Мои родные уже давно просили меня написать воспоминания о семье. Я — самая старшая в своем поколении и так сложилось, что, пожалуй, больше других помню мелкие подробности о семейном прошлом, тем более, что моя мама — тоже была старшая, и наш старый Арбатский дом долгое время был средоточием семейных сборов и обсуждений больших и малых событий. Но мои воспоминания о семейных делах, которых я была свидетелем, либо слышала рассказы о них (либо подслушивала разговоры взрослых) — это, скорее, разрозненные осколки истории семьи, лишь добавляющие детали к тому, что уже написано мамой и дядьями. Поэтому мне трудно взяться за перо, чтобы рискнуть составить полную картину семьи Стригановых.

Между тем, в мои 80 с лишком лет у меня накопилась своя собственная история жизни, которую хочется осмыслить и написать, прежде всего для себя. Я прожила 2/3 двадцатого века и «заехала» в следующий век, уже не мой. Сейчас мне уже не с кем обсуждать прошлые события, ушли все мои ровесники. Некому позвонить по телефону и спросить: «А помнишь…» и услышать в ответ: «Конечно, это ведь случилось, когда мы с тобой…». Теперь можно беседовать только с бумагой.

Я не буду писать мемуары. В наше время кто только их не пишет! Чаще всего они скучны или даже раздражают. Мемуары интересны у людей неординарных, выдающихся своими талантами или деяниями, далее злыми; интересны их суждения о жизни и современниках. А также у людей, которые прожили жизнь необычную, полную событий, далее тяжелых, прошедших через многие испытания и сохранивших способность к анализу и самооценке. Из их записок узнаешь много деталей жизни прошлого и получаешь уроки мудрости или глупости. Я не отношусь ни к одной из этих групп и буду писать записки без всякого хронологического или логического порядка. О том, о чем хочется вспомнить, а поговорить не с кем.

Позволю себе назваться арбатской старухой. Это словосочетание впервые было произнесено в Московской Консерватории, где на концертах собирались обломки старой московской интеллигенции. Так уж сложилось, что Арбат, в отличие от других районов города, долго сохранял свое старое население, сжатое в коммуналках старых домов, вплоть до строительства Калининского проспекта — «вставной челюсти Москвы».

Арбатские старухи умели сохранять прямую спину в мягких креслах и выносить прямое суждение о жизни и искусстве. Сохранив блестящую память, они умели четко разъяснить прохожему, как пройти, называя переулки старыми именами, поставить на место зарвавшуюся продавщицу в магазине и рассказать подросткам историю тех пустырей, где они гоняют мяч.

В их домах хранились книги поэтов Серебряного века, которые раньше можно было читать, но только не вынося из дома (запрещенные). А в их памяти хранилась великая культура конца XIX века, которую они сумели передать следующему поколению. А это поколение теперь уже тоже почти ушло. Я еще вернусь к этим старухам, а сейчас только замечу, что для меня Арбат — не только география моих первых 30 лет жизни, но и мировоззрение, завещанное мне старухами прошлого поколения.

В калейдоскопе осколки складываются в причудливые узоры, и трудно угадать, какой выпадет при следующем повороте трубочки. Так же случается, когда вспоминаешь прошлое: память рисует разные события — мелкие и важные, смешные и грустные, иногда совсем забытые, а иногда и такие, которые бередят душу многие годы. Трудно из них сложить стройную картинку, пусть так и остаются осколками из калейдоскопа жизни.

Я родилась 25 марта 1932 года в родильном доме Грауэрмана на Большой Молчановке, в котором появилась на свет половина Москвы. Мама рассказывала, что накануне был необычно сильный снегопад, и они с няней пробирались в роддом по колено в снегу. В роддоме в это время проходила студенческую практику тетя Нюра, которая была уже невестой дяди Аркаши. Она, первая, увидела меня, пришла к маме и представилась. Так они познакомились у моей «колыбели».

География моей малой родины простиралась от Арбата до Моховой и от Никитского до Гоголевского бульваров. На Гоголевском мы гуляли с мамой за ручку. Для детей там самым привлекательным были львы на столбах вокруг памятника Гоголю. Передние лапы львов были соединены наклонными бронзовыми плоскостями, с которых было удобно скатываться. Поэтому львы были покрыты благородной патиной, а плоскость между лапами отполирована детскими задами. На Никитский бульвар мы ходили с моей няней Паей с санками, игрушками, мячиками. Там была компания детей из ближних домов, которая распалась, только когда мы пошли в школу.

В те времена на бульваре появлялся лотошник, который продавал поштучно дешевые конфеты, разложенные на лотке. За 3 копейки можно было купить у него одну конфету на выбор. Когда мы, дети, видели его, бежали к взрослым, и, получив 3 копейки, толпились около лотка.

На Арбат мы с Паей ходили за покупками. Мне особенно нравился магазин ТЭЖЭ, где вкусно пахло и продавали детское мыло в форме огурцов и морковок, а также мы часто бывали в рыбном магазине на левой стороне. Там была большая фаянсовая ванна, в которой плавали карпы, а я любила на них смотреть, хотя боялась, вдруг выпрыгнут.

На Воздвиженку мы ходили в кремлевскую поликлинику, к которой папа был прикреплен до 1937 г. В хорошую погоду из поликлиники мы шли дальше, до последнего дома (приемная Калинина). Парадная дверь там была застекленная, и через стекло было видно огромное чучело медведя на задних лапах, а в передних он держал серебряный поднос для визитных карточек, оставшийся от старого быта.

Центральное место в этом географическом округе занимал, конечно же, наш дом (Арбатская площадь, дом 2/4, квартира 15). Дом претерпел много событий, исторических и семейных, и заслуживает того, чтобы поподробнее рассказать его историю (Приложения: «Арбатский дом», «Арбатская площадь»).

Семья наша (в узком смысле) состояла из четырех человек — мамы, папы, Паи и меня. Но вокруг нас было много близких родных, которые часто приходили к нам и делили наши заботы, огорчения и радости. У дяди Аркаши была уже семья, родилась Галочка, и он привез из Заречья бабушку Наташу с братом Леней [Алексей Романович — см. «Родословное древо», с. 310. — Ред.]. Они жили на Сетуни в доме от завода, на котором работал дядя Аркаша. Тетя Нюра [Анна Корнеевна — см. «Родословное древо», с. 310. — Ред.] работала в поликлинике, Леня учился в вечерней школе, а бабушка вела хозяйство. Другой мамин брат Сережа был студентом. Он учился на географическом факультете Педагогического института и жил в общежитии. Сережа был очень самостоятельным, занимался спортом, часто появлялся у нас в Арбатском доме и много времени уделял мне. Он любил читать и всегда носил с собой книгу. Наше с ним любимое занятие — чтение вслух, и я готова была слушать любой текст в его исполнении. Папа подсмеивался, когда заставал нас за чтением газеты. Регулярно приходила к нам папина мама — бабушка Маня, которая жила на Смоленской площади. Ее звали посидеть со мной, если Пае нужно было отлучиться. Папа и мама много работали, а по вечерам часто ходили в театры или на концерты. С родителями я встречалась вечерами, и то не каждый день, а в основном проводила время вдвоем с Паей.

Родители мои разошлись после войны, у каждого из них трудно сложилась судьба. Поэтому я буду писать о них отдельно.

О своем детстве и юности мама написала подробно в своих воспоминаниях, исполненных ностальгии и неясности к своей семье, родной деревне, старому укладу жизни (Приложение: «Очерки о былом»). В то же время у мамы звучит нота неудержимого стремления учиться, вырваться из своего маленького мирка к новым горизонтам. Это было веяние времени — нового XX века с отменой старых устоев.

Мама заканчивает свое повествование поступлением в аспирантуру (в 1928 г.) во вновь созданный институт гематологии, где сложилась группа высокообразованных специалистов под руководством проф. А. А. Богомольца,[2] одного из выдающихся ученых того времени. Мама успешно закончила аспирантуру и получила ученую степень кандидата биологических наук. Когда А. А. Богомолец вместе со своей кафедрой переехал в Киев, мама вышла замуж. Она сохранила со своим учителем добрые отношения и навещала его, когда ей случалось бывать в Киеве. Мама гордилась тем, что она — ученица А. А. Богомольца, и полученные от него основы знаний навсегда оставили след в формировании ее научных интересов.

Когда мама и папа поженились, они получили комнату в коммунальной квартире в Останкине. Это был в то время почти «загород». Вскоре мама пригласила Паю жить вместе и вести наше хозяйство. Пая стала членом нашей семьи.

В 1930 г. мама начала работать в лаборатории академика И. П. Разенкова, занимавшегося физиологией и патологией пищеварения. Здесь мама овладела техникой физиологического эксперимента, что помогало в ее дальнейшей работе. Однако, она с неудовольствием вспоминала этот период и своего шефа и с облегчением ушла оттуда, как только собралась производить меня на свет.

Перед моим рождением папа получил квартиру в Арбатском доме, и семья переехала туда. Квартиру обустраивали долго, и я, уже в сознательном возрасте, застала последние этапы наведения уюта. Через 2 месяца после моего рождения папа уехал на 2 года за границу для стажировки в Европейских институтах. Мама и Пая остались одни. В первые два года моей жизни мама увозила меня к бабушке в Заречье на лето. Потом мы начали снимать дачу в Подмосковье.

В 1934 г. мама с помощью отца перешла на работу в Академию Наук. В это время там была создана новая Лаборатория механики развития под руководством крупного ученого с мировым именем — профессора Юлиуса Шакселя. Это был немец, эмигрировавший (при папином участии) из фашистской Германии в СССР. А в Германии до прихода к власти Гитлера Шаксель возглавлял Институт экспериментальной биологии в Иене, где стажировался мой отец. Так дважды перекрестились пути моих родителей и Шакселя.

Мама с энтузиазмом начала работать в новой лаборатории, где была ученым секретарем. Она занималась организационными делами и одновременно много работала и публиковалась. На этом благополучном фоне вдруг над маминой головой возникла зловещая угроза: в страшном 1937 г. Шаксель был арестован. Лабораторию ликвидировали, маму вместе с другими сотрудниками перевели в другую лабораторию, а потом уволили. Родители ожидали ареста и сжигали бумаги. Но, благодаря заступничеству немецкого коммуниста Отто Гроттеволя, имевшего доступ к Сталину, Шаксель был освобожден, а его лаборатория со всем штатом восстановлена. Мама работала в этой лаборатории до начала войны. В 1937 г., после освобождения Шакселя, его лаборатория была включена в состав Института эволюционной морфологии АН СССР, в котором мама работала до выхода на пенсию, а потом в этом институте работала я.

Люблю вспоминать маму такой, какой она была до войны — статная, красивая, оживленная, всегда хорошо одетая. Она носила короткую прическу с плоеной завивкой, которая ей очень шла. Когда родители собирались в театр или в Дом ученых, мама надевала нарядное платье, и я любовалась ею, когда она стояла перед зеркалом, поправляя свой туалет.

В нашей семье сложилось так, что мама выражала на словах свои пожелания, а папа с помощью Паи приводил их в исполнение. Это касалось организации таких вещей, как ремонт, или переезд на дачу, или перестановка мебели. В то же время папа не умел ничего починить, а мама многое умела, и они с Паей подшучивали над ним. Дело в том, что у папы было плохое зрение, и он даже читал одним глазом.

Когда началась война, в момент эвакуации маминого института я тяжело болела дифтеритом, и мы с мамой не успели уехать с эшелоном Академии Наук. Папин институт эвакуировался позже, и папа, который оставался в Москве, устроил нас в эшелон Института эпидемиологии и микробиологии. Институт уезжал в Алма-Ату, где на его базе организовали военизированное предприятие по производству противостолбнячной сыворотки для фронта. Мама была майором медицинской службы и военнообязанной. Работа в этом предприятии спасла маму от мобилизации, а меня — от детского дома. Когда мы приехали на место (маленький поселок Каменское Плато под Алма-Атой), маму охотно взяли на работу и сделали заведующей лабораторией иммунизации лошадей. Противостолбнячную сыворотку готовили из крови совхозных лошадей, которых разводили в тех краях. Мама имела опыт работы с лошадьми, т. к., будучи студенткой, подрабатывала на бегах в лаборатории ипподрома, где лошадей проверяли на наличие допинга. Она умела подходить к лошадям так, что они ее не боялись, и сама делала инъекции и отбирала пробы крови для определения титра. Лаборанты и конюхи высоко ценили это мамино умение и относились к ней с большим уважением. Конюхами были казахи. В знак уважения они обращались к маме только в мужском роде: «Александр Романович!».

Мы пробыли в эвакуации ровно два года — от августа 1941 до августа 1943 г. — и благополучно вернулись в Москву.

Осенью 1943 г. к нам в Москву приехал мамин брат Леня после ранения. Он начал учиться в институте международных отношений и жил вместе с нами до конца войны. Сразу после победы он получил место в общежитии института и уехал от нас, т. к. ожидалось возвращение папы с фронта.

Вернувшись в Москву, мама на второй же день ушла из Института эпидемиологии и микробиологии и вернулась в свой старый институт. Шаксель умер незадолго до маминого возвращения, и лабораторию возглавлял проф. А. В. Румянцев, один из ведущих ученых в своей области, широко образованный интеллигентный человек. У мамы установилось с ним взаимопонимание и наметились перспективы ее научного роста. Однако этим планам не суждено было сбыться: А. В. Румянцев скоропостижно умер в конце 1947 г.

После окончания войны папа приехал в командировку из армии, еще не демобилизовавшись. Родители объявили нам с Паей, что решили расстаться. Папа уехал, а после его демобилизации в 1946 г. родители оформили разделение семьи. Мама рассчитывала, что после развода она будет отдавать свое время работе, а Пая будет заниматься мною и хозяйством. Но Пая умерла от быстротекущего рака в несчастном 1946 г.

Мама перешла в лабораторию одного из ученых Института — проф. А. Н. Студитского. Он занимался в то время проблемами восстановления тканей, очень актуальной во время и после войны тематикой, имеющей прямой выход в медицину. Мама, как специалист-физиолог, была очень нужна ему для организации комплексных исследований, сочетающих морфологические и физиологические подходы. Мама согласилась на предложение А. Н. Студитского и начала работать вместе с ним. Нужно сказать, что последующие несколько лет были самыми плодотворными для маминой работы. Она отдавала науке все свои силы: допоздна задерживалась в институте, дома сидела за книгами, ездила в командировки, где выступала с докладами на конференциях. Ей нравилась эта жизнь, и она считала, что сбылось все то, ради чего она вырывалась из Заречья и из провинциальной жизни.

Напряженная работа конца 40-х гг. принесла свои плоды. В 1951 г. работа завершилась изданием совместной монографии (А. Н. Студитский и А. Р. Стриганова «Восстановительные процессы в скелетной мускулатуре», Москва, Изд-во АН СССР, 1951). Книга получила широкие отклики и была выдвинута на Сталинскую премию. В 1952 г. за эту работу ее авторы были удостоены Сталинской премии. Это была высшая научная награда, которую мама и не ожидала. Радость победы сопровождалась поздравлениями, официальными чествованиями, банкетами, морем цветов.

Но праздник закончился и наступили будни. Мама собиралась продолжать эту работу и защитить докторскую диссертацию, в чем она видела логическое завершение этапа своих исследований. Она рассчитывала на поддержку своего соавтора и партнера по премии. Но ее надежды не оправдались. А. Н. Студитский не был заинтересован в продолжении физиологических работ в своей лаборатории. Он не чинил препятствий, но и не помогал маме в предоставлении технической помощи, получении нужного оборудования, подопытных животных и пр. Характер у мамы был эмоциональный, она боролась за свои интересы, и эта тяжелая ситуация, длившаяся несколько лет, кончилась тем, что мама была вынуждена уйти в другую лабораторию.

Мама очень нервничала, и в результате в 1956 г. у нее случился инфаркт, а через полгода — второй. Мама долго лежала в больнице Академии Наук, потом ее перевели в загородный стационар в Болшево, где она долечивалась на свежем воздухе, потом она отдыхала в санатории. В результате мама через год встала на ноги, но здоровье ее было расшатано, часто следовали сердечные спазмы. В таком состоянии она не могла продолжать работу и с 1 января 1958 г. вышла на пенсию.

На пенсии мама смогла отдохнуть и отвлечься от тяжелой обстановки на работе. Она стала лучше себя чувствовать и занималась подготовкой к переезду на новую квартиру. Состояние здоровья позволило маме вернуться и к научным делам. Она оформила результаты своей работы за последние годы в виде монографии (А. Р. Стриганова «Реактивность и восстановительная способность денервированной мышцы на разных стадиях атрофии», Москва, Изд-во АН СССР, 1961 г.) и издала ее при поддержке директора института, который стал ответственным редактором этой книги.

Болезни преследовали маму. В 1961 г. у нее обнаружили злокачественную опухоль в кишечнике. Была сделана кардинальная операция с удалением части кишечника (по старой технологии). Мама стала инвалидом, но прожила после этого более 20 лет.

При всех ограничениях, которые накладывало на нее состояние здоровья, мама вела активный образ жизни. Она живо интересовалась искусством, музыкой, посещала концерты и театры, много читала, встречалась со своими друзьями. Мама вела дневник (который потом уничтожила), делала выписки из книг, которые ее как-то особенно волновали, собирала программки театров и концертов.

Она сохранила хорошие отношения со своими коллегами, и они иногда приходили к нам в гости, обсуждали институтские дела, что служило для мамы ниточкой связи с ее прежними интересами.

После ее операции мы начали снимать дачу, и мама ежегодно проводила лето в Кратове среди соснового леса. Мы снимали дачу у очень милых интеллигентных людей. Хозяева жили на первом этаже, а мы — на втором, где была мансарда и открытая веранда. На этой веранде мама и писала свои воспоминания о былом.

Летом 1979 г. на даче у мамы случился сильный сердечный спазм. Врачи констатировали инфаркт. Мама лечилась в больнице и, выйдя оттуда, вернулась к прежнему образу жизни, хотя и не такому активному.

В последние два года она много болела, в начале 1983 г. у нее был микроинсульт. Маму поместили в больницу, где она скончалась 26 марта 1983 г. В соответствии с ее волей, ее прах был захоронен на Даниловском кладбище рядом с дедом Романом.

С папой я общалась только в детстве, в основном помню детские игры и разговоры и вспоминаю их с неясностью. В отрочестве после их развода с мамой отношения с папой стали формальными, во взрослом состоянии прекратились. А теперь я корю себя за эгоизм, черствость и глупость, которые помешали моему «взрослому» знакомству с папой. Были, конечно, разъединяющие обстоятельства в виде маминого нежелания наших встреч и папиного согласия на это, но это можно было бы обойти. Просто в молодости не думаешь, что что-то может уйти безвозвратно. Я буду писать о папиной жизни и судьбе по тому, что слышала в детстве от него и потом — от мамы, и не ручаюсь за достоверность дат.

Папа, Рафаил Исаакович Белкин, родился 31 мая 1894 г. в г. Никополе на Украине. Он происходил из еврейской местечковой семьи. Его отец Исаак Моисеевич имел в Никополе мастерскую головных уборов. Зарабатывал мало, семья жила на гроши, бабушка Мария Рафаиловна вела хозяйство. У них было трое детей — старшая дочь София и сыновья — Рафаил и Ефим.[3]

Рафаил был болезненный мальчик с некоторыми нарушениями сердечной деятельности, которые донимали его всю жизнь. Он был очень способен к учебе, и бабушка Маня решила дать ему полное среднее образование и не занимать работой, как было принято в бедных семьях. Соседи осуждали ее за то, что муж должен был один трудиться в поте лица, а старший сын рос барином. А папа мечтал быть врачом. Для евреев в царской России были закрыты дороги в университеты, и получать образование они могли только за границей. Папины сверстники из богатых семей собирались после школы уезжать в Швейцарию или Германию.

Окончив школу с отличием, папа уехал в Харьков, где жили бабушкины родственники. Там он поступил в фельдшерское училище, а чтобы существовать, начал работать в типографии наборщиком. Работа была ночная, а днем — учеба. Тут-то он попал в среду революционеров. Наборщики были, как правило, грамотными людьми, и в Харькове многие были связаны с марксистскими кружками, где изучали теорию революции. Папа состоял членом одного такого кружка. Он никогда не произносил никаких имен, но мама говорила, что этот кружок был очень авторитетен, и в 30-е гг. папу в партийных кругах рассматривали, как человека с высоким уровнем философского образования. Ему предлагали даже возглавить кафедру философии в медицинском институте, от чего он отказался.

Началась Гражданская война, и папа, имея на руках фельдшерский диплом, пошел работать в красноармейский госпиталь. В 19–20 гг. он работал в госпитале на южном фронте в составе 14-й Красной армии. В 1919 г. вступил в партию. После войны папа пошел учиться в Военно-Медицинскую академию в Ленинграде. Академия объявила специальный набор для фельдшеров, имеющих опыт военной работы в период первой мировой и гражданской войн с ускоренным курсом подготовки военных врачей. После академии папа пошел в ординатуру 2-го Мединститута в Москве и после ординатуры остался там работать, защитил кандидатскую и докторскую диссертации, получил звание профессора. Это был конец 20-х гг.

В этот период папа познакомился с мамой. Будучи партийным, папа занимал какой-то пост в ректорате института. К нему за помощью привели маму, которую «вычистили» из института за неправильное происхождение. Кто-то написал донос, хотя в это время дедушка Роман уже крестьянствовал в Заречье и числился крестьянином. Папа помог маме восстановиться.[4] После этого у них начался роман, и в 30-м г. они поженились.

Уже после женитьбы у папы был период увлечения освоением Арктики, которым тогда руководил О. Ю. Шмидт. Папа дружил со Шмидтом и напросился поработать судовым врачом в экспедициях на кораблях. Он участвовал в двух экспедициях на ледоколе «Георгий Седов». Одна на Землю Франца-Иосифа, где они искали и нашли следы экспедиции Амундсена; вторая — выход в Северный Ледовитый океан для изучения ледовой обстановки.

Перед моим рождением папа стал директором Института морфогенеза, кроме того, он был ученым секретарем одного из ведущих биологических журналов «Успехи современной биологии». Много времени у него отнимала партийная нагрузка: он был членом пленума райкома и часто выступал с политическими докладами.

В 1932 г. папа получил грант Рокфеллерского фонда на двухгодичную поездку за границу для работы в ведущих биологических институтах. Он выбрал Институт экспериментальной биологии в Иене (Германия). Институт был создан выдающимся ученым своего времени Эрнстом Геккелем, а после его смерти институт возглавлял ученик Геккеля проф. Ю. Шаксель. Там разрабатывались актуальные проблемы биологии развития, которыми папа занимался и раньше и которые могли иметь практическое значение в медицине. Мама не поехала с ним, потому что я только что родилась, а няню нельзя было брать с собой; и мама не рискнула ехать с грудным ребенком.

В 1933 г. в Германии к власти пришел Гитлер, который ненавидел Шакселя за его антифашистские выступления на студенческих митингах в Иене и обещал его расстрелять. В ночь захвата власти фашистами в Иене Шаксель с женой бежал: он уехал на своей машине в Швейцарию. На следующее утро все сотрудники его института были арестованы, в том числе и мой папа. Папу, как иностранного подданного, быстро выпустили с условием, что в течение суток он покинет пределы Германии. Папа уехал в Цюрих и в Швейцарии и Франции заканчивал свою стажировку.[5]

После возвращения папы из-за границы, в биологическом сообществе ученых Москвы и Ленинграда было неспокойно: возникали дискуссии, в центре которых были проблемы генетики и наследственности. Это касалось непосредственно и папиных исследований, в том числе работ, начатых в Европе.

В 1937 г., на волне репрессий у папы в институте арестовали несколько сотрудников, ему вынесли выговор по партийной линии, и на него начали писать доносы. Это стоило ему сердечного приступа, но пока все обходилось, и папа решил «лечь на дно». Он оставил директорство в институте по причине нездоровья, долго был на бюллетене и потом уехал долечиваться в санаторий. После выздоровления он перешел на работу в Центральный институт эпидемиологии и микробиологии Наркомздрава СССР старшим научным сотрудником. Вместе с ним ушли два аспиранта, и у папы образовалась группа, работавшая до начала войны.

Во время войны в 1941 г. папа, как и другие ведущие сотрудники института, занимался эвакуацией медицинских организаций. В 1942 г. он уехал на фронт и работал в полевом госпитале в составе 48-й армии Центрального фронта. Их часть формировалась под Орлом, откуда была направлена на Курскую дугу. Папа был дважды ранен на Курской дуге. После ранений работал в эвакогоспитале на I Украинском фронте, которым командовал маршал Конев. Папа был начальником научного отдела госпиталя, во время войны разработал метод стимуляции образования «раневых гормонов» в человеческом организме, обеспечивающих ускорение заживления ран. За это получил орден Отечественной войны II степени в 1944 г. Заканчивал папа войну в Линце (Австрия), демобилизовался в конце 1946 г. После войны папа с мамой разошлись по маминой инициативе, и он стал жить отдельно.

Папа устроился сначала работать в издательстве Медгиз и занимался подготовкой большого многотомного издания трудов советских врачей во время войны. Туда вошел и разработанный папой и внедренный в практику госпитальной медицины метод стимуляции восстановления тканей после ранения.

Государственный антисемитизм и послевоенная борьба «с космополитизмом», затронувшая широкие круги нашего общества, в первую очередь интеллигенции, сыграли свою роль и в папиной судьбе. Он остался в какой-то момент без работы, потом его приняли на работу в Институт истории естествознания Академии Наук. Этот институт, созданный С. И. Вавиловым, не закрывал свои двери перед учеными «нетитульной национальности». Там папа занимался трудами И. И. Мечникова и написал монографию о его жизни и деятельности.

После войны папа много болел: у него был сначала инфаркт, потом инсульт. Внутриполитические тенденции в нашей послевоенной жизни, инициированные Сталиным, больно отзывались на нем и на тех, кто участвовал в создании научных и культурных ценностей, защищал родину во время войны. Папа всегда отказывался обсуждать со мной эти вопросы. Думаю, что не потому, что боялся, просто из гордости не хотел жаловаться на судьбу.

Оставшись один, папа пригласил к себе медсестру, которая работала с ним в госпитале, и женился на ней. Она преданно за ним ухаживала до конца его жизни. Папа скончался 22 мая 1964 г., не дожив 10 дней до своего 70-летия. Он умер во время несложной операции по удалению желчного пузыря — сердце не выдержало. Похоронен на кладбище в Никольском. Я не была на его похоронах, т. к. находилась в экспедиции и узнала о его кончине месяц спустя.

Бабушка Маня дожила до 99 лет на попечении младшего сына Ефима. Остальные папины родственники — его двоюродные братья с семьями, жившие в Харькове, погибли в холокосте во время войны. У меня никого не осталось из родственников с папиной стороны.

Моя няня Пая приняла меня на руки у входа родильного дома и с той минуты она стала самым близким для меня человеком, с которым прошло мое детство. Разлучила нас ее смерть от рака. Пая рано ушла из жизни в 54 года, и до сих пор я чувствую, как не хватало мне в жизни ее присутствия, участия и совета, а главное — ее любви. У Паи была непростая и несчастливая судьба, которую ломали войны и революции. Но она сохранила способность сострадать и любить.

Пая — это детское прозвище, которое я дала ей, как только научилась говорить и не умела произносить многих букв алфавита. Ее звали на самом деле Прасковья Васильевна Софронова. Она родилась в 1892 г. (на 10 лет старше мамы) в бедной крестьянской семье Старицкого уезда. Семья осталась без кормильца, и Паю девочкой забрали богатые родственники — старицкие купцы Арбузовы. Купеческая семья была большая, разветвленная; один из ее представителей стал священнослужителем и был назначен полковым священником в военную часть, размещенную в Гельсингфорсе. Пая уехала с семьей священника в Финляндию, где была на положении воспитанницы. Ее одевали, как барышню, она умела носить корсет и не выходила из дома без шляпки и перчаток. В школе научилась грамоте и помогала матушке воспитывать детей и покупать провизию, выучив начатки финского языка. Пая вспоминала Финляндию, как самую счастливую полосу своей жизни. Когда она повзрослела, нашелся ей жених из солдат, и они планировали пожениться, когда он отслужит свой срок. Но началась первая мировая война, жених ушел на фронт, сначала они переписывались, потом потеряли друг друга.

Священник увез свою семью в Ревель и после революции эмигрировал. Пая переехала в Москву к его сестре Маше Арбузовой, которая к тому времени вышла замуж на богатого купца Епанечникова, тоже старицких корней. Сергей Григорьевич Епанечников имел в Москве мебельную мастерскую и магазин на 2-й Тверской-Ямской около собора Александра Невского. Семья жила в двухэтажном доме, где Пая стала экономкой.

После революции Епанечниковы лишились всего состояния. За домом, в сарае, хозяин, будучи хорошим мастером-краснодеревщиком, устроил мебельную мастерскую: жить как-то можно было, особенно в период НЭПа. Но власть не дремала и требовала «уплотнения» населения домов. Хитрый Епанечников решил «самоуплотниться» и пригласил к себе в дом жить двух студенток-медичек из хороших семей, знакомых по Старице. Так в этом доме появились две Шуры — Шура Шахаева и Шура Стриганова, моя мама. Девочки подружились с семьей Епанечниковых и прожили вместе несколько лет. А потом дом определили к сносу. В это время Епанечниковы и Пая получили от государства по комнате в коммуналках в том же районе. Шура Стриганова, которая одновременно училась и работала, получила комнату в коммунальной квартире в Крестовоздвиженском переулке (сразу за Арбатской площадью, направо). А Шура Шахаева уехала к родителям в Старицу.

Когда моя мама вышла замуж, она пригласила Паю жить вместе и вести хозяйство. Пая согласилась, и с тех пор стала членом нашей семьи. Был, правда, период, когда мы временно расстались с ней. На улице Пая неожиданно встретила своего бывшего жениха. Он стал инженером, женился, имел двоих детей, жил в Ленинграде. Встреча взволновала обоих. Его брак был неудачен и тяготил его, поэтому он предложил Пае соединить судьбы и начать жизнь сначала. Но Пая отказалась строить свою жизнь на чужом горе, так она вслух сказала.

Мне в то время уже было 5 лет. Пая стала тяготиться своим положением няни, зависимым от «хозяев», считая, что это мешает ей устроить свою собственную судьбу. На семейном совете было решено отпустить Паю, и нанять домработницу. Папа устроил Паю нянечкой в институт Склифосовского, в хирургическое отделение. Пая вскоре закончила курсы медсестер и стала помогать в приемном покое, как медсестра. Она часто навещала нас и рассказывала мне о разных случаях из своей практики. Через полтора года она решила вернуться к нам. Что было истинной причиной этому — не знаю. За это время у нас сменилось две домработницы, и вторая меня очень донимала. Пая сказала, что не может видеть меня такой замарашкой и вернулась к нам к моей несказанной радости и счастью родителей. Однако Пая соблюдала некоторую автономность. Она уезжала ночевать к себе домой и рано утром приходила к нам. Вечерами в своей комнате она читала классику и кое-что рассказывала мне. Именно от нее я узнала историю Анны Карениной, естественно с необходимыми купюрами для моего возраста.

Во время войны Пая осталась в Москве. Ее мобилизовали на трудовой фронт: она сначала копала окопы, потом работала на комбинате Микояна, в цехе, производившем суфле для армии. Пая работала сутки через 2 дня на третий. После нашего возвращения из эвакуации, свободные дни она проводила у нас. Отпустили ее с комбината только после победы. В 1946 г. у нее открылся рак пищевода. Папа устроил ей лечение химиотерапией в той примитивной форме, которая существовала в то время, и то — для избранных. Но все было напрасно, и Пая ушла от нас 15 ноября 1946 г. Похоронена на Ваганьковском кладбище в колумбарии. Светлая ей память!

Себя в окружающем мире я осознала в 2 года. Это случилось летом на даче в Останкино, где мы с Паей жили ли в маленьком деревянном домике. Родители приезжали к нам после работы. В тот год папа купил фотоаппарат Кодак со стеклянными негативами и увлекался фотосъемкой. Однажды родители приехали рано и разбудили меня после дневного сна, чтобы сфотографировать. Открыв глаза, я увидела сначала солнечный луч, внутри которого танцевали пылинки, потом папу у окна, который «целился» на меня фотоаппаратом, рядом с ним — маму, которая говорила: «смотри, смотри, сейчас вылетит птичка!». В отдалении за столом сидела Пая. И все смеялись. Фотография (конечно, я — на горшке) сохранилась, и эта сцена запечатлелась в памяти.

Детство у меня связано с Паей. С детьми я играла только во время прогулок, а домой ко мне никто не приходил, наверное потому, что я часто болела. Пая проводила много времени на кухне, и вся квартира была в моем распоряжении. Самая большая и светлая комната — спальня. Там стояла родительская кровать с металлическими шарами, славянский шкаф, моя кроватка и кушетка а ля мадам Рекамье. На кушетке спала Пая, когда оставалась ночевать. В эти дни папа высылался в свой кабинет на диван. На полу спальни лежала шкура белого медведя, привезенная папой с севера.

Папин кабинет в дальней комнате был уставлен шкафами с книгами до потолка. Книги не помещались в шкафы и лежали стопками на полу и на стульях. Папа был библиофил и собирал книги по трем направлениям — биологию, историю и современную художественную литературу, а русская и европейская классика у него была собрана еще в молодые годы. Папа любил также антикварную бронзу и покупал ее, насколько позволяли наши средства. В комнатах висели старинные люстры и стояли красивые настольные лампы с бронзовыми фигурами. Мне особенно нравилась лампа, которую папа подарил маме: четыре бронзовых амура на мраморной подставке держат абажур. На книжных шкафах стояли бронзовые и мраморные скульптуры. Помню охотника с ружьем, бронзовую лошадь и квадригу из белого мрамора, запряженную в колесницу, которой управлял Аполлон. Во время генеральных уборок фигуры снимались со шкафов, и мне доверяли стирать пыль с квадриги, что я очень ценила. Средняя комната служила столовой, в которой стоял дубовый складной стол (мамино приданое от Епанечникова) на 20 персон, а также мамин письменный стол и сундук, окованный зелеными железными листами. В него на лето складывали зимние вещи. Сундук, покрытый ковром, служил для моих игр в куклы. В доме зимой было прохладно, и дуло в ноги.

Пая приезжала к нам очень рано и сразу уходила в лавку за керосином. Готовили на двух керосинках, но в доме лишний керосин не держали — боялись пожара. Потом поднимались мы с мамой. Мама наскоро завтракала и убегала на работу. Папа вставал позже и долго брился. Я очень любила смотреть, как он взбивает пену, в хорошем настроении он при этом мазал пеной мой нос.

Будучи «одиноким ребенком», я умела себя занять играми, источником которых были рассказы родителей, а также мой собственный жизненный опыт. Я любила путешествовать на север и охотиться на медведей. Поскольку я часто болела, наиболее яркие впечатления оставались у меня от врачей и лечения. Поэтому я лечила всех своих кукол от тех болезней, которыми болела сама. Однажды я отморозила щеки, и мне по рецепту сделали специальную мазь, чтобы защищать щеки на улице. Когда Пая была на кухне, я измазала всю мазь на старые дырявые валенки, чтобы их вылечить.

Мы с Паей гуляли дважды в день. Утром — в компании моих сверстников мы играли в штандер, в прыгалку, в классики, или катались на санках и на лыжах, а няни и бабушки разговаривали на скамеечке. После обеда мы с Паей снова выходили, нередко по хозяйственным делам. Пая многое покупала на Арбатском рынке, куда я очень любила ходить. Я любовалась красивыми грудами овощей и яблок на прилавках и молочницами в молочном ряду. Все продавщицы были в белых нарукавниках и отмеривали молоко алюминиевыми кружками. Зимой кружки покрывались инеем, и молоко на краях застывало, как мороженое.

Когда мне прочитали сказку о купце Калашникове, я воображала, что лавка его была не в Охотном ряду, а здесь на Арбатском рынке. Даже искала взглядом его лавку, которую купец должен был перед вечером закрывать большим висячим замком. А когда над рынком опускались сумерки, и небо окрашивалось розовой полоской, мне казалось, что именно завтра состоится его бой с Кирибеевичем на Москве-реке из-за красавицы Алены Дмитриевны. Сердце наполнялось тревогой, и хотелось переписать эту историю.

У моих родителей было много друзей и просто знакомых. Почти каждый день кто-то заходил, иногда просто, чтобы проведать. Телефонов в те времена было мало, а наш дом стоял на перекрестке многих дорог. Кроме того, к папе приходили люди по журнальным делам, и он беседовал с авторами дома, в вечернее время. У нас в доме бывали немецкие ученые, эмигрировавшие в СССР от фашизма. В Москве создался круг научной эмиграции, с которым мои родители поддерживали хорошие отношения.[6] После ухода гостей папа занимался до позднего часа, и мне было запрещено входить в его кабинет.

Иногда в выходные дни к нам приходила в гости бабушка Маня. Это была тихая маленькая женщина, всегда закутанная в большую шаль. Она жила в своей квартире на Смоленской площади с внучкой Эсфирью, дочерью рано умершей Сони, папиной сестры. Бабушка хорошо готовила и обычно приносила какие-нибудь гостинцы, которые встречались нами с радостью. В отсутствие Паи бабушку Маню просили посидеть со мной, и я любила оставаться с ней, так как, в отличие от родителей, она умела включаться в мои игры и серьезно относилась к той или иной роли, которая ей предлагалась. Папа и мама никогда не играли со мной и даже не понимали, что такое игра. Например, я переворачивала пару стульев вверх ножками и говорила папе:

— Давай поплывем на ледоколе в Арктику. Он с готовностью отвечал:

— Давай поплывем, только поставь стулья на место.

Ну как можно играть с ними после этого! Приходилось разыгрывать сцены в одиночку (Приложение: «Четыре с половиной»).

Пришла пора учить меня чему-нибудь. Первым встал вопрос о музыке. Мама решила сначала проверить мои музыкальные способности, прежде чем покупать инструмент. Меня показали преподавательнице музыки, которая сказала, что у меня отсутствует музыкальный слух. Тогда родители решили обучать меня иностранным языкам, а в области музыкальной — воспитать из меня «грамотного слушателя». Был куплен абонемент в Консерваторию на детские утренники, куда мы ходили с папой по выходным дням.

Я очень жалею, что меня не учили игре на фортепьяно. Слух развивается, если над этим работать. Уже в эвакуации я это поняла. В нашем общежитии для эвакуированных стояло расстроенное пианино, и одна добрая женщина (из неработающих членов семьи) соглашалась заниматься с детьми. Я брала у нее уроки, выучила гаммы и простенькие пьески. В конце концов, пианино приказало долго жить, и мое музыкальное образование на этом закончилось.

В 6 лет меня определили в частный немецкий детский сад, который я посещала в течение двух лет до школы. Там мы учились говорить по-немецки на бытовые темы — за обедом и во время прогулок, а на специальных занятиях по языку устно осваивали грамматические премудрости. В конце дня, когда мы уставали, нам читали немецкие сказки. Мне особенно запомнилась одна сказка про горного духа Rübezahl. Этот дух Богемских гор (из старонемецких сказок) поднимался с туманом из долин и превращался в великана, которого все боялись. Но он делал только добрые дела, спасал людей от опасности и исчезал вместе с утренней зарей. Только в самое последнее время мне удалось установить, откуда взялась эта сказка: дух жил в Марианских Лазнях.

Весной в конце учебного года руководительница устраивала концерты для родителей, в которых мы выступали в костюмах, с немецкими диалогами или песенками. Мне досталась роль говорящей куклы, которую я с удовольствием изображала в пышном белом платье, специально сшитом для такого случая.

Мама и Пая были заядлые курильщицы; мама курила Беломорканал, а Пая — Норд. Папа не курил и не пил спиртное из-за сердца. Все шутили по этому поводу. Вечерами, когда папа уходил в кабинет заниматься, мама шла на кухню, и они с Паей дымили папиросами, пили крепкий чай и разговаривали по душам. Мама не допускала, чтобы в комнатах пахло дымом. Если я появлялась на кухне, меня выпроваживали в комнаты. После этих посиделок Пая уезжала домой, а мама начинала меня умывать на ночь и укладывать спать.

Мама взяла себе за правило провожать меня ко сну. Это было длинное действие, которое нравилось нам обеим. После умывания и переодевания в пижаму на кухне, где было теплее всего, мама несла меня на руках в спальню и укладывала в постель. Она садилась рядом и что-нибудь рассказывала, пока я не засыпала. Позже мама читала мне книжки. Когда я научилась читать сама, то мама читала мне какой-нибудь текст и останавливалась на интересном месте, говоря: уже поздно, завтра ты сама дочитаешь. А читать я любила.

Мама не знала сказок, но вместо этого любила рассказывать про свое детство, которое она проводила со своей бабушкой Дарьей, про то, как они справляли праздники, как мылись в бане, как работали в поле. Рассказы и воспоминания были радостные и уютные. Мама спрашивала меня, что я хочу, чтобы она почитала книжку, или рассказала что-нибудь. Я всегда просила рассказать «про старую жизнь». Некоторые мамины рассказы я привожу и здесь, так, как они мне запомнились (Приложение: «Про старую жизнь»).

Читать меня тоже учила мама. Буквы я выучила рано, а складывать их в слова никак не могла, и мы обе мучились. Однажды мы сидели на подоконнике и по букварю безуспешно пытались прочитать какое-то слово. За окном взошла луна. Мама сказала: давай прочитаем слово «луна». Она написала его, я с легкостью его прочитала по слогам и, как пелену сняло: я начала читать. Родители составляли для меня детскую библиотеку. В ней были сказки разных народов, сказки Пушкина (был царь Салтан, изданный в XIX веке с ятями), басни Крылова, рассказы о животных разных авторов. Потом была «Хижина дяди Тома», над которой я обливалась слезами, книжки Чуковского, Барто, Маршака, Инбер.

Папе вменялось в обязанность гулять со мной по выходным дням. Иногда мы действительно гуляли на Никитском бульваре и катались на лыжах или санках. Но иногда папа вел меня на Арбат в любимый им букинистический магазин. Там его все знали, и знакомый продавец приглашал нас в заднюю комнату, где стоял круглый стол и диван. Они с папой рассматривали какие-то книги, а мне давали смотреть детские книжки с картинками, чтобы я не скучала. Потом папа покупал эти книжки, и мы шли домой. Книги у меня отбирали; Пая, если была зима, выставляла их между рамами на мороз, а если тепло, то проглаживала каждую страницу теплым утюгом, чтобы уничтожить инфекцию. После этого книжки поступали в мое распоряжение.

Папа занимался также моим культурным развитием. Меня рано начали водить в театры, сначала на детские, потом на взрослые спектакли. Перед походом в театр папа забирал меня к себе в кабинет, мы садились на диван, и он рассказывал содержание той вещи, которую мы будем смотреть или слушать. Однажды мы с родителями пошли на дневной детский спектакль в Театр Станиславского и Немировича-Данченко. У входа родители стали мяться, я встревожилась. Мне объяснили, что вместо объявленного детского спектакля пойдет балет «Виндзорские проказницы». Я не знала, что такое балет. Папа сказал:

— Там никто ничего не говорит. Там только танцуют, и ты ничего не поймешь.

Я упросила родителей пойти. Начался балет, и я помню до сих пор огромное впечатление, которое произвели на меня две балерины, исполнительницы главных партий. Одна была в зеленом платье и розовой шляпке, а другая — в розовом платье и голубой шляпке: красота необыкновенная. Между ними сэр Фальстаф казался смешным медведем и вполне заслуживал, чтобы его разыгрывали. Я пришла в восторг. В антракте папа спросил:

— Хочешь, я почитаю тебе либретто? — А что такое либретто? — Это описание содержания — Ни за что, хочу, чтобы конец был для меня сюрпризом.

Что я там понимала — не знаю, но до сих пор помню волшебное действие танца на пуантах. Я захотела учиться танцевать и стала ходить в кружок ритмики при Доме ученых. А в первом классе посещала кружок танцев и выступала на выпускном вечере.

Театральная жизнь не обходилась и без смешных недоразумений. Однажды мама позвонила с работы и сказала, что достала билеты на дневной спектакль театра Вахтангова для нас троих. Она просила предупредить папу, чтобы он не занимал выходной.

— Какой спектакль?

— Дон Кихот.

— А что такое Дон Кихот?

— Дома объясню, это — по знаменитому роману.

Пришел папа. Я сообщила ему, что мы идем на спектакль.

— Какой спектакль?

— Из двух слов. Одно слово — Дон, второе забыла, по знаменитому роману.

— Знаменитый роман — Тихий Дон.

— А что это?

— Это — широкая река, которая медленно течет между берегов, а на берегах — станицы, где происходят разные события.

К вечеру у меня все выветрилось из памяти, и накануне спектакля папа с книжкой в руках поведал мне историю Дон Кихота. В театре я была захвачена действием, особенно тем, что на сцене появлялись конь и ослик. Дон Кихота было жалко, а Дульсинея очень ловко выплескивала воду из тазика. Дон Кихот умер, все зааплодировали, и родители собрались уходить. Но я заупрямилась.

— А где же река? Обещали широкую реку!

Со слезами меня увели из зала. Дома за обедом выясняли, кто обещал мне реку. Споры разрешила Пая, которая вспомнила про Тихий Дон. Все кончилось смехом.

У нас с папой было еще одно развлечение. Папа завел велосипеды для себя и для мамы. Но мама не любила кататься, и ее дамский велосипед без дела висел на стене прихожей. В те старые годы катанье на велосипеде сопровождалось определенными правилами, включавшими стиль одежды и поведения. Иногда папа рано возвращался из института и надевал бриджи, клетчатые гольфы и берет. Он сажал меня на руль, к которому прилаживали подушечку, и мы ехали по Воздвиженке к Манежу и дальше — в старую часть Александровского сада. Там и происходило катанье. По боковым дорожкам катили велосипедисты в бриджах и вежливо приветствовали друг друга, поднося руку к беретам. У некоторых на раме сидели дети. Встречались и женщины — тоже в беретах и широких юбках. Мы делали несколько кругов и возвращались домой.

В 1936 г. разрешили ставить елки на новый год, которые раньше были запрещены, как пережиток. Я не понимала значения елки, мне никто ничего не объяснял, и я просто слушала разговоры взрослых. А они радовались, как дети. Папа принес елку, которую привязали к табуретке. Игрушек, конечно, не было, на елку повесили ленты и конфеты, прикрепили свечки. К нам в гости приехали бабушка Таля (Наталья) с Леней. Всем членам семьи были заготовлены хорошие подарки. Помню, что Лене — костюм, который он примерял перед зеркалом. Потом свет погасили, а свечи зажгли. Все очень радовались, но вдруг упала одна свечка, и елка загорелась. Ее погасили очень быстро, а потом долго вспоминали про этот пожар.

С тех пор елка вошла в обычай. Покупали ее заранее, ставили на пол, украшали покупными и самодельными игрушками. У нас с мамой было правило заранее готовиться к новому году — украшать елку. Запасали коробочки из-под лекарств, мама приносила красивую бумагу, которой обклеивали эти коробочки. В коробочки укладывали орешки или маленькие конфетки и вешали на елку, потом дарили гостям. На елку вешали также мандарины и грецкие орехи, обернутые в фольгу. Кроме того, лепили цепи и гирлянды из разноцветных флажков, а из белой тонкой бумаги вырезали снежинки. Все эти украшения, наверное, были наивными и не очень красивыми, но любовно сделаны. Каждый новый год хотелось еще что-нибудь придумать для украшения елки. Только перед самой войной у нас появились первые елочные лампочки.

Под новый год родители, как правило, уходили куда-нибудь, а я оставалась с Паей или с бабушкой Маней. Мой праздник назывался «елка», а Пая его называла — сочельник. Слово Рождество старались при мне не произносить, т. к. боялись, что я его скажу при посторонних. Но елку всегда справляли 6 января. Однажды на елку мне подарили плюшевого мишку, который долго жил на правах члена семьи. Его день рождения — 6 января всегда отмечали, даже в эвакуации.

На праздник елки приглашали детей, иногда шили костюмы. Как-то нам с Галькой и Сонечкой (моя племянница по папе) сшили костюмы из марли — то ли снежинок, то ли сосулек. У нас были длинные рукава, с которых свисали ряды сосулек, свернутых из листочков целлофана. Мама приносила из лаборатории белый халат и наряжалась Дедом Морозом.

Гости в нашем доме собирались часто. Были какие-то поводы, когда приходило много взрослого народа. Приглашали бабушку Маню помогать готовить стол. Гости пировали за большим столом и громко веселились, а я сидела в своей комнате, ела пирожки, которые приносила Пая, и играла в игрушки, подаренные гостями.

В то время детям часто дарили шоколадные «бомбы». Это — шоколадка в виде полого шара, завернутая в серебряную или золотую бумажку. Но самое интересное и дорогое — сюрприз внутри бомбы — фигурки из синельки — птички, негры, зверюшки. Шоколад я не любила, но бомбы все разбивала, чтобы посмотреть сюрпризы.

Особо праздновался мой день рождения. Приезжали бабушка с Галочкой, накануне, с ночевкой. Мы гуляли с Галей на бульваре, где можно было разломить ботинком ледок над лужей. А на заходе солнца, дома, мы играли в ведьму, которая жила на крыше ресторана Прага в арке, видной из нашего окна. Арка ярко освещалась заходящим солнцем, и мы высматривали в окно, когда там появится ведьма, а потом пугались и укрывались от нее в дальнем углу комнаты. Взрослые не обращали на нас внимания, т. к. были заняты своими разговорами. На следующий день готовился праздничный обед. Приезжали дядя Аркаша с тетей Нюрой, Сережа, редко — Леня. Дядя Аркаша всегда врывался в дом с веселым криком: «тухта! Где моя тухта?» (Это — я). Я бросалась к нему, и он начинал подбрасывать меня в воздух. Было весело, я кричала от радости и от страха. А через 2 недели мы с мамой ехали на Сетунь на именины Галочки. Там собирали детей, были игры, от которых меня с трудом отрывали, когда приходила пора возвращаться.

Мы с Паей участвовали и в политических событиях. 7 ноября и 1 мая родители уходили рано утром на демонстрацию, а мы шли попозже на Арбатскую площадь, по которой уже двигалась колонна демонстрантов со знаменами, цветами, портретами вождей. Играла музыка, по радио кричали призывы и лозунги, все веселились. Но, что было самым интересным, около колонны крутилось много продавцов-лотошников, торговавших разными интересными вещами — флажками, уди-уди, тещиными языками, мячиками на резинке, книжками-гармошками. Мы долго выбирали, что купить, и с добычей возвращались домой.

Однажды Пая пришла забирать меня из немецкого детского сада, который находился в доме на Моховой напротив станции метро Библиотека Ленина. Это — тот дом, в котором жили Инесса Арманд и сестра Ленина Елизарова. До сих пор на нем сохранились мемориальные доски. Мы с Паей вышли из парадного и оказались в густой толпе. Люди ожидали торжественного проезда Чкалова, Байдукова и Белякова, совершивших перелет через Северный полюс в Америку. Мы с Паей остались ждать. Вдруг низко над Моховой улицей пролетел самолет, и из него посыпались листовки, которые все начали подбирать. На листовках были фотографии героев. А потом со стороны Каменного моста показался кортеж из трех открытых машин. Летчики сидели по одному в машинах и махали руками. Толпа бурно приветствовала их. Мы с Паей тоже помахали им руками. Машины медленно проехали по Моховой и свернули на Красную площадь в Кремль. Мы очень гордились тем, что встречали героев-летчиков.

Особая часть детства для городского ребенка, каким была я — переезд за город и жизнь на природе. Мой папа, будучи экспериментальным работником, должен был летом собирать материал для опытов на биологических станциях. Он стремился брать нас с мамой или с Паей с собой, чтобы мы все отдыхали на свежем воздухе. Это было широко принято, и многие сотрудники приезжали на биостанции с семьями.

Попробую вспомнить по порядку места нашего летнего отдыха до войны и самые яркие впечатления, которые либо помню я сама, либо мне о них рассказывали. Первые два года — Заречье, бабушка и Леня. Ничего не помню, но мама рассказывала, что я дружила с Леней, мы вместе ходили встречать стадо и загоняли нашу корову во двор. Первое слово «бык!» я сказала в Заречье. Леня пытался прокатить меня на козле, но козел сбросил меня и убежал. В 1934 г. мы жили на биостанции в Останкино. Там я увидела танец пылинок в солнечном луче и курицу с отрубленной головой, которая бежала по земле. Следующие два года мы проводили лето на биостанции в Кашире. Плыли туда на лодке вдоль высокого берега Оки с песчаным откосом. Потом нам помогали подняться наверх. Мы с мамой завтракали на террасе, где было холодно, и нужно было надевать берет на уши. Это было очень неудобно, т. к. ничего не слышно. На второй год среди лета я заболела в Кашире скарлатиной, заразившись от знакомого мальчика, который приносил мне землянику в горсточке. Я лежала с высокой температурой в темной душной комнате. Потом мы уехали в Москву, где я быстро поправилась. На следующий год сняли дачу в Немчиновке, близко от Москвы. У мамы был тромбофлебит, и она через день ездила на процедуры. Дача в Немчиновке была очень неудачная. Дом стоял около железной дороги, и, когда проходил поезд, земля на участке дрожала, а я бросалась в дом от страха. Но дача была недалеко от Сетуни, где жили наши родные, и мы с Паей или с мамой ходили к ним в гости и гуляли с бабушкой и Галей. Бабушка брала гамак, и мы все шли в ближний лес. Гамак считался необходимым атрибутом дачного отдыха, непонятно почему. Сидеть и лежать в нем было неудобно. Но гамак неизменно привязывался к деревьям, мы с Галей усаживались в него, а бабушка с Паей садились на землю и начинали свои разговоры. Потом бабушка нас с Галей угощала чем-нибудь, и мы возвращались домой.

Другие дачи снимали подальше от Москвы — в Софрино и Кратово. На даче нас встречал деревянный чуть сыроватый после зимы дом, новые запахи и комары. На Арбате я привыкла к тому, что ночью окна освещены с улицы, а на даче была полная темнота, которая меня пугала. В первые ночи на даче Пая оставляла даже зажженную свечку, которую не гасила, пока я не усну.

Мама всегда брала отпуск на один месяц летом и проводила его на даче. Мы с ней много гуляли по лесу, купались, если было где купаться. Мама называла мне растения, которые встречались в лесу, мы искали с ней ягоды и грибы. Иногда приносили Пае наш «улов», и она из двух-трех грибков готовила вкусный суп. Но эта прекрасная пора сменялась менее прекрасной: Пая брала отпуск на две недели и уезжала в Москву. Мама практически не умела готовить, каша у нее всегда подгорала, молоко убегало, все было невкусно. Мы обе ждали, когда Пая вернется, и ее возвращение было праздником.

Мама во время отпуска много читала. Она расстилала ковер на траве, ложилась с книжкой, а я пристраивалась у ее ног с игрушками. Помню, что в одно лето мама читала переписку Чайковского и фон Мекк. Она очень переживала эту историю и как-то рассказывала ее мне. Я очень хорошо запомнила выдержки из писем, которые вслух читала мама, но смысл их дошел до меня гораздо позже.

К нам на дачу приезжали гости по выходным дням. Часто посещал нас дядя Коля Кухарков, наш сосед по квартире и друг родителей. Он приезжал с корзинкой, в которой лежали вкусности для обеда, особенно ценные в периоды отсутствия Паи. Приезжал также Сережа. Однажды он привез тетю Зину [Зинаида Васильевна — см. «Родословное древо», с. 310. — Ред.] и познакомил ее с мамой. Помню, что Зина была в белой матроске с голубым воротником. Она мне очень понравилась.

Ни на одной даче у меня не было друзей-сверстников. За пределы участка я выходила только с взрослыми. Так что игры приходилось придумывать самой. Родители деликатно намекали, что многие дети из хороших семей играют на даче в индейцев, очевидно, они вычитали это из книг. Но я не представляла себе индейцев, и книжки про них не казались мне интересными. Гораздо больше занимали меня наши собственные кошки, которые жили в нашем доме и вместе с нами выезжали на дачу. У нас в подвале Арбатского дома была пекарня, где разводились мыши, поэтому без кошки нельзя было жить. В городе кошки ходили гулять на улицу через окошко на черный ход в туалете и регулярно пропадали. Мы брали нового котенка, которого поставляла нам наша прачка. На даче кошки дичали и начинали охотиться на полевых мышей, и я тоже охотилась, но на бабочек и неуков, собирала их, а потом выпускала. Папа привез мне сачок для ловли насекомых и расправилку для бабочек. Но мне жалко было прокалывать их крылья, и из меня так и не получился коллекционер-энтомолог.

На даче Пая иногда водила меня в кино, которое меня не очень занимало. Самое интересное было после сеанса: около кинотеатра продавали мороженое, и Пая мне всегда его покупала. Мороженое «формовали» в круглом станочке с выдвижным дном между двумя вафельками. До сих пор кажется, что вкуснее его не пробовала.

В 1939 г. родители решили не снимать дачу и вместо этого поехать в Крым. Мама любила восточный Крым. Как раз в этот год папа должен был ехать работать на Карадагскую биостанцию. Поэтому решили, что мы с мамой поедем в Феодосию, а потом папа нас заберет на Карадаг. В Феодосии жила мать дяди Коли Кухаркова. Она жила с семьей дочери в собственном домике на окраине города, дальней от моря. Дом стоял на склоне невысокой горы, где лепились еще и другие дома с двориками. У бабушки было хозяйство — куры, поросята, маленький огород. Двор был огорожен тыном, из-за которого было видно море с одной стороны, а с другой — Крымские горы с округлыми вершинами. Бабушка Кухаркова сняла для нас комнату в соседнем доме на той же горке.

Но наш отдых сразу не задался. Вдруг я разучилась глотать пищу и безуспешно жевала ее во рту к отчаянию мамы. Виноград тоже не могла есть, т. к. косточки и шкурки застревали у меня в горле, и я давилась. Мама не знала, что со мной делать, плакала, поила виноградным соком, а я худела. Но мама заболела москиткой (вид малярии) с высокой температурой. За мамой стала ухаживать хозяйка, а меня препроводили к бабушке Кухарковой. У нее был внук Толик моего возраста, с которым мы подружились, и все мои проблемы с глотанием улетучились. Бабушка только успевала нас кормить, а мама через несколько дней поправилась.

С Толиком мы любили смотреть по сторонам из-за тына и выдумывать всякие страшные истории, которые друг другу рассказывали. С нашей горы была видна часть порта, и Толик знал, какие корабли — сухогрузы, какие — танкеры и какие — военные. Он следил за состоянием порта на случай вторжения врагов и предупреждал меня об опасности. Под нашей горой находилось русло давно высохшей реки, и на нижней части склона было заброшенное татарское кладбище со старыми памятниками. Люди сбрасывали в долину помои и мусор. Место считалось нечистым, и детям ходить туда запрещалось. Мы населили это кладбище страшными зверями, которые выходят ночью и воют на разные голоса, и разбойниками с длинными ножами. Нужно заметить, что по ночам с кладбища действительно доносился вой шакалов, которые забегали туда на запах помойки. А по горам на закате солнца мимо нас прогоняли стада овец. Иногда их было так много, что все вершины гор были покрыты овечьими головами, и казалось, что горы двигаются.

Мы с Толиком любили сопровождать бабушку на базар. Она плыла впереди нас в своих широких юбках с корзинкой в руках, которая на рынке наполнялась овощами. В заключение бабушка покупала курицу со связанными ногами и несла ее вниз головой. Мы следили, чтобы курица не улетела и при этом играли в придуманную нами игру «в тюрьму». Бабушка делала вид, что не слышала наших разговоров и шла молча. Но видимо она сказала маме, потому что мама провела со мной беседу на эту тему, которую я излагаю отдельно (Приложение: «Игра в тюрьму»).

Феодосия — город древней истории, восходящей к античной Греции. В ней оставили свои разрушительные следы скифы, турки, византийцы, а с XIII века там поселились генуэзцы. Она называлась Кафа (или Кефе) и была крупным торговым центром Крыма, где продавали рабов, шелка, ковры, пряности и многое другое. Порт Феодосии-Кафы был ее сердцем, поэтому каждый житель города, даже самый маленький, с утра смотрел на корабли порта, чтобы понять, как обстоят дела. Толик справлялся с этими обязанностями. Генуэзцев беспокоили нападения кипчаков и татар, и они построили Генуэзскую крепость, остатки которой сохранились до сих пор. Мы с мамой ходили смотреть эту крепость. Мама восхищалась, а я с трудом отличала стены башни Константина от окружающих гор. Мы ходили на городской пляж, купались, а на обратном пути заходили поесть и отдохнуть в кафе. Путь домой был неблизкий, все время в гору.

По дороге мы как-то зашли в музей Айвазовского. Я была потрясена его маринами и каждый день просила маму идти в музей. Я подходила к экскурсоводу, ведущему экскурсию, вкладывала свою ручку в его руку и шла рядом с ним до самого конца экскурсии. Все поражались моему вниманию, с которым я рассматривала картины много раз и всякий раз слушала объяснения с неизменным интересом. Вскоре все работники музея узнавали и приветствовали меня, как постоянного посетителя. Больше всего с того далекого детства мне запомнились две картины. Одна называется «После кораблекрушения». На спокойной воде, освещенной солнцем, под голубым небом плавают обломки корабля, бочки. На некоторых обломках лежат утомленные люди, неизвестно живые или мертвые. Эту картину я нашла в каталоге. А другую — нет. Это была буря на море, где по ночному вспененному морю мчится тройка лошадей, смотрящих на зрителя бешеными глазами, а с лошадиных морд стекает пена. Очень страшно, и смотреть эту картину можно было, только ухватившись за чью-то надежную руку.

В приморской части города самым красивым зданием была дача Стамболи. Этот дворец в мавританском стиле построил для себя табачный торговец перед самой революцией. Мы всегда останавливались перед ним и любовались необычной сказочной архитектурой. До войны, кажется, во дворце был санаторий, во всяком случае, вход внутрь был запрещен.

Как-то раз на пляже появился папа в дорожном пыльнике с капюшоном. Он приехал с машиной, которая везла оборудование на Карадагскую биостанцию, и должен был забрать нас с собой. Мы быстро собрались и ехали всю ночь. Машина ломалась, шофер ругался, папа нервничал. Приехали на станцию под утро, и перед глазами открылась дивная картина: перед нами внизу было спокойное море, а из моря недалеко от берега поднималась скала в виде арки. Скала называлась Золотые ворота и действительно казалась золотой в лучах утреннего солнца. А за нашей спиной над морем поднимался могучий Карадаг — древний вулканический массив. Это — самое красивое место Крыма. Горный массив и прилегающая часть побережья были природным заповедником, которым ведала биологическая станция. Станция в то время только развертывала свою работу.

Мы поселились в домике на скале. Папа рано уходил собирать материал. Они выходили в море на маленьком катере «Смело» и собирали морской планктон. На станции образовалась веселая компания отдыхающих взрослых и детей. Днем мы бежали на пляж в Сердоликовую бухту. Там нужно было перебирать камушки и искать сердолики. Я собирала каждый день много камушков, но все оказывались негодными. А мама нашла один настоящий сердолик цвета сырого мяса, который долго жил в моих игрушках. Мы купались, валялись в горячем песке и превращались в песчаные фигуры. Иногда со взрослыми ходили на экскурсию на Карагач. Тропинка вверх была извитая, и на ее поворотах глазам открывались чудные виды на море и большие скалы. А потом мы оказывались в страшноватом волшебном краю, где горные склоны были усеяны пещерами, а перед пещерами стояли странные фигурки не то людей, не то зверей. Это были куски скал, выветренные временем, а пещерный город назывался «Мертвый город». А потом мы уже с трудом доползали до скалы Чертов Палец и смотрели вниз на Коктебельскую бухту. В горах мы слушали знаменитое Карадагское эхо, которое много раз повторялось, так что становилось не по себе.

Мы столовались у хозяйки, живущей в собственном домике недалеко от станции, которая готовила на всю компанию. Вечером собирались все жители станции и долго сидели за столом за веселой беседой. Путь в столовую лежал мимо виноградников, которые охранялись бородатым сторожем-татарином в чалме. Он не говорил по-русски и мы, дети, его боялись. Но как-то увидели, что он сидит под виноградным кустом и манит нас рукой. Мы боязливо подошли, и он одарил каждого большой кистью винограда. И так он делал каждый раз, когда мы шли мимо на обед или на ужин.

В своей жизни я много раз бывала в Крыму и на отдыхе, и в командировках. Но ни одна поездка не оставила у меня такого глубокого душевного отклика, как это наше давнее путешествие в Феодосию и на Карадаг. Всегда вспоминаю его, когда читаю Волошина или смотрю его картины: благословенная древняя Киммерия, освещенная солнцем.

Детство кончилось, пора было идти в школу. Папа выбрал для меня одну из лучших московских школ — 110-ю (в Мерзляковском переулке). Школой руководил знаменитый в то время педагог Иван Кузьмич Новиков. Он был академиком Академии педагогических наук. Школа была образцовая, и в ней учились дети интеллигенции и членов правительства. Не знаю, в чем состояла система обучения И. К. Новикова, но в учебниках педагогики его имя упоминалась наряду с Макаренко. Папа ходил к И. К. с просьбой принять меня в школу, а потом мы с мамой ходили туда сдавать испытания. Я все выдержала и была принята. В школе были строгие порядки: никому никаких поблажек. Особое внимание обращалось на внешний вид — чтобы ногти, руки и уши были чистыми, а воротник правильно застегнут. И. К. стоял на площадке между первым и вторым этажом, и все мы трепетно проходили мимо него. Нерях останавливали и отправляли в санитарную комнату мыться и приводиться в порядок.

Я с восторгом отправилась в школу. В первый день выслала из комнаты Паю, чтобы она не мешала мне делать уроки. Я была прилично подготовлена к первому классу и хорошо училась, но по рассеянности делала грубые ошибки. Учительница решила меня проучить, и за одну такую ошибку поставила двойку. Это подействовало, я испугалась и быстро пришла в себя. В первом классе я много болела, за меня чаще в школу ходила Пая, которая брала домашние задания у учительницы и приносила ей мои тетради. В результате я окончила первый класс с отличием. Похвальных грамот тогда не было и мне вручили книжку рассказов о Дурове с надписью «За отличные успехи и примерное поведение» с подписью И. К. Новикова. Книжка, к сожалению, пропала во время войны.

Мне очень хотелось попасть на школьную елку. К ней готовились заранее, и я предвкушала волшебный вечер. Зима 1940–1941 года была необычно холодной, морозы за 30–40 °C, мама не хотела меня пускать, но я уговорила Паю. Меня поверх шубы и валенок закутали в большую шерстяную шаль, так что даже щелки для глаз не осталось. Я держалась за Паю и шла вслепую. На углу Мерзляковского и Поварской Пая остановилась, чтобы дать мне подышать. Она приоткрыла шаль, и я увидела необычную картину: уже стемнело, на улице не было ни души, замерзшие дома светили окнами, а на небе над двухэтажной старинной аптекой сияла огромная яркая луна. Мы с Паей были одиноки в этом ледяном пустом и немного страшном мире. Мы быстро свернули в переулок и пошли в школу. Елку я не помню, самое яркое впечатление осталось от холодного лунного неба над замерзшей безлюдной улицей.

Несмотря на простуды, следовавшие одна за другой, на выпускном утреннике в школе я тоже смогла побывать и даже танцевала на нем танец розового цветка. Но сразу после этого заболела дифтеритом и испортила все планы моих родителей. Болела я дома, где мама организовала карантин, она сама ухаживала за мной, а Пая и папа поддерживали связь с внешним миром.

Я поправилась, но еще считалась носителем инфекции и не имела права общаться с детьми. Родители решили вывезти меня на дачу в Кратово. Дача была снята заранее. Переезд на дачу был назначен на воскресенье. Машина была загружена, квартиру заперли и все спустились вниз. Папа нес меня на руках, т. к. я была еще слаба. Шофер, ожидавший нас у машины, сказал:

— Сейчас будет говорить Молотов.

Мы стали ждать. На Арбатской площади были включены репродукторы, площадь постепенно заполнялась народом. Молотов произнес свою речь. Мы все поднялись в дом.

Папа начал звонить по телефону, они с мамой о чем-то советовались с друзьями. Шофер говорил о явке на призывной пункт. Мы с Паей просто ждали.

В конце концов, родители решили ехать: все было готово, меня нужно увезти на свежий воздух. По дороге мы отмечали первые признаки войны на улицах города: около сберкасс выстраивались небольшие очереди, на улице появилось много военных с противогазами через плечо. На стенах домов появились плакаты с надписями: «газоубежище».

В Кратово было тихо, с участков не доносилось никаких звуков. Родители нас с Паей устроили на даче и уехали в город. Мы прожили с Паей неделю, почти ни с кем не общаясь. Слышно было только карканье ворон, которых в том году было великое множество. Потом приехал папа на машине и увез нас в город.

В этот момент началась эвакуация. В эшелон Академии Наук нас не взяли из-за моего дифтерита. Но опасность приближалась. Правительство распорядилось вывезти всех детей из Москвы за черту города ввиду возможности бомбежек. Мы с Паей уехали в деревню под г. Дмитровом, где были какие-то знакомые. Позднее к нам присоединились бабушка с Галей. Москву начали бомбить, вечерами над городом виднелось зарево. От неопределенности и рассказов становилось страшно. Мы пробыли там несколько дней, потом приехали мама и дядя Аркаша и увезли нас. Завод дяди Аркаши готовился к эвакуации. Больше мы с ним не виделись до конца войны.

Центр Москвы бомбили особенно жестоко, хотя все большие ансамбли зданий были уже под камуфляжем. Кремлевские звезды зачехлены, и сверху территория Кремля была представлена, как лес. Стекла окон были заклеены бумажными полосками крест-накрест. Бомбежки были каждый день. Мы с мамой и Паей спускались в подвал, где в бывшей пекарне устроили бомбоубежище. К нам каждый вечер приходила Зина и сидела в бомбоубежище вместе с нами. Она очень боялась и хотела быть рядом с мамой.[7] Папа и другие мужчины нашего дома дежурили на крыше.

Днем было спокойно, мы гуляли на бульваре, Пая ходила за провизией, кошмар начинался вечером. На Никитском бульваре устроили пункт противовоздушной обороны: каждый вечер поднимали в воздух аэростаты, похожие на колбасы. На домах, окружающих Арбатскую площадь, поставили зенитки и прожекторы. Однажды мы видели, как немецкий самолет попался в перекрест прожекторов. Зенитки не могли его достать, и он вырвался из светового пятна и ушел. Как было больно! Был введен режим затемнения. Все окна должны быть зашторены, чтобы ни один луч света не пробивался. Распространились слухи о пятой колонне, о сигнальщиках, которые сквозь шторы указывают самолетам цели фонариками. Дети начали днем играть в ловлю шпионов.

В одну ночь бомбежка была особенно длительной и жестокой. На Москву прорвалось много бомбардировщиков, которые знали, где центр города. На Арбате разбомбили угловой доходный дом на углу Воздвиженки. В нашем доме выбило все стекла. В это время папа и дядя Коля стояли перед парадным. Их втащило на второй этаж воздушной волной вместе с осколками стекла, и у обоих кожа была содрана.

В это время у нас в квартире жила птичка в клетке — реполов. Его купили мне в утешение вместо котенка. Реполова убило: в комнату влетел осколок снаряда и попал ему в головку. Мы похоронили реполова на Никитском бульваре под липой.

В середине августа начал готовиться к эвакуации папин Институт эпидемиологии и микробиологии. Разные отделы института направляли в разные места в расчете на то, что в тылу на их базе будут созданы предприятия по производству медикаментов для фронта. Папа устроил нас с мамой в эшелон, идущий в Алма-Ату. У мамы была возможность работать в эвакуации в этом институте. Папа оставался в Москве, т. к. он, как и другие ведущие специалисты, занимались размещением в тылу научных и научно-производственных учреждений. Пая тоже осталась в Москве сторожить квартиру.

Мы ехали в товарном вагоне, где были устроены двухэтажные нары. Наше место было на втором этаже у окошка — «лежбище», окруженное нашими вещами. Количество багажа на одного человека было ограничено, и вещей было не так много. Погрузились вечером на Москве-товарной, отъезжать должны были утром. Провожающие ушли. А ночью началась бомбежка. Деться некуда, составы ездили по рельсам взад и вперед, чтобы труднее было попасть. Ехали мы до Алма-Аты две недели. Наш поезд задерживали на всех станциях и полустанках, особенно в Зааралье, где была одноколейка. Мы пропускали составы с солдатами и орудиями.

На долгих остановках все выпрыгивали из теплушек и гуляли около вагонов. Однажды поезд остановился на разъезде посреди степи. Около железной дороги начинался сплошной ковер степной растительности. Мама грустно сказала, что здесь совсем не так, как в России — и темнеет рано, и травы пахнут не так, и цикады поют другими голосами, и заплакала.

Наше путешествие закончилось в маленьком поселке Каменское Плато в 10 км от Алма-Аты вверх по склону Заилийского Алатау по дороге на знаменитый каток Медео (катка тогда не было). До революции в поселке была усадьба казачьего генерала Г. П. Бычкова, который разбил на своей территории цветники, дендрарий и фруктовый сад. После революции там построили противотуберкулезный санаторий, который действует до настоящего времени. А во время войны в этом санатории размещался наш филиал Института эпидемиологии и микробиологии.

Каменское Плато расположено в той части горного склона (высота 1200–1300 м), где степные южные склоны соседствуют с фруктово-ягодными лесами из боярышника, урюка, диких яблонь и груш, растущими в затененных местах. Берега арыков заросли колючими зарослями ежевики и барбариса. Здесь был центр разведения знаменитых алма-атинских апортовых садов, принадлежащих государственным хозяйствам. Яблоки сорта апорт — огромные, красные, сладкие, весом почти по полкило. В других местах такие яблоки не растут. Из-за этих садов Алма-Ата получила свое «советское» название, которое в переводе на русский означает «отец яблок». А раньше это был город Верный,[8] казачий оплот для охраны русского гарнизона, так называемое Семиреченское укрепление.

Выше апортовых садов и степных склонов начинался пояс знаменитых тянь-шанских елей, доходящий до снеговых вершин. Иногда у нас внизу светило солнце, а в лесу бушевала метель. Снег то спускался вниз к елям, то поднимался к оголенным вершинам. Горы жили своей отдельной жизнью, которую мы постепенно учились понимать. Весной остепненные склоны гор покрывались ковром из тюльпанов. Это было буйство цветов. Склоны становились красными, а потом желтыми — трава высыхала до осени.

Сотрудников поселили в доме обслуживающего персонала бывшего санатория, в котором устроили общежитие для эвакуированных. Нам с мамой выделили две койки в комнате на четверых. Комнату разгородили шкафом. На другой половине жила сотрудница института Лидия Ивановна, тихая милая женщина, которая терпеливо сносила мое баловство, а четвертую койку занимали разные люди, которые приезжали ненадолго в командировки.

Мама устроилась на работу в институт, и ее сделали заведующей лабораторией иммунизации лошадей. В ее лаборатории было специальное помещение, куда заводили лошадей. Некоторые лошади пугались и пытались вырваться, и конюхи должны были обладать большой силой, чтобы их удержать. Я в свободное время болталась около конюшни, которая была неподалеку от лаборатории, и дружила с конюхами. Одного из них звали Сайли, другого — Сережа (в переводе на русский). У одной из лошадей родился жеребенок, которого назвали Белка и поручили мне ухаживать за ней (это была кобылица). Белку я водила на водопой, а она пыталась играть со мной — кусала, а однажды столкнула в бадью для питья лошадей.

Сотрудникам института и членам их семей выдавали продукты по военной норме и талоны на обед в столовой. Обед состоял из тыквенного супа, заправленного ячневой крупой. Из продуктов самым ценным был хлеб, который привозили нерегулярно, и его нужно было экономить. Нам его всегда не хватало. Первую зиму мы пережили довольно трудно. Мама продавала свои вещи в обмен на крупу, муку и молоко. Весной сотрудникам дали участки земли для огородов. Мы посадили картошку, а она не уродилась в жарком климате. Но у нас неожиданно созрело много дынь и арбузов, которые приходилось быстро съедать, пока они не перезрели. В результате огород не дал нам никаких запасов на зиму.

Наше предприятие было военизированное, со строгим режимом, главным человеком в нем был парторг ЦК. Работали там по 12 часов в день. Поэтому все хозяйственные дела оставались на воскресенье: ходить за водой, топить печку сухим навозом, готовить еду, работать на огороде.

В мои обязанности по дому входило обеспечение водой. Воду брали из арыка, который протекал по ущелью недалеко от дома. Я ходила на арык с чайником. Дно арыка было каменистое, течение бурное, вода, которая текла с ледника, была ледяная. Ступать в воду было опасно. Но в одном месте арык расширялся, и там была тихая заводь со спокойной водой, по которой скользили водомерки. Там можно было купаться в жаркие дни. Берега арыка были покрыты высокой травой, среди которой весной расцветали дикие пионы. В зеленой траве неожиданно появлялись их красные шапочки, похожие на заколдованных принцесс, и через день увядали.

Мы, дети, быстро научились добывать подножный корм: выкапывали сладкие корешки, ели какую-то съедобную траву. Особенно привольно было летом, когда поспевали дикие плоды — урюк, груши, сливы. Апортовые сады были для нас недоступны, они тщательно охранялись вооруженными сторожами, и мы только иногда совершали на них набеги.

Когда мы приехали на Каменское Плато, встал вопрос о моей учебе. В поселке была 4-классная школа, очень слабая, с местными полуграмотными учителями, и многие семьи не решились отдать детей в такую школу. Но мама решила, что мне лучше ходить в школу, чем болтаться без дела, и я пошла во второй класс (Приложение: «…Он уважать себя заставил»).

В первый год я бездельничала, а на второй ситуация резко изменилась. В поселок прибыли новые эшелоны с эвакуированными. У нас оказалось много интеллигенции. В школе появились хорошие учителя, школу сделали 7-леткой. При школе работали кружки, в том числе танцевальный, в котором я участвовала. К праздникам готовились спектакли для взрослых, в которых играли старшеклассники (Приложение: «7 ноября»).

С теплым чувством я вспоминаю свою учительницу в 3-м классе Марию Михайловну, прибывшую из Минска. Особенно запомнились экскурсии в горы, когда М. М. учила нас распознавать горные породы. В Заилийском Алатау было великое разнообразие пород, и мы с удовольствием собирали камни и заучивали их названия.

Школа шефствовала над госпиталем, который располагался в бывшем санатории Турксиб, ниже по дороге в город. Мы давали концерты для раненых, носили туда молоко из подсобного хозяйства, что считалось почетной обязанностью. В эвакуации я подружилась с Асей, которая приехала из Ленинграда и училась в одном классе со мной. Мы много времени проводили вместе, но, к сожалению, потеряли друг друга после возвращения из эвакуации.

Вся эта школьная деятельность развивалась на фоне ужасающей нищеты: отсутствовали тетради, и мы писали на оберточной бумаге и на полях газет, вместо чернил добывали химические карандаши. Легче переносилось отсутствие учебников, т. к. наша память была цепкая. Но зато все мы ощущали «книжный голод». Книги, появлявшиеся в нашем общежитии, обходили всех, иногда пропадали. Поэтому, когда мы вернулись домой, я буквально набрасывалась на книги, в том числе и те, которые читать мне было рано. (Приложение: «Кругъ чтенiя»).

В начале 1943 г., когда немца отогнали от Волги, почувствовался перелом в войне. Мама сказала, что, как только освободят Вязьму, можно думать о возвращении домой. Но для этого нужно было получить специальное разрешение.

К этому времени дядя Леня после госпиталя приехал в Верхнюю Салду к бабушке. Бабушка написала маме письмо, полное беспокойства о судьбе Лени. Бабушка писала, что дедушка Роман мечтал, чтобы все дети получили высшее образование. Неужели Леня, самый младший, останется без образования, когда старшие дети уже устроены? Мы обе плакали над этим письмом. Мама приложила все силы, чтобы уехать, и нас включили в состав первого эшелона, возвращавшегося в Москву.

Реэвакуация была организована так, что в Москву не просто возвращались сотрудники института. Туда везли ценный материал для разработки новых видов медикаментов. Этим материалом были лошади с высоким титром антигенов в крови, отобранные на основе специальных экспериментов. Руководство разрабатывало перспективный план развития института и его научных исследований после победы.[9] Летом 1943 г. сформировался первый эшелон. В составе из теплушек ехали лошади по 8 голов в вагоне, а при них — сотрудники, которые должны были ухаживать за лошадьми. В поезде был также санитарный вагон с ветеринарным оборудованием, в нем ехали 3 врача с семьями для наблюдения за лошадьми и их лечения, в случае необходимости. Мы попали в этот санитарный вагон, так как мамино умение обращаться с лошадьми высоко ценилось. Решение было принято в начале лета, и мы начали готовиться, запасали сухофрукты — дикие груши, сливы, абрикосы для Москвы и еду для дороги. Путь был неблизкий. Мама продавала остатки своих вещей, чтобы закупить крупу. Хлеб сушили на сухари. Наконец, в августе мы отбыли. Ехали долго, пропускали военные составы с пушками и танками и в конце августа прибыли в Москву.

Квартиру нашу в Москве сохранили, благодаря усилиям папы перед уходом в армию и постоянному наблюдению Паи. Но дом наш во время войны пришел в плачевное состояние: крыша текла (а мы жили на верхнем этаже), отопление не работало, электричество было лимитировано. В квартире с потолка обваливалась намокшая штукатурка, деревянную перегородку между столовой и кабинетом пришлось разобрать, т. к. в дереве поселился грибок, который съедал и оштукатуренные стены. Кроме того, в квартире похозяйничали крысы, которые съели дверцы шкафов и часть книг и с которыми мы боролись довольно долго, но, слава богу, в конечном итоге успешно (Приложение: «Прощание с детством»).

После нашего возвращения папины книжные шкафы были передвинуты в спальню, где протекало меньше, а мы с мамой поселились в большой комнате со снятой перегородкой, тщательно избегая мест, где особенно сильно текло. На кухне в стене был дымоход, там поставили плиту, на которой можно было готовить и греть воду для мытья и стирки. Печка обогревала и большую комнату.

Несмотря ни на что, мы были счастливы, что дома, что соединились с Паей. Осенью приехал Леня, на костылях, в длинной солдатской шинели, которую ему выдали в госпитале. Встречал его на вокзале Сережа и привез на Арбат. Сразу начали думать, куда и как ему поступать. Как раз в это время открыли прием на новый факультет МГУ — международных отношений (через год он стал самостоятельным институтом). Обсудили этот вопрос на семейном совете, Леня подал документы и был принят, решил идти на французское отделение.

Мы стали жить втроем. Леню устроили в бывшей спальне, ныне — папином кабинете, мы с мамой — в большой комнате. Пая приходила к нам через день, когда была свободна от смены.

В Москве сохранялось военное положение — затемнение, комендантский час, указатели к бомбоубежищам. Но с окон домов исчезали бумажные крестики, наклеенные в дни бомбежек, кое-где ремонтировали разрушенные здания и мостовые. В августовском солнце Москва казалась нарядной и мирной. В один из первых дней мы с мамой ехали куда-то в трамвае. Вдруг раздались пушечные выстрелы, в солнечном небе показались разрывы трассирующих пуль. Мы испугались, но народ в трамвае оставался спокойным. Кто-то маме объяснил, что это — салют в честь освобождения какого-то города. Зрелище было незабываемое. Это был один из первых салютов. Потом уже стали салютовать ракетами. И мы по салютам оценивали важность очередной победы. Самый малый салют — 12 залпов, средний — 20 и самый большой — 24 залпа для городов союзного значения или областных центров.

В Москве мама сразу уволилась из ЦИЭМа и вернулась в свой Институт эволюционной морфологии. Она быстро и успешно приступила к своей работе, и вскоре ее назначили ученым секретарем института, что повысило ее статус, зарплату и снабжение карточками.

Кончался август, мне нужно было устраиваться в школу. Мы пошли в 110-ю школу к Ивану Кузьмичу. Но с этого года школы разделили на мужские и женские, и 110-я стала мужской школой. С помощью дяди Коли Кухаркова меня устроили в 93-ю школу на Большой Молчановке. Это была хорошая школа, которая претендовала на то, чтобы быть показательной. Рядом со школой в Большом Ржевском переулке был дом Генштаба РККА, где жили генеральские семьи. Девочки из этого дома ходили в нашу школу.

Меня приняли в 4-й класс. Я училась легко и быстро нагнала то отставание, которое образовалось в казахстанской школе. Небольшой конфуз произошел только с пионерскими делами. В эвакуации меня и других сверстников приняли в пионеры. Мы хором продекламировали клятву, нас поздравили, и на этом все закончилось, галстуков не было. В московской школе в первый же месяц пионервожатая объявила, что будет торжественный сбор, и всем нужно прийти в пионерской форме. Мама не знала, что это, и на всякий случай надела мне на платье свитер, относительно новый. Свитер был бежевый с красными полосками. На линейке меня выставили из строя, и только тут я узнала, что пионерская форма — белый верх, темный низ и пионерский галстук. Сбор был посвящен памяти Павлика Морозова. Я не знала, кто это, и перепугалась, что меня совсем выгонят из пионеров. Впрочем, не знала не я одна. Соседка по парте, которую я спросила про Павлика Морозова, сказала, что это — сын полка. Но по тому, что говорили на сборе, я поняла, что ни о какой войне речь не идет. Мама тоже не знала про Павлика и обещала спросить в своем институте. Там ей сказали, что это был первый пионер Советского союза. Я так долго и считала, пока мне случайно не попалась книжка про «героический» подвиг Павлика.

Первое время я присматривалась к девочкам, и вдруг в классе среди года появилась новенькая — из эвакуации. Это была Зоя Якубсон, которая стала моей подругой на всю оставшуюся жизнь. В школе мы сидели за одной партой, вместе баловались, иногда ссорились, но всегда были вместе, и во взрослой жизни были, как сестры.

Нужно немного рассказать о нашей школе, которая, несомненно, выходила за рамки обычной. Директором ее была очень своеобразная дама с 4-классным образованием и большим партийным стажем. После революции она работала в ЧК, а потом партия «поставила ее на Наробраз» (так она говорила). Звали ее Дора Мироновна. Почему-то она считала, что все мы, школьницы, горим желанием отдать жизнь за родину. Однажды на уроке зашел разговор о литературном кружке. Дора М. умилилась нашему стремлению заняться сочинительством и невпопад сказала: «Чтобы умереть за родину, вам нужен симфонический оркестр, а я пойду умирать под простую гармошку». Но она тоже не собиралась умирать, а выполняла поставленную перед ней партийную задачу — сделать школу показательной. Она подобрала замечательный состав учителей, которых мы могли оценить в старших классах. Да и после школы оказалось, что наши знания, особенно в гуманитарной области, далеко превосходят обычный уровень. Хочется вспомнить нашу математичку, учительниц истории, немецкого языка, химии. Очень необычной была преподавательница литературы в старших классах — Расина Вениаминовна Шаргородская. Она начинала свою деятельность со студии МХАТа, но дефекты голосовых связок не позволили ей стать актрисой. Р. В. пришла к нам в 8-м классе и начала с того, что прочитала несколько лекций по древней литературе. Потом начала спрашивать по принципу: кто хочет осветить такой-то вопрос. Сначала мы растерялись, но потом приняли этот стиль и старались подготовиться не только по учебнику, но и по специальной литературе, которую разыскивали в Ленинке.

В 10-м классе программа по литературе включала мимоходом начало XX века и очень пространно — литературу народов СССР. Р. В. сказала: кто хочет сдать экзамен, пусть читает хрестоматию по литературе народов СССР, «а я вам буду давать Блока». (Пожалуй, это был единственный представитель Серебряного века, на которого не распространялось партийное табу). И Р. В. «давала» нам Блока во всей его многогранности, наверное, полгода. Впрочем, и не только его, но его — в окружении некоторых других людей Серебряного века, что было большой смелостью с ее стороны после печально известных постановлений ЦК о литературе, музыке и пр.

В нашей школе была еще одна замечательная личность. Гардеробщицей у нас работала княжна Шаховская. Ее звали Наталья…, отчество я забыла, а прозвище ее было — «Пиковая Дама». Шаховская была очень стара — худая, с согнутой спиной и больными ногами. От былого у нее остались благородные тонкие черты лица с орлиным носом.

В Борисоглебском переулке, куда выходил боковой фасад нашей школы, ей принадлежало до революции несколько небольших доходных домов, в одном из которых она жила. После революции ее выселили, как социально чуждый элемент, и заселили дома людьми из подвалов. Она ютилась в уголке у каких-то знакомых за Христа ради, а позднее ее приютили в театре Маяковского, где выделили служебную комнатушку, в которой она могла ночевать и приготовить поесть.

А Дора М. взяла ее к себе на работу то ли из человеколюбия, то ли из гонора: смотрите, мол, люди добрые, кто у меня в гардеробщицах! Шаховская предпочитала говорить по-французски, она с симпатией относилась к ученицам французского класса и презирала нас, «немцев», которые ее не понимали. Зимой она носила старинный салоп, крытый зеленым бархатом с меховым воротником, изрядно истершимся, летом приходила в длинном черном платье, в котором выглядела почти элегантно.

А Борисоглебский переулок хранил и другие тени прошлого, о чем мы в наши школьные годы и не подозревали. Там жила М. Цветаева в начале 20-х гг., перед отъездом в эмиграцию. Это были страшные голодные годы, и свое житье в этом доме с дочками она подробно описывает в «Повести о Сонечке». Теперь в доме этом музей Цветаевой.[10]

Мы с Зойкой были отличницами. На уроках мы все время болтали, мешая учителям. Эту проблему обсуждали на родительских собраниях, но наши мамы ничего с нами не могли поделать. Зато математичка Зинаида Николаевна придумала хороший способ заставить нас на время замолчать. Она задавала нам с Зоей очень трудные задачи (персональные!) и говорила: кто первый решит, тому пять, второй — ничего. Мы замолкали, пыхтели над задачами, кто вперед, и тем спасали всех от своей болтовни. Всю жизнь мы с неясностью и благодарностью вспоминали нашу школу.

В то время, когда мы вернулись из эвакуации, в Москве из родных был только Сережа, который перед этим приехал из Ирана. В Иран его отправили сразу после драматического возвращения из Германии. В Иране он был в 1941–1943 гг. и в Москве работал в центральном аппарате Наркоминдела. Они с Зиной жили на Фрунзенской набережной, где получили комнату в коммуналке. А дядя Аркаша был в Верхней Салде и мечтал оттуда выбраться.

В Москве жили в тот период также <мои> бабушка Таня и бабушка Катя [см. «Родословное древо», с. 310. — Ред.]. Бабушка Екатерина Андреевна — сестра дедушки Романа. Она вышла замуж и жила в Москве всю свою взрослую жизнь. Муж ее умер во время войны и нелегально был похоронен на Даниловском кладбище (на нашем месте) с помощью бабушки Тани. У б. Кати была непутевая дочка, которая все время выходила замуж и разводилась, и б. Катя жила с внучкой Фаей. Она довольно регулярно посещала нас на Арбате и все время жаловалась на дочку и свою несчастную жизнь.

А мама очень любила свою тетю Таню, сестру бабушки Тали. Б. Таня жила на Большой Полянке с сыновьями в большой квартире. Дом их был старый, выстроен еще до революции. В комнате у б. Тани было много икон и божественных книг, которые она давала мне смотреть, пока они с мамой беседовали. У нее стоял киот, весь заполненный иконами в серебряных ризах и с горящими лампадками. Б. Таня беспокоилась, что я — некрещеная и договорилась с мамой, что они меня окрестят в церкви, где б. Таня была не только прихожанкой, но и «держала церковную кружку» (т. е. собирала деньги на восстановление храма). Но у мамы в институте случилось так, что одна молодая дама крестила свою дочку, о чем стало известно в партийной организации, и ту даму уволили из института и исключили из комсомола. Мама испугалась, и они с б. Таней отказались от этой идеи. Я крестилась в 1987 г. в церкви Святой Троицы в старом городе Тбилиси вместе с моей крестницей Нинико Кохиа.

Как-то к бабушке Тане приехал в гости ее брат дед Борис из Заречья. Они пришли к нам в гости. Мама сказала мне:

— Ты все жалеешь, что у тебя нет дедушки. Вот он, твой двоюродный дедушка, полюби его.

Дед Борис сказал мне что-то ласковое. Это была моя единственная встреча с ним.

За обедом он рассказывал об оккупации в деревне. У них стояла обыкновенная солдатская часть, так что особых зверств не было. Когда немцы заняли деревню, они согнали весь народ (в основном — баб) и велели самим выбрать старосту. Все захотели Василия Федоровича Федоровича [двоюродный брат деда Романа, школьный учитель: см. «Родословное древо», с. 310. — Ред.], который был образован и знал немецкий язык. Перед приходом немцев председатель колхоза раздал колхозный скот по домам, из расчета, что частную скотину немцы будут отнимать и резать в последнюю очередь. Так что Заречье предстало зажиточной деревней, что вызывало у немцев уважение. Колхозные активисты ушли в партизаны и прятались в лесах. В. Ф. поддерживал с ними связь через деда Бориса, которого назначил топить печку в комендатуре и заготавливать дрова в лесу. В доме д. Бориса стоял солдат из деревенских. Он скучал по крестьянскому труду и охотно помогал Рае [дочь Бориса Гурьяновича, брата бабушки Натальи: см. «Родословное древо», с. 310. — Ред.], которая была подростком, обихаживать скот и доить корову. Когда немцы отступали, они решили отнять весь скот. Отнимала специальная команда. Солдат предупредил Раю, чтобы она все отдала без сопротивления, и обещал найти ей корову. В этот момент В. Ф. услал д. Бориса в лес предупредить, что скот отнимают. Немцы скотину отняли и погнали своим ходом, а партизаны их встретили и скот отбили. Солдат выполнил свое обещание и перед уходом привел Рае корову, очень удойную, которую назвали Куя (die Kuhe — корова). Немцы ушли, пришли наши, забрали В. Ф. Партизаны побежали его спасать, а Смерш его сразу расстрелял, т. к. некогда было разбираться, шло наступление.

В 1943–1944 гг. немаловажное значение в нашей жизни занимало обеспечение продуктами. У всех нас были карточки, а мама и Леня имели дополнительные пайки. Так что еды хватало, но при наличии определенного контроля. «Отоваривать» хлебные карточки было моей обязанностью. Я ходила в булочную через день. Принесенный хлеб разрезали на две части — на два дня. В паек следующего дня нельзя было залезать ни при каких обстоятельствах.

Наши продуктовые карточки были прикреплены к магазину, который находился около площади Маяковского. Рано утром в воскресенье мы все вставали, брали сумки и рюкзаки и ехали на Маяковку. Там уже выстраивалась очередь на улице, задолго до открытия магазина. Важно было войти туда пораньше, чтобы получить по карточкам нужные продукты, пока их не разобрали, а то останется только селедка и какао с сахарным песком (американская помощь). Сумки наши наполнялись, и мы ехали домой.

Днем Леня старался водить меня и маму в кино. Сам он очень любил кино и считал долгом просвещать нас. Мама часто отказывалась, а мы с Леней почти каждое воскресенье смотрели фильмы. Тогда начиналась эпоха трофейного кино, и появлялись замечательные фильмы, например, «Девушка моей мечты» с Марикой Рекк. Детям нельзя было смотреть этот фильм, а Леня смотрел раза три и рассказывал с восторгом мне то, что считал возможным. В то вегетарианское время всех поражало то, что актриса появляется в шубке, накинутой на ночную рубашку. Это казалось невероятной смелостью, и все взрослые это обсуждали. Леня говорил об этом с мамой с присказкой: «Шура, ну ты не поверишь!» (Приложение: «Мы с Леней»).

Я до сих пор помню фильмы с Зарой Леандер, которая создала эпоху в германском кино, ее фильмы «Под кардинальской мантией» и «Дорога на эшафот». Мы с Зойкой смотрели эти фильмы по нескольку раз и любили также музыкальные фильмы-мелодрамы с толстым тенором Джильи. Кульминацией эпохи трофейного кино был многосерийный фильм Тарзан, вокруг которого ходила масса анекдотов. Но это было уже позднее.

Закончив 4-й класс, летом я осваивала Москву, совсем новый для меня город, по которому до войны я ходила только за ручку с Паей. Я ощущала читательский голод, и в папиных шкафах мне попалась «Война и мир». Я начала читать роман. Мама очень переживала, понимая, что мне эту вещь читать рано, а запрещать не хотелось. Она разрешила мне читать этот роман при условии, что я не буду задавать ей никаких вопросов. Если мне будет что-то непонятно, нужно отложить объяснения до более старшего возраста. Почему мама так решила — не понимаю. Думаю, что ей просто некогда было заниматься моими вопросами. Конечно, я многое пропускала, особенно философские рассуждения и военные подробности. Но главное-то осталось на всю жизнь. Однако мне нужно было читать то, что положено подросткам — приключенческую литературу, и я записалась в детский читальный зал библиотеки Ленина. Сколько же часов мы провели в тиши этого зала вместе с Зойкой! Мы перечитали Купера, Майн-Рида, Дюма, увлекались историческими романами. Детский читальный зал был нашим прибежищем до самого окончания школы. Но в старших классах мы читали больше литературную критику, чтобы «блеснуть» на уроках литературы нашей милой Р. В.

Москву я плохо знала, тем более не умела ездить одна на транспорте. Мама приучала меня к самостоятельности. Летом 1944 г. я иногда приезжала к ней в институт на трамвае. Там мы ходили в столовую для сотрудников, где кормили по талонам, и съедали вдвоем один обед. После работы шли через Нескучный сад в Парк культуры и ехали домой. Прогулки эти до сих пор помню. Позднее мы ходили в Парк культуры с Зойкой. Нас интересовали, прежде всего, аттракционы — чертово колесо, качели и что-то еще. Мы до одури качались и катались, и счастливые возвращались домой.

В мамином институте я познакомилась с некоторыми ее коллегами, с которыми потом я уже встречалась, будучи сама сотрудником этого института. Самые лучшие отношения сложились у меня с энтомологами. Они приглашали меня к себе в лабораторию и показывали коллекции насекомых. Не могу сказать, что эти коллекции сухих насекомых в пыльных коробках вызывали у меня желание заниматься ими. А позднее уже судьба сделала из меня энтомолога. Но об этом потом.

Забавный разговор у меня состоялся однажды с маминым шефом А. В. Румянцевым. Я готовилась к своим первым экзаменам за 4-й класс. Тогда экзамены сдавали каждый год, начиная с 4-го класса начальной школы. А. В. спросил меня, что я буду делать, если получу двойку. Я отвечала, что это невозможно, т. к. я хорошо подготовилась. Я действительно была уверена в своих знаниях. Но он настаивал, вдруг мне зададут вопрос вне программы, который я не знаю. Я подумала и сказала: «Сначала поплачу, потом пересдам». Ему очень понравился мой ответ. Мама рассказывала, что, когда у них не получался эксперимент, он говорил сотрудникам: «Как говорит Белла Стриганова, давайте поплачем и начнем заново».

Мы с Зойкой любили гулять по улицам Москвы. Она жила в Нижнем Кисловском переулке, отходящем от начала Воздвиженки. У нас было несколько любимых маршрутов, по которым мы ходили. Во-первых — «большой круг»: по Воздвиженке до Кутафьей, на Красную площадь, а потом вдоль набережной до Боровицких ворот и по Знаменке — домой. «Малый круг» состоял в том, что перед Кутафьей мы сворачивали на Моховую, потом на Тверскую и шли до бульвара, а потом по бульварам — домой. Иногда забредали и дальше, и доходили даже до Лефортова. Тогда мы хорошо изучили в Москве все то, до чего можно дойти пешком.

Война продолжалась, но это уже была победоносная часть войны. Наша армия все дальше шла на запад, салюты следовали один за другим, мы с нетерпением читали сводки Совинформбюро и ждали победу. В ежедневной жизни появились какие-то улучшения. В школе начали выдавать на завтрак бублики и ложку сахарного песку. В магазинах стало легче отоваривать карточки. На новый 1945 г. в мамином институте выдали кроликов — по одному на трех сотрудников. Вокруг кролика собралась компания — мама и две сотрудницы, одна — с дочкой моего возраста. Решили встречать новый год у нас. Леня уходил в свою компанию. Все собрались еще днем на Арбате и во главе с Паей долго тушили кролика. Мы с новой подружкой играли в комнате и вдыхали изумительные запахи. К новогоднему столу развели спирт, принесенный из лаборатории, взрослые наслаждались пиршеством, а мы заснули, не дождавшись полуночи.

После нового года ощущалось томление — скоро ли конец войны. Особенно волновался Леня и пристально следил за сводками. На стене комнаты мы с ним повесили географическую карту и отмечали красным карандашом освобожденные города.

В начале войны отбирали приемники у их владельцев, чтобы не было возможности у людей устанавливать радиосвязь. У дяди Аркаши был ламповый приемник, который он сдал. В 1945 г. пришло извещение о возврате приемников. Леня получил приемник и ежедневно пытался слушать зарубежные новости. Антенна была самодельная, слышимость плохая, Леня прижимался ухом к приемнику и шикал на меня, чтобы я не шумела.

Пришел месяц май, отпраздновали взятие Берлина, считали дни до победы. Знали, что эти последние недели и дни уносят тысячи жизней, но все же ждали и торопили события. 8 мая вечером Леня в своей комнате приник к приемнику и вдруг истошно закричал: «Победа!» Мы с мамой бросились к нему. Леня был вне себя, он кричал: «Они празднуют победу! Слушайте, там говорят — победа!»

Да, они праздновали, а наше радио молчало. Мы ждали, потом улеглись спать. Ночью я проснулась от криков. Дверь нашей квартиры была распахнута, все соседи высыпали в коридор и на общую кухню, плакали и обнимались. Мама с Леней тоже были там. А потом было солнечное утро, все друг друга поздравляли, пришла телеграмма от дяди Аркаши, в которой смешно был перепутан весь текст. Леня убежал из дома к друзьям, и мы с мамой тоже поехали к знакомым. В этот день трудно было оставаться одним. А вечером мы пошли на Красную площадь смотреть салют. Этот салют и этот вечер засняты во многих документальных фильмах — и взлетающие ракеты под гром орудий, и скрещивающиеся прожектора со сверкающими монетами, которые люди подбрасывали вверх, и военные, которых качали с криками «ура». Все мы были счастливы, что дожили до Победы.

В годовщину начала войны (22 июня) были назначены парад и демонстрация. Академия Наук шла в одной из первых колонн. Мама взяла меня с собой. Мы присоединились к колонне на Каменном мосту, дошли до библиотеки Ленина и надолго встали. В это время начался дождь, стало холодно. Все ждали, а дождь расходился. Потом объявили, что демонстрация отменяется из-за плохой погоды. Замерзшие и разочарованные мы ушли домой. Через 2 дня я заболела, у меня обнаружили дифтерит (повторный) и увезли в инфекционную больницу.

В 1945–1946 гг. произошли три события, которые круто изменили мою жизнь и мое восприятие окружающего мира: моя болезнь, развод родителей и смерть Паи. Мало кто думал, что дифтерит может повторяться. При повторном заболевании он протекал тяжело и оставил у меня последствия в виде приобретенного порока митрального клапана сердца и нарушения периферийного кровообращения: я не могла ходить. Мама и Леня забирали меня из больницы и, держа под руки, волоком втаскивали на третий этаж Арбатского дома. Но молодость брала свое, и я быстро крепла и начала ходить. Но ходила я на согнутых коленках, сутулясь, иногда падала в обморок от слабости. Вскоре Пая освободилась от своей работы на комбинате и стала ежедневно приходить к нам. Мне с ней было легко, мы обсуждали любые темы, она всегда понимала меня. Под руководством Паи мне сшили новое форменное платье из старого маминого, со стоячим воротничком. Пая подарила мне кружева, которые подшивались к воротничку. В первое время после начала учебного года она провожала меня в школу и несла портфель. Мы с ней выучили все приступочки домов на Большой Молчановке, где можно было присесть и передохнуть. Пожалуй, тот учебный год был самым спокойным и самым успешным в моей жизни.

В школе девочки относились с пониманием к моему состоянию, меня никто не дразнил, и никто не подчеркивал, что я болею. Но и я не хотела отделяться от других и подшучивала над своей слабостью. Если начиналась игра в волейбол на школьном дворе, я говорила, что буду сторожить портфели, и встречала игроков шуточками, которые казались мне остроумными. И все это принимали.

В начале 1946 г. папа приехал из армии в командировку. Родители решили разводиться по инициативе мамы. Они очень скупо и официально сообщили об этом нам с Паей, и мои вопросы остались без ответа. До сих пор не знаю истинных причин этого, но считаю, что этот шаг — их личное дело.

Папа был очень внимателен ко мне в этот приезд, и у него было свободное время. Мы с ним много гуляли, ходили в кино, в музеи, просто бродили по улицам Москвы, и он рассказывал мне историю старинных домов. Однажды мы оказались на Варварке и забрели в музей «Дом бояр Романовых». На улице была метель, мы появились, засыпанные снегом, к удивлению служащих. Нам сказали, что музей закрывается, и служащие пакуют вещи. Но нас пустили и показали экспозицию. Это все было похоже на таинственное приключение. Потом мы с Зоей пытались найти этот дом и не нашли. А теперь там снова открыт музей.

Летом мы с мамой уехали к бабушке в Верхнюю Салду, замечательно отдохнули, повидались с родными. А когда вернулись домой, у Паи проявились признаки тяжелой болезни — рака пищевода. Мама энергично организовывала консультации с врачами. Потом приехал папа и устроил Паю в больницу для прохождения курса химиотерапии, предложенной Клюевой и Роскиным, известными биологами, занимавшимися проблемами происхождения и лечения онкологических заболеваний.[11] Но было уже поздно, болезнь развивалась, Пая слабела, ничего не могла есть. Решили, что она будет лежать в своей комнате, куда приходили врачи, мама ездила к ней каждый день, иногда брала меня с собой. Однажды мама меня предупредила, что врачи предсказали срок — не более месяца. Ровно через месяц Паи не стало.

В этот момент я осознала, что осталась одна. Родители были заняты устройством своего развода. Летом они затеяли большой ремонт. Бывшую спальню отдали папе, чтобы он обменял эту комнату. В Москве в то время были большие проблемы с жильем. Из спальни прорубили дверь в общий коридор и забили вход из столовой, которая теперь оставалась нашей единственной комнатой. Во время ремонта папа должен был за всем смотреть, мама уехала в санаторий, а меня отправили к бабушке (Приложение: «Побег от бабушки»).

После того, как мы остались одни с мамой, она начала строить новый быт. Не могу сказать, что я в этом участвовала, т. к. многое казалось мне странным и непохожим на все, что было раньше. Маме без Паи было конечно трудно, и она старалась всячески упростить нашу жизнь. Мама вслух провозглашала принцип, что «вещизм» — это мещанство, и для человека достаточно постели, стула и стола. Все вещи, оставшиеся от папы, она продала, так как у нее была острая отрицательная реакция на папины вкусы и пристрастия. Наша комната приобрела вид временного пристанища без признаков уюта.

Мама особенно протестовала против книг. Папа оставил мне этажерку с книгами наших классиков, необходимых для учебы в школе. Мама сказала, что за пределами этой этажерки не должно быть никаких книг. Как назло, в это время всё продавали по карточкам, кроме книг. Когда мама мне давала деньги, само собой получалось, что я покупала книжки, благо книжный магазин был под боком, на Арбате. Мама ворчала, что «растет еще один Белкин». Но господь бог сыграл с мамой ехидную шутку. В институте ее заставили подписаться на полное собрание сочинений Ленина в 34 томах. Вскоре эти тома начали приносить домой по 2–3 штуки в месяц. Нельзя было, чтобы вождь валялся на полу, и мы купили книжный шкаф. За стеклом были выставлены тома, подтверждающие нашу лояльность, а в 80-х гг. я их успешно сдала в макулатуру, оторвав корешки.

Мама старалась наладить хозяйство: мы договорились, что раз в неделю я буду убирать квартиру, а мама — готовить. Стирала и покупала продукты для нас дворничиха. Мама готовила по воскресеньям мясной суп, который мы ели, пока он не портился (холодильников не было), потом переходили на жареную картошку. После отмены карточек с едой стало проще. С ностальгией я теперь вспоминаю моменты, когда дома есть было нечего, и мама посылала меня в магазин. Я покупала мягкий батон, 100 г масла и любительскую колбасу, и мы «уминали» эти бутерброды с чаем. С тех пор я такой вкусной колбасы не ела.

Простота нашей домашней жизни мне не нравилась, но и не угнетала. У меня было много занятий вне дома. Больше расстраивали отношения с мамой. Она отдалилась от меня и не допускала откровенных разговоров, кроме обсуждения моих школьных отметок и сиюминутных хозяйственных дел. Мои вопросы ее раздражали. Наверное, она была занята своими проблемами, о которых я не догадывалась. А у меня как раз было много вопросов, связанных с моим взрослением и физической слабостью из-за перенесенной болезни. Мне хотелось быть «как все», а мама убеждала меня, что я — нездоровый человек и должна примириться с этим. Она советовала мне стать врачом, чтобы самой следить за своим здоровьем.

В этот период я действительно многое не могла из-за слабости и сердечной недостаточности, мне было трудно даже косички заплетать. На улице я стеснялась своего внешнего вида и в разговорах с людьми тушевалась. Только с Зойкой мне было хорошо и спокойно. А с мамой я была не согласна по всем пунктам, хотя не спорила, зная, что ее невозможно переубедить. С тех пор в наших отношениях установилась некая дистанция, которую мы обе не нарушали до конца нашей совместной жизни. У мамы были принципы, у меня — упрямство. Я хотела выздороветь, хорошо выглядеть и для начала приобрела устойчивую неприязнь к медицине как к профессии, так как не желала всю жизнь иметь дело с патологией.

В то время спортом негде было заниматься, да я и не знала, как это делается. Мне хотелось, прежде всего, исправить свою походку и выпрямить фигуру. Единственный возможный способ — учиться красиво ходить. Где? Хотя бы по Арбату. И я начала тренироваться. Нужно было пройти до определенного места и вернуться обратно в хорошем темпе, не запыхавшись и с прямой спиной. Сначала я доходила до Годеиновского переулка, первого от Арбатской площади, потом до следующего Серебряного и т. д. Почти через год я добралась до Смоленского гастронома и была очень горда. Но кому-то нужно было продемонстрировать свои успехи! Мама этого не понимала. Я пригласила Зойку прогуляться по Арбату, и она признала, что цель достигнута. Кстати, на следующий день в классе одна девочка спросила нас:

— Что вчера случилось? Вы шли по Арбату с такими серьезными лицами, что я побоялась вас остановить.

— А мы гуляли. (Приложение: «Мой Арбат»).

Мои школьные подружки увлекались коньками. Походы на каток были одним из главных зимних развлечений в послевоенные годы. Я тоже хотела научиться и нашла в нашем доме папины коньки с ботинками 41-го размера, которые забыли выбросить. Я набивала их газетами и училась кататься на Никитском бульваре под руководством Зойки. Потом мы стали ходить на Динамовский каток на Петровке, очень престижный, и иногда мне удавалось получить в прокате гаги моего размера. Я довольно сносно научилась кататься, хотя не достигла уровня катания на норвегах, как Зойка. Позднее, в институте, когда я стала получать стипендию, я купила собственные коньки и лихо назначала мальчикам встречи на катке.

Семья наша разрасталась. Перед войной в ноябре 1940 г. родилась Женя. Д. Аркаша ждал сына и говорил, что назовет его именем брата. Но родилась девочка, ей дали имя Женя, благо оно подходит и девочкам, и мальчикам. Осенью 1945 г. у Сережи с Зиной родилась Наташа. Когда Зина почувствовала начало схваток, она испугалась и потребовала ехать к Шуре. Они с Сережей явились на Арбат, и мама, ругаясь, потащила их к Грауэрману. Там Зину приняли, и Сережа остался ждать. Потом он пришел к нам и в передней громко и сердито сказал: «Одни бабы!».

Дядя Аркаша после окончания войны задержался на Уральском заводе, куда был эвакуирован. Он стремился вернуться в Москву, но директор завода удерживал его, как ценного специалиста. Д. Аркаша как-то вырвался в Москву в короткую командировку. Он встретился и переговорил со своим учителем акад. Г. С. Ландсбергом и другими людьми, которые помогли ему устроиться в лабораторию акад. И. В. Курчатова. Мама очень активно помогала ему и перед его приездом с кем-то договаривалась по телефону о встрече. Д. Аркаша жил у нас, и это было праздником, потому что мы соскучились друг о друге, и д. Аркаша был рад хотя бы на минуту оторваться от обстановки, которая его тяготила. В тот его приезд мы особенно с ним дружили. Мне очень хотелось развлечь его, и я решила показать ему немецкие ордена, которые собирал папа на фронте. У папы накопилась целая коллекция, и он привез ее домой в 1945 г. Под секретом папа показал мне эти ордена, и я знала, что они хранятся в коробочках в ящике его письменного стола. Д. Аркаша был потрясен видом фашистских орденов и решил навесить их на себя и испугать Шуру. Мы разукрасили д. Аркашу, и, когда мама пришла с работы, он появился перед ней во всем блеске. Но мама не дрогнула; тоном старшей сестры она спросила: «Аркадий, а ты был сегодня в университете?» и закурила папиросу. Мы поняли, что шутка не удалась, и поплелись отцеплять ордена. Вскоре они всей семьей переехали в Москву и поселились в финском домике недалеко от канала им. Москвы в поселке, где жили сотрудники Курчатовской лаборатории. Наконец, вся наша большая семья воссоединилась.

Леня заканчивал Институт международных отношений, и его распределили в Румынию, в издательство международной газеты. Он собирался жениться и представил нам Клару, за которой ухаживал. Когда я жила у бабушки в финском домике, Леня привозил Клару туда, а потом они вместе были у нас на Арбате. Клара была в темно-синей блузке и мне очень понравилась. Когда они поженились, стали жить в Ленином общежитии (на улице Горького, на задах издательского дома Известия), где им предоставили комнату. В 1948 г. Леня закончил институт и уехал. Уезжал он из нашего дома. За ним прислали служебную машину, чтобы ехать в аэропорт. А Клара осталась жить у нас. Она еще должна была сдать какие-то экзамены и только тогда ехать к Лене. Мы с ней тогда очень подружились. К нам приезжала Кларина мама. Они подолгу сидели с моей мамой на кухне за чаем и бесконечными разговорами. Леня часто писал, но так тщательно соблюдал правила конспирации, что иногда было непонятно, о чем пишет. Он писал Кларе: «здесь много того, что ты любишь». Мы все гадали, что это. Потом, когда Клара уехала в Румынию, оказалось, что речь шла о яблоках.

В 1950 г. Леня вернулся в Москву. В это время и Сережа оказался в Москве после командировки в США. Это был редкий случай, когда вся семья была в сборе. Мы все собирались у бабушки на праздники. Однажды сделали фотографию всей семьи с помощью аппарата с автоматическим спуском, которая сохранилась.

В первой половине 50-х гг. в нашей семье начали появляться мальчишки. В 1951 г. родился Андрюша. Все ликовали: наконец-то появился на свет тот, кто продолжит фамилию! В это время Леня с Кларой жили в съемной комнате около метро Новокузнецкая. Мы с мамой были однажды у них в гостях (до рождения Андрюши). Потом Лене дали комнату в Капельском пер. недалеко от Рижского вокзала, и там родился Витя. Леня в это время собирался в командировку в Париж. Я приехала их навестить, познакомиться с Витей и попрощаться со всеми перед их отъездом. Мама болела, я была одна. Мама дарила всем новорожденным серебряные ложки «на зубок». На этот раз больших ложек в продаже не было, и мама купила 6 чайных ложечек, которые я привезла. Витька лежал на столе, очень важный, головка у него была покрыта темными волосками. А Андрюша стрекотал и пытался навести порядок в предотъездном беспорядке. Он заинтересовался ложечками и стал их распределять: «Эта — мне, эта — Вите, эта — маме, эта — папе, а для этих ложек ты, мама, купи еще двоих!» (как известно, Витю «купили», чтобы было веселее ехать в Париж). В 1955 г. у Сережи родился Саша, а в 1961 г. у Лени родилась Лена, которые завершили мое поколение.

В 7-м классе я начала заниматься английским языком. Немецкий был у меня достаточно продвинут, и в школе его преподавали на высоком уровне. Мы с мамой решили, что я буду заниматься английским, и родители Зои нам рекомендовали преподавательницу, у которой я занималась вплоть до второго курса института. Это была необыкновенная женщина, знакомство с которой сыграло большую роль в моей жизни.

Ольга Николаевна Склифосовская-Яковлева[12] — дочь известного врача профессора Склифосовского. Она окончила Оксфорд экстерном и открыла английскую гимназию в Москве. После революции она стала преподавать английский язык частным образом. Когда мы с Зоей стали ее ученицами, ей было уже больше 80 лет. О. Н. преподавала язык по собственной методе. Она не пользовалась учебниками, и мы со второго урока начали с ней разговаривать и вскоре — читать. Это было необычно, но грамматические правила как-то сами устраивались в голове, и хотелось скорее накапливать словарный запас, чтобы разговаривать на разные темы.

Я приходила заниматься после школы. О. Н. жила в большом доходном доме на левой стороне Б. Афанасьевского переулка. Дом был построен в начале века в стиле модерн с огромными лестничными окнами, украшенными водорослевым орнаментом. Через всю квартиру, превращенную в коммуналку, шел коридор, увешанный по стенкам корытами и велосипедами. В этом коридоре под вешалкой иногда приходилось ждать, когда уйдет предыдущая ученица. Комната, которую оставили семье Яковлевых, была разгорожена на три части по числу обитателей. У О. Н. уголок был возле эркера, подоконник которого был уставлен цветами в горшках. О. Н. увлекалась комнатными цветами и «выгоняла» удивительной красоты амариллисы и гиацинты. Она хорошо знала методы выращивания цветов и любила рассказывать о них. Ее уголок был отгорожен книжными шкафами и концертным роялем, занимавшим полкомнаты. О. Н. в молодости была хорошей пианисткой и иногда при мне играла. Но это было позже, когда мы с ней ближе познакомились, и она выявила у меня интерес к музыке и даже некоторые познания популярной музыкальной литературы.

О. Н. с первого урока попросила меня завести тетрадку и вписывала в нее правила и домашние задания, которые было делать легко и приятно. Мы разбирали в качестве примеров небольшие отрывки из английских книг для детей и подростков. Она не признавала текстов, адаптированных для чтения, и мне это очень нравилось. Обсуждение нехитрых приключений зверей и охотников давали повод не только для построения английских фраз, но и для интерпретации поведения героев в терминах хорошего тона. Эти разговоры, где мы нередко переходили на русский, дали мне очень многое для понимания правил поведения в приличном обществе. Мы беседовали и о ведении домашнего хозяйства в приложении к Англии начала века: как нужно проветривать дом и постель, как накрывать стол, как украшать комнату цветами, как пить чай. Поэтому позднее, когда я читала «Сагу о Форсайтах», многое мне было знакомо.

Нередко на уроках О. Н. просила меня рассказать, что было в классе. Я готовилась к этому заранее и старалась выбирать какие-то интересные события, чтобы она не подумала, что мы не умеем вести себя прилично. В это время я читала много русской классики, что было необходимо для литературы. Мы обсуждали героев романов, которые я читала, и я с удивлением услышала мнение О. Н., в корне отличающееся от того, что было принято тогда в официальном школьном литературоведении. Иногда я пыталась спорить, но О. Н. отлично знавшая русскую литературу, одерживала верх. Именно на этих уроках я осознала, что нужно самой для себя решать отношение к герою или событию в книге и не пользоваться услужливыми подсказками учебника, чтобы раскрыть авторскую мысль. Наконец-то у меня появился взрослый собеседник, с которым можно было говорить обо всем, что интересует.

Мы начали читать «взрослые» книги. Сначала взяли детективный роман, героем которого был сыщик с серыми глазами. Когда нашли первый труп, мы с О. Н. долго не двигались вперед по тексту и обсуждали, кто мог быть убийцей. Она и я выдвигали разные версии, которые нужно было защищать или опровергать. А для этого, ох, как нужно было готовиться. Мне решительно не хватало слов, и приходилось дома их подбирать и серьезно думать об этих английских преступлениях в 19 веке.

Однажды О. Н. спросила вдруг, нравятся ли мне серые глаза у мужчин. Я удивилась и ничего не смогла ответить. Мне в голову не приходило смотреть в глаза, да и некому было. О. Н. хитро улыбнулась и сказала, чтобы я обращала внимание на глаза своих друзей и собеседников и добавила, что молодые мужчины с серыми глазами очень интересны. Этот урок запал мне в душу. Я посоветовалась с Зойкой, и мы стали заглядывать в глаза всем нашим знакомым. Серых глаз ни у кого не оказалось, а у мальчишек, которые приходили к нам играть в волейбол, они были как лужи на асфальте.

В то время в газетах и журналах широко обсуждалось постановление ЦК о литературе и искусстве. Мы должны были знать основные положения этого решения. Но в докладе Жданова было много цитат из произведений тех авторов, которых клеймили. А цитаты мы очень хорошо запоминали своей молодой хваткой памятью. Мне хотелось спросить О. Н., что думает она про Ахматову, про Шостаковича. Она не стала говорить, что думает. Просто достала томик стихов и начала читать мне. А потом играла что-то из Шостаковича. Тут и слов-то не нужно было, ни на каком языке. Как же я благодарна Ольге Николаевне за эти уроки английского и неанглийского, которые сделали из меня, если не человека, то рассуждающее существо.

В старших классах я начала ходить в консерваторию. Меня тянуло к музыке. Как-то мы с Зоей и ее родными пошли слушать Рихтера, который играл вариации Бетховена на тему Прометей. Тогда Рихтер был начинающим исполнителем, и отношение к нему было различное у знатоков. Я отпросилась с английского урока пораньше, чтобы успеть. О. Н. расспросила, куда и на что я иду. Концерт был в Колонном зале. На следующем уроке она встретила меня словами: «Ваш Рихтер перепутал ноты в таком-то месте!». Я растерялась, Бетховен был для меня столь труден, что я была погружена в общую тему и едва запоминала различные вариации. А О. Н. слушала трансляцию этого концерта по 4-й музыкальной программе радио. Она тут же села за рояль и проиграла мне эту часть так, как она должна была быть, а потом так, как сыграл Рихтер. Я не уловила разницы и призналась в этом.

О. Н. боготворила Рахманинова и считала его лучшим и непревзойденным пианистом. Она была знакома с Рахманиновым, и на стене в ее уголке висела его фотография с посвящением ей. Это была не просто надпись, а комплимент ей, как пианистке. С тех пор я стала особенно интересоваться Рахманиновым, но его пластинок в то время не было, и его вещи не исполнялись в концертных залах. Табу было снято только после начала оттепели.

У меня были проблемы с восприятием Бетховена. Его музыка казалось слишком громкой и попадала мне не в уши, а в лоб. Я этого очень стыдилась. Однажды услышала по радио, что Т. Николаева будет играть цикл, куда входят все сонаты Бетховена. Я прослушала весь цикл и наконец «помирилась» с Бетховеном и до сих пор высоко ценю этот сонатный цикл в исполнении Николаевой.

Мы занимались с О. Н. осенью и зимой, в мае занятия прекращались до следующей осени. Она задавала прочитать какую-нибудь книжку на выбор, только не адаптированную. Мама доставала у знакомых какие-то английские книжки, в основном детские, мало интересные по содержанию и лексике. Поэтому эти задания я выполняла плохо. Весной перед каникулами мы с мамой приходили прощаться с О. Н. на лето. Я приносила букет цветов. Тогда было принято делать композиционные пышные букеты. О. Н. при нас разбирала букет и говорила, что разные цветы нельзя ставить в одну вазу. Ее уголок наполнялся большим количеством сосудов с цветами. Она садилась за рояль и играла нам что-нибудь. О. Н. умерла в 90 с лишним лет, когда я была на Сахалине.

Почему-то родители и я сама были уверены, что я стану биологом. Может быть потому, что мы неоднократно бывали на экспериментальных станциях, и я проявляла какой-то интерес к биологии, но этого я не помню. В старших классах школы я не сомневалась в выборе этой специальности, занималась в школьном биологическом кружке, проводила какие-то опыты и старалась читать произведения классиков биологии последарвиновского периода.

А в эти годы в биологии происходили грозные события. В 1948 г. был организован разгром биологической науки в виде так называемой Лысенковской сессии ВАСХНИЛ, провозгласившей принципы вульгарного ламаркизма как единственно верную парадигму. Были ошельмованы все видные биологи, которым было предложено отказаться от своих взглядов на этой сессии (кто-то отказался, а кто-то — нет). Этот печальный период широко освещался в литературе, и я остановлюсь только на том, что касалось моей семьи.

Помню, что мы с мамой ехали в электричке. Мы стояли в проходе, а перед мамой стоял человек и читал развернутую газету. Мама увидела через его плечо грубую фразу в адрес директора ее института академика Шмальгаузена. Она схватила за плечо этого человека и спросила, что происходит. Человек подарил маме газету, и дома мы прочитали подробности.

Мамин институт попал в число обвиняемых в формализме, менделизме-морганизме и пр. Директора — академика И. И. Шмальгаузена уволили, его лабораторию и некоторые другие разогнали, всех остальных заставили учить и конспектировать «Агробиологию» Лысенко и строить свою работу в соответствии с его указаниями. Всем заправляли партийные активисты, и их требования нужно было выполнять, иначе выгоняли с работы с волчьим билетом. Все боялись арестов. Арестов было не так много, но многие люди остались без работы. Мама беспрекословно конспектировала труды Лысенко и не допускала моих рассуждений на эти темы, хотя даже школьная программа явно противоречила новой «теории» эволюции. Мама боялась, как и многие ее коллеги, все ждали новых репрессий.

Через некоторое время в одной из медицинских газет появилась ругательная статья о довоенных работах моего отца с соавторами по гуморальным факторам регуляции развития тканей организма. Интересно, что эти работы были основой для разработки им метода стимуляции заживления ран во время войны, который был внедрен в практику госпиталей. Но это не волновало «реформаторов биологии». После того папа был уволен из Медгиза, и у него случился инфаркт.

Реформы затронули и университет. Некоторые кафедры на биофаке были закрыты, отдельные профессора уволены, деканом факультета стал Презент, пособник Лысенко, жестокий и малограмотный человек, несмотря на свои ученые степени.

Все это было тревожно, однако, я по наивности не отдавала себе отчета, что все эти события могут коснуться лично меня. Казалось, что все, что происходит, настолько одиозно, что не может длиться долго. Мама тоже не думала, что эти события отольются на моей голове. Окончив школу с медалью, я подала документы на биофак МГУ и должна была пройти собеседование.

Я готовилась к вопросам по биологии, но комиссия заинтересовалась моей анкетой. Вопросы задавала женщина, которая была секретарем парторганизации факультета. Видимо, она знала моих родителей и спросила, правда ли, что я дочь Р. И. Белкина. На мой утвердительный ответ она спросила, почему я это скрываю. Я удивилась и сказала, что это написано в моей анкете и автобиографии. Тогда почему я поменяла фамилию отца на фамилию матери? Я сказала, что не меняла, фамилию матери мне дали при рождении, и это — решение моих родителей. Последний вопрос «на убой» — читала ли я статью про работы моего отца. После моего утвердительного ответа меня отпустили, и через несколько дней я получила отказ. Формальной причиной отказа было то, что биологический кружок, в котором я занималась, не был зарегистрирован в МГУ.

Это был неожиданный удар — и отказ, и форма отказа, и грубость, с которой я столкнулась впервые в жизни. Для мамы это тоже было неожиданностью. Она была просто убита хамством людей, из которых она с кое-кем была знакома. Никто не думал, что «санкции» будут распространяться на детей ученых, которых критикуют.

Однако нужно было что-то решать. Оставалось несколько дней до окончания срока приема документов. Мама упрашивала меня отказаться от биологии и поступать в Институт иностранных языков на немецкое или английское отделение. А я хотела пойти работать в какой-нибудь биологический институт и учиться на вечернем отделении (уж на вечернее-то меня должны были принять!). А мама считала, что все равно не примут. Папа в это время лежал с инфарктом и не мог помочь. Наконец мы приняли компромиссное решение, что я буду поступать в пединститут, где был биолого-химический факультет.

Я приехала подавать документы в последний день приема. Там встретила еще двух мальчиков, не принятых в университет. Нам тут же назначили собеседование. Я решила, что, если будут задавать анкетные вопросы, то я нагрублю и уйду. Видимо, у меня был взъерошенный вид, потому что человек, который проводил собеседование (это был профессор аналитической химии) неожиданно сказал, чтобы я не расстраивалась, что меня не приняли в университет, что в этом институте тоже можно получить хорошее образование. Я тупо спросила, читал ли он мою анкету. Он сказал, что читал, что очень хорошо, что я — москвичка и закончила одну из лучших московских школ, и он надеется, что я буду хорошо учиться.

Не могу сказать, что я была счастлива, поступив в этот институт, я испытывала какую-то неполноценность. Однако первые же лекции произвели благоприятное впечатление. Первую лекцию — введение в зоологию читал Меркурий Сергеевич Гиляров, который стал моим учителем и впоследствии был бессменным руководителем. В то время М. С. только что получил профессорское звание, он читал курс всего второй год, и читал плохо: он очень быстро говорил, и, при том что он картавил и гнусавил, понимать его было трудно. Кроме того, он высыпал на головы студентов много имен русских и иностранных ученых, о которых никто не слышал. Запомнить эти имена не представлялось возможным, записывать лекцию за скороговоркой М. С. было тоже невозможно. Однако эта лекция меня потрясла и, наверное, решила мою судьбу.

М. С. представлял нам систему животного мира, которая казалась скучной и давно устоявшейся, как активно развивающуюся проблему, в которой почти не было общепринятых истин, и многие ее позиции подвергались пересмотру с разных сторон — палеонтологии, эмбриологии и других подходов. Сразу захотелось бежать в библиотеку, читать работы авторов, которых упоминал М. С., что-то делать и наводить порядок в этой системе животного мира. У меня созрело внутреннее убеждение, что без меня эта наука не обойдется. После лекции я подошла к М. С., представилась и сказала, что хочу заниматься зоологией. Он пригласил меня в зоологический кружок и обещал дать какой-нибудь вопрос для самостоятельного исследования.

Следующая лекция была — введение в ботанику. Ее читал не менее интересный человек, П. А. Баранов,[13] член-корреспондент Академии Наук, директор Ботанического института в Ленинграде. Раз в неделю он приезжал в Москву, специально для чтения курса анатомии и морфологии растений. В тот первый день П. А. поднялся на кафедру с букетом цветов, который ему преподнесли сотрудники, и на примере этих цветов рассказал о разнообразии жизненных форм растений, их адаптивном значении и эволюционных связях. Я была захвачена изяществом этой лекции, но моя душа уже была отдана зоологии. С П. А. у меня сложились хорошие отношения, т. к. я хорошо отвечала ему на коллоквиумах. На экзамене он подарил мне оттиск только что вышедшей своей статьи об эволюции растительного мира с трогательным пожеланием мне успехов.

У нас в институте в то время был очень сильный профессорский состав. Большое место по определению занимали химические кафедры. Физической химией командовал профессор Балезин, очень титулованный ученый, связанный с засекреченной тематикой, имеющей отношение к атомной бомбе. В первые дни я отличилась на практических занятиях по химии, и меня «показали» Балезину, который расспросил, где я училась, и пригласил на любую из химических кафедр. Мне пришлось сказать, что я уже собираюсь работать на кафедре зоологии. Кроме того, у нас были сильные кафедры биохимии проф. Демяновского и физиологии растений проф. Благовещенского, ученых с высоким авторитетом, которые, помимо преподавания, руководили научными коллективами в академических институтах. Была еще одна кафедра, на которой мы занимались три семестра. Это — кафедра геологии, заведовала которой акад. Варсанофьева, ученый с международным авторитетом. Она сама читала нам историческую геологию. Все эти дисциплины вызывали у меня большой интерес, и я увлекалась учебой.

Были, конечно, предметы малоинтересные, в основном связанные с педагогикой. К моему удивлению, одним из столпов советской педагогики считалась Крупская, которая написала по этим вопросам кучу работ. При этом она заботилась о воспитании не образованных людей, а работяг, владеющих какой-нибудь технической профессией. Ее статьи мы должны были знать назубок и выполняли этот долг, презирая их автора.

Я училась довольно легко и много времени уделяла театральной жизни и художественным выставкам. Я считала своим долгом посещать ежегодные салоны в Академии Художеств. Картины в большинстве своем были безнадежно скучны, но вдруг, как взрыв, прогремела выставка деревянных скульптур Эрьзи. Очереди в галерею на Кузнецком мосту стояли на улице по нескольку часов. Это было большое событие, о котором много говорили. Но это уже произошло после смерти Сталина, когда в воздухе почувствовался дух облегчения (Приложение: «Смерть Сталина»).

В институте я сбросила с себя последние остатки болезни, которая тяготила меня в подростковом возрасте. У нас были обязательные занятия физкультурой. Секций не было, только легкая атлетика, сдача норм ГТО. У меня было полу-освобождение. Это означало, что я должна была являться на занятия, но выполнять упражнения могла по мере сил, и я частенько сходила с дистанции, за что тренеры меня презирали и считали лентяйкой. У нас в группе был один спортсмен — Юра Бударов, член сборной СССР по легкой атлетике. Тогда в нашей стране были такие правила, что все спортсмены, выступавшие в большом спорте, должны были быть либо рабочими на престижных заводах, либо студентами. Так к нам попал Юра, который редко появлялся в институте и все время пропадал на сборах и соревнованиях. Впрочем, основные предметы он учил добросовестно и сдавал по ним экзамены. Он заканчивал свою карьеру спортсмена и готовился стать тренером. Мы упражнялись на маленьком стадионе «Химик», на месте которого позднее построили «Лужники», занявшие неизмеримо большую территорию. Иногда на наш стадион приходил и Юра, который занимался по своей индивидуальной программе. Мы издали восхищенно смотрели на его атлетическую фигуру и невероятно красивые спортивные костюмы заграничного производства и тихо млели. Сами мы занимались в жутких сатиновых шароварах с резинками у пояса и на лодыжках. Однажды Юра подошел к нам, поздоровался с тренером и увидел меня, сидящую на загородке. Он удивился, что это я сижу, и я объяснила ему ситуацию. Он сказал: «Давай, я тебя научу дышать», и тут же договорился с тренером, что будет заниматься со мной отдельно. Видимо он решил попробовать на мне свои тренерские способности, а тренер с удовольствием избавился от меня. Мы стали заниматься с Юрой, и я действительно научилась и дышать, и распределять свои силы, и бегать. Я ему очень благодарна за все. Мы удалялись на стадионе от всех и издали были похожи на влюбленную парочку. Но романа у нас не было — мы были слишком разные, и ему уже было под 30 лет. Юра по-рыцарски относился ко мне. Я помогала ему готовить зоологию и ботанику, которые он плохо воспринимал. Зато, когда я проболела пару занятий по анатомии и должна была нагонять, он сидел вечерами со мной в анатомичке. Лаборанты умилялись, беспрекословно давали нам требуемый материал, а девчонки исходили от зависти. Зимой мы катались с ним на лыжах на Воробьевых горах, а весной он уехал на сборы. Летом Юра появился, чтобы попрощаться. Он уезжал на свои последние соревнования, а потом собирался в Ленинград поступать в Институт физкультуры им. Лесгафта.

Насколько легко я вошла в учебные интересы и заботы, настолько сложно мне дались отношения со студентами, вернее со студентками, которых было подавляющее большинство. Вскоре после начала учебы я заметила у многих сокурсниц крен в сторону комсомольской работы, причем о ней говорили, как о приоритете, и с некоторым ханжеским придыханием. Это мне казалось странным. В школе мы относились к комсомольской работе довольно формально, хотя у всех были какие-то общественные обязанности. По своей глупости я не оценила того, что учусь в педагогическом институте, который готовит не просто учителей-предметников, но идеологически подкованных людей. У нас культивировались и стукачи, и доносы, что до меня дошло не сразу. Я небрежно завалила какое-то комсомольское задание, сбежала с политзанятия и, когда меня начали «прорабатывать», заявила, что общественная работа меня мало интересует. Меня решили наказать, но сначала проверить мое «идеологическое лицо». Для этого обратились к преподавательнице марксизма-ленинизма, которая дала мне отличный отзыв. Фамилия этой преподавательницы была Вульфсон, и через несколько дней ее арестовали за неправильную трактовку основ учения. Тогда развертывалась антисемитская компания, в которой пострадали многие философы (и не только они, потом и врачи). Вот уж я влипла в историю! На меня завели персональное дело, но все кончилось лишь замечанием от комсомольского бюро. Я вела себя глупо, хамила и нажила себе врага в лице секретаря парторганизации, которая потом делала мне мелкие пакости. После этого я стала держаться особняком: во мне не прошла еще обида, нанесенная в университете, и к тому же прибавилось осознание полуеврейства, отделяющее меня от остальной «титульной» массы. Было непросто иметь еврейскую кровь в советской стране. Поэтому я сторонилась всех, хотя внешне у нас в группе были добрые отношения.

Подружилась я только с Лией Р., с которой сохраняла приятельские отношения еще долго после окончания института. Мы готовились вместе к экзаменам. Лия составляла очень подробные конспекты, которые удобно было переписывать. А я объясняла ей суть вопросов, которые она зазубривала, не очень вдаваясь в смысл. Лия относилась как раз к тем, кто активно занимался комсомольской работой, и это стало ее основным занятием и средством строить жизнь. Ее рекомендовали в аспирантуру, она защитила диссертацию и стала внештатным секретарем райкома комсомола. В этом качестве она пребывала до перестройки.

На втором курсе мое положение изгоя резко изменилось по обстоятельствам, отнюдь от меня не зависящим, и об этом стоит сказать несколько слов. К нам в институт пришел новый ректор, печально известный Д. А. Поликарпов. До этого он был главным цензором союза писателей и отличался свирепостью в преследовании всякого вольнодумства. Во всех мемуарах писателей той поры его поминают недобрым словом. Однако даже и он не угодил кремлевскому хозяину и был с треском выгнан из цензоров в почетную ссылку — в наш институт. Говорили, что хозяин выругал его по матерному. Это создавало ему ореол страдальца, но все ждали от него только неприятностей.

Новый ректор посчитал своим долгом познакомиться со студенческой массой и выбрал для этого оригинальный способ: он решил взять одну группу и вести в ней занятия по общественным наукам. В первый же год ему попалась моя группа. Он начал нам читать курс лекций по истории партии в первые годы советского периода, когда было много дискуссий и платформ. Я заметила, что читает он не по краткому курсу и не по тупому учебнику УМЛ. Мы знали, что раньше Д. А. был в Институте красной профессуры, который отличался, во-первых, тем, что там были сильные теоретики, во-вторых, тем, что у них было особое мнение по стратегическим вопросам развития страны. В частности, институт выступал против коллективизации (об этом говорилось шепотом). Поэтому я стала внимательно слушать и записывать эти лекции, а Д. А. оценил мои ответы. Он стал дружить со мной, если так можно выразиться. После занятий он останавливал меня и расспрашивал о моих делах и интересах. Вскоре выяснилась и общность наших интересов — он тоже был завсегдатаем консерваторских концертов, и нам было о чем поговорить. Но я никогда не затрагивала литературных тем, т. к. все книги, которые в те годы отмечались сталинской премией («Белая береза», «Кавалер Золотой Звезды», «Счастье» и пр.), казались мне пошлыми и бездарными, и мне не хотелось его обижать. Впрочем, он тоже не заговаривал о литературе. Наши с ним «проходки» по коридору, конечно, не оставались незамеченными, и мои зоилы от меня постепенно отстали. После XX съезда Д. А. сразу выбрали в члены ЦК, но вскоре он умер. А я вспоминаю его добрым словом.

С первого курса я начала заниматься на кафедре зоологии, надеясь, что М. С. Гиляров возьмет меня в экспедицию на полевые работы. Но, оказалось, что он не имел права меня оформлять, т. к. в Академии Наук он работал в том же институте, что и моя мама. Семейственность тогда строго преследовалась, а стукачей в нашем институте было предостаточно. Поэтому М. С. устроил меня на летнюю работу в энтомологический отдел Института леса. Этот очень мощный институт возглавлял академик В. Н. Сукачев, ученый с большим международным авторитетом. После лысенковского разгрома он принял в свой институт нескольких генетиков. Один из них стал моим первым руководителем. Это был Марк Леонидович Бельговский, доктор наук, бывший сотрудник Н. И. Вавилова, изгнанный из ВИРа без права работать по специальности. М. Л. работал с мушками-дрозофилами, и Сукачев взял его в энтомологический отдел, занимавшийся борьбой с вредителями леса. Летом мы с Бельговским работали на стационаре Института леса в Деркуле (Восточная Украина) и занимались биологией дубовой бабочки-листовертки, которая пожирала листву дубов, от чего они погибали. А в это время в Европейской части СССР развернулась компания по посадке лесных полос для защиты полей от ветров и для сохранения влаги. В степной зоне сажали в основном дуб, и молодые деревья были неустойчивы к вредителям.

Мы основное внимание уделяли местам, куда листовертки откладывали яйца. А они предпочитали тонкие ветки в верней части кроны. Поэтому добывать нужный материал было довольно трудно. Мы разработали такой способ: М. Л. подкидывал меня на дерево, я уцеплялась за нижние ветви и лезла наверх, как обезьяна. Там я делала замеры ветвей, выбирала и срезала ветки с яйцекладками и скидывала их вниз, а потом сваливалась сама в руки М. Л. В лаборатории нас ожидала нудная работа по учету кладок, оценке их жизнеспособности и статистической обработке результатов. За два года мы получили хороший материал, по которому М. Л. написал отчет с практическими рекомендациями, а я сделала дипломную работу и подготовила доклад, который представила на всесоюзной студенческой конференции. Доклад мой был опубликован и, таким образом, моя первая публикация появилась в 1954 г.

М. Л. был широко образованный человек, работа и общение с ним мне дали очень много — и для овладения методами энтомологии, и для общего развития. М. Л. был неисчерпаемый кладезь знаний во всех областях — в литературе, биологии, философии. Разговаривать с ним было очень интересно и поучительно. Потом, уже после экспедиции он приглашал меня ходить вместе с ним на научные заседания с докладами, которые представляли общий интерес, и я окунулась в эту атмосферу научного поиска и дискуссий, что впоследствии мне очень пригодилось, когда я сама стала заниматься научной работой.

Мне очень нравилась свободная атмосфера, царившая на нашем Деркульском стационаре. Там собрались специалисты разного профиля, каждый из которых занимался своим делом. Но после работы, сидя на досках возле волейбольной площадки, они обменивались мнениями и обсуждали общие вопросы. Эти обсуждения иногда перерастали в перепалку. У каждого сотрудника было по 1–2 студента-помощника, и мы составляли эдакий «античный хор», который не вмешивался в действие, но выражал свое отношение хоровыми эмоциональными возгласами. Но старшие и младшие жили дружно, все дежурили в очередь на кухне, все вместе ходили купаться на речку после работы, вместе играли в волейбол. На стационаре образовались две волейбольные команды — позвоночников и беспозвоночников. Позвоночники назывались «Красный байбак», беспозвоночники — «Красная лярва» («лярва» по латыни — личинка).

Однажды на несколько дней зарядили дожди, и работать было нельзя. Все изнывали от безделья и начали выяснять отношения. М. Л. сказал, что нужно отвлечь внимание, и мы с ним задумали развлекательное мероприятие. В то время в кинотеатрах шли одна за другой серии Тарзана. Мы нарисовали большой плакат с анонсом о следующей серии с указанием, кто кого играет. Актерами были выбраны сотрудники станции, каждый из которых абсолютно не подходил к той роли, которую ему предназначали, и это распределение ролей было очень смешным, хотя и опасным: вдруг кто-нибудь обидится. Себе мы тоже придумали роли, которых, впрочем, в фильме не было — Лань и Ланёнок. Под покровом ночи мы пробрались в домик, служивший столовой, и повесили плакат. Утром завтрак прошел в молчании. К обеду на плакате появилась новая надпись: «Все остальные жители станции — обезьяны и людоеды». Значит, наша шутка была принята! А нас с М. Л. так и звали на стационаре — Лань и Ланёнок. Эпизоды этой экспедиционной жизни долго вспоминались при встречах и даже отражены в опубликованных мемуарах.

Студенческие годы подходили к концу, и близилось время распределения. В те времена распределение было жестким, и наше высшее начальство почему-то стремилось насильно усылать молодых специалистов подальше от тех мест, где они жили и учились. Смысл этого был непонятен. Избежать отъезда в дальние края можно было либо выйдя замуж, либо через связи в высоких инстанциях.

У меня не было никакого желания преподавать в школе, но и возможности избежать распределения не было. Мама решила, что ничего не сможет предпринимать, чтобы освободить меня от распределения, хотя могла заявить, что остается в одиночестве в случае моего отъезда на постоянную работу. Потом мама очень сожалела, что отпустила меня, а тогда она говорила, что я должна «начать с нуля», чтобы чего-то добиться.

Я-то считала, что мой ноль — Москва, где я родилась, выросла, училась. Но суть проблемы состояла в том, что для того, чтобы получить освобождение от преподавания в школе, нужно было проработать какое-то время учителем, неважно где — в Москве или в другом месте. Эту проблему я решала прагматично и выбрала одно из мест, где работали по 3-летним контрактам, гарантирующим освобождение после окончания контракта. Такие места были на севере и Дальнем Востоке. В частности, требовались учителя биологии и химии на Сахалине, и я выбрала Сахалин.

Там было несколько вакансий, и еще две девочки с нашего курса решили поехать на Сахалин. Поэтому мы стали оформляться небольшой компанией. Помимо больших подъемных, мы получили бронь на жилплощадь и право на возобновление московской прописки при возвращении, что было тогда очень важной льготой.

Первым этапом нашего путешествия на восток был экспресс Москва-Владивосток. В то время он шел 9 дней (сейчас — 6 дней). Эта поездка оставила большое впечатление от огромности и красоты нашей страны, от ее городов, гор, степей, рек, от озера Байкал, в которое мы сумели окунуться. Смена часовых поясов кружила голову. Каждое утро мы просыпались в полдень, когда уже разносили обед из ресторана, потому что мы ехали навстречу солнцу. Думаю, что каждому, кто любит путешествия, было бы интересно совершить этот маршрут именно на поезде, чтобы наблюдать сменяющиеся картины природы.

Из Владивостока мы должны были добираться на Южный Сахалин пароходом через Японское море. Мы прибыли среди ночи и долго перетаскивали вещи на морской вокзал. Утром нас встретили, вручили билеты на пароход и предложили переночевать в общежитии для учителей. Общежитие оказалось грязным и без воды, и я потащила девочек в центр города, в самую лучшую гостиницу. Перед этим я переоделась в хорошее платье. В гостинице мест, конечно, не было, но на администраторшу произвели впечатление мое платье и прическа (у меня была короткая стрижка, а там делали еще шестимесячную <завивку>). Я уговорила ее дать нам номер из брони, и мы получили двухкомнатный люкс с дореволюционными бархатными портьерами и хрустальной посудой. Мы провели замечательный день во Владивостоке, пообедали в ресторане, полюбовались бухтой Золотой Рог, а на следующее утро проснулись от звуков струящейся воды и бьющегося стекла. Во Владивостоке шел дождь, и это было стихийное явление. Сильные струи воды низвергались с неба на город. По склонам сопок текли бурные потоки, которые сносили сверху тысячи стеклянных и железных банок. Владивосток питался в основном консервами, поэтому банки в изобилии скапливались на свалках, а дожди смывали эти свалки с сопок вниз.

Плыли мы на Сахалин на теплоходе «Якутия». Это был корабль германской постройки, отобранный по репарациям. Он не использовался в Германии и сверкал новизной и белизной. Мы должны были идти через Лаперузов пролив в порт Корсаков. Моряки говорили, что в хорошую погоду на середине пролива можно увидеть остров Хоккайдо. Погода была ясной после дождя, и они нам показывали какую-то серую точку на горизонте, говоря, что это — Хоккайдо. Будем считать, что я его видела. Кстати, когда я была в Японии, то объездила все острова, кроме Хоккайдо (от Китакюсю до Хонсю). Так что это была моя единственная встреча с Хоккайдо.

В Южно-Сахалинске мы должны были пробыть несколько дней, и там нас распределяли по городам и поселкам. На Сахалине был филиал Академии Наук, и я очень рассчитывала остаться в Южно-Сахалинске или поблизости от него и иметь связи с научным центром, чтобы что-то делать. Этот филиал помещался в небольшом городке Новоалександровске на самой южной оконечности острова. При японцах там был организован Институт Южного Сахалина и Хоккайдо, в котором проводились комплексные биологические и геологические исследования. Я ездила туда, познакомилась с энтомологами, узнала, чем они занимаются. В институте были богатейшие коллекции растений и животных региона, которые были брошены японцами. Так что там было чем заняться, хотя бы чтобы привести в порядок весь этот материал. Мне сказали, что будут рады, если я буду приходить и обрабатывать какую-нибудь группу.

Около института был заповедный участок, на котором в неприкосновенности сохранялась естественная субтропическая растительность юга острова. Я побродила по этому заповеднику и полюбовалась зарослями бамбука, гигантскими лопухами — белокопытником, диаметр листа у которого больше метра, сахалинской гречихой вдвое выше человеческого роста, медвежьим дудником, стебли которого такие же толстые, как стволы деревьев, хотя дудник — трава. На деревьях были лианы — лимонник и актинидия. Это буйство растительности с травянистыми гигантами, которые растут только здесь, производило неизгладимое впечатление.

На распределении оказалось, что все места на юге острова заняты, и о Южно-Сахалинске и говорить не приходится. Мне предложили на выбор город Холмск и поселок Катангли. Холмск был на юге на западном побережье. Там добывали и сплавляли лес через Татарский пролив. Катангли был на северо-востоке, и там был нефтяной прииск. Я решила, что добыча нефти должна быть связана с техническим обеспечением и электросетями, поэтому там и условия жизни должны быть лучше, и выбрала Катангли.

Нужно сказать, что представления о Сахалине были у меня основаны на книге А. П. Чехова «Остров Сахалин» и на блестящем описании географии Сахалина Формозовым. Описаний Сахалина середины XX века просто не было, и только потом мне стало понятно, почему: это был остров архипелага Гулаг.

У Чехова самым северным городом был Александровск, а дальше начиналась непроходимая дикая тайга. На карте острова 50-х годов севернее было помечено несколько точек с туземными названиями, в которых трудно было представить существование школ. Оказывается — были. И одна из этих точек с непонятным поначалу названием была Катангли. В школе этого поселка было еще место словесника, которое решилась занять выпускница литфака нашего института. Она подошла ко мне и познакомилась. Это была Инна Рудометова, с которой мы коротали вместе два года.

От Южно-Сахалинска, как от города, у меня не осталось никаких впечатлений. Он был выстроен без особого плана. Большинство домов были японской постройки и внешне похожи на двухэтажные бараки. Они были облицованы рифленым железом (от штормовых ветров с дождем и снегом). Среди домов было много пустырей, заросших огромными лопухами и другими экзотическими дальневосточными растениями. Говорят, что сейчас этот город стал современным и красивым. И я очень жалею, что не пришлось снова побывать там, уже на новом витке жизни.

Дальше началось непростое путешествие по Сахалину. Сначала мы должны были лететь в Оху — северные ворота острова. По земле пути туда не было. Самолет был маленький, грузопассажирский, он летел очень низко, и можно было видеть горные цепи, шедшие вдоль острова (Центральный и Набильский хребты), покрытые хвойным лесом. Когда мы разворачивались над Охой, лес кончился, там были равнинные тундровые пейзажи и прибрежные песчаные косы.

Длина Сахалина по меридиану около 900 км. На этом протяжении субтропики сменяются тундрой, хотя север острова находится на широте Рязанской области. Это — эффект влияния холодного течения Ойя-Сиво, омывающего северный Сахалин со стороны Охотского моря, а в Охотском море температура воды не превышает 2 градусов. Вот куда меня занесло.

Дальше нам предстоял путь от Охи к Набильскому заливу. Мы должны были ехать на поезде в районный центр Ноглики, и уже оттуда добираться в Катангли. Поезд оказался составом из двух маленьких товарных вагончиков, которые тащил паровозик «кукушка». Север Сахалина представлял сплошные болота, и передвигаться можно было только по дорогам, проложенным на гатях. Японцы, которые имели нефтяные концессии на севере острова до войны, не поленились построить сеть железнодорожных узкоколеек на гатях, по которым могли передвигаться легкие малогабаритные составы. Эта дорожная сеть досталась нам по наследству от японцев после войны.

В вагончиках по стенам были сделаны деревянные лавки, на которых можно было сидеть или лежать, в зависимости от количества пассажиров. Вещи складывали кучей в середине. С нами ехало довольно много попутчиков, в основном это были бывалые мужики, работающие на приисках. Они с энтузиазмом восприняли общество двух девчонок, заботились о нас всю дорогу и много рассказывали о здешней жизни. Ехать нужно было больше суток.

После того, как мы отъехали от Охи, мужики сказали, что сейчас начнется «зона». Мы спросили, что это, и все удивились, что мы не знаем. Зона — место, где работают заключенные. И мы въехали в зону, которая тянулась на много километров. Впервые я увидела, что это такое, и до сих пор меня не оставляет чувство ужаса, когда я вспоминаю об этом. Это было многокилометровое пространство без единого растения, на котором было скопище людей. Они что-то делали, одни возили тачки, другие копали землю, третьи что-то переносили. Все они были серыми — серые ватники, серые шапки, серые лица. Казалось, что они вообще без лиц. Так бы можно представить преисподнюю. Потрясало огромное количество заключенных, или, как их в этих местах называли — зеков. Откуда столько народа в зоне? Это население целого города! Нам объяснили, что в настоящее время большинство заключенных — солдаты и офицеры армии, воевавшей с японцами. Их посадили на всякий случай за неосторожные слова, анекдоты, покупку или продажу японских вещей. Большинство были посажены на 5 или 8 лет.

Поезд шел через зону по коридору, который с обеих сторон был отгорожен мотками колючей проволоки. По ту сторону ходили конвойные с собаками, зеки не оглядывались на поезд. Весь Сахалин, особенно север, был усеян такими зонами. Это и был воочию архипелаг Гулаг, хотя еще не было такого словосочетания, и Иван Денисович был еще не написан, и все было еще, как при хозяине, хотя его уж год, как не было. Забегая вперед, скажу, что в Катангли тоже был лагерь, и заключенные работали там на ремонте нефтяных скважин и на стройке в поселке.

Как жили в лагере, описано Солженицыным и Шаламовым. Как жили по другую сторону колючей проволоки, описано Довлатовым. Нельзя ни прибавить, ни убавить. И я жила по другую сторону колючей проволоки два года. И не могу простить тех, кто все это устроил.

Наконец поезд въехал в тайгу, потянуло лесным прохладным воздухом. Во время нашего путешествия произошло забавное приключение. На пути из тайги вышла медведица с медвежонком. То ли их заела мошка, то ли медведица решила показать медвежонку паровоз. Малыш резвился на путях, а мамаша сидела и смотрела на него. Поезд остановился, все выскочили из вагонов и весело смотрели на медвежье представление. Наехать на медведей было невозможно, поезд сошел бы с рельсов. Машинист отчаянно свистел, те, у кого были ружья, стреляли в воздух. Минут через сорок медведица решила, что довольно играть и увела детеныша в лес, а мы поехали дальше.

Из Ногликов до Катангли нужно было ехать 15 км на машине. Было уже темно, ничего не видно. Наши вещи помогли погрузить в грузовик и предупредили, что нас повезут два расконвоированных заключенных. Мы робко спросили, за что они сидят, нам сказали, чтобы мы не волновались, не убийцы. Появились двое в ватниках с нашитыми номерами, привезли нас в Катангли, помогли разгрузиться и отказались от денег, которые мы им предложили. Заключенные всегда отказывались от денег и от еды (отбирали на шмоне), но брали папиросы. Научившись этим правилам, мы держали потом в запасе несколько пачек папирос.

Итак, я прибыла в пункт своего назначения — поселок Катангли, 2000 жителей, основа производства — нефть. Поселок располагался на двух сопках. Название это — нивхское, что означает «река с привкусом нефти». Там действительно почва и вода, и даже воздух были с привкусом нефти. А нивхи — это национальная группа местных жителей, которые жили на берегу моря или сахалинских рек и занимались рыбной ловлей. Они носили национальную одежду, зимой ездили на собачьих упряжках, все были неграмотны и отчаянно пьянствовали. Это — очевидно вымирающая национальная группа, врачи говорили, что дети нивхов почти поголовно были больны туберкулезом или бытовым сифилисом. Нивхи появлялись в поселке только для того, чтобы продать рыбу или купить спирт.

Основное население поселка — нефтяники, из которых одни приехали заработать деньги (это были в основном русские выходцы с Северного Кавказа), другие жили там на поселении, либо после освобождения из лагеря без права постоянно жить на материке. Конечно, среди жителей поселка были и отсидевшие свой срок уголовники. Они селились отдельно от всех и жили своим анклавом. Многие из них работали на буровых, их знали в лицо и сторонились. Небольшую группу составляли молодые специалисты — инженеры-нефтяники, учителя, врачи, то есть — мы.

Те, кто приезжал на заработки, жили на одном месте не меньше 10 лет. У нас там год считался за два, и при стансе работы на севере без перерыва не менее 20 лет (фактически — 10 лет) человек имел право на пенсию. Поэтому все мечтали накопить денег, оформить пенсию, уехать в теплые края и купить дом в курортном месте. А потом жить на сбережения или сдавать комнаты.

Нефтяной прииск открыли в Катангли в 1929 г., некоторое время его сдавали в аренду японцам. Старые рабочие вспоминали этот период, как золотое время: зарплату платили золотом. Японцы, по существу, построили этот поселок. В его старой части были японские дома, обитые рифленым железом, до Ногликов была проложена узкоколейка, гатевые дороги соединяли нефтяные вышки.

Между двумя сопками поселка было очень красивое озеро, на берегу которого сохранился участок лиственничного леса. Осенью лиственницы становились золотыми и отражались в воде. Беда в том, что озеро было покрыто нефтяной пленкой. Когда-то из одной скважины вырвался фонтан, который залил окружающую воду и почву. Конечно, никому в голову не пришло заняться очисткой. Почвы были болотные, неплодородные, а воду для питья брали из артезианских скважин.

С вершин сопок было видно Охотское море. Но до моря идти нужно было около 5 км через кедровый стланик. А у самого берега моря была тундровая карликовая растительность с клюквой. Осенью в кедрач приходили медведи лакомиться кедровыми орехами. Все их боялись, но не было слухов ни о каких нападениях медведей на человека. С юга к поселку подступал высокоствольный хвойный лес, в котором преобладали ели и пихты. А к центру острова тянулись болота с редкими лиственницами.

Нам с Инной дали однокомнатную квартиру на двоих в коттедже на 4 квартиры. В других квартирах жили семьи рабочих, с которыми мы дружили. У нас оставалась неделя до начала учебы, в течение которой нужно было наладить свой быт. В поселке все время кто-то уезжал и приезжал, поэтому уезжающие охотно продавали свою мебель и скарб приезжим. Мы купили нужные (и ненужные) вещи оптом и как-то устроились.

В нашей квартире были комната и кухня. Отопление печное. Печка топилась из кухни, а зеркало печи было в комнате. Кроме того, в квартире были неотапливаемая прихожая и чулан для припасов. Эти помещения, которые промерзали зимой, служили нам для хранения дров, чтобы не бегать за ними в сарай в дождь или в мороз.

Поначалу у нас были проблемы с дровами. Учителям полагалось бесплатно 10 кубометров дров в месяц. Нам привозили распиленные чурбаки, которые нужно было колоть. Мы нанимали мужиков, чтобы колоть дрова. Было и так, что, если заключенные работали поблизости, то конвойные предлагали нам их помощь, а мы благодарили работников папиросами. Потом мы купили колун и сами стали колоть дрова. Мне особенно нравилось это занятие и ловко получалось. Нехитрую еду мы готовили на электроплитке. Это были в основном тушенка «Китайская стена» или рыба и широкий ассортимент компотов в стеклянных банках.

Инна была красивая высокая девушка, очень решительная в своих мнениях по всем вопросам. Ее отец был авиационный генерал, командовавший каким-то большим подразделением, а мать — учительница младших классов. Семья жила в военном городке под Архангельском и надеялась, что Инна приедет туда после окончания института. Но Инна хотела независимости и свободы и выбрала Сахалин. Свободу она понимала в расширительном смысле, включая нежелание что-то делать в нашем домашнем быту.

Накануне 1 сентября все учителя собрались в школе. Состоялось знакомство с новенькими. Школа в Катангли была «развивающаяся» из 7-летки в 10-летку. В год моего приезда она доросла до 9-го класса. Стало понятно, почему нас столь упорно загоняли в эту дыру — хотели усилить преподавательский коллектив московскими выпускниками. Мне дали всю биологию, а также химию — в последнем классе. Кроме того, была еще вечерняя школа, где я вела химию. Получилось полторы нагрузки, и я стала думать, как справиться.

Директором школы была молодая женщина Людмила Викторовна, присланная на Сахалин по партийной линии для укрепления школы. По специальности она была химиком, и мы с ней делили химию. Л. В. мне очень нравилась своим спокойным рассудительным характером, и я любовалась тем, как она умела ладить с женским коллективом, в котором случались взрывы. Директриса тоже ко мне хорошо относилась и была тем человеком, с которым можно было посоветоваться. Л. В. была совсем не похожа на партийного функционера, она отличалась кустодиевской красотой, очень ярко и красиво одевалась. Незадолго до моего приезда она вышла замуж за человека, освободившегося из лагеря, бывшего офицера. После отсидки по 58-й он оставался на поселении и работал мастером на буровой.

В школе было относительно мало учеников, у нас не было параллельных классов. Самые многочисленные были 4 и 5 классы по 40 человек, потом число учеников постепенно снижалось. В вечерней школе старшие классы были тоже малочисленны. Меня назначили классным руководителем в 7-й класс. В целом мы с ними ладили. Я пыталась рассказывать им про Москву, Кремль, исторические события, но быстро убедилась, что они это все не воспринимают, т. к. воочию не видели ничего. Поэтому я быстро переключилась на животных с упором на их поведение и нашла взаимопонимание. Многие мальчики ходили с отцами на охоту и хорошо знали повадки зверей и птиц, а у одного была своя собачья упряжка.

После начала учебного года у нас с Инной установился определенный режим жизни. У И., как у словесника, были первые уроки, она вставала рано и убегала в школу. У меня были 4–5-е уроки, я имела время готовиться к урокам дома. В школе у меня был большой перерыв между уроками в дневной и вечерней школе. Я успевала проверить тетради, заполнить все бюрократические бумаги (их было предостаточно) и подготовиться к встрече с вечерниками. Последнее было, пожалуй, самое ответственное. В старших классах школы учились те, кто собирался в ВУЗ. В Хабаровске был Политехнический институт с нефтехимическим факультетом и с заочным отделением. Этот институт проводил выездные сессии в Южно-Сахалинске. Для поступления на этот факультет химия была профильным предметом, и вечерники учили химию как следует, а я должна была всерьез готовиться к урокам. Я вспомнила все методические указания, которые мы неохотно учили в институте, и могу сказать, что в Катангли я научилась преподавать. На второй год после окончания десятого класса два моих ученика поступили в Политех.

Вскоре после приезда мы завели собаку. Я с самого начала хотела собаку для охраны и заказала в лагерном питомнике выбракованного щенка. Но получилось иначе: ко мне пришла делегация школьников, живущих в интернате. У них к дому прибило бураном щенка, которого ребята выкопали из-под снега и спасли. Но в интернате нельзя держать животных, и они просили усыновить щенка, прослышав, что я собиралась завести собаку. Отказать было нельзя. Ребята назвали уже щенка Джульбарс. Это была криволапая черная дворняжка с желтыми бровями и белой манишкой. Мы звали его Жулька, и он быстро привык к дому и порядку. Однажды он спас мне жизнь. Как-то, подходя к дому, я увидела, что какой-то мужик ломится в нашу дверь на крыльце. Я крикнула, чтобы он уходил, а он, видимо, обкурившись наркоты, вытащил нож и пошел на меня. Жулька подпрыгнул и повис у него на руке. Мужик орал, чтобы я убрала собаку, я орала, чтобы он бросил нож. На наши вопли выскочил сосед с ружьем и прогнал его со двора, и Жулька долго его провожал победным лаем.

Мои уроки в вечерней школе кончались поздно, я возвращалась домой в темноте. После дождей, ливших большую часть года, за исключением зимы, земля превращалась в болото. Для хождения в поселке были сделаны деревянные мостки, очень скользкие, и ходить по ним нужно было с оглядкой. В первое время меня провожал кто-нибудь из учеников, потом я уже ходила одна.

Инна в это время была уже дома и проверяла тетради. Она была нечувствительна к холоду. А я затапливала печку, иначе утром проснешься в промерзлом доме. Сидя у огня, я просматривала газеты и журналы. Приехав в Катангли, я выписала сразу много изданий, чтобы быть в курсе центральных событий. Но это не получалось: почта приходила в поселок с большим опозданием. Она шла пароходом через Татарский пролив, потом пароходом (или на санях) по реке Тымь, потом поездом, а иногда и на собаках. Так что на почте получала я сразу ворох газет и журналов за месяц или больше. Вот в этом ворохе я разбиралась перед печкой.

Осенью по почте шло на север множество посылок, в основном с репчатым луком, который считался лучшим средством от цинги. Мама посылала мне посылки, которые я с нетерпением ждала. Лук мы тщательно перебирали, чтобы он сохранился до весны. Мама пробовала посылать мне посылки зимой, но все, что там было, портилось от того, что в пути неоднократно замораживалось и размораживалось.

При таком ритме жизни свободного времени было мало, оставалось только воскресенье. Мы подружились с парой врачей — молодых специалистов Наташей и Сашей, и часто виделись с ними. К сожалению, они были в Катангли только первый год, а потом уехали домой, т. к. их контракт закончился. Зимой я каталась на лыжах. Там составилась небольшая лыжная компания, и мы бродили по окрестностям и катались с сопок.

Раз в неделю привозили из райцентра фильм и показывали в клубе в субботу и воскресенье. Киношники старались показывать новые фильмы, и на них собирался весь поселок. Особенно большой ажиотаж вызвал «Бродяга». Для поселковой публики все было неожиданно и непохоже на реальную жизнь — и мелодрама, и Радж Капур с его песенками, и прекрасная Наргис, и экзотика, на фоне которой развертывается действие. Потом было много разговоров об этом фильме, и я была поражена полным неведением людей о жизни, иной, чем на севере.

По воскресеньям я писала маме подробные письма, как дневник — что делала, какая погода, какие события случались. Эти письма частично сохранились и доставили мне много воспоминаний о тех мелочах, которые я уже забыла за давностью лет.

А тогда я очень тосковала по маме, по дому, Москве, по Зойке и всей моей привычной жизни. Письма доставляли и радость, и горечь, оттого, что все живут по-прежнему, а у меня как будто жизнь остановилась. У нас случались только криминальные происшествия: кто-то подрался, кого-то пырнули ножом.

Но все это происходило в среде бывших уголовников, державшихся обособленно, и не касалось нас и нашего окружения.

Время от времени в поселке объявляли особое положение. Вернее, никто ничего вслух не объявлял, но в поселке появлялись военные патрули, и это означало, что из лагеря кто-то сбежал. Бежали только уголовники. Встреча с ними была опасна для жизни: они убивали встречных, чтобы не рассказали об их внешности и одежде. Поэтому при виде патрулей все прятались в домах и не рисковали даже выходить в туалет. Было особенно неприятно, если это случалось, когда я была в школе, и потом нужно было идти домой в темноте. На дороге еще встречались патрули, а на огороженный участок, окружавший наш и соседний дома, заходить было страшновато. Иногда я просила довести меня до крыльца.

Мама писала мне часто и пугалась, когда от меня не было известий. А это случалось, особенно зимой из-за погоды, а потом приходила ей сразу пачка моих писем. Я составила календарь на 3 года и каждый вечер вычеркивала один день. Перед отъездом в Москву я отметила свой последний сахалинский день и уничтожила календарь.

Первая зима казалась очень долгой. Заморозки начались с начала сентября и перемежались с длительными дождями. Потом начались морозы со штормами. Метеостанция заранее предупреждала о штормах, занятия в школе прерывались. Каждый год несколько раз за зиму бывали снежные бураны. Жизнь в поселке замирала. Нефтяники, которые работали на скважинах, оставались там до конца ненастья. Мы закрывались дома, никуда не выходили и непрерывно топили печку. Как только прекращали топить, печка остывала меньше, чем за час. Ветер был такой, что снег задувало в окна, хотя они были заклеены, и щели заткнуты ватой. На подоконнике наметало небольшой сугроб, который не таял. Разница температур в нашей небольшой комнате у печки и у окна была больше 20 градусов. Спала я одетая в лыжный костюм, накрывшись всем, чем можно. На случай непогоды у нас в чулане всегда был запас дров, и в доме — запас консервов. Для пополнения водных запасов топили снег, который наметало горой в прихожей.

Когда буран прекращался, прежде всего наступала тишина. Потом расходились тучи, и солнце освещало вполне мирную картину снежных сугробов, сверкающих искрами в его лучах. И мы переходили к активной жизни и начинали убирать снеговые наметы из дома.

Однажды к соседу приехал приятель на собачьей упряжке, и его в гостях застал буран. Собаки улеглись вплотную друг к другу, и их засыпало снегом. Когда буран кончился, над собаками вырос большой сугроб. Хозяин пошевелил каюром, воткнутым в снег, и собаки начали подниматься. Они отряхнулись и, как ни в чем не бывало, начали выяснять отношения друг с другом. Хозяин их накормил, запряг, и они помчались по снеговым завалам, как по проезжей дороге.

В поселке было несколько трагических случаев, когда люди теряли дорогу в снежной пурге и замерзали. Весна тоже не приносила радости — снова грязь и дожди. Полностью оправдывалась поговорка: двенадцать месяцев зима, остальное — лето. Пожалуй, только август порадовал солнцем, относительным теплом и дарами лета — брусникой, голубикой. А на болоте под нашей сопкой вдруг расцвели желтые ирисы. Зрелище было фантастическое. Но через день они увяли. Лето было слишком холодным даже для комаров. В июле они вдруг появлялись в огромном количестве и через 2 дня полностью исчезали. Они не переносили низкие ночные температуры и почти не кусались.

В конце учебного года я организовала экскурсию ребят к морю. Они с энтузиазмом собрались. Некоторые, к моему ужасу, взяли с собой ружья для обороны от медведей. К счастью, медведей не оказалось, и мы благополучно дошли до берега и бродили по литорали, собирая беспозвоночных, выброшенных приливом — крабов, морские огурцы, морских ежей. Я хотела собрать коллекцию морских животных, и мы заложили их в банки со спиртом. Не знаю, сохранилось ли что-нибудь после моего отъезда. Мы ходили к морю несколько раз и однажды нашли позвонок кита, отполированный морем, величиной с низенькую табуретку. Этот позвонок тащили по двое, переменяясь, и он украсил биологический уголок.

После первого учебного года молодым специалистам не полагалось отпуска. Отпуск давали раз в два года на 6 месяцев с оплатой поездки туда и обратно в любой конец нашей страны. Меня попросили летом привести в порядок школьную библиотеку, т. к. штатного библиотекаря у нас не было. Я с удовольствием занималась этой работой и, к моей радости, летом в библиотеку приходили ребята за книгами.

Во время экзаменов у нас случилась неприятная история с литературой, которую преподавала Инна в старших классах. В первый год самым старшим классом в школе был девятый. Ученики писали сочинение, за которое И. поставила соответствующие отметки. Но районный методист всем поставил двойки, и не за грамматические ошибки, а за недостаточное раскрытие темы и стилистику. Это была катастрофа и для И., которую могли лишить права преподавать в школе, и для школы, которую могли дисквалифицировать снова в неполную среднюю. Все были потрясены, И. — в отчаянии, директорша в недоумении. Мы стали разбираться и нашли, что методист несколько «перегнул палку», хотя все сочинения были на удивление убогими. Мы составили протест с обоснованием по каждому сочинению и добились, что большинство двоек было переправлено на тройки, но не более того. После того, как скандал закончился, И. обязали заниматься с учениками старшего класса летом, благо они никуда не уезжали. Ее оставили еще на год условно.

Я выясняла, отчего все это случилось, и И. разоткровенничалась, т. к. боялась следующего «выпускного» года. Оказывается, она попросту не удосужилась в институте прочитать (как следует читать учителю) классические произведения из школьной программы и в спешке читала их перед уроками. Так что у ребят в голове оставалась голая фабула без понимания места и времени событий. На этот раз И. спасли, и она благополучно справилась с программой 10-го класса, но ее попросили уехать. После Сахалина на материке у нее случилась такая же история, и она вынуждена была оставить преподавание.

Во второй учебный год меня назначили классным руководителем 5-го класса, самого многочисленного и буйного, в котором я не вела никаких предметов. Почему-то считалось, что только я могу с ними справиться. Я приходила на уроки других учителей, которых они изводили, и они прекращали на небольшое время возню и болтовню за мое обещание повести их на экскурсию. И я это выполняла для поддержания авторитета. Под новый год мы всем классом ходили за елками на лыжах. Каждый, кто хотел, срезал маленькую елочку для своего дома, и все вернулись счастливыми. На новогоднем вечере мальчишки мне сказали: «Вам, наверное, обидно, что мы такие маленькие и не можем пригласить Вас танцевать».

Однажды нас с Инной ограбили. В метельный зимний день, пока мы были в школе, высадили окно и утащили все ценные вещи. Жульку заранее увели и выпустили дня через два. У меня украли котиковую шубу, которую с гордостью я купила на заработанные деньги, фотоаппарат и два хороших платья, сшитых в московском ателье. У Инны унесли тоже все ее платья. Милиция не проявляла никакого энтузиазма, и я решила действовать сама. У нас был знакомый бандит, которого звали Симка-Пельмень. Освободившись из лагеря, он хотел учиться и поступил в вечернюю школу, но не выдержал и ушел. Я обратилась к нему и спросила, нельзя ли вернуть наши вещи за деньги, помимо милиции. Он сказал, что это невозможно, потому что наши вещи проиграны, и, по бандитскому закону, воров и вещи в этом случае никто не выдаст. В общем-то это была выходка подонков, т. к. бандиты в законе в своем доме не грабят. Это я ему высказала, на том дело и кончилось.

Шел 1956 г. и в конце зимы начались события. После XX съезда партии всех партийных вызвали в районный центр. У нас партийными были директорша и военрук, офицер в отставке, ветеран войны. По возвращении он сел посреди учительской, не в силах выговорить ни слова. Потом, собравшись с духом, промолвил: «Все, что врал Голос Америки — правда». А Голос звучал у нас гораздо лучше, чем центральные программы, и мы так привыкли к нему, что не обращали внимания на то, что говорят. Текст доклада Хрущева быстро распространился среди всех. Вскоре в лагере произошло массовое убийство политических: бандиты в одну ночь вырезали 36 человек. После этого сменили и усилили охрану. Пересмотр дел еще не начался, но все этого ожидали с разными чувствами. В поселке началась эпидемия самоубийств. За одну неделю произошло 11 случаев.

Вспоминается один трагический случай. К нашей молодежной компании молодых специалистов тяготел один пожилой человек, его фамилия была Шустов. В поселке он был на поселении после освобождения из лагеря. Ш. был интеллигентный человек и высококвалифицированный инженер. Перед войной его посадили по печально знаменитой 58¹⁰ статье, потом он добровольцем пошел на фронт, воевал в штрафбате и остался живым. Хоть он и «смыл кровью…», но после войны его на всякий случай опять посадили, а вскоре заменили заключение поселением. В Катангли он был начальником цеха по ремонту скважин. Ш. активно интересовался новостями культуры «с материка» — книгами, театром, живописью. Участвуя в наших разговорах и спорах, он всегда защищал партийно-догматические позиции и нередко обвинял наше поколение в безыдейности и эгоизме. Мы подшучивали над его убежденностью в незыблемости партийных установок и спрашивали, как он может верить в них после лагеря. Он отвечал, что если его и посадили, то значит так нужно было партии, а мы считали это чудачеством.

После XX съезда он впал в депрессию, запил, и начальство, испугавшись за его жизнь, отослало его в отпуск к семье с провожатым, который должен был довезти его до дома. Но не довез: пришла телеграмма, что в Хабаровске Ш., оставшись на минуту один, бросился в Амур и погиб. Наверное, он верил, что действительно был виновен и подписал свое обвинение, а теперь понял, что обманывался всю жизнь. Сколько было таких сломленных жизней! После отъезда из Катангли я узнала, что при пересмотре дел в нашем лагере, где было несколько сот человек, осталось только 12 уголовников. Их перевели в другое место, а лагерь закрыли.

В конце учебного года у меня счастливо разрешился вопрос с возвращением домой. Я собиралась в 6-месячный отпуск, а школе был невыгоден мой приезд всего на полгода после отпуска. Мне предложили продлить контракт еще на год, и после ожидаемого отказа, скрепя сердце, дали разрешение на прекращение обязательств по контракту после двух лет. Я начала готовиться к отъезду. Инна ехала вместе со мной до Москвы, затем — дальше, к родителям.

Наш путь лежал через Оху, откуда летали самолеты в Хабаровск (на материке это был отправной пункт на запад с островов и с Колымы). Летом в Оху направлялся огромный поток отпускников с севера острова, там выстраивались многодневные очереди на самолеты. В те времена реактивных лайнеров еще не было, и перевозчиками служили маленькие самолеты.

Мы приехали в Оху на паровозике-кукушке, устроились в гостинице и записались в очередь на самолет, в которой у нас были восьмисотые номера. В первый же вечер мы договорились встретиться с нашими друзьями, работавшими в Охе, и поужинать в ресторане. А перед рестораном решили заглянуть в аэропорт, чтобы узнать, насколько продвинулась очередь за день. В аэропорту было пусто, пассажиры разошлись. Мы познакомились с летчиками, и они предложили «подбросить» нас в Николаевск-на-Амуре, куда они в тот вечер должны были везти груз. У нас в гостинице был багаж, и летчики согласились подождать, пока мы его привезем. Не знаю, почему мы ввязались в эту авантюру, но уж очень кружило голову ощущение свободы. По дороге из гостиницы на такси мы заехали в ресторан, оставили у швейцара прощальное письмо для наших друзей и улетели с Сахалина.

Полет был фантастическим: на закате небо расцвечивалось немыслимыми оттенками красно-сине-зеленого, которые можно увидеть только на Дальнем Востоке, мы прощались с островом и весело болтали с летчиками. Но над Татарским проливом бушевала гроза, мы попали в грозовой фронт и «провалились» в воздушную яму. К счастью, пилот успел выровнять самолет почти над верхушками деревьев, и мы благополучно сели в Николаевске в полной темноте и под проливным дождем. Наши благодетели помогли нам устроиться в гостинице для транзитных пассажиров. Билетов у нас не было никаких, и летчики денег за полет с нас не взяли, это была просто дружеская услуга двум симпатичным девчонкам. Нас поселили в гостинице под честное слово, что завтра у нас будут билеты.

На следующее утро мы купили билеты в Москву через Хабаровск. В конторе аэрофлота не было ни одного человека, и мы возблагодарили судьбу, которая занесла нас в этот городок в стороне от больших дорог и очередей. Городок Николаевск-на-Амуре был деревянный, чисто русский, дореволюционный, с основательными двухэтажными домиками, свидетельствующими об оседлой и обстоятельной жизни их хозяев. На окнах были резные наличники, подоконники уставлены цветами, у калиток сидели сытые коты, готовые прыснуть прочь при малейшей тревоге (а на северном Сахалине кошек не было — слишком холодно). На Амуре в разгаре был ледоход, от реки веяло холодом. Мы вспомнили злополучного Ш. и его печальный конец.

Хабаровск встретил нас летней жарой (был уже конец июня). Впервые за два года я очутилась в большом городе с многоэтажными зданиями, широкими улицами, быстро несущимися машинами, магазинами. В магазине подарков, забитом китайскими изделиями, я накупила кучу всяких сувениров из перегородчатой эмали.

Летели мы в Москву на Дугласе, поднимавшем 21-го пассажира. Полет занял почти сутки, самолет садился для дозаправки каждые 2–3 часа в больших городах. До Москвы было 8 остановок. Пассажиров высаживали и приглашали в транзитный зал, где был накрыт фуршет на столах. Сначала мы набрасывались на деликатесы, потом они надоели, хотелось скорее домой. Последняя остановка перед Москвой была в Свердловске, где нас задержали из-за нелетной погоды.

В Москве я узнала, что мама лежит в больнице с инфарктом. Почему-то родные решили не писать мне об этом раньше и предпочли оглушить меня этим известием при возвращении. К счастью, маме уже было лучше. Вскоре ее перевели из московской больницы в загородный стационар для выздоравливающих, а потом она восстанавливалась в санатории Болшево для сердечно-сосудистых болезней.

Я купила путевку в этот санаторий, чтобы побыть с мамой, и мы провели вместе целый месяц. Публика в этом санатории была в основном солидного возраста. Там я познакомилась с очень интересными людьми и с некоторыми надолго сохранила хорошие отношения.

<В санатории> отдыхал известный поэт Александр Яшин, очень симпатичный человек, приветливый и остроумный. Однажды вечером в столовой он устроил авторский вечер. Я была очарована некоторыми лирическими стихами, особенно звучавшими в его исполнении:

Потом, когда я их читала в напечатанном виде, они уже не производили такого впечатления.

В санатории отдыхал Д. Ф. Салиман-Владимиров, композитор, автор известных маршей, которые исполнялись на парадах, и более известный, как концертмейстер, работавший с Неждановой и Собиновым. Он по-стариковски ухаживал за мной, и мы гуляли по окрестным лесочкам. Он рассказывал о великих певцах и пел мне свои и чужие романсы. Голос у него был «композиторский», но все это было очень приятно.

Мама, а потом и я, подружились с сестрами Игнатовыми — Натальей и Татьяной. Наталья Ильинична отдыхала в Болшеве, а Татьяна Ильинична ее там навещала. Они были значительно старше мамы. Т. И. носила фамилию Коншина — по мужу. Муж ее был крупным московским мануфактурщиком, его семье принадлежал особняк, в котором сейчас находится Московский Дом Ученых. Н. И. не была замужем, ее близким другом был профессор консерватории А. Б. Гольденвейзер, известный пианист и друг Л. Н. Толстого. Он навещал ее в санатории и засыпал цветами. Обе сестры работали в издательстве Академии Наук. Н. И. была литературным редактором и в основном занималась мемуарами, а Т. И., знавшая 12 языков, была переводчиком. В то время она переводила труды Палласа. Ко мне она обращалась за уточнением некоторых названий растений и животных, поэтому мы с ней чаще общались.

Т. И. рассказывала свою одиссею во время революции. Ее муж был расстрелян, а ее посадили в Бутырку, как социально чуждый элемент. Но на ее счастье вышел декрет о ликвидации безграмотности, а в Бутырке большинство солдат были неграмотны. Т. И. попросили давать уроки охранникам, за это ей давали буханку хлеба, а потом освободили. Сестры жили вместе в коммуналке, в маленькой комнате, представлявшей кусок отгороженного коридора. Там стояли 2 кроватки, разделенные тумбочкой, и у двери — стол и два стула, одежда висела на гвоздиках.

У Н. И. вскоре обнаружили онкологическое заболевание крови. Она лежала в больнице, где мы ее навещали. Н. И. очень мужественно держалась и сохраняла остроумие и осанку. Она умерла в 1958 г. На ее похоронах было много представителей музыкального мира во главе с А. Б. Гольденвейзером. К моему удивлению, приехала и А. А. Ахматова, которую почтительно сопровождал И. Эренбург. А. Ахматова не говорила на панихиде, она присоединилась к группе родственников. Потом я узнала, что сестры дружили с Ахматовой (но старались не упоминать об этом). Встречаться им было практически негде: у них тесно, у Ардовых — шумно. Когда она бывала в Москве, сестры заказывали такси на целый день, забирали А. А. и уезжали за город, а к вечеру возвращались.

Болшево подарило мне еще одну дружбу с дамой маминого поколения. Это была Надежда Григорьевна Фесенкова, сестра известного академика В. Г. Фесенкова, астрофизика. Н. Г. по специальности была химиком, но душа ее принадлежала музыке. В ее детстве в их доме составился домашний оркестр, в котором она играла на альте. Родители, братья и сестры были очень музыкальны, но музыка осталась для всех лишь любовью. Н. Г. жила на Большой Никитской почти напротив консерватории, где бывала почти ежедневно (билеты в консерваторию стоили тогда очень дешево). При участии Н. Г. я попадала на лучшие концерты того времени и прослушала почти весь первый конкурс Чайковского в 1958 г. Н. Г. очень любила Д. Ойстраха, не пропускала ни одного его выступления, но относилась к нему ревниво и ревностно. Иногда говорила: «Додик вчера играл вполсилы, он зазнался».

Именно от Н. Г. я услышала словосочетание «арбатские старухи», к которым она себя причисляла. Они задавали тон в консерватории, и их мнение определяло успех или неуспех исполнителя и даже правила поведения. Однажды я была свидетелем одного необычного случая. В Москву приехал Вилли Ферреро, знаменитый тогда дирижер, который начал дирижерскую деятельность еще мальчиком в коротких штанишках. В мое время это уже был солидный человек в расцвете сил, очень импозантный и с всемирной известностью. Зал затих, дирижер взмахнул палочкой и… опустил ее. Стояла мертвая тишина, в которой послышался издалека стук каблучков, кто-то опоздал. Каблучки замерли, но Ферреро ждал. Во всеобщей тишине — снова стук каблучков, уже близко, капельдинерша вталкивает опоздавшую девицу в боковую дверь на ближайшее место. И тогда раздался хорошо поставленный женский голос на весь зал: «Как Вам не стыдно, мадемуазель, сам Вилли Ферреро ждет Вас!». Снова гробовая тишина. Ферреро поднял палочку, и концерт начался.

Другой случай был связан с популярным пианистом Наумом Штаркманом. Он должен был давать концерт, программа которого была объявлена заранее. На концерте его долго ожидали, но он не появился. В этот день он был арестован (кажется из-за того, что он — гей, тогда это преследовалось). Объявили, что он заболел, и вместо него будет играть Л. Берман ту же программу. Половина партера встала и ушла: нельзя играть чужую программу, когда человек в беде. Я тоже ушла, неудобно было оставаться.

В Москве я проводила много времени с Зоей и Леней Цепляевыми, которые поженились во время моего отсутствия. Леня после института работал в Институте ядерной физики МГУ, а Зоя — в Энергетическом институте АН СССР, из которого она вскоре ушла в Институт прикладной математики. Они жили у Лениной мамы в коммуналке, где у них была одна комната. У них встречаться было слишком тесно, а у меня дома была больная мама после санатория, поэтому мы старались ходить в театры и в концерты. Я «наверстывала» упущенное за два сахалинских года, и Зоя с Леней были моими руководителями.

После возвращения домой я занялась своими делами. Нужно было закончить оформление моего освобождения от школы в министерстве, чтобы получить трудовую книжку, и искать работу. Осенью я устроилась на временную работу на биофак МГУ, в лабораторию, где разрабатывались новые методы борьбы с вредными насекомыми. А ближе к концу года я оказалась в роли разборчивой невесты из «Женитьбы» Гоголя. С нового года мне предложили постоянное место на биофаке. М. Л. Бельговский предложил мне работать вместе с ним во вновь созданной лаборатории радиационной генетики, а М. С. Гилярову в тот момент дали отдельную лабораторию с открытыми вакансиями, и он звал меня к себе. Началась оттепель и в науке, возрождались направления, закрытые в годы репрессий, появились новые направления и новые лаборатории. Я поклялась в вечной любви и преданности М. Л. и пошла работать к М. С., связав всю свою оставшуюся жизнь с почвенной зоологией.

Меня зачислили в Институт эволюционной морфологии (сейчас он называется Институт проблем экологии и эволюции) с 30 декабря 1956 г. Я была очень горда тем, что буду работать по выбранной мною специальности и во вновь созданной лаборатории. Лаборатория была в том же институте, где работала мама, но времена изменились, и семейственность не преследовалась, тем более, что мы работали в разных подразделениях и даже на разных территориях.

М. С. Гиляров создал теоретические основы почвенной зоологии, а дальнейшей задачей исследований в этой области было изучение животного мира почвы, приспособлений животных к обитанию в почвенной среде, их роли в почвообразовании и динамике почвенных процессов. В то время были известны лишь некоторые наиболее крупные группы обитателей почвы, представлявшие верхушку айсберга, которым является животный мир почвы, состоящий из сотен тысяч субмикроскопических форм. Перед нами было море неизведанного и планы были безмерными, а время наступившей в стране оттепели было таким, что все казалось возможным.

У моего шефа была маленькая группа сотрудников, с которыми он работал прежде. Кроме нее, в новую лабораторию влились молодые кадры, из которых одни уже закончили аспирантуру, другие были совсем «зеленые», вроде меня.

Основой наших работ был полевой материал, который мы собирали в экспедициях и обрабатывали в лаборатории зимой. Поэтому экспедиции представляли важную часть нашей работы и жизни. Именно в экспедициях складывались человеческие и коллегиальные отношения, формировались индивидуальные научные интересы и стиль работы. Основа коллектива лаборатории была заложена в первые годы. Потом количество сотрудников увеличивалось, состав менялся, одни уходили, появлялись новые, расширялся круг аспирантов, из которых некоторые оставались в лаборатории.

Не останавливаясь на отдельных личностях, скажу, что в нашем коллективе было всё то же, что и в других узких научных сообществах — и хорошее, и плохое — и дружба, и взаимопомощь, и дух соревнования, и зависть, и споры. Но во все времена для всех было характерно одно — неподдельный интерес к своему делу, к науке и стремление идти в своих изысканиях дальше, за пределы поставленных конкретных задач. Этот энтузиазм шел от того, как работал сам шеф, у которого каждая новая работа вызывала восхищение своей логикой, широким знанием отечественных и зарубежных публикаций, эрудицией, позволявшей привлекать для решения вопроса данные других наук. Он задавал высокую планку, и мы старались ее достичь и перепрыгнуть.

Вспоминая свою работу в лаборатории и в экспедициях, я не хочу перебирать по именам моих товарищей. С кем-то были очень близки, с другими оставались более официальные отношения. Большинство моих коллег, с которыми мы вместе проработали несколько десятилетий, прошли длинный путь научного опыта и достигли профессиональных вершин. Я рада, что работала рядом с ними и всегда чувствовала их моральную поддержку и человеческое тепло.

Во главе нашего молодого коллектива стояли два мэтра — М. С. Гиляров и Константин Владимирович Арнольди. К. В. работал вместе с М. С. в одной лаборатории, где они делали свои докторские диссертации под руководством известного ученого-эволюциониста проф. Д. М. Федотова. Они были друзьями, и когда М. С. получил свою лабораторию, К. В. выразил желание пойти к нему, и они работали вместе, что бывает редко в научном мире. М. С. посвятил К. В. свою монографию «Зоологический метод диагностики почв». К. В. был одним из ведущих энтомологов нашей страны, известный своими работами по фауне насекомых, зоогеографии, экологии. Он создал свою оригинальную теорию структуры ареала вида, предложил систему жизненных форм, широко использовал математические методы для изучения внутривидового разнообразия.

Внешне М. С. и К. В. представляли две противоположности, которые хорошо уравновешивали друг друга. К. В. в отношениях со всеми был неизменно сдержан, приветлив, спокоен и всегда элегантно выглядел, предпочитая носить твидовые пиджаки спортивного покроя. Он был немного похож на английского джентльмена (в нашем представлении). Даже в экспедиции, в кирзовых сапогах и полосатых холстинковых штанах он умел сохранить достойный вид. К. В. был кладезем энтомологических знаний и щедро делился ими. Его консультации оказали мне неоценимую помощь при подготовке кандидатской диссертации.

М. С. — легко взрывчатая субстанция, от которого можно было ждать и ругани, и привета в самые неподходящие моменты. Он напоминал Паганеля по внешнему виду — высокий, сутулый, со спадающими с длинного носа очками, рассеянный, занятый своими мыслями. У него всегда были неправильно застегнуты пуговицы, галстук болтался на боку, но, пока он не стал академиком, его это не беспокоило. В разговорах на свободные темы он был очень демократичен, но в рабочих отношениях соблюдал жесткую иерархическую линию. М. С. был снисходителен к начинающим аспирантам и сотрудникам, а по мере того, как они продвигались в науке и превращались в самостоятельных исследователей, требования его повышались и порой далее переходили в ревность. Но при всех его особенностях, порой смешных, порой досадных, он высится, как большая вершина современной науки, теоретик-эволюционист, создатель нового направления исследований и научной школы, которая успешно работает и по настоящее время в новых условиях существования.

У шефа была особая метода обучения начинающих сотрудников. В лабораторию тогда потоком шли для определения почвенно-зоологические пробы с сельскохозяйственных земель. Мы должны были разбирать и определять эти пробы, в которых был очень большой, хоть и не очень разнообразный материал. Это был хороший тренинг, в ходе которого мы учились определять основные формы почвенных организмов. Беда в том, что материал был зафиксирован в формалине, от которого слезились глаза и грубели руки. Но каждый, кто прошел через это испытание, был уже готов работать «на натуре» и даже вести самостоятельное исследование.

Первый самостоятельный вопрос, который М. С. мне поручил, касался сравнительной морфологии одной группы насекомых, в системе которой была путаница. Описания были старые, не очень точные, и отдельные формы плохо различались. Я с энтузиазмом взялась за эту работу и вскоре поняла, что мне были нужны типовые экземпляры, которые хранились в Британском музее. Я попросила шефа написать туда, но он сказал, чтобы я писала сама, если мне нужно. А он может лишь дать мне адрес Британского музея и имя хранителя коллекций насекомых. Имя хранителя было профессор Ван Эмден. Я написала письмо, в котором была масса ошибок, и оно не соответствовало формам, принятым в научной переписке с коллегами. Я это понимала и обратилась за помощью к нашей институтской переводчице. Она помогла мне вычистить ошибки, и я отправила письмо, осознавая, что просьба прислать типовой материал, хранившийся в единственном экземпляре, ассистенту, у которого нет никакого научного задела — щенячья наглость. Ван Эмден мне и не ответил, но прислал банку с требуемым материалом. Я закончила работу и опубликовала статью через год. К сожалению, к тому времени он умер, и я вернула материал его сыну вместе с оттиском статьи, в которой выражалась благодарность Ван Эмдену за присланный материал.

В 50-х гг. суббота была неполным рабочим днем. В институте столовая была закрыта, и в лаборатории пили чай, сваливая в кучу свои бутерброды. Эти чаепития превращались в производственные собрания, на которых обсуждались планы будущих работ. На стене лабораторной комнаты висела огромная карта СССР, которая будила желание поехать далеко в неизведанные в почвенно-зоологическом отношении края — в Среднюю Азию, в Арктику, на Кавказ. Молодежь рвалась в экзотику, М. С. и К. В. составляли умеренную оппозицию.

Наконец шеф сформулировал задачу на ближайшую пятилетку: «Разрез от Черного до Белого моря». Этот афоризм подразумевал сравнительные исследования почвенного населения в ряду почв от Причерноморья до северной тайги. Задача казалась тогда трудно выполнимой, но мы ее решили в последующие несколько лет. Ее этапы — степи Ставрополья — Курская лесостепь — широколиственные леса Тульских засек — Архангельская северная тайга.

Но М. С. решил продлить этот сравнительный ряд до северного побережья Кольского полуострова. Кто бы мог подумать, что именно мне придется «закрывать» этот разрез на берегу Баренцева моря. Шеф должен был ехать вместе со мной, но не смог, и я была горда, что получила самостоятельное задание.

Путешествие началось от Мурманска, из которого нужно было плыть на пароходе вдоль северного побережья Кольского полуострова до Дальних Зеленцов. Мурманск оказался именно таким, как его описывал любимый мой поэт К. Симонов:

Из этого города уплыла я на тральщике, наскоро превращенном в пассажирский пароход, и через сутки высадилась на лодку в Дальнезеленецкой бухте, куда большие суда пристать не могли. Здесь был рыбачий поселок, с которым соседствовал академический морской институт, где проводились гидробиологические исследования морей западного сектора Арктики. А мне нужно было выявить переход между населением почвы и морским населением грунта и работать на границе настоящих почв и супралиторали, заливаемой во время приливов.

Европейский север, сформировавшейся на Скандинавской материковой плите, необычайно красив сочетанием каменных глыб и разноцветных мхов, ягодников и зарослей карликовой березы. В отличие от Сахалина, природа на земле здесь не пугает болотной трясиной и штормовыми ветрами, а располагает к покою и созерцанию.

В Зеленцах было много приезжих из разных городов, которые собирали материал. Все жили в общежитии, питались в столовой, вечером пили чай в своих комнатах небольшими компаниями. Я была единственная, кто работал на суше, поэтому была несколько в стороне. Все обсуждали, позволит ли ветер выйти в море за материалом, пойдет ли СРТ или лодка, если лодка, то кого возьмут. Меня все это не касалось, я работала при любом ветре, закладывая профили на берегу губы Ярнышной, самого красивого места в этих краях, богатого глубоководным морским зверьем (морские звезды, морские ежи, крабы, офиуры и пр.). Работу я сделала и потом опубликовала большую статью.

В Зеленцах я встретила Таню Платонову из Зоологического института в Ленинграде, с которой мы подружились и потом останавливались друг у друга, она — в Москве, я — в Питере. Таня была специалистом по морским нематодам, одним из ведущих систематиков по этой группе. Она много ездила и участвовала в далеких морских экспедициях на научных судах. Таня — типичная петербурженка с глубокими интеллигентскими корнями. Она была блокадница, ее вместе с мамой вывезли по дороге жизни из города, и они выжили.

Мы с Таней сошлись в Дальних Зеленцах на общей любви к работам Чурлёниса, который стал популярным после выставки его картин. По вечерам мы с ней сидели на берегу моря и, глядя на меняющиеся оттенки воды и неба, сравнивали их с мотивами Чурлёниса. Все было очень похоже, как будто он писал с натуры в Зеленцах. Мы пробыли там август и сентябрь. В августе были еще остатки белых ночей, потом день стал быстро укорачиваться, и в конце моего пребывания удалось увидеть даже северное сияние. Оно было не цветным, как зимой, но белые столбы светили в небесной вышине, и казалось, что стоишь не на земле, а где-то в космосе.

В Зеленцах во время нашего пребывания начался сильный шторм, который продолжался неделю. Это было обычное явление осенью. Беда состояла в том, что именно накануне уехали в Териберку продавщица поселкового магазина и хозяйка нашей столовой за продуктами. Они на неделю застряли там, а мы остались без еды. Домашние запасы были скудны и предназначались только для чаепитий. Пришлось переходить на подножный корм в виде грибов, которых вокруг было великое множество. Грибы были выше мохового покрова, и искать их было не надо, только нагибаться и собирать. Это были в основном подберезовики. Мы их жарили на сгущенке с сахаром (другого ничего не было) и без соли. На этой несусветной пище мы просуществовали до возвращения наших кормилиц, а потом я не могла даже смотреть на сгущенку и на грибы целый год.

Экспедиционный сезон закончился, и мы возвращались в Мурманск на корабле большой компанией, а дальше разъехались по домам.

В 1957 г. произошло событие, которое для меня и моих друзей означало некий поворот в представлениях о жизни, искусстве и свободе. Это был Международный фестиваль молодежи и студентов. Мы далее не могли представить масштаб этого мероприятия и многосторонность его воздействия на нас. Вдруг на улицах появились группы участников в национальных костюмах, веселые красивые лица, песни, улыбки, раскованные движения. Получилось так, что они стали хозяевами города, а мы — зрителями. Я бегала в консерваторию, где проходил конкурс исполнителей инструментальной и фортепьянной музыки. Там наша школа была значительно выше остальных, и все радовались успеху наших молодых музыкантов. Несколько раз с Зоей и Леней мы ходили на выставку живописи, открывшуюся в Парке культуры. Мы были перекормлены унылым соцреализмом (наш авангард тогда не показывали) и вдруг, как поток свежего воздуха, предстала перед нами панорама разных стилей от абстракционизма до реализма. Мы даже не сразу понимали, как смотреть многие картины. Первую премию выставки получил портрет Анны Франк, о котором много говорили и писали. Портрет был очень большого формата и выполнен в графическом стиле. Он хорошо передавал трагизм ее жизни и ее беспомощность перед жизнью. Вечерами мы ходили к университету, где жили участники фестиваля. Они выходили на площадку перед парадным входом и устраивали танцы. Впервые мы увидели рок-н-ролл в массовом исполнении. Как это было красиво! Кое-кто из наших пристраивался к кругу танцующих, но они не выдерживали ритм и не знали движений.

После фестиваля в нашу жизнь вошло много нового — стиль одежды, стиль общения друг с другом, новые танцы, новые ритмы, а главное, понимание того, что искусство — это не то, что нам разрешают смотреть или слушать, это — бесконечное разнообразие восприятия мира в пространстве и времени. Мы верили, что увидим это разнообразие и были счастливы, что теперь оно хотя бы приоткрылось нам.

В конце 50-х годов мы с мамой начали готовиться к переезду на новую квартиру в кооперативном доме Академии Наук. Мама записалась в этот кооператив в начале 50-х гг. и внесла залог, на который ушла ее сталинская премия. Дом достраивался, близилось заселение, и мы с нетерпением ожидали этого. Арбатская квартира казалась неудобной. Мама страдала от шума, от плохого воздуха и от того, что третий этаж без лифта лимитировал возможность ее выхода из дома. Мне было неудобно, что мы жили в одной комнате и мешали друг другу: мама хотела отдыхать, а я хотела пригласить друзей и повеселиться. Угнетало также убожество нашей обстановки. Как ни милы мне были воспоминания моего детства, а квартира наша себя изжила.

Когда, наконец, определились сроки нашего переезда, мама начала активно покупать новую мебель. Она изменила своему принципу, что «вещизм» — это мещанство и с азартом выискивала импортные вещи, которые достать было в то время нелегко. Мне было поручено заниматься продажей старой мебели, которую мы не хотели везти в новый дом. Я с успехом выполнила эту задачу, о чем сейчас сожалею. Когда я привезла в комиссионный наш большой дубовый стол, обитые зеленой кожей стулья с прямыми спинками и кушетку мадам Рекамье, их раскупили еще до того, как успели выписать квитанцию. Надо было их реставрировать, а не продавать. Но тогда в моде была легкая мебель прямых линий без украшений и излишеств, и хотелось, чтобы в новой квартире не было старомодных монстров, занимавших много места.

Переехали мы в апреле 1959 г. Помимо грузчиков, нам помогали мои друзья из лаборатории. В тот же вечер после переезда мы устроили новоселье, все необходимое для этого было припасено заранее. Поэтому переезд получился веселым и не очень утомительным.

Поскольку дом был академическим, там оказалось много знакомых, в том числе и М. С., и К. В., и некоторые старые друзья нашей семьи, знакомые мне с детских лет. После нашего переезда к нам начали приходить те, кто только собирался переезжать в этот дом. Жарко обсуждалось, что нужно брать и что — нет. Большинство жили в коммуналках старых несовременных домов. Особые страсти горели из-за корыт. Цинковые корыта, висевшие на стенках, наряду с велосипедами, были характерным атрибутом коммунальных коридоров. В чем стирать, если не в них? Но куда их деть в новых квартирах с ванными? С корытом произошел анекдотичный случай. В одной семье (не буду называть имен) мнения разделились, и корыто было взято по настоянию хозяйки. По дороге в новый дом хозяин на Садовом кольце сбросил корыто с грузовика, решив, что оно потеряется. Но через несколько минут доброхоты машину догнали и вручили корыто. Хозяйка, сидевшая в кабине, и понявшая, в чем дело, устроила мужу взбучку, но потом, по настоянию всех участников переезда, корыто было торжественно все-таки выдворено из нового дома на помойку. Я в этом участвовала в качестве помощника переезда.

Переезд в новый дом был омрачен печальным событием: скоропостижно скончался М. Л. Бельговский. Незадолго до нас он тоже переехал в этот дом и сказал мне, что, когда мы будем переезжать, он придет помогать переносить вещи. Но он не пришел, и мы решили, что он занят, ждали к вечеру на новоселье, но он тоже не пришел. Назавтра мы узнали, что накануне ночью у него случился инсульт, и он скончался на следующий день. Похоронен М. Л. на Даниловском кладбище недалеко от нашего места. Это был светлый человек, настоящий русский интеллигент и талантливый ученый. Мир его душе!

В новой квартире мама увлеклась хозяйством и с азартом училась готовить. Она изучала поваренные книги и говорила мне, что даже картошку раньше варила неправильно. У знакомых дам она собирала разные рецепты и вскоре постигла многие премудрости поварского искусства. Мамины пироги славились в нашей семье. Дом наш стал хлебосольным, и по праздникам мама собирала родных и знакомых, которые с удовольствием к нам приходили.

В нашем доме через несколько лет сложилась милая традиция поздравлений с Новым Годом. Тогда к праздникам принято было посылать красивые открытки. Открыточные поздравления к Новому Году в пределах дома не посылали, чтобы не загружать почту, а приносили сами. Хозяева радовались, подносили поздравителю рюмочку и выпивали сами за компанию. Так что встреча Нового Года начиналась задолго до полуночи. После двух-трех таких заходов возвращаешься домой навеселе. Иногда я и маму заставала навеселе: к ней тоже приходили поздравители, а она поддерживала традицию. Сейчас все это исчезло, вместе с ушедшим поколением, открытками и заменено электронными месседжами. А жаль!

Так счастливо сложилось, что с переездом в новый дом мы поменяли географию, но не поменяли дружеское окружение. Наши друзья Кухарковы переехали в тот же год, что и мы, на улицу Вавилова в одной остановке от нас. Мы часто встречались и вместе праздновали дни рождения и праздники, как на Арбате. Через год Зоя с Леней получили квартиру на улице Панферова, а родители Зои переехали на Университетский проспект: в их доме в центре обнаружилась трещина в стене, и дом расселили. Через пару лет Сережа с Зиной получили квартиру на Ленинском проспекте. Такая территориальная близость и возможность дойти пешком до дома друзей согревала душу, мы часто встречались, а после посиделок нередко провожали друг друга домой пешком.

В начале 60-х гг. я вышла замуж, но мой брак был неудачным, и в следующем году я развелась. Мой муж, Владимир Сергеевич Залетаев, был орнитологом и увлекался проблемами зоогеографии, которые решал на птицах, как своих основных объектах. Мы познакомились с ним в биологической компании и встречались сначала на вечеринках и лыжных прогулках, потом стали встречаться вдвоем. Он красиво ухаживал за мной — дарил редкие цветы среди зимы и водил на премьерные спектакли, которых тогда было много в Москве. К нам приезжали на гастроли ведущие театры Европы, знаменитые музыканты. Мы все, как губки, впитывали эти культурные события, которые были закрыты для нас многие годы. B. C. был хорошо образованным и одаренным человеком, он писал стихи и сказки. Его сказки были литературным переложением устных сказов малых поволжских народов, история и культура которых были одним из его специальных интересов. Некоторые сказки B. C. были опубликованы в небольших журналах.

Он родился и вырос в г. Вольске Саратовской обл. Это — небольшой, типично волжский купеческий город, похожий на Мышкин, Углич, Городец. Его родители были представителями провинциальной русской интеллигенции, которая сейчас уже, к сожалению, исчезла. Отец был врачом, он имел звание заслуженного врача РСФСР и пользовался в своем городе большим почтением. Мать в молодости учительствовала, а потом была просто женой. Когда мы с B. C. стали думать о женитьбе, его родители поддержали нас и даже настаивали, чтобы мы побыстрее заключили брак. Но моя мама возражала. B. C. ей не нравился, как, впрочем, и все другие молодые люди, которые за мной ухаживали. У мамы вызывал неприязнь сам факт, что я выйду замуж и буду жить в другом месте. Видимо, она в глубине души боялась снова остаться одна, как после моего отъезда на Сахалин. Я уговаривала ее всячески, обещала ежедневно навещать, и мы пришли, наконец, к согласию. К сожалению, мама демонстрировала свое негативное отношение ко всему, что было связано с моим замужеством, что меня очень огорчало и создавало трудности в моей жизни.

Мы с B. C. поженились и стали жить у него. Еще раньше его родители купили в Москве кооперативную квартиру для сына и сами приезжали туда на зиму, а весной отправлялись в свой Вольск. Мы уехали в Вольск в отпуск, и я с большим интересом знакомилась с жизнью и культурой маленького старинного города. Город был выстроен на правом берегу Волги, и от пристани вверх по склону поднималась главная улица, которая до революции называлась Московской, а потом — ул. Ленина. Родители B. C. жили в отдельном одноэтажном муниципальном доме, который в уездном городе полагался врачу: отец B. C. начал свою врачебную деятельность еще до революции. Он принимал пациентов в больнице и дома. Денег он не брал, его отдаривали садово-огородными плодами и трофеями рыбной ловли. В доме у них был оборудован врачебный кабинет со старинным мраморным умывальником, кушеткой для больных и непременным портретом Чехова на стене. Мы провели в Вольске чудесный месяц, часто уезжали на тот берег Волги, где бродили по берегам стариц и соснякам с непугаными птицами и зверюшками. На правом берегу над городом возвышались выходы известняков, заросшие степными душистыми травами, куда тоже было интересно подниматься и обозревать сверху Волжские просторы. B. C. читал стихи и рассказывал сказки. После неспешной отпускной жизни мы вернулись в Москву и погрузились в водоворот экспедиционных поездок по отдельности и вместе.

Через какое-то время я стала замечать у B. C. признаки депрессивного состояния и неадекватности. Сначала я не понимала, в чем причина, но потом, когда догадалась, то обратилась к его отцу и с ужасом узнала, что это — не первый приступ. Родители B. C. скрыли от меня его болезнь. Я знала, что после окончания школы он пропустил год, но это объясняли опасностью туберкулезного процесса. А теперь его отец настаивал на том, чтобы не обращаться к врачу и стараться успокаивать B. C. в надежде, что все пройдет. Со стороны врача-профессионала это было дико, но он видимо боялся, что B. C. поставят на учет, и это осложнит ему жизнь. B. C. все это очень переживал, временами пытался скрыть от меня свое состояние, но оно ухудшалось, и он не всегда себя контролировал, и иногда у него были вспышки агрессивного поведения, которые меня пугали. Наконец мы решили вызвать в Москву его родителей, чтобы они стали о нем заботиться. Мы расстались и потом разошлись. B. C. все-таки пришлось лечиться в клинике, и после этого только он смог вернуться к работе и нормальной жизни. Он умер в 1998 г. от онкологического заболевания.

В лаборатории за несколько лет, полных энтузиазма и труда, был собран большой материал, достаточный для составления определителя почвенной фауны Европейской России. Мне шеф поручил группу жесткокрылых (жуков), самую многочисленную среди насекомых. Он разделил отдельные семейства жуков на те, которые я должна была обрабатывать самостоятельно, те, которые обрабатывает он сам, и те, которые мы совместно обрабатываем. Конечно, большую часть работы, особенно рисунки, делала я, что входило в мои лаборантские обязанности. Но, то была хорошая практика, которая в будущей работе мне пригодилась.

Работа предстояла огромная с литературой и с материалом, и мы ее выполнили и издали в 1964 г. увесистый том в 900 страниц. Это была коллективная монография лаборатории. Ее тут же перевели на английский язык, разумеется, без нашего ведома и уплаты гонорара, т. к. наша страна не участвовала в конвенции. Этот определитель до сих пор используется в разных странах. Шеф получил за него Государственную премию, а мы — только славу. Правда, слава оказалась мировая, в чем я убедилась в США уже в 90-х гг. Мне поднесли наш определитель (русский вариант) и спросили, кто автор — бабушка или мама? Пришлось сознаваться в своем возрасте.

Я стала думать о кандидатской диссертации. У М. С. Гилярова было такое правило, что своим ученикам он принципиально не давал диссертационную тему. Они сами должны были ее сформулировать и доказать актуальность и новизну проблемы. Когда человек мог конструктивно ответить на все возражения шефа, его выпускали на лабораторный коллоквиум, где он должен был ответить на вопросы и замечания коллег. После этого можно было начинать работать над диссертацией. Весь этот путь я прошла, выбрав тему по изучению эволюционных изменений органов пищеварения насекомых с разными типами питания. После коллоквиума шеф сказал мне ворчливо:

— Оставили бы Вы эволюционные проблемы мне — старику.

Это был отдаленный раскат грома ревности, означавший, что я вторгаюсь на чужое поле и наступаю на пятки. Это нередко бывает в ученом мире, и я это поняла и обещала перейти на другую проблему, но — после защиты.

Занималась я диссертационной работой одновременно с аспирантом из Киева В. Г. Долиным, которого консультировал К. В. Арнольди. Володя часто приезжал в Москву по своим делам, мы помогали друг другу добывать материал и дружили до конца его жизни. Он занимался таксономией одной из групп насекомых, много ездил по свету, был избран в члены-корреспонденты Украинской Академии Наук. Однажды он прислал мне в подарок огромного живого жука-оленя, просто для забавы. Жук жил в нашем доме около года. Он питался сахарным раствором и выбрал для жилья плюшевую скатерть, лежавшую на столе. По цвету жук подходил к скатерти и практически полностью сливался с ней. Он обычно спал, вцепившись в скатерть сбоку, а когда кто-нибудь садился за стол, он поднимался на столешницу и участвовал в беседе или чаепитии. Некоторых гостей он не любил и щипал их свои рогами.

Володя облучился во время Чернобыльской катастрофы и рано ушел из жизни. В последние годы своей жизни, когда Украина стала отдельной страной, он неожиданно для нас стал лидером националистической организации в их Академии Наук. Мы удивлялись и спрашивали его, зачем это было ему нужно, а он не мог внятно объяснить. Воистину, чужая душа — потемки, даже у ближнего своего.

С защитой моей диссертации было непросто. В 1948 г., в разгул лысенковщины, наш институт в наказание был лишен права принимать защиты диссертаций. Позднее эту «санкцию» облегчили и разрешили принимать защиты у сотрудников других учреждений, а свои должны были защищаться в других местах. Я обратилась в свой пединститут на том основании, что в нем училась. Мою работу приняли к защите, но промариновали полгода, пока пройдут все свои диссертанты. Защита прошла вполне традиционно и успешно, в связи с этим событием можно вспомнить только один забавный эпизод. На защиту приехали мама с Леней, чтобы меня поддержать. А одним из моих оппонентов был профессор Евгений Сергеевич Смирнов, заведующий кафедрой в МГУ. В свои школьные годы он учился в реальном училище в Старице, одновременно с мамой. У него было прозвище «Женя с сачком». Они с мамой не столько узнали, сколько вычислили друг друга и познакомились во второй раз. Не знаю, какие у них были воспоминания, но на банкете после защиты они веселились больше всех. После защиты я написала свою первую монографию по материалам диссертации, которая вышла в свет в 1966 г.

После этого я должна была решать, чем буду заниматься дальше (шеф нервничал). В тот период в экологии и, в частности, в почвенной зоологии развертывались эколого-физиологические исследования, направленные на оценку потоков энергии и элементов, определяющих скорость биологического круговорота и продуктивность экосистем. У меня были уже определенные представления о методах этих работ, полученные во время стажировки в Венгрии в 1960 г., где я работала у одного из корифеев этого направления — проф. Я. Балога в Будапештском университете. Но для начала нужна была приборная база и реактивы. Все это требовало времени, терпения и организационных усилий. В 1966 г. мне удалось получить место для полугодовой стажировки в ГДР, где активно развивались эти исследования, и там были хорошо оборудованные лаборатории. Я выбрала два основных места для экспериментальной работы — в Лейпцигском университете и в Музее естественной истории г. Герлитца (маленький город на стыке границ с Польшей и Чехословакией). Кроме того, у меня была еще программа ознакомления с некоторыми биологическими институтами ГДР.

Поездка эта имела для меня большое значение и в научном смысле, и в культурном, и в психологическом. Я вернулась домой, имея в голове четкую программу работ, которую потом реализовала. В Германии мне удалось попутешествовать (после ГДР я еще ездила в ФРГ) и познакомиться с великими культурными ценностями, которые, к счастью, сохранились после войны. Это — прежде всего музыкальная культура, которая процветала не только в известных концертных залах и театрах, но и любовно поддерживалась в маленьких городах на небольших концертных площадках при музеях, архивах, в кирхах. Наконец, я сбросила с себя груз тяжелых воспоминаний о том, что пришлось пережить на личном фронте, и была готова радоваться жизни.

Поездка не обошлась без мелких приключений из серии «русские за границей». До Берлина я ехала вместе с молодой дамой-физиком, которая направлялась в короткую командировку для ознакомления с институтами своего профиля. Денег у нас при отъезде не было вовсе, т. к. наше пребывание должна была оплачивать Германская Академия Наук, а рубли тогда меняли только за границей (по 30 руб.). У моей попутчицы была горсточка мелких немецких монет, которые ей кто-то подарил после возвращения из поездки. Мы благополучно приехали в Берлин и… нас никто не встретил. Мы довольно долго постояли на платформе, от горя пересчитали пфенниги, решили, что хватит на пару телефонных звонков и потащились с чемоданами искать информацию. В это время объявилась переводчица из Германской Академии Наук, которая должна была нас опекать. Она первым делом повезла нас в полицейское управление для регистрации и там перепутала наши паспорта: мне сделали регистрацию на 2 недели, а моей попутчице — на 6 месяцев, как раз наоборот. Мне пришлось идти объясняться, и офицер без долгих слов все исправил. Наконец, в отеле оказалось, что наша опекунша заказала один номер, вместо двух. Мы сильно рассердились на нее, не понимая, что это — демонстрация отношения к русским или неорганизованность, непохожая на все представления о немецкой пунктуальности. На наш вопрос, где она учила русский язык, она ответила, что работала в русском госпитале. Говорила по-русски она прилично, может быть, научилась там не только языку, но и расхлябанности?

На следующее утро мы рано ушли из отеля и отлично провели время. Деньги у нас уже были. Мы позавтракали в уютном кафе, осмотрели старый центр Берлина, сфотографировались у Бранденбургских ворот и добрели до нашего посольства. Мы должны были представиться атташе по культуре и науке, а, кроме этого, у меня было еще одно ностальгическое дело в посольстве. Там дядя Сережа встретил начало войны и провел первые тревожные дни вместе с сотрудниками посольства, не зная, что с ними будет. Старое здание посольства было разрушено во время войны и на том же месте отстроено новое. Так что в здании посольства не было теней прошлого. Но зато был двор, который служил форпостом обороны нашего посольства. За воротами стояли эсэсовцы, готовые ворваться на нашу территорию по первому сигналу, а во дворе в это время жгли посольские бумаги с участием д. Сережи. Мы осмотрели двор и вышли за ворота, где томилась наша чичеронша, поджидая нас. Оказывается, она не должна была никуда отпускать нас одних. В ГДР тогда пасли иностранцев еще строже, чем у нас. Чичеронша боялась, что мы явимся в Академию Наук одни, без ее бдительного присмотра, и вычислила наш маршрут.

Из Берлина я уехала в Лейпциг, где должна была провести первую часть своей работы. Меня сопровождала другая сотрудница Академии, которую я просила говорить со мной по-немецки. Она стала говорить так, что я едва ее понимала. Я догадалась, что она говорит на Берлинском арго, который я знала по литературе и попросила ее перейти на Hochdeutsch.

В Германии различия между диалектами земель гораздо более глубокие, чем у нас. Даже удивительно, что немецкий сохранился при этом как национальный язык. Из моих знакомых только один д-р Дунгер понимал все диалекты. Наверное, это — результат длительной раздробленности Германии на княжества. В некоторых диалектах, например на Plattdeutsch, некоторые слова не только произносятся, но и пишутся по-другому. Я пыталась читать поэзию Моргенштерна, но мне требовался для этого толковый словарь. Hochdeutsch считался официальным немецким и языком интеллигенции. Но многие люди предпочитали говорить на диалектах, хотя это, наверное, затрудняло общение немцев друг с другом. Кроме того, в те времена в ГДР была тенденция избегать общепринятых слов с латинскими корнями и заменять их немецкими выражениями, нередко длинными, сложными и смешными. Например, они избегали слова «телевизор» (TV-и), они говорили: «Fernsmphanger», почти — «Gottentotenmutter» по Марку Твену. Может быть, это была послевоенная тенденция к сохранению национальной самоидентификации, но мне это казалось комичным.

В Лейпциге меня поселили на частной квартире, хозяйка которой сдавала комнаты. Она болтала с моей сопровождающей и жаловалась, что ей не дают пенсию за погибшего мужа. Обращаясь ко мне, она сказала, что раньше никогда не сдавала комнаты русским, т. к. они едят лук и чеснок, и от них дурно пахнет (!?). Я ответила, что очень люблю и лук, и чеснок, но обедать буду в университетской столовой, так что она может не беспокоиться. Первый раунд был отыгран, пора было начинать строить отношения. Я похвалила обстановку моей комнаты в стиле начала века (много мягкой мебели и маленьких столиков), хозяйка растрогалась и сказала, что обставляла квартиру вместе с любимым мужем. Она показала мне его фотографию, на которой был изображен бравый офицер с эсэсовскими значками. Я поняла, почему ей не дают пенсию за мужа, видимо, он считался военным преступником. С хозяйкой у меня сложились в дальнейшем хорошие отношения. При отъезде она подарила мне маленький альбом рисунков Дюрера, зная, что я им восхищаюсь. Я была растрогана и не ожидала, что хозяйка так внимательно воспринимала мои сентенции по поводу того, где я бывала и что смотрела в Лейпциге.

Мои первые сутки в Германии были слишком полны впечатлениями, оставался один свободный вечер до начала работы, и я пошла погулять, куда глаза глядят. Тихая улица привела меня от дома к заднему фасаду большой серой кирхи, окруженной кустами цветущей сирени. Сквозь сирень была видна какая-то табличка на двери. Я прочитала слова Thomasschule. Конечно же, это — церковь Святого Фомы, где служил Бах, где он создал певческую школу, где сочинил Страсти по Иоанну. Стало легче на душе, я обошла храм. Это действительно была знаменитая Thomaskirche, дом Баха и место его упокоения. Двери были отворены, службы не было, кирха была пуста, лишь несколько человек молились в разных углах. Я поклонилась могиле Баха и села на скамейку, чтобы подумать и успокоиться. Это уже была моя Германия, которую я знала по книгам и отцовским рассказам и любила заочно.

На следующий день я явилась в университет, где меня встретил профессор Георг Мюллер, заведующий институтом почвоведения. Мы обсудили мою будущую работу, и он представил меня группе своих сотрудников. Это были три интеллигентные дамы, с которыми мы подружились, и они мне очень помогали и в работе, и в практических делах.

Мой рабочий план был достаточно напряженный, тем более, что там было не принято работать по выходным дням. Целыми днями я сидела в лаборатории и задерживалась до вечера. Обедать мы ходили все вместе в университетскую кантину, где за скромную плату давали комплексный обед. Я познакомилась с профессурой, и мы довольно быстро нашли общий язык.

Я с радостью убедилась, что интеллигенция в Германии и России мало отличается. В то время мы считались «читающей страной»: все читали толстые журналы и передавали их по очереди друзьям. Там тоже читали «в очередь», предпочитая книги, издававшиеся в ФРГ или в Австрии. В ГДР печатали политизированные далеко неталантливые вещи, которые невозможно было читать нормальному человеку. Меня тоже включили в очередь, т. к. я была заинтересована читать современную литературу, чтобы улучшить язык. Я познакомилась с одним продавцом, торговавшим на книжном развале, и просила оставить для меня какой-нибудь «читабельный» современный роман. Он знал, что я — иностранка, но не знал, откуда. Однажды он встретил меня широкой улыбкой и сказал, что специально для меня оставил замечательную книжку, которую расхватали за полчаса. Это был… «Das golden Kalb» — «Золотой теленок» на немецком. Пришлось купить, и я подарила его своим дамам, которые оценили юмор Ильфа и Петрова. Германия ведь тоже пережила период распада экономики и бедности в 20-х гг. Однажды мне таинственно дали почитать самиздатовскую книжку, которая была запрещена в ГДР — «Fahrkarte zu Sterne». A ведь это был «Звездный билет» Аксенова, изданный у нас в журнале «Юность» и только ленивый его не читал. Воистину, немцы все умеют доводить до абсурда!

Выходные дни я решила посвятить поездкам по Германии и успела многое повидать (Дрезден, Веймар, Альбрехтсбург, Галле и пр.). Но и Лейпциг порадовал меня своими сокровищами. В те времена Лейпциг позиционировался, как город международной ярмарки. Там был построен целый район для павильонов ярмарки и рекламировалось то, что Лейпциг служит для товарообмена между Востоком и Западом. Меня этот аспект не очень интересовал.

Но в городе, хотя он подвергался бомбежке, сохранились некоторые старинные улочки и здания, например, старая ратуша, хотя рынок вокруг нее преобразован в современную бестолковую площадь, по которой шмыгали все возможные виды транспорта. Ратуша была построена в XVI веке в традиционном барочном стиле — с башней, увенчанной короной, и балконом, с которого бургомистры обращались к народу (как в «Трех Толстяках»).

В огромной (по числу экспонатов) картинной галерее Лейпцига было большое собрание картин Дюрера, а также Рубенса и Рембрандта. Работы Дюрера меня поразили, и к ним я приходила еще не один раз. Меня поражало, что он может изобразить не просто цветок, а цветок с обломанным увядающим лепестком, а также каплю воды на цветке, которую пьет бабочка. Знакомый сотрудник этого зала проникся ко мне симпатией. Он много рассказывал про Дюрера и водил в подвал, где хранились фондовые материалы. Там мне показали большую скульптуру Бетховена из золотистого мрамора, которую почему-то не включали в экспозицию по политическим причинам (не так Бетховена изобразили). В здании музея раньше был верховный суд, и в этом суде судили Димитрова за поджог рейхстага. Зал суда сохранен, как музейный экспонат, и даже отмечено кресло, на котором сидел Геринг. Зрелище неприятное.

Большое впечатление произвел на меня Ауэрбахский погребок, где Гете задумал своего Фауста, услышав легенду о том, кто продал душу дьяволу. Погребок этот был устроен в XVI веке при пивоварне. Его первым хозяином был von Stromer, который принимал у себя в погребке своего приятеля Мартина Лютера. Там под низкими сводами пили пиво студенты, и там возникла эта легенда о докторе Фаусте. А однажды туда приехал и студент Гете с друзьями и положил начало новому явлению мировой славы. Погребок стал модным местом, и у его входа сделали довольно китчевые скульптуры Мефистофеля и Фауста. Но в 60-е гг. туда можно было прийти запросто и пообедать, а также получить в виде сувенира меню за 1 марку. Когда я была в Лейпциге через 20 лет, то места в этом погребке нужно было заказывать заранее, и мы туда не попали.

В 1813 г. под Лейпцигом было большое сражение с Наполеоном, которое известно как «Битва народов». В честь нее на старом кладбище возведен монумент в виде башни высотой почти в 100 м. Наверху башни имеется смотровая площадка, с которой видны город и пригород, где была битва. В башне замечательная акустика, и во время экскурсии там поют. В этой битве погибло 22 тысячи русских солдат, и в память этого в городе построили большую русскую церковь Святителя Алексия в 1913 г. Церковь оказалась по-соседству с ярмаркой и почти все время была закрыта. Я в нее так и не попала.

Но для меня Лейпциг — это город музыки, прежде всего Баха, а потом уже — Моцарта и Вагнера (Вагнер родился в Лейпциге и крестился в Thomaskirche). Я узнала, что по пятницам у Св. Фомы играют мотеты Баха, и при первой возможности отправилась туда. Мне посоветовали сесть на хоры, откуда лучше слышно и видно всех солистов. Я и полезла наверх по наивности. Давали Страсти по Иоанну, и партию сопрано божественно пела никому не известная, тогда еще молоденькая, Шварцкопф. А я оконфузилась: когда должен был петь хор, все встали и начали петь. Я встала, молча. Моя соседка монахиня спросила, почему я не пою, я сказала, что не знаю слов. Она подала мне листочек со словами, и мне пришлось, по крайней мере, открывать рот. Потом я объяснила, что я — иностранка и в первый раз на мотете. А, оказывается, во время мотета партию хора исполняют слушатели, которые специально садятся на хоры, и им раздают листки со словами. Тем не менее, меня пригласили приходить еще. Я и приходила, но садилась внизу.

Еще одно музыкальное открытие тоже было связано с Бахом. В городе хранилась полная фонотека Баха — все записи его исполнений и все его нотные рукописи. Хранилищем этой фонотеки был прелестный маленький дворец в стиле позднего барокко, построенный в XVIII веке одним из бургомистров Лейпцига. Бургомистр завещал свой дворец городу, и город решил устроить в нем архив Баха. В этом дворце давали летние садовые концерты. Дворец был окружен регулярным парком с клумбами и шпалерами кустов. В парке ставили садовые стулья для публики, а оркестр располагался на площадке под балконом. Если требовалась партия рояля, то инструмент подтаскивали к балкону на втором этаже при растворенных дверях. На эти концерты ходили в основном пожилые люди, любители музыки, которые знали и про концерты, и то, как найти этот дворец, затерянный в паутине старых узких улиц, по которым не ходил транспорт. Во мне тут же опознали иностранку и очень радушно приняли в свой круг. Публика там была особенная: когда я сказала, что я — из СССР, они сразу отреагировали и назвали Рихтера и Когана. Это было, как пароль-отзыв.

Я отдала дань и Вагнеру. В оперном театре во время моего пребывания давали «Лоэнгрина», заглавную партию в котором исполнял тенор из Ла-Скала с международной известностью. Театр был отстроен после войны с огромным вместительным зрительным залом, отличной акустикой. Зал был полон. Постановка была классическая (с ладьей и рыцарскими костюмами), голоса и оркестр вне критики. Опера шла с длинными антрактами. Вагнера только так и можно слушать.

Лейпциг — город Gewandhaus'оркестра. Этот знаменитый оркестр был создан в XVIII веке несколькими любителями музыки — суконщиками, которые основали музыкальное общество и оркестр. Затем этот оркестр завоевал мировую славу. Им руководил Мендельсон и другие великие дирижеры, а в XX веке — Фуртвенглер и Конвичный. Оркестр исполнял и музыку Чайковского, который сам дирижировал. В Германии мне не довелось слушать Gewandhaus — был сезон летних отпусков, но в Москве я была на его гастролях. Тогда оркестром руководил Франц Конвичный. У него была иная рассадка музыкантов, чем у нас, и в этом порядке Бетховен звучал гораздо лучше. Потом К. Кондрашин так же рассаживал музыкантов.

Из Лейпцига я ездила в Галле, где в университете работал мой хороший друг проф. Йоахим Прассе. Раньше он проходил стажировку в нашей лаборатории. Он принял меня на своей кафедре, где развивались исследования по экологии почвенных животных. Галле — небольшой, бывший купеческий, ныне университетский город без особых достопримечательностей в архитектуре. Но, если Лейпциг — город Баха, то Галле — это город Генделя, где он родился, жил и писал то, что называется «немецким Генделем», в отличие от «английского Генделя». В городе было мощное музыкальное общество, членом которого были мой друг Прассе и его отец. Гендель написал кучу разных опер, которые мало кому известны. Но в городе Галле, единственном в мире, эти оперы ставятся, и на эти представления съезжается музыкальная Европа. Постановки эти организуются музыкальным обществом, которое также издавало в то время полное собрание сочинений Генделя.

Моя работа в университете был успешно закончена, и я решила написать по ее результатам статью на немецком языке для международного журнала. В то время только начал издаваться журнал Pedobiologia по нашему направлению, который редактировался в ГДР, а издавался в ФРГ издательством Шпрингера. Время поджимало, и я сидела над статьей ночами. Статью удалось закончить, и проф. Мюллер представил ее в журнал. Я попрощалась с Лейпцигом и уехала.

Перед началом второй части моей работы у меня было запланировано знакомство с работами Германского энтомологического института, который в то время находился в Эберсвальде. Это — старейший институт, основанный Густавом Краатцем еще в 1870 г. на основе частных коллекций. В нем собрана богатейшая коллекция насекомых мировой фауны, открытая для работы специалистов из всех стран. В Институте я хорошо знала директора, который неоднократно бывал в Москве, а многие сотрудники были мне знакомы по их публикациям, так же, как и я — им. Поэтому меня встретили и приняли очень дружески, сразу дали рабочее место и разрешили пользоваться коллекциями в любое время.

В этом институте работал и главный редактор журнала Pedobiologia, и я прежде всего хотела встретиться с ним, чтобы снять все возможные вопросы с его стороны по статье. Это оказалось непросто. Он весьма подозрительно ко мне отнесся и задавал кучу вопросов по методике, которые изобличали его недоверие то ли к Мюллеру, то ли ко мне, то ли к русским ученым. В Эберсвальде его считали чудаком, но это было чудачество с привкусом провокации. Для начала он начал обращаться ко мне 'Genosse'. На мое возражение, что я предпочитаю традиционное обращение, он спросил, что разве в СССР все не так обращаются друг к другу? Я ответила, что не все, и что мы не в России, а в Германии, где нацисты называли друг друга «Genosse». И это была не единственная атака. В конце концов он утих, статья ушла при мне в издательство, и мы распрощались вполне дружелюбно. Статья вышла примерно одновременно с моим возвращением домой, и я была очень этим горда.

Я посетила еще один биологический институт, который представлял для меня скорее исторический, нежели актуальный интерес. Это — Институт изучения наследственности, основанный Э. Бауром в 20-х гг. XX века в городе Мюнхеберге, недалеко от Берлина. Институт был задуман как центр международных генетических исследований, куда могли бы приезжать ученые из разных стран. Институт представлял собой целый городок с лабораторными корпусами, оранжереями, инсектариями, с домами для приезжих ученых. В период нацизма этот институт в основном занимался расовыми проблемами («Расовый институт»). А во время моего визита там преимущественно развивались проблемы гибридизации растений. Кстати, в этом институте работал известный советский ученый биолог и генетик Н. В. Тимофеев-Ресовский в период своего пребывания в Германии.

После такого небольшого научного туризма я уехала в Герлитц работать у д-ра Дунгера. Он помог мне освоить новое оборудование и собрать материал. Мы с ним лазили по заболоченным лесам в отрогах Рудных гор около Герлитца, отбирая почвенные пробы, и он следил, чтобы я случайно не перешла границу с Чехословакией. Колючей проволоки там не было, а как раз на границе в пнях было много мокриц того вида, который был нам нужен для опытов и за которым мы охотились. Пограничники нас не поймали, зато мы наловили мокриц, и я благополучно сделала экспериментальную работу.

В Герлитце я проводила свободное время с сотрудницей Дунгера Гизелой, которая увлекалась искусством Ренессанса. Герлитц как раз представлял хороший образец архитектуры, переходной от готики к ренессансу. Городок старинный, хорошо сохранившийся во время войн, мало кому нужный, т. к. там нет никаких привлекательных ресурсов, и мало кому доступный, т. к. окружен болотами. Гизела водила меня по городу, как по музею, и эти экскурсии были очень интересны.

Мы с ней и с ее другом ездили и по окрестным городкам. В Баутцене, средневековом городе, знаменитом своей старинной готической кирхой и алтарем, вырезанным из мрамора, у нас было небольшое приключение. Пастор в сутане сразу понял, что мы — туристы и спросил, что привело нас в кирху. Когда он узнал, что я — из России, он по-русски сказал: «Сударыня, я счастлив приветствовать Вас…». А потом он пригласил нас в служебную комнату и рассказал свою историю. Он воевал в первую мировую войну, попал в плен и сидел в лагере под Саратовом. После революции пленных выпустили, и они возвращались домой пешком. По дороге останавливались, нанимались на крестьянскую работу за еду и ночлег в деревнях, где мужики воевали на Гражданской войне. Вернувшись домой, он познакомился с русским из Саратова, который был в плену в Германии и остался там, потому что его жена вышла за другого. Русский был художником и зарабатывал своим ремеслом. Они подружились и решили принять духовный сан, русский — в православной общине Германии, а немец — в католической. Русский сделал большую карьеру и стал митрополитом. Наш знакомый показал нам его парадную фотографию в митрополичьем облачении с дружеским посвящением на немецком языке. Когда мы уходили, пастор снова перешел на русский. Он сказал мне: «Душенька, будьте счастливы!».

Моя научная работа спорилась, с Дунгером и его женой сложились дружеские отношения, и я бывала неоднократно в их доме. У них было две маленькие дочки, с которыми я играла в прятки и, к удивлению своему, обнаружила, что у них такие же считалки, как у нас: «Эне бене рес, квинтер минтер жес, эне бене раба, квинтер минтер жаба» и так далее. Это — у нас. А у них начало то же, но конец другой: «…квинтер минтер фрош» (Frosch = лягушка). Считалка, наверное, пришла из Германии в Россию.

Вторую часть своей работы я заканчивала уже дома и доложила ее на Обществе почвоведов, в члены которого была принята. Ну а дальше предстояла масса работы, и я была полна энтузиазмом работать на европейском уровне.

В 1967 г. умерла бабушка Таля [Наталья]. Она хворала уже несколько лет, с трудом ходила, но сохраняла ясность ума и доброжелательность. Бабушка лежала в больнице, но казалось, что опасности не было. Поэтому ее уход был неожиданным и тяжело воспринимался всеми детьми. В этот момент как раз все были в Москве, но все, кроме Лени, отдыхали на дачах. Лене позвонили из больницы, и он примчался с печальным известием к маме в Кратово в 6 час. утра. Мы поехали в город, и все собрались у нас решать вопрос, что делать дальше. У нас было место на Даниловском кладбище, где был похоронен дед Роман. Место недалеко от церкви Св. Духа со стороны алтаря выхлопотала для деда бабушка Таня. Но наши старшие не давали себе труда навещать могилу отца. За могилой следила бабушка Таня, а ее уже давно не было на свете. Там не было памятника, и мама и д. Аркаша не были уверены, что сразу найдут наше место. Поэтому бабушку решили хоронить на новом месте — на Химкинском кладбище. После похорон мама так переживала, что я боялась за ее рассудок. Осенью мама с д. Аркашей поехали на Даниловское кладбище, отыскали могилу деда с хилым покосившимся крестом и поставили памятник. А теперь дед — снова в лоне своей семьи.

60-е годы — это время оттепели во всем — в политике, в человеческих отношениях, в искусстве, в манере поведения. Окно в мир открылось, к нам хлынуло современное искусство и литература, и у нас расцвели собственные цветы поэзии и прозы, и кинематографии, и театрального искусства. Мы разрывались между итальянским неореализмом и вечерами поэзии в Политехническом музее, между Полом Скофилдом и Таганкой, между бардовскими концертами и выступлениями лауреатов конкурса Чайковского. Мы читали журналы «Новый мир» и «Иностранку» и открывали все новые имена.

В этот период я увлекалась теннисом и играла в спортивном клубе Академии Наук. Клуб арендовал летние корты в Лужниках и закрытые — в каком-то заводском клубе. У нас в институте собралась теннисная группа, и мы летом играли регулярно, предпочитая корты в Институте физических проблем Капицы, куда нас пускали беспрепятственно. Это было близко от нашего института и очень удобно. Хотелось все успеть, и никогда больше я не жила такой напряженной и полнокровной жизнью, в которой радость узнавания нового перевешивала заботы и неурядицы, которые, конечно, были.

В 1968 г. в Москве состоялся Международный энтомологический конгресс. Участников было 5000, из них — 3000 иностранных. Это было большое событие. К науке тогда питали почтение, а энтомология связана и с медициной, и с сельским хозяйством. Конгресс курировался на уровне ЦК партии. Его президентом был назначен член-корреспондент Г. Я. Бей-Биенко. Это был один из лидеров энтомологии и единственный — партийный среди них. Моего шефа сделали генеральным секретарем оргкомитета, а меня — казначеем. Мне пришлось осваивать новое дело, которое отняло у меня год жизни. Главные заботы были с иностранцами, которые должны были платить в любой конвертируемой валюте. Деньги принимал Внешторгбанк, он открыл несколько счетов — для оргвзносов, для постконгрессных экскурсий и для коротких экскурсий во время конгресса. А я должна была разбираться в том, кто и на что прислал. Внешторгбанк надеялся, что конгрессмены сами будут заинтересованы сообщать мне, сколько и за что они прислали денег, и через какой банк. Но они, как люди научные, надеялись на свои банки. Так что приходит, например, из Манхэттен-банка пара тысяч долларов, и я неделю разбираюсь, кто прислал эти деньги. Были еще и такие оригиналы, которые мне присылали в конвертике заказным письмом валюту. А я дрожала, что меня арестуют за валютные операции. Но все кончилось благополучно. Банк выразил мне официальную благодарность за работу. Они сказали, что это — первый конгресс без финансовых скандалов, и даже пригласили к ним на постоянную работу по организации международных мероприятий.

Конгресс проходил в МГУ, открытие было в Кремлевском дворце, и я, как казначей, сидела в президиуме. На концерте в честь открытия Плисецкая танцевала умирающего лебедя. По долгу казначейской службы я знала, что арендная плата за Дворец Съездов на один вечер — 5000 руб. (со скидкой), а гонорар Плисецкой — тоже 5000 руб. (без скидки).

На конгрессе, помимо официальных секций, было много симпозиумов, круглых столов и других узких встреч, где можно было увидеть всех интересных коллег, поговорить с ними, попить кофе, а также посмотреть на великих корифеев, которые говорили с высоких трибун пленарных заседаний. Это было большое событие и для всех нас — редкая возможность познакомиться со всеми интересными людьми, которых я раньше знала только по литературе. В программе конгресса было отведено и время для посещения гостями институтов. Я принимала у себя в лаборатории некоторых коллег, работавших по близким вопросам, в том числе корифея энтомологии проф. Р. Кроусона, и это было залогом наших с ним дальнейших контактов.

Наш конгресс был очень популярным, на него приехали участники из более чем 30 стран, и присутствовали все старейшины энтомологической науки. Кто же знал, что это были последние дни свободного общения! Во время конгресса мы, члены оргкомитета, вымотались до предела: днем заседали, вечерами и ночами занимались оргделами, еще приходилось отчитываться перед кгбешниками. После закрытия выпроводили часть участников домой, часть — на экскурсии и мечтали только выспаться.

Но в первую же ночь начался кошмар. Среди ночи звонком разбудил меня шеф и сказал, что самого почтенного и самого старого участника конгресса арестовали. Это был сэр Борис Уваров, пэр Англии. Он, этнический русский и подданный Англии, был знаменит тем, что в начале 30-х гг. создал международную сеть мониторинговых противосаранчовых станций, опоясывающую земной шар. За это ему был присвоен титул лорда. Станции были и в СССР, в Средней Азии. У нас на конгрессе он был почетным гостем Академии Наук и после конгресса имел право поехать на экскурсию в любую точку Советского Союза за счет Академии. Он выбрал город Нукус в Узбекистане, где была одна из старейших противосаранчовых станций. С сопровождающим энтомологом они прилетели в Ташкент, оттуда на самолете местных линий — в Нукус. У трапа Уварова арестовали и потащили в кутузку (шпиона поймали!). Сопровождающий позвонил из автомата Гилярову, Гиляров — мне. Нужно было поднимать на ноги компетентные органы, а шеф боялся звонить из своей квартиры. Мы помчались в институт, позвонили куратору Конгресса. Все оказалось местной дурной самодеятельностью. Уварова привезли обратно в Ташкент и там торжественно принесли извинение за причиненные неудобства. Сказали, что теперь он может ехать, куда хочет, в том числе обратно в Нукус. Но старенький Уваров уже хотел только домой, в Англию. Они вернулись в Москву в субботу, а билет в Лондон был на воскресенье. Предстоял последний прощальный день с обедом в ресторане.

Но в ту ночь с субботы на воскресенье наши танки въехали в Прагу (!!). Шеф и другие наши отцы энтомологии узнали об этом рано утром, они боялись острой реакции Уварова после инцидента в Нукусе и возможности международного скандала с заявлениями прессе и пр. Они решили, что пусть сэр Уваров узнает новости о Праге в Англии или хотя бы в самолете. С утра они увезли его за город на дачу и привезли в аэропорт к отлету. Машину подогнали к трапу самолета, т. к. пэр был ВИП-персоной. Скандал не состоялся, но на следующий день шефа вызвали и заставили писать объяснение, почему иностранца вывезли за пределы города без особого на то разрешения и почему среди гостей на даче не было ни одного партийного. Так для нас закончилась оттепель.

Личная жизнь у меня не складывалась, оставалась работа, которой я увлекалась, и немногочисленные друзья, с которыми можно было поделиться тревогами и надеждами, и погрустить, и повеселиться.

В то время на нашем направлении науки происходили большие сдвиги. Экология переставала быть описательной натурфилософской наукой и обрастала аналитическими методами и инструментальными технологиями для изучения взаимодействий между разными группами организмов, между живой и неживой природой, и для оценки устойчивости природных систем к прессу техногенных нарушений. В конце 60-х гг. была разработана и принята интернациональным научным сообществом Международная биологическая программа. Наша страна приняла в этой программе активное участие и, в частности, работы нашей лаборатории оказались на пике актуальных исследований. В нашем институте начались кардинальные перемены, и в 1967 г. были ликвидированы последние остатки лысенковских времен. В название института вернулось эволюционное направление и появился новый термин — экология (Институт эволюционной морфологии и экологии). В институт пришел новый директор В. Е. Соколов, с деятельностью которого связаны последующие 30 лет нашей истории. Это — период, который вспоминается с ностальгией по тем возможностям, которые открывались перед нами. Соколова прислали к нам из университета как партийного функционера. Он выступил с перспективной программой развития института, к которой мы отнеслись сначала как к научной фантастике. Но его большие амбиции сочетались с четким пониманием задач фундаментальной науки нашей отрасли и с большими возможностями, и не только для института, но и для экологии в целом. Не прошло и двух лет, как мы оснастились аппаратурой на европейском уровне, в институте были созданы экспериментальные станции на разных широтах, и мы смогли планировать экспедиционные маршруты в любую точку. Наши экспедиционные машины с надписью «Академия Наук СССР» на ленте, опоясывающей земной шар, бороздили всю территорию страны. Эта эмблема была хорошо известна в самых отдаленных уголках страны, и наши отряды встречали с уважением к науке и готовностью помогать.

В тогда еще большой нашей стране были представлены все природные зоны земного шара, кроме тропиков. И мы получили возможность работать в тропиках Южной Америки и Африки по межправительственным договорам. В Академии Наук тогда был научный флот для работ гидрографов и океанологов, и флот этот начал обслуживать «наземные» программы по островам Тихого и Индийского океанов, на которых раньше не высаживались экологи.

Моя работа обрастала новыми задачами и возможностями. Мне нужен был материал из разных климатических районов, и я объездила практически весь Советский Союз, а позднее выбралась и в тропики Африки, Азии и Америки.

Все мои путешествия перечислять невозможно, но хочется вспомнить наиболее яркие из них. Мы исследовали адаптации почвенных организмов к экстремальным условиям температуры и влажности в природной среде. И я побывала на самой южной и самой северной окраинах нашей тогда еще большой страны.

Самая южная точка Российской империи — городок Кушка на границе Туркмении и Афганистана. В Кушке в 1913 г. был поставлен крест из песчаника, символизирующий южный предел государства. Такие кресты было решено поставить на всех четырех окраинах империи. Кажется, еще один крест поставили где-то на Дальнем Востоке, а другие не успели.

Целью поездки нашей лабораторной группы педобиологов была работа в Бадхызском заповеднике, расположенном на отрогах горного хребта Парапамиз, относящегося к Гиндукушской системе. На этой территории соседствуют саванноподобные ландшафты — фисташники и пустыня. Фисташковые рощи раскинулись на холмах, а Ер-Ойландузская впадина глубиной в 300 м занята засоленной пустыней. Здесь сохранились эндемичные растения и звери, которые не встречаются больше нигде в Евразии. Бадхыз в переводе на русский — «место, где рождается ветер». Там по осени бывают пыльные бури, приносимые из Кара-Кумов, с которыми Бадхыз граничит на северо-востоке.

Главная усадьба заповедника, откуда мы начинали свой путь, находилась почти на границе с Афганистаном в предместье г. Кушки. Она отделена от основной территории заповедника рекой Кушкой, через которую не было моста (стратегический момент). Реку можно пересечь на ГАЗ-66 зимой и летом, когда вода «низкая». Весной же, когда таял снег в горах, Кушка становилась полноводной и непроходимой. Мы старались захватить полностью вегетационный сезон в заповеднике, который длился всего 3 недели. Потом весна сменялась летом, растительность выгорала, жизнь затихала. Поэтому мы приезжали в конце марта-начале апреля во время разлива и ждали несколько дней, пока вода спадет, и можно будет переехать речку. В ожидании переправы мы общались с сотрудниками заповедника и вместе ходили в пойму реки отбирать пробы. Ходить по травянистым лугам нужно было с соблюдением техники безопасности: там много ядовитых змей. Поэтому обувались в кирзу (единственное, что не прокусывает гюрза) и шли по траве след в след. Впереди шел опытный сотрудник заповедника. На самом берегу, заросшем дроком, кипела жизнь насекомых и других мелких зверушек, чтобы потом замереть при наступлении засухи. Весной там было много грибов-сморчков гигантских размеров, которые мы собирали и жарили в казане.

В Кушке однажды мы пережили землетрясение, которое разрушило город Газли. Мы были далеко от эпицентра и в большей степени чувствовали то, что предшествовало толчку, нежели сам толчок. Мы остановились в ветхом глиняном домике для приезжих, где была одна комнатка, и дверь наружу не запиралась. Рядом с нашим домиком была усадьба рабочего заповедника — туркмена, у которого была отара овец и ослик. Овцы влезали на каменную ограду и оттуда с любопытством глазели на нас, а ослик сразу пришел знакомиться. Мы звали его Петей, и он охотно откликался. Накануне землетрясения резко потеплело, река буквально «вздулась» от воды, небо покрылось темными тучами, сверкали молнии, надвигалась гроза, и мы грустили, что дождь еще на сутки отложит наш переезд. Начался ливень, и вдруг все звери стали ломиться в наш домик. Откуда-то взялись еще и собаки, которых раньше мы не видели. Собак и овец мы кое-как выдворили, а Петя лег на пол, уперся копытами в стену и дал понять, что будет здесь ночевать. Мы так и легли спать в компании с осликом. Ночью был толчок, который мы почти не ощутили, потому что спали на полу в спальных мешках. А после толчка Петя встал, как ни в чем не бывало, ногой распахнул дверь и спокойно ушел пастись. Правду говорят, что звери чувствуют землетрясение, они беспокоятся и стремятся к людям.

В заповеднике я работала в Пули-Хатумской фисташниковой роще, ландшафт которой напоминал мне описания африканских саванн у Хемингуэя («Зеленые холмы Африки»). Ранней весной холмы Бадхыза покрыты зеленой травой, среди которой цветут эфемеры — тюльпаны, маки, высокотравье — доремы и ферулы. На этом пестро-зеленом ковре разбросаны фисташковые зонтиковидные деревья с темноватыми густыми кронами. А по холмам то и дело проносятся стада куланов или сайгаков. Куланы — единственная популяция, сохранившаяся в Центральной Азии, они очень боязливы и никогда не подходят близко к человеку. Мне даже не удалось сфотографировать кулана вблизи. А сайгаки любопытны и могут подойти и посмотреть, как копают почвенные разрезы, но угощение не берут.

У фисташек долгая жизнь, крона у них формируется полностью к 200 годам. А под кроной на земле бурлит своя особая жизнь, там постоянная тень, много влаги. Когда лезешь под фисташку, сначала нужно обстукать палкой ветви, в которых может прятаться гюрза. Это — самая крупная в том месте и самая опасная змея, которая любит заползать на деревья и оттуда нападает. Кобры и эфы, которые водятся там в избытке, ползают только по земле и не так опасны. Однажды я наступила на кобру, и она с диким шипением уползла, не подумав обороняться. В свою позу она встает, только когда видит жертву и сама нападает.

Наша группа жила на кордоне вместе с семьей смотрителя территории. У них было большое хозяйство с курами, овцами и коровами. Охраняли это хозяйство собаки-алабаи. Это — среднеазиатские овчарки. Им отрезают уши, которые страдают в схватках с волками. Алабаи — очень добрые собаки, любители ласкаться. Но, когда начинает темнеть, они перестают замечать людей и уходят за ограду кордона нести охрану. В заповеднике много волков и лис, охотников до домашнего скота. Иногда мы слышали звуки схватки, и наутро у некоторых собак были боевые отметины ночной драки.

Рано утром, когда солнце стоит еще низко и на траве роса, происходят черепашьи турниры. Весной у них брачный период, и самцы дерутся за прекрасных дам. Дама сидит в траве, а самцы бегут (!) навстречу друг другу и сталкиваются панцирями. Кто перевернется, тот побежден, и дама уползает с другим. А если никто не перевернется, то они оба расходятся, и дама остается одна.

В Бадхызе водятся лисы-корсаки. Шубка у них не такая богатая, как у наших лесных лис. В рыжем меху много серых волосков, особенно на хвосте. Однажды мы с лисой встретились «на узкой дорожке». Тропка шла над обрывом, свернуть было нельзя. Мы одновременно увидели друг друга и сели на землю. Я не сводила с лисы глаз и вытаскивала фотоаппарат из рюкзака. Лиса с любопытством смотрела на мои движения, а когда я поднесла аппарат к глазам, она прыгнула, перевернулась в воздухе на 180 градусов и удрала.

Мы ездили в впадину Ер-Ойландуз. Земля там ярко-желтая из-за высокого содержания железа. Весной пустыня «цветет»: склоны покрыты сплошным ковром маков. Когда идешь по дну впадины, по обе стороны поднимаются крутые склоны высотой до 300 м, а над ними — далекое светло-голубое от жары небо без единого облачка. На небе неподвижно зависает пернатый хищник, высматривая добычу. Если долго смотреть, можно дождаться, как он камнем падает вниз, значит, кого-то высмотрел. Впадина заставляла вспоминать «Затерянный мир» Конан-Дойля, и казалось, что в зелени прячутся допотопные звери. И действительно, вылез из кустов любопытный варан, потомок древних ящеров. Мы кинулись к нему с фотоаппаратами, но он приготовился защищаться и, пугая нас своим раздвоенным языком, снова скрылся. Трудно даже было представить, что это буйство растительности и ярких красок исчезнет через несколько дней, останется только выгоревшая желтая растреснувшаяся земля засоленной пустыни. Много позлее, когда я была в Сахаре, вспоминала Ер-Ойландуз: такая же ожелезненная желтая почва под бледно-голубым небом.

Весенняя пора в Бадхызе пролетает быстро, на глазах зеленый ковер холмов светлеет, желтеет, темные пятна фисташковых крон сильнее контрастируют с окружением. Наши объекты прячутся в почву и замирают (летняя диапауза) до осени или до следующей весны. А мы возвращаемся домой с «уловом» и начинаем обрабатывать материал, вспоминая этот удивительный край империи.

Судьба перебросила меня от жаркой пустыни к полярной. Собираемся туда же с другой компанией. Наша цель — Мыс Челюскин, самая северная оконечность материка на земном шаре. На северной окраине материка — полярная пустыня. Никто из нас еще не видел полярную пустыню. Большая часть группы уже имеет опыт экспедиционной работы в высокой Арктике. А новичков только двое — я и Виктор Викторович Мазинг, профессор Тартуского университета, геоботаник. Само путешествие в Арктику — целое приключение. Мы присоединились к ленинградским ботаникам, которые имели специальное финансирование Академии Наук для изучения природы Арктики. Все встретились в Москве и оттуда улетели в Хатангу. По дороге останавливались в Амдерме: это — военный городок с аэропортом, прилепившийся к высокой скале. Мрачные одинаковые дома под свинцовым небом. Никакого солнца, несмотря на июль. А Хатанга напомнила мне рассказы Джека Лондона о Клондайке. Все городские постройки имеют временный вид, достаточно потрепанный. Особенно ужасно выглядят улицы, которые даже трудно назвать улицами. Это скорее промежутки между рядами домов, с ухабами, ямами, заполненными жидкой грязью. А по ним ездят на вездеходах, приспособленных для болотных местностей. Ни одной легковой машины я не видела. Под стать городу его жители — мощные северные мужики, приехавшие на заработки, в куртках-алясках или просто в телогрейках. Мы тоже надели теплые куртки и меховые шапки, а на ноги — высокие резиновые сапоги, чтобы переходить улицы. В Хатанге мы должны были дождаться вертолета на Челюскин. Ждать пришлось несколько дней, чтобы сформировали вертолетный рейс. Кроме нас, летели строители с бульдозером, которых нужно было высадить по дороге в лагере геологов. Потом мы начали «ждать погоду». У нас было достаточно ясно, а на Челюскине сплошная облачность с осадками. Мы жили в гостинице, ели в городской столовой, где всегда толпился народ, висели клубы папиросного дыма и громкая разноголосица с матерком. Сходство с Клондайком поразительное, я все время оглядывалась по сторонам, ища взглядом Смока и Малыша. Мы заказывали «оленину на ребрышке» — северное блюдо, довольно вкусное. Делать было нечего, мы ходили вдоль речки Хатанги по высокому берегу, относительно сухому, и рассказывали друг другу последние прочитанные повести в литературных журналах.

Наконец, разрешили вылет, и мы улетели на север вместе с бульдозером. В лагере геологов (на пустом месте без адреса, только координаты) нам сообщили, что Челюскин закрыт, надо ждать погоду. Нас приютили и дали палатку для ночевки. Эти геологи готовили площадку для разведочных работ и занимались скорее строительством. Их лагерь был устроен очень солидно и рассчитан на долгий срок и разную погоду. Палатки их были стационарные, с полом. Они отапливались печками, в которых горела нефть. Запах был жуткий, приходилось держать открытым вход в палатку, но спать в пуховом мешке было тепло. Вертолет улетел обратно в Хатангу, и нам сказали, что, как только будет погода на Челюскине, за нами пришлют транспорт. Мы с Мазингом ходили по тундре, и он называл мне цветы, расцветающие на болотных кочках. Цветущие растения имели такие короткие стебельки, что почти не возвышались над моховым покровом. Особенно трогательно выглядели желтые цветы сиверсии, у которых лепесточки были покрыты густыми волосками. Как будто цветы оделись в шубку от холода. Погода была переменчивая: то снег, который покрывал зеленые кочки, то солнышко, которое растапливало этот снег. Все менялось по минутам.

Недалеко от лагеря жил горностай. Он выкопал для себя систему подземных ходов с несколькими выходами. Сидя у выхода, он высматривал добычу и выскакивал, чтобы ее схватить. Я решила его сфотографировать, когда он выбегает из норы, и улеглась у норы на фанерке с фотоаппаратом. Горностай очень заинтересовался аппаратом, потому что на стекле объектива играл солнечный зайчик. Он, как молния, выскакивал из норки и пытался слизнуть этот зайчик. Фото не получалось, я должна была протирать объектив, а горностай выглядывал из норки и издевался надо мной. За этим занятием застал меня прилетевший вертолет, и мы начали спешно грузиться, пока есть погода.

На Челюскине под ногами была черная твердь, которую не назовешь землей или почвой. Это была черная щебенка с антрацитовым отливом. На щебенке были разбросаны цветные пятна моховых дернинок и белые лишайники, похожие на макароны. Вот и вся пустыня. Но жизнь билась и здесь, на краю земли. Под моховыми дернинками было скопление мелкозема и растительной трухи, и там копошились наши объекты в большом изобилии. Но за пределы моховых укрытий они не выходили из-за холода.

Мыс Челюскин разделяет два моря — Карское и Лаптевых. Севернее Челюскина через пролив Вилькицкого расположены острова архипелага Новая Земля. Я слышала разговоры рыбаков на берегу: «Где ловил? — На Карском, там пусто. — Тогда пойду на Лаптевых». Оба моря в шаговой доступности.

На самом кончике Мыса поставлена каменная пирамида, знаменующая самую северную материковую точку. Мы все собрались вокруг нее и сфотографировались на память. Недалеко от этого памятника еще один — фюзеляж самолета, который разбился на Мысе еще до войны. Интересно, что за это время фюзеляж не заржавел, и краска сохранилась — слишком холодно.

На Мысе Челюскин было два самостоятельных хозяйства — полярная станция и аэропорт. Полярка представляла собой целый городок — жилые дома, метеостанция, служебные помещения, оранжереи, где выращивали овощи. Мы были постояльцами аэропорта. У них, помимо аэропортовых сооружений, было общежитие для летного состава, где нас поселили. Это был дом с электричеством, отоплением, теплой водой, столовой, где вкусно и по-домашнему кормили. Мы занимали две комнаты — для мужчин и женщин. В женской большой комнате работали и по вечерам гоняли чаи. Впрочем, вечеров практически не было. Мы застали разгар белых ночей, и при смещении временного пояса никто не мог ночью спать, работали до утра, благо солнце не садилось и свет не нужно было включать. А работы было много: мы приехали на месяц, и нужно было выполнить намеченную программу.

В середине полярного лета температура была около нуля, иногда на солнце в полдень воздух разогревался до 5 градусов, и мы изнывали от жары. Но изнывать долго не приходилось. Погода менялась каждые четверть часа. Пока сидишь на опытной площадке, уткнувшись носом в землю, ясная погода сменяется снегопадом. Поднимешь голову, а вокруг сплошной туман, и не знаешь, в какую сторону идти. Рельеф плоский, растительности почти никакой, нужно ждать, пока туман унесет ветром.

На Мысе за все годы его существования скопились тысячи бочек из-под бензина. На севере они не ржавеют. Эти бочки использовали для обозначения дорог между основными точками — между поляркой и аэропортом, между общежитием и ангаром, складом горючего и пр. В туман и пургу по бочкам можно дойти до какого-нибудь укрытия, а зимой еще вдоль бочек натягивали веревки, чтобы не унесло ветром. Летом на поверхности грунта подтаивает вечная мерзлота, и он превращается в болотную трясину. Нужно обувать высокие литые сапоги. При каждом шаге вынимаешь сапог из густой грязи. Пока сходишь на дальнюю площадку в 5 км от дома, приползаешь обратно уже без сил.

С середины лета открывается Северный морской путь, по которому ледоколы ведут караваны судов на восток. Мы застали этот момент и вместе с полярниками провожали суда, которые шли по довольно узкому проливу близко к берегу. В этот период ежедневно работает ледовая разведка по всему Северному пути. Когда самолеты разведки поднимаются в воздух, все радиостанции включают громкую связь на случай тумана. В тот сезон все запускали пленку с песнями Высоцкого. Интересно то, что полярники были уверены, что Высоцкий сидит в тюрьме, и про это даже рассказывали какие-то подробности, в частности то, что он сидит где-то на севере. Поэтому они запускали его песни, чтобы выразить свое отношение к нему и тем, кто его преследует. Вот уж, действительно, народная любовь, с которой не поспоришь.

Обратно мы отправлялись вдвоем с Мазингом. Наше путешествие домой оказалось целой эпопеей. Сначала мы летели на маленьком вертолете до Диксона. Это был МИ-8, который тащился несколько часов. В нем не было отопления, и мы окоченели далее в своих бараньих тулупах. На Диксоне билеты на самолет были только на Воркуту, и мы решили лететь туда и познакомиться заодно с Уральским севером. Урал хорошо смотрелся из самолета, а в Воркуте пришлось ночевать в гостинице, переполненной подвыпившими командировочными. Наша главная проблема была — где поесть. Целый день мы летели почти без перерыва, а в Воркуте всюду продавали, что выпить, а едой, видимо, мало интересовались. В каком-то буфете нам удалось купить копченую колбасу, которую в Москве было не достать, но хлеба не было. На диванчике в гостинице мы пожевали колбасу и решили, что утро вечера мудренее. Утром нам удалось попасть на московский рейс, где кормили, а затем мы распрощались друг с другом в аэропорту, откуда Мазинг улетал к себе домой.

В этой экспедиции мы подружились с Виктором Мазингом и после встречались и переписывались. Он был очень интересным, широко образованным человеком, крупным специалистом в своей области и знатоком истории культур разных народов. Будучи эстонцем, он прежде всего интересовался угро-финскими народами, разбросанными по всей Европе до Волги. В. М. происходил из интеллигентной семьи, представители которой в течение нескольких столетий были пасторами или профессорами Дерптского университета. Один из его предков составил грамматику эстонского языка. Кстати, раньше по-эстонски говорили только крестьяне: это был язык простонародья, а интеллигенция говорила по-немецки. Мазинг был моим гидом в Таллинне, и показал мне много такого, что не видят обыкновенные туристы. Он познакомил меня и с эстонской русскоязычной литературой того времени. Несколько книг относительно молодых авторов были очень интересны, но они потерялись на фоне целого букета произведений русской литературы, которыми все зачитывались. В. Мазинг умер в 2001 г. в 75 лет.

К середине 70-х гг. у меня накопился большой материал за годы работы. Я активно публиковала свои результаты в наших и международных журналах и докладывала на конференциях. Мои методические разработки были признаны и приняты, и пора было обобщать экспериментальные данные. В это время у меня уже появились ученики. Я задумала написать большую монографическую работу и, сократив свои путешествия, засела за нее. Книгу издали в 1980 г. («Питание почвенных сапрофагов», Москва, Наука). К сожалению, так сложилось, что книжка вышла в мягкой обложке и с компьютерным набором. Чтобы ее издали в хорошем виде, нужно было вмешательство сверху: тогда были такие порядки. Мой шеф не захотел «вмешиваться сверху». И я очень расстраивалась, глядя на изданный экземпляр на плохой бумаге. Но позднее я успокоилась: приезжая в другие лаборатории, я видела на книжных полках свою книжку, растрепанную, испещренную подчеркиваниями и понимала, что она — в работе. Позднее книжку мою оцифровали, причем не наши, а чехи. Так что я трудилась не зря.

Отправив рукопись в издательство, я стала ее переделывать для защиты диссертации. Можно было защищать и книжку, но это было организационно более сложно. Эта работа была чисто технической, однако отняла много времени. В это время ВАК начал придумывать новые правила для оформления диссертаций. Из-за мелких несоответствий пришлось дважды перепечатывать всю работу. Тогда еще не было компьютеров, а ксероксы были на учете и использовались только для официальных документов. После машинистки нужно было выправлять опечатки, вставлять латынь и пр., что вызывало раздражение.

А сама защита диссертации получилась интересной. Моими оппонентами были люди с известными именами, которые умели эффектно выступать и поддержать дискуссию. Это позволило и мне проявить свое умение защищать свои позиции и разбивать чужие. В результате все остались довольны и отправились банкетировать. С банкетом были большие проблемы. В тот момент выпивки по случаю защиты диссертаций были строго запрещены (очередной раунд борьбы с алкоголизмом): если в ВАКе будет известно, что после защиты диссертант пил с оппонентами, то диссертацию не будут рассматривать. В ресторанах не принимали заказы на такие банкеты, а, если говорили, что это юбилей, то требовали паспорт. Так что мы все приготовили в лаборатории. Гости поднимались туда маленькими группами по разным лестницам, чтобы не привлекать внимания; когда все собрались, двери закрыли изнутри, шампанское пили из лабораторных колбочек, «ура» кричали шепотом. Все это был секрет Полишинеля, но подпольный аромат празднества придавал веселья.

С защитой связан еще один эпизод, о котором стоит упомянуть. Мой коллега старшего поколения — П. М. Рафес, очень милый и образованный человек, написал мне отзыв. Отзыв был очень хороший, но автор затронул в нем один частный вопрос, который неправильно трактовал как биологическое явление (речь шла о прижизненных выделениях беспозвоночных животных). Это был хороший повод для меня показать свою эрудицию и красноречие. Но М. С. Гиляров просил меня не обсуждать этот момент. Он говорил, что у П. М. был временный заскок, он не может не знать сути этого вопроса и будет очень расстроен, если я прилюдно укажу ему его ошибку. Накануне защиты я спросила шефа, каковы будут последние рекомендации. Он крикнул, чтобы я надела замшевую перчатку на свой змеиный язык. Я поняла, что он переживает, и выполнила эту просьбу, решив, что потом поговорю с П. М. наедине. Но дня через два после защиты он сам позвонил мне и сказал, что, когда читали его отзыв во время защиты, Гиляров сказал ему на ухо: «Ты — старый дурак». Дальше он продолжал: «Я перечитал свой отзыв и понял, что я — действительно — старый дурак, и благодарю Вас за то, что Вы промолчали. Но я приду на первый же коллоквиум Вашей лаборатории и объявлю о своей ошибке». Я говорила, что это — частный вопрос и лишь 2–3 человека из присутствовавших могли им интересоваться. Но П. М. считал, что его научная честь не позволяет промолчать, и выполнил свое намерение.

Вообще непросто отказаться ученому от своей трактовки тех или иных фактов, когда новый материал разбивает построенную им гипотезу. Как раз такие казусы случаются в нашей области, когда мы имеем дело с неисчерпаемым разнообразием форм. Одних только описанных в литературе видов насекомых больше миллиона, что говорить о новых, еще неописанных. Я пыталась вспоминать случаи признания своих ошибок и насчитала всего три (известных мне) из моей области исследований. Первый, исторический эпизод — отношения между И. Мечниковым и А. Ковалевским. Оба они работали на Неаполитанской биологической станции и принципиально разошлись во мнении по поводу происхождения одной морфологической структуры у морских беспозвоночных. Они перестали здороваться друг с другом и переходили при встрече на другую сторону улицы. Но, получив и изучив новый материал, Мечников пишет Ковалевскому, что не может лечь спать, чтобы не написать, что он был неправ, а Ковалевский — прав, и он признает свою ошибку. Они продолжали не кланяться, но истина была установлена, и письмо это сохранилась в архивах. Второй случай касается очень уважаемого мною классика в области морфологии и филогении насекомых англичанина Снодграсса (Snodgrass), который занимался происхождением насекомых. В своей последней из 6 книг он написал, что читатель найдет несоответствие тому, что он утверждал ранее, и он не будет оправдываться, а просто приведет доказательства своей новой концепции на основе нового изученного материала. Третьим был наш зоолог, известный филогенетик проф. Д. М. Федотов, который в предисловии к своей монографии написал, что ошибался в трактовке происхождения одной группы червей и здесь исправляет свою ошибку. Со стороны может быть смешно, что копья ломаются из-за мало кому известных организмов, но ведь речь идет об истории жизни.

После защиты диссертации я продолжала свою жизнь в прежнем темпе — с чередованием экспедиционных поездок, экспериментальной работы и участия в конференциях разного ранга.

Домашняя жизнь тоже шла в устоявшемся сезонном ритме. Весной мы выезжали на дачу, и мама там проводила летние месяцы. Мы прожили в Кратове на съемной даче более 20 лет. Дача принадлежала еврейской семье, очень безалаберной, олицетворявшей сразу все еврейские анекдоты. Но, в целом, это были очень симпатичные люди, особенно хозяйка Розалия Яковлевна, которая подружилась с мамой. Она заботливо относилась к маме, и я благодарна Р. Я. за то, что она присматривала за мамой, когда я уезжала в экспедиции. Дача была довоенная с участком в пол-гектара, занятым густым сосновым лесом, в котором весной расцветали ландыши. Хозяева были довольно беспомощны и не заботились о том, чтобы вырастить на своей земле что-нибудь. На солнечном пятачке у них была пара грядок, на которой росла какая-то хилая зелень.

Мама пыталась заняться сельским хозяйством, и наши хозяева охотно выделили ей кусочек земли для грядок и для клумбы. Но земля там была очень бедная и нуждалась в окультуривании, а у меня не было желания и времени ее удобрять. Поэтому на грядках рос только лук и укроп, но зато на клумбе царствовали лилии и гвоздики. Мама жила на даче до начала августовских дождей, а я приезжала в пятницу на выходные дни. Суббота уходила на хозяйственные дела, а в воскресенье мы с мамой ходили в лес за грибами (можно было набрать на жарку), либо я отправлялась на берег речки Хрипани, заросший ольшаником, и там читала и загорала.

В Кратове снимали дачу и Зоины родители, которые растили внучку. Зоя и Леня удирали в свои байдарочные походы, и мы с ними на даче виделись урывками.

В первые годы нашего житья на даче в поселке сохранялись старые обычаи дачного бытия. Вечером на закате солнца дачники прилично одевались и гуляли, любуясь красивыми цветниками на участках и архитектурными изысками. Дачники фланировали по просекам маленькими группками и раскланивались с встречными соседями. В нашей правой части Кратова были две необычные дачи. Одна принадлежала известному в Москве профессору медицины — Жаке. Дача была бревенчатая, украшенная глухой резьбой в духе иллюстраций Билибина к русским сказкам. Вторая необычная дача принадлежала писателю Всеволоду Иванову. Это было кирпичное высокое здание в форме маяка, почти без окон. «Маяк» был побелен и выглядел немного дико среди леса, в котором старые елки были выше верхушки маяка. Мама любила участвовать в этих гуляньях вместе с хозяйкой. Но в последние годы эти прогулки в стиле ретро были прекращены появлением на улицах фырчащих мотоциклов с выключенными глушителями. Молодежь из соседнего совхоза обзавелась мотоциклами и проносилась по тихим просекам под лозунгом «знай наших!». Грохот мотоциклов и пыльные шлейфы вымели с улиц пожилых дам в изящной обуви и заставили владельцев дач строить высокие заборы.

Отпуск у меня приходился на осень-зиму. Я не стремилась на пляжи, т. к. солнца хватало и в экспедициях. Хотелось домашней неспешной жизни. Нередко мы проводили отпуск вместе с моей ленинградской подругой Таней Платоновой:[14] либо она приезжала ко мне, либо я — к ней. В Москве мы все время куда-то спешили, чтобы успеть встретиться и поговорить с кучей добрых знакомых, а на культурную программу не оставалось времени и сил. Самовар не сходил со стола, а мы не успевали выспаться.

В Питере распорядок был другой: мы мало с кем встречались и ходили в театры и на концерты. Благодаря Тане, я посмотрела в Питере все спектакли, которые «были на слуху», в том числе молодого Смоктуновского в роли Мышкина. Про него говорили тогда, что он — актер одной роли. Как все ошибались! Но это было очень давно.

Танин дом на Большой Садовой примыкал к заднему фасаду Филармонии. И мы часто ходили туда по входным билетам и садились на диванчики за колоннами, откуда было хорошо слышно. Таня с семьей жила в старом доходном доме с двором-колодцем. Мне очень нравилась ее квартира с высокими потолками, тонущими в полумраке питерских сумерек, с подсобными комнатками буфетной и гардеробной и с ванной, которая топилась дровами. Все, как в 19-м веке. Мы обитали в ее комнате по бокам от кабинетного рояля. На стене висел большой гравированный портрет молодого Моцарта без подписи автора. Такого портрета я больше нигде не видела. Таня отказывалась играть, хотя училась музыке. Мы с ней слушали пластинки высокого качества, которые она привозила из-за Рубенса и которые ей дарили ее друзья. Таня особенно любила Рихарда Штрауса, который почему-то был у нас запрещен, и эти пластинки она ввозила контрабандой.

В 70-х гг. многое было под запретом, например, «Всенощное бдение» Рахманинова. Но мне удалось его прослушать именно в этот период. В Питере было разрешено одно исполнение хору Минина под названием: Опус № 37. Тане достали один билет, и она подарила его мне. Концерт был в капелле им. Глинки. Народа оказалось вдвое больше, чем мест. Сидели на ступеньках, на перилах и на полу. Впечатление было потрясающее. После концерта я возвращалась домой через канал Грибоедова, на льду которого ветер завивал снежные круги. В ушах еще звучали траурные всплески хора, было ощущение страха, что вдруг начнется война. Я вспомнила, что есть картина Шагала «Всенощная Рахманинова». На ней изображена плачущая Богородица в зеленоватых тонах. Картина была подарена Михоэлсу. Я видела эту картину у его вдовы.

В Питере с утра я отправлялась бродить по улицам и музеям, куда ноги ведут. Ноги приводили меня к интересным местам, отмеченным в литературе и отсутствовавшим в путеводителях. Иногда я даже служила экскурсоводом для Тани. По вечерам мы, если оставались дома, бесконечно болтали и пили кофе, чтобы не заснуть. Для меня добывали самиздатовские книжки, которые давали «на одну ночь». В Питере с этой литературой было легче, чем в первопрестольной. Приходилось читать действительно ночью, т. к. днем было некогда.

В наших блужданиях по Петербургу и окрестностям мы погружались в 19-й век, и, приезжая в Москву, будто возвращалась из другого времени. Но и в Питере действительность напоминала о себе. Однажды я приехала очень ранним поездом и шла к Таниному дому, который стоял между театром Комиссаржевской и универмагом. Издали в утренних сумерках я увидела толпу людей, похожую на демонстрацию или митинг. Они стояли на Площади искусств и некоторые держали плакаты на высоких палках. Я решила, что сейчас появится милиция, их начнут разгонять, и пробиралась по стенке к парадному. Оказалось, что это — очередь за коврами. Люди пришли отмечаться, а на плакатах были обозначены городские районы. Каждый мог претендовать на ковер только по своему местожительству.

Таня — типичная петербурженка с глубокими корнями в этом городе. Ее мама имела родственные связи с семьей Гиппиус. Про Зинаиду все знают, а про ее сестер Татьяну и Наталью — почти ничего не известно. Татьяна была художница, она иллюстрировала «Балаганчик» Блока, ее иллюстрации появляются на музейных выставках. У Тани висели два пейзажа Татьяны Гиппиус, написанные акварелью. Сестры после революции остались в России. Они жили в Пскове и бедствовали, т. к. были лишенцами по социальному происхождению. После войны им стало еще труднее, т. к. они имели минус за то, что были на оккупированной территории. Таня с мамой ездили к ним и привозили продукты. Сестры были уже старенькие и не работали. А Зинаида им никогда не помогала и не интересовалась ими. Танин папа был архитектором, он погиб во время войны. Таня с мамой в начале войны оставались в блокадном Ленинграде, пока их не вывезли оттуда. С того периода у Тани были проблемы с сердцем и давлением. Таня скончалась от инфаркта в ночь на 1 января 1991 г.

В своем институте и в нашем узком дружеском кругу Таня занимала особое место. Она строго относилась ко всякому нарушению коллегиальной и человеческой этики, будучи сама безукоризненной в этом отношении, и ее реакция на поступки людей и события служила для всех окружающих лакмусовой бумажкой. В оттепель 50–60 гг. выяснились некоторые ранее скрытые неприглядные моменты поведения отдельных сотрудников, работавших вместе с нами. И мы все тогда были особенно чувствительны к малейшему отступлению от понимания порядочности в высоких традициях 19 века. Наверное, мы были максималистами и слишком критичными, но это была естественная реакция на необходимость молчания в предыдущие годы.

Как-то сложилось так, что все мои друзья, кроме Зои и Лени, были ленинградцы. Самая «старая» дружба была с Олегом Леонидовичем Крыжановским.[15] Мы с ним познакомились и подружились в 1960 г., во время поездки в Венгрию. Я должна была ехать на стажировку в Будапештский университет, но по правилам госбезопасности кто-то должен был присматривать за мной. Для этого выбрали О. Л., который был партийным и фронтовиком, значит, «ответственным товарищем». А он, в свою очередь, был рад поработать в Музее естественной истории Будапешта, где была большая коллекция жуков его группы. Мы поселились в отеле Геллерт в Буде, и у нас сразу установился режим нашей жизни, который удовлетворял обоих. Завтракали мы в маленьком кафе и обязательно брали пирожное. Мы с О. Л. были сладкоежками, а в кафе было неисчислимое множество сортов пирожных, и мы решили перепробовать все, что и удалось за наше пребывание. Потом мы шли пешком через мост при любой погоде и расходились по точкам работы, которые были расположены в университетском квартале. Обедали мы в профессорской столовой вместе с нашими венгерскими кураторами. Нам с О. Л. повезло, и мы познакомились и поработали вместе с замечательными учеными, с которыми и он, и я впоследствии поддерживали хорошие отношения. Мой куратор — проф. Януш Балог был широко известен как эколог и специалист по почвенным клещам. Он работал вместе с женой, которая ему помогала (без зарплаты!). Они радушно приняли меня, и мы быстро нашли общий язык, хотя Балог негативно относился к нашей политике и поминал недобрым словом 1956 год. Я просила обсуждать эти вопросы с О. Л., и Олег служил громоотводом, когда Балог заводил нервные разговоры. Впрочем, он вскоре понял, что мы оба далеки от политики. С О. Л. они без конца обсуждали спортивные события, а мы с Юдит в это время ходили по магазинам. Моя работа с Балогом дала мне очень много в отношении овладения методами, актуальными для того времени, и эти знания очень пригодись мне впоследствии. Куратор О. Л. — Золтан Касаб специализировался по таксономии жуков и работал преимущественно в юго-восточной Азии, где открыл много новых для науки видов. Касаб впоследствии стал академиком Венгерской АН. Он был очаровательный человек, большой знаток и любитель музыки, и, когда потом он приезжал в Москву, мы с ним обязательно посещали консерваторию.

По вечерам после работы О. Л. заходил за мной в университет, и по дороге домой мы покупали что-нибудь на ужин. За ужином пили вино и бесконечно говорили о литературе и энтомологии. Все вина нам перепробовать не удалось, но выпито было много разного. О. Л. был очень интересным собеседником. Он знал кучу всего из разных областей, помимо своей специальности. Да и по зоогеографии он преподал мне в Венгрии полезные сведения, которые потом я использовала, ссылаясь на его книжку, опубликованную в 60-х гг. У О. Л. была замечательная память, он знал наизусть кучу стихов и прозаических отрывков, которые читал за ужином. Он был женат на дочери известного драматурга Евгения Шварца («Голый король», «Каин XVIII», «Дракон»), у которого была огромная библиотека. О. Л. вытаскивал из этой библиотеки редкие издания. Он особенно интересовался нашей литературой начала 20-х гг., очень интересной, но мало известной, потому что многие стихи и книги после войны не издавались и замалчивались. Наши научно-литературные вечера затягивались допоздна, и мы оба с удовольствием вспоминали потом наши посиделки.

Мы встречали в Будапеште Рождество. Днем в сочельник все поздравляли друг друга, дарили подарки, и устроили для нашей компании праздничный обед с вином. Рождество там празднуют в семейном кругу, а мы с Олегом решили пойти гулять по ночному городу. Мы надеялись на какое-нибудь приключение, потому что, как известно, черти перед Рождеством безобразничают. Рождественская ночь в тот год была с легким морозцем, мы бродили по безлюдному темному городу и, по очереди, читали наизусть Евгения Онегина. Небо было ясное, с редкими звездочками. Мы высматривали чертика на помеле, но он не появился. Зато мы встретили замерзшего иностранца из южной страны, который спросил, где можно поесть. Мы сказали, что нигде, и ушли в свой отель. Там мы открыли бутылку вина и встретили Рождество.

Олег был москвич по рождению, он часто приезжал в Москву, где жила его мама, и всегда заходил к нам. Когда его мамы не стало, они с Наташей (женой) останавливались у нас. И снова начинались бессонные ночи за интересными разговорами. В свои 75 лет Олег перешел в консультанты. В свободное время он начал писать книгу о Московской энтомологической школе, которая сформировалась в самом начале 20-го века. Это был сборник очерков об энтомологах, из которых большинство он знал лично. Приезжая в Москву, Олег жил у меня (Наташи уже не было), собирал материал в архивах Зоологического музея и интервьюировал тех, кто располагал интересными данными. В конце он устроил громкую читку своего опуса в Московском обществе испытателей природы. Пришло очень много народа, все были в восторге, но выяснилось, что существует еще достаточно много материалов, которые нужно включить. О. Л. уехал в Питер дорабатывать рукопись, но не успел ее закончить. Он скоропостижно умер 15 июня 1997 г.

Одного я все-таки простить Олегу не могу. В детском возрасте родители отправляли его отдыхать в Коктебель к Волошину вместе с младшим приятелем Костей Эфроном, племянником М. Цветаевой. Но, ни тот, ни другой ничего не помнили, кроме жуков. Каких людей прозевали! Почти весь Серебряный век! Зато его «нашел» другой мой друг — Виталя Танасийчук.

С Виталием Танасийчуком[16] познакомила меня Таня Платонова на Энтомологическом съезде в 1959 г. Они оба учились в аспирантуре Зоологического института в одно время и принадлежали к одной компании молодежи. Знакомство было «светское», но вскоре мы встретились с ним на просеке в Воронежском заповеднике. Оба приехали туда для полевой работы. Он был с сачком, а я — с лопатой. Он сказал, что сегодня — день гибели Н. Гумилева. Мы сели на пригорок и начали вслух читать стихи Гумилева, которые были под запретом, но мы их, конечно, знали. Тогда стало понятно, что «мы — одной крови», как писал Р. Киплинг. Мы встречались редко и чаще — в экспедициях, чем в столицах. В основном наши отношения были эпистолярными и такими оставались до конца. Благодаря этой переписке, я сохранила способность писать письма. Виталя писал мне после каждой своей поездки. Он исколесил всю нашу страну, побывал в Северной Америке и Южной Азии, забирался на Памир. Мы пересекались с ним редко, в основном на пересадках и переездах, потому что у него была маршрутная работа, а я работала на стационарах.

Виталя был разносторонне талантливый человек, ученый и писатель. Его отец (гидробиолог по специальности) был директором Ленинградского зоопарка. Он был арестован в начале 30-х гг. и сослан в Астрахань на рыболовную станцию. Жена с маленьким сыном последовала за ним, и они разделили судьбу спецпереселенца. В память о своих родителях, Виталя написал очерк «Дорога в Джурун и обратно (Мемуары XX века)» об их жизни в ссылке.

После преодоления разных перипетий, во время оттепели Виталя поступил в аспирантуру Зоологического института, в котором работал до конца жизни. Виталя занимался одной группой насекомых — мух-серебрянок, которую фактически открыл для науки, описав 90 % видов этой группы.

Он увлекался фотографией, в том числе подводной, и сконструировал приставки к фотоаппарату для съемок под водой. Нырял он в Коктебеле в начале 60-х гг., и там познакомился с вдовой М. Волошина Марией Степановной. Она отдала ему фотопленки Макса, снятые в начале века. Виталя сделал фотографии, и, чтобы всех идентифицировать (М. С. уже не было на свете), ему пришлось обращаться к Анастасии Цветаевой, которая была еще жива, и к литературоведам. Он интересно рассказывал о своем визите к А. Цветаевой. У нее в комнате на шнурке висело ухо, отбитое от статуи Сталина в Тбилиси. Сделанный им альбом с портретами многих представителей Серебряного века хранился у него, а второй экземпляр он передал в Пушкинский дом. Мне он подарил портрет молодой Марины Цветаевой, которой мы оба увлекались.

Виталя замечательно писал в научно-популярном жанре — маленькие истории для детей, статьи в журнале «Наука и жизнь», потом написал две большие книги («Невероятная зоология», «Цокотуха ли муха?»), которые разлетелись среди читателей разных возрастов. Его отец еще до революции участвовал в экспедиции Российской Академии Наук в Южную Америку, целью которой было знакомство с растительным и животным миром американских тропиков и пополнение коллекций. Все участники вели дневники, но никто из них не успел их обработать по разным причинам. Дневники хранились в Зоологическом институте, и Виталя решился их расшифровать и обработать. Через несколько лет он написал книгу «Пятеро на Рио-Парана» (2003) по этим дневникам.

Виталя давно и серьезно болел, с трудом двигался и дышал. Сидя дома, он упорно работал и много писал в научно-популярном и мемуарном жанрах. Мы с ним почти каждый день общались по скайпу. В мой последний приезд в Питер в 2012 г. мы проводили веселые вечера с ним и его очаровательной женой Дорой на их тесной кухне, и у Витали были большие планы на последующие годы. А 4 декабря 2014 г. он ушел из жизни. Это был мой последний друг, с которым связана моя молодость.

Длина столетий не совпадает с календарем. 19-й век в Россию пришел вместе с Наполеоном в 1805 г., а закончился в 1914 г. с первой мировой войной. XX век начался поэтому позднее, но и закончился раньше времени. Новое столетие в мире ознаменовалось приходом в нашу жизнь интернета и социальных сетей. Компьютеры изменили и способ распространения новостей, и способ работы, и даже язык общения людей (появился языковый мусор в виде лайков, смайликов и т. д.). У нас в стране XX век кончился с развалом империи и привычного образа жизни.

А у меня конец века совпал с уходом из жизни старшего поколения. В 1983 г. умерла мама. За год до этого она начала слабеть, и никакие медицинские усилия с этим не справлялись. Мама сначала перестала выходить из дома, потом перешла на постельный режим. У нее был микроинсульт, нарушилась память и речь и начались проблемы с питанием. Мне удалось с помощью М. С. Гилярова устроить маму в академическую больницу, где ее поддерживали. Но через две недели она скончалась 26 марта 1983 г.

За год до мамы умер К. В. Арнольди, он был ее ровесник. Почти до конца он сохранял бодрость и работоспособность. Его семья жила в нашем доме, в соседнем подъезде, и мы часто виделись. После себя он оставил ценнейший энтомологический материал и рабочие дневники от начала своей деятельности. Дневники представляли большую ценность, потому что позволяли понять изменения границ ареалов насекомых за период жизни одного поколения людей. Материалы были переданы в Зоологический музей.

В 1985 г. неожиданно скончался мой шеф М. С. Гиляров. Недавно он отпраздновал свой 70-летний юбилей с большой помпой, с торжественным заседанием, делегациями от союзных республик и пр. Все веселились, и ничто не предвещало перемен. Перед этим у него обнаружили вялотекущее заболевание крови, которое даже не требовало специального лечения, а только наблюдения. Но в Кремлевке, где он состоял на учете, его предложили быстро вылечить и за две недели исправили формулу крови, но при этом вышибли иммунитет и весь кальций из крови. При первом же выходе на улицу М. С. простудился, у него началось воспаление легких, от которого его не смогли спасти. Он умер 2 марта 1985 г.

В последние годы жизни М. С. мало занимался наукой, он был членом президиума АН и перегружен организационной работой. Но мы были «под его крылом», что позволяло заниматься исследованиями, не думая о возможностях. С уходом шефа вся биологическая наука понесла большую потерю: шеф был одним из последних академиков с энциклопедическим образованием, с широкими интересами общебиологического значения, признанный и почитаемый международным научным сообществом. А мы потеряли учителя, с которым начинали свой путь, и руководителя, который был нашим щитом.

После похорон встал неизбежный вопрос о судьбе лаборатории. Лаборатория была сильная, со зрелыми специалистами и молодежью, с большими перспективами. На нее, конечно, нашлись охотники — из людей, которые раньше работали в лаборатории, но, по разным причинам, ушли. Мы не желали «варягов», понимая, что они будут менять курс и при этом будут кадровые и тематические потери. Мои коллеги решили «кликнуть меня на царство». Шеф вел созданное им направление изучения географических закономерностей формирования животного населения почв, а я, работая вместе с ним по этой тематике в прежние годы, владела методами обработки и анализа материала. Это направление нужно было сохранять и развивать, т. к. оно стояло во главе нашей научной школы. Мне не очень хотелось отрываться от своей экспериментальной работы, кроме того, я понимала, что переход на новую должность будет связан с новыми несвойственными мне обязанностями.

Но и отказываться было нельзя, мотивы самосохранения перевесили. Директор назначил меня временно исполнять обязанности, дав полгода, чтобы доказать свою «жизнеспособность» без шефа. Конечно, в мой адрес полетели камни в виде неких писем с упоминанием 5-го пункта, но время было уже другое, начинался декаданс партийных устоев.

Шеф перед самым своим концом задумал организовать международную конференцию по почвенной зоологии, но успел только получить разрешение высоких инстанций. Мне нужно было провести эту конференцию и осилить все сопутствующие хлопоты без поддержки сверху и при наличии мелких препон, которые чинили «варяги». Коллеги мои от души мне помогали, и мы все понимали, что решается наше будущее. В результате конференция прошла успешно,[17] жизнеспособность была доказана, и через полгода я докладывала на Ученом Совете перспективную программу развития лаборатории.

Новая моя должность совпала со временем больших перемен, когда рушилась старая система базового финансирования науки и начались конкурсы по получению грантов из фондов и программ. Все это абсолютно не соответствовало моим интересам и опыту работы, да и карьерных желаний у меня не было. Но осознание того, что я была у истоков нашей отрасли науки и участвовала в ее становлении, заставляло помнить свой долг и тратить время и силы на поддержание работ лаборатории и сети связанных с ней рабочих групп по всей стране. Ко всем финансовым проблемам добавлялись политические катаклизмы.

А в чисто научном плане в 80-х гг. еще была возможность разворачивать новые проекты, и мы сосредоточили свои усилия на развития горной экологии, мало затронутой у нас в стране, но представляющей большие перспективы при наличии богатого разнообразия горных систем Кавказа, Средней Азии и Сибири. Мы начали с Нагорного Карабаха со стороны Азербайджана (где были мои аспиранты) и северного Тянь-Шаня со стороны Иссык-Куля. Я снова окунулась в полевую работу и экспедиционную жизнь. Горная экология была наиболее продвинута в Австрии, в Альпах, где наблюдения за динамикой высокогорных сообществ велись с начала 30-х гг. Я обратилась к своему старому приятелю академику Герберту Францу, который возглавлял эти работы в Альпах, с предложением организовать совместные работы по сравнительному изучению Альп и Кавказа, систем сходного орогенеза. Мы с ним сформировали интернациональную группу, в которую входили русские, австрийцы, венгры и итальянцы; специалисты набирались по комплементарному принципу, чтобы не было конкуренции. В 1989 г. мы должны были работать на Кавказе, в 1990 г. — в Альпах, чтобы сравнить экосистемы высокогорий. На Кавказе были выбраны три точки в направлении запад-восток (Казбеги — Эльбрус — Внутренний Дагестан), что позволяло проследить влияние нарастания климатической континентальности. Во всех местах были станции академических институтов, на которых мы базировались, и нам помогали наши коллеги из этих институтов. Так что в целом в этой масштабной экспедиции было задействовано много специалистов и несколько институтов.

Начало работы совпало с драматическими событиями в Тбилиси. Там была студенческая демонстрация, которую разгоняли солдаты с помощью саперных лопаток, были жертвы. Весь город возмущался, и весь гнев падал на всесоюзное начальство и на русских вообще. А мы должны были лететь в Тбилиси и начинать оттуда свой маршрут. Когда мы в Шереметьеве увидели наших зарубежных коллег, пришли в ужас: они были в полевых костюмах с огромными рюкзаками, из которых торчали ручки саперных лопат. Во избежание эксцессов мы запаковали саперные лопаты отдельно. В Тбилиси все сошло благополучно. Грузинские друзья устроили застолье в чьем-то доме в старом городе, но в тостах и разговорах звучали ноты обиды порабощенного народа. Это было для нас ново и непонятно. Мы с облегчением уехали в Казбеги на биологическую станцию Грузинской Академии Наук. Там мы работали под линией снега, доезжая до храма Святой Троицы на «козле», потом поднимались пешком. Наш самый старый участник экспедиции, 82-летний Франц был самым неутомимым. Я просила одного нашего молодого сотрудника сопровождать старого академика и помогать ему. Но получалось так, что молодой задыхался на высоте, и Франц говорил ему: «Вы отдохните, а я пока поработаю».

Наши бравые австрияки решили подняться на Казбек и уговорили меня и Франца разрешить им подъем. Против всех правил, но, зная, что они — опытные альпинисты, мы разрешили. Они ушли, одетые в термокостюмы и со спальными термомешками. Ночь мы не спали, смотрели, не загорится ли фальшфейер, а у храма дежурили инструкторы со снаряжением. На следующий день они благополучно спустились, сказали, что водрузили австрийский флаг и наловили на снегу насекомых.

У меня была заложена еще в предыдущие приезды опытная площадка на горе Крестовой, и я посещала ее в каждый мой приезд в Казбеги. Там я всегда вспоминала Лермонтова: «… холм, покрытый пеленою снега, на его вершине чернелся каменный крест, и мимо его вела едва-едва заметная тропа, по которой проезжают только тогда, когда боковая завалена снегом… На кресте написано крупными буквами, что он поставлен по приказанию генерала Ермолова, а именно в 1824 году».

На горе ничего не изменилось со времен Лермонтова. Та же тропа, по которой уже не гоняют овец, но она не заросла. По ней не ездят, потому что боковая дорога забетонирована и по ней можно проехать в любую погоду. И крест стоит, как раньше, но на табличке можно различить только 1824 год и больше ничего. Видимо, Лермонтов близко к кресту не подходил.

Следующая точка работы была в Приэльбрусье на станции Института горной экологии. Но все наши участники, особенно иностранцы, захотели залезть на Эльбрус, чтобы утвердить свое верхолазное достоинство. Мы поднялись до перешейка между двумя вершинами (3800 м), но все были разочарованы, потому что на Эльбрусе трудно найти место, не истоптанное туристами. Ни о каких сборах и речи не было: всюду смотровые вышки и праздношатающиеся с фотоаппаратами. Зато на стационаре нас встретили низкотравные альпийские луга, по которым никто не катался на лыжах и не ходил, кроме редких овечьих отар. Мы собрали там интересный материал, и наш экспедиционный отряд видимо был последним, который проводил там большие сборы растений, животных и почвы. К сожалению, через несколько лет в этом месте был бой с чеченским отрядом во время первой Кавказской войны, с применением тяжелой артиллерии. Станция была разрушена, земля перепахана снарядами. Восстановятся ли эти экосистемы, узнает только следующее поколение. В Дагестане мы работали на стационаре Прикаспийского института биоресурсов Куруш на высоте более 3000 м, на вершинах, где нет снеговых шапок. Альпийские луга отличаются там невероятной пестротой растительности и насекомых, связанной с разнообразием горных пород. Наши гости ползали до изнеможения по горным склонам, а дагестанские коллеги ходили, как ни в чем не бывало. Здесь произошел несчастный случай: молодая сотрудница-дагестанка пошла одна в горы (что было нарушением техники безопасности) и свалилась в пропасть с каменной осыпи. Мы искали ее два дня и нашли с помощью пастухов. К счастью, она была жива, а среди нас был итальянец, который имел диплом медбрата, и он профессионально обработал ее раны. Девушку отвезли в больницу и спасли. Но тогда мы сильно перепугались.

На следующий 1990 год мы вчетвером уехали в Тироль. Мы начали с Инсбрука, где было совещание по почвенной зоологии. Оттуда мы поднимались в Stubaital — высокогорную долину, окаймленную горами с ледниками на склонах. Это — излюбленное место горнолыжников, но летом, когда мы туда попали, там было безлюдно, и альпийские луга радовали нас своими скромными цветочками. После совещания мы уехали в маршрут и посетили два австрийских стационара в субнивальной зоне Тирольских Альп, где были сделаны классические работы по Альпам и отработаны количественные методы исследования продуктивности высокогорных экосистем. Стационары меня несколько разочаровали. Это были просто приюты, чтобы переночевать и укрыться от непогоды. Собранный биологический материал сразу увозили в лаборатории, а метеонаблюдения велись там в определенные периоды, когда завозили оборудование, и снимали данные челночным способом. Причина этого — небольшие расстояния и хорошие дороги. Там оценивают расстояние по часам езды на машине, а мы — по часам авиаперелета, поэтому у нас другие принципы организации стационаров. Мы заехали в высокогорную долину Pilztal, над которой высится самая высокая вершина Тироля — Waldspitze — 3700 м. В конце нашего путешествия мы спустились в Зальцбург, где я читала лекцию в университете по закономерностям зональных изменений почвенных биосистем. Мы построили планы будущей работы, которым не суждено было сбыться из-за политических изменений в нашей стране и в Академии Наук.

Горная тематика у нас продолжилась, но уже в другом составе и на другом полигоне.

В начале 90-х гг. по инициативе поляков был создан Международный экологический центр, в который входили Польша, Германия, Чехия, Россия и Украина. Основой работ была оценка техногенных загрязнений в Восточной Европе и на Балтике. В это время объединилась Германия, и на востоке страны оказался целый ряд предприятий с токсичными выбросами, которые оказывали трансграничное воздействие на качество воды, воздуха, почвы соседних стран. Так как мы имели опыт работы в горах, нам предложили работать в Судетах. Судеты — первый барьер в Европе на пути воздушных потоков, идущих от Атлантики и набирающих грязь из всех стран в определенном широтном коридоре. Судеты — невысокие горы, но на них хорошо выражена высотная поясность, а по возрасту они сходны с Уралом. Мы проработали там 5 лет и провели ряд исследований, результаты которых были опубликованы и даже упомянуты в выступлении тогдашнего президента Польши Квасьневского как пример успешной научной кооперации.

Во второй половине 80-х гг. в нашу лексику вошли такие понятия, как перестройка, гласность. Все мы внимательно слушали по телевизору политические дебаты, замечали, что из магазинов исчезают продукты и вещи повседневного спроса и надеялись, что вскоре все успокоится и будет хорошо. Все эти вопросы бурно обсуждались и дома, и в лаборатории. Кое-кто высказывал скепсис, но уж очень хотелось демократических перемен. Мы прислушивались к голубому экрану, откуда не сходил элегантный Собчак в твидовом пиджаке, который эффектно разбивал доводы апологетов коммунистического будущего с их надоевшим суконным языком. («Боже, какими мы были наивными!»).

В 1991 г. я отдыхала на даче в Аникеевке с Галей и Толей. Августовским утром я услышала сообщение ГКЧП в терминах, напоминающих не то, что застойные, а сталинские времена. Я буквально свалилась с лестницы и столкнулась с Галей, которая мчалась ко мне, чтобы сообщить новости. Одновременно с официальным сообщением о «нездоровье» Горбачева были заявления рабочего и колхозницы о каких-то беспорядках с просьбой к правящему комитету их прекратить. Это было страшновато, и ничего не <было> понятно. В телевизоре плясали маленькие лебеди, радио повторяло одно и то же. Наконец прорезалось Эхо Москвы, которое сообщило, что на Манеже собралась оппозиция. На третий день мы поехали в Москву, где уже праздновали победу демократии, ходили с триколором, и все радовались. Мы тоже радовались, не представляя, во что это выльется.

В ноябре 1991 г. у нас состоялось последнее Всесоюзное совещание по почвенной зоологии. Оно проходило в Новосибирске. В это время от Союза фактически откололись уже республики Балтии и Грузия. Но на совещании присутствовали и грузины, и литовцы (правда, в сокращенном составе). На заключительном банкете было больше грусти, чем веселья. Все мы понимали, что для работы мы должны быть вместе, но политика разрывает созданную за многие годы нашу научную школу.

Большим и неожиданным ударом для нас в гражданском и профессиональном отношениях был развал Союза на междусобойчике в Беловежской Пуще. Мы оказались в другой стране, и госграницы отделили нас от тех мест, где мы работали, где были наши ученики и коллеги. Самым страшным в республиках был подъем агрессии против русских и людей неосновной национальности, доходящей до кровавых эпизодов. Из институтов республиканских Академий стали уезжать наши воспитанники. Рассыпалась созданная годами сеть рабочих групп, охватывавших всю территорию страны.

Одновременно с макро-политическими событиями менялась и усложнялась наша повседневная жизнь — отпуск цен, обмен денег, задержка зарплаты, метания валютного курса создавали нестабильность и ожидание плохого. Для организации работы нужно было учиться добывать деньги в появившихся фондах и программах, чего мы раньше не умели, да и необходимости не было. В Академии Наук началась смута под давлением неких демократических деятелей, которые рвались к академическим званиям, власти и финансам. Молодые специалисты нашей лаборатории уезжали из страны, иногда мне казалось, что все кончено.

Прошло несколько трудных лет, отчаяние сменялось тупой покорностью обстоятельствам, а потом мы начали «возрождаться из пепла». В это время в биологии развертывались национальные программы по изучению и сохранению биологического разнообразия на всех уровнях — от генетического до экосистемного. Я была экспертом ЮНЕПа по биологии почв и, следовательно, участвовала в создании международных документов и в формировании новых фондов по финансированию этой тематики. Мы сумели пережить это сложное время, сохранив свою лабораторию и некоторые рабочие группы по почвенной зоологии, связанные с нашей лабораторией, на территории России и в некоторых городах других стран (Минск, Днепропетровск, Харьков, Баку, Вильнюс, Ереван). В 1996 г. мы собрали очередное, теперь уже Всероссийское, совещание по почвенной зоологии, на которое приехало всего 30 человек, в основном по причинам, связанным с финансовыми трудностями. Наши встречи снова стали регулярными, и отряд почвенных зоологов постепенно восстановил свою «дореформенную» численность. Мы выжили, и к концу столетия были готовы и начали жить по новым правилам.

В эти тяжелые годы в моем доме появились два четвероногих друга, которые скрасили мою жизнь. Мои соседи уговорили меня взять котенка, а потом — пса, обещая пестовать их во время моих отъездов. Появление кота Макара совпало со знаменательным событием. 26 августа 1992 г. исполнялось 100 лет со дня рождения Марины Цветаевой. По ТВ было объявлено, что в храме Большого Вознесения будет специальная служба в ее память. В то время наша церковь была не столь ригористичной, как сейчас, и более склонной понимать людские слабости. Панихиды по самоубийцам запрещены, но поминание — возможно. Я решила пойти на эту службу. В храме было много народа, в основном обломки московской интеллигенции. Служил молодой батюшка, который сначала простил Марине ее грех, рассказал о ее тяжелой судьбе и проникновенно вел службу. Мы стояли со слезами на глазах.

Когда я пришла домой, мне вынесли мохнатого малыша, который с тех пор ассоциируется у меня со стихами Цветаевой. Макар сначала разбил все вазы и горшки, которые стояли в открытом доступе. Сухих кормов для животных тогда не было, и я бегала по городу в поисках рыбы и печенки. Потом он начал соображать и стал моим другом и воспитателем выписанного из Англии черного Лабрадора Патрика. Вместе они встречали меня, когда я приходила домой: Макар — на подзеркальнике, Патрик — у двери. Они узнавали мое настроение, сочувствовали, а Макар еще и лечил от простуды. Оба прожили свою недолгую жизнь, положенную природой, и ушли в мире.

Начался новый век и новое тысячелетие. И я на этом заканчиваю свои записки. Пролетели безумные 90-е годы, пришла стабильность, совсем не такая, о которой мы мечтали. Но мы научились жить в новом столетии по новым правилам. В моей жизни чередовались и радости, и неприятности, и успехи, и работа, и путешествия. В 2008 году я стала членом-корреспондентом Академии Наук, главным редактором одного из центральных академических журналов «Известия Российской Академии Наук, серия биологическая», членом и председателем кучи комиссий и обществ.

В 2011 г. я ездила в свою последнюю большую экспедицию во Вьетнам. Там я выступала в роли супервайзера, консультирующего работы своих учеников. Мы проехали по всей стране с юга до севера, и я порадовалась, что теперь есть возможность дополнить экваториальной областью ряд природных зон, изучать который мы начали от Арктики больше чем 50 лет назад, и наше направление исследований развивается уже новым молодым поколением в рамках международных программ.

В стране последние 2 года ознаменованы бурными реформами в разных областях интеллектуальной жизни, прежде всего — в науке. Кажется, что фундаментальную науку просто прикрывают, но чтобы понять, чем все это кончится, нужно отойти от этих событий во времени. У меня такой возможности нет, и пусть молодежь судит и описывает происходящие сейчас события.

Все больше моего времени отнимают болезни, ушли последние друзья. Все больше хочется оглянуться назад на свою и нашу с ними общую судьбу. Мы все прожили большую и прекрасную жизнь. Она была не легкой, но яркой и наполненной неожиданностями, радостями, преодолением препятствий, разочарованиями, любовью, ненавистью, амбициями, мечтами. Нам в молодости и зрелости досталось непростое время репрессий, войны, партийного ханжества, подавления любого проявления оппозиции. Но была и оттепель 60-х гг., которая совпала с нашей молодостью. Каждый из нас нашел себя в своей профессии, которая давала независимость, открывала возможности жить своими интересами и в своем кругу, в котором все понимали друг друга. Мы не были героями и борцами, мы выбрали научный поиск, и судьба была к нам благосклонна…