Кто он!

Легенда! Символ! Знамя! Скала, о которую разбиваются воины, или волна, создающая берега! Вершина или небо! Миф или реальность!

Кто он!

Герой! Пророк! Вождь! Имя, которое поднимав от нация, или вся нация в одном имени! Пароль или совесть! Человек или титан! Дело, которое остается, или дело, которое продолжается!

Кто он!

Рабочий! Борец! Государственный деятель! Личность, которая делает эпоху, или эпоха, которая рождает личности! Меч или перо! Руна или мысль! Дань прошлому или знамение будущего! Прометей или Перикл!

Где родился он!

В палате! В доме банкира! В крепости!

Он родился как раб. В хижине. Вместе с хлебом и муками людей. Родился Без свидетелей. Без счастливой звезды, без салютов. Так, как рождаются миллионы…

Где учился он!

В гимназии! В колледже! В университете!

Он учился, как пролетарий. В типографии. Среди неправды и ужасав жизни. Он учился без профессоров, без академическим изданий, без перспективы. Так учатся тысячи безвестных…

Где к нему пришла зрелость!

В конторе! В торговом банке! В ателье!

Он созревал, как революционер. В борьбе. Под бурей и натиском общества. Без советников, без каковой книжки, без титулов…

Около десяти часов вечера 27 февраля 1933 года над Берлином раздался вой пожарных сирен. Еще радио не успело сообщить ошеломляющую новость, а весь город уже знал; горит рейхстаг.

Здание рейхстага — германского парламента — вовсе не было ни чудом архитектуры, ни памятником седой старины. Это громоздкое, безвкусно пышное сооружение на площади Республики не раз служило мишенью для шуток остряков и людей с непререкаемо строгим вкусом.

Но в тот вечер никто, конечно, не думал о том, нравится ему или не нравится эта мрачноватая серая громада. Горело здание парламента, и только очень наивные не поняли сразу, что этот пожар войдет не в хронику городских происшествий, а в историю страны. Да и не только страны…

Вот уже не один месяц Германию лихорадило. Фашисты рвались к власти. Хозяева крупнейших заводов и фабрик, банков и рудников, недобитые генералы и услужливые чиновники — все они старательно расчищали фашистам путь к власти, видя в этом единственное спасение от растущей «коммунистической угрозы».

После поражения в первой мировой войне Германия годами не могла выйти из кризиса. Особенно тяжелым стало положение рабочих и крестьян. К концу двадцатых годов в городах было почти восемь миллионов безработных. В деревне разорились и голодали миллионы крестьян.

Дальше так продолжаться не могло. Горняки Рура, ткачи Силезии — все, кому были дороги судьбы страны, объединялись вокруг компартии, видя в ней единственную силу, которая могла спасти народ.

Не случайно на последних выборах в рейхстаг в ноябре 1932 года коммунисты получили более шести миллионов голосов.

Но этот путь никак не устраивал ни заводчиков, ни банкиров. Им был куда милей фашистский сброд, переполнявший берлинские и мюнхенские кабаки, где пьяные хулиганы распевали песни о том, как они «спасут» Германию от коммунистов. Эти «спасители», лишенные совести и чести, озлобленные и жестокие, за подачки и посулы были готовы на все.

На деньги миллионеров — «стальных» и «пушечных» королей были созданы фашистские охранные и штурмовые отряды (эсэсовцы и команды СА) — вооруженные до зубов банды убийц, которые с первых же дней своего существования прославились зверствами и неприкрытым разбоем. Они разгоняли рабочие демонстрации, устраивали налеты на рабочие кварталы, громили демократические клубы, редакции журналов и газет.

Фашисты обещали германскому народу немедленное избавление от несчастий: стоит только пойти за фашистами, и безработные сразу же получат место на заводе или фабрике, рабочие — повышенную зарплату, крестьяне — землю и пособия, лавочники — солидные барыши… Главное же — фашисты использовали обиду немцев, ущемленных поражением в войне: как же это так, кричали фашисты, немцы — великая нация, самая высшая нация, призванная управлять миром, — принуждены жить на маленькой территории и не могут ее расширить из-за того, что мирный договор лишил их права иметь свою могучую армию!..

Многие поддались этой лживой и опасной пропаганде, заразились ядом национализма, пошли за фашистами. Многие, но далеко-далеко не все. Предстояла борьба не на жизнь, а на смерть, борьба, в которой промышленники и банкиры могли потерять свои богатства и быть выброшенными на свалку истории. Тогда-то они и решились передать власть фашистам и разгромить пролетариат, партию коммунистов. 30 января 1933 года президент Германии Гинденбург назначил главаря фашистов Адольфа Гитлера рейхсканцлером.

Но и в условиях начавшегося террора коммунисты сохранили мужество открыто говорить правду и призывать народ к борьбе с фашизмом. Они полностью сохранили свой боевой штаб — Центральный Комитет, своих вождей, своих пропагандистов и агитаторов.

Стремясь укрепить свою власть, гитлеровцы решились на новые выборы. Угрозами, обещаниями, обманом они надеялись заставить большинство народа проголосовать за фашистов и тогда уже — «на законном основании» — окончательно расправиться с коммунистами и другими врагами «нового режима».

Однако чем ближе становился день выборов — 5 марта, — тем больше сомнений одолевало гитлеровцев. Удалось ли им сломить волю народа? Так ли уж оболванены все немцы, чтобы не суметь отличить правду от лжи и струсить перед фашистскими угрозами? Нет, судя по предвыборным митингам, по организованности антифашистских сил, коммунисты не сложили оружия и пользуются поддержкой миллионов людей.

Тогда-то и родилась у фашистов мысль о чудовищной провокации, которая развяжет им руки и позволит расправиться со своими противниками куда прямее и проще; с помощью пуль и тюремных решеток.

Уже в середине февраля сведения о готовящейся провокации проникли в мировую печать. 20 февраля один крупный государственный чиновник проговорился иностранному корреспонденту: «Мне точно известно, что перед самыми выборами в рейхстаг национал-социалисты организуют большую провокацию против коммунистов…, чтобы создать к моменту выборов погромные настроения».

Во все времена провокаторы, чей замысел становился известным заранее, вносили поправки в свои планы. Гитлеровцы этой традицией пренебрегли: чтобы менять уже готовый «сценарий», у них не было ни времени, ни желания.

22 февраля фашистская полиция совершила очередной налет на дом Карла Либкнехта, где помещался Центральный Комитет Германской компартии. В последние недели эти налеты следовали один за другим. С конца января ЦК, оберегая жизнь своих членов, ни разу не собирался на заседания в доме Либкнехта. Оттуда были эвакуированы все архивы, все документы. Тем не менее полиция, обыскав дом от подвала до чердака, победно объявила, что ей удалось найти план государственного переворота, подготовленный коммунистами.

Корреспонденты иностранных газет и агентств попросили ознакомить их хотя бы с фотокопиями найденных документов. Им, разумеется, отказали: ведь таких документов не было и в помине.

Гроза носилась в воздухе. Решающую провокацию можно было ждать каждую минуту.

Хотя избирательная кампания была в самом разгаре и лидеры фашистов, колеся по стране, ежедневно выступали на трех, а то и на пяти митингах, 27 и 28 февраля они еще заранее облюбовали себе для «отдыха». Ни Гитлер, ни Геринг, ни Геббельс, ни другие вожди фашистов на эти дни не назначали ни одного выступления, и все собрались в Берлине. Именно в эти дни можно было ждать событий чрезвычайной важности.

Секретное совещание, в котором участвовали итальянские и югославские коммунисты, закончилось около семи часов вечера. Человек, который прощался с товарищами в крохотной передней, увешанной плащами и пальто, несколько раз бросал торопливый взгляд на часы. Надо было спешить: берлинский поезд из Мюнхена отходил через час. Но все казалось — что-то недоговорено, о чем-то нужно напомнить еще и еще…

Наконец последние рукопожатия.

— Осторожно, товарищи!

— До новой встречи!

— До скорой, надеюсь?

— Да, да, конечно, до скорой!..

В подъезде темно. Стоит нажать чуть подсвеченную кнопку, и сразу вспыхнут лампы на всех этажах. Но лучше не надо.

— Выходим по одному. Не сразу…

— Счастливого пути!..

Могучего роста, широкоплечий, с крупными чертами лица и большими сильными руками мастерового, Рудольф Гедигер выглядел моложе своих пятидесяти лет. Откинутая назад копна темных, чуть тронутых сединой волос открывала высокий лоб без единой морщины. Глаза искрились улыбкой, особенно сейчас, когда он был среди своих. Только синие мешочки под глазами го и припухлость щек выдавали его усталость.

— Надо бы отдохнуть, — озабоченно сказал кто-то из друзей.

— Надо бы, да сейчас не время…

Рудольф грустно улыбнулся и вышел первым.

Вообще-то от конспиративной квартиры, где проходило совещание, до вокзала ехать каких-нибудь двадцать минут. Но приходилось соблюдать величайшую осторожность. Мюнхен, как и все германские города, вот уже целый месяц был наводнен шпиками, полицейскими, штурмовиками и просто доносчиками — всевозможным сбродом, ревностно старавшимся доказать свою преданность новой власти. Любой недостаточно обдуманный шаг, малейшее пренебрежение правилами конспирации могли привести к провалу десятков товарищей и целых организаций.

Трижды меняя автобус и дважды — такси, Гедигер кружным путем добрался до вокзала за несколько минут до отхода поезда. Не спеша, соблюдая степенность и достоинство, приличествующие ему, скромному иностранцу, поднялся в спальный вагон третьего класса и сразу же улегся на своей койке. Закрыв глаза и очень натурально изображая спящего, он долго еще вспоминал все подробности этих двух дней, наполненных жаркими спорами, которые закончились принятием важных решений о единстве действий. Единство! — вот что всего более необходимо коммунистам разных стран, особенно сейчас, когда опасность фашизма нависла над всей Европой.

В самом разгаре работа по созыву европейского рабочего конгресса. Скоро в Копенгагене начнет действовать антифашистский центр — он объединит все силы, борющиеся против нацизма.

— Замечательно! — обрадовался слишком темпераментный югославский делегат и даже заговорил много громче, чем требовали того правила конспирации. — Скорее бы только! Очень нужно скорее!..

Конечно, решены еще далеко не все вопросы. Через несколько дней предстоит поездка в Париж, чтобы продолжить переговоры. 4 марта в одном из кафе Латинского квартала ровно в шесть вечера его будет ждать товарищ Руджеро Гриеко. Если встреча почему-либо сорвется, Руджеро придет на то же место в тот же час 5-го или 6-го…

Потом он заснул. Он еще не знал, что через час с небольшим после того, как поезд отошел от мюнхенского вокзала, вспыхнули тяжелые портьеры на окнах зала заседаний рейхстага.

Только утром, когда поезд уже подходил к Берлину, на какой-то маленькой станции в вагон вбежал мальчишка с кипой свежих газет. Через всю первую страницу — огромный заголовок: «Преступление века! Коммунисты подожгли рейхстаг! Коммунистический заговор разоблачен! Экстренные меры правительства…»

«Экстренные меры» не заставили себя ждать: перед самым Берлином они предстали в образе штурмовиков, которые с грохотом открывали двери купе. Проверка документов.

Рудольф Гедигер спокойно протянул свой паспорт. Причин для волнения не было. Имя швейцарского писателя, доктора Рудольфа Гедигера, ничем не запятнано и не занесено ни в какие черные списки. Он иностранный интеллигент, нашедший гостеприимство в близкой его душе столице Германии.

Если фашисты не охотятся за ним специально, опасаться нечего: паспорт не поддельный, около трех лет назад его достали в полиции швейцарские друзья-коммунисты. До этого ему верно служил другой паспорт — на имя доктора Шаафсма. Но срок паспорта истек, продлить не удалось, и друзья достали новый.

Сложность заключалась лишь в том, что десятки людей уже были знакомы с неизменно приветливым и в высшей степени симпатичным Шаафсма, так что их весьма озадачило бы известие о внезапной перемене милым доктором своей фамилии. Пришлось для старых знакомых остаться Шаафсма, для новых же — объявиться Гедигером. Эта нелегкая игра требовала огромного напряжения воли, собранности и, конечно, великолепной памяти. До сих пор ему ни разу не пришлось не то чтобы сорваться, об этом и речи быть не могло, но хотя бы на мгновение запамятовать «свое» имя, обмолвиться, запнуться.

— Где изволите проживать? — холодно спросил узколицый блондин, теребя галстук, к которому была приколота тряпица с черной свастикой.

Гедигер ответил спокойно, на хорошем немецком языке, хотя и с небольшим акцентом, характерным для жителей северной Швейцарии:

— В доме господина Мансфельда, Берлин, Клингзор-штрассе, девяносто шесть… А что, собственно, случилось?

Гедигер так наивно, так добродушно смотрел фашисту в глаза, что тот, возвращая паспорт, удостоил его кивком:

— Читайте! — Он метнул взгляд на газету, которую пассажир держал в руке. — Там все написано…

Дверь в купе захлопнулась, и Гедигер вздохнул спокойно. На этот раз обошлось. Но кто знает, что ждет ого завтра. Или даже сегодня: в создавшейся обстановке ни за что нельзя было ручаться. Не личная безопасность тревожила его — он не раз смотрел смерти и лицо, — а дело, ради которого он вот уже несколько ни г нелегально жил в Берлине. И судьба людей, за которых он отвечал. Каждый час таил в себе новые неожиданности, одна нелепее и страшнее другой. Пока что ясно было только одно: ни 4-го, ни 6-го товарищ Гриеко не дождется Гедигера в Париже.

Конспиративных квартир в Берлине было несколько. Но встречались не только на квартирах. Удобным местом для встреч служили рестораны и кафе, которых в столице было великое множество. Один из ресторанов — «Байернхоф» — Гедигер выбрал для встречи с болгарскими коммунистами, часто наезжавшими в Берлин, который уже давно стал одним из главных центров революционной эмиграции. «Байернхоф» помещался на Потсдамерштрассе, в центре богатейшего столичного квартала. Обычно там обедали и ужинали только очень состоятельные, а значит, вполне благонадежные люди, так что ресторан не привлекал к себе внимания вездесущих «стражей общественной безопасности».

На 9 марта в «Байернхофе» была назначена встреча Гедигера с двумя болгарскими коммунистами — Бла-гоем Поповым и Василем Таневым. Гедигер шел туда с большой тревогой: полиция обнаглела, десятки тысяч ни в чем не повинных людей были схвачены прямо на улице, в автобусах, в метро, уведены насильно из своих домов; ходить по старым адресам становилось все опаснее и опаснее.

Сообщения одно другого тревожнее приходили не то что каждый день, а каждый час. Самой горькой была весть об аресте Эрнста Тельмана.

Последняя их встреча была совсем недавно — две с половиной недели назад. В Шенеборге — тихом берлинском пригороде, — на конспиративной квартире. Они сошлись в точно назначенный час, обойдя полицейских и шпиков, которые уже тогда рьяно выслеживали антифашистов. Тельман выглядел безмерно усталым: покрасневшие, воспаленные глаза говорили о бессонных ночах и огромном напряжении сил.

— Не будем скрывать правду от себя, — сказал тогда Тельман. — Я оптимист, но оптимизм не исключает чувства реальности. Фашизм набирает силы — такова горькая истина. Сотни тысяч немцев отравлены ядом фашистской пропаганды. Наша задача — привлечь к себе каждого честного человека.

Любимый миллионами немецких трудящихся, Тельман был так ненавистен фашистам, что Гитлер в одной из своих речей пригрозил: «По Тельману плачет решетка. Лишь когда его посадят на засов, мы сможем спокойно спать».

«Мы» — это Гитлер и его банда. Спят ли они сейчас спокойно?! 3 марта вождь германских рабочих был схвачен фашистами и заключен в тюрьму.

Он мог спастись, потому что немецкие коммунисты, отвечавшие за безопасность и жизнь своего вождя, заранее подготовили временное укрытие и до мельчайших деталей продумали всю процедуру переброски Тельмана за границу. Отъезд был назначен на 5 марта. А до этого загримированный Тельман по чужому, но вполне надежному паспорту должен был уединиться на тихой и неприметной даче в Буккове, под Берлином. Хозяева дачи не раз доказали свою преданность антифашистской борьбе.

Но Тельман совершил роковую ошибку: он отказался уехать. Он недооценил жестокость и хитрость врага. И слишком равнодушно отнесся к своей личной судьбе, хотя жизнь его принадлежала не только ему одному — всей партии, всем антифашистам. Как полководец в разгар битвы, он счел невозможным покинуть своих бойцов, сражавшихся лицом к лицу с превосходящими силами врага, и остался на поле боя.

И вот он в тюрьме. Можно ли помочь ему? И как? Гедигер понимал, что борьба за спасение Тельмана будет долгой и нелегкой, и кто еще знает, чем она кончится?! Но начать ее необходимо уже сейчас. Поднять на ноги весь прогрессивный мир. Как оно им ни ненавистно, а к общественному мнению фашисты вынуждены прислушиваться. По крайней мере пока…

Как раз в эти трагические дни Гедигера постигло и еще одно горе. Личное горе. Из Москвы сообщили о том, что умирает жена. Настоящий преданный друг…

Стиснутый в автомобиле между двумя фашистами, Гедигер старался подготовиться к первому допросу. Собственно, он к нему был готов всегда, в любую минуту, и все же теперь, когда этот допрос стал вполне конкретной, сегодняшней реальностью, надо было срочно мобилизовать себя и представить, не преуменьшая и не преувеличивая, истинные масштабы надвигающейся беды.

Что им уже известно? Как только начнется допрос, все станет ясно. Пока же ясно только одно: настаивать на своем швейцарском происхождении бессмысленно и не в его интересах. Известный коммунист и один из руководителей Коминтерна находится под защитой международного пролетариата. Несуществующего швейцарского писателя могут защитить только призраки.

Но этого мало.

Человек, выступающий под псевдонимом, всегда в обороне, и защищает он только себя. Революционер, не скрывающий своего имени и своих убеждений, может перейти в наступление, может разоблачить провокацию, обнажить истинное лицо врага, а главное — рассказать миру правду о коммунистах.

Только бы знать, в чем его обвиняют!..

Машина с ревом летела по берлинским улицам, так изменившим привычный свой облик за последние дни. То и дело попадались разбитые витрины, выломанные двери, закопченные фасады домов, изумленно смотревшие на улицы зияюще-черными глазницами окон… На перекрестках и площадях грелись у костров толпы вооруженных гестаповцев. Багровые полотнища с черной свастикой посредине вздувались на сильном ветру, цепляясь друг за друга, свертываясь в жгуты и снова распрямляясь, — их были тысячи, они плыли над головами марширующих колонн, свисали с крыш и уличных фонарей, придавая городу зловеще траурный вид.

Гедигер невольно следил за маршрутом машины, стараясь угадать, куда его везут: в какой-нибудь местный полицейский участок или как «важную птицу» — в главное фашистское логово. Промелькнул Тиргартен… Еще несколько поворотов… Улица Фридриха Эберта… Стоп! Машина резко затормозила у восточного входа в рейхстаг.

Вестибюль был забит фашистами. От свастики — на знаменах, плакатах, галстуках и рукавах — рябило в глазах. Все это сборище расступилось, давая дорогу пленникам и их конвоирам.

Арестованных провели наверх. Запах гари еще не выветрился, от него слезились глаза. Блестящий паркет повсюду был затоптан, через разбитые, а кое-где и настежь распахнутые окна со Шпрее врывался холодный, совсем еще зимний ветер.

Там, где коридор, по которому они шли, пересекал другой, шедший вдоль южного фасада, фашист, что командовал процессией, приказал остановиться и с издевательской улыбкой посмотрел на Гедигера.

Гедигер выдержал его взгляд.

— Куда дальше? — спросил он.

— В зал Бисмарка.

— Это куда?

— Ах, вы не знаете?! — засмеялся фашист. — Уже забыли?.. — Он опять показал свои безупречно ровные и ослепительно белые зубы. — Ну, раз забыли, я вам напомню… Налево и снова налево…

На двери была прикреплена наспех сделанная табличка: «Чрезвычайная комиссия по расследованию причин пожара в рейхстаге». Что за чертовщина?! Зачем их сюда привезли?..

Толстяк, поднявшийся навстречу из-за стола, выглядел добродушным.

— Полицейский префект Берлина Брашвиц, — представился он. — С кем, простите, имею честь? С доктором Гедигером, не так ли?

Гедигер на какое-то мгновение задержал свой ответ, принимая окончательное решение. Потом твердо сказал:

— Мое настоящее имя — Георгий Димитров, Я болгарский коммунист, эмигрант, нашедший в Германии нелегальное убежище от преследований своего правительства.

— Ах вот как!.. — Брашвиц радостно потер руки. — Дело значительно упрощается…

— Какое дело? — спросил Димитров. — Почему мной занимается комиссия по расследованию поджога?

— Вам лучше это знать, господин Гедигер-Димитров, — игриво ответил Брашвиц, откинувшись в кресле. — Надеюсь, с вашей помощью вскоре все узнаем и мы…

— Итак, господин Димитров, — сказал следователь Фогт, удобно устраиваясь в своем глубоком кожаном кресле, — вы решили избрать самую пагубную тактику, которая отнюдь не свидетельствует о вашей проницательности. Отрицание очевидной вины не помогло еще ни одному преступнику. По обыкновению, оно только усугубляет его положение, затягивает следствие и причиняет подследственному излишние страдания.

Он говорил, любуясь самим собой, гладкими, округлыми фразами, которые выдавали в нем человека, привыкшего к нравоучениям и сознающего свою власть над беззащитной жертвой. О том, что на этот раз перед ним сидит не совсем обычная жертва, вовсе не чувствующая себя ни подавленной, ни беззащитной, он все еще не мог догадаться.

— Вот, скажем, кандалы… — продолжал Фогт. — Разве они не обременяют вас? А ведь достаточно вам правильно себя вести на следствии, и вопрос о применении к вам столь суровой меры может быть пересмотрен.

Димитров слушал следователя не перебивая. Он даже помолчал несколько мгновений, чтобы убедиться, что Фогт закончил очередную порцию своих поучений и ждет ответа. Потом сказал:

— Тот, кто приказал заковать меня в кандалы, нарушил германские законы. Теперь вы сами признали, что это неспроста: таким путем хотят вырвать у меня признание в том, чего я не делал. Я категорически протестую!..

— Вы слишком хорошо знаете законы германского рейха, господин Димитров, — язвительно заметил Фогт. — Уж не готовились ли вы заранее к роли подследственного?

Он сощурился и, впившись глазами в Димитрова, перегнулся через стол, не в силах скрыть торжества от своей находчивости.

Димитров улыбнулся:

— Заранее, заранее, вы правы. Когда имеешь дело с заклятыми врагами своего класса, приходится быть готовым ко всему. Мой протест основан на параграфе сто шестнадцатом, часть третья, уголовно-процессуального кодекса.

Он протянул руку к лежавшему на краю следовательского стола тому свода законов, но в ту же секунду щелкнула какая-то пружина, и острые шипы вонзились в кожу. Так бывало каждый раз, когда он делал слишком резкое движение или, не рассчитав длину цепи, пытался одной рукой взять далеко лежащий предмет.

— Вот видите… — участливо сказал Фогт. — Кандалы — штука препротивная. Лучше, когда их нет.

— Тронут вашим сочувствием… Я особенно оценил его сегодня утром, когда по вашему поручению некий господин явно высокого ранга проверил, достаточно ли крепко завинчены кандалы, и на всякий случай завинтил их потуже. Вы не доверяете даже тюремщикам, господин советник Имперского суда!..

Фогт взглянул на Димитрова с ненавистью. Елейно-издевательская улыбка сползла с его лица.

— Благоволите ближе к делу, — проскрипел он. — Я вижу, у вас есть уже опыт общения со следственными властями. Ведь на путь заговоров и бунтов вы вступили добрых тридцать лет назад, не так ли?

— Вы хотели сказать — на путь революционной борьбы?..

Фогт великодушно согласился:

— Если этот термин вам более приятен.

— Тогда не тридцать, а тридцать восемь лет назад, — уточнил Димитров.

Может быть, его революционный стаж к тому времени и не был бы столь велик, если бы иначе сложилось детство, если бы семья не бедствовала так сильно. Его отец — скромный шапочный мастер — едва сводил концы с концами. Он работал по четырнадцать, а то и по шестнадцать часов в сутки, но не так-то легко прокормить семью из семи человек, когда в доме только один работник, а клиентов — таково уж бедняцкое «счастье»! — с каждым днем становится почему-то не больше, а меньше.

Георгий был старшим сыном, и отец хотел — по давней болгарской традиции — именно ему во что бы то ни стало дать образование. Но вышло иначе. В двенадцать лет с детством было покончено. Проклиная судьбу, отец отвел сына в типографию, и вчерашний гимназист второго класса стал подручным в машинном отделении, а вскоре и наборщиком: мальчишка оказался на редкость смышленым и жадным до работы. Но и теперь дома не всегда было чем поужинать.

Болгарские рабочие как раз начали тогда бороться за свои права. Пионерами в этой борьбе оказались печатники. В их рядах и довелось Димитрову впервые принять участие в рабочей стачке. Двенадцать дней бастовали софийские печатники, протестуя против бесчеловечных условий своего труда, и добились хотя и неполного, но все же заметного успеха: в большинстве софийских типографий ввели восьмичасовой рабо чий день.

Это было первое боевое крещение юного Димитрова: ему не исполнилось тогда и тринадцати лет. Видно, не такой уж маленькой была его роль в этой стачке, если убеленные сединами рабочие избрали худенького мальчика членом стачечного комитета.

От этих памятных дней вел Димитров счет своему революционному стажу. Тогда впервые он понял, что значит воевать сообща за правое дело. А вскоре пришлось ему вступить в открытый поединок с сильными мира сего.

Как-то председатель правившей тогда в Болгарии партии Радославов прислал в типографию, где работал Димитров и где печаталась партийная газета, передовую статью для очередного номера. Набирать статью предстояло Димитрову. Впрочем, если бы он даже не был дежурным в тот день, его все равно бы вызвали: разобрать почерк господина Радославова умел во всей типографии только он один.

Димитров прочитал рукопись и решительно отказался набирать статью. Еще бы: почтенный автор, не раз клявшийся с парламентской трибуны в своей любви к народу и обещавший жизнь положить ради его интересов, не постеснялся обозвать рабочих бандой преступников, шайкой грабителей и бродяг!..

Радославову сообщили о «бунте дерзкого мальчишки». Тот пригрозил расправой.

— Пусть делает что хочет, — заявил Димитров, — но своими руками эту клевету я набирать не буду.

Попробовали уговорить других наборщиков, но все отказались: рады бы, мол, да очень уж плох почерк у господина редактора и главы правящей партии. Радославов ругался, угрожал, но в конце концов сдался: на следующее утро статья должна была появиться во что бы то ни стало, Пришлось ему вычеркнуть все то, что особенно возмутило Димитрова.

Победа! Пусть маленькая, но победа над классовым врагом в схватке лицом к лицу, где на одной стороне всесильный министр, опытный политик, наконец, вся мощь государства, на другой же — недоучившийся подросток, оснащенный одним-единственным оружием: правдой.

Немного чернил, ручка с заржавелым, скрипучим пером и крохотная тетрадочка — это все, что Димитрову удалось наконец вырвать у своих мучителей. Но нет очков, и это доставляет ему страдания. Стоит прочитать хотя бы несколько строчек или провести несколько минут над листом бумаги — и тотчас начинает ломить голову, появляется резь в глазах, которая не проходит и после того, как он оставляет работу.

Сколько раз Димитров просил вернуть ему очки, и всегда получал отказ. Безмотивный, конечно: чем же можно обосновать конфискацию очков у страдающего болезнью глаз заключенного? Интересами государственной безопасности?.. Нуждами беспристрастной юстиции?..

И еще — эти кандалы!.. Их не снимают даже на ночь. Они, конечно, не унижают его: может ли чем-нибудь фашист унизить честного человека, отстаивающего истину и справедливость? Но острая боль не дает сосредоточиться, мешает подготовиться к битве со следствием и судом. Для этого его и заковали в кандалы!..

«Фогт… — превозмогая боль, записывает Димитров в свою тетрадочку, ставшую его тюремным дневником. — Маленький рост. Иезуит. Годен для ведения мелких уголовных дел. Для исторического процесса перед мировой общественностью слишком мелок… Идиот. Будь он умнее, он должен был бы после наших первых столкновений руками и ногами бороться за то, чтобы я не предстал перед судом. Бесцельные мелочные придирки… Не понимает, что я, как известный болгарский политический деятель, не помышляю уклоняться от ответственности или бежать. Напротив, я сам в высшей степени заинтересован в том, чтобы защитить и спасти мою честь, политически затронутую этим обвинением».

Хочется записать еще, но надо хоть немного отдохнуть. Он ложится на свою узкую койку, такую узкую, что, если не повернуться на бок, часть тела непременно повиснет над полом. Лежать же на боку нет никакой возможности: в этом положении — так уж устроены его наручники — боль от кандальных шипов становится совсем отчаянной.

…Он не успевает найти положение, в котором можно было бы отдохнуть хоть несколько минут, как слышится скрип отодвигаемых засовов и из приоткрывшейся двери высовывается голова дежурного надзирателя. Самого предупредительного из всех: в отличие от них он никогда не осыпает Димитрова площадными ругательствами, а именует с предельно доступной ему степенью вежливости; «господин поджигатель».

Вот и сейчас:

— Позвольте вас побеспокоить, господин поджигатель… Радостная весть: вам разрешена ограниченная переписка, сугубо личная, разумеется, а также чтение книг из тюремной библиотеки. Хочу вас предупредить: по неразумию нашего библиотекаря в его коллекции нет коммунистической литературы.

Он в восторге от своего остроумия. Как долго, наверно, он сочинял и репетировал эту тираду!..

Значит, теперь можно будет написать маме, родным! Подать весть товарищам на воле. Знают ли там, что он жив, что он борется и будет бороться до последнего вздоха, открыто отстаивая свои идеи и разоблачая фашизм?..

— Вот вам для начала…

Надзиратель издали показывает листок, выглядывающий из распечатанного конверта, — предвкушает, как «господин поджигатель» рванется к нему и вскрикнет от внезапной боли.

Со спокойным достоинством, не шелохнувшись, Димитров ждет конца этой сцены. Трюк не удался. Швырнув конверт на пол, надзиратель уходит. Лязгают засовы, грохочут огромные замки… Вот теперь можно поднять конверт, извлечь оттуда дорогой листок, прочитать письмо.

Письмо от мамы.

Сколько горя выпало на ее долю!..

Была девочкой — пришлось бежать из родного македонского села, спасаясь от турок. Замуж вышла за такого же бедняка, как сама. Счастье еще, что был грамотный, потому что она не умела ни читать, ни писать. Мужу своему сказала, что работать по дому будет за двоих, за троих, только бы выучил ее хоть немного грамоте. Так и училась — ночами. По библии.

Ох и доставалось же ей за библию от детей! Когда те подросли, конечно…

Библия всегда лежала на тумбочке возле ее кровати. Толстенная книга, аккуратно обернутая чистой бумагой, Дети привыкли к тому, что вечерами, оторвавшись от стирки или плиты, мама надевает очки, придвигает свечу и начинает водить пальцами по шершавым, тронутым временем страницам.

Однажды Георгий, придя с работы, сказал:

— Мама, зачем ты читаешь эту?.. — Он осекся, боясь сказать что-нибудь обидное. — Все, что здесь написано, — неправда.

— Как так неправда? — ужаснулась мама и, растерявшись от неожиданности, присела на кровать.

— А вот так: неправда!

И он стал рассказывать ей простыми, доходчивыми словами о том, что узнал в марксистском рабочем кружке.

— Я безбожник, мама! — с гордостью заявил Георгий, и тут она, быть может впервые, осознала, как он вырос, какой стал грамотный и разумный…

Вмешалась дочь, Магдалена — давно ли в куклы играла? — решительно поддержала брата:

— Я тоже безбожница!

И озорно сверкнула глазами.

— Вы, дети, на меня не нападайте, — примирительно сказала мама, — я хоть училась по библии, но ваши мысли понимаю и буду вам всегда помогать. А вы лучше меня подучите…

И они стали ее «подучивать», Библию с тумбочки мама не убрала, но все чаще и чаще читала совсем другое: газеты, где писали правду о рабочих, запрещенные книжки, которые тайком приносили ей сын и дочь.

Трех сыновей потеряла она: одного отнял у нее русский царь, а двух — болгарский.

Никола юношей уехал в Россию, стал работать переплетчиком в Одессе. Там была тогда довольно большая болгарская колония: молодежь и люди постарше стремились туда в поисках работы. В Одессе они поняли, что и на чужбине не лучше. Всюду бедный человек угнетен, а богатый — властвует. И что негде искать счастья — за него надо бороться.

Бок о бок с русскими большевиками работали в одесском подполье болгарские рабочие. Никола Димитров был одним из самых активных. Хоть и был для Николы русский язык не родным, но его страстные пропагандистские речи были понятны любому, и они привели в ряды большевиков десятки портовых рабочих, студентов, солдат.

А потом его предал провокатор. Вместе с пятнадцатью другими революционерами Николу судил военный трибунал. Приговор был такой: ссылка в Сибирь. Отец хотел хлопотать перед русским царем, но Никола наотрез отказался. «Отец, если хочешь, чтобы я покончил самоубийством, то принимай меры к моему освобождению… Я не преступник, чтобы просить милость у царя». Так написал он домой из тюрьмы — уже больной туберкулезом и, значит, обреченный на скорую гибель в сибирских снегах.

Так оно и случилось: через несколько лет он умер в ссылке.

Еще раньше на фронте погиб Костадин: его сдали в солдаты как «неисправимого революционера».

Вскоре пришла весть и о третьей смерти: Тодор, один из руководителей восстания против царского террора в Болгарии, был схвачен, подвергнут пыткам и убит.

Это были родные братья Георгия Димитрова — сыновья его матери.

Весной тридцать третьего года (ей было уже за семьдесят) смертельная угроза нависла еще над двумя самыми близкими ей людьми: в Берлине гитлеровские палачи схватили Георгия, а в Софии местные фашисты арестовали ее восемнадцатилетнего внука Любчо, за плечами которого был уже не один год подполья.

Но горе не сломило ее, а дало ей новые силы. Жизнь научила ее, что побеждает только тот, кто борется. Тот же, кто покорно ждет своей судьбы, становится ее жертвой.

Женщину, которая на старости лет мужественно решила бороться со всесильной фашистской судебной машиной, чтобы отстоять жизнь своего старшего сына, звали бабушка Параскева. Ее имя узнали вскоре вся Болгария и весь мир.

Любы к тому времени уже не было в живых, но Димитров об этом еще не знал. Он понимал только, что ее положение безнадежно, и готовил себя к самому худшему. В полутемной, сырой камере, оторвавшись от книг, от тетрадки с рабочими записями, которые помогали ему вести поединок со следователем Фогтом, Димитров возвращался мысленно к кажущимся уже бесконечно далекими годам их молодости.

Что связало их? Сначала — чувство, а потом — общие интересы, общее дело, которому они готовы были посвятить свою жизнь? Или сначала они нашли друг в друге товарища по борьбе, и уж потом пришла любовь? Сам Димитров не мог ответить на эти вопросы. Да и Люба вряд ли смогла бы…

Все у них с Любой было общим: и работа, и интересы, и радости, и тревоги. В конце концов даже и язык… Сначала было трудно: Любе не всегда удавалось точно, с той глубиной, с какой она думала, выразить по-болгарски свою мысль; а языка Любы, как ни казался он понятным и близким, Димитров не знал. Ведь Люба была не болгаркой, а сербкой, и звали ее, собственно, не Люба, а Любица. Любица Ивошевич.

Он встретил ее в софийском рабочем клубе: незнакомая девушка горячо спорила о чем-то с обступившими ее рабочими. Димитрова поразила та страсть, с которой она говорила, — видно было, что для нее это не просто слова, а выношенное, выстраданное. Иностранный акцент, ошибки и неточности не портили речь, наоборот, делали ее еще более живой и естественной. И это прелестное, открытое лицо, волосы редкой красоты: совсем не по-болгарски они уложены в тугой узел на затылке и перевиты лентой.

А потом Люба читала свои стихи: они показались Димитрову прекрасными.

Много лет спустя, когда ее стихи случайно попались ему на глаза в югославском журнале, Димитров написал своей Любе такие восторженные строки: «С истинным наслаждением прочитал три твоих стихотворения… В тебе счастливо сочетаются поэт и революционер, поэзия и жизнь, сильное и глубокое поэтическое чувство и жизненный опыт…»

Вскоре они стали неразлучны: болгарский наборщик и сербская портниха, бежавшая со своей родины, чтобы не угодить в тюрьму. Болгария стала ее вторым домом: здесь нашла она товарищей, работу, место в строю тех, кто боролся за свободу. Здесь нашла она и любовь…

— Тебя не пугает, что Люба не болгарка? — осторожно спросила мама, когда Георгий сообщил о своей скорой женитьбе.

— Ну что ты!.. — горячо возразил он. — Мы так хорошо понимаем друг друга! Болгар всегда натравливали на сербов, сербов — на болгар. А ведь наши народы — соседи и братья, враждовать им не из-за чего. Пусть дерутся между собой капиталисты, а мы с Любой будем бороться против них. И против сербских, и против болгарских…

…Четверть века они были вместе. В рядах манифестантов. Среди бастующих. На баррикадах. В подполье. В эмиграции. На краю смерти. И в тесной московской квартире, где не могли вместиться все их друзья-коммунисты из разных стран, так любившие заглянуть на огонек в этот гостеприимный дом.

За несколько дней до того, как он последний раз уезжал из Москвы, Люба, уже совсем больная, получила письмо от Клары Цеткин. «В моем старом сердце, — писала эта замечательная революционерка, — Вам принадлежит большое место… Я несколько раз виделась с Вашим мужем, эти встречи успокаивали и радовали меня в связи с мыслями о будущем. Настоящее нелегко, но все же я твердо верю в будущее. История с нами, и пока есть такие люди, как Димитров и Вы, история работает не напрасно».

Люба сказала тогда, что это письмо вернуло ей немножко здоровья.

— Итак, обвинительный акт вы получили, — сказал Фогт. Каждый допрос он начинал словом «итак», И на этот раз не изменил своей привычке. Только держался особо торжественно и надменно. Присмотревшись, Димитров увидел на орденской колодке, приколотой к лацкану его мундира, новую ленточку.

Празднуют!.. Ликуют!.. Не слишком ли рано?

— Да, то, что вы называете обвинительным актом, я получил.

Фогт сделал вид, будто он не заметил иронии арестанта.

— Ну и что скажете по поводу неопровержимых доказательств вашей вины, которые там содержатся?

— Скажу то же, что и раньше: все это вздор, в чем вы и сами едва ли сомневаетесь.

Фогт поерзал в кресле:

— Моя беспристрастность и неподкупность известны. Эти качества не раз отмечены правительственными наградами. — Он покосился на орденскую планку. — Так что вы зря… Дело ваше: можете оскорблять следователя сколько вам угодно. Но держаться столь вызывающе на суде я вам не рекомендую, потому что…

Димитров перебил его:

— Ваша доброта, господин Фогт, вошла в пословицу. Почему же она помешала вам исполнить свою прямую служебную обязанность?

— То есть?

— Речь идет о ходатайствах обвиняемого Димитрова, которые вы отклонили. Я заявляю их снова.

Фогт обмакнул перо в роскошную серебряную чернильницу, которой он не уставал любоваться вот уже более двадцати лет.

— Пожалуйста, заявляйте, — вяло сказал он.

Бесполезно? Конечно! Димитров отлично понимал, что ни Фогт, ни его хозяева отнюдь не заинтересованы в истине, что их задача совсем другая: любым путем убедить свой народ и весь мир в подлинности той версии, которую они сочинили.

Но что с того?!. Не может же он молчать и покорно ждать расправы. Как бы ни сложилась его личная судьба, есть еще общественный долг, который он обязан исполнить.

Еще за минуту до того, как его арестовали по обвинению в поджоге рейхстага, он и подумать не мог, что будет вынужден защищаться от такого чудовищного обвинения. Но вообще-то ведь он был готов к любым провокациям, аресту, суду, даже к еще худшему — безвестной гибели где-нибудь в полицейском подземелье или просто выстрелу из-за угла.

Пристрелить его могут и сейчас, но пока он жив, он будет сопротивляться, разоблачать ложь, отстаивать свои идеи и убеждения. И сколько бы ни старались заткнуть ему глотку, он знает: заставить его молчать никто не сможет, и голос его прорвется даже сквозь каменную толщу моабитских стен.

— Пишите, пишите, господин следователь. Я снова требую личной ставки с лидером коммунистической фракции рейхстага Торглером, которому, как и мне, предъявлено ложное обвинение в поджоге рейхстага.

— С вашим приятелем Торглером, — насмешливо перебил его Фогт. — А для какой, позвольте полюбопытствовать, цели? Чтобы передать шифрованные инструкции? Или чтобы их получить?

Димитров слушал не перебивая. Было забавно наблюдать, как багровел затылок Фогта, выпиравший из стоячего воротничка. Может быть, имперский советник хочет разозлить свою жертву, вывести из себя? Зря старается!..

— С Торглером мы ранее никогда не встречались, — спокойно сказал Димитров, — я даже не знаю его в лицо, не знаю, какие показания он дает следствию. Но я уверен, что на очной ставке мы смогли бы опровергнуть многие пункты обвинения. Дальше… Я настаиваю на вызове свидетеля Якобуса Росснера, австрийского писателя, который живет в Берлине, в районе Воттенау. Точного адреса не знаю, но ведь для национал-социалистической полиции секретов не существует, она любого достанет даже из-под земли, не правда ли? Господин Росснер может подтвердить, что он до рождества часто бывал со мною в ресторане «Байернхоф» и что в нашей компании никогда не было Ван дер Люббе. Впрочем, главная задача его вызова не в этом. Как вы знаете, господин Фогт, мне не дали очной ставки и с Ван дер Люббе. Этого человека я никогда не видел, разве что на фото в газете. Так вот, судя по фотографии, Росснер очень похож на Ван дер Люббе. Если же считать, что официант Гельмер искренне заблуждается, а не сознательно лжет, то он спокойно мог принять Росснера за Люббе.

Фогт давно уже бросил писать и, презрительно поджав губы, слушал Димитрова, уставившись в потолок. Наконец терпение его лопнуло, и он стукнул кулаком по столу:

— Хватит, Димитров!.. — Он даже не назвал его господином, хотя до сих пор дотошно соблюдал старую инструкцию, предписывающую «обращаться к подследственному с максимальной вежливостью». — Все это мы уже слышали. Где ваши свидетели, которые могут подтвердить, что вы никогда не бывали в здании рейхстага? Назовите таких людей, и я их тотчас же вызову.

Димитров укоризненно покачал головой:

— Господин следователь, не могли бы вы при случае с помощью свидетелей доказать, что никогда не читали «Разбойников» Шиллера?

— Я их читал, — скромно сказал Фогт.

— Допустим… Допустим, все возможно. Но представьте себе, что вам необходимо доказать, что вы их не читали. Сумели бы вы найти свидетелей, которые помогли бы вам в этом?

— Нет, господин Димитров, не смог бы.

— А доказать, что вы никогда не прогуливались в Тиргартене по второй аллее слева?.. Это ваши свидетели подтвердили бы?

Фогт сощурил глаза:

— Тоже нет, господин Димитров. Свидетели могут подтверждать то, что было. Подтверждать то, чего никогда не было, свидетели не в состоянии. Вы удовлетворены?

— Вполне, — сказал Димитров. — Что и требовалось доказать. Вы сами ответили на вопрос, который поставили передо мной.

— Я давно уже догадался, куда вы клоните. — Фогт невозмутимо смотрел на свою жертву. — Теоретически вы правы. Но, господин Димитров… — Он покровительственно усмехнулся. — Кого интересуют все эти рассуждения? Ума не приложу, как вы по вашей теории собираетесь опровергать доводы обвинения. Ну, хотя бы тот, что вы поджигатель со стажем, уже успевший взорвать в своей родной Софии храм Свети Крал…

— Вы отлично знаете, что это ложь, — еле сдерживая себя, сказал Димитров.

Фогт усмехнулся, развел руками:

— Слова, слова… Кто им теперь верит?

Газета «Нахтаусгабе» поспешила раньше других опубликовать следующее сообщение: «Во время допроса, произведенного следователем верховного суда. имперским советником доктором Фогтом и представителем берлинского полицей-президиума комиссаром Гейсигом, с бесспорностью установлен тот факт, что болгары — участники поджога рейхстага были организаторами взрыва Софийского собора восемь лет назад».

На самом же деле «организатора» взрыва Георгия Димитрова к тому времени уже полтора года не было в Болгарии. Трагедия, разыгравшаяся 16 апреля 1925 года на центральной площади Софии, не только явилась для него полной неожиданностью, но и причинила ему глубокую боль. Этот явно ошибочный, ужасающий по своим последствиям шаг был актом отчаяния измученных преследованиями людей и красноречивее всяких слов говорил о том, что творилось на его многострадальной родине.

…Правительство, во главе которого стоял профессор Цанков, уже много месяцев свирепо расправлялось с тысячами болгар. Оно мстило за народное восстание в сентябре 1923 года, надеясь виселицами и пулями уничтожить стремление простых людей освободиться от бесправия, страха и нищеты. Гнет и террор усиливались день ото дня. Отчаявшиеся, изверившиеся жертвы этого террора, не видевшие выхода и не подчинявшиеся партийной дисциплине, стали на ошибочный путь индивидуальной мести, все последствия которого они вряд ли могли предвидеть.

Впрочем, уже первый такой акт, казалось, должен был бы остудить слишком горячие головы. В сентябре 1924 года смерть от руки мстителя настигла профессора Милева, вдохновителя погромов и главаря вооруженных банд, которые наводили ужас на мирное болгарское население. Власти откликнулись на это убийство массовыми казнями, запретом и разгромом рабочих организаций.

Болгарские коммунисты призывали отказаться от такого способа борьбы, который только ухудшает положение народа и дает властям лишний повод для расправы с инакомыслящими. Но когда неустойчивые, недостаточно сознательные люди страдают от безысходности и отчаяния, они теряют способность рассуждать хладнокровно.

15 апреля 1925 года в Софии прозвучал еще один выстрел. На этот раз был убит отставной генерал Георгиев, председатель так называемой военной лиги и фашистского общества «Кубрат», фактически управлявших страной. Легко можно было представить, каким горьким эхом отзовется этот выстрел в судьбах тысяч и тысяч людей. Но оказалось, что и это еще не все, что акт мести будет совершен не только над живым Георгиевым, но и над мертвым. Впрочем, меч был занесен не над телом убитого генерала, а над головой здравствующего царя. Только случайность спасла его от верной гибели.

Днем 16 апреля в соборе Свети Крал дворовая аристократия и военное начальство собрались на отпевание «генерала-мученика». Храм был переполнен. Не хватало только царя: срочные дела задержали его. Церемонию отложили на сорок минут. Но часовой механизм адской машины, еще с ночи установленной заговорщиками в соборе, ничего об этом «не знал»…

Вдруг город сотрясся от взрыва. Купол собора рухнул; под его обломками погибло около двухсот человек; пятьсот приглашенных отделались тяжелыми ранами.

Тотчас была пущена в ход фальшивка. Болгарские газеты опубликовали «секретную инструкцию Коминтерна». Там говорилось, что 15 апреля 1925 года в балканских странах начинается «большая революция», и взрыв в Софийском соборе явится для нее сигналом.

Через несколько дней во многих заграничных газетах была опубликована декларация ЦК Болгарской компартии, подписанная Георгием Димитровым и Василем Коларовым. Болгарские подпольщики сумели отпечатать ее в виде листовок и распространить по всей стране: «Центральный Комитет Болгарской коммунистической партии не имеет ничего общего ни с покушениями на царя Бориса, ни со взрывом в Софийском соборе. Компартия всегда была противницей индивидуального террора. Она предостерегает рабочих и крестьян от увлечения подобными средствами борьбы. В то же время компартия не может осуждать тех, кто, рискуя своей жизнью, поднял руку против тиранов, кто, заблуждаясь, был убежден в том, что этим он служит своему народу. Вся ответственность за подобные действия падает исключительно на варварский, кровожадный режим, царящий в стране».

Этот варварский режим давно готовил окончательный разгром всех своих подлинных и даже мнимых противников, всех, кто в какой-то мере был опасным для захвативших власть убийц с учеными титулами и степенями. Взрыв в соборе оказался счастливой находкой, тем долгожданным поводом, который можно было использовать, чтобы покончить с малейшими признаками свободомыслия. И прежде всего — с коммунистами, с теми, кто им сочувствовал.

…И вот теперь Георгия Димитрова, который всегда осуждал террор как средство революционной борьбы, не только обвиняют в причастности к старому взрыву на его родине, но и стараются взвалить на него вину за другой — провокационный — акт, организованный германскими фашистами.

Неужели кто-нибудь, если только он в здравом уме и твердой памяти, может поверить такому вздору? Казалось бы, ни один мало-мальски разумный человек не посмел бы теперь вытаскивать старую басню на свет божий. Но многие ли помнят газетные разоблачения трехлетней давности? Кто будет рыться в старых подшивках?

А кроме того, как здорово получается: террорист, взорвавший Софийский собор, нелегально пробирается в другую страну, чтобы и там что-нибудь взорвать и поджечь. Вот он, коммунистический заговор в действии!..

Но болгарские-то власти отлично знают, что Димитров никакого отношения к взрыву собора не имеет.

Трижды с тех пор заочно судили его на родине, но ни разу не ставили ему в вину причастность к взрыву. Неужто в Софии промолчат?

Нет, в Софии не промолчали. После того как Берлин сообщил, что к делу о поджоге рейхстага привлечены «один из организаторов взрыва Софийского собора и два его союзника», начальник столичной полиции Тодоров официально заявил о своем желании «участвовать в допросе трех болгар, с тем чтобы по окончании процесса в Германии они были доставлены на родину и предстали перед болгарским судом по обвинению в организации взрыва».

Это значило вот что: если Димитрову, Попову и Таневу удастся избежать казни в Берлине, они попадут в руки софийских палачей.

После долгих и настойчивых хлопот Димитров получил наконец разрешение писать не только родным. Однако любое его письмо проходило предварительную цензуру. Цензором взялся быть председатель четвертой уголовной коллегии Имперского суда доктор Вильгельм Бюнгер, тот самый, которому предстояло рассматривать дело о поджоге рейхстага.

Доктор Бюнгер вычеркивал любое упоминание о невзгодах и лишениях, которые испытывал Димитров в тюрьме, о споре с обвинением, о подтасовке фактов, об угрозах и шантаже, пущенных в ход следственными властями.

Нередко он вообще отказывался пропустить письмо, если адресат казался ему «подозрительным»: а вдруг, чего доброго, умудрится Димитров использовать свою тюремную переписку, чтобы переправить на волю политическое воззвание…

Только личные письма! Родным или близким. И ни слова о допросах, о следствии, об условиях, в которых он находится. На худой конец, можно сообщить, что его будут судить и что он не признает себя виновным: все равно через некоторое время это объявят официально. Но больше ни слова…

Димитров искал возможности дать знать о себе в Россию, наладить хоть какой-то контакт с советскими людьми. Но кому написать? Любое письмо, адресованное товарищу по работе, не говоря уже об известном общественном деятеле, может не дойти. И более того — его свободно могут использовать для «подкрепления» доводов обвинения. Еще бы: связь с Советским Союзом!..

Тогда-то и вспомнил Димитров одного хорошего человека, к которому он так привязался в свой последний приезд. Даже при самом большом желании его нельзя будет объявить ни участником заговора, ни поджигателем, ни тайным агентом Коминтерна, ни большевистским пропагандистом. Этим человеком был директор Кисловодского санатория, лечивший Димитрова от тяжелых сердечных недугов, нажитых за годы изматывающей жизни профессионального революционера.

То-то удивится милый доктор, получив письмо от своего пациента из берлинской тюрьмы. Ведь он знает, конечно, где сейчас находится Димитров и в чем его обвиняют. И он — умный человек — поймет, что это странное на первый взгляд письмо из гитлеровского застенка адресовано не только ему одному, а всем друзьям, всем, кто тревожится за судьбу Димитрова, кому дорога каждая весть о нем, кто умеет читать между строк.

Каждое утро с грохотом открывается кованая дверь узкой камеры № 47, в которую заперт Димитров, и дежурный надзиратель склоняется перед ним в издевательски-учтивом поклоне:

— Пожалуйте на допрос, господин поджигатель!..

Чтобы попасть в кабинет следователя, надо пройти чуть ли не полкилометра по длинным, извивающимся коридорам, напоминающим мрачные галереи средневековых замков. Сюда никогда не заглядывал солнечный луч, стены почернели от времени и от сырости. Высоко под потолком, на далеком расстоянии друг от друга горят тусклые лампочки, в их свете двигающиеся по коридору фигуры кажутся зловещими.

— Не оглядываться!

— Быстрее, быстрее!

Димитров уже привык к этим окрикам и не обращает на них никакого внимания.

Он идет медленно и оглядывается по сторонам. Отрезанный от всего света, он только здесь, в лабиринте тюремных коридоров, может встретить людей.

Застенки переполнены узниками. Пока дойдешь до следовательского кабинета, обязательно повстречаешь еще несколько таких же процессий. Одного ведут на допрос, другого — в камеру, а кто-то, быть может, сам того не ведая, отправляется в свой последний путь: даже сквозь толстые каменные стены тюрьмы то и дело доносятся одиночные выстрелы.

Тревожно всматривается Димитров в измученные лица арестантов. До сих пор он ни разу не встретил знакомых. Но каждый день это может случиться: ведь именно его друзья, его товарищи по борьбе стали первыми жертвами фашизма, узниками тюрем и лагерей.

— Быстрее, быстрее! — кричит охранник за его спиной.

А он, наоборот, замедляет шаги…

Навстречу идут трое. Зажатый между двумя верзилами, тяжело двигается коренастый, наголо обритый человек. Тот, кто видел его хоть однажды, никогда его не забудет и ни с кем не спутает. Широкий разворот плеч… Чуть согнутые, точно у кавалериста, ноги… Крепко посаженная, слегка наклоненная вперед голова… И глаза под густыми светлыми бровями, даже в полумраке тюремного коридора сохранившие свой блеск.

Димитров замедляет шаги. И человек, идущий навстречу, замедляет шаги.

— Быстрее, быстрее!

— Не останавливаться!

Шаг… Еще шаг… Пальцы сжимаются в кулак, и рука взлетает вверх — так, словно и не скована она тяжелыми кандалами, словно не вонзаются в тело шипы наручников.

— Рот фронт!

— Рот фронт!

Слов нет. Губы сжаты. Только стук кованых сапог и скрежет кандалов под каменными сводами Моабита.

Два поднятых вверх кулака — они говорят больше слов. Потому с такой яростью накидываются на них охранники. Разжимают пальцы. Выворачивают руки.

— Быстрее, быстрее!

— Не останавливаться!

Еще раз взглянуть на товарища, запомнить каждую черточку его лица. Кто знает, может быть, это последняя встреча?!

— Рот фронт! — теперь уже только глазами.

— Рот фронт!..

Так привелось на несколько мгновений свидеться в гитлеровском застенке двум великим революционерам — Георгию Димитрову и Эрнсту Тельману.

Крохотный домик в глубине двора… Чисто выбеленная комната под низким потолком… Стол, несколько стульев, видавший виды половик да этажерка с книгами — вот и все ее убранство.

У стола хлопочет хозяйка, подает нехитрое угощение — ароматный кофе, прямо с огня. Даже в самом бедном болгарском доме без чашечки кофе не обходится ни один разговор. Тем более если дом навестили друзья.

Хлопочет хозяйка — худенькая старушка, сгорбленная, придавленная горем и нуждой, со впалыми щеками, с лицом, иссеченным глубокими морщинами — следами долгих лет и тяжких невзгод. Только незатуманенные временем глаза, живые и мудрые, говорят о несломленном духе и ясности ума.

Это бабушка Параскева, мать Георгия Димитрова. Вот уже десять лет, как она не видела сына.

Десять лет назад темной осенней ночью неизвестный человек постучал в окно — робко, чуть слышно. Она вышла на улицу, накинув на голову платок: лил сильный дождь. Последние дни она жила в напряженном ожидании: за Георгием охотились, голова его была оценена во много тысяч левов. Афиши с его портретами были расклеены повсюду. Со всех стен, со всех дверей и заборов смотрел на нее сын. Но не только на нее: Георгий смотрел в глаза и тому, кто сразу мог стать богатым, сообщи он в ближайший участок, где скрывается «бунтовщик». Однако желающих не нашлось.

Незнакомый человек молча приложил палец ко рту («понимаю, молчу!»), потом взял бабушку Параскеву за руку и повел. За долгую свою и трудную жизнь она научилась ничему не удивляться. Не удивилась и на этот раз. Только сердце тревожно сжалось.

…В темноте, мокрые от дождя, они обнялись — мать и сын.

— Не волнуйся, мама, — сказал Георгий, — все будет в порядке. Товарищи тебя не оставят. А мне нужно скрыться, и как можно скорее…

Горька и страшна разлука. Но что же делать? За ним шли по пятам, она это знала. Любой неосторожный шаг мог стоить ему жизни. Лучше изгнание, чем пуля. Лучше чужбина, где можно бороться за счастливое будущее своего народа, говорить во весь голос, готовиться к новым боям, чем гибель в застенке от руки злорадствующих врагов.

Опять разлука!.. Что ж, она уже к этому привыкла: такая, видно, выпала ей судьба.

Спросила только:

— Люба с тобой?

Снова, как всегда, она думала не о себе, а о нем Чтобы ему было хорошо. Чтобы мог он отдать всего себя делу, которому посвятил жизнь.

— Любу переправят позже, — ответил Георгий. — Она в надежном месте.

И еще раз обнял ее.

— Мама, это ненадолго, вот увидишь. Я скоро вернусь.

Прошло десять лет, но он все еще не вернулся. И ничто не предвещало пока встречи на родной земле, под домашним кровом.

Долго ли можно правду держать взаперти? Порой кажется — вечно. Есть тяжелые тюремные засовы, есть каменные стены такой толщины, что из пушек пали — не услышишь… Есть штыки и пули, есть намыленные веревки и топор палача — испытанные средства борьбы с теми, кто тянется к истине. И есть бдительные стражи, готовые грудью преградить правде путь к людям.

Но она проходит через все кордоны. Рано или поздно. Бывает, что поздно. Но обязательно проходит. И человек узнает все, что от него скрывали.

Правда о событиях в мире, случившихся после того, как за Димитровым захлопнулись двери тюрьмы, пришла к нему с большим опозданием, и путь ее был извилист и сложен. Но все же она пришла. Первым вестником этой правды была фашистская газетенка «Моргенпост» — единственная, которую ему разрешили читать. Притом — нерегулярно. И каждый раз после скандалов и жалоб.

Конечно, в самой газете не было ни слова правды. Вранье, передержки, трескучее бахвальство, отборная брань, клевета — все то, к чему прибегает фашистская диктатура, чтобы оболванить простаков, переполняло страницы этого грязного листка. Но для человека, умеющего читать между строк, и брань врага, и напыщенный вздор невежды, и заведомая ложь газетного вруна — ценный источник информации. И конечно, материал для раздумий.

«Враги Германии, — читает Димитров в «Моргенпост», — из кожи лезут вон, чтобы выгородить презренного агента международного коммунизма Димитрова и других террористов, поднявших руки на великие завоевания нашего народа…» Его не тошнит от этого набора дешевых штампов, крикливой демагогии, оскорблений и лжи. Ведь он политик, солдат, профессиональный революционер. Его нервы достаточно крепки, чтобы выдержать любой вздор. Он читает внимательно — слово за словом. По нескольку раз. И делает выводы.

«Из кожи лезут вон, чтобы выгородить…» Значит, мир борется за него. Значит, все честные люди земли, самые светлые и благородные ее умы выступили в его защиту. В защиту той правды, которую он представляет.

Димитров никогда не сомневался в том, что так и будет. Теперь он имел безусловное подтверждение: так и есть!

Из другого номера газетки он узнал, что «заклятые враги великой Германии», «продажные изменники» и разные «прихвостни заграничного капитала» сочинили, нет, не сочинили — «состряпали… гнусный пасквиль на исторические события, единодушно одобренные всем немецким народом». Речь шла о «Коричневой книге», изданном за рубежом сборнике документов и свидетельских показаний, разоблачавших подлинное лицо нацизма. В этой книге была и восстановленная по горячим следам правда о поджоге рейхстага, так не похожая на тот фарс, который готовились разыграть с помощью судей и прокуроров фашистские главари.

Друзья Димитрова — и значит, настоящие друзья Германии — тщетно добивались возможности передать ему эту книгу. Ведь она могла помочь Димитрову и его товарищам подготовиться к поединку в зале суда, могла стать оружием в их борьбе с обвинением. Но обвинителям никак не хотелось приумножать силу своего противника. И «Коричневая книга», отправленная Димитрову Комитетом борьбы за его спасение, не дошла до адресата.

Однако адресат все же узнал, что такая книга существует. Узнал из ругательств, которыми осыпали ее составителей лакействующие журналисты.

Оружие, которое старательно прятали от него, все же попало в его руки.

Мужества он никогда не терял. Даже в самые критические минуты, даже в самых неожиданных передрягах. И тогда, оказавшись впервые в иноземной тюрьме, знал, верил — как сейчас в Моабите: русские помогут! Выручат. Спасут.

…Это было в 1920 году. В июле. Его послали делегатом Болгарской компартии на И конгресс Коминтерна вместе с Василем Коларовым, Христо Кабакчиевым и Николой Максимовым. Предстоял путь в Москву, встреча с Лениным, с русскими большевиками. Нужно было набраться опыта, получить советы.

Димитров никогда еще не бывал в России, никогда не видел Ленина — человека, чьи книги, выступления и статьи уже не один год служили для него руководством в борьбе, помогали найти ответы на сложные, запутанные вопросы, которые каждый день ставила перед ним жизнь. Он давно мечтал встретиться с Лениным, поговорить, узнать его мнение о том, что волновало тогда болгарских коммунистов. И вот — мечта его скоро осуществится.

Россия — в осаде. Туда не пробраться по суше — повсюду военные патрули, «санитарные» кордоны, фронты, полицейские засады. Омывающие Россию моря бороздят корабли интервентов, никого не подпуская к опасным «красным» берегам. Особенно усердствуют страны-соседи, старательно забивают все «окна» и «форточки», чтобы дующий поблизости ветер революции не занес «большевистской заразы».

И все же морем добираться легче. Риск, конечно, велик: пробираться тайком по водной стихии на утлой лодчонке — не день, не два, а неделю и больше — значит, каждую минуту подвергать опасности свою жизнь, даже если и удастся ускользнуть от эсминцев и канонерок. Погиб посланец турецких коммунистов: сильный ветер перевернул лодку, и некого было звать на помощь… Погибли товарищи из Греции: огромная волна сорвала руль, унесла провиант и парус. Лодку понесло как щепку, и она исчезла бесследно. Группа французских коммунистов пыталась пробиться Северным морем. Их тоже ждал трагический конец.

Но иного выхода не было. ЦК принял решение, чтобы самые видные деятели Болгарской компартии обязательно попали в Москву и участвовали в работе конгресса Коминтерна. Выполнить поручение надо было во что бы то ни стало, а путь через Румынию или какую-нибудь иную европейскую страну был в Россию абсолютно закрыт. К тому же морским путем уже не раз болгарские коммунисты поддерживали связь с русскими товарищами — доставляли корреспонденцию, газеты и книги, переправляли людей.

Решили еще раз попытать счастья.

Опытный конспиратор Никола Пенев взялся устроить поездку. Он нанял рыбачьи лодки, закупил продовольствие — ведь плыть предстояло несколько дней, — вместе с лодочниками подробно разработал маршрут.

Скрываясь от шпиков и слишком любопытных знакомых, Димитров поездом добрался до Варны. Люба не провожала его. Несколькими днями раньше он сам проводил ее на софийском вокзале, и они расстались, не зная, что ждет каждого из них, встретятся ли они снова. И — когда?..

Люба уехала в Белград — на съезд югославских коммунистов. Она представляла Болгарскую компартию. Мало кто еще знал так, как она, обе эти страны — обычаи, традиции, условия, в которых живут рабочие, расстановку сил в классовой борьбе. Пригодились дружеские связи и знакомства Любы на ее родине, пригодился ее сербский язык. Путешествие в Югославию на скором поезде было далеко не таким опасным, как нелегальное плавание в Советскую Россию, но тревога остро кольнула сердце Димитрова, когда лицо Любы в окне набиравшего ход поезда скрылось за поворотом и стук вагонных колес заглушил ее голос….

В море вышли две лодки. На первой были Димитров и Коларов, Кабакчиев и Максимов плыли на второй, не теряя из виду своих товарищей. Лодочники не знали, кого они везут и зачем, да это их и не интересовало: им был обещан солидный куш, выдан щедрый аванс и приказано держать язык за зубами.

Что-что, а молчать они умели. Родом они были из Румынии, бежали в Болгарию, укрываясь от призыва на военную службу, и промышляли контрабандой.

Пенев избрал этих людей для переброски болгарской делегации в Россию, полагаясь на их опыт (они десятки раз ходили в Одессу) и бесстрашие. Кроме того, ему удалось доподлинно узнать, что эти люди не замешаны в грязных связях с властями. Он не учел, однако, что контрабандистам, привыкшим не считаться ни с кем и ни с чем, незнакомо и чувство ответственности за поручение, которое они взялись исполнить; их легкомыслие и безалаберность едва не привели к катастрофе.

Сначала все шло хорошо. Из Варны вышли без всяких приключений, благополучно миновав портовый контроль. Небо было безоблачным, дул легкий ветерок. Коларов подтрунивал над видавшими виды скорлупками, «мчавшими» их на север, называл их океанскими лайнерами и королевскими яхтами, а контрабандисты, добродушно посмеиваясь, делали тем временем свое дело, ловко избегая встреч с кораблями, густо населившими этот район Черного моря.

Но заботливый Никола Пенев слишком уж постарался задобрить лодочников, обильно снабдив их сливовицей и вином. Ночью, когда Димитров и Колароб спали, лодочники перепились, тем более что неожиданно подул холодный ветер и они изрядно продрогли. Под утро одному из них захотелось воды, он нацедил ее из бочонка, но спьяну забыл завернуть кран, и вся питьевая вода вытекла. К тому же они сбились с курса и в темноте потеряли из виду вторую лодку: как потом оказалось, там сочли за благо вернуться в Варну. На первой же лодке было решено продолжать путь, только сделать изрядный крюк — зайти в устье Дуная, чтобы запастись питьевой водой. Легкомыслие гребцов грозило обернуться задержкой на целый день, а то и на два.

Путь лежал вдоль берегов Румынии, и контрабандисты взгрустнули по дому. Ни словом не предупредив пассажиров, они направились к своему родному приморскому поселку — в надежде, не привлекая внимания полицейских, узнать что-нибудь о доме, о родных.

Когда Димитров и Коларов поняли, какую шутку сыграли с ними гребцы, уже было поздно. На всех парах к ним шло румынское сторожевое судно. Оставались считанные минуты, чтобы избавиться от самых опасных улик. Пассажиры бросились тщательно обыскивать лодку.

Просто счастье, что Димитров немедленно принял решение сделать это. Иначе все кончилось бы совсем плачевно. Оказалось, что контрабандисты еще в Варне втихомолку польстились на «левый заработок» — мало им было денег, полученных от Пенева! — согласились доставить в Одессу чемодан и несколько свертков от какого-то незнакомого субъекта, невесть как узнавшего про их маршрут. Они сами признались в этом Димитрову, с тревогой следя за кораблем, который шел им навстречу, — поняли, наконец, что шутки плохи и что жадность до добра их не доведет.

Димитров острым рыбачьим ножом взломал чемоданные замки: бумаги, бумаги, ничего, кроме каких-то бумаг. Пробежал глазами содержимое и едва не вскрикнул от гнева: это были шпионские донесения, которые неведомый автор даже не потрудился зашифровать!

Провокация была слишком явной, тем более что в свертках оказалось две бомбы. При первом же обыске этот «товар» должен был представить Димитрова и его товарищей как заурядных заговорщиков-террористов и подвести их, в лучшем случае, под каторгу, а то и под расстрел.

С борта приближающегося судна уже были слышны голоса что-то кричавших матросов, когда Димитров успел незаметно бросить в море и бомбы и чемодан. Других улик не было. Только делегатские мандаты и доклад о профсоюзном движении в Болгарии, который Димитрову предстояло сделать на конгрессе. Конечно, их тоже можно было бы уничтожить. Можно было назваться вымышленными именами, придумать благопристойную версию, почему оказались они вдруг у румынских берегов. Но и тогда, как тринадцать лет спустя, перед лицом неожиданного ареста за пределами своей родины, Димитров мгновенно принял решение: никаких анонимов, никакой попытки выкрутиться с помощью обмана и уверток! Только правду, ибо правда на его стороне.

Да, он Георгий Димитров, болгарский коммунист, депутат парламента, посланец своей партии на конгресс Коминтерна. Да, он пробирается в Москву нелегально, но не потому, что в этой поездке есть что-то преступное — просто война, политическая и военная блокада России лишили его возможности ехать в поезде или на пароходе. И он требует немедленного освобождения, ибо никаких нарушений румынских законов он не допустил: лодку задержали в четырех милях от берега, а это значит — в открытом море, потому что ширина румынских территориальных вод только три мили.

В румынской тюрьме Димитров и Коларов пробыли немногим больше трех недель. Неожиданно их вызвали к какому-то шефу.

— Господа, — сухо сказал офицер, пряча взгляд в разложенных перед ним бумагах. — Вам надлежит немедленно покинуть территорию Румынии и возвратиться на родину. — Он помолчал и добавил: — Смотрите больше не попадайтесь. В следующий раз вам легко не отделаться…

Радость от предстоящего освобождения омрачалась мыслью о том, что до Москвы они все-таки не добрались и что делегаты конгресса Коминтерна ничего не знают об их судьбе.

Но нет: об их судьбе знали. И не только знали…

Румынские товарищи по своим каналам получили полную информацию об аресте болгарских делегатов. Эта весть была тотчас передана в Москву. Конгресс Коминтерна с возмущением выслушал сообщение из Бухареста. Правительство Российской советской республики приняло решение взять под защиту жизнь и безопасность членов ЦК Коммунистической партии Болгарии, оказавшихся в иноземной тюрьме.

Нота народного комиссара иностранных дел Г В. Чичерина не оставляла для румынских властей никакой лазейки: или Георгий Димитров и Василь Коларов будут немедленно освобождены, или Советское правительство примет ответные меры в отношении интернированных революционной Россией румынских граждан.

Письменного ответа на ноту Чичерина не последовало. Ответом было освобождение болгарских делегатов.

Так впервые на себе самом ощутил Димитров реальную силу Советской России и международной пролетарской солидарности.

Письма до него не доходят; газеты и книги приходится вырывать с боем, да и то совсем не те, что ему нужны; свиданий не дают; с «блицсудом» явно что-то не получилось, заела машина, скрипит, проворачивается с трудом… А он тем временем изнывает в мрачной и тесной камере, по-прежнему закованный в кандалы, несмотря на многократные протесты, на возмущение всей мировой общественности.

Дни идут медленно, но не зря: еще богаче стал его немецкий язык — тот, на котором ему предстоит сразиться с прокурорами, судьями и подставными свидетелями. Но ему кажется, что его лингвистические успехи все еще недостаточно велики. Да, он свободно читает по-немецки и пишет без единой ошибки, притом не какие-нибудь легкие житейские тексты, а официальные бумаги, юридические ходатайства с их замысловато-витиеватым, бюрократическим слогом. И — ничего, получается. Отлично получается — он это знает.

Но одно дело — читать и писать, а другое — вести судебный поединок. Тут нужен опыт полемиста, быстрота реакции, находчивость, умение моментально найти точное, острое, меткое слово. Всем этим Димитров владел в совершенстве: недаром парламентские противники, в бытность его коммунистическим депутатом Болгарского народного собрания, как огня боялись реплик, речей и ответов этого грозного оппонента. Но то было в болгарском парламенте, где он спорил и выступал на родном языке.

Что ж, если надо, то и чужой язык должен служить революции. Служить правде!

«Георгий Димитров, он же Рудольф Гедигер, он же Шаафсма…» Так было написано в приказе об аресте и так же — в обвинительном акте. Сочинители этого акта просто не знали его других имен. Знали бы — уж конечно, не забыли бы назвать.

Да, он был Гедигером и Шаафсма. Но он был еще и Димовым, и Виктором, и Гельмутом, и Эдером, и Тумбевым…

Обосновавшись в Вене, болгарские коммунисты-изгнанники помогали своим друзьям на родине вести борьбу с фашистским царским правительством. Помогали советами, указаниями, снабжали марксистской литературой, издавали газету. Под многими статьями, воззваниями, инструкциями стояла подпись «Димов». Или «Виктор».

А если бы этого «Димова» задержали на улице, он предъявил бы паспорт на имя немецкого ученого, датского инженера или норвежского журналиста. Настоящий паспорт с его подлинной фотографией. И рассказал бы, если потребуется, во всех подробностях «свою» биографию — он отлично помнил биографии людей, чьи имена носил хотя бы несколько дней…

Однажды ему сообщили, что полиция напала на его след. Эту новость принесли австрийские друзья, которые по заданию партии проникли на работу в полицейское управление и, имея доступ к самым важным тайнам, вовремя предупреждали об опасности.

Димитров почти перестал выходить на улицу. Он и раньше-то не особенно рисковал, теперь же совсем стал домашним затворником. Хорошо еще, что рядом была Люба и друзья — настоящие, проверенные, — соблюдая строжайшую конспирацию, навещали его. Иногда хотелось в театр, в филармонию, в музей — он так любил музыку, искусство, любил и понимал, а Вена — это город, который недаром славится на весь мир своей оперой, своими оркестрами, изумительными коллекциями своих художественных галерей.

Он часто заглядывал на восьмую страничку вечерней газеты — там печатались театральные и кинопрограммы, сообщения о выставках, о работе музеев. Вот сегодня в опере вагнеровский «Тангейзер», в филармонии дирижирует прославленный Клемперер, открылась выставка картин французских художников. И все это рядом, рукой подать — здесь, за углом, или три остановки автобусом. А ему недоступно.

Потому что он теперь не просто Георгий Димитров, частное лицо, посетившее австрийскую столицу, а представитель главного коммунистического штаба, «начальник» командного пункта, расположившегося прямо на передовой. И «просто так» рисковать своей жизнью командир не имеет права.

А тут как раз настало время ехать в Прагу на встречу с болгарскими революционерами — некоммунистами, которые тоже были принуждены эмигрировать из родной страны, потому что выступали против свирепствовавшего там режима. Димитров давно добивался встречи с ними, чтобы объединиться в борьбе с болгарским царизмом. Он всегда говорил, что, если революционеры будут действовать не вместе, а порознь, это пойдет на руку только врагу.

И вот представилась возможность встретиться. И договориться. Неужели он упустит эту возможность?

Друзья распустили слух среди эмигрантов и австрийских коммунистов, что Димитров на встречу поедет, но не в тот день, когда предполагалось, а неделей позже. Сделали это на всякий случай, чтобы сбить с толку полицейских, если слух дойдет и до них.

Он приехал в Прагу в день, определенный заранее. Провел совещание. И вернулся в Вену. А некоторое время спустя чешские товарищи сообщили, что полиция знала о готовящемся приезде Димитрова, но ждала его позже и потому не сумела раскрыть.

О том, что Ромен Роллан решительно выступает в его защиту, Димитров узнал из «Дойче альгемайне цейтунг» — фашистской газетки, которую наряду с «Моргенпост» ему время от времени теперь давали читать. Разумеется, выступления самого Ромена Роллана там напечатаны не были — даже в выдержках, даже в перевранном пересказе. Но, видимо, они произвели слишком сильное впечатление на весь мир, если сам верховный прокурор доктор Вернер решился ответить французскому писателю через немецкую печать.

В ответе Вернера ничего не было сказано по существу. О великом писателе, чей проницательный ум, неподкупная совесть и доброе сердце были всемирно известны, доктор Вернер написал, что тот стал «жертвой неосведомленности и заблуждений» и «присоединился к хору врагов Германии, чтобы под маской защиты опасных преступников клеветать на немецкий народ и германское правительство».

Эта напыщенная болтовня вызывала не столько гнев, сколько улыбку. Читая ответ прокурора, Димитров не возмущался — нет, радовался, ибо понимал, как нелегко дались властям эти строки и чего стоило решиться на их публикацию: их дела, видно, плохи, если гитлеровцы пошли на столь беспомощное «опровержение».

Он написал Роллану письмо — благодарность за участие в его судьбе, защиту истины и справедливости. Судья Бюнгер, который по-прежнему исполнял роль главного цензора всей корреспонденции политических заключенных, посоветовался «в верхах» и вопреки опасениям Димитрова письмо разрешил отправить. Но лишь при соблюдении одного маленького, прямо-таки совсем пустякового условия: один абзац нужно было убрать, зато другой — добавить.

Убрать: «Так как я и оба моих болгарских товарища не имели абсолютно ничего общего с поджогом рейхстага, то, разумеется, и в обвинительном акте нельзя было привести никаких положительных, неопровержимых доказательств. Все построено на догадках, толкованиях и комбинациях в связи с сомнительными свидетельскими показаниями».

Добавить: «Обращение со мной в тюрьме в общем человечное…»

Даже в самых отчаянных ситуациях Димитров никогда не терял чувства юмора. А здесь, когда ему сообщили об условиях судьи, просто расхохотался. Неужели Бюнгер не понимает, до чего он смешон со своим «человечным обращением» и страусовой попыткой скрыть очевидное? Неужели он верит всерьез в детскую наивность Роллана, в то, что этого мудрого старца можно обвести вокруг пальца столь жалкими трюками? Или таков приказ еще более высоких чиновников, которым вообще нет дела до того, чему поверит или не поверит какой-то там чужеземец?

— Ладно, — сказал Димитров коменданту тюрьмы, который официально сообщил «заключенному № 8085» о решении господина председателя четвертой уголовной коллегии Имперского суда. — Восемь тысяч восемьдесят пятый согласен. Скажите господину председателю, что я внесу поправки, на которых он настаивает. Но все же припишу, что человечность обращения не мешает мне оставаться закованным в кандалы.

— Припишите, припишите, — охотно согласился комендант и игриво подмигнул Димитрову. — Припишите, и вас сразу же уличат во лжи. Потому что решением Имперского суда кандалы с вас сняты. И это решение будет исполнено тотчас же.

Он театрально хлопнул в ладоши, и два дюжих молодчика, ожидавших за дверью его сигнала, вбежали в камеру. Привычными движениями они отомкнули какие-то замки, отвинтили болты и гайки, и уже через несколько секунд, впервые за пять мучительных месяцев, Димитров почувствовал, что руки его свободны.

Значит, протесты мировой общественности не так уж бесполезны. Значит, его мужество, твердая и решительная позиция, которую он всегда занимал, его упорство в отстаивании истины и законности — значит, все это в конце концов дает свои результаты. И значит, даже фашисты вынуждены отступить, если сопротивление слишком велико, а гнев — повсеместен…

Цепей на руках больше не было, но угроза судебной расправы стала еще реальнее. Как раз в эти дни имя Димитрова снова запестрело в фашистских газетах; с утра до вечера оно звучало по радио; гитлеровские пропагандисты то и дело поминали его на разных собраниях и митингах. Димитрова и его товарищей называли врагами Германии, наемными убийцами и диверсантами, чья вина «безусловно доказана», и в этом-де скоро получит возможность убедиться воочию весь мир.

Для любого наблюдательного человека было ясно, зачем поднят такой шум: значит, скоро суд и нужно подготовить рядового немца, а заодно и простаков во всем мире — заранее вбить им в голову, что подсудимые виновны, что их ждет «справедливая и суровая кара».

Но сами-то гитлеровцы прекрасно понимали, что могут провалиться с треском на тщательно отрепетированном спектакле. Поэтому они все время откладывали начало суда — за неделей неделю. Поэтому же и отказались допустить к участию в процессе сначала французских адвокатов, которых избрал Димитров, а потом и болгарского адвоката Стефана Дечева. Французов отвели под предлогом весьма убедительным и предельно конкретным: «для их допуска нет никаких оснований». Болгарина же — потому, что он не владеет немецким языком.

В тот же день Димитров потребовал допустить к защите другого болгарского адвоката — Петра Григорова, тоже политического эмигранта: Григоров жил в Швейцарии и владел немецким языком, как своим родным.

Теперь, казалось бы, судье возразить было нечем, и он действительно не стал возражать. На ходатайство Димитрова он попросту не ответил. Да что говорить о болгарском защитнике, если немецкий адвокат Вернер Вилле, которого избрал для себя сам Димитров, после более чем трехмесячного молчания сообщил «г-ну подследственному», что, «к величайшему своему сожалению», он «не имеет возможности» вести его защиту…

«Имел возможность» только один адвокат — доктор Пауль Тейхерт, защитник, назначенный судом. Цену этой защите Димитров знал хорошо. И поэтому, отложив в сторону Моммзена, он принялся за свод законов и за солидные юридические труды немецких правоведов, поражавшие его тоскливым наукообразием.

Димитров уже принял решение: если Тейхерт и на процессе будет плясать под дудку Бюнгера, отказаться от услуг казенного адвоката и защищать себя самому.

Вечерами, устав от юридической терминологии, он брал в руки старые фашистские газеты (ему всегда давали их с опозданием на несколько дней), снова и снова вчитывался в победные реляции о погромах, арестах, изгнаниях, проработках, отречениях и заверениях в преданности. «Что же это творится с Германией? — мучительно думал он, чувствуя обиду за страну, которую знал и любил. — Неужели до такой степени — и так быстро! — смогли оболванить великий народ и всем, кто думает, кто все видит и понимает, зажать рты?!»

А рядом, всего в нескольких шагах от него, в другой камере Моабитской тюрьмы, узник Эрнст Тельман писал тогда же в своем дневнике: «Страшно подумать, как далеко это все зашло. Худшие элементы нашего народа, звери, подонки человечества, держат в руках власть, и беззащитные люди подвергаются пыткам, их засекают плетками до смерти только потому, что они любят свой народ…» сумасшедшей сутолоке парижского Северного вокзала, в необъятном сплетении потоков людей, машин, грузов, голосов и шумов, в закоулке между

В сумасшедшей сутолоке парижского Северного вокзала, в необъятном сплетении потоков людей, машин, грузов, голосов и шумов, в закоулке между газетным киоском, грудой чемоданов и железным барьером затерялось крохотное, незаметное существо. Огромный черный платок, в него закутана целиком тонкая фигурка. Из-под платка только и видны пара большущих живых черных глаз, острый подбородок, маленький, окруженный морщинами насмешливый рот…»

Так телеграфировал из Парижа в газету «Правда» ее специальный корреспондент Михаил Кольцов, сообщая миллионам советских читателей о приезде во Францию «товарища Параскевы».

До этого мать Георгия Димитрова никогда не покидала Болгарию. Да что там Болгарию — она и в поезд-то вовек не садилась! Так и прожила свои семьдесят два года. Но пришел час битвы за сына — за его правду. И она решилась. Троих не уберегла и не могла уберечь. А за четвертого решила драться. Как умела. Как могла.

Ее попытались не выпустить за границу. Предлог легко нашелся: в полиции вспомнили, что числился за семьей Димитровых изрядный должок — несколько тысяч левов. Это был неуплаченный вовремя подоходный налог с набежавшими за годы процентами. Таких денег у бабушки Параскевы не было и сейчас, но она рассказала о своей беде друзьям сына.

На каждой улице, чуть ли не в каждом доме жили люди, готовые всегда прийти на помощь Георгию Димитрову. Их не надо было долго уговаривать, они все понимали с полуслова.

Стук в дверь… Торопливо сказанные несколько фраз… Иногда громко, если рядом только свои, иногда — шепотом, на ухо, потому что и стены, случается, умеют слышать. «Надо спасать Георгия… Бабушку Параскеву не пускают… Понимаешь, не уплачен налог…» Ясно, ясно…

У этих людей никогда не было лишних денег, каждая мелочь на счету — на хлеб, на жилье. Но ведь надо спасать Георгия! О чем тут может быть разговор?!

Они делились последним: кто — левом, кто — двумя. Для них это было такое же богатство, как тысячи — для богача. Да, у софийских рабочих невелики доходы, но зато велико чувство локтя, чувство солидарности и неподдельна любовь к человеку, который посвятил свою жизнь борьбе за их права.

Не прошло и нескольких часов, как деньги — с избытком — лежали на столе у бабушки Параскевы. Но и после того, как она уплатила налог, выехать ей из Болгарии оказалось не так-то просто. Власти понимали, зачем она едет, и выдумывали все новые и новые придирки, чтобы протянуть время: вдруг ей надоест, бабушке Параскеве, эта беготня по канцеляриям, бесконечные очереди, грубость чиновников, бланки и формуляры, прошения, отказы и снова прошения. Но ей не надоело.

И вот бабушка Параскева в Париже. Прямо с вокзала ее везут в огромный зал Булье, где собрались семь тысяч рабочих. Собрались, чтобы послушать мать мужественного человека, принявшего на себя первый удар фашистской юстиции и вступившего с ней в открытый поединок. Поединок столетия…

Бабушку Параскеву окружают друзья — болгарские революционеры, эмигранты, которые когда-то частенько захаживали в ее маленький домик на улице Ополченской. Она видит знакомые лица, но от волнения никого не может вспомнить по имени. Кто-то — высокий, молодой, черноглазый (словно вчера с ним рассталась!) наклоняется к ней, шепчет на ухо:

— Надо выступить, бабушка Параскева. Скажи несколько слов парижским рабочим. Они борются за жизнь Георгия, понимаешь?..

— Как не понять, — откликается Параскева, — рабочие — они всюду рабочие. Только что же мне сказать им? Я ведь сроду на собраниях не выступала… Вот что, сынок, давай так: ты встань рядом со мной и если я скажу не так, то поскладней переведи, ладно?..

— Ладно, ладно, — усмехается молодой болгарин, — только ты не волнуйся, бабушка Параскева!

Взошла она на трибуну, увидела море голов, покачнулась от грома оваций, которым встретил ее гигантский зал Булье, и разом прошли, словно их и не было, волнение и страх. И про переводчика, на которого она надеялась, как на опытного суфлера, бабушка Параскева тоже забыла. Он стоял рядом, в одном шаге от нее, готовый в любую минуту прийти на помощь. Но в помощи его бабушка Параскева уже не нуждалась. И зал не нуждался. Затаив дыхание, семь тысяч человек слушали незнакомую речь — простые, идущие от сердца слова, которые понимаешь не разумом, а сердцем. Разумом — тоже. Но сначала все-таки сердцем.

— Я очень рада, — медленно выговаривая слова, сказала бабушка Параскева, — я просто счастлива выступать на таком огромном собрании парижских рабочих. У нас в Болгарии вот уже десять лет рабочие не могут собраться так, как собрались здесь вы… Георгий Димитров — мой сын, он тридцать пять лет борется за права рабочих. Не только болгарских, но и за права рабочих во всем мире. Уверяю вас, это не такой человек, чтобы устраивать поджоги или какие-то взрывы. Теперь он в лапах у фашистов. Я призываю вас бороться, чтобы освободить как-нибудь Димитрова и его товарищей. Я не знаю, что надо делать, вы это знаете, наверно, лучше меня, но что-то обязательно надо сделать. Если Георгия Димитрова вы спасете, он будет продолжать бороться за права и счастье простых людей — за ваши права и за права всех рабочих на земле.

Вот и все, что она сказала. Переводчик еще не успел перевести ни единого слова, как зал снова взорвался бурей оваций и запел «Интернационал».

Когда после митинга бабушка Параскева, поддерживаемая под руки болгарскими товарищами, выходила из зала Булье, направляясь к стоявшему возле тротуара такси, рядом с ней упал камень, пущенный кем-то сверху — из окна соседнего дома. Этот камень — бессильная и злобная месть врага — не меньше восторженных рукоплесканий говорил о том, как точно попали в цель ее простые, искренние слова.

А потом был путь в Берлин. И опять — прошения, длинные, холодные коридоры, мельтешащая повсюду свастика, от которой рябит в глазах, чиновные кабинеты с портретами фюрера во весь рост.

Ее слушают — кто с застывшей на лице иезуитской улыбкой, кто, багровея от злости и закусив губу.

И ответ один — отказ. А просит-то она всего-навсего о сущем пустяке — о том, что в нормальном человеческом обществе считается разумеющимся само собой: о свидании с сыном. Но — в нормальном обществе. И — человеческом…

Все же ей дают разрешение. Не сразу, но дают. Когда процесс уже начался, и журналистам, съехавшимся со всего света, надо показать, как человечно, как благородно относится новый режим к своим врагам. Семидесятидвухлетней старухе позволяют на почтительном расстоянии повстречаться с сыном в присутствии десятка конвойных и сказать ему несколько слов.

Несколько — да! Но ни одного — о политике. Ни одного — о суде. Ни одного — о том, в каких условиях он содержится или содержался, как к нему относятся, какие жалобы он имеет. О погоде — пожалуйста. Семейные новости — можно тоже. А больше ничего. Решительно ничего, иначе свидание будет немедленно прекращено.

В крохотном кабинетике какого-то тюремного шефа Параскева Димитрова ждала своего Георгия.

— Будьте любезны, присядьте, пожалуйста, — с приторной вежливостью сказал ей молодой офицер, сверкнув золотыми зубами, — Вашего сына сейчас приведут.

Это «сейчас» показалось ей вечностью. Сколько лет покорно и мужественно переносила она разлуку, а в эти последние минуты терпение, казалось, ее покинет. Какой он стал? Постарел ли? Похудел ли — от голода и переживаний, ведь раньше-то он был такой здоровый, крепкий, обнимет ее, бывало, а она ворчит: «Полегче, не раздави…» Как же это она не догадалась захватить лукум, он так любил его — свежий, с орехами, но тут же успокоилась: все равно не разрешили бы передать, ведь он арестант, узник одной из самых страшных тюрем на свете.

Параскева так погрузилась в свои мысли, что не заметила, как он вошел. Когда подняла глаза, первое, что увидела: порванный пиджак. «И заштопать-то не успею», — пронеслось в голове. Она растерялась и даже не рассмотрела хорошенько лицо Георгия.

Заметила только, что очень он бледен, и волосы поседели, и морщины появились, которых тогда не было. Тогда — это десять, целых десять лет назад.

— Да, мама, — сказал Георгий, — десять лет мы не виделись, и вот где довелось нам с тобой повстречаться.

— А помнишь, — Параскева даже улыбнулась, хотя было ей грустно и горько, — помнишь дождь, когда мы расставались? Ты сказал, что скоро вернешься? С тех пор я ждала тебя каждый день.

— Знаю, мама, знаю… И вернусь, вот увидишь. Я не виноват, что это оказалось не так просто. Скажи лучше, как твое здоровье — я вижу, ты совсем исхудала…

Переводчик Тарапанов негромко переводил их разговор тюремным чиновникам, а адвокат Тейхерт делал бабушке Параскеве умоляющие знаки — весь вечер накануне он убеждал ее втолковать Георгию, чтобы тот не вел себя слишком уж вызывающе, не дразнил бы судей своим упрямством. «Ладно, — пообещала бабушка Параскева, — скажу, как вы просите», — поняла, что иначе он не отвяжется.

Но разве этих слов он ждал сейчас он нее? Никогда она не останавливала сына, хотя и знала, как он рискует. И неужто сегодня, перед лицом его мучителей, она унизит его просьбой быть «разумным» и сдержанным?

Она посмотрела на Тейхерта, тот перехватил ее взгляд, кивнул: скажи, мол, то, о чем мы договорились!

— Ты, Георгий, не волнуйся, — твердо произнесла бабушка Параскева, — но уж что тебе хочется сказать, то скажи, все скажи, чтобы душу свою облегчить и выложить правду как она есть. Это я тебе от себя говорю и от всех твоих друзей — знакомых и незнакомых.

— Свидание окончено! — стукнул по столу офицер, хотя до конца положенного срока оставалось еще не меньше четверти часа.

— Вы хотите сказать, — насмешливо перебил Димитров, — окончена конференция… Или пленум!

— Почему? — опешил офицер.

Димитров обвел глазами кабинет, плотно набитый разношерстной публикой в мундирах и в штатском:

— Ну, а как еще назвать это странное сборище, которое вы именуете встречей матери с сыном после десятилетней разлуки?

Бабушку Параскеву уже выталкивали из кабинета, но Димитров успел крикнуть ей вдогонку:

— Передай трудящимся всего мира мой братский привет и мою благодарность за поддержку, которую они мне оказали. Скажи им, что у меня есть силы, чтобы защищать перед судом их и мое дело!..

Ее предупреждали: о том, как проходило свидание, о словах, сказанных Димитровым, она не должна сообщать корреспондентам и вообще кому бы то ни было. Иначе сыну будет плохо, очень плохо.

И снова она не послушалась «добрых» предупреждений и совсем не добрых угроз. На следующий день ее рассказ о свидании с сыном прочитали в заграничных газетах миллионы людей.

…Своей сестре Елене Димитров написал: «Я всегда гордился нашей мамой, ее благородным характером, твердостью и самоотверженной любовью, а сейчас еще больше горжусь ею. Желаю ей на долгие годы отличного здоровья и жизнерадостности, мужества, веры в будущее. Уверен, что мы еще встретимся и еще будем счастливы».

Еще до прихода гитлеровцев к власти самые крупные политические дела разбирались четвертой коллегией Имперского суда, находившейся не в Берлине, а в Лейпциге. Сначала фашисты еще старались представить себя хранителями давних традиций. Поэтому и было решено не ломать заведенный в прошлом порядок и передать дело, как встарь, Лейпцигскому суду. Обвинительный приговор был предрешен, исход процесса не вызывал у фашистов никаких сомнений, а разбирательство дела в дофашистском суде прежними судьями должно было придать этому приговору в глазах обывателя видимость полной объективности.

В газетах появилось сообщение о том, что суд начнется в Лейпциге 21 сентября. За три дня до этого Димитрова перевели из Моабитской следственной тюрьмы в камеру предварительного заключения при Лейпцигском суде…

Но Лейпцигскому процессу предшествовал другой — Лондонский. Он начался не двадцать первого, а неделей раньше.

14 сентября в Лондоне, в Юридическом клубе, собралось несколько сот человек — англичан и иностранцев. Всемирно известные журналисты… Ученые-правоведы из многих стран… Общественные деятели… Вот в дверях появилась знакомая по тысячам фотографий величественная фигура Герберта Уэллса. Вот, почтительно расступившись, пропускают старейших руководителей профсоюзов. В просторном зале уже давно не осталось ни одного свободного места, а люди все идут и идут…

Стол президиума слишком долго пустует, и это вызывает тревогу. Для тревоги есть все основания: накануне германский посол официально протестовал против этого заседания, и ответ английского правительства пока еще никому не известен.

Неужели сорвется?!. Эта мысль волнует каждого, и даже сообщение о том, что протест отклонен, не приносит спокойствия: мало ли что?.. А вдруг?!.

Но протест действительно отклонен: послу сообщено, что любое совещание юристов есть их личное дело. Запретить его нельзя, но правительство не несет никакой ответственности за решения, которые будут на нем приняты.

И за это спасибо! Лишь бы только совещание состоялось. Ведь, в сущности, никакое оно не совещание, а суд. Неофициальный, но суд, чей авторитет ничуть не уступает авторитету судей, облаченных в длинные широкие мантии. Потому что составляют его крупнейшие юристы из разных стран, потому что он судит, соблюдая веления закона; но главное — потому, что он живой голос совести всех честных людей на земле.

Места в президиуме занимают наконец те, чьи имена известны повсюду. Сэр Стаффорд Криппс звонит в колокольчик, приглашая к тишине, и своим глухим голосом произносит краткое вступительное слово.

— Дамы и господа, уважаемые гости, собравшиеся сюда со всех уголков земного шара. Мне выпала высокая честь открыть заседание Международной следственной комиссии, которая, повинуясь исключительно своей совести, своему нравственному долгу и откликаясь на настойчивый призыв мировой общественности, поставила целью установить истину о том, что происходит сейчас в Германии: действуют ли там какие-либо законы, ограждающие права человека, соблюдаются ли свободы, установленные пока еще не отмененной конституцией, существуют ли для человека, подвергнутого следствию и преданного суду, гарантии от произвола.

Корреспонденты спешат записать каждое слово оратора: газеты во всем мире ждут сообщений об этом единственном в своем роде суде. Еще бы!.. Известные ученые и юристы, люди, чей опыт и чья беспристрастность ни у кого не вызывают сомнений, собрались, чтобы вынести приговор тем порядкам, которые воцарились в великой стране, бывшей некогда очагом культуры и просвещения. Что же стало с ней, этой страной? Верно ли, что она погрузилась во мрак средневековья, что там бесчинствуют палачи и ни один человек не может чувствовать себя в безопасности? Или все это вымысел, клевета каких-то загадочных ее врагов, как об этом твердят повсеместно гитлеровские подпевалы?

И потом — этот странный пожар в рейхстаге… Официальные заявления германского правительства полны неясностей и противоречий. Надо все проверить заново, надо доискаться до истины и узнать, кому было выгодно поджечь рейхстаг. Потому что тот, кто выигрывал от поджога, скорее всего и есть поджигатель.

Фашисты возмущаются: зачем, мол, иностранцы лезут в наши дела? Мы сами во всем разберемся. Скоро начнется суд, и уж он-то доберется до истины…

Но может ли быть свободен суд в несвободной стране? Можно ли верить его решениям, если они продиктованы сверху? И разве безразлична людям, где бы они ни жили, судьба всех, кто борется за правду, за свободу, за жизнь, достойную человека?..

Вот о чем думал каждый, кто пришел в этот зал, слушая вступительную речь Стаффорда Криппса. А Криппс рассказывал о том, что хотя комиссия еще не начала работать, а какие-то невидимые силы уже оказывают на нее нажим: запугивают, клевещут, подкупают. И уже есть первые жертвы этого нажима: угрозы заставили отказаться от участия в работе комиссии представителей Швейцарии и Италии. Кто же это боится истины? Кому она помешает? Ведь правде гласность не страшна. Она опасна только для лжи. Для подлости. Для преступлений.

— Мы горячо приветствуем тех, — заканчивает Криппс свою речь, — кто не поддался угрозам и клевете, кто остался верен профессиональному и общественному долгу и пришел исполнить его во имя идеалов гуманизма и правды… Позвольте мне на этом закончить свое краткое слово и передать бразды правления человеку, энергия, настойчивость и принципиальность которого обеспечили созыв этого совещания и, я уверен в этом, его конечный успех.

Поднялся человек, имя которого Криппс не назвал — не назвал потому, что в этом не было ни малейшей нужды. Его имя знали все, кто собрался в лондонском Юридическом клубе. Знаменитый юрист, королевский советник, видный общественный деятель. Когда возникала опасность войны, когда в какой-либо точке земного шара особенно нагло попирались демократия и свобода, когда невинному человеку угрожала виселица или плаха, он всегда спешил на помощь. Он-то и возглавил борьбу юристов и всех честных людей из капиталистических стран против попрания юстиции в фашистской Германии, за свободу Тельмана, Димитрова и других узников гитлеризма.

Этого человека звали Деннис Ноэль Притт.

Нелегко далось ему решение возглавить работу Международной комиссии, которую сразу же кто-то метко назвал «общественным трибуналом». Английскому юристу трудно представить себе, как это можно собраться нескольким людям, хотя бы и очень почтенным, известным, пользующимся признанием и авторитетом, объявить себя без всяких полномочий судом и вынести приговор правительству иностранной державы, или какому-либо министру, или — еще того хуже — законному суду в другой стране!.. Должно было пройти какое-то время, пока новости, одна ужаснее другой, каждый день приходившие из Германии, не убедили его в том, что «законность» фашистского правительства и фашистского суда не более чем ширма, за которой творятся кровавые злодеяния, и что, в сущности, речь идет о банде преступников, обманом и силой присвоивших себе «право» расправляться с честными, ни в чем не повинными людьми.

— Заседание Международной следственной комиссии объявляю открытым, — в мертвой тишине зала сказал Притт, и все, кто слышал его слова, не могли не почувствовать, что присутствуют при событии, которое навсегда войдет в историю.

Рядом с Приттом, за длинным столом, покрытым старинным зеленым сукном, сидели несколько человек. Это им предстояло решить, какие преступления уже успел совершить гитлеризм. Главный пункт обвинения против фашистов был такой: «Поджог рейхстага, чтобы свалить вину на коммунистов и окончательно захватить власть»…

Судей, кроме Притта, должно было быть девять. Приехало только семь.

Лицо единственной женщины было многим знакомо по снимкам, которые в последние дни часто публиковали газеты. Короткая стрижка седых волос, костюм спортивного покроя и модные очки резко отличали ее от тех судей в камзолах и завитых париках, чьи портреты украшали стены этого зала. Ее авторитет и неподкупная совесть были признаны всюду. Эту женщину, имевшую ученую степень доктора права, звали госпожа Бакер-Норт. Она представляла Голландию.

Следующим был темноволосый мужчина с очень подвижными чертами совсем молодого, энергичного лица. То и дело он открывал блокнот и делал в нем торопливые записи. Гастон Бержери — так представил его Притт. В списке членов комиссии против его имени стояло: депутат Французского парламента.

Третий судья выглядел полной противоположностью Бержери. Слишком грузный для своих лет, словно осевший под тяжестью тела, он, устремив взгляд в одну точку, флегматично сосал сигару и, казалось, не слышал того, что говорит председатель. На самом же деле это был один из самых внимательных и активных членов комиссии, неутомимый путешественник, объездивший полсвета, чтобы привлечь внимание мировой общественности к работе будущего «трибунала», — шведский сенатор Георг Брантинг.

Чуть поодаль, наклонившись друг к другу, о чем-то шептались еще двое судей: оба худощавые, высокорослые, белокурые, они казались близнецами. Один приехал из Дании. Это был профессор Копенгагенского университета Вальд Хюидт, труды которого изучали студенты во многих странах мира. Другой, чтобы занять место за этим столом, пересек океан, оставил неотложную работу, с возмущением отверг подкуп, который ему обещали безвестные «доброжелатели» за то, что он откажется быть судьей «общественного трибунала». Но адвокат Артур Герфильд-Хейс остался верным своему долгу.

Список судей заключали доктор права из Бельгии Пьер Вермейлен и парижский адвокат Моро-Джиаффери, который взвалил на себя всю подготовку к созыву «общественного трибунала».

Конечно, эти люди могли бы и не «ввязываться» в хлопотливую, мучительно-трудную и полную опасностей общественную деятельность — ведь никто их к этому не принуждал. Каждый из них имел множество профессиональных обязанностей, работу, сулившую уважение, покой и хороший заработок. Так нет же! Зачем-то было им нужно расстаться со своими повседневными делами, презреть угрозу и упреки и отправиться в далекий путь, чтобы своим авторитетом помочь отысканию правды!

Эту неодолимую потребность лично участвовать r борьбе за истину и справедливость называют голосом совести. Он, этот голос, и привел их сюда, под высокие своды старинного лондонского особняка, за стол, покрытый зеленым сукном, ставший на несколько дней сценой, к которой были прикованы взоры десятков миллионов людей. Ибо здесь впервые, по всем юридическим правилам, судили фашизм.

— Я хотел бы предупредить, — закончил свою речь Деннис Притт, — что у комиссии нет никакого заранее сложившегося итогового мнения, что вся работа будет проходить публично в присутствии всех журналистов, которые того пожелают…

Так начались заседания Международной следственной комиссии, вошедшие в историю под названием Лондонского контрпроцесса.

…Женщина, которую под руки ввели в зал, казалась глубокой старухой. На самом деле ей было только тридцать лет.

Она могла бы рассказать о том, как, рискуя жизнью, пробралась в товарный вагон, отправлявшийся из Германии за границу, и как без хлеба и воды мерзла там несколько суток, забившись между какими-то ящиками. На границе вагон дважды обыскивали гитлеровцы, но она чудом сумела не выдать своего убежища, добралась до Голландии, а когда ее, наконец, открыли голландские пограничники, она лежала скрючившись, почти не подавая признаков жизни. Ее отправили в больницу, и врачи два месяца боролись за ее жизнь.

Но об этом ей рассказывать не хотелось. Потому что, измученная и тяжелобольная, без гроша в кармане, она добралась до Лондона, чтобы поведать историю куда более страшную. Историю о том, как на ее глазах фашисты убили мужа и сына.

— Они пришли ночью… Я проснулась от резкого звонка и невольно посмотрела на часы. Было без двадцати три. «Кто здесь?» — спросила я. «Откройте, полиция!» Едва я повернула ключ, ворвалось человек семь. Не говоря ни слова, они устремились в спальню. Муж успел уже накинуть халат, хотел, наверное, выйти в переднюю — узнать, в чем дело. Они увидели его и тут же пристрелили. Без единого слова, понимаете?.. Хоть бы спросили о чем-нибудь!.. Все это заняло полминуты, не больше. В соседней комнате от выстрелов проснулся сын, заплакал. Двое сразу рванулись туда. Я даже рта раскрыть не успела, не то что добежать. И конец… Мне бы телом своим его закрыть… Нет, не успела! Только подумала: сейчас и меня. А они проверили, есть ли кто еще, — и бежать. Они ушли, а я осталась. И в каждой комнате по трупу: муж — в одной, сын — в другой…

Ее не прерывали: такой рассказ прервать невозможно. И слушали бы еще. Но она замолчала, потому что добавить ей было уже нечего. Притт только спросил:

— Что это были за люди?

— У них на руках были повязки со свастикой…

— Как вы думаете, за что так расправились с вашей семьей?

— За то, что мой муж был коммунистом.

— Возможно, он участвовал когда-то в стычках с фашистами, — заметила госпожа Бакер-Норт.

Свидетельница сказала очень тихо:

— Просто он был коммунистом. Вот и все… Вмешался профессор Хюидт:

— Но они предъявили хотя бы какой-нибудь ордер?

У нее не было сил улыбнуться. Она только спросила недоуменно:

— Разве убийцы предъявляют жертве какие-то ордера?..

Имя драматурга Эрнста Толлера было известно многим из тех, кто находился в этом зале. Его пьесы ставились не только в Германии. О них одобрительно отзывались даже самые взыскательные критики. Тем ценнее были его показания — показания человека с солидной репутацией и добрым, уважаемым именем.

Фашисты старались убедить мир, что они не враги, а защитники немецкой культуры, покровители художников и поэтов. Теперь устами одного из тех, кому они «покровительствовали», говорила сама правда.

— В первые дни после того, как власть захватили фашисты, — сказал Толлер, — мне казалось, что еще не все потеряно, что можно выстоять, переждать, пережить, что слухи об их варварстве преувеличены, а у страха, как известно, глаза велики. Я слышал, что арестованы без всякой вины знаменитые писатели и журналисты, но думал, что это недоразумение, что их скоро выпустят и правда восторжествует…

Толлер прикрыл рукой глаза от света юпитеров, вспыхнувших, чтобы дать возможность операторам кинохроники провести съемку. Притт дал знак, и юпитеры моментально погасли.

— Но вот настало десятое мая тридцать третьего года, — продолжал Толлер. — Вечером я стоял в толпе берлинцев, собравшихся на площади Гегеля. Повсюду пылали костры. С разных сторон к площади подходили колонны молодых гитлеровцев, а рядом с ними медленно ехали грузовики, доверху заваленные книгами. Потом зазвучали фанфары, на трибуне появился Геббельс и под восторженный рев толпы заорал:

«Огонь! Огонь!» И в огонь полетели книги… Мои книги… Но не это главное. Главное — жгли величайших философов и писателей. Не их, конечно, а книги. Но я понял, что недалек час, когда начнут жечь и авторов. И решил бежать…

С глубоким вниманием и болью выслушал зал эту речь. Скупую. Без громких слов. Какие еще нужны слова? Факты говорили сами за себя…

Коммунисты, друзья коммунистов и даже их политические противники, ученые, писатели, журналисты, родственники замученных фашистами людей — все они пришли сюда, чтобы рассказать миру правду, о которой они не хотели — не могли! — молчать. Они охотно поведали бы ее и на Лейпцигском суде, но в ответ на запрос Международной комиссии гитлеровское министерство внутренних дел отказалось гарантировать их безопасность.

Да и здесь, в Лондоне, они вовсе не были избавлены от опасности: переодетые и загримированные под респектабельных джентльменов, гестаповские агенты наводняли английскую столицу; никто не сомневался в том, что они проникли и в этот зал.

В один из дней дошла очередь до свидетеля Вильгельма Кенена, бывшего германского депутата от партии коммунистов, того самого, которого еще 28 февраля фашисты объявили соучастником поджога лишь потому, что за несколько часов до начала пожара он находился в здании рейхстага. Фашисты боялись, что он был очевидцем затеянной провокации. Чтобы заранее бросить тень на его показания и расправиться с ним, фашисты и объявили Кенена соучастником поджога.

О том, что Кенен будет допрошен, знали только члены комиссии. Но опасность от этого нисколько не уменьшилась. Достаточно было Кенену появиться в зале, и секретный фашистский агент мог бы тотчас сообщить об этом своим дружкам, шныряющим по улицам Лондона. Проследить за Кененом и выкрасть его было для гестаповцев делом наипростейшим.

— Господа, — сказал Притт, обращаясь к залу, — сейчас нам предстоит заслушать очередного свидетеля. В силу некоторых обстоятельств я вынужден предварительно принять чрезвычайные меры, Английский закон не позволяет частному собранию юристов принудительно держать людей взаперти. Поэтому замкнуть двери этого зала, арестовав на час или два присутствующих здесь лиц, я не вправе. Но я вправе просить незамедлительно покинуть зал тех, кто имел намерение уйти в ходе предстоящего допроса. К тем же, кто останется, у меня покорнейшая просьба-выходить из зала только с моего разрешения.

Это тоже, конечно, ни для кого не было формальной обязанностью — отпрашиваться у председателя. Но теперь уже каждый без спросу поднявшийся со своего места привлек бы к себе внимание зала.

— С Георгием Димитровым, — сказал Кенен, — я вообще не был знаком. И никогда с ним не встречался… Двадцать седьмого февраля я часов до восьми вечера работал в одном из кабинетов, отведенных депутатам-коммунистам, — редактировал текст выступления на предстоящем предвыборном митинге. Когда я спустился в вестибюль, меня поразила исключительная предупредительность швейцара. Поразила потому, что он был фашистом и давно уже не скрывал своей ненависти к коммунистам. А тут вдруг расплылся в любезной улыбке. «Зачем, — спрашивает, — вы торопитесь, господин Кенен? Посидели бы еще, поработали бы в тишине. Когда кругом никого нет, лучше работается, ведь правда?» Я подумал тогда, что это просто насмешка; с чего бы фашисту заботиться об условиях для моей работы?.. Ну, а после пожара разгадать эту хитрость было уже нетрудно: если бы я остался в рейхстаге еще хоть полчаса-час, меня просто задержали бы «на месте преступления»…

Десятки добровольных помощников охраняли запасной вход, через который немедленно вывели бы Кенена, если бы хоть один человек вышел из зала. Во дворе клуба на этот случай дежурило восемь машин, и в каждой из них лежал костюм, чтобы Кенен мог переодеться, и грим, который в несколько минут изменил бы его лицо.

Но ни грим, ни костюмы использовать не пришлось. Из зала никто не вышел, и Кенен довел свой рассказ до конца. Через несколько часов его уже не было в Англии. Фашистские ищейки так и не напали на его след.

…Допрашивают друзей Георгия Димитрова, его давних соратников по общему делу, вместе с ним прошедших тюрьмы, подполье и эмиграцию…

Приглашают на трибуну Елену Димитрову, сестру Георгия, — она тоже с детских лет вступила на путь революционной борьбы…

Правду о Димитрове и об интернациональном братстве трудящихся рассказывает хорватский коммунист Джуру Цвиджио…

Ровно в полдень 18 сентября Притт объявил заседание закрытым и сообщил, что комиссии требуется сорок восемь часов для составления приговора.

Вечером 20 сентября гигантский зал Кекстон-холла был переполнен. Там, на массовом митинге трудящихся, Международная следственная комиссия решила обнародовать свой приговор.

Обвинительный приговор фашизму: комиссия признала, что в Германии после прихода гитлеровцев к власти попраны все законы, все права и свободы граждан, все гарантии правосудия.

Оправдательный приговор Димитрову и его товарищам: «Обвиняемые в поджоге рейхстага коммунисты, как установлено тщательно проведенным расследованием с участием многочисленных свидетелей и экспертов, не имели к пожару ни прямого, ни косвенного отношения. Все нити преступления ведут к дому председателя рейхстага Геринга, где собирались поджигатели, и где они укрылись, и откуда только и могли быть доставлены в здание рейхстага горючие материалы».

Тем же вечером полный текст приговора, объявленный в Кекстон-холле на английском и французском языках, был передан крупнейшими радиостанциями мира.

Тем же вечером грандиозные митинги и демонстрации прошли в Лондоне и Париже, Нью-Йорке и Чикаго, Стокгольме и Брюсселе… «Освободите Димитрова!», «Свободу жертвам фашизма!» — было написано на плакатах, которые несли демонстранты.

На следующее утро в Лейпциге, за полчаса до того, как открылось заседание Имперского суда, перевод приговора был вручен судьям, обвинению и защите представителями Международной следственной комиссии американским адвокатом Лео Галлахером и французским адвокатом Марселем Виларом.

Вручить его подсудимым было категорически воспрещено. А за одно лишь его чтение «вольными» гражданами, как раньше — за чтение «Коричневой книги», грозила тюрьма.

Когда Димитров сказал, что, как коммунист, он решительно отвергает и осуждает индивидуальный террор, судья Бюнгер стукнул по столу: «Прекратите свою пропаганду!», а прокурор Вернер выкрикнул: «Это ложь, и она будет опровергнута».

Как раз в этот момент секретарю суда подали телеграмму из Софии с пометкой «молния». Он прочитал ее и, вскочив со своего места, понес Бюнгеру. Телеграмма была такая:

«Мы, бывшие министры болгарского правительства, являясь политическими противниками Димитрова, тем не менее убеждены в его полной непричастности к поджогу, поскольку знаем его принципиальное несогласие с актами индивидуального террора и его кристальную политическую честность, По нашему мнению и по мнению болгарского народа, он не виновен.

Атанасов, Стоянов, Тодоров, Обоев, Иорданов».

Спокойствие Димитрова, его находчивость и уверенность, острота и точность его полемических ударов вызывали почтительное удивление даже у тех, кто не испытывал ни малейшей симпатии к его политическим взглядам. Единомышленники восхищались мужеством бойца, принявшего на себя удар фашистской юстиции и сразу же перешедшего в наступление, заставляя обороняться прокуроров и судей, лжесвидетелей и экспертов. Но те, кто раньше знал Димитрова, кто вместе с ним прошел долгий путь революционной борьбы или, напротив, по другую сторону баррикады уже встречался с ним лицом к лицу, те снова увидели Димитрова таким же, каким он был всегда: находчивым, принципиальным, мужественным, уверенно отстаивающим свои взгляды, чем бы это ему ни грозило.

У многих на памяти был поединок, который выиграл Димитров без малого лет двадцать назад. Так случилось, что судьба снова свела его с Радославовым — тем самым, чью оскорбительную для рабочих статейку он некогда отказался набирать. Прошли годы, и оба они встретились в зале Народного собрания: редактор стал премьер-министром, наборщик — рабочим депутатом.

И вот — первый бой: ссылаясь на «обстоятельства военного времени», правительство рьяно отстаивало свое право запрещать неугодные ему книги и статьи — стремилось заткнуть глотку инакомыслящим. С особым усердием ножницы цензоров гуляли на страницах рабочей печати. И депутат Георгий Димитров поднялся на трибуну Народного собрания, чтобы защитить свободу слова, отстоять право каждого человека публично выражать свои мысли, независимо от того, нравятся они властям предержащим или нет.

Седобородый премьер из правительственной ложи насмешливо слушал оратора, подставив к уху ладонь, потом не выдержал, перебил:

— Димитров, побойся бога, тебе ли быть противником цензуры?! Разве не ты когда-то самочинно присвоил себе роль цензора и правил мою статью?

Что и говорить, удар был меток. Чувствовалась рука «снайпера»-полемиста, который так поднаторел в словесных боях, что стреляет всегда без промаха. И все-таки он промахнулся.

— И тогда, и сейчас я был и остался врагом цензуры, потому что нельзя бороться за свободу и ограничивать право человека говорить то, что он думает. Вы вольны были писать все, что хотите, но ведь и я, наборщик, волен набирать только то, что не противоречит моим классовым интересам. Если завтра рабочим не понравятся статьи, которые мы печатаем в своих газетах, они перестанут их читать и отвернутся от нас. Но предоставьте рабочим самим решать, что им нужно и что не нужно. Не будьте благодетелями против воли тех, о ком вы так печетесь… Как видите, господин премьер, в обоих случаях я отстаивал интересы рабочего класса, который мне выпала честь представлять на этой трибуне!

…И еще был бой за военные кредиты. Точнее — против кредитов. «За», конечно, рьяно боролись те, кто богател на «оборонных» заказах, кто кормился подачками фабрикантов, кто вел свое родословное древо от знатных немецких фамилий и при этом громче всех кричал о своем болгарском патриотизме.

Остальные были «против». Неважно, что в парламенте они составляли меньшинство. Зато большинство — в народе. И Димитров не побоялся публично обвинить «патриотов» в предательстве.

В предательстве?! Их, пекущихся о благе народа?.. О благе народа — и ни о чем больше. И главное — за что? За то, что они требовали денег на оборону отечества. Родного, любимого, обожаемого отечества…

Но не клятвами, не громкими словесами, не биением себя в грудь проверяется истинная любовь к родине, преданность своему народу. А пониманием того, что действительно нужно твоей земле. И честным трудом.

Раздор между народами, населяющими Балканы, им самим, этим народам, был вовсе не нужен. Он был нужен тем, кто использовал его ради личной выгоды. И, заставляя болгар, сербов, румын проливать кровь на полях сражений, обращал ее в свои капиталы.

— Да, мы против! — гневно сказал тогда с трибуны Народного собрания депутат Георгий Димитров. — Мы против новых кредитов на нашу оборону, потому что обороняться надо от действительных врагов нашего народа — внутренних и внешних капиталистов. А военные кредиты только укрепляют их могущество, их власть над беззащитными и ограбленными. Мы, рабочие депутаты, представляем здесь жертвы агрессивной, антинародной политики наших правителей. И вы еще хотите, чтобы мы своими руками одобрили очередное ограбление тех, кто доверил нам защиту своих интересов?! Не дождетесь, господа!..

Его прерывали криками: «Предатель!», «Изменник!», свистели, топали ногами. А он спокойно стоял на трибуне, пережидая рев разбушевавшихся «народных избранников», потом повернулся к правительственной ложе и выкрикнул так, что даже самые неистовые смолкли:

— Предатели — это вы! Потому что, будь вы истинными сынами Болгарии и слугами ее народа, вы не военные кредиты предложили бы для гарантии мира, а такую внешнюю политику, при которой народы-соседи могли бы жить в согласии и дружбе. Мы говорили это раньше, повторяем и сейчас…

Димитров стоял на трибуне перед бушующим залом Народного собрания, гордый тем, что за ним — миллионы, что за ним — правда и что он имеет счастье и мужество говорить ее вслух.

До сих пор было неясно, кто такой Ван дер Люббе — сознательный провокатор или бессознательное орудие в руках фашистских главарей. Знал ли он в точности, на что идет, каковы будут последствия его провокации?

Газеты много писали о Ван дер Люббе, особенно в те дни, когда он был еще единственным человеком, арестованным по обвинению в поджоге. Печатали его портреты, рассказывали его биографию, описывали манеры и внешность.

Весь мир тогда узнал, что Ван дер Люббе двадцать четыре года, что он сын голландского торговца, веселый, энергичный, предприимчивый малый, успевший исколесить пол-Европы, душа компаний, не дурак выпить. Что он разговорчив и даже болтлив.

В тюрьме он требовал продолжительных прогулок, комфорта, угрожал пожаловаться «кому следует», если тюремное начальство в чем-то ему откажет. Чувствовалось, что он вовсе не печалится за свою дальнейшую судьбу.

А потом, незадолго до начала процесса, он неожиданно из тюрьмы исчез. Под строгим секретом его поместили в другую тюрьму. И что там с ним делали, никто в точности не знал. Но догадаться было не так уж трудно.

Когда открылось судебное заседание и в зал ввели Ван дер Люббе, те, кто читал о нем раньше в газетах и видел его портреты, не поверили своим глазам. Ссутулившийся, с поникшей головой и безвольно повисшими вдоль тела руками, он апатично сидел на стуле и казалось, не обращал никакого внимания на то, что происходит. Он не задал ни одного вопроса свидетелям, а когда его спрашивали о чем-нибудь, издавал какие-то странные звуки, нервно подергивая головой. К тому же он плохо слышал и плохо видел. А ведь еще совсем недавно Ван дер Люббе отличался завидным здоровьем.

Иногда случалось так, что Люббе как бы просыпался, поднимал голову и в глазах его появлялись какие-то проблески мысли. Видно было, как напрягался его слух, как мучительно он что-то вспоминал. Или только пытался вспомнить…

В один из таких моментов Димитрову удалось обратиться к судье:

— Господин председатель, у меня есть один вопрос к Ван дер Люббе.

— Один вопрос, не так ли? — переспросил Бюнгер. — Один — давайте… И только по существу.

— Да, да… Один, и только по существу… — Сейчас было не до споров с Бюнгером. Лишь бы не упустить момент. — Господин Ван дер Люббе, ответьте, пожалуйста: были ли вы знакомы до двадцать седьмого февраля тридцать третьего года со мной или с кем-либо из людей, сидящих здесь, на скамье подсудимых?

Вопрос задан в лоб — без всякой хитрости, без дипломатической подготовки. Сразу — о главном: да или нет?

Риск огромный: если Люббе сознательный провокатор, если с его участием готовилась вся операция, он, конечно, ответит «да». И попробуй тогда докажи, что это не так. Опровергнуть его ложь будет делом труднейшим. А к «уликам» против Димитрова и его товарищей прибавится еще одна, да какая! Недруги возликуют. Димитров сам себя утопил.

Люббе поднялся не сразу. Сначала он неподвижно сидел на своем месте, потом повернулся к Димитрову, часто заморгал, беззвучно шевеля губами.

— Нет, мы не были знакомы, — неожиданно вскочив, выкрикнул он и тяжело опустился на стул, вобрав голову в плечи.

Зал зашумел. Несколько минут Бюнгер наводил порядок, а когда наконец он смог обратиться к Люббе за «разъяснениями», тот уже снова был не от мира сего: поникшая голова, руки, повисшие, как плети, и полное молчание в ответ…

По случайно оброненным свидетелями фразам и газетным сообщениям Димитрову удалось постепенно воссоздать недавнее прошлое Ван дер Люббе — этого спившегося, потерявшего человеческий облик бродяги, которого фашисты подобрали в ночлежке и, посулив безнаказанность и богатство, сунули в его руки горящий факел.

Так безвестный человек, один из тех, кого называли «отбросами общества», вдруг попал в историю, И вряд ли он в точности мог предвидеть, на что идет.

По воскресеньям суд не заседал, и Димитров с самого утра принимался за работу. Разложив на койке, на табуретке, прямо на коленях свои выписки и блокноты, он готовился к очередным допросам. Его рабочие тетради заполнялись короткими фразами, а то и отдельными словами, смысл которых и назначение были понятны ему одному. Подчас единственному слову предшествовали настойчивая работа мысли, долгий поиск тактически правильного решения, которое на следующий день отливалось в чеканные по своей точности формулировки ходатайств или в убийственно меткий вопрос завравшемуся свидетелю — вопрос, который сражал наповал.

И на этот раз Димитров сидел, склонившись над кипой бумаг (даже от прогулки он отказался, чтобы зря не терять ни минуты), когда в неурочный час лязгнули засовы и в едва приоткрывшуюся тяжелую дверь протиснулся поджарый человечек неопределенного возраста, С этим господином Димитрову раньше встречаться не приходилось.

«Журналист, должно быть», — почему-то подумал Димитров. В последние дни до него дошел слух, что какому-то фашистскому газетчику дадут возможность взять у него интервью.

— Добрый день, господин Димитров, — сладко сказал пришедший. — Мне крайне жаль беспокоить вас в святые часы воскресного отдыха. Впрочем… — Он развел руками и с укоризной покачал головой, разглядывая бумаги и книги, заполнившие камеру. — Кажется, вы трудитесь, презрев заветы учителя нашего. Нехорошо, господин Димитров, не по-божески это. Воскресенье — для отдыха и молитвы, не так ли?

Он тараторил без умолку, словно боялся, что Димитров прервет поток его красноречия и тщательно отрепетированная речь захлебнется на полуслове. Но Димитров не прерывал: ошеломленный внезапностью появления нежданного гостя, он быстро пришел в себя и в упор разглядывал «оратора», пытаясь как можно скорее понять цель его визита. «Журналист, — опять подумал Димитров. — Слишком развязен и медоточив…»

— Бог мой, простите, — спохватился человечек. — Забыл представиться! Референт Вольф, доктор философии и психологии. Так что перед вами немецкий ученый…

— Польщен безмерно, — прервал его Димитров. — Чему обязан вашим посещением, господин ученый?..

Вольф постарался не заметить иронии. Его не смутило и то, что «хозяин» не пригласил его сесть; бесцеремонно смахнув с табуретки лежавшие на ней книги, он уселся и вытащил из кармана блокнот.

— Я вам все сейчас объясню, — сказал Вольф. — Вы, я полагаю, человек достаточно грамотный, чтобы меня понять. Постараюсь говорить как можно понятней, чтобы не перегружать вас научной терминологией.

Димитров улыбнулся: пока что Вольер забавлял его.

— А вы не старайтесь, валяйте по-научному. Если что будет неясно, я спрошу.

И опять Вольф не обиделся. По инструкции ему это не полагалось.

— Прекрасно, прекрасно, — закивал он головой, — я был уверен, что мы найдем общий язык. Видите ли, я работаю сейчас над одной монографией о психологии переживаний преступников, ожидающих приговора и возмездия за свои злодеяния. Ваши наблюдения за самим собой могли бы стать ценнейшим экспериментальным материалом. Надеюсь, в моей книге они займут почетное место. В каком-то смысле мы окажемся соавторами…

Он скромно улыбнулся своей шутке.

Выгнать его сразу?.. Это было проще всего. Провокатор работал грубо, хотя те, кто задумал этот спектакль, наверно, восхищались своей изобретательностью и не сомневались в успехе. Нет, выгнать всегда успеется! Куда спешить? Лучше дать ему выговориться: этот упивающийся собою «ученый»-болтун, несомненно, расскажет кое-что интересное.

— Быть вашим соавтором, — учтиво сказал Димитров, — для меня слишком непомерная честь. Я буду счастлив просто оказать вам посильную помощь.

Вольф сразу перешел к делу. Наверно, решил, что надо ковать железо, пока горячо.

— Есть ли разница, — спросил он, — между вашими ощущениями до и после ареста?!

— Еще бы!.. — воскликнул Димитров. — Есть огромная разница. До ареста я чувствовал себя на свободе, а после — чувствую себя запертым в эту клетку.

Легким кивком Вольф показал, что он оценивает по достоинству юмор своего собеседника:

— И вы, конечно, здесь предаетесь размышлениям?

— Бесспорно.

— И пишете?.. Впрочем, нелепый вопрос: я вижу рукописи своими глазами. Нельзя ли узнать, о чем вы пишете, господин Димитров? Случайно, не о своем деле?

«Неужели, — подумал Димитров, — не могли найти кого-нибудь поумнее?» Даже обидно: словно фашистские заправилы считали его простаком, которого можно взять голыми руками. Но разве он давал им когда-нибудь повод так о нем думать?!

— О деле, господин Вольф. Вы догадались совершенно правильно.

— И наедине с бумагой, уважаемый господин Димитров, вы, конечно же, вполне откровенны? Наверно, делитесь своими ночными кошмарами…

— О нет, — усмехнулся Димитров, — чего нет, того нет.

— Как так?..

— А вот так: ночью я сплю совершенно спокойно.

Вольф изобразил на лице несказанное удивление.

— Но это же противоречит моим многолетним наблюдениям! И наблюдениям зарубежных коллег. Вас должны преследовать видения горящего здания… Языки пламени… Фигуры, мечущиеся вокруг… Звуки пожарных сирен… В сотый, в тысячный раз вы должны задавать себе вопрос, который не дает вам покоя: был ли я прав, пойдя на этот опасный шаг? Стоило ли рисковать головой? В чем, в чем, черт подери, роковая ошибка?

— Ошибки не было, — спокойно сказал Димитров.

Вольф наклонился к нему, спросил вкрадчивым голосом:

— Вы считаете? Значит, все идет по плану?

— Напротив, план сорвался.

На безупречно гладком, высоком челе Вольфа выступили капельки пота.

— Вы это признаете? — почти шепотом спросил он.

— Я был убежден в этом с самого начала. Теперь это стало очевидным для всех. — Он сделал короткую паузу. — Разве ваш визит не доказательство полного провала тех, кто вас сюда послал?

Вольф побледнел. Нервно вытащил благоухающий чистый платок, вытер им ладони, сказал устало:

— Вы мне не верите, господин Димитров. Очень, очень жаль… Я не политик, я только ученый, сострадающий поверженным и несчастным. Мог бы, кстати, похлопотать и за вас, чтобы облегчить вашу участь. Не божеское это дело — обижать меня подозрениями.

— Послушайте, Вольф… — Димитров поднялся, давая понять, что спектакль окончен. — Я знал, что ваши хозяева не остановятся ни перед чем для достижения своих преступных целей. Но то, что они пустятся на такие трюки, я все же не допускал.

…Назавтра, едва судьи заняли свои места, Димитров потребовал слова для внеочередного заявления.

— Я протестую, — громко сказал он, обращаясь к притихшему залу, — против незаконной попытки спровоцировать меня на так называемую искренность, которую предпринял вчера ради каких-то научных целей некий референт Вольф. Он пришел ко мне в камеру, чтобы склонить меня на доверительный разговор. Но ему пришлось убраться ни с чем. Я считаю в принципе недопустимой самую попытку в ходе процесса добывать через таких «ученых» материалы против обвиняемого. И я требую установить, чье задание выполнял этот провокатор.

Прокурор поднялся со своего места, чтобы ответить, но зал уже снова наполнился гулом, журналисты бросились к телефонам (газеты ждут не дождутся сенсаций!), судья Бюнгер отчаянно звонил в колокольчик, тщетно призывая к тишине и порядку…

Свидетелей обвинения прокурор назвал «лучшими, честнейшими, благороднейшими людьми» и — еще того хлестче — «гордостью новой Германии». Что и говорить, компанийка подобралась — нарочно не придумаешь; двадцать полицейских, два шпика на жалованье, шесть «общественных» провокаторов, два вора-рецидивиста, восемь государственных чиновников, кормящихся из нацистской казны, три фашистских депутата рейхстага, семь активистов гитлеровской партии, один сумасшедший…

Словом, на этих «честнейших» людей вполне, казалось, можно было положиться. И однако…

Экспертом суд избрал крупного ученого — профессора Высшей берлинской технической школы Иоссе. Мировое имя. Непререкаемый авторитет.

— Ожидаем от вас, господин профессор, — почтительно сказал Бюнгер, — беспристрастного, строго научного заключения о причине возникновения пожара…

На языке Бюнгера, который — ему так казалось — понятен и Иоссе, это означало: «Ждем от тебя, почтеннейший, таких показаний, какие нам нужны. А какие именно нужны, ты знаешь преотлично».

Старику Иоссе совсем не хотелось опозорить свои седины перед теми, кто его уважал и ценил. Но и ослушаться новых хозяев он тоже не мог. Кто он такой в конце-то концов, знаменитый профессор Иоссе? Усталый, больной человек. И семья на руках…

Он решил дать такое обтекаемое заключение, чтобы всем угодить и никого не обидеть.

— Один человек с помощью факела, — разъяснил Иоссе, — ни в коем случае поджечь рейхстаг не мог. Подготовка к пожару требовала значительной затраты времени и участия нескольких лиц. Скорее всего горючие материалы были принесены заранее, а поджигатель лишь запалил в известных ему местах шнуры, пропитанные горючей жидкостью тряпки, а возможно, и легковоспламеняющуюся кинопленку.

Димитров приподнялся, заговорил быстро, чтобы успеть сказать главное, пока Бюнгер снова не оборвет его:

— Это заключение объективно соответствует наиболее вероятному предположению о том, что заговорщики подземным ходом из дома президента рейхстага Геринга проникли в здание, заблаговременно разместили там горючие материалы, а Ван дер Люббе поджег своим факелом…

— Димитров, прекратите, — прервал его Бюнгер, — сейчас не время для рассуждений…

— Почему не время? — спокойно возразил Димитров. — Для рассуждений всегда есть время. Я хотел сказать, что исполнитель сидит на скамье подсудимых, но подстрекателя, к сожалению, здесь еще нет…

— Да угомонитесь ли вы наконец?!. — тяжело вздохнул Бюнгер. — Прекратите, или я вас… — Он замолчал, медленно приходя в себя. — Чему вы, собственно, радуетесь? Заключение эксперта сводится к тому, что Люббе действовал не один. Но его одного в этом и не обвиняют. Суду предано пятеро, вы в том числе.

Вот, значит, куда хочется Бюнгеру повернуть заключение эксперта!.. Ловко, ничего не скажешь.

— Вы не учитываете, господин председатель, что я могу представить доказательства моего алиби. В то время, когда горел рейхстаг, я был в Мюнхене, жил в отеле «Красный петух» — это легко проверить. Там у меня сильно разболелись зубы, и я обратился к зубному врачу, доктору Гансу Праузницу. На мое счастье, в книге посетителей доктор Праузниц записал даты моих посещений — двадцать шестое и двадцать седьмое февраля. Вот его справка об этом и счет на двадцать две марки за оказанную мне помощь. Таким образом, мое алиби доказано.

— Доказано или нет — решать суду, а не вам. Если вы ссылаетесь на факт своего пребывания в Мюнхене, то расскажите, что вы там делали. Это облегчит возможность проверки ваших утверждений.

Димитров был не в силах сдержать улыбку. Неужели Бюнгер всерьез думает так вот, запросто, выудить у него партийные тайны?!

— Что я там делал, господин председатель, никого не касается. Решительно никого. Зедь меня обвиняют не в том, чем я занимался в Мюнхене, а в том, что в Берлине я поджег рейхстаг. И по данному вопросу суду следует установить лишь одно: где я был двадцать седьмого февраля тридцать третьего года — в Берлине или в Мюнхене. И ничего больше.

Бюнгер стукнул молотком:

— Объявляется перерыв.

Суд перенесли в Берлин. Там было легче получать инструкции: наступал решающий этап процесса, и эти инструкции становились все нужнее и нужнее. Уже не только весь мир, но и сами фашисты понимали, что судилище провалилось с треском. И все же еще тлела надежда что-то спасти, вывернуться, довести начатое дело до конца.

Бросили козырную карту.

— Оглашается решение суда о вызове дополнительных свидетелей, — откашлявшись, торжественно провозгласил Бюнгер.

Димитров напряженно всматривался в зал. Сколько новых лиц! Он уже привык к постоянным посетителям процесса, иногда ему хотелось кивнуть головой какому-нибудь завсегдатаю, если он встречался с ним глазами. А сегодня — столько незнакомых… От золота мундиров рябит в глазах. И журналистов, похоже, вдвое больше, чем обычно. Забиты все проходы. Ясное дело — готовится что-то чрезвычайное. Но что?

— Просьба пригласить в зал свидетеля Германа Геринга, — чеканно произнес Бюнгер, и тотчас вспыхнули прожекторы, затарахтели кинокамеры, всколыхнулся, зашумел и сразу же стих переполненный зал.

Вот, значит, как: пожаловал сам Геринг! Министр внутренних дел, президент рейхстага. Некоронованный властитель, правая рука Гитлера. Снизошел до роли простого свидетеля.

Трюк очевиден: ни Бюнгер, ни прокуроры не в силах справиться с Димитровым, который еще ни разу — ни разу за все время процесса! — не был в роли обороняющегося. Теперь наконец ему подобрали соперника по плечу. Бюнгер не оправдал надежд — Геринг спасет положение. Несчастная Германия: что бы она делала без Геринга, который всегда может прийти на помощь?..

Он появился в центральной двери — величественный, розовощекий, увешанный портупеями и орденами. Публика поднялась со своих мест, и лес рук в фашистском приветствии взметнулся над головами. Вон их здесь сколько, фашистов: почти все, кто находился в зале.

Грузно ступая по ковру, Геринг прошествовал к судейскому столу и, упершись руками в бока, устремил свой взгляд на Димитрова.

— Угодно ли вам, господин свидетель, — ласково спросил Бюнгер, — принести присягу?

— Все, что хотите, — милостиво кивнул Геринг.

Ему поднесли библию, он небрежно дотронулся до нее рукой, невнятно пробормотал себе под нос: «Клянусь говорить только правду…» В гробовой тишине зала было слышно каждое его слово. «Святоша… — весело подумал Димитров. — Сколько раз он сегодня нарушит клятву?»

— Пожалуйста, господин рейхсминистр, — ободряюще сказал Бюнгер, — мы вас слушаем.

Геринг сразу начал с высокой ноты. Он заявил, что пришел сюда, чтобы разоблачить вражеские козни, вывести на чистую воду разных иностранных писак, а главное, их подпевал в самой Германии, которые нелегально снабжают чужеземных журналистов клеветнической информацией, пятнающей честь родной страны.

— Я не желаю оправдываться перед этим сбродом, — высокомерно заявил он, повернувшись к ложе иностранной прессы.

Но, «не желая», он оправдывался полтора часа.

А потом настал черед задавать Герингу вопросы.

— Будет ли вам угодно ответить подсудимым? — подобострастно спросил Бюнгер.

Геринг кивнул:

— Пусть спрашивают.

Он казался невозмутимым. Но только казался.

Зал замер в ожидании решающего поединка: Димитров и Геринг…

Димитров или Геринг? Кто победит? Не всем, далеко не всем в этот момент был ясен исход боя. Впрочем, нет: был ясен! Победа Геринга казалась очевидной: ведь в зале сидели почти только фашисты, и Геринг был одним из их вождей. Их кумиром. А кумиры поражений не терпят. Никогда.

— Господин премьер-министр, — насмешливо сказал Димитров, — только что нас заверил, что возглавляемая им доблестная германская полиция отыщет все следы, ведущие к поджигателям рейхстага. Но разве она уже не нашла их? Если же следы еще не найдены, то почему же нас судят?

Геринг пожевал губами, прищурил глаза и, с трудом сдерживая себя, ответил:

— Вам не удастся, Димитров, меня запутать. Я хорошо помню, что я сказал. Я сказал, что был убежден в виновности коммунистов, только и всего…

Стенограмму еще не расшифровали, и, значит, тут же уличить Геринга во лжи было невозможно.

— Выходит, — заметил Димитров, — нас судят не на основании улик, не по закону, а по убеждению господина премьера.

— Я не юрист… — Геринг повысил голос. — Пусть юристы ищут улики, а я высказываю свое мнение.

Димитрову тоже хотелось, чтобы его голос был слышен даже в самом дальнем уголке зала. Он заговорил громче:

— И у меня, между прочим, есть свое мнение, только оно расходится с вашим.

— Мое мнение имеет несколько больший вес, — самодовольно отпарировал Геринг.

— Еще бы, вы премьер, а я всего-навсего подсудимый…

Димитров сказал это без всякого нажима, ничем не подчеркивая свою иронию, но судья счел необходимым вмешаться:

— Спокойно, спокойно, вы не должны говорить так громко. И не пререкаться. Задавайте вопросы только по делу. Вы меня поняли: только по делу! У вас есть, еще вопросы?

— Разумеется, — все так же громко сказал Димитров. — Господин премьер-министр сделал заявление для печати сразу же после пожара в рейхстаге. Он заверил журналистов, что у Ван дер Люббе при аресте отобран членский билет компартии. Откуда узнал тогда об этом господин премьер-министр Геринг?

Упершись руками в бока — его любимая поза! — Геринг внешне спокойно, с брезгливым презрением рассматривал Димитрова.

— Я слышал, что вы хитрец, — ответил он, — и теперь вижу, что это действительно так. Откуда мне известно?! Уж не думаете ли вы, что я хожу туда и сюда и проверяю чужие карманы. Этим занимается полиция и докладывает мне. Теперь вам ясно?

Бюнгер ободряюще кивал головой: ему-то все было совершенно ясно. Ему — может быть. Но не Димитрову.

— Однако трое чиновников уголовной полиции, которые арестовали и первыми допросили Ван дер Люббе, единодушно заявили, что партбилета у него найдено не было. Кто же тогда сообщил о партбилете господину премьер-министру?

— Из мелкой ошибки, — угрожающе сказал Геринг, — вам, Димитров, не удастся сделать большую игру. Ваши старания напрасны. В суете и суматохе какой-то полицейский дал неточные сведения. Я принял их на веру и сообщил печати. Имеет ли этот факт хоть какое-нибудь значение? Разумеется, нет. Вы слышите, Димитров: разумеется, нет!

Чем больше разъярялся Геринг, тем спокойнее чувствовал себя Димитров. Сохраняя полное самообладание, он возразил:

— То, что разумеется для господина премьер-министра, еще требует тщательного рассмотрения и проверки. Важнейшая улика не перестает быть таковой, даже если ее назовут не имеющей значения мелкой ошибкой. Я позволю себе спросить господина премьер-министра и министра внутренних дел, почему полиция проверяла лишь одну, а не несколько версий причин поджога рейхстага?

Димитров задавал вопрос, глядя прямо в глаза Герингу. Было интересно наблюдать, как наливается кровью самодовольное лицо премьер-министра с рыхлыми, отвисающими щеками и как снуют под ними желваки. Геринг ответил почти шепотом — было ясно, что раздражение его достигло предела и что на следующем вопросе он сорвется.

— Вам угодно министра спрашивать о том, с чем Следует адресоваться к обычному полицейскому следователю. Но будьте спокойны: цель ваших провокационных вопросов для всех очевидна. Меня не интересует личность каждого преступника, мне важно знать, политическое это преступление или нет. Да, Димитров, поджог рейхстага — политический акт, и я точно знаю, что преступников надо искать в вашей партии. — Потрясая кулаками, он закричал: — В вашей, вашей партии — этой банде преступников, которую надо уничтожить!

Зал загудел, снова застрекотали кинокамеры. Бюнгер тщетно пытался восстановить тишину. Но никакой шум не мог заглушить голос Димитрова:

— Известно ли господину премьер-министру, что партия, которую «надо уничтожить», является правящей на одной шестой части земного шара, а именно в Советском Союзе, и что Советский Союз поддерживает с Германией дипломатические, политические и экономические отношения, что благодаря торговым договорам Германии с СССР сотни тысяч германских рабочих смогли получить работу на заводах, выполняющих эти заказы?

— Да замолчите же вы… — возмутился судья. — Я запрещаю — слышите, запрещаю! — вести вам здесь коммунистическую пропаганду…

Димитров развел руками:

— Но я и не собирался этого делать. И не собираюсь. Господин Геринг ведет здесь национал-социалистическую пропаганду, вы его, однако, не перебиваете.

Он повернулся к Герингу, спросил в упор, облокотившись о деревянный барьерчик:

— Известно ли вам..

Вот когда наконец Геринг сорвался. Он заорал тонким, бабьим голосом:

— Я скажу вам, что мне известно, мне и германскому народу. Что вы просто мошенник, которого надо повесить!

Бюнгер беспомощно смотрел в зал. Какой позор: завтра весь мир узнает, что почтенный, уважаемый судья позволил превратить суд в балаган. Конец карьере… Сами же фашисты выбросят его на свалку. Скажут: не оправдал надежд…

Он попытался спасти положение.

— Димитров, — сказал Бюнгер, — пусть вас не удивляет, что свидетель так негодует. Его можно понять. Ведь я строжайше запретил вам вести здесь коммунистическую пропаганду.

Димитров вежливо поклонился:

— Негодование господина Геринга меня нисколько не удивляет. Я доволен ответом премьер-министра.

Бюнгер вскипел:

— Мне совершенно безразлично, довольны вы или нет. Я лишаю вас слова.

— Но, господин судья… — попытался возразить Димитров, и в этот момент с Герингом случилась истерика.

Нервы не выдержали. Гримаса перекосила его лицо, он схватился за барьер, чтобы не упасть, и крикнул:

— Вон, подлец!

— Выведите его! — Бюнгер дал знак полицейским, которые все время стояли наготове.

И тогда Димитров выкрикнул на весь зал свою знаменитую фразу, которая сразу же стала крылатой и, за один день облетев весь мир, навсегда вошла в историю:

— Вы боитесь моих вопросов, господин премьер-министр!

— Берегитесь! — орал вслед ему Геринг. — Подлец, даже если суд вас выпустит на волю, я все равно с вами расправлюсь! Все равно!..

Подталкиваемый полицейскими, Димитров выходил из зала с сознанием исполненного долга: теперь пусть хоть убивают, свой бой он уже выиграл. Что бы дальше ни случилось, победа останется за ним.

Герман Геринг был главным козырем. Весь мир увидел, что этот козырь бит; Геринг взял верх голосом, наглостью и угрозами, но что он мог противопоставить неотразимой убедительности доводов невиновного человека, который отстаивал свою правоту, свои идеи?!

Фашисты, конечно, раструбили в газетах о «замечательной победе» премьер-министра над коммунистическим «поджигателем». Для них это трудности не составляло: ведь все газеты принадлежали только им. Но, по старой пословице, это означало делать хорошую мину при плохой игре. Потому что никого Геринг не победил, а попросту провалился. И фашисты сами понимали это.

Несколько дней они размышляли: как быть? Нельзя же закончить процесс истерикой, которую устроил Геринг!.. Ведь его выступление устроили только затем, чтобы произвести впечатление на немцев и на весь мир. Впечатление-то Геринг произвел, но совсем не то, на какое рассчитывал.

И тогда спасать положение взялся Геббельс — министр пропаганды, главный фашистский специалист по оболваниванию простаков. До сих пор гитлеровцам казалось, что ему это очень здорово удается. Решили попробовать еще раз.

Худой, подвижный, крохотного роста, Геббельс по внешности был полной противоположностью Герингу. Но ему хотелось показать, что он отличается от Геринга не только по внешности.

Геринг бесновался и кричал — Геббельс будет само спокойствие.

Геринга раздражали вопросы Димитрова — Геббельс ответит на все без исключения, о чем бы тот ни спросил.

И этим произведет хорошее впечатление на публику. На журналистов, А значит, на читающий мир.

Сильно прихрамывая, Геббельс вошел в зал с выражением абсолютной невозмутимости на лице, почтительно поклонился суду, ровным голосом назвал свое имя и, скромно потупив глаза, занимаемый пост. Он говорил негромко, с достоинством, тщательно обдумывая каждую фразу.

— Клянетесь ли вы, — спросил его Бюнгер, соблюдая порядок, предписанный законом, — клянетесь ли вы, господин Йозеф Геббельс, говорить суду только правду, одну только правду и ничего, кроме правды?

— Клянусь, — не моргнув глазом, ответил Геббельс. Только чуть дернулась его непропорционально большая — на коротком туловище и тонкой шее — голова.

«Лиса, — подумал Димитров, наблюдая за фашистским главарем, которого до тех пор он видел только на газетных фотоснимках. — И позер… Хорошо владеет собой…»

Это сражение обещало быть куда более трудным, чем поединок с Герингом.

— Господин министр доктор Геббельс, — торжественно произнес Бюнгер, — желаете ли вы сами сделать суду заявление до того, как вам будут заданы вопросы?

— Желаю, — бесстрастно отозвался Геббельс и на мгновение застыл, слегка повернувшись к залу, чтобы фотокорреспонденты, заполнившие все проходы, могли сделать свои «исторические» снимки. — Я хотел бы прежде всего сказать, что пожар в рейхстаге явился для меня, как и для фюрера, полной неожиданностью. Увидев горящий рейхстаг, я просто не поверил своим глазам. А придя в себя, сразу подумал: это дело рук коммунистов, сигнал к восстанию, о подготовке к которому нам было известно.

Он самозабвенно врал, уставившись в одну точку куда-то поверх Бюнгера, и лицо его не меняло выражения полного безразличия ко всему, что здесь происходит.

Бюнгер остался доволен его заявлением.

— Понимаю вас, господин министр… — Он сделал небольшую паузу, потом сказал, как бы извиняясь; — Закон дает право участникам процесса задать вопросы любому свидетелю. Поэтому я должен опросить всех, есть ли у них вопросы к господину министру…

Геббельс молчал, не мигая, с тупым равнодушием глядя перед собой.

— Димитров, если вы желаете задать вопрос, спрашивайте спокойно и только по существу дела, Иначе повторится то, что случалось уже не раз: я удалю вас из зала.

«Угрожает с самого начала, — весело подумал Димитров. — Боится, как бы и Геббельс не сел в лужу…»

Он поднялся и в тон свидетелю — очень спокойно, без всякого нажима — спросил:

— Правильно ли я понял господина министра доктора Геббельса, что накануне пожара рейхстага или хотя бы в день пожара вооруженные силы были мобилизованы и получили приказ подавить ожидаемое восстание?

Бюнгер не заметил подвоха, во всяком случае, он не сделал ни малейшей попытки помешать Димитрову.

Зато Геббельс сразу понял, в какой капкан он может попасть, и сделал попытку увильнуть. Но не грубо, как Геринг, — иначе.

— Видимо, господин Димитров принимает меня за военного министра или министра полиции. — Сановный свидетель стоял, не шелохнувшись, заложив свои худые длинные руки за спину. — Но я министр пропаганды и не их\ею ничего общего с военным делом. От себя скажу, что напрасно подсудимый думает, будто для борьбы с коммунистами в Германском государстве нужна военная сила. Полиция могла бы их уничтожить в одно мгновенье.

Теперь уже и Бюнгер понял опасность вопроса Димитрова: ведь никаких приготовлений на случай заговора гитлеровцы не провели — они-то знали, что заговора не существует. Один этот факт разоблачал лжесвидетельство министра, который только что поклялся говорить одну правду.

— Вы слышали ответ, подсудимый? — вмешался Бюнгер, видя, что Димитров собирается что-то сказать. — Потрудитесь впредь спрашивать лишь о том, что относится к ведомству господина министра.

— Именно об этом я и собирался спросить, господин председатель. — Димитрову доставляло удовольствие подыгрывать Бюнгеру и Геббельсу, которые из кожи лезли вон, чтобы допрос прошел спокойно, без скандалов. — Известно ли руководителю государственной пропаганды, что заговоры и политические убийства в послевоенной Германии были делом рук отнюдь не коммунистов?..

— Это к делу не относится! — крикнул со своего места прокурор.

— Почему же?.. — возразил Димитров. — Коммунистов здесь называют заговорщиками, а между тем именно коммунистические вожди Карл Либкнехт и Роза Люксембург были убиты из-за угла заговорщиками…

Геббельс по-прежнему стоял, не двигаясь и не меняя своей позы, только на глубоких залысинах выступили капельки пота.

— Не угодно ли подсудимому начать список жертв с Адама и Евы? — спросил он, давая понять, что и ему, дескать, не чужд юмор.

За его спиной, в зале, раздались подобострастные смешки.

Прокурор Вернер поднял руку, и смешки тотчас оборвались.

— Господин председатель, — сказал Вернер, вставая, — нельзя позволять Димитрову вести здесь коммунистическую пропаганду. Это становится невыносимым!

— Вы правы… — кивнул Бюнгер, но Геббельс перебил его:

— Я отвечал и буду отвечать на все вопросы Димитрова, чтобы никто не обвинил меня в попытке увернуться. Я справлялся и не с такими людьми, а уж с этим мелким агитатором…

Нечто похожее на улыбку скользнуло по его лицу.

— Вы собирались меня оскорбить? — насмешливо спросил Димитров.

Геббельс впервые бросил на Димитрова быстрый ненавидящий взгляд.

— Я отвечу вам словами философа, — процедил он. Это был его коронный номер: привести цитатку, чтобы показать, что он не зря носит титул доктора философии. — Каждый человек заслуживает того, чтобы на него смотреть, но не того, чтобы с ним разговаривать.

— Лично я, — заметил Димитров, — не имею на это ни малейшего желания. Разве вы пришли сюда, доктор Геббельс, не как свидетель обвинения, а как мой собеседник?

— Хватит, Димитров, — спохватился Бюнгер. — Еще слово, и я прикажу вас вывести… Спасибо, господин министр, вы можете быть свободны.

Геббельс круто повернулся и с гордо поднятой головой проковылял к выходу через замерший в молчании зал.

«Зачем состоялась в суде гастроль министра пропаганды? — недоумевали на следующий день зарубежные газеты. — Это было жалкое зрелище…»

Вечерами, после изматывающих судебных заседаний, когда нервы напрягаются до предела и гудит голова, хотелось лечь, уснуть. Ведь завтра надо быть снова готовым к бою — отдохнувшим, собранным, мгновенно оценивающим обстановку. Солдатом, который в одиночку сражается с всесильными…

Не совсем в одиночку, конечно. Это было бы невыносимо тяжело — в одиночку. Рядом друзья — Попов, Танев, они тоже воюют, как умеют и могут. Но предал Торглер, он думает только о себе, отбивается так, как учит его фашистский адвокат: смирением, «скромностью», открещиваясь от своих идей, от своих убеждений. Да были ли они у него вообще — идеи и убеждения? Что ж это за идеи, если можно от них отречься при первой беде?!

Однажды, раскрывая пакет с бельем, который принесли из прачечной, Димитров между складками простыни нашел записку: «Восхищаемся вашим мужеством. Держитесь и дальше!» Подписи, естественно, не было, но зачем она — подпись?..

В другой раз из пакета с бельем выпала еще одна записка: «Молодец, товарищ! Рот фронт!» Почерк был другой, мысли и чувства — те же.

Нет, он не одинок. И никогда одиноким не будет.

Как ни старались фашисты скрыть от него новости с воли, они, эти новости, проникали в его застенок. Дороже всех были новости из Москвы: там гордятся им и борются за его спасение.

В эти дни мысли Димитрова часто возвращались к Москве. Он вспоминал о встречах со старыми боевыми друзьями: болгарами и французами, югославами и итальянцами, немцами и англичанами — ведь Москва была тем местом, куда стремились и где встречались коммунисты со всего света. Но особенно часто Димитров вспоминал о разговорах с русскими большевиками. С Лениным — прежде всего.

…Это было в конце февраля 1921 года. Второй конгресс Коминтерна давно закончился, Третий еще не начался. Но, как только представилась возможность, Димитров, сделав изрядный крюк через несколько стран, добрался до Москвы.

Увидеть Ленина, поговорить с ним — эту мечту он вынашивал уже не один год. Едва устроившись в гостинице «Люкс», где жили обычно иностранные коммунисты, Димитров сказал сопровождавшему его работнику Коминтерна:

— Помогите мне, товарищ, встретиться с Владимиром Ильичем.

Товарищ пообещал. Но не успел он уйти, как в гостиницу позвонили из Кремля: Ленин, оказывается, узнал о приезде Георгия Димитрова и вечером следующего дня хотел бы его повидать.

Задолго до назначенного часа Димитров подходил к Боровицким воротам Кремля. По московским понятиям уже было тепло, весна началась необычно рано, а его товарищи-южане с непривычки жаловались на холод. В другое время и он поежился бы от налетавшего порой студеного ветерка, но сейчас ему шагалось легко в пальто нараспашку…

Миновав красноармейский пост, Димитров поднялся по лестнице, которая вела к кабинету Владимира Ильича, и вошел в приемную. Секретарь, молодая женщина с очень приветливой улыбкой, попросила его подождать: до срока, назначенного Лениным, осталось еще пятнадцать минут.

…Начали бить настенные часы, и дверь, ведущая в кабинет, тотчас же распахнулась. Ленин сам вышел в приемную, чтобы пригласить болгарского друга.

— Большой вам привет, Владимир Ильич, от болгарских рабочих… — Это были первые слова, которые произнес Димитров.

Ленин крепко стиснул его руку:

— Спасибо, товарищ… Ваш народ я знаю, хороший, храбрый народ… Очень рад встрече с вами.

И сразу стало легко, напряжение от ожидания этой встречи пропало, и показалось, что он и Ленин знакомы давным-давно.

Кабинет Ленина представлял собой небольшую, просто обставленную комнату, в которой, кроме широкого стола, загроможденного книгами и бумагами, кресла, нескольких стульев и одной-двух картин, не было ничего другого. На стене висела еще карта Советской России, утыканная флажками и испещренная карандашными стрелочками.

Сидя в глубоком кожаном кресле, Ленин внимательно разглядывал Димитрова.

— Значит, это вы угодили на лодке к румынам? — прищурившись, улыбнулся Ленин. — Отчаянно вы тогда поступили, ничего не скажешь. На лодке — через море! Смело, очень смело… Молодцы…

И тут же заговорил о том, что его волновало: о положении в Болгарии, об условиях, в которых живет и борется болгарский рабочий класс. Ленин сказал всего несколько слов, а Димитрову невольно подумалось: «Как хорошо он знает Болгарию, наши нужды и проблемы…»

Но Ленину, видимо, казалось, что он знает об этом не все, гораздо меньше, чем ему бы хотелось. Он всегда стремился получить информацию из первых рук, и притом самую последнюю, самую точную.

Димитров едва успевал отвечать на вопросы. Ленин слушал его с неподдельным увлечением, жадно ловя каждое слово. Когда Димитров стал рассказывать о том, как партия готовится к революции, Владимир Ильич вышел из-за стола и сел рядом с Димитровым.

— Многие наши товарищи считают, что час болгарской революции недалек, что скоро народ поднимется на восстание и завоюет власть, — закончил Димитров свой рассказ.

— Мой совет — не увлекайтесь, — предупредил Ленин. — Вам на месте, конечно, виднее, но будьте осторожны. Народ так страдает, что поднять его на восстание, пожалуй, не очень трудно. Но если нет еще подходящих условий, это может ему дорого стоить.

Ленин боялся, что слишком нетерпеливые, недостаточно стойкие и дальновидные революционеры решатся на преждевременное выступление и этим обрекут себя на чрезмерные жертвы, а победа революции станет делом еще более отдаленного будущего.

Здесь было над чем задуматься. Ведь и Димитрову не раз приходилось на родине остужать слишком горячие головы.

— Мы не забудем ваших советов, Владимир Ильич, — сказал он. И, чувствуя, что время уже на исходе, добавил: — Товарищи просили узнать, поможет ли нам Россия, если возникнет необходимость?

— На помощь Советской России вы можете рассчитывать всегда, — заверил Ленин.

«На помощь Советской России вы можете рассчитывать всегда…» Эти слова Ильича Димитров не забывал ни на минуту. Конечно, они относились не только лично к нему, а ко всему болгарскому народу. Но и к нему тоже: ведь он был частицей этого народа. И сейчас на фашистском судилище он боролся не за себя, а за немецкий народ, попавший в гитлеровское ярмо, за болгарский, живущий в нищете и бесправии, за все народы земли, у которых одна цель, одна мечта: свобода.

Еще продолжались допросы подставных свидетелей, еще прокурор Вернер устраивал очные ставки, еще Бюнгер стучал по столу и выкрикивал свое любимое: «Молчать!», а все уже понимали, что процесс закончился. И что исход его можно назвать одним-единственным словом: провал.

Да, для фашистов процесс провалился, но это совсем не означает, что Димитров и его товарищи спасены. Совсем наоборот: свою злость за провал, за позор, который испытали они перед всем миром, судьи, несомненно, могли выместить на жертвах, чья участь была в их руках.

Димитров не тешил себя напрасными иллюзиями, он понимал, что жизнь висит на волоске, и спокойно ожидал самого худшего. Спокойно — не потому, что он был равнодушен к своей судьбе, не потому, что он не дорожил жизнью. Но сознание исполненного долга, ощущение одержанной победы в открытой — и неравной! — схватке с фашизмом наполняло его гордостью. И рядом с этим чувством страх перед почти неотвратимым трагическим концом отступал на второй план.

Совесть его могла быть спокойной: вся жизнь без остатка была отдана правому делу.

— Я допускаю, что я говорю языком резким и суровым, — сказал Димитров в своем последнем слове. — Моя борьба и моя жизнь тоже были резкими и суровыми. Но мой язык — язык откровенный и искренний. Я имею обыкновение называть вещи своими именами.

Я защищаю себя самого как обвиняемый коммунист.

Я защищаю свою коммунистическую революционную честь.

Я защищаю свои идеи и убеждения.

Я защищаю смысл и содержание своей жизни. Поэтому каждое произнесенное мною перед судом слово — это кровь от крови и плоть от плоти моей.

— Вы опять занимаетесь коммунистической пропагандой, — прервал его Бюнгер и угрожающе добавил: — Если вы будете продолжать в том же духе, я лишу вас слова.

Но Димитров не удостоил Бюнгера даже взглядом. Он продолжал:

— Печать не только всячески поносила лично меня — это для меня безразлично, — но в связи со мной и болгарский народ называла диким и варварским…

Верно, что болгарский фашизм является диким и варварским, фашизм, но не болгары. Народ, который пятьсот лет жил под иноземным игом, не утратив своего языка и национальности, заслуживает уважения, а не оскорблений. Варвары в Болгарии — это только фашисты. Но я спрашиваю вас, господин председатель: где, в какой стране фашисты не варвары и не дикари?

Бюнгер снова прервал его, спросил нервно:

— Вы ведь не намекаете на политические отношения в Германии?

— Конечно, нет, — успокоил его Димитров, и весь зал, этот тщательно подобранный зал, переполненный преданнейшими людьми «нового порядка», даже этот зал разразился громовым смехом.

Спокойно, взвешивая каждое слово, Димитров говорил о том, как фашисты сделали провокацию орудием своей политической борьбы, о том, для чего им нужна авантюра с поджогом рейхстага. Он говорил о целях и задачах Коминтерна, о программе коммунистов, о том, что они не могли поджечь рейхстаг, ибо не хотели своего разгрома, уничтожения легальных организаций и гибели тысяч и тысяч лучших своих бойцов.

Победно звучали под высокими сводами судебного зала бессмертные строки Гёте — в устах не немца, но преданного друга Германии, интернационалиста и демократа:

— Да, кто не хочет быть наковальней, тот должен быть молотом! — звонко крикнул Димитров.

Бюнгер закашлялся, сил на крик уже не хватило — он просто поднялся и, собрав бумаги, ушел, дав сигнал полицейским вывести Димитрова из зала. Димитров успел еще послать ему вдогонку:

— Колесо истории вертится, и вам не удастся его остановить ни каторжными приговорами, ни смертными казнями!..

Оправдательный приговор объявлен. За оправданием всегда следует немедленное освобождение — таков порядок, установленный во всех цивилизованных Странах. И Германию когда-то считали цивилизованной страной.

Но все это в прошлом. Димитров оправдан, однако свободы он не получил. Ни он, ни его товарищи. Еще того хуже: сырая, вонючая камера расположена в каком-то подвале, Почти нет света. О книгах, газетах, письмах нельзя даже заикнуться: в ответ слышится только отборная брань.

Сколько это будет продолжаться, никто не знает. Что задумали гитлеровцы? Оправдание было вырвано у них миллионами людей во всем мире. Но удастся ли вырвать из их лап живых героев?

Геринг хвастался, что расправится с Димитровым, как только тот выйдет за ворота тюрьмы. Теперь он прислал ему «любезное приглашение» пожаловать в гости и вместе поохотиться в заповедных владениях германского премьера. Чего было больше в этом жесте: наивности или наглости? Пуля в затылок, а потом короткое сообщение в отделе хроники: «Погиб на охоте в результате несчастного случая». Ну нет, такого подарка он фашистам не преподнесет. Человек обязан бороться за свою жизнь. Революционер — тем более.

Мир требовал объяснений. И они были даны. Димитров, Попов и Танев, разъяснило германское министерство иностранных дел, утратили болгарское гражданство, не приобретя никакого другого. Выпустить на волю этих людей «без роду, без племени» — значит, «обречь» их на нелегальное положение, так как пребывать в Германии законным порядком они не могут. Освободить их — не в интересах Германии.

«Что же дальше?» — вот вопрос, который с тревогой задавали во всем мире.

Было нетрудно догадаться, что будет дальше. Наемные убийцы ждали своего часа.

Его разбудили на рассвете. Незнакомый гестаповец приказал:

— Одеваться! Живо. На сборы — пять минут. Выходить с вещами…

— Куда меня везут? — настороженно спросил Димитров.

Гестаповец молча отвел глаза. «Неужели конец?» — подумал Димитров.

Его втолкнули в машину, и шофер сразу же дал полный газ. Снова, как в тот день, когда его выдал Гельмер, Димитров сидел, зажатый плечистыми конвоирами с непроницаемыми лицами, и не знал, что ждет его впереди.

Машина миновала почти безлюдные окраинные улицы, вырвалась на простор. Стало светлее. Вскоре вдалеке показались постройки аэродрома.

У небольшого самолетика, который по тем временам казался огромной машиной, стояла группа людей. Димитров узнал Попова, Танева, уголовного советника Гелера, которого ему уже приходилось видеть во время процесса, еще каких-то людей, чьи лица были знакомы, а имена — неизвестны. Летчики копошились в моторе. От машины-цистерны к самолету тянулся длинный резиновый шланг.

— Через несколько минут, — торжественно сказал Гелер, когда Димитров вышел из автомобиля, — вы покинете территорию Германии. Вас высылают в Советский Союз. — Гелер так и сказал: «высылают», не чувствуя, сколь он смешон. — Надеюсь, вы не будете за границей клеветать на Германию, которая отнеслась к вам так гуманно и великодушно.

Димитров ответил не сразу. Он всмотрелся в лица фашистов, улыбнулся друзьям. Ему все еще не верилось, что это правда, что он вырвался из гестаповских лап, вырвался не как побежденный, но как победитель.

— Я надеюсь, — сказал он наконец, — скоро — вы слышите: скоро! — вернуться сюда снова. — И, обращаясь к Гелеру, добавил: — Вернуться гостем правительства свободной Германии. Страны, которую я очень люблю.

Гелер закашлялся, толпа гестаповцев пришла в движение. Димитрова и его друзей повели к самолету, грубо подтолкнули к трапу и почти насильно втолкнули в люк — словно он сопротивлялся, словно никак ему не хотелось покидать компанию «великодушных гуманистов» в гестаповских мундирах.

Заработали моторы, самолет вздрогнул, сдвинулся с места, побежал по присыпанному легким снежком широкому полю.

Короткая стоянка в Кенигсберге, и снова — воздух. Вот уже позади граница. Промелькнули внизу Великие Луки. Там должны были сесть, но не сели — немецким летчикам не терпелось скорее избавиться от опасного груза.

Еще два часа полета, и вот уже внизу замелькали россыпи огней, неоновые рекламы, толпы людей с транспарантами и знаменами, собравшиеся возле летного поля.

Москва встречала Димитрова и его друзей.

Это было 28 февраля 1934 года, через один год и один день после той ночи, когда запылал рейхстаг.

…Что создал он!

Книги! Научные открытия! Капиталы!

Он создал нечто непобедимое! Революционную организацию. Армию бойцов, которая спасла Болгарию. Эта армия шла через многие стачки, засады, сражения. Но. вдохновляемая им, она выдержала. Эксплуатация рухнула под маршем ее шага. Рабство подняло руки перед ее вознесшимся кулаком. Поднявшись со дна, эта армия до. стигла вершины. Того, к чему он стремился уже в своих мечтах…

Что выиграл он!

Деньги! Конкурсы! Славу!

Нет, он выиграл нечто великое! Политический процесс. Поединок с фашизмом, который восхитил мир. Этот бой был очень тяжелым, ответственным и беспощадным. Ложь сгорела в его пламени. Коварство испустило дух под его ударами. Начавшийся, как фарс, он окончился, как эпопея…

Что оставил он!

Наследство! Военные подвиги! Сокровища!

Нет, он оставил нечто бессмертное! Социалистическую Болгарию. Страну свободы, которая изменила самого человека. Эта страна видела много страданий, трудностей, заблуждений. Но, направляемая им, она перенесла все. Нищета канула в Лету. Прогресс ведет Болгарию по своим серпентинам.

Она была Золушкой, стала властительницей. Такой, какой он хотел ев видеть…

Он умел жить ради будущего. Умел предвидеть и опережать историю. Он был Победителем. Это самое важное счастье две человека, которого рождает эпоха.

Здесь нет преклонения. Нет подмены фактов. Может быть, сказано сильно, гиперболично, не здесь все действительно.

Потому что он из тех революционных гигантов, чьими делами живет человечество. Он из когорты тех современных Прометеев, которые приходят в мир, чтобы сбросить с него оковы.

«Пионер — значит первый» — серия биографических книг для детей среднего и старшего возраста, выпускавшихся издательством «Молодая гвардия», «младший брат» молодогвардейской серии «Жизнь замечательных людей».

С 1967 по 1987 год вышло 92 выпуска (в том числе два выпуска с номером 55). В том числе дважды о К. Марксе, В. И. Ленине, А. П. Гайдаре, Авиценне, Ю. А. Гагарине, С. П. Королеве, И. П. Павлове, жёнах декабристов. Первая книга появилась к 50-летию Советской власти — сборник «Товарищ Ленин» (повторно издан в 1976 году), последняя — о вожде немецкого пролетариата, выдающемся деятеле международного рабочего движения Тельмане (И. Минутко, Э. Шарапов — «Рот фронт!») — увидела свет в 1987 году.

Книги выходили стандартным тиражом (100 тысяч экземпляров) в однотипном оформлении. Серийный знак — корабль с наполненными ветром парусами на стилизованной под морские волны надписи «Пионер — значит первый». Под знаком на авантитуле — девиз серии: