Апостол. Это я. Я лежу на крашеном деревянном полу в чужом, холодном доме, находящемся далеко от моей госпожи. Иногда ко мне подходят хозяева этого дома и предлагают еду. Я не хочу есть. Я хочу быть с моей госпожой.

   Я не знаю, который сегодня день, и как давно я здесь живу. Я потерял счёт дням. Слишком много их прошло с того вечера, когда моя госпожа оставила меня здесь. Я жду её. Она вернётся, обязательно вернётся.

   Хозяева моего нынешнего жилища добрые люди, они беспокоятся обо мне и переживают как бы я не заболел от голода. Их дом стоит в красивом, хотя и очень запущенном саду. Из окон видны распластавшееся вдали озеро, огромное озеро и обрамляющий его лес. И ни одного дома по соседству. Я понимаю людей, живущих во всеми забытой глуши. Эти отшельники действительно добрые люди. Но они не могут заменить мою госпожу…

1

   Сначала была темнота. Я проснулся в чём-то тёплом и очень мокром. Я полежал немного и решил выбраться из этого места. Я отталкивался и ползком пробирался вперёд. Там, впереди, был выход, я чувствовал это. Жидкость, окружавшая меня, передвигалась вместе со мной. Я старался изо всех сил, но сил у меня было не так уж много. Каждое движение утомляло меня, но я решил выбраться во что бы то ни стало. Я медленно, но верно продвигался вперёд. Рывок, ещё рывок, и неожиданно я почувствовал, что освобождаюсь из своего заточения, сделал ещё несколько судорожных движений и упал на что-то твёрдое. После пребывания в темноте яркий свет ослепил меня, и я потерял ориентир. Я сделал первый глоток воздуха, поперхнулся жидкостью, которая всё ещё окружала меня, и громко закашлялся. Я родился и кашлем оповестил об этом всех присутствовавших. Чьи-то заботливые руки избавили меня от надоевшей липкой оболочки и положили на мягкую подстилку. Перенесённые трудности рождения утомили меня и я уснул.

   Первый месяц моей жизни я провёл среди братьев и сестёр, родившихся в один день со мной. Все они, как и я, ослепли во время родов и нам потребовалось больше трёх недель, чтобы привыкнуть к свету и научиться различать предметы. Мы все ещё были слишком слабы, чтобы самостоятельно передвигаться, но каждый из нас пытался стоять и даже ходить. Иногда конечности разъезжались в разные стороны и мы неуклюже падали, звонким шлёпаньем на пол подтверждая свою несостоятельность в ходьбе.

   Когда первый месяц истёк, я снова оказался в тёмном тесном помещении, рядом сидели мои брат и сестра. Мы слышали хлопанье дверей, гул, урчание, грохот, снова гул, снова хлопанье дверей. Нам было тесно и всё же мы единогласно решили, что если нам опять предстоит родиться, то мы отказываемся, сколько же можно. Но скоро брата и сестрёнку вытащили, и я остался один. Мне уже порядком надоела темнота и я боялся, не забыли ли про меня. Снова хлопали двери, что-то урчало, меня беспардонно раскачивали из стороны в сторону. Наконец всё стихло и то, в чём я находился, поставили на пол, я определил это по запаху, пахло краской, линолеумом и немножко пылью. Что-то заскрипело, сверху появился свет и незнакомые руки извлекли меня на свободу. Та, чьи руки держали меня, поцеловала меня в нос и осторожно опустила на пол. Я испытал странное чувство, как будто я стал чьим-то. И одновременно я почувствовал, что очень хочу справить нужду. Не в силах сдержаться, я сделал лужу на полу и отскочил в сторону. Та, что поцеловала меня в нос, засмеялась и вытерла лужу тряпкой. И сейчас я безошибочно нашёл бы то место, где сделал лужицу в день знакомства с моей госпожой.

2

   Первые три ночи я не мог уснуть. Я лежал на грелке рядом с плюшевым мишкой и старался быть смелым. Но ночью очертания незнакомой комнаты сливались в зловещую тьму, мне становилось страшно и я плакал. Тогда она брала меня на руки и ходила по комнате. Потом клала меня на свою постель и я засыпал, чувствуя тепло её рук. Она обнимала меня даже во сне и ничто уже меня не пугало. Полночи она носила меня на руках, а утром никак не могла встать в школу.

   Она кормила меня шесть раз в день и всё же я постоянно был голоден. Я рос. Когда мне исполнилось два с половиной месяца, она подарила мне ошейник и поводок. Я породистый. Но ей это было всё равно, она любила бы меня, даже если бы при рождении я не получил документов, подтверждающих моё благородное происхождение. Она подарила мне новенький рыжий ошейник, который пах кожей, и сказала, что мы едем на выводку. Я не знал, что такое выводка, но поехал бы с ней хоть на край света, потому что тогда она уже была моей госпожой.

   Она целый день готовилась к поездке и очень нервничала. Ночью за нами приехало такси, а она так разволновалась, что забыла дома сумку с фаршем, который приготовила для меня. Она схватила меня в охапку и побежала к такси. В машине было тепло и непривычно. Пахло отвратительно. Я первый раз очутился в машине и меня слегка подташнивало. Я уже знал, что такое снег. Меня каждый день выносили на улицу. Я знал, кто такие Зубенки, потому что они приходили поиграть со мной. Но я понятия не имел, что представляет собой машина и какой у неё запах. Когда мы выбрались из такси, я был по-настоящему счастлив. Я нюхал снег, изо всех сил тянул новый поводок и бегал по площадке, которую ещё называли перроном. Потом она взяла меня на руки и занесла в поезд, в каморку со смешным названием купе. В этом самом купе уже сидели мои брат и сестра, те, что путешествовали со мной в темноте. Когда никто не видел, мы съели упавшую на пол колбасу. С нами ехал ещё один, чёрный пушистый щен, водолаз по призванию.

   Утром я проснулся в машине. Мы снова ехали в такси, но недолго. В клубе собаководства собрались люди, чтобы посмотреть на нас. Это и была выводка. Мы бегали друг за другом по кругу, потом наступило время завтрака и нас повели кормить. Она повязала мне голову полосатым кружевным платком, чтобы уши не падали в чашку, и разговаривала с людьми, которые столпились вокруг, будто никогда не видели, как ест собака. Потом строгая дама дала ей грамоту, заверявшую, что я – Апостол, породно правильно выращиваемый пёс, щенячьего розового окраса, прикус правильный, рахитом не болею. И ещё ей дали медаль за выращивание меня. Дома она показывала эту медаль всем гостям, а Зубенки подарили мне много печенья и все по очереди поцеловали меня.

   Когда мне исполнилось четыре месяца, я стал сам спускаться по лестнице. До этого мне разрешалось только подниматься, а вниз меня относил её отец, чтобы я не испортил задние лапы. Но к четвёртому месяцу я стал ростом ей по колено и весом около двадцати пяти килограммов. Я сам спускался по лестнице и уже гулял на площадке вместе с взрослыми собаками.

   А потом наступил май и она уехала на море. Она плакала и говорила, что не хочет никуда ехать, но так надо. Со мной гулял её отец. Он вожак её стаи и я слушался её вожака. Она прислала мне письмо с моря. В конце июня она вернулась и мы снова были вместе. Она рассказывала всем, что когда я был маленьким, я рвал в клочья газеты и журналы, а однажды обгрыз её учебник литературы. И тут же добавляла, что прислала мне с моря письмо – просто листочек бумаги, который подержала в руках, и как она была ошарашена, когда вернулась и узнала, что я спрятал этот листок под подстилку и рычал на её родителей, когда они приближались к моему тайнику. Я разрешил забрать этот листок только ей. Почему-то ей это казалось невероятным.

3

   Она вернулась с моря и мы переехали. Ей хотелось учиться в самой лучшей школе. Мы стали жить в том городе, где была моя первая выводка. Почти каждые выходные мы проводили в поездах. Выводки, выставки, дни породы. Она сшила мне специальный фартук для медалей. Мой дед вывезен из-за границы, мой отец чемпион международной выставки, моё будущее безупречно – я перспективный. Так говорили судьи. Она всегда слушала замечания судей, но поступала по-своему. Она держала меня в форме. Каждый день двухчасовая прогулка, диета, витамины. Раз в неделю она водила меня на травлю. Ей нравилось, как я дерусь. Ей нравилось, как я побеждаю. Она заливала мои раны едкой гадостью и наигранно возмущалась: «Нет, Апостол опять подрал Робара».

   Её друзья остались в том городке, где я вырос, и она ездила к ним каждый месяц. Я привык к запаху бензина. Она говорила, что такая кочевая жизнь угробит и здорового пса, а про меня с моим гастритом и думать страшно. Какой-то коновал сказал ей, что у меня на нервной почве разыгрывается гастрит с пониженной кислотностью. И я не мог возразить.

   Люди – далеко не единственные животные, передвигающиеся на двух ногах и пользующиеся достижениями цивилизации. Утром я просыпаюсь от звона будильника, еду мне готовят на электроплите, продукты хранят в холодильнике. В поездах собак возят в купейных вагонах, а проезд в троллейбусе равноценен проезду человека. И всё же люди считают себя высшими существами только потому, что остальные животные не изъясняются на их человечьем наречии.

   Она пичкала меня лекарствами, надеясь вылечить гастрит, которого у меня никогда не было.

4

У меня есть собака, верней,