Люся Аргутинская

Книга «Детские годы в Тифлисе» принадлежит писателю Люси Аргутинской, дочери выдающегося общественного деятеля, князя Александра Михайловича Аргутинского-Долгорукого, народовольца и социолога.

Его дочь княжна Елизавета Александровна Аргутинская-Долгорукая (литературное имя Люся Аргутинская) родилась в Тифлисе в 1898 году, в семье, в которой сошлись линии исторических культур.

По предкам отца: от древних цивилизаций Египта и Персии.

По предкам матери от России. Её мать Клавдия Ивановна Рогожина – дочь московского купца первой гильдии Ивана Ивановича Рогожина, явившегося (как утверждает семейное предание) прототипом Рогожина в романе Ф. М. Достоевского «Идиот».

Как и А. М. Аргутинский-Долгорукий, Клавдия Ивановна связала свою жизнь с народовольческим движением. На её наследство в Сибири была основана заимка, которая служила укрытием беглым политическим заключенным.

Исторические мотивы Л. А. Аргутинской-Долгорукой обретение литературного самосознания.

Неожиданная смерть оборвала задуманное в начале обширного замысла. Но чётко прописано главное – эмоциональное становление литературной личности, что позволяет рассматривать рукопись как самостоятельное произведение.

Красавица-княжна Елизавета (Люся Аргутинская) наследовала героику надличного военного долга.

Наследуя семейные идеалы, она в 17-летнем возрасте уходит добровольно сестрой милосердия на русско-турецкий фронт.

Там же встречает Октябрьскую революцию, вступает в Красную Армию. Военная судьба была благосклонна к ней. Пройдя сквозь четыре войны, заканчивает боевой путь в Праге гвардии капитаном.

По воспоминаниям однополчан ей были свойственны бесстрашие и товарищество.

Биографическая линия её жизни связана с художественной литературой.

Первая большая книга о гражданской войне «Огненный путь» получила поддержку Алексея Максимовича Горького.

В письме к Л. А. Аргутинской Алексей Максимович Горький писал: «Надо видеть себя в ряду своих героев и чувствовать себя не только их верным товарищем, но – немножко – и учеником, ибо каждый из нас – ученик множества людей».

Слова великого писателя указали на взаимодействие реального и символического, раскрытие которого составило ведомую ей творческую задачу.

Второе крупное произведение «Страница большой книги» – уникальный лирический репортаж о становлении нового общества в Казахстане; было отмечено международным писательским сообществом. Немецкий автор того романтического времени писатель Эгон Эрвин Киш назвал книгу лучшей работой в Европе в области журналистики. Не случайно книга оказывается в числе книг, которые были во времена гитлеризма сожжены в Германии.

В конце 30-х годов Л. А. Аргутинская публикует очерк о героине гражданской войне Татьяне Соломахе.

В 1941 г. этим именем называет себя Зоя Космодемьянская.

Мать Зои Л. Космодемьянская вспоминает в своей «Повести о Зое и Шуре» о незабываемом впечатлении, которое произвел на Зою очерк Л. А. Аргутинской. Это была высшая оценка её эмоционального труда.

Писатель выбирает героев. Выбор осмысляется метафорами собственной жизни, строем души.

Книги, помогающие «остановить мгновенье», составляют предмет проникновения в скрытое.

Глубина проникновения зависит от взаимодействия литературного и биографического.

В день, когда Зоя на допросе назвала себя Таней, Люся Аргутинская воевала поблизости, на ближних подступах к Москве.

«Повесть о любви и ненависти», «На севере Ладоги», «Земля в крови», «Пламя гнева», «Крылатые люди» – книги, в которых раскрывается повседневная этика личной отваги, подготавливающей подвиг должного…

«Детские годы в Тифлисе» – произведение, созданное высокой душой.

Повествование ведется от имени 12-летней девочки Нины. Это и есть Елизавета Александровна Аргутинская-Долгорукая (Люся Аргутинская), принявшая имя любимой сестры Нины. Сама же Нина Аргутинская-Долгорукая (моя мать) выступает под именем Ляли.

Такой литературный прием даёт свободу анализу, предвосхищать, истолковывать характеры героев.

Книга «Детские годы в Тифлисе» написана просто и точно. Исторические факты выверены по источникам. Хроника семьи проработана на семейных советах.

Но это не просто воспоминание – исповедь, энергия личного опыта, эмоциональное воскрешение смыслов событий.

В книге слышится аксаковская печаль, светлое поминание родителей, родного крова.

Поучительна историческая связь между литературными и бытийными границами характера юной княжны, вступающей в бурные времена военных, духовных и социальных испытаний, требующих стойкости и благородства. С 1948 года по год смерти в 1968 году Л. А. Аргутинская жила в деревне Дуни-но близ Звенигорода, по соседству с М. М. Пришвиным. Была дружна с Валерией Дмитриевной Пришвиной.

В доме Пришвина жили в свое время Вера Фигнер и народоволец академик Бах, с которыми тесно сотрудничал мой дед князь Александр Михайлович Аргутинский-Долгорукий.

В дунинском доме – её последнем духовном приюте Л. А. Аргутинская обратилась к осмыслению событий, связующих пласты исторического времени.

Ночь. В доме тихо. Крупные капли дождя бьются о стекло в потолке.

Вспыхивает молния, и тогда открываются стены с пестрыми обоями, камин в углу, стол с игрушками, комод, пустая нянькина постель с откинутым в сторону одеялом.

Куда же девалась нянька?

От ударов грома вздрагивают стены. Становится страшно. Чтобы не закричать, ныряю с головой под одеяло.

Кричать нельзя – в дальней комнате: больная мама.

Съежившись, прижимаю колени к подбородку. Лежу, боясь шевельнуться…

Вот уже гром доносится издалека. Снова тишина.

Врываются торопливые шаги, встревоженные голоса. Что-то с грохотом падает в столовой.

Сквозь прикрытую дверь в столовую просачивается свет лампы.

С горящей свечой возникает нянька.

– Что с тобой, дитятка? – спрашивает нянька, целует мое мокрое от слёз лицо. – У нас такая радость. Родилась девочка. Теперь у тебя маленькая сестрёнка.

Перестаю плакать, с изумлением смотрю в нянькино лицо.

– Девочка? – сердито спрашиваю. – Зачем девочка? Не надо. Не хочу! Умоляюще смотрю на няньку.

– Да что ты? Господь с тобой!.. Всю ночь не спали – все сбились с ног.

Нянька берёт меня на руки. Баюкает.

– Ты моя!.. Ты моя!.. Ты моя!..

– Не хочу другую девочку! Не хочу!

Нянька крепче прижимает меня, повторяет:

– Ты моя!.. Ты моя!.. Ты моя!..

…Утром просыпаюсь: говор и топот. Это брат Витя, сестры Наташа и Соня собираются в гимназию. Перед уходом забегают в детскую. Но сейчас они на даче.

В доме неуютно. Суетятся незнакомые женщины в белых халатах, приезжают доктора.

Перехожу из комнаты в комнату, слышу:

– Не болтайся под ногами. Иди гулять во двор.

Что буду делать одна, во дворе?

Даже Саша-джан, («Саша-Джан» – домашнее имя князя Александра Михайловича Аргутинского-Долгорукого. – Прим. Ред.) проходит мимо меня в комнату мамы, лишь мимоходом гладит меня по голове.

Понимаю – маме плохо. К маме не пускают…

Сад и беседка обвиты цветущими розами. Какие они огромные: белые, желтые, красные.

Посадил их отец. В Тифлисе ни у кого нет нигде таких прекрасных роз. Каждый вечер отец поливает их из длинного шланга. С восхищением слежу за цветными брызгами, взлетающими в небо… Иду мимо кипарисов, персидской сирени, китайской мимозы, вдыхаю запахи. У стены, увитой диким виноградом, – стол и скамейка.

В беседке тоже пусто. Прохожу в конец сада к холмику. Под ним зарыта Булька – любимая наша собачка. Каждое утро она провожала брата в гимназию, на другом конце Тифлиса. Буль-ка ехала с папой на конке, провожала до подъезда гимназии и, снова забившись под скамейку, возвращалась домой.

А теперь Булька зарыта. Одна. Надо ей что-нибудь подарить. Бегу на грядку, срываю мамины розы, осторожно кладу их на Булькин холмик.

Когда мама узнает, конечно, обрадуется, её девочка не забыла про Бульку.

Присев у Бульки, поглаживаю ладонью по траве, подражая нянькиному напеваю:

– Ты моя! Ты моя! Ты моя!..

Спиной ко мне – нянька и незнакомая женщина; наклонившись над столом, разворачивают какой-то пакет.

Затаив дыхание, подхожу на цыпочках, заглядываю через спины.

Между белыми пеленками и ватой показываются маленькие ножки, затем ручки с длинными, как у лягушонка пальчиками без ногтей… Я с удовольствием рассматриваю сморщенное маленькое личико. Оно поворачивается из стороны в сторону и, вдруг жалобно мяукает.

Подхожу ближе.

– Куда ты? Зачем? Отойди! Вскрикивает нянька и выпроваживает меня из комнаты.

Стою на балконе… Громче и громче заливаются сверчки. Кто-то меня зовет.

Это сосед – Санька.

Через ступеньки спрыгиваю бегу к забору.

В щелочке видны тёмные Санькины глаза.

– У нас девочка! – захлебываясь, шепчу я, подражая нянькиному голосу. – Лягушонок!..

В комнате горит ночник. Нянька опять у девочки.

Мне так жалко себя. Раньше нянька раздевала меня, садилась рядом и пела, пока не засну. Теперь я – никому не нужна.

Недавно у Саньки умер брат. Его положили в гроб и засыпали цветами. Нет, это умер не он. Это умерла я. Лежу в мягком в маленьком гробу. Кругом плачут, нянька причитает:

– И на кого ты нас покинула? Бросили тебя одну, сиротинушку.

Так причитала Санькина мать, когда хоронила сына. Вижу маму, отца – они тоже плачут.

Слезы катятся у меня по щекам и, от жалости к себе, плачу громче. Подошёл отец.

– Ну, что ты, доченька? Что ты, моя джанушка? Захлебываясь от рыданий, бросаюсь к нему.

– Ну, не надо! Не надо! – успокаивает он меня. – Хочешь, я тебе песенку спою? Берёт на руки ходит со мной взад и вперед по комнате. Прижимаюсь к его груди и, вдыхая знакомый, родной запах, трусь о его бороду.

Как хорошо лежать в его сильных руках.

– Ты меня не бросишь? Ты меня любишь? – все еще всхлипывая, спрашиваю. – Спи. Спи, моя ненаглядная! – говорит он.

А девочка все ещё пищит. Как маленький котенок, подумала я.

Мама ничего не видит. Об этом сказала нянька.

Нянька прикрикнула на меня, когда я стала капризничать. – Бесстыдница! Мать ослепла – ничего не видит, а ты только кричишь и шалишь.

Сразу перестала плакать. Почему не видит? Я же вижу: и комнату, и солнце, и птиц над нашим домом…

Вечером решила пробраться к маме.

Она сидела в кресле, опустив руки на колени. Бедная мамочка – у неё такое грустное лицо. Она что-то шептала. Тихонько подошла к ней.

– Как страшно! Боже мой, как страшно! – сказала мама, и по щекам её потекли слезы.

Я бросилась к ней, упала на колени, захлебываясь от плача, стала целовать холодные пальцы.

– Ты не бойся! Я с тобой! – плача, утешала маму. – Я тебя никогда не оставлю!

Она гладила меня по голове, целовала мокрое от слез лицо.

Испуганно посмотрела на неё. Но ведь у мамы такие хорошие ясные глаза. Почему она не видит?

Придвинувшись, сажусь около неё, прижимаюсь к коленям. – Ты не бойся! Ты не бойся! Я с тобой!..

Две мои сестры – Наташа и Соня, брат Витя наконец вернулись с дачи.

Кинулась навстречу.

– А у нас девочка!.. – Конечно, лучше бы мальчик. Девчонки только визжат, – говорит Витя. – Мысленно согласилась с ним. Мне не хватает мужского общества.

– Ну что ж, что девочка, – степенно вмешивается Наташа. – Вот, когда родилась ты, мы тоже кричали: «Не хотим девчонку. Зачем она нам?» А вот теперь выросла и ничего себе.

– Конечно, мальчик был бы лучше. Но девочка ничего. Надо мириться, – говорит Соня, поджимая губы.

– Эх, ты, Рейнеке-лис. Всегда лисишь, – смеётся над ней Витя.

В доме весело и шумно. Маме лучше. Она может читать. Больше всего шума от Вити. Смеётся так заразительно, что вокруг смеются.

Он уже учится в гимназии. По-моему, он самый красивый мальчик на всём белом свете. У него длинные брюки, пояс с большой медной бляхой. Когда вырасту буду носить такую бляху.

По вечерам он уходил в театр. Возвращаясь, долго пел и танцевал, подскакивая, выбрасывая ноги в разные стороны.

– Ну и память, говорят о нём. Как у артиста.

С гордостью смотрю на него. Гляжусь в зеркало. Стараюсь подражать. Не получается.

Наташа строга и задумчива. Не отходит от мамы. Подолгу читает ей вслух. Она тоже учится в гимназии, носит форменное платье с черным фартуком. Завидую фартуку! Ничего нет прекраснее фартука! У Наташи коротко стриженные волосы с пробором на бок. Мечтает о косе. Огорчается: каждый год стригут под машинку.

У Сони тоненькое лицо, торчащие дыбом короткие волосы. Ни с кем не ссорится. В разговоре соглашается со всеми. – Эх, ты, лисичка-сестричка, посмеивается Витя.

– Не трогай Соню. Она умная, – назидательно говорит Наташа. – Сколько знает сказок и стихов. Не зря её любит Бабо.

Бабо – мама отца. Тоненькая, ходила в грузинском костюме. Лицо поражало красотой. Говорила тихо, но все слушались её. Бабо командовала домом. Даже мама слушалась её.

Часто Бабо закрывалась в своей комнате на ключ. Тогда говорили шепотом: – Тише! Бабо работает. Не мешайте ей писать!

Она часто читала Соне сказки. Заставляла читать стихи вслух. За это Бабо позволяла Соне играть её кольцами, которые были на всех пальцах.

Как-то Бабо сказала Соне:

– Когда станешь невестой, подарю тебе кольцо с красивым камушком.

– А если умрешь? – не задумываясь, спросила Соня. – Кто же мне подарит кольца?

Бабо смутилась.

– Тогда скажу тёте Кате – она подарит.

– Соня! Что ты говоришь? – рассердилась мама.

– Она ведь не понимает. Слава богу, дети не знают, что такое смерть, – заступается за Соню Бабо. Гладит Соню по голове.

Соня – любимица Бабо. Мы это знаем, но не обижаемся. Бабо и нас любит.

К нам домой заходят Витины товарищи. Когда они здесь, всем весело. Наташа и Соня играют. Доносится: – Не мешай нам! Ты ещё маленькая.

Что же мне делать? Играть с девочкой? С ней скучно.

Люблю вертеться перед зеркалом. У меня черные глаза, золотые волосы, которые вьются на концах.

– Плохо моешь глаза, – смеется надо мной Саша-джан.

Бегу к умывальнику, начинаю тереть глаза мыльной пеной. Мыло щиплет. Громко кричу, бегая по дому. Нянька хватает за руку, моет лицо под краном.

– Что ты всё перед зеркалом вертишься, – смеётся надо мной Витя.

– Одна дама на улице сказала, что я красивая, – с гордостью говорю я.

– Красивая? Прямо из Зоопарка! Настоящая мартышка!

«Маймун, маймун, попляши! У тебя лапки хороши!» – припевает Витя. Подхватив меня на руки, ловко подбрасывает над головой.

Визжу. Что, если уронит?

Всегда стремительно! Только вперед!

Жажда жизни, движения проявилась как мне исполнилось пять лет.

В память врезался один день.

Недалеко от нашей дачи в Нальчике протекала горная река в окружении множества ручейков. Посередине речки на горке – островок, заросший молодым леском, теснившим старую избушку, заросли кустарника.

Клавдия Ивановна Рогожина

Александр Михайлович Аргутинский-Долгорукий

Вот туда-то мы и решили пойти с Санькой, которая в это лето поехала с нами на дачу.

– Возьмем с собой Ляльку? – предложила она.

– Что ты! Господь с тобой! – поджимая губы, как нянька. – Она ещё ходить не умеет. Ежели с ней что-нибудь случится?

Лялька сидит на полу, перебирая кубики, вслушивается в спор. Она моя неразлучная любовь! Забыла, что у неё когда-то были тоненькие, как у лягушонка, ручки и ножки, сморщенное личико, пискливый голос. Теперь у неё большие черные глазки, хрупкие черты лица, розовые пальчики. Смеётся, когда видит меня, тянет ручонки.

Когда, сморщив мордочку, плачет, думаю, что её обижают, сжав кулаки, бросаюсь на обидчика:

– Не обижать Ляльку! Не трогать!

– Вот скаженная, – ворчит нянька. – Да кто же может обидеть такую махонькую!

– Нет! «Такую махонькую» с собой брать нельзя.

Потихоньку пятимся к двери. У Ляльки морщится лицо, она громко плачет, ползёт по полу за нами.

…Стоим перед речкой, не решаясь перейти. Вода прозрачна, виден каждый камушек. У больших камней журчит, спадает шумными водопадами.

– Скидай ботинки! Тут нас никто не увидит, – командую я, и, взяв Саньку за руку, ступаю в холодную воду.

В лесу прохладно. Вот уже за кустарником скрывается дача, песчаный берег. Под ногами шелестит трава. Таинственно чирикают птицы.

– Тут не может быть серого волка? – оглядываясь по сторонам, шепотом спрашивает Санька.

Как хочется вернуться. Что, если над нами будут смеяться? Трусихи!

…Пустая избушка. Сквозь выбитую раму врывается солнце. На полу тени воды. Это озеро, через которое нам предстоит перебраться.

Нина Александровна Аргутинская-Долгорукая

– Какой домик! – радуюсь я. – Как у Белоснежки.

Сколько их нам рассказывала мама.

Ожесточенно прутьями отрубаем голову змею-горынычу, освобождаем принцессу, бьёмся с вороном, который «вьется над головой», летим на ковре-самолете, спасаем от волка Красную Шапочку. Мы – сильные и храбрые.

Но куда скрылось солнце? Сверкнула молния, оглушительно загремел гром. Налетел ветер!

– Домой! Скорей! Домой! – испуганно кричу я…

По крыше шумит дождь. Прижимаемся друг к другу.

Стемнело. Все чаще вспыхивают молнии, стены дрожат от ударов грома. Санька прижимается ко мне.

– Не бойся! Не бойся! – уговариваю её.

А что, если унесет река? Станем русалками, будем лежать на дне.

…Дождь идет тише. По полу пробегает солнечный зайчик.

– Спасены! – кричу я. – За нами прилетели гуси-лебеди. Они унесут нас домой.

Хватаюсь ствол берёзки, встряхиваю её.

За кустарником показывается речка. Нет, это теперь не речка – бушующий океан. Со всех сторон в него вливаются темные, бурлящие ручьи.

Пенистая стихия стремительно несется вниз: шумит, вздымая белую пену. Несутся водовороты. Островок тает.

С другого берега доносятся крики. Махая руками, испуганно бежит мама, за ней нянька, Витя и сёстры…

Взмахиваю руками, бросаюсь в воду.

Ноги скользят по камням, вода сбивает с ног. Стараюсь удержаться, падаю, хватаясь за выступы… Поток отрывает меня от них и кружи, несёт вниз… вниз… Кто-то бьет по голове. Нечем дышать… Ничего не чувствую… темно…

…Кто-то, крепко прижав, меня выносит на берег. Кашлю, чихаю, открываю глаза.

Мама подхватывает меня на руки, целует, плача смеется. Саньку уже несут к даче.

У крылечка на нижней ступеньке Лялька. Сморщив лицо, испуганно плачет.

Выскальзываю из маминых рук, бросаюсь к Ляльке.

– Лялька! Лялька! – кричу я.

Она, встает на ножки, покачиваясь неуверенно идёт ко мне. Испуганно смотрю на неё – ведь она ещё никогда не ходила одна.

У неё растерянное лицо, широко открытые глаза. Делает ещё несколько шагов, улыбаясь, падает ко мне на руки.

В это лето жили на даче в Гамборах. Отец подарил нам ослика: маленького, с острыми ушками.

Его приятно гладить. Стоит смирно, вздрагивает, когда кусают шмели. Прижимаюсь к мягкой мордочке, толстым, чуть вывороченным губам. От него приятно пахнет.

– Фу! Вся пропахла ослиным потом! – говорит мама, посылает меня мыться.

Нет ничего лучше запаха, чем запах ослика.

Ему на спину кладут подушку, на неё небольшое седло. Всё это подтягивают на брюхе толстым ремнём. Седло самое настоящее – с лукой, уздечкой и стременами.

Влезаю в седло. Ослик поводит ушами. Если заупрямится, не сдвинуть. Когда сердится, высоко подбрасывает задние ноги. Тогда перекатываюсь через его голову на землю.

– Какой ты противный! – выговариваю ему, снова вкручиваюсь в седло.

Спорили, как назвать ослика. Наконец мама сказала:

– Будем его звать Луиза Мадер!

Витя сердито пожал плечами.

Луиза Мадер – молоденькая немочка, за которой ухаживает Витя. У неё птичье личико, белые косички, перевязанные ленточками. Она часто опускает глаза, краснеет. Носик тянется вверх.

– Совсем как у звездочета, – невинным голосом говорит Соня.

– Что ты понимаешь, глупая, – сердится Витя.

Луиза Мадер кажется Вите прекрасной, и он обижен за неё. Но нам понравилось называть ослика Луизой Мадер.

От ослика я «обмираю» – говорит нянька. Каждое утро подолгу стою у зеркала, стараюсь двигать ушами, как Луиза Мадер. Но у меня почему-то не выходит.

«Ну, ничего – успокаиваю себя. – Через несколько лет буду двигать ушами так же, как и он.

Во время еды незаметно откладываю в карман фартука лучшие кусочки. Вытянув губы, оскалив желтые зубы, ослик осторожно берёт еду из ладоней. Больше всего любит арбузные корки. Старательно собираю их.

Как-то вечером, заигравшись, забыла перед сном пройти к нему попрощаться. Ночью меня разбудил крик… Звонко и протяжно кричала Луиза Мадер.

«Должно быть, у неё болит живот».

Опустила ноги на пол. В доме тихо. В углу на койке храпит нянька.

Боже, до чего жалко Луизу Мадер. Напряженно вспоминаю, что делала мама, когда у нас болели животы.

Клизму? Нет, Луиза Мадер этого не допустит. Компресс? Но она его, конечно, сорвёт… Значит, касторка!

Затаив дыхание, прошла к шкафу, нашла бутылку, вылила касторку в стакан. На балконе остановилась. Надо идти в сад, к колодцу, около которого привязан ослик…

И вдруг закричал осёл. Луиза Мадер ответила ещё громче.

Преодолевая страх, озираясь, побежала по холодному песку.

Широко открыв рот, Луиза Мадер непрерывно кричала. Подбежала к ней, вылила в распахнутый рот касторку. Она захрипела, заметалась из стороны в сторону, запрыгала на месте.

И опять донесся незнакомый крик осла.

Луиза Мадер брыкнула задними ногами, рванулась в сторону, оторвалась от привязи и, выделывая прыжки, бросилась навстречу призывному крику.

С ужасом смотрела ей вслед. Она, конечно, сошла с ума.

А что, если я её отравила?

Вприпрыжку, вторя ей, помчалась домой.

Постель ещё теплая. От всего пережитого не могу согреться…

Тяжело вздыхаю. Как хорошо сейчас к кому-нибудь залезть в кровать и поделиться своим горем.

Бедная Луиза Мадер!

Но нянька спит. К маме нельзя. Если узнает, что я не спала, ночью ходила босиком по холодной земле – она, конечно, завтра не возьмет меня с собой.

…Самая большая выдумщица и хохотунья в нашем доме – это мама. Даже теперь, когда она ещё плохо видит, что-нибудь да придумает.

Иногда задумывает прогулки, на несколько дней.

Вечером, когда пили чай, мама предложила на два дня пойти на прогулку в далекий монастырь.

– Дорога опасная, в лесу разбойники, – говорит нянька. Но мама только смеется, её поддерживают остальные.

На прогулку? В монастырь? По дороге могут быть разбойники? Мне так хочется в эту прогулку. И Витя, и Соня, и Наташа идут. Идут и Топсик, и Милка. Даже Луиза Мадер, и, конечно, я.

Подошла к маме. – Правда, я хорошая девочка? – вкрадчиво спрашиваю. – И тебя слушаюсь, зубы чищу, и часто мою уши.

– Ну, не так уж часто. А кто капризничает за обедом? – пристально смотрит на меня мама, улыбаясь. – Ну, что тебе? Конфету?

Качаю головой.

– Ну, если не хочешь спать, побегай немного.

Снова качаю головой и, присев на скамеечку около мамы, трусь щекой о её колени.

– Я тоже пойду на прогулку. Возьми меня!

– Ну как же можно? Ты еще маленькая. Мы пойдем далеко. У тебя не хватит сил.

– Как не хватит? Мне уже пять лет. Смотри, какая сильная, – вскакиваю я и, закатив рукав, сгибаю руку, чтобы показать свои мускулы. Но у меня не получаются мускулы.

– Устанешь, – говорит мама.

– У меня железные ноги, – упрямо говорю я.

– Нам некогда будет с тобой возиться. Будем ночевать у костра. А ты где?

– Я тоже у костра.

– А если волки?

– Мы зарежем их. У меня есть кинжал.

– А разбойники?

Не знаю, что делать с разбойниками. Смущенно молчу.

– Ну, беги гулять, – говорит мама. Идёт к сестрам, уложить заплечные мешки.

С грустью иду в сад. Никто меня не понимает. Все заняты своими делами.

У двух высоких сосен, в гамаке лежит Витя, читает книгу.

По временам он громко хохочет.

Останавливаюсь около него, вздыхаю.

– Ну, ты чего? Откуда мировая грусть?

– Витя! – жалобно говорю я. – Ты ведь такой хороший. Такой храбрый и сильный.

– Что-то тут не так, – смеется Витя и, отложив книгу, спускает ноги с гамака. – Выкладывай!

Выслушав, сосредоточенно думает.

– Да! Дело сложное, – говорит он.

– Пойди к маме, говорю я. Она тебя послушает. Ты мужчина.

Встает и идёт к дому. Прячась за кустом. Иду за ним к балкону и, притаившись, прислушиваюсь.

– Ну что ж, что маленькая, – говорит маме Витя. – Пусть приучается к трудностям. Ей по вашим стопам идти. Может быть, даже в ссылку попадёт.

Мама смеётся. О какой ссылке Витя говорит – не понимаю.

– Но ведь её надо на руках носить. Устанет. Будет капризничать, Но по её тону понимаю: Витя уговорил. Он часто уговаривает её.

Заметив меня у балкона. – Зачем на руках! Посажу в хурджин. Будет капризничать – бросим в лесу, говорит он.

– Утром решим, – говорит мама. – Но помни – ответственность на тебе.

Снова думаю о Луизе Мадер. Может быть, она уже умерла, лежит на земле.

…Утром просыпаюсь от маминого голоса. Она кому-то говорит, чтобы всё приготовили для меня.

Ура! Еду!

Быстро одеваюсь, съедаю мацони, выхожу в сад.

Сейчас у меня две задачи. Нельзя уходить далеко от дома, вдруг забудут и уйдут без меня. Надо посмотреть – жива ли Луиза Мадер. Слава богу! Стоит на своем месте, уплетает траву.

В доме суматоха. Каждую минуту скрипит калитка. Приходят «путешественники»…

На меня не обращают внимания. Этим надо воспользоваться.

Около дома большой сад с фруктовыми деревьями, множество кустов, обсыпанных поспевающими ягодами смородины, крыжовника и малины.

Мне не позволяют пастись у кустов. Дают ягоды только после еды «на третье».

– Наешься и обедать не будешь, – сердится нянька, иногда заставая меня у кустов. – А то и живот заболит.

Но няньки нигде не видно – она помогает маме.

Потихоньку пробираюсь к кустам. Надо торопиться.

Боже! Сколько красной и черной смородины.

Присев на корточки, я горстями срываю ягоды и поспешно отправляю в рот. Иногда прислушиваюсь. Нет, без меня не ушли.

Но вот слышно, как к крыльцу подвели упирающуюся Луизу Мадер. Я бросаю ягоды и мчусь к ней.

– Что у тебя с лицом? Почему такое грязное? – останавливает меня мама. – Ты, что была в ягоднике?

Молча опускаю голову.

– Иди сейчас же вымой лицо!

Не люблю мыть лицо, но сейчас старательно и долго моюсь.

И вот все уже на балконе. Дядя Котэ в войлочной шляпе и с закатанными брюками до колен. В руках длинная палка. Он сказал, что будет проводником. Что такое проводник – я не знаю. Но, по-видимому, это – главный.

На маме тоже белая войлочная шляпа. Какая она молодая и красивая.

Наташа и Соня бегают около взрослых и заходятся от восторга, как Топсик и Милка.

Я бы тоже побегала, но нельзя. Надо быть тихоней, чтобы никто не обращал на меня внимания. А то передумают.

– А ну, живо, – говорит Витя и, подхватив меня под руки, спускает в левый мешок, где хурждин. – Удобно?

– Очень, – говорю я, усаживаясь на корточки у мешка.

– Совсем, как гриб. Одна голова видна, – смеются.

Перебирая тонкими ножками, трогается и Луиза Мадер. Оглядываюсь назад.

На крыльце стоит нянька с Лялькой на руках.

– Когда ты подрастёшь, тебя тоже возьмут, – кричу ей.

У меня воинственное настроение.

Теперь вперед – неведомую прогулку, к монастырю.

…Лес, лес кругом. Посередине – дорога: вьется змейкой.

Мы с Луизой Мадер плетемся сзади всех. Иногда Луиза Мадер упрямится, останавливается. Тогда Витя погоняет ее прутиком.

Жарко. Солнце печёт, во рту все пересохло. Кожа у Луизы Мадер блестит от пота. Я осторожно глажу ослика по мокрой шее и тихо говорю:

– Ну, ничего! Потерпи! У меня тоже устали ножки.

Петляет дорога. За каждым поворотом – новое. Ноги затекли, не чувствую пальцев.

Мерно идет Луиза Мадер. Меня потряхивает в хурджине, от качки, прижавшись к спине ослика, засыпаю…

Громкий хохот будит.

Полянка с высокой травой. Посередине горит костер, недалеко от него поднимается из самоварной трубы голубоватый кудрявый дымок.

Как вкусно пахнет шашлыком. Дядя Котэ, приплясывая, возится у костра с шампурами. Дядя Серго громко поет и размахивает руками. Он маленький, худой, обычно тихий и незаметный. Мама говорит, что он большой музыкант.

Все бегают по полянке, собирают хворост, кричат, смеются. Кто-то прыгает через костер.

Какие странные эти взрослые. Они совсем, как дети. Смотрю на них, и мне тоже хочется бегать, и прыгать через костер.

Витя вытаскивает меня из хурджина, ставит на землю. Ноги не слушаются, падаю на траву. Она мягкая, пушистая, как мох. И сколько в ней маленьких зверушек. Пахнет грибами и сыростью. И так хочется есть.

Немного полежав, подползаю к костру.

Наташа помогает маме резать чурек и расставлять на белой простыне закуски и стаканы. Соня стащила кусочек шашлыка и, облизывая пальцы, с удовольствием кушает. С завистью смотрю на нее.

Рассаживаемся вокруг костра. Дядя Котэ вытаскивает из мешка небольшой бурдючок и разливает вино в стаканы.

Мне тоже наливают маленькую рюмочку.

Когда приходят гости, мы, дети, за столом всегда молчим. А если начинаем вмешиваться в разговор, нас отсылают в детскую. Это очень обидно. Интересно слушать, о чем разговаривают взрослые. По вечерам обычно стараешься сидеть тихо и незаметно, так, чтобы о тебе забыли. И тогда наслушаешься всего.

Вот и теперь я притаилась за чьей-то спиной. Дядя Котэ встаёт и поднимает стакан с вином. Он такой большой, высокий, у него такие черные волосы, которые он отбрасывает ладонью назад.

– За нашу дружбу! – торжественно говорит он, и все, возбужденные, чокаются.

У мамы глаза большие, и лицо такое серьезное.

Как весело и шумно около костра. «За дружбу» – это я понимаю. А за какую борьбу и с кем – это мне непонятно. А за «прекрасное будущее»? Разве сейчас плохая жизнь? Ведь на свете нет счастливей нашей семьи. Разве у кого-нибудь есть такие мама и папа Саша-джан?

– А я помню, – говорит дядя Котэ. – Это песенка из той оперы, которую ты писал, когда Саша-джан ещё сидел в тюрьме.

– Нет, ты путаешь, – перебивает его дядя Серго, – писал ее, когда были в ссылке.

От удивления я даже перестаю есть. Саша-джан – мой отец, в тюрьме? В ссылке?

Как-то по улице проводили арестантов, вокруг них шли солдаты с ружьями. Арестанты двигались с трудом – на ногах звенели цепи. На спинах был белый туз. Когда кто-нибудь из арестантов останавливался, солдаты кричали, подталкивали в спину ружьями.

– Нянька! Кто это? Куда их ведут? – испуганно спросила я.

– Из тюрьмы в ссылку… на каторгу несчастненьких. Кого за кражу, кого за убийство. А кого и безвинно…

Саша-джан! – самый лучший человек на свете. Разве это возможно. Нет, они просто шутят. А мама? За что же их в тюрьму? За что в ссылку?

…Снова лес – потемневший и страшный. Идём и идём. – Ну, конечно, заблудились, – говорит мама. – Давайте сюда компас.

Дядя Котэ с мамой долго смотрят на компас и вместе соображают.

Луиза Мадер медленно перебирает ногами и часто останавливается. Впереди около мамы идут Наташа и Соня. Им, должно быть, страшно, и потому они около мамы.

Топсик и Милка бегут около Луизы Мадер. У них подняты уши, они оглядываются по сторонам. Видно, им тоже страшно.

– Бедные, – говорит Соня. – Им, должно быть, тоже страшно. Возьмем их на руки.

Соня берет Топсика, Наташа Милку и снова догоняют маму.

Из леса раздается пронзительный крик.

– Витя, дорогой, – тихо спрашиваю я, – это разбойники?

– Нет! Не бойся! – говорит он. – Это филин. Скоро придём на место.

Но я не верю – птица не может так кричать.

Обнимаю Луизу Мадер. Так легче. Идём молча.

Из-за верхушек елей показалась огромная голубая луна, осветившая белой линей дорогу и черные тени. – Дошли, наконец-то дошли! – доносится радостный голос.

Показывается высокая стена.

Дядя Котэ долго стучится в железную калитку. С кем-то говорит по-грузински. Калитка отворяется…

Залитый луной дворик, выложен каменными плитами. У каменного забора – тоже белые домики.

У калитки старик с черной шапочкой на голове, с седыми волосами, перевязанными на спине ленточкой, На нём темный длинный халат, на груди на серебряной цепочке большой крест.

Старик низко кланяется, предлагает войти. Показались другие мужчины в длинных темных халатах. Низко кланяются.

Кто это? – испуганно спрашиваю Наташу.

– Монахи, – шепотом отвечает она. – Да ты не бойся. Мы уже пришли в монастырь. Теперь всё будет хорошо.

С трудом стою на ногах. Монахи приносят молоко в кувшинах, сыр и теплые чуреки, притаскивают охапки сен.

– Колбатоно и девочка будут спать в церкви, – почтительно говорит старый монах, кланяясь маме.

Идём вместе за монахом, поднимаемся в большую залу. Высокая, что потолка не видно. Это и есть церковь. В лицо веет прохладой и ладаном.

По стенам разноцветные портреты. В конце зала – расписанная дверь с портретом старика. Около него на цепочке мисочка. В ней тоненький синий огонек.

– Мама, – шепотом спрашиваю я, – это портреты родных старого монаха?

– Молчи, девочка, молчи! Это иконы.

– А зачем горит огонек? Чтобы не страшно?

– Это не огонек. Это лампада, – говорит монах. – Она горит во славу божью.

Монах расстилает на полу толстую кошму, в изголовье кладет седло Луизы Мадер и, низко поклонившись, уходит из церкви.

Ложусь рядом с мамой. Рассматриваю иконы. Больше всего удивила женщина с поразительным лицом. Держит на руках ребенка, с такими, как у Ляльки, ручками и ножками.

– Мама! – тихо спрашиваю я. – В тюрьмах сидят только убивцы и воры?

– Всякие сидят, девочка. И хорошие люди сидят. Вот и наш Саша-джан сидел в тюрьме в Метехском замке целых три года.

– Один? – спрашиваю я.

– Один…

– А за что его?

– Заступался за других.

– А какая это тюрьма?

– Большой каменный дом. В ней маленькие комнаты – три шага в одну сторону, два шага в другую. Как в клетке. Темно. Окошечко у потолка. И никого, никого с ним не было. Дверь запирают на замок, и он не может выйти из комнаты.

– А ты тоже вместе с ним была?

– Нет. Мы познакомились в ссылке.

– А кто его посадил?

– Да спи же! – сердится мама. – Будешь большая – расскажу.

В церкви жарко. На дворе тихо, протяжно поют грузинскую песню.

…Ночью постучали в ворота. Видно было, как по двору забегали монахи. Кто-то требовал, чтобы открыли. Старый монах кого-то убеждал.

– Разбойники, – прибежав, испуганно сказала Соня. Мама сейчас же вскочила и побежала во двор.

Мы с Соней прижались друг к другу.

Крик за калиткой слышится все сильней. Кажется, что под ударами снаружи расколются ворота.

Теперь уже с нами и Наташа.

– Не бойтесь, – деланно спокойно говорит она. – Старый монах не пустит разбойников. Он сказал им, что сейчас монахи будут молиться. А чужим нельзя быть в монастыре.

И сейчас же, откуда-то сверху раздается звон колокола. Напряженно слушаем каждый удар.

– Ушли, – говорит дядя Котэ и, подойдя к старому монаху, низко кланяется и жмет ему руку.

– Грех взял на свою голову, – говорит старый монах и крестится. – Ложь произнес. Надо молитвой замолить грех.

– Бог воздаст тебе – говорит дядя Котэ и снова низко кланяется монаху.

…К вечеру подходим к нашей даче. У последнего поворота увидела знакомую фигуру.

– Папа, Папа! Кричу я.

Он бросился навстречу, вытащил меня из хурджина, прижал к себе.

…Поздно вечером, когда засыпала, он пришел пожелать спокойной ночи. Рассказывала о нашей прогулке, о монастыре, о разбойниках.

– А что такое ссылка? – вспомнила я мучавший меня вопрос. – Что там за люди?

– В ссылке много хороших и разных людей. Там очень трудно. И холодно и голодно вообще тяжело.

– А за что ссылают?

– Расскажу, когда вырастешь.

Когда вернулись с дачи, в первый раз поняла, что такое музыка.

Жил у нас тогда дядя Серго Казанский, который с мамой и отцом был в ссылке. Мама говорила о нём, как о большом музыканте, музыку которого исполняют в концертах, но что сгубил свой талант «зеленым змием».

Интересно, где прячется этот «зеленый змий»? Лазила под тахтами в его поисках.

Однажды с дядей Серго остались дома один на один. На дворе было жарко, двери гостиной, столовой, передней и детской открыты.

Дядя Серго тихо играл на рояле.

Прислушалась. Как странно он играет! Вот капли… одна… другая. Ручей побежал. Слышно, как плещется.

Дядя Серго был виден. Наклонившись над роялем быстро перебирал пальцами. Звуки становилась всё громче.

Сорвавшись с места, на цыпочках стремительно пробежала столовую, гостиную, остановилась у окна. Оглянулась на дядю Серго. Не рассердится ли?

Посмотрел на меня, улыбнулся.

В музыке шумели деревья, отдалённый гром. Я бегала и размахивала руками.

Нет, это были не руки – крылья. Не было сил остановиться!

Вечером дядя Серго сказал отцу.

– Уж очень она у вас впечатлительная. Надо к ней осторожней подходить.

– Нет, – ответил Саша-джан, – её надо закалять. Впереди жизнь. Должна быть стойкой.

Закалять? Как закалять? Это интересно!

…Вечерние кипарисы неподвижные как чёрные свечи вершинами доставали небо. Неподвижны как чёрные свечи. На Давидовой горе загорелась дорожка фуникулера.

На балконе весело. Дядя Котэ подарил маме бурдючок молодого вина.

– Самый лучший сорт маджари, – говорит, прищелкивая пальцами. – Пах! Пах! Танцует!

Отец разливает вино по бутылкам, угощает всех. Маджари пенится. Нас с Лялькой тоже угощают. Лялька залпом выпивает вино из маленького бокальчика и просит ещё.

– Что ты! Генацвале! Разве можно так? Много выпьешь – плясать захочешь. Голове хорошо, а ноги не ходят, – треплет её волосы дядя Котэ.

– Налей в графин, – просит мама, – поставим в столовую – пусть, кто хочет, понемногу пьёт.

Вино в графине под горящим электричеством кажется ещё прекрасней. Бродим с Лялькой вокруг стола. Не можем наглядеться. Вино: то розовое, то желтое, то светло-зеленое.

– Чай пить! – кричит нянька. – Самовар готов.

…Как хорошо! В саду пахнет свежеполитой землёй. В темных кустах сверкают белые головки ночных красавиц. Беседка осыпана красными розами. Лампа отбрасывает на стены беседки замысловатые тени. На клеёнке – горшки с мацони, головка кобийского сыра, блюдо с кресс-салатом и тархуном, корзина с гроздьями черного и белого винограда. Лялька садится рядом со мной, крепко держит за руку. Ей и интересно и страшно.

Дядя Котэ разливает в стакан вино, поглаживает черные усы. Поднимается. Просит слово для тоста.

– Пусть наша дружба будет всегда такой прекрасной, как наши горы! Каждый из нас таким твердым, как наши скалы! Жизнь, бурлящей как горные реки, сметающие лишнее с земли.

Все вскакиваем с мест, чокаются.

– Ты, дорогой Котэ, настоящий философ! Молодость твоя нескончаема! Запевает любимую песню:

Лицо отца становится строгим и даже далёким.

Люблю слушать, как поёт грустное. «Соловьем залетным юность пролетела. – Вот и вспомнили… заключает дядя Серго.

– Расскажи, о своей поездке, – обращается дядя Котэ к отцу. Ты ведь объехал весь Борчалинский уезд.

Отец пишет исследовательскую книгу Борчалинского уезда, поясняет мама. Месяцами пропадает там. Я так люблю, когда читают вслух из его записок.

– Это не сказки, дочка, это жизнь. Вынимает портсигар, открывает его. А ну-ка, сбегай в кабинет, там у меня на столе коробка с папиросами. Принеси её.

– Сейчас, – вскакивает первой Соня.

– Нет, подожди, – говорит он и кладет руку мне на плечо. – Лучше ты принеси.

Мне страшно идти одной в дом, но стыдно признаться. Смотрю с сомнением. Он как бы не замечает моего взгляда.

– Иди! Иди! – настаивает. – Ты ведь не боишься?

– Ну, конечно нет, – решительно бегу к калитке, выходящей на двор. Теперь уже меня не видно из беседки, и я сразу останавливаюсь. К горлу подкатывается ком и мешает дышать. В доме темно. От него тянет таким холодом.

– Иди! Иди! – доносится издали голос отца.

Подбегаю к лестнице балкона, оглядываюсь.

Впереди – сплошная тьма. Но назад вернуться уже не могу.

На цыпочках поднимаюсь по лестнице на балкон. Вместо окон тёмные провалы. Зашуршало на кухне. От страха присела на корточки. Вслушиваюсь. Подошла к двери столовой.

Скрипнула половица. Почему, когда все дома – половицы не трещат, по углам никто не прячется?!

«Ты у меня храбрая», – вспоминаю слова отца. Бросаюсь в темноту.

Самое страшное в кабинете. Там совсем темно.

Подбегаю к письменному столу, пальцами нащупываю коробку с папиросами… Отдышалась.

Подхожу к беседке. Отец смотрит на меня и улыбается.

– Спасибо, дочка! – говорит он и сажает рядом с собой.

– Закалка номер один? – смеется дядя Серго и чокается с отцом.

– Спать! Спать! – кричит нянька и тащит Ляльку домой.

Она упирается, плачет. Прижимаюсь просительно к отцу. Он позволяет посидеть ещё немного.

Часто не понимаю, о чём говорят взрослые.

Витя в первый раз долго, почти как взрослый возбужденно говорил.

Как он неожиданно вырос. Голос как у взрослого мужчины. Хотя у него ещё нет бороды и усов. Каждое утро бреется, не скрываясь курит папиросы.

– Да не только в России неспокойно, – говорит мама. Даже у нас. Я говорю о Баку, Батуми. А что в деревнях?

У меня слипаются глаза. Засыпаю, и просыпаюсь. И только чувствую во сне, как он берёт меня на руки.

Лялька поднимает голову от подушки. Лицо у нее красное, глаза маленькие. Она покачивает головой и вдруг тоненьким жалобным голоском, растягивая слова, запевает песню, которую недавно слышали в деревне:

С ужасом смотрю на неё Уж не сошла с ума!

– Лялька! Лялька! Что с тобой? – испуганно кричу, хватаю за руки.

Она вырывается и продолжает.

Мама испуганно вбегает в комнату и наклоняется над Лялькой.

– Господи! Боже мой! Нянька, да как же ты не досмотрела? В открытую дверь в столовую мне виден стол, графин и недопитый стакан с вином.

Мама хватает Ляльку и мчится на балкон.

– Нашатырного спирта! Скорей! – кричит она.

– Не надо волноваться, Катя-джан, – уговаривает маму дядя Котэ. – Девочка немного выпила – все пройдёт. Вино кровь зажигает.

На балконе становится тише. Лялька успокаивается. Решаю: «Буду каждый день пить вино, чтобы кровь зажглась».

Плохо спала. Во сне вспыхивали пожары…

Лето в Манглисе.

За два дня до переезда на дачу началась суматоха. В комнаты вносились ящики, чемоданы, корзины. В них укладывали посуду, продукты, платья и белье. Весь пол завален стружками и бумагой.

Соня всё время с книгой на чердаке, чтобы не возиться с укладкой вещей. Наташа помогает маме. Лялька и я бегаем по комнатам. Милка и Топсик вместе с нами.

– Идите в сад, – ворчит нянька!

Но уйти нельзя. Вдруг не увидишь самое интересное?

Господи! Как долго тянутся дни. Когда же приедут «Они»?

«Они» – это подводы, которые повезут на дачу.

На второй день к вечеру дворник Василий открывает металлические ворота.

Затаив дыхание, свешиваемся с Лялькой с балкона.

– Боже! Какие красивые лошадки! – восторженно восклицает Лялька.

Колеса громыхают по булыжникам двора, пахнет сеном, наваленным на подводах. У лошадей длинные гривы, кожа лоснится от пота, они так же, как Луиза Мадер, поводят ушами.

Бедная Луиза Мадер! Как она сейчас скучает одна. Мама сказала, что у нее плохое здоровье и потому оставили на прошлой даче… Там она будет поправляться.

– Спать! Спать! – кричит нянька!

Спать невозможно. Надо всё посмотреть: и как будут распрягать лошадей, и как дадут им сена, напоят водой.

Но спорить с нянькой сейчас нельзя. Залпом выпиваем молоко, и даже Лялька, которая не выносит пенок, не морщась, мгновенно опустошает стакан.

В комнате необычно. Кровати вынесены на балкон. На полу расстелено сено. Кувыркаемся на нём. Хорошо, что у нас не платьица, а штанишки, как у мальчиков. Так удобнее кувыркаться…

Укрывшись простынями, прислушиваемся к звукам доносящимся со двора.

Как душисто пахнет сено! В доме становится тихо.

Заливаются сверчки и цикады. В открытое окно вливается аромат мелиацедры, запах конского навоза.

…Среди ночи доносится тихое хрупанье лошадей, жуют сено, бьют копытами о камни…

Просыпаемся рано утром. В подводы уже уложены вещи.

Лялька степенно говорит:

– Ну вот, нас и не забыли…

…Звонко, на разные голоса, звонят колокольца. Город спит, убегают назад дома. Впереди простор, зеленые поля, запахи цветов.

Едем на подводе, свесив ноги. Ветер бьет в лицо. Перед глазами горы, подъемы, спуски, переклик птиц. Над головой лёгкое облачко. Хорошо бы полететь на нём.

Когда въезжаем на гору, оглядываюсь. Далеко, далеко в дымке Тифлис. А из-за горы выходит солнце. Машу ему рукой, чувствую себя счастливой. Впереди новая жизнь.

К вечеру приезжаем в Манглис. Село большое, с ровными широкими улицами, поросшими травой. Сколько здесь одуванчиков и ромашек! По улице идет стадо, позвякивая колокольчиками. Пахнет пылью и молоком.

А белый дом из досок! Солнце заглядывает в окна. Напротив дома каменная ограда. За ней, в зелени деревьев – белая церковь с колокольней.

Вбегаем по лестнице на балкон, затем в комнаты. Весь пол усеян свежей травой. В углах у стен – зеленые деревца.

– Зачем это? – удивленно останавливается Лялька.

– Завтра великий праздник. Троица, – торжественно говорит нянька.

– Что такое троица? – спрашиваю.

– Бог – отец, бог – сын, бог – дух святой, – поясняет нянька. Широко крестится.

– Рождение? – спрашивает Лялька. – И сразу всех? И отца и сына и духа? Почему сразу трёх?

– Не трёх, – укоризненно говорит нянька. – Все во едином духе. Вот безбожница! Надо понимать!

– Так не бывает, – уверенно говорю я.

– Бывает. Бывает, – подпрыгивая на одной ножке, кричит Лялька. – Вот, как у кукол. Одну вставляют в другую. Можно и четыре, можно и пять.

– Тьфу ты! Прости, господи! Тебя за такие речи Бог накажет.

Нянька что-то бормочет про себя, сердито выходит из комнаты.

– Ну вот, – говорит Лялька. – Пошли гулять.

Любим носиться по полям, играть в разбойников и индейцев, драться с мальчишками, лазать по деревьям. Если кто-нибудь из ребят обижает Ляльку, налетаю на обидчика, как тигрица.

У нас всегда ссадины на коленках, царапины, синяки на лице.

– Растут, как мальчишки, – укоризненно говорит нянька. – Никакого женского естества. Где это видано – девочек в штанишках водят.

Штанишки – наша гордость. В них так удобно. Похожи на мальчишек.

Первые дни на даче: осматриваем местность.

За селом на скате поля, засеянные пшеницей. Дальше – обрывистые скалы, окруженные лесом. В лесу много диких яблонь и груш, У опушки высокие, ветвистые, могучие кедровые деревья.

Если спуститься ниже, в скале видна пещера. В неё можно влезть согнувшись, переставляя ноги с одного выступа на другой. Это Мотькина хатка. Кто такая Мотька – не знаю, но меня очень интересует пещера.

Ниже скалы узкая каменистая тропа к реке Алгетке. К ней надо спускаться, перепрыгивая с камня на камень.

Бурная Алгетка громко шумит. Вода с брызгами и пеной рвется по каменистому дну, обходит огромные валуны, спадая водопадами, несётся вниз: прозрачная и холодная.

Купаться в реке не позволяют. Стоим, не отрывая глаз от быстрого течения.

Вот полянка, на которой краснеет земляника. Земляники так много, что по полянке лучше не ходить. Дикие яблоки – такие кислые, что на глазах выступают слезы.

Вокруг лиловые колокольчики, ромашки. Можно упасть на них, прильнув лицом. Тогда слышно, как в траве жужжат и звенят букашки.

Около ёлки пенёк. Если посмотреть на него сбоку, это уже не пенёк: старый-престарый старый дед.

Сидит согнувшись, сложив на груди руки, смотрит вниз. На лице длинный тонкий мох, ветер раскачивает бороденку. Пушистый папоротник пахнет клопами. Но это не страшно, если немного. А божии коровки? Маленькие, красные, с темными точечками на спинках: перелетают с цветка на цветок – кроткие и нежные…

Господи! Да мало ли что можно увидеть!

Несколько дней казалось: мы в сказке. Потом стало скучно.

Но однажды, когда вышли утром за калитку палисадника, около соседней дачи показался мальчик.

Он презрительно посмотрел на нас, опустив концы губ, и небрежно уселся на скамейку.

Прямые, белесые волосы дыбом стояли надо лбом. У него тонкое лицо, усыпанное веснушками, носик «звездочет», как говорила Соня.

На нём трусики, курточка, и сквозь распахнутый ворот видны красные полосы, наведённые краской. Сбоку с пояса свисает в кожаных ножнах деревянный нож.

Мальчик сидит строго, подтянуто, опустив уголки губ, делая вид, что не замечает нас. Мы для него не существуем. Но когда он вынул из кармана самодельную деревянную трубку – мы обомлели.

Посидев немного, мальчик ушёл в дом.

– Вот это настоящий мальчик, – сказала Лялька.

На другой день мы познакомились. Его звали Андрейка. Он приехал на месяц из Москвы к тётке, которая сняла дачу рядом с нами. Он был старше меня на целый год и уже читал Майн-Рида, Жюль Верна и ещё многих. Слушали его, раскрыв рот.

– Давайте вместе играть? – неожиданно предложила Лялька. Перекладывая трубку из одного уголка губ в другой, Андрейка презрительно посмотрел на Ляльку и, растягивая слова, сказал:

– Трудно играть с женским полом.

– Почему с полом? – обиделась Лялька.

– Мы не женский пол, – вставила я, вспомнив о любимой книге «Маугли», которую читала нам мама. – Мы человеческие детёныши.

– Ну, тогда другое дело, – сразу согласился Андрейка, но играть с нами не стал.

Посидев немного на скамейке, вздохнул и сказал басом:

– Человек очень одинок на свете. Каждый сам создает свою судьбу.

Затем, не глядя на нас, ушел.

Какой умный, – сказала Лялька, вздохнув.

А я ничего не поняла из слов Андрейки.

Через несколько дней начали играть вместе. Андрейка сделал стрелы и два лука, затем из картона вырезал щит. Я стащила у Сони краски, и мы раскрасили его.

Рано утром кто-то осторожно постучался к нам в окно. Это был Андрейка. Захватив лук и стрелы, побежали в лес.

Из длинного лапчатого папоротника Андрейка сделал всем головные уборы. Папоротник щекотал шею, лез на глаза, но мы терпеливо сносили.

Затем Андрейка измазал нам лица разноцветными красками, гордо вытянулся и, немного помолчав, поднял кверху руку.

– О, бледнолицые братья мои! Клянемся своей жизнью, каждой каплей крови, что будем биться с врагами и дикими зверями, до последнего вздоха. Бросим родных, оставим дом, посвятим себя борьбе с врагами.

– А как же мама одна останется? – со слезами в голосе спросила Лялька.

Я растерянно подняла руку. Мне тоже было непонятно, зачем надо было оставлять дом и своих близких.

– Ты ещё молода, – строго сказал Андрейка, – тебе не понять. Но так нужно. А если…

Лялька нерешительно подняла руку.

Андрейка попрыгал несколько раз на одном месте, быстро закружившись крикнул:

– Каррамбо!

Лялька засмеялась, я сердито посмотрела на неё.

– Теперь мы индейцы, – торжественно сказал Андрейка. – Я вождь. Ты – военачальник, – показал он пальцем на меня. – Сейчас начнётся охота на диких зверей. Затем нападем на соседнее племя, убьем всех мужчин, снимем с них скальпы, женщин заберем в плен.

– А я кто буду? – сердитым голосом спросила Лялька.

– Ты? – задумался Андрейка. – Ты?.. Ты будешь слоном.

– Не хочу слоном. У него длинный нос.

– Ну, тогда собакой, – неожиданно предложил Андрейка.

– Собакой не хочу, – со слезами в голосе сказала Лялька.

– Не хочешь? – изумился Андрейка. – Да ведь собака – самое главное. Ты будешь бежать впереди и лаять, когда увидишь зверя. Начнем стрелять из лука. Собака приносит стрелы обратно.

– Ну, хорошо, – согласилась Лялька.

Лая тоненьким голосом, побежала по траве. Мы выпустили стрелы и с громким криком бросились вслед за ней.

Она выбилась из сил. Лицо стало красным, по щекам, смешиваясь с краской, текли струйки пота.

– Больше не хочу быть собакой, – заплакала она.

– Ну, не хочешь – не надо, – успокаивала я её и стала вытирать платком Лялькино лицо. Платок сразу измазался в краске. Нагорит мне от няньки!

– Ну, хорошо, – согласился Андрейка. – Будем играть в другую игру. Теперь я капитан, ты будешь юнгой Гарри, а Лялька обезьянкой.

– Очень нужно быть обезьянкой, – обиделась Лялька.

– Глупая! Да ведь каждый человек вышел из обезьяны, – старался уговорить ее Андрейка. – Ты будешь первородной женщиной.

– Не хочу быть первородной, – громко заплакала Лялька.

Я обняла её.

– Не плачь, не будешь ни собакой, ни первородной. Никем не будешь, – утешала я.

Усталые, измученные, присели на ствол поваленного дерева. Солнце уже спускалось за верхушки леса. Стало прохладнее.

– Как хорошо, – сказала я, – даже домой не хочется.

На поляне, заросшей травой, паслись две коровы. Около одной из них стоял рыжий худой телёнок. Коровы жевали, мотали головами, отмахивались хвостами от шмелей.

– Что будем делать? – с грустью сказала Лялька. – Скучно. И кушать хочется. Нам достанется, что опоздали к обеду.

– Подожди! – вдруг приподнялся Андрейка. – Эврика! – крикнул он. – Всё на своем месте! Теперь мы в прерии! Будем скакать на мустангах, как «человек без головы»! За мной!

Он отломил от куста ветку и, крича, бросился к корове. Она повернула голову, удивленно посмотрела на него и снова замахала хвостом. Со всего размаха Андрейка вскочил на спину корове, одной рукой схватился за длинный извилистый рог и начал хлестать её прутиком.

Корова подпрыгнула и побежала рысцой.

С завистью смотрела на Андрейку.

Вторая корова, маленькая и невидная, стояла около большого камня. Я с трудом взобралась на камень, влезла на спину и тоже махнула прутом…

Корова топталась на одном месте, пытаясь сбросить меня.

– Цоб-цобе! Цоб-цобе! – без конца повторяла я.

Так обычно кричали погонщики на быков, запряженных в арбу, когда проезжали по дороге на Алгетку.

Впереди уже вскачь носился Андрейка.

– Не идёт! – с отчаянием кричала я. – Не идёт, Андрейка, помоги.

– А ты её колоском в ухе. Колоском, – прокричал он.

Лялька стояла около теленка и, хватая его за уши, подпрыгивала, стараясь взобраться на его спину.

– Колосок! Сорви мне колосок! – умоляла я её.

Она нагнулась, сорвала несколько колосков и протянула мне.

Я торопливо сунула их в ухо коровы. Та резко дернулась, бросилась в одну сторону, потом в другую и, взбрыкнув ногами, помчалась по поляне. Я уцепилась руками за рога и, прильнув телом к коровьей спине, крепко закрыла глаза, чувствуя, что пришел конец.

Сзади донёсся отчаянный крик Ляльки.

– А я? А как же я? А меня?

Но остановить корову было уже нельзя. Она мчалась за Андрейкиной и, мотая головой, громко мычала…

Я уже не хотела ни прерий, ни мустангов. И только, пролетая мимо Ляльки, видела, как она со тянула теленка за уши и, плача, что-то сердито кричала.

Я мечтала только о том, чтобы корова остановилась. Но она не хотела.

– Ах вы, охальники! – донесся из леса сердитый голос. – Машка! Зорька!

Это была хозяйка нашей дачи. Коровы были её.

Машка резко остановились. Я перелетела через её голову и коленкой больно ударилась о землю.

– Ах вы, безобразники! Ах вы, ироды, – бежала к нам хозяйка, размахивая руками. – Вот ужо я матери все доложу. И кто это вас выучил над животными издеваться?

Я вскочила с земли, схватила Ляльку за руку и бросилась к Андрейке, который уже спрыгнул со своей коровы.

– Ну, теперь аллюр три креста – так говорят с разведчиками, когда дают срочное задание, – задыхаясь, крикнул Андрей-ка и схватил Ляльку за другую руку. – Теперь бежим!

С трепетом приближались к дому. Что теперь будет?

Мама стояла на балконе.

– Что это? – с изумлением спросила она. – Где вы так вымазались?

Наташа бросилась к нам и долго старательно отмывала краску.

…Пришла хозяйка дачи и стала сердито жаловаться маме.

– Не дали сегодня коровы молока. И где это видано, чтобы девочки позволяли себе такое. Не девочки, а башибузуки.

Мама заплатила ей за молоко и, когда хозяйка ушла, долго молча, укоризненно смотрела на нас.

– Вы сегодня заставили меня краснеть. Как вы смели так измываться над беззащитными животными? Какая жестокость! Стыдно, что у меня такие дочери.

Молчали, опустив головы.

Мама наказала нас – не позволила два дня отходить далеко от дома и играть с Андрейкой.

…Через несколько дней, сговорившись с Андрейкой, пошли купаться в Алгетке.

– А если мама узнает? – нерешительно сказала Лялька.

– Подумаешь, раз окунемся и только. А ты об этом не болтай, – строго сказала я Ляльке.

По дороге набрали диких зеленых яблок. С удовольствием ели, пока на зубах не появилась оскомина.

В Алгетке уже купались ребятишки. Слева, у большого валуна – мальчишки. У водопада, образующего небольшой затон, – девчонки.

– Купайтесь у самого берега, а то дальше глубоко, – крикнул нам вдогонку Андрейка. – Смотрите, затянет.

В Алгетке деревенские девочки брызгались и громко визжали. Недалеко звенели топорами: рубили лес.

Я опустила в воду ноги. Какая холодная!

В середине затона вода была тихая, спокойная – по ней разбегались чуть заметные круги.

Глупости! Совсем не страшно – вода как вода!

Больше всех визжала и брызгалась худенькая Дашка, с белокурой косичкой. Это её тонкий голосок всегда слышался в хоре.

– А вот пойду дальше. Мне все нипочём, – смеясь, кричала она.

– Дашка! Не смей! Утопнешь!

Дашка медленно шла к середине затона. Вот вода уже ей до живота, вот до груди. Дашка все время оборачивалась к девчонкам.

– Дашка! Дашка! – испуганно закричали ей с берега.

Она сделала еще один шаг и вдруг исчезла под водой. На поверхности затона побежали маленькие пузырьки.

Над водой показалась маленькая белая головка, испуганные глаза и широко открытый рот. Показались и снова скрылись под водой.

– Утопла! Утопла! – закричали на берегу.

И снова на мгновенье появилась белая головка и снова скрылась.

Лялька громко закричала. Я заметалась по берегу.

У берега было неглубоко. Быстро вышла на середину затона. Вода плескалась у колен, потом дошла до груди. Впереди все глубже и глубже. Как спасти – я не умела плавать.

Резко шагнула вперед, и вдруг под ногами пропало дно. Меня понесло, завертело, закружило. Вода хлынула в рот, нос, в уши. Нечем было дышать. Перед глазами встала мутная стена. На мгновенье увидела берег, зеленые горы. Снова вода сомкнулась над головой. Я барахталась, старалась вырваться из воды, но уже не было сил. Охватил ужас.

И снова перед глазами берег… Мутная стена воды.

Неожиданно рука нащупала что-то твердое. Голова. Маленькая косенка… Я схватилась за нее и потянула к себе… Но девочка с силой потащила меня за собой, я старалась вырваться из её рук…

Ещё раз увидела берег и синее, синее небо и Андрейку, который с длинной палкой приближался ко мне.

Потянулась к нему, схватилась за палку. Затем стало темно…

Очнулась от крика. По обоим берегам затона бегали мужчины с шестами.

– Ты не умерла? – испуганно спросила Лялька и схватила меня за руку. – А Дашка утопла, – тихо сказала она.

Дашка утопла? Значит, я не смогла спасти? Я дрожала от испуга и холода.

– Не стучи зубами, – попросила Лялька. – Мне страшно. И губы у тебя синие.

С трудом встала.

Недалеко на камне сидел Андрейка. Лицо у него было бледное – он осторожно ощупывал свою ногу.

– Ты, как настоящий мужчина, – медленно сказал Андрей-ка и улыбнулся. – Другая девчонка подняла бы крик, а ты сама полезла в воду. Это надо отметить.

Я вспыхнула от неожиданной похвалы.

– Каждый бы сделал так, – небрежно сказала я. – Пошли домой, а то нас хватятся.

Андрейка встал и, громко охнув, снова сел на камень.

– Нога, – сморщился он, – или вывих или растяжение. Ударился о камень, когда тащил тебя. Теперь мне не дойти домой.

Меня охватывает раскаяние. Все это из-за меня. Сразу вспоминаю, что я военачальник, и громким голосом приказываю сидящим на берегу девчонкам, чтобы они помогли отнести Андрейку домой.

Складываем «стульчиком» руки. Прыгая на одной ноге и морщась, Андрейка усаживается на приготовленные носилки, и мы, кряхтя, несём его домой.

В доме суматоха. Мама с Наташей ушли искать нас.

Увидев Ляльку, нянька всплескивает руками и крепко прижимает её к себе. Испуганная Лялька громко плачет, и вдруг у неё начинается рвота. Нянька поспешно раздевает Ляльку и укладывает в кровать. Я тоже стараюсь помочь, но нянька прогоняет меня.

– Уходи на двор! – сердито говорит она. – Ты сама чуть не потопла, и сестру не доглядела. Так её одной зеленью и рвет. Объелась яблоками незрелыми. Вот мы за это и выгоним тебя из дома. Нам такие фулиганы не нужны.

– А Андрейка говорит, что я, как мужчина, – с обидой говорю я, но нянька выпроваживает меня из комнаты.

Обиженная выхожу на двор. Выгонят из дома, как Моть-ку? За что же ее выгнали? Мне хочется плакать, но вспоминаю, что я «мужчина», и сдерживаюсь.

У сарая на чурбаке сидит дед. Волосы у него совсем белые, вымазанные маслом, и кажется, что они прилипли к его голове, которая все время трясется. Лицо в глубоких морщинках, на подбородке тоненькая бороденка. Он с утра до ночи мастерит и поёт «божественное», как говорит нянька.

Я присаживаюсь около него и спрашиваю, что он делает.

– Лыко, внученька, лыко, – говорит он и смотрит на меня маленькими выцветшими глазами. – Вот придет зима, а у меня лапотки готовы, и ноженьки мои старые не будут мерзнуть.

– Да в лапотках неудобно, ты сапоги купи, – советую деду.

– Сапоги кусаются, – качает головой дед. – На сапоги денег целый воз надобно. Бедному человеку на белом свете терпеть надо, а богатому все можно.

Сижу и думаю, почему на свете есть бедные и богатые? Почему одним терпеть надо, а другим все можно?

– А почему бедным не можно?

– Прогневали господа бога своей гордыней. Вот он и послал испытание. Зато на том свете ублаготворит благостью. И будут там блаженства райские. Господь терпел и нам велел.

– А Мотька терпела?

– Какая Мотька? – удивляется дед.

– А та, что в пещере жила. Вот, где Мотькина хатка.

– А-а, Мотька! – вспоминая, говорит дед. – Давно это, я еще мальчонкой был, жила у нас в деревне девчонка Мотька; била её мачеха, с утра и до ночи работать заставляла. А потом не пожалела сироту – выгнала из дома. Вот и пошла Мотька ночью. А тут гроза, молния сверкает, гром гремит, а она в ночи одна, бездомная. И вдруг ей божественное провидение и голос говорит: «Иди, отроковица, на самую высокую скалу. Не бойся, взбирайся, камни под тобой ступеньками ложиться будут. А как дойдешь до середины горы – разверзнется её нутро, увидишь пещеру. Это и будет твоей хаткой». Как сказал, так и смолк. Перекрестилась Мотька и пошла. Так и случилось.

– Да как же она там жила? Кто её кормил?

– Птицы божии прилетали, корму ей в клюве приносили. Роса божья её умывала, медведь мед притаскивал, белочка орешки.

– Одной-то страшно?

– Зачем одной? С богом была. Богу молилась. А потом он её к себе отозвал. Ангелы её душеньку на крыльях унесли.

Дед помолчал, перекрестился.

– За упокой души ее ангельской.

Я хотела расспросить деда про душу ангельскую, но с балкона донёсся голос мамы. Она звала меня.

– Гадкая, непослушная девчонка. Растешь, как настоящий разбойник. Опять объелись зелеными яблоками. У Ляльки понос и рвота. Андрейка тоже заболел. Завтра увозят в больницу. Сейчас же иди в угол, а то в город отправлю.

Я вошла в комнату, стала лицом в угол и присела на корточки. Слезы катились по щекам.

Пусть никто не увидит моих слез. Пусть не знают, как мне тяжело. Ведь я чувствовала себя героиней, думала, что меня похвалят. А меня только ругают. А может быть, я не родная дочка маме и Саше-джану? Может быть, меня подобрали где-нибудь в капусте, может быть, подбросили цыгане? Вот теперь меня выгонят из дома, как Мотьку, и я в грозу и холод пойду в пещеру. Птицы будут носить мне в пещеру пищу, медведь и белочка мед и орешки, роса станет омывать мое лицо. И буду я одна, будет выть ветер и сверкать молния.

Так в слезах я и заснула.

И уже сквозь сон слышала, как Наташа рассказывала маме о том, как я бросилась в воду, чтобы спасти Дашку, и сама чуть не утонула.

– Она же маленькая. Не надо на неё сердиться.

А потом почувствовала, как мама взяла меня на руки и стала раздевать.

– Умница ты у меня. Настоящий человечек. Вот я расскажу Саше-джану, какая ты у нас храбрая.

Я прижалась к маминой груди и стала жадно целовать её теплые, милые руки.

Нет, не хочу в Мотькину хатку, не хочу божьей благодати, не хочу даже мёда и орешков. Дома так хорошо!

…Утром Андрейку увозили в город. Я побежала к его дому. У калитки стояла повозка, запряженная двумя лошадьми.

Андрейка лежал на сене, лицо у него было красное. Увидев меня, он с трудом улыбнулся и протянул руку.

Какая горячая была у него рука.

– Прощай, о бледнолицый брат мой! – тихо сказал он. – Что же делать. Каждый сам создает себе судьбу.

Мне хотелось сказать Андрейке что-то ласковое, но из калитки вышла его тетя и, сердито посмотрев на меня, уселась в повозку рядом с Андрейкой.

Лошади тронулись, за повозкой поднялась пыль, а я долго стояла и махала вслед рукой…

«Трудно жить на свете. Да ещё, когда я родилась такой “фулиганкой”»!..

Лялька всё ещё лежала в постели, мама с няней пили чай на балконе, Наташа и Соня ушли купаться.

– Вот и утопла девонька, – сказала нянька. – Сегодня хоронить будут…

Только сейчас до меня дошло всё, что случилось.

Дашка утопла? Значит, умерла?

– Ну, а теперь как? – с испугом спросила я.

– Теперь в могилку положат. Сырой землицей зароют, поверх камень тяжелый положат. Три дня душа андельская вокруг неё летать будет.

Я никогда еще не видела мертвых людей. Никогда не была и на похоронах. Зароют в землю! Как это страшно. И камень тяжелый! И выйти из могилы нельзя!..

Целый день одна бродила около дома.

После обеда все куда-то разошлись, мама легла отдыхать.

Топсик и Милка, свернувшись в клубочки, мирно похрапывали, и стало ещё грустнее.

Пошла к Ляльке. Она всё ещё лежала на в кровати.

Около кровати, на скамейке сидела нянька и вязала чулок. Её клонило ко сну, она покачивалась и монотонным голосом рассказывала. Иногда замолкала, голова её свисала, и она начинала похрапывать.

– Ну, нянечка, ну дальше, – слабым голосом просила Лялька. Нянька снова поднимала голову, и в ее пальцах быстро мелькали спицы.

– Садись! Послушай! – сказала она мне. – Может, ума наберешься.

Я уселась около Лялькиной кровати на полу и стала слушать.

– И вот, – заговорила нянька, – пошла Лялька в лес со старшей сестрёнкой. А солнце пече-е-ет. Мочи нет. Лялька и говорит: «Покушаю я зеленых яблочек с дерева, горло все пересохло». А сестрица в ответ: «Не ешь яблочков – теленочком станешь». Пошли дальше, а Лялька снова гундосит: «Покушаю я немного зеленых яблочков». А старшая – нет, чтобы остановить младшую, на слова её и внимания не обратила… Лялька поела яблочков и стала барашком, да и в лес побежала. Вот они и заблудились обе в лесу и попали в дом к колдунье злой-презлой.

Лялька приподнялась с подушки и молча слушала. Я уже много раз слышала эту сказку про сестрицу Алёнушку и братца Иванушку о том, как колдунья заперла их в сарай и стала разжигать печку, чтобы сварить в котле Иванушку. Но нянька рассказывала по-иному и мне тоже стало немного страшно.

«Костры горят горючие,

Котлы кипят кипучие» —

протяжным, глухим голосом тянет нянька.

Лицо у няньки страшное, волосы выбились из-под косынки.

«Ножи точат булатные, —

растягивая слова, басом, еще громче говорит нянька. —

Хотят меня зарезати».

Лялька уже спустила ноги с кровати, глаза у нее большие и испуганные.

– Вот так с неслухами и поступают, – заканчивает нянька.

– А ты не пугай Ляльку, – кричу я, и вдруг со стороны церкви доносится медленный колокольный звон.

– Дашку упокойницу хоронят, – тихо говорит нянька. Со всех ног я побежала к церкви.

Медленно и печально по всей деревне разносился грустный колокольный звон, и от каждого удара у меня сжималось сердце.

К ограде уже медленно подходили люди. Несколько человек несут маленький гроб с крышкой, на которой лежит венок с полевыми цветами.

А за гробом идет Дашкина мама. Она маленькая и худенькая. Растрепанные волосы закрывают лицо и, подняв кверху руки, она громко протяжно выкрикивает:

– И на кого ты бросила нас, сиротинушек?.. Где твои глазаньки ясные? Где твои рученьки теплые, куда пропал голосок твой звонкий! Подломились твои ноженьки спорые… Опустились твои рученьки белые… Помутнели твои ясные оченьки… Как же мы теперь будем жить без тебя?

Мне до слез жалко Дашкину мать. Народу так много, что ничего не видно. Бегу за ограду к церковным воротам. Надо найти такое место, с которого все видно.

В церкви полумрак. Прохладно. У икон горят свечки, точно подмигивают. То вспыхивают, то становятся тусклыми темные иконы. Сверху, как капельки дождя, доносится печальный звон колокола: то тоненький, то звонкий, то густой и тревожный.

Я хочу убежать из церкви, но в нее уже входят и вносят гроб. Издали я вижу, как с гроба снимают крышку, и опять страшным голосом кричит мать.

Священник в блестящем халате ходит вокруг гроба, махает коробочкой, привязанной на тонкой цепочке. Из коробочки поднимается тающий в воздухе дымок. Я привстаю на цыпочках, чтобы увидеть в нем Дашкину душу, но её нигде нет. Куда же девалась Дашкина душа?

Священник что-то говорит, но я не разбираю ни одного слова. Потом протяжно запел хор.

Люди крестятся, становятся на колени, прикладываются лбом к полу. Я тоже неумело крещусь, тоже становлюсь на колени. Прикладываться лбом к полу – неприятно, он холодный.

Теперь около гроба мало народа – пробираюсь к Дашке.

Дашка в белом платье, лежит неподвижно, скрестив на груди белые руки с синими ногтями. Лицо и губы у неё тоже синие и опухшие.

Странно, что она молчит. Вспоминаю Алгетку, веселое лицо Дашки, блестящие на солнце зубы и ее звонкий голос…

И вдруг я вижу Дашкины глаза. Они чуть приоткрыты, и мне кажется, что она пристально смотрит на меня, точно спрашивая: «Почему ты не спасла меня? Почему я утопла, а ты жива? Вот я тебя сейчас с собой возьму!»

Я сорвалась с места и бросилась домой. Страшно оглянуться. Кажется, что Дашка бежит за мной, протягивает руки и хочет утащить к себе в гроб.

Подбегаю к маме и, прижавшись к ней всем телом, громко кричу:

– Не хочу умирать! Не хочу!

…В эту ночь долго не могла заснуть. В окно вливается яркий свет луны, тени на стенах такие темные, что не могу разглядеть, что висит в углу.

Со стороны Алгетки доносится тонкий заунывный вой волков, и, как дети, плачут шакалы.

Мне страшно. Иногда шевелится простыня, которой накрыта наша одежда, мне кажется, что это Дашка встала из гроба в белом платье.

Не могу ничего понять. Почему такой добрый и милостивый бог, как говорит нянька, не спас Дашку и позволил злой мачехе выгнать Мотьку из дома? Значит, он уже не такой добрый? Чего же на него надеяться? А может быть, его и нет, как говорит мама?

«Каждый человек должен сам создать свою судьбу», – вспоминаю слова Андрейки.

Да, я теперь не буду думать о Дашке. Буду думать о своей судьбе.

Но не знаю, как создавать судьбу самой.

Конечно, меня посадят в тюрьму и пошлют, как маму и Сашу-джана, в ссылку. Но ведь нельзя же всю жизнь находиться в тюрьме и ссылке. Надо делать ещё что-нибудь.

А может быть, стать писательницей?

Зимой написала печатными буквами маленький рассказ о высоком дубе, который стоял в поле. На нем были молодые листья и желуди. Его грело солнышко и омывали дожди. У него была такая хорошая жизнь.

Началась гроза, завыл сильный ветер. Молния сверкала, гремел гром, а дуб одиноко стоял в поле. И вдруг молния ударила в дуб.

И вот кончилась гроза. Вся природа радовалась. Теперь уже на поле лежал расщепленный молнией дуб, и ветер чуть шевелил его листья. Дуб умирал.

Я несколько раз с восторгом прочла свое сочинение и побежала к маме. Как у меня билось сердце, когда она читала мое первое сочинение!

– Неужели ты сама написала? – удивилась мама. – Молодец! Может быть, когда-нибудь будешь писательницей?

В полном восторге бросилась в сад и, размахивая тетрадкой, стала громко читать.

А может быть, стать писательницей? Но о чем писать? Нельзя же всю жизнь только о дубе? А о другом ничего не знаю.

Нет, быть писательницей – это не моя судьба.

Стать артисткой? Петь и плясать, как цыганка Эсмеральда, которую я видела в театре. Сколько раз пела и плясала перед Лялькой…

Нет, артистка не моя судьба.

Я мучилась и не могла уснуть. Как самой создавать свою судьбу? Какой счастливый Андрейка! Он знает, как создавать судьбу, но не успел рассказать мне.

На другой день произошло необычайное событие. Утром узнала от нашей хозяйки, что сегодня за кладбищем будут вскрывать «самоубивца».

– А что такое «самоубивец»? Кто он такой?

– Бог его знает. Беспачпортный. В лесу нашли мёртвое тело. Может, кто его порешил, может, сам на себя руки наложил. А фельдшер сказывал: жаба у него в груди. Тогда-то его закопали, а теперь начальство приехало вскрытие делать.

– Как же делать вскрытие?

– Выкопают покойника из могилы. Доктор ему нутро разрежет и увидит, отчего помер. Смотри, не ходи туда, боже тебя сохрани. Там такие страсти, рассказать невозможно.

Сейчас же решила посмотреть на «страсти». Вот я узнаю, что в нутре у человека и где его душа. Мама, конечно, на вскрытие не пустит. Значит, надо убежать потихоньку.

Всё утро старалась быть хорошей – тщательно помыла шею и уши и старательно почистила зубы.

– Что это на тебя напало? – удивилась мама.

Нянька попросила набрать шишек для самовара, и я сделала это не споря.

– Ну и девочка у нас! Не девочка, а настоящее золото, – похвалила меня нянька.

Теперь надо было не пропустить самого главного.

Я стояла около калитки и следила за дорогой. Двое мальчишек из нашего двора – Колька и Митька, оглядываясь, быстро пролезли через плетень и побежали в сторону кладбища.

«Вот оно! Начинается!» – решила я и бросилась вслед за ними.

Под высоким развесистым деревом, на краю кладбища, у раскрытой могилы стоял длинный стол. На нем, покрытое рогожей, лежало что-то длинное. В стороне на земле сидели два мужика с лопатами. Они курили и разговаривали.

Осторожно прокралась к дереву. На самой вершине сидели два мальчика и с любопытством смотрели вниз.

– Куда ты? – шепотом сердито сказал мне Колька. – Сейчас отсюда выгоню.

– А ну, посмей! – рассердилась я и молча полезла на дерево.

Теперь мы сидели втроем и с замиранием сердца ждали, что будет дальше. Вот из-за могил показался толстый военный и с ним солдат.

– Урядник и писарь, – шепотом сказал Митька. – Теперь дохтура будут дожидаться.

Доктор приехал на пролетке, скинул пиджак и надел халат. Затем из чемоданчика достал ножик и подошел к столу.

Писарь сдернул рогожу, и я увидела такое страшное распухшее тело, что чуть не свалилась с ветки.

Доктор со всех сторон осмотрел покойника, обернулся к уряднику:

– Признаков насилия не видно, – сказал он ему. – Тут что-то другое. Может, и грудная жаба.

Жаба? Как же она могла попасть туда? Должно быть, влезла через рот, когда он спал, вцепилась длинными лапами в самое сердце и стала его терзать.

Доктор ножом провел по груди трупа и вынул из него сердце.

Боже мой! Какое оно маленькое! А ведь дядя Серго говорил про дядю Котэ, что он человек с большим сердцем. Почему же тут маленькое?

Не заметила, как душа вышла из покойника? Смотрела только на сердце, стараясь разглядеть жабу.

Ведь сколько их в пруду за церковью. Большие, коричневые, с выпуклыми глазами, они обычно сидели на кочках, и у них внутри что-то билось. А здесь не было никакой жабы.

– Ну, конечно! Грудная жаба, – сказал доктор и положил сердце на стол. – Вот если бы ему вовремя доктор оказал помощь – остался бы жить. А так – пропал!

И Дашке, должно быть, мог помочь доктор, и этому «беспачпортному». Жили бы до сих пор.

Вдруг твердо решила – стану доктором! Вот я и сделаю свою судьбу – буду лечить, помогать спасаться от смерти.

Теперь было неинтересно сидеть на дереве. Надо всем рассказать о своей судьбе.

Только у пруда немного задержалась. Надо хорошенько посмотреть – нет ли на кочке какой-нибудь жабы.

Мне не хотелось встречаться с ней. А что, если!..

Но ни одной жабы не было на кочках…

…На балконе мама жаловалась на меня.

– Не слушается! Совсем отбилась от рук! Это не девчонка, а какой-то озорной мальчишка!

– Ну, не сердись на неё. Не надо, – неожиданно услышала я голос отца.

Восторженно крикнула, бросилась к нему…

…И вот мы сидим вдвоем на ступеньках лестницы, спускающейся в сад. Далеко-далеко уходят поля, большое красное солнце садится за горизонт. По дороге, звеня колокольцами, проходит стадо, стелется поднятая с земли пыль.

Крепко прижимаюсь к плечу отца, шепотом, чтобы никто не слышал, рассказываю ему и о том, как мы купались в Алгетке, как меня затянуло в омут, и о вскрытии, и о том, как решила создать свою судьбу.

Он гладит мою голову, говорит:

– Вот и хорошо, что будешь доктором. Доктор нужен всем. Всегда думай о них. На маму не обижайся. Ты у меня такая славная, хорошая дочка!

Знаю – Саша-джан всегда хотел, чтобы у него ещё был мальчик, а у него рождались девочки. Мне жалко его.

– Буду, как мальчик. Как самый настоящий мальчик! Говорю и целую его пальцы.

– Не важно! Не важно! Ты мне лучше всякого мальчика!

Он самый лучший, самый красивый на свете! Такой большой и сильный! А как поёт и смеётся. Понимает всё, о чем ему рассказываю! Как его все любят!

Хочу стать таким, как он. Но не знаю, как добиться этого.

– Расскажи мне про тюрьму, ссылку, про всю твою жизнь, – прошу я и трусь щекой о его мягкую густую бороду. – Только всё рассказывай.

– Вырастешь немного, расскажу. Сейчас ты ещё очень маленькая.

Сижу молча, надув губы. Долго обижаться на него не могу.

– Договорились? – спрашивает он.

…Всё думаю об «упокойнике с жабой»…

Сидя на верхушке дерева, не рассмотрела, что у человека в «нутре». Значит, нужно самой сделать вскрытие. Но кого же резать? И какой буду я доктор, если не сделаю это сама?

Брожу около дома, потом иду к кладбищенскому пруду. Около высокой травы на воде плавает сдохшая лягушка. Вот удача!

Вхожу в воду. Лягушка холодная, скользкая. С трудом вытаскиваю её и завертываю в носовой платок.

От лягушки плохо пахнет. Плохо пахнет и от платка. Что с ним буду делать? Постирать, что ли? Очень надо! Выброшу.

Незаметно вхожу в дом, беру тонкий ножик, кладу лягушку на газету. Теперь-то я узнаю, отчего она сдохла и что у неё внутри.

Из разрезанной ранки выливается вонючий гной. Мне противно, стараюсь не дышать носом, продолжаю резать. Надо же узнать, где её сердце. А вот и сердце!

В соседней комнате слышны шаги няньки, не успеваю спрягать лягушку под кровать.

– Совсем спятила, – кричит нянька, схватывает с пола газету с лягушкой. – Вот матери пожалуюсь. Смотри, как завоняла воздух. Сейчас тебя бог накажет – по всему телу пойдут ципки. Пошла мыться и уходи со двора!

Маме нянька не может пожаловаться. Мама с Соней и Наташей купаются в Алгетке. А после нянька забудет о лягушке.

Осматриваю руки, но никаких цыпок на них нет. Значит, нянька врёт. Шмыгая носом, неохотно моюсь и иду во двор.

Лялька сидит у забора около кучки песка и лепит из него котлеты.

Что мне делать? Если ничего не знаю, как же мне быть доктором? Как лечить людей? А может быть, попробовать лекарства? Но лекарств у меня нет. Значит, надо сделать самой. Сейчас буду лечить Ляльку.

Поспешно на цыпочках прохожу в комнату. Нянька на кухне разговаривает с кем-то. Теперь она не будет мешать.

Осторожно открываю дверцу шкафа, вытаскиваю стакан, наливаю в него воду и долго думаю, как мне приготовить лекарство. Надо положить ложку горчицы, горсточку соли, сахара и сверху посыпать перцем. Затем всё перемешать. Жидкость получается мутная и некрасивая. Надо подбавить в нее постное масло. Маленькие желтые шарики прыгают в воде. Вот, должно быть, получилась настоящая микстура.

Потихоньку подхожу к Ляльке. Она с увлечением хлопает ладошками по мокрому песку.

– Давай играть! – предлагаю я. – Ты будешь больная, а я тебя стану лечить. Это очень интересно.

– Не хочу быть больной! Не хочу лечиться. Опять касторка? – сердито говорит Лялька.

– Нет, касторку не дам. Это очень вкусное лекарство. Ты только попробуй немного. А потом расскажу сказку про маленьких козлят и серого волка.

Лялька сразу оставляет котлеты и подсаживается ко мне.

Выстукиваю её, как настоящий доктор, ощупываю живот. Ляльке щекотно, она визжит, вырывается из моих рук.

– Больная! – строго прикрикиваю я. – У вас аппендицит. Надо срочно пить лекарство, иначе вы можете помереть.

– Нет! Лекарство пить не буду, – решительно говорит Лялька.

– Но ведь я работаю для науки, – сержусь я.

Еще недавно Наташа объясняла Соне, что какой-то человек всю жизнь работал «для науки», теперь я вспомнила эти слова.

– А я не хочу для науки, – снова решительно говорит Лялька и вскакивает с земли.

Когда Лялька упирается, с ней трудно совладать, как говорит нянька.

– Лялечка! – сразу ласково начинаю я. – Ведь если ты не выпьешь лекарство, я могу заболеть и умереть. А доктора не будут знать, какое дать лекарство. Разве ты хочешь, чтобы я умерла?

У Ляльки морщится лицо.

– Ну, давай, – сразу соглашается она. – Давай! Только не умирай.

Я быстро перемешиваю в стакане приготовленное лекарство и вливаю ложку смеси в широко открытый Лялькин рот. Лялька с трудом глотает, лицо ее сморщивается и краснеет. Она задыхается, кашляет, по лицу текут слезы, и она громко кричит.

– Заедай котлетами! Заедай скорей! – кричу я и сую ей в рот песочные котлеты.

Но Лялька вырывается из моих рук и кричит ещё сильнее.

– Ах, ты! – раздается за спиной нянькин голос. – Ну, подожди же!..

Она отталкивает меня, несколько раз шлепает и быстро бежит с Лялькой к бочке с водой.

У меня замирает сердце. Теперь, конечно, мне достанется, как никогда.

И вдруг с балкона доносится голос мамы, затем Наташи. Они почему-то встревоженно зовут Соню.

– И куда она могла деваться? – слышится голос мамы.

Да что же может случиться с Соней? Она уже взрослая, и ей даже перестали стричь волосы. Летом ей уже исполнилось тринадцать лет.

Сразу вспомнила Сонино день рождение. Ах, как было тогда интересно.

Утром Соня получила много подарков – настоящие краски, книги с картинками и длинное платье в оборках. Когда я вырасту большой, мне сделают такое же длинное платье с оборками. А может быть, лучше брюки? Тогда никто не узнает, что я девчонка.

А что было вечером? Нянька сказала:

– В полночь под Ивана Купала в папоротнике распускаются красные цветки, как огонь горят. Кто найдет их – будет красивым, всю жизнь проживет счастливо, как на крылушках жар-птицы пронесётся. Ты не зевай! Поищи!

На крыльях жар-птицы – боже ты мой – да ведь я облетаю весь свет.

Ночью наши пошли в лес. Как там много народа. Деревенские девушки пели песни и с венками на головах перепрыгивали через высокий костер.

Я присела у костра. Какой большой огонь. Он, как змея, извиваясь, бежит к небу и вдруг пропадает. А какие искры – они гаснут на лету.

Долго смотрю на них. Теперь их так много – они всюду: и на небе, и на ёлках, и на девушках в белых платьях, А может быть, это уже прилетела жар-птица? Голова у меня качается из стороны в сторону, глаза слипаются. Я прижимаюсь щекой к теплой земле. От нее так хорошо пахнет дымом.

И только, когда тухнет костер и все собираются домой, просыпаюсь. Соня и Наташа берут меня за руки и с трудом тащат домой. Проспала всё. Долго плачу, когда нянька укладывает меня спать.

– Не горюй! – утешает она меня. – Вырастешь большой, обязательно найдешь свою жар-птицу.

Но сейчас забываю о рождении и жар-птице. Голос мамы всё тревожнее. Забываю как лечила Ляльку. Бегу на балкон.

Лялька умытая, с заплаканными глазами, сидит около мамы и грызет печенье.

Увидав меня, нянька хмурит брови.

– А вот что я сейчас расскажу, – начинает она.

Я съеживаюсь, опускаю голову. Теперь уже меня, конечно, отошлют в город.

И вдруг на балкон вбегает Соня. Лицо у нее испуганное, мокрые волосы рассыпались по плечам.

– Не хочу в аул жениться. Не хочу, – сквозь слезы говорит она.

– Да что случилось? Где ты была? – спрашивает мама.

Соня подбегает к маме и прячет лицо в ее коленях.

– Ну, что ты? Что с тобой? – утешает ее мама. – Куда ты пропала?

Мы все стоим около Сони и ждём. Как интересно! Затаив дыхание, я боюсь проронить хоть одно слово.

– Я от вас отстала и решила пойти по другой дороге. Смотрю – тропинка, иду и всё хорошо и спокойно, и вдруг сзади кто-то подъезжает на лошади. Такой высокий, молодой, красивый. Спрашивает:

– Куда идешь, девушка?

– Домой на дачу.

– Одна? Не боишься?

– Я ничего не боюсь.

– Ишь ты какая! – сказала Наташа.

– Ну, пошла дальше, а он поехал рядом и стал рассказывать, что он из дальнего аула и ему очень хочется жениться и нужна жена со светлыми волосами. А потом и говорит: «Пойдем со мной в аул. Будешь моей женой. Свадьбу устрою – весь аул плясать будет. Наряжу тебя, как куклу», А я рассердилась: «Что я, сумасшедшая? Я еще девочка. Такие не женятся». А он опять: «У нас такие женятся. Молодые – самые хорошие». Схватил меня за плечо, тянет к лошади. «Садись сзади на седло. Все равно увезу».

– Господи! – сказала нянька. – Вот страсти-то.

– А я испугалась. Вырвалась из его рук, побежала, стала кричать. А он за мной. Вдруг из-за кустов охотники с ружьями. Как они увидели, начали его ругать. А он мне кричит: «Не пойдешь за меня – умру». Повернул коня и ускакал. Даже жалко его стало.

– Ну, что ж! Если жалко, тогда женись, – сказала мама, и все засмеялись.

Соня перестала плакать и посмотрела на маму.

– А я боюсь. Вот в соседнем доме пастушка Марьям. У нее трое детей, а ей только шестнадцать лет. Муж ее бросил, говорит, что она уже для него старая. Вот так и меня с детьми бросят, когда мне станет шестнадцать лет.

– Нет, тогда не женись! Не стоит! – снова смеется мама и вдруг строго говорит: – Вот что, девочки! Одни далеко больше гулять не будете.

Это очень неприятно. Но Соня снова с нами, она никуда не уедет и решила не жениться. Нянька уже не рассказывает о том, что я делала «для науки», и мы снова с Лялькой бежим играть во двор.

Поздно вечером, уже лежа в постели, долго думаю. А ведь хорошо проехаться верхом на седле. Я бы не отказалась, если бы мне предложили. Ветер бьет в лицо, из-под копыт вылетают искры. А как интересно посмотреть новый аул.

А вот мы уже и в ауле. Кругом все люди радуются. Меня одевают, как куклу. Откуда же у меня такие длинные косы? А на шее красивые бусы. Платье блестит, как искры костра. Пьют, радуются, хлопают в ладоши, танцуют лезгинку. Мне дают халву, гозинаки, тонкие чурчхелы с орехами, и я кушаю их сколько хочу. Высокий мужчина хватает меня за руку и тащит к себе. Я не хочу. И это не высокий мужчина, а большой мохнатый медведь. Раскрывает пасть и рычит. У него белые зубы, огромный язык, длинные когти.

– Пойдём жениться, – рычит он.

– Не хочу жениться! Пусти. Не хочу! – кричу и просыпаюсь.

Софья Александровна Аргутинская-Долгорукая

Кто-то крепко держит меня в руках.

– Спаси, господи! – слышу нянькин шёпот. Успокаиваюсь. – Никому тебя не отдам.

Нянька ложится рядом со мной. Прижимаюсь к ней. Как хорошо дома.

Нянька гладит меня по голове, напевает старую, милую песенку.

– Ты моя! Ты моя! Ты моя!..

Далеко ходить мама не разрешает.

Свободное время проводим с деревенскими девочками. По утрам они на подводах уезжают на сенокос. Упросила маму, чтобы она отпускала с ними.

– Ну, что ж! Поезжайте! Учитесь работать.

Хорошо на рассвете в поле. Солнце пригревает. Пахнет сеном. В небе носятся птицы, воздух звенит от их голосов.

Бежим босиком по влажной, сверкающей от росы траве, прутьями подгоняем быков.

– Цоб-цобе! Цоб! Цобе!

Девочки идут сзади, граблями собирают в небольшие копны просохшую вчерашнюю траву.

Запевают:

Вместе со всеми поем знакомую песню.

Полдень. Руки устали, лицо в поту. Ноют от работы плечи. Но как хорошо лежать на душистом сене, пахнущем ромашкой и мятой, пить из кувшина теплое густое молоко, заедая черным хлебом с хрустящей корочкой.

Когда заходит солнце, бежим на огороды поливать капусту. Бегут по канавкам прозрачные ручейки. Весело набирать ведрами воду, выливать на большие белые кочаны капусты.

Поздно вечером, усталые, идём домой. Пахнет пылью, полынью, молоком. Звонко мычат коровы, идя с пастбища.

Как-то Лялька промочила ноги. У неё поднялась температура. Она громко стонала. Сильно болели уши. Мама увезла её в Тифлис.

На даче пусто. Мы тоже скоро уедем. Наташе и Соне нужно ходить в гимназию.

В саду сняли смородину и крыжовник. На деревьях висят крупные яблоки. Нянька целыми днями варит варенье и компоты.

Пшеница сжата и обмолочена. Стрелками носятся паутинки.

После Дашкиных похорон ни разу не была в церкви, но сейчас оттуда доносится тихое пение.

Захожу на церковный двор, сажусь на широкую каменную плиту.

Сколько тут могил, и в каждой человек. Куда же он делся? Где его душа? Улетела в рай? А может быть, в ад? Нянька рассказывала – в аду грешников бросают в кипящую смолу или сжигают на кострах. Они кричат от боли и ужаса, просят помощи, но их никто не спасает.

А что, если моя душа попадёт в ад?

Быстро вхожу в открытую дверь. Прохладно и хорошо.

Сбоку стоят несколько женщин, около них высокий мужчина. Он взмахивает руками, и тогда женщины начинают петь, тоненько и жалобно. Когда вырасту – тоже обязательно буду петь в церковном хоре.

Сверху сквозь широкие цветные окна падают солнечные струйки, и кажется: на каменном полу разбросаны яркие цветы.

К струйкам поднимается белый дымок. Это священник размахивает привязанной на цепочке баночкой с тлеющими углями.

Пробираюсь вперед. Около картин свечи, они то разгораются, то тухнут, и тогда лица святых становятся строгими.

Священник поет протяжным голосом, но не могу разобрать слов. Когда он замолкает – начинает хор.

Почему миловать ос – не могу понять.

Когда-то наш дворник Василий нашёл на чердаке осиное гнездо. Мама сказала, чтобы он его выбросил.

Василий – курд. У него в деревне не было ос. Не закрыв лица, он схватил гнездо. Осы налетели со всех сторон, начали кусать его. Их с трудом отогнали. И какое у Василия стало страшное лицо. Оно всё распухло. Вместо глаз – щелки, вместо носа – круглая шишка.

Василий бегал по двору и от боли кричал.

– Аллах! Аллах! Аллах! Но его бог не помог ему.

Как мне было жалко Василия. Бегала за ним и тоже кричала:

– Аллах! Аллах!

Так зачем же миловать ос? Этого не могла понять. Кругом крестились и кланялись.

Рядом со мной старушка в черном платье. На голове большой черный платок. В руке палка. Лицо ласковое.

Вот такую старушку мы с нянькой как-то встретили.

– Монашенка! Невеста христова! – сказала нянька и уступила ей дорогу. – Обет дала богу, ушла от мирской суеты. А я вот, грешница…

– Подай, господи! – запел хор.

Монашенка закрестилась, опустилась на колени и стала отбивать поклоны.

– Ты что же это, как бесчувственная? – сказала мне шепотом какая-то тетенька. – Все рассматриваешь. Тут не музей, а божий храм…

Быстро закрестилась, закивала головой, скосив на монашенку глаза, так же, как и она, стала биться лбом о холодный пол. От него пахло сыростью и мышами.

Монашенка молилась, тихо шевеля губами. Что она просила у бога? Ведь и мне надо что-нибудь попросить. Может быть, бог даст.

– Чтобы всем было хорошо, господи! Чтобы всем… – тихо шептала и прикладывала лоб к холодному полу.

Служба кончилась. Вспомнила, как хотела иметь маленькую живую лошадку. Просить бога о лошадке было поздно.

С огорчением прошла к двери.

У церковной ограды стояла монашенка. В одной руке держала палку, в другой булочку, завязанную в платок. Несколько раз оглянувшись, нерешительно пошла.

«Слепая, должно быть», – подумала я.

– Бабушка, может, тебе помочь? – спросила я.

– Дитенька, милая, – остановилась монашка. – Плохо я вижу. Ушли все подружки, а я вот… Помоги, душенька ангельская, дойти до дома.

Взяла её за руку. Осторожно повела.

– Господь на том свете воздаст тебе сторицей.

Я шла с гордостью: вела христову невесту.

Остановились у небольшого домика. В сенях пахло вениками.

Маленькая беленькая комнатка. На полу цветные половики. Всюду – на стенах, тумбочках, вышитые полотенца и салфетки. Яркие бумажные цветы. Пахло медом, лампадным маслом и травами.

В углу картины, картины, картины… Она зовет их иконами… Монашенка зажгла лампадки. От дрожащих огоньков в комнате стало светло.

Монашенка усадила меня, развязала кулечек, отломила от булочки половину и налила из бутылки в стакан воды.

– Откушай, отроковица, просвирки – это христово тело. Запей водой, – ласково сказала она.

В первый раз ела просфору и пила святую воду. Просфора была пресная, безвкусная. Вода, как вода… Почему же она – святая? А в нашем роднике она холодная и вкусная.

Монашка накрыла на стол. Чего тут только не было: и малосольные огурцы, и маринованные грибы в баночке, и молодая картошка, залитая постным маслом, и овсяный кисель, и холодный квас.

– Ты уж не обессудь, доченька. Пост, скоромного не ем, – сказала монашка и перекрестилась.

Я с удовольствием крестилась и с удовольствием ела всё, что она накладывала на тарелку. Никогда дома не было так вкусно.

Около стола на стене тоже висела картина. На одной был сад, с деревьев свисали большие золотые яблоки. Кругом росли цветы. А по дорожкам, держась за руки, чинно ходили люди. Вокруг них летали маленькие пухлые ангелочки с румяными лицами и крылышками.

– Что это, бабушка? – спросила я.

– Рай господень. Это ангелочки. Всё тут так радостно и благочинно. Будешь жить по законам бога, как преставишься, в рай попадешь.

Посмотрела на другую икону. Горят костры – черти бросают грешников – они от боли извиваются. Что-то кипит в больших чанах – в них черти варят людей.

– А это что? – со страхом спрашиваю я.

– Это ад. Черти грешников поджаривают, в смоле кипящей варят.

«Огни горят горючие,

Котлы кипят кипучие!» –

Вспомнила, что рассказывала нам с Лялькой нянька. Стало страшно.

В рай я не хочу. Там скучно. Ходят все под ручку, ангелы шага ступить не дают, за всеми подглядывают. И в ад не хочу. Там страшно.

– А что делать, чтобы в ад не попасть?

– По законам божьим жить, – присаживается рядом со мной монашка и поджимает губы. – Вот я тебе сейчас расскажу.

Я тоже сижу, как и она, положив руки на колени, и так же поджимаю губы. Мне нравится всё: и ее смазанные лампадным маслом волосы, и тихий ласковый голос, и как она, зевая, крестит рот, чтобы не влетели в него черти.

– Приходи почаще, будем божественное писание читать, в церковь вместе ходить будем. Научу тебя вышивать. Сделаешь покров к иконе божьей матери, – говорит она на прощанье.

Иду домой. Как же так? Монашка рассказала законы божьи, а я их забыла. Как буду их исполнять? Старательно вспоминаю. Но у меня всё спуталось.

«Не убей!» Ну, это не трудно. К чему мне убивать людей?

«Не укради!» Зачем я буду красть, если у нас дома всё есть.

«Не пожелай осла у ближнего!» Вот это как раз и трудно. Если бы я увидела где-нибудь ослика, конечно бы пожелала. И была бы у нас вторая Луиза Мадер.

Стараюсь вспомнить, что говорила монашка…

«Не пожелай жены ближнего твоего!»

У нашего хозяина дачи есть жена. Она высокая, худая, рыжая и злая. С утра и до вечера на всех кричит. Очень нужна мне такая. Сколько бы ни просили – никогда не пожелаю.

Остальные законы забыла.

…Теперь каждый день бегала к монашке. Мне нравилось стучать в дверь и, услышав тихие слова: «Спаси Христос», опустив глаза, смиренно отвечать: «Аминь!»

Перебирая маленькими пальцами темные чётки, монашенка рассказывала разные интересные истории о потопе, блудном сыне и о богородице. А я, затаив дыхание, слушала о грешности земной и страстях господних.

Научилась говорить тихим голосом, так же поджимала губы и, получив после обедни просфору, долго крестилась, прося бога разрешить мне, грешной, вкусить христово тело.

Только одного не могла понять, как можно подставить щеку, когда её бьют. Всегда дралась с мальчишками и за каждый удар лупила их.

Нянька сердилась на меня, что поздно приходила домой.

– Вот погоди, – грозила она мне, – мать приедет – все перескажу. Она тебе покажет, как из дома бегать. Она тебя научит, как няньку не слухать.

Как-то засиделась у монашки.

Уже темно. Быстро бегу домой. Сейчас нянька станет ругать меня за то, что убежала из дома… Но на балконе светло и шумно. Неожиданно приехала мама.

С криком бросаюсь к ней. Она целует меня и говорит:

– Тише! Не кричи, Лялька уже спит. Скорей кушай и ложись. Завтра переезжаем в город.

От радости визжу.

И вот я уже в кровати. Мама на цыпочках подходит поцеловать меня. Громко зеваю и быстро крещу рот, чтобы в него не влетели черти.

– Что ты? Что ты? – с тревогой спрашивает мама. Но я поворачиваюсь на бок и сразу засыпаю…

И вот мы снова дома с Лялькой восторженно бегаем по комнатам, вдыхая запах свежей краски. Стены оклеены новыми обоями, потолки побелены, на красном выкрашенном полу остаются красивые следы.

Дом – новый. Это к нашему приезду сделал Саша-джан.

Как жалко, что он ещё не вернулся со службы. Надо его встретить у ворот.

Из соседнего дома выскакивают Милка и Топсик. Бросаются к нам, лают и, высоко подпрыгивая, облизывают наши лица.

– Ах, вы, мои хорошие! Ах, бедненькие сироточки! Наконец-то дождались нас!

Берём их на руки, целуем мягкую потную шерстку.

Вот на углу улицы показался извозчик. Отец уже видит нас и машет.

Бросаемся к нему. Он подхватывает меня, крепко целует. Шепчу на ухо:

– У меня секрет только для тебя. Когда вырасту – стану христовой невестой. Я так решила.

Он громко смеётся.

– Ну что ж! Когда вырастешь – ещё раз подумаем. Какой он у меня хороший – всё понимает.

На балконе, на большом столе кипит самовар. С трудом пьем молоко. Слипаются глаза. Нянька быстро укладывает спать.

Едем в серную баню Орбельяни, которая находится в старом городе. Это самое большое удовольствие, которое доставляет нам мама.

Неинтересно мыться дома в ванне, в которую нас усаживают с Лялькой вдвоем. Теперь едем через весь город.

Днем мама заказывает по телефону отдельный номер, собирает белье, делает бутерброды с колбасой. Нянька покупает несколько бутылок лимонада и идет за фаэтоном.

Выбегаю на улицу: не подъехал ли фаэтон? Вот уже показался в конце улицы.

С радостным криком бегу домой и слышу, как на балконе Соня дразнит Ляльку.

Этого не могу перенести. Забыты баня и поездка.

Со всего разбега бросаюсь на Соню и начинаю бить её кулаками.

– Не смей дразнить Ляльку! Не смей! Она у нас обидчивая.

Соня хватает меня за руки и громко смеется. Но продолжаю бить ее. На крик прибегает мама.

– Ты что это развоевалась? – сердится она, – Сейчас же перестань, а то оставлю дома.

Угроза приводит меня в чувство. Беру Ляльку за руку, веду к воротам.

И вот сидим в фаэтоне. Мне мало места, толкаю то Соню, то Наташу.

– Сейчас же прекрати фокусы! – прикрикивает на меня мама, но теперь знаю, что не останусь дома.

По дороге в баню проезжаем Солдатский базар. Это огромная площадь, по сторонам которой стоят открытые лавчонки-навесы. Там всегда шумно и весело. Пряно пахнет травами – мятой, тархуном, кинзой. Продавцы обрызгивают их мокрой метелочкой, и они блестят на солнце. Прямо на земле лежат горки фруктов: огромные груши-гуляби с коричневой кожицей, такие сочные, что тают во рту, ярко-красные гранаты с кислыми сочными косточками. Со стен свисают кисти белого и черного винограда, покрытые пыльцой, длинные стручки красного перца, тонкие чурчхелы с грецкими орехами, синие бадрижаны и связки желтого лука. А арбузы, которые с трудом можно поднять обеими руками, а дыни, от которых доносится такой пряный запах! Со всех сторон слышится блеяние овец, крики осликов, кудахтанье кур.

В конце площади, поджав под себя ноги, сидят мохнатые двугорбые верблюды, высоко подняв головы, жуют жвачку. У них большие желтые зубы, и если человек их рассердил, плюют на него вонючей желтой жидкостью.

Люди движутся, смеются, кричат, собираются вокруг кинто. Мне нравятся их широкие шаровары и обтягивающие грудь курточки, подпоясанные металлическими поясами, темные маленькие шапочки, на которых так крепко держатся большие деревянные блюда, наполненные фруктами.

Кинто, приплясывая и смеясь, ходят по улицам. И издали доносятся их громкие крики.

– Дешево продаю! Покупай! Самый лючший! Пах! Пах! – танцует.

Я как-то попробовала поставить на голову большое блюдо и ходить как кинто, оно упало, разбилось. Мне сильно влетело от мамы.

Вот Эриванская площадь с высоким, в несколько этажей, круглым караван-сараем.

Мама рассказывала, что когда-то, давно-давно, здесь останавливались целые караваны купцов, приезжавших торговать из дальних стран.

А сейчас в нем лавки с разными товарами – платьями, разноцветной красивой материей. По караван-сараю можно ходить хоть целый день, как по лабиринту, не выходя на улицу.

Против караван-сарая – Городская Управа. В ней работает отец – Саша-джан. Его выбрали Городским головой, но губернатор не утвердил потому, что Саша-джан «красный» – так объяснила мне мама. Почему красный – мне непонятно. Теперь работает заместителем Городского головы.

По узкой улочке спускаемся в старый город. С обеих сторон лавчонки мастеров золотых дел. Из тонкой проволоки они сплетают кружевные пояса, прозрачные подстаканники, блюда, вазы, брошки и серьги. Мастера стучат по металлу маленькими молоточками, и кажется, что кто-то играет на незнакомых инструментах.

Прямо на тротуаре, поджав под себя ноги, сапожники шьют разноцветные чувяки с загнутыми носами, папахи из длинного меха, разрисовывают красками седла и хурджины…

На тротуарах лежат пушистые ковры, они, как говорят, становятся лучше, когда по ним ходят люди.

А вот и лавчонки с едой. Её готовят прямо на улице. В глубоких чанах варят плов, на противнях жарят лепешки и люля-кебаб, на раскаленных мангалах лежат толстые шампуры с нанизанным шашлыком.

Пахнет салом, горячей бараниной, кислым вином, из глубоких торен доносится запах чуреков.

Когда взрослые едут в баню, они здесь покупают и шашлык, и люля-кебаб, вино, и арбузы.

– Зачем арбузы? – спрашивает Лялька.

– Выкупаются, покушают, выпьют вино, – подробно рассказывает Соня, которая знает всегда всё. – Потом бросают в горячую ванну арбузы, и они сразу становятся холодными… Мама, купи нам шашлык и арбуз – мы тоже хотим холодненького, – попросила Соня.

– Обойдетесь и без этого, – решила мама.

Впереди произошла задержка. Навстречу шли ослики с перекинутыми через спину длинными корзинами, наполненными пузатыми кувшинами с мацони, зеленью и виноградом. Погонщики, крича, били животных, но они упрямились и не хотели идти.

В переулке, спускающемся вниз, показались Кура и огромный каменный Метехский замок.

– Мама! Пойдем, посмотрим, кто там живёт.

– Туда не пускают. Раньше в замке жили грузинские цари, а потом сделали тюрьму.

Ослики прошли. Фаэтон снова двинулся и свернул направо в гору. В лицо пахнул едкий запах серы, а сбоку по камням в маленькой лощинке бежал горячий ручей, от которого поднимался густой пар.

Широкая башня – вход в неё выложен цветными камушками. В полутёмном коридоре с круглым потолком около стен широкие скамьи, на них сидели люди, ожидая своей очереди.

Мы тоже присели. Мама куда-то ушла.

Из номеров слышны громкие людские голоса. Они эхом разносятся по длинному коридору. Глухо хлопают дверями.

Пробежал босой, в длинном мохнатом халате, высокий банщик с бритой головой. За ним проковыляла хромая старуха, тоже в халате.

Нянька посмотрела на них и плюнула в сторону.

Наконец мама вернулась.

– Номер занят. Придётся ждать около часу.

Она вытащила из сумки книгу и присела к лампе. Лялька задремала. Соня и Наташа тихо разговаривали.

А перед моими глазами стоял высокий Метехский замок… Надо рассмотреть его поближе.

Осторожно продвинулась к двери и незаметно вышла…

Улица облита лунным светом. Торопливо шла вниз, громко билось сердце.

Надо повернуть налево, затем спуститься по переулку.

Навстречу шли женщины с ребятишками, старики. Никто не обращал на меня внимания.

В переулке за углом было пусто и темно. Только худая собака, рыча, грызла кость.

Держась поближе к стенам, шла так тихо, чтобы не было слышно моих шагов. Поминутно останавливалась и прислушивалась. Но за мной никто не шёл.

Сделала ещё несколько шагов и вдруг на высокой крутой скале увидела Метехский замок.

Он весь был в лунном сиянии, казалось, вырастал из скалы. Внизу блестела Кура. Она неслась, билась о скалу, подбрасывая брызги.

Смотрела на высокие каменные стены, башенки по углам, узкие с решетками длинные окна, в которых горел тусклый огонёк.

Может быть, там, за этими окнами сидел Саша-джан (Князь Александр Михалович Аргутинский-Долгорукий, мой загадочный отец).

Давят стены, давит потолок, кругом – страшная тишина. По полу бегают крысы.

«Пять шагов в длину, три – в ширину, маленькое с решетками окно», – так сказала мама.

Стало страшно. Побежала назад.

С улицы послышались крики. Они доносились ясней и ясней.

По мостовой шли люди в длинных белых халатах. От высоко поднятых факелов тянулись темные дымки.

В ужасе прижалась к выемке стены, опустилась на корточки.

Люди шли, покачиваясь из стороны в сторону, и кричали:

– Шахсей-Вахсей! Шахсей-Вахсей!

Всё ближе и ближе. Теперь уже всё было видно. Люди приплясывали, вертелись на месте. В руках их были ножи и кинжалы. Они со всего размаха били себя по голове, лицу, обнаженной груди. Кровь стекала по белым халатам, застывала на лицах. Они кружились быстрей и ещё громче кричали:

– Шахсей-Вахсей! Шахсей-Вахсей!

За ними бежала толпа, тоже кричала, кружилась на ходу.

Вот сейчас схватят я и будут резать острыми кинжалами и меня больше не станет.

Я не помнила, как очутилась в бане. Нянька металась по коридору и, завидев меня, схватила за руку.

– Ты куда убежала! – сердито сказала она. – Все уже моются, а тебя не найти.

Сидела в предбаннике. Не могла успокоиться.

– Заболела что ли? Неможется? – встревожено спрашивала нянька и повела в ванную комнату, где в большом бассейне плескалась Лялька.

На широкой каменной скамье лежала мама, покрытая белой мыльной пеной. На ней прыгала худая старуха. Она била маму по телу, резко тянула за ноги и руки, переворачивала на грудь и приплясывала на ней.

С ужасом смотрела на старуху.

– Кто это? Она убьёт маму.

– Ты не бойся. Банщица массаж делает, – объясняла мне Наташа. – Почему такая бледная?

Она опустила меня в бассейн.

От теплой воды, света, громких голосов успокоилась. Наташа повела меня в предбанник, вытерла мохнатой простыней и присела рядом.

Снова вспомнила улицу, факелы, окровавленных людей и обо всём рассказывала ей.

– Это мусульманский праздник. У их бога Магомета был пророк. В день его смерти магометане выходят на улицу и наносят себе раны.

– Нас не тронут?

– Ну, зачем? Ты не бойся.

– А у них другой бог?

– Не знаю.

С удивлением посмотрела на Наташу. Как всё это понять?

Поздно вечером приехали домой. На столе уже было накрыто, пар поднимался из пузатого самовара, на блюде лежали бутерброды.

У Вити сидели товарищи – один небольшого роста, скромный, с торчащими во все стороны волосами Толя. Высокий, стройный Шурка с ровным пробором. В этом году «мальчики», как у нас их звали дома, начали носить крахмальные воротнички, с лихо загнутыми конусами под подбородком, бриться и курить в присутствии взрослых.

Отец на рождение подарил Вите красивый портсигар, который тот при каждом случае с гордостью вытаскивал из кармана.

Больше всех из Витиных товарищей мне нравился Шурка. Он говорил громко, часто хохотал. Всегда на Рождество, когда у нас зажигали елку, играл с нами и так смешил, что мы катались по полу.

Его отец Николай Александрович Худадов – врач, товарищ Саши-джана по ссылке – часто бывал у нас. Маленького роста, с бородой, всегда приветливо разговаривал, очень много помогал. Его знал весь город. Он никогда не пил, даже вино. Не позволял пить в своем присутствии, и когда он приходил, все суетливо бегали и прятали стоящие на столе бутылки.

Мальчики через год кончали гимназию и мечтали о поездке в Петербург, чтобы поступить в Университет. Об этом обычно за столом велись долгие беседы.

Но сегодня они о чем-то спорили.

Я пила чай с молоком и прислушивалась к разговору.

– Это позор! – взволнованно говорил Толя. – Желать поражения на войне! Мы должны биться за родину. Если война не окончится, пойду добровольцем.

Война! Как часто слышала о ней. Но она была где-то далеко. Где-то, где гибли люди, об этом у нас часто говорили. На улицах встречались солдаты без рук и на костылях.

Как-то мама за обедом сказала:

– Безграмотные, продажные генералы – такое же правительство. Погиб Цусимский флот. Кто в этом виноват?

И снова шёл разговор о войне.

– Нашелся доброволец, – рассердился Витя! Надо же понимать. Царь затеял войну для того, чтобы отвлечь народ от революции. Ни рабочие, ни крестьяне воевать не хотят. Стотысячная армия разбита.

– Ты просто дурак! – вмешался Шурка. – Царь победит – всех в кулак сожмёт. Проиграет войну – будет революция.

Я ничего не поняла. Почему надо, чтобы японцы победили нас? И тогда будет какая-то революция? Но если говорит Витя, значит за этим что-то есть.

Хотела ещё послушать. Но мама отослала меня спать.

В этом году елка была поздно – болела мама, и потому праздник перенесли на Крещение.

За неделю до него начались приготовления.

Привезли елку – высокую, пушистую, с широкими длинными ветвями.

Вся детская была завалена разноцветной блестящей бумагой – клеили цепи, рога изобилия, хлопушки, в золотую и серебряную бумагу обертывали крупные грецкие орехи.

Мама вытащила из шкафа ящики с елочными игрушками, и мы с восторгом рассматривали их. Особенно восхищала большая блестящая звезда и ватный дед-мороз.

Мы с Лялькой больше суетились, чем работали. Наташа и мама клеили, Соня давала указания, вертелась перед зеркалом, принимая, как она говорила, нужные артистические позы.

Уже несколько дней она бегала по всему дому, выкрикивала слова и репетировала «позы».

В первый раз в жизни у нас ставился домашний театр. Главную роль играла Соня.

Я не очень хорошо запомнила пьесу. Но больше всего меня пугал ее конец.

По пьесе Соня встречалась в лесу с жандармами. Они разыскивали юного грузинского поэта-революционера Иосифа Джугашвили, который часто бывал в нашем доме. По пьесе, которую написали Витя и Шурка, Соня бесстрашно защищала поэта от ареста, размахивала кинжалом, ранила нападавших. Помогла поэту скрыться. Соня отзывалась о поэте и его роли так восторженно, что Наташа подозревала: она просто влюблена в него! Во время репетиций Лялька и я закрывали от страха глаза. Мне и Ляльке достались куда более скромные роли: мы были лесными гномами-советниками при новогодней елке. Ёлка стояла в центре зала, вся светилась от золотых и серебряных нитей. На ней висели конфеты, на цветных ниточках большие темные пряники, от которых мы с Лялькой откусывали небольшие кусочки, когда никого в «артистической» не было.

В столовой расставили стулья, сделали из досок подмостки сцены, повесили широкий занавес.

Всю ночь нянька шила нам красные костюмы гномиков и высокие шапочки с загнутым вперед рогом.

Наконец, настал праздник.

С утра от волнения мы ничего не ели. Весь день прошел в суете. Соня ещё днем оделась в длинное платье со шлейфом, нянька завила ей волосы и надела на голову венок из бумажных цветов.

– Я забыла свою роль, – трагическим голосом говорила Соня. – Все забыла, – и снова повторяла свои позы и прикладывала ладони к пылающему лицу.

Нянька надела нам толстые ватные стеганки, «чтобы видны были толстые телеса», затем натянула на них комбинезоны с капюшонами. Наташа намазала нам губы красной помадой, а брови обожженной пробкой.

Мы вертелись около зеркала и не могли налюбоваться.

Но спектакль задержался – не горели лампы, что-то не ладилось на сцене.

Рядом с Лялькой стояла в передней около двери, которая выходила на сцену. На неё надо было подниматься по небольшой лесенке.

От толстых стеганок и костюмов было так жарко, что у нас по лицу текли струйки пота. Лялька вытирала их, размазывая по лицу красную краску и черную сажу.

Я вылезла на сцену и заглянула в дырку, которую провертели в занавесе.

В столовой было полно народу. В первом ряду сидели Санька в зеленом платье с фиолетовым бантом в волосах и два мальчика – сыновья нашего дворника Василия.

Всех разглядеть не смогла – меня прогнали со сцены, хотя я и спорила, что у меня важная роль.

Мы снова изнывали в передней. На нас никто не обращает внимания, и мы были обижены.

Но вот открылся занавес. Слышно, как на сцене громко спорит Соня с жандармами – те угрожали, грубили.

Лялька прижалась ко мне и испуганно смотрит. Раздался торопливый шепот:

– Гномов! Гномов на сцену!..

Схватила Ляльку за руку и стала быстро подниматься по лестнице. На пороге сцены Лялька запнулась и со всего размаха упала на пол.

В зале засмеялись.

Лялька неуклюже поднялась и, отряхивая ладонями пыль с костюма и засунув палец в рот, угрюмо уставилась на зрителей.

Но Соня ничего не слышала. Она бегала по сцене, кричала, грозила жандармам. Мы растерянно стояли как оглушённые.

Жандармы бросились к Соне. Она с деревянным кинжалом, который выскользнув из её руки, полетел в зал.

Зрители вскакивали с мест, смеялись и хлопали.

Занавес закрылся. Но все поняли, что враги побеждены. Соня сидела в детской и плакала. Отец утешал её.

– Ты очень хорошо сыграла! Молодец, – гладил он её по голове.

– Я все равно буду артисткой! Все равно, – сквозь слезы настойчиво говорила Соня.

…Несколько дней мы восторженно вспоминали о прошедшем празднике и хвалили Соню. Она сидела красная, опустив глаза, делая вид, что ничего не слышит.

…Как-то вечером, когда отец ушел на заседание, мы с мамой уселись пить чай.

Неожиданно в столовую быстро вбежали Витя и Николай.

– Подлецы! Провокаторы! – задыхаясь, крикнул Витя и дрожащими пальцами зажег папиросу.

– В Питере убито две тысячи рабочих – женщин, детей, стариков…

– Что случилось? – взволнованно спросила мама.

– На Путиловском заводе уволили четырех рабочих. Народ потребовал, чтобы их восстановили. Директор отказался. Завод перестал работать. Да не только Путиловский. Забастовали рабочие по всему Питеру…

– А чего же они смутьяничают, не хотят работать! – возмутилась нянька! Пошли бы на другой завод. – Да кто их теперь возьмет на работу, вспылил Витя. – А тут из пулеметов.

– Царство им небесное. Упокой души безвинные, – перекрестилась нянька и заплакала. – А священник-то чем виноват?

– Ему приказали.

– Это не священник. Разве священник может такое?

– Хватит, нянька! Не мешай! – рассердилась мама. – Да ты, Витя, рассказывай толком. Откуда узнал?

– Встретил дядю Котэ.

– Да! Весь город говорит об этом. У нас тоже несколько фабрик забастовали.

– Кончу гимназию, стану боевиком, – злобно сказал Витя.

– Думаешь, это правильно? – спросил отец. – Одного устранишь, другой такой же станет на его место. Он позвал авторов и ушел с ними в кабинет…

Иногда, открывая глаза, вижу маму. Она прикладывает мне ко лбу холодный компресс. Успокаивает…

– Зачем при детях говорить? – донесся голос отца.

– Ничего, – говорит мама. – Пусть знают.

Теперь по вечерам сидим одни.

Отец пишет книгу о рабочих Тифлиса, советуется о ней с мамой. Я понимаю только то, что рабочим плохо живется. А почему – не знаю.

Витя тоже редко бывает дома и часто не ходит в гимназию.

– Нельзя пропускать занятия, – сказал ему отец. – Не кончишь гимназию – закроешь путь в Университет.

– Будь осторожен, – просила мама, провожая Витю из дома. Маме опять стало хуже с глазами. Она такая маленькая и худенькая. Часто сидит с лупой, с трудом разбирает большие буквы в книге.

Наташа, придя из гимназии, до самого вечера не отходила от мамы и уже поздно ночью приготовляет уроки.

– Будете мне читать вслух – познакомитесь с литературой, – как-то сказала мама Соне и Наташе.

Обрадовалась. Может быть, какие-нибудь интересные сказки?

– Ты ещё маленькая – ничего не поймешь, – сказала Наташа. Не стала спорить. Жалко Ляльку. Она теперь спала в детской с нянькой и, конечно, ничего не услышит. Меня мама перевела к себе.

– Ты теперь большая. Тебе нужно учиться. Тут мне легче за тобой присматривать.

По вечерам я должна читать книжки и писать в тетрадке упражнения. Вся тетрадь в кляксах. От чернил всегда грязные пальцы и лицо.

В восемь часов нас укладывают спать…

Мама всегда лежа слушала, когда ей читали. Рядом горела на столе лампа под белым абажуром.

– Подожди, пока девочка заснёт, – говорила мама Соне.

Я ложилась лицом к стене и, закрыв глаза, притворялась спящей.

Соня открывала толстую книгу со странным названием «Три мушкетера» и с увлечением читала.

Мне не очень нравилась эта книга. Все дерутся, скачут, убивают, да и имена странные – ничего не запомнишь.

Уже стала засыпать, когда начала читать маме другую книгу. Там мне сразу понравились Наташа, Николай, и князь Андрей.

Я, конечно, мало понимала, но с нетерпением ожидала вечера, чтобы узнать что дальше. Захотелось читать самой. На другой день попросила маму, чтобы она дала мне какую-нибудь интересную книгу. А книг у нас было много. Несколько больших шкафов были забиты ими. Во всех комнатах стояли высокие до потолка полки с плотно поставленными книгами.

– Вот и хорошо, – говорила Соня. – Не надо ходить в библиотеку. Все книги – и наши и иностранные.

Решила: теперь всегда буду читать книги.

Но из этого ничего не вышло.

Как-то отец неожиданно приехал днем с работы и заперся с мамой в своем кабинете.

Мне обязательно нужно было узнать, о чем они говорят. На цыпочках подошла к двери.

Мама сидела на диване. Отец в кресле напротив.

– Ты пойми, не могу не поехать в командировку. А тебе обязательно надо показать профессорам глаза. Другого такого случая не представится, – донесся до меня его голос.

– Страшно сейчас уезжать. Время тревожное. Девочки маленькие. Как останутся одни?!.

– Витя и Наташа уже взрослые. Поговорим с ними. Да и Котэ в городе.

Я бросилась к Ляльке.

– Клянись, что ты никому ничего не скажешь, – шепотом сказала я.

– Клянусь Багирой! – ответила Лялька цитатой из «Маугли».

– Мама и папа куда-то уезжают.

– Они нас бросают, как в сказке Ваню и Машу? – дрожащим голосом спросила Лялька, и все лицо её сморщилось.

– Нет! Они едут за синей птицей, – фантазировала я. – А потом на ковре-самолете полетим к ним.

– Ну, тогда можно, – сразу согласилась Лялька. – Только возьмем с собой Милку и Топсика.

Все выяснилось за обедом.

– Отец едет в командировку, и я с ним, – сказала мама.

– Зачем? Куда едет? Надолго?

– Недели на три, на месяц, – сказала мама. – Его вызывают в Петербург. Он давно боролся, чтобы в городе был трамвай.

– А как он боролся? На шпагах? – спросила я, вспомнив «Трех мушкетеров».

Все рассмеялись.

С гордостью посмотрела на отца. Вот он какой! Никого не испугался. Но где же он прячет шпагу?

– Прошу маму, сказал отец, чтобы она поехала со мной и показала профессорам свои глаза.

– А вы вернетесь? – спросила Лялька. – А как же мы?

– Конечно, вернемся. Разве можем оставить таких хороших ребятишек, – успокоил ее отец. С вами останутся Витя, Наташа, и Соня. Они уже взрослые. Мы надеемся на них.

Витя покраснел и кивнул головой.

– Не бойтесь, поезжайте. Будем опекать девочек, – сказала Наташа.

Несколько дней в доме была суматоха. Мама собирала вещи, нянька на кухне пекла пирожки, жарила котлеты и варила яйца и кур.

– Только удавы могут так много съесть, – сказала Лялька и с завистью посмотрела на груду поджаренных пирожков.

И вот мы на вокзале. Поезд скоро должен отойти. Стоим у вагона. Держим за руки маму и отца…

Вот второй звонок.

Мама торопливо даёт последние указания, смотрит на меня.

– Обещай, что не будешь хулиганить, будешь слушаться взрослых. Больше всего боюсь за тебя.

Третий звонок. Мама быстро входит в вагон.

Я держу Ляльку за руку, она бежит за мной мелкими шагами. Отец стоит на площадке вагона и тоже машет нам.

Лялька тихо плачет. Она никогда не плачет громко. Вот и сейчас у неё сморщилось лицо. По щекам текут слезы.

Садимся в конку. Скоро и у нас будет трамвай. Он будет большой и высокий, так говорит отец.

Не хочется входить в дом. В кабинете отца пахнет его одеколон, на диване осталось кашне. Вдыхаем знакомый запах и осторожно гладим кашне.

В маминой комнате осталась думочка. Лялька целует ее…

…Полдня мы с нянькой. Ей некогда все время быть с нами. Стараясь не шуметь, поднимаемся по винтовой лестнице.

Чердак огромен. Сквозь маленькое окошко проходит свет. Чего только нет здесь. Роемся в старой мебели, мешках с какой-то одеждой, перекладываем с места на место порванные книги…

Вот где интересно играть. Тут и корабль, тут и лодка, и поезд. Пробираемся к чердачному окну, выходящему на крышу. Туда даже Соне не позволяют влезать.

Но все-таки однажды она вылезла на крышу. Около самой крыши большое толстое дерево – мелиоцедра, которое весной покрывается мелкими лиловыми цветами, от них так хорошо пахнет ванилью.

Соня решила спуститься на землю по дереву. Осторожно перелезла с крыши на самую вершину дерева, а мама в это время вышла на балкон.

Стояли с мамой молча, боясь испугать Соню. Держась за ветки, она осторожно спускалась вниз. Но вот Соня уже на земле.

– Как ты посмела? – рассердилась мама. – Ведь знаешь, что это запрещено.

– Я закалялась, – с обидой ответила Соня. – Ведь ты говорила, что мы должны закаляться.

– Прошу тебя не делать этого, – говорит мама, и на глазах у неё слезы.

А нам разве не надо закаляться?

Перелезаю через раму, тащу за собой Ляльку. Осторожно поднимаемся на вершину крыши. Под ногами звенит железо – только бы нянька не услышала.

– Я боюсь, – тихо говорит Лялька.

– Ничего. Мы осторожно. Там с вершины увидим Питер.

Сзади город – дома, дома, крыши. Вдалеке лесистые горы, за ними, на голубом небе сверкающая вершина Казбека.

Вот так встать и полететь, – говорит Лялька.

Я молчу. Трудно говорить, когда так красиво. Я люблю наш город, наш дом, наши горы, и этот снежный Казбек.

Когда спускались с крыши, Лялька сказала:

– А Питер забыли посмотреть. И маме обещали не хулиганничать. Не будем больше сюда ходить.

– Хорошо, – говорю я с неохотой. – Видишь, мы не боялись. Значит, закалились. Не говори только никому. Это наша тайна.

Днем возвращаются из гимназии Наташа, Соня и Витя.

– Опять нет писем, – говорит Соня.

– А вы сейчас их и не ждите. В России забастовка, говорит нянька. Когда успокоится – тогда и придут письма.

После обеда занимаемся с Соней.

– У Ляльки замечательная голова, – говорит Соня. – Она в уме решает те же примеры, что и ты. Из нее выйдет великий математик. Смотри, она скоро будет лучше тебя читать и писать.

Хочется поспорить, но помню данное маме обещание и молчу.

Вечером начинается самое интересное. Сидим в маминой комнате, Наташа читает нам «Маугли».

В камине горят дрова, высоко улетают блестящие искры, в трубе гудит огонь. Не отрываем глаз от углей.

В столовой кто-то ходит. В дверях показывается наш дворник Василий в белом фартуке со свистком и бляхой на груди.

Василий – курд. Он высокий, очень красивый, у него кудрявая голова и длинные усы. Ещё мальчишкой начал работать дворником, привёз жену Телли – высокую и тоже красивую. Она ходит в длинном тёмном платье и закрывает голову и подбородок белым платком.

Когда Василий делает замечание, громко плачет и кричит.

– Что? Ме-собаки, ме-дураки? Сама знаю, что делать.

Живет Василий в подвальном этаже, чувствует себя членом нашей семьи.

По ночам дежурит на улице. Часто слышу, как Василий перекликается свистком с другими дворниками.

– Вити нет? – спрашивает он, и лицо у него непривычно серьезное. – Яман! Совсем яман! – обращается он к Наташе. – Ходил сегодня на Майданский базар. Такой рамбавий был. Подрались – не знаю кто, двух татаров убили. Какой-то народ бегает, кричит: «Это армяне, армяне! Бей их!». Татары тоже несколько армян убили. Что делается – один Аллах знает. Люди тёмные.

Долго стоит, качает головой, говорит строго:

– Никуда из дома не ходить. Много плохой человек. Мал-мал могут резать.

Вечером прибежали Витя с Николаем.

– Началась армяно-татарская резня, – взволнованно говорит он Наташе. – По улицам в одиночку ходить опасно. Татары вырезают целые семьи армян – в особенности в районе Сололак и на Майдане. Полиция не вмешивается. Черная сотня науськивает и тех и других. Правительство думает этим отвлечь от революции. Рабочие организуют охранные дружины.

Только теперь вспомнила, что я армянка, и опасливо вслушиваюсь в каждое слово.

– И нас тоже будут резать? – деловито спрашивает Лялька.

– Вас не будут. Мы не позволим. Никуда не выходите, – говорит Витя Наташе, и мальчики снова убегают.

На другой день вечером, когда он вернулся домой, мы не сразу узнали его. На нем незнакомая кепка, чужая куртка, подпоясанная широким ремнем, на котором привязан мешочек с патронами, за плечом винтовка.

– Я теперь дружинник, – с гордостью говорит он. – Будем вас защищать.

Он очень голодный, Наташа ставит на стол всё, что у нас есть дома.

– Ну как? – шепотом спрашивает Наташа.

– Трудно. Рабочие дружины достали немного ружей. Половина старых и негодных. Кругом стрельба, пожары… Татары ставят на армянских домах белые кресты, ходят с бидонами, а в них керосин. Увидят белый крест на доме, обливают керосином и поджигают.

Молча переглядываемся.

Витя встаёт.

– Мне надо идти. У вас Василий. Мне нельзя отказаться.

– Иди! Иди! – говорит Василий. – Витя быстро убегает и обещает ночью навестить нас.

– Потушите свет, – говорит Василий. – Дверь крепко закройте. Пусть думают – дом пустой. Я буду на улице у ворот.

Мы обходим комнаты, проверяем запоры окон и дверей.

– Выгоним собак на двор, – говорит Наташа. – Если кто придет, они залают.

– А их не зарежут? – испуганно спрашивает Лялька. – Они тоже армяне?

– Нет, их не тронут.

В доме тушат огни. Мы с Лялькой ложимся на одну кровать, она прижимается ко мне, чувствую, что ей страшно.

«Ты моя! Ты моя!» – потихоньку напеваю.

Соня тоже спит в нашей комнате. Она без конца ворочается и громко вздыхает. Нянька улеглась в столовой около нашей двери. Наташа почему-то осталась на балконе. Может быть, она стережёт Милку и Топсика?

Иногда слышны выстрелы, затем цокот лошадиных копыт, резкие свистки.

Поднимаю голову, прислушиваюсь. Сильно бьется и замирает сердце. От того, что долго смотрю в темноту, перед глазами появляются искры.

Может быть, это уже горит наш дом?

– Соня! – тихо зову я. – Пойдем на балкон!

– Тише! Не разбуди Ляльку и няню.

На цыпочках, обходя уснувшую няньку, осторожно поворачиваем ключ двери на балкон.

Входит Василий.

– Барышня, Наташа! На нашем доме белый крест! Наташа бросается к нему.

– Зачем ты ушёл от ворот? – заметив нас, говорит Наташа. Вместе с Василием бежит к воротам.

Теперь нам тоже нужно дежурить.

– Вчера видела во сне: наш дом загорелся, я сразу потушила его, – шепотом говорит Соня. Чувствую, как дрожат её пальцы в моей руке.

Снова прислушиваемся. Вдруг раздаются страшные крики. Слышно, как по улице бегут.

– Лови! Держи! – доносятся отдельные слова, свистят дворники.

Сейчас же по соседству с нашим домом взвился в небо густой, тёмный дым в языках пламени.

– Сейчас загорится и наш, – говорит Соня.

Бежим к воротам.

Там Василий, люди с палками.

– Где горит? – спрашивает Соня.

– Два человека облили дом и подожгли. Их побежали ловить, говорит Василий.

Телли стоит рядом с ведром воды, старательно отмывает белый крест на стене нашего дома.

На колокольне бьют в набат.

– А где Наташа? – испуганно спрашивает Соня.

– Побежала на пожар.

От разгоревшегося огня на улице светло.

– И вы туда тоже побежите? Бросите нас? – дергаю я Василия за руку.

– Не уйдем! Вас будем сторожить! Не бойтесь! Идите домой, – успокаивает Василий.

Мимо проезжает пожарная команда. Кучер резко тормозит лошадей, пожарники соскакивают на ходу и тянут за собой пожарный шланг.

– Слава богу! – говорит Соня.

Сидим на балконе, держа в руках охотничьи ружья отца. К ногам испуганно прижимаются Милка и Топсик.

Пожар стихает. Глуше доносятся голоса. На рассвете прибегают Витя и Наташа.

Платья у них обожжены, лица в копоти.

Долго отмывались. Когда уже собрались ложиться спать, в дверь на балкон постучали. Замерли. Стук повторился. Витя взял в руки ружье и, прижимаясь к стене, подошел к двери.

– Кто? – спросил он.

– Открой! Свои! – ответил знакомый голос.

– Дядя Котэ! – кричит Лялька. Бросается навстречу.

Он тоже грязный, весь в саже. За спиной ружье, к поясу привешен нож в черном футляре, по всей груди через плечо протянута широкая лента с патронами.

– Гамарджоба! Генацвале! – весело говорит он и обнимает нас.

– Как птицы сидят, нахохлились. Не бойтесь. Все будет хорошо, – улыбается он. Я сейчас из штаба дружины. Он в Нахаловке у дяди Феди. Решено всеми мерами восстановить мир.

От дяди Котэ пахнет дымом. На обожженных пальцах выскочили водяные пузыри, нянька смазывает их постным маслом.

– Болезный мой! – приговаривает она. – До всех людей тебе дело. Душа у тебя широкая. Вот только пальцы…

– Ничего. Заживет до свадьбы, – смеется дядя Котэ. Ещё крепче прижимает нас к себе. Дядя Котэ залпом выпивает стакан вина, закуривает папиросу.

– Товарищи из Нахаловки предлагают перевести детей к ним. Там безопаснее.

– Не пущу к чужим! – сердится нянька.

– Нянечка, сердце мое, – обнимает ее дядя Котэ. – Это не чужие. Это наши товарищи, наши друзья. Ты знаешь, что они говорят про нашего Сашу-джана: «Это такой человек – сердцем за всех болеет. Как же мы в трудное время не поможем его детям». Вечером зайду за ребятами. Не бойся, нянечка! Не бойся, генацвале!

– Я не пойду туда, – говорит Соня, – Вот Нину и Ляльку надо. А мы тут останемся.

– Нельзя девочек оставить одних. Ты будешь за ними ухаживать, – решается Наташа.

…Весь день мы с Лялькой чувствуем себя героинями. С нами все возятся, кормят конфетами, собирают в дорогу.

Когда на дворе становится совсем темно, выходим из ворот. С нами идут Витя и дядя Котэ.

На улице пусто. Фонари у домов не горят. Идем, оглядываясь. Иногда встречаются люди с ружьями. Здороваются с дядей Котэ, шепчутся с ним.

Но вот и вокзал, высокий висячий мост. Около дома дядя Котэ останавливается. Стучит в окошко…

Высокий мужчина встаёт навстречу.

– Ну, вот, дядя Федя, привёл наших девочек.

– Очень рады, – смеется дядя Федя и шутливо добавляет: – Будем защищать армянский народ.

Мы усаживаемся за стол, нам наливают чай.

Котэ шепчется с дядей Федей в кухне.

Наконец выходит к нам.

– Ну, будьте молодцами. Завтра увидимся! – и, обернувшись к дяде Феде, добавляет: – Значит, утром все окончательно решим. Надо добиться мира.

У Сони растерянное лицо. Мне хочется плакать, но я вспоминаю отца и Метехский замок. Там он был один, здесь мы вместе.

Нас укладывают с Лялькой на одной кровати.

– Переживем? – тихо спрашиваю её.

– Переживем, – грустно отвечает она.

Два дня, как живем у дяди Феди.

Жена его – тётя Маша целый день возится у печки и, когда стирает белье, поёт печальные песни.

Но больше всех нам с Лялькой нравится их сын Коська.

У него большие отцовские сапоги, кепка с козырьком на затылке. Старый отцовский пиджак висит на нем, как на вешалке – рукава отвернуты до локтя. С пояса свисает настоящая кобура – в ней деревянный револьвер, выкрашенный в черную краску.

У Коськи тоненький носик и две ямочки на щеках. Если его одеть в платье, станет похож на девочку. Голос звонкий, но старается говорить басом. На нас он смотрит недоверчиво потому, что девчонки.

У дяди Феди настоящий револьвер и даже есть ружье. Он приходит домой с товарищами поздно вечером, и они долго пьют чай и ведут разговоры.

Я не всё помню, о чем говорят, но понимаю одно: «Россия стала вверх ногами».

Иногда дядя Федя рассказывает о том, что делается в городе.

– Сколько домов разрушили и сожгли. В армянских лавках выбиты стекла, все товары разграблены. А сколько убитых…

– Господи! Какие страсти! – говорит тетя Маша. – И когда это кончится?

Дядя Федя очень умный, и его все слушаются. У него в кармане тетрадка. В неё записывает фамилии людей, которые должны дежурить на улицах.

Никогда Соня не возилась с нами так долго, как здесь. Она каждый день с утра моет нам уши и шею и заставляет чистить зубы. В первый раз чувствую, она взрослая, помогает по хозяйству тете Маше. Вечером уходит с её сестрой.

– Трудно жить без дома, – с грустью говорит Лялька.

Отсюда с горки перед нами весь город. Среди множества крыш мы стараемся найти нашу, но она где-то пропала между высокими домами.

Солнце блестит на куполах церквей, недалеко внизу гудят паровозы.

Из-за дома выходят три мальчика. Смотрят на нас, шепчутся и громко хохочут.

– Эй вы, мамзели с капорами, что тут расселись? – громко кричит белобрысый.

Я ненавижу свой капор, завязанный ленточками под подбородком, но у меня нет другого.

– Вовсе мы не мамзели, – сердито говорит Лялька и, сжимая кулаки, встает с места.

Мальчишки громче хохочут.

– Вот как дам вам сейчас по морде, – кричу я и бросаюсь на мальчишек.

Откуда-то сбоку выскакивает Коська.

– Не троньте этих! Не троньте! – ещё издали кричит он, налетает на мальчишек.

И вот они уже катаются по земле и усердно лупят друг друга. Я помогаю Коське бить мальчишек. Лялька тянет их за ноги и царапает им лица.

Победа остается за нами. Стоим потные, красные с перепачканными лицами. Мой капор с оторванными лентами валяется на земле.

– Не трогать их, – грозно говорит Коська. – Мы защищаем их.

– Так бы сразу и сказал, что таких нельзя трогать, – говорит белобрысый мальчишка, вытирая слезы.

Сидим на бревне с Коськой. Оглядываясь на дом, Коська осторожно вытаскивает из кармана коробку с папиросами.

– Хочешь? – спрашивает он. Чувствую, Коська считает нас своими товарищами.

– Я не курю. А тебе позволяют?

– А как же, – уверенно отвечает он и снова оглядывается на свой дом.

Мы с Лялькой с уважением смотрим на Коську.

– Хочете, посмотрим гороховое пальто? – предлагает он.

Гороховое пальто! Подумаешь, какая невидаль! Но из вежливости соглашаемся.

Идём на улицу. Она пуста. Только у высокой акации стоит человек в рыжем пальто. На голове: шляпа-котелок.

– Не пяль глаза, – шепчет мне Коська. Посвистывая, медленно идет.

Не понимаю, почему нельзя пялить глаза и где же гороховое пальто?

Коська проходит вперед, возвращается назад, снова усаживаемся на бревне.

– Видала? – многозначительно спрашивает Коська. – Этих всегда можно обознать. У всех одинаковое пальто, стоят, как дубины.

Я с удивлением смотрю на него.

– Ничего ты не поняла, – сокрушенно говорит Коська. – Шпик, понимаешь, самый настоящий шпик. С утра и до ночи стоит и все подглядывает. А потом бежит в полицию и рассказывает.

Только теперь понимаю, что такое шпики и зачем они стоят с утра и до ночи.

– Коська! – спрашиваю я. – Зачем эта резня? Кто её выдумал? Разве люди не могут спокойно жить?

– Такая большая и ничего не понимаешь, настоящая темнота, – упрекает меня Коська и ухарски, как взрослые, сплевывает в сторону. – А мне папка всё рассказал! На фронте японцы бьют наших.

Вечерам приходят усталые Наташа и Витя. Они целый день ходят по городу с отрядом дружинников.

– Наш дом ещё не сгорел? – спрашивает Лялька.

– Стоит на месте, – успокаивает Наташа. – Мы его охраняем.

Но писем из Питера нет.

По ночам несколько раз просыпаюсь и, подняв голову, прислушиваюсь. Где-то стреляют.

Встаю с кровати, босиком подхожу к окну, прижимаюсь к холодному стеклу.

В городе темно. То в одном, то в другом месте вспыхивают пожары. Им отзываются паровозы и от этого сжимается сердце…

Все наши ушли на митинг, где должны помириться армяне и татары. Сколько не просили Наташу взять с собой, не согласилась.

– Нянька, нянька! – доносится до меня испуганный голос Саньки и затем кругом становится темно.

Кто-то обливает меня водой, заставляет пить лекарство. Прихожу в себя.

У няньки трясутся руки, она гладит меня по голове.

– Что с тобой, дитятко? – спрашивает она.

Утром, приехали дальние родственники.

Мы с Лялькой быстро одеваемся, выбегаем в зал. Комната вся полна кульками, корзинками, баульчиками, большими чемоданами.

В кресле, обмахиваясь платком, сидит толстая, высокая, краснолицая дама, а около неё суетится маленький худенький мужчина и пересчитывает вещи.

– Ну, вот и приехали, – добродушно говорит дама. – Вы нас, конечно, не знаете. Я ваша дальняя тетя – Софья Юльевна, а это ваш дядя, мой муж, Иван Агафонович. Прошу любить и жаловать.

– Двадцать один… двадцать два… двадцать три… – с отчаянием говорит дальний дядя и снова начинает считать кульки.

Нет, здесь не только корзина и картонка. Иван Агафонович поднимает с пола клетку с попугаем.

Мы с Лялькой застываем на месте. Какой он большой и какие у него красивые пестрые перья. Он перебирает длинными костлявыми пальцами жердочки и, повернув голову к Ивану Агафоновичу и широко открыв клюв, громко кричит резким, картавым голосом:

– Дурак! Дурак!

– Ну, Лорочка, милый, так нельзя, – уговаривает его дальняя тетя. – Так невежливо. А где же Семен Семенович? – оборачивается она к мужу. – Вы забыли о нем?

Иван Агафонович торопливо бежит в переднюю и сейчас же возвращается с котом, которого ведёт на голубой ленточке.

Кот подходит к дальней тёте и, подпрыгнув, ложится на ее колени.

– Ну как, Семен Семенович, очень устал? – спрашивает она, гладит его пушистую шёрстку…

– Тьфу! Прости господи, – доносится от двери сердитый голос няньки.

– Нянечка, милая, – говорит Наташа, чтобы смягчить неловкость. – Гостей надо покормить.

Нянька еще раз сердито отплевывается, уходит готовить завтрак.

И вот мы все сидим за столом и пьем кофе с булочками, которые привезла с собой дальняя тетя. Семен Семенович устроился на стуле около нее и все время лапкой теребит её за рукав.

– Может быть, дать ему молока? – спрашивает Наташа, чувствуя себя без мамы хозяйкой.

– Нет, он не будет пить молока. Лучше дать ему кусочек цыпленка, – говорит дальняя тетя.

Я перехватываю сердитый взгляд няньки.

Мы с Лялькой слушаем и с интересом рассматриваем приезжих.

Дальняя тетя уже сняла капор, лицо у неё круглое, розовое, на щеках ямочки. Она с удовольствием кушает. Голос громкий, напоминает мужской. А рядом с ней таким маленьким и щупленьким выглядит Иван Агафонович. У него худое желтое лицо, волосы подстрижены ёжиком, глаза маленькие. Он говорит, слегка заикаясь, все время оглядывается на тетю, и мне кажется, он боится её.

Они приехали из Кисловодска, решили передохнуть у нас несколько дней, а затем через Батум вернуться домой в Петербург. Их очень огорчило то, что мама и отец уехали, и они не знают, как достать билеты на поезд и пароход.

– А вы не беспокойтесь, – успокаивает их Витя. – Я все сделаю.

– Не понимаю, – говорит дальняя тетя. – И чего это народ волнуется. Жили бы себе тихо и спокойно, а то, вот какие-то сходки, забастовки. Правительству тоже неприятно. Что, разве у людей хлеба нет? Вот же какие булочки мягкие. Чего волноваться. С хозяевами можно договориться. Они тоже люди.

– С хозяевами так просто не договоришься, – прерывает ее Витя и закуривает папиросу. – Разве не видите, что делается кругом?

– Дурак! Дурак! – вмешивается в разговор Лорка и клювом чистит перышки.

– Мы-ы ж-же не б-б-бунтуем, – сильно заикаясь, говорит Иван Агафонович. – Ж-живем т-тихо, ск-к-кромно.

Утром просыпаемся от громкого крика Лорки.

– Милый! Милый, – хвалит он себя и стучит клювом о блюдце, требуя, чтобы его накормили.

Витя подходит и, просовывает палочку в клетку. Лорка смотрит на Витю сердитыми глазами.

– Дурак! Дурак! – сердится Лорка.

– Сам дурак! Сам дурак! – смеётся Витя.

Семен Семенович гадит по всей квартире. Несколько раз в день из зала раздается сердитый голос Ивана Агафоновича. Почему-то Семен Семенович всегда гадит на его вещи. Слушая крик дяди, дальняя тетя смеётся и мягко выговаривает коту:

– Ну, зачем ты это сделал? Что у тебя, животик болит? Ах, ты мой бедненький! Ну, иди ко мне.

И сейчас же после выговора кот, урча, начинает грызть косточку.

Нянька не садится с нами за стол.

– Воротит меня от всего этого, – говорит она. – Душа не принимает.

Все у нас в доме стало вверх ногами.

– Когда они уедут? – пристаю я к Наташе.

– Милое семейство. Жалко с ними расставаться, – говорит Соня и хитро улыбается.

Витя держится, как мужчина, и трудно понять, что думает. Вечером приносит нашим гостям билеты. Все очень рады – завтра провожаем их в Батум. С радостью жарит нянька съезжающим пирожки и цыплят. Иван Агафонович, суетясь, складывает вещи и перевязывает бесчисленные кульки. Дальняя тетя покрикивает на него, прижимая Семена Семеновича к груди.

– Боюсь, его укачает на пароходе, – говорит она.

Утром у подъезда уже стоят два фаэтона, нагруженные вещами.

– Милый! Милый! – без конца выкрикивает Лорка.

– Он очень возбужден, – говорит дальняя тетя и просит Витю выпустить попугая из клетки, чтобы Лорка перед дорогой немного погулял и успокоился.

Лорка важно разгуливает по комнате около Вити и неожиданно вскакивает ему на плечи, изо всех сил клювом долбит его по затылку.

– Сам дурак! Сам дурак! – кричит он и еще сильней бьет клювом.

Витя мечется по комнате, стараясь оторвать от себя попугая. Соня бросается к нему на помощь и, схватив Лорку за горло, бросает его на пол. Испуганный Семен Семенович носится из угла в угол.

– Черт паршивый, – сердито кричит Соня. – Да вы посмотрите, у Вити кровь на затылке.

Наташа бежит за йодом, нянька крестится. Витя побледнел, но держится молодцом, успокаивая всех.

– Теперь присядем на дорогу, – слабым голосом говорит дальняя тетя. Все молча рассаживаются.

Иван Агафонович берёт сюртук, торопливо натягивает его на себя и вдруг с бешенством кричит:

– Я-я-я убью е-е-его. Он испачкал м-мой сюртук.

Вид у него грозный, он протягивает руку в сторону дальней тети и, ещё больше заикаясь, грозно требует:

– Или к-к-к-от, или я-я!

Жена испуганно поднимается с кресла и робко смотрит на Ивана Агафоновича. Должно быть, она никогда не видала его таким сердитым.

– Я сейчас! Я сейчас сделаю все. Не волнуйся! – суетится она.

И вот мы на вокзале. Двадцать пять кульков вместе с дальней тетей уже в вагоне.

Когда поезд медленно трогается, на площадку выскакивает Иван Агафонович, прижимая к груди Семена Семеновича и, спустившись по ступенькам вагона, выбрасывает кота на перрон. Кот взвизгивает и ныряет под вагон.

– Aй! – кричит Лялька. – Поезд его задавит.

Мы ещё долго стоим, пока не скрывается последний вагон.

– Слава тебе, господи! Сбежал от страха, – говорит нянька. – Теперь будет гадить в другом месте.

– Какие странные люди, – говорит Наташа. – И почему они нам родня?

Витя долго молчит.

– И никакие они нам не родня. Вот у этой тети сестра – революционерка – Оттилия Юльевна. Она вместе с мамой и отцом была в ссылке. Две сестры и такие разные.

Мы удивленно переглядываемся. Да, разные на свете люди. Соня напряженно морщит лоб.

Везде теперь революция – даже в семье.

Днем неожиданно приезжают родители. Прыгаем и кричим от радости.

И снова, как раньше, сидим с ними за столом и пьём чай.

Перебивая друг друга, рассказываем, как на нашем доме появился белый крест, как жили в Нахаловке, как о нас заботились Соня, Наташа и Витя, о страшном пожаре и драке с мальчишками.

Родители молча слушают, лица у них серьезные, взволнованные.

Поздно вечером приходят Соня, Наташа, Витя и дядя Котэ. Снова радостные крики и поцелуи.

– Сердце чуяло, что будет радость, генацвале! – громко кричит дядя Котэ и вытаскивает из карманов две бутылки кахетинского вина. – Во-первых – приехали вы… Потом, у нас сегодня замечательный день. Был митинг у Сионского собора. Собралось около десяти тысяч человек. Все кричали, радовались. Армяне и татары целовались. Даже муллы говорили: «Будем любить друг друга. Из-за чего нам драться?» Что там было – трудно даже рассказать.

Вино уже разлито в бокалы. Все радостно смеются.

Мы с Лялькой тоже чокаемся, и нас не гонят спать. Мы повзрослели.

– А потом все пошли на мусульманское кладбище, – говорит Витя, – и снова клялись в дружбе и снова целовались.

– А полиция и войска? – спрашивает отец.

– Сначала их не было, – вмешивается в разговор Наташа. – А как мы вышли ко дворцу Наместника – народу очень много собралось. Вдруг какой-то мужчина вскочил на плечи товарищей, вытащил красное знамя и начал говорить.

Отец удивленно посмотрел на дядю Котэ.

– Это Камо, – пояснил дядя Котэ.

– Задержали? – спрашивает отец.

– Скрылся. Разве такого задержишь?

…Пасха в этом году ранняя, но в саду уже белыми цветами украсились тоненькие деревца вишен, розовые – алыча, на высоких кустах расцвела сирень, а на грядках, высоко подняв головки, распустились розы…

Я просыпаюсь и поднимаю голову. В доме тихо. Все еще спят.

Но Лялькина постель пустая – в сторону отодвинуто одеяло.

Куда девалась Лялька?

Осторожно, чтобы не разбудить няньку, тихонько встаю и в ночной рубашке, босая, выхожу на балкон.

Утро ясное, теплое, на небе ни облачка, но еще не жарко. Балкон весь залит солнцем. У ворот Василий подметает двор. Я спускаюсь по лестнице, здороваюсь с Топсиком, бегу в сад.

Из-за кустов мелькает ночная рубашонка Ляльки. Что она там делает? Осторожно присаживаюсь на корточки и не спускаю глаз с Ляльки.

На маминых любимых розах роса. Она и на зеленых листочках куста переливается блестящими капельками.

Лялька стоит около куста роз и, осторожно поддерживая веточки, слизывает языком блестящие капельки росы.

Лицо её такое радостное и счастливое. С изумлением смотрю на неё.

– Лялька! – шепотом говорю я.

Она испуганно вздрагивает, поворачивается, смущенно смотрит на меня.

– Зачем ты это делаешь? – шепотом спрашиваю я, чувствуя, что громко говорить сейчас нельзя.

– Так… – неопределенно, тоже шепотом говорит она. – Так.

Она трётся головой о мое плечо, видимо, боясь, что я буду смеяться над ней.

Мы, обнявшись, возвращаемся в комнату.

– Только никому не говори, – просит Лялька.

– Могила! – обещаю я и, уложив Ляльку в кровать, накрываю ее одеялом.

А через минуту Лялька уже спит, во сне улыбается. Лицо у нее счастливое. Ничего не могу понять…

…Самый веселый вечер перед пасхой – вербная суббота.

Долго стоим на улице перед воротами. Вот окончилась в церкви служба. По улицам идут старушки. В руках у них вербочка и зажженная свечка. Прикрыв ладонью пламя огонька, стараются донести свечку до дома.

То тут, то там горят огоньки, потухая, разгораясь.

Вечер теплый, воздух застыл. С колокольни доносятся грустные звуки колокола.

– Кто до дома донесет зажженную свечку – тому в жизни будет хорошо, – говорит нянька.

Пристаем к маме, чтобы она разрешила нам тоже пойти с зажженной свечой.

– Ни к чему, – говорит она. – Это только для старушек.

– А нам хочется хорошей жизни, – говорит Лялька. – А когда будем старушками, уж какая тут жизнь?

– Будет и без этого у вас хорошая жизнь, – улыбается мама и посылает Ляльку спать.

– А Нина? – обиженно спрашивает Лялька.

– Она старше тебя. Ляжет позже. Я молчу.

Мама разрешила мне с Наташей и Соней погулять сегодня по улицам. Лялька об этом не знает, мама говорит, что она маленькая и устанет, а я в первый раз обманываю Ляльку, не говорю ей правду, и мне стыдно.

Но быстро забываю об этом.

Мы садимся в конку и доезжаем до Головинского проспекта. В руках у нас пучки вербы, перевязанные лентой.

Провожая нас, мама сказала:

– На севере, – сказала мама, – совсем другая верба, у нее длинные нежные листочки, а на ветвях маленькие, пушистые, как мышки, шарики. А здесь, на Кавказе – с маленькими твердыми блестящими листочками и без шариков.

На Головинском проспекте масса народу – взад и вперед идут тесной лавиной.

Кто-то взмахнул пучком и осторожно ударил меня по спине.

– Верба красна – бьет напрасно, верба бела – бьет за дело! И громко хохочет.

Я тоже бью встречных по спине, стараясь сделать это неожиданно.

В первый раз я вижу Наташу, которая громко смеется. Соня, как и я, вошла в раж и ловко увертывается от ударов.

– Верба хлест – бей до слез!

А кругом смех, хохот и выкрики…

Кричит и смеется вся улица, люди, точно знакомые, разговаривают друг с другом.

Как это хорошо. Люблю всех людей.

У нас уже от усталости болят ноги, а мы всё ходим по проспекту взад и вперед, улыбаемся каждому встречному…

…Дни перед пасхой суматошные. Весь дом готовится к празднику.

Приносят продукты. В кладовой стоит мешок с мукой, корзины с крупными яйцами, кульки со сладким изюмом, миндалем, орехами – в банках сахарная пудра и разноцветные цукаты.

С гвоздей свешиваются привязанные на веревках поросенок, небольшой освежеванный барашек, желтая с пупырышками индейка и жирный окорок.

Все это варится, жарится, запекается в духовке.

Впереди самое трудное – куличи.

На кухне уже стоит большая бочка для теста. Мама не отходит от неё. Ей помогают нянька и Ольга, которая недавно стала работать у нас.

Когда Соня родилась и у мамы не было молока, Ольга стала кормить Соню и несколько лет прожила у нас. А потом, как сказала нянька, Ольга «свихнулась», и ее поместили в «сумасшедший дом». У нее две дочки – одна ровесница Сони, другая постарше. Они живут у тётки в другом городе. Ровесница Сони хочет учиться в гимназии, но у матери нет денег платить за учение.

Ольга об этом рассказала и сильно плакала.

И тогда Саша-джан сказал маме:

– Ольга хорошо ходила за Соней, надо ей тоже помочь. Женщина она бедная, муж умер. Будем платить за дочку в гимназию.

Как плакала Ольга от радости.

Нянька не хотела, чтобы мама взяла на работу Ольгу – боялась, что она будет командовать.

– Что же, я теперь не нужна. Теперь молодая будет хозяйкой, – говорила она, и по лицу её текли слезы.

– Да что ты, нянечка, – успокаивала её мама. – Да кто же может тобой командовать? Ты сама над всеми командир. А тебя тоже пожалеть надо. Ты у нас уже старенькая…

…И вот теперь они втроем стоят у бочки для куличей… Мы можем смотреть только издали.

Белая пыль поднялась со дна бочки, когда в нее всыпали муку. Затем туда вылили дрожжи, большую кастрюлю сливочного масла. Желтыми кружками застыли яйца, запахло растолченными кардамоновыми орехами и шафраном, от которого тесто стало рыжеватым.

Закатив рукава до локтя, Ольга до пота била кулаками тесто.

Днем забежали домой Витя с Шуркой.

– А ну-ка, мальчики, помогите Ольге бить тесто, – крикнула мама.

– Что ты! Что ты, – замахала на неё нянька. – До теста никого не допущу. Разве они умеют. До теста мужиков не полагается допускать! Они сглазят. Что ты! Бог с тобой!

– Кушать! Кушать! – приставал Витя к маме. – А то мы прямо умрем с голода. Целый день простоять в церкви, думаешь, легко?

С завистью смотрю на мальчиков. Как интересно вместо уроков ходить в церковь и там говеть.

– Устали? – спросила мама.

– Ну, конечно, – сказал Витя, откусывая от косточки мясо, запивая его молоком.

– Устали, – засмеял Шурик и отставил в сторону тарелку. – Мы, как в церковь придём, постоим для вида, а потом удираем. А в саду у церкви полно девчат. Все пищат, хохочут. Разве от них не устанешь?

– Безбожники, – сказала нянька. – В Великий пост едят мясо да ещё запивают молоком. Вот вас бог и накажет. И где это видано, из церкви к девчатам убегать. Нет у вас никакого понятия. Бесстыдники.

А в кухне Ольга уже кончила бить тесто. Бочку обложили коврами, сверху накрыли одеялами и для тепла затопили печку.

Нянька ходила с озабоченным видом.

– Как бы не убежало, – говорила она, вздыхая. Вдруг стало тихо.

– Не ходите по балкону! Не топайте ногами! Не разговаривайте громко! – покрикивали на нас. – А то тесто не поднимется.

Но мы и не бегали. Впереди ещё много работы. Теперь устроились в столовой. И руки, и лицо, и фартуки перемазаны краской. А на блюдах лежат желтые, красные и зеленые яйца, блестя всеми цветами радуги, смазанные постным маслом.

Теперь надо было приняться за пасху. Чистим миндаль и изюм, раскладываем на блюдечки разного сорта цукаты, стараемся незаметно набивать рот вкусными сладостями.

И вот наступила очередь мамы. Это только она знает рецепт приготовления сырной пасхи. Надо особенно перемешивать творог, в какую очередь класть в него масло, сметану и яйца, изюм и цукаты, затем, затаив дыхание и непрерывно перемешивая, варить на маленьком огоньке до первого пузырька. Только до первого – иначе все испортишь.

Затем пасху сливали в деревянные формы, которые подвешивали на веревках к потолку.

Теперь все было кончено. Усталые и довольные, еле держались на ногах, отказались от ужина.

– Полно? – спросила я Ляльку, ударив себя по животу и подмигнув.

– Полно, – сказала Лялька и засмеялась.

Хорошо на душе перед пасхой. А что будет завтра? Этого даже не можем себе представить…

…Вскочили на рассвете. Нянька с Ольгой уже возились на кухне.

На столе стояли большие носилки с железными формами, до половины наполненные тестом. Нянька укрыла их одеялом. Василий с Ольгой понесли к молочнице, у которой была русская печь.

Пасхи вышли на славу. Их вынули из формы, и они стояли на тарелках, украшенные цукатами и миндалем.

Как долго тянулся день. Вечером мама разрешила пойти нам в церковь. Там лежал мертвый Христос, в двенадцать часов он воскреснет и полетит на небо.

– Ты смотри внимательно! Не проворонь, – поучала я Ляльку.

Нянька все время ходила около мамы и потихоньку ворчала.

– А ты в церковь пойдешь? – спрашивала она маму.

– Нет, не пойду. Мы с Сашей останемся дома и накроем столы.

– Ну, как же на пасху в церковь не ходить? Бог накажет.

– А я в бога не верю.

– А как Христос воскреснет и накажет?

– Я и в Христа не верю. Для меня пасха праздник весны. Да отстань ты от меня, нянька.

– Ты бы хоть при детях не говорила такие слова. А то вырастут безбожниками. Кабы не грех – рассердилась бы я на тебя. А в такой день, как сейчас, и сердиться нельзя.

Она уходит, нахмурив брови, а мы с Лялькой от нечего делать слоняемся по комнатам.

И вот наступила ночь.

Нянька принесла синие юбочки в складку, матросские кофточки и шапочки.

Лялька быстро оделась и стала перед зеркалом примерять шапочку с ленточками, на концах которых были золотые якоря.

– И какая же я уродливая, – с огорчением сказала она. – Глаза черные, нос огромный, лицо длинное, вытянутое. А ты, нянька, говоришь, будешь красавицей.

– Ну какая же ты уродливая, – возмутилась я. – Мама говорит, что у тебя красивые грустные глаза, а носик тоненький, с горбинкой, как у Саши-джана, и лицо такое нежное. Куда мне до тебя.

Спорить нет времени.

Наташа остается с мамой, чтобы помочь ей. Соня торопит нас.

В первый раз она надела длинную юбку, которая называется «солнце». На ней нет никаких застежек, и когда кружишься на месте и присядешь на корточки, она расплывается по полу, как солнце. Заплетенные в косы волосы у Сони завиты, и от нее пахнет духами. Мы тоже надушились бы, но мама не позволяет.

– Малы еще, – говорит она.

Но вот уже готова и нянька. На ней синее с цветочками сатиновое новое платье, на голове кружевная косынка.

– Какая ты у нас красавица, – кричит Лялька и бросается ей на шею.

– Тоже нашла красавицу, – стесняется нянька.

Мы с Соней торжественно идём впереди, нянька сзади, держа в руке свой кулич, завязанный в салфетку.

Интересно посмотреть, как его будут освящать.

Во дворе Александровской церкви много народу. Все такие нарядные.

В церковь пробиться нельзя. Нянька останавливается сбоку, где в ряд стоят старушки, ставит на землю тарелку с куличом и долго широко крестится.

Из церкви выходит священник с небольшим ведерком и метёлкой. Он опускает её в воду и, обходя стоящие на земле куличи, сбрызгивает их.

– Вот здорово, – удивляется Лялька. – Я дома тоже обрызгаю куличи.

– Не советую, – качает головой Соня. – Тебе достанется от мамы.

И вот распахиваются двери церкви, и в блестящих плащах выходят священники. Впереди на высоких палках несут матерчатые иконы, а сзади, на бархатной скатерти большой деревянный крест, на котором нарисован распятый Иисус Христос. Это – плащаница.

На дворе все сразу замолкает. Всюду загораются свечки, как светлячки в лесу.

Священники медленно идут вокруг церкви – за ними толпа людей.

Стоим в стороне и, затаив дыхание, ждем, когда воскреснет Христос…

Священники возвращаются, взбираются на паперть – плащаницу вносят в церковь.

Самый главный священник поднимает над головой крест и громко говорит:

– Христос воскрес!

И вся толпа хором отвечает:

– Воистину воскрес!

Сбоку раздается хор, на дворе крестятся и целуются.

На колокольне гудят колокола, и от этого становится очень весело.

Я оглядываюсь на Ляльку. Она стоит неподвижно, закинув голову назад, и напряженно смотрит в небо. Лицо у нее растерянное.

– Ну, что ж делать, – огорченно говорит она. – Не заметила, когда Христос полетел на небо.

Я тоже не заметила, и мне стыдно от того, что я такая невнимательная, просто не смотрела на небо.

Сбоку от нас стоит большая группа гимназисток в белых фартуках. Около них в очередь выстроились гимназисты. Подойдя к девушкам, они снимают фартуки и три раза целуются с ними.

– Вот гадость, – говорит Лялька. – Я бы никогда не позволила всем мальчикам целовать себя.

Поздно ночью возвращаемся домой.

Из открытых освещенных окон доносятся песни, музыка.

Кажется, поет вся улица…

Над головой темное небо и огромные яркие звезды…

У ворот встречают Милка и Топсик. Они радостно подпрыгивают, мягкими языками облизывают нам лица.

– Христос воскрес, наши дорогие собачки, – говорит Лялька.

А из сада доносится тонкий запах распустившейся персидской сирени…

Дома в столовой, на кухне и в подвале у Василия мама с Наташей накрыли торжественные столы, поставили на них закуски, крашеные яйца, вино, куличи и пасхи.

Больше всего мне понравились за нашим столом поджаренный барашек, у которого изо рта высовывается пучок зеленой травы, и поросенок с белой бумажной розой.

– А я не видела Христа, – сказала Лялька. – И как это он пролетел мимо меня.

Все громче и громче в воздухе гудели, переливались колокола.

С удовольствием уселись за стол. Саша-джан разлил вино, поднял бокал.

У мамы нет никаких родных. У отца две сестры – тетя Майко, Катя и брат Поля.

Самая старшая сестра – тетя Майко. Мы её не знаем. То есть видели один раз.

Как-то в подъезде раздался звонок – нянька пошла открывать. Она вернулась сердитая и что-то бормотала.

– Иди в гостиную к своей тетке Майко. Может быть, она леденец даст.

Как интересно. Какая-то новая тетка Майко!

Я быстро побежала в гостиную. Там были мама, отец и какая-то женщина. Она стояла спиной ко мне и развязывала ленточку на маленькой коробке конфет.

– И как это ты вспомнила наш адрес? – спросил Саша-джан.

– Да что ты, дорогой? Я всегда его помню, часто вас вспоминаю. Это вы забыли меня, – сказала тетка и повернулась ко мне.

На ней были старые стоптанные ботинки, темная выцветшая юбка, коротенькая, вышитая блестящим бисером тальма и маленькая шляпка с помятыми цветами на голове.

Заметив меня, тетка улыбнулась.

– А это кто? – спросила она и погладила меня по голове. – Какая хорошая девочка.

– Это наша дочь Нина, – сказала мама и, пожав плечами, пошла к двери. – Пойду приготовлю чай.

– Ах, какая миленькая! – сказала тетя Майко и протянула мне коробку с конфетами. – Кушай, деточка, на здоровье!

Я взяла конфеты и поблагодарила.

– Иди в свою комнату, – непривычно строго сказал Саша-джан.

В детской сидела нянька и штопала чулки.

– Повидалась? – спросила она и сдвинула на лоб очки.

– Она очень красивая, – сказала я. – Почему она у нас не бывает? Мне ее жалко.

– Пожалела? – усмехнулась нянька. – А почему пожалела?

– Она очень бедная. Смотри, какое у нее старое платье и ботинки.

– Бедная? – рассердилась нянька. – Да она во сто раз богаче вас.

– А зачем у неё такое платье? Ты путаешь что-то, нянька.

– Путаю? – еще больше рассердилась нянька, – Да у нее самая большая гостиница в городе. Миллионщица она. А одевается так понарошку, чтобы бедной прикинуться. Чтобы вы у нее ничего не просили. Сердце у нее каменное, душа холодная. Я уж про неё все знаю. Ведь с самой Сибири столько лет мой дом только здесь.

– А ты мне расскажи всё, – прошу я няньку и присаживаюсь около нее на маленькой скамеечке.

– В молодости она была писаная красавица – ничего не скажешь, – медленно говорит нянька, откладывая чулок в сторону. – И жених при ей был хороший, молодой да с небольшим достатком. Так вот перед самой свадьбой посватался к ней старик. Толстый, лицо, как у борова. А уж богатый – не счесть. Отказала она жениху, пошла против воли родителей. Продала себя и даже о матери забыла – ничем ей не помогала. А мать тогда жила в бедности лютой.

– Бедная бабо, – сказала я.

– Вот, как мать померла, заболела тетя Катя. А тетка Май-ко за границу собралась прохлаждаться. Вот братья и просят: «Возьми с собой Катю. Подлечи ее за границей». А тетка Майко и говорит: «Не могу – слишком дорого». Так и не взяла. Тут с ней братья не захотели знаться. А ей что! Рада! Никто у неё денег не просит. А теперь что-нибудь надо – вот и припёрлась.

И откуда все это нянька знает? Прямо удивительно…

Я сейчас же побежала в сад к Ляльке, рассказала ей все и отдала коробку с конфетами.

– А нам такая тетка не нужна, – решительно сказала Лялька и, резко размахнувшись, перебросила через забор коробку. – Очень нужны ее конфеты. И бабо не помогла, и нашу Катю бросила, когда она заболела. Скважина!

Нас позвали в комнату.

– Не хочется идти! – буркнула Лялька.

– Надо старших слушаться.

Медленно поднялись по лестнице. На балконе около Милки лежали два её щенка.

– Какие хорошенькие! – нагнулась к ним Лялька. – И как они похожи на Топсика.

В столовой сидели уже за накрытым столом. Пахло сдобными булочками, которые нянька ещё утром испекла.

– А это ваша последняя дочка? – спросила про Ляльку тетя Майко и улыбнулась. – Какая куколка. Тебе понравились конфеты?

– Очень! – сердито посмотрела на тетку Лялька.

Нянька внесла самовар. Над ним подымался тонкий парок.

– Вам чаю или кофе? – спросила мама тетю Майко.

– Благодарю. Лучше кофе.

– Я сейчас принесу. Сейчас закипит, – заторопилась нянька и быстро пошла на кухню.

– Молоко не забудь, – крикнула ей вдогонку мама.

– Я помогу, нянечка, – сказала Лялька и побежала за ней. И вот кофе уже на столе. Дама с недоумением оглядывается на дверь, не понимая, куда пропала Лялька.

Наконец она появляется с маленьким молочником, подходит к тете Майко, перед которой стоит чашка с дымящимся кофе.

– Можно вам налить молочка? – спрашивает она и выливает его в чашку тетке.

Я вижу удивленные мамины глаза. Она никак не может понять, почему молока в молочнике только на донышке.

– Спасибо, милая, – улыбается тетя Майко. – Какая у вас удивительно вежливая девочка.

– У нас все вежливые, – сухо говорит мама и подставляет тете булочки и сахар.

Я пристально смотрю на Ляльку. Не спуская глаз с тетки, она следит за каждым ее движением. Глаза у Ляльки блестят, но лицо серьезное. Почему она так торжественно угощает тетку, конфеты которой выбросила через забор?

Выставив в сторону мизинец, тетка берет двумя пальцами чашку и мелкими глотками выпивает кофе.

– Замечательное, – говорит она. – И где вы достаете такое молоко?

Я вижу, как улыбается Лялька.

– Можно нам пойти готовить уроки? – спрашивает она, и мама с удивлением смотрит на неё, не понимая, откуда у Ляльки появилось такое рвение к урокам.

Выбегаем на балкон. Маленькие слепые щенята, расставив лапки, беспомощно ползут по полу, громко пищат. Милка, визжа и рыча, играет на дворе с Топсиком.

– Бедные, – говорю я, – плохая у вас мать. Бросила. Не хочет давать молока.

– А у неё нет молока, – хитро улыбается Лялька и бежит в сад.

У беседки я её догоняю.

– А ты почем знаешь? – спрашиваю я.

Лялька сидит на скамейке и громко хохочет.

– А я её выдоила, – захлебываясь, говорит она. – Все молоко тетке вылила. Пусть пьет – за бабо, за нашу Катю, за всех нас. И пусть к нам не ходит.

От удивления я сажусь на землю.

– Честное слово?

– Клянусь Багирой, – говорит Лялька и снова хохочет. – Только никому не говори.

С восхищением смотрю на Ляльку. Какой она молодец!

Мы очень любим Катю и Полю. После смерти бабо они живут вместе. Поля больной, он где-то работает, но ходит с трудом. Катя хозяйничает. Они никогда не расстаются.

Мы с Лялькой любим бывать у них.

Вот и сегодня собрались на рождение Кати. Мама нездорова. Мы чинно идём с Наташей и Соней и осторожно несём торт и цветы.

У Кати и Поли шумно и весело – много гостей.

– Душечки наши пришли, – говорит Катя и крепко целует нас.

Она высокая, полная, очень ласковая, у нее черные волосы и близорукие глаза – она всегда сильно щурится.

Лялька бросается к высокому седому старику, который сидит на диване, и взбирается к нему на колени. Это ее крестный отец – Илья Иванович Цинамзгваров. Он очень любит Ляльку и всегда перед пасхой присылает ей маленького белого барашка.

Мы гладим его по блестящей мягкой шерстке, повязываем ему на шею красную ленточку и ходим на зеленую полянку, возле лавки Малакия.

Вскоре барашек неожиданно исчезает. Мама уверяет, что он там же, где и Луиза Мадер, лечится от какой-то болезни.

Мама любит Илью Ивановича и говорит, что он очень благородный человек и лицом похож на писателя Тургенева… Когда-то Илья Иванович был женат на сестре Саши-джана тете Лизе, которая еще молодой умерла от чахотки. Он не может её забыть до сих пор. Работает он в конторе нотариусом. У него тоже есть деньги, но живет очень скромно. В память тети Лизы он в деревне построил школу, на его деньги там живут и учатся садоводству тридцать грузинских мальчиков. Вот это человек. Это не тетка Майко. Я немного завидую Ляльке.

Правда, у меня тоже есть крестный отец Михаил Николаевич Попов. Но я его никогда не видела. Мама как-то показала мне его карточку. Он высокий, молодой, с большой густой бородой и живет очень далеко в Сибири и управляет заимкой – это вроде имения…

Я никак не могу понять, как ему не скучно сидеть в лесу и управлять большим хозяйством – сколько хлопот там у него: и лошади, и коровы, и куры, и свиньи.

Но мама говорит, что он делает очень большое и опасное дело, но какое – нам не объясняет…

Подумаешь, как будто ходить за свиньями очень опасно.

Поля похож на Сашу-джана, но не такой красивый, маленького роста, толстый. У него нет таких красивых блестящих волнистых волос, он не умеет так заразительно смеяться. У него больное сердце и плохо ходят ноги. С Сашей-джаном он очень дружен. Вот и сейчас они сидят за круглым столиком и играют в нарды – громко стучат пешками и высоко над доской подбрасывают косточки с цифрами.

– Шешу беш, – по-персидски говорит Саша-джан и переставляет пешки. – Мне ещё выбросить хорошие косточки, и ты получишь марс.

– Ду ба ра! – с огорчением говорит Поля.

– Шешу беш, – радостно кричит Саша-джан. – Mapc! Я же всегда тебе не советовал играть со мной.

– Ну ещё раз, – говорит Поля и снова стучит о доску косточками.

За роялем сидит Тамарочка – Катина подруга. Они вместе учились в заведении Святой Нины, в большом доме, который находится около Давидовской горы. Мы как-то с Катей проходили мимо этого высокого большого дома. Катя постояла около него, долго щурилась, потом грустно сказала:

– Это был наш дом. Когда-нибудь я вам расскажу о нём.

Тамарочка маленькая, живая и очень красивая. На её длинном платье со шлейфом ленточки, кружева и рюшки, от нее всегда пахнет крепкими духами.

«Она очень глупая, – как-то сказала про нее мама, – но прекрасная музыкантша».

Вот и сейчас она играет вальсы Шопена и Штрауса, и кажется, по комнате пробегает серебристый ручеек и рояль дрожит под её пальцами.

Тогда у Саши-джана застывают косточки в руке, и лицо становится таким радостным.

– Боже мой! – говорит он. – Какая пропадает музыкантша. Вы ведь, Тамарочка, могли бы своей игрой прославиться на весь мир.

– Муж не позволяет. Он у меня строгий, – улыбаясь и поворачивая из стороны в сторону голову и не переставая играть, говорит Тамарочка, и все смеются, потому что знают, что ей никто, ничего не может запретить. И муж у нее такой старый!

Немного поиграв, она опускает руки и, откинувшись на спинку стула, говорит, картавя, как капризная девочка:

– Тамалоцка устала! Тамалоцка хочет конфетку!

Из гостей я знаю еще доктора Степаняна. Мне нравится его смуглое лицо с темной бородкой и маленькими усами.

Когда-то давно он был Катиным женихом, но у Кати не было приданого, и он женился на богатой купчихе. Но он все же часто бывает у Кати и Поли.

Когда он приходит к ним, у Кати красными становятся щеки и удивительно блестят глаза. Мне её очень жалко, но она больше не хочет жениться и ухаживает за Полей.

– Он очень несчастный, – сказала мама. – Потерял такого прекрасного человека, как Катя. Она была бы ему и женой, и другом, и помощником.

За обедом мы с Лялькой пробуем всё – у нас дома никогда не бывает таких вкусных вещей: и закуски, и слоеные пирожки с мясом, и осетрина с хреном, и белая сочная индейка с кислым ореховым соусом. В рот уже ничего не лезет, но пробовать нужно всё – как отказаться.

За столом шумно и весело – пьют шампанское за здоровье Кати. Она взволнована – на лице у неё красные пятна.

Тамарочка хохочет громче всех.

– Как хорошо, что кончились все эти беспорядки и можно жить спокойно, – говорит она. – Рабочие хотели какую-то новую жизнь и сделать одинаковыми всех. У нас нельзя отнять голубую кровь и белую кость. Князья всегда останутся князьями.

– Все это выдумки, Тамарочка, – говорит Саша-джан. – Нет никакой голубой крови и белой кости. Каждого человека надо ценить только по его делам. А что народ хочет лучшей жизни – так ведь это его право.

– Нет! Нет, – качает головой Тамарочка. – Никто не отнимет у нас голубую кровь и белую кость!

На столе появляются кофе, фрукты, шоколадные конфеты и торты. Их три штуки. Мы пробуем кремовый, шоколадный и торт с вареньем, на котором такие красивые засахаренные фрукты. Теперь всё. Теперь даже трудно дышать от выпитого шампанского и еды.

Обед окончен. Все выходят из-за стола и идут в залу. У нас с Лялькой слипаются глаза, мы с трудом потихоньку пробираемся в Катину комнату. В ней так уютно и чисто. Чтобы не смять белого покрывала, мы ложимся на пушистый ковер около кровати, и Лялька, подложив ладонь под щеку, сразу засыпает. У нее от уголка губ по щеке тянется тонкая сладкая слюнка.

А мне хочется смеяться. Но смеяться одной скучно. Я лежу с закрытыми глазами. В зале снова играет на рояле Тамарочка, и от её музыки мне кажется, что я куда-то лечу высоко, высоко…

…Кругом необычайно тихо. Я с трудом открываю глаза. Надо мной наклонилась Катя.

– Да что ты, душечка? – с изумлением говорит она. – Почему легла на ковер? Я уж боялась вас будить. Надо было на постель. Так ведь и простудиться можно.

Лялька тоже открывает глаза и садится на ковер.

– Почему так тихо? Все ушли? – потягиваясь, спрашивает она.

– Да, – говорит Катя. – А Саша-джан и Поля-джан пошли в клуб.

– А что они там будут делать?

– Поля-джан играть в карты, а Саша-джан слушать музыку.

– А он не играет в карты?

– Никогда. Он ещё в молодости дал клятву никогда не брать карты в руки.

– Почему? – удивилась я. – Ведь мы же с нянькой играем в дураки. А почему он не хочет?

– Так, – неопределенно говорит Катя.

Мы выходим в гостиную. Она вся залита розоватыми лучами заходящего солнца. Они сверкают на хрустальных вазах, на стеклах, развешанных по стенам картинах, в дрожащих подвесках свисающей с потолка люстры.

– Саша-джан зайдет за вами из клуба, – говорит Катя. – А пока сядем на диван, и я расскажу вам какую-нибудь сказку.

– Нет, ты нам лучше расскажи про вашу жизнь, про бабо, как вы были маленькими и про всё и про историю. Нам Наташа много рассказывала про истории, как раньше люди жили. А у нас нет историй?

– Как же, – говорит Катя, – у нас история большая.

Лялька с недоумением смотрит на Катю. Ей трудно представить, что и Саша-джан и Поля были когда-нибудь маленькими, как мы.

– Да разве вам это интересно? – удивляется Катя.

Она приносит из своей комнаты деревянный коричневый ящичек. На нем вырезаны какие-то цветы, между ними наклеены перламутровые пластинки, и оттого сундучок весь блестит и переливается.

Мы садимся с обеих сторон Кати. У нее серьезное лицо – она волнуется, вставляет маленький ключик в замок, и когда поворачивает его, из ящичка раздается тихая музыка – точно звенят маленькие серебряные колокольчики. Мы молча прислушиваемся к ним. Что там внутри? Может быть, какие-нибудь драгоценности или серебряные и золотые вещи.

Катя поднимает крышку, мы разочарованы.

Бумаги, бумаги, карточки, рисунки… Ну, что тут может быть интересного?

Катя осторожно вынимает их и раскрывает большую бумагу. Мы наклоняемся над ней.

– Это дерево нашего рода, – торжественно говорит Катя и, прищурив глаза, пристально вглядывается в какие-то кружки, начерченные на бумаге.

Я ничего не понимаю. На самом верху листа нарисован большой кружок. От него вниз в разные стороны спускается много маленьких кружков, соединенных тонкими черточками. И у каждого кружка написано какое-то имя.

– Вот этот большой кружок – наш родоначальник, шах Аргун. А вот Захарий, а это его сын Саргис. Они похоронены на кладбище в Санаинэ.

Шах? Почему шах? Недавно я читала Ляльке персидскую сказку о шахе. У него были красивые дворцы и много жён, за которыми смотрели евнухи. Шах отрубал головы своим подчиненным, сажал их на кол, мучил и пытал в темных подвалах.

– Разве мы тоже персы? – спрашивает Лялька и поджимает нижнюю губу.

– В нас происхождение от египетских фараонов и шахов Персии.

Царь России Павел, узнав об этом, издал указ о подтверждении нашему роду звания «Российских князей Аргутинских-Долгоруких». Твой отец – князь Аргутинский-Долгорукий. Так объяснила. Мы – российские армяне древнеегипетского происхождения. Так переплетено во всем мире, если смотреть издалека, – успокоила меня Катя.

– А что же делали наши родоначальники? – допытываюсь я. – Тоже сидели во дворцах, рубили головы, сажали на кол?

– Нет, – обиделась Катя. – они сражались за наш дом: Армению, Грузию и Россию. Надо было защищаться. Захарий создал войско и вместе с сыном освободил от врагов Родину.

Я была горда, что у нас в роду были большие полководцы. Я уже стала много читать, и мне больше всего нравятся книги о войне. Я уж знаю, кто такая Жанна Д’Арк и кавалерист-девица Дурова, восхищаюсь ими. Если война, я тоже бы себя показала.

Катя вытащила нарисованный красками портрет старого человека с длинной белой бородой. На нем черный халат, на голове высокая шапка, в руках он держит толстую палку; у него на грудь свисает большой серебряный крест на золотой цепи. Лицо у него строгое, губы крепко сжаты.

– Это католикос всей Армении. Когда армянскому народу стало невмоготу, он послом поехал к Екатерине Второй. Просил, чтобы она присоединила Армению к России и защитила ее.

– Это тоже наш родственник? – спросила Лялька.

– Да, тоже. Но было не так уж давно.

– Когда я вырасту, обязательно всё узнаю, – сказала Лялька. – Как без родственников жить?

Катя переложила несколько бумаг и снова вытащила портрет, нарисованный красками.

В широком кресле на балконе сидел старик в расписном халате, с шапочкой на голове. В руках у него фарфоровая трубка с длинным тонким чубуком, из которой поднимался тонкий дымок. Балкон залит солнцем, вдали виден Арарат с белой блестящей шапкой.

Мне понравились и лицо, и улыбка. Кого же напоминает этот человек? Кого-то очень знакомого.

– Это – наш прадед, – говорит Катя.

Ну, конечно, больше всех на него похож Саша-джан.

– Это был чудный человек – им можно гордиться. Он освободил своих крепостных и подарил им землю.

– Даром? – спросила Лялька.

– Даром.

Нам с Лялькой Наташа рассказывала о крепостных, а Саша-джан в театр возил, где показывали пьесу «Хижина дяди Тома».

– А дедушка какой был? А бабо?

– Дедушка тоже был хороший.

– У тебя все люди хорошие, – улыбается Лялька.

– Нет, правда, – укоризненно смотрит на нее Катя. – Конечно, у всех свои недостатки. Было у нас два дома. Один я вам показывала – там, где заведение Святой Нины. Другой рядом. Проиграл их дедушка в карты. Вот мы и остались ни с чем.

Мы с Лялькой потрясены. Два дома проиграть в карты!

В комнате сумерки. Мы прижимаемся к Кате. Обняв обеими руками шкатулку, она смотрит куда-то в сторону и тихо говорит, точно рассказывает сама себе.

– Семья у нас была большая, одних детей восемь человек. И на всех только три пары обуви. Бабо переводила Бебеля, шила соседкам платье. Папа поступил на работу. Потом умер… У нас с бабо не было денег – мы уехали в деревню, чтобы никто не знал, что мы такие бедные. Ведь нам неоткуда было ждать помощи. Саша-джан заключён в Метехском замке, потом его выслали в Сибирь. Затем арестовали и Полю-джа-на. Он тоже учился в сельскохозяйственной академии.

– Полю? За что? – удивилась я.

– Он был народовольцем, как Саша-джан. Сидел в тюрьме в Петербурге. Часто его в карцер сажали. А там холодно… Сыро… Вот с тех пор у него ноги заболели. С палочкой только и может ходить.

– Так вы и жили все время в деревне?

– Так это бывает только в сказке. Бабо получила наследство. Мы снова переехали в Тифлис. Потом из ссылки вернулся и Саша-джан.

– А почему тетя Тамара говорит, что у нее белая кость и голубая кровь? – неожиданно спрашивает Лялька. – Разве так бывает?

– Бывает, – говорит Катя.

– А у Саши-джана? – перебиваю я ее.

– Он князь мудрый.

Смотрю благодарно на Катю. Недавно я прочла книгу «Князь Серебряный», стихи о князе Курбском. Но больше ни о каких князьях я ничего не слышала. В это время в передней раздается звонок. Это Саша-джан пришел за нами.

Идём по темным улицам и держимся за руки Саши-джана. На улицах пусто. Над головой темное небо. Переливаются звезды.

У самого дома я спрашиваю:

– Саша-джан! А какую книгу переводила бабо? Детскую?

– Я покажу её вам. Открывает ключом средний ящик стола. Сверху лежит фотография.

– Бабо была очень образованная, – тихо говорит Саша-джан. – Она знала несколько языков, много читала, делала переводы русских книг. Она многому меня научила. Смотрим на фотографию. В гробу лежит бабо. У нее молодое, такое тонкое лицо, темные волосы и нос с горбинкой, как у Саши-джана.

Он вынимает толстую рукопись.

– Вот эту книгу Бебеля бабо переводила на армянский язык.

Я прижимаюсь к плечу Саши-джана.

– Расскажи нам о себе и о маме, – прошу я.

– Подрастете – расскажу, – обещает Саша-джан.

Через два дня Наташа и Соня пойдут в гимназию.

– Кончились ваши гулянки, – говорит нянька. – Пора за дело браться.

Наш стол в детской завален тетрадями, бумагой. Соня, высунув от усердия язык, лепит обложки для книг и тетрадей. И вдруг спохватывается.

– Да ведь учебника по географии мы так и не купили. Надо в город, на Эриванскую площадь.

Мама позволила Наташе и Соне пойти в караван-сарай за учебником. Я прицепилась к ним.

Днём к маме пришел взволнованный Василий.

– Не пускай детей в город, там стреляют. Говорят, на улице, у Думы, лужи крови.

Мама побледнела.

– Там же Саша-джан…

– Вот от него человек пришёл.

Это Нико – сторож из Управы. Мама запирается с ним в кабинете отца, нас выставляет. Прижимаемся к стене. Нам всё слышно.

– Не придёт твой муж до вечера, – говорит Нико. – Там такой рамбавия. Пришли в Думу рабочие жаловаться: плохо живут. Мирно сидят, разговаривают. Вдруг – казаки, гоняли рабочих, стреляли… Много раненых, и убитые были. Там твой муж хлопочет над ними, бумаги пишет… Доктора приехали. Что будет, что будет… За мужа не беспокойся, уже не стреляют. Приказал тебе не выходить.

Вечером Саша-джан пришел вместе с Николаем Алексеевичем Худадовым, нашим доктором. Тут уже мы всё слышали, когда они обедали. Меня и Ляльку хотели отправить спать, но Лялька запищала.

– Пусть сидят, – сказал Саша-джан, знают, что делается.

Остались. Лялька, когда не понимала, что говорит Саша-джан, потихоньку, на ухо меня спрашивала.

Саша-джан рассказывал:

– Поставили на заседании вопрос об улучшении жизни рабочих Тифлиса. С самого января у нас забастовки. То в депо, то у трамвайщиков, на табачной фабрике.

Рабочие предъявили требования: ввести 8-часовой рабочий день, снизить плату за квартиру, увеличить зарплату, дать двухнедельный отпуск, разрешить кассы взаимопомощи. Выдвигали и другие требования: свобода слова и печати, личной неприкосновенности.

Сказали, что прекратят забастовку, если Дума пойдёт им навстречу и рассмотрит требования. Сегодня у нас вопрос об улучшении жизни населения Тифлиса. Но губернатор предупредил, чтобы заседание было закрытым. Однако пришли делегации рабочих. Решили рассматривать вопрос о нуждах населения все вместе. Вдруг за дверью крики. Врывается полиция, приказывает публике удалиться. Вошли казаки, стали бить уходивших плетьми, стрелять. Бросились к казакам, но они отшвыривали нас. Сейчас на стенах Думы следы пуль, на полу – лужи крови. Вызвали врачей, отправили раненых в больницы. Будем протестовать.

У мня вертелось: почему городской голова князь Аргутинский-Долгорукий не приказал казакам не стрелять? Да они бы не послушались!

Вернулись в детскую. Нянька встретила сердито.

– Где вы, полуношники, бегаете? Угомону на вас нет. Там люди терзаются, а вас днем с огнем не сыщешь.

На другой день Ляльку уложили в постель.

Я бродила одна по комнатам… – Вот, если бы стать писателем, обдумать и изобразить!

Забрела в кабинет отца. Там на тахте лежали какие-то бумаги. Наверное, ненужные, ведь Саша-джан нужное прячет в стол.

На одной стороне что-то написано, но другая чистая.

Перевернула рисунок на другую сторону. Да, что-то написано. Стала читать с середины, пропуская самые непонятные места.

«Избивали мирно и доверчиво явившихся на думское заседание. Стены Думского помещения обагрены кровью, истыканы пулями, лужи крови и следы кровавой и бесчеловечной расправы над мирной толпой. Да неужели можно спокойно заниматься мощением и освещением городских улиц, когда убивают безоружных людей только за то, что они собирались на мирную беседу?

Лишенные возможности устраивать публичные заседания и доводить до сведения населения (тут что-то непонятно…) о бесчеловечности, находя нашу деятельность, при этих условиях бесполезной и невозможной, особенно в стенах того дома, в котором пролито столько крови, мы, гласные думы, слагая с себя звание гласных, отказываемся от дальнейшей государственной деятельности…»

Что это – гласные? Я знаю – гласные и согласные буквы, но это что-то не то. Пойду дальше.

«Пока населению не будут предоставлены условия культурного общежития и пока не будут устранены возможности тех кровавых событий, которые имели место 29 августа.

В числе неотложных мер должны быть поставлены в первую очередь:

1. Отмена военного положения и усиленной охраны.

2. Свобода собраний и печати.

3. Неприкосновенность личности.

4. Производство строжайшего следствия и предание суду всех виновных в кровавой расправе 29 августа».

Под этой бумагой вижу подписи: князь А. М. Аргутинский-Долгорукий, Худадов и ещё сосчитала 38 каких-то не ясных мне подписей.

Это видно, важная бумага. К кому пишет отец? Поняла: он требует ответа за расстрел. Нарисовала на другой стороне Пушкина.

Значит быть писателем!

Вошёл отец. Не рассердился. Только сказал:

– Никогда не трогай моих бумаг. Хорошо, что это копия.

– Ты писал о рабочих? – спросила его. – Я почти всё поняла. Кому ты писал?

– Губернатору.

– А это поможет? Больше не будут расстреливать?

– Не знаю. Молчать не могли.

Я тоже не могла бы молчать.

В детской рассказала Ляльке, как Саша-джан написал письмо губернатору.

– А мы? – сказала Лялька. – Я тоже не хочу молчать.

Решили писать письмо. Сейчас же уселись за стол. Правда, не знала, как пишется – «губернатору» или «гобернатору»?

Потом! Посоветуемся с Соней, она грамотная. Но как писать? Попробуем.

«Мы, – пишу я крупными буквами, – тифлисские дети, не хотим, чтобы у нас били и убивали. Мы протестуем… («про…» или «пра…»?). Требуем…» Чего мы требуем? Надо посоветоваться с Наташей…

– Ни с кем не советуйся. Нам не позволят требовать, скажут – маленькие. А надо подписи…

– Правильно, – одобрила я Ляльку. – Кто подпишет, кроме нас? Рассказали Наташе нашу тайну, потому что у нас не было денег на марку, а Наташа получала пятачки на завтраки. Надписали адрес: Головинский проспект, Дворец Наместника, Губернатору. Мы не знали его имени-отчества, но Наташа сказала, что это неважно.

– Скоро придёт ответ? – спрашивали мы Наташу.

– Едва ли придёт, – сказала она, чему-то улыбаясь.

Столовая завалена ящиками. Родители снимают с полок книги и, просматривая, укладывают в ящики.

Мы с Лялькой помогаем им.

– Ну, зачем? Куда вы отсылаете их? – недовольным тоном спрашивает Лялька.

– В Михайловскую тюрьму.

– Так всё и отдадите? – удивляется она. – А мы как же? Мы что будем читать?

– И нам хватит, – говорит Саша-джан. – В тюрьме сейчас сидит много людей. Без книг им скучно. А для вас достанем, когда подрастете.

– Опять, когда подрастёте?

Вечером подъезжает повозка. На нее грузят ящики и увозят в Михайловскую тюрьму.

Стоим у ворот, смотрим, как удаляется повозка.

– А все-таки жалко, – говорит Лялька, тяжело вздыхая. Входим в дом осторожно, шуметь нельзя.

В маминой комнате лежит Соня. У неё большой жар. Она кивает нам головой – трудно говорить.

Утром приходит врач: у Сони дифтерит. Теперь мы должны жить у них, а не дома.

Боимся за Соню. Вдруг умрет?

– А мы когда умрем? – спрашивает Лялька.

Беру её за руку. Идём к нашему дому. Какой он милый и хороший.

Молча стоим посередине улицы, ждём маму.

– Мы, как сироты, – говорит Лялька. По щекам её льются слезы.

– Разве ты одна? Я никогда тебя не брошу, – обнимаю Ляльку. В первый раз чувствую себя взрослой. – Всегда буду заботиться о тебе…

У Сони оказалась только ангина…

…Как радостно вернуться домой. В комнатах пахнет чем-то горьким, от этого запаха слезятся глаза. Мама говорит, что это дезинфекция.

Бледная и похудевшая Соня медленно ходит по комнате. Она живёт теперь с мамой – нас с Лялькой устроили в детской.

За детской маленькая комната, в которой раньше жила нянька. Теперь дверь в её комнату заперта. Когда начинаем возиться и хохотать, нянька шикает на нас:

– Тише, вы! Не балуйтесь. Мешаете работать дяденьке!

– Какому дяденьке? – удивляется Лялька. – А где же он работает?

Нянька глазами показывает в сторону маленькой комнаты, сердито говорит:

– Ну и дети пошли. Всё из души выудят. Мать серчать на меня будет, сказала: «Об этом никому не говорить».

– Дяденька! Почему он живет в маленькой комнате? И почему об этом не говорить?

– Подождём обеда, увидим, какой он, – говорит Лялька.

Но к обеду дяденька не приходит. Должно быть, болен, и мама отсылает ему обед в маленькую комнату.

Несколько дней прислушиваемся к тому, что делается в маленькой комнате. Там тихо.

– Должно быть, совсем больной, – говорит Лялька.

Мне тоже жалко дяденьку. Думаю, как бы увидеть его.

Вечером, когда мама послала Ляльку играть на рояле, решила пробраться в маленькую комнату. Надо спуститься во двор, подняться на черный балкон и пройти к двери в маленькую комнату. Там, сквозь стеклянное окно в двери можно увидеть, что делается внутри.

На балконе Саша-джан разговаривает с дворником Василием.

– Приходит сегодня околоточный, спрашивает: «Чужой народ не живет?» – тихо сказал Василий.

– А ты что ответил?

Почему у Саши-джана такой взволнованный голос?

– Сказал: «Разве в таком княжеском доме может жить чужой человек? Сюда не всякого допустят».

– Он заходил только к нам?

– Нет. Зачем? Обход делал – всех дворников спрашивал.

– Хорошо ты ему сказал, Василий. Спасибо тебе! – уже более спокойно сказал Саша-джан и приложил руку к сердцу. – Верю тебе.

– И тебе спасибо, князь…

Я побродила по двору. Когда все ушли с балкона, быстро вбежала по черной лестнице и на цыпочках подошла к двери маленькой комнаты. Стеклянное окно было завешено занавеской. Снизу она была приподнята.

Опустилась на колени. Прижалась лицом к стеклу.

За столом сидел плотный господин. Не выпуская изо рта трубки, поспешно писал в толстой клеёнчатой тетради.

Голубоватый дымок поднимался к потолку. Казалось, в комнате – туман.

С любопытством рассматривала господина.

У него были длинные темные волосы до плеч, усы и большая широкая борода… Вот перестал писать, взял со стола фотографическую карточку в круглой рамке, долго смотрел на неё.

На карточке разглядела девушку с косой, перекинутой на грудь.

Поставил карточку на стол, закрыл глаза.

Почему задрожали плечи? Плачет? Разве взрослые мужчины плачут? Нет, мне это должно быть показалось.

Отползла от двери, побежала на балкон.

Высоко на небе поднялась луна. Совсем черными застыли тени деревьев. Из залы доносилась музыка. Это Лялька разучивала новую пьесу.

Присела на корточках около сидящей в кресле мамы, поцеловала её руку.

– Ты что в темноте сидишь?

– Так. Думаю. А ты где бегала?

– Я у незнакомца была, – шепотом сказала я.

– Заходила к нему в комнату?

– Нет. Я только подглядывала через занавеску.

– Не ходи к нему. Не тревожь. Он болен. У него большое горе. Он очень несчастен. Никому о нём не рассказывай – даже Ляльке – она ещё маленькая.

Мама ушла в комнату. Я присела на балконе, положила голову на перила, стала думать.

Несчастные? Никогда не видала таких. Какие они?

На дворе послышались шаги. Подняла голову.

Незнакомец медленно, прихрамывая, шёл в сад. Вот скрипнула калитка. Среди деревьев скрылась его фигура.

А что, если я пойду за ним?

Почувствовала, как сильно забилось сердце.

«Несчастный человек», – вспомнила слова мамы.

А что, если я смогу ему чем-нибудь помочь? Трудно было решиться. А если помешаю? Если не захочет со мной говорить? Но ведь одному ему должно быть скучно?

Встала, решительно пошла в сад. Прячась за кустами, осторожно подобралась к скамейке, на которой он сидел. Курил трубку и смотрел поверх темных кипарисов. Лицо было грустным и усталым…

Вечером прошёл дождь. Теперь на кустах резко обозначились капли. Сад светился.

Под ногой затрещал сучок. Незнакомец обернулся ко мне. Нерешительно подошла к нему.

– Ты кто? Откуда пришла? – спросил он. – Я тебя не знаю.

– Я Вас уже видела.

– Где? – удивился он.

– А я подглядывала в окно через занавеску.

– Подглядывать нехорошо, – покачал он головой. – Но иногда необходимо.

– Да, конечно, чтобы узнать всё, – согласилась я.

– Какая ты странная девочка, – улыбнулся он. – Ну, что ж. Садись рядом. Поговорим.

О чём говорить, я не знала. Но надо было о чем-то говорить.

– А вы были вместе с Сашей-джаном в ссылке? – спросила я.

– Нет, я его раньше не знал. Меня сюда прислали друзья. Вот поживу немного и поеду дальше.

– Вы путешественник? – догадалась я. Он рассмеялся.

– И вы тоже поедете в Сибирь?

– Нет. Я хочу совсем в обратную сторону и без всяких провожатых.

Мы снова помолчали.

– А вы в тюрьме сидели?

– Сидел. А ты туда же хочешь?

– Да. Как Саша-джан и мама. Теперь иначе невозможно.

Он снова рассмеялся. Я смутилась и стала думать, о чем бы его спросить.

– У вас сильно нога болит?

– Это от цепей. Вот жду, пока заживёт. – Помолчал, потом добавил: – Нет, лучше в тюрьме не сидеть.

– От каких цепей?

И вдруг вспомнила, как у него в комнате задрожали плечи…

Конечно, он несчастный человек. Надо его чем-нибудь развлечь. Мама как-то говорила, что когда человеку плохо, с ним надо разговаривать о близких ему людях.

– А я видела карточку на столе, – нерешительно начала я. – Это ваша сестра? Какая красивая.

Он провёл по длинным волосам и тихо сказал:

– Нет, это моя невеста.

– Она далеко отсюда?

– Её повесили… – ещё тише сказал он.

– Повесили? За что?

– Она убила генерала, который мучил людей. Её судили…

– Кто?

Мне стало страшно. Он сидел, опустив голову.

Осторожно дотронулась до его руки.

– Хотите, будем дружиться? И всё рассказывать друг другу. И я буду любить вас и приходить к вам.

Он посмотрел на меня и обнял за плечи.

– Спасибо, девочка, буду гордиться твоей дружбой.

Теперь это была наша тайна. Даже Лялька не должна знать о ней…

Через несколько дней я снова пошла к нему. Он сидел за столом и писал. На кровати лежал небольшой чемоданчик, перевязанный веревкой.

– Вы собираетесь путешествовать? – с огорчением спросила я. – Но ведь у вас нога больная. Куда же вы пойдете?

– Нельзя мне здесь. Сначала в горы, потом по ущельям. А потом куда-нибудь подальше.

– Вам хорошо, вы мужчина. Вам всё можно, а я вот девочка, – с обидой в голосе сказала я. – И почему так получилось? Почему не родилась мальчишкой?

– Глупенькая! – засмеялся он. – А разве мало женщин-героев? И Перовская, и Вера Фигнер. А твоя мама?

Герои? Может быть, он бежал из тюрьмы и у него нет ни имени, ни фамилии?

Пошла в сад. Одной теперь было страшно.

Утром снова пошла к нему. Дверь в комнату была открыта, с кровати снято одеяло, на столе осталась забытая газета.

Побежала к маме.

– Куда он делся? Уехал? И даже со мной не попрощался!

– Да. Уехал. Куда – не знаю.

Вспомнила разговор отца с Василием. И чего это околоточные ходят по домам?

– А его не поймают?

– Как-нибудь доберётся. Друзья помогут.

Не решилась спросить про друзей. За чаем сказала Наташе:

– А ты кем будешь?

– Педагогом. Буду учить и воспитывать детей, чтобы из них вышли хорошие люди.

– А я буду артисткой, – сказала Соня.

– Артистка может объяснять жизнь.

– А я буду пианисткой, – нерешительно сказала Лялька. Буду разъезжать по всей земле. А где дядя Серго?

Почему так нахмурилось лицо мамы?

– Умер, – тихо сказала она.

– Умер? Почему умер? – спросила я. – Это все зеленый змий?

– Все было. В ссылке заболел туберкулезом, потом… все остальное. Хороший был человек и такой огромный музыкант… И вот…

Долго сидели молча.

– А ты кем будешь? – спросила меня Лялька.

– Не знаю, – ответила я. Часто вспоминала нового друга, карточку на его столе. Очень хотелось рассказать Ляльке, но твердо помнила, что мама запретила.

Как-то мама позвала меня к себе.

– Читай! – протянула мне только что полученную открытку.

С трудом разбирала слова.

«Горячий привет всем. Особенно моей маленькой подружке».

Подписи не было. Посмотрела на маму.

– Это от него, – сказала она.

– А где он?

– В Париже…

От радости громко вскрикнула, закружилась на месте.

– Ну, хватит! Иди заниматься.

Осенью родители решили: я должна готовиться во второй класс гимназии.

Мама занималась со мной по русскому языку, заставляла писать диктанты.

Лялька тоже присаживалась рядом, и, высунув язык к уголку губ, старательно, крупными буквами писала всё, что диктовала мама.

Я ненавидела диктанты. У меня в них было много ошибок, которые мама подчеркивала красным карандашом.

Ну, не все ли равно, как писать – «собака» или «сабака». Разве от этого что-нибудь изменится?

Мама сердилась.

– Культурный человек обязан быть грамотным. Не хочешь думать – отдам сапожнику – пусть научит сапожному делу. Так всю жизнь будешь латать ботинки.

Представила себя сидящей на маленькой скамеечке. В руках у меня молоток, во рту деревянные гвозди. Рассматриваю порванные туфли и ни о чём не думаю. Такого сапожника видела на улице: чинил туфли и напевал песенку. И никто его не заставлял писать диктанты. Подумаешь, чинить туфли, не так трудно.

– А что, разве сапожник не человек? – надула я губы.

– Перестань сейчас же. Пиши внимательно. Смотри, как у Ляльки правильно и чисто написано. Погляди на свои руки.

Разглядываю пальцы. Они в чернильных пятнах.

Соня занималась со мной арифметикой. Лялька в уме решала быстрей меня. Решать примеры – это еще ничего, но задачи – все они ужасно глупые.

Самые приятные занятия были с Наташей. Она усаживалась с нами на диван и начинала урок по истории. Мы с интересом слушали про хазар, вещего Олега, Ивана Грозного. Больше всего нравился князь Игорь. Его было жалко.

После уроков мы с Лялькой разыгрывали придуманную нами пьеску о том, как князя Игоря взяли в плен; про коварного Кончака. Иногда и Соня принимала участие в нашем спектакле, изображая царицу Шемаханскую, плясала и пела.

Но заниматься я не хотела, и все время придумывала, как бы избавиться от уроков.

Мама опять заболела, и потому Наташа и Соня часто забывали о наших занятиях. По вечерам Соня убегала к подружкам. Ей всегда не хватало времени.

В нашем доме много книг. Рылась в шкафах, прячась от взрослых в саду или на чердаке, читала вслух Ляльке.

Когда кончила читать «Дубровского», Лялька восторженно сказала:

– Вот это человек! Давай, когда вырастем большими, станем разбойниками. Ведь это так интересно. И бедным будем помогать.

Я сразу согласилась. Вот уж когда можно совсем не заниматься!

Сегодня устроились с Лялькой играть в передней. Передняя пустая.

Только вешалка стоит. Мы построили в углу из стульев вигвам.

Лялька – Заря света, а я – Золотое перо, её муж.

Конечно, я главный начальник индейцев. Мы боремся против белых.

Я издаю Манифест (на днях царь издал манифест). Громко читаю по пустой странице манифест, в котором обещаю индейцам свободу, а тех, кто станет их обижать, посажу в ямы.

Когда восклицаю «Клянусь…», кто-то царапается, тихо стучится в подъезд. Почему не звонит? Сперва испугались. Потом рывком распахнули дверь. В неё ввалился Витя. Испугались. Над глазом у него багровела шишка, из носу шла кровь. Он упал на ступеньке.

– Мама, мама, – заорала Лялька, – Витю убили!

Прибежали мама и нянька; Соня и Наташа были в гимназии.

Василий взял Витю на руки, отнёс на кровать в его комнату. Витя, наконец, открыл глаза, нянька положила ему на голову мокрую тряпку, побежала за Николаем Алексеевичем.

– Что с тобой? – спрашивала мама, гладя по лицу. – Кто тебя побил?

Пришел взволнованный Николай Алексеевич, осмотрел Витю, сказал, чтобы он несколько дней полежал, не ходил в гимназию. Потом отвел маму в сторону, пошептался с ней. А нам велел не приставать к Вите, пусть поспит.

– А он будет жить? – спрашивала, затаив дыхание, Лялька.

– Будет, будет, – успокаивал Худадов. – Легкое сотрясение мозга. Не приставайте с вопросами.

Витя уснул. Мы сидели около постели, стараясь не разбудить его.

На балконе раздались голоса Сони и Наташи.

– Что вы тут шумите? Витю разбудите!

– Он дома? – тихо спросила Наташа. – А что с ним?

– У него удар, – ответила Лялька.

– Как удар? – побледнела Наташа.

– Его ударили юнкера, – ответила Лялька.

– Значит, вы уже знаете? – спросила Соня. – Бежали вам рассказать. И за Витю беспокоились. Какой ужас! Расстреливали мальчиков, гимназистов. И ни за что, ни про что! Пришел Иоселиани – отец Лёли и другие папы, и всё нашим учителям рассказали. Витя стоял на Головинском проспекте около гимназии. Вдруг драгуны, за ними «черная сотня» и юнкера. У ворот гимназии стояли гимназисты. К ним подошли с портретами царя и затеяли драку. Один юнкер вынул револьвер и выстрелил.

– Лелин папа говорит, из гимназии никто не стрелял, – перебила ее Наташа. – Потом стали гимназистов бить палками и стрелять. Мальчики побежали во двор, закрыли ворота. Юнкера ворвались, стали бить их. За что же? Говорят – сто убитых.

Лялька побежала посмотреть на Витю. Вернулась.

– Он уже открыл глаза. Пойдём к нему.

– Только тихо, не кричать, – напомнила мама. – Не приставайте! Сам расскажет.

Вошли в Витину комнату. Он уже мог говорить. Мама вытерла лицо мокрым платком.

– Теперь могу, – сказал Витя. – Голова болит здорово, но терпеть можно, другим хуже досталось. Сикорского из нашего класса отвезли в больницу, они всё по головам шпарили. Мы ведь не занимались после Манифеста, а в гимназию приходили. Я только вернулся из заведения Святой Нины. Ходили звать девушек на демонстрацию. Стоял у ворот, рассказывал ребятам. Вдруг идут… «Боже царя» поют… Кричат «фуражки долой»! Мы не сняли. Вышел директор, увёл нас во двор. Некоторые на улице стали бить наших палками. Другие ворвались в ворота. Меня кто-то стукнул дубинкой. Потемнело в глазах. Наши начали кидать в юнкеров кирпичи, те в ответ стреляли. Мы разбежались. Позвонить в дверь не мог. Хорошо, девочки услышали.

– А маленьких били? – спросила Лялька.

– Там всякие были, и из четвертого, и из пятого класса. Малышей не взяли бы на демонстрацию. Заслоняли, как могли…

У Вити задрожали губы.

– Ну, помолчи, Витя, – вмешалась мама. – Тебе нельзя много говорить. Потом расскажешь. Теперь усни.

Нянька плакала. – Ироды, прости Господи. Детишек бьют, стреляют. Чего они им сделали? За что стреляют? Что они – воры, убивцы? Подумаешь, шапки не сняли. Бог им отплатит!

Мы не плакали. Только у мамы дрожали руки.

Три дня пришлось Вите лежать. Отец развернул газету и сказал:

– Все-таки, кусочек поместили. Собрал кучу документов от свидетелей. Надо бы их под суд. – На той неделе был в тюрьме, – стал он рассказывать маме. – В камеру не пустили, но узнал, как живется арестованным. Дают на питание семь копеек в день. В тюрьме устроили чумной карантин. Потом – во дворе стоянку верблюдов. Грязь всюду, вонь. Рассказал обо всем в Думе. Решили отпустить на питание в тюрьмах две тысячи. Губернатор недоволен, что «всюду лезем».

Через несколько дней отец сказал за обедом:

– Ну, детвора, ведите себя хорошо без меня. На несколько дней уеду в Москву.

– Зачем в Москву? – удивились мы. – А мама?

– Мама остается здесь. Я еду по делам.

– По каким делам? – спросила я.

– Много будешь знать – скоро состаришься, – улыбнулся Саша-джан.

Но мама не смеялась. Видно, дела неприятные.

Разве от нас что скроешь! На другой день узнали, Сашу-джана хотят судить, будто он лжет и насчет гимназистов, и насчет тюрьмы, Потому едет в Москву советоваться с адвокатами. A от чего защищать – не узнали. То ли за то, что в тюрьму ходил, или за то, что в гимназистов стреляли?

Саша-джан уехал в Москву. Вернувшись, сказал: суда не будет. Слишком много людей видели, как в гимназистов стреляли.

Мы с Лялькой часто вспоминали исчезнувшего дядю Котэ и спрашивали, почему не приходит к нам.

– Не приставайте, – отмахивалась мама. – Он лечится в санатории.

– Так долго не лечатся в санатории, – протестует Лялька. – Он уехал, когда ещё миндали цвели.

Сидели на балконе. Пили чай, кто-то медленно поднимался со двора по ступенькам лестницы. Худой, с заросшим лицом человек посмотрел на нас. На нём была короткая куртка, выгоревшие брюки. На самом затылке маленькая круглая черная шапочка. Такая, как носят уличные торговцы кинто.

– Дядя Котэ! Наш дядя Котэ! Говорила, что он приедет! – закричала Лялька!

Все бросились к нему.

– Мыться! Скорее в ванную! Мыться, – крикнула мама и повела за собой дядю Котэ.

Дядя Котэ побрился, стал молодым. Только щеки у него очень худые, и глаза стали большими.

Лялька сидит у него на коленях и, обняв за шею, без конца задает вопросы.

– А тебе хорошо было в санатории?

– Не очень, – грустно улыбается дядя Котэ.

– А потом где ты был?

– Потом путешествовал: и в поезде возили, и на барже, и пешком.

– Это очень интересно, – восторженно говорит Лялька. – Возьмешь меня с собой? Буду разжигать костёр, варить обед, стирать твое белье.

– Нет, джаночка, – целует её в щеку дядя Котэ. – Это очень трудное и неинтересное путешествие.

– Не приставай! Видишь, человек устал, – одергивает мама Ляльку.

Дядя Котэ кушает с такой жадностью, точно давно не ел.

– А у тебя в санатории была хорошая комната? – спрашиваю я.

– Несколько шагов в длину, несколько шагов в ширину и маленькое окошечко.

Я с удивлением смотрю на дядю Котэ.

Наконец, он кончает кушать, закуривает папиросу, долго, задыхаясь, кашляет, прикладывая платок ко рту.

– Вам бы в горы, дорогой, подлечиться, – говорит мама, глаза её блестят.

– Нельзя, Кадя-джан, не время лечиться, – говорит дядя Котэ.

– Может, полежите, отдохнёте, – предлагает мама. – И Александр Михайлович с заседания вернётся.

– Спасибо, – вздыхает дядя Котэ. – Немного передохну и пойду к Феде, надо узнать, что делается.

– У нас объявлено военное положение. В городе рабочие бастуют. Поезда не ходят, – говорит Витя. – В Нахаловке тревожно. Туда подгоняют войска. Круглые сутки дежурят дружинники. Пойду с вами.

– Нет, нельзя. Попадешься – выгонят из гимназии с волчьим билетом, – не соглашается дядя Котэ.

Ничего не понимаю. Какие могут быть билеты у волков? Но у мамы такие строгие глаза, что я не решаюсь спросить.

«Несколько шагов в длину… несколько шагов в ширину…» – вдруг вспоминаю я.

Ну, конечно, дядя Котэ, как и Саша-джан, сидел в Метехском замке и потом его послали оттуда в Сибирь.

…На стенах многих домов вывешен приказ: в Тифлисе введено военное положение. Какое это будет положение, мы с Лялькой не представляем.

– Вдруг сразу начнется, как в Москве, война, – говорит Лялька. – Не знаю только, когда это будет.

Чтобы быть готовыми к войне, мы стащили у няньки большую новую простыню, ножницы и красные ленты. Теперь надо быть очень осторожными. Мама легла отдохнуть, Витя и сёстры ушли, нянька на кухне.

Потихоньку подымаемся на чердак, разрезаем простыню на узкие полосы.

– Какие хорошие бинты, – радуется Лялька.

Нахожу в ящике старое одеяло и вытаскиваю из него вату. Тут же лежат мешки, с которыми взрослые ходят в поход.

– Вот мы теперь милосердные сестрицы, – радуется Лялька и закладывает в мешки бинты и вату. – Только не знаю, кого надо перевязывать! Тех, кто нас будет бить, или тех, кого мы!

Долго думаю.

– И тех и других. Мы ведь – милосердные!

Когда начнется война: днём или ночью? Днём – не страшно, все видно. А вот ночью?!

Ложась спать, прислушиваемся.

По улице взад и вперед проезжают казаки, доносится цокот лошадиных копыт. Иногда топот сапог: проходят военные патрули.

…Весь день ждали дядю Котэ, но не пришел. В гимназии распустили учеников – сёстры сидели дома, и только Витя куда-то убегал и, возвращаясь, рассказывал новости. По городу ходили слухи, что войска окружили Нахаловку, открыли стрельбу, убили несколько рабочих.

– Не выходить за ворота, – строго сказала мама.

Поздно ночью, когда уже все спали, в окно Саши-джана кто-то тихо постучал, затем вошел, и по голосу я узнала дядю Котэ.

Я вскочила с кровати, подошла к двери в столовую и немного приоткрыла её.

За столом сидят Саша-джан, мама, Витя, дядя Котэ.

Лицо у него распухло, перепачкано копотью, на лбу большая темная царапина. Костюм помят, весь в глине.

Говорил тихо, отрывисто, с трудом разбираю слова.

– Стачечный комитет решил оборонять Нахаловку. Расставили дружины. Камо доставлял оружие. Вчера наши стачечники задержали около станции трех рабочих, которые вышли на работу. А на рассвете войска оцепили наш район и открыли стрельбу. Началась перестрелка. Наших мало. Не смогли вырваться из окружения.

Он помолчал и тихо добавил:

– Семь наших товарищей убиты – ранено трое. Мы их спрятали. Федя просил тебя положить их в больницу.

– А Камо во время стрельбы тоже там был?

– Его ранили. Казаки нашли в канаве, арестовали и увезли в Метехский замок. Ну, я пошел, – сказал дядя Котэ.

– Так нельзя. Надо вымыться и переодеться, – сказала мама. – В таком виде вас на улице остановят. Какое счастье, что вы выбрались, дорогой.

Холодно босыми ногами стоять на полу. Закуталась в одеяло, подошла к двери.

Дядя Котэ переоделся. На нём костюм, пальто и парадная шляпа Саши-джана. Никогда не видела его таким нарядным.

– В Нахаловку носа не показывай, – обернулся он к Вите. – Там сейчас поголовные обыски и аресты.

– Бедный Камо, что сейчас с ним будет, – тихо сказала мама и пошла проводить дядю Котэ.

На другой вечер я лежала в кровати, когда мама пришла поцеловать меня на ночь. Притянула её голову к себе, потерлась о её щеку.

– Саша-джан устроил раненых? – тихо спросила я.

– Каких раненых?

– О которых ночью просил дядя Котэ.

– Ночью дяди Котэ у нас не было. Все это тебе приснилось, – недовольно сказала мама. – И как ты любишь выдумывать и совать свой нос, куда не следует.

Я обиделась и отвернулась к стене.

…Через день Витя прибежал, размахивая газетой.

– Мама, смотри! – крикнул он. – В газете всё написано о нападении на Нахаловку.

– В какой газете?

– В социал-демократической. Казаки расстреливали рабочих – два раза вешали раненного Камо. Я сейчас был у дяди Феди, он рассказывал.

– Два раза вешали, и остался жив? – удивилась Наташа.

– Веревки были гнилые, оборвались. Его страшно били, он весь был в крови. В тюрьме прикинулся дурачком-крестьянином.

– Теперь они его, конечно, убьют, – сказала мама. Витя свистнул.

– Ищи ветра в поле. С Камо в камере сидел один парень – его взяли случайно и должны были выпустить. О Камо слышал. Решил его спасти. Когда следователь вызвал парня, вместо него пошёл Камо. Его выпустили. Где он теперь, никто не знает. Убитых рабочих будут завтра хоронить.

…Днем пошли с мамой к знакомым. Они жили на улице, по которой должны пройти похороны.

С балкона всё было видно. На тротуарах много народа. Взад и вперед на лошадях разъезжали военные – кругом много полицейских.

И вдруг из-за угла показались люди. Они несли на руках закрытые красные гробы.

Один… два… три… семь гробов, украшенных цветами и зеленью. А за ними ровными рядами шла длинная вереница.

Люди шли, держась за руки, образуя вокруг гробов цепь.

Все на улице сняли шапки. В толпе закричали несколько женщин. Люди оборачивались и успокаивали их.

В газете «Кавказ» напечатано объявление. Обещают большую награду тому, кто сообщит, где находится известный преступник Камо Петросян.

– Значит, и вправду бежал, – радостно сказала Наташа. – Какое счастье. Только бы его не поймали.

Как завидно, что Соня и Наташа уже взрослые, а нас считают ещё маленькими. Соня один раз даже напудрилась.

– Кончик носа у тебя весь белый, сказал отец. Разве в этом красота? Смеяться будут.

– Никто не станет смеяться… – обиделась Соня. – У нас в шестом классе уже пудрятся многие девочки. А мне девочки сказали – идёт. Я почти девушка, мне четырнадцать лет.

Мы тоже смеялись. Потом стащили у Сони пудру и целый день ходили с белыми носами. Соня перестала пудриться. Шепталась со своей любимой подружкой Лёлей Мачевариани. Лёля была очень красивая, точь-в-точь – Мадонна с картины Гофмана, что висит у нас в гостиной. И она уже была влюблена, я слышала – говорили о Coco Джугашвили. Леля уверяла, что лучше его на свете нет, что он – замечательный поэт. Соня вмещалась – Не только красивый. Она познакомилась с ним у отца в Думе. Но Лёльке уже было шестнадцать, а Соне только четырнадцать.

Брат-Виктор учился в Петрограде на юридическом. Домой пишет мало. И вдруг телеграмма от его товарища Шурки Худадова: «Витя заболел выезжайте».

Пришел наш доктор Николай Алексеевич, говорил с мамой.

– Чем болен? – спросила я маму.

Мама плакала. Обняла меня и сказала:

– Думаю, что он не болен, и Николай Алексеевич так думает. Придётся поехать туда. Кстати, завтра едет в Петроград один знакомый, он поможет мне.

Нянька готовила маму в дорогу. И мама уехала. Провожал её только Саша-джан.

Ничего не понимаю. Как же – болен или не болен? Чем болен? Ничего не сказали. Пришла от мамы телеграмма: «Доехала благополучно. Вите лучше».

Саша-джан мрачный. Уехать не мог. Нам ничего не объяснял.

– Там хорошие больницы, – успокаивала меня Лялька. Наташа что-то знала, но молчала и порой плакала.

Рано утром пришел к Саше-джану Василий.

Василия мы все очень любим. Он стал жить у нас, когда я была еще маленькая. Помогал нам, когда мы переезжали на дачу. Саша-джан сказал нам:

– Василий теперь будет жить у нас. Станет нашим дворником. Ему негде жить.

– А где же ему у нас жить? – спросила Наташа. – Может, в столовой?

– Нет, – сказал Саша-джан. – Он просит отдать ему подвальную комнату, он её уберёт.

У нас было две подвальные комнаты. В одной уголь, другая пустая.

– А там плохо, – сказала я.

– А вы помогите ему с обустройством, – отозвалась мама. – Оклеим обоями, окна вымоем, мебель подыщем.

Так и сделали. Порылись на чердаке, нашли складную кровать, Василий оклеил комнату обоями, нянька вымыла окна, стало светло. Василий перенёс туда кровать, столик, стулья, и стал обживаться. Нас к себе не пускал – не полагается девушкам к мужчине. Часто к нему приходили муши (муши – кочующие проповедники) сидели по вечерам. Василий – огнепоклонник. Как интересно!

Он говорит, что у них из земли какие-то огни бьют и им молятся. А нянька смеётся.

– Что за огни! Они дьяволу молятся, нехристи!

Он – образованный, говорит по-курдски, по-армянски, по-грузински, по-русски. Мы научили Василия по-русски читать. Он очень импозантен и вежлив. Всегда говорит «Диах» и «Пожалуйста». Никогда не могла бы быть такой вежливой.

Василий должен ходить в полицию и часто говорит отцу, что там делается. Сегодня они о чём-то шептался в кабинете с Сашей-джаном, потом вышли.

– Из гимназии сразу домой, – сказал нам Саша-джан. – Надо кое в чём помочь.

Примчались из гимназии бегом. В передней, около детской стояла всегда корзина. Сверху в ней лежали всякие тряпки, а под ними маленькие книжки. Сейчас книжки лежали по всей передней, Саша-джан раскладывал их на кучки.

– Вот это, – показал он нам на две кучки, – отнесите к Худадовым. Эти – Калюжному. А другие – сжечь в ванне, будете потом купаться.

Эти книжечки нас никогда не интересовали. Картинок в них не было, что-то было непонятное. Какое-то «происхождение семьи».

В тот же день мы с Лялькой побежали с ранцами, куда нас посылали. Все отдали. Жечь книги было интересно, надо только вечером хорошенько мешать в печке. Вечером купались и легли спать. Ночью меня разбудили. Открыла глаза. Над моей постелью стояли Саша-джан и полицейский. В углу Василий. Я испугалась: почему ночью полицейский?

Саша-джан не позволил ему меня трогать, сам взял меня на руки, и полицейский бросил на пол мою подушку и одеяло.

– Зачем на пол? – протестовала я. – Только что чистые простыни постелили.

Но Саша-джан сказал, чтобы я молчала. Разбудили и Ляльку, и Наташу. Нянька плакала.

– Да где это видано! В благородном доме. Что мы, воры, что ли?

Саша-джан был очень сердит.

Потом полицейские ушли. Мы поплакали. Лялька громко, я потихоньку. Очень обиделась.

Недели через две приехал Витя. Мы все ему очень обрадовались. Лялька ходила возле него, гладила рукав его студенческой куртки. А Василий сказал:

– Мы все так плакали, так плакали. А теперь все так смеёмся, так смеёмся.

Мы узнали, что Витя был вовсе не виноват в каком-то «эксе». Что за экс? Витю посадили за то, что у одного студента нашли в записной книжке его адрес. Тот студент подозревался в каком-то эксе. Витя его почти не знал. Студент хотел снять комнату у Витиной хозяйки.

– А ты ничуть не революционер? – спросила его Лялька. – Ничуть, ничуть? – Был в одном кружке, – сказал Витя.

– А что вы там делали? – заинтересовалась я.

– Книжки читали, говорили о жизни.

– Это как дядя Федя и дядя Серго Казанский? Тебя тоже посадят и сошлют в Сибирь? – Забеспокоилась Лялька.

– Нет, теперь не пошлют. Но я пока останусь здесь, – объяснил Витя. – Ну что с вами говорить. Только не болтайте!

Мы – болтаем? Сколько секретов знаем и никогда никому. Обидно! Скорее языки себе откусили бы!

Только кончили разговаривать, пришел Николай Алексеевич осмотреть Витю: здоров ли после тюрьмы.

Николая Алексеевича мы любили. Он тоже работал в Думе, а потом сажал у Тифлиса лес. Очень огорчался, когда лес плохо рос. Мы по воскресеньям ездили туда гулять, и весь Тифлис ездил. Лес был ещё низенький, но мы любили играть там. Одно не любил Николай Алексеевич: чтобы кто-нибудь пил вино. И когда он приходил, Саша-джан убирал с буфета вино. А почему? Оно же вкусное. И нам давали воду с вином за обедом.

Только странно: в тюрьме никогда не сидел. А все, кого мы знали, – сидели. Мы как-то с Лялькой пересчитывали, кто сидел.

– Саша-джан, – начала считать Лялька, дядя Котэ и дядя Серго, Александр Мефодиевич, и мой крестный отец Николай Михайлович Флёров, дядя Поля. Да, всех не вспомнишь. И нам тоже, видно, придется, – со вздохом сказала Лялька.

– А мой крестный не сидел, – с грустью заметила Лялька.

– Ну, что же, что не сидел, – обиделась я за Илью Ивановича. – Зато Илья Иванович у себя в именье школу для ребят деревенских открыл. Он обещал взять туда.

– У Наташи крестный отец – Попов устроил заимку, для беглых из Сибири.

Сосчитавшись крестными отцами, пошли в столовую. Николай Алексеевич сегодня был весел, и мы целый вечер хохотали.

А утром пришли и сказали: Николая Алексеевича ночью убили.

– Кто? – спросила мама. – Кто?

Было так. Поздно ночью его позвали к больному рабочему. Ведь он никогда не отказывался и денег с бедных не брал. Пошёл, а у самого дома, куда он шел, на Авчальской, на него набросились двое и закололи ножами. Только под утро нашли. Конечно, это – черносотенцы, нарочно заманили его, они не раз грозились.

Хоронил Худадова весь город. Нас на похороны не взяли. Лес, который он так любил, назвали Худадовским и улицу, где он жил – Худадовской.

Мы с Лялькой спрятали коробочки, которые он нам дарил, и всегда вздыхали, когда глядели на них. За что его убили?

В эти дни к нам особенно часто заходит друг Саши-джана и мамы Александр Мефодиевич Калюжный. У него небольшая бородка и густые черные брови. Кажется, будто он всегда на кого-то сердится. Но это только кажется. Когда Александр Мефодиевич улыбается, у него такие ласковые глаза. Ходит медленно, опираясь на палку, тяжело дышит. Должно быть, болен. Нам он казался очень красивым.

Мама рассказывала, что он учился в университете и был арестован на десять лет каторги. Потом, в ссылке, подружился с мамой и Сашей-джаном, приехал в Тифлис, стал работать на железной дороге. Должна непременно расспросить его о каторге. Много рассказывал о Максиме Горьком.

Я думала, что писатели сидят дома и всё время пишут. А Алексей Максимович пешком пришёл в Тифлис. Калюжный устроил его на работу и помог напечатать рассказ «Макар Чудра». А потом Горького посадили в Метехский замок.

Сегодня вечером зажгли на балконе лампу. Александр Мефодиевич стал читать рассказы Горького: «Макара Чудра» и «Старуха Изергиль». Слушали не отрываясь.

Спустилась ночь. На Давидовой горе вспыхнули огни фуникулера, взлетали, ввысь, в небо.

Спустилась с лестницы. Никому не сказав, ушла в старый город, к Куре. Темная вода быстро неслась, билась о скалистый берег, заливая его блестящей пеной. Над скалой подымался Метехский замок с узкими, маленькими оконцами.

Когда-то здесь жили грузинские цари. Теперь – тюрьма.

В оконцах появились тусклые огни. Здесь, в Метехском замке сидели Горький, Камо, Калюжный, Саша-джан.

Долго стоять было нельзя. Побежала домой. Александр Мефодиевич ещё сидел у нас на балконе и рассказывал о Горьком. – Он уже давно уехал от нас. Но я очень рад, что Горький не забыл меня. Вот что он написал мне однажды. Я захватил сегодня с собой его письмо.

«Мы не виделись с Вами почти 9 лет, но я прекрасно помню всё пережитое с Вами и никогда не забывал, что именно Вы толкнули меня на тот путь, которым я теперь иду…»

Все замолчали, задумались. Тут и я подала голос с перил балкона:

– Александр Мефодиевич, а я хотела вас спросить. Вот мама говорит, что вы были на каторге. Какая она, каторга? Как вы туда попали, и где это?

– Не приставай, – сказала мама.

– Нет, отчего же, – ответил мне Калюжный. – Хоть и тяжело вспоминать, но расскажу. Я долго сидел в тюрьме. Потом суд решил приговорить к десяти годам каторги, как революционера. Через несколько дней после приговора повели меня из тюрьмы в баню. Там обрили полголовы, заковали в кандалы. Десять фунтов весили кандалы. Ноги от них распухали.

– Кандалы? – спросила Лялька.

– А это, братец ты мой, вот что: на каждую ногу надевают железное кольцо, такое тесное, что его нельзя снять. От этих колец к поясу идут цепи, при каждом движении они хлопают по ногам. Потом посадили меня в кандалах в закрытую карету и повезли на вокзал. Сперва везли поездом, потом на барже. Загнали в трюм, душно, как звери в клетке, мы там сидели. Потом погнали по этапу. Это значит – идут все каторжники в кандалах. Только больных на подводах везут, кто ходить не может. Давали нам по десять копеек в день на еду, да еще стража крала. Пустой баландой кормили. Много людей в дороге умерло от холода и голода.

Привезли нас в Нерчинскую каторжную тюрьму. Сидишь за решеткой, каждый день на работу, в шахты, золото добывать. Еле вечером до койки доплетаешься, трудно. Хуже зверей мы там жили. А в шахте сыро, холодно, работа тяжелая. С тех пор хромаю.

«Страшно быть на каторге, – подумала я. – Не хотела бы, да если придется…» И вспомнила:

Как-то вечером к нам во двор вошел старик с мальчиком и худенькой девочкой. Он сильно прихрамывал. Длинные спутанные седые волосы развевались по плечам, смуглое лицо сморщено, с правого уха свисала толстая круглая серьга. Одна штанина у него была закатана до колен, из-под нее торчал деревянный обрубок. На спине висел на широком ремне расписанный разноцветными красками большой ящик, в руке клетка с попугаем. Бледная девочка в выцветшем халатике шла за ним, прижимая к груди небольшой коврик.

На мальчике был широкий пиджак – он что-то прятал на груди.

– Шарманщик пришёл, – сказала нянька и, подойдя к перилам, подпёрла подбородок рукой.

Человек перекинул шарманку через плечо и, установив её на одну ножку, поставил на крышку клетку с попугаем.

Попугай сидел на жердочке, покачиваясь, закрыв круглые глаза, уцепившись за палку толстыми, изогнутыми когтями.

У него на спине вылезли перья, и он казался совсем старым и плешивым.

И я вспомнила попугая Лору и её громкий крикливый голос.

Девочка расстелила на земле небольшой коврик, сняла халатик, чусты и осталась в одном трико.

Шарманщик завертел ручку, и вдруг по двору разнеслась тихая хриплая музыка, от которой стало так грустно.

Девочка встала у самого коврика и, откинув рукой спутанные волосы, запела:

Голосок у девочки был тоненький, хриплый, и от того, что она старалась громко петь, на шее у нее натянулись жилы.

Я оглянулась на Ляльку. Брови у неё были крепко сдвинуты, рот раскрыт. А девочка стояла прямо, опустив длинные худые руки.

От жалости у меня сжалось горло, я придвинулась к Ляльке и взяла её за руку.

уже громче выпевала девочка и тихо закончила:

Какое растерянное лицо у Ляльки, и на щеках маленькие слезинки. Мне тоже захотелось плакать.

На двор с улицы уже набрался народ. Молча слушали. Девочка замолчала. Старик что-то крикнул ей. Она с разбегу прыгнула на коврик и заходила на руках. Затем несколько раз прошлась колесом.

Кругом захлопали. Тяжело дыша, девочка встала на ноги, развела руки в стороны и, кланяясь, послала воздушный поцелуй обступившим её людям.

– Кто хочет получить предсказания своей судьбы? Кто хочет? Только две копейки! Только две копейки! – крикнул старик.

Узнать свою судьбу? Ту, о которой Андрейка не успел мне рассказать.

Я оглянулась на няньку. Концом головного платка она вытирала глаза.

Умоляюще посмотрела на неё. Нянька поняла, вынула из кармана две копейки и протянула мне.

Смущённо подошла к шарманщику.

Он выдвинул из шарманки какой-то ящичек, крикнул и открыл дверцу клетки.

Попугай встрепенулся, открыл глаза, медленно перебирая лапками, вышел из клетки, клювом вытащил из ящика бумажку и протянул мне.

Раскрыла её. Крупными буквами на ней было написано:

«ВАША СУДЬБА ЗАВИСИТ ОТ СОЗВЕЗДИЯ ОРИОНА! БОЙТЕСЬ ЧЕРНОГО ЧЕЛОВЕКА. В ГОДУ ВАШЕГО РАСЦВЕТА ВАМ ПРЕДСТОИТ ПЕРЕЖИТЬ СИЛЬНЫЕ ПЕРЕЖИВАНИЯ. НАПРЯГИТЕ ВСЕ СВОИ СИЛЫ, ЧТОБЫ УДЕРЖАТЬ ДУШЕВНОЕ РАВНОВЕСИЕ. ВСЕ БУДЕТ ХОРОШО».

– Ничего не понимаю, – сказала я и передала записку Ляльке. Она долго старательно читала.

– Я тоже, – сказала она. – Мне просто страшно.

«Вот опять не узнала, как строить свою судьбу», – с огорчением подумала я.

Девочка уже надела халатик, свернула коврик и, взяв у шарманщика шляпу, стала обходить стоящих людей.

Нянька бросила в шляпу три копейки и вынесла большой кусок пирога. Девочка поймала его на лету и с жадностью стала есть. Попугай вытянул клюв и потянулся к ней.

– Нянька, а почему они ходят по домам? И девочка такая худая и старик безногий. Мне жалко их.

– Ходят потому, что есть нечего. Кто их кормить будет? И стар и млад. Как же не жалко. Несчастненькие они. А сколько на свете такого люда?

Мальчик распахнул широкий пиджак и вытащил обезьянку. Личико у неё маленькое, сморщенное, ноги худые, очень грустные глаза и тонкие длинные пальчики. Она испуганно оглядывала людей, лапкой почесывала грудь и дрожала.

На обезьянке была узкая коротенькая кофточка и короткая в сборку юбка. Тонкий шнурок охватывал ее шею, и от него отходила металлическая цепочка.

Мальчик погладил обезьянку, опустил её на землю и сказал:

– А как Иван по земле пьяный валяется?

Обезьянка, покачиваясь из стороны в сторону, немного прошлась и, упав на землю, замотала головой и стала тихонько подвывать.

– А ну, как баба по воду ходит? – снова сказал мальчик и протянул обезьянке палку.

Она уцепилась за неё лапками, согнулась и, переваливаясь, тяжело зашагала по земле.

«Маймун! Маймун! Попляши,

У тебя лапки хороши» – приказал мальчик.

Перебирая тонкими ножками, обезьянка, тяжело задышав, заплясала. Воздушная юбочка взмылась, открывая костлявое тельце. Обезьянка устало опустилась на землю.

У меня сжалось сердце. Какое у нее измученное лицо.

– Попроси маму, пусть купит нам эту обезьянку, – сказала Лялька. – Мы будем за ней ухаживать и кормить. Дедушка, продай нам обезьянку.

Мальчик схватил обезьянку, прижал к груди и погладил по голове. Она обняла его за шею одной лапкой и мордочкой прижалась к его щеке.

– Друзей не продают, – сказал он. – Мы друг без друга помрём.

Лялька бросилась домой, притащила еду и деньги, которые выпросила у мамы.

– А ты, мальчик, её не обижаешь?

– Разве друзей обижают?

Мы долго смотрели им вслед, пока они не вышли за ворота. Из дома донесся голос мамы, она звала нас к себе.

В столовой пили чай Саша-джан, мама и какая-то незнакомая женщина.

– Вот это, Дама-Шура, наши младшие, – сказал Саша-джан.

Дама-Шура протянула мне руку и крепко пожала. Я чуть не вскрикнула.

Пока женщина задавала вопросы Ляльке, я присела на стул и стала рассматривать её.

Маленькая, худая, в черном платье с высоким воротником, заколотым у подбородка серебряной брошкой. На плечи был наброшен белый пуховый платок. Дама-Шура все время ежилась, как от холода. Мне она понравилась. Её тёмные волосы, заколотые на затылке, и смуглое тонкое лицо, и маленький рот. В длинных тонких пальцах держала дымящуюся папиросу.

– Девочки у нас хорошие, – сказала мама, – только вот Нина лентяйка, никак не хочет учиться. Всей семьей её готовим во второй класс гимназии. Но она так учится, что не выдержит экзаменов.

– Почему? – удивилась Дама-Шура.

– Некогда ей, – сказала мама. – Занята всем, кроме учебы.

– А можно я буду заниматься с ней? – неожиданно предложила Дама-Шура. – Мы найдём общий язык. Времени у меня много. Завтра же начнем.

– Хорошо, если вы возьмете её в руки.

Я была очень недовольна. И чего это она к нам приехала? Что ей надо от нас? Всякие меня будут учить.

Я ведь теперь была очень занята. Когда никого не было в комнатах, я копалась в книжных шкафах и с увлечением читала. Тут были и детские книги, и большие романы, которые мама называла «классики». Я утаскивала книги в сад и все время читала. Иногда я ничего не понимала, перелистывала страницы, и тогда было очень трудно понять, чем же кончается книга.

Мы с Лялькой нашли еще одно укромное местечко – в углу залы, за диваном. Если придвинуть кресла, сесть на пол, то никто не догадается, что там кто-нибудь сидит.

Как раз в эти дни мне попалась книга, которая называлась «Княжна Джаваха», и мы с Лялькой восхищались гордой и смелой княжной. И бывают же такие девочки!

А тут вдруг появилась Дама-Шура, которая решила взять меня в руки: «Ну, я ей покажу».

Утром я, как примерная девочка, явилась с тетрадками и книжками к Даме-Шуре.

С большим трудом выдержала диктант.

– Не больно хорошо, – просматривая написанное, сказала Дама-Шура. – А ну, посмотрим, как у тебя с арифметикой, – и открыла задачник.

– Три мальчика получили двадцать пять яблок, – закурив папиросу, начала диктовать Дама-Шура. – Первый получил на три яблока больше, чем второй, а третий на пять яблок меньше, чем первый. Сколько яблок получил каждый мальчик?

Я старательно записывала и зло грызла ручку.

– Вот идиоты! – сердито сказала я. – И чего тут долго думать? Набила бы двоим морду и взяла бы все яблоки себе. А то из-за дураков – ломай себе голову.

– Нина! Не раздражай меня! – из соседней комнаты сказала мама. – Сейчас же решай!

Но я так и не узнала, сколько яблок получил каждый мальчик.

– Не густо у тебя и с арифметикой, – затягиваясь папиросным дымом, сказала Дама-Шура и долго кашляла.

Потом задачи были похуже. То два поезда выходили из двух станций навстречу, и, что-то поделив и что-то умножив, надо было узнать, когда они встретятся.

А то вода вытекала из одного бассейна в другой, и надо решить, во сколько часов в каждом бассейне будет одинаковое количество воды.

Но хуже было про купцов, которые отмеряли материи, и надо узнать, сколько аршин в каждом куске.

– Я никогда не буду торговцем, – отодвигая тетрадь в сторону, – сердито сказала я, – а на поездах буду ездить и не думать, когда мы встретимся с другим поездом. В вокзале есть расписание прихода и отхода поездов. Все ясно.

Дама-Шура громко смеялась, а я вскакивала со стула и бежала к Саше-джану.

– Не буду заниматься! Не буду! – говорила я со слезами в голосе. – Люди живут и не знают этой дурацкой арифметики. Ты тоже, должно быть, не любил её.

– Нет, я занимался хорошо. Не любишь, а добейся, покажи свой характер.

– Как будто без характера люди не живут.

– Без характера – люди тряпки. И для себя ничего не добьется и для других. Ты у меня хорошая. Я хочу, чтобы у тебя был сильный характер.

– Ты бы меня пожалел, – ласкалась я к нему. – И зачем она у нас живет. Что ей, места мало?

– Ей нужно у нас пожить. И больше не будем об этом говорить, – строго сказал Саша-джан.

Я вернулась в комнату. Дама-Шура долго и терпеливо объясняла, а я смотрела на голубоватый дымок ее папиросы, поднимающийся к потолку. Я всё понимала, но упрямо говорила, что ничего не понимаю, всячески стараясь разозлить её и вывести из себя, но она сдержанно и спокойно разговаривала со мной.

– Ну, ладно, иди, завтра ещё раз повторим. Теперь беги играть.

В столовой меня остановила мама.

– Как тебе не стыдно так издеваться над человеком? Дама-Шура больная, тратит на тебя последние силы, а ты.

– Ну и пусть. Пусть тратит. Какое мне до неё дело.

– Я тебя накажу! – рассердилась мама.

Мы с Лялькой пошли в сад, чтобы докончить «Княжну Джаваху».

С увлечением читала.

– Чем это вы, девчата, увлеклись? – раздался сзади голос Дамы-Шуры. – Интересно?

– Очень, – с восторгом сказала я. – Вот бы стать такой девочкой!

Дама-Шура присела рядом на скамейку, закурила папиросу и долго кашляла.

– А ну-ка расскажите мне. Может быть, и мне понравится.

Я исподлобья посмотрела на неё. Разве она может что-нибудь понять? Строгая, сухая.

Я опустила голову и упорно молчала.

– Знаешь что? – продолжала Дама-Шура. – Завтра мы будем писать диктант. Вместо этого ты мне сейчас расскажи о твоей княжне.

Не писать диктант! Ну что ж! На это можно согласиться.

– А вы смеяться не будете?

– Ну, зачем же? Я очень внимательно буду слушать.

– Ну, хорошо, – согласилась я. – Только не надувать. Так вот, значит, на Кавказе в городе Гори жила княжна Нина Джаваха. Отец её был очень богатый и исполнял все её капризы. Мама у неё давно умерла, и папа привёз в дом мачеху. Княжна сразу возненавидела её, не стала слушаться и делала всё наоборот.

– Что ж, мачеха была злая? – спросила Дама-Шура.

– Нет. Она была тихая, – сказала Лялька. – И старалась всё сделать для Нины. Но Нина очень гордая, отворачивалась от неё, доводила до слез.

– Приятная девочка, – сказала Дама-Шура. – Ну, а дальше?

– Но зато она очень хорошо стреляла, ездила верхом, как джигит, и была очень храбрая, – снова стала рассказывать я. – По ночам она одевала черкеску и верхом на лошади уезжала в горы.

– Ну, а ещё чем она отличалась? – насмешливо спросила Дама-Шура.

– Однажды ночью она из окна своей комнаты увидела свет в старой башне. Там были, конечно, разбойники. И вот Нина одна верхом поехала в эту башню и поймала всех разбойников. А дальше мы ещё не дочитали.

– И вам нравится эта книга?

– Конечно, – сказала Лялька. – Не всякая девочка может так.

– Какая чепуха, – с досадой пожала плечами Дама-Шура и взяла у меня книгу. – Нет, вы только подумайте, ну, что хорошего в вашей девочке! Её баловали, с ней носились, а она…

– Да ведь у неё мачеха, – сказала Лялька. – А мачехи в сказках всегда плохие.

– Разные бывают. Вы считаете Нину храброй, гордой. А в чём её гордость и храбрость? Тем, что она изводила мачеху, уезжала по ночам в горы и считала себя чем-то обиженной. Подумаешь, какой подвиг!

– А то, что она разбойников поймала? Этого мало? – возмутилась Лялька.

– Чепуха! Одна девочка не может задержать разбойников. Просто ваша княжна – избалованная, взбалмошная девочка, ни о ком не думающая, кроме себя. Я бы не хотела, чтобы вы были такие, как она.

– Мы с вами не согласны! – твердо сказала Лялька.

– Ну, что ж! Лялька ещё мала, а тебе, Нина, я дам почитать одну книжку. Узнаешь, какие смелые, гордые и прекрасные бывают люди. Вот с кого надо брать пример.

Она вытащила из кармана маленькую желтую книгу. Я недоверчиво протянула руку.

На обложке крупными буквами было написано: «ОВОД».

– Овод? Это муха, которая кусает животных? Что же тут может быть интересного?

– А ты прочти. А потом мы с тобой и поговорим.

Я с неудовольствием отложила в сторону «Княжну Джаваху» и раскрыла маленькую желтую книжку.

Первые страницы книги «Овод» показались мне очень скучными. Я никак не могла понять, какая связь между Артуром и Монтанелли. Меня удивляло, что бог не наказал Артура за то, что он расколол распятие. А потом… тюрьма… карцер. Вот теперь я узнала, что бывает с людьми, когда они попадают в тюрьму.

Сначала я не поняла, что Артур и Овод – один и тот же человек. Но он меня восхищал настолько, что я всё время перечитывала волнующие меня страницы. Как человек мог выдержать такие пытки, такую боль!

С ужасом читала, как арестовали Овода. Но когда я дошла до его встречи с Монтанелли, то побежала на чердак и, усевшись в самом дальнем углу, заплакала. Я не хотела, чтобы кто-нибудь видел меня.

Откуда-то снизу меня звали, но я не могла оторваться от книги.

Слёзы непрерывно текли по моим щёкам, я вытирала их ладонью, они снова катились – не было сил удержать их.

Неужели Монтанелли не пощадит своего сына и даст разрешение на его расстрел? Я не хотела, чтобы Артура расстреляли. Он должен жить, он снова должен бороться.

Я никогда ещё не видела таких людей. Но ведь они, конечно, есть на свете. И я должна быть похожа на него. И я должна так же бороться и жить, как он. И я должна быть сильной.

И вот… его… не стало…

Я прижала книгу к лицу и навзрыд заплакала. Меня охватило отчаяние.

Кто-то осторожно прикоснулся к моему плечу. Я подняла голову.

– Ты плачешь? Что с тобой? – испуганно спросила Лялька.

– Они его расстреляли, – с трудом сказала я и снова заплакала. – Как они посмели это сделать? Я бы за него отдала жизнь.

Лялька опустилась на колени и обняла меня.

– Не плачь, – утешала она меня. – Не плачь! А то мне так грустно.

Плакать я больше не могла.

– Когда ты немного вырастешь, прочту тебе эту книгу, и мы поклянемся быть такими, как Овод. А сейчас иди. Я ещё немного посижу здесь.

Лялька ушла с неохотой. Было слышно, как на балконе она что-то рассказывала маме.

Стало уже темно, когда пришла домой. Из залы доносилась музыка. Это играла на рояле Соня.

Дама-Шура сидела в своей комнате, взобравшись с ногами в глубокое кресло, и читала. Кутаясь в большой пуховый платок, она не выпускала изо рта тонкую папиросу и всё время покашливала.

Я только сейчас заметила, как она похудела за последнее время. От синего абажура лампы лицо выглядело ещё более смуглым. И вся она казалась маленькой, как девочка.

Я нерешительно остановилась у порога двери.

Дама-Шура оторвалась от книги и чуть заметно кивнула мне головой. Я подошла к ней, присела на скамеечку.

– Прочла? – спросила она. – Понравилось? Молча кивнула головой.

Много таких людей. Надо быть похожими на них.

С удивлением посмотрела на неё. И это говорит она, такая строгая и серьёзная. А если она тоже? Ведь почему-то она живёт в нашем доме. Почему она никогда не выходит из дома?

И отчего она так сильно кашляет? Может быть, тоже сидела в тюрьме? Дама-Шура! И как её зовут по-настоящему?

Вдруг увидела шрам у самой кисти.

– Откуда этот шрам? – удивилась я. – Вы были на войне? Она вздохнула.

– Как-то злые руки надели мне на руки браслеты – вот и остались следы.

– Цепи? – испуганно спросила я и вдруг вспомнила арестантов, которых увидела на улице. Они двигались с трудом, на ногах у них звенели цепи.

Я сбивчиво рассказала Даме-Шуре о поездке в баню, о Метехском замке и тусклом огоньке в узком окне.

– Пять шагов в длину, три в ширину и маленькое с железными решетками окно, – повторила я мамины слова. – Как же так можно с людьми?

– Могут, – сказала она.

– А вы видели такие камеры?

– Все видела, девочка! Все! – тихо сказала Дама-Шура.

– А кто написал книгу «Овод»? И почему не у нас, а в Англии?

– Это было давно. В Варшавской тюрьме сидел народоволец Михаил Войнич. Его обвинили в том, что он хотел помочь своим товарищам бежать из тюрьмы. Жандармы не могли доказать этого, но его всё же отправили в ссылку. Оттуда было очень трудно бежать. Тогда, чтобы попасть в больницу, он прострелил себе грудь.

– Сам прострелил? – удивилась я.

– Конечно, сам. И когда поправился – убежал из ссылки и приехал в Лондон, где жили русские народовольцы. Там он встретился с молодой англичанкой Этель Лилиан Буль и женился на ней. Этель долго работала с народовольцами и потом написала книгу «Овод». Разве Риварес не похож на наших народовольцев?

– А кто такие народовольцы? Я никак не могу узнать.

– Это были честные, мужественные и благородные люди. Они боролись за новую, прекрасную жизнь, где не будет произвола.

– А как они боролись?

– Трудно мне тебе это объяснить, – сказала Дама-Шура и немного помолчала. – Ну, создавали кружки, объясняли людям, что такое Революция, звали на борьбу с царским правительством, печатали свои газеты и листовки. А их за это сажали в тюрьму… посылали в ссылку, вешали.

– А почему у нас нет таких, как «Овод»?

– Как нет? – удивилась Дама-Шура. – А сколько людей сейчас сидят в тюрьмах, сколько в ссылке и на каторге, сколько повешено. А твои родители? А Перовская? Желябов? Сколько их погибло.

– А кто такая Перовская?

– Это была замечательная женщина. Отец её был петербургским генерал-губернатором, дед – министром. Совсем молодой отказалась от богатства, порвала с семьей, ушла из дома, стала народоволкой. Потом она со своим мужем Желябовым, Кибальчичем и Михайловым, по решению партии, убили царя Александра II.

– Убили? – с изумлением повторила я.

– На место Александра пришел другой царь, и жизнь осталась такой же тяжелой.

– А что же сделали с ними? Как их поймали?

– Выдал Рысаков – бывший товарищ. Их арестовали, судили и приговорили к смертной казни. На Сенатской площади поставили виселицу. Пришли тысячи человек. Вокруг виселицы стояли казаки и жандармы. Осужденных привезли в чёрной колымаге. На них были черные арестантские халаты. На груди висели дощечки с надписью – «цареубийцы». Навстречу вышел палач в красной рубахе.

Дама-Шура тяжело вздохнула и замолчала. Я не спускала с неё глаз.

– Ну, а потом? – тихо спросила я.

– Перовская была первой женщиной в России, которую приговорили к смертной казни. Она стояла гордо и спокойно. Желябов начал говорить, но его голос заглушил треск барабанов. Затем все приговоренные обнялись. Михайлова дважды вешали, и дважды он срывался с петли, как когда-то декабрист Рылеев. И вот всё кончено.

По щекам у меня текли слезы. Мне казались, что Дама-Шура тоже плакала.

– Вот и всё – повторяла она. – Никогда об этом не забывай. А теперь иди.

Я побежала в детскую. И Овод, и Дама-Шура, и Саша-джан, и мама.

Что же надо было сделать? Надо быть твердой и сильной. В детской никого не было. Отыскала свечу, которую в шкафу спрятала нянька, зажгла её. Потом нашла маленькую железную линейку.

Вот сейчас я докажу, что ничего не боюсь, что смогу вытерпеть самую сильную боль.

Линейка накалилась на огне докрасна. Закатила рукав платья, приложила линейку к голой руке.

Острая боль пронзила тело, но я крепко закусила губу, чтобы не закричать. На руке остался красный глубокий след.

…Сколько раз читала эту книгу. Многие страницы знала наизусть. Никогда не расставалась с ней. Книжка была маленькая, тонкая. Днём её носила за пазухой, ночью клала под подушку.

Теперь я уже не хулиганила, когда мы занимались с Дамой-Шурой, и старательно готовила уроки.

Мне очень хотелось, чтобы она рассказала о себе, но я не решалась просить её.

Кто же она такая, Дама-Шура?

Все это открылось неожиданно.

Как-то, играя с Лялькой в путешественников, я услышала разговор мамы, Саши-джана с Дамой-Шурой. Мы притаились за креслами, когда они вошли в гостиную.

– Это безумие, – сказала мама. – Вас могут узнать на улице. И всё лопнет перед самым отъездом.

«Значит, Дама-Шура уезжает от нас», – с огорчением подумала я.

– Я не могу иначе, – взволнованно сказала Дама-Шура. – Мама у меня старенькая, больная. Если сейчас не увижу, никогда мы с ней не встретимся. Я себе не прощу этого. Поймите меня!

– Я понимаю вас, – сказал Саша-джан. – Надо что-то придумать. Нужен другой костюм, найти провожатого, который не вызвал бы подозрений, затем проверить, нет ли кого-нибудь на углу.

– Кого же послать? – задумчиво сказала мама.

– А мы с Ниной пойдём, – неожиданно поднявшись из-за кресла, сказала Лялька. – И всё узнаем. Коська показывал нам гороховое пальто.

– Всегда вы вмешиваетесь не в свое дело, – рассердилась мама. – Почему вы тут торчите? Какое гороховое пальто?

– А мы знаем. Сами сколько раз ходили, – настойчиво сказала Лялька. – Мы не маленькие. Ну, какое гороховое пальто? Шпики. На нас никто внимания не обратит. Мы – маленькие.

Все громко рассмеялись.

– А ведь это правда! – сказал Саша-джан. – Ну и девочки у нас!

В этот вечер, захватив прыгалки, несколько раз выходили на улицу, смеялись, визжали, добегали до перекрестка улицы.

На углу никого.

Всё время думала о Даме-Шуре. Вдруг её поймают на улице? Кто сможет защитить?

Когда Лялька улеглась спать, мама позвала меня в свою комнату.

– Мы с Сашей-джаном решили, что лучше всего тебе проводить Даму-Шуру к её маме. Ты согласна?

– Конечно!

– Не боишься? – спросил Саша-джан.

– Ну, вот еще! Я её буду защищать.

– Идти надо далеко. Дойдёшь?

– Не устану. Я могу, – решительно сказала я и побежала переодеваться.

Как билось сердце. Как волновалась. Как гордилась! Глупенькой и смешной казалась мне княжна Джаваха с её переживаниями.

Не знала, как же я буду защищать Даму-Шуру. Со мной за пазухой был «Овод» – от этого было спокойнее. На всякий случай взяла маленькую металлическую разрезку, сунула её в карман. Мало ли что может случиться.

Сразу не узнала Даму-Шуру. Она сидела на стуле в большой темной шали, голова повязана чёрным платком. В руках держала палку.

Дама-Шура поднялась, слегка прихрамывая, сгорбилась и, переваливаясь, медленно прошла по комнате.

– Совсем старая, старая бабушка, – засмеялась я.

Вышли во двор к воротам.

– Подождите здесь, – сказал Саша-джан. – Мы с мамой пройдемся до угла. Когда вернемся – двинетесь вы.

На улице было темно. Пахло сиренью. У забора верещал сверчок.

Дама-Шура курила одну папиросу за другой, изредка громко вздыхала.

– Если нас в дороге кто-нибудь остановит, – вдруг сказала она, – скажешь, что заблудилась и незнакомая тетенька предложила тебя довести домой.

– А вы как же?

– Сделаешь так, как я говорю. Иначе будет плохо и тебе, и мне, и маме, и Саше-джану. Договорились? – сказала Дама-Шура.

Я недовольно кивнула.

Медленно шли по улицам, Дама-Шура совсем сгорбилась, постукивала по тротуару палкой.

Я с опаской вглядывалась в каждого встречного, но никто не обращал внимания. Несколько раз я останавливалась, делая вид, что поправляю развязавшиеся на туфлях шнурки и, наклонив голову, проверяла, нет ли кого-нибудь сзади.

Шли по незнакомым узким и кривым улочкам.

Было тихо, только изредка во дворах лаяли собаки, свистками перекликались дворники.

Дама-Шура шла торопливо, держа меня за руку. Чувствовала, как у неё дрожат пальцы.

Остановились у небольшого дома. Она открыла калитку в заборе. Быстро прошли по узкому двору. Окна в доме были тёмны. Только в дальней части светился огонёк.

Дама-Шура открыла низкую дверь, вошла в переднюю. Оттуда была видна маленькая комната, тусклый огонек лампочки у потолка, узкая тахта, на которой лежала старая женщина.

Дама-Шура прислонилась к притолоке – казалось, у неё не было сил.

– Дэда! – вдруг шепотом позвала она.

Старуха с трудом поднялась и с испугом посмотрела на нас.

– Дэда! – снова повторила Дама-Шура и, бросившись к тахте, упала перед ней на колени, целовала голову, лицо и руки матери.

Они обе заплакали, потом быстро, перебивая друг друга, заговорили по-грузински.

Я тоже заплакала, вышла на двор, присела на ступеньку лестницы.

На небе застыла большая круглая луна. По земле от густых акаций протянулись кружевные, тени. Стены и воздух были голубыми.

Не помню, сколько просидела на дворе. Туча закрыла луну. Кругом стало совсем темно.

Потихоньку вошла в дом.

Мать о чем-то спорила с Дамой-Шурой.

– Не пущу тебя, генацвалэ. Не пущу никуда. Останься со мной! Умру я без тебя!

Дама-Шура долго гладила мать по голове.

– Нельзя, Дэда, нельзя. Был суд. Я бежала из тюрьмы, – тихо сказала Дама-Шура. – Здесь меня поймают и повесят.

Мать сразу приподнялась, обеими ладонями обхватила лицо Дамы-Шуры. Долго вглядывалась в него.

– Иди, генацвалэ, иди! Делай свое дело! Сердце мое с тобой! – быстро сказала она.

Не помню, как выбежали на улицу. Дама-Шура все время смахивала ладонью катившиеся по щекам слезы. Я тоже плакала.

…У открытого окна стоял отец.

– Наконец-то! – радостно сказал он и открыл нам подъезд. На другой день Дама-Шура исчезла. Мне об этом сказал Саша-джан.

– Почему она не простилась со мной? – с обидой спросила я.

– Нельзя, джаночка. Нельзя было. Перед отъездом просила тебя крепко поцеловать. Не плачь! Ты у меня умница.

– И как все же как будет жить одна? Холодная, голодная, без денег?

– Не беспокойся. Мы с мамой будем ей помогать каждый месяц.

От Дамы-Шуры у меня осталась желтая книжечка.

Ещё долго носила её у себя за пазухой.

И вот, наконец, случилось то, о чём мечтала.

На мне коричневое платье с юбкой в складку, на шее узкий кружевной воротничок, такие же кружевца на обшлагах рукавов и белый парадный фартук.

На стуле висит чёрный фартук. Я попеременно надеваю фартуки и всё время верчусь перед зеркалом, не в силах оторвать от отражения.

Рядом Лялька. С восторгом смотрит на меня.

Только одно огорчает: у меня очень глупое лицо, вытаращенные глаза, оттопыренные в стороны уши. Весной меня остригли под машинку. Теперь на голове торчат маленькие непослушные волосёнки, которые старательно приглаживаю мокрой щеткой. А как хорошо, если бы у меня были длинные косы, перевязанные широким белым бантом.

Но надо торопиться. В столовой за столом все, кроме Вити, который, поступив в Университет, уехал в Петербург. Будет юристом.

– Кто это там пришёл? – удивленно спрашивает маму отец. – А! Это гимназисточка второго класса. Сразу не узнал её?

Все смеются. Чувствую себя героиней.

Саша-джан должен по дороге на работу завезти меня в гимназию. С нами идут Наташа и Соня в таких же белых фартуках и коричневых платьях.

У меня всё готово. За спиной ранец – от него хорошо пахнет кожей. Когда подпрыгиваешь, в нем что-то гремит. Это тетрадки, расписание, пенал, ручки, карандаши, коробка с красками.

На полке, около моей кровати, лежат цветные карандаши и толстая тетрадь для рисования.

Провожают до подъезда, желают всего лучшего.

Лялька пристально смотрит на меня, глаза у неё большие и грустные. Как хотелось взять её с собой. Глажу её по голове.

– Не скучай! Скоро вернусь.

Что там будет, в этой незнакомой гимназии? Ведь куда лучше остаться дома. Но теперь уже поздно. Теперь надо идти вперёд.

Крепко держусь за руку отца. Чувствую, как у меня громко бьется сердце.

У двери гимназии важно стоит старик в длинном пальто, с длинной белой бородой. Строго оглядывает.

– Это директор? – робко спрашиваю я отца.

– Да нет. Не бойся. Это швейцар. И вот мы в приёмной комнате.

Здесь много девочек, которые пришли с родителями. Они тоже растеряны, как и я. Жмутся к своим близким. Наташа и Соня ушли в свои классы.

В комнату входит как-то боком, слегка припрыгивая, небольшого роста женщина. У неё редкие волосы, заколотые на затылке гребешком. Одно плечо выше другого.

– Здравствуйте, дети! – говорит она. Голос у неё скрипучий. – Я ваша классная дама. Зовут меня Анна Андреевна. Возьмитесь за руки, станьте в пары и идите за мной. Сейчас будет молебен. С вами будет говорить сам директор и начальница.

Бросаю испуганный взгляд на Сашу-джана, но он, улыбаясь, уходит.

Мы в огромном зале, полном гимназисток. Нас ставят впереди. По бокам – старшеклассницы. Им весело, они знают друг друга, громко переговариваются. Мы угрюмо оглядываем всех.

В паре со мной – высокая девочка с круглым лицом, длинной и тонкой косой. Она все время вертится на одном месте, разглядывая.

– Смотри! Царь! – шепотом говорит она, нагибаясь ко мне. – Вон там, над столом.

Только сейчас замечаю на стене большой портрет царя. У него небольшая рыженькая бородка, голубые глаза.

«Так вот он какой царь России?» С удивлением рассматриваю его.

– Тебя как зовут? Спрашивает девочка.

– Нина. А тебя?

– Ася. Давай будем дружить?

– Хорошо.

Неожиданно раздается пронзительный звонок. Наступает тишина.

Из двери сбоку выходит директор, начальница, высокий с белой бородой священник.

Директор маленький, толстенький, с жирным лицом, большим носом. Мне он напоминает поросенка, который был у нашей хозяйки на даче. Мундир с трудом стянут на круглом животе.

Начальница – высокая и худая. На ней синее длинное платье с высоким воротником, обшитым тонким кружевом. Руки длинные. Ходит большими шагами, как мужчина. Лицо строгое, страшно подойти. На затылке крысиный хвостик: приколота косичка.

«Настоящая селёдка», – решаю я.

Но вот священник машет кадилом. Начинает громко молиться. Когда он замолкает, сзади тонкими голосами возникает гимназический хор.

Устала стоять, ноги застыли. Священник говорит что-то непонятное.

Наконец, молебен кончается. Священник крестит нас большим крестом, и тогда начинает говорить директор.

У него маленький рот, он картавит, потому трудно понять, что хочет сказать.

Вокруг него – учителя в мундирах и учительницы в синих платьях. Так-так – ему качают головами.

Ася тянет за рукав. Тихонько передразнивает директора, стараясь так же картавить, как и он. На неё шикают. Ну и девчонка!

Наконец, всё кончено. Снова загудели голоса.

Анна Андреевна парами ведет нас в класс. Он высокий, большой, с темными партами, от которых хорошо пахнет свежей краской.

– Тише! Тише! – резко кричит классная дама. Мы с Асей усаживаемся на одну парту.

Внимательно разглядываем Анну Андреевну. У неё одно плечо выше другого, стоит боком, прежде чем заговорить, долго жует губами.

– Теперь вы гимназистки. Поздравляю вас! – говорит она голосом, от которого сразу становится скучно.

Лицо застывшее. Рассказывает, какое должно быть поведение.

Надо быть почтительными с учителями и начальниками, вести себя, как полагается воспитанным барышням – не кричать, не бегать, при встрече с наставниками первыми здороваться, делая реверансы, вставать, когда разговариваешь с учителем. Перед занятиями и после становиться на молитву.

Внимательно слушаем. Как сложится наша дальнейшая жизнь воспитанных барышней.

От скрипучего голоса клонит ко сну. В открытое окно врывается теплый ветер, шелестит чуть покрасневшая листва. С улицы доносится крик осла и крик погонщика:

– Мацони! Мацони!

Весь класс дрожит от хохота.

Анна Андреевна сердито стучит кулаком о крышку парты, старается перекричать.

– Тише! Тише! Вы не умеете себя вести.

Входит священник. На нём темный длинный халат с широкими рукавами. На груди большой серебряный крест, свисающий на толстой цепочке. Сразу встаём.

Священник медленно крестится на икону в углу, поднимает руку, благословляя нас, степенно усаживается за стол.

– Ну, что ж! – говорит батюшка тихим голосом. – С божьей помощью приступим к святому учению православной церкви. Поднимите руку, кто знает молитвы перед ученьем и после учения.

Ни одна рука не поднимается.

– Начнем учить вместе. Я буду говорить, а вы, отроковицы, повторяйте за мной.

Слово «отроковицы» такое смешное, что Ася, не удержавшись, фыркает.

Анна Андреевна вскакивает со стула, стоящего у стола, грозно машет пальцем.

Теперь мы, стоя, повторяем за батюшкой непонятные слова молитвы перед ученьем:

– Преблагий господи! Ниспошли нам благодати духа твоего святого во еже внимати учению, – несколько раз произносит.

Повторяю со всеми. Не могу понять, зачем нам «благодать во еже внимати учению».

– Ничего не понимаю, – толкает меня в бок Ася.

«Неужели так будет на всех уроках?» – с грустью вспоминаю рассказы Наташи по истории. Там было всё понятно.

Теперь учим молитву, которую должны говорить после уроков.

– Благодарим тебя, создатель, яко сподобил еси нас благодати твоея, – устало говорит батюшка.

Значит, бог нам будет помогать? И если я не выучу уроков, он тоже мне подскажет? Это неплохо.

От усталости кружится голова. Шевелю губами, перебирая пальцами три копейки, которые мама дала, чтобы я на обратном пути приехала на трамвае. Очень нужно на трамвай тратить такие большие деньги.

Лялька, должно быть, с нетерпением ждёт у ворот. Какой ей купить подарок? Может быть, смолистую кэву или кусочек нуги – его тоже можно долго жевать. Может быть, семечки?

– Церкви и отечеству на пользу, – доносятся до меня слова батюшки, и он снова крестится.

Резкий звонок прерывает урок. Забрав ранцы, медленно и степенно уходим домой.

– Это он про нас, – говорит Ася, когда выходим на улицу. Папка говорит – от церкви мало пользы. Один дурман.

– А кто у тебя отец?

– Он работает в железнодорожных мастерских. Живем мы в Нахаловке.

В Нахаловке. В той самой Нахаловке, в которой мы жили у дяди Феди, когда была татаро-армянская резня.

– А ты дядю Федю знаешь?

– Какого? У которого Коська? Его все знают.

– А где он?

– Дядя Федя? Эко вспомнила. Да его давно в Сибирь сослали. Семья куда-то уехала.

– Давай дружить до конца жизни, – предлагаю я.

Вприпрыжку идём по Верийскому спуску. Дует теплый ветер. За дальними горами к небу, розовея, подымается острая шапка заснеженного Казбека.

Рассказываем друг другу о доме, о родных, интересуемся, кем будем, когда станем большими.

Около Верийского моста останавливаемся. Говорю:

– У меня тайна. Хочешь, когда вырастем – поднимемся на Казбек?

– Зачем? – удивленно спрашивает Ася.

– Влезем на самую вершину.

– Но там же лёд. А если мы оттуда скатимся?

– Нет, – твердо говорю я. – Мы не можем скатиться. Тогда у нас не будет жизни. Овод не скатился.

– Какой Овод?

– На! Почитай, – вытаскиваю из-за пазухи желтую книжку. – Только быстро. Я её никому не даю.

Под мостом пенится Кура, чернеют прилепленные к скале домики.

Перевешиваемся через перила моста. Мутная вода так стремительно несется, что голова кружится.

У берега плоты.

– Хочешь, поплывём на плотах? Они унесут далеко-далеко. Увидим море, прекрасные страны. Хочешь?

– Ну что ж, – соглашается Ася. – Только немного подучимся в гимназии. А потом с тобою всюду отправлюсь.

Прощаясь, снова клянемся в верности до конца жизни.

Еще издали я вижу стоящую у ворот Ляльку. Бросается ко мне.

– Я так без тебя соскучилась. Все утро проплакала, – жалобным голосом говорит Лялька. – Мама решила – теперь я буду ходить в детский сад, чтобы мне не было скучно.

Я беру Ляльку за руку. Подробно рассказываю о том, что было в гимназии. С балкона навстречу бежит мама.

В столовой накрыто к торжественному обеду. Меня поздравляют. Чувствую себя героиней. К обеду мороженое.

Обычно по утрам мы с Наташей идем в гимназию. По дороге заводим Ляльку в детский сад.

Соня с нами не ходит. Её невозможно добудиться. То она жалуется – не спала ночью, то болит голова. Она часто пропускает уроки. Иногда уходит в гимназию, но там я не могу найти её. Об этом я маме не говорю. Она и так сердится на Соню.

Мне в гимназии неплохо.

Лучше всего бывает на уроках закона божия. Батюшка рассказывает медленно, тихо. Немного приподняв крышку парты и опустив глаза, я с замиранием сердца прочитываю тоненькие книжки о Шерлоке Холмсе и Нате Пинкертоне, которые притаскивает Ася. Иногда она подталкивает меня локтём. Делаю умное лицо, внимательно смотрю на батюшку, одним ухом прислушиваясь к его словам.

На самом интересном месте, когда Шерлок Холмс должен поймать преступника, батюшка вызывает меня и просит рассказать заданный урок о вселенских соборах. Я только и знаю, что их было шестнадцать. Но на каждом Вселенском Соборе много говорили о разных вещах, о чём не знаю. И почему это священники любят там много говорить?

Я не читала урока и потому стою красная и смущенная, вижу, как Анна Андреевна сердито качает головой.

– Да ты не бойся. Подумай немного и скажи, – уговаривает меня священник.

– Батюшка! – вдруг встает с места Ася и поднимает руку. – Мы вчера вместе учили, только не поняли.

– Ну, я сейчас объясню, – улыбается батюшка и долго рассказывает.

Я переминаюсь с ноги на ногу, с трепетом прислушиваюсь, когда же раздастся звонок.

– Ну, вот и хорошо, – закончив объяснение, говорит батюшка и ставит мне в журнал пятерку. – Сразу видно, что вы интересуетесь законом божьим.

Историю, арифметику и рукоделие преподает Анна Андреевна. На истории вспоминаю, что рассказывала Наташа, на арифметике – задачки, которые решали с Дамой-Шурой. Но рукоделие – это самый отвратный урок. Нас заставляют кроить и шить лифчики, сшивать концы, подрубать, метать петли. Стёжки у меня получаются кривые, неровные, лифчик мятый.

Анна Андреевна сердилась, ставила в угол, а я, зализывая языком исколотые пальцы, с ненавистью смотрела на классную даму.

– Какая отвратительная девчонка, – отчитывала меня Анна Андреевна. – Вырастешь – никто тебя замуж не возьмёт.

– А я и не собираюсь, – бурчу я из угла.

– Ты еще препираться! – кричит Анна Андреевна. – Еще десять минут простоишь в углу.

Больше всего люблю уроки русского языка. Как интересно рассказывает Мария Петровна.

Прибегая домой, роюсь в книжных шкафах и, найдя книгу, которую рекомендовала Мария Петровна, не отрываясь, читаю её. Лялька сердится, что читаю одна, но ведь она не может понять содержание.

Иногда Мария Петровна задает писать пересказ или сочинение, о чём хочешь.

Сначала я писала о Топсике, Милке, Луизе Мадер, разбойниках, о Манглисе и упокойнике, которого задушила жаба.

На последнем уроке восторженно написала об Оводе.

С нетерпением на другой день ждала прихода Марии Петровны.

Высокая и красивая, она медленно ходила по классу, говорила о сочинениях подруг.

Когда же будет обо мне? Что скажет? Неожиданно подошла ко мне и положила на голову руку. В другой руке – моя раскрытая тетрадь. И на каждой строчке что-то подчеркнуто красным карандашом.

– Ошибок орфографических очень много. Так нельзя. Культурный человек должен быть грамотным. Я тебе буду задавать на дом переписывать с книг и учить правила по грамматике. А вот содержание очень хорошо прописано. У тебя способности. Может, когда-нибудь станешь писателем. Вот список книг, которые должна прочитать, – улыбаясь, говорит и проводит ладонью по моим стриженным волосам.

Чувствую, как от гордости начинает сильно биться сердце.

И откуда она знает о моей мечте?

Но все-таки самый интересный и приятный урок – это танцы. Учитель танцев итальянец Инноченци – маленький и худой, с большой головой. Посредине блестящий напомаженный пробор.

На нём коричневая тужурка с блестящими металлическими пуговицами, тёмные узкие брюки галифе, лакированные, с длинными носами, туфли. Ноги и руки маленькие, как у мальчика.

Когда начинает танцевать, на него можно залюбоваться. Кажется, что он не ходит по полу, а скользит по льду.

Он обычно танцует в первой паре с лучшими ученицами. И когда тапёр ударяет пальцами по клавишам рояля, с трепетом жду, когда он пригласит меня.

На других уроках скучаю. Знаю почти всё, что проходят в классе, и даже не слушаю, о чем говорят педагоги.

Хорошо молча сидеть и думать. С грустью думаю о мальчике Домби, страшном Скрудже, героях Джека Лондона, которых недавно открыла для меня Анна Андреевна два раза ставившая меня к стенке.

Когда решали контрольную работу по арифметике, получился самый настоящий скандал.

Быстро решила задачу и примеры, медленно переписывала их в тетрадку. Увидела растерянный взгляд сидевшей впереди меня девочки.

Мне с первого дня понравилась Лида: маленькая, с тоненьким личиком, коричневой родинкой на щеке. Ходит прямо. За плечами две косы, перевязанные черными ленточками. Редко смеется, ни с кем не дружит. Её называют гордячкой.

Как-то подошла к ней. – Почему ты ни с кем не дружишь? Всегда одна?

– А я не со всеми хочу знакомиться.

– Почему? Разве ты лучше других?

– Они все равно меня не поймут. Ни у кого нет такой жизни, как у меня.

И тут вспомнила разговор с Дамой-Шурой. – У тебя мачеха? – догадалась я. – Плохая?

Она пожала плачами.

– Меня не интересует, какая она. Как отец посмел привести её к нам! Ненавижу её. Я – гордая. И мне не нужно ничьей любви.

– Брось задаваться! – рассердилась я. Подумаешь, принцесса. Ей никого не нужно. Живи одна, княжна Джаваха.

Лида обиделась на меня, перестала со мной разговаривать. А сейчас заметила её растерянное лицо. Видимо, не могла решить задачу.

Быстро на клочке бумаги написала решение. Поймала на себе пристальный взгляд Анны Андреевны. Она решительно направилась в мою сторону. Бумажка жгла ладонь. Толкнула локтем Асю.

– Ай! – вдруг вскрикнула она. – Ай! Сердце!

Анна Андреевна повернулась в её сторону, а я успела перебросить бумажку Лиде.

Ася не выдержала и засмеялась. Что-то шипя, Анна Андреевна бросилась ко мне.

– Сейчас же! Сейчас же отдай мне бумажку, – крикнула она и схватила меня за руку.

Я сделала удивленное лицо и раскрыла кулак.

– У меня ничего нет, – смиренно ответила и сделала реверанс.

– Ты говоришь неправду. Сейчас же вон из класса. А в следующий раз вызову твоих родителей.

– Вы просто ко мне придираетесь, – жалобным голосом говорю я. – Я ведь всё решила.

Весь класс смотрит. Высоко подняв голову, медленно иду к двери.

За дверями слышно, как в других классах о чем-то говорили учителя.

Надо куда-то скрыться. Что, если начальница попадется на моем пути? Но в это время раздается звонок.

Первой из класса выбежала Ася, за ней Лида. Она подошла ко мне и смущённо протянула мне руку.

– Ты благородный человек, – сказала она. – И я думаю о том, что ты говорила мне.

– Вот это настоящее товарищество, – восторженно говорит Ася и хлопает меня по плечу.

Веселей всего на переменах.

Девочки из класса прохаживаются, другие собираются у стен, хвастаясь кружевами на нижних юбочках, рассказывая о платьях.

Нам с Асей это не интересно.

Люблю высокие дома, где много этажей. В нашей школе четыре этажа, много лестниц. Одним махом взбегаем и, усевшись верхом на перила лестницы, скатываемся вниз.

Как захватывает дух! Только бы не встретить начальницу! На втором спуске кто-то хватает меня за платье. Соскакиваю с перил, замираю на месте.

Начальница! Чтобы задобрить её, три раза делаю глубокие реверансы. Грозно смотрит на меня, приставив к глазам лорнет.

– Что с тобой? – кричит она. У меня падает сердце. – Ты ведешь себя, как уличный мальчишка. Боже мой! – разводит она руками. – И это барышня – дочь такого достойного отца. Посмотри на себя: растрёпана, фартук сдвинут в сторону. Какой-то башибузук. Еще раз увижу – вызову отца.

Стою молча, опустив глаза, тяжело вздыхая.

Выгонят? Позор для всей семьи. Хоть бы пронесло.

Начальница ещё долго грозно смотрит на меня, затем отпускает кивком головы.

Не успеваю отойти, как она снова окликает меня.

– Подожди. Почему твоя сестра Софья не ходит в гимназию и пропускает уроки? Бедная твоя страдалица мать, у которой две такие дочери. Ты скажи, почему сестра не ходит в гимназию?

– Больна, – лепечу растерянно.

– Если больна, должен быть документ от врача. А так – это ложь.

У меня уже мокрое от пота лицо, не знаю, куда девать руки.

Нельзя скатываться на перилах. Нужно придумать что-нибудь другое. И мы, как ошалелые, несёмся по залам.

Странная судьба. Каждый раз налетаю на начальницу. И, как всегда, раздается один вопрос:

– Почему твоя сестра Софья не ходит в гимназию?

– У неё сонная болезнь, – растерянно лепечу я. – Так сказали доктора. Это очень опасно.

Здорово придумала. Нет, надо с Соней поговорить. За что я должна так страдать?

Вечером, когда Лялька уселась за рояль, пошла в комнату к Соне. В дверях стояла мама. Я юркнула за печку.

– Ну, как тебе не стыдно, – упрекала она Соню. – Наташа учится хорошо – берёт трудом, усидчивостью. А тебе стоит раз прочесть уроки и ты всё помнишь. Но тебя одолевает лень. Ты не хочешь работать. Ничего из тебя не выйдет. Разве можно так распускаться. В гимназию надо ходить каждый день.

Зашла к Соне. Она уткнулась лицом в подушку, плакала.

Рядом на кровати лежала раскрытая книжка, на столе тетрадка, исписанная Сониным мелким почерком, на стене большой портрет Веры Федоровны Комиссаржевской. Соня мечтает когда-нибудь увидеть её на сцене. Но Комиссаржевская где-то далеко в России.

Присела около Сони, молчала, пока она не перестала плакать.

– Ну, что с тобой случилось? – погладила её по плечу. – Зачем ты не ходишь в гимназию?

– Я всю ночь не сплю. Мне страшно, – тихо говорит она.

– Страшно? – удивилась я. – Почему страшно? Что же ты делаешь по ночам?

– Читаю, – вздыхает Соня.

– Да разве от книг может быть страшно? – спрашиваю. И вспоминаю, как в испуге вскакивала ночью с постели, начитавшись Шерлока Холмса.

– Читаю Достоевского, говорит она. Жизнь у него такая страшная.

– А может быть, это страшно только в книгах? А взаправдашняя не такая? Брось читать своего Достоевского!

– Нет, – качает головой Соня. – И в кружке говорят – надо читать.

– В каком кружке?

– Ещё мала, все равно не поймешь, – сердито отвечает Соня. – Ты думаешь, я хочу огорчать маму и Сашу-джана? Днем сплю, потом учу роль, вечером кружок.

– Какую ещё роль? Ты разве артистка?

– Тебе Наташа рассказывала, что я в гимназии на всех вечерах выступаю, стихи читаю. Хлопают. Говорят, иди в артистки. Скоро выступлю на сцене. У меня большая роль. В пьесе Островского девушку несчастную играю. В рабочем театре замечательные люди. Они говорят – я гожусь. А ты – гимназия! На что мне она!

С восхищением смотрю на Соню. Она большая, скоро пятнадцать, может делать, что хочет. И правда, к чему гимназия? А вот что за кружок – не пойму.

Перед сном под большим секретом рассказала обо всем Ляльке.

Решили помочь Соне. Вероятно, ей грозит опасность. Что за кружок?

На другой день вечером Соня ушла, может быть, на кружок, может быть, на репетицию?

Осторожно пробираюсь в её комнату. Постояла, прислушалась. Нет, она уже не вернётся.

Пошарила на столе. Сколько книг, и всё Достоевский.

Выдвинула ящики, порылась. В углу нашла тоненькую тетрадку. Дневник. Хорошо ли читать чужой дневник? Но ведь Соню надо спасать!

Стала перелистывать страницы. Какие-то стихи, выписки из книг. А вот и Достоевский. С трудом разобрала написанное.

«Всю ночь снова читала Достоевского. Неужели могут жить на свете такие несчастные люди? Какая страшная жизнь! Может быть, они все больные, ненормальные, дёргаются?! Не могла заснуть. Вышла на балкон, прижалась к перилам. Огромная луна несла прозрачный свет. Охватило странное чувство восторга. Будто одна в мире. Да, я готова отдать всё, чтобы такой больной жизни не было. Лечить души людские. Стояла, словно в экстазе. Луна зашла. Всё стало обыкновенным. Вернулась в комнату, легла на кровать, вокруг всё плыло. Нет, не могу ходить в гимназию. Нет сил».

Бедная Соня! Мучается, а мы её не понимаем.

Перевернула ещё несколько страниц.

«Недавно встретила сестру дяди Феди, у которого мы жили в Нахаловке. Говорили долго. Позвала меня на кружок молодежи.

В комнатке сидело человек десять рабочих и гимназистов. Лектор, студент Мирон, читал вслух «Что делать» Чернышевского. Всё объяснял. Стала туда ходить. Он читал лекции по истории.»

Я услыхала за стеной шаги, сунула дневник в стол и, как ни в чем ни бывало, вышла из комнаты. Это была мама.

– Что ты ищешь, – спросила она.

– Мячик куда-то забросила, ищу по всем комнатам, – ответила, не краснея.

– Будем следить за Соней, – решили с Лялькой. – Всё узнаем.

Долго ждать не пришлось.

Как-то уселись на любимом месте в зале за креслами: плывем на плотах по Куре. Вода несет от одного берега к другому: водоворот, водопад. Я, как за руль, держусь за ножку кресла. У Ляльки перед глазами бинокль. Она откомандует:

– «Лево руля!» «Право руля!» «Полный вперёд!»

Кто-то поспешно на цыпочках вбегает в комнату. Прижимаемся к полу.

Держа что-то под фартуком, Соня мечется по залу. Останавливается у рояля. Открывает крышку. Хорошо видно: вытаскивает из-под фартука револьвер и кладет его в рояль, на струны. Затем снова закрывает крышку.

Не дойдя до двери, возвращается к роялю. Вынув револьвер, снова уходит.

– За ней, – командует Лялька. – Посмотрим, что делает?

В комнатах Сони нет, во дворе тоже. В саду?

Пробираемся между кустов. Присев на корточки около Булькиной могилы, Соня большим кухонным ножом поспешно роет землю. Затем, завернув револьвер в тряпочку, кладет в ямку и засыпает её землей.

– Ты что тут делаешь? – не выдерживаю я.

– Ничего, – вздрагивает Соня.

– Мы всё видели, – нараспев говорит Лялька. – И как ты в рояль прятала, и сейчас.

– Откуда у тебя револьвер? – наступаю на Соню.

– Ничего вы не видели. Никаких револьверов не было. И всё это не ваше дело. Убирайтесь вон, – не сдается Соня.

Меня обижает её резкий тон. Сколько натерпелась за нее от начальницы гимназии.

– Не хочешь говорить? Тогда все скажу маме. И то, что ты часто вместо гимназии уходишь куда-то, и то, что мы видели сейчас.

– Ну, что ты! Ты ведь такая хорошая девочка, – подлизывается Соня. – Разве можно доносить?

– Мы твои родные сестры. От нас ничего нельзя скрывать.

Ты должна с нами дружиться, – степенно говорит Лялька. – Нам нельзя ссориться.

Соня долго молчит.

– Тебе опять страшно? – участливо спрашиваю я. Она молча кивает головой.

– Ну, а револьвер? Кружок? – снова настойчиво допытывается Лялька.

– Кружок? Сестра дяди Феди повела меня туда. Там все молодежь и студент один – взрослый. Он с нами беседовал, читал книжки.

– А какие книжки?

– Писарева, Степняка, потом рассказывал про «Капитал» Маркса, только про это мы ничего не поняли.

Соня, замолчав, опустила голову.

– Ну, а револьвер? – снова пристала к ней Лялька.

– Сама не знаю, – пожала плечами Соня. – Вышла сегодня к воротам, смотрю, бежит по улице Мирон. Подскочил ко мне и сует в руки револьвер: «Возьми. За мной следят. И на кружок не ходи. Он теперь распался. Меня не ищи. Револьвер спрячь! К твоему отцу не придут. Пусть у вас лежит…» Сказал и убежал.

– Ну, и какая же он дрянь, – рассердилась я. – О тебе не подумал, о Саше-джане – об отце не подумал. Только о своей шкуре. И ты решила револьвер в рояль спрятать?

– Сначала так решила, а потом испугалась. А вдруг к нам придут. Что тогда с нашими будет. Опять в тюрьму заберут.

Она ладонями сравняла землю и притоптала ее ногами.

– Никому об этом не говорите, а то всем плохо будет. Я его выкину в Куру, – сказала Соня, – и Достоевского отнесу на чердак, и в гимназию ходить буду. Только никому ни слова.

Мы с Лялькой дали слово молчать.

Через несколько дней мы снова пришли с Лялькой к Булькиной могиле.

– Посмотрим, как там револьвер? – предложила Лялька.

Раскопали ямку, но там уже ничего не было.

– Может быть, нам все это приснилось, – сказала Лялька. – И бывают же такие странные сны!

Соня обещала маме, что будет аккуратно ходить в гимназию и прилежно заниматься.

– Только позволь мне бывать в клубе железнодорожников, – просила она маму. – Туда на несколько дней приехали настоящие артисты. И мне обещали дать маленькую роль.

– Но ведь это помешает учиться. У тебя и так все запущено. Как ты догонишь?

– Все сделаю. Обещаю тебе. Честное слово.

Теперь по вечерам, приготовив уроки и заперев дверь на ключ, она репетировала свою роль.

Притаившись в детской, мы с Лялькой напряженно прислушивались. Вот Соня вскрикивает, вот громко хохочет, а иногда рыдает. С кем она спорит? Кто ее мучает? Понять не можем. Достоевского Соня отнесла на чердак.

… К обеду Соня опоздала. Все уже сидели за столом.

– Куда она пропала? – спросила мама Наташу. – У них в классе какие-нибудь добавочные занятия?

– Нет, – пожала плечами Наташа. – Все уже ушли из гимназии.

Мама встревоженно посмотрела на Сашу-джана.

Только, когда мы уже кончали обедать, в столовую медленно вошла Соня. Волосы у нее были растрепаны, глаза покраснели от слез.

– Что с тобой? Где ты была? – поднялся к ней навстречу Саша-джан.

Соня опустилась на стул и, закрыв глаза ладонями, заплакала.

– Приехала Комиссаржевская, а начальница сказала, что не позволит гимназисткам пойти в театр, что Комиссаржевскую неприлично смотреть молодым барышням, – размазывая по лицу слезы, сказала Соня. – Она всяких женщин играет.

– Неприлично? – удивился Саша-джан. – Неприлично смотреть на игру великой артистки?

– Да, и нас выгонят из гимназии, если мы пойдем в театр.

– Каких это всяких? – возмутилась мама. – Комиссаржевскую знает весь мир. Она гениальная артистка. И судьба у нее трагическая.

– А почему трагическая? – спросила я.

– Ее очень грубо обидел муж, и она разошлась с ним.

– А сколько она выступает в благотворительных концертах, – сказал Саша-джан. – Мы с мамой были на её концерте в Питере. Вышла она на сцену с букетом красных роз – такая гордая, красивая и прочла «Песню о соколе» Горького. Что тут было! Ее вынесли из театра на руках. Молодежь называет ее своим «Солнцем».

– И политическим заключенным помогает. Вот за это ваша начальница её и не любит, – добавила мама.

Саша-джан подошел к маме.

– Сегодня в Народном доме прощальный спектакль Комиссаржевской в пользу детей Нахаловки. Идёт пьеса «Бой бабочек». Если позволишь, я возьму девочек с собой.

– А за это нас не выгонят из гимназии? – спросила Лялька.

– Ну, в ответе буду я, как-нибудь договорюсь.

– Да, это будет хорошо, – согласилась мама. – Возьми с собой старших. К сожалению, у меня нет сил, а то бы и я пошла.

– А я что ж? Про меня забыли? – обиженно спросила Лялька.

– Таких маленьких по вечерам в театр не пускают. Останешься со мной. Почитаем.

– Я тоже не пойду, – сказала Наташа. – А то маме одной будет скучно.

За два часа до начала спектакля мы с Соней уже были в парадных платьях. Соня заплела косы, я тщательно мокрой щеткой пригладила свои торчащие в разные стороны вихры.

Саша-джан после обеда отдыхал у себя в кабинете. Соня все время посматривала на часы и взволнованно говорила:

– Ну, конечно, опоздаем. Ну, конечно.

Лялька с завистью смотрела на неё и потихоньку вздыхала.

– Ты не огорчайся, – успокаивала ее Соня. – Я тебе всё расскажу и даже покажу, что будет на сцене.

И вот, наконец, идём по улице.

Около Народного Дома огромная толпа. Билеты проданы. На входной двери большая афиша с портретом Комиссаржевской. Какое у неё красивое лицо, большие печальные глаза.

С трудом пробираемся сквозь толпу. У самой сцены казенная ложа. Соня проходит вперед и садится у самого барьера.

В зале шумно и оживленно, как на празднике. И всюду цветы… цветы…

Как медленно тянутся минуты. Но вот занавес поднимается.

Я затаила дыхание. На сцене какие-то женщины разговаривают с господином Кесслером, и он мне сразу не нравится. Не нравятся мне и женщины. Я вглядываюсь в них, с огорчением думаю, которая же из них Комиссаржевская.

И вдруг на сцену выбегает тоненькая девушка в бледно-голубом платье, с распущенными по плечам волнистыми волосами. На голове – большой белый бант, как бабочка, на ногах стоптанные башмаки. Тонкое нежное красивое лицо… И глаза… огромные, голубые.

«Мамочка! Мамочка! Ах, господин Кесслер!» – вскрикивает она, и её голос берет за душу – его не забудешь никогда.

Не отрываю от нее глаз, вместе с ней переживаю, радуюсь, плачу вместе с ней.

Но вот всё кончено. Зал бушует от оваций. Со всех сторон к ногам Комиссаржевской падают цветы. Она снова и снова выбегает.

Зал опустел. Сидим молча, не в силах говорить.

Саша-джан спрашивает:

– Хотите, я вас познакомлю с Верой Федоровной?

Идём по длинному коридору. Неужели увидим ее сейчас?

Отец тихо стучит в дверь, входим к Вере Федоровне. Она сидит в глубоком кресле, не успев разгримироваться, руки с тонкими длинными пальцами безвольно лежат на коленях, голова откинута назад. Не могу отвести взгляда от огромных, грустных глаз.

Увидя нас, встает навстречу.

Отец подносит ей большой букет из красных роз, почтительно целует руки.

– Сколько счастья вы приносите, – взволнованно говорит он. – После вашей игры мир становится лучше.

Вера Федоровна улыбается.

– Знаю о вашей жизни. Много слышала о ней. Земной вам мой поклон, – говорит она отцу. А мне хочется дотронуться до её руки.

– Привел к вам своих девочек, – говорит Саша-джан и подталкивает Соню вперед. – Вот это старшая. Днём и ночью мечтает о том, чтобы стать артисткой.

Вера Федоровна откладывает розы на стол и подходит к Соне. Соня стоит бледная. Вижу как у неё дрожат пальцы. Широко открытыми глазами восторженно смотрит на Комиссаржевскую.

– А это очень хорошо, – тихо говорит Вера Федоровна. Приподнимает её голову, заглядывает в глаза. – Желаю тебе счастья, девочка. Желаю, чтобы ты стала настоящей артисткой.

Она наклоняется к Соне и крепко целует её. Я тоже хочу, чтобы она меня поцеловала, осторожно беру её за руки и подымаюсь на цыпочках. Она целует и меня.

– А как же вы играете свои роли? Как вы их учите? – смущенно спрашивает Соня.

– А я их и не играю, – улыбается Вера Федоровна. – Если мне нравится пьеса, я её несколько раз перечитываю. А потом долго думаю и представляю себе мою героиню, её лицо, походку, голос, каждое движение души. Живу её жизнью. Становлюсь ею. Помни одно – всегда будь искренней. Никогда, ни при каких случаях, не допускай лжи.

На притихших улицах мало людей. Пахнет цветущей акацией. Не хочется разговаривать. Ловлю Сонину руку и крепко сжимаю её.

– Она благословила меня, – тихо говорит Соня. – Обязательно сыграю Раутенделейн из «Потонувшего колокола».

Напряженно думаю. Любовь? Что это? Разве может она так сильно захватить человека, делать его молодым и красивым?

Не могу заснуть. Снова вижу сцену, Веру Федоровну, вспоминаю голос, каждое движение.

На другое утро после спектакля, когда пришла в гимназию, меня ещё в зале остановила Анна Андреевна. Лицо сердитое. Она кривит тонкие губы говорит строго:

– Отправляйся домой. Не допущу тебя в класс. Вызови отца к начальнице.

Сразу поняла – меня выгнали из гимназии. Побежала домой.

Какая трудная жизнь! В театр – нельзя, читать только то, что рекомендуют в гимназии, после шести часов вечера запрещено без взрослых выходить на улицу.

Саша-джан еще не уехал на работу и что-то писал в своем кабинете. Качая головой, он, молча, выслушивает меня.

– А ну, поехали в гимназию, – решительно говорит он.

– Она тебя тоже выгонит.

– Ну, уж как-нибудь обойдется.

В гимназии тихо. Идут уроки. Останавливаюсь около двери начальницы. Приложив ухо к замочной скважине, напряженно прислушиваюсь. Мне жалко Сашу-джана. Я боюсь за него.

Сначала идет тихий, спокойный разговор. Трудно разобрать, о чём говорят. Затем голоса повышаются, различаю каждое слово.

– Я взял с собой детей в театр. Я их воспитываю и отвечаю за них. Мне не нужны безграмотные дочери. Они должны знать и понимать жизнь и искусство.

Начальница что-то отвечает. И снова до меня доносится голос Саши-джана.

– Очень рад познакомиться с вами. С большим уважением отношусь к вам. Теперь за дверью уже смеются. Ох, и хитрый у нас Саша-джан!

Отбегаю в конец зала. Выходят начальница и Саша-джан. Смиренно делаю глубокий реверанс.

– Иди в класс, девочка! Скажи, что я разрешила, – ласково говорит начальница и снова поворачивает голову к Саше-джану. – Обратите внимание на свою дочь Софью. Она много пропускает.

– Обязательно! Я займусь ею сам. Благодарю за внимание к моим детям, – откланивается Саша-джан и целует начальнице руку. Раздается звонок. Мчусь в класс. У двери стоит Анна Андреевна, загораживая дверь руками.

– Не сметь входить! – прикрикивает она на меня.

– Начальница разрешила мне заниматься, – говорю я и нахально смотрю на Анну Андреевну.

…Несколько дней мы все время вспоминаем Комиссаржевскую, рассказываем о ней всем и стараемся передать, как она играет. У меня, правда, из этого ничего не получается.

Все эти дни Соня часто вздыхает. Как-то вечером она поздно вернулась домой. Мама недовольна.

– Не сердись, у нас была репетиция, – говорит Соня, и присев около мамы, целует ее руки, потом подходит к отцу, трется головой о его рукав.

– Ты что, лисичка-сестричка, провинилась? – спрашивает мама. – Уж очень ты сегодня ласковая.

– Я люблю всех вас, – грустно говорит Соня.

Перед сном забежала к ней попрощаться. Она быстро отскочила от шкафчика и что-то спрятала под подушку. На кровати разбросаны платья.

– Ты что? – удивилась я.

– Ничего, – покраснела она. – Убираю свой шкафчик. А то большой беспорядок.

– Как хорошо у нас дома, говорит она. Как хорошо, что бывают такие хорошие родители, как у нас.

Ничего не понимаю. Но Соня больше не хочет разговаривать.

Рассказываю обо всем Ляльке. Она глубокомысленно думает и кусает губы. Когда ей надо решить что-нибудь серьезное, она всегда кусает губы.

– Что-то тут не так, – говорит она и морщит лоб. – Вот до чего доводят театры. Будем следить, – решает она.

Следить не пришлось.

Утром поспешно садимся завтракать, чтобы не опоздать в гимназию. Но Соня почему-то задержалась у себя. Нянька побежала к ней и быстро вернулась.

– Вот умница, – сказала она. – Пока вы тут прохлаждаетесь, Сонюшка наша давно ушла на ученье. И постельку постелила, и комнату прибрала. Вот с кого надо брать пример.

И откуда у неё взялась такая прыть? Вот как надо держать слово, данное маме.

На перемене пошла в Сонин класс. Но, оказывается, она не приходила в гимназию.

После уроков побежала домой. Сони не было. Может, она пошла куда-нибудь гулять? Или засиделась у подруги.

Мама волновалась, все время выходила на балкон.

Спускались сумерки, при каждом стуке вздрагивали и прислушивались.

– Не могу себе простить, что разрешила ей ходить в железнодорожный клуб. Опять торчит на каких-нибудь репетициях, – слабым голосом сказала мама.

Саша-джан поехал в клуб и скоро вернулся.

– Клуб закрыт. Все приезжие артисты несколько дней тому назад уехали. Сейчас спектаклей нет. Сторож сказал – Соня сегодня там не была.

Маме стало дурно. Наташа с испуганным лицом капала в рюмку валерьянку. Нянька кипятила воду для грелки и непрерывно уголком фартука вытирала мокрый нос и щеки. Саша-джан по телефону звонил в полицию. Его о чем-то расспрашивали, он взволнованно отвечал.

От ужина все отказались. Мы тихо бродили по комнатам, не находя себе места.

Мы с Лялькой уселись на ступеньки лестницы.

По двору закачались, как на волнах, темные, кружевные тени.

– А может быть, мы чем-нибудь обидели Соню и она навсегда ушла из дома, как Мотька? – сказала Лялька.

На соседнем дворе завыла собака. Лялька прижалась, взяла меня за руку.

Сзади подошла нянька и, громко вздыхая, сказала:

– Господи боже мой! Царица небесная, собаки всегда воют к упокойникам.

Мы замерли. Потом заплакали.

Упокойник? Как же мы будем жить без Сони?

– А может, ее убили? Может, она лежит где-нибудь в крови и просит помощи? Давай все обследуем, – вскакивает с места Лялька.

Обошли двор и сад. Но нигде не нашли никаких следов.

В комнате пусто. Присели на кровать. Все было, как всегда. Но куда девался портрет, висевшей на стене около письменного стола?

– Смотри! – показала я пальцем на стену. – Пропал портрет Комиссаржевской.

– Ну, конечно, тут были воры, – сразу решила Лялька. Не сговариваясь, бросились к шкафу, открыли дверцы.

Справа висели пустые плечики от платьев, слева, где обычно лежало белье, – было пусто.

Только теперь заметили под чернильницей исписанный белый листок бумаги со знакомым почерком.

Торопливо читала вслух.

«Я ухожу из дома потому, что решила стать артисткой. Комиссаржевская страдала и потому стала великой артисткой. Я тоже должна страдать. Не ищите меня. Мое сердце разрывается от горя, но я не могу изменить своего решения. Любящая вас Соня».

Мы бросились к отцу. Он даже побледнел, прочитав письмо, и снова начал куда-то звонить по телефону.

Поздно ночью к нам приехали какие-то люди, осматривали Сонину комнату, о чем-то долго разговаривали с Сашей-джаном.

Одно было ясно – Соня в руках каких-то бандитов.

Ночью мне приснился страшный сон. Соня лежала в лесу под каким-то кустом и громко стонала.

Утром решила не идти в гимназию. Должна искать Соню. Но мама не позволила мне остаться дома. Ну, и к чему это привело. На уроке не слушала, о чем рассказывала Анна Андреевна. Она поставила мне две двойки.

Дома печально. Помогала Наташе ухаживать за мамой. Приходили какие-то люди, по несколько раз в день приезжал врач. Нянька зажгла перед образом лампаду, молилась на коленях, что-то шепча, клала земные поклоны.

Катя на несколько дней забрала Ляльку к себе. Чувствовала себя одинокой.

Вечером, когда стояла на улице около дома, ко мне подошел старик:

– Ты здесь живешь? – спросил он. – Отец дома? Кивнула головой.

– Вот, передай отцу. Пускай скорей прочтёт, – сказал он, протянул мне письмо и ушёл.

Отец сидел около мамы, гладил её руки, стараясь успокоить.

Передала ему письмо.

– Жива! – сказал он, и весь просиял. Мама приподнялась на кровати.

– Это от Сони? Читай скорей!

Саша-джан с трудом разбирал каракули.

«Князь!

В моей гостинице остановились артисты. Они приехали из Тифлиса. Живём в городе Елизаветпол. Гостиница называется Тили-пучури. Артисты хотели играть в городском театре. Потом приехала молодая девчонка Сона, говорит она – ваша дочь.

Артисты кушали всё, что хотелось, пили кахетинское – двадцать бутылок. Ночью уехали и написали мне – все заплатит Сона. Она живет у меня и плачет. Когда хотите, чтобы приехала домой, пришлите деньги. Тогда пущу её домой».

К письму был приложен большой счёт. Внизу приписка Сониной рукой: «Если вы меня не прокляли – возьмите домой».

– Господи! Жива! – сказала мама! Радостно засмеялись.

– Сейчас сообщу в полицию, – сказал Саша-джан.

– Нет, не звони, – заволновалась мама. – Надо поехать туда самим, чтобы избежать скандала, иначе Соню выгонят из гимназии. Что же делать? Тебе туда не нужно ехать. Это неудобно. Надо всё сделать тихо, уплатить по их счёту. Кого же послать?

– Так я поеду, – сказала Наташа.

– А тебе не страшно одной? Поехать надо рано утром.

– Нет, я все сделаю. А если хозяин станет скандалить, пойду в полицию.

– Только не брани Соню, – предупредила мама. – И вообще давайте сейчас ни о чем её не спрашивать. Как будто ничего не случилось.

Побежала за Лялькой. Боже, как долго тянулся день.

Соня и Наташа приехали поздно вечером. Все уже были дома. Соня вошла к маме бледная, растерянная и, уткнувшись лицом в её колени, заплакала.

– Ну, вот и хорошо, что ты приехала, – ласково сказала мама. – Иди кушать и ложись спать.

Все остались в маминой комнате, там Наташа рассказала о своей поездке, а мама сказала, чтобы мы покушали вместе с Соней.

Лялька без конца болтала, рассказывала о том, куда они ходили гулять с Катей и как они заблудились в самом центре города. Я поняла, что она старалась отвлечь Соню от её мыслей. Соня молча кушала, опустив глаза.

Проснулась ночью. Все спали. Сквозь неплотно закрытую дверь из комнаты Сони просачивался свет.

На цыпочках, чтобы никого не разбудить, прошла к Соне. Она лежала на кровати, глаза были открыты.

– Почему не спишь? Тебе плохо? – встревожилась я.

– Не могу уснуть. Как хорошо дома, – улыбнулась она и подвинулась на кровати. Я присела рядом.

– Тебя там мучили? – не выдержала я, совсем забыв о том, что говорила мама. – Что же с тобой случилось?

Она тяжело вздохнула.

– Все для меня было неожиданно. К нам в клуб неделю назад приехали артисты. Они сказали, что столичные и поставят несколько пьес. Спрашивали меня про отца, про мать. Такие были ласковые и хорошие. Дали мне роль учить, потом решили уехать в Александрополь и сказали: «Приезжай к нам, мы сделаем из тебя большую артистку».

Она снова вздохнула.

– Вот я и поехала. Буду страдать, стану хорошей артисткой.

– А много было артистов?

– Трое мужчин и две женщины, такие ласковые. Все говорят: «Не волнуйся, скоро будешь играть». Угощали меня тортами, сами вино пили, а мне не давали. Я слышала, как один из них сказал: «Ещё зеленая, что с неё взять?» Поместили в отдельную комнату, сказали, чтобы я запиралась на ночь. А потом, ничего не сказав мне, ночью уехали и оставили записку директору гостиницы, что я за них за всех заплачу. А у меня денег нет. Директор кричит, а я наш адрес боюсь назвать.

– А ты не могла убежать?

– А куда же я поеду без денег? Старалась поменьше есть. Было очень страшно, не знала, что делать… Всё думала.

– О чём?

– Какие страшные бывают люди. Ведь это же артисты. Зачем они меня обманули? Как могли?

– Это не артисты, просто жулики. Надо их арестовать. Хорошо, что они тебя не побили.

– Нет, – покачала головой Соня, – не били, не обижали, ничего плохого мне не говорили. Только обманули, оставили, словно залог. А я всё же буду артисткой.

Дня через два Саша-джан заперся с Соней в кабинете. Оттуда она вышла веселая. А мы-то думали – ей крепко попадёт.

– Саша-джан, – объяснил мне, какая я глупая. Он говорит – зачем каким-то подпольным путем идти. Он сказал, если у меня есть способности, он позволит мне поступить в театральную школу, когда я кончу гимназию. Уже недолго. Но я еще не решила. Хотела строить железные дороги – ведь это страшно интересно. Саша-джан сказал, что могу выбрать свой путь. А я думала – мне не позволят стать артисткой. А если могу выбирать – посмотрим.

В доме больше не вспоминали о театральной карьере Сони.

В гимназии объявили: мы должны говеть на пятой неделе Великого поста.

Я обрадовалась.

Во-первых, не надо ходить в гимназию. Во-вторых – не учить уроков. Правда, я и так часто не учила их – по вечерам не было времени. Куда уходило время? Трудно было понять.

Наступала весна. В саду набухли почки на сирени. На дворе тепло и душисто.

Сначала мы с Лялькой долго качались на качелях. Затем с Милкой и Топсиком бегали по саду – надо же было воспитывать собак и себя.

Читала вслух о путешествиях, рассказывала Ляльке, как будем плавать по морям-океанам, взбираться на горы, охотиться.

– Возьмешь меня с собой? Буду тебя защищать.

Долго спорили.

– Без тебя умру, – сказала Лялька.

Я сразу согласилась.

Вечером собрались в столовой. Взрослые вели разговоры, что от них нельзя было оторваться. Надо сидеть тихонько, чтобы никто не вспомнил о нас.

Иногда мама спрашивала:

– А ты уроки выучила?

– Ну, конечно, – краснея, отвечала я. – Да нам ничего и не задавали.

Первую двойку получила за то, что не решила заданную на дом задачу. Просто о ней забыла.

Несколько дней с огорчением вспоминала об этом и, ложась спать, обещала себе исправиться и решить задачу. Но утром задача вылетала из головы.

Вторая двойка получилась оттого, что не выучила стихотворение по-немецки. Подумаешь, какие-то там цветочки, речки и голубые небеса.

Третья! После третьей двойки махнула на все рукой и тщательно прятала свой дневник. На мамины вопросы, куда же он задевался, уже не краснея, отвечала: его проверяет классная дама.

Теперь же был найден выход. За неделю можно было все подогнать.

Вспомнила манглисскую монашенку… «Очищайся постом и молитвой». Твёрдо решила. Буду говеть, поститься и исповедоваться. Бог простит. «Наставит на путь истины».

Накануне говения, за обедом, отодвинула в сторону тарелку с любимым супом, с огорчением посмотрела на блюдо со слоеными пирожками с мясом.

– Ты, что, больна? – встревожилась мама.

– Нет, здорова. Решила поститься, – твердо сказала я.

– А пирожки с мясом можно кушать? – улыбаясь, спросил Саша-джан.

– В пост мясо не едят, – настаивала я на своем, с завистью смотря на Ляльку, которая пост не держала.

– Ну, это глупости, – рассердилась мама. – Говеть в гимназии заставляют – будешь говеть. А поститься не позволю.

– Я и за вас буду молиться, – упрямо сказала я.

– Вот спасибо! – засмеялась мама. – Пропали мы без твоих молитв. И откуда у нас появилась такая богомолка?

– А где ты будешь говеть? – спросил Саша-джан.

– Нам разрешили в церкви, которая близко от дома. Потом возьмём у священника записку и принесём в гимназию.

– А без записок не поверят? Ведь вы не можете обмануть – бог все видит, – сказала Соня.

– Значит, пойдёшь в Миссионерскую церковь. Там у тебя знакомый поп, который крестил тебя. Самый отъявленный черносотенец из Союза русского народа, – усмехнулась мама.

Я не поняла, о чем сказала мама. Какой там союз русского народа?

– Ну и что ж! – снова заупрямилась я.

– Вот и хорошо, – поддержала маму Соня. – Церковь рядом, напротив лавки Малакия. Значит, тебя провожать не нужно.

Да, церковь была напротив лавки Малакия. Как же мне её не знать?

Несколько раз, когда никого не было в комнате, потихоньку вытаскивала из маминого стола две-три копейки, и мы с Лялькой бежали в лавку Малакия, которая находилась на соседней улице, за углом.

Покупали на копейку кэву-смолку и с наслаждением жевали её целый день. Когда челюсти уставали, кэва пришлепывалась снизу подоконника, и её никто не видел. Мы научились так её жевать, что она щелкалась между зубами. Это делали только опытные блюстители обряда. На другую копейку можно было купить два красных прозрачных леденца, которые свисали с потолка на тонкой нитке, и сладкие коричневые стручки.

В этой лавке нам нравилось все… Запах постного масла и дегтя, ржавых селедок, сухие, как камни, пряники, облитые сахарной пудрой, стеклянные банки, наполненные конфетами в разноцветных бумажках.

Нам нравился и Малакий – высокий, сильный, с седой головой. Левый пустой рукав у него был подвязан. Подпрыгивая, ходил на костыле, выкидывая перед собой ногу с деревянным обрубком. И руку, и ногу потерял во время японской войны.

Ну, как же нам не знать Малакия? Но сейчас об этом не хотелось вспоминать. Ещё больший грех, чем двойки, не давал мне покоя.

В классе нам батюшка на уроках говорил, что кто кается, того бог простит и отпустит грехи. Значит, теперь мне надо каяться.

В ночь перед ранней обедней плохо спала. Разбудила нянька. Как не хотелось вставать! Вспомнила – бога гневить нельзя. Быстро оделась.

На улице было пусто, на углу стоял разносчик с осликом. Разносчик громко, кричал:

– Мацони! Мацони!

Через спину ослика был перекинут хурджин, откуда выглядывали толстые коричневые кувшины с таким вкусным мацони.

Вспомнила Луизу Мадер и тяжело вздохнула. Где-то она теперь?

Лавка Малакия была уже открыта, и оттуда пахло джонджолиями и ещё какой-то травой. Но я отвернула голову в сторону.

Представляла священника: маленького, худенького, с кипой черных волос, который крестил меня. Видимо, его потому и назвали «черносотенцем».

В церкви было тихо. Старухи ставили у икон свечи, шептали, долго крестились.

Я тоже купила свечу, поставила её перед иконой святой Нины – заступницы Грузии и долго с умилением смотрела на неё.

Священник вышел из двери. Он был совсем не таким, каким я его представляла. Высокий, плечистый, с длинными рыжими волосами и такой же рыжей широкой бородой.

Он что-то громко сказал, и сейчас же откуда-то сверху донеслось пение.

Священник, служба и пение казались такими прекрасными, что у меня захватило дух.

Всю неделю вела себя, как примерная девочка, чувствовала, что все с удивлением наблюдают за мной. После вечерни я не спорила с нянькой, быстро раздевалась и ложилась спать.

В окне сверкали большие горящие звезды. Долго смотрела на них. Что же там за ними? Где же там Бог?

Меня всё больше охватывал страх.

Перед исповедью старалась вспомнить, когда и кого обидела. Смиренно просила прощения.

– Ну, богомолка, посмотрим, как будешь вести себя на следующей неделе, – насмешливо сказала мама. – Долго ли будет длиться твое смирение?

Саша-джан ничего мне не сказал. Только притянул меня к себе и улыбнулся.

– Ничего. Когда-нибудь сама поймёт.

И вот наступил торжественный день.

– Только говори всю правду, а то Бог покарает. Он всё знает, – сказала нянька на прощание и долго крестила меня.

У небольшого алтаря трепетно горели свечи. Кругом говорили шепотом, а у меня так громко билось сердце, что боялась – услышат в церкви.

Дрожали ноги, когда подошла к священнику, опустилась на колени.

Он покрыл меня каким-то платком и положил руку на голову.

– Всегда слушаешь родителей своих? – откуда-то издали донеся тихий голос.

– Грешна, батюшка! – дрожащим голосом повторила нянькины слова.

– Хорошо ли в школе учишься?

– Грешна, батюшка!

– Не грубишь ли наставникам своим?

– Грешна, батюшка!

Я становилась всё безгрешнее. И тут случилось то, чего я никак не ожидала.

– Воруешь ли деньги у матери?

Это было так ужасно, что я никому бы в этом не призналась.

– Нет! – вырвалось у меня, и я закрыла глаза.

Сейчас бог поразит меня за ложь на исповеди. Ведь он всё знает…

В страхе прижалась к холодному полу. Вот сейчас раскроется потолок, загремит гром, рухнут стены, молния сожжёт. Но ничего не случилось.

Священник отпустил меня с богом.

На улице было уже совсем темно. Медленно шла и громко плакала. Бог даже не знал, что я его обманывала. Какой же это бог!

…Наташа и Соня сидели на лестнице, которая спускалась на двор с балкона.

Как хорошо, что они не видели моих красных глаз.

– Наша девочка стала совсем чистенькой, – сказала Соня. – У неё теперь крылышки за плечами.

– Не надо, – прервала её Наташа и погладила меня по голове.

Лялька уже спала. Я прошла в комнату Саши-джана.

Он сидел за столом и что-то писал.

Постояла у двери, потом подошла к нему и потерлась щекой о его руку.

Он обнял меня и посадил к себе на колени.

– Покаялась? – шёпотом спросил он.

Кивнула головой.

– Довольна?

Тяжело вздохнула и, пряча лицо на его груди, вдруг сразу всё рассказала, даже о ворованных копеечках.

Мы долго молчали.

– Ты от меня не откажешься? – волнуясь, спросила я.

– Что-то поняла, – тихо сказал он. – Ну и хорошо. Разве могу отказаться от тебя, джаночка?

Зимой Саша-джан проводил с нами свободные вечера. Иногда мы до ужина забирались с ногами на тахту в его кабинете, закрывали ставни и принимались потихоньку петь сибирские песни, которым научили нас приезжавшие из ссылки. Первой – любимую Саши-джана «Гимн народовольцев». Запевала я или Саша-джан:

Ждали, когда Саша-джан запоёт «Соловьем залетным…», а мама «Меж высоких хлебов затерялося…»

Пели Манглисские – хороводные «Маки, маки, маковочки…», «Подушечка, подушечка моя пуховая…». Когда доходили до слов «Кого люблю, кого люблю, того поцелую», Лялька всегда заявляла:

– Надо целоваться… Так в песне сказано.

Мама или отец целовали нас. Лялька была довольна.

– Теперь – порядок!

Разжигали у мамы в комнате камин. Отец читал нам из Короленко, Успенского, Диккенса, Абовяна. В тлеющих углях камина было видно всё. Вот чёрт бродит у мельницы. Вот маленькая Флоренс сидит у огня, летит куда-то Скрудж. Лялька засыпала на ковре, потом оправдывалась:

– Смотрела, смотрела на угли, Скрудж заснул, и я с ним.

За этот год мы перечитали все книги, которые были дома, только Золя мама не позволяла читать.

Когда приходил Михаил Федорович, бежали к нему с альбомами репродукций. Я больше любила Репина, Сурикова, Айвазовского, Соня – Леонардо да Винчи. А Ляльке нравились греческие боги и церкви Эчмиадзина.

– Михаил Федорович, вы всех зверей любите или только собак? – спросила его как-то Лялька.

– И собак, и лошадей. А ещё были у меня друзья-мыши, – задумчиво сказал Михаил Федорович.

– Мыши! – воскликнула Лялька.

– С мышами я дружил в Шлиссельбургской крепости. Оставлял им еду, и они перестали меня бояться, приручил их. Так радостно было видеть хоть какое-то живое существо.

– А лошадей? – спросила Лялька. – Вы умеете на них ездить? Тут уже я вмешалась:

– Ездить? Да Михаил Федорович настоящий джигит. Он на коне товарища спас.

– Было дело, – ответил Фроленко. – Пробовали мы освободить товарища нашего, Войнаральского. Да ничего не вышло. В жандарма я не попал.

– Вы могли убить человека?! – спросила я.

Он помедлил и ответил серьезно:

– Однажды я был тюремным надзирателем.

Лялька ахнула:

– Тюремным надзирателем?! И вам было не стыдно?!

– Не стыдно. Я даже считался хорошим надзирателем. Зато побег устроить удалось. Настоящих тюремщиков надули.

Михаил Федорович засмеялся.

– Царя вы тоже хотите убить? – спросила Лялька после некоторого молчания.

Михаил Федорович посмотрел ей прямо в лицо и произнес:

– Нет. Это ничего не изменило бы. Читали вы «Униженные и оскорбленные» Достоевского?

Мы потупились.

– А «Записки из мертвого дома»? Одна сила ничего не сделает. Нужно изменить сознание. Когда люди поймут, что они живут в мёртвом доме, что дом действительно мёртв, тогда все мы изменимся. Читайте, мои дорогие! Вот отец ваш – светлый человек, настоящий учёный.

– Саша-джан – ученый? – удивилась я. – Но почему он никогда не говорил этого?

– Потому что за писателя должны говорить его книги. Ваш отец социолог. Ему принадлежат прекрасное исследование Борчалинского уезда, работа о тифлисском трамвае. А как ведёт судебные дела, показывая, что в «мертвом доме» и законы мёртвые. Ваш отец воспитатель повседневной жизни. Рано или поздно поймут, на чьей стороне правда.

– А мама, она тоже ученая? – спросила Лялька.

– Мама Кадя? – переспросил весело Михаил Федорович. – Мама Кадя наукой не занимается. Зато она занимается нами, а не вами только. Она ведь свое наследство отдала политическим ссыльным. Это с ее помощью в Сибири была построена заимка, в которой укрывались беглые политические. Разве вы не знали?

– Не знали! – радостно закричала Лялька.

– Ну, хорошо. Меня не выдавайте. Подрастёте, узнаете.

– А нянечка говорила, что наша мама родом из купцов, – не унималась Лялька.

– Ну и что, – ответил Михаил Федорович. – Дед ваш Иван Иванович Рогожин был очень богатым купцом. Ему в Москве принадлежало несколько домов. Но сам он был жаден, любил измываться над бедными, даже сжигал на их глазах деньги. А Клавдия, Кадя, как мы звали её в Сибири, душа деятельная. Посмотрим, в кого вы будете.

Он обнял меня, Ляльку посадил на колени.

Летом поехали в Цагвери. Отправились не на лошадях, а «кукушкой» – так назывался поезд с маленькими вагончиками. Паровоз забавно пищал, мы махали руками и пели.

Дом, куда мы выезжали на лето, стоял на холме. Внизу шумел ручей. Ходили к ручью с кувшинами на плечах, как другие девушки. «Обнявшись будто две сестры, струи Арагвы и Куры!» – хохотала Лялька.

Или вдруг исступленно декламировала: «В глубокой теснине Дарьяла, где роется Терек во мгле!»

– Какие мы с тобой счастливые, – заключала она, повиснув у меня на шее.

В Цагвере жили не русские, как в Манглисе, а грузинские крестьяне. Иногда мы с Лялькой подходили к какому-нибудь дому и останавливались у порога. Хозяин приглашал войти. Нам очень нравились грузинские дома. Комнаты почти пустые, по стенам тянутся широкие лавки, покрытые коврами. У каждого дома в сарайчике торня – яма, где горят угли. Когда угли прогорят, хозяйка лепит на стене торни хлеб-лаваш, кукурузные лепешки – чады. Иногда нас угощали свежими лепешками.

Кругом сосны и ели. А как хорошо у ручья. Он всегда что-то рассказывает, шепчет. А кругом в темноте светлячки. Мы запихиваем светлячков в волосы и любуемся, как светимся.

С нами в Цагверах жили старинные друзья отца – Цветницкие. У них был сын – Коля. Иногда он уходил в горы на несколько дней. Однажды встретила его с мешком за плечами.

– Ты далеко, Коля? – спросила я его. – В Цеми, в Бакуриани?

– Нет, – ответил Коля, – на этот раз подальше. Хочу идти на Казбек.

– На Казбек? – удивилась я. Так это же очень далеко и опасно. – Один?

– Один, – ответил Коля. – Я хорошо хожу в горах. У меня компас. Только не говори нашим, куда я пошёл.

– Ладно, – ответила я. – Вернешься – сам расскажешь.

Прошло несколько дней. Родные Коли очень беспокоились, и я рассказала дома, о чём по секрету говорил мне Коля. Начали его искать, подняли всех на ноги.

Но Коля не вернулся.

Заблудился? Упал в пропасть? Никто не знает. Коли уже нет. И никогда не будет.

Сидим в сумерках в детской. Вдруг Лялька вскакивает и прижимается к моему плечу.

– Нина, что мы будем делать, если мама не встанет. Давай тоже умрём.

– Нет, Лялька, – ответила я. – Мама скоро поправится. Её вылечат.

– Нельзя нам без мамы, – всхлипывает Лялька.

– Спаси Господи и царица небесная рабу твою Клавдию, помоги! – молится нянька. – Возьми мою душеньку, только её помилуй!

Мы не молимся, ходим к маминой постели и целуем ей руки.

Ночью нянька разбудила нас.

– Идите, девочки, к матери, проститесь. Отмучилась.

Бросились в мамину комнату. Горел слабый свет. У постели стояли на коленях отец и Наташа. Мама шептала:

– Что будет с ребятами… Саша-джан, Соня? Умолкла.

Отец держал её руку и плакал. Наташа увела нас.

Возвращаясь домой, хотела вбежать в мамину комнату, потом шла медленно. На стене – любимая Алёнушка, на столе портрет Саши-джана.

Мамы не стало.

Вскоре последовала еще одна страшная смерть.

– Слушай, Нинушка, – няня присела у моей постели. – Только тихо говори. Не надо маленькую будить. Что я тебе скажу: скоро Господь приберёт и меня. Увижу на том свете мою Клавдюшку.

– Да что ты, нянечка! – воскликнула я. – Ты еще долго будешь жить!

Прижалась к ней, моей дорогой. Но она остановила меня:

– Тихо, Ляльку разбудишь! Ей ничего не говори. Никого, кроме вас, у меня нету. Все и оставляю вам. Черное платье на меня наденешь. Деньги там под подушкой – сто рублей. Пятьдесят дадите на поминание, пятьдесят возьмите себе. Я положила кошелёк к вам в комод. Как вы без меня? Ты ведь теперь старшая в доме.

Она словно знала. Через три дня она не встала. Я подошла к её постели.

– Что, нянюшка?

Она не ответила. Лицо её было неподвижно. Умерла ночью, тихо-тихо. Никто и не слышал.

На этом рукопись обрывается. В бумагах Л. А. Аргутинской сохранились пометки общего замысла, в котором хроника семьи предстаёт хроникой общественной жизни цивилизации.

Скажу несколько слов о судьбе героев книги.

«Саша-джан» – князь Александр Михайлович Аргутинский-Долгорукий принял участив в Февральской революции, избран в Учредительное собрание. К Октябрьской революции отнесся положительно, согласился с предложением Луначарского переехать в Петроград для участия в руководстве учреждениями культуры и науки. В том же году заболел воспалением лёгких и скончался.

Нина Аргутинская-Долгорукая (Лялька) – моя мать, Соня и Наташа переехали в Москву в дом матери на Рождественке. (Дом И. И. Рогожина).

Нина Александровна Аргутинская-Долгорукая стала инженером-химиком, Соня – переводчиком, Наташа – библиотекарем.

Личная жизнь сестер сложилась необычно.

Нина (Ляля) вышла замуж за голландского коммуниста, руководителя Циммервальдского движения Сиверца ван Рейзема, который вскоре переехал в Советский Союз, где работал в Исполкоме Коминтерна, переводил на голландский язык произведения В. И. Ленина и И. В. Сталина, классиков русской художественной литературы. Этой работе посвятила свою жизнь и Нина Аргутинская. Скончалась Н. А. Аргутинская в Москве в 1943 году. Похоронена на Ваганьковском кладбище. Там же, на Ваганьковском кладбище похоронен и мой отец Вильям Сиверц ван Рейзема. Я – стал социологом, философом и поэтом. Как поэт принял имя А. И. Аргутинского-Долгорукого.

Соня вышла замуж за Богумира Шмераля – одного из основателей Чешской Компартии, заместителя руководителя Коминтерна.

Соня стала профессиональным переводчиком художественной литературы на чешский язык. Умерла в 1979 году, похоронена на Новодевичьем кладбище. Сын её – историк, работал в аппарате ЦК КПСС.

Наташа вышла замуж за польского революционера и музыканта Леонарда Тарасевича, умершего в начале 20-х годов.

Люся Аргутинская с первых дней войны ушла добровольцем на фронт. Закончила войну в Праге гвардии капитаном.

Наташа и Соня вступили в московское ополчение. Сыновья Наташи с первых дней войны ушли на фронт. Там они и погибли.

Умерла Наташа в 1978 году, похоронена на Введенском кладбище рядом с Люсей Аргутинской.

Таковы культурно-исторические рамки, в которых действовали герои книги – княжны Елизаветы Александровны Аргутинской-Долгоруковой (Люси Аргутинской), вобравшие свойства великого российско-советского времени.

Москва,

Лялин переулок.

2016 год

Ян Вильям Сиверц ван Рейзема

(А. И. Аргутинский-Долгорукий),

академик РАЕН, кандидат исторических наук

«В первый раз, пишет она, услышала об Алексее Максимовиче Горьком в Тифлисе, еще в детстве, от его друга народовольца Александра Мефодиевича Калюжного, который часто бывал в нашем доме. Вместе с моими родителями-народовольцами он несколько лет находился в ссылке в Сибири, и дружба осталась неразрывной.

Как-то Александр Мефодиевич зашёл к нам домой. Был вечер, спускались сумерки. Вся семья сидела на балконе – из сада доносился неумолчный звон цикад и сверчков.

Небольшого роста, плотный, с густыми, нависшими над глазами бровями, обычно сдержанный, он в этот вечер долго рассказывал о Горьком, о его замечательной жизни, о встрече с ним в Тифлисе и о том, как он, Калюжный, первым благословил начинающего писателя опубликовать свой первый рассказ.

А потом на балконе зажгли свет, и Александр Мефодиевич начал вслух читать – «Макар Чудра».

Мы сидели застывшие, обвороженные каждым словом, степью, цыганским табором, красавицей Радой и Лойко Зоба-ром, их прекрасной любовью, не пожалевших отдать жизнь за свободу.

Спустилась ночь. Стало совсем темно, только на Давидовской горе, взлетая в небо стрелой, вспыхнули огни фуникулера, зовя ввысь.

Позже я прочла «Песнь о соколе». Она потрясла меня. Бродила по шумным улицам старого города, с его узкими, горбатыми уличками. Спустилась к Куре.

Из скалы поднимался мрачной громадой Метехский замок, с изразцовыми башенками, узкими оконцами. Когда-то в нем жили грузинские цари – теперь здесь находилась тюрьма.

Долго стояла на берегу, не спуская взгляда с замка. Взошла луна, серебристые блики заиграли на воде. В узких окнах появились тусклые огни. Здесь, в Метехском замке были заключены Горький, Камо, Ладо Кецховели, Калюжный. Три года в одиночке провёл мой отец.

…В 1915 году, когда турки приближались к Тифлису, отец отправил семью в Москву. Как-то вечером позвонили в подъезде. Я открыла дверь. Два высоких паренька почтительно сняли студенческие фуражки. В одном из них я узнала троюродного брата Мишу Сундукянца. Он протянул руку и представил мне своего товарища:

– Знакомься. Это Макс. Сын Максима Горького.

Мы пили чай в столовой. Студенческие тужурки с блестящими пуговицами, гладкие проборы на голове, разговоры об Университете – все это заставляло меня смотреть на пришедших, как на взрослых, а я была еще девчонкой-гимназисткой.

В моей комнате ребята нараспев декламировали стихи тогда уже модного Игоря Северянина. Макс увлекался физкультурой, спортом, мечтал о том, как будет водить машины. Вечером уговорились втроем пойти в воскресенье на лыжах. Так до конца зимы мы каждый выходной день выезжали за город.

В Тифлисе снега никогда не было, и я не умела ходить на лыжах. Макс терпеливо обучал меня. О чём только не говорили во время этих прогулок – было весело, молодо.

Как-то мать Макса Екатерина пригласила меня в Художественный театр. С восхищением рассматривала и зал, публику, широкий занавес с темной чайкой на нём.

Сидели в ложе у самой сцены. Екатерина пропустила нас с Максом вперед, сама уселась сбоку.

Я украдкой рассматривала её. Тонкая, в черном скромном платье. Мне понравилось её строгое лицо. У нее была такая хорошая добрая улыбка. Вот раздвинулся занавес. На сцене шла пьеса Горького «На дне».

…Позже в Тифлисе мне говорили, что Макс был ранен на фронте, но с ним я уже больше не встречалась.

…А потом жизнь стремительно понеслась. За плечами осталась гражданская война, партизанский отряд, где я была разведчиком, пулеметчиком, военным комиссаром; учеба в вузе. Всё время писала, печаталась в студенческих журналах.

Наконец стала врачом. Меня направили в Казахстан заведующей Окрздравотделом. В Казахстане проходили первые хлебозаготовки. Меня послали в район ответственной по заготовке хлеба. Свыше тысячи километров верхом объехала казахскую степь.

Скольких талантливых, энергичных людей повидала, сколько трудностей пришлось пережить в годы становления советской власти в Казахстане. Об этом я написала литературное произведение «Страница большой книги». Послала книгу Алексею Максимовичу Горькому. Как-то почтальон принес большой длинный конверт с незнакомой маркой. Внизу на конверте стояло слово: «Сорренто».

Взволнованно открыла письмо.

«…Товарищ Аргутинская, такие книги, как Ваша, Козина «Солнце Лебаба» и другие такого типа, т. е. книги, изображающие быт, нравы нацменьшинств и партийную работу среди них, – такие книги своевременны как нельзя более и должны иметь очень серьезное значение для нашего читателя. Ваша книга деловито и хорошо знакомит с условиями и успехами среди меньшинств…»

Горький писал и о недостатках книги, что заставило меня о многом задуматься – как писать, разрабатывать образы работать над языком.

Следующую книгу – роман «Огненный путь» о борьбе отряда Красной Армии Алексей Максимович тоже прочёл.

«…Мне Ваша книжка понравилась, – писал он. – Написана просто, почти без фокусов словесных, без той противной литературщины, которая – к сожалению – все больше соблазняет нашу молодежь. Если Вы в работе над второй частью будете ещё более строго следить за простотой и точностью языка, это сделает вторую часть лучше первой… Очень радует меня, что женщины постепенно входят в литературу. Мало ещё их, а все-таки уже заметны».

Когда Алексей Максимович вернулся из-за границы, несколько раз пыталась встретиться с ним. Как-то позвонили из Союза писателей и сказали, что к Горькому приехал Ромен Роллан, и для встречи с ним Алексей Максимович приглашает писателей к себе на дачу.

Выехали в автобусах. Всю дорогу взволнованно молчали. Машины неслись среди густого леса, затем по узкой дороге. Остановились у высокого зеленого забора. В глубине сада – особняк. Вошли в фойе. Стоя на лестнице, ведущей на второй этаж, Алексей Максимович приветствовал нас, здороваясь с каждым за руку. Большая светлая комната, длинный стол, в конце которого в кресле, закутанный в серый плед, сидел Ромен Роллан: маленького роста, худой, с бледным лицом.

Расселись вокруг стола. Ромен Роллан засыпал вопросами, интересовался, над чем работаем, спрашивал о новинках литературы. Алексей Максимович, дымя папиросой, стоял в стороне, прислушиваясь к беседе.

Улучив удобный момент, подошла к нему и назвала свою фамилию. Он крепко пожал мою руку. Какие у него были молодые, искрящиеся глаза.

Беседа продолжалась часа два. Ромен Роллан устал. Горький проводил его отдыхать.

Вышли на открытый балкон, повисший над цветником, – за ним высился густой лес. Далеко уходили поля, пригорки, внизу плескалась Москва-река.

Впитывали каждую мелочь, каждую деталь. Ведь здесь жил и работал «великий писатель земли русской».

Опираясь на барьер балкона, Алексей Максимович задумчиво сказал:

– По вечерам гуляю в лесу, зажигаю костры. Это так красиво.

Возвращались от Горького возбужденные.

Думала ли думала, что в последний раз вижу Горького!.. Никогда не забуду этот страшный день.

Работала за городом. Сильный ветер, налетая, гнул деревья. Лес непрерывно шумел. По радио сообщили: умер Алексей Максимович Горький.

Немедленно поехала в Москву. Три дня и три ночи писатели не выходили из Колонного зала, меняясь в почетном карауле.

Алексей Максимович лежал на постаменте, усыпанный цветами. Мимо непрерывной рекой текла людская река.

Красная площадь, заполненная народом… Медленная процессия… Мы несли венки и ордена на маленьких подушечках. Траурный митинг. Кто говорил, не помню. Пошли к Кремлевской стене. Похоронный марш разрывал сердце.

Нет, Горький не умер. Он остался вместе с нами создавать новую жизнь».