многие ложные мнения признаваютца от зависти».[1907]

На другом полюсе придворного мира находились Орловы. Сам фаворит не был силён в интригах; но на него сделал ставку возвращённый из ссылки Бестужев-Рюмин. Его записки и письма фавориту говорят, что бывший канцлер пытался таким образом «провести» самые разнообразные дела: добивался льгот для «фабрикана» Пастухова, желал определить президента в Рижский магистрат, просил о «протекции» для некоего коллежского советника Сукина, о награждении архитектора Растрелли, а заодно и о финансовом «вспоможении» себе, поскольку кредиторы «неучтиво» требовали от него уплаты долгов.[1908]

Полем битвы придворных группировок стала внешняя политика, о чём свидетельствуют ответы советников Екатерины на поставленные императрицей в июле 1762 г. вопросы о её приоритетах и выборе союзника.[1909] Провал первой международной инициативы нового царствования (попытки посредничества между Пруссией и Австрией) стал платой за неуклюжую политику покойного Петра III. Надо было заново определять курс, и в окружении императрицы выявились принципиальные разногласия.

Бестужев осуждал отход от «старой русской политической системы» и к весне 1763 г. подготовил «великий проект» русско-австрийского союза, о чём не раз сообщал имперскому послу Мерси.[1910] Панин же накануне наступления 1763 г. в беседе с прусским дипломатом графом Виктором Сольмсом дал понять, что союз с Пруссией является для России предпочтительным. Сделал это он так убедительно, что его собеседник доложил в Берлин: «Даже подкупленный министр не мог бы говорить более доверчиво».[1911] В августе 1763 г. начались и переговоры о заключении нового союзного договора.

Лето и осень стали временем борьбы за контроль над внешней политикой империи и за влияние на императрицу. Весной 1763 г. Бестужев взялся за дело заключения брака Екатерины и Григория Орлова. Он обещал австрийскому дипломату, что скоро свергнет Панина, но уже в августе жаловался (и Мерси, и его сопернику Сольмсу), что его не ценят и платят всего 20 тысяч рублей в год.[1912] Новое обострение борьбы совпало со смертью в октябре 1763 г. короля Августа III.

Собравшаяся по этому случаю конференция явно не поддержала Панина, но и выступление Бестужева в поддержку саксонского кандидата не увенчалась успехом. И всё же сообщения иностранных дипломатов свидетельствуют, что Бестужев постепенно утрачивал позиции. В раздражении старый дипломат в беседе с английским послом позволил себе открыто не одобрить действий российского двора и предупредил собеседника о вскрытии его корреспонденции.[1913] Австрийскому послу он демонстрировал свою переписку с Екатериной в качестве знака прочного положения при дворе, и ему же во хмелю заявил, что сам он больше ценит союз с Англией.[1914]

Но в октябре того же года Бестужев раскрыл Мерси предстоящее выдвижение кандидатуры Станислава Понятовского, рассказал о переговорах с Пруссией, а заодно сообщил о переводах Екатериной денег за границу. После отъезда Мерси Бестужев продолжал переписку с ним, на основании которой австрийский дипломат не только действовал в поддержку саксонского курфюрста, но и предполагал возможность переворота в самой России в пользу Ивана Антоновича.[1915]

Но повторить счастливую для него ситуацию 1740-х гг. Бестужев не смог — политическая атмосфера 1760-х гг. не дала возможности безгласно осуществить комбинацию с браком Екатерины. Впрочем, в этом был «повинен» и сам кандидат в мужья императрицы. Дипломаты дружно отмечали его неспособность и нежелание вникать в дела, на что жаловался и Бестужев. Фаворит не знал французского языка и тушевался в изысканном придворном кругу, предпочитая ему «собак и охоту»; при случае мог похвастаться вельможам, что в одиночку ходил на медведя.[1916] В обществе его насмешливо называли «кулачным бойцом» и, кажется, считали человеком недалёким.[1917]

Лихой офицер не вписался в образ фаворита новой эпохи, требовавшего образованности, внешнего лоска и деловых качеств. Григорий и его братья годились для смелой «акции» или для поля боя, но не подходили на роль секретарей-помощников императрицы, почитателей идей Просвещения или поклонников изящных искусств. Не давалось Орлову и искусство политической интриги. При обсуждении кандидатуры Понятовского на польский трон он сначала обложил своего предшественника в сердце императрицы «ругательными именами», а затем признался ей, что сделал это с подачи Бестужева-Рюмина.[1918]

Оба союзника, Бестужев и Орлов, олицетворяли собой прошлое: один — дипломатическую «систему» 40-х гг. XVIII в.; другой — тип вышедшего «из народа» фаворита-«бойца» в стиле Разумовского. Но судьба их сложилась по-разному. Екатерина не только не рассталась с фаворитом, но и направила карьеру преданных ей Орловых на охрану трона. В 1764–1765 гг. Григорий стал генерал-аншефом и подполковником Конной гвардии, шефом Кавалергардского корпуса и генерал-фельдцейхмейстером; его брат Алексей — премьер-майором, а затем и подполковником Преображенского полка (в 1767 г.). Позднее Алексей Орлов сумел себя показать во время экспедиции русского флота в Средиземное море, а Григорий — при успокоении Москвы после «Чумного бунта» 1771 г.

Время же Бестужева ушло, как и его внешнеполитическая система с жёсткой ориентацией на союзы с Англией и Австрией. Панин ещё осенью 1763 г. сетовал на противодействие «австрийской партии», но 27 октября он был назначен «старшим членом» Коллегии иностранных дел и занимал этот пост почти два десятка лет. Однако являлось ли это назначение его безусловной победой? Ведь в предполагавшемся им Императорском совете он должен был занять пост статс-секретаря по внутренним делам. Вероятно, новое назначение Панина деликатно устраняло его возможные претензии на роль «первого министра» и одновременно заставляло считаться с амбициями военных — эти ведомства контролировались его политическими противниками Чернышёвыми.[1919] Имя же Бестужева с конца 1763 г. исчезает из депеш иностранных дипломатов.

Фактическое крушение задуманной Паниным «Северной системы» (попытки создания в 1763–1767 гг. союза России, Пруссии и Англии с подключением Дании, Швеции и Речи Посполитой в противовес блоку Австрии, Франции и Испании[1920]) в начале 1770-х гг. вместе с усилившимися подозрениями в адрес Панина как идейного наставника Павла стали началом конца его влияния. Но всё это было позже. Уход же Бестужева в начале 1760-х гг. рассматривался историками как победа Панина и его «партии».[1921] Но и с этой «партией» у Екатерины складывались непростые отношения: в руках Панина находился её сын и соперник.

Главной внутриполитической инициативой Панина стал проект создания нового Императорского совета, подготовленный вскоре после переворота и получивший в литературе противоречивые оценки. С одной стороны, в нём видели «реставрацию» Верховного тайного совета[1922] или повторение попытки ограничения самодержавия с «олигархическими тенденциями».[1923] С другой — ещё В. О. Ключевский полагал, что Панин не посягал на права монарха: проект предусматривал прежде всего создание «законодательной мастерской» с оформленным порядком делопроизводства, которая, в отличие от Совета образца 1730 г., не имела административно-распорядительных, судебных и контрольных функций. Близкие к этой точки зрения содержатся и в последующих исследованиях.[1924]

В обтекаемом и «тягучем» панинском документе можно выделить две основные части. В первой содержатся часто цитируемые инвективы против фаворитов. Панин внушал Екатерине, что после смерти Петра I «временные порядки и узаконения» привели к господству «припадочных и случайных людей» и даже вызвали «потрясения» 1730 г., но в итоге делал вывод: самодержавную власть нельзя «в полезное действо произвести» иначе, «как разумным её разделением между некоторым малым числом избранных к тому единственно персон».

Вывод не вполне логичный; но Панин не посчитал нужным дополнительно обосновывать его хотя бы усложнением структуры самой государственной машины или возросшим количеством дел. Зато он указывал образец оптимального, по его мнению, устройства: Кабинет эпохи регентства 1740–1741 гг. О Верховном тайном совете в докладе нет ни слова, а Кабинет и Конференция Елизаветы охарактеризованы негативно — как «гнездо прихотей» фаворитов и безответственное учреждение-«монстр». Но Панин укорил «бывшего императора Петра III» за вступление на престол без какого-либо «собрания верховного правительства». Такой подход в принципе ставил под сомнение легитимность перехода власти к законному наследнику без посредства подобного института — не так ли всё происходило в 1730 г.?

Вторая часть — собственно проект манифеста — излагает организацию и ведение дел новым Советом. Она разработана более чётко с целью «неколебимо утвердить форму и порядок, которыми под императорской самодержавной властию государство навсегда управляемо быть может». Покушений на самодержавие в документе нет: монарху принадлежит «последняя резолюция» по обсуждаемым вопросам Заключительный 11-й параграф ещё раз подтверждал: из Совета не могут исходить никакие указы «инако, как за собственноручным монаршим подписанием».

Но в предлагаемых «форме и порядке» функционирования Совета есть явные пробелы. Панин допускал, что фактические руководители его департаментов — статс-секретари — не обязательно должны являться членами Совета, но в то же время могли быть сенаторами или президентами коллегий и, следовательно, самостоятельно выходить на императрицу с делами, минуя Совет. Никак не оговорены в проекте порядок назначения и смещения членов Совета, его взаимоотношения с Сенатом и другими учреждениями. Само «контрасигнование» указов и прочих актов соответствующим статс-секретарём из текста можно понимать и так, что статс-секретарь обязан был подписать указ, независимо от своего к нему отношения.

Наконец, в 4-м параграфе манифеста компетенция Совета охарактеризована не вполне вразумительной фразой: «Все дела, принадлежащие по уставам государственным и по существу самодержавной власти нашему собственному попечению и решению». Однако такой перечень всё же оказался спрятанным в менее важном 9-м параграфе о «правителе канцелярии» и включал «именные повеления об определении к местам, о произвождении, о милостях и награждениях из того же Совета».[1925]

Искренне ли верил Панин в указанный им образец — Кабинет министров 1741 г. — или судил о нём формально, с точки зрения указа от 28 января 1741 г., вводившего разделение дел «по департаментам»? Дневник воспитателя наследника и подчинённого Панина С. А. Порошина показывает, что Никита Иванович хорошо знал новейшую историю России. В кругу собеседников он раскрывал «настоящую причину» смерти Петра I, пересказывал дело Волынского, рассуждал о «тиранствах» и «революциях при Анне Иоанновне и по смерти её», о «придворных обстоятельствах» времён Елизаветы.

Но если так, то неужели Панин не знал о ссорах и интригах в правление Анны Леопольдовны, потерянной этим Кабинетом и правительницей власти, наконец, о разрыве Анны с мужем и её отношениях с фаворитом Линаром — после своих обличений фаворитизма? Важен и другой вопрос: насколько можно самого Панина считать конституционалистом, пусть даже «в аристократическом прочтении»? Проект содержал действительно важное положение об ответственности министров-советников не только перед монархом, но и перед «публикой» (хотя под «публикой» автор полагал довольно узкий круг «генералитета»).[1926] Но в остальном, кажется, Никита Иванович, несмотря на критику «силы персон», оставался просвещённым придворным-«елизаветинцем» — с известным «тяготением к конституционализму», по удачному выражению одного из современных исследователей.

В беседе с Бретейлем Панин высказал предположение о пожизненном статусе членов проектируемого им Совета; право же смещать их передавалось общему собранию Сената, становившегося, таким образом, арбитром между монархом и его советниками.[1927] Дневник Порошина зафиксировал отзыв министра о деле Лопухиных и «владении императрицы Анны Иоанновны»: «Ежели бы и теперь их братье боярам дать волю и их слушаться, то б друг друга и нынче сечь и головы рубить зачали».[1928]

Скепсис Панина в отношении «воли» вроде бы свидетельствует, что он не видел в деятелях прошлого и настоящего носителей «конституционной» традиции. Возможно, результаты переворота прибавили Панину сомнений в способности современных «бояр» воспринимать подобные идеи, что подтверждалось наличием оппозиции его весьма умеренному проекту 1762 г. Как участник созданной в 1763 г. Комиссии о вольности дворянства Панин был вполне солидарен с коллегами в защите сословных привилегий; но каких-либо его предложений об установлении «фундаментальных» законов и их гарантий со стороны самодержца (о чём когда-то мечтал И. И. Шувалов) до нас не дошло. Поэтому представляется обоснованной точка зрения, что целью Панина было установление регентства Екатерины при Павле по образцу ситуации 1741 г.,[1929] где, добавим, сам он играл бы роль третьего человека в государстве.

В таком случае остаётся согласиться с мнениями тех историков, кто считал, что проект Панина 1762 г. предполагал освободить императрицу от забот и обезопасить верховную власть от слишком явного влияния фаворитов.[1930] Тогда и вправду не стоило составлять более продуманный текст и искать более удачные примеры. Елизаветинское правление можно было осудить (Екатерина была его свидетельницей и в каком-то смысле жертвой), а предшествовавшую эпоху выставить в ином свете и предложить Екатерине царствовать при участии влиятельного Совета.

Но неужели Панин в 1762 г. действительно видел в Екатерине вторую Анну Леопольдовну — просвещённую иноземную принцессу, способную на устранение постылого мужа (не так ли собиралась поступить и Анна в конце 1741 г.?), но не готовую взвалить на себя бремя повседневного управления страной? Или сама Екатерина внушила министру — и не только ему — именно такое мнение о себе? Беранже был свидетелем, как не слишком трезвый А. П. Бестужев-Рюмин на людях поучал императрицу.[1931] Но почему бы и нет, если Екатерина в 1762 г. обращалась к нему не иначе как «батюшка Алексей Петрович» и просила советов?[1932] Канцлер Воронцов искренне изумлялся, что императрица вникала в депеши российских послов.

Но если Бестужев был с почётом отстранён от дел, то Панин остался. Он был нужен императрице не только как опытный дипломат, но и как доверенное лицо по части Тайной экспедиции. Кроме того, у Панина был важный козырь — законный наследник. Авантюра капрала Оловянникова имела место как раз в год, когда наследнику исполнилось 18 лет; из нуждающегося в опеке ребёнка он превращался в соперника императрицы.

К этому времени воспоминания декабриста М. А. Фонвизина относят начало заговора братьев Паниных с целью воцарения Павла, раскрытого благодаря предательству секретаря Панина П. В. Бакунина. В литературе рассматривается вопрос не только о реальности самого заговора, но и существования «конституции Панина-Фонвизина» — проекта политических преобразований, которые должен был произвести молодой император. Одни исследователи признают наличие подобного заговора или по крайней мере считают сообщение декабриста «отголоском» реальных событий;[1933] другие отрицают эту возможность.[1934]

Мы не располагаем данными, которые могли бы подтвердить или опровергнуть рассказ Фонвизина. Но в то время придворная атмосфера в условиях нараставшего на востоке империи бунта была тревожной. Заезжий наблюдатель, писатель-энциклопедист Дени Дидро на рубеже 1773–1774 гг. делился с царственной собеседницей впечатлениями: «В душе ваших подданных есть какой-то оттенок панического страха — должно быть, следы длинного ряда переворотов и продолжающегося господства деспотизма. Они точно будто постоянно ждут землетрясения и не верят, что земля под ними не качается».[1935]

Однако десятилетие, прошедшее со времени «революции» 1762 г., показало, что российское «переворотство» постепенно выдыхается. Павел мог стать объектом устремлений и «нижнего» самозванства, и «верхнего» переворота. Однако гвардейские «замешательства» были сами по себе не опасны без руководства высших офицеров и вельмож, а «большие люди» уже не считали для себя уместным такой путь политического действия в условиях екатерининского царствования: Панин стремился сделать Павла соправителем легальным путём и отвергал силовые варианты.[1936] Шансы Павла на захват трона оценивались скептически даже благожелательными наблюдателями. Прусский посол Евстафий фон Герц докладывал Фридриху II: «Можно быть уверенным, что он никогда не склонится к перевороту, никогда никаким, даже самым косвенным образом не будет ему способствовать, даже если бы недовольные, в коих нет недостатка, затеяли таковой в его пользу».[1937]

Новый план преобразований сложился у Паниных и их воспитанника только к началу 1780-х гг., когда и Никита Иванович, и его брат уже не играли руководящих ролей в правительстве. Согласно этому плану, Сенат становился выборным, на основе дворянских собраний, учреждением, и как высший судебный орган обеспечивал контроль за соблюдением законов с правом представления монарху на издаваемые им акты. Н. И. Панин считал необходимым и «согласие государства» на законодательную деятельность монарха, но этот пункт не был автором пояснён. Непосредственное же управление сосредотачивалось в «министерском» Совете из возглавлявших отдельные отрасли высших чиновников.[1938]

Необходимость закона о престолонаследии была выношена «эпохой дворцовых переворотов» и вновь встала на повестку дня после 1727 г. Ещё одно панинское предложение — о создании «министерского» или «государева» Совета — могло бы явиться шагом к более эффективной системе управления, но никакого «конституционного» начала в себе не несло. Впрочем, и Павел отказался от создания полновластного Сената и отдал предпочтение принципу максимально жёсткой централизации власти.[1939]

На наш взгляд, главный пункт «панинско-павловского» проекта о выборном «законохранящем» Сенате обращён не столько в будущее, сколько в прошлое: он воспроизводил ту же идею создания представительного и контрольного органа, которая впервые появилась в «шляхетских прожектах» 1730 г. Эту же восходящую к 1730 г. мысль о полновластном Сенате вновь озвучивали в 1801 г. Г. Р. Державин и П. А. Зубов. По их проекту кандидатов в члены этого учреждения должно было избирать «собрание знатнейших государственных чинов» и чиновников V класса.[1940]

Осознание необходимости качественно нового государственного устройства на основе «непременных законов» и гарантий их исполнения было уже следующим этапом развития общественной мысли. Проявилось оно тогда же, в начале XIX в., и было генетически связано с прошлым в набросках и проектах молодого М. М. Сперанского и брата екатерининского фаворита В. А. Зубова.[1941]

Как раз в это время, когда шансы на получение власти (легальным или «переворотным» путём) были утрачены, образ справедливого Павла-наследника стал перемещаться из придворных сфер на «улицу». В 1780-е гг. количество самозванных «Петров III» сокращается, но зато появляются первые дела Тайной экспедиции о самозванцах или о «посланцах» Павла, оказавшихся неразборчивыми авантюристами.[1942]

За проходившей на авансцене борьбой придворных «партий» вырисовывается более серьёзная проблема создания надёжной и работоспособной структуры управления. Панинский проект Императорского совета был отклонён — вместо него в начале 1763 г. сформирована Комиссия о вольности дворянства из тех же восьми человек, которых предполагалось включить в Совет (Н. И. Панин, Г. Г. Орлов, А. П. Бестужев-Рюмин, З. Г. Чернышёв, К. Г. Разумовский, М. Н. Волконский, Я. П. Шаховской, М. И. Воронцов).[1943] Однако доклад этой комиссии с предложением о введении «неколебимого устава» о правах дворян (включавшего в том числе отмену петровской «Табели о рангах» в части получения дворянства разночинцами, запрещение конфискации дворянских владений, свободный выезд и службу дворян за границей) также не был утверждён.

Новым шагом в этом направлении стала реформа Сената, которая уже не раз рассматривалась в литературе. Однако персональный состав Сената, насколько нам известно, ещё не изучался.[1944] Попытаемся проследить эти изменения на протяжении первых семи лет нового царствования — 1762–1769 гг. Перед переворотом Сенат состоял из 13 человек. Большинство из них, кроме А. Д. Голицына, И. В. Одоевского, А. Б. Бутурлина и М. И. Воронцова, стали сенаторами в 1760 г.: Н. Ю. Трубецкой, Р. И. Воронцов, А. И. Шувалов, И. И. Неплюев, И. О. Брылкин, А. Г. Жеребцов, И. И. Костюрин; П. С. Сумароков и брат канцлера И. И. Воронцов были назначены Петром III. Ещё один сенатор, П. Г. Чернышёв, ранее был послом в Париже.

Екатерина уже в день переворота ввела в состав Сената гвардейских и армейских генералов (Ф. И. Ушаков, М. Н. Волконский, В. И. Суворов), а также «статских» и придворных сановников (Н. А. Корф, Н. И. Панин, К. Г. Разумовский, П. Б. Шереметев). Вместе с ними в Сенат вошли отстранённые от дел министры елизаветинского царствования Я. П. Шаховской, А. П. Бестужев-Рюмин, М. М. Голицын. Из последних только престарелый генерал-адмирал М. М. Голицын оказался неспособным к работе и в том же году получил отставку. Других же отставок и тем более репрессий не последовало (см. Приложение, таблица 3).

Уже в 1762 г. Екатерина предполагала обновление кадров государственного аппарата. Сохранились ответы её сподвижников, которым императрица предложила дать оценку работы высших чиновников. М. Н. Волконский от задания уклонился, объявив, что, находясь всю жизнь на военной службе, «у штатских дел людей узнать случаю мало имел». Опытный И. И. Неплюев, напротив, дал отзывы о президентах и вице-президентах коллегий. Так, по его мнению, возглавлявший Ямской приказ генерал Л. Овцын и президент Берг-коллегии И. Шлаттер находились на своих местах, глава Камер-коллегии Д. И. Кочетов являлся явно «неспособным», а президенты Юстиц- и Ревизион-коллегий Ф. Кнутов и Б. Щербачёв «не имеют репутации дельного человека».[1945] Екатерина прислушалась к этим отзывам, поскольку наиболее «неспособные» чиновники в дальнейшем были сменены.

В 1762 г. уволили только бывшего камердинера Петра III А. де Брессана с должности президента Мануфактур-коллегии; его заменил пострадавший вместе с Бестужевым в 1758 г. В. Е. Адодуров. В следующем году императрица готовила секуляризационную и сенатскую реформы и не спешила с назначениями: в Сенат вернулся только П. Г. Чернышёв, младшие братья которого заняли руководящие места в военном и адмиралтейском ведомствах.

А. С. Козловского на посту обер-прокурора Синода сменил директор Московского университета И. И. Мелиссино. Коллегию экономии возглавил энергичный племянник Н. И. Панина Б. А. Куракин.

Замены начались с второстепенных ведомств (см. Приложение, таблица 1). С. Ф. Протасов стал новым начальником Соляной конторы. Преобразованную в коллегию Медицинскую канцелярию возглавил камергер А. И. Черкасов, Судный приказ — статский советник А. Афросимов. Зато начался плавный уход ключевых фигур двух предшествовавших царствований: в январе полную отставку получил бывший глава Тайной канцелярии А. И. Шувалов, в июне — дотоле бессменный Н. Ю. Трубецкой; в августе 1763 г. в долгосрочный отпуск отправился канцлер М. И. Воронцов.

Уход М. М. Голицына, Н. Ю. Трубецкого и М. И. Воронцова означал смену руководства в трёх «первейших» коллегиях. Вместо Трубецкого в апреле 1763 г. в Военную коллегию был назначен вице-президентом 3. Г. Чернышёв. Последнему Екатерина преподнесла урок: в декабре опрометчиво попросившийся в отставку генерал тут же получил её и был принят обратно только после униженных объяснений. Вслед за президентом на протяжении 1763 — начала 1764 г. сменился и состав коллегии: в отставку ушли аншеф С. Ф. Волконский и генерал-лейтенанты В. И. Лопухин и С. И. Караулов.[1946] В это же время Екатерина осуществила (очевидно, в качестве ответа на такую же акцию Петра III) массовое чинопроизводство в армии: на протяжении 1762–1763 гг. пожаловала 11 генерал-аншефов, 16 генерал-лейтенантов и 42 генерал-майора.[1947]

Морское ведомство формально возглавил наследник, произведённый в декабре 1762 г. в генерал-адмиралы. Реально же главным лицом в Адмиралтействе стал сделанный в марте 1763 г. вице-адмиралом придворный и дипломат И. Г. Чернышёв; протоколы коллегии показывают, что именно он объявлял присутствующим императорские повеления.[1948] Контр-адмирал Ф. С. Милославский в 1763 г. стал сенатором. В 1763 г. были отправлены в отставку контр-адмирал Н. Г. Лопухин и генерал-кригскомиссар В. И. Ларионов; в 1764 г. — вице-адмирал С. М. Мещерский. В 1764 г. скончались командующий флотом адмирал А. И. Полянский и вице-адмирал П. Г. Кашкин, в 1765 г. вышел в отставку адмирал И. Л. Талызин.[1949]

Была решена судьба канцлера М. И. Воронцова. Уже весной 1763 г. он жаловался в письмах племяннику Александру, что не допущен видеть «очи её величества». В августе старый дипломат был с почётом отправлен в длительный отпуск за границу, не только сохранив звание канцлера, но и добившись от казны уплаты его долгов и покупки его дома. После назначения Панина «старшим членом» Коллегии иностранных дел Воронцов к делам более не вернулся и окончательно ушёл в отставку в 1765 г.

Одновременно начались первые перестановки среди местного начальства (см. Приложение, таблица 2). Потеряли свои посты замеченные в неприкрытых злоупотреблениях смоленский губернатор И. 3. Аршеневский и его белгородский коллега Г. И. Шаховской. В Смоленск были отправлены генерал-аншеф В. В. Фермор и генерал-майор М. С. Козловский. В Москву вместо назначенного Петром III А. Б. Бутурлина был послан другой фельдмаршал — П. С. Салтыков, а в Оренбург — Д. В. Волков. Появились новые губернаторы в Сибири (генерал-майор Д. И. Чичерин), Архангельске (генерал-майор Е. А. Головцын) и Астрахани (генерал-майор Н. А. Бекетов).

Переломным для нового режима стал 1764 г. Он ознаменован не только церковной реформой, устранением шлиссельбургского конкурента Екатерины и гвардейскими волнениями; именно тогда состоялись массовые перестановки в системе управления. В рамках реформы Сената в нём появились новый генерал-прокурор и значительное пополнение из 14 человек (см. Приложение, таблица 3).

Среди них находились как опытные штатские (Н. М. Желябужский, С. Ф. Протасов, И. И. Дивов, Ф. И. Соймонов), так и военные (П. С. Салтыков, В. В. Фермор) администраторы елизаветинских времён. Сенаторами стали и люди нового поколения: «ученик» самой Екатерины А. А. Вяземский, Б. А. Куракин, А. В. Олсуфьев, П. Н. Трубецкой. Обер-прокурорами Сената стали недавние заговорщики Ф. Г. Орлов и В. А. Всеволодский.[1950]

В дальнейшем пополнение Сената шло уже более плавно. В 1765 г. в него вошли возвращённый из ссылки А. П. Мельгунов и П. Д. Еропкин, в 1766 г. — старый генерал и губернатор И. Ф. Глебов и молодой полицеймейстер Петербурга Н. И. Чичерин, в 1767 г. — группа опытных чиновников, в том числе брат генерал-прокурора И. А. Вяземский; в 1768 — статс-секретари Екатерины И. П. Елагин и Г. Н. Теплов, участник переворота камергер М. С. Похвиснев и прощённый Д. В. Волков.

Параллельно шёл обратный процесс: в течение 1764–1768 гг. Сенат покинули не только заседавшие в нём до воцарения Екатерины, но и большинство назначенцев 1762 г., то есть те, кому императрица в известном смысле была обязана властью и с кем должна была считаться. Бестужев оставался сенатором до смерти, однако «кредит» канцлера упал окончательно. Попытка гетмана К. Г. Разумовского сделать свой пост наследственным закончилась отставкой в ноябре 1764 г. и (как в случае с И. И. Шуваловым и М. И. Воронцовым) заграничным путешествием. Ушли в отставку Неплюев, Корф, Шереметев, Шаховской, Суворов, а вместе с ними и пожилые сенаторы «призыва» 1764 г. И. И. Дивов, В. В. Фермор, Ф. И. Соймонов.

В апреле 1764 г. новые президенты были назначены в шесть коллегий (см. Приложение, таблица 1); только И. А. Шлаттер (Берг-коллегия) и М. К. Лунин (Вотчинная коллегия) сохранили свои посты. В следующем году было обновлено руководство Ямской канцелярии (Л. Я. Овцына сменил генерал-майор А. Л. Щербачёв) и Главного магистрата (его возглавил участник переворота 1762 г. камер-юнкер Г. Г. Протасов). Место умершего Б. А. Куракина в Камер-коллегии и Коллегии экономии заняли, соответственно, А. П. Мельгунов и камергер С. В. Гагарин.

В том же 1764 г. произошли замены губернаторов в семи губерниях (см. Приложение, таблица 2); причём Д. В. Волков и В. В. Фермор возвратились в столицу и были назначены соответственно в Мануфактур-коллегию и Сенат. Пометки императрицы на апрельском докладе Сената о заполнении вакансий показывают, что она тщательно взвешивала решения и делала свой выбор: назначения Д. В. Волкова, генерал-полицеймейстера Н. И. Чичерина, А. Н. Квашнина-Самарина (в казанские губернаторы), С. Ф. Ушакова (в петербургские губернаторы) были сделаны ею самостоятельно, вопреки предложениям сенаторов.[1951]

Кадровые перестановки первых лет екатерининского царствования были связаны не только с целенаправленными действиями самой верховной власти, но и совпали по времени с процессом естественного обновления правящей элиты. В 1764 г. умерли генерал-адмирал М. М. Голицын-младший, дипломат К.-Г. Кейзерлинг, премьер-майор гвардии А. А. Меншиков, адмирал А. И. Полянский; в 1766 г. — бывший канцлер и фельдмаршал

A. П. Бестужев-Рюмин; генерал-аншеф, сенатор и «директор над полициями» Н. А. Корф; сенатор и подполковник Преображенского полка Ф. И. Ушаков, дипломат и бывший президент Академии наук И.-А. Корф; в 1767 г. — фельдмаршалы А. Б. Бутурлин и Б.-Х. Миних; бывший генерал-прокурор, фельдмаршал и подполковник гвардии Н. Ю. Трубецкой; канцлер М. И. Воронцов, митрополит Дмитрий Сеченов, сенатор С. Ф. Протасов, бывший лейб-медик Арман Лесток; в 1768 г. — генерал-аншеф B. В. Фермор, подполковник Конной гвардии П. Б. Черкасский; сенатор А. Д. Голицын, обер-гофмейстер Х.-В. Миних, многолетний президент Берг-коллегии И. А. Шлаттер.

Замыкал эту плеяду человек, чьё имя стало нарицательным для целой эпохи — Эрнст-Иоганн Бирон. Первый «настоящий» фаворит ушёл из жизни вполне «по-европейски», передав в 1769 г. титул герцога Курляндии сыну Петру. Старый Бирон скончался в собственном дворце в 1772 г., а годом раньше умер его «преемник» А. Г. Разумовский.

Вместе с ними сходили со сцены представители младшего поколения петровских «птенцов» и те, чья карьера протекала уже после смерти царя-преобразователя. Это они творили «эпоху дворцовых переворотов», становились её героями и жертвами, создали дух своего времени, его «партии» и его мораль. Но теперь они уходили вместе со своей эпохой и, кажется, осознавали своё отличие от нового поколения. На просьбу Екатерины II рекомендовать кого-либо на своё место старик И. И. Неплюев ответил: «Нет, государыня, мы, Петра Великого ученики, проведены им сквозь огонь и воду, инако воспитывались, инако мыслили и вели себя, а ныне инако воспитываются, инако ведут себя и инако мыслят; итак, я не могу ни за кого, ниже за сына моего ручаться».[1952]

На смену им шли «екатерининские орлы» — ровесники и младшие современники императрицы: её полководцы (П. А. Румянцев, А. В. Суворов, Н. В. Репнин, М. В. Каховский), администраторы (А. А. Вяземский, А. И. Бибиков, Г. А. Потёмкин, Я. В. Брюс, А. Р. Воронцов, Я. Е. Сиверс, П. Д. Еропкин, Г. Р. Державин), дипломаты (А. А. Безбородко, Д. А. Голицын, С. Р. Воронцов), в вместе с ними целое поколение «инако воспитанных» дворян, которые могли выражать свой патриотизм, не напиваясь во дворце до бесчувствия и не заверяя в своей неспособности к чтению книг. Для них привычными становились чувство собственного достоинства, понятие о чести, а то и независимость, даже от высочайших милостей.

Екатерине пришлось строить отношения именно с этим поколением; надо признать, что с этой задачей она справилась успешно. Спустя четверть века после переворота она с гордостью могла сказать своему статс-секретарю Храповицкому: «Во время моего владения многое переменилось». Слова эти относились к гвардии, но на деле во многом изменился и сам механизм управления страной.

Остался специфический придворный мир с его интригами и закулисными «изворотами». Расширилась практика выдачи «пенсий» из кабинетских сумм, доходивших до полумиллиона рублей в год: «Тут убавить нечего, хотя б и нужно было», — полагала императрица даже во время финансовых трудностей в 1788 г.[1953] Однако навсегда исчезли былые всесильные обер-камергеры и обер-егермейстеры вроде отца и сына Долгоруковых, Разумовского и Бирона или генерал-адъютанты типа П. И. Шувалова. Придворные Екатерины Л. А., А. А. и С. К. Нарышкины, П. Б. Шереметев, И. И. Шувалов, М. К. Скавронский — важные вельможи, но все они отстранены от государственных дел и замкнуты на своей сфере.

Не стало больше и полунезависимых советов, подобных «верховникам» 1726–1730 гг. и министрам Кабинета 1731–1741 гг. Члены Совета при высочайшем дворе Екатерины не обладали самостоятельностью своих предшественников: императрица с помощью генерал-прокурора решала массу дел помимо них, по докладам Сената, коллегий и других учреждений.[1954] В «связке» «императрица — Совет» (или преобразованный и послушный, но сохранивший определённую компетенцию Сенат) заметно выросла роль фаворитов, но статус их в новой системе был уже иным.

«Случай» при Екатерине — это не право на произвол и исключительное влияние. Практичная императрица не только требовала от своих фаворитов соблюдения правил («будь верен, скромен, привязан и благодарен до крайности»), но и считала необходимым приобщать их к государственным делам. Кроме того, фаворитизм являлся каналом общения с «благородными» подданными и своеобразным «демократическим» способом приобщения к элите. «Частая смена фаворитов каждого льстила, видя, что не все были гении, почти все из мелкого дворянства и не получившие тщательного воспитания»[1955] — так смотрели люди эпохи Екатерины II на «известную должность» или «место» в дворцовых покоях со своим кабинетом и непременным кругом обязанностей, в соответствии со способностям каждого царицына любимца.

Способности, как известно, были разные. Григорий Орлов ходил на медведей и командовал кавалергардами, Александр Дмитриев-Мамонов сочинял пьесы, а Иван Римский-Корсаков играл на скрипке и, по компетентному мнению Екатерины II, был призван служить моделью для живописцев и скульпторов. Идеальной фигурой фаворита-сотрудника стал Г. А. Потёмкин, военный министр и генерал-губернатор Новороссии. Титул последнего из фаворитов Екатерины, Платона Зубова, свидетельствует о широких и разнообразных обязанностях любимца: «Светлейший князь, генерал-фельдмаршал, над фортификациями генерал-директор, главноначальствующий флотом Черноморским и Азовским и Черноморским казачьим войском, генерал-адъютант, шеф кавалергардского корпуса, Екатеринославский, Вознесенский и Таврический генерал-губернатор, член Военной коллегии, почётный благотворитель императорского воспитательного дома и почётный любитель Академии художеств».

Место «слова и дела» заняли более гибкие методы контроля над настроениями и намерениями элиты, хотя начальника Тайной экспедиции С. И. Шешковского императрица по-прежнему принимала во дворце. К концу царствования регулярным занятием Екатерины становится чтение перлюстрации иностранной и внутренней почты, не исключая корреспонденции самых высокопоставленных лиц, в том числе наследника.[1956] В столицах появились профессиональные информаторы, следившие за подозрительными, с точки зрения властей, фигурами. Их глаза и уши незримо присутствовали и во дворце.[1957]

Принципиально иной стала «смена караула» в политических «верхах». Перечисленных в этой главе фактов вполне хватило бы для обвинения бывшего канцлера Бестужева в измене и последующей ссылки. Но Екатерина демонстрировала обществу новую технику ротации кадров: отныне проигравших схватку за власть вельмож и вышедших из «случая» фаворитов впервые в русской политической истории XVIII в. (если не считать отставки в 1741 г. Миниха, которая всё-таки не уберегла фельдмаршала от осуждения) стали «увольнять» с почётом.

Таким «отставникам» (Бестужеву, Воронцову) императрица не только выплачивала известные суммы, но и покупала в казну их дома, чтобы помочь рассчитаться с долгами;[1958] К. Г. Разумовский был отставлен от гетманства с пенсией в 60 тысяч рублей и дворцом в Батурине. Отстранение от дел и даже опала теперь не означали безвозвратного крушения карьеры. К активной деятельности и высоким постам вернулись бывшие приближённые Петра III Д. В. Волков и А. П. Мельгунов и «проштрафившиеся» сподвижники Екатерины по 28 июня П. Б. Пассек и тот же Разумовский; устранённый из Сената А. И. Глебов впоследствии стал генерал-губернатором Белоруссии, а отставной фаворит П. В. Завадовский — крупным чиновником.

К концу первого десятилетия правления Екатерины сошли со сцены обе соперничавшие придворные группировки. Генерал-аншеф П. И. Панин ещё в 1770 г. вышел в отставку, ав 1773 г. и его брат был освобождён от должности воспитателя наследника, получив на прощание «звание первого класса в ранге фельдмаршала с жалованьем и столовыми деньгами», семь тысяч душ, а также «сто тысяч рублей на заведение дома, серебряный сервиз в 50 тысяч рублей, 25 тысяч рублей ежегодной пенсии сверх получаемых им 5 тысяч рублей, ежегодное жалованье по 14 тысяч рублей, любой дом в Петербурге; провизии и вина на целый год, экипаж и ливреи придворные». Затем стало ограничиваться влияние Никиты Ивановича в сфере внешней политики: пост вице-канцлера в 1775 г. занял И. А. Остерман, а в 1780 г. в Коллегии иностранных дел появился А. А. Безбородко.[1959] Ещё через несколько лет, когда Панин выступил против активной политики на юге и нового русско-австрийского союза, последовала полная отставка.

Одновременно происходил закат планиды Орловых. В 1772 г. закончился «случай» Григория, а с окончанием русско-турецкой войны в 1774–1775 гг. отправились в отставку и Алексей с Фёдором. Вместе с ними потерял свой пост З. Г. Чернышёв. Они уступили президентство в Военной коллегии, должность подполковника Преображенского полка и шефа кавалергардов Г. А. Потёмкину. У того, в свою очередь, появились новые противники в лице А. Р. Воронцова и П. В. Завадовского.[1960] Но перегруппировка в «верхах» теперь совершалась плавно, без резких потрясений и для самих участников, и для всего государственного механизма.

В уже цитированном разговоре, известном из дневника Храповицкого, Екатерина согласилась с мнением своего секретаря, что гвардия стала «не та, что была прежде»; с этим были солидарны и иностранные дипломаты.[1961] Как и её предшественницы, императрица проверяла рапорты по полкам, следила за чинопроизводством и отбором достойных кандидатов на вступление в полки, вникала в судебные дела гвардейцев, внимательно наблюдала за их настроениями: «Что говорят о произвождениях и награждениях?» Но при ней прекратилось обычное для предыдущей эпохи использование гвардейских солдат и офицеров в качестве чрезвычайных агентов правительства.

Изменился также способ комплектования полков и корпуса телохранителей-кавалергардов: основным источником их пополнения стал перевод из армии отличившихся солдат и унтер-офицеров. Порой Екатерина была недовольна «шалостями» таких выскочек («всякой сброд набирают, а раньше служили одни дворяне») и вспоминала прежние полномочия майоров гвардии. И всё же новый порядок закрепился в качестве правила комплектования гвардии, продолжавшего действовать и в XIX в. Приток служак-разночинцев неизбежно разрушал былую солидарность гвардейских рядов.[1962]

Изменилось не только гвардейское «солдатство», но и его начальники. В 1760–1770-е гг. умерли (Ф. И. Ушаков, А. Б. Бутурлин) или покинули посты подполковников и майоров гвардии (М. Н. Волконский, А. Г. Орлов, В. И. Суворов) те, кто обеспечил Екатерине поддержку в июне 1762 г. Вместе с ними ушло время слишком влиятельных гвардейских вельмож-командиров, подобных Меншикову или Миниху. Теперь «подполковничество» в гвардии становилось почётным званием для генералитета (П. А. Румянцева, Н. В. Репнина, И. П. Салтыкова, К. Г. Разумовского, А. В. Суворова), не связанным с выполнением реальных командных функций.

Новое поколение гвардейских майоров составили преданные сторонники (А. Г. Орлов, А. И. Бибиков), переведённые из армии и прошедшие «школу» Семилетней и русско-турецкой войн служаки (И. И. Маслов, Ф. М. Толстой, И. И. Михельсон, Ю. В. Долгоруков, В. И. Левашов) или исполнительные «фрунтовики» (Т. И. Текутьев). Некоторые из них пользовались доверием императрицы и со временем выходили из гвардии на крупные административные посты, как Е. П. Кашкин (сибирский, а затем ярославский генерал-губернатор) или Т. П. Текутьев (смоленский губернатор), но никогда не играли самостоятельных ролей в политике.

Что же касается дворянства и чиновничества, не входивших в правящую элиту, то в 60-е гг. XVIII в. вырабатываются новые условия гражданской службы. Подготовленная к концу 1763 г. реформа Сената совпала с введением новых штатов и денежных окладов коронным служащим всех уровней государственного механизма. Вместе с новыми штатами и окладами классные чиновники впервые получили в 1764 г. определённые гарантии своего существования по окончании службы — законное право на «пенсион» по выслуге 35 лет.

Упорядочивалось и само продвижение по служебной лестнице. В 1764 г. было введено обязательное составление послужных списков чиновников; в 1765 г. законодательно закреплены порядок принятия на службу «малолетних дворян» и их преимущество при получении чина «перед теми, кои не из дворян». Для коллежских секретарей из «подлого сословия» впервые вводился двенадцатилетний срок выслуги для произведения в следующий чин, тогда как для «благородных» в 1767 г. он был определён в семь лет.[1963] Губернаторам было разрешено обращаться не только в Сенат, но и лично к императрице; они, как и воеводы провинций, по указам 1764 и 1766 гг. получили право приобретать земли в подвластных губерниях и уездах, что было явным знаком доверия к дворянской администрации.[1964]

Вначале «пенсионы» выплачивались весьма узкому кругу лиц, далеко не сразу удалось добиться присылки правильно оформленных послужных списков, а уж тем более обеспечить учреждения «достойными и честными людьми». Но всё же новая власть брала курс на прямое государственное обеспечение служащих.[1965] Названные меры должны были не только повысить эффективность работы государственного аппарата, но и усилить зависимость чиновников от центральной власти, а не от протекции покровителя. Одновременно власть пыталась навести порядок в деле раздачи милостей и ликвидировать (по крайней мере ограничить) непрерывный поток прямых обращений к ней, минуя все инстанции. Сенатский указ 1765 г. впервые ввёл особую шкалу наказаний за подачу «незаконных» челобитных императрице: служащим дворянам грозило за это лишение чинов, а нечиновным даже сдача в солдаты.[1966]

Реформы 60-х гг. XVIII в. стали первым шагом на пути к достижению главной цели Екатерины, которая определяется исследователями как «компромисс между самодержавием и дворянством»[1967] или «сочетание идеи самодержавия с идеей сословности», устойчивый «социальный баланс», в рамках которого неограниченная власть монарха должна уравновешиваться не только привилегиями «главного члена» общества — дворянства, но и наличием сильного «третьего чина» при ограждающем их права законодательстве.[1968]

В ходе реализации этой программы генеральное межевание, реформа местного управления 1775 г. и жалованные грамоты дворянству и городам 1785 г. удовлетворили одно из главных требований дворянства.[1969] Были созданы выборные дворянские органы на местах (капитан-исправник и нижний земский суд, заседатели верхнего земского суда, дворянская опека), дворянское сословное самоуправление; наряду с ними появились и первые общесословные городские организации, и законы об охране собственности, чести и достоинства горожан.

«Возвращение» дворянства в провинцию в свете новой ситуации, созданной манифестом о «вольности дворянства» 1762 г., привело к перераспределению власти в рамках прежней государственной системы, т. е. к передаче полномочий центральных органов на места и как следствие — ликвидации ряда коллегий. Но в то же время дворянские сословные органы интегрировались в систему управления, что препятствовало образованию какой бы то ни было оппозиции.[1970]

Такой путь позволил власти устранить излишнее напряжение в самой системе, созданное петровскими реформами: давление всех страт дворянского сословия на «верхи», где до того сосредоточивались и решались интересующие их вопросы. Усвоение уроков «переворотства», описанные выше меры в отношении элиты, гвардии и чиновничества и, наконец известная «демилитаризация управления и общества в целом»[1971] обеспечили не имевшей никаких прав на престол Екатерине долгое и спокойное царствование. После ряда гвардейских «замешательств» первых лет правления мы не видим в 1770–1790-е гг. ни одной сколько-нибудь серьёзной попытки овладеть престолом, несмотря на наличие недовольного и законного претендента Павла.

Дополнительную устойчивость сложившейся системе отношений власти с её социальной опорой придавал достигнутый уровень дворянского самосознания. Знать и гвардейское «шляхетство» 1720–1740-х гг. в массе не отличались серьёзными политическими пристрастиями, что показали события 1730 г.; но зато они привыкли на практике участвовать в борьбе за власть — придворные Екатерины хорошо помнили «страх от бояр во время Елизаветы Петровны». Их дети привели к власти саму Екатерину; умелая политика императрицы обеспечила им широкое поле деятельности: в победоносных войнах, на службе в новых учреждениях, наконец, в развитии своих «дворянских гнёзд». В этом смысле представляются неизбежными крушение «миролюбивой» внешней политики Панина и успех имперских проектов Потёмкина — именно потому, что они соответствовали массовым настроениям дворянства.

Чувства этого поколения и полученные им в границах «просвещённой» монархии права выражал знаменитый певец «Фелицы», Гаврила Державин, когда от имени царицы провозглашал:

При Екатерине «свобода мыслить» в понимании императрицы в целом совпадала с духовными запросами её подданных, и этим счастливым совпадением во многом объясняется политическая стабильность её царствования. В системе ценностей дворянской элиты той эпохи авторитет самодержавной власти, культ великого и удачливого монарха был ещё незыблем. Нарождавшиеся оппозиционные настроения (критика в адрес конкретных лиц и решений, недовольство придворным раболепием и фаворитизмом) высказывались только «на уровне индивидуального сознания и практически не проявились в реальных поступках, стиле поведения личности», тем более что царствующая особа обладала в глазах дворян своего рода презумпцией невиновности.[1972]

Императрица, вероятно, это понимала и на опасения фаворита Г. Г. Орлова, «не клонится ли сие к упадку империи… отвечала, что из клеву выпущенные телята скачут и прыгают, случатся и ногу сломят, но после перестанут, и таким образом всё войдёт в порядок». Она же в указанном выше разговоре о «страхе от бояр» высказала уверенность: «У всех ножей притуплены концы и колоть не могут».[1973] Екатерина была права: только следующее поколение «телят» доросло до конституционных идей в начале нового столетия. Однако и ей уже приходилось терпеть завуалированное осуждение узурпации престола. В вышедшей в 1766 г. «Истории государства Датского», как в тексте, так и в примечаниях переводчика Я. П. Козельского, не только обличались цареубийство и совершившие его «мерзкие злодеи», но и содержались намёки на судьбу Петра II.[1974]

Ситуацию в «государственной науке» — истории — Екатерина не без успеха пыталась контролировать.[1975] С литературой и театром было сложнее. Зрителям представлялись картины заговоров против жестоких монархов («Подложный Смердий» А. А. Ржевского, «Димитрий Самозванец» А. П. Сумарокова, «Борислав» М. М. Хераскова, «Росслав» П. А. Плавильщикова), заканчивавшихся тем, что «народ поспешно выбегает на театр с обнажёнными кинжалами, предшествуют ему начальники». Разумеется, речь шла о царях-тиранах, к которым императрица себя причислить не могла. Ей приходилось разрешать постановку сюжетов, на которые предупредительно обращала внимание цензура, к примеру, трагедии Я. Б. Княжнина «Владимир и Ярополк», где некий придворный утверждал: если царь «исступит из границ своих священных прав, / Тогда вельможей долг вернуть его в пределы».[1976]

Екатерина пыталась в столь же художественной форме предложить свою трактовку проблемы в трагедии «Игорь» (1786 г.), в которой её статс-секретарь справедливо усмотрел идею о необходимости «притупления ножей». Сочинение императрицы было посвящено судьбе киевского князя Игоря, окружённого завистливыми и корыстными советниками. «Все между собой в ссоре, в несогласии… Одни других мне обносят непрестанно», — жалуется князь, но всё же попадает под влияние «ласкателей» и в результате, боясь, что его сочтут слабым правителем, отправляется в роковой поход на древлян, которые якобы и так были готовы покориться и молили только об уменьшении наложенной на них дани.[1977] Такая интерпретация летописного сюжета как будто намекала на судьбу совсем другого, но столь же слабого и неразумного монарха; возможно, поэтому трагедия так и осталась неоконченной.

Стратегическая цель императрицы не была достигнута: за четверть века нельзя было создать просвещённое, богатое и послушное третье сословие — русский город оказался слишком слаб, чтобы представлять возможный противовес дворянству. Не собиралась императрица исключать из арсенала политики и «личное начало» — опору на доверенных и облечённых огромными полномочиями лиц, подобных А. А. Вяземскому, Г. А. Потёмкину или П. А. Зубову, чья деятельность и злоупотребления неизбежно порождали недовольство. Да и власть самого монарха, с точки зрения Екатерины, могла быть ограничена исключительно моральными принципами, что делало гармонию взаимоотношений государя и подданных проблематичной.

Разрабатывавшиеся Екатериной в течение многих лет «фундаментальные» законы (о престолонаследии, «Наказ Сенату», «О узаконении вообще») так и не были утверждены; неудивительно, что историки скорее пессимистически оценивают саму возможность их реализации.[1978] «Трагическое противоречие» самодержавия, для которого в принципе не может быть ограничения, выразилось в процессе подготовки закона о престолонаследии, с отсутствием которого связаны все «дворские бури» XVIII столетия.

В течение своего царствования императрица несколько раз возвращалась к работе над этим документом. Сохранились по крайней мере три проекта закона, датируемые 1767–1768, 1785 и 1787 гг.[1979] Во всех вариантах предусматривалось наследие по прямой нисходящей мужской линии, хотя не исключалось и «женское правление» при отсутствии наследников-мужчин. Существует и версия о намерении Екатерины в соответствии с петровским законом о престолонаследии 1722 г. передать корону внуку Александру, минуя Павла, хотя далеко не все исследователи с ней согласны.[1980]

В тексте «Наказа Сенату» 1787 г. был тщательно прописан пункт об отрешении законного наследника в случае возможного «бунта» или «буде доказано, что при жизни и. в. стремился всходить на престол». Более того, Екатерина одобряла петровский закон 1722 г. об отрешении «своего отродия» и даже считала возможным определение наследника (хотя и из числа «ближних по крови») Сенатом, если это не было сделано царствовавшей особой при жизни. Эти пункты опирались на «узаконения» императриц Екатерины I и Елизаветы.[1981]

Но Екатерина так и не решилась ни обнародовать подготовленный закон, ни воспользоваться своим правом по указу 1722 г. Так в очередной раз (после Петра I и Елизаветы) в российской истории возникла неурегулированная коллизия отношений государя и взрослого наследника, решить которую Екатерина не смогла. К тому же императрица пережила многих своих талантливых слуг — Вяземского, Потёмкина, Паниных, Г. Орлова. Эта «старая гвардия» ещё могла бы обеспечить переход престола к Александру; но её последняя опора — Платон Зубов и его клан — на это уже не были способны.

По иронии судьбы Павел сделал то, что не смогла довести до конца его мать: утвердил закон о престолонаследии 1797 г., подготовленный им как семейный договор ещё в 1788 г.[1982] Но он нарушил неписаный и куда более важный порядок — установившийся в правление Екатерины социальный баланс. Этот курс вызвал к жизни новую переворотную ситуацию и в итоге стоил ему жизни. Павловское царствование не является предметом настоящего исследования, однако нам представляется важным отметить, что механизм российского «переворотства» не исчез вместе с «эпохой дворцовых переворотов», а «перешёл» в следующее столетие и даже — в скрытом виде — сохранялся как потенция до самого конца существования монархии.

Российский вариант неограниченной монархии в силу исторических условий по ряду параметров (преобладание государственной собственности и публично-правовой власти над частным землевладением и частно-правовыми началами, деспотическая власть государя, консервация общинных институтов и «служилого» землевладения, наличие «варварской» периферии) оказался ближе к «восточному» типу государственности.[1983] Но подобная модель развития, особенно в условиях кризиса, была предрасположена к острым политическим конфликтам на самом «верху» как в силу «приоритета власти» над собственностью и прочими гражданскими институтами, так и по причине наличия многих легитимных или претендующих на легитимность кандидатов на высшую власть, вследствие многоженства монархов.[1984]

Мусульманские законоведы XI–XV вв. установили в качестве правовых основ преемственности престола как выборность и завещание действующего правителя, так и захват верховной власти.[1985] В Османской империи применение этих норм привело к фактическому узаконению в XV столетии братоубийства, что, однако, не гарантировало правившему султану сохранения власти. Незавершённость централизации в рамках огромной много-этничной державы с конца XVII в. привела к изменению соотношения сил между центром и периферией, где стали закрепляться династии влиятельных пашей; в столице же обозначились три центра власти: султанский двор, высшая бюрократия и ведомство муфтия. Султанам не всегда удавалось сохранять баланс между этими центрами, особенно если на политическую арену выходили янычары, ставшие мощной консервативной силой, отстаивавшей свои привилегии под покровительством духовенства.

Бунты янычар стали причиной свержения султанов Мехмеда IV в 1687 г., Мустафы II в 1703 г. и Ахмеда III в 1730 г. Своеобразным механизмом, обеспечивавшим некоторую стабильность, была в XVIII в. частая смена везиров, порой вполне напоминавшая переворот, когда вчерашний всесильный министр отправлялся в заточение или на казнь. Так, при Махмуде I (1730–1754) за 24 года ушли 16 везиров, а всего за 1703–1789 гг. произошло 56 таких смен.[1986]

В Корее период XVI–XVIII вв. известен как «эпоха борьбы партий». Социально-демографическая ситуация (избыток чиновников и дворян-«янбанов») привела к регулярно повторявшимся переворотам, проходившим по обычному сценарию: после подачи на имя правителя «меморандума» о необходимости перемен одна придворная «партия» сменяла у власти другую с раздачей чиновничьих постов своим сторонникам. Побеждённые отправлялись в ссылку, а победившая группировка вскоре неизбежно распадалась — и всё повторялось; но при этом такой механизм никогда (за единственным исключением в 1623 г.) не сопровождался свержением правителя-«вана» из династии Ли.[1987]

В Европе хроническая политическая нестабильность была присуща самой «восточной» и самой централизованной из держав Средневековья — Византии. Исторически сложившаяся централизация управления, ничем не ограниченная власть императора, преобладание до XI в. служилой аристократии часто иностранного или незнатного происхождения, не имевшей прочных корпоративных связей и гарантий собственности, — эти черты в той или иной степени близки российским реалиям. Но этот же механизм при устойчивости системы в целом приводил к тому, что почти половина василевсов были свергнуты с престола в результате мятежей и дворцовых переворотов.[1988] Особенностью византийского политического устройства было отсутствие традиции наследования верховной власти, что обостряло политическую борьбу, особенно в кризисные периоды. Так, кризис государственной системы в XI в. вызвал свою «эпоху дворцовых переворотов»: в 1025–1081 гг. семь императоров были отстранены от власти и трое из них убиты.[1989]

На Западе дворцовые перевороты не были характерны не только для классической страны абсолютизма Франции, но и для более «застойных» Испании, итальянских или германских княжеств. Однако и здесь создание централизованных монархий Нового времени сопровождалось похожими попытками силового решения политических конфликтов. Заговор 1695–1696 гг. против английского короля Вильгельма Оранского уже вполне напоминает российские реалии: заговорщики из числа сторонников Якова с помощью завербованных гвардейцев собирались напасть на дворец или расправиться с Вильгельмом на перевозе через Темзу.[1990] Впоследствии якобиты пытались организовать покушения на королей Ганноверской династии (заговор адвоката Кристофера Лейера 1722–1723 гг., «заговор Элибенка» 1752–1753 гг.[1991]), но все они закончились провалом.

Во Франции правление Людовика XIV завершилось своеобразным «дворцовым переворотом», происходившим в несколько приёмов. Сначала престарелый монарх вопреки законам королевства, исключавшим возможность передачи короны по его усмотрению, признал своих внебрачных детей принцами крови и даже потенциальными наследниками престола. Однако 26 августа 1718 г. заседание парижского парламента признало завещание Людовика XIV незаконным; герцог был лишён всех постов и статуса принца крови и удалён из Парижа. Вслед за тем был раскрыт заговор испанского посла и виднейших французских вельмож.[1992]

В Дании вполне «переворотным» путём — с арестом и казнью — завершилось в 1772 г. 16-месячное правление «тайного кабинет-министра» Иоганна-Фридриха Струензе. Однако карьерный взлёт незнатного иностранца (от королевского врача до графа, фактического правителя государства и возлюбленного королевы) стал возможен при безумном короле Кристиане VII, который сначала находился под влиянием фаворита, а затем так же легко сдал его заговорщикам. А его падение было вызвано не только недовольством аристократов-придворных, но и серией радикальных реформ (введением свободы печати и вероисповедания, регламентацией крестьянских повинностей, сокращением государственного аппарата и придворного штата, утверждением равенства всех подданных перед судом и пр.).[1993]

В Португалии реформы первого министра двора маркиза Помбаля и его борьба с привилегиями знати и церкви вызвали в 1758 г. покушение на жизнь его покровителя, короля Жозе I. Монарх остался цел, а Помбаль сохранил власть до конца его царствования, когда по воле противников был схвачен, приговорён к смерти, но отправлен в изгнание.

В Испании после относительно спокойного XVIII столетия настала эпоха наполеоновских войн и революций, а восстановленная на престоле династия Бурбонов вступила в полосу кризиса. Король Фердинанд VII в изданной в 1830 г. Прагматической хартии подтвердил отмену прежнего порядка престолонаследия по мужской линии, утверждённого его предком Филиппом V в 1713 г., и передал престол дочери Изабелле, а не брату Карлу, что спровоцировало две гражданские войны; в промежутке между ними политическая борьба приняла форму «пронунсиаменто» — военных переворотов, возглавляемых генералами-диктаторами.[1994]

Особый случай представляют бывшие заморские владения Испании. Там, в возникших после успешной национально-освободительной борьбы молодых государствах, политические конфликты чаще всего разрешались с помощью переворотов во главе с военными лидерами — «каудильо»; например, в Боливии власть менялась таким образом десятки раз.[1995] При некоторых близких к российской действительности чертах (значительная роль государства в управлении экономикой, политический патернализм и клановость, особая роль армии в государстве, авторитарный характер власти) перевороты там также стали элементом политической системы — почти законным инструментом борьбы за власть и даже «способом существования и выживания ориентированной на Запад элиты в условиях незападного общества».[1996]

Но всё же в пределах Европы эпохи «старого режима» попытки силового захвата власти не получили сколько-нибудь широкого распространения. Они блокировались существовавшими в обществе институтами, которые к тому же использовали возникавшую ситуацию для собственного укрепления. Свержение короля Якова и династии Стюартов в Англии привело к установлению важнейших конституционных законов. «Билль о правах» и «Акт о мятеже» 1689 г. навсегда лишили корону права самостоятельно вводить налоги, приостанавливать действие законов и набирать армию в мирное время; «Трёхгодичный акт» 1691 г. определял точные сроки созыва парламента. «Акт об устроении» 1701 г. оформил новый порядок престолонаследия — переход короны к Ганноверской династии; а также утвердил право парламента на объявление войны и смещение судей.

Стабильность французской монархии после Фронды обеспечивалась не только наличием традиционных корпораций и институтов (судебных парламентов), но и господствовавшим в обществе «юридическим стилем мышления»: представлениями о праве как божественном и нерушимом установлении.[1997] Людовик XIV не меньше, чем его современник Пётр I, стремился укрепить свою личную власть, проводил реформы финансов, армии, системы управления и 33 из 54 лет царствования провёл в войнах. Но эти реформы совершались «человеческим темпом» и, в отличие от российских, были направлены на «улучшение старого» — кодификацию законодательства и сохранение прежних структур.[1998] В итоге абсолютистские режимы во Франции или Испании хотя и переживали периоды кризиса, но не знали дворцовых «революций» — их заменяли возвышение фаворитки или смещение министра; порой такая опала становилась даже предметом торга и давала «жертве» немалое состояние.

«Принцип преемственности» приводил к тому, что «король-солнце» на деле был, скорее, верховным арбитром в отношениях влиятельных корпораций, учреждений и их руководителей. Для Франции эпохи «старого режима» было характерно появление целых министерских династий (Лувуа, Поншартренов, Кольберов). Карьеры высших должностных лиц строились стабильно; примерно на 150 назначавшихся лично королём высших администраторов приходилось 45 тысяч чиновников, купивших свои должности и составлявших на местах судебные и финансовые корпорации. Аристократические партии времён Фронды превратились в придворные группировки, которые «объединяли вокруг влиятельного министра или фаворитки представителей бюрократической элиты, крупнейших финансистов, а порой также военачальников и прелатов. Основой такой партии был родственный клан, создавший клиентуру при дворе и в аппарате и стремившийся воздействовать через королевский совет и придворные связи».[1999]

Такая система предоставляла как определённые гарантии карьеры на королевской службе, так и немалую самостоятельность дворянству и бюрократии. Прочные правовые представления исключали силовые приёмы борьбы за власть. Наконец, присутствовал почти легальный способ выражения общественного мнения в виде песенок и памфлетов — откликов на происходившие события. В России той поры подобного рода материалы также можно встретить — только уже в делах Тайной канцелярии, куда попадали исполнители.[2000]

Однако более стабильная система французского «старого режима» с господством финансово-бюрократических группировок с широкой клиентелой при дворе и в аппарате управления или испанский вариант с полной «приватизацией» дворянством всей системы управления и колониальной экспансией[2001] имели меньше возможностей для самореформирования.[2002] Французские парламенты и преобладавшее в их составе дворянство выступили в XVIII в. против попыток модернизации существовавшей системы и отстаивали собственные кастовые интересы, не выдвигая никакой альтернативы «старому режиму». Такое сопротивление со стороны старой сословной структуры в немалой степени способствовало политической активизации «третьего сословия» и созреванию общеполитического кризиса в стране.[2003]

Российские перевороты сохраняли сам принцип неограниченного самодержавия и стабильность феодально-крепостнической системы, её внутриполитический (закрепощение) и внешнеполитический (преемственность в действиях по отношению к Швеции, Польше и Турции) курсы. Такая стабильность во многом определялась традициями политической культуры России (развитием «служилой» государственности), что обусловило принципиально совпадение интересов основных политических сил — монархии, правящей элиты и дворянства. Несовпадение или разнонаправленность их действий могли бы привести к глубокому внутреннему кризису, как в соседней Речи Посполитой, где противоречия между шляхтой, магнатами и монархией закончились распадом государственности в XVIII столетии.

Отсутствие прочных сословных структур, неразвитость общественной жизни и господство «личного начала» («преобладание в государственном управлении частноправовых элементов», как определяли это явление отечественные правоведы) предоставляли самодержавию известную независимость, в том числе и способность к серьёзным реформам в XIX в. Но зато эти особенности, в сочетании с необычно высокой концентрацией власти, делали его более непредсказуемым по сравнению с западноевропейскими образцами. Общество же — в лице достаточно узкого круга вельможной знати и гвардии — не могло, да и не было способно контролировать власть иными средствами, кроме «удавки».

Условия достаточно резкого преобразования «отеческого правления» (по определению Н. М. Карамзина) в ходе петровских реформ с их военно-полицейскими методами порождали именно такой «простой» способ разрешения конфликтов в правящем кругу. Эту связь понимал уже М. М. Сперанский, когда указывал, что «патриархальное или домашнее» российское самодержавие ограничивает «фантом заговора, непрестанно грозящий ему».[2004] Российская монархия XVIII столетия не располагала квалифицированной, сплочённой и эффективной бюрократией, способной обеспечить управление и «исправить» ведущую к очередному перевороту ситуацию. Зато наличие гвардии как чрезвычайного института управления обеспечивало её вмешательство в политический процесс.

Петровские преобразования сохранили российскую элиту, но привели к ломке привычных структур, вместе с которыми утрачивались её «исторические предания» и традиции.[2005] Система прежних служилых «чинов» была разрушена, но единое «шляхетское» сословие ещё только складывалось в условиях роста как социальной мобильности, так и требований государства к дворянам в виде тяжёлой военной службы, «перераспределения» доли государственных податей и ренты.

«Табель о рангах» дала стимул для службы, но привела к возрастанию зависимости статуса, престижа и благосостояния дворян от воли монарха. В погоне за ними складывались и рассыпались придворные «партии», что только усиливало разобщённость правящей элиты.[2006] Сам Пётр Великий указом от 1722 г. нанёс удар по традиции престолонаследия, и без того не вполне устоявшейся после Смуты. Новое светское обоснование власти, конечно, «снимало с государя ограничение традицией и обычаем»,[2007] но одновременно «снижало» образ царя в глазах подданных, тем более что критерием оценки его деятельности становилось «общее благо». Преданность рационализму оборачивалась произволом и подрывала основы патриархальной монархии, но никак не восполняла недостаток публичноправовых начал в политической сфере. Зато усиливалось личное начало и выдвигалась когорта петровских «птенцов», сделавших карьеру в эпоху реформ.

В такой системе упрочение самодержавия в условиях начавшейся модернизации и вызванных ею противоречий неизбежно должно было сопровождаться усилением давления на него со стороны заинтересованных групп, лишённых традиционных или каких-либо легальных способов выражения собственных мнений и интересов. Перенапряжение усилий русского общества к концу петровского царствования сделало для элиты очевидной необходимость корректировки реформ; но разногласия на этой почве привели к столкновениям в рамках самого правящего круга, как только ослабла железная рука преобразователя. В этом смысле исследователи отмечали характерную черту эпохи: «ощущение неустойчивости» петровской системы.[2008]

Дворцовые перевороты в России становятся одним из ведущих факторов политической жизни именно после петровских реформ, в ходе которых заимствованные из европейского опыта технико-экономические и административные формы пересаживались на почву самодержавно-крепостнической системы в целях её модернизации. Можно считать такую нестабильность платой за реформы и за ломку традиционной политической культуры[2009] — с оговоркой, что ломка эта началась ещё до Петра. Однако, возникнув, каждое серьёзное явление дальше развивается уже по своим законам.

В начале эпохи политический конфликт проявлялся открыто и сопровождался попытками изменения существовавшей формы правления. Накануне смерти Петра I наметился компромисс (возведение на престол Петра II при назначении правительницей Екатерины «вместе с Сенатом»), который был сорван сторонниками неограниченного самодержавия. Применительно к междуцарствию 1730 г. можно говорить о государственном перевороте; однако «верховники» предоставили «шляхетству» возможность гласно и легально составлять проекты нового государственного устройства, а их оппоненты столь же явно отстаивали свою точку зрения. В обоих случаях столкновения проходили публично, с участием собравшихся во дворце представителей знати и прочего «шляхетства».

Внешняя стабилизация режима в эпоху «бироновщины» пресекла попытки изменения политической системы, но не ликвидировала заложенные в ней противоречия. В 1740 г. фельдмаршал Миних впервые опробовал тактику дворцового переворота: под его командованием гвардейцы арестовали регента Бирона и его ближайшее окружение. В дальнейшем именно заговор с участием гвардейцев в качестве ударной силы стал основным методом политической борьбы в событиях 1741 и 1762 гг.

Нам кажется, что это не только два разных типа переворотов или некий общий «механизм саморегуляции» политической системы.[2010] Скорее это разные тенденции развития политической борьбы: одна нащупывала путь к становлению нового по сравнению с петровской системой политического механизма через элементы публичности и выборности, поиск компромисса; другая, наоборот, консервировала сложившуюся систему и, порой устраняя правящую фигуру, ничего не меняла в самой форме правления. Параллельно шло формирование двух важных элементов послепетровской монархии — высшего совета при государе и института «случайных людей».

Советы «при боку» государя проявили тенденцию к определённой независимости, вершиной которой стала попытка Верховного тайного совета в 1730 г. формально ограничить власть императрицы. К середине века и институт фаворитизма «встроился» в систему российской монархии: «случайные люди» заняли в ней своё место, их взлёты и «отставки» стали проходить, не вызывая переворотов с опалами и ссылками.

Роль «бироновщины», на наш взгляд, состояла не в пресловутом «засилье иноземцев», а в том, что правление Анны закрыло возможность наметившейся эволюции петровской системы и тем самым окончательно перевело практику политической борьбы в русло «переворотства». При Анне же сложился работающий Кабинет министров и оформилась роль фаворита; именно это — а вовсе не репрессии — в совокупности с удовлетворением ряда социальных требований дворянства и мерами безопасности обеспечило режиму определённую стабильность.

Но «реставрация» петровской системы без подобной Петру фигуры правителя (при Анне и позднее при Елизавете) порождала те же проблемы: борьбу придворных группировок, необходимость выбора наследника, «личное начало» в управлении, недовольство гвардии и, наконец, переворот как средство разрешения конфликта. Нам представляется, что можно выделить определённые закономерности в развитии «дворцовых революций».

В литературе отмечалось, что раз от разу «росло число участников заговора».[2011] Действительно, в 1762 г. действовавшая масса была больше, чем в 1741 г., кстати, сделав переворот в пользу Екатерины самым дорогостоящим. Однако была и другая тенденция. В 1741 г. правящая элита испытала шок, когда поняла, что реальной властью в столице империи стали пьяные гренадёры, — и урок был усвоен. При подготовке переворота 1762 г. его участники-офицеры привлекали солдат выборочно, а предшествовавший ему заговор представлял собой серьёзное конспиративное предприятие с участием влиятельных лиц. Таким образом, российское «переворотство» начиналось с открытого столкновения «партий», прошло через этап активного участия гвардейских солдат в подготовке и проведении свержения императора в 1741 г. и завершилось заговором вельмож и гвардейских офицеров при минимальном участии рядовых в 1762 г.

Другой характерной особенностью «дворских бурь» стал переход их участников от споров о правах наследников и правомочности «тестаментов» к действиям против «личности» самодержцев, лишённых в ходе петровских преобразований образа благочестивого государя; появилась мысль о возможности покушения на природного и законного царя. Опасная идея постепенно передвигалась с периферии общественной жизни в её центр, а затем материализовалась: в 1741 г. солдаты впервые свергли с престола одного законного императора, а в 1762 г. заговорщики совершили убийство другого.

Третьей особенностью «революций» XVIII в. была роль гвардии, занявшей необычное для европейской практики место в системе управления и заявившей о себе как политической силе при слабых или номинальных самодержцах. Однако это вмешательство прошло определённую эволюцию как в смысле сознательного участия гвардейцев в политической борьбе, так и в отношении его целей.

В 1725 г. караульные роты скорее обозначили своё участие; но на деле от имени гвардии действовали её командиры — Ушаков, Бутурлин и Меншиков. В 1730 г. высшие офицеры обоих полков участвовали в политических дискуссиях и подписывали проекты будущего государственного устройства. Судьбу монархии во многом решила группа гвардейских обер-офицеров, которые пошли защищать от бояр-узурпаторов императрицу и привычные ценности самодержавного устройства. В обоих случаях рядовые политикой не интересовались и исполняли приказы начальства. Но в 1741 г. Елизавету Петровну к власти привело уже гвардейское «солдатство», что представляло угрозу для самой элиты; в дальнейшем такие эксцессы уже не повторялись. После «революций» 1730, 1740–1741, 1762 гг. происходила замена командования полков, а иногда и более серьёзная «чистка» личного состава. Власть стремилась контролировать перемещения и назначения в полках и даже предпринимала попытки (при Анне и Петре III) изменить порядок их комплектования: набирать курляндцев, голштинцев, рядовых украинских полков.

Ключевые фигуры при дворе стремились найти себе опору в «личных» воинских частях. У А. Д. Меншикова был «свой» Ингерманландский полк; он же стал начальником личной охраны Екатерины I — офицерской кавалергардской роты. Анна Иоанновна противопоставила «старым» полкам два новых — Измайловский и Конную гвардию. Гренадёрская рота Преображенского полка стала «лейб-компанией» Елизаветы. Пётр III немедленно образовал свою голштинскую гвардию — единственную часть, оставшуюся верной ему 28 июня 1762 г. Екатерина II восстановила кавалергардский корпус.

В итоге обозначившуюся «преторианскую» тенденцию удалось переломить. При ином развитии событий гвардия могла бы, пожалуй, превратиться в привилегированную касту и противницу всяких реформ, как это случилось, например, с турецким янычарским корпусом.[2012]

В екатерининское время завершается и своеобразный цикл кадровых перестановок. Из проведённого нами подсчёта назначений в центральном государственном аппарате за период с 1725 по 1770 г. (Приложение, диаграмма 1) следует, что в 1725–1727 гг. придворные конфликты стали сопровождаться нарастанием количества замен на должностях руководителей центральных учреждений. Этот показатель достиг максимума в 1730 г. Пики кадровых замен приходятся на 1740–1741 гг. (что явно связано с дворцовыми переворотами), 1753 и 1760 гг. («бюрократические революции» при Елизавете Петровне) и 1762–1764 гг. (время «восшествия» и первых реформ Екатерины II), но имеют явную тенденцию к снижению. В екатерининское время своеобразный цикл кадровых перестановок, отчётливо заметный при подсчёте назначений в центральном государственном аппарате за период с 1725 по 1770 г. (см.: Приложение, таблица 4 и диаграмма 1), завершается. Та же тенденция (несколько менее отчётливо) выявляется при анализе назначений на губернаторство (см.: Приложение, таблица 5 и диаграмма 2), что можно объяснить принятым при Елизавете и особенно при Екатерине курсом на создание стабильно работающего аппарата, не зависящего от придворных «конъектур». В дальнейшем тенденция интенсификации кадровых перестановок постепенно идёт на убыль и завершается вместе с самой «эпохой дворцовых переворотов» при Екатерине II.

Царствование Анны Иоанновны отличалось наибольшей частотой назначений и смещений (см.: Приложение, диаграммы 3, 4, 5, 6). За 10 лет состоялись 68 назначений на руководящие посты в центральном аппарате (в среднем 6.8 человека в год) и 62 назначения губернаторов (6.2 человека в год). Царствование Елизаветы даёт такое же количество назначений (60 начальников учреждений и 70 губернаторов), но за 20 лет; среднегодовые значения составят, соответственно, только 3 и 3.5 человека — притом, что за оба царствования было смещено одинаковое количество (60 и 59) начальников учреждений и почти одинаковое (61 и 66) — губернаторов.

На этом фоне восемь первых лет правления Екатерины II выходят на второе место по интенсивности кадровых перемещений: назначение 36 руководителей ведомств и 34 губернаторов даёт, соответственно, отношение в 4.5 и 4.25 человека в год. Но эти перемещения и отставки не были связаны с опалами или репрессиями, как при Анне, что в итоге способствовало укреплению Екатерины на захваченном ею троне.

Реформы 60–70-х гг. XVIII в. удовлетворили основные сословные требования дворянства, что привело к перераспределению власти в рамках прежней государственной системы; в то же время дворянские сословные органы интегрировались в систему управления, что препятствовало попыткам создания какой бы то ни было оппозиции. Такой путь позволил власти устранить излишнее напряжение в самой системе, созданное петровскими реформами: давление всех страт дворянского сословия на «верхи», куда до того стекались и где решались интересующие их вопросы.

Ещё одной характерной чертой переворотов было стремление обеспечить видимость законности и юридически закрепить результат «революции». Важнейшим элементом такого оформления переворота служила присяга новому императору, к которой немедленно приводили высших должностных лиц, гвардию и войска, а затем и прочих подданных. Процедура, которая должна была происходить после смерти прежнего государя, в описываемое время нередко предшествовала ей. Претенденты (Елизавета, Екатерина II) спешили как можно скорее связать клятвой своих сторонников и войска.

Появились и иные формы правового и идеологического закрепления результатов переворота. Первые опыты такого рода оказались скорее неудачными. Завещание Екатерины I было фактически отменено Меншиковым. Долгоруковы не смогли представить доказательства «вин» самого Меншикова. Однако и более политически грамотные «верховники» в 1730 г. оказались бессильны в борьбе за умы «шляхетства». Зато советники Анны Иоанновны сумели закрепить весьма сомнительное «обретение» ею «самодержавства» выражением общественного мнения.

Новый период воздействия на умы подданных наступил в 1741 г. Официальные акты и проповеди тех лет создавали идеологическую доктрину елизаветинского царствования: восстановление петровских «начал» при крайне негативной характеристике периода 1725–1741 гг. как времени господства «иноземцев». В 1762 г. Екатерина II и её окружение подготовили переворот с помощью провокационных слухов; затем был опубликован целый комплекс документов, призванных оправдать свержение Петра III, наполненных недостоверными обвинениями и ложью о его смерти.

Стремление подвести правовую и идейно-политическую основу под свершившийся захват власти неслучайно. Каждый удавшийся переворот в XVIII в. сопровождался волной неудачных попыток его «переиграть». Сама лёгкость перемен стимулировала появление у новых правителей конкурентов — особенно в условиях правовой неопределённости, когда даже законная смена государя часто выглядела переворотом. Сначала такие попытки появлялись преимущественно в «верхах»: расправа Меншикова с П. А. Толстым и А. М. Девиером, неудачная попытка И. А. Долгорукова утвердить в 1730 г. фальшивое завещание Петра II и увлечь гвардию именем своей сестры, явно «не дозревший» заговор А. П. Волынского и его «конфидентов».

Но скоро перевороты стали вызывать подражания «снизу» — прежде всего в среде самих гвардейцев, большинство которых мало что выигрывали при смене власти. Перевороты 1741 и 1762 гг. и фортуна их участников породили несколько «движений» гвардейских офицеров и солдат в пользу свергнутого императора Ивана III. По мере стабилизации нового режима эти волны «настроений переворотных» затихали; однако характерно, что в 1760-х гг. дерзнуть на подобное предприятие уже могли рядовые армейские служаки. Кроме того, столичные нравы вызывали подражание в провинции — особенно там, где местные власти чувствовали полную бесконтрольность.[2013]

Подобные «заговоры» отличались отсутствием элементарной конспирации и большей частью ограничивались разговорами в «велием пьянстве». Но сами эти разговоры имели радикальный характер: их участники считали возможным «заарестовать весь дворец» и расправиться не только с фаворитами, но и с самим монархом. В 1772 г. капрал Оловянников уже представлял себя на троне, а поручик Иоасаф Батурин с товарищами в 1749 г. готовился совместить переворот с бунтом московских фабричных. Последний случай подражания настоящему заговору уже близок к народному варианту российского «переворотства» — самозванству.

Социальный протест в сочетании с консервативной оппозицией новшествам порождал в народном сознании веру в появление «настоящего» царя, а существовавшая «наверху» правовая неразбериха способствовала материализации таких настроений. С 1715 г. стали появляться Лжеалексеи, затем — с 1732 г. по 1765 г. — самозванцы, выдававшие себя за Петра II;[2014] наконец, наиболее популярным оказалось имя Петра III, которым называли себя уже десятки людей. «Самозваная» реакция на потрясения российского трона пережила эпоху переворотов и завершилась в первой половине XIX в. на имени последнего из нецарствовавших императоров — Константина Павловича.

Начавшись ещё до смерти Петра Великого, российское «переворотство» не закончилось в XVIII в. Дворцовый переворот 1801 г. является самостоятельной темой для изучения.[2015] Он, с одной стороны, завершил наметившуюся тенденцию и стал делом исключительно придворного круга и высшего гвардейского офицерства. Рядовых офицеров-исполнителей к заговору подключили лишь накануне ночного «похода» на Михайловский замок, а солдат в дело вообще не посвящали.[2016] Заговорщики даже опасались возможного солдатского протеста, что подтвердили колебания некоторых воинских частей при объявлении о воцарении Александра I.

Подготовка заговора 1801 г. сопровождалась «конституционными собеседованиями» одного из его лидеров Н. П. Панина с наследником Александром. Сохранились известия о подготовке Паниным и П. А. Зубовым «конституционных актов» и даже якобы имевших место обещаниях наследника их утвердить.[2017] Переворот 1801 г. представлял собой исключение и с точки зрения его «освещения»: события ночи на 12 марта покрываются плотной завесой молчания. Указы и манифесты нового царствования не содержали критики павловского режима, а запрет на публикации материалов о перевороте сохранялся даже в начале XX в.

Сама же власть, как и прежде, создавала условия для переворота юридической путаницей в вопросе о престолонаследии. Как известно, Александр I не объявил манифеста об отречении законного наследника, своего брата Константина, и передаче прав на трон другому брату, Николаю. Явилось ли это случайностью (Александр не предвидел скоропостижной смерти в 1825 г.) или было вызвано боязнью каких-либо движений с использованием имени великого князя — так или иначе, создалась ситуация междуцарствия, чем воспользовались декабристы, и не только они. Восстание 14 декабря во многом стало возможно из-за затяжного кризиса в «верхах», связанного с борьбой за престол внутри самой царской фамилии.[2018]

В спорах о будущем политическом устройстве и способах его достижения к опыту дворцовых переворотов минувшего века обращались офицеры-декабристы.[2019] В этой среде возрождались и привычные идеи возведения на престол «хорошего» царя или царицы — например, вдовы Александра I Елизаветы Алексеевны.[2020] Для пресечения подобных попыток нужно было преобразовать гвардию — основную силу, которая реально могла угрожать самодержцу. Главным средством стал уже намеченный в конце XVIII в. курс на отбор заслуженных солдат из армейских полков и рекрутов. Члены царской семьи теперь сами проходили службу в гвардейских соединениях и лично командовали ими. Усиленная муштра превращала солдат в «забитую массу» и резко отделяла их от офицеров. К тому же и за солдатами, и за офицерами гвардии устанавливается контроль с перлюстрацией писем и тайным надзором.[2021]

Ужесточение контроля над гвардией было не единственным направлением усилий по укреплению порядка. Духу корпоративности и либеральным идеям дворянской интеллигенции власть противопоставила организованную бюрократию, что способствовало ослаблению зависимости монархии от собственной социальной опоры — дворянства. После 1825 г. «фрак победил мундир»: с 1796 по 1857 г. численность чиновников увеличилась почти в шесть раз.[2022] При этом уже со времён Екатерины II правительство взяло курс на недворянские слои в качестве источника пополнения управленческих кадров.[2023]

Смена ключевых фигур в системе высшего управления стала более цивилизованной. Арест и ссылка М. М. Сперанского без следствия и суда по устному распоряжению Александра I стали последним отзвуком прежних «падений» министров с заточением и конфискацией, но уже в гораздо более гуманной форме.[2024] Позднейшие отставки (А. А. Аракчеева при Николае I, П. А. Шувалова при Александре II, М. Т. Лорис-Меликова при Александре III) проходили ещё более мягко. Однако «бюрократическая придворная стена, отделяющая царя от России» (выражение из анонимного письма Николаю II), предохраняла его от попыток общественных сил повлиять на него, оставляя при этом в неприкосновенности влияние придворной камарильи.[2025]

Модернизация экономики и социальной структуры не касалась высшего эшелона управления: к рубежу XX столетия в России не появилось не только какого-либо представительного органа или единого кабинета министров, но даже чётко выработанной процедуры принятия законов. Историки уже не раз пытались ответить на вопрос, что помешало «увенчанию здания» в эпоху Великих реформ Александра II; в числе причин назывались и «николаевское наследие», и более широкий «самодержавный инстинкт, многовековой опыт абсолютной монархии».[2026] Этот же инстинкт, очевидно, порождал и не всегда оправданные опасения.[2027]

Неспособность поставить себя в правовые рамки, пренебрежение к «законодательным путам» были присущи всем преемникам Петра I. Вопреки закону о престолонаследии 1797 г. Александр I своим завещанием назначил императором брата Николая; Александр II вступил во второй морганатический брак с княжной Е. М. Долгоруковой, что вызвало осложнение отношений в царской семье; Александр III внёс в закон изменения, которыми ограничил число лиц императорской фамилии.[2028] До начала XX в. сохранялось никак и ничем не ограниченное прямое участие государя в управлении. Беззаконными оставались и основанные на «особом доверии государя» полномочия его главных агентов — генерал-губернаторов, что отлично осознавали сами представители высшей администрации России в XIX в.[2029]

«Окостенение» архаичной политической системы при нарастании кризисных явлений и невозможность сколько-нибудь легальных действий толкали радикальную молодёжь на крайние формы борьбы с самодержавием, которые, в свою очередь, отчасти воспроизводили тактику дворцовых переворотов прошлого. После неудачных попыток поднять крестьянское восстание с конца 1870-х гг. «Народная Воля» предполагала привести правительство в панику путём «искусно выполненной системы террористических предприятий» и создать удобный момент для захвата власти.

Непубликовавшийся пункт 5-го раздела «Д» программы Исполнительного комитета «Народной Воли» предусматривал организацию «заговора» и «переворота». О его «дворцовом» варианте рассуждали в 1881 г. члены комитета Л. А. Тихомиров и М. Н. Ошанина — в расчёте на «сто решительных офицеров, при условии нахождения среди них начальника дворцового караула».[2030] В 1882 г. офицеры, входившие в Военную организацию «Народной Воли», обсуждали планы захвата Кронштадта и ареста царской семьи на майском параде, включая, в крайнем случае, «истребление царя со свитой».[2031] При провозглашении Временного правительства в него предполагалось привлечь высокопоставленных военных — например, известного генерала М. И. Драгомирова.

Конечно, подобная тактика едва ли могла иметь успех. Но устаревший политический режим стремился урезать и без того малые возможности легальной политической деятельности, о чём свидетельствуют и «переворотное» изменение избирательной системы в 1907 г., и неосуществлённая попытка вновь разогнать Думу в 1913 г. Это, в свою очередь, ориентировало оппозицию (отнюдь не радикальную) на силовой захват власти: лидер партии октябристов А. И. Гучков уже в 1913 г. обсуждал идею переворота с близкими ему военными.[2032]

Призрак «переворотства» вновь ожил в политических кругах империи в годы Первой мировой войны. Неспособность Николая II понять сложность стоявших перед страной проблем, преодолеть полосу поражений на фронте и справиться с кризисными явлениями в тылу заставили мыслить в этом направлении и «оппозицию его величества» в Думе, и самых правоверных монархистов.[2033]

Конкретные очертания идея дворцового переворота приобрела осенью 1916 г., когда А. И. Гучков, М. И. Терещенко и Н. В. Некрасов обсуждали план, подразумевавший, по словам Гучкова, «захват царского поезда во время проезда из Петербурга в Ставку и обратно».[2034] Операция ставила целью отречение Николая II в пользу наследника Алексея и передачу регентских полномочий младшему брату царя, Михаилу. Однако позднее Гучков подвёл итог этим усилиям: «Сделано было много для того, чтобы быть повешенным, но мало для реального осуществления, ибо никого из крупных военных к заговору привлечь не удалось».[2035] Как это бывает на излёте существования политического строя, дерзкая акция обернулась кровавым фарсом, когда от рук заговорщиков пал последний временщик Григорий Распутин. Но эта пародия на дворцовый переворот не могла спасти монархию.

Советский «скачок в социализм», в отличие от петровских реформ, имел целью принципиальное изменение существовавшего строя и привёл под воздействием всего комплекса российских социокультурных традиций (государственно-патерналистских, общинных, военных и т. д.) к созданию новой целостной общественной системы, об определении которой идут дискуссии до сего дня. Утверждение на протяжении 1920-х гг. диктатуры с привилегированным номенклатурным слоем и культом вождя сопровождалось ликвидацией любой политической оппозиции и в целом политической деятельности. Но эта деятельность только и могла образовать легальную сферу разрешения противоречий в обществе в условиях колоссального социального переворота. Её исчезновение неизбежно должно было привести к возрождению старых традиций политической борьбы; иных возможностей не давали ни режим, ни сама политическая культура общества.

Проблема смены руководства так же, как и в эпоху петровских реформ, порождалась исчезновением «легитимной» традиции, отсутствием как правовых норм, так и сколько-нибудь действенных институтов и механизмов гражданского общества. В такой системе неофициальное мнение могло быть только ересью, а оппозиция — заговором, что неизбежно порождало явления, очень похожие на дворцовые интриги прошлого. В этой борьбе формировались и распадались группировки внутри высшего звена партгосноменклатуры, интересы которых, как и логика кадровых перемещений, до сих пор непонятны даже весьма информированным исследователям.[2036]

Речь идёт не только о событиях 1930-х, 1953 или 1964 гг. И в современной действительности политологи отмечают тенденции «реконструкции традиционной для России политической организации» — прежде всего, концентрации и персонификации власти; определяющую роль «личных отношений, персональных и групповых неофициальных связей» в становлении и функционировании новых государственных учреждений.[2037] Сохраняется и даже усиливает свои позиции «нерациональная» российская бюрократия с весьма размытыми представлениями о законности и границах своих прав, ориентированная на исполнительность (в ущерб квалификации) и личную преданность в качестве залога успешной карьеры. Благополучно дожили до начала XXI в. патронажно-клиентские отношения в политике,[2038] имеющие не только прежние традиции, но и характерный тип массового сознания.[2039]

Если эти тенденции возобладают, история дворцовых переворотов в России имеет будущее. Само это понятие уже прочно вошло в современный политический язык и широко используется в средствах массовой информации. Несомненно, что это очень увлекательный сюжет для историка; но, как сказал в своё время В. О. Ключевский, «в нашем настоящем слишком много прошедшего; желательно было бы, чтобы вокруг нас было поменьше истории».