Родька

ДНЕВНИК РОДЬКИ — «ТРУДНОГО ЧЕЛОВЕКА»

Некоторые говорят, что я трудный человек. Так оно, наверное, и есть. Я и сам думаю, что я трудный. Может быть, даже самый трудный на всю Амурскую область. А если учесть, что на территории нашей области может свободно разместиться несколько европейских государств, то выйдет, что я трудный человек чуть ли не в мировом масштабе.

Отчего же это происходит? Может быть, оттого, что у меня переломный возраст — мне сейчас четырнадцать с половиной лет? А может быть, оттого, что я «щедро наделен»?

Чего только не узнаешь от взрослых. Про переломный возраст очень любит говорить мой старший брат Костя. А Яков Борисович, наш классный руководитель, каждый раз, перед тем как меня отчитывать, перечисляет сначала мои достоинства. Это у него такой педагогический прием.

— Ты же способный мальчик, — говорит он. — У тебя и то, и се, и пятое, и десятое. А кроме того, ты щедро наделен чувством юмора.

Тут он каждый раз начинает грустно качать головой, и мне становится непонятно, куда же относится это самое чувство — еще к достоинствам или уже к недостаткам.

Вся наша семья состоит из трех человек: я, папа и мой старший брат Костя. С папой мы живем мирно. А с Костей не совсем. Особенно в последнее время.

— Скажешь папе, что я ушел в кино! — Это он, конечно, не просит. Приказывает.

— А какой фильм? Про любовь?

— Возможно.

— Тогда я тоже пойду.

— Пойдешь завтра днем.

— Почему?

— Потому, что дети до 16 лет на вечерние сеансы не допускаются.

Тут он достает свой роскошный кожаный портсигар и закуривает.

— Да! — говорю я. — И все-таки это ужасная несправедливость. Ведь, если строго разобраться, мы уже далеко не дети. Вот ты даже куришь, и у тебя усы…

В эту минуту Костя как раз стоит перед зеркальной дверцей шкафа и задумчиво водит пальцем по верхней губе.

— Ты глуп, Родька, — говорит он, — и этого у тебя не отнимешь. Но всему должен быть предел. Зачем ты говоришь о себе во множественном числе? Мог бы сказать просто: я не ребенок. Это было бы не верно, но, по крайней мере, грамотно.

— Видишь ли, Костя…

Но его уже нет. Он хлопнул дверью и ушел. Костя любит, чтоб последнее слово оставалось за ним.

Вообще-то, наверное, он хороший парень, и я к нему неплохо отношусь, но иногда мне трудно бывает удержаться, чтобы немного не поиграть у него на нервах.

Вот взять — вчера. Я сварил очень вкусный суп. Такой вкусный, что даже мне самому понравился.

Если ты брат и вообще порядочный человек, возьми скажи что-нибудь. Мол, ну и суп, как в лучших ресторанах. Но Костя молчит. Ест и молчит. А то еще газету возьмется читать. Просто смотреть противно.

Ну я и уронил ему кусок хлеба в тарелку. Просто так, чтобы обратить внимание.

— Какое свинство! Безобразие! Нет в доме порядка!

Костя любит поорать. Причем когда он начинает меня «воспитывать», то кричит все подряд, что вспомнит.

— И эта твоя Лигия! Водится черт знает с кем! Чтоб больше ноги ее не было, чтоб духу ее не было в нашем доме!

С Лигией я познакомился в прошлом году. Вернее, она сама со мной познакомилась.

— Здравствуй. Мы с тобой соседи.

— Привет. А где ты живешь?

— Вон там.

— Ну и иди туда.

— Мне скучно. Мы недавно приехали из Москвы.

— А зачем ты пришла в наш двор?

— Я хотела с тобой познакомиться.

При этом на глазах у нашей самой сердитой соседки она прошла по свежевскопанной клумбе.

— Это еще что? Вон отсюда! — закричала соседка.

— А почему вы ее гоните? — спросил я.

— И тебя еще погоню! Для вас старались? Хулиганье несчастное!

Она долго еще шумела на весь двор и каждый раз потом, когда видела Лигию, начинала кричать. Иначе как хулиганом она меня не называла.

— А ты правда хулиган? — спросила как-то Лигия.

— Вот еще! Делать мне нечего!

— Разве это плохо?

— А чего хорошего?

— Ты же любишь драться?

— Не знаю. Не очень.

— А твой брат?

— Спроси у него.

— Я к вам в гости приду, — сказала Лигия. — Можно?

И она действительно пришла.

Было как раз воскресенье. Мы обедали. Вдруг раздался звонок. Кто бы это мог быть?

Папа пошел открывать и вернулся с Лигией.

— Здравствуйте, — она остановилась в дверях, — я кажется, не вовремя. Родя, можно тебя на минутку?

Мне бы сразу выйти из-за стола, но я растерялся. Папа это заметил.

— Садитесь с нами обедать, — он указал на стул. — Лучше всего знакомиться за столом.

Я был уверен, что Лигия станет ломаться, но она вдруг сказала:

— А у вас хватит на всех? Вы же на меня не рассчитывали.

— Именно рассчитывали, — отозвался папа. — Родя всегда предупреждает, когда к нему должны прийти гости.

— Вот здорово! — сказала Лигия. — А как ты узнал, что я сегодня приду?

— Он догадался, — сказал Костя. — Садитесь.

— Ну ладно, — Лигия села рядом с папой. — Только я ем совсем немного. Супу мне буквально две-три ложки. Женщины не должны много есть! Верно ведь?

Папа сказал, что верно и что француженки, насколько ему известно, вообще ничего не едят.

Он хотел сказать еще что-то, но тут подошел Костя с полной тарелкой бульона.

— Как насчет француженок — не знаю, но мы, медики, считаем, что слишком много есть так же вредно, как и слишком мало. Во всем должна быть мера.

Тут он подмигнул мне и улыбнулся своей многозначительной дурацкой улыбкой.

— А вы разве медик? — удивилась Лигия. — Никогда бы не подумала. У вас такое простое, совсем неинтеллигентное лицо.

— Что вы имеете в виду? — Костя покраснел и нахохлился.

— Нет, нет, — сказала Лигия, — вы не подумайте. Это я вовсе не в плохом смысле. Просто мне нравятся мужественные лица. И моя мама всегда говорит: чем меньше человек похож на интеллигента, тем большего он может достичь. Возьмите хотя бы Ломоносова. Верно ведь?

— Совершенно с вами согласен, — сказал папа. — И хотя при ближайшем рассмотрении Костя не совсем похож на Ломоносова, я надеюсь, достигнет он многого. Есть в нем что-то такое… Какая-то жизненная сила.

Тут папа похлопал Костю по плечу, и Костя немного обмяк.

На прощание он даже улыбнулся Лигии, и она расцвела.

— До свидания, — сказала она. — Спасибо за обед. Все было очень вкусно.

— На здоровье, — сказал папа. — Заходите почаще. Давно уже мы не обедали в такой приятной компании.

Сейчас Лигия в Москве. Вот уже второе лето она гостит у своего отца.

— Как ты только можешь? — говорю я.

— А мне что? — говорит Лигия. — Они разошлись. Это их дело. А я, может, папу даже больше понимаю. Он же артист. Это же не просто так… Знаешь, какие нервы нужны!

Лигин папа певец. Поет разные там песни и арии. Некоторые даже записаны на пластинку. Я слушал, мне не нравится. А Лигия говорит, что хорошо и что в музыкальных кругах его ценят.

— Ценят-то ценят, — говорит Лигина мама, — а ходу что-то не очень дают. Мотается из года в год по провинции.

Лигину маму зовут Клавдия Петровна. Она высокая, черноволосая. Говорит приятным тихим голосом и всегда угощает меня вареньем. Варенье я не очень люблю, но все равно ем и пью много чаю.

— Ты, как и я, чаевник, — говорит Клавдия Петровна. — Зайди завтра в магазин. Должно быть приложение к «Вокруг света».

Клавдия Петровна работает в универмаге. То есть не в самом универмаге, а просто там у нее лоток, и она продает книги. Мне это удобно. Она всегда оставляет мне «Технику — молодежи» — мой любимый журнал — и если появляется какая новая книга из серии «Жизнь замечательных людей» или приключения.

Лигия и Клавдия Петровна живут вдвоем. Своей квартиры у них пока нет. Они снимают комнату в небольшом старом доме недалеко от нас.

— Ничего, скоро дадут, — говорит Клавдия Петровна. — У вас сколько комнат?

— Две.

— Почему так мало? Твой же папа главный инженер.

— Ну и что? Нас трое. Зачем нам больше?

— Да, — говорит Клавдия Петровна. — Значит, мне дадут однокомнатный блок. Хорошо, конечно. Но мне хотелось бы две комнаты. Все-таки взрослая дочь.

— Ну и что? — говорит Лигия. — Я пока замуж не собираюсь. Мне и так хорошо. Правда, Родька? А ты был когда-нибудь в Москве?

— Нет.

— Напрасно. Это же очень важно для развития и вообще. Я бы на твоем месте обязательно поехала.

Вот странный человек. Можно подумать, что деньги на дорогу ей прислал не отец, а она сама заработала.

— Когда-нибудь поеду.

Опять зашел разговор о моем переходном возрасте. С вершины своего высшего медицинского образования Костя пытается запугать папу.

— Имей в виду, — говорит он, — мы, медики, хорошо знаем это состояние. Если ты хочешь, чтобы из него вышло что-нибудь порядочное, два года, минимум год, держи его в ежовых рукавицах.

Я сижу на кухне и все слышу.

— Видишь ли, Костя, — говорит папа. — Ты, конечно, специалист, тебе и карты в руки. Но все-таки ежовые рукавицы — это не так просто. С одной стороны, у меня нет никакого опыта. Я ведь и тебя не держал, когда тебе было пятнадцать лет. А с другой стороны, черт его знает, так ли уж это необходимо? Я, во всяком случае, не уверен.

— Ага! Ты не уверен! Ты не видишь никаких симптомов? А эта его девица? А то, что он все чаще позволяет себе говорить со старшими и даже с тобой в ироническом тоне, это нормально? Я никогда не говорил с тобой в ироническом тоне. И потом, ты обратил внимание, как он в последнее время кидается на меня? А ведь не так давно у нас были великолепные отношения! Что же произошло?

Папа долго ничего не отвечает, а потом говорит негромко:

— Все это хорошо. Все правильно. Но меня интересует одна вещь. Почему я должен быть между вами посредником? Неужели ты не можешь со всем этим обратиться прямо к нему? А может быть, тебе кажется, что, разговаривая с ним на равных, ты роняешь свое, так сказать, старшебратское достоинство?

— При чем тут достоинство! — говорит Костя. — Ты же знаешь, я его вы́носил на руках. И пеленки за ним стирал, и горшки выноси́л. Но всему должен быть предел. Дальше с ним возиться я не желаю.

— О! — говорит папа. — Здравая мысль. И я не желаю. Давай его отдадим в детдом, а? Как ты смотришь?

— Да ну тебя, — говорит Костя, — вечно эти ваши шуточки. Я ведь серьезно. Но если ты не хочешь, я вообще могу ничего не говорить. В конце концов ты отец. Это твое дело. Да, кстати, ты не можешь мне одолжить несколько рублей? До стипендии.

— Одолжить?

— Да, одолжить!

— На, держи. Ты поздно придешь?

Он дает Косте три рубля.

— Не знаю. Как получится.

Костя уходит, а мы остаемся вдвоем.

— Трудное ты все-таки существо, — говорит папа. — Соседи на тебя жалуются, учителя от тебя не в восторге, а Косте ты просто отравляешь жизнь. В чем дело?

Высокий, седой, в синем домашнем свитере и в пижамных брюках, папа стоит, упершись лбом в темное оконное стекло, и говорит:

— Это не значит, что ты должен отвечать немедленно. И вообще совсем не обязательно отвечать. Но если ты хочешь быть человеком, если ты хочешь, чтоб из тебя вышло что-нибудь порядочное, то хоть бы сам для себя ты же должен решить какие-то вопросы? Если ты не хочешь учиться, то должен знать, почему не хочешь учиться. Если тебя что-то не устраивает, должен знать, почему оно тебя не устраивает. Ты слышал, о чем мы тут говорили?

— Слышал.

— Ну в таком случае иди к себе и подумай.

— А может, плей чез, а? Одну партию.

— Нет, — говорит папа, — сегодня я что-то устал. Иди, иди.

Хотя еще совсем рано и мне хочется сыграть с папой привычную партию в шахматы, но делать нечего, приходится идти к себе, то есть на кухню.

У нас хорошая двухкомнатная квартира в новом доме. Раньше папа спал на тахте в большой комнате, а мы с Костей на двух раскладушках в маленькой. Но потом, когда Костя поступил в ординатуру и стал большим человеком, я решил проявить благородство и по собственной инициативе перебрался на кухню. Тоже ничего. Теперь у меня здесь даже своя отдельная книжная полка.

Стараясь не очень шуметь, я ставлю раскладушку и подвигаю поближе к дверям красную кухонную табуретку, на которой стоит тарелка с куском хлеба и двумя котлетами. Вообще-то мы уже поужинали. Но если Костя вернется поздно, то обязательно будет шагать через меня, шуметь, тарахтеть, пока не найдет чего-нибудь поесть.

Перед сном я обычно немного читаю. Не новое, а так, что-нибудь привычное, приятное. Но сегодня мне не читается. Я лежу и думаю.

Вот папа говорит, что я не хочу учиться. Это неверно. Я ведь учусь. И даже не хуже некоторых. Другое дело, что у меня мало пятерок.

Могу ли я быть круглым отличником? Наверное, могу. Для этого нужно внимательно слушать все, что говорится на уроках, и как следует делать домашние задания. Время от времени у меня это получается. Но потом… Весь ужас в том, что я ленивый человек. Вот если бы я выбрал себе будущую профессию!..

Нельзя сказать, что я не пробовал выбрать профессию. Я пробовал. Но из этого абсолютно ничего не вышло.

Вот космонавты. Все хотят быть космонавтами. А берут очень мало кого. Летчик-испытатель — тоже хорошо. Но я никогда не смогу быть летчиком-испытателем. Во-первых, я боюсь высоты, а во-вторых, и вообще-то я не очень храбрый. Часто мне снится один я тот же сон. Как будто иду я по набережной, что возле парка, и вдруг навстречу мне — морда. Пьяное такое рыло. Он меня бьет, ногами даже пинает. А я не могу ответить. Нет у меня злости, и все. А без злости разве подерешься? Пустой номер.

Каждый раз, когда мне снится этот странный сон, я просыпаюсь с какой-то жуткой противностью на душе.

А что, если я вообще неспособный? Совсем неспособный, ни к чему?

Эх, хорошо Ваське Плотникову! Он гений. Ему гадать не приходится. Подумать только, восьмой класс, а он уже знает даже высшую математику. Яков Борисович очень его ценит.

— Ты, — говорит, — талант, Плотников. Все ты понимаешь, все знаешь. Кроме одной мелочи. Никак тебе не удается запомнить, что мы уже проходили, а что только собираемся. Как же ты взялся доказывать эту теорему, если я ее еще не объяснял?

Все это, конечно, Яков Борисович говорит, чтобы так, в шутку похвалить Васькины способности. Но Васька шуток не понимает.

— А я не знаю, — он хлопает своими белыми ресницами, — вы же сами меня вызвали.

— Ну и что, — говорит Яков Борисович. — А если бы ты был прилежным, внимательным учеником, ты бы сказал: извините, Яков Борисович, эту теорему мы еще не проходили.

— Извините, Яков Борисович, — бормочет Васька, — я сейчас все сотру.

— Нет, зачем же? Ты доказал все правильно. Но слишком сложно. Все-таки проще, чем в учебнике, так сразу не выдумаешь. Вот смотри!

И хотя эта сценка повторяется почти каждый раз, когда Якову Борисовичу нужно объяснять новый материал, она нам нисколько не надоела. Не знаю, как кому, а мне это даже полезно. Тут хочешь не хочешь, а что-нибудь западет в голову.

Математика. Трудная наука. Да и не только математика. Если честно говорить, мне мало что дается легко. Не то что какой-нибудь Светке Мокриной. Она круглая отличница. И стихи сочиняет.

Эх, изобрести бы такую машину, чтобы она сразу говорила: способный ты или не способный. Я, конечно, в кибернетике плохо разбираюсь. Но, наверное, можно сделать такую машину…

Надо будет на эту тему «завести» папу. Он иногда любит поговорить в плане научной фантастики.

В этом году Лигия рано вернулась из Москвы. У нее новое модное платье и новая прическа.

— Идет мне?

— Ага!

Мы шли по улице Ленина, и все ребята на нее оборачивались.

Вот странная штука! Наверное, человек изменяется не постепенно, а как-нибудь вдруг, сразу. В самом деле, только что она уехала и вот вернулась совсем другая.

— Грустная ты какая-то.

— И вовсе я не грустная, — говорит Лигия. — Просто я наполненная. Понимаешь?

— А раньше, значит, ты была пустая?

— Если хочешь, да. Когда человек не знает настоящей жизни, он не может быть наполненным. Понимаешь?.. Нет, ты этого не поймешь.

Все-таки она страшная задавала. Кривляется, кривляется… Я же чувствую, что ей хочется мне что-то рассказать. Но она нарочно не рассказывает. Ждет, когда я стану выспрашивать. А я нарочно не выспрашиваю.

— Мы куда идем? В промтоварный?

— Да. Мне нужно посмотреть одни туфли. Значит, по-твоему, я совсем не изменилась? Ну что же ты молчишь? Говори!

— Где?

— Что «где»?

— А я не знаю, «что где». Это же ты говоришь «где».

Если мне надо кого «завести», я всегда применяю этот прием.

Лигия «заводится» с пол-оборота.

— Да ну тебя, в самом деле, — она топает ногой, — с тобой разговаривать — только нервы портить. Купи мне мороженое, а? Вот ты не поверишь, а в Москве мороженое хуже, чем у нас.

— Врешь!

— Нет, честное слово. А знаешь, я влюблена.

— Что?

— Влю-бле-на. Не понимаешь?

— А чего тут не понимать? Я так и подумал.

— Да? Почему?

— Не знаю. Так.

Мы вошли в магазин.

— Ты мой единственный настоящий друг, — сказала Лигия, — я тебе все расскажу. Только не сейчас и не здесь.

Я, конечно, не знаю, как в Москве, но, по-моему, отдел обуви у нас вполне на высоте. Никаких тебе прилавков. Все, что есть в магазине, выставлено на высоких застекленных этажерках. Для каждого номера своя этажерка. 35, 36, 37… Тут Лигия остановилась. Я посмотрел на ее ноги.

— У тебя разве тридцать седьмой?

— Чудак! — сказала она. — Я же не себе покупаю. Я маме. Понимаешь, у нее скоро день рождения. И вот я подумала… Смотри, смотри. Видишь, какие туфли! Как раз к ее черному платью. Тебе не нравится?

— Нет, почему, очень красиво!

Туфли действительно были красивые. Но и цена подходящая: сорок рублей.

— А где ты возьмешь деньги? У мамы?

— Нет, что ты! Мы и так еле-еле… Но деньги будут, я достану. Во-первых, десять рублей у меня уже есть. Я сэкономила на дороге. Эх, напрасно я не поехала поездом! Если бы поехала, сейчас бы у меня было уже сорок рублей.

— Это еще как сказать. — Ужасно люблю поучать Лигию, просто сил нет. — Некоторые считают, что тут действует закон сохранения расходов. Сколько выгадываешь на билете, столько прогадываешь на питании.

— Смотря как питаться, — говорит Лигия. — Мы все здесь едим гораздо больше, чем необходимо.

— Где это «здесь»?

— Ну хотя бы в Благовещенске. Вот я привыкла дома наедаться, и первое время в Москве прямо голодала.

— А может, тебя просто не кормили? Мачехи, они все такие.

— Какие глупости, — говорит Лигия. — Во-первых, мы обедали все вместе. А во-вторых: видишь вот это платье? Это она мне подарила. Ей для меня ничего не жалко.

— Вот и попросила бы у нее на туфли.

— Ты смешной, — говорит Лигия. — Они, конечно, зарабатывают прилично. Папа великолепный певец, она хорошая пианистка. Но ведь это такой закон: чем выше заработок, тем больше расходов. Вот и выходит, что они тоже еле сводят концы с концами.

— Значит, по-твоему, все равно сколько зарабатывать?

— Конечно, все равно. Но все-таки лучше зарабатывать много.

— Может, в этом и есть смысл жизни, из-за которого ты такая наполненная?

— Если ты будешь иронизировать, — говорит Лигия, — я очень обижусь.

— Ну ладно, — говорю я. — Не буду иронизировать. Надо же — слов каких нахваталась!

Вдруг пришел Васька Плотников. Высокий, тощий, с длинными белыми ресницами. Ужасно смешно он выглядит.

— Привет, — сказал я.

— Привет, — сказал Васька. — А ты что тут делаешь?

— Вот тебе раз! Живу!

— А мне сказали, что тут живет инженер Муромцев.

— А как моя фамилия?

— Верно, — сказал Васька. — Тоже Муромцев. Значит, ты его родственник?

— И даже близкий. Муромцев — это же мой отец. А тебе он зачем?

— Да понимаешь, — сказал Васька. — Я тут одну задачку случайно решил. То есть не решил, а так… Понимаешь, эту задачу решить невозможно. «Трисекция острого угла» называется. Это что-то вроде вечного двигателя. У кого мозги не на месте, так они или вечным двигателем занимаются, или трисекцию острого угла решают.

— А у тебя что ж, не все дома?

— Да нет, — говорит Васька, — я шутя, от нечего делать стал решать. И вдруг, понимаешь, решил. Надо показать кому-то.

— Ну и пошел бы к Якову Борисовичу.

— Я ходил. Его дома нету. В больнице. Он все думает, язва у него. А Мария Михайловна, жена его, она врач, говорит, что… В общем дело неважное.

Мы помолчали.

— Видишь, какое дело, — сказал Васька после долгой паузы, — я пошел к одному человеку, он в пединституте преподает. Он мог бы, конечно, посмотреть. Но ему неинтересно. Я ему построение показываю, а он мне объясняет, почему эта задача неразрешима. Я и сам знаю, что неразрешима. Мне бы, говорю, ошибку найти. А ему, понимаешь, некогда, он на рыбалку собрался. Вот тебе, говорит, адрес, сходи к инженеру Муромцеву, он когда-то у нас начертательную геометрию преподавал. А что, скоро твой отец придет?

— Это неизвестно, может, скоро, а может, и нет.

— Ну ладно, — сказал Васька. — Тут у меня ясно все показано. Я оставлю чертежи, а ты ему объясни.

— Да ты посидел бы. Куда торопишься?

— Я тут в одном месте взялся кружок вести. Это меня Яков Борисович на свое место устроил.

— Ого! Значит, ты уже педагог?

— Педагог.

— Ну и как, есть у тебя к этому способности?

— Не-е, нету, — сказал Васька. — Не знаю, может, с детьми мне было бы легче. А то ведь техники, рабочие. При заводе это.

— Ну и что же они? Плохо, да?

— Да как тебе сказать? Они к Якову Борисовичу привыкли. А он ведь как объясняет: «Представьте себе, что из точки C выползла муха, а из точки B вылетел комар». Вот они и слушают про муху и комара. А скажи им просто, мол: «Представьте себе, что от точки C движется некоторое тело», они сразу слушать перестают. А некоторые даже засыпают.

— Вот чудак! Неужели тебе обязательно про «некоторое тело». Говорил бы тоже про муху и комара.

— Я пробовал, — говорит Васька. — Ничего не выходит, смеются. И чего ржут? — думаю. Что я им, клоун? Ну-ка сам, думаю, посмотрю. Стал дома перед зеркалом, говорю про муху и комара, а самому противно до невозможности. Дурак и дурак. Нет, знаешь, тут тоже нужны свои способности.

— Какие там способности! Тут главное — чувство юмора. Это знаешь как важно?

— Конечно, важно, — говорит Васька. — А где его взять? Я ведь, ты знаешь, шуток совсем не понимаю. Вот ты сейчас со мной говоришь, а я в точности не знаю, смеешься ты надо мной или тебе действительно интересно.

— Еще бы неинтересно! По-моему, ты первый человек во всем Благовещенске, а может быть, и во всей Амурской области, который сознался, что у него нету чувства юмора. Обычно все это скрывают, мне папа говорил. Да ты садись.

— Ничего, я постою. А как ты думаешь, это большой недостаток, когда нет чувства юмора?

— Не знаю. А может, настоящему математику это и ни к чему?

— Нет, — сказал Васька с тоской. — Очень даже к чему. Мы с Яковом Борисовичем говорили, Вот возьми ты Ландау. Я читал про него. Он, правда, физик. Но есть и математик тоже. На букву «К» его фамилия. Крупный такой. Не помнишь? Вот дурацкая память! Забыл фамилию.

Он стоял, беззвучно шевеля губами, а потом вдруг радостно хохотнул и назвал какую-то фамилию, которая начиналась вовсе не на «К».

Вспомнив фамилию, Васька оживился.

— И вот, понимаешь, он на семинарах, конечно, про муху и комара не рассказывает. Но все у него прямо покатываются.

— До того смешно?

— Ага.

— А ты бы покатывался?

— Не знаю. Я редко смеюсь. И все невпопад. Вот, знаешь, у нас был физрук в прошлом году. Я его встретил как-то на улице. Смотрю, костюм на нем такой хороший, серый, и пуговицы черные, три штуки. А в середине каждой пуговицы по кусочку каши. Не то рисовая, не то манная. Белая такая. Мне бы пройти мимо, да и все. А я сдуру подойди да и скажи: «Извините, пожалуйста, у вас пуговицы не в порядке». А он… А он… Ха-ха-ха! Ха-ха-ха!

Васька рассмеялся и долго не мог остановиться.

— А он что?

— Да ничего. Это, говорит, не каша. Это такие модные пуговицы. Не знаешь, который час? Ух ты, опоздал я! Никак не могу научиться не опаздывать.

— Ты когда зайдешь?

— Не знаю, может, завтра. Ну, привет!

— Привет.

— Это очень интересно! — сказал папа. — Хотя и бессмысленно. С большим трудом я нашел ошибку. А кто такой Васька?

Я рассказал.

Папа покачал головой.

— Чувство юмора, остроумие. Много вы в этом понимаете. Не знаю, как там в остальном, но как математик он достаточно остроумен. Вот смотри. Он тебе объяснил, что к чему?

— Мне это неинтересно. Ты же знаешь, я плохо разбираюсь в математике.

— А в чем ты хорошо разбираешься?

— Не знаю.

— В твоем возрасте пора бы знать.

— Пора. Я и сам так думаю. Хочешь, я тебе расскажу про свою машину?

— Что еще за машина?

— Это я тут ночью изобрел. Понимаешь, счетно-решающее устройство. Кибернетическая машина. Вот, скажем, человек выбирает себе профессию. Трудно это. Даже в будущем. Верно ведь?

— Да, это трудно, — сказал папа. — Если ты не возражаешь, я буду бриться и слушать. Ты не достал лезвий?

— Нет.

— Плохи наши дела.

Он включил электрическую бритву и прямо прирос к зеркалу.

Папа всегда бреется на ночь, потому что утром рано надо идти на завод и ему некогда.

— Ну что же ты молчишь?

— Я расскажу тебе в другой раз.

— Ты что, обиделся?

— Нет. Но я вижу, что тебе неинтересно.

— Что за чепуха! Я же слушаю. Ты куда?

— Пойду разогрею ужин. Скоро Костя придет.

Сразу же после ужина Костя собрался уходить.

— Ты далеко?

— Я скоро вернусь.

— Странная манера отвечать на вопросы, — сказал папа. — Я его спрашиваю: ты куда? А он мне говорит, что скоро вернется.

Уже в дверях Костя обернулся:

— Я, кажется, нашел подходящий мотороллер. Совсем новый. Но после аварии.

— Сколько стоит?

— Пока не знаю. Иду торговаться.

— Ну что? Плей чез? — сказал папа, когда Костя ушел.

— Да нет, — сказал я. — Надо помыть посуду.

Раньше у нас в доме были совсем другие порядки. Папа один был тунеядец, а мы с Костей делали по хозяйству все, что полагается. Один день я, другой день Костя.

В Костины дни все было очень вкусно и денег уходило не больше, а иногда даже меньше, чем у меня.

— Вот это обед, — говорил папа, — как в лучших ресторанах.

— Родька тоже будет готовить не хуже, — говорил Костя. — Вот я его поднатаскаю как следует и брошу. Ты же понимаешь — это не оправдано. Мне просто некогда сейчас заниматься хозяйством. Ты ведь сам хотел, чтобы я занимался спортом. Так или не так?

— Вообще-то так. Но я же хотел, чтобы ты занимался спортом в свободное время.

— Чепуха, — сказал Костя, — лучше давай договоримся: или я убеждаюсь в своей бездарности и бросаю все это дело, или я приношу значок разрядника, и вы меня освобождаете от домашней работы. Ну как?

— Не знаю, — сказал папа, — условия заманчивые, но мне надо посоветоваться. Ну что, Родька, рискнем?

— Рискнем, — сказал я.

И хотя ничего еще не было решено, как-то само собой получилось, что Костя совсем отошел от домашних дел.

— Костя, сегодня твоя очередь. Ты и так два дежурства пропустил.

— Сегодня я не могу, — говорит Костя. — Сегодня у меня ответственная тренировка. Потерпи немного, ничего страшного, после нового года все окончательно решится.

Весь январь и февраль Костя пропадал где-то по целым дням, а в конце зимы получил разряд по лыжам.

— Ну что, все?

— Да, очевидно, — сказал папа.

Но тут я взбунтовался. Мне, конечно, приятно было, что Костя так отличился. Тем более что уговор есть уговор. Пускай он не варит обед, не ходит в магазин. Это все я беру на себя. Но надо же быть человеком! Можно же хотя бы в очередь со мной мыть посуду. Вот если бы была горячая вода…

У нас над каждой раковиной два крана. Один для холодной воды, другой для горячей. Холодная идет давно, а горячей до сих пор нет, и когда она будет — неизвестно. Больше всего я не люблю мыть посуду. Минимум два раза надо греть воду на электроплитке. А вечером напряжение падает, ждешь, ждешь. Иногда час ее греешь, а иногда и больше.

— Значит, дело в горячей воде? — спросил Костя. — Ловлю тебя на слове.

Через несколько дней он принес отличный немецкий кипятильник, и мы опробовали его в присутствии папы. Полное большое ведро воды закипало за пятнадцать минут.

Так я стал постоянной домохозяйкой.

Единственное, что еще оставалось за Костей, — это относить белье в прачечную. Он пока ничего не говорит, но я уже чувствую, что скоро и это ляжет на мои плечи.

— Ну, ты долго еще? — Папа заглянул в кухню. — Может, помочь?

— Нет, я уже кончил.

— Ну тогда иди, я тебе поставлю мат.

В этот вечер папа играл лучше, чем всегда. Из трех партий только одну мне удалось свести вничью.

— Где Таль, где Ботвинник? — сказал папа. — Зови их сюда. Пускай учатся! Ну скажи честно, хорошо я играл?

— Так себе. Во-первых, ты сделал несколько грубых ошибок.

— А почему ты ими не воспользовался?

— Потому что пользоваться ошибками ближнего могут только неблагородные люди.

— На шахматы это не распространяется!

— А почему же ты болеешь всегда за Ботвинника?

— Мало ли почему, — сказал папа.

— Потому что он играет красиво, благородно. По его игре сразу видно, какой он человек.

— Ну это ты хватил! А какой же он, по-твоему?

— Во всяком случае, не такой, как ты. Если бы его родной сын стал рассказывать ему свои заветные мысли, он никогда не позволил себе нарочно гудеть на весь дом электрической бритвой.

— Да, да, — сказал папа. — Хорошо, что напомнил. Значит, ты изобрел машину. Вернее, не машину, а мысль. Кстати, человек, который изобретает мысли, называется философом. Может быть, ты хочешь быть философом?

— Нет. Да и разве это профессия?

— А что?

— Не знаю. Наверное, это такое качество. Способность такая.

— Интересно! — сказал папа. — А у тебя есть это качество?

— Вот это как раз и должна выяснить моя машина.

— То есть как? Ты же говорил, она должна подбирать профессию?

— Это с одной стороны. А с другой, она должна определять способности. Ведь у человека может быть и несколько способностей. Верно?

— Ну допустим.

— И вот человек, скажем, пишет все про себя. Это я сегодня придумал. Книгу такую пишет о себе. Что думал, что делал, что говорил — там все. И все его желания, понимаешь?

— Пока понимаю.

Мне очень трудно было рассказать все так, как я придумал. Но мне казалось, что придумано очень здорово, и я старался.

— И вот человек берет эту свою книгу, правдивую, конечно, и как-то там закладывает ее в машину. Информация же, верно ведь? Машина какое-то время читает все это, а потом вдруг выдает готовый ответ: способностей, допустим, пять, и они собраны в такой комбинации, что лучше всего заниматься такой-то профессией.

Машина эта даже может сказать человеку, где ему лучше всего жить. Сколько там детей иметь и всякое такое. Ну как?

— Здорово! — сказал папа. — Только зачем это? Для чего?

— Как «для чего»? Для жизни.

— А по-моему, это вместо жизни. Это ты вычитал в «Технике — молодежи»?

— Нет, это я сам придумал. Честное слово. Тебе не нравится?

— Нет, почему же, нравится. Только у твоей машины есть один маленький недостаток. Это что ж такое: у меня такие-то и такие-то способности. Чепуха! У меня все способности. Во всяком случае, так мне хочется думать. А если твоя машина будет приставать ко мне с возражениями, да еще с обоснованными, я ее просто-напросто поломаю.

— Почему?

— Потому что в отличие от машины человеку нет предела. Его нельзя определить числом пять или, допустим, миллион. Он безграничен, беспределен. И в этом как раз его сущность, залог его движения. Понимаешь?

— Не очень.

— Да, — сказал папа, — мутновато я говорю, но в этом что-то есть. Ты чувствуешь?

— Так, в общих чертах. Красиво, конечно.

— При чем тут красиво? Ладно, ты уж дослушай до конца. Мне самому интересно. Вот скажи мне, для чего люди живут вообще, как ты считаешь?

— Не знаю. Наверное, для того, чтобы приносить пользу.

— Чепуха, — сказал папа. — Кому пользу? Какую пользу? Разве это цель? Это же средство. Грубо говоря, человек живет для того, чтобы становиться лучше. И обрати внимание, если он приносит сколько угодно пользы, но сам при этом не становится лучше, то грош цена и ему, и его пользе. — Он походил по комнате. — К чему ты там прислушиваешься?

— По-моему, к нам кто-то скребется.

— Никто там не скребется, — сказал папа, — Это Костя пришел, Костя! — крикнул он. — Ты что так рано?

— Ничего себе рано, — отозвался Костя из коридора. — Я думал, вы уже спите. Что это вы так засиделись?

— Да вот, — сказал папа, — философский спор. Резкое расхождение во взглядах.

— Редкий случай! — Костя повесил в шкаф пиджак и, что-то напевая под нос, ушел в свою комнату.

Целый вечер мы ходили по берегу Амура и разговаривали.

Итак, Лигия влюбилась в какого-то не то физика, не то химика, лауреата Ленинской премии. Он небольшого роста, лысоватый. Ему тридцать пять лет, и не так давно от него ушла жена.

— Он такой грустный, такой обаятельный! С каким неподражаемым юмором он говорит о своей беде!..

— А если бы он говорил с подражаемым, ты бы не влюбилась?

— Не надо, Родя, — говорит Лигия. — Ты же понимаешь, насколько это серьезно! Вот ты не поверишь, а я стала совсем другим человеком. Меня все так радует, так нравится! И кажется, будто я люблю всех людей и обязательно должна сделать для них что-то хорошее.

— Почему же ты не делаешь?

— Я делаю. Вот, знаешь, вчера я шла мимо колонки, а там бабушка, старенькая такая. Еле-еле ногами переступает и еще ведро воды несет. Я бы раньше на нее и внимания не обратила, а тут мне так жалко ее стало, прямо все сердце кровью облилось. Я к ней подошла: «Давайте, — говорю, — бабушка, я вам помогу». А она говорит: «Спасибо, доченька. Мне не тяжело. Я привыкла». Как ты думаешь, неужели нельзя в нашем городе сделать так, чтобы в каждом доме был водопровод? Вот если бы я была большим начальством, я бы первым делом провела всем воду: холодную и горячую.

— Глупая ты, — сказал я, — думаешь, этой бабке для полного счастья только одной воды не хватает? У нее, наверное, и денег мало, и дети от нее уехали. Она старуха. Понимаешь, старуха. Слабая, одинокая, никому не нужная. Вот если бы я мог, я бы сделал так, чтобы женщины никогда не становились старухами.

— А мужчины?

— Мужчинам и так хорошо. Во-первых, они становятся не старухами, а стариками. А старикам всегда легче. У них и знакомых больше, и какие-то увлечения на старости лет. Один в карты играет, другой рыбалкой увлекается или, скажем, книгу пишет, мемуары какие-нибудь.

Лигия, как всегда, слушала вполуха.

— Мой папа любит мемуары, — вдруг ни с того ни с сего сказала она. — Театральные, конечно. Вот когда я была в Москве, ему как раз принесли «Былое перед глазами». Игорь Нежный написал. Нежный! Правда, какая смешная фамилия?

— Наверное, это псевдоним.

— Да, наверное, — сказала Лигия. — А вот если бы я была артисткой, я бы знаешь какой псевдоним себе взяла: Добрая. Лигия Добрая. А может, по-другому: Добрая-Благовещенская.

— А тебе разве нравится Благовещенск?

— Раньше не нравился, а теперь нравится. Я ж тебе говорю, что мне теперь все нравится. Я иногда думаю: как это я раньше могла быть такой злой, такой подозрительной. Знаешь, я раньше ни капельки не доверяла людям. Мне казалось, что все меня хотят обмануть, что-то у меня отобрать.

— А что у тебя отбирать?

— Верно, — сказала Лигия, — я и сама теперь так думаю. Не могут же у меня отобрать мое отношение к определенному человеку. Я, знаешь, взяла адрес, хотела написать письмо, но это так трудно. Ведь словами все равно ничего не объяснишь. Вот, скажем, я хотела написать про бабушку. Ну про эту, которая с водой.

Три каких-то парня, подмигивая, тараща глаза на Лигию, прошли мимо. Лигия посмотрела им вслед.

— Что, нравится?

— Конечно, нравится, — сказала Лигия. — Всякой женщине нравится, когда на нее обращают внимание. Купи мне мороженое, а?

— Поздно уже, какое сейчас мороженое?

— Возле «Гастронома» есть, — сказала Лигия. — Ну купи, пожалуйста, мне очень хочется. Сбегай, а я посижу здесь.

Несмотря на то, что уже было около десяти часов, у «Гастронома» действительно продавали мороженое, и даже была очередь. Я стал за двумя какими-то девушками, беленькой и черненькой, которые сразу же, как только я подошел, защебетали и захихикали. Они говорили между собой, но так громко, что я невольно все время прислушивался.

— Вы, может, торопитесь, — сказала черная, — так мы вас пропустим.

— Нет, спасибо.

Они взяли по стаканчику пломбира и стали смотреть, сколько возьму я. Я хотел взять только для Лигии, но тут нарочно взял два стаканчика.

— Бегите скорей бегом, — сказала блондинка, — а то пока дойдете до своей дамочки, все мороженое растает.

Тут они обе засмеялись, а я не торопясь дошел до угла, там, где гостиничная парикмахерская, выбросил один стаканчик в урну и только после этого уже побежал бегом.

— Лигия! Где ты?

На той скамейке, где мы сидели, никого не было.

— Лигия! — крикнул я громко.

— Родя, иди сюда. Скорей! — вдруг послышалось откуда-то снизу.

Я не стал искать лестницу, а прямо по скосу дамбы быстро сполз к Амуру. У самой воды стояли Лигия и два каких-то парня. Оба они были в маленьких кепках и в пестрых рубашках навыпуск. Одного я узнал. Это был приезжий футболист — кажется, из Читинской юношеской команды. Он держал Лигию за руку повыше локтя и что-то говорил ей.

— Чего надо? — сказал я.

— Катись отсюда, — сказал футболист.

— Родя, позови кого-нибудь, — захныкала Лигия. — Они пьяные.

— Заткнись, — сказал футболист. — Ну-ка пошли поговорим.

Он тащил Лигию за руку, а другой парень, совсем еще мальчишка, лез на меня грудью и приговаривал: «Пошел! Пошел. Ну, пошел вон, дурак!»

Я бросил мороженое и легко столкнул его с дороги. Никогда еще у меня не было такой злости.

— Иди сюда, — сказал я футболисту. — Иди сюда.

В эту минуту я точно знал, что могу его убить.

Футболист глянул на меня и отпустил Лигию.

— А вот это видел? — сказал он. В руке у него была длинная, остро заточенная отвертка. — Перо в бок захотел, да?

Увидев отвертку, я вообще перестал соображать. Все делалось само собой, как во сне.

Я подошел к футболисту и сильно ударил его по лицу. Из носа у него потекла кровь.

Я оглянулся по сторонам. Второго парня нигде не было.

— Ну что же ты меня не режешь?

Я опять шагнул к футболисту, и он отступил.

— Твое счастье, что здесь народу много, — сказал он. — Ну погоди, попадешься ты мне в темном местечке.

Он отступил еще немного, а потом вдруг повернулся и быстро зашагал вдоль Амура.

Чтобы немного успокоиться, я умылся прямо из реки, постоял несколько минут, а потом не торопясь вышел на набережную. В эту минуту я был страшно доволен собой.

— Ого, как ты вспотел, — сказала Лигия. — А я все видела.

— Что? Как я умывался?

— Нет, как ты ему надавал. А что у него было в руке? Нож, да?

— А, чепуха, — сказал я. — Сопляк несчастный.

— А ты ему здорово дал, правда?

— Ничего, прилично!

Никогда за всю свою жизнь я еще не был таким ненормальным, как в тот вечер.

Лигия спросила, часто ли я дерусь. И я сказал, что часто. Потом зачем-то стал врать, что давно уже занимаюсь боксом и самбо. Что Костя меня уважает и даже боится. Что папа мой самый крупный инженер-конструктор на всем Дальнем Востоке и зарабатывает кучу денег.

— А у тебя свои деньги есть? — спросила Лигия.

— Конечно, есть. У меня и сейчас сто пятьдесят рублей на книжке. Пожалуйста!

— Ох, Родька, — обрадовалась Лигия. — Одолжи мне сорок рублей. Будь другом. Я отдам, честное слово. Мне на туфли, понимаешь? Я хотела у соседей, никто не дает. У мамы на той неделе день рождения. Она такая несчастная. Вот те туфли, которые мы смотрели.

— Ладно, будут тебе туфли.

— На той неделе в воскресенье, да? Ведь в понедельник уже день рождения. Я должна еще купить…

— Я же сказал будут, значит, будут!

Кажется, на меня надвигается очередной спотык. Это слово мы как-то вычитали у польского писателя Лема, и с тех пор папа все мои завихрения называет спотыками.

— Ты гад, Костя, — сказал я брату. — Тебе нет места в будущем обществе, потому что ты стяжатель и провокатор. Одним словом, кулацкая морда. Встань посмотри в зеркало. На тебя же смотреть противно.

— Потише на повороте, — говорит Костя, — а то…

— А то что?

— Получишь по шее, вот что!

— А перо в бок ты не хочешь? Вот сейчас пойду к папе на завод, заточу отвертку — и все. Я знаешь какой блатной. Ты меня бойся, а то хуже будет.

И хотя все это я говорю как бы шутя, Костя понимает, что дело серьезно.

— Я денег не дам, — говорит он. — Заруби это себе на носу.

— Дело же не в деньгах, — говорю я, — а в благородстве. Ты должен был отказать сразу. И нечего влезать человеку в душу. А то выпытывает, вынюхивает!

— Подумаешь, секрет какой!

— Да, секрет.

Костя копит деньги на мотороллер. С каждой получки папа дает ему пятерку или десятку. Сейчас у Кости уже сто пятьдесят рублей. Это и есть те самые деньги, которыми я похвастался перед Лигией.

Честно говоря, я и не думал, что Костя даст так сразу. Но мне казалось, что, если я объясню ему свое положение, он меня поймет.

И вот вчера вечером я отнес ему котлеты прямо в комнату, и мы стали говорить.

— Я обещал. Понимаешь, обещал.

— Ладно, ладно. Знаем твое благородство. Подумаешь, рыцарь нашелся.

— Но этому человеку действительно очень нужны деньги. И он на меня рассчитывает.

— Как ты мог вообще говорить о такой сумме? — возмутился Костя. — Сорок рублей — это же не двадцать копеек!

— Я тебе говорю, что пообещал по глупости.

— Каждый должен сам рассчитываться за свои глупости, — сказал Костя. — И потом, ты просишь у меня взаймы. Это же смешно. Откуда ты можешь взять такие деньги. Украсть, что ли?

— Значит, ты не хочешь меня выручить?

— Ну хорошо, — сказал Костя, — расскажи мне, в чем дело, а я подумаю. Что, не хочешь?

— Ну ладно, — сказал я. — Один человек…

— Кто?

— Неважно.

Я рассказал Косте все. Про Москву, про физика-химика, про бабушку с ведром. Про то, что мама работает одна, зарабатывает мало и что скоро у нее день рождения.

— Ты понимаешь, что такое для нее эти туфли?

— Понимаю, — сказал Костя, — очень трогательная история. А кто этот человек? Лигия!

— Ну, допустим, Лигия. А что?

— Ничего. Вот ей, — сказал Костя и показал мне фигу.

— Почему?

— Так. Я не желаю давать никаких объяснений.

Папа пришел с работы в хорошем настроении.

— Ну как дела, мюрид? Ты объявил священную войну только Косте или мне тоже?

— Надоело! — сказал я. — Надоело говорить и спорить.

— И смотреть в любимые глаза?

— Вот именно. На зеленом, красном, синем море бригантина поднимает колбасу.

— Паруса, — сказал папа. «Бригантина» — его любимая песня.

— Нет, колбасу, — заупрямился я. — Кстати, ты купил что-нибудь поесть? В доме нет ни крошки хлеба. Осадное положение. Пол не метен, посуда не мыта.

— Надо же предупреждать заранее. Хорошо еще, что Костя позвонил мне на работу. Я тут кое-что купил. Хочешь посмотреть?

— Не желаю, — сказал я. — Не нужны мне ваши подачки. Буду питаться мокрицами и акридами.

— Это что еще такое?

— Сушеные кузнечики. Любимая еда пустынников. Пора бы знать, культурный же человек.

— Слушай, Родя, — сказал папа. — А вот если я тебя выпорю, это будет правильно или не правильно?

— Ты меня не можешь выпороть — рука не поднимется.

— А если все-таки поднимется?

— Тогда я тебя прокляну и буду мстить.

— То есть?

— То есть, когда ты будешь старым и не сможешь работать, я нарочно буду кормить тебя маслом и крутыми яйцами, от которых у людей образуется склероз.

— У меня будет приличная пенсия, мне это не страшно. А чем ты меня можешь еще напугать?

— Найду. Например, я могу опуститься. Могу связаться с преступным элементом.

— Тебя поймают и посадят в тюрьму.

— А тебя, как несправившегося родителя, исключат из партии и понизят в должности.

— Фу, — поморщился папа, — Что за плоские шутки! В нашем доме это не принято.

— В нашем доме, в нашем доме! А я что, из другого дома? Я что, здесь чужой человек? Ладно, я уйду. Покупайте себе мотороллеры, покупайте себе паровозы. Мне ничего не надо. У вас своя дорога, у меня своя. Сытые, довольные — вы разве можете меня понять?

— Попытаемся.

— А что пытаться, — сказал я. — Ты мне сразу скажи, могу я рассчитывать или не могу?

— Э, нет, — сказал папа. — Никаких сепаратных переговоров. Вот придет Костя, тогда поговорим. А теперь, если хочешь, плей чез, одну партию.

— Рад бы, но не могу. Пойду готовиться к решающим боям. Пойду вынашивать классовую ненависть. Единственное, что я могу для тебя сделать, это съесть кусок колбасы.

— Я не дам тебе колбасы, — сказал папа. — Газават так газават. Иди ешь своих сушеных кузнечиков.

— В моем распоряжении буквально двадцать минут. — Костя, как всегда, торопился.

— Вполне достаточно, — папа посмотрел на часы. — Собрание считаю открытым. Кто выступит с докладом?

— Давай я. У меня это получится короче. Все очень просто, — сказал Костя. — У Родьки очередное завихрение. На этот раз, ни больше ни меньше, ему нужно сорок рублей.

— Так ли это? — спросил папа.

— Да.

— И для чего тебе такая крупная сумма?

Я промолчал.

— Ему очень нужно, — сказал Костя. — У Лигиной мамы, видишь ли, день рождения, и он хочет преподнести ей скромный подарок. Он хочет купить ей туфли!

— Ну что ж. Горячо приветствую, — папа помолчал. — Но почему именно туфли? Во-первых, это тебе не по карману, а во вторых, дурной тон. Она может просто обидеться. Богатый мальчик дарит бедной женщине обувь. Ты подумай, как это может быть воспринято.

— Мой подарок здесь вовсе ни при чем. Просто мне нужно сорок рублей. Мне очень, очень нужно. Понимаешь?

— Это уже другой разговор, — сказал папа.

— Что другой, что другой! — закипятился Костя. — И почему это на вас так действует всякая идиотская загадочность. Меня это прямо бесит. Вот на такси. Очередь огромная. Человек двадцать. Подходит мужчина. Все разумно, все понятно. Едет в командировку, опаздывает на поезд. Ему нужна машина сейчас же, немедленно. Думаете, ему уступят? Ни за что в жизни. Но если подойдет девушка. Да еще, не дай бог, заплачет. Да скажет, что ей очень, очень нужно ехать, но куда и зачем, она сказать не может, — тут пожалуйста. Еще и дверцу откроют.

— Ну и что? — сказал папа.

— Глупо, — сказал Костя.

— А что же не глупо? Ах, Костя, как жаль, что ты всегда торопишься.

— А то бы что?

— Может, ты бы мне что-нибудь объяснил, а может, и я тебе. Вот понимаешь…

— Я действительно очень спешу, — сказал Костя.

— Ну, в таком случае, — сказал папа, — дай ему сорок рублей и можешь идти.

— Ты шутишь.

— Нет, я не шучу.

— Ах, так, — сказал Костя, — тогда на, бери все. Мне ничего не нужно. — Он положил перед папой пачку десяток.

Папа отсчитал четыре штуки и положил в карман.

— А остальное спрячь, — сказал он. — К концу месяца у тебя будет мотороллер. Уговор есть уговор. Придется мне взять кое-какую работу.

С папой что-то произошло.

Он действительно взял домой какую-то работу и провозился с ней не месяц, не два, а всего несколько дней.

— Ты слышишь, Родька, а почему бы мне не участвовать в конкурсе? Смотри, как я разошелся.

— В самом деле, почему бы тебе не участвовать? Займешь первое место, куча денег. А слава? Тоже ведь на полу не валяется.

— Значит, ты считаешь, что я могу?

— Ты крупный талант, — сказал я. — Не зря ведь на заводе тебя так ценят.

— Да, — говорит папа. — А вот кое-кто считает меня неудачником.

— Кое-кто ничего не понимает.

— Нет, ты не прав, — говорит папа. — Кое-кто далеко пойдет.

— Туда ему и дорога. Зря ты ему мотороллер покупаешь. Пускай бы сам заработал, если он такой хитрый.

— Погоди, погоди! Это ты о Косте?

— Да нет, что ты? Это я так, кое о ком.

— То-то же, — говорит папа. — Ты имей в виду, я запрещаю тебе говорить о Косте всякие гадости. Ну, туфли купил? Какие?

Я рассказал.

— Это хорошо. Молодец. Я бы и сам их кому-нибудь купил…

Тут наступила долгая пауза.

— Уж не хочешь ли ты жениться? — спросил я шутя.

— Это не твое дело, — рассердился папа. — А почему ты думаешь? Тебе Костя что-нибудь рассказывал?

Мы опять помолчали.

— Если ты женишься, — сказал я, — я уйду из дому.

— Вот как? — сказал папа. — Ну что ж, тогда я, пожалуй действительно женюсь.

— Ну и женись, пожалуйста. Хоть сегодня!

— Почему же непременно сегодня? Мне торопиться некуда. Я еще, собственно, и не принял никакого решения.

— Вот и неправда, принял ты решение. И в конкурсе хочешь участвовать из-за нее. И деньги мне на туфли дал только для того, чтобы задобрить!

Папа вдруг здорово разозлился.

— Пошел вон отсюда! — сказал он. — Пошел вон на кухню, и чтоб я тебя больше не видел!

Наконец-то Костя купил себе мотороллер. Правда, не новый, поломанный. Но зато хорошей марки и недорого.

Во дворе в дровяном сарае у Кости целая мастерская. Он сам чинит мотор.

— Хочешь, я буду тебе помогать?

— Иди ты отсюда, болтун, — говорит Костя. — Между прочим, папа тобой здорово недоволен.

— А ты и рад?

— Да, если хочешь, рад. Давно пора за тебя взяться. Что ты о себе думаешь? Ведь тебе уже скоро пятнадцать лет. Я в твоем возрасте…

— Это мне неинтересно.

— Что?

— Каким ты был в моем возрасте.

— Почему?

— Потому, что в твоем возрасте я не хочу быть таким, как ты сейчас.

— Слушай, Родька, ты учти, пока мы с глазу на глаз, я еще терплю твои выходки, но если ты позволишь себе что-нибудь при других…

— При ком?

— Ну мало ли при ком. Тут к нам должен прийти один человек.

— А может быть, одна?

— Может быть, и одна.

— Значит, папа действительно хочет жениться?

— С чего ты взял, при чем тут папа?

— Папа хочет жениться, — сказал я, — потому он на меня и сердится. Вот скоро ты женишься и папа женится. А я останусь один, как перс.

— Как перст, — сказал Костя.

— Нет, как перс. Я же лучше знаю. Это народная мудрость. Слушай, Костя, дай мне свои заграничные носки.

— Зачем?

— Я иду на именины.

— А туфли купил?

— Конечно.

— Какие?

Я рассказал.

— Чепуха, — сказал Костя. — Это туфли для молодых. Лигиной маме они не годятся.

— Лигина мама молодая, — сказал я. — Ей всего тридцать семь лет.

— Тридцать семь лет — это почти старуха, — сказал Костя.

— А как же папа? Ему ведь скоро пятьдесят.

— Папа — другое дело. Мужчины вообще позже старятся. А папа еще и флегматик.

— Ты врешь, — сказал я, — у меня и у папы сангвинический темперамент. Я читал.

— Все равно, — сказал Костя. — Ты посмотри на его образ жизни — ему же ничего не надо. Он ничего не добивается. При его способностях запросто можно было бы пробиться в любом городе. Когда прижмет, он все может. Ты видел, как быстро он сделал эту последнюю работу?

— Это он для тебя старался.

— Какая разница? Главное, что он может. Он, если бы захотел, мог бы зарабатывать раза в два больше, чем теперь.

— Почему же он не зарабатывает?

— Потому, что ему лень. Он лучше с тобой в шахматы поиграет или будет лежать на диване и читать какой-нибудь детектив. Он, между прочим, не всегда был таким. Мне рассказывал один его бывший приятель. Когда еще мама была жива, папа был совсем другим человеком. Ему даже предсказывали большое будущее. А после смерти мамы он опустился.

— Что значит опустился?

— Ну не опустился, а так, понимаешь, махнул на себя рукой. Это, между прочим, нечестно с его стороны.

— Почему?

— Наивный какой! Почему? Ведь он отвечает не только за себя, как-никак мы его дети. И если ему самому не хочется уезжать из Благовещенска, то это еще не значит, что мы тоже должны закисать в этой дыре.

— Тебе разве плохо в Благовещенске?

— А тебе?

— Мне ничего.

— Это потому, что ты не видел других городов.

— А ты видел?

— Тоже не много. Но все-таки в Новосибирске я был на соревнованиях. И с отцом в Москву ездил, когда ты был еще маленьким. Там совсем другая жизнь, другие возможности. Нет, он как хочет, а я в Благовещенске не останусь.

— Странный ты человек, разве можно так говорить про отца?

— Это ты странный, — сказал Костя. — Только так и можно. И потом, это не я выдумал. Извечный конфликт — отцы и дети. Вот я посмотрю, что ты запоешь, когда вырастешь.

Весь перепачканный машинным маслом, в старом тренировочном костюме, Костя сидел прямо на полуразобранном моторе и возбужденно говорил, размахивая паклей.

— Надо что-то делать, как-то пробиваться. Вот вы оба меня не понимаете. А я, может быть, благороднее вас, и даже намного. Я что делаю? Я продираюсь к какой-то самостоятельной жизни. Почему? Потому, что я не хочу сидеть на шее у родителя. Пока я живу на его счет да еще ты вдобавок, он же не человек. Вот ты говоришь: жениться. Он давно уже хочет жениться. Только он не может. Он не хочет нарушать свой долг.

— Какой долг?

— Он считает, что должен думать сначала о нас, а потом о себе. Лично я с мачехой и двух дней жить не стал бы. А ты? Ты смог бы жить с чужим человеком?

— А что тут такого!

— Брось, брось, — сказал Костя. — Это ты сейчас так, для красоты слога. При мне — пожалуйста. Но при отце ты не вздумай брякнуть что-нибудь в этом роде.

— Почему?

— Да ну тебя. Все тебе надо объяснять!

— Ну ладно, ничего не надо мне объяснять. Только дай носки.

— Нет, я тебе не дам носки.

— Ну и черт с тобой, — сказал я. — Не починишь ты мотороллер. Так и будешь возиться с ним до зимы.

…— Здравствуйте, Клавдия Петровна.

— Здравствуй, здравствуй. Проходи. Чаю хочешь?

Клавдия Петровна накрывала на стол. На ней было красивое черное платье с большим вырезом на спине и новые туфли.

— Поздравляю с днем рождения, — сказал я.

— Спасибо.

— Ну как туфли, не жмут?

— Нет, ничего, — сказала она. — Это мне бывший муж подарил. Лигия из Москвы привезла. Английские.

— По-моему, это наши.

— Ну что ты! — Клавдия Петровна сняла правую туфлю и показала мне внутри золотое тиснение.

— Да, — сказал я. — А где Лигия?

— Я послала ее кое-что купить. Как ты думаешь, ей дадут водку?

— А почему нет?

— Все-таки ребенок.

— Не такой уж ребенок. Она очень повзрослела после поездки.

— Да, Москва идет ей на пользу. Ты, кстати, ничего не знаешь о ее увлечении?

— Нет. А что?

— Вчера я получила странное письмо. Я тебе дам, ты дома прочтешь, а завтра поговорим.

Она дала мне какой-то конверт.

Я спрятал конверт в карман и стал думать. На столе семь приборов. Клавдия Петровна послала Лигию за водкой. Значит, будет большая взрослая компания, и, может быть, мне лучше уйти.

— Ну ладно, — сказал я, — сейчас мне, к сожалению, некогда. А завтра я, наверно, зайду.

— Да, да, — сказала Клавдия Петровна как-то слишком поспешно, — обязательно заходи завтра. Обязательно.

Было еще только семь часов вечера, домой идти не хотелось, и я пошел в парк.

Там уже начинались танцы.

Много ребят чуть постарше меня и даже моего возраста важно гуляли взад-вперед по аллеям. Некоторые гуляли с девушками.

«Черт возьми, — подумал я, — откуда люди берут деньги, чтобы так хорошо одеваться?»

Ни один из мимо проходящих ребят не шел со мной ни в какое сравнение.

Что надето на мне? Бывшая Костина синяя рубашка. Бывшие Костины брюки с огромными пузырями на коленях. А туфли? Эти туфли носил папа, потом Костя, а теперь, после третьей починки, донашиваю я.

В Благовещенске мода на зеленые брюки. У всех ребят зеленые узкие брюки, белые рубашки с закатанными рукавами. У каждого на руке часы.

Наверное, если бы я был так одет, у меня была бы совсем другая жизнь. Та же Лигия относилась бы ко мне совсем иначе, и Клавдия Петровна не сказала бы: приходи завтра. Уж как-нибудь нашлось бы для меня место за праздничным столом.

От всех этих мыслей мне стало совсем уныло на душе.

«Да ну их всех к черту, — подумал я. — Буду идти быстро и всех презирать, пускай думают, что я иду с работы».

Нечаянно я толкнул какую-то девушку и нарочно не извинился.

— Ничего себе нахал, — сказала она.

Я повернулся, чтобы сказать что-нибудь остроумное, и вдруг увидел, что рядом с девушкой идет Васька Плотников.

— О, Родька! — сказал он. — Ты что здесь делаешь?

— А ты что?

— Мы в кино ходили. Вот познакомься. Моя двоюродная сестра Саша. Она приехала из Ленинграда.

— Очень приятно, — сказал я. — Ну как там у вас, в Ленинграде? Сыро?

— Ничего, спасибо, — сказала девушка. — Уже подсыхает понемножку.

— Да-а! Невский проспект. Адмиралтейская игла. Давненько я не был в Ленинграде. А вы что, значит, прямо там и живете?

— Представьте себе, прямо там и живу.

— Ну ладно, пока, — я сделал рукой общий привет, — до встречи на Невском.

— Вы что, торопитесь? — сказала Саша. — Давайте вместе погуляем. С Васей очень скучно, он все время молчит.

Мне было приятно идти с Сашей. Все она говорила и делала просто, как это умеет папа, а из моих знакомых девушек никто.

— Скажите, а вы правда были в Ленинграде?

— Где уж нам! Я, кроме Благовещенска, вообще нигде не был. А как вам Благовещенск?

— Ничего, — сказала Саша. — В нем что-то есть. Знаете, как ни странно, он похож на южный город. Здесь, наверное, окрестности красивые. А река! Если только я удержусь на работе, на будущее лето обязательно надо поездить. Давайте купим лодку, а? Мои деньги — ваши технические способности. По-моему, это хорошо. Как думаете, сколько может стоить моторная лодка?

— Смотря какая. А то еще можно купить мотороллер. Мой брат купил, только починить никак не может.

— Починит! — сказала Саша. — Он человек упорный. Мы тут с Васей выясняли, оказывается, я знаю вашего брата. Он меня даже в гости приглашал. Как вы думаете, ваш папа ничего не будет иметь против?

— Папа? Ну что вы! Вы не знаете моего папу. Даю голову наотрез, что он вам понравится.

— А я ему?

— Ишь чего захотели! Это еще надо заслужить. Мой папа самый интересный человек во всем Благовещенске, а может, даже и в Амурской области.

— Ай-ай-ай! — сказала Саша. — Я когда ехала сюда, твердо рассчитывала, что буду самой интересной. А оказывается, это место уже занято.

— Это ничего, — сказал я. — Папа будет самым интересным по мужской линии, а вы — по женской.

— А как же вы?

— У меня уже есть должность. Я самый трудный человек во всей области.

— Тоже не плохо, — сказала Саша. — Но мы эгоисты. Надо и Васе придумать какое-нибудь «самый».

— Тут и придумывать нечего. Он самый большой математик на всем Дальнем Востоке. Кстати, математик, ты что же не пришел к папе за своей задачкой? Он нашел ошибку.

— Нашел! — Васька обрадовался. — Я тоже нашел. Неточное построение, да?

— Кажется…

— Хорошо здесь как, — сказала Саша. — Я бы могла гулять до утра. Не хочется идти в общежитие.

— Вам-то что, — сказал я, — вы человек свободный. А у меня семья. Надо идти домой. Хотите, я вам на прощание покажу интересную штуку?

— Жалко, что вы уходите. Но вам действительно нужно домой. Вы ведь с работы, будут беспокоиться.

— Все он врет, — сказал вдруг Васька. — Нигде он не работает.

Я посмотрел на Сашу, но она, кажется, не обратила никакого внимания на Васькины слова.

— Ну, так что за штука? — спросила она. — Если это займет не много времени, покажите.

Я повел их прямо через кусты к тому месту, где освещенный одиноким фонарем стоял портрет на двух толстых столбах, вкопанных в землю.

— Ну и что? — сказал Васька.

— А ты прочитай, там, внизу.

Васька прочитал: «Пионер Павлик Морозов зверски погиб от руки кулаков».

— Зверски погиб. Ну и грамота! — Саша засмеялась.

— Да, очень смешно, — сказал Васька. Он раза два хихикнул. Но потом ему самому стало стыдно за свой вымученный смех, и он махнул рукой.

— Ну ладно, — сказала Саша. — Надеюсь, мы с вами еще увидимся?

— Вы придете к нам в гости?

— Не знаю, может быть, приду. До свидания.

— До свидания.

— Где ты бродишь? — спросил папа. — Тут за тобой приходили.

— Кто приходил?

— Лигия. А почему ты не пошел на именины?

— У меня было свидание. Ты же видишь, как я нарядился. Узкие зеленые брюки. Белая рубаха. Часы. А ботинки какие у меня?

— Да, ботинки надо тебе купить, — сказал папа.

— А брюки? А рубашку?

— Пока что нет денег.

— А почему у других есть деньги? Неужели все зарабатывают больше тебя?

— Разве дело в заработке, — сказал папа. — Там, где в доме женщина, там и достаток. Ты посмотри, сколько у нас уходит на еду!

— Значит, надо больше зарабатывать.

— Да, но тогда не будет времени.

— Для чего?

— Для всего. Для жизни. Человек живет не для того, чтобы зарабатывать. Он зарабатывает для того, чтобы жить.

— Так что же делать?

— Надо лучше вести хозяйство. Ты даже не представляешь, во что обходятся твои спотыки.

— Да, напрасно я взял у тебя сорок рублей.

— Вот это глупо, — сказал папа. — Уж одно из двух: иди не делать совсем, или не жалеть о том, что сделано. Когда я был моложе, я страшно любил дарить. Причем сам я получал от этого гораздо больше удовольствия, чем те, кому я дарил. Сегодня уже поздно, но завтра ты, по-моему, должен повидаться с Лигией. Она хорошая девочка и очень к тебе привязана.

— А как же насчет физика-химика?

— Какого физика-химика?

— Одну минутку, — сказал я.

Я совсем забыл, что в кармане у меня лежит письмо, которое дала мне Клавдия Петровна как близкому человеку.

Я пошел к себе на кухню и увидел Костю. Все в том же промасленном тренировочном костюме он сидел на моей раскладушке и сосредоточенно чистил какую-то машинку.

— А почему ты не принес сюда весь мотороллер?

— Погоди, погоди, — сказал Костя, — сам же будешь просить, чтобы я тебя прокатил.

— Очень мне нужно. Мы уже решили купить моторную лодку.

— С кем это вы решили?

— Придет время — узнаешь.

— Могу себе представить, — сказал Костя. — Бедный мотор, что вы из него сделаете через неделю. Вот видишь? Это что такое?

— Это жиклер.

— Сам ты жиклер, — сказал Костя. — Это магнето, понял? Ну-ка держи.

Он сунул мне в руку какие-то проводки, а сам покрутил свою машинку. Меня здорово ударило током.

— Ну как? — спросил Костя.

— Довольно неприятно.

— Значит, порядок, — сказал Костя. — Магнето работает. Ну ладно, спи, я пошел. Ты, кстати, не забыл, что тебе скоро в школу? По-моему, у тебя нет еще ни учебников, ни тетрадей.

— Может быть, мне учебники и не понадобятся.

— Уж не вздумал ли ты устроиться на работу?

— А почему бы и нет? Лишнее образование только вредит. Теперь об этом даже в газетах, пишут.

— Юморист, — сказал Костя, — ну ладно, спи.

— Сплю, сплю.

Я прикрыл за ним дверь и достал письмо. Письмо было адресовано Клавдии Петровне. Писал физик-химик.

Он писал, что Лигия слишком впечатлительная девочка и надо ей как-то осторожно объяснить, что нельзя верить всему, что говорится во время танцев, да еще и после нескольких бокалов вина.

То, что она ему пишет письма, — это даже хорошо. Плохо, что она восприняла шутку всерьез и считает его лауреатом. Никакой он не лауреат. Просто его работу хотели выдвинуть на соискание, но не выдвинули. А друзья есть друзья. Им лишь бы повод для шутки. Еще он писал, что женат и что жена недавно прочла одно Лигино письмо.

«Вот тебе раз, — подумал я, — и женатый, и не лауреат, да еще и трус. Сам закрутил голову человеку, сам и объясняй». Я взял письмо и пошел в папину комнату.

— На, почитай вот это.

— Да, история, — папа два раза перечитал письмо. — А она что, влюблена, страдает?

— В том-то и дело, что не страдает. Она вся так и светится. Известное дело — любовь облагораживает человека.

— Эй, вы! — крикнул Костя из своей комнаты. — Я тоже хочу про любовь. Можно мне к вам?

— Нет, нельзя.

— Почему нельзя? Можно, — сказал папа.

В полосатой пижаме, с журналом под мышкой вошел Костя.

— На вот почитай, — сказал папа.

— Зачем ему читать чужие письма?

— Обожаю читать чужие письма, — сказал Костя.

Пока Костя читал, папа сосредоточенно смотрел в окно.

— Какая чепуха, — сказал Костя. — Девчонке наплели черт знает что, задурили ей голову. И вы туда же.

— Куда? — сказал папа. — Ведь ей хорошо. Любовь облагораживает человека.

— Какая же это любовь? — закипятился Костя. — Это же вранье. Разве может что-нибудь хорошее выйти из вранья?

— Не знаю, — сказал папа, — это очень трудно определить, что из чего выходит.

— Ну как хотите, — Костя пожал плечами. — Мое дело сторона. Как твоя работа?

— Ничего, движется.

— Эх, отхватить бы тебе первую премию!

— Зачем?

— Просто было бы приятно. Кстати, как ты насчет гостей?

— Смотря каких.

— Я хочу пригласить к нам одну девушку, — сказал Костя. — По-моему, она тебе понравится.

— По-моему, тоже, — сказал я.

— А ты откуда знаешь?

— Я все знаю. Я даже знаю, как ее зовут.

— Ну?

— Саша.

— Ты что, за мной следишь?

— Делать мне нечего. Просто она двоюродная сестра Васьки Плотникова.

— Вот и живи после этого в маленьком городе. Что бы ты ни сделал, обязательно все будут знать. Значит, ты не возражаешь?

— Напротив, — сказал папа, — даже приветствую. Только ты предупреди заранее. Надо что-нибудь купить к чаю и вообще. Кстати, я не в курсе дела, у вас еще газават или уже кончился?

— Я не знаю, — сказал Костя. — Это у Родьки надо спросить.

— Кончился, кончился, — сказал я. — Ради Саши я могу простить Косте все, что угодно. Саша — это человек! Кстати, а как насчет усов? Ты спрашивал, они ее устраивают?

— Ну ладно, ладно, — сказал папа, — разговорился. Иди спать.

Я взял письмо и ушел к себе на кухню.

Лигия была дома одна.

— А где мама?

— Пошла устраиваться на работу.

— Она же работает!

— Разве это работа, если мы вынуждены принимать подачки от чужих людей.

— Это ты о чем?

— Как будто ты не знаешь!

— Конечно, не знаю.

— Как тебе не стыдно, — сказала Лигия после долгой паузы. — Я разве у тебя просто так деньги взяла? Я же взаймы. Зачем ты сказал маме про туфли?

— Я ничего не говорил. Я только спросил, не жмут.

— Очень остроумно с твоей стороны! — сказала Лигия. — Поэтому она обо всем и догадалась! Конечно, стала спрашивать, у кого я взяла деньги. Я сказала, что у тебя. А ты знаешь, что это для нее такое? Ты посмотри, в каких туфлях она проходила все лето!

Лигия швырнула мне под ноги пару стоптанных парусиновых туфель и заплакала.

— Никогда я от тебя этого не ожидала. Никогда.

— Ну, перестань, — я подошел к дивану и сел рядом с ней. — Когда ты плачешь, я не могу. Ну что я должен сделать?

— Теперь уже поздно, — сказала Лигия, немного успокоившись. — И кто его знает, может, так даже лучше. Моя мама великолепный парикмахер. Дамский мастер. Но ей просто лень было ходить устраиваться. После того как папа ушел, она совсем махнула на себя рукой. Если бы не я, она бы окончательно опустилась. Знаешь, она одно время даже водку пила. Придет пьяная, а мне страшно. А вот скажи, почему это так получается: у меня папы нет, и у тебя мамы? Почти у всех кого-нибудь нет. Твоя мама ушла, да?

— Нет, она умерла.

— А ты ее помнишь?

— Совсем не помню.

— Ты был маленький?

— Ну да! Костя говорит, что он меня выносил на руках.

— Ужасно противно возиться с младенцами. Верно ведь?

— Не знаю, я не пробовал.

— Глупые все-таки мужчины, — сказала Лигия. — Вашему папе надо было сразу жениться. Когда женщина в доме, это совсем другое дело. А почему он сейчас не женится? Он такой представительный. Даже красивый. Наверное, в молодости он занимался спортом.

— Нет, спортом он не занимался.

— Значит, физическим трудом. Твой дедушка был бедный?

— Не очень. До революции он был доктором.

— Да, раньше врачи хорошо зарабатывали. Это, наверное, потому, что их было мало. Ты знаешь, а мой дедушка дворянин. А вот как ты думаешь: можно жениться на женщине только потому, что она из дворян, просто так, без всякой любви?

— Глупый вопрос, — сказал я, — ты что, книжек не читаешь? Теперь сплошь и рядом женятся без любви.

— По-моему, это гадко, — сказала Лигия. — Я бы никогда так не смогла. А ты?

— Не знаю.

— И ты бы не смог. А вот Костя, твой брат, смог бы.

— Почему ты думаешь?

— Я не думаю. Я знаю. У меня на людей чутье, как у собаки. Я его сразу раскусила.

— Ты думаешь, он плохой?

— Нет, он не плохой, но совсем не такой, как вы с папой. Совсем не такой. Он все может…

Судя по всему, Клавдия Петровна дала мне письмо специально для того, чтобы я поговорил с Лигией. Надо было как-то начать разговор, но я не знал, с какой стороны подойди.

— А как твой физик-химик? Он тебе пишет?

— Нет.

— А ты ему?

Лигия не ответила.

— Все это глупости, — сказала она. — Люди думают, что хорошо только, когда любовь взаимная. А ты вот не поверишь, мне и так хорошо. Вот я напишу ему письмо и так рада, так рада, просто невозможно. У меня ведь еще никогда в жизни не было ничего такого. А у тебя было?

— Ну откуда же? Я даже не уверен, что это вообще бывает. Ты не сердись, но мне все-таки смешно на тебя смотреть.

— Ничего, — сказала Лигия. — Это все потому, что ты еще маленький.

— Такой же, как ты.

— Ну нет, — сказала Лигия, — мальчики гораздо позже взрослеют. Твоя невеста, знаешь, где? Она еще под стол пешком ходит. Да брось ты разглядывать журналы! С тобой же, кажется, разговаривают.

Я положил журнал.

— Понимаешь, у меня есть к тебе одна просьба, — сказала Лигия. — Мне нужна твоя помощь.

— Ну?

— Надо отлупить одного мальчишку.

— Зачем?

— Надо.

— А все-таки?

— Чтоб он не задавался.

— Вот чудачка! Разве можно бить человека за то, что он задается?

— Но я ведь тебя прошу.

— Так я ж не смогу. У меня нет на него никакой злости.

— А я думала, ты смелый, — сказала Лигия. — Как же ты занимался боксом и самбо, если ты такой трус?

— Не такой уж я трус.

— Говори, говори. Думаешь, этот парень с отверткой от тебя убежал? Он убежал, потому что увидел двух милиционеров.

— Ну и что же, — сказал я, — если бы он не убежал, я бы все равно не испугался. В тот раз я здорово разозлился, а обычно я никак не могу разозлиться. Дело в том, что я не люблю драться.

— А что же ты будешь делать в случае войны? Ехать в обозе?

— Не обязательно. Почему в обозе? Возьми Федора Поэтана.

— Это кто, твои приятель?

— Надо бы знать. Национальный герой Италии — Федор Полетаев. У меня есть про него книжка. Он был в немецком концлагере, а потом бежал к итальянским партизанам. В той книжке написано, что в детстве он тоже не очень любил драться.

— А потом?

— Я же тебе говорю: он единственный из всех иностранцев объявлен итальянским национальным героем. Если бы он был жив, даже итальянские генералы должны были бы первые отдавать ему честь.

— А! Значит, он умер!

— Да, он убит. Недавно ему посмертно присвоили звание Героя Советского Союза.

— Я так и думала, что посмертно. Такие люди всегда становятся героями посмертно.

— Какие такие?

— Такие, как ты, например. Тебе все принеси да в рот положи. Неужели нельзя объяснить отцу, что тебе давно уже нужен хотя бы один приличный костюм?

— Отцу, отцу! Мало у него и без меня забот?

— Какие там заботы, — сказала Лигия. — Я ведь расспрашивала. Никакой он не знаменитый конструктор. Обыкновенный инженер на маленьком заводе. Ты не подумай, я не хочу сказать, что он плохой. Но в жизни он ничего не добьется.

— Это еще неизвестно. Сейчас, например, он работает на конкурс.

— Ну и что? А премию не получит.

— Спорим!

— Спорим! На что?

— На американку.

— Это как?

— Кто выиграет, тот имеет право потребовать с другого все, что ему хочется.

— Ишь ты, хитрый, — сказала Лигия, — а вдруг ты потребуешь такое, что я никак не смогу.

— Например?

— Ну, например, чтобы я тебя поцеловала…

— Можешь не бояться, — сказал я. — Этого я не потребую.

— Очень вежливо, — сказала Лигия.

— Вежливость тут ни при чем.

— А вот скажи честно, ты в меня немного влюблен? — Лигия подошла совсем близко.

— Нет, — сказал я, — влюбленные они всегда такие наполненные, им ясно, в чем смысл жизни. А я что? Я даже старушкам не помогаю.

— Ох, врешь! — Лигия улыбнулась. — Я же знаю, что ты в меня влюблен. И что это мальчишки во мне находят? Так и бродят, так и бродят за мной табунами.

Мы помолчали.

— А этот, которого я должен был побить, он тоже бродит?

— Да ну его! Он задавака, — сказала Лигия. — Подумаешь, речник! Моряк с разбитого корыта!

Пришла Клавдия Петровна.

— Пошли бы погулять, — сказала она. — Молодые люди, а сидите тут, как старики.

Клавдия Петровна была все в том же черном платье и в новых туфлях.

— Почему ты никогда не ходишь на танцы? — спросила она с каким-то раздражением.

— Он не умеет танцевать, — сказала Лигия.

— Надо научиться. Молодой человек должен танцевать. — Она помолчала. — И должен за собой следить. Нельзя до седых волос бегать эдаким Гаврошем. Неужели тебе не приятнее было бы ходить в глаженых брюках? Да и рубашку давно бы пора сменить. У вас что, не хватает денег на прачку?

— Нет, почему, хватает.

— Оно и видно. Лигия, выйди на минутку. Нам надо поговорить.

Лигия вышла. Я посмотрел на Клавдию Петровну. Лицо у нее было какое-то злобное и страшно противное.

— Дайте письмо, — сказала она.

Я вынул из кармана письмо и положил на диван.

— А теперь идите, — сказала Клавдия Петровна, — и постарайтесь не бывать у нас месяца три. Я знаю, что вы ни в чем не виноваты, но мне неприятно вас видеть. Деньги я вам верну.

— Клавдия Петровна!..

— Нет, нет, — сказала она, — вы лучше правда идите. А то я вам наговорю бог весть чего. До свидания.

Я ничего не понял.

— До свидания.

«Странные какие люди, — думал я, идя домой. — Почему ей неприятно меня видеть? Разве я сделал что-нибудь плохое? А может, это все женщины такие…»

Когда я пришел домой, папа работал.

— Ну как дела?

— Нормально. А где ты был?

— В гостях.

— Хорошая жизнь, — сказал папа. — У людей есть время ходить в гости. Ты был у Лигии?

— Да.

— Взял бы и меня как-нибудь с собой.

— Как-нибудь возьму.

Стоят последние теплые дни.

Костя наконец починил мотороллер и потерял к нему всякий интерес.

— Что-то я не вижу, чтобы ты много катался, — говорит папа. — Наверное, он у тебя не работает.

— Еще как работает.

Костя выводит мотороллер из сарая и, сделав несколько кругов по двору, опять ставит в сарай.

— Чепуха, — говорит он, — Слабая машина. Я его продам. Куплю мотоцикл.

— Больше денег ты не получишь, — говорит папа.

— А мне и не нужно. Я не новый куплю, поломанный, так на так и получится.

— Потом починишь и опять продашь?

— А что? Продам мотоцикл, куплю автомобиль. Какой-нибудь списанный.

— Так, может быть, тебе нужно быть не хирургом, а механиком?

— Только не механиком.

— А кем?

— Может быть, председателем колхоза. Года за два, за три я бы знаешь как развернулся! — Костя смеется, — Вот я сейчас шучу, но в конце концов я все равно стану каким-нибудь начальником. Может, даже директором твоего завода. Вот тогда ты у меня попляшешь. А?

— Кстати, о пляске, — говорит папа. — Ты, кажется, собирался кого-то пригласить?

— Да, да, завтра у нас будут гости. Я Родьку уже предупредил.

К приему Саши мы стали готовиться с самого утра. Под руководством папы была проведена генеральная уборка с мытьем полов и выбиванием дорожек.

— Ты видишь, как он убирает? — говорит Костя, выгребая кучу мусора из-под гардероба.

— Безобразие, — говорит папа, — придется понизить ему зарплату. Родька, сколько ты получаешь у нас как домработница?

— Пока ничего.

— С завтрашнего дня будешь получать в два раза меньше. Эх, почаще бы к нам приходили гости!

После обеда Костя стал наряжаться. Он надел белую нейлоновую сорочку, черный костюм и новые туфли.

Папа тоже приоделся.

На нем серый выходной костюм, которому уже лет шесть, но выглядит он как новый.

— Надо уметь носить вещи. Учись!

— Чепуха, — Костя видит папу в зеркале, — твой костюм старомодный.

— Ничего, — говорит папа, — я и сам старомодный. Между прочим, Родьку тоже не мешало бы приодеть.

Костя промолчал.

— Дай-ка ему свои синие брюки, — сказал папа.

— Они ему велики, — сказал Костя. — И потом, они же зеленые.

— Ничего, пускай зеленые. Иди одевайся.

Я не заставил себя упрашивать.

Костины брюки были мне действительно широковаты в поясе, но в остальном все было хорошо.

— Какой франт, — сказал папа. — Ну-ка надень мою желтую рубаху.

…Первый раз в жизни мне хотелось идти по улице не торопясь.

Самое лучшее время года в Благовещенске коней августа. Еще здорово греет солнце, но уже не жарко. С тополей падают первые желтые листья.

От нашего дома до магазина всего один квартал. Там тоже есть шампанское. Но я еще нарочно пошел в большой «Гастроном», чтобы пройтись по улице Ленина. Я шел медленно, людей было много, но, как назло, никто знакомый не попадался.

Я совсем уже приуныл, «Гастроном» был почти рядом, и вдруг на противоположной стороне улицы я увидел тех самых девчонок, вместе с которыми я покупал мороженое. Они стояли у автобусной остановки и явно смотрели на меня.

— Привет! — Я помахал им рукой.

— Привет! — Они тоже помахали.

— Бы, случаем, не в парк? — спросила та, что поменьше ростом.

— Нет, у меня дела. Первый автобус давно отошел?

— Однёрка? Только, только что.

— Эх, черт возьми! — сказал я. — Ну ладно. Схожу пока в «Гастроном». Вина надо взять.

Когда я пришел домой, Саша уже была у нас. Она читала одну книгу, папа другую, а Костя просто сидел.

— Тебя только за смертью посылать, — проворчал он.

— Такая чудесная погода, — сказал я, — желтые листья кружат и кружат в саду. Здравствуйте, Саша.

Я подошел к ней.

— Ну как вам нравится у нас? Папа уже развлекал вас интересными разговорами?

— Саша не любит разговаривать, — папа отложил книжку.

— Вот уж неправда, — сказала Саша, — больше всего я люблю разговаривать.

— Это называется разговаривать? «Да», «нет», «не знаю», «возможно».

— А это называется разговаривать; «Сколько лет?», «Где учились?», «Была ли замужем?»

— Нехорошо, — сказал папа, — это я не спрашивал.

— Значит, хотели спросить. Я такие вещи всегда улавливаю.

— Чепуха, — засуетился Костя, — сейчас выпьем шампанского, и беседа потечет. Садитесь к столу.

— Это верно, in vino veritas, — изрек папа, пододвигая Саше стул.

— Да, да, — в тон ему отозвалась Саша. — Homo homini lupus est!

— Это ваше убеждение? — спросил папа.

— Нет, — сказала Саша, — просто я хотела поддержать беседу.

— У нас это называется для красоты слога, — сказал я.

— Вот именно, — сказала Саша. — Отличная формулировка. Теперь я буду знать, как отвечать на подобные вопросы. Спасибо, Родя.

Саша посмотрела на меня.

— Ты страшно изменился за истекший период. Не то повзрослел, не то похорошел. Садись рядом со мной, будешь кавалером.

— С удовольствием.

Я сел на то место, где хотел сесть Костя, и подал ему бутылку.

— Пускай папа, — сказал Костя, — это его коронный номер. Он может открыть шампанское совершенно беззвучно.

— А зачем беззвучно? — сказала Саша. — Весь смысл шампанского в том, что оно стреляет. Дайте сюда.

Она с треском открыла бутылку и налила всем по четверти стакана.

— Не будем торопиться, вечер еще длинный. За ваше здоровье, мрачный патриарх. А мне говорили, что вы интересный человек.

— Еще бы, — сказал папа. — Но вы ж не даете мне развернуться. Вы меня просто подавили. Родька — ладно, но вот Костя не даст соврать, иногда я бываю просто очаровательным собеседником.

— Да, — подтвердил Костя, — с папой это случается.

Очень интересный спектакль разворачивался у нас за столом. Первый раз в жизни я видел папу не в главной роли. Вся инициатива за столом исходила от Саши. Что же касается Кости, то он вообще скис.

Папа это заметил и пошел заводить радиолу.

Как только заиграла музыка, Костя оживился.

Мы с папой отодвинули стол, скатали дорожку и вышли на кухню.

Костя танцевал хорошо, только лицо у него было слишком напряженное.

— Нет, так дальше не пойдет, — папа покачал головой. — Ты знаешь, где у меня стоит коньяк? Тащи его сюда.

Как-то у нас в магазинах появился армянский коньяк, и папа купил одну бутылку.

Пока я ходил за коньяком, с Сашей пошел танцевать папа.

— Ну где тут что? — В кухню вошел Костя.

— Вот, папа велел мне принести коньяк.

— Да, плохо что-то у нас получается. Я думал, будет веселей.

— На вот глотни, — сказал я, — а потом дадим папе.

Костя отпил прямо из бутылки.

— Фу, гадость какая!

В это время музыка смолкла, послышался смех, и папа с Сашей тоже вошли в кухню.

— Это не честно, — сказала Саша. — Это не по правилам.

— Учитесь играть без правил, — папа похлопал меня по плечу. — Все в порядке, — сказал он, — я ее переговорил. Что, может быть, я был не остроумным?

— Легко быть остроумным в своем доме, — сказала Саша. — И потом я не могу блистать, когда нет аудитории. У меня глубоко артистическая натура.

— Истинный артист сам для себя аудитория. Родька, дай ей котлету. Оказывается, она просто голодная.

— Я тоже съем котлету, — сказал Костя и захихикал.

Оказалось, что сидеть в тесной кухне куда приятней, чем в большой комнате.

— У вас отличная квартира, — Саша огляделась по сторонам. — Только стиль почему-то казарменный. Здесь явно не хватает женской руки. Возьмите меня в домработницы. За жилье и харчи.

— Чепуха, — сказал вдруг Костя пьяным голосом. — Все, что вы тут болтаете, чепуха.

Бутылка с коньяком стояла под столом. Я посмотрел, она была почти пустая.

— Вот это номер, — удивилась Саша, — никогда не видела, чтобы шампанское так сильно бодрило. Костя, ты что?

Костя достал из-под стола почти пустую бутылку и широко улыбнулся.

— Все, — сказал он, — почти нету. Мне что-то так кисло сделалось, что я взял и наклюкался.

Напряжение вдруг совсем спало с него, и на лице его появилась какая-то умиротворенно-грустная улыбка.

— Идем танцевать!

— Нет, так не пойдет, — запротестовала Саша. — Или ты иди прими холодный душ и протрезвись, или мы тебя будем догонять. У вас есть еще коньяк?

— К сожалению, нет, — сказал папа, — последняя бутылка. Но есть выход из положения. Пусть Костя действительно примет освежающий душ, а мы в это время допьем остаток шампанского. Костя, ты примешь душ?

— Если Саша прикажет, я все могу принять. Могу цианистый калий принять. Могу меры принять. Ха-ха-ха! Острота в духе Родьки.

— Прикажите ему, Саша, — сказал папа.

— Иди прими душ, — сказала она. — И весь вечер будь умницей. Исполняй!

— С вдохновением, — рявкнул Костя, — с вдохновением. Сейчас все будет сделано. Руку!

Он взял Сашину руку, поцеловал ее и, сделав военный поворот кругом, строевым шагом пошел в ванную.

— Сейчас прибегут снизу, — сказал папа. — Достаточно уронить на пол ботинок, как сейчас же прибегают снизу.

— Сегодня не прибегут, — сказала Саша.

— Почему вы думаете?

— Потому, что я везучая.

— А вот уже идут, слышите?

— Это не к вам.

И действительно, шаги смолкли на нашей площадке, но стучать стали не к нам, а к соседям.

Мы все помолчали.

— Между прочим, я тоже везучий, — сказал папа.

— Но не такой, как я. Вы выигрываете по лотерейным билетам?

— Почти всегда.

— А я — всегда. Четыре авторучки и стиральная машина. А на бегах что делается. Я на лошадей даже не смотрю. Прямо по программке, как поставила, так и выиграла.

— Между прочим, у нас тоже есть бега, — сказал я.

— Это великолепно, — Саша обрадовалась. — Давайте сходим в это воскресенье.

— С удовольствием, — сказал папа.

— Только это твердо. Я за вами зайду. Костя! Костя, ты что там, утонул?

— Я вас игнорирую, — сказал Костя, выходя из ванной. — Я лучше вас всех.

— Конечно, — сказала Саша. — Идем танцевать.

Они пошли в большую комнату, а мы с папой остались на кухне.

— Между прочим, пьяный Костя мне больше нравится.

— Трезвый он тоже по-своему хорош. А как тебе она?

— По-моему, ничего!

— Много ты понимаешь, — сказал папа. — Собственно, я знаю только одну женщину, которую можно поставить рядом. Это знаешь кто?

— Ну?

— Твоя мама. Эх, жизнь! Ну, твое здоровье, шпингалет. Пошли посмотрим, как они танцуют.

И вот на следующий день с меня сняли мою обновку. Костя забрал брюки, папа — желтую рубашку.

Не могу сказать, что я очень страдал, но мне было как-то не по себе.

Целый вечер я сидел на кухне и перекладывал свои новые учебники. Все было такое красивое, такое чистое, особенно тетради.

«Надо быть аккуратней, — подумал я. — Сейчас все книжки и все тетрадки оберну бумагой и буду менять обертки каждые полмесяца».

Сколько я себя помню, всегда в начале учебного года мне приходят в голову подобные благородные мысли и мне хочется быть таким, как Костя. Вот он умеет быть аккуратным. Его книжки в конце учебного года выглядят даже новей, чем были вначале.

— Вот посмотри, — говорил он мне бывало. — «Химия». Ты же знаешь, как я не люблю химию. Но я беру в руки учебник, он чистый, приятный, и мне хочется его открыть. А если бы он был весь в кляксах, замызганный, как у тебя? Да я бы сроду не готовил уроки по химии.

— Да, да, — говорю я. — Теперь все будет по-другому.

Но терпения у меня хватает ненадолго.

— Папа, можно к тебе?

— Ты же видишь, я работаю.

— Сделай перерыв, а то у тебя будет переутомление.

— Ну хорошо, — говорит папа, — только свари мне кофе.

— Это который раз сегодня?

— Первый, первый! Тоже мне контролер-общественник.

Я иду на кухню и ставлю воду.

Вот уже две недели папа все вечера просиживает за столом. Иногда я просыпаюсь в два часа ночи и слышу, как трещит арифмометр. Он что-то пишет, чертит, считает, и кружка кофе всегда стоит у него на столе. Иногда слышно, как папа поет «Бригантину». Это значит, что у него что-то получилось. Но «Бригантину» он поет редко. Чаще уже поздно вечером он зовет меня к себе и, расставляя шахматы, начинает жаловаться.

— Полный маразм, — говорит он, — ленивый, глупый мозг. Только постоянной работой, постоянным напряжением можно держать себя в приличном состоянии.

— А это трудно, да?

— Почти так же трудно, как тебе хорошо учиться. Эх, где твоя машина, Родька? Пусть бы она нашла мне новую профессию. Ты знаешь, чего мне не хватает на работе? Как ни странно, напряжения. Пока завод был нарождающимся, у меня не хватало ни рук, ни головы. А теперь все налажено, все движется само собой, и три четверти мозговых извилин у меня постоянно ничем не заняты.

Каждый раз, когда папа так говорит, я вижу, что он серьезно расстроен. Мне хочется его утешить, но утешать я не умею. Насколько легче разговаривать с человеком, когда у него хорошее настроение.

Но когда у папы хорошее настроение, он яростно трещит арифмометром, большими шагами ходит по комнате и гонит меня одними и теми же словами:

— Пошел вон! На меня накатило. Уйди, Родька! Зашибу чернильницей.

Я еще нарочно сварил не очень крепкий кофе. Хотя папа и говорит, что у него нормальное давление, но я этому не верю. Сейчас у всех взрослых людей давление повышенное и потреблять слишком много кофеина им ни к чему.

— Ну где ты там? — крикнул папа.

— Сейчас иду. Плей чез? Или ты не в настроении?

— Плей, плей! — сказал папа. — Кстати, мы с тобой опять займемся языком. Ты у меня будешь читать по-английски, как машина. Каждый культурный человек должен… Фу, что это за бурда? Что ты наварил?

— Это кофе. Ты же просил.

— Я просил кофе, а не вот это!

— А что ты на меня кричишь?

— Разве я кричу? — сказал папа. — Странная история. Никогда со мной этого не бывало. Ну ладно, только чтобы искупить свою вину, я могу выпить эти помои.

Мы расставили шахматы и стали играть. Папа думал о чем-то своем и проиграл почти сразу.

— Ты чем-то расстроен, — сказал я. — У тебя не клеится работа?

— Ну что ты, наоборот. Только сейчас она и начинает клеиться. Ты знаешь, что такое устойчивое вдохновение? Нирвана! Изюм! Мечта поэта! Эх, я бы тебе кое-что показал, но ты, к сожалению, ничего не поймешь.

Он раскрыл свою огромную папку и стал рассеянно перебирать какие-то листы.

— И знаешь, кто принес с собой переломный момент? Как это ни странно, Саша.

— Она тебя на что-то натолкнула? Она инженер?

— Нет. Она медик. Она логопед.

— Может, педолог?

— Это ты где вычитал?

— В «Педагогической поэме».

— Макаренко — хороший писатель, — сказал папа. — Но не великий. В педологии тоже что-то есть. И между прочим, он сам это понимал. Но одно дело — признать это в жизни, а другое дело — в книге. Хочешь, расскажу тебе про педологию?

— Нет. Мне интересней про Сашу. Если она не инженер, чем же она тебе помогла?

— Фактом, — сказал папа, — одним фактом своего существования.

— У тебя быстрей завращались шарики?

— Не только это. Понимаешь, шарики могут вращаться как угодно быстро, но если нет уверенности, если ты думаешь, что каждую минуту они могут остановиться, тогда пиши пропало, никакой работы нет. На мой взгляд, самое хорошее состояние, это когда шарики вращаются пусть со средней скоростью, но абсолютно устойчиво. Знаешь, что такое гениальный человек?

— Ну?

— Это человек, у которого голова работает на пределе, то есть шарики вращаются с огромной скоростью и при этом абсолютно устойчиво, так же, как циркулирует кровь. Они сами этого не знают, но объективно, если их сравнивать с другими людьми, они постоянно находятся в состоянии бешеного вдохновения. Отсюда, скажем, их пресловутая рассеянность, невнимание к повседневности. А кроме того…

— А как же Толстой? — сказал я.

— Толстой, — сказал папа, — особый случай. У него был железный организм. Не будь он гениальным мыслителем, он бы прожил четыреста лет. И потом, не надо забывать: если исключить самые молодые годы, жизни Толстого протекала в искусственной обстановке. На мой взгляд, у него не было ни большой любви, ни настоящей дружбы, ни вообще каких бы то ни было привязанностей в живой жизни. В целях самосохранения он вынужден был отказаться от всех радостей, которые может дать непосредственно жизнь, и ограничить себя только теми радостями, которые может дать творчество.

Но тут папа посмотрел на часы.

— Половина второго. Безобразие. Сейчас же марш спать! Кстати, ты не забыл, что завтра воскресенье? Саша ведет нас на ипподром.

— Ну что ты, — сказал я, — у меня теперь знаешь какая память. Я даже помню, куда ты положил свою желтую рубаху. Пока!

— Что? — сказал папа. — Что ты имеешь в виду? Какую рубаху?

— Да нет, — сказал я. — Это я просто так, для красоты слога.

…Ровно в двенадцать дня Костя подошел к кухне и ткнулся в запертую дверь.

— Родька, — крикнул он, — ты не видел мои зеленые брюки?

— Нет. А что?

Костя ушел, и тут же послышался голос папы:

— Родя!

— Что?

— Ты не знаешь, где моя желтая рубаха?

— Наверное, там же, где Костины брюки.

— А где Костины брюки?

— Спроси у него.

Через несколько минут они оба подошли к кухне. Послышались шепот и бормотание. Это они совещались.

Наконец Костя сказал:

— Родька, открой дверь!

— Не могу, я занят.

— Где мои брюки? — крикнул он.

— Спокойно, спокойно, — сказал я, — они национализированы.

Долгое молчание. Потом заговорил папа.

— Слушай, Родя, — сказал он спокойно. — Отдай пожалуйста, ему брюки.

— Не могу, — сказал я. — Они уже почти перешиты.

— Ах вот как! А моя рубаха? Она тоже национализирована?

— Да! К сожалению, мне пришлось пойти на этот шаг.

— Пришлось?

— Да!

Опять послышались шепот и бормотание. Отдельные слова можно было разобрать.

— Если он сейчас же не откроет, я выломаю дверь. Отдай сейчас же мол брюки, дурак! Выломаю дверь, вот увидишь.

— Это не оправдание, — сказал папа. — Те деньги, что уйдут на починку двери… бу, бу, бу…

— Ши, ши, ши… А в чем я пойду?

— Бу, бу, бу…

— Но это мой единственный костюм!

Опять шепот, опять бормотание, потом шаги, и все стихло.

Перешивать брюки почти не пришлось. Я распорол их сзади, срезал два небольших клинышка и опять сшил. Таким образом, в поясе они стали как раз на меня. На Костю они больше не полезут.

Я действовал по заранее составленной программе и вышел из кухни в тот самый момент, когда в дверь позвонила Саша.

— Ну, все готовы? Скорей, внизу ждет такси. Как вам мой новый наряд?

— Великолепно, — сказал папа.

На Саше был легкий спортивный костюм из какой-то странной ткани табачного цвета. Белая сумка, белые туфли. И волосы у нее были тоже почти белые, наверное, покрасила.

— Убийственно великолепно, — сказал папа. — Но, Сашенька, спуститесь вниз. Нам нужно остаться втроем. Буквально на одну минутку.

— Хорошо, я вас жду.

— Погодите, я тоже с вами.

— Нет, постой!

Костя схватил меня за руку.

— Ты посмотри! — закричал он. — Ты только посмотри, что он наделал!

Он повернул меня к папе спиной, и папа стал разглядывать то место на брюках, которые я перешил.

— Какой идиот, а? — сказал Костя.

— Совершенно верно, — согласился папа. — Только идиот может сшивать темный материал белыми нитками. Иди надень мою серую кофту. Иди! После ипподрома я с тобой еще поговорю.

На бегах я был первый раз в жизни, и они на меня не произвели никакого впечатления. В книжках про это пишется гораздо интересней.

Когда мы приехали, как раз кончился первый заезд.

— А вот тотошка, — сказала Саша, подводя меня к какому-то окну. — Тотализатор. Давай поставим на второй заезд. У тебя есть рубль?

Рубля у меня не было.

— Да нет, — сказал я. — Не люблю рисковать. Мне не хочется.

— А я игрок, — сказала Саша. — Причем азартный. Идите сюда, посовещаемся.

Она раскрыла программу и стала читать.

— «Заезд второй. Дистанция — тысяча шестьсот метров. Первым бежит Лампозитор — гнед. жер. от Ланцета и Позы». Ты слышишь, Костя, это для тебя. От Ланцета, хирургическая лошадь. А вот для меня. «Туман — сер. жер. от Тучи и Пустяка». Все великое рождается от тучи и пустяка.

— В том числе и Туман, — сказал Костя.

— Ничего, — сказала Саша, — все равно я поставлю на сер. жер. Идем дальше. «Цилиндр — вороной жер. От Цитаты и Промаха».

— Вот это для папы, — сказал Костя.

— Ну что ж, — сказал папа, — я готов поставить на эту лошадь. А как это делается?

— Очень просто, — сказала Саша. — Давайте сюда ваши рубли. Вот так! Раз, два, три.

— А Родька? — сказал Костя.

— Родя не хочет, — сказала Саша. — Он, к сожалению, не игрок по натуре.

— У него просто нет денег, — Костя протянул мне рубль. — На, держи.

— Мне не хочется играть.

— Ну ладно, — сказала Саша, — сейчас ему действительно неинтересно. Посмотрит пару заездов — расшевелится.

Она пошла к окошку тотализатора и вернулась с тремя какими-то квитанциями.

— И как же мы поставили? — сказал папа.

— Пойдем, пойдем, — Саша торопилась. — На трибунах я все объясню.

Народу было совсем немного. Под небольшим дощатым навесом рядов в десять стояли скамейки. Передние — у самой земли, задние — повыше.

Группками по три-четыре человека зрители рассыпались по всем рядам. Некоторые вообще не садились, а стояли прямо у самого барьера.

Мы нашли свободное место и сели.

— Смотрите, — сказала Саша. — Вот у вас написано: 3—1. Что это значит?

Она стала объяснять папе и Косте, как у них поставлены деньги и в каком случае они выиграют. Кроме основных правил, было еще много дополнительных: «проскачка», «за флагом». Я не очень вникал в то, что говорила Саша, и понял только главное: надо угадать, какая лошадь придет первая и какая вторая.

Шла, очевидно, разминка. По большому пыльному квадрату, внутри которого была посажена картошка и еще что-то, взад-вперед ездили три легкие тележки.

— Вот моя лошадка, — сказала Саша. — Камзол вишневый, картуз оранжевый. Едет Остапенко.

Услышав свою фамилию, наездник зыркнул на нас исподлобья и взмахнул хлыстом.

— Никогда в жизни он не придет первый, — сказал какой-то тучный бородатый человек, сидящий позади нас.

— Почему? — спросил папа.

— По кочану да по нарезу! — ответил бородатый. — Вы, что ли, его первым записали?

— Нет, первый у меня Цилиндр.

— Цилиндр может и прийти, если не поскачет, конечно.

— А вы на кого поставили? — спросил Костя.

— Ишь ты, хитер! — сказал бородатый. — Вот ставки закроют, тогда скажу.

— А какая вам разница?

Бородатый улыбнулся.

— То-то и оно, что разница, кто над кем дразнится. Смотри, смотри. Сейчас побегут.

У большой облупившейся арки, на которой было написано «Павильон механизации», стоял человек с флажком.

Два раза у него ничего не получалось, он заворачивал лошадей и только на третий резко взмахнул рукой и крикнул: «Пошли!»

— Ну началось! — сказала Саша. — Хорошо, правда? Эх, мой заскакал!

— Мой впереди! Мой впереди! Давай, Цилиндр, давай! — говорил папа.

Они с Сашей страшно переживали. Костя тоже переживал, но делал вид, что ему все равно.

Когда лошади обошли уже весь круг и показались на финишной прямой, Костя привстал.

— А что я говорил, — сказал он. — Цилиндр первый, Лампозитор второй. Все проиграли. Кроме вас, конечно.

— Кроме нас, кислый квас, — сказал бородатый. — Сейчас пойдем отхватим.

Он уже встал, чтобы идти в кассу за выигрышем, но в это время на беговой дорожке что-то произошло.

— Куда? Куда скачешь! Держи его, холеру! Ну надо же! Тьфу! — Бородатый сплюнул и опять сел.

— Наша взяла! — крикнула Саша. — Идите получать.

— Не будем торопиться. Еще ничего не известно.

— Известно.

— Не уверен.

Они препирались, стоя у барьера, пока по радио не объявили результат.

И сияющий папа пошел получать выигрыш.

В третьем заезде не выиграл никто. В четвертом и пятом опять папа.

— Ну и везуха вам, — сказал бородатый. — Небось с жокеями знакомы?

— Как же, мои приятели. А кроме того, у меня богатая интуиция.

— Это еще вопрос, — сказал бородатый, — ну-ка дайте вашу левую.

Он взял папину руку.

— И не ночевали, и рядом не живали. Вот где интуиция, на троих росла, одному досталась.

Он раскрыл свою широкую заскорузлую ладонь и показал на припухлость возле большого пальца.

— Видите, линия дугой? Вот это и есть интуиция.

Я тоже посмотрел на свою ладонь. У меня дуги не было.

— А у меня есть, — сказала Саша.

— Ну-ка, ну-ка.

Бородатый посмотрел на ее руку.

— У вас вообще не ладонь, а клад. Жить будете сто лет и счастье иметь под завязку. Замужем были?

— Была.

— Значит, еще раз будете. Ума не палата, а для сердца хватает. По бабьему делу больше и не нужно. А интуиция вот она — это факт фактический. Вы, случаем, не учителька?

— Нет, я врач.

— А коли врач, то живи и не плачь. Дело тонкое, вроде моего. Без интуиции, что без рук.

— А вы кто? — сказал Костя. — Проницатель?

— Проницатель не проницатель, а тебя вижу насквозь. Парень ты гвоздь, а без шляпки.

Костю это почему-то задело.

— Это как же понимать — без шляпки?

— А вот так и понимай. Забить тебя легко, а вытащить трудно. Деньги есть, да некуда их везть. Дай на руку погляжу, а то я совсем заболтался.

Костя дал ему руку.

Бородатый посмотрел на нее, похмыкал.

— В больших чинах будешь. Удач, как грибов. А радостей ни на копейку.

— Вот странно, — сказала Саша, — разве так бывает?

— Все бывает. Бывает, что и коза летает.

— Ну что, хорошего понемножку. Пора домой, — сказал папа.

— Не хочется мне идти в общежитие, — сказала Саша, — я еще посижу.

— Бросьте, — сказал папа, — пойдемте лучше к нам чаю попьем.

— Эх, — вздохнул бородатый, — идите, барышня, не ломайтесь. Чай не водка, закуски не требует. Мне вот тоже не сахар в гостиницу идти. Да что поделаешь? Чужой град не свой брат. Ох, люди добрые, позовите меня чаю пить, я вам сроду этого не забуду.

— А что? Это идея. — Папа посмотрел на Сашу.

Саша улыбнулась и кивнула. Я тоже кивнул, а Костя воздержался.

— Только в такси мы все не влезем, — сказал папа, — придется до автобуса пешком идти.

В автобусе произошла заминка. Костя хотел взять билеты, но бородатый его опередил.

— Пять квитачков, красавица, и бутылку пива? А? Нету? Жаль, жаль! А ведь было. Значит, отменили?

— Отменили, отменили.

Молодая девушка-кондуктор строго посмотрела на бородатого, а когда он отошел, отвернулась к окну и засмеялась.

— Как ты думаешь, кем он работает? — спросил я у Кости.

— Думать нечего, — сказал Костя. — Какой-нибудь спекулянт-артельщик.

Бородатый сидел на самой задней скамейке и разговаривал с кондукторшей. Кондукторша смеялась. Папа с Сашей сидели через кресло от нас. Папа что-то говорил Саше, и Саша тоже смеялась.

— Почему это сегодня всем так весело? — сказал Костя.

— Потому, что сегодня удачный день.

— Как для кого.

Он окинул меня с ног до головы и остановил мрачный взор на своих бывших брюках.

— Ну и болван, — сказал он, — круглый идиот. Ты хоть просто так сшил? Или резал?

— К сожалению, резал.

— Так тебе и надо. Мы с папой хотели тебе купить костюм, а теперь — вот, — он показал мне фигу и вдруг улыбнулся. — Посмотри в окно.

Я посмотрел в ту сторону, куда показывал Костя, и увидел Лигию. Походкой важной дамы она не спеша шла к выходу, а следом за ней семенил, бережно поддерживая ее за локоть, тот самый задавака в клешах и бескозырке, тот самый моряк с разбитого корыта, которого я должен был отлупить.

— Ну что, опять тебе нос натянули?

— Почему опять?

— Ну как же? Сперва физик-химик, лауреат Ленинской премии, а теперь этот бравый матрос.

Я промолчал.

Косте это понравилось.

— Ничего, ничего, — сказал он, обнимая меня за плечи. — Главное, не унывать и помнить: «Если к другому уходит невеста, то неизвестно, кому повезло».

Я понимал, конечно, что в эту минуту он по-настоящему хорошо ко мне относится. И хотя мне никакого дела не было до Лигии и ее увлечений, я почему-то все-таки разозлился.

— Убери руку, — сказал я.

— А что такое?

— Ничего, мне жарко. Погодите! Вы куда? Мы еще не приехали.

— Мне тут надо… Я сейчас… — Бородатый, работая локтями, пробирался к выходу.

— Куда он пошел? — спросил я у папы.

— Я не знаю.

— А что он тебе сказал?

— Спросил адрес.

— Он придет?

— Мы с Сашей просили, чтобы пришел. Сказал, что постарается. Ставь пока чай. Как ты думаешь, кто он по профессии?

— Он председатель колхоза, — сказала Саша.

— Хороший? — спросил папа.

— Думаю, что да.

— Костя считает, что он спекулянт.

— Костя шутит, — сказала Саша.

— Могу спорить, что он не председатель, — сказал Костя. — Судя по животу, работа у него не очень хлопотная. Или вам кажется, что быть председателем, это значит сидеть в конторе и ловить мух?

— Ладно, не будем спорить, — сказал папа. — Придет, спросим.

Я пошел на кухню.

— Можно к тебе?

— Конечно.

Вошла Саша.

— Знаешь что?

— Что?

Саша помолчала.

— Папа показал мне в автобусе твою приятельницу.

— Ну и что?

— Она мне не понравилась.

— Почему?

— Не знаю. Так. По ощущению.

— А бородатый вам понравился?

— Бородатый — да!

— А ваш брат вам нравится?

— Васька отличный парень.

— Я тоже так думаю. А скажите, почему он тогда обиделся в парке?

— Это очень понятно, — сказала Саша. — Тут проще всего объяснить на примере. Вот я логопед. Ты знаешь, что это такое?

— Не очень.

— Это значит, — сказала Саша, — что моя специальность — учить разговаривать детей, у которых… Ну, словом, у которых неправильно устроен речевой аппарат. То есть они слышат нормально и все понимают, но разговаривать не могут.

— Это очень интересно, — сказал я.

— Это правда интересно, — сказала Саша, — иногда я даже думаю… Ну ладно, это потом. Сейчас о Ваське. И вот, значит, я занимаюсь этими детьми, но иногда ко мне попадают и глухонемые. То есть речь и слух у них абсолютно отсутствуют. Это уже совсем другая категория. Они несколько иначе мыслят, почти всегда очень остро чувствуют и потому, наверное, страшно привязчивы. Среди таких ребят у меня было несколько настоящих приятелей. Но я хочу рассказать об одном. Ему тогда было лет двенадцать, то есть уже почти зрелый человек. Люди с какими-нибудь ущемлениями всегда созревают раньше. И я с ним познакомилась в клинике. Я тогда еще была студенткой, но уже работала… У тебя, кажется, что-то кипит.

Я выключил кипятильник.

— Ну?

— Он стал приходить к нам в гости. Я, муж и он — мы очень как-то подружились.

— А как же вы разговаривали?

— На пальцах.

— А вы умеете разговаривать по-немому?

— Конечно. При моей работе это необходимо. Мы не слишком здесь засиделись?

— Нет, нет. Ну так что же?

— Мы очень привыкли к нему. То есть до того привыкли, что как-то даже совсем перестали помнить, что он не совсем такой, как мы. Он и раньше, бывало, нервничал, когда мы слушали радио. А тут как раз передавали концерт Райкина. Новую программу. Ну, мы, естественно, и уткнулись в приемник. О нем совсем забыли. Он себе сидит, листает какую то книжку, а мы хохочем. Муж у меня был страшно смешливый. Ему покажи палец — он будет полчаса хохотать. Ну, меня тоже не трудно рассмешить. Смеемся мы, веселимся… Кончился концерт. Я поставила чай, накрыла на стол. Мы садимся, а он не садится. Уткнулся в книжку и не пошевельнется. Голосом его не позовешь, не слышит. Тогда я подошла к нему, подняла голову, а у него в глазах вот такие слезы. Я села рядом с ним, спрашиваю: «Что с тобой?» А он ничего не отвечает, только смотрит на меня абсолютно каким-то ненавидящим взглядом. Посмотрел, посмотрел, а потом плюнул мне в лицо, встал и ушел. Муж у меня человек темпераментный. «Ах ты гад! Сейчас я его догоню». Но я не разрешила. Вот такая история, — сказала Саша.

— Да, интересная история. А при чем тут Васька?

— Ну как же, — сказала Саша, — ты вспомни, как все было. Как только ты подошел, так мы сразу заговорили на полутонах, намеками. А Васька этого не понимает, у него нет органа, которым это воспринимается. Короче говоря, у него абсолютно отсутствует чувство юмора. Ты вспомни, как он мучительно старался засмеяться, когда мы прочли эту дурацкую надпись: «зверски погиб», и все такое прочее. Мы задели его самое больное место, понимаешь?

— Над ним все смеются, — сказал я.

— Все не считается, — сказала Саша. — Когда он с другими — его нервная система настороже. А расслабиться он позволяет себе только с людьми, которые к нему заведомо хорошо относятся. Нас с тобой он причисляет именно к таким людям, поэтому наша бестактность была для него полной неожиданностью, и он воспринял ее не как бестактность, а как намеренный выпад. Еще хорошо, что он не злопамятный.

— Да, он не злопамятный. А скажите, этот немой… Неужели ему нельзя было объяснить?

— Нет, — сказала Саша, — объяснять в таких случаях бесполезно. Ты знаешь, кто такой Отелло?

— Конечно. В общих чертах.

— Ну вот, — сказала Саша, — не очень похоже, но сопоставимо, что произошло у Отелло. Недоразумение. А для слишком впечатлительного человека недоразумение — это как рак. Лечится только в самой начальной стадии. Но если прошло уже какое-то время, дело приходится иметь не с недоразумением, а с его последствиями. Под влиянием недоразумения Отелло стал другим человеком. Он стал иначе смотреть на мир к на людей. Теперь, если даже со всей очевидностью доказать ему, что Дездемона ни в чем не виновата, он все равно уже не сможет быть тем, кем он был до этой истории. Ты понимаешь?

— Кажется, понимаю.

— Гм. Это я придумала только сейчас, — сказала Саша, — удивительно интересная параллель.

— Знаете, — сказал я, — вы похожи на папу. Он тоже так. Как что-нибудь хорошо сделает, так сразу и похвалит себя.

— И правильно, — сказала Саша. — мне гораздо приятней люди, которые хвалят сами себя, чем те, которые всякими средствами добиваются похвалы других.

— Это вы про Костю?

— Нет, это я вообще.

— А Васька? Он добивается похвалы других?

— Он добивается не похвалы, — сказала Саша. — Он добивается полноценности. Если вы его будете превозносить за успехи в математике, ему это до лампочки. Но вот если он вдруг скажет остроту и вы засмеетесь, пусть даже не очень искренне, он будет счастлив.

— Да, — сказал я, — похоже, что так. А откуда вы все это знаете?

— Я догадываюсь.

— Вы большой мыслитель, — сказал я. — По-моему, вы когда-нибудь станете ученым.

— И стану, а что? — сказала Саша. — Здесь знаешь какую диссертацию можно написать. Ого-го-го!

— Почему здесь? А в другом месте нельзя?

— Можно. Но здесь у меня такая практика, что и не хочешь писать, а напишешь.

— Значит, вы уже пишете диссертацию?

Саша не ответила.

— Вот ты спрашиваешь, за что можно хвалить человека, — сказала она, хотя я спрашивал совсем другое. — Только за желание побороть свою ограниченность. Нельзя восхищаться сильным человеком из-за того, что он поднимает паровоз. Короче говоря, нельзя хвалить человека за то, что он умеет помочь себе двигаться в ту сторону, в которую он и без того объективно направлен. Ты понимаешь?

— А вас за что можно хвалить? — спросил я.

— Меня? — Саша как бы очнулась. Не знаю. Ну хотя бы за то, что я умею шить.

— А вы правда умеете?

— Конечно. Вот видишь на мне костюм. Это я сшила уже здесь. Специально для выхода на ипподром. Знаешь, сколько он мне стоил? Двенадцать рублей. Ну как?

Демонстрируя костюм, она покрутилась по кухне.

— По-моему, здорово. А вот я не умею шить. Эти брюки, что на мне, я национализировал у Кости. Пришлось в поясе немного ушить. И вот что получилось.

— Ну-ка я посмотрю. Да, — сказала Саша, — шито белыми нитками во всех смыслах этого слова. А материал хороший. Ничего, вот я попрошу у Васиной мамы машинку, приду к вам, и мы соорудим такие брюки!.. А как ты думаешь, если б я носила брюки, мне было бы хорошо?

— Не знаю, — сказал я, — по-моему, девушка в брюках не может написать диссертацию. Но если вы…

— Называй меня на «ты», — сказала Саша, — а то я чувствую себя совсем старухой.

— Ладно, со временем.

— Нет, ты начинай прямо сейчас, сразу.

Мне стало смешно.

— Эй, ты! — сказал я.

— Ну вот, уже лучше. Молодец! — Саша взяла меня под руку, и мы пошли в большую комнату.

Раздался звонок.

Папа пошел в коридор и вернулся в комнату с бородатым.

У бородатого в руках была огромная авоська.

— Здравствуйте в вашем доме, — сказал он, оглядываясь. — Знатно, знатно живете. Вода течет, и батарейка печет. Был чай, да сплыл? Опоздал я, наверное?

— Как раз вовремя, — сказал папа, — проходите. А это что? — Он указал на авоську.

— Есть тут всякие чудеса. Вот вам колбаса, наполовину копченая, наполовину моченая. Батон свежий взял. Печенье сливочное. Ну и пива, конечным делом. Пьете небось?

— Еще бы! — сказал Костя.

— Любишь пивко?

— Уважаю.

— Ну, значит, ты мне друг, — сказал бородатый, — Извините, конечно, что я шум-крик понаделал. Удача у меня сегодня.

— Ну ладно, — сказал Костя. — Если все есть, то я быстренько сбегаю — торт возьму.

— А ты плюнь, — сказал бородатый. — Можно и торт, да на кой черт? Мужикам сладкое во вред, а барышню я уговорю.

— Меня и уговаривать не надо, — сказала Саша, — я сливочное печенье даже больше люблю.

— Вот это человек. Вот это я понимаю. Я не помешал, а? Нет? Ну и славно, ну и хорошо. Где у вас чаек — жидкий кипяток? Я сам заварю. Я по напиткам — всегда с прибытком. Иди, иди покажи, где тут что.

Он сам пошел на кухню и стал хозяйничать. Сперва мне было противно, что он так суетится, а потом я привык. Хотя он везде совал свой нос и говорил громко, как глухой, меня это почему-то не раздражало.

Когда вода закипела, он два раза сполоснул заварочный чайник, погрел его над паром и только потом бросил туда столовую ложку заварки, несколько крупинок соли и чайную ложку сахарного песка.

— Лей, да не заливай, — сказал он, — мало бедно, а много вредно. Чутка в чутку должна быть. Стоп, стоп! Теперь постоим, натянем.

— Где вы там? — крикнул папа. — Мы уже стол накрыли.

— Сейчас, сейчас! Лей теперь дополна, выноси на народ. Ну что стоишь? Неси, не стесняйся.

Чем дальше, тем меньше было понятно, кто у кого в гостях, но злиться на бородатого было невозможно.

Когда мы вышли, все уже сидели за столом, и Костя уплетал колбасу за обе щеки.

— Приятного аппетита, — бородатый сел возле Саши. — Удача у меня сегодня. Везение, будем говорить. Я ведь, барышня, прямым ходом из Полтавы, хотите — верьте, хотите — нет, на самый на ваш на Восток на Дальний по хорошему делу — жениться приехал.

— Значит, вас можно поздравить? — сказал папа.

— Отпевать поздно, а поздравлять рано. Одна беда слетает, другая за ногу хватает. Я сегодня, милый друг, только адресок разнюхал.

— Уже победа, — сказала Саша. — Кто адрес знает, тот меньше страдает.

— Что, что? — от неожиданности Костя поперхнулся.

Мы с папой рассмеялись.

— У вас уже подражатели есть, — сказал папа.

— Да, да, — бородатый думал о чем-то своем, — все это хорошо. Только не пойдет она за меня, бабоньки. Морда не та, да и организмом не вышел. А на разговор ее не возьмешь. Она с понятиями!

— Вы давно знакомы? — спросил папа.

— Давнее давнего, — сказал бородатый, — лет тому честь не перечесть. Двадцать годков ей тогда было. Как вспомню сейчас — ой, ой!..

— Да, — сказал Костя, — старая любовь как старое вино. А можно вам один вопрос задать?

— Вопрос не допрос. Валяй задавай.

— Интересуемся вашей профессией, — сказал Костя. — Я вот почему-то решил, что вы спекулянт.

— Костя шутит, — сказал папа.

— Нет, он не шутит, — сказал бородатый, — Да вы не бойтесь, я не обижусь. А вы как порешите, какая моя профессия?

— Мы вот с Сашей решили почему-то, что вы председатель колхоза.

— Ну что ж, спасибо за честь, — сказал бородатый, — а только в начальстве никогда я не ходил. А ты, вьюнош, стригун-лошадка, что скажешь про меня?

— Не знаю, — сказал я.

— Одно дело — знать, другое дело — гадать. Попытка не пытка. Гадай. Интересно же.

— Только вы не обижайтесь.

— Лопни я поперек, не обижусь.

— По-моему, вы ветеринар, — сказал я.

— Приз ему, приз! — закричал бородатый. — Лопни я поперек, был ветеринаром. Мальчишкой еще под самим командармом Семеном Михайловичем лошадь уморил. Этот факт фактический. У меня даже бумага есть.

— Вот я медик, — сказал Костя, — и мне странно вас слушать. Вы что же, хвастаетесь тем, что лошадь уморили?

— Никто не хвастается, — попыталась Саша вступиться за бородатого.

— Нет, позвольте, барышня, — сказал бородатый, — я хвастаюсь. Только не тем, что уморил, а тем, что никто меня за это не укорил. Потому что боец-то я был бедовый, а ветеринар ерундовый. Тогда ведь война. Учиться некогда. Взяли тебя за грудки да и тык пальцем: ты, мол, ветеринар. Умеешь не умеешь — иди лечи.

— А теперь, значит, вы умеете лечить? — не унимался Костя.

— И теперь не умею, — сказал бородатый. — Хотя лошадок люблю. С того и на скачки хожу. Пивник я. Пиво варю. Пивовар знатнеющий, Меня не только что весь Союз, заграница знает. Я, бабоньки, и чешское пиво перенял, и немецкое превзошел, и сам эль понимаю до тонкости. Ты вот кем будешь, к примеру?

— Я инженер, — сказал папа.

— Тоже головы требует. Но не так. Машину ставить — что суд править. Дали тебе бумагу, по ней и гони. У вас, как говорится, чертеж, а у меня только черт да еж. Тут валится, там колется. Чуть где недогляд — все шишки на тебя летят. Варил пиво, а сварил диво: удивляться можно, а пить нельзя.

— Да, — сказал папа, — но ведь у вас тоже есть бумаги. Рецепты всякие.

— Ох, мил человек! Кабы рецептам силу давали, на что б тогда и человек умеющий? Вот возьми ты меня. Тумак тумаком, грамотешки — три класса. А захоти я в Москве пиво варить, сейчас возьмут. Подъемные? На! Окладец? Держи! И тебе то, и тебе се, да еще и квартира на Красной площади. А все почему? Потому, что человек я редкий. Вот они все рецепты, — он раскрыл ладонь и потыкал в линию интуиции.

— Значит, я тоже могу пиво варить? — сказала Саша.

— Факт фактический, — сказал бородатый. — Тебя б подучить, да поднатаскать, так тебе бы, голуба, цены не было.

— Чепуха все это. — Костя посмотрел на свою ладонь. — Вот я, например, ручаюсь, что у меня есть интуиция.

— Есть-то есть, да не может расцвесть. Уж коли на руке не показано, ножом не нацарапаешь.

— Странно, — сказал папа, — я думал, вы шутите. А вы, кажется, в самом деле вериге в хиромантию.

— Это ужасно, — сказал Костя. — Вы хотя бы приблизительно знаете, какой сейчас век?

— Вон оно что! — Бородатый налил себе пива. — А я тебе так скажу: век-то у нас новый, атомный, а пим-то у нас старый, катаный. Разве человек ныне не тот же хлеб ест? Не те сны видит? Не те же мысли мечтает? Ты погляди, куда он душу направил. Одна, брат, у него песня, что вчера, что сегодня: счастья бы мне, счастья бы!

— Это верно, — сказала Саша.

— Верно, — сказал Костя. — Но ведь вопрос в том, как понимать счастье.

— Как ты понимаешь, не знаю, а как я понимаю — скажу. Это я давно подметил, из жизни выведено. Если, к примеру, человеку какому утром страсть как на работу хочется, а после работы его, брат, домой тянет, вот тут ты ему и позавидуй. Может, для счастья еще чего нужно, не знаю, а только мне и это вот так бы хватило. Ну ладно, — сказал бородатый, вставая. — Спасибо этому дому, пойдем к другому. Славно я у вас посидел, душу отогрел. Вот ежели бы меня теперь еще в гостиницу потянуло, вот тут бы я уже и был счастливый.

— А вы посидите еще, — сказал папа.

— Я бы сидел, кабы совести не имел. Первый час, бабоньки, а вам небось на службу с утра?

— Вообще-то да.

— Я тоже пойду, — сказала Саша — Ты меня проводишь?

— Что за вопрос? — Костя допил свое пиво и встал.

— Спасибо вам за все, — сказал бородатый.

— Желаю удачи, — сказал папа. — Очень рад был с вами познакомиться. Заходите. По вечерам мы дома.

— Да нет, я скоро уеду, — сказал бородатый. — Может, письмо вам напишу. Ну всего вам.

— Всего хорошего.

Когда они ушли, мы с папой стали убирать со стола.

— Знаешь, кем я хочу быть?

— Пивоваром.

— Нет — логопедом.

— Чудак, — сказал папа, — ты хочешь быть не логопедом, а Сашей — это разные вещи.

— Может быть. Но логопед тоже неплохо. Во всяком случае, утром мне бы хотелось идти на работу. А тебе хочется?

Папа подумал.

— Вообще-то да.

— А вечером тебя тянет домой?

— Домой? Пожалуй, тянет.

— Значит, ты счастливый человек.

— А что ты думаешь, — сказал папа. — Его формула не так уж глупа. И вообще…

— Что «вообще»?

— Есть у меня тут кое-какие мысли, но сегодня уже поздно… Кстати, ты знаешь, который час! Безобразие! Нет в доме порядка. Чтоб через пять минут ты был в постели! Понятно?

— А ты?

— Я еще посижу.

— Ну как твоя работа?

— Работа как охота: чем дальше в лес, тем больше хочется.

Я засмеялся.

— Ты что?

— Ничего. Просто ты уже стал разговаривать, как бородатый.

— Да, — сказал папа, — а он, между прочим, неплохо разговаривает. Ты заметил?

— Косте он не понравился.

— Косте вообще трудно понравиться, ты не замечал?

— У него слишком хороший вкус?

— У него слишком плохое воспитание.

— А кто виноват?

— Никто.

— Разве не ты его воспитывал?

— Я пробовал, но у меня ничего не получилось. Совсем другой тип человека. То, что у меня есть, ему не нужно, а то, что ему нужно, я не понимаю.

— Он хуже меня, да?

— Дурацкий вопрос.

— Лучше, да?

— Столь же дурацкий вопрос. Он просто другой. Понимаешь, другой.

— А вот скажи…

— Ничего не скажу.

— Почему?

— Потому, что я тебе велел идти спать. Серьезно, ты иди, мне нужно поработать.

— Нужно или тебе хочется?

— Отстань, — сказал папа. — Честное слово, еще одни вопрос, и я тебе закачу оплеуху. Ты этого добиваешься, да?

— А вот интересно, — сказал я, — раз триста, наверное, ты обещал мне закатить оплеуху и ни разу не закатил.

— А сейчас закачу.

— Почему?

— Потому, что ты стоишь на пути моего вдохновения.

— У тебя хорошо идет работа?

— Первый класс! — Он раскрыл свою папку. — Дело движется, идет, дело движется вперед. Скоро станут две плотины на реке.

— Ты разве делаешь плотину?

— При чем тут плотина?

— Ты же сказал: две плотины.

— Чудак! Это песня такая. Слушай, а ты вообще-то имеешь представление, чем я занимаюсь?

— Так, в общих чертах.

— Да, — сказал папа, — надо будет сводить тебя на завод.

— Ну и своди.

— Ну и свожу. Эх, — сказал папа, — тупое ты все-таки существо. Неужели тебя совершенно не интересует техника?

— «Техника — молодежи» — мой любимый журнал.

— Да. Но ты, к сожалению, вычитываешь там только одни идиотские гипотезы. Голова у тебя как мусорный ящик. Учти, чтобы быть Сашей, мало уметь мыслить. Надо еще быть очень грамотным, очень образованным человеком.

— А как ты думаешь, Костя хочет на ней жениться?

— Не знаю… Во всяком случае, я бы на его месте хотел.

— И я бы хотел.

— Ну, ну, — сказал папа. — Нашел тему для разговора. Молод еще. Вытри сопли и ступай спать. Послезавтра тебе в школу, ты не забыл? Имей в виду, что учеба — это… Ты слышишь, что я говорю?

— В сон меня что-то клонит, — сказал я.

— Пошел вон отсюда, — сказал папа.

…Сколько шуму, сколько народу! За лето я уже отвык.

— Привет.

— Ты с кем будешь сидеть?

— Не знаю.

— Садись со мной, — сказал Васька Плотников.

Все засмеялись.

В прошлом году всю зиму Васька сидел один на самой последней парте. Время от времени к нему кто-нибудь пересаживался, но долго выдержать не мог. Дело в том, что Васька иногда засыпает прямо на уроке и громко храпит.

— Садись, садись, — сказал Славка, — будешь вместо будильника. Тоже красиво. У нас, между прочим, новый классный. Я видел его. В очках.

— А Яков Борисович?

— Яков заболел. Рак у него, говорят.

Славка Саяпин — наш староста. Он почти круглый отличник. Только по математике у него четверка. Ему, наверное, приятно, что теперь у нас новый математик. Яков Борисович Славку не очень любил и всегда к нему придирался.

— Нельзя же быть таким зубрилой, — говорил он. — Стихи надо заучивать. А теоремы не надо. Ставлю тебе четверку. Ты знаешь, за что? Нет? А ты подумай.

Вообще-то Славка действительно зубрит. Я видел один раз, как он готовит историю. Читает, читает одну страницу пока не выучит наизусть. А потом читает другую страницу.

— Садись со мной, — сказал Славка. — Мне со Светкой надоело. Трепануться на уроке — и то нельзя. Слушай, а это правда, что твою девушку Лигия зовут? Редкое имя какое! Верно? Ты пригласишь ее к нам в школу на вечер?

— Посмотрим.

Васька был страшно доволен, что я сел за его парту.

— Я в этом году не буду спать, — сказал он. — Совсем. Нисколько.

— Летом выспался?

— Да нет, — сказал он, — дело не в этом. У меня, понимаешь, отец запивал. Нелады у них с мамой были. А теперь Саша их помирила. Помнишь Сашу?

— Еще бы!

— А ты был потом еще в парке?

— Нет, а что?

— Сняли этот портрет.

— Жалко, — сказал я.

— Почему? Плохой же портрет, — сказал Васька. — И надпись дурацкая. Там должно быть написано не «зверски погиб от руки кулаков», а «зверски убит кулаками». Понимаешь? Я им так и объяснил.

— Кому?

— Ну этим, которые там работают.

— Ох и чудак же ты, Васька!

— Почему это я чудак?

— Да уж не знаю почему. По природе, наверное. Как ты думаешь, с кем Светка сядет?

— Со Славкой, конечно. С кем же еще?

Светка Мокрина очень хорошо учится. А кроме того, в школе ее считают самой красивой и самой талантливой. Она пишет стихи. Со Славкой они дружат уже несколько лет; вместе ходят в школу и из школы, иногда вместе готовят уроки и всегда сидят за одной партой.

— А тебе нравится Светка? Слышишь, что ли?

Но Васька не слышит.

— Что-то долго звонка нету, — говорит он. — У нас какой первый урок?

— Математика.

— Значит, сейчас директор придет.

И действительно. Не успел Васька это сказать, как дверь с шумом открылась и в класс мелкими быстрыми шажками влетел Гришенька, а следом за ним вошел какой-то важный, совсем не учительского вида человек, в больших темных очках и в черном костюме.

Все-таки Васька удивительно тупой человек. Он никак не может сообразить, что очкастый — это вовсе не Яков Борисович.

— Я, я! Можно мне?

— В чем дело, Плотников? Тебе что-нибудь непонятно?

— Да нет, Леонид Витальевич, — говорит Васька. — Мне все понятно. Только мне кажется, что эту задачу можно решить проще.

— А разве я решил сложно?

— Нет. Но можно еще проще.

Тут очкастый всегда начинает злиться, но еще нарочно говорит вежливо и даже улыбается.

— Спасибо, Плотников, — говорит он, — ты сделал мне очень ценное замечание, что бы я делал без тебя, просто ума не приложу. Саяпин! Есть такой? Подними мел и ступай к доске.

У очкастого дурацкая привычка: если он уронит мел, то никогда не поднимет его сам, а обязательно заставит кого-нибудь из ребят. Чаще всего Славку.

Над Славкой очкастый немного подсмеивается, но никогда не сердится и не кричит на него, как Яков Борисович.

— Молодец, староста, — говорит он, — от усидчивости до гениальности один шаг. Ставлю тебе пятерку! Как у нас насчет экскурсий? Ты уже говорил с ребятами?

— Так точно, — говорит Славка.

— Вольно, вольно, — говорит очкастый. — У тебя папа, очевидно, военный? Ну вот, я так и подумал. И куда же мы хотим пойти?

— Пока намечено четыре объекта, — говорит Славка, — во-первых, завод электрооборудования. Во-вторых, кондитерская фабрика. В-третьих, типография и, в-четвертых, судоверфь. Тут еще было предложение насчет пивзавода, но потом мы решили, что это не серьезно.

— Вот как? Да, пожалуй, не серьезно. А кто выдвинул такую идею? Случайно, не ты, Плотников? Ты, кстати, предрасположен к полноте, и пиво тебе пить никак не следует.

В классе засмеялись. Васька самый худой человек в школе.

— Нет, это не его идея, — сказал Славка. — Это идея Муромцева.

— Ах, Муромцева! Это ты Муромцев?

Я встал.

— Пока да.

— Что значит «пока»?

— Да нет, это я просто так, для красоты слога.

— У тебя папа работает на пивзаводе?

— Нет, он работает на заводе электроаппаратов. А что?

— Очень приятно, — говорит очкастый, — рад буду с ним познакомиться. А скажи, ты всегда уделяешь так много внимания красоте слога? Или только на уроках математики? Ты встань, встань, когда с тобой говорят!

— Так я же стою! Вот уж действительно!

— В таком случае садись, — говорит очкастый и улыбается. Странные у него какие-то шутки.

— Ну хорошо! — говорит он. — А теперь вернемся к нашим баранам. К доске пойдет… Мокрина, тебе еще не надоело писать?

— Нет, — говорит Светка.

— Вот и отлично. Ступай!

Он ходит по классу, объясняет новый материал, а Светка пишет на доске своим круглым аккуратным почерком.

Время от времени он останавливается и смотрит на нашу парту.

— Доктор Плотников, — говорит он, — не вижу вашей тетрадки. Почему вы не пишете? Все понятно?

— Ну да, — говорит Васька. — Я даже тут кое-что придумал. Хотите посмотреть?

— Больше всего на свете, — говорит очкастый. — Но то, что вы хватаете на лету, другим дается не так уж просто. Приходится объяснять.

За дымчатыми стеклами его глаза не видны, но мне кажется, что они страшно злые.

Ну и пересел я на свою голову! Из-за Васьки может достаться и мне. Ваську, конечно, на экзамене не завалишь, а меня проще простого.

— Что ты к нему суешься? — говорю я. — Что ты его злишь, дурак?

— А что я делаю? — Васька пожимает плечами. — Яков Борисович всегда… Ты же помнишь?..

— Мало ли что — Янов Борисович! Вот и подождал бы, пока он вернется.

— Он уже не вернется, — говорит Васька. — Такой худой-худой стал… Хочешь к нему сходить? Он о тебе вспоминал. Давай сходим завтра.

— Нет, я не пойду. Если бы он… Если бы можно было хоть как-то помочь. А кто у него еще бывает?

— Гришенька бывает.

Гришенькой мы называем нашего директора. Кличку эту выдумали не мы. Она передается из года в год, от класса к классу, вместе с историей ее возникновения. Говорят, что когда-то давно в нашу школу был прислан историк, по чьей вине пришлось уволить другого преподавателя, которого Гришенька очень уважал. Новый историк никакими достоинствами не отличался, но был ужасно вежлив. И вот чуть ли не в первый день работы он зачем-то по делу пришел в кабинет директора и вдруг забыл его имя-отчество.

— Простите, пожалуйста, — сказал он, — извините ради бога…

И он стал извиняться так длинно и противно, что директор его перебил.

— В чем дело, батенька? Зачем столько извинений? Можно подумать, что вы мне чихнули на лысину. И вообще… Я ведь тоже не помню вашего имени-отчества, однако не извиняюсь.

Он, как всегда, говорил громко и так быстро бегал по кабинету, что историк перепугался и опять стал просить прощения.

Тогда уже директор рассердился как следует.

— Бросьте! Оставьте этот холуйский тон! — закричал он, — Я велю, я приказываю вам называть меня Гришкой! Нет, Гришенькой! Вы слышите? Только Гришенькой! Вплоть до особого распоряжения. Все! Идите! И пусть это послужит вам уроком.

Историка почему-то сразу же невзлюбили. Ему срывали уроки, подстраивали всякие фокусы. Скоро по своему желанию он ушел из школы, а наш директор так на всю жизнь уже и остался Гришенькой.

Иногда у нас дома заходит о нем разговор.

— Гришенька хороший администратор, но самодур, — говорит Костя. — Уж я-то знаю. Я у него учился больше, чем Родька.

Папа, который знает директора только по рассказам, нарочно не соглашается. Ему хочется вызвать Костю на спор, и он страшно старается.

— Самодур — это совсем другое, — говорит он. — Самодур — это человек, от которого не знаешь, чего ждать. За хорошее он может наказать, а за плохое наградить. Когда-то в молодости у меня был начальник, главный инженер, очень похожий на вашего директора. Вся его беда была в том, что по темпераменту своему он был крайний холерик, и ему казалось, что все люди вокруг него движутся, работают и говорят слишком медленно. А кроме того, у него был живой, активный мозг, он все понимал с полуслова и страшно раздражался, когда ему длинно разжевывали то, что он давно уже сообразил. Сначала работать с ним было почти невозможно. Потом стало легче.. А когда я к нему приспособился по-настоящему, то вдруг понял, что лучшего начальника у меня не было, нет и, очевидно, не будет.

— А, чепуха, — Костя махнул рукой, — знаем мы эти твои примиренческие разговоры. Почему это вы должны к нему приспосабливаться? Он ведь один, а вас много.

— Это же естественно, — говорит папа. — Человек способен, не разрушая себя, двигаться только в одну сторону: от худшего к лучшему. Если же он активно попытается идти в обратную сторону, он обязательно сломается. Да, он был один, а вас много, но отсюда вовсе не следует, что он должен был научиться медленней соображать. Он не шел нам навстречу не потому, что это могло ущемить его самолюбие, а потому, что это было противоестественно.

— Ты стал прямо философом, — говорит Костя. — Вот ты говоришь: вы признали, что ваш главный инженер лучше, чем вы. Если тебя послушать, выходит, что это хорошо. А на мои взгляд, это и есть как раз разрушение.

— Почему?

— Да потому, что каждый нормальный человек должен считать про себя, что он лучше всех на свете. Иначе от него не будет никакого толку. Никогда ничего крупного он не сможет добиться.

— Зато он будет расти.

— Зато, зато… Как будто добиться и вырасти — это разные вещи.

— Разные.

— Чепуха! — говорит Костя. — Каждый человек в теории оправдывает свою жизнь. Если кто-нибудь умеет добиваться, то его уже не очень волнует, растет он или не растет. Я думаю, какой-нибудь там Эйнштейн не очень беспокоился о своем росте.

— Еще как беспокоился, — сказал папа. — Кстати, об Эйнштейне у нас есть книжка. Ты можешь почитать.

Костя помолчал.

— Скоро мне некогда будет читать, — сказал он.

— Почему?

— Хочу устроиться на работу.

— А как же ординатура?

— Все будет в порядке, — сказал Костя, — за меня можете не беспокоиться.

Неожиданно в автобусе я встретил Клавдию Петровну.

— Что же ты к нам не приходишь? — сказала она.

— Так вы же говорили: три месяца.

— Ну что ж, считай, что три месяца уже прошло. Ты знаешь, где мы теперь живем? Вон видишь, дом четырехэтажный, — она сказала мне номер квартиры. — Завтра вечером мы дома, если у тебя будет свободное время — обязательно приходи.

— Ладно, приду.

— Значит, до завтра?

— До завтра.

Клавдия Петровна сошла, а я поехал дальше.

Честно говоря, мне не хотелось идти в гости. Завтра придет Саша, и я бы лучше посидел дома. Но теперь уже ничего не поделаешь. Раз пообещал — надо идти.

Папа говорит, что это у меня дурацкое качество. Если я уж такой джентльмен, что не могу отступиться от своего слова, то надо уметь не обещать всем и все, что попало.

— Это же очень просто, — говорит он.

— Конечно, — говорю я.

Но на самом деле для меня это совсем не просто. Я сам прошу о чем-нибудь, только если мне действительно очень нужно, и мне кажется, что все люди делают так же.

— Это все потому, что ты дурак, — говорит Костя. — Тоже мне благородство. Идиотизм, и ничего больше. Ты думаешь, кому-нибудь хорошо от твоего благородства? Вот у нас есть один парень. Тоже вроде тебя. Сидит в гостях. Двенадцать часов ночи. Пора идти. Он встает. Если промолчат — все в порядке. Но если, не дай бог, для вежливости сказать: посиди еще, он сядет и будет сидеть хоть до утра.

— Не беспокойся, я не буду сидеть до утра.

— Очень мне нужно о тебе беспокоиться. Кстати, дай мне книжку про Эйнштейна. Она у тебя.

— Возьми там на кухне.

Костя берет книгу и уходит в свою комнату, а мы с папой садимся играть в шахматы.

С тех пор как папа работает на конкурс, играть с ним неинтересно. Он все время думает о чем-то своем.

— Знаешь что, — говорит он, — давай отложим эту партию.

— А что? Ты хочешь поработать?

— Или почитать.

— У тебя интересная книжка?

— Приключения.

— Дашь мне потом?

— Пожалуйста, только она на английском. Это мне Саша принесла.

— Разве она читает по-английски?

— Все приличные люди читают по-английски. А ты балбес, — говорит папа, — неужели так трудно научиться? В школе тебе вдалбливают грамматику, что-то ты уже знаешь. Бери адаптированную книжку и читай. Костя так и делал.

— А я сам не могу. И потом, ты же обещал со мной заниматься.

Время от времени у папы вдруг возникает желание подтянуть мой культурный уровень. Он горячится, произносит речи, говорит, что я темный, безграмотный человек и вообще — довольно!

— С завтрашнего дня, — говорит он, — ты слышишь, с завтрашнего дня мы начинаем с тобой заниматься физикой. Не той физикой, которую преподают у вас в школе, а той, которая существует на самом деле. Это же безобразие! Ты знаешь, хотя бы смутно, что такое квант? Нет? А что такое фотон? А что сделал Бор? А кто такой Планк?

— Наверное, он открыл планктон.

— Фу, фу! Пошлые шуточки!

Когда папа в ударе, никакой юмор на него не действует, и на следующий день он действительно начинает мне объяснять механику Ньютона, геометрию Евклида и еще целый ряд страшно интересных вещей. Но это только на следующий день.

Так мы с ним начинали заниматься историей цивилизации, кибернетикой, современной химией и, наконец, английским языком.

— У тебя всегда хватает разгону только на один раз.

— Да, я плохой педагог, — говорит папа. — В этом отношении тот же Костя даст мне сто очков вперед. Слушай, а это, по-моему, идея! Я уверен что если бы Костя стал с тобой заниматься, ты бы через два месяца читал по-английски.

— Ты думаешь, он согласится?

— Я могу с ним поговорить.

— Ну поговори.

Вечером пришла Саша и принесла с собой швейную машинку.

— Опять эти твои фантазии, — сказал Костя. — В его возрасте можно еще вообще без брюк ходить. И потом, ты думаешь, он будет выглядеть элегантно? Антиэлегантность у него в крови. Так что все твои старания бесполезны.

— Ничего, ничего, — сказала Саша, — я люблю сочетать приятное с бесполезным.

Она поставила машинку на кухню, и сразу же кухня стала центром квартиры.

Папа пришел вместе со своей английской книжкой.

— Очень интересно, — сказал он, — по-моему, это лучше, чем Агата Кристи.

— А вы читали Кристи?

— Мы видели фильм по ее роману, — сказал Костя.

— Какой это?

— Дурацкий, — сказал Костя, — «Свидетель обвинения».

— А, «Свидетель». Ну почему же? Хороший фильм.

— Не знаю, — сказал Костя, — но, по-моему, «Великолепная семерка» и то лучше. Хоть действие какое-то. А в этом «Свидетеле» что? Болтают, болтают!..

— Как в жизни, — сказала Саша, — ты вот сейчас что делаешь?

Костя обиделся.

— Если тебе не нравится, — могу не говорить.

— С чего ты взял, что мне не нравится? Больше всего я люблю болтать. Или слушать, как болтают другие. Ну что, заказчик, пора приступать к делу! Иди-ка я тебя обмерю.

Портновским сантиметром Саша измеряет мои габариты, что-то бубнит себе под нос, что-то пишет, и папа смотрит на нее с интересом.

— Видно птицу по полету, — говорит он. — Ни одному портному в Благовещенске я не решился бы доверить свой уникальный отрез. А вам бы доверил.

— У вас есть уникальный отрез?

— Ну зачем же? — говорит папа. — У меня пока нет отреза, но если бы был, то я бы вам его доверил без колебании. Кстати, вам не кажется, что у него ноги не совсем прямые? Может быть, не стоит их так четко обрисовывать?

— Абсолютно кривоногий, — говорит Костя.

— Ничего подобного, — говорит Саша. — У него великолепная мужская фигура. Просто вы ему завидуете. Ну ладно. Иди переодевайся.

Я иду переодеваться в папину комнату и первый раз в жизни, стоя перед зеркалом, разглядываю свою фигуру. Ничего. Фигура как фигура. Жить можно.

Что говорить, до какого-нибудь Зайца мне далеко. Он у нас богатырь. А я так… Середнячок. Комплекция полужидкого интеллигента. Ну и пускай.

— Эй! Где ты там? — крикнула Саша.

— Иду, иду!

Я пошел на кухню и вместе со всеми просидел там часов, наверное, до двух.

С одной стороны, меня немножко мучила совесть, что я не пошел к Клавдии Петровне, как обещал, а с другой — было почему-то даже приятно, я вроде бы мстил ей за тот день, когда пришел ее поздравить и она так плохо встретила меня.

Я заболел. У меня вирусный грипп. С высокой температурой. Я лежу в Костиной комнате, и Костя за мной ухаживает.

— Пей бульон!..

— Я не хочу.

— А я тебе говорю: пей, а то сейчас получишь.

— Ну ладно уж, сделаю тебе одолжение.

Я пью бульон, а Костя сидит рядом и читает книжку. Чтобы не заразиться, он носит марлевую повязку. Это очень смешно.

— Костя, — говорю я, — по-моему, ты похож на куклуксклановца.

— А ты похож на идиота. Кстати, ты перевел то, что тебе было задано?

— Конечно, нет. Ты же видишь, я болен. Рукой двинуть не могу.

— Через полчаса я уйду, — говорит Костя, — а вечером вернусь. Чтобы все было сделано. Понял? Имей в виду, я тебе не папа.

Вот уже пять дней мы с Костей занимаемся английским. Уговорить его было совсем непросто.

— Не хочу я возиться с этим оболтусом! Мне некогда!

— Не такой уж он оболтус, — сказал папа, — при желании он может усвоить все, что угодно.

— Это при желании.

— Я буду желать, — сказал я.

— Так я тебе и поверил. Вы же, очевидно, хотите, чтобы я занимался с ним по вашему методу?

— Можешь и по своему, — сказал папа, — никто тебя не ограничивает. Ты как, Родька, не боишься?

— А чего мне бояться. Мне ужас как хочется грызть науку.

— Нет, не пойдет, — сказал Костя. — Для того чтобы его чему-нибудь научить, нужно иметь всю полноту власти. Понимаешь? Всю! Вплоть до применения физической силы.

— Ну это уж слишком!

— Как хочешь!

Я видел, что папе не хочется больше уговаривать Костю, что он уже начинает нервничать, и решил пойти на жертву.

— Ладно. Пускай применяет физическую силу.

Физическую силу Костя, конечно, не применил, но ездил на мне верхом, как только ему хотелось.

Каждое утро он говорил мне по-английски: «Здравствуй, мальчик». И я ему должен был отвечать: «Здравствуйте, учитель». Задания были огромные. Каждый день я переводил по три полные страницы из какой-то идиотской скучной книжки без начала и конца. Но Косте этого было мало. Он требовал, чтобы перевод я писал в специальной тетрадке, все новые слова тоже в специальной тетрадке и каждый вечер являлся к нему с отчетом. Лежа в кровати, он проверял мою работу, делал замечания и обязательно читал нотации.

— Как ты пишешь! Как курица лапой. Тетрадь грязная, захватанная. Что из тебя выйдет? Ассенизатор? В крайнем случае, водовоз. Ты хочешь мне что-то возразить? Я тебя слушаю. Только покороче.

— Вот тебе покороче. Ты деспот, Костя, — говорю я, — мелкий тиран и враг человечества. Если бы я был сатирик и вообще поэт, я бы написал про тебя прыщавым языком плаката.

— Шершавым, — говорит Костя.

— Нет, прыщавым.

— А я тебе сказал: «шершавым».

— А я тебе сказал: «прыщавым».

— Ну хорошо, — говорит Костя, — пусть будет по-твоему. Но завтра ты переведешь не три, а пять страниц. Понял? А сейчас забирай свои манатки и пошел вон! Я хочу спать.

— Ну, как мы болеем?

Вид у папы озабоченный.

— Что ты пишешь? Что-нибудь секретное?

— Да нет. Перевожу.

— И как успехи?

— Дело движется, идет, дело движется вперед.

— Скоро встанут две плотины на реке?

— Вот именно.

Папа помолчал.

— Скажи, ты давно не видел Лигию?

— Давно. А что?

— Я столкнулся с ней у нашего подъезда. Стоит, продрогла вся. Я пригласил ее зайти, но она не захотела. Вот передала записку. Я, конечно, не читал, но по-моему, что-то нехорошо.

Он подал мне грязный, бесформенный клочок бумаги, на котором обгорелой спичкой было нацарапано:

«Хотела зайти, поговорить. Но если все люди сволочи, то ты тоже. Скоро меня не будет. Лигия».

Я отдал записку папе.

— Да! — сказал он. — «Скоро меня не будет» — это еще ни о чем не говорит. Может быть, она хочет уехать?

— Вряд ли.

— А ты думаешь, она способна на что-нибудь такое?..

— Не знаю.

— Так или иначе, — сказал папа, — надо сходить. У тебя есть адрес? Давай я запишу.

Папа вернулся поздно, в третьем часу ночи. Костя уже спал.

— Отравилась уксусной эссенцией. Пороть, пороть и еще раз пороть. Если захочешь травиться, травись серной кислотой. И не дома, на улице. Безобразие. Ей, видишь ли, неинтересно жить. Все люди сволочи, она одна хорошая. Бедная Клавдия Петровна! Можно себе представить, что она пережила.

— Так она отравилась или не отравилась?

— Какое там отравилась, — сказал папа, — обыкновенная инсценировка. Пошла на кухню, капнула себе на язык уксусной эссенции и тут же стала кричать. Хорошо, что я пришел вовремя.

— А что?

— Клавдия Петровна не знала, что делать. Бросить страшно, телефона нет. Я сразу сообразил, в чем дело. Разбитая бутылка валяется, и запах уксуса по всей квартире. Я тут же, ни слова не говоря, нашел в ванне жидкое мыло, развел ей вот такую кружку и влил прямо в рот. Рвало ее, как из вулкана. Но, слава богу, этим и ограничилось. Н-да… Ну ладно, пора спать. У тебя температура упала?

— Костя говорит, что упала.

— Ну и хорошо, через пару дней пойдешь в школу.

Но через пару дней в школу я не пошел. После гриппа у меня началось воспаление легких, а после воспаления еще и свинка.

— Ну ничего. Это уже не болезнь, — сказал папа. — Похудел ты страшно. И экскурсию пропустил. Ваш класс вчера был у нас на заводе. Но ты не горюй. Как только поднимешься на ноги, я тебе закажу пропуск.

— А как твоя работа?

— Отослал.

— Ты уложился в срок?

— Нет, не совсем. Но, я думаю, это не будет иметь значения.

— Еще как будет, — сказал Костя. — Ну, ты скоро уже встанешь? Надоело.

С тех пор как я заболел, Костя спит на кухне, готовит, убирает и вообще исполняет все мои обязанности.

— Тут раза два к тебе гости приходили.

— Кто?

— Этот твой Плотников. И девушка какая-то. Я их не пустил.

— Почему?

— У тебя как раз была температура.

— Ну и что?

— Ничего. Что я вам, нанимался подтирать пол за всяким? Видишь, вон на дворе грязища какая.

— Деспот ты, Костя, — сказал я, — тиран и враг человечества. А что это Саши давно не видно?

— Не знаю, — сказал Костя, — меня это не интересует. Кстати, я устроился на работу, можешь меня поздравить.

Когда я пришел в школу, у меня было такое ощущение, как будто я проболел по крайней мере лет пять.

Все на меня так налетели, так накинулись, как будто я был любимцем класса и вообще душой общества.

— У! Родька пришел! Ура!

— Привет! А мы видели на заводе твоего отца.

— Привет! Посмотри, какая у нас стенгазета. Слава выпустил.

— Ну что вы, что вы налезли? Я человек больной. У меня свинка была.

— Ха-ха! Свинка! Свинья!

— Хи-хи! Свиноматка!

Все страшно хохотали и веселились. Особенно Славка. Не знаю, может быть, ему было действительно смешно, но смеялся он как-то только голосом, а глаза у него были серьезные и даже как будто виноватые.

— Ты с кем будешь сидеть, а?

— С кем сидел.

— Ничего не выйдет, — сказал он.

— Почему?

— Посмотришь.

— А что тут смотреть?

Я подошел к своей парте.

— Здорово!

Васька не отозвался.

— Ты что, не хочешь со мной здороваться?

Я положил портфель в парту и сел.

— Уйди!

Васька поднатужился и столкнул меня на пол.

— Ты что, рехнулся, дурак?

Я опять сел, и Васька опять стал меня спихивать. В классе засмеялись.

— Да ну тебя к черту! Психованный!

Я пересел на пустую парту.

Ужасно не люблю, когда на меня обижаются, да еще и неизвестно почему. До болезни вроде у нас были хорошие отношения. Значит, что-то произошло, пока я болел.

На большой перемене я поймал в коридоре Светку и отвел ее под лестницу.

— Что тут случилось? Что это Васька на меня злится?

— Он на всех злится, — сказала Светка, — и совершенно напрасно. Нельзя все же быть таким хамом, даже если ты гений.

— А что такое? Что-нибудь с математиком?

— Конечно, — сказала Светка. — Он его знаешь как изводил! На каждом уроке. Весь класс возмущен. По-моему, надо ставить вопрос перед комсомольской организацией. Мы тут пока стенгазету выпустили. Ты видел?

— Нет.

— Там и твоя фамилия.

— Это с какой же радости?

— А ты пойди посмотри.

На следующей перемене я пошел в дальний конец коридора. Там возле пионерской комнаты на общем щите висела наша стенгазета. Вообще-то это была не газета, а просто одна карикатура. На листе ватманской бумаги цветными карандашами был нарисован большой тощий боров с длинными белыми ресницами. Тремя лапами он опирался на парту, а четвертую тянул вверх. Изо рта у него вылетали слова; «Я! Я! Можно мне?» Ниже рисунка были стихи:

Кто кричит лишь я да я, Пусть узнает здесь себя.

В самом низу листа шла коллективная подпись:

«Главный редактор и художник С. С а я п и н.

Стихотворный фельетон С. М о к р и н о й.

Карикатура сделана по мотивам высказываний Р. М у р о м ц е в а».

Возле щита толпилось много ребят из младших классов.

— А кто это — свинья? Это про кого?

— Это про Плотникова. Не знаешь, что ли!

Слава прохаживался тут же.

— Ты что это делаешь? — сказал я. — По мотивам! Ишь ты, композитор какой нашелся!

— А что? — сказал Славка. — Ты же сам говорил, что у него ресницы, как у свиньи.

— Это не твое дело, — сказал я. — Я к Ваське отношусь хорошо, поэтому могу говорить что угодно.

— Ты же не был, ты ничего не знаешь, — сказал Славка. — Знаешь, как он себя вел! Хамство — и все! Разве я один так думаю? Весь класс так думает. Впрочем, ты всегда стараешься показать, что ты особенный. Весь взвод идет не в ногу, только ты один в ногу.

Зазвенел звонок.

— Ну ладно. Об этом мы еще поговорим.

Странная штука! После пятого класса каждый год на каком-нибудь сборе или собрании обязательно говорят, что я оторвался от коллектива.

Честно говоря, я уже к этому привык, но мне все равно неприятно. Хуже нет, когда не понимаешь, за что тебя ругают.

Ну, допустим, я не очень активный. Это правильно. Но разве я один такой в классе? Вон и Галка Серегина неактивная. И учится хуже меня. А ее почему-то не ругают. Не говорят, что она оторвалась от коллектива. Если так подумать — все у нас с Галкой одинаково: она не любит ходить в культпоходы, и я не люблю. У меня нет поручений, и у нее нет. Да и разве одна только Галка? Если так рассуждать, как они рассуждают, то может получиться, что чуть ли не весь класс оторвался от коллектива!

— Муромцев! Ты что, уснул?

Я так задумался, что даже не заметил, как очкастый подошел к моей парте.

— Где твоя тетрадка? Почему не пишешь?

— Извините, Леонид Витальевич, сейчас буду писать. Я просто задумался.

— На моих уроках задумываться не советую, — сказал очкастый. — Ты и так много пропустил. А почему сидишь один? Вы с Плотниковым поссорились?

— Да нет. Просто я люблю сидеть один.

— Он врет, — сказал Славка. — Они поссорились.

— Вот и напрасно, — сказал очкастый. — Плотников мог бы тебе помочь. Верно, Плотников? Фу! Опять этот запах. Вы что, специально едите лук перед моими уроками?

Васька покраснел. В классе захихикали.

— Не вижу ничего смешного, — сказал очкастый. Сегодня он был настолько злой, что даже не мог улыбаться, — Плотников, к доске!

— Я не пойду, — сказал Васька.

— Что?! — Очкастый даже вздрогнул. — Идите к доске!

— Я не пойду, — опять сказал Васька и чем-то загремел под партой.

Очкастый скосил глаза вниз. Я тоже. Вот это номер! Один ботинок у Васьки был на ноге, а другой лежал рядом на полу. Ботинки были новенькие, блестящие. Жмут, наверное, вот он и разулся.

Сенсация поползла от парты к парте, и через несколько секунд на эту тему уже шушукался весь класс.

Только очкастый делал вид, как будто он ничего не заметил.

Неестественно громко топая, он прошел к учительскому столу, сел на свое место и стал повторять, как машина: «Плотников, к доске!.. Плотников, к доске!..» Голос у него был скрипучий и ужасно злой.

В классе установилась такая жуткая тишина, что у меня даже мороз по коже прошел.

— Плотников, к доске!

Васька сидел как каменный, и по щекам у него катились слезы.

— Ну-ка подвинься.

Вдруг ко мне пересела Светка.

— Что ж ты сидишь? — сказала она. — Это же безобразие! Сделай что-нибудь!

Сделать? Мне и самому хотелось что-нибудь сделать. Но я не знал что. А впрочем, какая разница! Что угодно, лишь бы кончилась эта история.

— Сейчас, сейчас. Погоди!

Я быстро снял правый ботинок, взял его в руку и через весь класс пошел к доске.

— Ты что? В чем дело?

— Где? — сказал я.

— Что «где»? Ну-ка выйди из класса. Быстро!

— Почему выйти? Мне показалось, что вы велели. Разве нет?

Я быстро подошел к столу. Очкастый вскочил как ужаленный.

— Выйди из класса! Выйди вон! — закричал он визгливо.

— А почему? Я ведь…

Но тут как раз раздался звонок, и очкастый сам вылетел за дверь.

Это был последний урок.

— А! Пропадать так пропадать!

Проходя по коридору, я не спеша снял со щита карикатуру, положил ее в портфель и не торопясь пошел домой.

— Завтра прямо после школы можешь идти на завод, — сказал папа. — Я предупредил вахтера. Ты доволен?

— Еще бы!

— У тебя какие-нибудь неприятности?

— Нет, все нормально. Здравствуйте, Саша. Что-то вы давно к нам не приходили.

— Работаю много, — сказала Саша. — А как ты? Как поживает твоя машина?

— Какая машина?

— Я рассказал ей про твою кибернетическую машину, — сказал папа. — Ей понравилось.

— Да, очень интересно, — сказала Саша, — мы тут как раз затеяли диспут на сходную тему, если хочешь, можешь принять участие.

— К сожалению, ему некогда, — сказал Костя.

— Почему это мне некогда?

— Потому, что ты не перевел еще ни страницы.

— На десять минут работы!

— Ну вот и хорошо. Иди сделай, потом придешь.

Переводить не хотелось.

Наверное, после болезни я еще не совсем окреп. А может, просто осенний вечер располагает ко сну. Какая-то вдруг скучная, дурманящая усталость навалилась на меня. Я пошел на кухню, расставил раскладушку, лег прямо не раздеваясь и заснул.

Проснулся я уже поздно ночью. За дверью слышались голоса. Разговаривали папа и Костя. Саши не было.

— Значит, ты не хочешь? — говорил папа.

— Как будто дело во мне, — говорил Костя. — Она, между прочим, к этому не очень стремится. Ты думаешь, она здесь бывает из-за меня?

— А из-за кого?

— Из-за тебя, из-за Родьки. С Родькой ей интересней разговаривать, чем со мной.

— Ну что ж, это не так плохо, — сказал папа. — Если человек умеет найти общий язык и со старым и с малым, это значит, что он многого стоит. В некоторых отношениях тебе, конечно, нужно до нее тянуться.

— Это еще вопрос, — проворчал Костя, — кто до кого должен тянуться. Тебе, наверное, кажется, что ты идеал человека, а я, между прочим, совсем не хочу быть таким, как ты. Вот скажи мне, пожалуйста, что тебя держит в этой дыре? Разве по своим возможностям ты ниже тех бездарностей, которые заполнили Москву?

— Тебе хочется жить в Москве?

— Да, мне хочется жить в Москве. Саша в чем-то выше меня. Допустим. Но это не потому, что она такая богатая натура, а потому, что она жила и училась в Ленинграде.

— Только это?

— Я думаю, что и этого достаточно. Тебе вот кажется, что ты идеальный отец. А на самом деле ты эгоист. Ты думаешь только о себе. Это же чудовищно! Допустим, тебе нравится Благовещенск. Но при чем тут мы с Родькой? Почему мы свои лучшие годы должны проводить, не видя ничего.

— Почему ты говоришь «мы»? — сказал папа. — Вполне возможно, что Родя не разделяет твоих взглядов.

Костя засмеялся.

— Конечно, — сказал он, — конечно! Ты хочешь, чтобы он научился хвастаться своими неудачами, как ты. Родьке хочется того же, что и мне, даю голову на отсечение.

— Сволочь ты, Костя, — сказал я, выходя из кухни. — Какое ты имеешь право за меня расписываться?

— Что такое? В чем дело? — Папа вдруг разозлился. — Подслушивать — это подло, — сказал он. — Понимаешь ты, подло! Сейчас же марш спать!

Никогда он так не разговаривал со мной. Глаза у него были злые и в то же время какие-то очень грустные.

Не спеша я постелил постель, разделся и лег.

С минуту еще за дверью слышались голоса, а потом папа сказал:

— Ну ладно. Так просто словами эти вещи не решаются. Поживем — увидим. Спокойной ночи!

— Спокойной ночи.

Шаги, хлопнула Костина дверь, заскрипел папин диван, и все смолкло.

В школе, у раздевалки, я увидел Светку Мокрину.

— Наконец-то пришел, — сказала она, — иди сейчас прямо к директору, он тебя вызывает. Боишься?

Я пожал плечами.

— Не бойся, — сказала она, — весь класс будет за тебя, вот посмотришь. Пойдем, пойдем! Гришенька не любит, когда опаздывают. В общих чертах он уже все знает, мы к нему ходили.

Она проводила меня до двери директорского кабинета и сама постучалась.

— Ну, ни пуха тебе, ни пера.

— Войди, Муромцев, — послышался голос Гришеньки.

Честно говоря, мне было все равно, что произойдет. Странный ночной разговор между папой и Костей не выходил у меня из головы.

С первой же секунды Гришенька стал на меня кричать и бегать по кабинету. Я не очень вникал в то, что он говорил, и понял, в сущности, только последнюю фразу.

— Все! Довольно! Нам не нужны такие ученики. С сегодняшнего дня ты не учишься в нашей школе. Понятно?

— Понятно, — сказал я, — когда можно забрать документы?

— Что? — Гришенька перестал бегать и зыркнул на меня из-под бровей. — Какие еще документы?

— Обыкновенные, мои документы.

— Мальчишка! Сопляк! — закричал директор. — Никаких документов! Безобразие! Ты будешь учиться. Будешь! Но сегодня же… Нет, завтра я хочу видеть твоего отца. Вот я сейчас напишу записку, и ты ему передашь.

— Нет, не передам.

— Что? Почему?

— Потому, что сейчас у отца и без меня хватает хлопот. Григорий Митрофанович, вот честное слово, я сделал все правильно. Хотите — верьте, хотите — нет, объяснять я ничего не буду.

— Мальчишка! Сопляк! — сказал Гришенька неожиданно тихо. — Кстати, мне уже все объяснили. И даже в двух вариантах. Где эта стенгазета? Она у тебя? Покажи.

Я достал из портфеля карикатуру и положил на стол.

Гришенька развернул ее, тщательно разгладил ладонью.

— Хорошо нарисовано, — сказал он. — Этот Саяпин способный мальчик. Что? Ты не находишь?

— По-моему, это гнусно — рисовать такие карикатуры. Плотников…

— А говорить, что у него ресницы, как у свиньи, — это не гнусно?

— Я могу говорить про Плотникова все, что угодно, потому что я хорошо к нему отношусь. Все, что Васька делает, он делает от чистого сердца. Думаете, он хотел кому-то насолить? А Славка Саяпин и этот ваш очкастый…

— Молчать! — Гришенька прямо весь побагровел. — Как ты смеешь, как ты можешь… — Он опять забегал по кабинету. — Да знаешь ли ты, кто такой Леонид Витальевич? Он инвалид! Калека! Откуда ему знать, что там в глазах у твоего Плотникова: черти или ангелы, когда он почти слепой, с поводырем скоро по улице будет ходить? Ты думаешь, очень вы ему нужны? Только потому, что я просил, только чтобы оказать мне любезность, он пришел к нам в школу. А теперь… Черт его знает что! Безобразие! Ты только подумай своей дурацкой головой — где я среди года найду нового математика? Ну что же ты молчишь?

— Не знаю. Если хотите, я попрошу у него прощения.

— Не надо, — сказал Гришенька. — Так только хуже будет. Я сам поговорю. А что у тебя дома? Какие-нибудь неприятности?

Я пожал плечами.

— Ну ладно, — сказал он, — я, между прочим, смотрел журнал. По математике у тебя тройка. Мог бы учиться лучше. Яков Борисович считал тебя способным. Можешь получить пятерку?

— Не знаю!

— Что значит «не знаю»? Чтобы мне была пятерка! Ты понял? Это вместо извинения.

— А если четверка?

— Никаких «если», — сказал Гришенька. — Иди! И чтобы больше я о тебе не слышал!

В середине декабря начались сильные морозы. Почти каждый день было около пятидесяти градусов. Несколько раз в школе отменялись занятия, и в эти дни почти с самого утра до вечера я пропадал на заводе.

С дядей Федей, вахтером, у нас сразу же сложились хорошие отношения. Ему нравилось, что я прихожу на завод, он страшно хвалил папу и всегда встречал меня одной и той же шуткой:

— Стой! Кто идет? Бонба есть?

— Нет, — говорил я.

— А где?

— Дома забыл.

— Эх ты, раззява!

Иногда у него в будке я просиживал по нескольку часов. Дядя Федя рассказывал мне рыбацкие истории, про прежнюю жизнь, но больше всего про свою дочь, которая теперь в Харькове каким-то большим начальником и от которой ему, дяде Феде, видит бог, ничего не нужно.

— Другое дело — письмо, — говорил он, — Но ведь ей и на это времени нету. Вот твой папаша тоже начальник небось. Плюнуть, можно сказать, дыхнуть некогда, не то что там письма да открытки писать.

Жена у дяди Феди давно умерла, дочь уехала. Живет он над самым Амуром в собственном небольшом доме, около которого когда-то был сад.

— Вот такие яблоки родились. — Дядя Федя показывает два вместе сжатых кулака. — А теперь нету. Померзли деревья. Вишь морозы какие — трескуны. Надо укутывать, а я плюнул. Ладно, мол, авось привыкнут.

— Не привыкли?

— Кабы не померзли, привыкли бы.

Дяди Федя много курит — трубку за трубкой, пьет у себя в будке чай и никогда не расстраивается.

Если шофер по его вине долго стоит с грузовиком у ворот и приходит ругаться, дядя Федя говорит:

— Виноват, исправлюсь.

И шофер сразу же перестает кричать.

Только один раз дядя Федя здорово разволновался.

Как всегда, он встретил меня на пороге проходной, взял за локоть и стал говорить про «бонбу».

Все шло хорошо. Но не успел он сказать: «Ах ты, раззява», как в проходную вошел какой-то парень в темно-зеленом красивом комбинезоне и в черном берете.

— Опять баланду травишь, — сказал он. — Машину задерживаешь. Ты смотри, доиграешься со своими «бонбами». Вот уберем тебя отсюда, куда денешься?

— Ишь ты, уберем! Куда денешься! — сказал дядя Федя. — А ты за меня не горюй. Тебе на шею не сяду. Ишь ты какой! Грамотный!

Уже давно ворота за машиной закрылись, а дядя Федя все еще разорялся.

— Куда денешься! Напугал! Дядя Федя без места не останется. Я же только с виду такой, а сам я здоровый. Хоть дрова колоть, хоть это… Да я что хочешь могу. Дрова пилить, колоть? Пожалуйста. Ишь ты, вахлак какой! Грамотный!..

И дядя Федя долго еще не мог успокоиться. Мне тогда было непонятно, почему он так разволновался, и я рассказал всю эту историю лапе.

— Тут все не так просто, — сказал папа. — Дело в том, что дядю Федю держат на заводе, в общем, из милости. Дом у него — развалюха. Сад был — три дерева. И дочь, конечно, никакой не начальник. Работает где-то в конторе. Кажется, в трамвайном парке. Делать дядя Федя ничего не умеет и не хочет. Но деваться ему некуда. На заводе он давно. Сначала его взяли слесарем. Документов у него не было, но он утверждал, что работал слесарем, и просил, чтобы его взяли. Мы взяли. А буквально через два дня оказалось, что дядя Федя такой же слесарь, как я персидский шах. Он даже не знал толком названия инструментов. Пытались его подучить — ничего не вышло. Перевели в подсобные рабочие. Дело, как ты понимаешь, не сложное, но он и тут умудрился не справиться. После него всегда все приходилось переделывать. В общем, бились мы с ним, бились, поговорили в партбюро, увольнять жалко, а оставлять на работе нельзя. На его счастье, уволился один вахтер. И хотя отдел кадров был не в восторге, мы настояли, чтобы дядю Федю оформили. Зарплата, конечно, не бог весть какая, но до пенсии он дотянет.

— Вот странно. А что же он делал раньше?

— Говорят, пел где-то в хоре. А потом довольно частая история — болезнь горла, голос пропал. Годы не молодые, а делать ничего не умеет. Потыкался-помыкался, да и приехал сюда, к родителям жены. Жил сперва на их иждивении, потом на иждивении жены. А потом уже, когда жена умерла, пришлось самому на старости лет кусок хлеба зарабатывать. Собачья жизнь. А что поделаешь?

— Но у него же есть дочь, — сказал я. — Неужели она?..

— Мы ей когда-то от партбюро письмо написали. Ты знаешь, что она ответила?

— Ну?

— «Ненавижу этого тунеядца. Он мне испортил жизнь, и чем хуже ему теперь живется, тем больше я радуюсь. Никогда не надо прощать паразитам. Это мой принцип». Вот тебе и «неужели».

— Сволочь! — сказал я.

— Обыкновенный глупый человек, — сказал папа. — Впрочем, это одно и то же. Сволочь — это как правило тот же дурак, только с принципами.

— А у тебя разве нет принципов?

— Так я же не дурак, — сказал папа. — А впрочем… Если заложить меня в твою машину, еще неизвестно, что она покажет.

— А если заложить в мою машину дядю Федю, неужели она не сможет придумать ему никакой подходящей профессии?

— Тут и машина не нужна, — сказал папа, — его призвание — возиться с детишками. Если бы он работал воспитателем в детском саду или даже нянькой а яслях, это был бы золотой специалист. Я в своей жизни не видел человека, которого бы дети так любили, как его. Когда кому-нибудь из наших сотрудников нужна на один вечер нянька, обязательно зовут дядю Федю.

— Значит, все-таки существует работа, с которой он может справиться?

— Конечно, существует. Но где ты видел, чтобы в яслях нянькой работал старик? Пойди он наниматься на такую работу, его же засмеют. Вот так и мается. Кстати, ты как к нему относишься?

— Вполне хорошо.

— Купи как-нибудь ему пачку табаку. Только не «Капитанский», а вот знаешь такой — «Ялта». Рубль тридцать семь копеек.

— А зачем?

— Просто так. Ему будет приятно.

Табак я купил на следующий же день, но отдать его дяде Феде у меня не хватило духу. Так я и носил его в портфеле.

— Ну! Что-то нелюбопытен ты. — Папе не нравилось, что я сижу в его кабинете. — Походил бы по цехам, посмотрел бы!

— Я уже ходил.

— Ладно, — сказал папа, — вот я сейчас немного освобожусь, и мы что-нибудь придумаем.

В папином кабинете было два стола. За одним, где стояли телефоны, сидел он, а за другим, где лежали подшивки старого «Крокодила», сидел я. Мне интересно было смотреть, как папа работает. Здесь он был совсем не такой, как дома. Все говорили с ним уважительно и называли по имени-отчеству.

— Евгений Эдуардович! Вот то-то, то-то и то-то. Как же нам быть?

— Вот так-то и так-то, — отвечал папа, почти не задумываясь. — Сделайте это так. А это вот так. Через полтора часа, пожалуйста, доложите.

Мне нравился папа в новой для меня роли, но мне не нравился тон, которым он разговаривал с людьми. Я сказал ему об этом.

— А как, по-твоему, нужно разговаривать?

— Не знаю. Но, по-моему, если бы вместо «через полтора часа» ты бы сказал «часика через полтора», уже было бы приятней.

— Глупости, — сказал папа, — «часика полтора» — это годится для воскресенья. На работе все должно быть четко. Если бы я ему сказал так, как ты предлагаешь, он бы мог мне позвонить через час, через полтора и через два часа тоже. А так я точно знаю, что он позвонит ровно через полтора часа, и внутренне буду готов. Ему не нужно будет еще раз напоминать все, что он тут говорил. Мне не нужно будет рыться в памяти, вспоминая, что я ему собирался посоветовать. Таким образом, мы отнимем друг у друга минимум времени. Понимаешь? Вот ведь в чем корректность рабочих отношений, а не в том, чтобы каждый раз любезно расшаркиваться и говорить «голубчик».

— Здравствуйте, Евгений Эдуардович. Сынка приобщаете?

Вошел тот самый парень в зеленом комбинезоне, который так расстроил дядю Федю.

— Да вот не знаю, что с ним делать, — сказал папа. — Что-то он не очень приобщается.

— Это естественно, — сказал парень, — он ведь ни с кем не знаком. Разрешите представиться. Миша!

Он протянул руку.

Я тоже протянул ему руку:

— Родион.

Пока папа разговаривал по телефону и выяснял что-то с людьми в черных замасленных ватниках, парень сидел рядом со мной и рассматривал подшивку «Крокодила», которую выхватил у меня из-под самого носа.

— У нас очень интересно, — говорил он, слюнявя палец и перелистывая страницу. — Вот, скажем, моя работа. Люди. Через мои руки проходят сотни людей. Я знаю всех. Передовики, лодыри, полова. С кем ты захочешь, с тем я тебя и познакомлю. Евгений Эдуардович, а что, если я его отведу к Касьянычу?

— Это неплохо, — сказал папа. — Только я бы хотел его отвести сам. У меня, кстати и дело есть в мастерской.

— Ну как хотите. Как хотите.

Парень посидел еще немного и ушел.

— Н-да! — сказал папа. — Мысль действительно недурная. Сейчас я тебя отведу к одному человеку. По-моему, это самый талантливый металлист из всех, с которыми мне доводилось работать.

Папа позвонил еще по телефону. Поуговаривал какого-то высокого старика, который отказывался выдавать инструменты «лишь бы кому», и мы, наконец, пошли.

Мы прошли через термический цех, было очень жарко, горели печи, и рабочие каждую секунду выхватывали из них раскаленные железки и бросали в большие, рядом стоящие посудины. В воздухе пахло горелым машинным маслом и еще чем-то.

Потом мы прошли мимо целого ряда больших и маленьких прессов, мимо какого-то сооружения, похожего на поезд, состоящий из одних паровозов, прошли по светлому, просторному цеху, заполненному самыми разными станками, и наконец очутились в маленькой мастерской. Здесь стояло всего три станка и большой новый слесарный верстак.

Работал только один станок, я уже знал — фрезерный. Другой, почти такой же, но поновее, стоял чуть поодаль.

— Привет, Касьяныч. Пускай сын тут у тебя побудет. Не возражаешь?

Невысокого роста, очень широкоплечий, почти квадратный, Касьяныч выглядел щеголем. На нем были новые лыжные брюки, серый бумажный свитер и начищенные до блеска огромные лыжные ботинки. Дерматиновый фартук с голубыми тесемками был ярко-красный.

На папины слова Касьяныч ничего не ответил. Даже не обернулся. Не спеша орудуя двумя рукоятками, он вырезал на небольшом железном бруске какой-то сложный узор. Только минуты через три, когда фреза дошла до определенной метки, он вдруг выключил станок и сказал:

— Ты что же это, Эдуардыч? Где семнадцатая деталь?

— Как будто ты не знаешь, — сказал папа.

Касьяныч опять долго молчал.

— А я? Мне ж тоже нужно заработать на молочишко.

— Не беспокойся, заработаешь, — сказал папа. — Так можно у тебя оставить сына?

Касьяныч ничего не ответил, а только шумно вздохнул и опять включил станок.

Папа подождал еще немного, но видя, что Касьяныч больше говорить не собирается, подмигнул мне, улыбнулся я ушел.

Минут десять или пятнадцать Касьяныч работал молча. Одни только раз он обернулся, посмотрел на меня с каким-то грустным сожалением и опять вздохнул.

Немного осмелев, я стал ходить по мастерской. Она была совсем маленькая. Кроме двух фрезерных, здесь был еще новый красивый токарный станок. Я долго рассматривал всякие рычаги, кнопки и рукоятки, пытался сообразить, что тут для чего и как этот станок работает. Когда мне это надоело и я вернулся к Касьянычу, он сидел на верстаке и закусывал. Он ел бутерброд с ветчинно-рубленой колбасой и смотрел на меня все тем же презрительным взглядом.

— Что вы на меня так смотрите? — сказал я.

— Как?

— Не знаю.

— Не знаю… — повторил за мной Касьяныч без всякого выражения. Не спеша, с удовольствием он доел свой бутерброд, вытер губы чистым клочком пакли и только после этого сказал: — Жила твой отец. Скупердяй. Так и дрожит, как бы кто лишнюю десятку не заработал. Хитрющий.

Я был рад, что Касьяныч, как мне показалось, разговорился, и сказал первое, что пришло в голову:

— А вы его перехитрите.

— Как же, — сказал Касьяныч, — перехитришь. Он сам у станка собаку съел. Все винты знает. И два лишних.

— А скажите, он мог бы делать вот то, что вы?

Но на этом разговорчивость Касьяныча кончилась. Наигрывая одними губами какую-то странную, неуловимую музыку, он пошел на свое рабочее место, включил станок и тут же начисто забыл о моем существовании.

Я стал смотреть, как он работает. Честно говоря, мне было непонятно, почему папа считает его таким большим специалистом. Двигался Касьяныч медленно, фреза у него крутилась медленно. Готовую деталь он не отбрасывал в кучу ловким жестом, а не спеша осматривал, ощупывал, подчищал что-то на ней напильником, после чего прятал в тумбочку.

— Я уже почти освободился, — сказал папа, — можем еще в кино сходить.

На папин приход Касьяныч не обратил внимания. Казалось, он его даже не заметил. Но когда мы собрались уходить и стали прощаться, Касьяныч сказал:

— Ну-ка становись на тот станок.

— Это зачем? — сказал папа.

— Хочу поднять у сына твой авторитет. Он тут все допытывался…

— Ах, вон оно что, — сказал папа, снимая пальто, — только ты мне фрезу поставь, а то я запачкаюсь.

— Запачкаюсь… — Касьяныч порылся в тумбочке, нашел и поставил фрезу, зажал в тиски заготовку. — Ну, поехали, — сказал он, — кто кого. Соревнование.

Темп Касьяныча нисколько не изменился. Он двигался все так же не спеша. Что же касается папы, то у него все прямо горело в руках. Однако когда Касьяныч опиливал уже вторую деталь, папа только кончал первую.

— Нет в тебе совести, — сказал он, — ради такого случая мог бы и поддаться.

Касьяныч улыбнулся.

В Доме офицеров шла вторая серия «Трех мушкетеров». Мы с папой еще не смотрели первую, но все-таки решили пойти.

Фильм цветной, широкоэкранный. Мне было интересно, а папа все время ерзал на стуле и наконец сказал:

— Ну ладно. Ты сиди, а я пойду посмотрю, как на бильярде играют. Кончится фильм — зайдешь за мной.

Папа ушел, рядом со мной освободилось место, и туда пересел какой-то человек. В темноте я не разглядел, кто это, и поэтому очень удивился, когда он толкнул меня в бок и сказал:

— Здорово, крестник!

— Не толкайтесь, — сказал я.

— Погоди, погоди, — сказал человек, — вот выйдешь, я тебе так толкну, что ты своих не узнаешь.

С этими словами человек опять куда-то отсел. Я попытался сообразить, что ему от меня нужно, но потом увлекся фильмом и совсем про него забыл.

Фильм мне понравился, и я решил, что, во-первых, нужно просмотреть начало, а во-вторых, прочитать, наконец, книжку, про которую все так много говорят.

Так, задумавшись, я прошел по коридору и не спеша стал подниматься по лестнице на второй этаж, где была бильярдная и откуда доносился стук шаров и голоса.

— Ну-ка постой, постой!

Кто-то сзади потащил меня за пальто.

Я оглянулся.

— Не узнаешь?

— Узнаю.

В телогрейке, в ватных брюках и в валенках передо мной стоял тот самый парень, который летом на Амуре приставал к Лигии и которого я ударил.

— Пойдем! Пойдем поговорим!

Он потянул меня за пальто.

— Ты не тяни, — сказал я, — я сам пойду.

Мы вышли на улицу, и парень повел меня по снегу куда-то в глубину двора, посреди которого стояла заснеженная копна сена и который со всех сторон был огорожен высоким забором.

— Ну, давай поговорим, — сказал он и легонько толкнул меня в грудь. — Ты за что меня тогда, гад, ударил?

— А зачем ты к ней приставал?

— А какое твое дело?

— Такое!

— Ну ударь еще, ударь!

— Зачем?

— Боишься? Дрожишь?

Я пожал плечами. В ботинки мне набилось снегу. Было очень холодно.

— Тебе хорошо, — сказал я, — ты в валенках. А у меня ноги мерзнут. Давай поговорим летом.

Я действительно начинал дрожать.

— Эх ты, мерзляк!

Парень посмотрел на меня с презрением и сплюнул.

— Ну ладно, — сказал он, — возьми мне кружку пива и будем в расчете. Знай мою доброту.

— У меня нет денег.

Парень опять посмотрел с презрением и опять сплюнул.

— Известное дело — школяр. Откуда у тебя деньги? А у меня вот. — Он вынул из кармана штанов толстую пачку трехрублевок. — Пойдем, что ли, я тебя угощу. Ради премии. Пойдем, пойдем.

Он опять потащил меня за пальто.

— Да ты не тащи, я я так иду.

Мы пошли в «Гастроном». По дороге парень разговорился.

Оказалось, что никакой он не читинский футболист, а только похож на него.

— Понимаешь, как две капли воды. Прямо вылитый. Но мне это ни к чему, — сказал парень, — я и сам, может, не хуже футболиста. Подумаешь, невидаль, ногами дрыгать.

— А ты работаешь где-нибудь!

— Известное дело. Кто не работает, тот не ест. Еще и учусь. В вечерней, конечно, в шестом классе.

— Почему в шестом?

— Пропустил я. По семейным обстоятельствам. Мать у меня болела. Ну, становись в очередь. Становись, не бойся!

Больше всего мне хотелось выпить молочный коктейль, но неудобно было сказать.

— Пивка. Пару бутылочек, — сказал парень, когда подошла наша очередь.

— Пиво только на вынос, — сказала продавщица. — Ну что вам? Не задерживайте! Шампанского налить?

Мы взяли свои стаканы и отошли к окну.

Парень пил маленькими глотками. Я тоже стал пить.

— Хорошо, что ты мне тогда нос расквасил, — сказал он, — а то я бы из тебя фарш сделал. Не могу драться, когда из носа течет. Вся сила пропадает.

— А я думал, что ты удрал потому, что увидел милиционера.

— Милиционера? Не видел я никакого милиционера. Ух ты! — Он достал из внутреннего кармана часы на длинной белой цепочке и заторопился. — Ну, будь здоров, школяр. Еще увидимся.

Хотя я выпил совсем немного, мне вдруг стало тепло и весело.

«Хороший какой парень, — подумал я, — и д’Артаньян хороший, и Касьяныч, и дядя Федя хороший. Надо отдать ему табак».

Я был уверен, что папы уже нет в бильярдной. Но оказалось, что он еще там.

Когда я пришел, он как раз забил шар и пошел считать очки.

— Партия, — сказал он.

Его партнер, лысоватый человек в очках и в гимнастерке без погон, тоже пошел, подсчитал очки и тоже сказал:

— Партия.

Они хотели еще играть, но тут папа увидел меня и стал прощаться.

— Спасибо за компанию, — сказал он.

— И вам спасибо. Давненько вы не заходили. Все некогда? Семья заела?

— Да нет, так что-то. Как-нибудь сыграем еще?

— Сыграем.

Светка Мокрина, наш комсорг, собрала классное собрание, на котором я неожиданно для всех признал свою ошибку и покаялся.

Все, кроме Славки Саяпина, были настроены мирно и, когда он предложил вынести мне строгий выговор с занесением, не поддержали его.

— Он сорвал стенгазету, — горячился Славка.

— И правильно, — сказала вдруг Мокрина. — Нельзя чуть что изображать человека свиньей. Я говорила на эту тему с директором, он тоже так считает. Предлагаю ограничиться предупреждением. Кто «за»?

Все подняли руки.

— Единогласно, — сказала Светка, хотя прекрасно видела, что Славка не голосовал. — Собрание считаю закрытым.

На этом дело и кончилось.

Помня свое обещание Гришеньке, я стал подтягивать математику, папа мне помогал, и скоро Леонид Витальевич начал ставить мне четверки.

Директор, видно, поговорил и с очкастым, потому что тот заметно изменил свое отношение к Плотникову.

Васька теперь не кричал «я, я, можно мне?», но к доске ходил гораздо чаще, чем раньше.

Ребята к нему стали относиться лучше, а к Леониду Витальевичу хуже, даже совсем плохо.

— Здорово ты его тогда, а?

С такими словами ко мне подходили все чаще и чаще. Особенно почему-то зауважал меня единственный наш второгодник Гришка Заяц.

— Ты Новый год где встречаешь?

— Не знаю.

— Приходи ко мне, не пожалеешь. Славка будет, Светка Мокрина. Еще некоторые. — Тут он подмигнул мне. — Придешь?

Никогда в жизни я еще не встречал Новый год в компании. Все дома да дома.

— А где ты живешь?

— Пустяки. Совсем близко. — Он дал мне адрес — Так ты смотри. Я на тебя рассчитываю.

Больше всего меня обрадовало, что будет Светка Мокрина. Светка хорошая девчонка. И стихи, говорят, пишет. Сочинения у нее всегда лучше всех. Она комсорг, и в классе ее считают страшно справедливой. Всем известно, что со Славкой они друзья. Но если Славка в чем-нибудь провинится, Светка первая его критикует и требует наказания. А когда один раз он не пошел на воскресник, она даже настаивала, чтобы его исключили из комсомола. Славка очень злопамятный человек, но на Мокрину он никогда не сердится. Некоторые говорят, что Славка в нее влюблен, но я этому не верю.

— Эй, ты, подвинься немного. Пойдем вместе домой?

Васька подвинулся, но ничего не ответил.

Он по-прежнему не хочет со мной разговаривать.

Учиться он стал совсем плохо. По истории еле-еле тройка, по-русскому две двойки подряд: за диктант и за сочинение.

По комсомольской линии мне дали поручение подтянуть Ваську по русскому языку.

Я пообещал. А раз пообещал, надо что-то делать. Но как к нему подступиться, я не знаю. Васька не разговаривает не только со мной, он не разговаривает ни с кем вообще.

Странный он человек. Не может же он не видеть, что я к нему хорошо отношусь?

— Домой вместе пойдем?

— Отстань, — говорит Васька, краснея.

После уроков я нарочно увязался за ним. Я знал, что поговорить не удастся, но меня страшно злило Васькино упрямство, и я хотел как-то его переломить.

— Ну подожди, чего ты бежишь?

Васька живет совсем не в том районе, где я.

Я взял его за рукав.

— Ну чего тебе?

Васька остановился.

— Ты на меня сердишься?

— И не думаю.

— Я ж не рисовал стенгазету.

— Все вы одинаковые. Иди целуйся со своим очкастым.

— Дурак ты, — сказал я, — ты думаешь, он просто так? Он же…

— Что «он же»?

Я помнил, что директор не велел никому рассказывать про Леонида Витальевича, но тут нужно было сказать что-то особенное. Я был уверен, что стоит мне объяснить Ваське, в чем дело, и он сразу все поймет.

— Он же слепой. Понимаешь? Он почти ничего не видит. Думаешь, почему он сам на доске не хочет писать, а заставляет Светку? Он инвалид первой группы. Калека.

— Ну и пусть, — сказал Васька, краснея. — Так ему и надо. Пусти!

Саша к нам совсем перестала ходить. В последнее время у Кости появились какие-то новые друзья, и по вечерам он никогда не бывает дома. Мы с папой сидим вдвоем.

— Вы что, английским бросили заниматься?

— Пока нет. Я уже немного читаю. Почти без словаря. Но до тебя мне, конечно, не дотянуться. Ты сколько можешь прочитать за час?

— Чепуха, — говорит папа. — До меня дотянуться ничего не стоит. Вот мама твоя, она действительно была способна к языкам.

Он помолчал.

— Интересно, где теперь бородатый. Как ты думаешь, он женился?

— Не знаю.

— Да, жизнь, — папа вздохнул, — хорошо жениться не так просто, как думают некоторые. Пока пару раз не стукнешься мордой об стол… Вот где нужна была бы твоя машина.

— А ты стукался?

Папа посмотрел на меня, как бы взвешивая — отвечать или нет. А потом все-таки ответил:

— Еще как!

— А потом!

— А потом случайно женился. На твоей маме. Совершенно случайно.

— Как это?

— Так. Мне тогда нравились совсем другие женщины. Понимаешь?..

— Нет, ты погоди. Это что же? Значит, меня могло бы и не быть?

Меня почему-то ужасно поразила эта мысль.

Папа улыбнулся:

— Могло и не быть.

— Вот это да! Значит, я существую случайно?

— Так же, как и я. Так же, как все. Начало у нас случайное, зато конец закономерный. Уже утешение. Правда?

— Ничего себе утешение. Родиться случайно, а умереть закономерно.

— А ты что, хотел бы наоборот?

— Я хотел бы вообще не умирать.

Мы помолчали.

— Ты знаешь, я иногда ночью думаю про это, и мне ужасно страшно.

— Мне тоже когда-то было страшно, — сказал папа. — а потом я перестал про это думать. Раз уж все равно ничего нельзя сделать — какой же смысл мучить себя?

— А почему нельзя? Наверное, в будущем люди что-нибудь придумают.

— Как тебе сказать, — папа заходил по комнате. — Надеяться на физическое бессмертие глупо. Его, конечно, не будет. Но одно когда-нибудь будет наверняка.

— Что?

Никогда еще папа не разговаривал со мной так серьезно.

— Видишь ли, какая штука, — сказал он, — рассуждение это тебе пока не по зубам. Я постараюсь упростить его до предела, а ты слушай внимательно.

— Ладно.

Он сел, закурил папиросу и стал говорить, глядя куда-то мимо меня.

— Начнем с того, — сказал он, — что ни мне, ни тебе, как выяснилось, не хочется умирать. Что же отсюда вытекает? Отсюда вытекает, что жизнь для нас благо, другими словами говоря — счастье, а смерть, наоборот, неблаго, несчастье. Но что такое смерть? Смерть — это такое состояние, при котором мы абсолютно не ощущаем жизни. Ощущение жизни равно нулю. Ну, а если оно не равно нулю? А если ощущение жизни составляет настолько малую величину, что ею практически можно пренебречь? Что тогда? Тогда оказывается, что хотя человек и жив биологически, но на самом деле он не живет, во всяком случае, жизнь он не ощущает как благо, как счастье. До сих пор понятно?

— Кажется, да.

— Тогда пойдем дальше. Что же получается таким образом? Получается, что благо для нас не просто биологическое существование, не просто жизнь, а как бы полнота ее ощущения. Понимаешь? Чем полнее мы ощущаем жизнь, тем ближе мы к тому, что называется счастьем.

— А что значит — ощущать жизнь?

— Вот к этому я как раз и хотел перейти. У каждого человека есть какие-то потребности. Во-первых, есть, пить, спать. Если ты имеешь только эти потребности, ты еще ничем не отличаешься от животного и вряд ли станешь выслушивать все то, что я тебе говорю. Но ты слушаешь, и даже с интересом. Значит, кроме названных первичных, у тебя есть еще, по крайней мере, одна вторичная потребность — потребность в общении. Разговаривая сейчас со мной, ты что делаешь? Ты удовлетворяешь эту свою потребность и тем самым ощущаешь жизнь.

И тут я наконец действительно что-то понял. Меня прямо осенило.

— Значит, что же? — сказал я. — Значит, выходит, что когда человеку скучно, он не живет?

— Мыслитель! Гигант! — сказал папа. — Может быть, ты попробуешь сам развить эту идею.

— Проще простого, — сказал я, — пожалуйста. Надо накопить побольше потребностей, и все в порядке.

— А если нет возможности удовлетворять эти потребности? Если, скажем, у меня есть потребность каждый день перед завтраком совершать кругосветное путешествие? Где же мне взять такую машину, которая обвезет меня вокруг Земли за двадцать минут?

— Сделать!

— Вот именно, — сказал папа. — Значит, мало копить потребности. Надо еще копить и возможности их удовлетворения. Таким образом, что же будет когда-то? К чему стремится род людской и каждый человек в отдельности? Очевидно, к тому, чтобы иметь неограниченное число потребностей и жить в мире с неограниченным числом возможностей их удовлетворения. Это же естественно. Что произойдет в таком случае? Время изменит свои границы. Несчастный человек в лучшем случае живет в масштабе один к одному. То есть в одну минуту он проживает одну минуту. Человек, который с большей полнотой ощущает жизнь, грубо говоря, за ту же минуту успевает прожить несколько больше. Если же идти дальше этим путем и допустить, что возможна бесконечная полнота ощущения жизни, то тут же придется допустить, что одна минута или любая другая единица времени может быть растянута тоже до бесконечности.

Папа опять закурил.

— Ну как? Ты уже запутался, надеюсь?

— Нет. Я, кажется, все понимаю.

— Ну и хорошо, — сказал папа, — тогда подведем итоги. Что же получается? Получается, что счастливый человек — это бессмертный человек. А для того чтобы быть счастливым, нужно иметь большое количество удовлетворимых потребностей. А для того чтобы их все время накапливать, нужно активно что?

— Жить. Но ты мне вот что скажи. В будущем, как мы выяснили, человек будет бессмертным, то есть счастливым. А сейчас?

— Ты догматик, — сказал папа, — и, к сожалению, тупица. Из моих рассуждений вовсе не вытекает, что все хорошее возможно только потом. У человека уже сейчас есть возможность ощущать жизнь с огромной полнотой. Другое дело, что не все к этому движутся.

— А ты?

— Мне кажется, что я — да.

— А Костя?

— Костя вообще гигант.

— А Лигия?

— Не знаю. Кстати, куда она пропала?

— Мне это неинтересно.

Папа помолчал.

— Мы с тобой еще недостаточно мудрые люди, — сказал он, — чтобы с уверенностью судить о ком-нибудь, кроме себя и себе подобных. Из того, что кому-нибудь не подходит наш образ жизни, еще не следует, что он хуже нас. Одному, чтобы нормально развиваться, достаточно Благовещенска или, скажем, Полтавы, а другому обязательно нужна Москва или, в крайнем случае, Ленинград. Кстати, тебе бы тоже не мешало съездить в столицу, подышать другим воздухом. Посмотреть других людей.

— У меня еще нет такой потребности.

— Это потому, что нет возможности. А вот если, допустим, мою работу признают удачной, я получу первую премию и скажу тебе примерно так: дорогой Родион Евгеньевич, я вот на днях собираюсь в Москву, так, ненадолго, на недельку, на две. Не хотите ли составить мне компанию?

— А ты думаешь, твоя работа получит первую премию?

— Не знаю. Трудно сказать. Поживем — увидим.

Я забыл почти все, что говорил папа, но что-то неуловимое, какое-то ощущение осталось во мне, и это было очень здорово.

В эту ночь я думал тоже о смерти, и впервые мне не то чтобы было совсем не страшно, но, во всяком случае, я не вскакивал с постели, как раньше, не зажигал свет и не бежал в ванну обливаться холодной водой.

Интересно. Если папа так разговаривает со мной, как же он разговаривает с Сашей? А может, он потому и засиживается со мной теперь допоздна, что Саша не приходит и ему не с кем поговорить?

Наконец-то я отдал дяде Феде табак.

— Стой, кто идет?

— Свои, свои. Шпионы.

— Бонба есть?

— Есть.

Пока я расстегивал портфель, дядя Федя смотрел на меня с удивлением.

— Вот. Замедленного действия. С часовым механизмом.

Дядя Федя взял в руки пачку табаку, понюхал, похмыкал и пошел к себе в будку.

Через несколько минут он вышел, попыхивая трубкой и широко улыбаясь.

— Все в порядке, — сказал он, — бонбу разминировал. Можешь идти. Гуляй! Летом яблок тебе принесу. Вот такой яблок. Огромный!

Дядя Федя сложил вместе два кулака и потряс ими над головой.

Хорошо! Да и вообще на заводе хорошо. Не то что в школе, В последнее время Касьяныч перестал смотреть на меня с презрением. Иногда я даже помогаю ему чистить станок или опиливать детали. В тумбочке у него лежит старый, залатанный комбинезон, который я надеваю во время работы.

— Ну что, захомутал ты его? — говорит папа.

— А что зря стоять, глаза пучить?

— Так ты бы его хоть учил чему-нибудь.

— Это можно, — говорит Касьяныч. — А что мне за это будет?

— Ровным счетом ничего, — говорит папа.

— Ничего… Ну что ж, и то хлеб. Ничего тоже на полу не валяется.

Так они поговорили и забыли. И я вообще-то забыл. А сегодня вдруг Касьяныч наладил второй станок, кинул мне комбинезон и сказал:

— Погуляли, и хватит. Становись работай.

— Так я же не знаю, что делать.

— Что я делаю, то и ты делай.

Третий день уже Касьяныч прорезает шпоночные канавки в каких-то маленьких валиках с коническими шестеренками на конце. Границы канавки размечены, мерить ничего не приходится. Работа несложная.

Сначала я немного боялся. Мне все казалось, что в нужную минуту станок не послушается меня и я поломаю фрезу или испорчу деталь Но потом постепенно я привык. На первую канавку ушла куча времени. Вторую я сделал быстрей, третью еще быстрей, и, когда под конец смены в мастерскую пришел папа, работа уже шла полным ходом.

Честно говоря, я все время ждал этого момента. Мне казалось, что папа здорово удивится. Но он не удивился.

— Ну как мой наследник? — спросил он у Касьяныча. — Подает надежды?

— Ничего. Поло́ва, — сказал Касьяныч.

— Он мной недоволен?

— Наоборот.

— А почему же он назвал меня поло́вой?

— Не имеет значения. Важны не слова, а тон. Вот если бы он вообще ничего не сказал, тогда другое дело.

Сам не знаю почему, но я очень обрадовался, что все так вышло. Если бы я смог работать на заводе, как все, это было бы просто замечательно. Я вспомнил того парня, который угощал меня шампанским. То ли дело — самостоятельный человек. А учиться ведь можно и в вечерней школе.

— Итак, значит, я выдержал экзамен?

— Значит, выдержал.

— Будем иметь в виду.

— Ну, ну. Я тебе поимею. И вообще, хватит тебе шляться по заводу. Посмотрел, и достаточно. Ладно. Ты иди домой, а я зайду в бильярдную.

— Хочешь обыграть того лысого?

— А я его уже обыграл, — папа улыбнулся как-то грустно. — Я, может, скоро вообще стану чемпионом.

— Большое дело! — сказал я. — Желаю удачи!

Вечер был неожиданно теплый. Домой идти не хотелось, и я пошел слоняться ло берегу Амура, по улице Ленина и вообще по городу. Когда на меня находит бродячее настроение, я не люблю разговаривать. Но в то же время хочется, чтобы кто-то знакомый шел рядом. Лучше всего, конечно, девушка. Но девушки, как правило, не умеют молчать. Они любят, чтобы им что-то рассказывали, смешили их и вообще развлекали. Единственный человек, с которым можно было ходить молча, это Васька Плотников. Но у него другая беда. Он не любит ходить по улицам. Если у него есть свободное время, он сядет себе где-нибудь и будет думать, думать о своей математике. А вот интересно, приходят ему в голову мысли о смерти? Наверное, не приходят. У него в мозгу просто нету ни для чего места, кроме задачек и теорем.

Уже было здорово темно, когда я подошел к «Гастроному». Вот это да! У «Гастронома» стоял, как мне показалось, пьяный Леонид Витальевич и громко с кем-то разговаривал, жестикулируя вытянутыми руками. Я подошел ближе и вдруг услышал:

— Простите, пожалуйста, вы не могли бы перевести меня через дорогу? — Несколько секунд он помолчал и опять сказал: — Простите, пожалуйста, вы не могли бы перевести меня через дорогу?

Рядом никого не было.

— Леонид Витальевич!

Он не услышал. Тогда я подошел к нему и тронул его за рукав.

— Вот спасибо. Вот спасибо, — сказал он. — Понимаете, куриная слепота вдруг напала.

Он взял с тротуара черную хозяйственную сумку, и мы пошли.

Я перевел его через улицу.

— Ну, дальше я сам доберусь. Спасибо. Или, может быть, нам по пути?..

— По пути, — сказал я.

— Знакомый голос. — Леонид Витальевич остановился и вдруг спросил: — Вы кто?

— Я?.. Муромцев.

— Ах да, Муромцев? — сказал Леонид Витальевич. — Ну если уж так, доведи меня до дому. Дурацкие нервы. Как поволнуюсь, так куриная слепота нападает… Ты знаешь, что такое куриная слепота? Или ты не специалист по курам?

Он вдруг как-то странно засмеялся, и мне стало неловко.

— Леонид Витальевич, — сказал я, — вы извините, но я все знаю.

С минуту мы шли молча.

— Тебе, правда, по дороге?

— Нет, не совсем.

— Ну ничего, доведи меня, тут уже недалеко.

Когда мы дошли до его дома, он вдруг взял меня за руку.

— Ты вот что, — сказал он, — если не очень торопишься, зайди ко мне на часок.

— Зачем?

— А без вопросов не можешь? Если тебе некогда, ты так и скажи.

Мы вошли в подъезд нового дома и поднялись на второй этаж.

Наверное, все новые дома одинаковые. Это была точно такая же квартира, как у нас, только без второй комнаты.

В коридоре Леонид Витальевич зажег свет и сразу повеселел.

Он взял мое пальто и сам его повесил.

— Мама! Мама! — закричал он. — Иди сюда. У нас гости.

Из кухни вышла небольшого роста аккуратная седая старушка в халате и в домашних тапочках. Руки у нее были в муке.

— Вот, пожалуйста, — сказал Леонид Витальевич, — тот самый Муромцев, о котором я тебе говорил.

— Очень приятно, — сказала старушка, — извините, у меня руки в муке.

— Ничего, — сказал Леонид Витальевич, — я тебя представлю. Это, как ты уже догадался, — он указал рукой на старушку, — моя мама, Глафира Павловна. Сегодня у нее день рождения.

Все это время, пока Леонид Витальевич говорил, Глафира Павловна смотрела на него и с лица у нее не сходила приятная, чуть грустная улыбка.

— День рождения?

— Да, — сказал Леонид Витальевич. — А почему это тебя волнует?

— Так у меня же нету никакого подарка. И вообще…

— Нашли о чем печалиться, — Глафира Павловна опять улыбнулась. — Вы для меня сегодня самый лучший подарок. Ленивые вареники у нас. Вы любите ленивые вареники?

— А что это?

— Грандиозно, — сказал Леонид Витальевич. — Ты не знаешь, что такое ленивые вареники? В таком случае ты для мамы двойной подарок. Пойдем, не будем ей мешать.

Мы пошли в комнату, где уже был накрыт стол. Кроме стола, в комнате стоял еще большой книжный шкаф, широкая самодельная тумбочка для радиолы и допотопная никелированная кровать с шарами и тюлевым покрывалом. Я сразу же подумал, что на такой кровати может спать только старушка.

— А где же вы спите? — спросил я. — На кухне?

— Да. А ты откуда знаешь?

— Я тоже сплю на кухне. У нас квартира такая же, как у вас, только еще есть маленькая комната. В маленькой комнате спит мой старший брат. Папа в большой, а я на кухне. Я сначала тоже спал в большой комнате, а потом мне надоело.

— Абсолютно та же ситуация, — сказал Леонид Витальевич. — Мама! Ты долго еще?

— Сейчас, сейчас! — Глафира Павловна заглянула в комнату. — Что, скучно вам без меня? Не о чем поговорить в мужской компании? Ты бы, Леня, музыку поставил. Мы на днях тут Баха купили. Такое чудесное исполнение, просто прелесть!

— Мы не хотим музыки, — сказал Леонид Витальевич, — мы хотим есть, пить и веселиться.

— Ну хорошо. Я сейчас.

Глафира Павловна ушла на кухню, а Леонид Витальевич включил проигрыватель. Заиграла какая-то скучная однообразная музыка.

— Это что?

— Это прелесть, — сказал Леонид Витальевич. — Мама считает, что я страшно люблю Баха, только сам об этом не догадываюсь. Она убеждена, что такую великую музыку можно понять только на десятый раз. Это восьмой.

— Ну и как?

— Пока не поддаюсь. Если ты не возражаешь, я все-таки сниму эту музыку.

Леонид Витальевич выключил проигрыватель и опять стал звать Глафиру Павловну.

— Сейчас, сейчас, — отозвалась она, уже входя. В руках у нее было большое блюдо с чем-то мучным и горячим. — А вот и ленивые вареники. Прошу всех к столу. Они вкусные, только пока не остынут.

— А мы им не дадим остыть, — сказал Леонид Витальевич.

Он налил Глафире Павловне в крохотную рюмку на длинной ножке, себе в стакан почти половину, а над моей рюмкой задумался.

— С одной стороны, закон гостеприимства, — сказал он, — а с другой стороны, не могу же я пьянствовать со своим учеником.

— Дай-ка мне, — сказала Глафира Павловна, — вот я ему капну, лишь бы было чем чокнуться.

Она налила мне совсем немного, мы все чокнулись, и Леонид Витальевич сказал:

— Ну, мама, за тебя.

— За ваше здоровье, — сказал я.

При слове «здоровье» Леонид Витальевич улыбнулся.

— Ты нарушил табу нашего дома. Теперь, чтобы искупить свою вину, тебе придется съесть, по крайней мере, половину вареников, Ну давай. Налегай!

Уговаривать меня не пришлось. Леонид Витальевич был очень доволен.

— Смотри, что делается, — говорил он, подкладывая мне на тарелку.

— Ну и молодец, — Глафира Павловна погладила меня по голове. — Вот если бы ты так ел, — сказала она Леониду Витальевичу и вздохнула.

— Мечты матери, — сказал Леонид Витальевич.

— И если бы ты бросил эту свою дурацкую работу. Ну посудите сами, — сказала она, — я получаю пенсию. Он тоже получает пенсию. Неужели для нас двоих…

— Мама! Мама! — громко сказал Леонид Витальевич.

— Ладно, ладно. Ты не кричи, — Глафира Павловна опять вздохнула.

Но, видно, этого разговора было не миновать. После второй рюмки разговор опять зашел о школе, о Ваське Плотникове, обо мне, и Леонид Витальевич разговорился.

— Ты странный человек, мама, — сказал он, — глупо же закрывать глаза на неизбежное. Рано или поздно это все равно случится.

— Так пусть это случится позже. Если бы ты каждый день не напрягал зрение, ты мог бы видеть еще несколько лет.

— Опять ты за свое! Ты же пойми, наконец, мама, если я буду сидеть и ждать этого сложа руки, я попросту сойду с ума.

— Ну хорошо, — сказала Глафира Павловна, — допустим, тебе действительно необходимо работать. Пожалуйста. Но в таком случае надо смирить свою гордость. Прежде всего ученикам нужно объяснить, в чем дело.

— Ни за что, — сказал Леонид Витальевич, — я чувствую в себе еще достаточно сил, чтобы расположить к себе класс, не спекулируя своим увечьем. И, по-моему, кое-что мне уже удалось. А? Как ты считаешь?

Я хотел сказать, что да, так и считаю, но как-то не смог.

— Плотников на вас очень обижен, — сказал я.

— Да, да, — Глафира Павловна грустно закивала головой. — Ужасная история. Я как вспомню, так места себе не нахожу. Подумать только, чтобы мой сын…

— А что твой сын? — сказал Леонид Витальевич. — Я не святой — это давно известно. И потом, мое, мягко говоря, недомогание тоже не способствует улучшению характера. Если я не кидаюсь на людей, и то уже победа. А вот с Плотниковым надо, пожалуй, поговорить. Ему придется объяснить, в чем дело.

Под конец вечера Леонид Витальевич здорово развеселился, стал рассказывать всякие смешные истории про Ленинград. Про то, как он преподавал в высшем мореходном училище. Потом в два голоса они с Глафирой Павловной запели «Сижу за решеткой».

Получалось у них хорошо. Но чем дальше они пели, тем мне становилось тоскливей. Леонид Витальевич будто пел о себе.

Зовет меня взгля-а-адом И криком свои-и-им И вымолвить хочет: «Давай улетим!»

И дальше:

Мы вольные птицы; Пора, брат, пора.

Мне было так тяжело его слушать, что я даже обрадовался, когда в дверь вдруг позвонили и вошел почтальон.

— Полякова здесь живет? — спросил он. — Вам телеграмма.

— Ага! Посыпался поток приветствий!

Леонид Витальевич одной рукой приподнял очки, а другой поднес телеграмму к самым глазам:

— «Поздравляем, целуем и всей душой помним нашу дорогую Глафиру Павловну. Группа учеников». Групповая анонимка! Что может быть приятней для старой бедной учительницы?

— Ну-ка покажи.

— Надо расписаться, — сказал почтальон, совсем молодой еще парень в коротком коричневом полупальто с черным шалевым воротником.

— Да, да.

Глафира Павловна расписалась.

— И время поставьте. Сейчас ровно половина одиннадцатого.

Половина одиннадцатого. Как только почтальон ушел, я засобирался домой.

— Жалко, — сказала Глафира Павловна, — так хорошо мы распировались. Заходите еще как-нибудь.

— Спасибо. Зайду. А вы мне дадите рецепт ленивых вареников?

— Маму хотите научить?

— Да нет, я сам.

— Вы любите готовить?

— Не очень, но мне иногда приходится.

— По-моему, у него нет мамы, — сказал Леонид Витальевич, подавая мне пальто.

— А откуда вы знаете?

— Это чувствуется. Слушай, ты приглашен куда-нибудь на Новый год?

— Приглашен.

— А может быть, все-таки зайдете? — сказала Глафира Павловна. — Вдруг вам будет скучно в той компании…

— А у нас будет весело? Ах ты, мама, мама! — Леонид Витальевич обнял Глафиру Павловну за плечи, и они проводили меня до лестницы.

Никогда я еще не возвращался домой так поздно. Я думал, мне придется долго звонить, на Костя открыл почти сразу.

— Ты что это, — сказал он, — по шее захотел? Где бродишь?

— Дела!

Папа уже спал. Я потихоньку, на цыпочках прошел на кухню, не зажигая света, постелил и лег. Минуты через две вошел Костя. В темноте он споткнулся об раскладушку.

— Вот черт! Ты уже спишь?

— Нет.

— Можешь меня поздравить, — сказал он, — я устроился на работу.

— По-моему, я тебя уже поздравлял по этому случаю.

— Чепуха, — сказал Костя, — тог раз не считается. Теперь у меня настоящая работа. Месяца через два мне дадут самостоятельную операцию, вот посмотришь!

— Ну что ж, — сказал я, — большое дело. Желаю удачи!

— Ты хочешь спать?

— Ага.

— А мне что-то не спится. Я бы сейчас кофе выпил. Давай сварим.

— Ну вот еще — придумал! Папа спит.

— А! Ладно, — сказал Костя, — подвинься немного, — и сел мне на ноги. — Понимаешь, старик…

С тех пор как Костя устраивается на работу и ходит по вечерам в какую-то новую компанию, он называет меня «старик» и все время хочет что-то рассказать, но, видно, не знает, как к этому подступиться.

— Шел бы ты спать, — говорю я, — мне надоело. Хочешь что-то сказать, так скажи.

— Ты все равно не поймешь.

— Тогда не говори, Я же тебя за язык не тяну. Можешь держать свои секреты при себе.

— А ты думаешь, это так просто? Ведь ты у меня единственный близкий человек. Если не считать отца, конечно.

— А почему не считать?

— Я говорю «если не считать». Ну ладно, спи, черт с тобой. Вот так и проспишь царство небесное.

— Кто много спал, тот много видел. Не грохочи ботинками, папу разбудишь.

— Можешь не беспокоиться, твоего папу разбудить не так просто… Ну ладно, привет.

Папа запретил мне ходить на завод.

— Незачем. Завод — это не цирк. Люди работают, а ты слоняешься.

— Так я ведь никому не мешаю.

— Мне мешаешь.

— Чем?

— Тем, что я о тебе думаю.

— А ты не думай.

— Это от меня не зависит, и вообще, что это у вас за артель с Касьянычем?

— Какая артель?

— Ты не прикидывайся, — сказал папа, — я же знаю, он специально для тебя берет простую работу. Он тебя еще не агитировал школу бросить?

— Нет… С чего ты взял?

— Не умеешь ты врать, — сказал папа. — И учиться не советую. Одним словом, посмотрел — и хватит. Чтоб больше я тебя на заводе не видел.

— Ладно! Один раз только приду. Я обещал.

Касьяныч был в хорошем настроении.

— Зашибу на тебе деньгу, «Москвича» куплю. С приемником. А? Ну что стоишь, глаза пучишь? Надевай комбинезон.

В этот день я работал хорошо. Станок уже не казался мне загадочным, страшным зверем. Я даже по собственному почину увеличил количество оборотов и прибавил подачу.

— Валяй, валяй, — сказал Касьяныч, — только эмульсию пусти посильней.

Я открыл до отказа кран охлаждения, эмульсия хлынула сильной струей, и работа пошла совсем в другом темпе.

Никогда еще мне не было так хорошо.

Касьяныч промерил штангенциркулем несколько деталей и сказал:

— Ничего. Годится. Если так дело пойдет, куплю себе «Волгу». А то и две сразу.

— Значит, одну мне.

— Обе мне! За науку надо платить. А как же?

И тут вошел папа.

— Сейчас я тебе заплачу, — сказал он. — Безобразие! Ты что же это делаешь!

— А что?

— Ты зачем мальчишку сманиваешь, от школы отговариваешь? Начальству насолить захотел?

— И то верно, — сказал Касьяныч. — Справедливость так справедливость: мой сын будет инженером, а твой простым фрезеровщиком. К тому и дело клонится, так и в книжках нынче пишут и в газетах. Или ты, может, против газет?

— Ты мне брось, — сказал папа, — парень в восьмом классе. Ему еще три года учиться, а ты что делаешь? На что ты его настраиваешь?!

— Смешной ты, Эдуардыч, — сказал Касьяныч, — ну что ты над ним дрожишь? Здоровый парень. Не глупый. Ему руками работать хочется, и пускай. Сколько ж это можно штаны на партах пробирать? Я б на твоем месте только радовался.

— Чушь, — сказал папа, — этого не будет. Пусть сначала кончит школу, а потом куда угодно, хоть в ассенизаторы.

— Значит, по-твоему, я что, ассенизатор?

— Не передергивай. О тебе речь не идет. Ты специалист, каких мало. А он что?

— А почем ты знаешь, что он? Может, и он будет специалистом? Нельзя так ни в грош не ставить собственного сына.

Папа помолчал.

— Ну ладно, — сказал он. — если ты не возражаешь, работать мы будем вместе, а сына я все-таки буду воспитывать отдельно. Сейчас же снимай комбинезон и марш отсюда. Ты слышишь? Дядю Федю я предупредил. Если еще раз он пропустит тебя, имей в виду, ему не поздоровится.

Когда мы подходили к ДСА, папа сказал:

— Ты иди домой, а я заскочу в бильярдную.

— Может быть, сегодня не пойдешь?

— Почему?

— Потому, что когда тебя нет дома, мне тоже не хочется идти домой.

— Вот как!

Молча мы прошли мимо ДСА.

На улице Ленина было очень красиво. От столба к столбу через улицу уже протянули цепочки цветных огней.

— Вот и Новый год на носу, — сказал папа. — Меня пригласил Касьяныч, но я отказался.

— Ты на него злишься?

— Глупости, — сказал папа. — Я его как раз очень хорошо понимаю. Для него школа, образование — это пустой звук. Талант! Он все хватает из воздуха. Бывают такие люди. — Чувствовалось, что папе приятно рассказывать про Касьяныча. — Ты бы посмотрел, что он иногда делает при своем пятиклассном образовании! Кстати, ты знаешь, чем он занимается на заводе?

— А что?

— Это он только числится фрезеровщиком. А вообще то, что он делает, не укладывается ни в какие рамки. Если, например, нужно изготовить срочно какую-нибудь уникальную деталь и ни один из наших станков для этого не подходит, зовут Касьяныча. Что он там придумывает, как ухищряется, никому не известно. Но уж если берется, мы знаем, что деталь будет. Никакие нормы, никакие расценки в таких случаях, конечно, применять невозможно. Он сам назначает цену, а мы только торгуемся.

— И дорого он берет?

— Как когда. Во всяком случае, он совсем не такой рвач, как может показаться по его словам. Если денег на заводе нет, бывает и такой случай, он может сделать и бесплатно.

— Странно…

— Что странно?

— Если ты действительно так хорошо относишься к Касьянычу, почему же ты не хочешь пойти к нему на Новый год? Костя, наверное, уйдет в свою компанию.

— А ты?

— Меня тоже пригласили.

— Вот как! Кто? Лигия?

— Нет, один парень из нашего класса.

— Это хорошо. Это мне уже нравится. Знаешь, меня как-то все время беспокоило, что ты не можешь найти настоящего контакта со своим классом. Значит, ты идешь к этому парню?

— Ну да.

— Отлично. В таком случае я иду к Касьянычу.

Когда Костя открыл нам дверь, на лице у него было какое-то странное, грустно-загадочное выражение.

— Есть новости, — сказал он. — Только ты, пожалуйста, не расстраивайся.

— Что такое? С тобой что-нибудь случилось? — спросил папа.

— Нет, нет, — сказал Костя. — Понимаешь, тут принесли… Родька, ступай на кухню, нам надо поговорить.

— Секреты?

— Ступай, ступай!

Я пошел на кухню и стал прислушиваться.

— Только ты не сердись, — сказал Костя, — я вскрыл.

— Ну что?

— Они просто не стали рассматривать.

— Вот идиоты!

— Почему идиоты? Ты же сам виноват. Все-таки ты поразительный человек. Угробить столько времени, столько сил и вдруг ни за здорово живешь не попасть даже в число конкурентов. Неужели так трудно было выжать из себя эту неделю?

— Какая разница, — сказал папа. — Теперь уже делу не поможешь.

— Я тебе и раньше говорил.

— Да, да, — сказал папа, — ты очень дальновидный человек.

Костя вдруг обиделся.

— А почему ты говоришь со мной таким тоном?

— Каким?

— Враждебным… Если бы ты послушал себя со стороны…

— Это проще простого, — сказал папа. — Сейчас мы послушаем себя со стороны. Родя! Родька, иди сюда.

Я вошел в комнату.

— Ну, — сказал папа, — кто из нас прав, кто виноват? Суди строго, но учитывай при этом, что я только что получил плохую бумагу.

— А что судить, — сказал я, — мне ничего не известно. У вас с Костей свои секреты. Меня выслали из комнаты.

— Да, да, — сказал лапа, — я совсем упустил из виду, что ты был на кухне и даже не стоял под дверью.

— Конечно, не стоял и вообще подслушивать подло. Это же известно каждому. А что за бумагу ты получил?

— Я бы и сам хотел ее видеть, — сказал папа, — ну-ка, Костя, где это письмо? Сейчас мы будем коллективно падать в обморок.

Папа прочел письмо и отдал мне. Это был небольшой листок сероватой бумаги, на котором все, кроме фамилии, было напечатано:

«Уважаемый тов. Муромцев! Благодарим Вас за участие в нашем конкурсе. В связи с большим объемом работы все проекты, пришедшие с опозданием, в том числе и Ваш, не рассматривались. При подведении итогов конкурса первую и вторую премии решено не присуждать. Третья премия присуждена коллективу авторов (шло пять фамилий).

Еще раз напоминаем, что все чертежи, прилагаемые к проектам, должны быть выполнены тушью на ватмане или на другой равноценной бумаге. Проекты с приложением чертежей на кальке рассматриваться не будут, равно как и проекты с приложением чертежей, выполненных карандашом.

Надеемся, что Вы примете участие и в следующем нашем конкурсе, который состоится тогда-то и тогда-то.

С уважением

Конкурсная комиссия».

— Они тебя уважают, — сказал я, — вот тут написано. Это же очень важно.

— Еще бы, — сказал папа. — Уважение на полу не валяется. Уже ради этого стоило стараться.

— «Горькая ирония прозвучала в его словах», как говорится в романах.

— Может, хочешь выпить? У нас есть коньяк, — сказал Костя.

— Нет, — сказал папа, — из многих примеров я давно уяснил, что никогда не следует пить с горя. Это к добру не приводит.

И вот наступил Новый год.

Наглаженный, начищенный Костя ушел сразу же после обеда. У Гришки сбор был назначен на восемь часов. Учитывая время на дорогу, без пятнадцати восемь я был уже вполне готов и хотел идти, но папа меня остановил.

— Рано, — сказал он. — Зная немного твой характер, могу дать ценный совет. Сядь посиди. Вот я добреюсь и выйдем вместе. Может быть, по дороге я тебе выскажу несколько полезных соображении. Все-таки это твой первый выход. Первый бал, можно сказать.

Из дому мы вышли уже в половине девятого.

— Как раз хорошо, — сказал папа. — По пути нам только до угла, так что слушай и запоминай. Во-первых, если хочешь, чтобы тебе было весело, не пей много. Очевидно, там будет шампанское. Выпей пол, в крайнем случае, три четверти бокала, этого тебе хватит вполне. Главное, ничего не надо из себя разыгрывать, а тем более лезть из кожи, чтобы привлечь к себе внимание, и потом…

Тут мы дошли до угла.

— Что «потом»?

— Ладно, — сказал папа, — остальное я тебе расскажу как-нибудь в другой раз, на досуге. На вот, держи.

Он открыл свой огромный крокодиловый портфель, с которым обычно ходит на работу, и достал оттуда большую бутылку, аккуратно завернутую в синюю бумагу, и небольшой торт в красивой коробке, специально сделанной для Нового года.

— Это зачем?

— Не знаешь элементарных вещей. Идти в малознакомую компанию без взноса просто непорядочно. На, на, держи. Все затраты в счет твоих будущих заработков.

Он отдал мне бутылку и торт.

— С наступающим Новым годом.

— И тебя тоже.

Он повернул по улице Ленина направо, а я — налево.

Дом, в котором жил Гришка, был большой и не такой новый, как наш. Это был не малогабаритный дом, и, когда я вошел, мне показалось, что я вовсе не в Благовещенске. Потолок непривычно высоко, коридор широкий и длинный.

— Что ты оглядываешься? — сказал Гришка. — Думаешь, не туда попал?

— Хорошая у вас квартира!

— Ты давай внутрь заходи, — сказал Гришка. — У нас апартаменты будь здоров! А это что у тебя?

— Это вино и торт.

— Вот молодец, — сказал Гришка. — А то ни один псих про сладкое не подумал. Ну пошли, пошли. Там уже все в сборе.

В коридор вошла высокая красивая девушка с редкими веснушками на носу и длинной светлой косой почти до пояса.

— Это моя четвероюродная сестра, — сказал Гришка, когда девушка ушла. — Гостит. Из деревни приехала. Хорошая девка, но дура — редкий экземпляр. Ну пошли, пошли, хватит причесываться!

Первой, кого я увидел, когда вошел в комнату, была Лигия. Она сидела на диване и разговаривала с каким-то незнакомым парнем с бородой и в очках. Моего прихода она не заметила. Кроме этих двоих, была еще Светка Мокрина и, конечно же, Славка.

Славка выковыривал из бутылки раскрошившуюся пробку.

— Наконец-то, — сказал он. — Всегда тебя надо ждать.

— Ничего, — сказал Гришка, — зато он сообразил притащить торт. Иди сюда.

Он подвел меня к паре, сидящей на диване.

— Знакомься сам, а я пошел распоряжаться.

Парень в очках протянул мне руку и буркнул какое-то имя. Кажется, Всеволод, я не разобрал.

Я тоже буркнул. Не потому, что «око за око», а потому, что Лигия смотрела на меня как-то странно, и мне было неловко.

— Ну, с тобой мы, кажется, знакомы, — сказала она.

— Да, — сказал я, садясь рядом с ней.

Бородатый парень опять что-то буркнул и отошел к столу.

— Ты знал, что я буду здесь? — спросила Лигия.

— Нет.

— Врешь! Что за дурацкая привычка у некоторых людей ходить по пятам? По-моему, я тебе ясно сказала, что между нами все кончено.

— Ты мне ничего не говорила! Может, меня с кем-то путаешь?

— Ну в таком случае я говорю тебе это сейчас. Надеюсь, в данный момент я тебя ни с кем не путаю?

— Что-то мне ничего не понятно, — сказал я.

— Если не понятно, я могу объяснить. Кое-кто не хотел меня знать, когда мне было плохо, а теперь, когда мне хорошо, я не хочу знать кое-кого. Надеюсь, ты не собираешься портить мне вечер своими разговорами?

— Могу и не портить.

— Вот спасибо.

В это время в комнату вошла Женя, неся торт и вино.

— Вот это я буду пить, — сказала Лигия. — Обожаю сухое вино. Сева, налей.

Бородатый Сева налил полный стакан.

— Все к столу. Все по местам, — сказал Гришка. — Старый год уходит от нас, надо его проводить. Женька, ты куда?

— Я на кухню, там…

— Ничего не там. Садись.

Стол был большой, круглый. Женя села поближе к двери. Я сел возле нее. По правую руку от меня уместился Сева. Он заложил ногу за ногу и тощим костлявым кулаком подпер свое сонное бородатое лицо. Рядом с ним, согревая зачем-то ладонями свой стакан с вином, устроилась Лигия. Она тоже хотела заложить ногу за ногу, но из-за короткого платья у нее слишком сильно открылись коленки. После некоторых попыток устранить этот непорядок она села нормально, облокотилась на стол и сразу же стала топтаться с бородатым. По правую руку от Лигии сел, вернее — стал Гришка, он все время считал рюмки на столе и что-то прикидывал, шевеля двумя оттопыренными пальцами и покачиваясь из стороны в сторону. Сразу было видно, что это хозяин дома. Славка со Светкой как сидели рядом, так и остались, немного поодаль от всех.

Гришка поднял руку:

— Прошу граждан налегать на сыр и колбасу. Других закусок нет и не предвидится.

Никто не обратил внимания на его слова. Лигия по-прежнему шепталась с бородатым. Славка рассказывал что-то Светке, и Светка смотрела на него строго и заинтересованно. Что же касается Жени, то она вообще как будто ничего не слышала и не видела. Высокая, красивая, чуть-чуть откинув голову назад, она сидела здесь, с нами, а думала, казалось, о чем-то совсем другом.

Гришка опять повторил про сыр и колбасу. Мне стало неловко, что никто его не слушает, и я сказал:

— Больше всего люблю сыр и колбасу. Очень хорошо, что ничего другого нет.

Гришка обрадовался.

— Во! — гаркнул он. — Слыхали, что говорит самый остроумный человек в нашей школе?

— Что? Что?

Лигия перестала шептаться, Славка и Светка перестали разговаривать.

— Надо было слушать, — сказал Гришка, — предлагаю выпить за его здоровье. Ура! Да здравствует Муромцев, наш друг и неутомимый борец. Долой математиков! Ура!

Он выпил, и все мы тоже выпили. Я, правда, выпил не до конца, а только пригубил.

— Ху-ху-ху! Хорошо, — сказал Славка, хватая бутерброд с сыром.

— А ты что не пьешь? Боишься?

Женя повернулась ко мне, и ее лицо показалось мне знакомым.

— А чего бояться, — сказал я, — просто не хочу торопиться.

— Ха-ха! — сказал вдруг бородатый, тоже поворачиваясь ко мне. — Пей, мальчик, не порть компанию.

— Пей, пей! — сказал Гришка, улыбаясь.

Светка тоже улыбалась и смотрела на меня. Было такое ощущение, что все от меня чего-то ждут. В этот момент, если бы я умел, конечно, хорошо было бы пройтись на руках или сделать еще что-нибудь в этом роде.

— Нет, что-то ему пока не острится, — сказал Гришка, как бы извиняясь.

— А вообще? — сказал бородатый.

— А вообще посмотришь. Ему только раскачаться. Нечего человека торопить, времени у нас сегодня вот так!

Все, кроме Жени, почему-то рассмеялись, но уже не весело, а как-то так, как будто им было неудобно за меня. И разговоры вдруг пошли торопливые, громкие.

— Надо кофе пить, — сказал Гришка. — До Нового года еще целый час. Успеем завершить полный круг, а потом начнем все сначала. Женечка как бы там насчет кофе?

— А я хочу чаю, — сказала Лигия.

— Можно и чаю. Сейчас все будет.

Женя пошла на кухню, и я, допив свою рюмку, тоже пошел за ней.

— Хотите, я вам помогу? Я все умею.

— Ишь ты! — Женя посмотрела на меня с презрительным удивлением. — Чего это ты мне выкаешь? Разве я старуха?

— Да нет, это я просто так. Давай я тебе помогу. Ты умеешь кофе варить?

— А чего тут не уметь?

— Э-э, нет, — сказал я. — Варить кофе — большое искусство. Я по напиткам всегда с прибытком.

Я вспомнил, как бородатый колдовал у нас на кухне, и смело пошел по его стопам. По его рецепту был заварен чай со щепоткой соли. Потом я намолол кофе. Под руку мне попались маленькие аптекарские весы. И я стал делать вид, что развешиваю сахар и кофе по какому-то сложному рецепту. Женя смотрела на меня с интересом.

Когда кофе сварился, мы пошли в комнату. Женя — первая, а я за ней.

Пока мы были на кухне, в комнате все переменилось.

Слава держал Лигию за руку и, чуть покачиваясь, читал ей стихи, которые вот уже полтора года он читает на всех вечерах:

И я достаю из широких штанин, дубликатом бесценного груза…

Светка одна сидела на диване и перелистывала какую-то книжку. Бородатый и Гришка сидели за столом и шумно беседовали.

— Есть чай, — сказала Женя.

— И кофе, — сказал я.

— К черту, — сказал бородатый. — Давайте веселиться. Где музыка? Я хочу танцевать. Лигия, иди сюда!

Гришка вздохнул и пошел включать магнитофон.

Заиграла музыка. Это была та самая джазовая лента, которая, сколько я себя помню, кочует по всему городу. В каждом доме она, и в ресторане ее играют, и даже иногда на улице.

«Марина, Марина, Марина», — и так далее.

Слава пошел танцевать со Светкой, Гришка с Женей, а бородатый с Лигией. Бородатый все время шептал Лигии что-то на ухо, она смеялась, смеялась, а потом покраснела вся и стукнула его по лицу. Бородатый даже не поморщился. Он встал перед Лигией на одно колено, проговорил что-то, и они опять стали танцевать.

«Марина» кончилась, и тут же началась опять. Танцу не видно было конца. Сначала я с интересом смотрел, как кто танцует, а потом мне стало скучно, и я опять пошел на кухню.

Там было темно, и в большом голубоватом окне было видно, как идет тихий, медленный снег.

— Родя! Родька! Ты здесь?

Я обернулся. В дверях стояла Светка.

— Ты не мог бы меня проводить? Я плохо себя чувствую.

— А где Славка? Он не хочет?

— Я не хочу. Пускай себе танцует с этой Лигией. Неужели она такая красивая? Как ты считаешь?

— Ничего. Средняя.

— А почему же все так около нее увиваются?

— Не знаю. Ты поэтому уходишь, да?

— Нет. Просто мне скучно. Пойдем, я недалеко живу. Потом вернешься. Как раз к двенадцати часам поспеешь.

— Ты в самом деле хочешь уйти?

— Вот уж действительно! Не хочешь, не надо, я и сама доберусь.

Она прошла через коридор к вешалке и стала одеваться.

— Погоди!

Я тоже стал одеваться.

На улице было хорошо. Шел снег. Ветра не было совсем.

Мы шли, и я чувствовал, что Светка хочет, чтобы я ей что-то сказал. Но я не знал что. Да и вообще не хотелось говорить. Молча мы дошли до Светкиного дома. В окнах ее квартиры горел свет, слышалась музыка.

— До свидания, спасибо, — сказала она.

— На здоровье, — сказал я.

Снег, снег падал белый, пушистый.

К Гришке, конечно, в тот вечер я уже не вернулся. К Леониду Витальевичу мне что-то тоже расхотелось идти. Я пошел прямо домой и лег спать.

Папа и Костя пришли уже под утро. Но я ничего не слышал.

За последнее время много накопилось непонятных вещей. Раньше поговорил бы с папой — и все. А теперь просто некогда. На завод я не хожу, а по вечерам папа дома почти не бывает. То он идет играть в бильярд, то в гости куда-то.

— Посидел бы сегодня дома. Посвятил бы себя семейному очагу.

— Угу.

Неуютно, как будто не в своей комнате, а где-то в зале ожидания, папа сидит за столом и читает газету. Может, неприятности на заводе, а может, еще что-то.

— Да брось ты свою газету! Поговори со мной.

— Сейчас, сейчас. Одну минутку.

Он дочитал какую-то статью и положил газету.

— Ну? Так о чем мы будем говорить? На какую тему? На политическую?

— Нет, на личную.

— И что же у тебя за личная тема?

— А ты очень торопишься?

— Так, средне.

— Ну хорошо. Тогда я начну издалека. Вот, например, скажи мне, что такое праздник? Чем он отличается от всякого другого дня?

— Объективно ничем. Просто люди уговорились между собой, что в такой-то день года они будут праздновать, веселиться. Вот и все.

— И они веселятся?

— В основном, да.

— Но не все же?

— Кто не хочет, тот не веселится.

— А кто не может?

— Не ходи кругами. У тебя на Новый год что-нибудь стряслось?

— Нет, ничего. Но никогда еще в жизни мне не было так скучно.

И я подробно, от начала до конца рассказал про Новый год.

— Ну что ж, — сказал он, когда я кончил. — Утешить мне тебя нечем. Вместо того чтобы веселиться, ты испортил настроение и себе, и другим. Ну ладно…

— Ты идешь играть в бильярд?

— Не совсем. Слушай! Ты не хотел бы пойти со мной?

— Куда?

— Неважно.

— Могу пойти.

— Ну тогда одевайся.

Мы вышли из такси где-то за Бурхановкой в новом квартале. Одинаковые серые четырехэтажные дома казались с улицы скучными и нежилыми.

— Когда-нибудь здесь будет хорошо, — сказал папа. — Подрастут деревья, постареют стены. Ты обратил внимание, что старые дома всегда кажутся уютнее новых? Когда я был совсем еще молодым… Осторожно, здесь канава. Ступай шире. Вот так.

— Так что, когда ты был молодым?

— Как ты думаешь, куда мы идем?

— Я думаю — в гости.

— К кому?

— Наверное, к одному человеку. А ты, я вижу, хорошо изучил эту тропинку. Даже в темноте знаешь, где тут канава.

Сам не знаю почему, но я как-то сразу понял, что мы идем к женщине. Сначала я подумал, что к Саше, а потом решил, что нет, не может этого быть.

В последнее время она совсем пропала. Один только раз я встретил ее в «Гастрономе». Мне неудобно было спрашивать у нее, почему она не приходит. Я просто сказал:

— Наверное, у вас много работы, да?

— Очень, — ответила она, — очень много. — И улыбнулась как-то грустно.

— Черт знает что! Лампочку не могут повесить!

Мы шли через какой-то темный двор. Я чувствовал, что папа волнуется, и решил пойти ему навстречу.

— Ты хочешь, чтобы я ей понравился? — спросил я.

— Во всяком случае, стараться не надо.

— От меня будет что-нибудь зависеть?

— В моей жизни давно уже нет ничего такого, что бы не зависело от тебя. Сюда.

Мы вошли в темный подъезд и поднялись на третий этаж.

— Ну что ты горбишься? Грудь вперед, выше голову.

Папа подошел к той двери, что прямо против лестницы, и позвонил.

Никто не отозвался.

Мы постояли. Папа зажег спичку, посмотрел на часы и еще раз позвонил.

— Наверное, спит, — сказал я.

— Вряд ли.

В темноте я не видел папиного лица, но по голосу мне показалось, что он немного растерян.

— Некоторые любят по вечерам в магазин ходить, — сказал я. — Это правильно. Тогда утром всегда свежие продукты.

— Ах ты, Лука-утешитель. — Папа вдруг засмеялся. — Пошли домой, — сказал он. — Как раз тот случай, когда лучше всего довериться судьбе.

— Судьба — индейка, — сказал я. — Давай подождем. А то что же? Шли, шли! Ехали, ехали…

— Ничего, — сказал папа. — Я считаю, что это время зря не потеряно. Пошли!

Наконец-то я получил пятерку у Леонида Витальевича. Не знаю, кто из нас больше доволен.

На большой перемене все вышли из класса, а я остался.

— Привет тебе от мамы, — сказал Леонид Витальевич.

— Спасибо.

— Ну как Новый год?

— Так себе. А у вас?

— А мы вдруг в гости пошли. К соседям. Я все боялся, что ты придешь. Записку даже оставил.

— Я не смог.

В последнее время Леонид Витальевич очень изменился. Он стал как-то спокойней, уверенней, и ребята к нему привыкли.

Хотя по-прежнему он сам не пишет на доске, но теперь уж на это никто не обращает внимания. То, что он заставляет писать Светку, многим даже нравится: Светка такая аккуратная, и почерк у нее четкий, списывать после нее с доски одно удовольствие.

С Васькой тоже все хорошо.

— Я, я! Можно мне? — Он постепенно опять вернулся к своей старой привычке.

— Пока нельзя, — говорит Леонид Витальевич. — А то я не успею объяснить материал. У тебя что, вариант?

— Ага.

— Напиши на бумажке, я дома посмотрю.

Васька пишет, и Леонид Витальевич к следующему уроку математики подзывает Ваську к себе и делает полный разбор его «сочинения».

— Вот это остроумно. Это интересно, — говорит он. — А здесь нехорошо.

— Почему?

— Потому, что ты пользуешься сразу двумя положениями, которых мы еще не проходили. Вот я тут набросал нормальное продолжение твоего варианта. Все правильно, но громоздко. Возьми домой, попробуй упростить. Особенно меня интересует вот это место. Ты понимаешь, что тут может быть?

— Угу!

— Ну хорошо. Садись.

Иногда Васька получает отдельные домашние задания. Всем даются задачи из учебника, а Ваське Леонид Витальевич приносит какие-то бумажки, исписанные от руки, а иногда даже вырезки и целые листы из каких-то старинных серых журналов.

— Ух ты, какие картинки! Ну-ка покажи.

Васька молча подает мне листок и так же молча забирает.

Он уже помирился со всеми, даже со Славкой, только со мной по-прежнему не разговаривает.

— Скоро с тобой вообще никто не будет разговаривать, — говорит Светка.

— Почему?

— Потому, что ты индивидуалист.

— Вот и врешь. Я вовсе не индивидуалист, а индивидуальность. Слушай, почему ты на меня сердишься?

— Нужен ты мне!

У Светки со Славкой пошли контры. Они, правда, все еще сидят за одной партой, но в школу и из школы ходят врозь. На Гришку Зайца она тоже дуется. Но Гришка не такой человек, чтобы замечать всякую там бодягу. Бодягой он называет самые разные вещи.

— Что это у тебя за бодяга? Давай меняться. — Это он увидел у кого-нибудь новую, необычную ручку, значок или еще что-нибудь в этом духе.

Кроме того, бодягой он называет всех девочек, всех ребят младших классов, а также всех преподавателей, за исключением Федора Федоровича, преподавателя труда, у которого он давно уже правая рука и незаменимый помощник.

— Федор Федорович, я не могу смотреть на Ваську. Пускай лучше он сидит, а то я ему дам в ухо.

— Ох, Заяц! Что за слова? Чему только вас в школе учат?

— Извините, Федор Федорович, это я в переносном смысле.

— Ну то-то же!

Когда-то Федор Федорович работал столяром в мебельных мастерских, а потом вышел на пенсию и поступил к нам в школу. Изо дня в день мы сколачиваем одни и те же ящики для пастилы. Работа настолько простая, что испортить что-нибудь можно только при особом желании. Васька единственный человек, которому до сих пор это удается.

— Плотников! Что это?

— Ящик.

— Твоя работа?

— Не знаю.

— А ты разуй глаза, посмотри. Григорий, ну-ка помоги ему разобраться.

В руках Васька держит странное сооружение из досок и фанеры, все оно перекореженное, вот-вот развалится от собственного веса.

— Знаешь что, — говорит Гришка. — Зачем тебе мучиться? Давай я похлопочу, чтоб тебя перевели к девчонкам. То ли дело кружок «Ни кройки, ни житья». Будешь себе сидеть и вышивать крестиком. А то еще можно гладью. Хочешь вышивать гладью?

Васька стоит понурившись, красный как рак и хлопает своими белыми ресницами.

— Ну ладно, — говорит Гришка, — поговорили — и хватит.

Я стою по правую руку от Васьки. Гришка становится по левую.

— Косорукий ты человек, — говорит он Ваське, — иди сюда, инвалид. Вот я буду вкалывать, а ты стой и смотри. И соображай. Это тебе не математика, тут думать надо.

Странное дело. На Гришку Васька никогда не обижается. Спокойно и даже с каким-то интересом он стоит и смотрит, как ловко Гришка орудует молотком.

Мы зарабатываем много денег. Светка очень довольна. Наш класс вносит в «комсомольскую копилку» больше всех. Мне тоже нравится. Да и всем. Один только Федор Федорович недоволен. Ему нечего с нами делать.

— На кой меня взяли? Никак не пойму!

Федора Федоровича поддерживает Славка.

— Мы же здесь ничему не научимся, — говорит он, — гвозди заколачивать я и так умею.

Но он не умеет заколачивать гвозди. Во всяком случае, до Гришки и даже до многих других ему далеко. Гришка говорит:

— Вот и поставил бы рекорд. Хочешь, я вызову тебя на соревнование?

— Мне это неинтересно, — говорит Славка. — Уж делать так делать. Шкафы там или хотя бы тумбочки. А по мелочам я не люблю. Вот по учебе я тебя могу вызвать на соревнование. Кстати, когда ты сдашь сочинение? За тобой, кажется, должок. Или ты забыл?

— Сдам, сдам. Не страдай.

Литературу и русский язык у нас преподает Зинаида Кузьминична. Она высокая, седая, носит пенсне и страшно любит давать домашние сочинения.

Предпоследний раз у нас было «Воля и труд человека дивные дива творят». Все, как положено, написали про космонавтов, героев труда, только Светка вдруг решила отличиться. Она сочинила длинное-предлинное непонятное стихотворение про химию, из которого было ясно только, что химики куда важнее всех других людей, в том числе и космонавтов. Там были такие слова: «И длинной формулы цепочка, как распустившаяся почка». Мне понравилось.

Хуже всех написал сочинение Гришка, у него было двадцать три ошибки.

— Сам виноват, — сказал он. — Нечего было разводить бодягу. Короче надо писать. Короче!

И на следующий раз он написал короче. Тема была «Осень на Амуре». Гришка написал: «Я вышел в сад. Там было красиво. Амур тоже был красивый. На Амуре наступила осень».

— Это что же такое? — сказала Зинаида Кузьминична. — С букваря ты, что ли, списал? Просто безобразие. Ни одного образа, ни одного сравнения! Попрошу тебя, Заяц, написать заново. А ты, Саяпин, помоги ему.

— Хорошо! — сказал Славка.

Со следующего же дня он стал наседать на Гришку.

— Ну как? Ты что-нибудь сделал?

— Я переработал.

— Как переработал?

— Очень просто. Добавил образов и сравнений.

— Ну-ка покажи.

— Пожалуйста. Только я наизусть. Это у меня как стихотворение. Можно?

— Давай.

Мы все столпились возле Гришки, и он стал декламировать, вздыхая, становясь на цыпочки и размахивая рукой, точь-в-точь как Славка, когда он читает стихи на школьных вечерах.

— «Ос-сень на Амуре». Сочинение Г. Зайца.

Вытаращив глаза, Гришка сделал два быстрых шага вперед и заговорил:

— «Я вышел в сад, который был весь желтый, и листья кружились и падали вниз, звеня и подпрыгивая. З-з-з! Ж-ж-ж! Пам, пам, пам! — шумел ветер. Чу! Что это? Я посмотрел туда. Там было красиво».

Кроме Славки, все засмеялись.

— Комик! — сказал Славка. — Тебе бы только клоуном быть.

— А что, плохо?

— Вот оставят тебя на третий год в восьмом классе…

— Ты только не страдай. Не страдай за меня, — сказал Гришка, — как-нибудь проживем. В крайней случае, в техникум пойду. Или на работу. У меня и руки есть. Не то что у некоторых.

— Ну как хочешь. Это твое дело. А только сочинение сдай. Я от тебя все равно не отстану.

— Ладно, — сказал Гришка, — перепишу откуда-нибудь.

— Ну что, плей чез?

— Давай.

Давно уже мы с папой не играли в шахматы.

— Как твой английский?

— Ничего, занимаемся.

— Все-таки Костя молодец, — говорит папа. — У меня бы ни за что не хватило терпения. И что же вы, каждый день?..

— Почти. Вот только вчера и позавчера пропустили. Я уже привык, мне даже странно.

— Сейчас Косте не до тебя. Большие успехи. Он пока еще не говорит. Боится сглазить. Но я вижу.

— А как твои бильярд?

— Никак.

— Я тебе что-нибудь напортил?

— Наоборот.

— Ты не хочешь говорить на эту тему?

— Этой темы уже нет. Все в прошлом.

— Есть такая открытка: «Все в прошлом». Очень грустная.

— Это не открытка. Это картина.

Наша партия так и застряла в самом начале. Играть не хотелось.

— Предлагаю ничью, — сказал папа.

— Согласен. А вот скажи, у меня действительно плохой характер или просто я чего-то не умею?

— Что ты имеешь в виду?

— Никак я не могу забыть этот Новый год. Наверное, бывают компании, где все это по-другому?..

Папа помолчал.

— Характер у тебя нормальный, — сказал он. — Вполне нормальный. Но сказать, что ты чего-то не умеешь, это значит ничего не сказать. Слушай, неужели у вас в школе нет танцевального кружка?

— Есть.

— Почему же ты не учишься?

— Не знаю. Мне неинтересно. Вот если, бы Саша к нам ходила. Она обещала меня научить.

— Да, Саша… Глупо все-таки получается. А впрочем… если хочешь, давай я тебя поучу.

Танцевать мне вовсе не хотелось. Но папе это уже было неважно. Не дожидаясь моего согласия, он включил проигрыватель и поставил свою любимую пластинку, которая нам с Костей уже до того приелась, что вместо «Вокруг света» мы ее называем «Вокруг того света».

— Внимание! Ага! Нет, это не то. Вот сейчас будет танго.

Давно уже у папы не было такого настроения. Между прочим, мне не очень нравится, когда папа слишком веселый. Когда он слишком веселый, мне почему-то не кажется, что у него хорошее настроение. А вот сегодня как будто ничего особенного, но по тому, как он ходит, как говорит, я сразу чувствую, что у него спокойно и хорошо на душе.

— На первых порах ты будешь за даму, — сказал папа. — Иди сюда. Спину, спину держи! Что ты горбишься? Так, так. Стоп! Шаг назад! Шаг в сторону! Ну и слон. Два шага вперед. Не смотри под ноги, слушай музыку. Шаг назад, шаг в сторону. Так! Хорошо.

Музыка доиграла, и папа опять поставил то же танго.

— Ну вот! Уже веселей! Уже хорошо. Ничего, ничего, у тебя есть способности.

Дело действительно шло на лад. Когда танго заиграло в третий раз, я совсем перестал наступать папе на ноги и даже почувствовал, что движемся мы, в общем, под музыку. Папа был доволен.

— Хорошо! Молодец! Ага! Кажется, Костя пришел. Костя, Костя! Иди сюда.

Высокий, стройный, раскрасневшийся с мороза, Костя вошел в комнату и сразу же включился в обучение.

— Что вы за чепуху разучиваете?

— Почему чепуху?

— Потому, что так танцевали еще до войны. Теперь уже никто так не танцует.

— Вот твои шаги, — сказал Костя, широко и некрасиво вышагивая под музыку, — а вот как ходят теперь. Расслабленность должна быть. Свобода. Вот этому, на мой взгляд, и нужно учить в первую очередь. А если он сразу усвоит твою манеру, потом ее ничем не вытравишь. Какие бы фигуры он ни делал, все равно это будет выглядеть старомодно. Вот Саша — типичный пример.

— Удивляюсь, — сказал папа. — Ну я куда ни шло. Я действительно учился танцевать до войны. А она ведь твоя ровесница.

— Ну и что? — сказал Костя, мрачнея. — Наверное, ей тоже повезло на домашнего учителя. Мама ее учила танцевать. Или бабушка.

— Да, — сказал папа. — А что, очень смешно смотреть, как я танцую?

— Нет, не очень. Во-первых, ты все-таки старый, А во-вторых, у тебя же осанка. А ему так нельзя. Ему надо учиться по-настоящему. Хочешь, я его устрою к нам? У нас на работе отличный танцевальный кружок. Настоящий преподаватель. И даже с приличным окладом. Это очень важно, между прочим.

Костя говорил так, как будто речь шла вовсе не обо мне.

— Ничего не выйдет, — сказал я.

— Почему?

— Так!

— Да, — сказал Костя, — я как-то все время забываю, что ты у нас большой оригинал. Кстати, что это за случай с макулатурой?

— С какой еще макулатурой?

— Ладно, ладно. Не прикидывайся. Ты понимаешь, — он повернулся к папе, — прихожу я вчера на работу. Сидят наши в дежурке, разговаривают. То, се. Заговорили о школе: субботник, металлолом… И вдруг один ординатор наш, очень хороший рассказчик, рассказывает про Родьку. «Понимаешь, — говорит, — я бреюсь. Только что намылился. Вдруг звонок. Открываю. Стоит шпингалет с мешком через плечо и молчит. «Тебе кого, мальчик?» — «Макулатура здесь живет?» Я сразу же сообразил, в чем дело. «Нет, — говорю, — здесь таких нет». Хочу закрыть дверь, а он не пускает. Я говорю: «Иди, иди, мальчик. Ты же видишь, у меня мыло на щеках сохнет». А он смотрит на меня с какой-то первозданной наглостью и говорит: «Это ничего, дядя. У моего папы раньше тоже сохло. А теперь он досыпает в воду соли, и у него не сохнет».

— Какой бред, — папа рассмеялся. — А почему ты решил, что это Родька?

— По стилю. Вряд ли в городе может быть еще один такой идиот. Потом я спросил как он был одет… Ну что, может быть, скажешь, что это был вовсе и не ты?

— Я. Только все было совсем не так. Я вовсе не спрашивал, здесь ли ж и в е т макулатура. Что я, дурак? Я же знаю, что макулатура — это бумага. Я ему хотел объяснить, а он разорался.

— Всякий бы разорался, — сказал папа. — Ты знаешь, какое это ощущение, когда мыло сохнет на лице? А что это за номер с солью? Ты в самом деле думаешь, что я досыпаю соль?

— Да нет, это я просто так. От противности. Не знаешь, что такое макулатура, ну и на здоровье. А на меня чего кричать? Что я виноват, раз меня посылают?

— Тебе, значит, известно, что такое макулатура, — вспылил Костя, — а ему, взрослому человеку, доценту, неизвестно…

— Могу поспорить, что неизвестно. Я ведь видел, как он…

Папа меня перебил.

— Ну как твои деда? — обратился он к Косте.

— В институте нормально.

— А на работе?

Костя стал ходить по комнате, и по его лицу сразу стало видно, что у него есть какой-то секрет.

— Понимаешь! — Он остановился. — Кажется, мне дадут серьезную операцию.

— Ты доволен?

— Еще бы!

— Я тебя поздравляю, — сказал папа, — мне очень приятно за тебя.

— Мне тоже очень приятно. Представляешь, я буду оперировать, а профессор будет у меня ассистентом, Он считает, что у меня отличные руки. Между прочим, у меня в самом деле хорошие руки. То, что я делаю за двадцать секунд, другому хватает на минуту. А то и на две. Ты просто не представляешь, что это такое — ощущать кусок острого железа продолжением собственной руки.

— Да, — сказал папа, — я бы, конечно, не смог быть хирургом.

— Конечно, не смог бы. Тут знаешь какие нервы нужно иметь? Я и то, честно говоря, волнуюсь.

— А другие не волнуются?

— Смотря при каких обстоятельствах. Одно дело — незнакомый человек. А когда ты входишь в операционную и видишь, что на столе лежит твой бывший учитель… Я его, положим, не очень любил, но… Внутри у меня все похолодело.

— Это что, Яков Борисович?

— Какая разница, — сказал Костя. — И вот понимаешь…

— Нет, ты погоди, — сказал я, — у него ведь рак. Очень сложная операция. Как же тебе могли… могли доверить?

— Не беспокойся, мальчик, — сказал Костя. — Если бы была хоть малейшая надежда, мне бы его не доверили.

— Значит, ты будешь тренироваться на нем, как на куске мяса?

— Любишь ты все-таки говорить слова. При чем тут мясо? И вообще, если ты заметил, я разговариваю не с тобой, а с папой.

— Да, да, — сказал папа, — иди спать. Поздно уже.

— А может, и не поздно. Это мы еще посмотрим, — сказал я.

— Что ты имеешь в виду?

— Да нет. Это я просто так.

В эту ночь я долго не мог уснуть.

Часов до двух слышно было, как папа ходит по комнате большими шагами, а Костя говорит, говорит, говорит.

Как быстро иногда меняются люди. Давно ли Саша водила нас на ипподром? Совсем недавно. А Костя с той поры стал совсем другим человеком. И ходит иначе, и говорит по-другому. И даже голос как будто у него изменился. Я думаю о нем, вспоминаю, и у меня такое ощущение, что мы с папой почти ровесники, подростки, а он единственный в доме по-настоящему взрослый человек.

— Ты спишь уже?

Я не отвечаю.

Высокий, чуть ссутулившийся, папа стоит у двери и держит руку на выключателе.

— Не надо зажигать, — говорю я.

— А почему ты не спишь?

— Да так что-то.

Папа садится на край раскладушки и закуривает. По яркому огоньку я вижу, как часто и сильно он затягивается.

— Все будет хорошо, — говорю я.

— Ты что-то собираешься делать?

Я не отвечаю.

— Хочешь выслушать мой совет?

— Нет, не хочу.

— Почему?

— Так.

Об ножку табуретки папа гасит окурок. Пахнет горелой краской. Я говорю:

— Александр Македонский: был, конечно, великий человек. Но зачем портить стулья?

— На табуретки это не распространяется, — говорит папа. — А как ты думаешь, вот ваш директор, он мог бы ломать стулья?

— Даже столы. А почему ты спрашиваешь?

— Ассоциативное мышление. Мысли скачут, как блохи. Какая, ты говоришь, у него кличка?

— Гришенька.

— Только очень приличный человек может иметь такую кличку. Правда?

— Да как тебе сказать! — говорю я. — А вот если бы он был очень хитрый, вроде тебя, ты думаешь, у него была бы другая кличка?

Папа встал.

— Ну ладно, спи, — сказал он. — Спокойной ночи. Утро вечера мудренее.

Конечно же, разговаривать на эту тему с Васькой было бессмысленно. Он очень хорошо относился к Якову Борисовичу. Но что толку? Что он может сделать? Я думал, думал, наконец решился и пошел прямо в учительскую.

— Здравствуйте. Директор у себя?

— Нет.

— Я подожду.

— Звонок, разве ты не слышишь?

— У меня очень важное дело.

— Не думаю, чтоб это было так срочно. Иди на урок.

И тут как раз вошел Гришенька.

— Что такое? — сказал он. — Опять ты?

Мне не хотелось говорить в учительской.

— Давайте зайдем в кабинет.

— Что?

Но тут Гришенька посмотрел на меня и сказал:

— Иди!

Мы вошли в кабинет, и Гришенька стал против меня.

— Ну?

Я не знал, с чего начать, и замялся.

— Мой старший брат… Он студент… Вернее, он в ординатуре…

— Ну! Ну! Ну! — закричал Гришенька, начиная волноваться.

— Он хочет оперировать Якова Борисовича. Ему уже разрешили, и он…

— Что? Разрешили? Я им разрешу! Я им покажу!

И, оттолкнув меня локтем, Гришенька выскочил за дверь и бегом побежал через учительскую.

Странное ощущение было у меня. Хотя я и понимал, что сделал все правильно, но все-таки где-то в глубине души не мог не чувствовать себя предателем.

Потому я даже не удивился, когда вечером Костя вошел в кухню и, ни слова не говоря, запер за собой дверь.

— Убью, — сказал он и ударил меня по щеке.

Я не сопротивлялся.

Костя еще раз ударил меня и вдруг заплакал.

— Сволочи! Какие сволочи!

Шатаясь как пьяный, он вышел из кухни, и слышно стало, как он бесится и пинает стулья в своей комнате.

Потом все стихло. Потом шаги. С силой захлопнулась входная дверь. Костя ушел.

Я подошел к зеркальной дверце шкафа. Правая щека у меня горела, и на ней ясно виделись контуры Костиных пальцев.

В этот вечер папа пришел поздно.

— Что это у тебя?

Щека у меня еще горела.

— Костя бесится, — сказал я.

— Что ты сделал? — Папа стал у окна и уперся лбом в стекло.

— Ничего особенного. Сходил к директору.

— Я думал сегодня, — сказал папа. — Вполне возможно, что мы допустили ошибку.

— Почему «мы»? Ты тут ни при чем.

— Ну ладно, не будем торговаться.

Он сел на диван и уткнулся в газету.

Я побродил по комнате и тоже взялся за журнал.

На душе было противно. Говорить не хотелось.

Костя пришел около двенадцати. Молча, с каким-то чужим чемоданом в руке он прошел в свою комнату и стал складывать вещи.

Папа долго стоял у его двери и смотрел на все это.

— Может быть, все-таки поговорим? — сказал он.

— Мне не о чем с вами говорить, — сказал Костя, — да это и небезопасно.

Чемодан был слишком полный и долго не закрывался.

— Д-да! — Папа вошел в Костину комнату и нажал на крышку чемодана коленом.

— Спасибо, — сказал Костя, взял чемодан и пошел. Уже в дверях он обернулся. — Только из-за хорошего отношения к тебе я не пришиб вот этого подонка.

— Благодарю, — сказал папа, — но в дальнейшем можешь относиться ко мне хуже. Ты хочешь уехать?

— Возможно.

— Если нужны будут деньги…

— Не думаю. В крайнем случае, продам мотороллер. Триста рублей мне всегда дадут.

— Ты считаешь, что эти триста рублей твои?

— Да, я так считаю. Впрочем, на мотороллер ты дал мне сто пятьдесят. Эти деньги я тебе когда-нибудь верну. Ну, привет. Счастливо оставаться.

— Надеюсь, ты зайдешь попрощаться.

— Думаю, что нет.

Но перед отъездом он все-таки зашел.

Спокойный, совсем незлой, он сидел за столом и писал. Папа читал какую-то книжку.

— Что это ты пишешь? — спросил я.

— Объявление.

Я заглянул через плечо.

Удивительный все-таки Костя человек. Купил весной кучу железа, кое-как собрал из него свой драндулет, а теперь пишет: «Продается почти новый мотороллер в отличном состоянии».

Я говорю ему об этом.

— Чепуха, кому какое дело, что я купил. Важно, что я продаю. Он действительно в отличном состоянии. «Спросить в любое время, — пишет он, — по такому-то адресу».

— Это ты там теперь живешь?

— Угу!

— В общежитии?

— Нет.

— У приятеля?

— У жены.

— Поздравляю тебя, — сказал папа сдавленным голосом. — А кто она? Ты нам ее покажешь?

Костя не ответил. Он посидел еще немного, а потом встал, сказал «ну ладно» и ушел. Больше мы его не видели.

Первые дни без Кости нам было очень хорошо. Папа совсем перестал ходить в бильярдную. Каждый вечер мы играли в шахматы, разговаривали или сидели просто так, смотрели телевизор.

Интересно, пока был Костя, о телевизоре даже не заходил разговор. А тут вдруг оказалось, что и мне и папе давно уж хочется иметь «эту игрушку».

— Почему ты думаешь, что это игрушка?

— А что же? Когда-нибудь это станет искусством, но пока…

— Ну хорошо, — говорю я, — допустим, это игрушка. А почему же ты выложил такие деньги и не жалеешь?

— Чудак, — говорит папа, — если телевизор доставляет нам удовольствие, какая, собственно, разница, игрушка он или что-нибудь другое? Ты не видел мои очки?

Костина комната стоит пустая, а я по-прежнему сплю на кухне. Вполне можно было бы перебраться. Но мне самому об этом говорить не хочется, а папа молчит.

Пока еще Костя жил в Благовещенске, мне это было понятно. Но вот уже месяц как он в Москве, недавно от него пришло письмо.

Письмо было хорошее, и даже с фотографией. В мирном духе, без всяких намеков. Костя писал, что вполне доволен своей новой жизнью и каждый день молится и благодарит несуществующего бога за то, что он в свое время помутил наши с папой головы, «Если бы вы мне тогда не подложили свинью. — писал Костя, — не видать бы мне ни Москвы, ни военного госпиталя, который отличается от обыкновенной клиники только тем, что здесь гораздо больше перспектив и гораздо меньше той гражданской «демократии», которую так ценят лентяи и дармоеды». Дальше он описывал Москву, которая ему нравится все больше и больше. О жене — ни слова, только в конце привет и приглашение. «Мечтаем о том дне, когда вы с Родькой приедете к нам погостить. Думаем, что вам у нас понравится». На этом письмо кончалось, но несколько строчек было еще на фотографии, где Костя изображен в офицерском кителе.

— Лейтенант! — сказал я.

— Младший лейтенант, — сказал папа.

На обороте карточки было написало: «Итак, я почти что солдат. Но это нестрашно. Потому, что, как говорится, плох тот солдат, который не мечтает стать генералом».

— Н-да!

— Форма ему идет, — сказал я. — И надпись хорошая.

— Дурацкая надпись. Как раз тот случай, когда я не согласен с народной мудростью.

— Почему?

— Потому, что солдат, который мечтает стать генералом, — это уже не солдат. Это будущий генерал. Ему уже некогда думать о своих солдатских обязанностях. Ну ладно, хватит об этом.

И он уткнулся в какую-то книжку.

О Костиной фотографии мы больше не говорили. Да и о письме. Папа все-таки был очень обижен и каждый раз, когда я заговаривал о чем-нибудь таком, с чего можно было перескочить на Костю, обрывал разговор и сердился.

— Хорошо бы куда-нибудь съездить.

— Например?

— Например, в Ленинград. Или в Москву…

— А почему не в Кострому? Не понимаю, что это всех так тянет в Москву? Ну объясни мне, что ты там будешь делать?

— Ничего. Просто хочется посмотреть.

Леонида Витальевича не было дома.

— Лучше ему. Гораздо лучше, — сказала Глафира Павловна. — Спасибо, что зашли. Со мной вам, конечно, скучно, но, может быть, вы посидите. Хорошо, конечно, что у Лени пошло на поправку после этого последнего лечения. Но непоседливый он стал какой-то. Никогда теперь со мной, старухой, не посидит. — Она улыбнулась, — Товарищи у него… Как вечер, так я одна.

Я снял пальто и прошел в комнату. Та же комната, та же мебель в ней. Но что-то совсем по-другому.

Глафира Павловна, присев на краешек стула, что-то говорила мне, что-то рассказывала, но я ничего не слышал.

Я сидел и думал: «Бедная, бедная старушка!..»

И странное какое-то предчувствие сжало мне сердце. «Надо идти домой».

Я встал и попрощался.

— Посидели бы.

— Нет, нет. Я не могу. Мне обязательно нужно идти домой.

По улице Ленина я не шел, а бежал. «Только бы он был дома, — вертелось у меня в голове. — Только бы он был дома».

Своим ключом, с трудом нащупав замочную скважину, я открыл дверь, вошел в комнату, и от сердца у меня отлегло.

Одетый в пальто и в шапке, папа сидел за столом и решал шахматную задачу.

— Что так скоро?

— Да так. А ты куда собрался?

— Почти никуда. — Он смахнул с доски все фигуры и пошел раздеваться.

— Спать будем, — сказал он. — Спать, спать! В таких случаях лучше всего спать. Ну что ты на меня уставился? Иди к себе. Я буду раздеваться. Ну, марш! Марш!

Я пошел на кухню и, уже в дверях невольно оглянувшись, увидел, как папа достает из-под стола пустую коньячную бутылку.

Как всегда стараясь не шуметь, я расставил раскладушку, постелил и лег. А потом зачем-то встал и закрыл кухонную дверь на задвижку. Все это я делал как во сне. Никогда еще мне не было так нехорошо. Может быть, я заболел: меня знобило и очень хотелось плакать. Я долго крепился, а потом слезы хлынули сами собой, и остановиться я уже не мог. Наверное, я громко всхлипывал, потому что скоро папа стал стучаться в дверь.

— Родька, открой!

Я не открывал и не отзывался.

— Родька, открой! — закричал папа, и дверь поддалась. Задвижка была на двух маленьких гвоздях, и она отлетела.

Папа сел на раскладушку. От него пахло коньяком. И я заплакал еще сильнее.

— Ты что, с ума сошел? Рехнулся, дурак!

— Ну что я тебе сделал? — говорил я. — Ну что? Что?

— Я, я тебе что сделал? — сказал папа.

Постепенно я перестал плакать.

Папа сидел, положив руку мне на голову.

Когда уже я совсем перестал всхлипывать, он встал.

— Давай куда-нибудь съездим. В Ленинград. — Он помолчал. — Или в Москву.

Долго мы не могли составить телеграмму. Наконец папа сказал:

— Напиши ты. От своего имени.

Я взял чистый бланк и написал:

«Папа согласился свозить меня в Москву. На той неделе ждите гостей. Ура. Ура. Сбылась мечта идиота».

— Ну-ка покажи!

Папа взял телеграмму и, похмыкав, вычеркнул «в» и одно «ура».

— Хорошо?

— Великолепно.

Женщина, которая принимает телеграммы, прочла мое сочинение и сказала:

— Последнее слово нельзя.

— Почему? — спросил папа.

— Ругательство.

— Это не ругательство. Это определение.

— Все равно нельзя. А зачем оно вам? Сбылась мечта. Все понятно.

— Нет, это уже совсем другое. — Папа взял телеграмму, вычеркнул «мечту» вместе с последним «ура», а вместо этого написал: «Ваш Родион».

— Ну как?

— Ничего. Надо было написать: «Твой Родион».

— Пускай, пускай, — сказал папа. — Так тоже правильно.

…Март приближался к концу. Никакой весны, конечно, еще не было, но днем иногда уже капало с крыш, и было в воздухе что-то такое, отчего не сиделось дома.

Странное состояние вдруг нападает на человека. Так и тянет, так и манит куда-то А куда — неизвестно.

С той самой минуты, как мы отправили телеграмму, я просто места себе не нахожу. Мне кажется, надо что-то делать. Но что? Чемодан мы уже сложили. С директором папа договорился.

На папу Гришенька произвел большое впечатление.

— Вот это человек! Вот это я понимаю, — сказал он, вернувшись из школы. — Старая гвардия! Ручная работа, мадам, теперь таких не делают. Ты думаешь, я ему что-нибудь объяснял?

— А как?

— Я просто сказал, что в силу некоторых обстоятельств нам с тобой нужно отлучиться. Он спросил на сколько. Я сказал, что на две недели. Деловой человек. Сразу же стал торговаться. «Три дня. Достаточно?» — «Мало». — «Четыре». — «Мало». — «Ну хорошо. Неделя — и перейдем к другим делам».

— А какие другие дела?

— Никаких. Просто ему хотелось поговорить.

— И о чем же вы беседовали?

— Проще рассказать, о чем мы не беседовали. Ты знаешь, как он говорит по-английски?

— Ты с ним говорил?

— Конечно. Чем-чем, а этим я никогда не упущу случая похвастаться.

— А он?

— Он тоже хвастунишка. Но я его побил.

— Ты уверен?

— Можешь спросить у своей «англичанки». Она сидела в учительской, мы ее пригласили. Кстати, тобой она тоже довольна. Говорит, что ты прилично переводишь.

— Прилично! Я перевожу как бог! Как машина! Хочешь, покажу?

Я взял с ночного столика папину английскую книжку и стал читать так, как будто она была на русском языке. Я даже сам удивился, как это здорово у меня получилось. На двух плотных страницах, почти без диалога, мне встретилось только три незнакомых слова, да и то папа не заметил.

— Н-да! — сказал он. — Бог не бог, но как машина — пожалуй. Ничего не скажешь, чистая работа. Кстати, от Кости телеграмма. Я тебе не говорил?

— Нет. А что он пишет?

— Почитай. Вот она, на столе.

Хотя папа говорил все это спокойно и совсем не казался расстроенным, я сразу понял, что телеграмма плохая.

Так оно и было.

«Неудачно выбрали время. Уезжаем длительную командировку. Привет всем. Ваш Костя».

— Интересно, кому это всем?

— Мне, тебе.

— А еще?

— Не знаю. Может быть, Саше. Что-то не видно ее в городе. Наверно, уехала. Ты бы спросил у этого своего… У Васьки.

— Значит, мы не едем?

— То есть как «не едем»! Я уже билеты взял.

— На самолет?

— Конечно!

Мы могли лететь просто. Садимся в Благовещенске на АН-10. Три посадки, а четвертая уже в Москве, на Внуковском аэродроме. Но папа решил лететь через Хабаровск.

— Представляешь, посадят нас в Иркутске и сиди жди, когда откроется Новосибирск. А март это же тебе не январь. И сутки может погоды не быть, и двое. Я на работе консультировался. Все за Хабаровск.

— А думаешь, через Хабаровск мы не засядем?

— Чудак! Там же ТУ-114. Никаких промежуточных посадок. Тут взлетели, там сели. Восемь часов — и мы в Москве.

— А ты раньше никогда не летал?

— Раньше летать не было смысла, одна морока. Я в основном ездил. Между прочим, тоже не плохо. Пейзажи, попутчики, то, се… А самый момент подъезда! Представляешь, за окном уже начинают мелькать пригороды. Вдали высотные дома. И по радио — с чувством, почти как Левитан: «Внимание! Внимание! Дорогие товарищи! Поезд прибывает а столицу нашей Родины Москву!»

— Так и говорят: дорогие товарищи?

— По-моему, да.

— Вот здорово! Давай обратно поедем на поезде?

— Что, тоже хочешь быть дорогим товарищем?

— Конечно. То ли дело: «Внимание! Внимание! Любезные братья и сестры. Дражайшие пассажирчики, поезд прибывает в столицу Амурской области, город Благовещенск!»

— Очень смешно, — сказал папа.

— Почему же ты не смеешься?

— Во всем надо знать меру. Тут сострил, там сострил. А на третий раз воздержись. В этом тоже есть своя прелесть. Вот ты попробуй, я уверен, тебе понравится.

До Хабаровска мы летели на маленьком, старом самолете ИЛ-14. Но мне все равно понравилось. Мы с папой сидели с правой стороны на самом первом сиденье, и, когда летчики входили и выходили из кабины, видно было все, что там внутри: тысяча приборов, миллион циферблатов. Бедные, бедные, как они только не запутаются!

Я посмотрел на папу. Вот кому бы, наверное, шла летная форма.

— Ты бы мог стать летчиком?

— Вряд ли.

— Значит, ты трус?

— Нет. Просто высота не моя стихия. Это разные вещи.

Слева от нас у окошка сидел совсем еще молодой летчик и ел пирожок.

— Многие боятся высоты, — сказал он. — Моя жена, например, как только выйдет на балкон, так сразу у нее головокружение. Представляете?

— Очень даже представляю, — сказал папа. — Но если она не летчица и не верхолаз, это не страшно.

— Нет, нет. — Из-за шума моторов летчику приходилось кричать. — Моя жена занимается кибернетикой. Представляете? Пишет кандидатскую диссертацию.

— А вы что-нибудь понимаете в ее работе?

— Боже сохрани! — радостно закричал летчик. Позади нас было свободное кресло, и он пересел. — Я взял одну ее книжку. Представляете? Китайская грамота. Буквально китайская грамота. Иногда мне кажется, что она и сама ничего не понимает, а только делает вид.

— Это бывает, — сказал папа. — Одна моя приятельница когда-то, еще в тридцатые годы, занималась педологией. Я был уверен, что это лженаука, а она на этом основании считала меня недостойным ее руки.

Летчик с трудом дослушал папину фразу и опять заговорил про свою жену и про какого-то Володю Пономарева, который с ней занимается.

— Представляете, я не имею над ней власти. А он имеет. Он может сказать: «Не ходи причесываться», и она не пойдет. Представляете? Это меня очень убеждает. Если женщина из-за каких-то занятий способна пропустить очередь в парикмахерской, значит, это серьезно. Ага! Вот и Хабаровск! Ну, я пойду. Мне пора.

— Спасибо за компанию, — сказал папа.

К Хабаровску мы подлетели поздно вечером, и я видел его только сверху. Очень большой город. И красиво. Папе тоже понравился.

— Смотри, сколько огней. Фейерверк. Иллюминация. А в Москве больше? — спросил я.

— Посмотришь. Кстати, ты голодный?

— Частично.

— Придется запастись бутербродами. Поужинать не успеем. По расписанию вылет через двадцать минут.

Но нам повезло. Когда мы вошли в аэровокзал, по радио как раз объявляли, что наш рейс задерживается почти на два часа. И мы отлично поужинали в ресторане.

Мы поселились в гостинице «Турист», возле ВДНХ. Сначала нам сказали, что мест нет, а потом велели подождать и утром дали хороший двухместный номер.

Пять дней с утра до вечера мы бегали по Москве высунув языки. В голове у меня все смешалось, я уставал ужасно. А папе хоть бы что. Он как-то даже помолодел. И походка у него стала другая — легкая, беззаботная.

— Вот для меня отдых, — говорил он. — Лучше всяких курортов. Кстати, ты знаешь, что сегодня у меня день рождения?

— Разве?

— Не прикидывайся, не прикидывайся. Надеюсь, ты купишь мне подарок? Мне сейчас нужно в министерство сходить. А ты не теряй времени зря. До четырех часов у тебя полная свобода.

— Что я должен делать?

— Что хочешь.

И вот я брожу по Москве. У меня три рубля, полно мелочи да еще и делая десятка — это папа подложил мне незаметно, чтобы я нашел ее и купил подарок.

Подарок я уже придумал. Папа любит пить крепкий чай, который он заваривает прямо в большой чашке, а потом из нее пьет.

Можно здорово сэкономить. За мелочь я пообедаю пирожками. На три рубля куплю красивую чашку и в «Детском мире» сделаю на ней надпись, а папину десятку положу в чашку и так отдам.

Хорошо бы, конечно, найти голубую чашку, как у Гайдара. Папе очень нравится этот рассказ. Но голубые чашки почему-то самые некрасивые.

Еще совсем рано, магазины только что открылись, и в том отделе, где продается чайная посуда, я единственный покупатель. Все три продавщицы и даже кассирша стараются мне угодить.

— А вот смотри, какие цветочки. Это же чудо. А? Не пойдет?

Они надо мной немного подсмеиваются, но мне это даже нравится.

— Наверное, твой папа художник, — говорит кассирша, — художникам никогда не угодишь. А сколько ему лет, твоему папе?

Напрасно, конечно, я объяснял им, зачем мне нужна чашка, но теперь уже ничего не поделаешь.

— Ему ровно пятьдесят лет. Круглая цифра. А то бы я, может, так и не старался.

— Да, — говорит высокая красивая блондинка, немного похожая на Сашу, — юбилейная дата, тут нужно что-нибудь особенное. У тебя сколько денег?

— Хватит.

— Ну тогда подожди.

Она уходит куда-то за перегородку и возвращается как раз с тем, что мне нужно. Это огромная темно-синяя, почти черная чашка с большим оранжевым цветком и такое же огромное блюдце.

— Ну как?

— Здорово. Прямо очень, очень здорово!

— Смешной какой мальчишка, — говорит блондинка, постукивая карандашом внутри чашки, — два рубля восемьдесят копеек. Что, дорого?

— Нет, ничего. Я иду в кассу.

— Уверена, что ты не москвич, — говорит кассирша, подавая мне чек и сдачу.

— Почему? Я плохо одет?

— Нет. Просто московские мальчишки никогда так не разговаривают.

Постепенно в магазин набивается народу, и продавщицы становятся совсем другими. Мне хочется еще раз поблагодарить блондинку, но ей уже не до меня.

Я подаю ей чек. И она говорит деревянным голосом, не глядя на меня:

— На выдачу вон туда.

— Спасибо.

Никакого ответа. Она уже совсем не похожа на Сашу.

Как ловко, как красиво работает этот человек! В большом магазине маленькая кабинка, вроде будки телефона-автомата. Немолодой уже мужчина, чисто выбритый и гладко, аккуратно причесанный, сидит в этой своей будке и красивым почерком выводит на чьей-то цветочной вазе: «Дорогой бабушке в день ее…»

— Ну, ты уже надумал?

— Надумал. Но у меня хватает денег только на три слова.

— День рождения?

— Угу!

— Ваза?

— Чашка.

Человек с минуту думает, колеблется, а потом говорит:

— Напиши на бумажке и положи внутрь. Это тоже приятно.

— У меня нету ручки.

Человек дает мне ручку и маленький листок.

— Только ты не стой здесь. Ты ж меня заслоняешь. Я написал хорошо. Я написал так:

Пришла весна. Ура, ура! Сегодня лучше, чем вчера. И эта чашка, эта бочка — Как распустившаяся почка.

Немного нескладно, конечно, и нет про первое апреля, но папа будет доволен.

Интересно бы знать, который час. Мне неудобно было спрашивать у прохожих, и я пошел к «Центральному телеграфу», чтобы посмотреть на электрические часы.

Было только пять минут первого. Здорово рано. Можно что-нибудь придумать. Например, можно доехать на метро до станции Таганской, найти там Товарищеский переулок и посмотреть на дом, в котором живет Костя. А может быть, он уже вернулся из командировки? Мало ли что!

Мне вдруг очень захотелось его увидеть, и я быстро сбежал по ступенькам и пошел в метро.

Уже под землей, в том переходе через улицу Горького, который ведет в разные стороны и в метро тоже, я купил два пирожка с мясом, один из которых оказался с повидлом.

Хорошо, что я начал не с него. У меня вышло два блюда. Второе и третье.

«Везет же человеку», — подумал я. Настроение у меня стало совсем хорошее, А когда уже у входа в метро я попробовал попить газированную воду из автомата и у меня получилось, — это было как подарок. Совсем нипочему, просто так я вдруг почувствовал себя старым московским жителем, который все знает, ничему не удивляется и ничего не боится.

Подумаешь, проблема — эскалатор! Раньше мне все казалось, что в самом низу, где сходят, эта черная быстро бегущая лестница может захватить мой ботинок, и я сильно прыгал. А теперь совсем другое дело. Спокойно, как все, я съехал по эскалатору и ни разу даже не посмотрел под ноги.

Мне очень поправились Таганская площадь и все улицы и переулки, которые возле нее.

Здесь тоже людно, много машин, много шума. Но в домах и в деревьях, в том, как одеты прохожие, и в том, как они ходят, есть что-то знакомое, спокойное, почти благовещенское.

Без труда, раза два только спросив дорогу, я нашел Товарищеский переулок и тот дом, номер которого Костя указал в обратном адресе. Недалеко от дома была булочная. Вот сюда, наверное, они ходят за хлебом.

В булочной пахло свежим, горячим хлебом.

— Вы крайний в кассу?

— Нет, я просто так.

— Ишь ты! Так! Знаем мы вас, шантрапа проклятая.

Сердитая большая старуха в синей железнодорожной шинели сильно толкнула меня локтем и переложила в другую руку свою розовую пластмассовую корзину.

Наверное, она подумала, что я жулик.

От запаха хлеба мне опять захотелось есть.

Я отошел к большому чуть запотевшему окну и вдруг увидел папу.

Он стоял на противоположной стороне улицы, совсем недалеко от Костиного дома, и делал вид, что читает газету.

Он стоял долго, минут, наверное, сорок. А потом посмотрел на часы, положил газету в карман и быстро зашагал в сторону метро.

Хотя я его сразу узнал, и шапку его, и пальто, но когда он уходил, то со спины мне показалось, что это кто-то другой. Неужели он такой старый? Неужели он так горбится?

Рядом со мной стоял какой-то мальчик и ел булку. На руке у него были часы. Я посмотрел. Было уже около трех.

Когда я пришел в гостиницу, папа сидел а номере и брился, сидя перед зеркалом, которое высоко и неудобно висело на стене.

— Обедал?

— Не очень.

— Сейчас пойдем поедим. Ну как насчет подарка?

— Нормально. Только я не знаю, может, тебе не понравится. Сейчас отдать?

— Ты истратил все деньги?

— Конечно.

— А что ты купил?

— Пневматическую мясорубку. Знаешь, как удобно. Раз, два — и уже котлеты.

— Нет, серьезно.

— Это секрет.

— Деньги у нас летят, как птицы.

— Не хватит на обратную дорогу.

— Хватит. Сегодня пойдем в оперный театр. Советую тебе почистить ботинки.

— А чем?

— Там, в коридоре, сидит чистильщик. Возьми пятнадцать копеек и ступай.

Настроение у папы было неважное.

Я незаметно положил пакет с чашкой и блюдцем под свою подушку и пошел чистить ботинки.

Чистильщик, молодой еще, очень черноволосый мужчина, глянул на мои ботинки и сказал:

— Новые покупать надо.

— Это не так просто.

— Почему?

— У меня ноги особые. По семь пальцев.

— Врешь! — Чистильщик посмотрел на меня с недоверием и улыбнулся.

Я тоже улыбнулся. Было в нем все-таки что-то приятное.

— Ну-ка покажи, — папа внимательно оглядел мои ботинки. — Великолепно! Высокий класс! Фли-ибустьеры и авантюри-исты…

Чисто выбритый папа преобразился. От плохого настроения не осталось и следа. «Бригантину» он поет только в лучшие свои минуты.

— Да, — сказал он, — я знал одного человека, который вообразил себя поэтом. Ты знаешь, это было очень смешно.

Я посмотрел на свою кровать. Конечно же, папа лазил под подушку.

— Это еще что! — сказал я. — А вот я знал одного человека, который имел странную привычку по нескольку часов стоять на улице и делать вид, что он читает газету. Там, в чашке, было десять рублей. Ты взял?

— Да! Я их национализировал. Терпеть не могу шпионов. И если я тебя приглашаю в ресторан, то только в целях экономии. Давать бал дома всегда дороже.

— Чепуха, — сказал я. — Хватит нам на сегодня оперного театра. Давай сюда десятку. Я тебе сейчас прямо сюда такой обед доставлю, что ты закачаешься. Да еще и сдачи принесу.

— Сдачу можешь взять себе, — сказал папа, — как всякий меценат, я хочу, чтобы мой поэт ни в чем не нуждался.

Мы пошли в оперный театр. Папа выдавал красоту. Он побрился, погладил брюки. И вообще я заметил, что внешний вид очень зависит от настроения.

— Квадрига! — сказал он про лошадей, которые стоят на крыше театра. — Четверка, говоря другими словами.

В этот день была не опера, а балет. Что-то из жизни чертей. Больше всего мне понравилось оформление.

Я не могу сказать, что все остальное меня не интересовало. И музыка была красивой, и танцевали, наверное, хорошо. Но папа — странный человек. Он действительно составил мне такую программу, что я уже ни от чего не могу получить удовольствие. За те пять дней, что мы в Москве, мы побывали: два раза в театре Образцова, два раза в театре «Современник», в Третьяковской галерее, в Оружейной палате, в каком-то городке, куда надо ехать электричкой и где стоят роскошные дворцы очень знаменитого не то графа, не то князя. Кроме того, несколько раз мы ходили в кино, осматривали Выставку достижений народного хозяйства. И это не все. Был еще целый ряд мероприятий, которых я уже и не помню, В голове у меня все перемешалось, сил никаких нету. И теперь вот я сижу в Большом театре, смотрю, как танцуют черти, и мне хочется только одного — чтобы скорее все это наконец закончилось.

В перерыве мы пошли в буфет. Там все было очень интересно. На маленьких столиках стояли бутылки с пивом и лимонадом, много закусок.

Каждый брал, что хотел. Я съел четыре бутерброда с красной икрой, а папа только пил пиво и смотрел по сторонам.

— Одни иностранцы, — сказал он, — прямо нашествие.

— Где ты видишь?

— А ты прислушайся.

И действительно, почти за всеми столами разговаривали не по-русски.

Недалеко от нас совсем одна за столиком сидела высокая черноволосая девушка с незажженной сигаретой в руке и прислушивалась.

Мне это было неприятно, и я сказал папе, что пора идти.

— Пора, — сказал папа, — мне еще покурить надо. Сейчас рассчитаемся и пойдем.

Но официантка не подходила. Прямо хоть лови ее. Мы могли просто встать и уйти. Я сказал папе.

— Ты думаешь?

— Уверен.

— А вот давай попробуем.

Мы встали из-за стола, и тут же к нам подошла женщина в белом фартуке.

— Четыре икры, два пива.

Вот это работа! Она даже как следует не посмотрела на стол.

Сразу видно, что папа не первый раз в этом театре. Он не стал курить там, где все, а повел меня куда-то вниз, к гардеробу. Мы сели на длинный диванчик. Вдоль стены стояло еще несколько таких же диванчиков. Кроме нас, никого не было.

— Когда-то я очень любил балет, — сказал папа, — вот здесь, в этом театре, я познакомился с твоей мамой. Она тоже любила балет. А тебе не нравится?

— Я просто устал. Всего очень много. У меня уже несварение желудка.

— Грамотный какой, — сказал папа, — скоро будешь говорить: «Мы — медики». Ты видел этот дом?

— Видел.

— А где ты был, когда я читал газету?

— Почти напротив. В булочной. Дом, наверное, скоро снесут. Получит квартиру в новом районе. Ты думаешь, он, правда, в командировке?

— Все может быть.

— А как тебе чашка?

— Больше всего мне нравится, что она с блюдцем. Оно такое большое. Очень приятно.

Второй звонок. Папа сидит, курит.

— Может, не пойдем?

— Можно и не пойти.

— Знаешь, у меня есть идея.

— Ну?

— Сегодня последний вечер. Давай немного побродим по Москве. Можно до самой гостиницы дойти пешком. Очень интересно.

— Да, да, — сказал папа, — очень интересно.

— Ты грустный?

— Нет, просто на меня нахлынули воспоминания. Все-таки мы с тобой очень разные люди, а? Как ты считаешь?

— Не знаю. Я об этом не думал.

— Даже не разные, — сказал папа, — а, понимаешь?.. Как бы тебе это объяснить… Сейчас ты такой, как я сейчас. Но в твоем возрасте я был совсем другой.

— Лучше?

— Не знаю. Во всяком случае, моложе. Вот ты часто говоришь «не знаю», и тебе хоть бы что. В мои времена нужно было быть очень незаурядным человеком, чтобы так походя говорить «не знаю». И я привык. Это даже уже не привычка. Это вошло в кровь. Понимаешь? Считалось, что каждый что-то знает наверняка. И не только для себя, а для всех. «Ах, ты со мной не согласен? Тем хуже для тебя». Друзья были обязательно из единомышленников. А ты вот когда рассказываешь про Гришку Зайца, мне даже иногда становится неприятно. Ведь он, в самом деле, глупый человек.

— Ну и что?

— Да нет, ничего. Теперь я, конечно, тоже понимаю относительную ценность ума. Но я ведь много прожил. Я старый человек. По моим понятиям, тебе должна нравиться Светка Мокрина, Славка, в конце концов. Даже Васька. Он же интересный человек!

— Мало ли что! Пускай себе!

— Да, да, — сказал папа, — ну, хорошо. А я, по-твоему, что такое? Как там я прохожу по твоей системе?

— Да ну тебя, в самом деле! При чем тут система? И вообще…

Тут только я заметил, что недалеко от нас, прислонясь к мраморной стене, стоит та самая черноволосая девушка и прислушивается.

В руке у нее была уже горящая сигарета, в она так нахально смотрела на нас с папой, что помимо воли я высунул язык и скорчил рожу.

— О-ля-ля! — сказала девушка и тоже высунула язык.

— Странный способ кокетничать, — скачал папа, — это наверное, что-то очень современное?

— Говорите медленнее. — сказала девушка, — я плохо понимать. Я очень плохо понимать. Извините.

Балет шел полным ходом, а мы втроем сидели в буфете, пили пиво, и папу несло, как никогда.

Сначала девушка пыталась говорить по-русски. Она говорила с большим трудом, и мы ей помогали.

— Я хотеть…

— Я хочу.

— Да. Спасибо, Я хочу… — Она пощелкала пальцами. — Сознавать, да? Как это по-русски? Узнавать, да?

— Говорите по-английски, — сказал папа, — только не очень быстро.

Дальше я уже мало что понимал. Одно дело — читать книжку, а другое — слушать.

Сначала папа очень старался, выбирая слова. Наверное, ему хотелось говорить грамотно.

Несколько раз девушка смеялась. Но непонятно было отчего, то ли папа острил, то ли делал смешные ошибки.

Поочередно тыча в меня пальцем, они между собой выясняли какой-то спорный вопрос. Папа горячился: «Образцов. Третьяковская галерея. Оружейная палата… О! Пять дней — это много».

Но девушка считала иначе.

Тогда папа заговорил о Благовещенске: «телевизор, книги, музыка, театр».

Хотел бы я знать, когда это мы ходили в Благовещенский театр.

— Да, конечно, он говорит по-английски.

Речь шла обо мне.

Все-таки папа хитрый. Он знает, как надо демонстрировать подопытного кролика.

— Скажи, пожалуйста. — Пауза. — Есть ли в нашем родном городе белые медведи?

Это, конечно, говорится по-английски, внятно и не торопясь, как на диктанте.

Доставить папе удовольствие проще простого. Никаких новых слов. Достаточно фразу про медведей из вопросительной превратить в отрицательную. Задачка на уровне детского сада. Но мне не хочется доставлять папе удовольствие, и поэтому я говорю на чистейшем английском языке в духе Гришкиного сочинения про-осень:

— Да, у нас есть белые медведи. Их много. Они кусают людей. Люди их убивают.

Папа все-таки не выдержал и засмеялся.

Девушка тоже засмеялась.

— О! Юмор! Юмор!

Кончился второй акт, кончился антракт, и мы все сидели, и только когда раздался второй звонок, девушка встала.

Она долго что-то говорила папе, а потом мне. Но я ничего не понял, кроме «до свидания». Это она сказала по-русски.

— Ну что, поехали домой?

— Поехали… Неужели тебе не хочется пройтись по Москве?

— Вообще-то хочется, — сказал папа, — но мне кажется, что я начинаю идти у тебя на поводу. Боюсь, что это унижает мое отцовское достоинство.

— Ты думаешь?

— Мне так кажется.

— А ты плюнь.

— Ну что ж, — сказал папа. — Я, пожалуй, так и сделаю. Ты знаешь, что она говорила?

— Ну?

— Приглашала в гости. Она живет где-то недалеко от Лондона.

— Могла бы дать адрес и поточнее.

— Ничего, — сказал папа, — в этом отношении мы в расчете. Я тоже пригласил ее в Благовещенск и тоже в общих чертах. Это же форма вежливости. Ну ладно, пошли.

Всю дорогу, пока мы летели от Москвы до Благовещенска, я был занят своими мыслями, и они мне казались такими умными и такими странными, что я даже не понимал, откуда они берутся.

Я давно знаю, что хорошо, когда одна мысль вытекает из другой. У меня ничего ниоткуда не вытекало, но все равно было хорошо. Совсем нипочему я вдруг вспомнил Касьяныча и его слова, что я способный. Потом стал думать про Сашу, про Гришку Зайца… Жалко, что он уходит в вечернюю школу.

У Гришки отец — знаменитый краснодеревщик. Хорошо быть краснодеревщиком! И логопедом хорошо… И вообще хорошо бы чем-нибудь заняться. Если бы я, скажем, работал на заводе и учился в вечерней школе, у меня бы даже учеба лучше пошла. Э-эх! Н-да!..

Удивительное ощущение. Я как бы дважды летел: по небу в самолете и второй раз в самом себе. И это второе небо было шире того первого, и все это как-то очень было связано с Москвой и, главное, с папой. Но как, я и сам не понимал. Что-то во мне произошло. Что-то переменилось.

Вот он, папа, тут, рядом, и ничего не знает. Раньше я не мог бы так. Мне казалось, что если я что-то не говорю ему, то это нехорошо. А теперь я думал о себе и о нем сам, один, и мне не было стыдно.

— Что с тобой?

— А что?

— От тебя прямо током бьет. Ты что, нервничаешь?

— Нет, я просто думаю.

— Вот как, — папа посмотрел на меня с любопытством, — ну что ж, давай, давай! Это полезно.

И началась весна. Такая весна, что даже сказать невозможно. Первый раз в жизни я ощутил ее всем телом, всем существом.

Наверное, все-таки везение зависит от настроения. В эти дни мне все удавалось. Во-первых, я помирился со Светкой, во-вторых, подтянул хвосты по химии, по истории и по русскому. Папа опять разрешил мне ходить на завод. Увидев меня, дядя Федя зацвел:

— Стой, кто идет?

— Свои, свои, шпионы.

— Бонба есть?

— Дома забыл.

— Ах ты, раззява!

Даже Васька стал со мной разговаривать.

Начал, правда, как всегда, я.

— Ну что ты, дурак, кривляешься? Перестань! Ты же знаешь, как я к тебе отношусь!

Васька помолчал.

— А где твой брат?

— Он уехал в Москву.

— Яков Борисович умер, — сказал Васька, — на той неделе похоронили.

— Кто ему делал операцию?

— Профессор какой-то…

— Да…

Единственный человек в классе, который стал ко мне хуже относиться, это Славка. Я ему ничего плохого не сделал и он мне. Но он меня почему-то невзлюбил, и я отвечал ему тем же. Это даже не выражается ни в каких действиях, ни в каких словах. Но я всегда чувствую, если бы у него была возможность стать мне поперек дороги, он стал бы.

Раньше такое чувство очень портило бы мне жизнь. А теперь хоть бы что. Даже интересно.

Иногда мы разговариваем.

— Ну как дела? — спрашивает он.

— Ничего, — отвечаю я.

— Ты куда после восьмого?

— На завод.

— К папе под крылышко? Деньгу заколачивать?

— Не в деньгах счастье.

— А в чем?

— Ты все равно не поймешь.

— Ну да, конечно. Куда нам. Мы же в Москве не бывали. Как это тебя Гришенька отпустил, а? По знакомству?

Славка смотрит на меня и улыбается.

На кого-то он очень похож. А вот на кого, убей — не пойму.

Та самая соседка, с которой мы с Лигией так нехорошо разговаривали в прошлом году, вдруг воспылала ко мне симпатией.

— Как ты вырос, — говорит она, — как возмужал! Просто душа радуется.

— Спасибо. Вы тоже хорошо выглядите!

— Какой там! Старуха я уже, одним глазом в могилу гляжу. Вот давеча, как вас не было, женщина к вам приходила. Такая складная да наряженная. Все ноги наружу. Я-то и в молодости такой не была. Чай папина знакомая?

— А какая она из себя?

Соседка стала описывать, и я понял, что это Саша.

— А что она говорила? Может, записку оставила?

— Да нет вроде! Походила тут по двору, повздыхала. Все, видно, надеялась папу твоего повидать. Видный мужчина, дай ему бог здоровья.

— А при чем тут папино здоровье? Это Костина знакомая. Саша ее зовут.

— Хорошие нынче знакомые, — сказала соседка. — Костя уехал, а она все ходит, ходит… Ну ладненько, побегу. Дела у меня, блины я поставила.

Соседка эта живет одна. Когда-то у нее был муж. Я его помню. Вечно у них были ссоры, по-моему, он ее даже бил. Он нигде не работал, но часто выпивал. Один раз пропил соседкину доху. Шуму было — до невозможности.

А потом сосед куда-то пропал. Его долго не было, Я даже про него забыл и так бы, наверное, никогда и не вспомнил, если бы не новый крик во дворе. Соседка плакала и кричала так, что выбежали люди со всех квартир, со всех этажей.

Оказывается, муж ее утонул. Поехал куда-то, устроился сплавщиком и утонул.

С тех пор она живет одна. Работает где-то уборщицей, кроме того, ей помогают сыновья. Их четверо. Все они живут где-то на Курилах и хорошо зарабатывают.

Я бы, конечно, никогда не узнал все это. Но когда у меня с соседкой были столкновения и папа страшно на меня напустился, говоря, что стыдно обижать бедную одинокую женщину, Костя вдруг за меня вступился и стал говорить, что не такая уж она бедная.

Костя умел общаться с соседями. В доме его уважали, а может быть, даже любили. Он первый всегда шел на субботник по уборке двора. Вместе со всеми разбивал весной клумбы. Возил кому-то на мотороллере картошку.

Наверное, все это хорошо. Но я так не умею. Конечно, клумбы разбивать весной я пойду. И все, что будет нужно сделать по двору, сделаю. Но никогда, никакими силами я не заставлю себя спросить у кого-нибудь из соседей, как его здоровье, как дети или что-нибудь в этом духе.

Папа говорит, что это у меня от молодости, но я не уверен.

И вообще теперь я часто не соглашаюсь с папой. Сначала я думал, что это будет его злить. Но ничего подобного. Он даже не удивляется. Как будто так и надо. Как будто так было всегда.

Многое теперь я делаю по своему почину. Решил купить хорошую пластинку и купил.

Вечером папа надел очки и долго рассматривал новую пластинку.

— Почему Бах? Начинать надо с чего-нибудь полегче. Например, с Мендельсона. Знаешь, какая музыка!..

— Так нету же.

— А куда торопиться? Будет. Ты пока без меня не покупай. С деньгами у нас туго. Ты знаешь, где я взял на поездку в Москву?

— Одолжил, наверное.

— Вот именно. У Касьяныча. А он ведь с живого не слезет. Он такой…

— Как всякий богач.

— При чем тут богач? Он — касса взаимопомощи.

— Большой начальник.

— А что ты думаешь? Большой. — Папа помолчал. — Но я больше.

— Да? А кто ты такой?

— К твоему сведению, председатель завкома. С позавчерашнего дня.

— Ты доволен?

— Вообще-то да. Во-первых, меня избрали единогласно. Приятно, что ни говори. И, во-вторых, мой предшественник был очень достойный человек. Блестящий инженер-практик. Голова! И вообще… Кстати, ты не забыл, что скоро у тебя день рождения?

— Я об этом как-то не думал.

— А о чем ты думаешь? Может быть, об экзаменах?

— И об экзаменах.

— Ну и какие ты можешь взять на себя обязательства? Какие у тебя будут оценки?

— Не знаю. Средний балл, наверное, три с половиной, три и шесть десятых…

— Не густо, не густо! А что так?

— Ничего. Девятый класс я кончу получше. Только не здесь. В вечерней школе…

Самое смешное, что о вечерней школе я и не собирался говорить. Это сказалось как-то само собой.

Как и следовало ожидать, папа немного рассердился.

— Ты брось это! Никаких вечерних школ. И вообще я не люблю глупых разговоров. А день рождения отпраздновать надо.

— Вдвоем? Что за интерес?

— А может, и не вдвоем. Это мы еще посмотрим.

Я сдал экзамены гораздо лучше, чем можно было рассчитывать. Средний балл у меня четыре и две десятых.

— Хорошо, — сказал папа, — будешь иметь подарок.

— Большой?

— Нормальный.

— Знаешь что, купи мне часы. Мне очень хочется.

Почти все ребята будут учиться дальше. На работу идет только Гришка и еще один парень, Володя Бакланов. В отличие от Зайца он учится хорошо. Люда Симак «мечтает» о педучилище. Это совсем маленькая, очень смешная девушка. Всегда она о чем-то «мечтает».

«Мечтаю сегодня пойти в кино. Мечтаю, чтоб ты провалился». И так далее.

Братья Сазоновы собиралась в техникум. Они, конечно, никакие не братья, даже фамилии разные — у одного Сазонов, а у другого Засонов, но еще с пятого класса они дружат, сидят на одной парте и, по-моему, сами уже думают, что они братья. Одного из них мы называем «За», а другого «Са».

— Ну это я еще понимаю, — говорит Славка, — техникум — дело. Во-первых, настоящая профессия, а во-вторых, всегда можно поступить в институт.

Всех остальных, в том числе и меня, он осуждает.

О Ваське не говорят вообще. У него случай особый, и никто толком не знает, куда это его пригласили. Известно только, что какая-то его задачка попала в Новосибирск, и там Васькой заинтересовались.

Одним словом, летом он уезжает.

Светка Мокрина грустная.

— Я тоже хотела пойти на завод, но папа — против.

— Подумаешь, папа. Пошла, и все.

— Нет, нельзя, — говорит Светка, — он очень расстроится. А ты твердо решил?

— Конечно, твердо.

— Жалко… Некоторые к тебе привыкли. И вообще… Это я говорю как комсорг. Ты не подумай.

— А я и не думаю.

Мне тоже становится грустно.

Вот интересно как получается. Жил, жил. Учился, учился. И хоть бы тебе что! А теперь, когда собрался уходить, вдруг грустно. Не из-за Светки, конечно, а вообще — из-за всех. Но теперь уже поздно. Все решено и подписано.

Уже пятый день я работаю на заводе.

Сначала меня не хотели брать. Начальник отдела кадров — тот самый парень в комбинезоне и в берете — был против.

— Незачем, — сказал он, — никому это не нужно. Брать человека на одно лето — абсурд.

— Я не на лето. Я навсегда.

— Вечерняя школа? Тоже не клад. У нас и так перебор вечерников. В общем, зайди завтра, я посмотрю.

Хотя папа тоже был против моей затеи, я пошел к нему.

— Тебе что? Я занят.

— Я подожду.

Папа звонит по телефону, выслушивает каких-то людей. Смотрит чертежи. И каждым своим словом, каждой интонацией дает мне понять, где я нахожусь. «Здесь люди работают, — как бы говорит он, — здесь не место всяким бессмысленным мальчишкам, которым сегодня может ударить в голову одно, а завтра — другое».

Я сижу. Разглядываю журналы, слушаю, что говорят, и молчу.

Кто кого пересидит. Кто кого перемолчит. Страшно интересная игра.

Наконец папа сдается.

— Ну что там у тебя? Я слушаю.

— Почему меня не хотят оформлять?

— Спроси в отделе кадров.

— Ты им, наверное, что-то сказал?

— Конечно, сказал. Имею я право высказать свое мнение?

— А с моим мнением считаться не надо? Разве я тебе чужой?

— Что? — Папа повышает голос. — Может быть, ты хочешь, чтобы я за тебя похлопотал?

Ну и хитрец! Он хорошо знает, что всякое хлопотание мне поперек горла, поэтому и говорит. Ну что ж, я тоже буду хитрым.

— Да, я хочу, чтобы ты за меня похлопотал. Мне это необходимо.

— Ты что, серьезно?

— Да, я тебя очень прошу.

— Ага! Вот как. Ну хорошо. — Папа страшно злой. — Только имей в виду, мне не так просто будет совместить этот случай с тем, что я думал о тебе раньше. Мне почему-то казалось… А впрочем! Пойдем.

Мы вместе пришли в отдел кадров, и папа сказал:

— Кажется, в механическом у нас есть свободное место?

— Да, — сказал парень, — на третьей операции.

— Вот и оформляйте. Я беру этого молодца. Я за него ручаюсь…

— Но, Евгений Эдуардович, это же…

— Ничего, ничего, — сказал папа. — Пускай!

Что такое третья операция? Чем она отличается от первой или, допустим, двенадцатой?

В первый день меня привели к громадному вертикально-расточному станку, на котором работал какой-то парень огромного роста, с огромными руками и почти черным, всегда потным лицом.

— Тебя как зовут?

— Родион.

— А меня Шура.

— Александр?

— Ну да, Шура. Со школы? Долго ты тут не продержишься.

— Почему?

— А ты попробуй подними заготовку.

Я попробовал.

— Ничего. Заготовка как заготовка.

Это были шершавые чугунные отливки, похожие на маленькие печки с одной большой конфоркой посредине. Каждая печка весила килограммов пятнадцать. Сразу было видно, что Шура давно приспособился. Он ловко хватал печку одной рукой, кидал ее на круглую станину, и она почти что сама попадала двумя прямоугольными выступами под крепежные планки.

— Вот и вся механика. Теперь включаем шпиндель. Раз! Пошла подача. Дошло до упора, выключается само. На-з-зад! Стоп! Все.

Работа была настолько простая, что мне стало обидно. Налаженный кем-то станок, в сущности, сам растачивал конфорки. Их не надо было даже замерять.

— Значит, ты тут физическая сила, и все.

— Почему я? Завтра ты тоже будешь. Вон твой станок, видишь? Точно такой же. Копия.

Мой первый рабочий день. Что я чувствовал? Все сразу. И радость, и гордость, и уныние. Непонятно, зачем я учился у Касьяныча. Здесь ничего этого не нужно. Способности? Их тоже не нужно. Любой человек, прямо с улицы, если он постоит один день возле Шуры, на другой день будет делать то же, что я. И может быть, даже лучше меня. Для того чтобы работать хорошо, у меня не хватает физической силы. Я никогда не смогу работать так быстро, как Шура.

Да, но у меня есть смекалка. Смекалка — великое дело. Первое, что приходит в голову, — механизировать подачу заготовок.

— Было, было, — говорит Шура, — не помогает. Такого тут нагородили, страх и ужас. Я за смену сто — сто десять даю, а они чуть за пятьдесят перевалили. Устаешь?

— Устаю.

— Ничего. Неделю перемаешься, а там лучше пойдет. Ну-ка дай! — Он щупает мои мускулы и морщится. — Кисель! Каша! Одной рукой можешь? Не можешь? То-то же.

Я на него не обижаюсь. Действительно, кисель.

А с папой у нас холодная война.

Когда я прихожу с работы, он уже дома.

— Скажи, пожалуйста, где у тебя маленькая сковородка?

Папа демонстративно готовит ужин.

Помогать ему нельзя ни в коем случае. Разыгрывается большой, сложный спектакль. Моя роль в нем точно обозначена. Я малолетний тиран, почти вампир. Чем ближе я к этому образу, тем папе приятней.

Пока я в ванной пытаюсь отмыть руки, он успевает сделать многое.

— Тружеников просят за стол.

Стол накрыт по всем правилам. Пюре приготовлено на высоком уровне. Может быть, следовало бы сделать его немножко жиже, но это уже мелочи.

— Нет, почему же, — говорит папа, — хорошо, что сказал, на следующий раз я обязательно учту.

Следом за пюре появляется консервированный компот и пирожные.

— Что за пир, — говорю я, — по какому это случаю?

— Ну как же, как же, — говорит папа. — В нашем доме большое событие. Некоему Родиону Муромцеву надоело влачить нищенское существование, и он, мужественно бросив школу, решил стать кормильцем и вообще главой семьи.

— Ну дальше! Что ты не говоришь дальше?

— Скажу, скажу, не беспокойся. Вот только допью компот. Как всякий иждивенец, я люблю произносить речи.

И действительно, он допивает компот и, постучав ложечкой по стакану, продолжает:

— И что же мы имеем на данный момент? Грандиозные достижения. Сегодня, за один только день, наш герой заработал сорок, а может быть, даже все шестьдесят копеек. А? Что, может быть, я не совсем прав?

— Нет, почему же, ты всегда прав.

— Не надо лжи, — говорит папа. — Будем мужчинами, посмотрим правде прямо в глаза. Я эгоист. Деспот. Да и вообще, где это видано, чтобы отец желал сыну добра?

— Не понимаю, чего ты от меня хочешь?

— Я? Да ни боже мой, Наоборот. Я готов исполнять каждое твое желание. И больше того — предвосхищать. По-моему, сегодня ты хочешь сходить в театр? Отличный спектакль. Я уже заказал билеты.

— Нет, пожалуй, сегодня я не пойду.

— Может быть, ты устал? Спать хочешь?

— Ужасно!

— Ну, а если бы нужно было идти в вечернюю школу?

— Я бы пошел.

— Слушай, зачем тебе все это? Тебе нужны деньги?

— Нет.

— Тогда что же?

— Не знаю. По-моему, ты должен понимать. Ведь в конце концов неважно, сколько я заработаю. Пусть даже тридцать рублей в месяц. Все равно я буду чувствовать себя человеком. Понимаешь — человеком, а не бесплатным приложением к тебе.

— Н-да! Приложением… Ну ладно, спи, — сказал папа.

— А ты?

— А я пойду погуляю. Подышу. Подумаю.

Касьяныч пришел посмотреть, как я работаю.

— Хорошая цена. Калым, — сказал он.

Увидев Касьяныча, Шура выключил станок и подошел к нам.

— Есть идея? В случае удачи с меня пол-литра.

Касьяныч долго молчал.

— Пуд! Не меньше.

Он взял одну «печку», подержал ее на весу и бросил.

— В чем дело? Почему простой?

Подошел наш мастер. Молодой парень, только что кончил институт. В цехе его называют Кирюшей или Кирюхой.

Касьяныча он недолюбливает. Но Касьяныч работает на заводе давно, а Кирюха — недавно. С этим надо считаться.

— Я ведь просил вас, — говорит Кирюха. — Неужели так трудно не делать ничего через мою голову?

— Голову… — говорит Касьяныч. — Голову… Да! Глаза б мои на вас не глядели.

Касьяныч сердится. Не попрощавшись даже, он идет к выходу, и Кирюха идет за ним следом.

— Подождите минутку. Подождите. Ну что же вы?.. Вот ей-богу!

И все-таки идея Касьяныча воплотилась в жизнь. Мы с Шурой составили бригаду. Один станок не работает вообще, зато второй загружен до отказа. Другой резец. Обороты и подача намного увеличены. Вот это скорость, вот это темп! Деталь обрабатывается ровно столько времени, сколько необходимо Шуре, чтобы подать мне новую заготовку. Когда он устает, мы меняемся местами.

— Нормально, нормально. Давайте, ребята! Если получится, я прямо!.. — С большим штангенциркулем в руках Кирюха стоит среди готовых деталей и страшно переживает. Не меньше, чем нам, ему хочется, чтобы идея Касьяныча оказалась правильной. — Если мы выдадим хотя бы двести штук…

Смешной какой парень. Конечно, выдадим. Только что кончился обеденный перерыв, а у нас уже больше сотни.

Я, конечно же, устаю. Но совсем не так, как раньше. Вчера с большим трудом еле-еле я сделал пятьдесят печек, и к концу смены так выдохся и скис, что даже папа пожалел меня и не стал разыгрывать комедию.

А может быть, ему просто надоело. Своих забот хватает. На работе у него что-то не ладится. И кроме того, он опять ввязался в какой-то конкурс. Почти каждый вечер сидит до двух-трех часов, а утром чуть свет будит меня, и мы идем на завод.

Это приятно, что он меня будит. Но неприятно другое. Какая-то кошка пробежала все-таки между нами. Ни за что бы он раньше не стал скрывать от меня свои неприятности.

— У тебя что-то случилось?

— Нет. А почему ты решил?

— Мне так кажется.

— Мало ли что может показаться.

Больше ни слова. Ты сам по себе, я сам по себе. У каждого свои беды, у каждого свои радости. Никаких разговоров, никаких вопросов. Работаешь? На здоровье.

От Кости пришло письмо.

«Дорогие мои, родные, писал он, — как все дико получается в жизни. Совершенно случайно узнал, что вы были в Москве.

Какая глупость и какая подлость с моей стороны! Но что я мог сделать. Я вынужден был послать вам ту телеграмму, у меня не было другого выхода.

Судите сами: в большой коммунальной квартире у нас крохотная, почти чердачная, комнатка. Жена на восьмом месяце. Денег ни на что не хватает, перебиваемся с хлеба на квас. И тут вы как снег на голову. Мне бы даже положить вас было негде.

Но, как говорится, нет худа без добра. Наш дом запланирован на снос, и вот недавно мы получили ордер.

Когда мы въезжали в новую квартиру, жена плакала. Я, правда, не плакал, но мне тоже хотелось. Насколько я понимаю, уже одно это должно меня возвысить в ваших глазах.

Но шутки в сторону. Хочу нарисовать вам объективную картину. Во-первых — район. Это Новые Черемушки, почти у черта на куличках. Дом тоже не предел мечтаний. Малый габарит, звукоизоляция нулевая. Квартира однокомнатная, за исключением площади, она мало чем отличается от нашей благовещенской.

По примеру Родьки я оккупировал кухню. Здесь у меня кабинет и спальня. Комнату занимает жена с…

Но тут я подхожу к самому главному и должен перевести дух. Да и вам нужно как-то себя подготовить.

Итак, слушайте и постигайте: отныне моими стараниями вы оба переводитесь в новое, высшее состояние. Один из вас становится дедушкой, а другой, извините за выражение, — дядей.

Да, да, вот именно. Вы догадались. У меня родился сын. Евгений Константинович Муромцев.

Вы, наверное, хотите знать, что я чувствую? Я бы и сам хотел знать это. Я чувствую одновременно такую уйму самых разных вещей, что разобраться в них совершенно невозможно. Одно только могу сказать с уверенностью: я ни о чем не жалею.

Хорошо ли мне? Да, хорошо. Трудно ли мне? Да, очень трудно. Если можете прислать денег… пришлите. Если нет, как-нибудь вывернусь.

На работе у меня все хорошо. Сделал шесть самостоятельных операций. Носятся со мной не очень, но считают способным и перспективным.

Часто с женой говорим о вас. Она считает, что вам обязательно надо переехать в Москву. Да это и не удивительно. Как всякая москвичка, она просто не способна понять, что такое провинциал по призванию. Ей кажется, что вас нужно жалеть, что вы несчастные. Это, конечно, недомыслие и даже большое, но в остальном она молодец… Роды перенесла нормально, кормит сама, что по нынешним временам бывает далеко не во всех случаях.

Ну все. Хватит. В жизни я не писал таких длинных и сентиментальных писем.

Мы все трое обнимаем вас, целуем и теперь, уже действительно, ждем с нетерпением. Приезжать лучше всего к осени: здесь уйма фруктов, винограда, арбузов. Одним словом — приезжайте. Ваш Костя».

Папа читал письмо, сидя за столом, а я стоял у него за спиной и тоже читал.

— Ну, так что же мы ему будем отвечать?

— Я бы послал ему денег.

— А сколько ты бы послал?

— Рублей двести.

— А почему не шестьсот?

— А где ты возьмешь шестьсот?

— А где я возьму двести? Флибустьеры и авантюристы… Ты хочешь спать?

— Нет, не очень.

— Пойдем, может, прогуляемся, а? Подышим, подумаем. Дядя! — И в первый раз за долгое время он засмеялся.

В воскресенье на улице я встретил Светку. Что-то в ней очень изменилось. Я хотел ей это сказать, но не успел раскрыть рта, как она то же самое сказала про меня.

— Ты совсем другой. Я тебя даже не узнала. Повзрослел, что ли?..

— Еще бы. Вот ты станешь дядей, тоже повзрослеешь.

— Почему дядей?

— Ну тетей.

— Я и так тетя. У меня целых две племянницы. Старшей девятнадцать лет.

— Больше чем тебе? Разве так бывает?

— Конечно.

— Ты тоже изменилась.

— У меня новая прическа, — сказала Светка. — Современная. Это знаешь, кто мне сделал, — Лигина мама. Великолепный мастер. Но, к сожалению, она уезжает. А как тебе нравится мое платье?

Я посмотрел. Платье как платье, только короткое и пояс ниже, чем полагается.

— Современный фасон. Теперь все так носят.

— А твоя мама?

— У меня нет мамы. Ты же знаешь.

— Откуда? Я вообще про тебя ничего не знаю.

— Конечно, — сказала Светка, — ты ведь никогда никем не интересовался.

— А ты?

— Во всяком случае, про тебя я все знаю. Я даже знаю, на ком хочет жениться твой папа. На Васькиной двоюродной сестре. Правильно?

— Хочешь, я тебя укушу?

Светка улыбнулась.

— Почему?

— Потому, что женщин бить не полагается.

— Дурак ты, — сказала Светка. — Я-то при чем? Это же все знают. Это Славка говорит. Какая-то его родственница живет в вашем доме.

— Ах вот оно что! В таком случае мне придется укусить Славкину родственницу. Пойдем купаться?

— Я бы пошла, — сказала Светка, — но у меня нет купальника. То есть дома, конечно, есть…

— Ну сбегай.

— А ты не хочешь меня проводить?

— Не знаю. А ты хочешь?

— Мне все равно.

— Ну тогда сбегай сама. А я окунусь. Жарко очень. Я буду возле лодочной станции. Приходи.

— Ладно, — сказала Светка.

Но она не пришла. Я подождал часов до шести и пошел домой.

«Вот дура, почему она не пришла? Покупались бы вместе, поговорили… Главное ведь — обещала. Никто ее за язык не тянул. Не хочешь приходить — так и скажи».

Настроение у меня было неважное. Ужасно не люблю, когда меня обманывают.

Интересно, что делает папа. В последнее время он опять стал ходить в бильярдную. Отношения у нас как будто хорошие, но есть какая-то трещина а залепить ее невозможно.

— Устаешь?

— Вообще-то да.

— Может быть, похлопотать, чтобы тебя перевели на легкую работу?

— Разве я боюсь работы?

— Да уж не знаю. Во всяком случае, чего-то ты боишься. Может быть, ты боишься, что я не смогу тебя прокормить? И действительно, мало ли что может случиться. С неудачниками всякое бывает. Верно ведь?

В таких случаях я всегда молчу. Не стану же я ему объяснять, что я вовсе не считаю его неудачником. И что, если бы он действительно был неудачником, для меня это не имело бы никакою значения.

Косте мы послали триста рублей. Вместе с той суммой, которая ушла на поездку в Москву, для нас это много.

Интересно, сколько я заработаю в этом месяце? Шура зарабатывает каждый раз больше сотни. С тех пор как мы воплотили идею Касьяныча и составили бригаду, дела у нас пошли хорошо, считается, что я тоже перевыполняю норму.

Кирюха страшно доволен нашей бригадой. Кроме того, ему хочется поближе сойтись с Касьянычем. Поэтому сразу же после получки он хочет устроить маленькую вечеринку, Касьяныча должен пригласить я. Мне это приятно. И то, что у нас будет вечеринка, мне тоже нравится. Плохо только то, что все это я почему-то не могу рассказать папе. И хотя по мне ничего не видно, он как-то чувствует, что у меня есть от него секреты, и это его злит.

— Знакомое явление, — говорит он. — Идешь по Костиным стопам? Ну что ж, валяй, валяй. Посмотрим, чем это кончится.

О Косте теперь он говорит часто и почти всегда с раздражением.

Ему нравится, что внука назвали в его честь, но если я начинаю говорить об этом, он злится.

— Исаак родил Иакова. Жена родила Евгения. Могу я, наконец, знать хотя бы ее имя, черт возьми.

Раньше я с удовольствием шел домой и без всякого удовольствия в школу. Теперь все наоборот. Каждое утро я просыпаюсь с радостным ощущением от того, что надо идти на завод. Первая половила дня — чистое золото. Мы с Шурой очень как-то сошлись. Работается весело, хорошо. В обеденный перерыв мы оба бежим в заводскую столовую и, в бешеном темпе проглотив обед, сломя голову несемся в красный уголок, чтобы до гудка успеть еще сыграть пару партии а шашки. Иногда приходит Кирюха, я мы играем втроем, на высадку.

После гудка работается так же. Все хорошо. Но когда я вспоминаю, что скоро надо идти домой а как-то непонятно, по-глупому разговаривать с папой, настроение у меня портится.

Давно я не бродил по городу. Приятно все-таки.

После Хабаровска, после Москвы я хорошо понимаю, что Благовещенск вовсе не город, а городок. Здесь, конечно, по-настоящему городская только улица Ленина. Строят, строят… Уже очень много новых четырехэтажных домов, но деревянных, маленьких все-таки больше. Интересно, что здесь будет через сто лет?

Наверное, на Зее построят большую плотину. С электростанцией. А может быть, и несколько плотин. Шура говорит, что главное — найти ископаемые. Если, скажем, найдут где-нибудь недалеко много железа, то электростанцию построят в два счета. А так нет смысла. Некуда расходовать электроэнергию.

Интересно, если бы Благовещенск был, скажем, такой как Хабаровск, уехал бы Костя в Москву или нет?

Папа считает, что уехал бы.

Летом в Благовещенске очень красиво. Особенно красиво вечером. Хотя улицы не очень хорошо освещены и многие, как всегда, разрыты и перекопаны, ходить по ним приятно.

На улице Ленина — толпа. Много ребят, много девушек. А чуть отойдешь — тихо, пустынно. Когда я хожу по пустым улицам, мне почему-то не так тоскливо.

Ночь.

У меня нет часов, но я и так хорошо понимаю, что уже ночь. Пора идти домой. Если бы не голод, можно было бы еще побродить. Хорошо возвратиться домой, когда папа спит. А может быть, его нет дома? Нет, нет, он дома. Я чувствую.

Папа вдруг здорово заболел. Давно уже у него не болела печень. А тут вдруг острый приступ. Да еще и высокое давление. Ему надо лежать и нельзя волноваться.

Я хотел не пойти на работу.

Папа поморщился.

— Не имеет смысла. Не настолько я болен, чтобы нужна была сиделка. Иди, иди. Только не задерживайся, приходи поскорей, а то мне скучно.

Он улыбнулся.

Всякие есть улыбки. Особенно у папы. Иногда он улыбается просто так.

Но на этот раз в его лице мне почудилось что-то особенное. Откуда-то вдруг возникло такое ощущение, как будто мы оба вернулись в то далекое время, когда Костя еще был дома и не собирался оперировать Якова Борисовича.

— Здорово тебя скрутило.

— Первый сорт.

— Хочешь, скажу стихами?

— Ну-ка.

— Мои бедный фатер попал во флаттер.

— Флаттер? Что-то знакомое.

— Флаттер — это когда самолет дрожит и трясется в момент преодоления звукового барьера.

— Да, — сказал папа, — кажется, на человека это тоже распространяется. Трудно преодолевать барьер. Ты не пробовал?

— Я не знаю.

— Ну ладно, иди, а то опоздаешь. Бригада — ух, каждый за двух.

— Знаешь, я могу отпроситься. Мастер хорошо ко мне относится. Он поймет.

— Отпроситься? Все-таки ты молодец, — сказал папа, — я люблю, когда люди серьезно относятся к работе. И тебя я люблю. Очень. Мне бы хотелось с тобой помириться, но я не знаю как. Хочешь, я попрошу у тебя прощения?

— Да ну тебя, в самом деле.

Я чуть не заплакал.

— Так ты не задерживайся.

— Не задержусь.

Когда я пришел с работы, дверь мне открыла… Саша.

Я страшно обрадовался.

Она поцеловала меня в лоб.

— Саша! Дайте я на вас посмотрю.

— Иди сначала помойся, — сказал папа. — От Кости письмо. Там, на столе. Ужинать хочешь? Мы тебя ждали.

Чисто выбритый, в своем сером костюме папа сидит за столом.

— Ты уже здоров?

— Как никогда.

— А почему ты желтый?

— Фу, фу! — сказал папа. — Что за дурацкая манера? Человеку всегда надо говорить, что он хорошо выглядит.

— А как же правда?

— Плевал я на правду. Правду мне и зеркало скажет. Мойся скорей, мы ждем.

Весь этот разговор происходит через дверь ванной.

Все-таки большое дело ванна. Особенно в сочетании с кипятильником. Три минуты греется вода, три минуты я мою лицо, руки, шею и вымываюсь дочиста. Тоже опыт, тоже навыки. Первые дни я тратил на мытье по полчаса, а то и больше, и все равно ходил грязный.

— Ну-ка покажись.

Саша осматривает меня, как врач пациента.

— Слов нет. Что называется — вымахал! Наверное, тут без химии не обошлось. Сознайтесь честно, вы его кормили биостимуляторами?

— Хуже, — говорит папа, — я его возил в Москву. На свою голову. На свою бедную старую голову.

Мы садимся за стол. Саша хлопочет Очевидно, это она купила и пожарила котлеты. Котлеты очень вкусные. Как всякая домохозяйка, не могу не спросить, в чем дело.

— Очень просто, — говорит Саша, — коллективный рецепт. Совместное творчество. Евгений Эдуардович сказал, что глава семьи любит, когда побольше масла. Вот я и постаралась. Частично бросила на сковородку, а остальное вставила…

— Втолкнула… — Я пытаюсь прийти ей на помощь.

— Вшпиговала… — Папа тоже не отстает.

— Вот именно, вкрапила в котлеты. — Саша игнорирует наши подсказки.

— Очень вкусно, — говорю я.

— Удивительно вкусно, — соглашается папа. Он ест манную кашу. Котлеты ему нельзя.

И вообще вряд ли ему можно ходить. Лицо у него нездоровое. Движения угловатые и не очень уверенные.

— Ты хорошо выглядишь, — говорю я.

— Да, да, — подхватывает Саша, — вид у вас абсолютно цветущий. Эдакая здоровая желтизна с прозеленью. Прямо позавидуешь. А как ваш конкурс? Уже кончился?

— Давно.

— И что?

— Мы с Родькой остались за флагом. Хорошо еще, что на нас не было больших ставок. А как ваша докторская?

— Кандидатская.

— Ну все равно, как?

— Таи себе. — Саша ест без всякого аппетита, в основном ради компании. — Думаю, что мне не удастся ее напечатать. Много философии. Слишком много. Это ваше влияние — имейте в виду.

— А зачем вам быть кандидатом? Рано еще. Деньги портят человека. Вот вам типичный пример. С тех пор как мой сын стал заколачивать по шестьдесят копеек в день, он стал совсем другим человеком. Кстати, вы обещали научить его танцевать.

— По части танцев я не большой специалист. Танцую я неважно.

— Старомодно?

— Вот именно. А откуда вы знаете?

— Костя нам объяснил. — Папа долго молчал. — Это, кажется, единственное, что он счел нужным объяснить. Поразительная натура.

Странный папа человек. Зачем ему нужно говорить про Костю? Больше всего я боялся, что Саша сейчас замкнется. Но у нее даже ни один мускул не дрогнул в лице.

— Не думаю, — сказала она, — просто вы не знаете жизни. Как раз таких сейчас много. Во всяком случае, больше, чем нам хочется.

— Не слишком ли смело? — сказал папа. — Откуда вы можете знать, чего мне хочется? Вот здесь за столом сидят представители трех поколений…

— Бред, бред, — сказала Саша. — Нет деления на поколения, как говорится у поэта. Я принадлежу к вашему поколению, а вы к моему. И Родька тоже. Говоря умным языком, он ваш сын только де-юре.

— А де-факто?

— А де-факто он давным-давно уже ваш приятель. А вы это знаете не хуже меня.

— Безобразие, — сказал папа, — нет в доме порядка! Я так не могу. Я отказываюсь… Нет, вы только полюбуйтесь. Приходит какая-то вздорная девчонка и мутит воду. Думаете, если вы кандидат наук…

— Еще нет.

— Будете, будете, знаю я вас, настырных! Кстати, вы великолепно выглядите. Что-то не очень похоже, чтобы вы сильно перерабатывали. Не вижу научной изможденности на вашем лице.

— Вот это верно, — сказала Саша. — К сожалению, у меня глубоко порочный взгляд на вещи. Я, конечно, хочу быть кандидатом, но не ценой синих мешков под глазами. Лучше все-таки быть молодым, цветущим некандидатом, чем наоборот. А я правда хорошо выгляжу?

— Не то слово. Великолепно.

— Так я вам и поверила. Вы просто старый прожженный комплиментщик. Вот пускай Родька скажет, тогда я поверю.

— Родя, скажи ей.

Папа толкнул меня под столом ногой. Это было уже лишнее.

— Выложу вам всю правду, — сказал я. — У меня нет слов, чтобы правильно описать, как вы выглядите. Но если бы одна из моих знакомых выглядела хоть бы наполовину так, как вы, я бы тут же пошел к ней и женился бы. Даже два раза подряд. И оба раза с удовольствием.

— Гм, — сказал папа, — хорошо излагает. Но причем тут женитьба, сопляк? И что это за манера пошла? Что это за примерочные браки? Возьмите вы наши времена…

— Не надо кипятиться, — сказала Саша. — Печень не любит излишнего энтузиазма. Давайте перейдем в тихую тональность. Не возражаете?

— Обожаю, когда обо мне заботятся, — сказал папа, — так бы и болел, так бы и хворал. Идите к Родьке, а я лягу. Глупо все-таки иметь печень. Человек — несовершенное существо. Полуфабрикат. Заготовка.

— Ну что ж, пойдем к тебе, — сказала Саша и толкнула дверь Костиной комнаты.

— Не сюда.

— А куда?

— Все туда же. На кухню.

— А там у вас что? Музей? Заповедник?

— Хуже, — сказал папа, — там склеп. Можно сказать, могила моих отцовских упований.

— А где ключ от этой могилы?

— У меня.

— А почему бы не вручить его Родьке?

— Не знаю. По-моему, он не хочет.

— По-моему, ты не хочешь.

— Чепуха, — сказал папа. — Взял бы да и попросил.

— А ты бы взял да и предложил.

— Ну ладно, — сказала Саша, — давайте сюда ключ. Там, наверное, пыли на вершок. Родька, где у вас тряпка, ведро? Ты мне поможешь?

— Конечно.

Как просто, как хорошо, когда нет никаких недоразумений!

Наконец-то я живу по формуле бородатого пивовара. Каждое утро мне хочется идти на завод, и каждый вечер меня тянет домой.

Самое интересное, что, судя по Костиному письму, которое мы недавно получили, он живет точно так же. Работа ему нравится. Большие успехи. Он даже прислал вырезку из какой-то газеты, где подробно описывается его последняя операция. Дома тоже хорошо. Сейчас они обставляют новую квартиру, и наши деньги пришлись очень кстати.

Интересно бы знать, что такое красное дерево. Наверное, это какая-то такая мебель, без которой в Москве не проживешь. Вернее, не то, что не проживешь, а очень нужно. Иначе зачем бы он платил за один шкаф двести пятьдесят рублей.

Я бы, точно, не заплатил. Мне всегда жалко тратить деньги не на еду. Если бы моя воля, я бы всегда покупал все самое дешевое.

У нас плохие старые стулья. Папа хочет купить новые, и даже одно кресло. Кресло еще куда ни шло, но вместо стульев я бы купил табуретки.

— Чепуха, — говорит папа, — в доме должен быть уют, а не казарма. Или мы, по-твоему, хуже Кости? Он может выбрасывать на ветер по триста рублей, а мы не можем? Подумаешь, капиталист! Широкая натура! Погоди, вот выздоровлю немного, возьму домой работу… Ты будешь мне помогать?

— Если сумею.

— Сумеешь. Будешь делать чертежи. Я тебя научу. У тебя как? Ты что-нибудь заработаешь в этом месяце?

— Не знаю. Рублей сорок. Я нее не с первого числа…

— И то хлеб! Сорок рублей на полу не валяются. Вот давай подсчитаем. Это наш пассив. Так?

На листке из моей старой тетради папа пишет слева долги, а справа наши будущие заработки. Первая цифра моя — сорок рублей. Мне это приятно.

Каждый вечер теперь мы ужинаем втроем. Я, папа и Саша. Мы с Сашей едим что-нибудь приличное, а папа рисовую или манную кашу.

— У, живоглоты проклятые, — говорит он, — пожиратели плоти, будущие людоеды!

— Нет ничего хуже вегетарианцев, — говорит Саша, — ну сознайтесь честно, вам очень противно смотреть на жареное мясо, а? Вот у меня на вилке. Вы только посмотрите, какой отвратительно-аппетитный кусочек свинины. Это же просто ужас.

— Вегетарианцы создали культуру, — ворчит папа, — возьмите вы хотя бы Толстого или Репина.

— Вот именно, — говорит Саша, — когда мне хочется до конца хорошо думать о Толстом, я всегда отношу его вегетарианство за счет больной печени или еще чего-нибудь в этом роде.

— Не богохульствуйте, — говорит папа, — Толстой был вполне здоров, как всякий гениальный человек. Вегетарианцами поневоле бывают только такие неудачники, как я. Можно себе представить, что там делается на заводе!..

— Вы такой незаменимый?

— Чепуха. Я вполне заменимый, но заменить меня некем. Вы ж понимаете — это разные вещи.

Папе очень хочется на завод. К нему редко кто приходит. Чаще всех Касьяныч.

В гостях Касьяныч совсем другой, чем на заводе. Он много говорит. Хотя и медленно.

— Та же рыбалка. Так? Беру я лодку за двести пятьдесят рублей. «Казанка». Дюралевая. Так? Беру мотор «Москва» за двести. Снасти, палатка, то, другое, по мелочи, еще кидай сто — сто сорок. Всего у нас получается — что?

Он берет лист бумаги, надевает очки и, тщательно выписывая цифры, считает:

— Ноль, ноль и ноль. Восемь да три. Один пишем, один в уме… Берем кругло. Шестьсот рублей. Сумма, что ни говори.

— Зато сколько удовольствия!

— Удовольствия… Конечно, я ничего не говорю. Удовольствие. Да и окупится кое-что. Рыба целое лето. Грибы, ягоды. Собачка у меня есть. Купил я днями. Натаскать ее, пойдет. Поло́ва, конечно, не чистая порода. Намешано. Но пойдет по птице. А ты не охотник?

— Вот здрасьте. Мы ж с тобой ходили.

— То разве ходили? То так.

— Значит, ты хочешь купить лодку?

Касьяныч снимает очки, прячет их в черный матерчатый футляр, закуривает махорочную сигарету и только после этого говорит:

— Купить недолго. У меня и деньги отложены. Да стоит ли? Лодку я и сам склепать могу. Не хуже «казанки». Был бы только материал. И мотор. Куплю по дешевке тракторный пускач. Тоже десять сил. А то можно еще камеру урезать. Все тринадцать получится. Можно и другое. Можно катамаран сотворить. Не знаешь? Эх ты, темнота. Вот я тебе начерчу…

Папа лежит в постели, а Касьяныч сидит за столом. Разговор у них длинный, неторопливый.

Нас с Сашей как будто и нет. Мы можем слушать, можем не слушать — это наше дело.

Саше все равно. Она сидит себе в углу возле телевизора и черкает что-то карандашом в своей диссертации.

А мне скучно.

Что такое катамаран, я знаю. Где-то в старых номерах «Техники — молодежи» есть несколько снимков и даже чертежи.

С тех пор как я перебрался в Костину комнату, все вещи у меня в большом порядке. Журналы разложены по месяцам. Найти нужные номера проще простого.

— Вот катамаран, — говорю я, раскрывая перед Касьянычем нужную страницу.

— Ну-ка, ну-ка!

Касьяныч опять надевает очки и, бормоча что-то себе под нос, долго разглядывает чертежи…

Все-таки Касьяныч удивительно нудный человек. Как только папе не надоедает?

— Ты не понимаешь этого, — говорит папа, — и боюсь, никогда не поймешь. Мне нравится сам звук его голоса. Мне нравится, как он ходит, как обстоятельно говорит. Есть в нем какая-то заразительная земная устойчивость.

— Ну и что?

— Ничего. Просто каждый тянется к тому, чего ему на данным момент недостает.

Никогда я раньше не был скупым. А тут вдруг стал.

Суббота, короткий день. Нам выдали получку. Аванс я специально не брал, чтобы получилось побольше.

— Распишись. Да не там, вот здесь.

Тоже проблема. Тоже надо учиться. Шура расписывается как бог. На каждой букве у него завитушка. А я как дурак, написал просто свою фамилию, и все.

— Первая получка? — Девушка-кассир улыбнулась.

— Ага.

— Поздравляю.

Мне дали больше, чем я рассчитывал. Я сказал папе — сорок, думал, что дадут пятьдесят или около того, а дали шестьдесят четыре рубля с копейками. Жалко, что сейчас не старые деньги. Было бы целых шестьсот сорок рублей. Это уже совсем другое.

Шура хороший парень. Хотя он старше меня и гораздо опытней, я совсем этого не чувствую. Иногда он даже со мной советуется.

У него несколько девушек, за которыми он ухаживает одновременно. Если послушать Шуру, все они спят и видят, чтобы он на них женился. Сам он по-настоящему хорошо относится только к Вале, но страшно любит перечислять ее недостатки, а я должен доказывать ему, что вовсе это не недостатки, а даже наоборот.

— Худая как жердь. Ма-а-аленькая. Как наденет низкие каблуки, так мне во, еле до локтя.

— Рядом с тобой кто хочешь покажется маленьким.

— Она и с тобой-то была бы маленькая. Она ж вот такусенькая.

— Ну и что, что со мной? У меня знаешь какой рост — метр семьдесят два. Меня даже в баскетбольную команду агитировали. Если бы твоя Валя была с меня ростом, то это была бы уже не девушка, а дылда.

— Ну хорошо, а вот возьми ты…

Этот бесконечный разговор мы ведем изо дня в день, и он нам не надоедает.

— Хотел бы я увидеть эту Валю.

— А приходи завтра в парк на танцы.

— У меня отец болеет, я не могу.

— Так ты что, может, и к Кирюхе с нами не пойдешь?

У нас твердо уговорено, что в день получки мы обязательно идем в гости к мастеру. Касьяныч уже в курсе, и ему страшно нравится, что мы все оценили его помощь.

— Почем с носа берете? Я тоже дам. Мне даром не надо.

С «носа» мы решили брать по пятерке, но на Касьяныча это не распространяется.

Я думал, что он будет ломаться, но он сразу же согласился и спрятал свою пятерку.

— Ну ладно. Я сала принесу, огурчиков. У меня свое, не купленное.

Мне тоже не хочется отдавать пятерку. Если я отдам, от получки ничего не останется. Все-таки пятьдесят девять рублей это совсем не то, что шестьдесят четыре.

— Одолжи мне пятерку, — говорю я Шуре, — на несколько дней. Мне нужно.

— Мне тоже нужно, — говорит Шура. — Я завтра пойду костюм покупать.

— Ну тогда я не пойду в гости.

— Почему?

— Так.

Подходит Кирюха.

— Вот, — говорит Шура, — заелся малый. Пятерку ему жаль. В чулок складывает.

Кирюха невысокого роста. Он на голову ниже меня, не говоря уже о Шуре.

— Как же так? — говорит он растерянно, — договаривались, договаривались. Жена уже кое-что приготовила… — Он страшно огорчен. — А почему ты не хочешь?

— Я хочу. Только мне нужно пять рублей взаймы. На несколько дней. Мне очень нужно.

— Так бы сразу и сказал. — Кирюха очень доволен. — Я тебе одолжу! Хоть на десять дней. Хоть на пятнадцать.

Вместе с Шурой мы идем домой.

— Подумаешь, капиталист, — говорит Шура, — богач какой!

Я молчу.

— Ты пойми, — говорит Шура, — я бы, конечно, дал тебе. Но я не могу. Мне деньги взаймы давать — нож острый. Я и сам ни у кого не беру. Думаешь, я жадный? Нисколько. Слушай, Родька, ты сердишься, да? Зря это. Ты не сердись, не надо. Слышишь?

— А я и не сержусь уже.

— Нет, правда?

— Вот чудак. Конечно, правда. Мне очень нравится с тобой работать.

— И мне нравится. Будем с тобой дружить. А что? Только ты никогда у меня денег не проси. Ладно?

— Конечно, не буду. Вот чудак. Я ж понимаю!

Но на самом деле я ничего не понимаю. Действительно, если ты не жадный и хорошо ко мне относишься, дай взаймы, и весь разговор.

А вот интересно, если бы мне действительно нужно было, дал бы он или не дал? Наверное, дал бы. Только просить нужно иначе. То есть просить можно и так же, теми же словами, но так, чтобы он почувствовал, что мне действительно нужно.

Папа лежит. Лицо у него зеленое, но в глазах какой-то загадочный блеск. Он что-то знает.

— У меня событие, — говорю я.

— Ну?

— Хочешь, скажу стихами? «Я пришел к тебе с получкой рассказать, что солнце встало».

— У меня тоже событие, — говорит папа, — но это потом. Сколько тебе дали? Сорок?

— Больше.

— Да, следовало бы сообразить. Уж раз ты цитируешь классиков… Сорок пять?

— Еще больше.

— Ого! Неужели пятьдесят?

— Еще больше.

— Ну ладно, — говорит папа, — выкладывай, не томи душу. Все равно я не угадаю. Шестьдесят, да?

— Все-таки ты меня недооцениваешь.

Я выкладываю на папин столик зеленую большую бумажку — пятьдесят рублей, потом красную новенькую десятку, потом трешку, рубль и наконец мелочь, которую я даже не считал.

Интересно, он делает вид или в самом деле доволен?

Кажется, в самом деле.

— Ну и времена, — говорит он, — мальчишка, сопляк, явно выраженные гуманитарные склонности… Разбазаривание средств, и ничего больше.

Он берет тот самый листок, где записаны наши долги и доходы, исправляет цифру сорок на пятьдесят.

— Десятку возьми себе на мелкие расходы.

— У меня нет мелких расходов.

— Ничего, заведутся. Четыре рубля с копейками я беру себе на бильярд. Можешь рассматривать это как взятку. Флибустьеры и авантюристы…

— А что у тебя за событие?

— Чепуха. Это я пошутил. Просто письмо. От старого приятеля. Никогда бы раньше я не назвал его приятелем. Все-таки время — великая вещь. А? Как ты считаешь?

— Пока никак. Ты покажи сначала письмо, и потом уже спрашивай.

— Письмо тебе ничего не объяснит. Вон там на столе, почитай, если хочешь.

Письмо от приятеля было напечатано на машинке.

«Здравствуй, старик, — писал приятель. — Тыщу лет о тебе ни слуху ни духу. Между прочим, мог бы и черкануть пару строк. Столько времени прошло… Но это уже особый разговор.

Совершенно случайно мне пришлось ознакомиться с результатами конкурса, в котором ты, как мне кажется, от нечего делать принимал участие.

Должен сказать, что твоя работа произвела на меня впечатление. Вопреки моим ожиданиям за истекший период ты очень вырос».

Дальше приятель писал, что в целом папина работа не так чтоб уж очень, но вот четвертый узел — это да! Он долго распинался насчет этого самого узла и в конце концов делал вывод, что самое время папе переехать в Москву.

«Сейчас, — писал он, — я как раз подбираю группу. Денег много, возможности огромные. Думаю, что мы с тобой могли бы отлично работать. Не скрою, помимо чисто деловых соображений, мне важно и то, что ты — это ты, а не кто-нибудь другой. С жильем туго, а тебя я мог бы поселить пока в своей квартире. Сам я все равно по состоянию здоровья постоянно живу на даче.

Одним словом, что говорить. Переезд в Москву, прописка и работа — это я беру на себя. От тебя требуется только согласие, причем немедленное. Если у тебя есть опубликованные работы — пришли, если нет — не страшно. В министерстве я навел справки. Отпускать тебя не хотят, что для нашего начальства тоже немаловажно.

Хорошо бы, конечно, разжевать им твой проект. Но это даже при моем популяризаторском таланте дело нелегкое. В конечном счете для них важнее то, что ты главный инженер.

Пока все. Надеюсь на скорую встречу и заранее радуясь возможности убедиться, что не я один так отвратительно постарел за последнее время. Не тяни волынку, отвечай немедленно по домашнему адресу. Он на конверте. Самый сердечный привет твоей супруге, детям. Целую. Твой Сергей».

Пока я читал письмо, папа встал и оделся.

— Ну что ты скажешь?

— Ты его не любишь?

— Когда-то мы даже были друзьями.

— Что мы ему ответим?

— Почему мы?

— Серьезное дело. Тут ты один не справишься.

— К сожалению, ты прав. Больше всего мне хотелось бы нарисовать ему фигу. Но я не умею.

— Я тоже не умею. Но у нас есть один парень. Славка. Здорово рисует. Он и свинью может нарисовать. Запросто.

— Гм, — сказал папа. — Свинью… — Он взял письмо, еще раз пробежал глазами. — Меня занимает одна мысль: в самом ли деле я должен стремиться в Москву только потому, что другим там нравится? Погостить — пожалуйста. Это совсем другое дело. Это меня ни к чему не обязывает. Дорого? Да, дорого! Но, черт возьми, семья из двух человек, оба работаем. Ты заколачиваешь миллион, я тоже кое-что зарабатываю. Раз в год можем мы себе позволить удовольствие сделаться вольными туристами, путешественниками?

— Как Миклухо-Маклай, да?

— Или как Пржевальский. Кстати, ты любишь природу?

— Какую? Деревья?

— Ну почему же деревья? Река, песок, то, се… Что-то Саша не приходит, ты обратил внимание?

— Наверное, она работает над диссертацией.

— Диссертация у нее здесь. Я читал. Очень интересно.

— Так что же ты напишешь своему приятелю?

— А почему я должен ему писать?

— Мало ли что, а вдруг он обидится. И вообще… Косте ты тоже не ответил?

— Вот насчет Кости стоит подумать.

— По-моему, надо написать ему на одной страничке, так, немного. А чтобы конверт был потолще, вложить туда еще письмо твоего приятеля. Можем мы себе позволить такое удовольствие?

— Гм, — сказал папа. Он походил по комнате. — Нет, в этом удовольствии мы себе все-таки откажем. Унизительное дело воевать с собственным сыном. Я ему желаю всяческих удач. Ты слышишь, всяческих.

Касьяныч и Шура пели украинские песни. Жена Кирюхи им помогала. Это было очень красиво.

Думы мои, думы мои, Лыхо мэни з вамы…

Если бы я был поэтом, то обязательно писал бы стихи на украинском языке.

Касьяныча трудно было узнать. В черном костюме, в белой рубашке с галстуком он веселился больше всех и даже показывал фокусы.

Он действительно принес сало и огурцы. Сало было мягкое, розовое, завернутое в чистую марлю, а огурцы в литровой стеклянной банке, про которую он сразу сказал, что возьмет ее домой.

— А марлю от сала не возьмете? — спросил я.

— Ишь ты, весь в папу. — Касьяныч улыбнулся и погрозил мне пальцем. — Шутник!

Рядом с ним я чувствовал себя совсем маленьким. Да и остальные тоже.

Хотя Шура хорошо умеет петь и даже играет на баяне, Касьяныч покрикивает на него:

— Ты чего, остолоп, разревелся? Я тебя не перекричу, не то что Галина Михайловна. Вишь, какая она маленькая, аккуратненькая. Толстеть надо, Галина Михайловна, толстеть. А то как рожать будете? А вдруг двойня? Совсем зарез.

Кирюхина жена краснеет, машет рукой, но довольна. Кирюха тоже доволен.

— А как же, — говорит Касьяныч, — детей не иметь — семьи не видать. Хозяин твой человек стоящий. Без году неделю у нас, а мы его уважаем. Ну-ка, Шурка, бандит, скажи при всех, уважаешь ты мастера?

— Еще бы! — говорит Шура. — Очень даже уважаю. Мастера не уважать — заработка не видать. Ой, что это?

Очевидно, Касьяныч ткнул его под столом ногой.

— Кирилл Матвеевич наш отец родной, — говорит Шура, и хотя при этом в глазах у него прыгают чертики, Кирюхина жена страшно рада.

— А мы так боялись, так боялись, — говорит она. — Представляете, для Кирюши это первые шаги. А вдруг не сработается? В институте его считали талантливым, но характер у него нелегкий…

— Перестань, — говорит Кирюха.

— А что «перестань»? Это же твои друзья. Я ведь грезу вижу, у меня на людей чутье хорошее. Мне, знаете, правда очень приятно, что вы пришли. И так весело у нас. Я очень петь люблю. И Кирюша любит. Только у него слуха нет. И потом ужасный все-таки характер. Знаете, он и накричать может…

— Ради бога перестань, — говорит Кирюха, — а то я сейчас уйду. Ну что это, в самом деле? Давайте выпьем. Я предлагаю выпить за Касьяныча. Вы вот все тут сидите и не понимаете, что это за человек.

— Понимаем, — говорит Шура, — жмот. Стяжатель. Сто граммов сала принес. Только разъелся — и кончилось.

— Вот бандит, — говорит Касьяныч, — всех голубей у меня покрал, да еще перебивает.

Никто не заметил, когда Шура напился. Хотя он вел себя вполне прилично, мы решили, что пора расходиться.

На улице поймали такси и отвезли Шуру домой.

— Ну как папаша? — спросил Касьяныч.

— Ничего, поправляется.

— С понедельника выйдет?

— Наверное.

— Должок за вами большой. Отрабатывать надо. Хватит наводить бюллетень на плетень. Так ему и скажи.

— Ладно. Скажу. А вы банку от огурцов забыли.

— И то верно. Вот незадача!

— Неужели вернетесь?

— Пожалуй.

…С утра нам не подвезли заготовки.

— Через час будут, — сказал Кирюха.

Страшно серьезный, он вошел за железную перегородку, и оттуда послышался его крик.

— Безобразие! Я им всем покажу! Не дают работать. Плевал я на главного инженера? Гнать таких главных. Вот я сейчас к нему пойду!

— Вот гад, — сказал Шура. — Пойди дай ему в рыло.

— За что?

— Как за что? За отца!

— А ты бы дал?

— Мне нельзя. Я как дам, так он и не встанет. Видишь, какой кулак. Не кулак, а кувалда.

— А ты драться любишь?

Шура посмотрел на меня с недоверием.

— Это ты к чему?

— Да нет, просто так. Я, например, ужасно не люблю драться.

— А зачем сознаешься? Думаешь, я люблю? Ни в жисть. Я как кого ударю, так меня тошнит. Я, веришь — нет, стукнул одного малого, у него носом кровь пошла, а меня вырвало. Рвет и рвет — кишки все наизнанку. Остановиться не могу. От нервов, видать. — Шура помолчал. — Я, знаешь ты, смерти боюсь. Во как боюсь. Как подумаю, так и боюсь. А ты?

— Я тоже раньше боялся. А потом мне папа все объяснил, и я перестал.

— Он тебе с богом объяснил или как?

— Нет, без бога.

— Вот это здорово, — сказал Шура, — а то ведь с богом всякий может объяснить. Только я не верю. У меня мачеха была — страх богомольная. Секстанка она. Знаешь?

— Сектантка, наверное?

— Может, и так, не помню. Всю плешь она мне переела. Грех, не грех… А потом взяла да и умерла. Вот дура, верно ведь? Зачем в кино не ходила, вина не пила? Все равно один конец.

— Так у них же другое.

— Что другое?

— Они в загробную жизнь верят.

— Придуряются. Не верят они. А то чего бы она кричала? Мы с отцом месяц за ней ходили, всякого насмотрелись. И молитвы свои забыла, и лекарства глотала. Лишь бы на этом свете зацепиться. Жалко мне ее было. Я, веришь — нет, даже плакал один раз. Не хочу плакать, а плачу. Вот такие слезы текут, позорище! А ты небось никогда не плакал?

— Еще как!

— Вот здорово, — сказал Шура, — а то мне знаешь как муторно было. Что ж это, думаю, все люди как люди, а я реветь. Пацаны мы с тобой, наверное, а, как ты считаешь?

— При чем тут пацаны? Вот чудак. Дзержинский, знаешь? У меня книга про него есть. Серия такая — «Жизнь замечательных людей».

— Ну и что?

— Он тоже… А ведь главный чекист. Это ж тебе не пацан какой-нибудь.

— Так в книге и написано?

— Нет, это не в книге. Это мне отец рассказывал.

— А он откуда знает?

— Он все знает. Он же старый. Он еще в те времена жил.

— Да, — сказал Шура, — в те времена я бы тоже чекистом был. Всех их к ногтю, и поря-адочек.

— Кого это их?

— Ну кого же еще? Врагов, конечно. Жизнь все-таки была, а? Кожанчик на тебе, наган, сапожки хромовые. Я маузеры здорово люблю. Как где в кино маузеры, так я иду. А ты ходишь в кино? Не ходишь небось. По телевизору смотришь. Есть у вас телевизор?

— Есть. Мы давно купили.

— Вам чего не покупать. Денег куры не клюют. А что ты, слушай, работать пошел? Отец велит или так, фантазия?

— А почему ты работаешь?

— Я — другой разговор. Мне жить надо.

— А мне не надо?

— Трепись побольше! Отец — главный инженер, а сыну «жить надо»!

— Вот чудак ты какой. А если бы у тебя отец главным инженером был, ты бы что, дома сидел?

— И сидел бы, а что? Сиди себе, трескай пирожные. А то в ресторан пошел. Взял Вальку — и в ресторан. Костюмов бы накупил прорву. А возьми ты — голуби. Я бы знаешь каких голубей развел? Умрешь. Эх, напомнил ты мне. Надо Касьянычу пару отдать. Обижается старик. Страх как обижается. У таких занимать — только себе разорение. Слушай, а вот костюмов у тебя сколько?

— У меня нет костюма. Ты же видел, как я у Кирюхи был. Кофта эта серая — бывшая папина, а брюки зеленые я у старшего брата отобрал.

Шура посмотрел на меня с недоверием.

— Ну а работницу-то держите?

— Какую работницу?

— Пол-то кто-нибудь моет, метет? Завтрак, ужины готовит.

— Сам я готовлю. И пол сам мету.

— Врешь!

— Нет, серьезно.

— Во дает! Прямо как я. А костюма правда нет?

— Конечно, правда.

— Побожись.

— Честное слово.

— Ай-ай-ай, — сказал Шура. — Хочешь, я тебе костюм сосватаю? Хороший. И недорого. У меня блат в универмаге. Есть там одна зазноба. О! Кирюха бежит. Ну как делишки, Кирилл Матвеевич? Наша взяла?

— Безобразие! — Кирюха был весь красный, возбужденный. — Полчаса еще придется подождать. Вам будет записан вынужденный простой. Не беспокойтесь. А твой папаша выложит этот простои из собственного кармана. Так ему и скажи.

— Хорошо, я скажу.

Кирюха потоптался на месте.

— Он просил передать тебе, чтоб ты вечером не задерживался.

— А что? Что такое?

— Не знаю. Это меня не касается.

…Сашу уволили с работы. Вернее, не уволили, а она сама подала заявление об уходе. Когда я вечером пришел с завода, они с папой пили чай и обсуждали все это.

— По-моему, вы поступили глупо, — сказал папа.

— Наоборот. — Саша пожала плечами. — Надо что-то объяснять, как-то оправдываться… Я не могу. Между прочим, знаете, кто написал это письмо? Ваша соседка… Странное существо, столько ненависти в глазах.

— Несчастный человек.

— Как всякая одинокая женщина. Женщины не должны быть одинокими. — Саша попыталась улыбнуться. — Вы — мужчины — этого не понимаете.

— А что было в письме? — спросил папа. — Признаться, из нашего с вами телефонного разговора я мало что понял.

Саша долго смотрела в свою пустую чашку.

— Главным образом, там говорится о том, что я всячески пытаюсь вас «окрутить». Окрутить! Хорошее слово, правда? Выразительное…

— Вы говорите так, как будто это письмо написал я. Или Родька.

— А какая разница, — вдруг сказала Саша сквозь зубы, — если уж кто-то один может написать, значит, все могут. Ненавижу. Проклятая деревня. Зачем я сюда приехала!

Наверное, чтобы не заплакать, Саша кусала губы и смешно вертела головой.

Мне было и жалко ее, и почему-то противно. Никогда я не думал, что у нее может быть такое злое лицо.

— Ну и ну! — Папу прямо всего перекорежило. — Черт возьми, — сказал он, — неужели одна мелкая неполадка способна так помутить разум неглупого человека?

— Мелкая? О да! Конечно, мелкая… — начала было Саша.

— Перестаньте сейчас же, — крикнул папа, — не смейте придираться к словам! Вы что, не знаете, как мы к вам относимся? Или, может быть, в нашем хорошем отношении вы усмотрели какую-то корысть?

— А вы на меня не орите! — Саша вдруг стала совсем спокойной, только лицо побелело как стена. — Я не люблю, когда на меня орут.

Резким жестом она сунула в авоську диссертацию.

Что-то нехорошо. Что-то папа сделал не так.

— Прощайте, — сказала Саша.

Она уже дошла до двери и, вдруг всхлипнув, остановилась.

— Погодите, — сказал папа.

Он взял ее за руку и силой посадил на диван. Саша заплакала.

— Сечь, пороть! — закричал папа. — Сопливая девчонка!

Саша заплакала еще сильней.

С лица у нее спало напряжение, тело все ослабло. Она повалилась плашмя на диван и застонала, забилась в рыданиях.

— Это надолго, — сказал папа, — это просто так не пройдет. Ты посмотри тут, постой. А я сейчас.

Громко хлопнув дверью, он вышел на лестничную площадку и почти тут же вернулся вместе с той самой соседкой.

— Вы зачем это стояли под дверью? А? — Он держал ее за руку.

Худая, маленькая по сравнению с папой, соседка смотрела на него снизу вверх и поводила плечами.

— Да что ж это вы так? Я слышу — крик. Крик у вас был какой-то…

— Крик? А вы посмотрите! Вы видите, что вы сделали с человеком? Под суд! В тюрьму! Я этого так не оставлю. Садитесь! — Папа кричал так громко, что даже я испугался. — Вот вам перо, бумага. Вот! Садитесь и пишите письмо.

— Какое письмо? Куда письмо?

— Туда же, куда вы написали первое. Ну?

— Я напишу, — сказала соседка. — Вот крест святой напишу. Только дома. Я же не знала…

— Ладно. Идите, — сказал папа. — Только имейте в виду. Я проверю. Через милицию.

Саша долго еще не могла успокоиться. А папа отошел почти сразу.

— Ну ладно, ладно. Хватит уже. Хорошего понемножку.

— Вы извините, — сказала Саша, — я пойду домой.

— Никуда вы не пойдете, — сказал папа. — Ступайте примите душ. Холодный.

— Да, пожалуй…

Пряча заплаканное лицо, Саша пошла в ванную и долго не выходила.

— Ну как у тебя дела? — сказал папа.

— Ничего, нормально.

— Был у меня ваш мастер. Неглупый, способный парень. Но объяснить ему ничего невозможно. Кричит, кричит! А чего кричит?

— Он велел передать, что простой пойдет из твоего кармана.

— Передай ему от меня фигу, — сказал папа. — Ишь ты, нашли себе карман. Поболеть нельзя. Вот времена наступили!

— Значит, ты все-таки виноват?

— Косвенно, только косвенно. Ну как, помогло?

Вышла Саша.

— Да, спасибо. Я пойду, вы извините.

— А может быть, чаю выпьем?

— Нет, нет. До свидания.

Она взяла с дивана авоську с диссертацией и ушла.

— Н-да! — сказал папа. — Не очень мы с тобой на высоте. Но что делать в таких случаях, ума не приложу.

И вдруг раздался звонок.

Мы с папой оба вышли в коридор.

Это была Саша.

— Вы извините, — сказала она, не входя. — Вы не думайте, я все понимаю. Просто истерика. В общем, я беру все свои слова обратно.

— Так, через порог? — сказал папа. — Зайдите.

— Нет, нет! Я сейчас домой… Я, кажется, все поняла. Ну что ж, так даже лучше. До свидания.

— О чем это она? — спросил я, когда Саша ушла.

— Не знаю… — Папа пожал плечами. — По-моему, она к нам больше не придет.

— Жалко.

Мы с папой пристрастились гулять по вечерам. С тех пор, как куплены новые стулья, нам не сидится дома.

— Какая красотища! А?

— Еще бы! Прямо как в цирке.

Надо же так. Пока мы смотрели на них в магазине, стулья были лучше не надо. И форма у них современная, и обивка красивая. А дом из-за них пропал. Можно сказать, испохабился. Уж, такие они синие, такие яркие — вырви глаз. Как войдешь в комнату, так, кроме стульев, ничего и не видно.

— Чепуха, привыкнем, — говорит папа. — Вот еще кресло купим — и полный порядок. Пойдем погуляем. Или ты устал на работе?

Я уже почти совсем не устаю, но папа все еще надо мной подсмеивается. Теперь у него чаще всего хорошее настроение.

Иногда мы с ним ходим в кино. Не на какой-нибудь фильм специально, а так, мимоходом. Были мы и в парке, и филармонии один раз. Но лучше всего просто гулять.

С папой гулять легко. Он почти не разговаривает. Так, иногда скажет что-нибудь или я скажу.

— Копают, копают. Все улицы разрыли. Безобразие.

— Кое-что уже зарыли.

— Кое-что!..

Мы идем по улице Калинина, потом поворачиваем неизвестно куда, потом опять поворачиваем.

— Не приходит Саша…

— Не приходит.

— Осторожно, тут канава. Не упади.

— Все канавы ты знаешь. Большой специалист…

Мы идем просто так, куда ноги несут, и вдруг выходим на знакомое место. Тихо журчит мутная Бурхановка, про которую в городе говорят, что она берет свое начало из бани.

— Помнишь, ты говорил про эти дома, что со временем они станут красивей?

— Тебе, наверное, кажется, что с тех пор прошло лет двадцать?

— Двадцать не двадцать, а лет сто прошло. Длинный какой год. Правда? Может, зайдем, а? Я помню. Вот тот дом. На втором этаже. Прямо напротив лестницы.

— Н-да! Не все хорошо, что прямо, — говорит папа. — Кстати, есть что-то хочется — немилосердно, Может, пойдем домой?

— Пойдем.

Прошла неделя. И еще одна неделя, А Саши все нет. Как ушла тогда, так и пропала.

Я скучаю. Мне хочется ее видеть. Сам не знаю почему, но мне очень хочется. Папе, по-моему, тоже. Эх, хорошо бы устроить какой-нибудь праздничек и пригласить ее.

— Давай устроим именины, — говорит папа.

— Задним числом?

— А какая разница! Я тебе часы куплю.

— Ну что это за именины вдвоем?

— А может, и не вдвоем. Это еще неизвестно.

Странное дело — дядя Федя ко мне охладел. Никогда не пошутит. Никогда не спросит, есть ли у меня «бонба».

— Привет.

Показал пропуск и проходи.

А может быть, он на меня сердится?

Когда-то, когда я еще только поступил на работу, он зазвал меня в свою будку и сказал:

— Ты, Родька, парень хороший, я от тебя не таюсь. Поговори, будь другом, с папашей. Замолви за меня словечко. Ну что это за оклад — на табак да на спички. А я человек, мне бы и выпить когда-нибудь в воскресенье. И рубахи на мне дотла доходят. По моим заработкам не то что жену в дом вести — самому жить без интересу. Скажешь, а?

— Не знаю…

— А чего тут знать? Сказал, да и все.

— Вы бы сами сказали. Мне как-то неловко.

— Неловко, говоришь! Да, неловко, неловко… Ну ладно, это я так… к слову. Ты забудь этот разговор. Эй, кто там на машине? Я те покажу, я те дам ворота ломать!.. Ишь ты, горячка! Все им не терпится.

Дядя Федя побежал проверять машину, а я пошел на завод.

Честно говоря, я тогда действительно забыл об этом разговоре. У меня и без того хлопот было достаточно. А теперь решил все-таки поговорить с папой.

— Можно к тебе по делу?

— Куда «ко мне»?

— Ну вообще, побеседовать?

— Только в служебное время и только в кабинете.

— Ты бюрократ, да?

— Вообще-то да. Но для тебя могу сделать исключение. Что такое? Может быть, за тебя похлопотать нужно?

Было воскресенье. Мы обедали.

— Нет, — сказал я, — ты уж лучше поешь. А то с тобой, голодным, говорить невозможно. Ну как стулья? Ты уже привык?

— Не очень. А ты?

— Не знаю. А ты хочешь кресло синее купить или какое?

— Я уже поел, — сказал папа. — Сыт, пьян и нос в табаке. Можешь приступать к делу.

Он смешно развалился на стуле и стал разыгрывать из себя начальство.

— Ну-с. Что там у тебя? Только быстрее, быстрее, в двух словах. У меня каждая секунда на счету.

— Я хотел поговорить с тобой о дяде Феде.

— Не пойдет. Все, что ты можешь сказать, я уже знаю.

— Откуда?

— То есть как откуда? Я же председатель завкома. У меня в столе вот такая кипа его просьб, жалоб и заявлений. Он жаждет денег, да?

— Ну и что? А почему ты смеешься?

— Потому, что дядя Федя чудак. У него такое ощущение, что он работает у частника. Можно больше платить, можно меньше. Сколько я его знаю, столько он и торгуется.

— Он такой грустный. И жену в дом привести не может. Он мне говорил. Неужели ничего нельзя сделать?

— Можешь приплачивать ему из своего кармана.

Мы помолчали.

— Ты плохо к нему относишься?

— Наоборот. Но что я могу сделать? Если бы он хотел работать, я бы ему с удовольствием помог. Но ведь ему хочется работать вахтером, а ставку получать директора. Даже не так. Большие деньги его тоже не удовлетворят. Если поглубже копнуть, он жаждет вовсе не денег.

— А чего?

— Хорошей жизни, дорогой, вот чего. А как же? Как все нормальные люди. Он хочет, чтобы его любили, чтоб уважали. Ты знаешь, ведь у него есть и отчество. А ты часто называешь его по отчеству? Вот ты купил ему пачку табаку. Приятно? Слов нет, приятно. Но учти это раз и навсегда: подарки можно дарить только тому, кто в них не нуждается. Сужу по себе. Знаю вот так. Носки. Ну что такое носки, казалось бы? Но когда на тебе единственная пара, да и та оставляет желать лучшего, и вдруг тебе дарят носки, это унизительно. И не потому, что тебя хотели унизить. Нет. Тебе дарят от всей души. И потом возьми ты другое. Хорошее отношение. Закон подарка распространяется и на это. Несчастному человеку нельзя дарить хорошее отношение. Это его унижает. А счастливому можно. Ты понимаешь что-нибудь?

— Не очень.

— Да, — сказал папа, — кажется, я заболтался. Не пойти ли нам по этому поводу искупаться? Лето проходит, а мы с тобой белокожие, как зимой. Синюшные прямо.

…Весь пляж был усеян людьми.

— Лодку надо иметь, — сказал папа. — Сейчас мы бы с тобой раз — и на Зею. Там знаешь какие места? Сказка! Курорт!

— А ты был когда-нибудь на курорте?

— Один раз. И то случайно. Ага! Вот и место нам отыскалось. Давай обнажаться. Загорать будем.

Мы с папой разделись и легли на песок.

— Простите.

— Пожалуйста.

Через нас переступили какие-то ребята. На них были черные сверкающие трусы и пестрые косынки, повязанные, как галстуки.

— Простите.

— Пожалуйста.

Какие-то девушки уронили на папу свой мяч.

— А вот как это люди легко знакомятся? Думаешь, я бы смог?

— Ты бы — нет, Скопанный ты слишком. Угловатый. Но это пройдет. Я по себе сужу. В твоем возрасте я девушек боялся как огня. До самой женитьбы это тянулось. Представляешь? А потом постепенно, полегоньку… В сущности, ведь это очень просто. Вот смотри.

Недалеко от нас четверо девушек и парень играли в волейбол. То есть не то чтобы играли, а просто так кидали мяч.

Папа подождал, пока мяч упадет на землю, а потом поднял его и вместе с ним вошел в круг. Он даже ничего не говорил. Просто стал играть — и все.

Подачи у него были точные, красивые. Сперва он подавал кому попало, а потом все чаще стал подавать одной девушке. Потом что-то сказал, и все засмеялись. Парень тоже что-то сказал, и опять все засмеялись. Мяч положили на землю, был какой-то разговор, спорили. Потом папа вошел в воду, парень вошел за ним следом, и они поплыли наперегонки. Скоро папа отстал, вернулся и подошел ко мне.

— Ну как?

— Ничего.

— А как знакомишься ты? Как это делается теперь?

— Не знаю. Никак.

— Просто ты не в курсе.

— Наверное. Я пойду в воду.

Папа стоял и смотрел, как я плыву. Скоро к нему подошли девушки с мячом и парень. Папа стал говорить с парнем.

Вообще-то я плаваю плохо. Я могу плыть только на спине и на боку. На боку плыть очень удобно, но это никакой не стиль.

Я отплыл уже далеко. Парень показывал на меня пальцем, а папа махал рукой, чтобы я возвращался обратно. Девушки тоже махали.

И чего они столпились? Делать им нечего! Если бы папа был один, я бы, конечно, вернулся. А так!.. Я лег на спину и поплыл дальше. Плыть было не очень трудно, но когда меня пронесло за пристань, за дебаркадер, я немного испугался и стал грести к берегу.

Амур течет очень быстро. Если бы я плыл просто так, меня бы унесло к пединституту, а может быть, и еще дальше, к самому затону.

Надо было что-то делать, как-то бороться с течением. Я взял против воды, заработал руками и ногами изо всех сил и скоро до того выдохся, что чуть не утонул. Последние десять — пятнадцать метров я плыл всеми стилями сразу, то и дело пытаясь нащупать дно. На пляже надо мной смеялись. Но мне уже было все равно.

На берег я вышел, едва передвигая ноги, сел на песок и тут же услышал знакомый голос:

— Ро-о-одька! — Потом ближе: — Ро-одя! — И наконец, совсем над ухом: — Здравствуй! Как странно ты плыл!

Я оглянулся. Это была Светка Мокрина. Только ее мне не хватало. Мне хотелось поскорей остаться одному и как следует отдышаться.

Но она не собиралась уходить.

— Ты тогда на меня обиделся, да? — сказала она. — Но подумай сам, ты так со мной разговаривал. Я просто была бы дурой, если бы пришла купаться.

— Я на тебя не сержусь. Только, знаешь, ты иди, — сказал я. — Мне надо… я тут жду одного человека…

— Девушку?

— Да, да. Девушку…

— Мне это все равно, — сказала Светка. — Я к тебе подошла не как просто знакомая, а как твой бывший товарищ по классу. Сегодня в восемь вечера мы провожаем Васю Плотникова. На вокзал придут все его настоящие друзья. Ты в последнее время был с ним в ссоре и вообще, но, по-моему, тебе надо прийти. Ты ведь пойми…

Светка могла так говорить еще и час, и полтора.

— Хорошо, хорошо, — сказал я, — я приду. Обязательно. Только ты уходи. Правда. Мне очень нужно.

Когда сильно устанешь в воде, болят уши, голова и немного тошнит.

После того как Светка ушла, я лег на живот и прислонил голову к теплому песку. Сразу стало немного легче. Потом еще легче. А потом совсем хорошо. И я заснул.

А когда я проснулся, солнце уже заходило. На пляже никого не было, только рядом со мной сидел папа и читал газету.

— Давно ты здесь?

— С самого начала. А кто была эта прекрасная незнакомка, которая ушла от тебя, обливаясь слезами?

— Светка. А почему слезами? Она плакала?

— Нет. Но, по-моему, ей хотелось. Ты, кажется, тонул?

— Так, немножко.

— Испугался?

— Еще бы.

— Чепуха. Я шел за тобой по берегу.

— Я же не знал.

— Зато я знал. Она тебе нравится?

— Не знаю.

— Пригласил бы ее к нам. Скажем, на твои именины.

— Мне неудобно.

— А Лигию было удобно?

— Лигия — другое дело. Мне с ней легко.

— Ну ладно, — сказал папа, — одевайся, пойдем. Вечером по телевизору интересная программа.

— Сегодня Васька как раз уезжает. В восемь часов. Я пойду его провожать.

— Тогда поторопись. В твоем распоряжении сорок минут.

Когда я приехал на вокзал, все уже стояли возле поезда.

У Васьки оказалась целая куча «настоящих друзей». Тут был почти весь класс во главе с Леонидом Витальевичем.

— Здравствуйте, Леонид Витальевич.

— Здравствуй, Муромцев. Ну-ка покажись! Совсем молодцом. А что же это ты пропал? И не зайдешь никогда.

— Я заходил. Вас не было.

— Да, да, мама мне говорила. Болеет она. А я вот совсем здоровяк, как видишь. Плотников! Плотников, иди сюда.

Бедный Васька! Все его дергали, все старались показать ему хорошее отношение. Светка бегала по перрону с цветами. Славка держал его под руку и что-то объяснял. Ребята подходили и отходили группами, что-то говорили, перебивая друг друга, смеялись.

С застывшей улыбкой на лине Васька стоял на одном месте и хлопал ресницами. Я подошел к нему.

— Привет, — сказал Васька, — вот уезжаю я. В Новосибирск.

— В специальную школу, — сказал Славка, — это Леонид Витальевич его устроил. Он меня тоже хотел устроить, но я отказался.

— Буду учиться там, — сказал Васька, — и жить.

— На полном гособеспечении, — добавил Славка, — мы ему знаешь какую характеристику выдали? Первый сорт!

С огромным букетом подошла Светка.

— Вот! Это от всех нас, от всего класса.

— Угу! — сказал Васька.

Букет был такой большой, что он не смог держать его в руке и взял под мышку.

— А где же твой отец? Что-то не видно никого.

— Дома они, — сказал Васька, — я не люблю, когда… Это… целуются. А то еще плакать начнут. Ну знаешь, они же не понимают…

Он хотел сказать еще что-то. Но тут набежала группа девчонок, подошел Леонид Витальевич, и меня оттерли в сторону.

Я постоял немного, послушал, как они щебечут, и пошел бродить по перрону. Прямо на асфальте валялись цветы. Много цветов. Это, наверное, Светка собирала со всего класса букетики, какие получше брала, а какие похуже — выбрасывала.

Мне что-то вдруг стало здорово тоскливо. Унылое дело проводы. Некоторые плачут. А другие, наоборот, танцуют. Какой-то парень в помятой шляпе набекрень играет на гармошке «Барыню», а две немолодые женщины пляшут. Их обступили.

Парень в шляпе похож на Шуру. Шура тоже играет на гармошке, только гораздо лучше. Он говорит, что у него абсолютный слух и что если бы ему учиться, то еще неизвестно, кто бы был «поло́вой», а кто не «поло́вой».

Больше всего народу у задних вагонов. А у передних почти никого нет. Проводники с фонарями стоят, переговариваются.

На светофоре красный огонь.

По перрону идет женщина с большим чемоданом. Что-то знакомое. Кто бы это мог быть?

Вот она подходит ко второму вагону. Я тоже подхожу. Конечно, это же Лигина мама.

— Здравствуйте, Клавдия Петровна.

— Здравствуй.

— Давайте я вам помогу.

Я беру чемодан, и вдруг она говорит:

— Постой, постой. Ты не Родька случайно?

— Конечно, Родька. А как вы догадались?

— Ты все шутишь, — сказала Клавдия Петровна. — Ничего тебя не берет. Изменился ты очень.

— Вы тоже изменились. А вы куда едете? В Москву?

— Почему ты решил? Тебе Лигия что-нибудь говорила?

— Нет, я ее давно не видел.

— Ее нет в городе. Она уехала. К отцу. Ах, дети, дети!

На глазах у Клавдии Петровны заблестели слезы. Она вытерла их рукавом кофты и сказала:

— А у вас как? Как папа?

— Ничего, спасибо.

— Передай ему привет.

На светофоре зажегся зеленый огонь.

— В Харьков еду, — сказала Клавдия Петровна. — Все-таки город. Не то что Благовещенск.

— Садитесь, гражданочка, — сказал проводник, — или гудка не слышите?

Паровоз действительно загудел. Лязгнули буфера, и поезд тронулся.

Проводник со своим фонарем стоял в дверях, а Клавдия Петровна, привстав на цыпочки, смотрела на меня из-за спины и махала рукой.

Я тоже помахал ей рукой и прошел немного за вагоном.

Когда я пришел домой, папа сидел у телевизора. Передавали какие-то пляски.

— Все ты прозевал, — сказал он, — тут Саша такую речь закатила! Просто блеск!

Папа помолчал.

— Она теперь работает в школе глухонемых. Ты знаешь, где это?

— Понятия не имею.

За семьдесят пять рублей в спортивном магазине Шура купил себе костюм.

— Польский?

— Немецкий.

— А какой цвет?

— Вот такой. — Шура выставил большой палец. — Валька сразу упадет. В обед пойдем Касьянычу покажем.

Работа у нас идет хорошо. Мы с Шурой здорово приспособились. Можно даже разговаривать.

— Ты не знаешь, где школа глухонемых?

— Вот чудак. Я в Благовещенске все знаю. Маренго — цвет называется. Маренго! А у тебя там кто? Зазноба?

Шура уверен, что у меня есть девушка, только я скрываю.

— Молодец, — говорит он, — нечего языком трепать вроде меня. От языка весь вред.

— А зачем же ты треплешь?

— Мне можно. Я вреда не боюсь. Во, смотри, смотри сюда. Катя, Катюха! Иди, что скажу! Хочешь в кино пойти! У меня лишний билет есть.

Катя смеется.

В обед отправились к Касьянычу. Но ему не до нас. Как всегда, один в своей мастерской, он сидит на верстаке, ест бутерброд и рисует что-то на обороте большого чертежа.

— Привет.

Касьяныч молчит.

— Привет! — опять говорит Шура.

Касьяныч молчит.

— Пойдем отсюда, — говорю я. — Он же занят.

— Как бы не так! Катамаран, лодку чертит. Не видишь, что ли?

Я смотрю на рисунок Касьяныча: и действительно, он чертит катамаран.

— Вот я его сейчас разбужу, — говорит Шура. — Есть дюраль. Листами. Не нужно?

Касьяныч доедает свой бутерброд, складывает чертеж.

— Почем? У кого? А что это ты нарядился? Праздник?

— Ради тебя нарядился, — говорит Шура. — Посмотри костюм, а то я, может, еще не куплю. Кирюха говорит, цвет не модный.

— Не модный…

Эмульсией Касьяныч моет руки, тщательно вытирает куском белоснежной пакли.

— Цвет…

Он поворачивает Шурку так и эдак. Смотрит, как вшиты карманы. Дергает снизу за пиджак.

— Хороший цвет, — говорит он. — Хороший. И костюм ничего. Сколько отдал? Рублей сорок?

— Да ну тебя, в самом деле, — Шура сердится, — иди купи за сорок, а я посмотрю.

— Готовых не покупаю, — говорит Касьяныч. — Не выгодно. Ну ладно, ладно. Марш отсюда! Вон инженер идет.

— Здравствуйте! Что это у вас за маскарад?

Вошел папа.

— Здравствуйте, Евгений Эдуардович, — Шура засуетился. — Вот костюмчик купил. Показать хотел. Может, он… Мало ли чего… Со стороны видней все-таки. — Ну-ка покажите.

Папа обошел вокруг Шуры.

— Отличный костюм. Просто великолепный. Где вы достали?

— Могу еще достать. — Шура заснял. — А цвет как, ничего?

— Просто блеск, — сказал папа. — Тебе нравится?

Я кивнул.

— Сколько?

— Семьдесят пять.

— Смотри ты! И недорого. Ну что, Касьяныч, может наша семья понести такой расход?

— Долги надо платить, — ворчит Касьяныч, — и что это ты готовое покупать? На себя небось не покупаешь!

— Ну, мы с тобой — другое дело. А они молодежь. Вы обедали?

— Нет.

— Очень сочувствую, — сказал папа. — Придется вам пообедать завтра. Через пять минут гудок. Ступайте!

Шура и Касьяныч очень подружились. По воскресеньям и каждый день после работы из двух топливных авиабаков они делают катамаран. Баки почти даром достал Шура на аэродроме.

Работа идет у Касьяныча во дворе. У него прямо над Зеей свои дом, деревянный, но совсем еще новый. Я раньше никогда не бывал в районе спичфабрики. Здесь много новых домов. Но есть и такие, как у Касьяныча.

— Вот разбогатею, — говорит Шура, — тоже куплю себе халупу. Рядом с твоей. Голубятню отгрохаю.

Шура живет недалеко от Касьяныча в новом трехэтажном доме. Голубей он держит в дровяном сарае.

— Ну что это за жизнь? — говорит он. — Мне ванна — до лампочки. Тем более что горячей воды все равно нет. А раньше у меня голубятня, знаешь, была — во! А место какое! Кругом свой народ — настоящие голубятники. Скучаю я.

Работа идет медленно. Касьяныч торопиться не любит. Заклепка к заклепке. Все чисто, гладко. Из тонкого углового железа делается легкая, прочная рама, проект которой разработан и обсужден до малейших деталей.

Мне, в сущности, делать нечего. Я так — на подхвате. То заклепку подам, то ключ. Чаи кипячу в летней кухне.

Старший сын Касьяныча недавно женился и теперь живет в Белогорске. Жена Касьяныча с младшим сыном уехала к нему в гости. Дом на замке.

— А что мне там одному? — говорит Касьяныч. — Скучища!

Он живет пока в летней кухне. Тут у него стол, топчан, электрическая плитка. Мне очень нравится.

— У меня и огород есть. Пойди посмотри. А то лучше завари чай. Потом посмотришь.

Вечереет. Мы пьем чай за крепким дощатым столом. Этот стол сделал Касьяныч, сразу видно. И табуретки он сделал сам, и топчан. Касьяныч умеет делать все.

— Я и шить умею. А как же! Ты мне только рисунок нарисуй. Я тебе такой костюм сострою — что твой Париж! И часы чинить… Был я одно время часовщиком. Здесь же и был, в Благовещенске. Несли ко мне не хуже других.

— Ничего, — говорит Шура, — мы тоже не лыком шиты. Вот Родьку возьми, он знаешь какой грамотный. Он мне про смерть объяснял — закачаешься. Досконально так, знаешь. И без бога. По-научному.

— Лопухи, — говорит Касьяныч. — Без бога всякий может. А ты — нет. Ты мне давай с богом.

— Во дает! — кипятится Шура. — Да ты что, в бога, что ли, веришь?

— Я в бога не верю, — говорит Касьяныч. — И ты не веришь. И он не верит. А вера все-таки есть. Только не в бога, конечно. В другое…

— Во дает — вера. Есть у меня, конечно, Вера. Только она баба. В аптеке работает. Глаз на меня кидает — сил никаких нету.

— Вот видишь, — говорит Касьяныч, — баба. Слово-то какое дурацкое. Я сроду так не скажу. Я со своей жизнь, можно сказать, прожил, по одной ноге а гробу у нас, а ты приди погляди, как мы дома сидим или в гости когда собираемся. Катя, Катюша. Екатерина Васильевна. Иной раз еще и цветы принесу. А как ты думаешь? Для чего ж мы, спрошу тебя, и на свете живем, если друг другу хорошее не делать? Ну ладно. Вам говорить, что воду в ступе толочь. Не тот нынче народ. Поло́ва. Шура обиделся.

— Ты меня, Касьяныч, не обзывай. Я и сам кого хочешь обозвать могу. Цветы он дарит — подумаешь, невидаль какая! Я, может, не только цветы, что хочешь подарил бы. Ты мне давай покажи кому, а я подарю.

— А что ж, у тебя симпатии нету? Вот и Валя твоя. Хорошая девушка.

— Ну дает, как поет! Она что со мной хорошая, что с другим. Одинаково. Думаешь, любит? Держи карман шире.

— А ты ее?

— А я что, лысый? Страдать, что ли буду?

— Не страдай. Твое дело. Хочешь — едешь, хочешь — идешь пешком. Поло́ва, что там говорить! Я, к примеру сказать, за своей Катькой по пятам ходил. В речку кидался. И не жалею. Всего-то вы боитесь. Всего бережетесь. Не пострадаешь — не полюбишь. Не полюбишь — не поживешь. Вот я тебя лодку делать взял, и то ты оживел малость. А сам ты что? Ни рыба ни мясо. Ни то его не манит, ни это. Любви ему нету! А ты полюби. И дело так же. Придумай себе дело и полюби. А то — голуби. На одних голубях, брат, далеко не уедешь. Возьми ты меня или того же Эдуардыча. Нам и завод в удовольствие, и дома есть чем душу отвести. За карты сесть — за карты садимся. Веселье пошло — и веселье понимаем. Поговорить, пошутить, хозяевам приятное сделать. А ты что? Нет, брат, жить не любить — себе дороже.

Касьяныч закурил.

— Старею, видно. Болтлив стал. Чайку еще хотите? Нет? Ну тогда с богом по домам. Ты завтра придешь?

— Посмотрю на твое поведение — Шура встал. — По-моему, ты контрик. Религиозный в себе дурман и пережитки. Придержи собаку. Пшел вон, бобик!

— Ничего, ничего. Она не кусается. А надо бы. Взять, взять! Возьми его, Пальма!

Большая черная Пальма посмотрела внимательно на Касьяныча, а потом, как бы сообразив, что к чему, вильнула хвостом и потерлась о Шурину ногу.

Саша уехала в Ленинград. Перед самым отъездом, вечером, она зашла попрощаться.

У нас в доме был большой разгром. Мы с папой как раз затеяли менять обивку на стульях… Три стула мы уже ободрали.

— Я, кажется, не вовремя, — сказала Саша. — Здравствуйте.

Она была какая-то грустная и, как мне показалось, растерянная.

— Здравствуйте, — сказал папа. — Что с вами? У вас неприятности?

— Нет, нет, — сказала Саша. — Все хорошо. Все очень хорошо. Я пришла с вами попрощаться.

— Ремонт у нас, — сказал папа, — стулья какие-то дурацкие купили. Чаю хотите?

— Нет, спасибо. Я скоро пойду. — Саша села на диван. — Я хотела попросить у вас денег. Рублей двенадцать. Я вам пришлю.

— Конечно, — сказал я. — А куда вы едете? Домой?

— Да, я еду в Ленинград. — Она долго молчала. — Папа очень болеет.

Мы проводили Сашу до гостиницы. Здесь уже стоял аэропортовский автобус.

— Очень жалко, — сказал папа, — все как-то у нас по-дурацки получилось… Вы не вернетесь?

— Трудно сказать. Я бы хотела оставить вам свой адрес. Так, на всякий случай. У вас в Ленинграде есть знакомые?

— Были. Теперь не знаю.

— Всякое бывает, — сказала Саша. — Вдруг соберетесь погостить. Всегда есть где остановиться. А вы были в Ленинграде?

— Я был. Несколько раз. Родька не был. Ему надо бы.

Саша вырвала из своего блокнота листок и написала адрес.

— Почерк у вас ужасный, — сказал папа. — Как у всех медиков.

— А почему вы меняете обивку? — спросила Саша. — Вам не нравится.

— А вам?

— Я, честно говоря, не рассмотрела. Костя вам пишет? Как он? Будете писать, передайте привет.

— Хорошо…

Разговор жутко не клеился. Все время возникали какие-то длинные паузы. Мне было очень трудно их пережидать, папе, наверное, тоже.

— Ну, мы, пожалуй, пойдем, — сказал он наконец.

— Да, да, — Саша даже как будто обрадовалась. — Надо идти в автобус. Место займу. А то стоять всю дорогу…

— До свидания.

Саша вошла в автобус, и мы видели, как она пробирается к кондуктору, чтобы взять билет.

— Хорошо бы проветриться, — сказал папа. — А? Как ты считаешь? — Он взял меня за рукав. — Давай, пока не закрыли дверь, сядем в автобус.

Самолет задерживался на полтора часа. Мы решили перекусить в буфете аэропорта. Папа заказал всем плов и по бокалу вина. Саша выпила вино, а есть не стала. Она была какая-то непривычно молчаливая и грустная. Разговаривать с ней было все так же трудно.

— Ваш отец в самом деле очень болен?

— Вот как вам сказать… Во всяком случае, ничего нового. Он давно болен. — Саша вздохнула. — Грустно мне что-то…

— Нам тоже, — сказал папа. — Вы твердо решили не возвращаться или это еще под вопросом? Между прочим, найти в Ленинграде такую работу, как вам хочется, — не так просто.

— Просто. А впрочем… Раньше мне казалось, что для меня все просто. Я, знаете, была очень хорошего мнения о себе.

— А теперь?

— Не знаю. Во всяком случае, надо что-то делать. Например, выйти замуж. Только хорошо выйти, по-настоящему, не как в первый раз.

— А что значит «хорошо»? У вас уже есть кандидатура?

— Пока нет. Зато я знаю, чего хочу.

— Чего же?

— Совсем немного. Счастья.

— Вот даже как! А что такое счастье?

— Счастье — это счастье, — сказала Саша. — Я пока что не могу объяснить словами, но я знаю, что это такое. И вы знаете. И Родька, пожалуй, знает.

Подошла официантка. Мы рассчитались и вышли в зал ожидания.

— А почему вдруг вы поехали меня провожать? — Саша села на скамейку.

— Не морочьте голову! — Папа сел рядом с Сашей. — Знаете что, — сказал он. — Очевидно, вы не так умны, как мне показалось вначале. Ну на кой черт вам Ленинград? Поживите здесь год, два. И замуж… Куда торопиться? Успеете. Вы же молодая.

— Пока молодая.

— Вы всегда будете молодая, — сказал я.

— Конечно! — сказал папа.

Саша улыбнулась:

— Вы мне это гарантируете?

— Гарантируем.

Саша помолчала.

— Вот это и есть, наверное, счастье, — сказала она.

— Что именно?

— Когда кто-нибудь гарантирует… Но сейчас вы мне делаете подарок. А на подарках, к сожалению, не проживешь. Знаете, почему я уезжаю?

— Ну?

— Может быть, еще и потому, что с вами мне было слишком хорошо.

— Идиотская логика! — сказал папа.

— Нет, нормальная. За вас выйти замуж, как предсказала ваша соседка, я не могу. Вы слишком… взрослый. За Родьку тоже не могу. Он слишком молодой. А так — что ж? Не вечно же греться у чужого огня.

— Чепуха! — сказал папа. — Давайте мы вас удочерим. Тоже мне проблема!

— Или усестрим, — сказал я.

Саша засмеялась:

— Родька растет на глазах. Такой стал остряк — прямо куда тебе! А вам не кажется, что нам пора?

— Да, — сказал папа. — Пора.

Он взял Сашин чемодан, и мы пошли к выходу.

…Саша написала только через месяц. Письмо было короткое, на одной страничке. Она писала, что у нее все хорошо. Устроилась на работу, отец чувствует себя лучше. С диссертацией пока ничего определенного, но это ее нисколько не волнует. Дальше она писала, чти так же, как в Благовещенске ей не хватало Ленинграда, так же теперь в Ленинграде ей не хватает Благовещенска и что, если бы мы вдруг приехали к ней в гости, она бы не очень огорчилась, и вообще…

— А в самом деле, — сказал папа, — где-нибудь после Нового года… Как ты думаешь, тебе дадут отпуск?

— Я не знаю. А это что такое? Ого!

Я даже не заметил, когда папа успел начертить такую кучу чертежей.

— Ну как? — Он взял со стола ватманский лист. — Чистота и порядок. Приятно в руки взять такой чертежик, а?

— Это на конкурс?

— Конечно. Уж на этот раз мы обязательно выиграем.

— А если не выиграем, тогда что?

— Тогда знаешь что? — Папа помолчал. — Тогда мы выиграем в другой раз! — И он насмеялся. — Ты свободен? Бери-ка молоток. Бери, бери.

Наконец-то мы обили наши стулья. Нельзя сказать, что слишком аккуратно, но материал был выбран хорошо и очень подходил к нашей квартире.

Есть какая-то особая приятность в том, чтобы одному ходить в кино. У меня много денег — шесть рублей. Можно сесть в такси и поехать в кинотеатр «Амур». Можно еще поехать в «Прогресс». Но оба эти кинотеатра мне не нравятся. Они наводят на меня тоску. То ли дело «Октябрь». Рядом с «Гастрономом», недалеко от гостиницы. На улице Ленина всегда очень людно, а в субботний вечер — тем более.

После ремонта в «Октябре» два зала — большой и малый. В большой зал можно идти прямо сейчас Но мне не хочется идти прямо сейчас. Мне хочется побродить по улице. С тех пор как у меня новый венгерский костюм, я очень люблю ходить по улице Ленина.

Вот, например, навстречу мне идет красивая девушка. Все очень просто. Сейчас я подумаю и вспомню, кто это. Главное — вспомнить, и тогда уже заговорить с ней мне ничего не стоит.

Ага, верно. Это, кажется, Стелла. Стеллочка. Она работает крановщицей в ремонтно-механическом. Или нет? Нет, конечно. Просто это наша нормировщица. На работе у нее походка не очень красивая, а здесь прямо залюбуешься. Это, наверное, потому, что она на высоких каблуках и никуда не торопится. Как же ее зовут? Кажется, Люба.

— Здравствуйте… — говорю я и хочу добавить «Люба».

— Привет! — говорит Люба. Она чуть-чуть улыбается, и я вижу, что вовсе это никакая не Люба, а просто-напросто Лигия.

— Привет! — говорю я. — Откуда ты взялась? И потом, ты же, кажется, была блондинкой.

У нее черные как смоль, пышные волосы. Подкрашенные глаза, подкрашенные брови. Лицо непривычно грустное, мирное, и в нем какая-то тихая усталость.

— Ты не торопишься?

— Нет. А ты?

— Я хотела сходить в кино.

— И я хотел. Ты куда, в «Октябрь»?

— Я думала сходить в парк, но мне все равно. В парке идет «Я купил папу». Я уже видела. А что в «Октябре»?

— «Девять дней одного года».

— Это я тоже видела.

— Где?

— В Москве.

— Тогда, может быть, просто покатаемся на такси? Ты не любишь?

— Почему? Люблю. А у тебя есть деньги?

— Полно.

— Сколько я тебя знаю, у тебя всегда полно денег. Помнишь, как ты одалживал на туфли? Кстати, мама тебе не отдала?

— Она, наверное, забыла.

У «Гастронома» на стоянке было свободное такси. Мы сели.

— Куда? — спросил шофер.

— Просто так, по улицам, — сказала Лигия. — Хотим посмотреть ваш город.

— Приезжие?

— Из Москвы.

— Только мне надо будет на заправку заехать, — сказал шофер.

— Да, да. Пожалуйста, — сказала Лигия.

Мы поехали по улице Ленина, потом повернули налево.

— Зейская переправа, — сказал шофер. — Самоходные паромы. Хотите посмотреть?

— Нет, нет. Поехали дальше.

Но шофер все-таки остановил машину, заставил нас выйти и посмотреть на высоковольтные вышки, стоящие прямо в воде.

— Сильная штука. Красиво, — сказал он.

Действительно было очень красиво. Темное вечернее небо. Темная вода. И красные огни на вышках.

— Настолько красиво, — сказала Лигия, — что мы дальше не поедем. Рассчитывайся, пожалуйста.

Я рассчитался с шофером, и машина уехала.

— А сколько ты ему дал на чай?

— Нисколько.

— Напрасно.

— Почему?

— А впрочем, в Благовещенске это, кажется, не принято, — сказала Лигия. — Давай посидим на камнях.

— Давай.

Мы взяли вправо от дебаркадера, прошли немного по течению и прямо у самой воды примостились на гранитных глыбах. От воды уже тянуло прохладой, но камни были еще теплые.

— Хорошо здесь, — сказала Лигия, — Тебе не интересно, почему я вернулась в Благовещенск?

— Интересно.

Заревел паром. Скоро стали видны его очертания. На камни хлопнула волна.

— Прямо как море. Верно ведь?

— А ты была на море?

— Нет. А ты?

— Мы, может быть, поедем.

— Хорошо вам, — сказала Лигия, — папа все-таки лучше, чем мама.

— Ты поругалась с мамой?

— Как я могу с ней поругаться? Она такая несчастная. Она… Нет, ты этого не поймешь. А знаешь, где я сейчас работаю? На швейной фабрике. Так интересно. Я скоро буду закройщицей. Я работаю и учусь. Смотри, смотри, как красиво!

Было уже совсем темно. Только светилось легкое дощатое здание речного вокзала. Фарами освещая себе дорогу, по мощному, чуть пружинящему трапу на паром взбирались машины. Проехал большой автобус. Должно быть, оттого, что вокруг было темно, а в автобусе горел свет, он выглядел очень странно.

— А почему ты не осталась в Москве?

— Потому, что я не хочу быть домработницей. Даже в доме своего отца. Что я, хуже других? Другие ведь как-то живут. Вот видишь, на мне заштопанные чулки. Дай руку, потрогай.

— Я и так вижу.

— Вот чудак, — сказала Лигия. — А как ты считаешь, у меня красивые ноги? Нет, не очень красивые. Я и сама знаю. Зато длинные. Это модно. Давай искупаемся, а?

— Вот чудачка. Холодно же!

— Ничего не холодно. Ты иди поищи такси, а я искупаюсь.

И она стала раздеваться.

Хотя на пляже я нисколько не стесняюсь, здесь мне было почему-то неудобно.

— Ну ладно. Только не утони.

Я постоял еще немного и пошел за такси.

Такси нигде не было. Пешком я дошел до самого Первомайского парка и только здесь случайно поймал машину.

Подошла Лигия.

— Ты искупалась?

— Конечно.

— А почему волосы сухие?

— Волосы я никогда не мочу. Мне идет быть брюнеткой?

— Тебе все идет.

— Верно, — сказала Лигия, — я в Москве рыжей была, тоже мне шло. Только прическа другая. Вот так.

Она напустила себе на лоб немного волос и зажгла в машине свет.

— Это еще что? — Шофер обернулся. — Потушите.

— Ничего, ничего, — сказала Лигия. — Мы — сейчас.

Но она и не думала тушить свет. Она вынула из сумочки маленькое зеркало с ручкой и стала так и эдак перекладывать свою челку.

Какой все-таки человек! Если бы мне сделали замечание, я бы сразу потушил. Не положено, значит не положено. Я иначе не могу. И люди, наверное, это чувствуют. Если бы я не потушил свет, шофер бы обязательно на меня прикрикнул еще раз. А на Лигию не может. Я же вижу — он хочет и не может. Интересно, почему это?

И вообще Лигии многое прощают. Даже я. На нее как-то трудно сердиться, что бы она ни сделала.

— Стоп! Вот здесь я живу.

Все-таки Благовещенск маленький город. Ездили мы, ездили и наездили на два рубля шестьдесят копеек за первый и второй раз.

— Проводи меня через двор. А то я всегда боюсь. Темно там. А ты не боишься темноты?

— Я ничего не боюсь.

— А если я тебя попрошу сделать одну вещь, ты сделаешь?

— Смотря что. Небось морду кому-нибудь набить?

Лигия засмеялись.

— Нет, — сказала она, — теперь я этим не занимаюсь. Я знаешь что хотела? Давай в то воскресенье а театр пойдем. Костюм этот у тебя ничего. Ты еще рубашку с галстуком надень и зайди вечером к нам вот сюда. Тут в коридоре будет куча девчонок. А ты зайди и скажи: «Простите, пожалуйста, где тут Лигия живет? Черненькая такая, из Москвы приехала». Только громко, чтобы нее слышали. Сделаешь, ладно?

— Вот чудачка, а зачем тебе?

— Надо, — сказала Лигия, — ну что тебе, трудно?

— А в театр мы действительно пойдем?

— Конечно, пойдем, если купишь билеты. Ну, пока!

— Значит, до воскресенья?

— До воскресенья.

Папа дал мне свою самую лучшую нейлоновую рубашку и серый в крапинку галстук.

— Возьми носовой платок.

— Зачем? Я же не простужен.

— Вот она, молодежь, — сказал папа. — Ты, что ж, думаешь, в платок можно только сморкаться? А вдруг у тебя лоб вспотел? Что будешь делать?

— Что-нибудь сделаю. От Кости письмо?

— Нет, от Саши.

— Что она пишет?

— Почитай.

— Мне некогда.

— То есть?

— Надо одеться.

— Ладно, я тебе прочту.

Сашино письмо мало чем отличалось от первого. Дела у нее шли хорошо. Отец совеем выздоровел и вместе с Сашей приглашал нас в гости. От него была внизу маленькая приписка, где он говорил, что очень хотел бы с нами познакомиться.

— Знаешь, мы так и сделаем, — сказал папа. — В вечерней школе есть зимние каникулы?

— По-моему, есть.

— Вот и махнем в Ленинград. Тебе хочется повидать Сашу?

— Еще бы.

— Ленинград — великий город, — сказал папа.

— А Москва?

— Что Москва?

— Разве тебе не хочется повидать внука?

Папа долго молчал.

— Ну ладно, одевайся, — сказал он, — и возьми носовой платок. Ты сколько в этом месяце заработал?

— Сто. А что?

Папа вынул свою авторучку и стал что-то подсчитывать.

— Как будто получается, — сказал он. — На пару дней можем заскочить в Москву. Если не будем одалживать Косте, с натяжкой хватит на все.

— А мы и не будем одалживать. Сколько можно? Что он, маленький?

— Для меня он всегда маленький, — сказал папа. — Ну ладно. Это особый разговор.

Лигия ожидала меня на улице.

— Ух, какой ты нарядный! Это чья рубашка, папина? Ну пошли, пошли.

— А как же насчет Москвы? Уже не нужно?

— Я передумала, — сказала Лигия, — зачем что? Верно ведь?

— А зачем ты раньше хотела?

— Девчонки у нас вредные ужасно. Я им говорю, что из Москвы приехала, а они не верят. Тебе нравится мое платье? Это французское. Это мне папина жена подарила.

— Значит, она к тебе хорошо относится?

— Вот чудак, — сказала Лигия. — Я у них ребенка нянчила. Думаешь, что? Просто на нее уже не лезет. И вместо зарплаты. Оно же заштопанное, вот здесь. А не видно, правда? Это я сама заштопала. Художественная штопка называется. Не всякий сможет. Ты сколько в месяц зарабатываешь?

— Как когда. Бывает — сто. А бывает — и сто пятьдесят.

— Ого! А я еле-еле шестьдесят натянула. Ну пошли, вошли, вон автобус подходит.

Спектакль нам понравился.

— Как ты считаешь, я могла бы стать актрисой?

— Не знаю.

Домой мы шли пешком. Я держал Лигию под руку.

— Давай зайдем в парк, — попросила вдруг Лигия. — Или просто в сквер. Мне хочется посидеть на скамейке.

Мы зашли в сквер. Все скамейки были заняты.

— Целуются, — сказала Лигия, — и как им не надоест! А ты мог бы их согнать? Притворись, будто ты пьяный, они убегут. Вот смешно было бы. А ты очень изменился. Ты уже бреешься, да?

— Немного, — соврал я. — Ты знаешь, первые придумали бриться англичане. Они бреются каждый день. Это у них такой порядок. А некоторые даже два раза в день.

— Да, — сказала Лигия. — Англичане очень воспитанные. Они всегда в белых рубашках. Очень красиво. И дамам руку целуют. А я, знаешь, ни с кем еще не целовалась. Ни разу в жизни, — вдруг ни с того ни с сего соврала Лигия. — Все думают, что я целовалась, а я ни разу не целовалась. — Я не стал возражать. Пускай. — У Зои Космодемьянской в дневнике знаешь как было записано: «Умри, но не давай поцелуя без любви». Хорошие слова, верно ведь? А ты мог бы меня поцеловать просто так?

— Не знаю.

— Вот чудак. Всегда ты говоришь: не знаю. Ну ладно, пойдем домой. Холодно уже. Тебе хорошо, ты а пиджаке.

— Пойдем. А хочешь надеть мой пиджак? У меня рубашка теплая. Она из чистого нейлона.

— Нейлон не греет, — сказала Лигия. — Ну, давай свой пиджак.

Мне было очень приятно, что Лигия идет в моем пиджаке. Она надела его внакидку. Ей очень шло.

— Хороший костюм, — сказала Лигия, — ты в нем прямо как лорд. Хочешь, я тебе покажу свою школу?

— Какую школу?

— Обыкновенную. Вечернюю. Вот видишь дом? Вот здесь я буду учиться в девятом классе. И в десятом. И в одиннадцатом.

— Одиннадцатый класс скоро отменят. Мы у себя в комитете комсомола обсуждали этот вопрос.

— Ты член комитета?

— Пока еще нет, но буду. У меня куча нагрузок. Иногда страшно устаю. Недавно у нас был шашечный турнир. Мы с Шурой знаешь как все организовали. Шура — это мой напарник. Я тебя с ним познакомлю. Хороший парень. А может быть, мы вместе будем учиться в твоей школе.

— Вряд ли, — сказала Лигия. — Тебе же далеко ходить.

— Ну и что? У меня знаешь ноги какие крепкие. Я ж в волейбол играю.

— Это хорошо, — сказала Лигия, — а то я не люблю, когда парни хлюпики. А боксом ты уже бросил заниматься?

— Бокс неинтересно. Ну что это за спорт? Только носы расквашивать.

— Верно, — сказала Лигия, — я не люблю, когда дерутся. А раньше я любила. И ты мне не очень нравился тогда. Я ж была маленькая, ничего не понимала. Ты замерз, да? Давай будем вместе под пиджаком.

Мы залезли вместе под пиджак. Идти было очень неудобно. Я наступил Лигин на ногу.

— Вот дурак! — сказала она. — Надо же смотреть! Ну чего, чего губы надул? Обиделся? Ну дай я тебя поцелую. Хочешь?

И она поцеловала меня в щеку.

— Постой, погоди!

Но Лигия выскочила из-под пиджака и побежала через двор.

— Завтра увидимся! — крикнула она. — Завтра увидимся!

Хотя еще август, но по утрам уже бывают заморозки.

— Как хочешь, — говорю я Шуре, — твое дело. А как было бы хорошо: вместе в школу, вместе из школы.

— В пятый класс?

— Почему? В шестой.

— Думаешь, я смогу?

— Еще как! Ты же умный, У тебя голова — во! Не то что у некоторых.

— Я подумаю, — говорит Шура. — Мне надо подумать, посоветоваться. Я, знаешь, с Валькой помирился. Ты видел, она прическу переменила? Артистка. Глаз не оторвешь. Женюсь я на ней. Она мне нравится.

— Значит, ты не хочешь?

— Вот пристал с ножом к горлу. Сейчас, что ли, идти?

— Конечно, сейчас. А чего там!

— Ух! — говорит Шура. — Боюсь я. Боюсь. Разве что бегом и как головой в омут. А Валька-то, Валька будет довольна! У меня и документы с собой…

— Ну тогда чего же ты? Пошли.

— Побежали.

По дороге мы встретили папу.

— Здравствуйте, Шура.

— Здравствуйте. Евгений Эдуардович.

— Вы куда это? На стадион?

— Да нет, в школу идем поступать.

— Вот как? — сказал папа. — В какую же это школу? С какой стати в этом районе? Родька, это твоя выдумка?

— А что?

— Есть же рядом с нами. Буквально сто метров. И ему туда ближе.

— Мы хотим в эту.

— Почему?

— Секрет.

Папа улыбнулся.

— Для тебя секрет, а он-то за что страдает?

— Папа!

— Ладно, ладно! Молчу. Желаю удачи!

— Взаимно! Ты куда, в бильярдную?

— Да. А что?

— Да нет, ничего. Там письмо от Кости, ты видел?

— Вечером приду, почитаю. А ты как, поздно сегодня придешь?

— Не знаю, не знаю. Как получится!

— Совсем от рук отбился, босяк, — сказал папа. — Держи! — Он сильно щелкнул меня по носу и засмеялся.

НЕ ИМЕЮЩИЙ ДРУГА…

Есть такие стихи:

…Не имеющий друга — Не имеет лица.

Вот я бреюсь, смотрю на себя в зеркало и вижу: лицо есть. Хорошее, плохое ли — но есть.

Стас. Ах, Стас! Удивительное дело…

А познакомились мы так. Помню, после очередной попытки поговорить с папой я был в жуткой тоске. Обычно в автобусе я читаю, а тут не хотелось. И домой ехать не хотелось. Приеду, а он там…

Да еще и места у нас какие-то… Ни леса, ни релки. Так, пересеченная местность. Во всем Подмосковье нет ничего унылей. Называется — переехали в Москву. Вместо того, чтобы давно уже жить где-нибудь в двух шагах от метро, мы все еще кантуемся на даче у папиного приятеля. Как приютил он нас в самом начале, так и обитаем.

Короче говоря, ехал я, ехал, вдруг — сильный толчок. Тряхнуло. Автобус наклонился. Шум. Вышли на мокрое слякотное шоссе — ничего страшного. Просто переднее колесо лопнуло.

Возле него с баллонным ключом в руках уже стоял водитель — невысокого роста крепкий парень в потертой кожаной куртке. Я давно обратил на него внимание. Одно удовольствие было смотреть, как он ведет машину. Я и сам водитель не из последних. На чем только не переездил за время службы. Но тут надо отдать человеку должное. А кроме того, мне нравилась его шутка: «Уважаемые пассажиры, стоимость безбилетного проезда — три рубля». Интересно, сам придумал?

На шоссе сквозило. С неба сыпалось что-то мокрое. Все мы сгрудились за автобусом с подветренной стороны. Но долго ждать не пришлось. Парень остановил проходящий автобус, двери в нем распахнулись, и вся толпа хлынула туда. А я не торопился, и дверь закрылась перед моим носом. Автобус укатил.

— Ну что, позагораем? — сказал водитель.

— Позагораем. — Я закурил и предложил ему сигарету.

— Спасибо, не курю. — И вдруг без всякого перехода: — Слушай, хочешь пару рублей словить?

— Что?

— Трешник.

Как-то не ожидал я этого. Возникла пауза.

— Помоги мне колесо поставить, — сказал парень. — Вон там запаска. Давай, кати ее сюда. — И попытался сунуть мне в карман три рубля.

Я давно уже бросил эти свои благовещенские дела: обижаться, когда предлагают заработать. Но тут меня почему-то заело.

— Извини, — я отвел его руку. — Деньгами не интересуюсь. Вот! — И зачем-то вынул из кармана свою мелкокупюрную получку.

Жест, конечно, дурацкий. Но парень даже не усмехнулся.

— Ладно, — сказал он, — тогда помоги за «спасибо».

Надо сказать, колесо мы ставили довольно весело. Он, посвистывая, все время поглядывал на меня. А я гайки повинчивал и тоже посматривал на него с интересом.

Потом мы сели и поехали. Километра через два парень сказал:

— Чем занимаешься в свободное от отдыха время? Куешь чего-нибудь железного, слесарь?

— Вообще-то я фрезеровщик. Но могу и слесарить при надобности. Я в армии в авторемонтных мастерских вкалывал.

— Годится! — Парень опять долго молчал. А потом сказал, мрачно глядя перед собой на дорогу: — Есть интересное предложение. Хочешь быть другом моего детства? Меня, между прочим, Стасом зовут. А ты кто?

— Родька. Родион Муромцев.

— Так вот, слушай. Ты, конечно, человек зажиточный. Вон у тебя сколько пятерок за пазухой. Но я тебе хочу предложить другое. — Он сбавил скорость. — У меня тут напарник присел. Срок небольшой, но три года я ждать не могу. Да ты не бойся. Не обязательно тебе идти по его стопам. Он просто по пьянке — драка какая-то. А мы тут на одну работу подрядились: из старой «Волги» новую делать. От тебя потребуется немногое: подать, принести, ну, там поклепать-посверлить. Но ставка будет профессорская. — Тут он впервые чуть улыбнулся. — Думаю, о чем, а уж о колесах-то наверняка мечтаешь. А тут все путем. Смотришь, год-другой — у тебя мотоцикл с коляской. А то и «жигуль». А что? Купим побитый, сделаем лучше нового.

Не каждый день получаешь такие предложения. А может, он шутит? Я задумался.

— Ну? — сказал Стас. — Причем имей в виду, завтра суббота — и мы должны врубить по крайней мере две смены. Оплата, конечно, соответственная.

— Черт его знает. Я как-то… Не знаю.

— Вот уж непохоже было, что ты такой мямля. Ладно! — И он написал на какой-то картонке свои адрес. — Вот. Надумаешь — завтра приходи. Только а половине восьмого, не позже.

Но завтра я не пришел. И послезавтра не пришел. И через месяц… Случилось то, на что я уже и надеяться перестал: ни с того, ни с сего в тот вечер папа вдруг разговорился.

Сначала все шло как обычно. Он в своем углу, а я в своем, посидели молча. А потом он сказал «М-да», ушел куда-то в темную кладовку и вскоре вернулся, «дыша духами и туманами».

Многие люди пьют. Бывает, что и ничего. А он пьет, как травится. Глаза загнанные, лицо желтое. А это его странное оживление после третьей-четвертой рюмки… Господи, кто бы знал, как оно мне ненавистно!

— Зачем тебе на ночь водка? — сказал я. — Вредно.

— Это не водка. Это коньяк. — Он уселся в свое драное кресло перед телевизором. — Расширяет сосуды. И потом — прекрасное снотворное. О, футбол! Что ж ты мне не сказал? Какой тайм, второй?

— Это «Время». Так, кусочки показывают.

— Гм! — сказал папа. — Если есть передача «Время», значит, должна быть и передача «Деньги». — Он хохотнул.

Повисла долгая, томительная пауза.

— Что, не смешно? Есть такая поговорка: «Время — деньги».

— Знаю. — Какая-то черная, злобная мрачность нашла на меня.

— Да, не смешно… — Он выключил телевизор. — Ну, что ж делать? Привыкай. В медицине это называется лобный юмор. Знаешь, в мозгу есть лобные доли, да? Вот-вот. Чисто старческое, как и склероз. Кстати, все забываю спросить — где мои лыжные брюки?

— Там же, где и черный свитер. Я их выбросил.

— Вот как! И почему же?

— Потому что их замызганность превосходила… — Хотелось найти какое-то совсем уж омерзительное сравнение.

— Ладно, — сказал папа, — не надо говорить, что именно. Ты лучше другое скажи: а что, стирать сейчас уже совсем не модно? Пойми, я не столько зарабатываю, чтобы каждый день покупать себе новые брюки. А потом, прекрати наконец подсыпать мне в суп всякую дрянь!

— Это не дрянь. Это «Ундевит» — витамины. И ты это прекрасно знаешь.

— Витамины можешь поставить вон там, на столе. И когда сочту нужным, я буду их принимать… Вот тебя многое во мне не устраивает. Это я понимаю. Это я очень понимаю. Да и неуютно тебе в этом доме. А почему бы не попробовать жить отдельно? Зарабатываешь ты нормально. В крайнем случае, часть расходов я могу взять на себя. — Он опять сходил в кладовку и опять приложился. — Да, Москва — крепкий орешек…

Москва! Вот оно. Со дня моего приезда ни разу мы не касались этой темы.

— Конечно, крепкий, — сказал я. — Интересно, а на что ты рассчитывал? Ты думал, тебе здесь — что?

— Не знаю. Очевидно, я думал, что ты вернешься из армии таким или хотя бы примерно таким, как я тебя помнил. И мы с тобой…

— Завоюем столицу?

— Ну какие мы Растиньяки! Обживем, освоим…

— Так в чем же дело? Пусть я не тот, какой был в Благовещенске. Все люди меняются. Но ведь я с тобой. И я стараюсь, обживаю, как могу. Или ты считаешь, не стараюсь?

— Ну, в этом смысле мне за тобой не угнаться.

— Ага, значит, признаешь, что мне Москва дается лучше? Тогда почему же ты не слушаешь моих советов?

— А разве ты давал мне советы?

— Еще сколько! — сказал я. — Кстати, исчезновение лыжных брюк можешь считать одним из них. И вот это длинное зеркало, что я привинтил в коридоре, — тоже совет. Я хочу, чтобы, когда ты, не расшнуровывая, снимаешь свои бахилы, свои роскошные ботинки «Прощай, молодость», чтобы в этот момент ты видел свой стройный силуэт. Свое пузо, извини. Никогда у тебя этого не было. Посмотри на себя — ни одни штаны до конца не застегиваются. А зубы? Запомни: с сегодняшнего дня я больше не буду покупать котлеты. Только лангеты! Причем, железные. И я уверен, что ты тогда наконец пойдешь в поликлинику и…

— Да, я пойду и куплю мясорубку. Ты прости, пожалуйста, как-то мы все время сползаем в сторону. Ботинки, зубы… Не понимаю, почему тебя так волнуют мои зубы?

— Почему? — Я прямо захлебнулся от злости. — Да потому, что ты дошел до последнего! У тебя же пахнет изо рта, — вдруг соврал я.

— Не может быть! — В глазах у него мелькнул испуг. — И что же, всегда, постоянно?

— Не знаю. Спроси у этой своей…

Имелась в виду папина приятельница Вера Петровна — бывшая не то певица, не то танцовщица. И притом настолько уж бывшая…

— Нехорошо. Надо что-то делать. — И вдруг он улыбнулся. — Надо купить хвойный эликсир.

Да, опять не удалось мне разозлить его по-настоящему. Какой-то он…

— Слушай, а может, ты болен? — Меня вдруг как осенило. — Просто болен — и все?

Папа не отозвался. Он стоял у окна и смотрел в стекло:

— Какая ночь, а!

Когда в доме свет, нельзя видеть, какая ночь на дворе. Но он душой, очевидно, витал где-то там…

— Знаешь, — сказал он, не оборачиваясь, — кажется, первый раз в жизни я понимаю, что такое настоящая некоммуникабельность. Вот ты сейчас говоришь все очень разумно. Просто чрезвычайно. Но ко мне лично это никакого отношения не имеет. То есть имело бы, конечно, и даже очень, если бы не одна маленькая, простая фраза: «А зачем?» Вот у меня на тумбочке три, а может, и четыре месяца лежит прекрасная книга. Я мог бы читать, получать удовольствие. Но я беру ее в руки и вдруг думаю: а зачем?

— То есть, как — «зачем»? А зачем вообще жить?

— Тоже интересный вопрос… Знаешь, ты только не горячись и не пугайся. Я если и болен, то не смертельно. Просто у меня какой-то очень трудный период жизни. Может, я вынырну из него, а может, он так и останется для меня нормой. Тут ничего трагического нет. Просто если мне суждено жить так, значит, надо к этому приспособиться, найти какие-то отдушины… Глупо, конечно. Вот, скажем, Костя перестал нас приглашать к себе…

И тут меня совсем уж взорвало.

— А ты что же считаешь?! — Я даже вскочил и забегал по комнате. — Ты думаешь, что после того вечера, после того дня рождения, где тебе почему-то взбрело в голову быть тамадой, Костя будет еще приглашать нас к себе? Неужели ты до сих пор не видишь, кто он есть — твой старший сын? И какой дом он себе строит потом и кровью?

— Не понял! — Папа подвинулся ко мне вместе с креслом. — Что ты имеешь в виду?

— А то я имею в виду, что ты у него сидел на мебели почти красного дерева, слушал «Грюндиг», а не какую-нибудь «Ригонду». А кто был за столом? Ты вспомни Костину компанию. Это же львы, светочи! Можно сказать, цвет современного троглодитства. А ты? Да когда ты вылез с этими своими бананами в ушах, я сам чуть в обморок не упал. «Ах, это не бананы, это, видишь ли, огурчики».

— И все равно не понял! — Папа тоже встал, и мы оба заходили по комнате. — Начнем с того, что анекдот прекрасный. Надеюсь, ты не будешь отрицать?

— Прекрасный, прекрасный! Могу согласиться, если тебе так угодно. Но разве кто-нибудь смеялся? Смеялся там хоть один человек? А! Этот скульптор с перекошенной рожей. Так он смеялся не над анекдотом, а над тобой. На нем же прямо плакатными буквами было написано: «Господи, откуда, из какой моли выскочил этот нафталинный чудак?» А, да что там говорить…

Внутри у меня до того разбушевалось, что я как-то неосознанно пошел в кладовку и допил там папин коньяк.

— Понимаешь, — сказал я возвратившись, — дело все в том, что даже юмор теперь другой. Совсем другой. А уж в Москве, в этих компаниях, — тем более.

— Так уж и совсем!

— Да! Как бы тебе объяснить…

— Лучше всего я понимаю на примерах.

— Пожалуйста, — сказал я. — Вот пример. Загадка. Висит груша, нельзя скушать. Это что? Не знаешь? Это тетя Груша повесилась.

— Повесилась?

— Да.

Папа смотрел на меня, смотрел — и вдруг захохотал. Он смеялся долго и так громко, что у него покраснела шея. Это было неприятно. Смех у него был какой-то… Чтобы поскорей переключить его, я сказал:

— Слушай, ты в телепатию веришь? В левитацию?

— Нет. — Он сразу перестал смеяться. — А что?

— А в телекинез? В экстрасенсов?

— Нет, конечно!

— А во что ты веришь? В таблицу умножения?

— Ну, зачем такие крайности. Я верю, например, в то, что мир устроен не совсем так, как тебе это кажется сейчас.

— А мне кажется, что он совсем никак не устроен. Его еще только устраивать надо… А почему это люди не хотят верить в непривычное? И так злобно не хотят. Вот, например, Костя. Покажи ты ему сейчас этого филиппинца, который просто так, руками, делает операции, — он же его убьет. Он его задавит, как муху. А почему?

— Мне бы не хотелось продолжать этот разговор. — Голос у папы был жесткий. — Я знаю, ты не любишь Костю…

— Это неправда, — сказал я, — я его скорей ненавижу. Если бы я его просто не любил, я бы его не помнил. Вот ты как-то говорил: поступок, поступок. Да, поступок — это хорошо. А знаешь, что с тобой случилось? Я могу поставить диагноз. Наверное, вместо того, чтобы сделать что-то одно, ты сделал совсем другое. А это все равно, как если бы твой поезд ушел, а ты вдруг сел на поезд, идущий в обратную сторону. Кстати, ты любишь поезда? Я очень люблю. Сейчас вот так сесть и ехать бы далеко-далеко… Когда я служил, я ездил на «Ураганах» по тундре. Раньше мне казалось, что больше всего мне нравится дальневосточная природа. Но это неправда. Больше всего мне нравится тундра. Там, знаешь…

Я уже не очень понимал, говорю с папой или сам с собой. Иногда это со мной бывает. Вот так накатит порой. А тут еще коньяк…

— Ну! — вдруг послышался голос папы. — Ты же собирался поставить диагноз. Ты сказал, что вместо одного поступка я совершил другой.

— А, это? Это я скажу. Но ведь тебе неинтересно. Ты ж ни во что не веришь. Понимаешь, просто я считаю, что вместо того, чтобы в свое время жениться на Саше, ты потом, не в свое время, переехал из Благовещенска в Москву. Но ведь одно другого не заменяет.

— Не расслышал! — Папа резко развернулся в мою сторону. — Вместо того, чтобы жениться — на ком?

— На Саше, на ком же еще!

Он вдруг подошел и кулаком поднял мой подбородок.

— Фу, какая гадость! Да ты же пьян, как свинья! Советую окрепнуть немного. А пока знаешь, что тебе надо пить?

— Знаю. Разведенную урину. Это наш старшина так говорил, когда кто-нибудь надирался в увольнении… Слушай, а давай с тобой спиваться вдвоем, — сказал я. — Потом ляжем где-нибудь в канаве, под забором у твоей Веры Петровны. А мимо будет ехать Костя на своем «Понтиаке» типа «Москвич». «Ну вот! — скажет он, — Я же говорил. Допрыгались, голубчики!» Потом подберет нас, обмоет и отдаст в дом для престарелых. Там хорошо. Там мы оба с тобой будем тамадами.

— Пошел вон! — сказал папа. Он уже стелил свою постель. — Я не люблю разговаривать с пьяными.

— А ты со мной и не разговаривал. Где-то в середине — еще ничего, а дальше уже разговаривала твоя оболочка. Ну, завел я пластинку о Саше. Ну и что? Почему нужно обязательно шарахаться? Это же ханжество! Была она Костиной невестой, не была… Тем более, что все равно ведь она вышла замуж за другого. Костя говорит, дипломат какой-то. За границу уехала.

Подчеркнуто спокойно папа разделся. Потом потушил свет и лег.

— Спокойной ночи! — сказал он уже в темноте.

— Спокойной ночи!

Темнота меня как-то отрезвила. Я ушел к себе. Но вскоре вернулся.

— Знаешь, — сказал я, — все-таки я тебя очень люблю. — Не зря, наверное, люди объясняются по ночам. Как-то легче, когда не видишь. — Я вот сейчас пошел к себе — и все понял. И никакой у тебя не трудный период. То есть трудный, конечно. Но кроме того, ты еще нездоров. У меня есть выход на одного иглоукалывателя…

— Прошу тебя, — сказал папа. — Что угодно, только не это! — Он зажег свет и сощурился. — Имей в виду, если ты вдруг начнешь меня лечить, я просто уйду из дома.

— Как Толстой? В ночь? Во тьму?

Папа не ответил.

— Я тебя прошу, я тебя просто умоляю, — наконец заговорил он, — оставь меня в покое. Как ты понимаешь, я тебя тоже люблю, но мне и без твоих усложнений непросто живется. А если ты действительно хочешь сделать для меня что-нибудь хорошее…

— Тогда что?

— Тогда вспомни, о чем я тебе говорил неоднократно. Костин дом мне лично приятен. Но это другое. А вот если бы у тебя была семья, я бы с удовольствием приходил к вам в гости. Да и за тебя было бы как-то спокойней. А потом, со временем, я бы вышел на пенсию, сидел с вашим наследником. А вы бы с женой пошли учиться.

— Ну, это, — вдруг ни с того ни с сего сказал я. — это у тебя не за горами. Просто не хотелось говорить… Она, конечно, еще не считает себя моей невестой. Но ты же знаешь, как это бывает в наши дни.

— Да? — Папа даже привстал на кровати. — И как же ее зовут?

— Ее?.. Впрочем, какая разница!

Помню, он долго меня расспрашивал. Сам не знаю, кого я описывал. Но девушка в моем рассказе получилась замечательная. Во всяком случае, папе она понравилась. Мне тоже.

В эту ночь первый раз за долгое время у папы часов до двух горел свет. Я потихоньку заглянул в замочную скважину: он читал свою «прекрасную книгу». «Слава богу! — подумал я. — Слава богу!»

Но этим дело не ограничилось. Под впечатлением нашего разговора он все-таки стал приводить в порядок свои зубы. Опять, как бывало в Благовещенске, взял домой несколько толстенных папок — левую работу.

— Отхватим миллион? — спросил я.

— Почему миллион? Два. Как ты смотришь, если мы со временем попробуем купить в рассрочку эту дачу?

Дачу папин приятель хочет продать. Но она что-то не очень продается.

— Прекрасно! — сказал я. — А потом, если в нее вложить еще миллионов десять…

— Как ты помнишь, мне предлагали квартиру. — Папа помолчал. — И даже не один раз. Но здесь… Во-первых, здесь совершенно другой воздух. Кстати, а где же твоя девушка?

На девушке, как мне казалось, держится многое. Я долго темнил, отмалчивался. А потом все-таки пришлось привести Лену.

У нас на работе, в цехе, есть ученица Лена. Правда, учится она не у меня, а у Артиста. У дяди Сережи. Артисту лет пятьдесят. Он классный строгальщик и мужик неплохой. Но сильно «поддает». И вот, когда с похмелья он ходит качать права или просто так волынит, Лена любит постоять у моего станка. Особенно когда я делаю что-нибудь посложнее — шлицевые валы или там шестеренки.

Лично мне такие Джульетты не особенно импонируют. Во-первых, она длиннее меня сантиметра на два, а во-вторых… Но все равно, когда она дышит у меня за спиной и при этом спрашивает какие-нибудь глупости, меня это волнует. Иногда даже очень.

Один раз тетя Маша, наша уборщица, застукала нас с Ленкой в дальней курилке — мы лобызались. Надо отдать должное тете Маше: никакого звону не было. Но у Лены почему-то возникло такое чувство, что мы, как раньше говорилось, обручены. И теперь она все время приглашает меня куда-нибудь — то на танцы, то на вечеруху.

В этот раз был день рождения ее лучшей подруги. Я сказал, что подруга перебьется. И что сегодня мы с ней пойдем к нам. Так надо.

— Но я же не могу! — Лена огорчилась. — Светка обидится. Ты ее не знаешь! А она как раз собралась продать мне свое сафари задешево…

— Ну, смотри. Тебе видней.

К концу смены Лена все-таки созрела.

— Ладно, — сказала она. — Только надо пойти переодеться. У меня есть платье одно… Знаешь, какое классное!

Приехали мы поздно. Папа уже перестал ждать. Он сидел, не зажигая огня, и смотрел телевизор.

Как и следовало ожидать, Лена не привела его в большое восхищение. В цехе она хоть чувствует себя свободней. В ней есть какая-то грация. А тут сидит как чурка: «Да, нет»… Потом еще поперхнулась чаем и ни с того, ни с сего — от смущения, что ли? — вдруг рассказала два таких анекдота… И зачем я ее притащил? Мне ее было жалко просто до ужаса.

Сидела она час, может, чуть больше, а потом сказала, что ей пора, и я проводил ее до автобуса. Пока мы шли, она все прижималась ко мне. В конце концов даже обиделась. А я не мог, хоть убей, никак не мог соответствовать.

Когда я вернулся домой, папа не сказал ни слова о моей «невесте». Он сделал вид, что Лены просто не было. Ну, не было, так не было. Наверное, он все-таки догадался, что это не совсем та девушка, которую я с таким восторгом описывал. Вернее, совсем не та. А может, и не догадался. Может, он просто подумал, что любовь слепа? Не знаю. Во всяком случае, какое-то время после этого у нас еще шла более или менее нормальная жизнь.

А потом… Потом опить все утекло в песок. С каждым днем папа «расслаблялся» все большими дозами коньяка и в конце концов стал надираться не на шутку. «Что же делать? — думал я. — Что же делать? «Мой грустный товарищ, махая крылом…»

В начале декабря вдруг выпал большой снег. Прямо так, сразу — на слякоть, на грязь. От всеобщей приятной белизны у меня в мозгу как-то посветлело.

Я подумал: «Может, в самом деле оставить его в покое? Собака сама ищет себе траву. Время — лучший доктор. Рассосется. Надо только ждать. Ждать и надеяться».

Ах, снег! Белый снег — это прекрасно!

Была прекрасная зимняя суббота. Я смотрел в окно и прямо цепенел от красоты. Какой день! Сейчас можно было бы пойти на лыжах. И просто так можно было бы пройтись прекрасно. Но я сидел и ждал папу.

На столе стоял ужин, к которому он не явился. На плите стоял завтрак, к которому он тоже не пришел. Он — там. Там, конечно. Меня так и подмывало пойти к этом особе. Ее дача совсем недалеко. Вот так войти, не стучась, и сказать ей… А впрочем, что я ей могу сказать? Если Лена хочет выйти замуж за меня, почему бы Вере Петровне не хотеть замуж за папу?

Я пожевал что-то у плиты, послонялся по даче. И мне вдруг захотелось увидеть Стаса. Мне и раньше хотелось. Но что-то он исчез с прежней линии. Конечно, за это время он нашел себе еще какого-нибудь друга детства. Мало ли парней, которые куют чего-нибудь железного. А может, не нашел? Ладно. Вперед! Поглядим.

Я разыскал картонку, на которой он когда-то написал свой адрес, и вышел из дома.

…Стас жил недалеко от Минского мотеля. Я это место знаю: когда-то ходил сюда устраиваться на станцию техобслуживания «Жигулей». Несколько дней мне морочили голову, а потом не взяли. И хорошо сделали, что не взяли: где я теперь тружусь, мне больше нравится. Это огромные мастерские, почти завод, по ремонту медицинской техники и оборудования. А наш экспериментальный цех — просто красота: станки новые, помещение светлое…

Пришлось поплутать по разным закоулкам, пока я нашел дом Стаса. А где же его окно? Перед тем как войти к кому-нибудь первый раз, я всегда стараюсь угадать, где его окно. Иногда это у меня здорово получается. Я окинул беглым взглядом четвертый этаж. Это вряд ли… И это… Скорей всего, вон то, где вывешен гусь в синей авоське.

— Здрасте! — Кто-то тронул меня за плечо. — Я его жду, а он стоит, ворон считает.

Я обернулся — это был Стас.

— Привет.

То ли за этот месяц он так изменился, то ли зимняя одежда… На нем была роскошная короткая псевдодубленка, а с новенькой шапки сыпались богатые желтые искры.

— Опаздываешь, — Стас посмотрел на часы. — Я тебе когда сказал приходить? В половине восьмого. — Он улыбнулся. — Ну ничего, лучше поздно, чем никогда. Пойдем, я тебя познакомлю со Стешей.

— Вот это моя сестра Стеша, — сказал он, когда мы вошли. — Знакомьтесь. — И удалился на кухню.

Честно говоря, в первый момент я здорово растерялся. Стеша сидела в специальном широком кресле, вернее, громоздилась за столом и что-то мазала красками на большой чертежной доске. Больше всего она походила на невероятных размеров колобок, к которому прилепили детскую головку. Светлые волосы, лицо абсолютно детское. И просто гигантские синие глаза.

Я слышал про таких людей. Кажется, это называется слоновая болезнь. Или еще как-то…

— Здравствуйте. Извините, конечно, — сказал я. — Меня зовут Родька. Родион Муромцев. Может быть, вам Стас говорил про меня?

— Не помню. — И она замолчала. Мрачно так замолчала.

— Ну да, конечно, Стас и сам уже забыл, наверное, что предложил мне быть другом его детства. Правда, с тех пор прошло довольно много времени. Но я понял это как долговременное приглашение в гости. И вот я… если вы не возражаете…

— Ну почему же. Мы любим гостей. — Во взгляде явное отвращение, явное «пошел вон!» — А скажите… — Тут она помыла кисточку, поставила ее в стакан и только после этого закончила фразу: — Вы очень брезгливы?

Ах, вот оно как! Столица! Большие аристократы! Ну, погоди!

— Ужасно брезглив, — ответил я. И тут меня понесло. — Просто ужасно! Это у меня наследственное. Был такой граф Муромцев. Некоторые, правда, говорят, что он был князь. Но это вранье, можете мне поверить. Так вот, о брезгливости. Если вы позволите, я присяду и расскажу вам одну препикантнейшую историю. — В таких случаях я никогда не знаю, что буду рассказывать. Но это не имеет значения. — Понимаете, у нас в тундре — там, где я служил, — была при мастерских собака. Рекса. Сначала думали, что она — это он, и дали кличку Рекс. Потом пришлось изменять по родам. Так вот, эта Рекса имела обыкновение бурно выражать свою привязанность к лучшим людям. У нее был нюх на элитарность. Порода! Она их облизывала. Нас, то есть. Конечно, собака — друг человека. Но так как я обладаю буйным воображением и видел ее рейды на помойку… А вы знаете, что такое наша помойка? Сейчас я вам обрисую в общих словах. Представьте себе такую огромную…

— Прекратите! — сказала Стеша. — Вам, наверное, кажется, что вы очень умны?

— Мне? По-моему, это вам кажется! Но вы не бойтесь, скоро это пройдет. Вся беда в том, что у меня еще один наследственный порок. Я почти всегда произвожу неправильное впечатление.

Но Стеша опять уткнулась в свое рисование.

Стас, что-то насвистывая, громыхал на кухне посудой. Вскоре оттуда потянуло запахом жареного сала. Захотелось есть. «А, ладно! — подумал я. — Вот поем и уйду. Очень мне надо!»

Но тут Стеша подняла голову.

— А вообще-то ко мне можно привыкнуть, — сказала она. — У меня даже поклонники есть. Вернее, были. Стараниями Стаса. — Она помолчала. — Вы извините, но я совершенно не переношу подавленные чувства. Тут до вас был… Тоже друг детства. Так он не мог пить из стакана, до которого я случайно дотронулась.

Я с удивлением посмотрел на Стешу. Господи, как это я сразу не сообразил, почему она заговорила о брезгливости!

А она продолжала ровным, спокойным голосом:

— Ну и пускай бы не пил. Я ведь знаю, что это чувство иногда сильней человека. Но он пил и содрогался. Стасу ничего объяснить невозможно. Но вот вы, как мне кажется, тонкий человек, могли бы вы это переносить? Да еще изо дня в день?

Она смотрела на меня, я на нее.

— Знаете что, — сказал я, — больше всего мне хотелось бы сейчас взять все свои слова обратно. Но их было так много…

— Это неважно. — Стеша помолчала. — Я, конечно, мысли читать не умею, но что-то там помимо слов слышу почти всегда. Вот сейчас, например, вы думаете, на что похожа моя рука. Я вам подскажу. Она похожа на конечность водолаза в скафандре, когда его раздули и спускают на глубину. — И она подняла над столом руку.

— Прокол! — радостно заорал я. — Ничего подобного. Я, если хотите…

Но она меня перебила:

— А вообще-то вы верите во всякие такие… странные явления?

— Свято! Я считаю, что в ближайшие сто лет…

Но тут вошел Стас с дымящейся сковородкой.

— Ну что, познакомились?

— Вполне, — сказала Стеша. — Твой новый друг детства даже хотел мне нахамить.

— И что же, не получилось? Воображения не хватило?

— Нет. Просто он понял, что как раз это доставляет мне удовольствие, и прекратил. Очевидно, он садист. — И она уставилась на меня без тени улыбки. — Вы садист?

— Конечно! — сказал Стас. — Ты же знаешь, я с мазохистами дела не имею. Море любит соленого парня! Ну давай, парень, будем обедать.

…И началась моя новая жизнь.

У Стаса недалеко от дома отличный гараж-мастерская. Сначала из-за меня он старался брать машины попроще. А потом, когда я слегка поднатаскался, мы стали делать полный ремонт кузова, с заменой крыши, с переваркой сидений. Особенно мне нравилось из двух битых крыльев делать одно новое. По словам Стаса, сварщик из меня получился лихой.

Не знаю, жалеть ли мне, что вот я один в нашей семье хожу, как дурак, без высшего образования. Но Стас ведь тоже не имеет ромбика. Три года он учился в МАИ, потом бросил. Водил рейсовый автобус. А теперь работает сантехником в ЖЭКе. Ну и что? Что тут плохого? Или хорошего? Работает и работает человек. Тем более, что мастер он — дай бог всякому. Пару раз я ходил с ним по вызову. Одно удовольствие смотреть, как он расправляется со всякими там кранами-унитазами. Рубли и трешки он не сшибает. А зачем ему? Такое ремесло в руках! Он человек материально независимый — благодаря субботним уходам за всякими «Волгами» и «Жигулями».

Со временем, кроме кузовных работ, мы стали браться и за коробки передач, и за электрику. А кончилось тем, что стали даже перебирать двигатели.

Машина! Люблю. Нет ничего прекрасней хорошей современной машины. И нет ничего прекрасней тундры, тундренции — моих университетов. У каждого в жизни есть университеты. Для меня — это армия.

Помню, вырвался я, вылетел в эту свою первую самостоятельную жизнь — и с меня будто горы слетели. Вот же оно, вот! Народ моих лет. Те же дела, те же интересы. А есть ребята и поумней меня, полюбопытней.

Вот Жора Пигулевский — высокий, красивый, только сгорбленный слегка. Прекрасный разметчик. Всю службу мы с ним были на «вы».

— Вы отличный парень, Родя, — говорил он, — но в разметку я бы с вами не пошел. А уж в разведку тем более.

Это он научил меня читать сложные чертежи. И даже кинетические схемы. А сколько стихов Жора вдолбил в мою тупую провинциальную голову, сколько идей. И какие это были идеи! Это он, придя в ужас от моего невежества, научил меня «партитурному чтению», и с тех пор я читаю книги, как глотаю пирожки. За время службы, без преувеличения, я прочел раз в двадцать больше, чем за всю предыдущую жизнь.

А главное — никогда, ни одному человеку, кроме него, я не показывал то, что пишу. Даже папе. Не мог. И сейчас не могу.

Да, Жора Пигулевский — это был экземпляр. Единственное, что меня в нем раздражало, — его юмор. Он тоже любил анекдот про бананы. Интересно, а если бы он приехал к нам в гости? Я ему много рассказывал про папу. И постепенно он проникся к нему большим интересом.

— Да! — говорил Жора. — Это — да!

Но где он теперь — тот папа?..

А может, я все-таки трус? И надо плюнуть на все и взяться за его лечение? Не хочет иглоукалывания — не надо. Можно пойти простым путем. У них при главке есть, наверное, своя поликлиника. Надо будет спросить у Кости, он все знает. Да и вообще надо бы его порасспросить кое о чем.

А потом представил себе, как тащу папу, скажем, к невропатологу. Господи, какая нудота! Опять он станет говорить, что здоров, что у него просто такой период.

Гараж. Железо. Работаем. Хорошо.

— Слушай, старик, — сказал я Стасу, — тебе никогда не приходит в голову: «А зачем?»

— В каком смысле?

— Ну вот, например, мы делаем этот двигатель. А зачем? Да и все остальное, вообще…

— Приходит. — Стас положил гаечный ключ, уставился на меня. — Не очень часто, но приходит.

— И что?

— Жду, когда пройдет.

— А если не проходит? Долго. Совсем.

— Это исключено. Стоит мне вспомнить, что дома у меня сидит Стешка, на что-то надеется… Ты даже не представляешь, что она для меня такое.

Уж я-то как раз представляю…

Лет до двенадцати Стеша была просто красотка — я видел фотографии. У них целый альбом. Но Стас его прячет. Показал — и опять спрятал.

И характер у Стеши был заводной, веселый. Правда, врачи и тогда уже говорили, что за ней нужен постоянный присмотр, что есть опасность… Но если ничего не произойдет…

Произошло самое ужасное. Отец был за рулем, мать — рядом, на переднем сидении. И вот с поперечной дороги на них выскочил неосвещенный грузовик. Стас говорил, что какое-то время они были живы…

Стасу тоже досталось. А у Стеши просто что-то треснуло внутри, что-то съехало со своего места.

Съехало, съехало…

Меня как током ударило. А может, у папы тоже съехало? Да, да, скорее всего. Даже наверняка так. Но почему? Ничего такого нет, все живы, слава богу…

Нет, надо будет все-таки пойти к Косте. Прямо так, конечно, у него ничего не выспросишь. Но если аккуратно нажимать на разные незаметные педали…

— Ты что! — Стас отобрал у меня отвертку.

— А что?

— Знаешь, если мы так будем работать, ни о каком приглашении в Болгарию и говорить не стоит. Приедет человек домой, прокатится туда-сюда и — здравствуйте, я ваша тетя! Я тебе сколько шайб говорил ставить? А ты что делаешь? Развинчивай, развинчивай весь узел. Откуда я знаю, что ты там понапихал?

Иногда дотошность Стаса меня просто бесит.

— Не знаю, может, ты и хочешь в Болгарию, а я лично — нет.

— Придет время, захочешь. Давай, давай!

Что говорить, идея, конечно, богатая. Золотая идея. Какой-то болгарин, я даже не видел его, — приятель приятелей Стаса. Мы чиним его «Ладу». Денег не берем. А он нас за это приглашает летом или в начале осени к себе в Болгарию. Где-то на Черном море у него свой дом. Понимаю я, что надо работать хорошо? Прекрасно понимаю. Ленив я? Нет. А если и ленив, то умеренно. Но вот, спрашивается, на кой черт Стасу эта вторая шайба? Кто ее увидит, да и зачем, к чему она в данном конкретном случае?

Но он иначе не может. По временам доходит просто до идиотизма. Вот, скажем, собрали мы мотор. Работает. Все хорошо, все чисто. И вдруг, довольный, разомлевший, я слышу голос Стаса:

— Здрасьте! А это откуда?

Он держит в руках какой-то болтик или гайку.

— Какая разница? Брось вон туда, потом разберемся.

— Ну нет, — говорит он, — так не пойдет.

И тут начинается. День, два, а то и неделю мы ищем-рыщем, куда бы приткнуть эту чепуховину. Один раз даже поссорились.

Вообще-то ссориться я очень не люблю. Некоторых ссора бодрит. А я впадаю в тоску. Неважно — прав я, не прав, все равно на душе какая-то мразь, прямо жить неохота. Не то, чтобы у меня возникало папино «а зачем?»…

Ах, если бы людей можно было чинить, как двигатели; разобрал-собрал. И опять разобрал, если нужно. Похоже, с папой что-то произошло, когда я был в армии. Может, еще там, в Благовещенске, а может, уже здесь, в Москве. Но что? Любовь? Женщина? Нет! Насколько я понимаю, это объяснение не для папы.

— …Что с тобой? — вдруг сказал Стас.

— А что?

— Не знаю. По-моему, ты не в себе. Я вот гляжу на тебя и прямо лезу на санузел!

(Между прочим, не всякий поймет, что это значит!..)

— Да, — сказал я. — Как-то мне…

Стас посмотрел на меня с сочувственным раздражением.

— Ну, тогда иди домой, — сказал он. — Все равно толку от тебя нет. Отдохни, что ли. Только завтра приходи пораньше.

— Ладно. — Мне вдруг жутко захотелось пойти к Косте. Сейчас же. Немедленно. — До завтра! — Я быстро стащил с себя робу.

— Угу, — Стас мрачно кивнул.

— Что за деревенские привычки? — сказал Костя, открывая дверь. — Ты что — забыл мой телефон? Или трудно позвонить? А если бы у меня была женщина?

— Подумаешь! Что, у тебя негде ее спрятать? Ты же знаешь, мы долго не засиживаемся.

— А это ваше дело. Сидите хоть целый день, я буду только доволен. Ну-ка, посмотри сюда. По-моему, прекрасный столик. И знаешь, сколько я за него заплатил?

— Вот это — да! — Я оглядел столик со всех сторон, пощупал и даже покатал на колесиках. — И удобно.

— Очень удобно! — сказал Костя. — Понимаешь, приходят гости — вот ты, например. Я качу его на кухню, сервирую и — пожалуйста. Вот так.

Костя покатил столик в другую комнату, потом в коридор, а потом уже на кухню.

— Чай или кофе?

— Все равно. Только покрепче.

У Кости хорошая квартира. И обставлена ничего. Но как он здесь живет, я не понимаю. То ли тут чего-то не хватает, то ли что-то лишнее. Вот, скажем, этот мощный арабский гарнитур. Стоит, стоит, а вид у него нежилой. Да и кресла эти, бар…

— Не скучаешь? — Костя уже прикатил чай.

На столике стояли сервизные чашки. Из них торчали начищенные серебряные ложки с красивыми буквицами. Я попытался прочесть, что там написано.

— Приходится! — Костя окинул все это рукой. — Вот даже такая мелочь, как монограмма на ложечке. Подаешь чай — и сразу все: ах-ах! Фамильное серебро. Особенно слабый пол. Вот видишь, здесь буква «М». Нет, вот так, если перевернуть. «Муромцев, конечно?» Я, естественно, ни да, ни нет: Понимайте как хотите. Вы с папой, конечно, можете смеяться, это ваше дело. Но, ты пойми, я живу совсем в другом мире. Ты же видел, какие у меня люди бывают. И тут надо, понимаешь, иногда просто надо!..

— Конечно, надо, — сказал я. — Я же понимаю, что такое светское общество, светская беседа.

— Пижон! — Костя радостно захохотал. — Откуда ты можешь знать? Ну вот, как по-твоему, что такое светская беседа?

— Могу процитировать моего великого друга Жору Пигулевского: светская беседа — это когда все оживленно говорят о том, что никого не интересует. Годится?

— Как, как?

Я повторил.

— Ну-ка, погоди! — Костя схватил записную книжку. — Я, честно говоря, хохмы не запоминаю. Ну-ка, да-вам говори, я запишу.

И тут я понял, что мне повезло. Костя в таком настроении, что сегодня, пожалуй, удастся поговорить. Надо только еще раскочегарить его немного.

— А ты что? — сказал я. — Я вот смотрю на тебя и прямо… лезу на санузел!

— Куда ты лезешь?

— На санузел. Перевертыш. Вот ты вслушайся: «Лезу на санузел». Слева направо читаем, получается так. И справа налево — так же.

Шевеля губами, Костя проверил. Потом еще раз.

— Ты смотри! Молодец! — сказал он. — Это я, пожалуй, тоже запишу. Мне тут предстоит одна поездочка… А еще есть?

— Пожалуйста.

И я выпалил ему подряд: «Путь туп», «Конец оценок», «Не зело полезен», «Ежу хуже», «Кто в ОТК?», «Кот лазил и лизал ток», «Тит ропщет, поп тещ портит», «Тит ел пуп, а пуп летит»…

В этом месте Костя уже хохотал вовсю. Но как раз тот перевертыш, который мы сочинили со Стасом — Стеша, когда услышала, прямо зашлась от зависти, — почему-то не произвел на него впечатления.

— Ты только вслушайся, вникни как следует: «О, а как Ушаков лил во кашу какао!»

— Бред, — сказал Костя. — В остальных что-то есть, а это, извини, просто чепуха. Но этот вот, который — тещ портит!.. — И Костя опять захохотал. — Ладно, — сказал он наконец. — Пойдем поставим новый чай. Этот уже остыл.

Новый чай… Можно и новый.

— Это не все, — сказал я, когда мы вошли в кухню. — Потом подброшу еще. Только, если запишешь, не продавай все это гамузом. Лучше всего цедить так… к месту, поштучно. Вот, например, спросили: «Как живешь?» И ты кратко и загадочно: «Ежу хуже».

— Угу. Это чтобы меня тоже идиотом считали?

— Почему? Других ведь не считают.

— Кого, например?

— Ну хотя бы меня.

— Об этом я как раз и хотел поговорить. — Костя потрогал конфорку. Электрическая плита нагревается медленно, но палец он все-таки прижег. — А, черт!.. Скажи, пожалуйста, вот тогда, у меня на дне рождения, что это за история была с журналом?

— А-а!.. Ничего особенного. Просто этот твой архитектор пристал ко мне, почему я в институт не иду. Ну я и сказал ему, что мне некогда. Во-первых, я гегемот. Это среднее между гегемоном и бегемотом. А во-вторых, по совместительству редактирую журнал «Вокруг того света».

— Ну хорошо, а что ты еще говорил? Говорил, что архитектор — сексуально непрестижная профессия?

— Этого не помню. Но если бы даже сказал, что тут такого?

— А вот то! Могу вообразить, какую ты там лил кашу во какао.

— Во кашу какао, если уж быть точным. А знаешь… — Я решил, что разминка окончена и пора переходить к основной теме, — А знаешь, папе тоже не очень нравится эта штука. Про Ушакова. Даже совсем не нравится. Какой-то он…

— Ну еще бы! — Костя выключил плиту, снял чайник. — У него ведь вкус. И потом, какое чувство юмора!

— Да, да, — сказал я. — Особенно в последнее время. Удачно он тогда выступил со своим анекдотом про бананы, верно?

— Погоди. Это какой анекдот? Который он рассказал до половины?.. — И тут я не поверил своим ушам: — Прекрасно. Прекрасно! — сказал Костя. — Я сперва не усек. А некоторые потом говорили, что это был лучший кусок вечера. А как смеялись! Ты обратил внимание?

— Обратил. Но… Значит, ты считаешь, что папа в общем скорей понравился твоим приятелям?

— Что значит «скорей», «не скорей»? Он был в норме. Просто в норме. В отличие от некоторых. Во всяком случае, до сих пор его вспоминают, передают приветы. А ты заметил, как удачно он подгадал момент с этим своим… И как элегантно. Такт! Ручная работа, старик. Теперь таких не делают.

— Не делают, — подтвердил я, как попка. Было такое чувство, что меня шарахнули обухом по голове.

— Да, не делают, — долбил свое Костя. — И ты тому первый пример. Честно говоря, я с тех пор просто боюсь показывать тебя людям. Это надо же: каждому, буквально каждому ты что-то сказал, что-то брякнул.

Я открыл было рот и закрыл опять. Нет, нет, этого не может быть. Мне хотелось вступиться за себя. Что-то Костя напутал.

— Понимаешь… — И тут я застыл как истукан, и вообще какие бы то ни было слова перестали приходить мне в голову. Черт возьми, а вдруг действительно так? Мало ли что? Себя-то со стороны не видно.

Пауза затянулась, и Костя что-то почувствовал.

— Слушай, — сказал он. — Какого черта ты вертишь вола? Я же вижу, ты пришел не просто так. Да еще без звонка. Ну, выкладывай.

— Да нет, ничего. Тут, понимаешь ли, какая история…

— Не желаю! — рявкнул Костя. — Или говори прямо, или — пошел вон.

Надо было идти напролом.

— Знаешь, — сказал я, — по-моему, папа очень болен.

— Что? — испугался Костя. — А в чем дело? Он в больнице? Что случилось?

— Нет, он дома. Понимаешь… Как бы тебе объяснить? Мне кажется, я даже почти уверен, что с ним что-то случилось, что-то ввело его в стрессовое состояние. Скажи, только честно, с ним что-нибудь произошло, когда я был в армии? Ну, понимаешь, такое…

— Да ничего с ним не происходило! А что с ним вообще могло произойти? Но ты объясни мне толком, что с ним, какие симптомы. Он что — ослабел, тошнит его, рвет?

Тошнит, рвет… Сразу же про рак подумал.

— Нет, нет! С этим все в норме… Ты никуда на торопишься? Ну хорошо.

И я долго, подробно стал объяснять, рассказывать Косте, как мы живем, что я вижу, что мне кажется и, как я собираюсь лечить папу.

— Дурак! — Костя прервал меня. — И от чего ты, собираешься его лечить? От плохого настроения? От дряхлости?

— Причем тут настроение! Ты вспомни, у него и раньше бывало всякое настроение. Но я легко выводил его из любого состояния. Ты же знаешь, какой у нас с ним был контакт. А тут!.. Ты пойми, ведь я его очень люблю.

— Я понимаю, — грустно сказал Костя. — Конечно, твое отношение к нему… Может, бывает и лучше, навряд ли. И тебе, конечно, хотелось бы, чтобы он тебя тоже любил. Но уж не любит, так не любит. Вообще-то, как отец, он выше всяких похвал, и я надеюсь, у тебя нет к нему никаких претензий…

— Подожди! Кого он не любит? — не понял я.

— Ну мы же о тебе говорим. Тебя, конечно, — Костя задумался. — Это давно, почти с твоего рождения. Но, ты, старик, не огорчайся — он и вообще-то не очень способен любить. Думаю, если бы я не был так похож на маму, он бы и ко мне относился с прохладцей.

— А ты разве похож на маму? — Это была еще одна большая новость.

— Внутренне, конечно. Правда, характер у меня не такой невыносимый. Да и где-то я поудачливей, пожалуй. Мы с тобой люди взрослые, теперь можем об этом говорить. Не знаю, как ты, а я лично…

— Нет, нет! И все-таки этого не может быть! — сказал я.

— Чего именно?

— Вот ты говоришь, что ты похож на маму…

— Чудак, это не я говорю. Это тебе любой скажет. Спроси у папы. Или у той же Веры Петровны. Правда, она еще совсем девчонкой была, когда мама приезжала и Москву на обследование. Месяца три она тут у них жила… Ну и память у людей! — Костя засмеялся. — Помню, когда я их познакомил…

— Так значит, это ты их познакомил?

— Конечно! Прелестная дама, а? Нет, в самом деле золотой человек. Она по болезни с работы ушла. Пенсия у нее приличная. Чем не мачеха в нашем с тобой бедственном положении? А тут, смотрю, старик киснет. У меня тогда как раз с Люсьеной осложнения были, не до него. Смотрю — киснет, сидит у телевизора, дрянной коньяк пьет. Ну, я их и познакомил. Ты как смотришь, у них дело пойдет? Она ведь специально даже дачу сняла поблизости.

И тут у меня в голове окончательно все перепуталось.

— Знаешь, — сказал я, — что-то мне… Я, пожалуй, пойду. И ты меня не провожай, не надо.

Но он все-таки вышел со мной. На улице падал снег и сразу таял, чернел на глазах.

— Знаешь, я очень рад, что мы так с тобой поговорили, — сказал Костя. — Все-таки я тебя плохо знал. Одно время мне казалось, что ты… А сейчас смотрю — ничего. Вполне.

Я вынул сигарету. Костя быстро чиркнул зажигалкой.

— Ты заходи! — сказал он. — А на день рождения — это уж обязательно. Если только я не уеду. Ты какое шампанское любишь — сухое или полусладкое?

— А как же папа?

— Тут, видишь ли… — Костя замялся. — Глупый вопрос! Конечно, пусть приходит. Правда, в это время года он обычно не очень хорошо себя чувствует. Да и дела у него могут найтись повеселей. Ха-ха-ха!

Тут Костя поднял голову, и я увидел его прекрасные серо-голубые глаза. Большие, с длинными ресницами. Неужели и правда наша мама была именно такая?..

— А может, мне одному приехать? Ты говори, не стесняйся. Мы же теперь люди взрослые.

— Это уж вы смотрите сами. Но, может, в чем-то ты действительно прав. В принципе, папа не очень любит многолюдье. И с места его сдвинуть трудновато. Постарел он.

— Ну что ж, — сказал я. — Мы с тобой тоже не молодеем.

Костя вдруг засмеялся:

— Не молодеем? Надо бы тебе одну больничную историю рассказать, да некогда. Ты извини, ко мне еще должны прийти. Ну, привет, старина. До встречи.

— Привет.

И он бодрой рысью побежал к своему подъезду.

А я пошел один. Пошел по унылой зимней улице, никем не любимый, ни на кого не похожий.

Вот странно, всю жизнь был уверен, что я похож на маму. Оказалось, что и это заблуждение.

А может, Костя врет? Нет, нет, он не врет. Все правда.

О черт, и поговорить-то не с кем. У Стаса и без того забот полон рот. У него свои огорчения. У Стеши и подавно…

Махнуть, что ли, в Ленинград, к Жоре Пигулевскому? «Увидеться — это здорово, а писем он не любил». Впрочем. Жора должен хорошо относиться и к письмам. А что? Черкнуть: так мол, и так…

— Поймите, Родя, — бывало говорил он. — Я вас люблю, но не уважаю.

А что, это неплохо. Даже очень неплохо…

Наверное, я говорил сам с собой. Какая-то соплюха лет пяти уставилась на меня своими кукольными глазами. Ах ты красивая! Ах ты обаятельная!..

И вдруг у меня как будто щелчок какой-то раздался в голове: «А папа… А папа-то меня не любит… Господи, можно себе представить, как ему тяжело со мной. Переехать! Во что бы то ни стало надо куда-то перебраться, но куда?..»

На ловца и зверь бежит.

— Слушай — живи с нами, — вдруг сказал Стас.

— В самом деле, — Стеша как-то просительно улыбнулась. — А то ты уходишь, а нам иногда так грустно… Вон там мы и белье тебе положили. А у тебя какие-то неприятности, да?

— Нет, все в норме.

Была суббота. Я остался ночевать. Потом остался и в воскресенье. А потом…

Неприятности… Смешно! Главное — никому ничего не показывать. И — веселей, выше нос. «Здрасте!» — «Здрасте!» — «Ну, как живешь?» — «Ежу хуже». И вперед! И хвост пистолетом!

Ага — вот и тетя Маша переходит мне дорогу с полным ведром.

— Здрасте, тетя Маша! Как дела, прописали племянника?

— Надо будет, пропишем. Тебя не спросили, охламона…

Ах, цех!.. За что я люблю свой цех — это за то, что он светлый, новый, большой! Правда, если бы он был в десять раз больше, я бы его не любил. Нельзя любить необъятное. Его можно только уважать.

— …Слушай, ты почему обижаешь Лену?

— Вот уж не ждал. Ты для чего обидел девку, дурак?

Эту фразу поочередно сказали мне все наши «дяди»: дядя Исидор — расточник, дядя Василий — шлифовальщик, дядя Петюня — слесарь милостью божией и наконец — Артист, он же дядя Сережа.

— С чего ты взял, что я ее обижаю?

— Только не надо мне заливать, — дядя Сережа курит махорку. — Я же знаю, — бубнит он, заклеивая языком самокрутку. — я же понимаю, что такое наш брат, тем более в твои годы. — И чиркнул спичкой: — Домой приглашал?

— Приглашал.

— Старику своему показывал?

— Допустим. Какая тут обида?

— Такая. Ославил девку. Весь цех в курсе. А она надеялась, рассчитывала. Всех мужиков своих шуганула. У нее, знаешь, сколько их было? Вот давай с тобой говорить по-умному…

— По-умному? — На языке у меня вертелась пара крепких слов. Но я сдержался. — Ты, дядя Сережа, хороший человек, и я тебя люблю как брата, — сказал я. — Правда, брата я что-то не очень люблю. Но это уже из области греческой философии. Ты понимаешь, там у них были киники, стоики и перипатетики. Ну, киники — это циники, стоики — они и есть стоики, а перипатетики…

Артист бросил свою цигарку.

— А-а! — сказал он. — Опять? Все за дурака меня держите? — Про Лену он, естественно, уже забыл. — Ты думаешь, если Артист иногда закладывает, так над ним можно измываться? Но вы еще не знаете, кто я такой. Понял? — И он грозно уставился на меня. Но длилось это какую-то долю секунды. — Да, забыл тебе сказать, — вдруг по своей привычке переключился он совсем на другое: — Бросил ведь я. Завязал. С позавчерашнего дня ни капли во рту. Ни маковой росинки.

Это была сильная новость. Мы помолчали.

— Завязал! — вздохнул он наконец. — Завтра, может, послезавтра, пойду под автобус. В том смысле, что антабус возьму. Ты как, одобряешь?

— Одобряю. Слушай, а почему ты пил? — сказал я. — Удовольствие, да?

— Нет, — он подумал. — Было когда-то удовольствие. А теперь… Может, правда, психика пошатнулась, а может, еще что. А ведь я… Вот я встану, а ты гляди на меня. Ну, как я? — Он встал и выпятил свою острую грудь.

— А чего! Атлет.

— Вот я и говорю, зачем мне такому, можно сказать, пропадать ни за понюх? Да лучше я за эти деньги, знаешь что!.. Господи, как вспомню, сколько я туда перетаскал! А с похмелья? Идешь, бывало, по утрянке, бежишь на работу — и прямо как не человек… Ну, ладно! Делу время, потехе час. — Тут он мельком глянул на часы и поскакал к своему станку.

Мне нравилось, как он бежит. Прыг-прыг… Я смотрю на него и думаю: «Н-да… Это конечно… А папа-то меня не любит. Несовместимость!»

— …Ты меня ждешь?

— А кого же!

— Я так и знала. Только ты не ругайся. Не кричи на меня, ладно? На меня и так с детства все шумят.

— Да кто на тебя кричит? Кто на тебя шумит?! — вдруг заорал я. — Ну-ка, иди сюда, обаятельная. Давай выкладывай, какие у тебя жалобы?

— Какие жалобы? Никаких! — Лена сразу же успокоилась. — Просто они спрашивают — я рассказала. А они ведь все болельщики.

— Нет уж, ты не скрывай, прямо говори. Только учти — жениться я на тебе не могу, это выше моих возможностей. Телом я свободен, но душа… Слушай, а может, ты хочешь, чтобы я тебе алименты платил, а?

— Я прямо вся смеюсь! — И она действительно заулыбалась. — Какие же алименты, когда у нас с тобой даже ничего не было?

— Ну и что! А кто это видел? Держал я тебя за руку? Держал! Поцелуи были? Были. Это вон и тетя Маша может подтвердить на суде.

— Я прямо вся смеюсь, — повторила Лена уже без улыбки, — А что, здорово я не понравилась твоему папе?

— Здорово, — сказал я со вздохом. — Но ты не горюй — некоторые другие тоже не пользуются его расположением. И ты извини, конечно, что я с тобой так. Мне просто нужно было создать видимость. Н-да, смешно… знаешь, это в греческой философии есть такое понятие — видимость.

Господи, и что она мне далась сегодня — эта греческая философия! Помню, Жора Пигулевский здорово переживал, что у меня полная атрофия механической памяти. «Я вас люблю, но не уважаю. Нельзя же так». Сначала по его настоянию я заучивал наизусть стихи, потом прозу. А потом всех этих греческих умопостигателей по школам. Сейчас уже все смешалось, в тогда, помню, я лихо рубанул этот экзамен…

В курилке, кроме нас, никого не было, смена уже началась. Но ни одному из дядей не приходило в голову прикрикнуть на нас. Все только издали поглядывали на двух голубков: дескать, пускай себе воркуют, дело молодое. Даже мастер, наш грозный Маэстро, ограничился тем, что, проходя мимо, бросил через мою голову окурок. Попадет в урну или не попадет? Попал.

Лена стояла отвернувшись от меня.

— Не надо дуться, — я взял ее за руку и усадил рядом с собой на скамейку. — Ты мне, наверное, что-то говорила, может, даже душу открывала, а я отключился, да? Ты извини, со мной это бывает.

— Да нет, чего уж там! — сказала Лена. — Если тебя это так жмет, ты не приходи. Не приходи, не надо. Но ведь я тебя о чем прошу…

А просила она, оказывается, о самом простом. С мамой у нее раньше бывало разное, а теперь ну прямо полнейшее тип-топ. Что же касается бабушки, то она человек прекрасной души.

Короче говоря, Лена ведь ходила ко мне домой делать видимость. В общем, туману напускать. А раз мы друзья, значит — ты мне, я — тебе.

— Не бойся, ты ничего и говорить не будешь. Я, сама им скажу, что ты меня любишь и всякое такое. Что хочешь жениться, а я должна подумать. Бабке лишь бы настоящий жених, понимаешь, такой… официальный. Она без официального не может.

И тут наш Маэстро не выдержал.

— Удивляюсь, — проговорил он, подходя, — раза три я вам делал намек.

— Понятно, понятно! — Я не дал ему договорить, — Постараемся наверстать за счет молодого энтузиазма.

— Не ерничай, Муромцев. Тебе это не идет. — И он изобразил на лице глубокое отвращение.

Вообще-то он относится ко мне хорошо. Даже прекрасно. Да и я сам бы к себе относился прекрасно, если бы работал у себя фрезеровщиком. Во-первых, в смысле заказов я не привередлив, А во-вторых, у кого станок и тумбочка в таком порядке? Вернее, порядок-то у всех, кроме дяди Сережи. Но вот я открою свою тумбочку, а вы посмотрите. Вы только полюбуйтесь! Вот это отрезные фрезы? Да, отрезные. Но в чем их соль и почему они у меня? В чем их сила, можно сказать? А в том, что все это со свалки. Я уже давно понял: ничем брезговать нельзя. Видишь шайбу — возьми, видишь прокладку — хватай. А сломанное сверло — это же просто клад. Заточили его — и вот тебе торцевая фреза того же диаметра. А уж отрезные бросают почем зря. Скрошил зуб — и на свалку. Конечно, фрезой без зуба работать нельзя. И нельзя рассчитывать, что он вырастет. Но зато можно на наждачном круге сточить ее через один. Зубьев у нее будет вдвое меньше, но резать она будет как зверь! Недолго, правда. И что же получается? Вот, положим, у меня срочный заказ. Маэстро стонет: «Давай, давай!» Заказчик, а то еще, чего доброго, заказчица — на грани обморока. Тут уж приходится не жалеть затрат. О щадящем режиме резания, конечно, не может быть и речи. Я беру собственную фрезу и говорю ей; «Ну что, сгорим на работе?» — «Сгорим!» — говорит она.

Сгорим, сгорим… Стоп. Ах ты, черт! Вот это мысль!

А что? Очень даже не исключено, что у папы тоже что-то сгорело. Он сказал: «Лобный юмор». У меня это засело в голове. Но тогда просто так, а теперь… Я помню, мы с Жорой проработали одну книжку. Какой-то зарубежный псих вылечил сам себя, а потом стал лечить других. Он там здорово громил лоботомию. Это такой способ хирургического лечения. Берут ледяной топорик и разрубают в мозгу связь между лобными долями. Сразу же буйный становится тихим. Но кроме того, у него пропадают всякие эмоции, всякие желания! Разве это не то же самое, что папино «а зачем?»

Ну и мысль! Я прямо вспотел. Ведь не обязательно лезть куда не надо ледяным топором. Ведь эта связь между лобными долями может просто сгореть…

…Р-раз — шестнадцатый зуб. Р-раз — семнадцатый зуб. Ого! Давно уже со мной этого не случалось. Хорошо думать, когда что-то делаешь руками. Но, наверное, нельзя думать об одном, а делать совсем другое. В тот день одну за другой я запорол две шестеренки. В первый раз у меня получилось на зуб больше, во второй — на зуб меньше.

— Ну, ничего: недолет, перелет… Следующим залпом накроешь, — сказал Гриша Маленький.

— Спасибо за доверие.

— Кушай на здоровье.

Был уже обеденный перерыв, и возле моего станка столпились с шахматными досками все Тали, все Петросяны нашего цеха.

— Ну вот, — сказал я, — вы хотели моего брака. Вот вам и брак. Идите, я сегодня играть не буду.

Интересно как получается. Вроде я и шутки шутил, и улыбался как можно беззаботнее. А они как-то увидели, что у меня не полное тип-топ. Во всяком случае, не полнейшее. Правда, истолковали это на свой лад.

— Значит, так. Советуем тебе успокоиться. Мы… — начал дядя Исидор.

— Вот именно, что мы! — обычно за дядю Исидора договаривает кто-нибудь другой. На этот раз вызвался Артист. — Вот именно, что мы! — Дядя Сережа воздел указательный палец. — Мы люди взрослые, каждый тебе, можно сказать, в отцы, а то и в деды годится. Всякое повидали. Поэтому наше дело сказать, а твое — думай. На Ленке, конечно, жениться нельзя, это и коту понятно. Но надо, чтобы все было путем!..

Тут дядя Исидор кивнул. За ним Гриша Маленький и еще какой-то мужик, не из нашего цеха. Этот еще с какой стати раскивался?

— И почему, собственно, нельзя? — вдруг сказал я.

— А ты не понимаешь? — Дядя Сережа опешил.

— Не понимаю. Я же не кот. Это коту понятно. А мне нет.

— Да потому… — Дядя Сережа огляделся по сторонам. — Да потому, что она морально не шибко устойчивая. Теперь понятно?

— А ты? Ты шибко устойчивый? Или, может быть, я?

И тут меня позвали к телефону.

Звонил Костя.

— Алло! Ты слышишь? — Голос у него был веселый, игривый. Я сразу же обозлился. Чего звонит? Сказал же, в крайнем случае. — Ты слышишь, что я говорю?

— Да, да!

— У меня для тебя хорошая новость, — звенело в трубке. — Боюсь, что ты будешь смеяться. На это мне плевать, я человек широкий. Ха-ха! Ты слышишь? Значит, так. Во-первых, на день рождения можешь мне никакого подарка не искать. Я сам за тебя все придумал.

Секретарша — кажется, ее зовут Людмила Федоровна — не столько печатала на машинке, сколько слушала, что я говорю. Но слушать было нечего, я почти все время молчал, только дакал.

— Ты просто берешь эти свои штуки, — заливался Костя, — аккуратно переписываешь на ватмане. Причем все, все подряд. Кстати, они называются… Забыл уже, у них есть какое-то специальное название. Теперь перехожу к самому занятному… Ага, палиндромы они называются, вот как. Хорошо, что вспомнил!

И тут вошел Маэстро, сел за стол рядом с секретаршей и тоже уставился на меня. И этому от меня чего-то надо?! Положение было дурацкое. Костя что-то бубнил, а я молчал.

— Ты что, недоволен? — забеспокоился он.

— Ну почему? Я прямо прыгаю от радости.

— Ну да, я понимаю, лезешь на санузел. Но я, конечно, не целиком пошел по твоему рецепту. Надо как-то подстраховаться. Получилось примерно так. Он спросил, как живу, а я ему: «Тит ел пуп, а пуп летит», как сказал бы мои младший брат Родька». Тут у всей ординаторской буквально упали челюсти: «Что? Почему пуп?» Тогда я написал все это на бумажке и велел читать наоборот. Ты бы видел, какая стояла ржа! А потом все стали просить еще. Но я как назло ничего не запомнил, кроме этого твоего Ушакова. Эффект колоссальный. Так что ты про это какао напиши обязательно. Прямо с него можешь начинать. Ты меня слышишь?

— Угу…

Маэстро глянул на часы и кивнул на телефон:

— Девушка?

— Она самая, — я прикрыл трубку рукой, — Причем молоденькая. Горемычная, лет шестнадцати. И чего привязалась?

— А ты шугани! Нас, между прочим, начальник вызвал.

— Алло, девушка! — сказал я. — Перезвони из другого автомата. Не слышно.

Но Костя продолжал свое:

— И потом, мне нужно знать, кто автор. Я ребятам хотел сказать, что ты. Но это вряд ли — не твой класс. Очевидно, надергано из журналов…

— Сама ты журнал, — сказал я. — В основном, это работа Стеши и Стаса. Понятно? И я еще должен спросить у них разрешения.

— А это что за звери?

— Это не звери, дорогая, — сказал я. — Это моя новая семья. Вот так. И я теперь там живу. Временно, конечно.

— То есть как? А папа?

— Вот что, девушка, — сказал я. — Во-первых, я ничего не слышу, а во-вторых, ты мне просто надоела!

— Алло! Алло! Какая девушка? Ты что, совсем рехнулся?!

Я положил трубку.

Маэстро раздраженно сказал:

— Пошли, пошли! И так уже… — И, не стучась, открыл дверь кабинета начальника цеха.

Когда мы вошли, тот что-то писал. Даже головы не поднял.

— Здравствуйте! — сказал я. — Вот… Мы пришли.

Знать бы еще, зачем пришли. Маэстро ничего не объяснил.

— Садитесь, садитесь, я сейчас.

Ждали мы долго.

— Н-ну! — Начальник наконец пробежал глазами написанную бумагу и отложил ее. — Значит, это ты я есть?

Слова как слова. Но взгляд!.. Хозяин. Работодатель.

— Да ведь это как посмотреть, — сказал я.

— Не ерничай хоть здесь, Муромцев! — Маэстро прямо весь завибрировал.

— Вы не обращайте внимания, — сказал он начальнику, — это он просто так, а вообще-то любит меня, как родного. Я, конечно, не знаю, зачем он меня сюда привел, но чувствую, что он хотел доставить мне приятную минуту. Ну, а вы? Вы, наверное, тоже хотите меня порадовать?

К этому моменту я уже сообразил, в чем дело. Квартира! Две комнаты в двух шагах от метро. Правда, папа опять начнет канючить насчет свежего воздуха. Рядом с Верой Петровной… Хорошо еще, что он не видел мое заявление. Там я, кроме всего прочего, писал, что у меня больной престарелый отец и он находится у меня на иждивении. Дадут или нет? Лучше бы пока не давали!..

Пока все это проносилось у меня в голове, я держал паузу, и они держали. А потом начальник замотал головой и сказал:

— Ну нет, это не пойдет. Я удивлен, Иван.

— Вот это как раз и пойдет! — Маэстро вскочил со стула и снова сел.

— Но он же болтун! — сказал начальник. — Обыкновенный болтун.

— Нет, он не болтун! — Маэстро боднул воздух своим седым ежиком. — Я ведь вам говорил! Я вам докладывал! Вот у вас его папка. И нечего морщиться. Откройте и посмотрите, сколько мы с нами ему благодарностей объявили за два года!

Это было интересно. Я поворачивал голову то к одному, то к другому.

— Ну-ка, выйди на момент! — Маэстро указал мне на дверь.

— Нет, нет, — сказал начальник. — Лучше ты сам давай выйди на минутку, остынь. А я с ним поговорю.

— Ваше дело! — Маэстро махнул рукой и вышел.

Крайне интересно!

— А сам-то ты как? — сказал начальник. — Стремишься?

— Стремлюсь, — сказал я. — Но как-то квело. Так что если у вас в данный момент есть более подходящая кандидатура…

— Ты смотри, еще и скромный! Ну, хорошо. А если этот вопрос решится в твою пользу, ты как чувствуешь, потянешь? Это же не шутки.

— Теперь такие времена, что каждый потянет. Не заработаю, так закалымлю. В крайнем случае, ссуду возьму. Уж на мебель-то думаю, мне дадут.

— На мебель? — удивился начальник. — Ты что — собираешься цех обставлять? Пальмы в кадках, а? Фильмов насмотрелся?

— Какой цех? Не в цеху же я буду жить.

— Погоди, погоди. Ты, собственно говоря, зачем сюда пришел?

— Не знаю. Я думал, вы мне скажете.

— Вот, черт бы его побрал! — Он раскрыл папку в полистал ее. Это мои бумаги из отдела кадров. Мне и самому хотелось бы почитать, но не дают. — Да, да, все правильно! Короче говоря, речь идет о том, чтобы удовлетворить твое желание. Ты хочешь занять должность помощника мастера, и вот мы…

— Кто хочет? Я?

— Не я же!

— Но я тоже не хочу! — Я растерялся. — Да и с чего бы мне? Тем более вот так, с бухты-барахты. Об этом знаете, сколько надо думать!

— Интересно, сколько же?

— О-о! — сказал я. — Иному и всей жизни не хватит. В общем, я отказываюсь. С болью, но категорически. Да вы не расстраивайтесь. Если хотите, я вот сейчас, не сходя с места, могу назвать вам десяток кандидатур.

— Не трудись. Мы тут не глупее тебя. — И он улыбнулся. — А ты все-таки болтун. Ну, ничего, это пройдет. Считаю, что мы с тобой сработаемся. А подумать… Что же, вся жизнь — это, конечно, долго, но какой-то срок я тебе дам. Но имей в виду: учиться, учиться и еще раз учиться. Придется тебе поступать в вечерний. Или в заочный. Это же безобразие! — Он опять открыл мою папку. — Десять классов!

— А это что, мало?

— В том-то и безобразие, что много! Вот ты закончил десять классов, так? Затратил силы, время. И теперь, скажи пожалуйста, чем ты отличаешься от того горе-крестьянина, который вкалывал, вламывал, вспахал землю, взлелеял ее, а посеять забыл?

— Чем отличаюсь?

— Да, чем?

— Одной маленькой, совсем крохотной деталью.

Кто-то постучался. Начальник рявкнул, что нельзя.

— Ну? — сказал он.

— Я отличаюсь от этого крестьянина прежде всего тем… Простите, как ваше имя, отчество?

— Неважно! Ну?

— Он знал, что надо сеять, а я не знаю. У него есть семена, а у меня нет.

— Переведем, — сказал начальник. — Семена — это, значит, что же — институты, факультеты?

— Да. Семинары, кружки, общества, содружества, братства, ну что там еще…

— Не отклоняйся, держи мысль. В двух словах: есть институт, где ты хотел бы учиться?

— Есть. Но он далеко.

— Где? Конкретно.

— В трехтысячном году. А может, еще дальше.

Он усмехнулся, потом вдруг сказал:

— Ну и дурак.

— Это почему же?

— А потому что. Господи, неужели вы, черт вас побери, не можете понять, что все эти ваши мечты-разговоры — одно тунеядство, лень, плесень одна. Ты извини, я вот гляжу на тебя — ну дурак и дурак, другого даже слова не подберу!

Это было уж слишком.

— Простите, — сказал я. — Но мы не можем продолжать этот разговор, пока и я выскажусь о ваших умственных способностях. Надеюсь, вы не против?

И тут мой собеседник пошел пятнами.

— Знаешь что, милый! Ты бы все-таки не корчил из себя большего нахала, чем ты есть. Я ведь и разозлиться могу!

— Ну да?

— Да!

— Вот какое совпадение. И я могу. Причем, должен предупредить, что в гневе я страшен. Помню такой случай из своей тундровой жизни. Там у нас один боров был по кличке Официант… И он, скажем прямо… Вы уж извините, дальше я буду говорить только прямо. — Тут я искоса глянул на него и понял: еще одно последнее сказанье и — пишите письма! Но мне было наплевать. В душе моей уже отпечаталось прекрасное заявление об уходе. — Так вот, этот боров, этот хряк, этот кнур, можно сказать…

И вдруг к услышал тихое:

— Ладно, ладно. Кнур, хряк — какая разница. Только ты возьми на полтона ниже. Там же народ. Все слышно.

Ах, молодец старик! Сам дал такую течь и сам же ее законопатил! Интересно, старше он папы или моложе? А может, он просто щадит себя? Спохватился во время? Да, да, так и есть: быстро, привычным жестом, он сунул под язык таблетку. Мне стало жалко его. Сердце. Раз болит — значит, оно у него есть…

— Простите, — сказал я. — Бываю несдержан. Но ничего поделать не могу. Это у меня наследственный порок. У меня прапрапрадед был лихой шляхтич…

— Угу…

Начальник вдруг вынул расческу и, глядя в дверцу полированного шкафа, как в зеркало, стал причесываться, Я уже остыл, и мне стало неловко.

— Я пойду, пожалуй. Время, как говорится, деньги. У меня там станок гниет, да и у вас…

— Ничего. — Он продул расческу, спрятал ее в карман. — Ничего. Ты об этом не страдай. Мне по должности полагается работать с людьми. Вот я и работаю. Считай, что твоя смена на сегодня кончилась. — Он долго смотрел на меня и вдруг сказал: — Хочешь рюмку коньяку?

— Нет, что вы. Я на работе не пью.

— Молодец. Я б и не дал. Вообще-то я тоже не пью. Так, иногда.

— Расширяет сосуды?

— Расширяет. Кстати, меня зовут Федор Степанович. Но это — ладно. Давай все-таки вернемся к нашим делам. На чем мы с тобой остановились?

— Насколько я помню, на моей дурости.

— Брось, это же не со зла. У тебя вон, ты говоришь, всякие предки. Они бы сказали: «Ну экий ты какой, право»! Или что-нибудь в этом роде. А я человек простой. И родился в деревне, и вырос. Я что думаю, то и говорю: дурак — он и есть дурак. Ты не думай, это к тебе не относится. У меня вон тоже… Вот, полюбуйся.

Он вынул из кармана бумажник, а из бумажника цветную фотографию. На ней была джинсовая девица довольно нежных лет.

— А?

— У-у! — сказал я. — Дочь?

— Внучка. Тоже вот, понимаешь… И этот институт ей не годится, и тот не по ней. И думаешь, она глупая?

— Ах, напротив, напротив.

— Брось ты эту свою дурацкую манеру! Ты меня сбиваешь. Ну так вот… Слушай, а давай я тебя с ней познакомлю, а? Да я не к тому! И она за тебя, наверное, и не пойдет. Но, может, ты ее хоть отвлечешь как-то…

Интересно, от чего это ее надо отвлечь?

— Сожалею, — сказал я, — но у меня есть уже невеста.

— Вот видишь — как стоящий человек, так у него уже невеста. И как она у тебя — ничего?

— Ничего.

— А вот скажи мне все-таки…

И опять разговор перешел на институт, учебу.

— Так ведь я вам все сказал.

— Ну хорошо. Твой институт в перспективе, в будущем. А что он такое конкретно, ты можешь объяснить?

Трудно объяснить то, что и самому не очень понятно. Но я вдруг вспомнил одну штуку и обрадовался.

— Знаете, — сказал я, — у одних писателей, они фантасты, есть в книге такое учебное заведение — Институт Чародейства и Волшебства. Вот это оно и есть, примерно. Конечно, название могло бы быть и поточней. Ну, например, Институт бессмертия души. Или что-то в этом духе. Там факультеты, представляете, — телепатии, телекинеза и всяких других теле. Предсказания, предчувствия. А взять сны, гипноз… Вот посмотрите, в ближайшие сто лет будет самое главное. Но не по отдельности, конечно. В комплексе. Ведь здесь все взаимосвязано. Абсолютно все. Даже тунгусский метеорит. Я уже не говорю про тибетскую медицину, про заговоры, про мыслящие растения и про всякое такое. Вы понимаете, что это?

— И понимать не хочу. — Федор Степанович насупился. — Это все уже было. И столы вертели, и духов вызывали. Все марсианами себя воображаете… Меня удивляет другое. Вот что ты, что моя дуреха. Вам что же, кажется, появись этот институт — и вас там ждут — не дождутся? Туда ведь тоже еще поступить надо. Пока вы расчухаетесь да пока придете, там уже вас, абитуриентов, как собак нерезаных.

— А я всех пересижу, — сказал я. — Пусть хоть полчеловечества придет, все равно поступлю. Круглый год буду там сидеть, лето и зиму. Накроюсь вот так газеткам на скамеечке. Снег на меня идет…

— Ну, если газеткой, тогда конечно… Ладно. По домам. Пора уже.

Федор Степанович сложил в ящик какие-то бумаги, запер его, подергал. И мы вышли на улицу.

— А может, ты и впрямь марсианин. То-то я гляжу, разговор у нас по временам, как у глухого с немым. А так все понятно. Я ведь — плохой, хороший ли, — но человек. А ты — вон! — И он поднял пальцы к небу. — Ну ладно, давай топай. И подумай насчет главного. Разговоры разговорами, а работать надо. Раз уж Иван выбрал тебя в помощники, от него не отбояришься.

— Хорошо, я подумаю.

— Только не всю жизнь думай… О, видал?

— Угу.

С неба сорвалась звезда, и оба мы, как по команде, поднял головы.

Автобус был почти пустой.

— Вы сходите?

— Да, да!..

Я задумался и вышел на две остановки раньше.

Снег… Хорошо идти ночью по белому снегу. Скрип-скрип… Да и вообще все хорошо. А может быть, плохо? Нет, все-таки хорошо!

Стас и Стеша уже спали, но я разбудил их и заставил пить чай. Сперва они ворчали, всякими скучными способами выражали свое недовольство, а потом раскочегарились — и поехало.

Господи, как я их люблю. Как люблю! Это даже сказать невозможно. А они? Они меня любят?

— Эй, ребята, вы меня любите?

— Да, — тихо сказала Стеша.

— Еще как! — захохотал Стас. — Особенно, когда ты поднимаешь нас по ночам.

— Я вас тоже очень, очень люблю.

— Ну вот и отлично!..

А на следующий день Стас сказал мне:

— Ты бы все-таки поаккуратней насчет чувств. Стеша может принять на свой счет. С ней это бывает.

— Ну и слава богу, — сказал я. — Я же вас не разделяю.

Стат зыркнул на меня исподлобья.

— Ты что, в самом деле из-за угла мешком? Или придуриваешься?

И тут до меня дошло.

— Ты извини, — сказал я. — Но ведь мне… Надеюсь, ты-то меня правильно понял?

— Я-то — правильно. Только не вздумай гнать волну в обратную сторону. Тоже ни к чему. Пока все в норме. Это я тебе так, на всякий случай. Ты же у нас неуправляемый.

— Может, пообсуждаем?

— Нет. Поработаем.

Давно уже Стас не говорит мне, сколько шайб надо ставить, сколько гроверов. Постепенно я привык к его системе, и она мне даже понравилась. К одному привыкнуть не могу: Стас любит работать молча. А мне это утомительно. Приходится говорить с самим собой.

«Стас умный! — говорю я сам себе. Мысленно, конечно. — И в то же время он дурак, — отвечаю я сам себе же. — Надеюсь, ты не будешь отрицать, что данную машину мог взять только дурак? Затратим мы на нее уйму времени, а получим… Ничего не получим. Чего можно ожидать от старого школьного товарища? Итак, делаю вывод: Стас дурак. Погоди, погоди, а может быть, он Умный Дурак?»

Когда-то мы с Жорой для удобства рассуждений раздел или все человечество на две части: в одну определили тех, кто так или иначе нам симпатичен, а во вторую — всех остальных. Первых условно мы называли Дураками, а вторых — Умными.

Интересно, что бы Жора увидел в Стасе? Да ничего существенного. Жора таких людей не понимает. Но с моим определением он бы, пожалуй, согласился. Умный Дурак. Третья полка! Какой же ее надо делать, большой или маленькой? Большой. Далеко даже ходить не стоит. Рядом со Стасом кладу на нее сразу же Костю. Лежи, лежи, не дергайся! Может, и я скоро лягу рядом с тобой. Да и вообще в Москве этих Умных Дураков…

Тут Стас наконец заговорил:

— Слушай, не хочешь работать — не работай. Но перестань корчить рожи. Ты меня отвлекаешь.

— Ладно. Тогда перекур. И побеседуем.

— Хорошо, — Стас посмотрел на часы. — Десять минут.

— Обижаешь, хозяин! У меня тут как раз одна интересная мысль. К тебе имеет непосредственное отношение.

— Если ко мне, она не может быть интересной. Она или очень интересная, или гениальная. Ну ладно, сиди пока, отрабатывай свою мысль да выжми воду. А я сбегаю домой, — бросил он уже на ходу, — время лекарства давать.

Какие там лекарства! Я знаю, ничего он давать не будет. Стеша давно уже перестала принимать их. Просто в это время она обычно просыпается. И надо помочь ей умыться, зубы почистить.

«Конечно же, Стас от природы круглый дурак, — думал я. — Просто круглей не придумаешь. Но жить-то надо… И ему еще намного трудней, чем другим. Чем мне, например. Чем даже папе. Хотя насчет теперешнего папы я не уверен. У Стаса калека на руках, а у папы — внутри… Господи, за что мне это все? За что?! «Мой грустный товарищ, махая крылом…»

Я не успел еще докурить, а Стас вернулся.

— Странная история, — сказал он, — со Стешей что-то творится: я пришел, а она уже умылась сама. Не понимаю, с чего. Вроде я ее ничем не обидел.

— Слушай, а она знает, что мы собираемся в Болгарию?

— Конечно, знает. Да и что ей? Она в это время всегда в деревню уезжает, к тетке. До поздней осени. Уедет и теперь. Да, кстати, чтоб не забыл. Ты уже отказался от новой должности?

— Когда бы это я успел? Тем более, что мне велели подумать.

— Вот и думай, — сказал Стас, — как можно дольше. Тяни, пока я не дам команду… Ну, все! Перерыв окончен. Пора.

— А мысль? — Я прямо всплеснул руками.

— Черт с тобой, — сказал он, — излагай по ходу дела. Я потерплю.

Ну чистый супермен! Сверхчеловек, да и только. Что говорить, Жору я любил. Очень любил и уважал. А перед Стасом, если можно так выразиться, просто преклоняюсь. Иногда, правда, мне почему-то стыдно за это свое чувство. Интересно бы знать, как он относится ко мне. Я понимаю, что хорошо. Но как именно? Однажды — это было уже давно — я спросил, не жалеет ли он, что я занял вакансию его друга детства. При этом, признаюсь честно, рассчитывал на комплимент. Он сказал: «А чего жалеть? Ты, в общем, ничего!.. Забавный».

— Мысль такая, — сказал я. — Мы тут с одним забавным человеком пришли к выводу, что ты — Умный Дурак.

— Расшифруй.

— Пожалуйста. Дураки — это люди хорошие…

Ах, приятно беседовать зимой в теплом гараже под звон ключей, отверток и прочих металлических друзей человека.

— Пример, — сказал Стас.

— Пожалуйста — Стеша.

— Не надо, — Стас помолчал. — Ты Стешу мало знаешь.

— А других твоих проявлений я вообще не знаю. Так же, как и ты моих.

— Давай из литературы.

— Из литературы? — Я задумался. — Ну хорошо. Допустим, князь Мышкин. А умные… Умные — это все остальные. И вот я подумал…

— Ясно! — сказал Стас. — Я с тобой целиком согласен. Все?

— То есть как — все?

— А что еще? Ты меня квалифицировал правильно. Если принять твою систему, и я есть Умный Дурак. Кстати, чтобы не остаться в долгу, могу высказать мысль и о тебе. На мой взгляд, ты знаешь, кто? Ты — Подмышкин.

— Почему Подмышкин?

— Потому что до Мышкина ты не дотягиваешь. Есть полковник и есть подполковник. Ты — типичный Подмышкин. Ну, все. А теперь работаем. Через два часа придет заказчик, и я не хочу, чтобы он…

— Эх, старик, — сказал я, — что ты сделал с моей забавной извилистой мыслью?

— Ничего особенного. Я ее просто ужал. Ты же знаешь, краткость — сестра таланта. Ну, а теперь — все. Если не можешь молчать, пой. Только потихоньку. И не корчи рожи.

— Ладно, — сказал я. — Постараюсь вспомнить для тебя что-нибудь позабавней.

Я хотел было завести про моего грустного товарища, но передумал. Не оценит. Не поймет. И тогда я запел песню, вернее, один куплет из нее, который мы обычно исполняли с Жорой, когда у нас бывало хорошее настроение:

…И тогда поскорей, Насушив сухарей, Укатила в загранку старушка, Где понравился ей Открыватель дверей Синеглазый швейцарец Андрюшка…

Я кончал про Андрюшку и почти тут тут же начинал снова. А потом опять, и опять. И так зябко, так тревожно было у меня на душе, как не бывало еще никогда в жизни.

Стеша… Папа… Болгария…

Что-то должно случиться. Что-то обязательно должно случиться!

Календарь. С детства люблю отрывные календари. Сегодня шел с работы и купил. Так… Смотрим. Новый год! Ку-ку! Где ты, Новый год? «Я далеко, — говорит он. — А ты где?» Мы, конечно, и елку нарядили, и шампанского взяли, дай бог каждому. Но… Как потом говорил Стас: непришедший гость хуже незваного.

Глупо. Я столько рассказывал им про папу — про того, бывшего папу, — что они уже просто пылали желанием увидеть его у себя.

— Но имейте в виду, он несколько постарел за последнее время. И… как бы это вам объяснить?

— Чудак! — говорил Стас. — Не знаю, как тебе, а ему у нас со Стешей будет хорошо. Так! Вот здесь у нас будет сидеть Евгений Эдуардович, вот здесь…

Но папа не соизволил. Позвонил, что нездоров, а сам пошел к Косте. Ладно, не хочет, не надо. Да и что говорить — у Кости ему, наверное, было лучше. Люсьена пригласила его вместе с Верой Петровной.

Люсьена… Вот уж странная семья у моего старшего братца. Сын — ему уже года четыре — все время у тестя с тещей, где-то во Львове. А сама Люсьена — не поймешь где. С месяц побегает по московским магазинам, а потом опять месяца три во Львове сидит. Костя уверен, что там у нее поклонник. А может, и два. Но ревности у него нет. И это не вранье. Я смотрю на него и вижу — нет.

— Ты ее любишь? — как-то спросил я.

— Мне с ней хорошо, — сказал он гордо. — Но это совсем не значит, что без нее мне плохо. Удивлен?

— Озадачен.

— Погоди, погоди, скоро я вас, кажется, еще не так озадачу. Ох, вы разинете рты! Кстати, ты понимаешь, что такое один из крупнейших в стране пульмонологических центров?

— Это имеет отношение к пульмановским вагонам.

— Болван! Это имеет отношение к легочной хирургии. У-ух! — И он вскинул вверх стиснутый кулак. — Что-то должно случиться! Ты чувствуешь? Что-то обязательно должно случиться!

Ночь… Календарь…

Стас в ресторане. Ему надо — он глава фирмы. Не понаступаешь на пробки с нужным человеком — нет тебе кислородных баллонов для сварки. Или вовремя нет, что одно и то же. А может, у него под прикрытием дела интимная минутка? Все может быть. И на здоровье.

Стеша давно уже спит. Второй час. А я, как в Благовещенске бывало, сижу на кухне и с интересом листаю отрывной календарь.

И все-таки мой братец здорово рванул. «Физиолог Павлов родился в…» Это надо признать. Уже сейчас Костя известен как одни из лучших хирургов в Москве. А ведь ему всего-навсего… Сколько ж ему? Скоро сорок?

Так… А вот и Восьмое марта. Тоже хороший праздник. И тоже прошел.

Стеша как-то странно вздохнула во сне. Потом еще. И тихо застонала. Может, я ей мешаю? Хотя нет, она ведь спит.

Насчет Восьмого марта Стас предупредил меня заранее:

— Только не вздумай Стеше подарок принести. А уж тем более — цветы. Ты понимаешь?

А чего тут не понимать. Когда-то папа учил меня, что в этот день надо дарить женщинам подарки хотя бы для того, чтобы они вспомнили, что они, женщины, — радость и украшение. А Стеша… Единственное, что можно было бы подарить ей в такой день, — это выздоровление. «Вот, возьми!» — сказал бы я. «А это от чего?» — «От всего. От всего! Примешь одну таблетку и сразу же…»

Господи, неужели люди никогда не изобретут панацею? Нет, если бы я был медиком, я бы обязательно…

И вдруг в календаре я наткнулся на день рождения папы. Просто так открыл наугад и наткнулся. «Восход луны в 20 часов, — прочел я. — Заход солнца в 20 часов 10 минут. Какое-то время на небе можно видеть оба светила сразу».

Не такое уж редкое явление в природе. Да и видел я его не раз. Но тут представил себе солнце рядом с луной, и меня почему-то передернуло. А, черт…

Ну, солнце, ну, луна! Но почему, собственно, с ним что-то должно случиться? А почему бы и нет?.. Лежит там один, даже нет телефона. Утром придет Вера Петровна. Позовет: «Женя!..» А он скажет… А может, ничего не скажет. А может, ничего уже и не скажет?..

Я, как ошалелый, вдруг забегал по кухне. Потом по коридору. Схватил шапку, пальто и выскочил на улицу.

Ключ от гаража у меня. В гараже стоит этот кроваво-красный мопед. Мы его недавно починили. И я даже ездил на нем. Стас сказал: если нужно куда-нибудь… А куда мне нужно? Никуда мне не нужно! Я просто хочу увидеть, что он… Хотя бы голос услышать. Ах, если бы там горел свет. Я подъезжаю — а вся дача освещена. И музыка. И Вера Петровна что-то мурлычет…

Была мерзкая мгла. Что-то сыпалось мокрое, липкое. Какая медленная дрянь — эти мопеды! «Не успеешь, не успеешь, — стучало у меня в голове. — Ты, как всегда, не успеешь…»

Не помню, как проехал Переделкино, как свернул. Дача не светилась совсем. Она была такая мертвая, такая черная… Я обошел вокруг раз, другой. Нигде на огонька.

Я подошел к окну той комнаты, где стоит папин диван, и постучался. Сначала было тихо. Потом послышался кашель, вспыхнул ночник — и я увидел папу. Он был в лиловых кальсонах и в свитере. «Надо же! Он спит в свитере, — подумал я. — Какой молодец! А то ведь в это время у нас сырость…»

Папа постоял у окна. А потом тихо позвал в приоткрытую фрамугу:

— Белочка! Это ты?..

Домой я ехал в прекраснейшем настроении. То есть в таком замечательном, что чуть не угодил под грузовик. Надо же — «белочка»! Это он Веру Петровну так зовет.

…Помню свою первую встречу с Верой Петровной. Первую и, можно сказать, единственную. Я тогда вернулся со службы. Костюм у меня был, папа купил к моему приезду, но мне хотелось пофорсить, и я долго носил свою сержантскую, отлично подогнанную форму — без погон.

— Надел бы ты сегодня костюм, — как-то сказал папа. — Тут, понимаешь… Как бы тебе объяснить? В общем, я хочу, чтобы мы пошли в гости к одному человеку.

«Черт возьми, — подумал я. — Ничего не меняется».

— А как ее зовут, этого человека?

— Я вас познакомлю.

Мне вдруг ужасно захотелось в точности повторить сцену, бывшую некогда в Благовещенске. Там мы тоже ходили к «одному человеку». Я вспомнил свою тогдашнюю реплику и повторил ее:

— Ты хочешь, чтобы я ей понравился?

Но папа не уловил юмора положения. Как видно, он был слишком озабочен предстоящим визитом.

— Во всяком случае, буду рад, если у вас сложатся приемлемые отношения.

Вера Петровна нас ждала. Стол был накрыт по всем правилам. Она здорово нервничала, мне это сразу передалось.

— Кушайте, кушайте…

— Я кушаю, кушаю…

Короче, собеседники из нас получились нулевые. Выбраться из этого мы не могли. Поэтому папе одному пришлось держать площадку. Сначала он с веселой обстоятельностью рассказывал ей про меня, и я кивал. А потом — мне про нее, и она кивала.

— Да вы кушайте, кушайте…

— Я кушаю, кушаю…

В чем наше расхождение с папой? В том, что он, как я понимаю, считает себя старым. А я вообще всех людей считаю молодыми. Его уж и подавно. Ну что такое под шестьдесят в наше время? Смешно! Знал бы он, на каких красотках я не раз и не два женил его в своем воображении!

Я посмотрел на Веру Петровну, и мне вдруг так тоскливо стало. И такая неприязнь к ней возникла. И такая жгучая жалость. Мятое, старательно раскрашенное лицо. А на нем: «Смотрины!.. Не прохожу!..»

Ну зачем? Зачем, спрашивается, нужно показывать ее мне? Да живи ты с ней, сколько заблагорассудится. Или с кем другим. Но папа так не может. А, ладно! В конце концов я выпил, и мне полегчало…

— И мне, пожалуйста!.. — Вера Петровна потянулась со своей рюмкой.

Я налил ей доверху. Пускай. Ей тоже надо.

— За знакомство!

Через минуту или две она совершенно осоловела. Папа тоже был в некотором градусе. За столом возникла та легкость, когда самое время кому-нибудь сесть за пианино или взять в руки гитару. Гитара появилась в руках у папы. Он дернул одну струну, другую.

— А ты так и не научился? — сказал он мне.

— Не-а!

— Напрасно! — сказала Вера Петровна. — Это… Вот… Если хотите, я вам что-нибудь спою.

— Конечно, хотим! — сказал папа, сурово глядя на меня.

— Очень, очень хотим! А у вас какой репертуар? Классический?

— Вообще-то романсы, — сказала Вера Петровна. — Но для вас… — Гитара в ее руках издала какие-то знакомые звуки. — И хотелось бы, чтобы мы все вместе. Вот так я сделаю рукой, а вы подхватите. Слова простые: «Хотят ли русские, хотят ли русские…»

— А, это мы знаем! — сказал я.

И тут началось. Вера Петровна пела. Даже неплохо, наверное, только очень старательно. А мы с папой тоже старательно, по ее команде, вскрикивали.

…Я вдруг мысленным взором увидел себя и папу в тот далекий вечер. Больше всего мы были похожи на двух бездомных псов, которые подавились одной костью — и ни проглотить ее, ни выплюнуть. Вот Вера Петровна взмахивает белой, веснушчатой рукой, а мы послушно взвываем: «Хотят ли русские, хотят ли русские…»

Где-то на третьем куплете я увидел, что еще чуть-чуть — и папа не удержит в глазу большую мутную каплю. Тогда я встал со стула и тут же грохнулся на пол. Как вязанка дров.

Они оба заохали, забегали вокруг меня, и вся музыка кончилась.

Когда мы шли домой, папа крепко держал меня под руку.

— Тебе нельзя столько пить, — сказал он. — Я в твои годы…

— А я еще раньше! — перебил я его. — Слушай, зачем тебе это? Для чего? Только потому, что близко? По территориальному принципу?

Папа долго молчал.

— Знаешь, — сказал он, — это я объясню тебе как-нибудь потом. Со временем. Ты не возражаешь? — И лицо у него было такое грустное, измученное…

Чудак папа. Лучше бы он мне ее не показывал. И даже не рассказывал ничего о ней. Просто сел бы со мной дома, выпили бы по стакану чаю, и он сказал бы:

— А знаешь, я называю ее белочкой!..

Белочка. Это надо же!

Я мчался на своем мопеде, и настроение у меня было такое хорошее, лихое, что просто так, для удовольствия, я проскочил между двумя встречными самосвалами, которые, ревя моторами, пытались обогнать друг друга.

«Торопятся, — подумал я. — Их где-то ждут…»

Меня тоже ждали. Из двери гаража лился свет.

— Как хорошо, что ты здесь! — закричал я. — Если бы ты только знал, как все прекрасно!

Стас сидел, постелив на верстак газету. В руках у него был какой-то мятый, раздерганный журнал.

— Прекрасно, да? — сказал он. — Ну-ка, иди сюда!

Не дожидаясь, он подошел ко мне сам и, взяв за грудки, с силой грохнул спиной об стенку. Сверху с гвоздя сорвался какой-то гремучий таз.

— Ты что? Ты что? — Я силился оторвать его от себя.

— Что? А ты не знаешь? — Он выпустил отвороты моего пальто. — Так вот, заруби себе на носу: ты сделал это два раза в жизни — первый и последний!

— Да объясни ты, что случилось!

— Что?!

Оказывается, Стеша случайно проснулась, когда я уходил. Что-то ее напугало. Она стала кричать, звать меня. Но я не расслышал. То есть, я слышал какой-то голос. Но я был уверен, что это звучит внутри меня. Что это голос папы… А может… Не знаю…

— Она и сейчас еще была бы в истерике, если бы не укол, — сказал Стас. — Ты же знаешь весь этот ваш шаманский набор! Вдруг впала в транс, и ей привиделось, что ты лежишь в луже крови и у тебя вытекли глаза… А что — было у тебя там что-нибудь на дороге?

— Нет, ничего не было…

Я вдруг вспомнил, как промчался между грузовиками.

Стас был жутко злой.

— Имен в виду, — сказал он, — еще вот так бросишь ее — я тебе устрою! Со мной шутки плохи.

— Со мной тоже, — сказал я. — И я тебя просто по-дружески прошу, ты меня никогда больше не бей, ладно? А то…

— Что «а то»?

— Ты не думай, это не шутка, я тебя случайно могу изувечить, а потом сам же буду переживать. Ведь я перед тобой преклоняюсь…

— Ты — меня? Изувечить? — Стас хохотнул. — Интересно, как?

— Ничего интересного. Могу показать. Даже сейчас… Это, в общем, оружие для обороны. Или для справедливой мести. Как раз на этот вот случай. Ты пойми, я же не виноват. Ты, как друг, должен был сначала выяснить, а потом уж…

— Зачем столько слов? — сказал Стас. — Ну! Я жду. — Он закрыл дверь гаража, и я слышал, как щелкнула задвижка.

Я посмотрел на Стаса и удивился: сейчас он был еще злее, чем когда я вошел в гараж.

— Еще одно слово! — сказал я. — Ты должен меня опять толкнуть или ударить. Тем более, что тебе же хочется.

— Еще как! — сказал Стас и закатил мне оплеуху. — Ну!

Я стоял, звенел каждой клеткой. А в голове клубилась медленная, мутная мысль: «Отступать некуда. Придется все-таки включить эту чертову рычалку».

— А ты, я вижу, еще и трус! — Стас завелся окончательно. — «Изувечу!»… Ах ты, гнида! Ах ты!..

Это было как раз то, что нужно.

— Да, я гнида — сказал я. — Я гнида! — Сами собой у меня оскалилось зубы. Я с клокотанием зарычал где-то в глубине себя. Аппарат сработал моментально. Сильная кровь хлынула в голову, руки и ноги пружинно напряглись, и я кинулся на Стаса.

Не помню, как именно мы дрались и сколько досталось мне. Может, и много, но я ничего не чувствовал. Когда рычишь — чувства боли нет. Помню только, что гонял Стаса по тесному гаражу до тех пор, пока он не изловчился и не скрутил меня на полу.

— Лежи! Лежи, не дергайся!

Ему казалось, что это уже все. Но стоило слегка ослабить нажим, как я вскочил на ноги и опять кинулся на него. В конце концов он вскочил на верстак и схватил разводной ключ.

Почему-то мне казалось, что в ключе ничего страшного нет. Но надо было лезть за Стасом или ждать, пока он спустится. Лезть или ждать?

— Только не вздумай карабкаться сюда! — сказал Стас. — Честное слово, трахну ключом по башке. Надоело. — На левой скуле у него был кровоподтек. — Предлагаю боевую ничью!

— А кто гнида? — сказал я. И опять у меня наметилось самопроизвольное рычание.

— Гниды нет. Нет! — сказал Стас. — Она вышла вон туда, на улицу. Курить. Ты удовлетворен? — И он слез с верстака.

— Ну хорошо.

— Нет, еще не хорошо. — Стас помолчал. — Дело в том, что я не могу оставить последнее слово за тобой. Это выше меня, это моя натура.

— Ну?

— Становись вон туда, в угол, и я еще раз как следует тебе врежу. Извини, но это действительно выше меня. Иначе мы просто должны будем расстаться. Навсегда. Тебе это подходит?

— Нет.

— Тогда становись.

Какая-то жуткая тоска вдруг сковала меня. А, какая разница! Я встал в угол и напряженно зажмурился.

Долго ничего не было. Очень долго. А потом я почувствовал какое-то тепло у себя на щеке. Я открыл глаза. Это была рука Стаса. Он стоял рядом со мной, обнял меня за плечи.

— Слушай, брат Подмышкин, — сказал он, — я же вижу, с тобой что-то творится. Ну, другим — ладно. Но мне, мне-то ты мог бы все-таки сказать! Или ты считаешь, что я уж совсем?..

Совсем, не совсем… Глупости. Стас искренне думает, что ему можно что-то рассказать. Тем более до конца. Для него все приходится сокращать. Адаптировать. Нетерпелив, как все смекалистые…

— Да ничего нового, — сказал я. — Просто любовь. Большая. Безответная. Эх-эх-эх! Ладно, пойдем.

— Ничего. — сказал он. — Стеша все равно спит. Я он вколол двойную дозу. Так ты все-таки скажи мне толком, значит, что ж, ты ездил туда, к ней?

— Да, да!..

— Ну?

— Плохо. Вернее, хорошо. Но просто я убедился еще раз, что душа этого существа принадлежит другому человеку. Совсем другому. А может, даже и не одному. Но не мне. Одним словом, как поется в той песне: «Кто-то любит кого-то и опять не меня».

У меня уже не было сил вести этот туманный разговор. Хотелось скомкать его поскорей. Но Стас не давал.

— Хорошо, — сказал он. — Но тогда объясни мне, почему ты приехал такой радостный? Почему ты прямо с порога заорал, что все прекрасно? Ты ведь был доволен!

— Да потому, — сказал я, — что «прекрасно», особенно прилагаемое к человеческому состоянию, есть понятие относительное. Ты понимаешь, старик, я думал… Мне казалось… Я был почти уверен, что он умер. А тут вижу: ничего подобного, живой. Живой, здоровый. Ходит себе в лиловых кальсонах…

— Кто это — в кальсонах?

— Человек. Или ты считаешь, что женщину нельзя называть человеком? Он! Человек!

— Нет, ты все-таки шизофреник, — сказал Стас. — Хорошо, она — человек, значит — он. Но если верить твоему описанию, эта Джульетта, этот предмет твоей страсти, ходит почему-то в лиловых кальсонах.

— Нормально, — сказал я. — При чем тут шизофрения? Просто у меня образное мышление, а у тебя логическое. Но если хочешь, я тебе переведу. Лиловые кальсоны — это значит…

— Брось! — сказал Стас. — Допустим, кальсоны — это образное мышление. Но все равно ты — шиз. Чего-то я еще не знаю о тебе…

— И я не знаю! — перебил я. — И может, даже самого главного. Есть вопрос. Я задаю, ты отвечаешь. Только честно и коротко. Договорились?

Стас кивнул.

— Скажи, ты очень любишь деньги?

— А кто же их не любит?

Он насупился.

— Нет, это не разговор. А зачем, на какой предмет ты их любишь? Деньги — это свобода, да?

— Плевать мне на твою свободу! — Стас вдруг разозлился. — У меня и так ее вон…

— А тогда зачем? Зачем тебе столько? Вот мы вкалываем. И даже не столько я, конечно, сколько ты. Ни сна, ни отдыха измученной душе. А результат? Вот ты скопил десять тысяч. Ну, двадцать…

— Мусорно спрашиваешь. Отвечать неохота. — Стас помолчал. — Уж ты-то мог бы догадаться, зачем мне деньги! Ты же умный, хоть и дурак. Ну-ка давай подумай, поскрипи мозгой, — зачем мне, вот такому, какой я есть, со всеми моими качествами, со всеми обстоятельствами, зачем мне большие деньги?

— Знаешь, как-то сегодня я не очень умный. Так что ты мне лучше прямо скажи.

— Да, ты не очень умный, — сказал Стас. — Но есть в тебе что-то, что не глупее ума. Но и не умнее… Вот как ты думаешь, есть на свете человек, который мог бы жениться на Стеше? Нормальный мужик, совершенно нормальный. Вот как мы с тобой. И может, даже красивый. Есть?

— Не знаю. А разве она?.. Хотя, да, конечно. Я как-то не думал об этом.

— А я думаю. Давно уже думаю. И за себя, и за нее. Все ворошить нет смысла, но вот тебе краткая цепь рассуждений. Как молодая потаскушка скажет какому-нибудь любителю? Примерно так: «Тебе пятьдесят лет, дядя, а мне только двадцать. Надо уравнять. Давай по червонцу за год». Ну вот. А тут тоже надо уравнять… Короче, я хочу, чтобы она была у меня богатая невеста. У нее будет все. Все, понимаешь! Дача. И причем настоящая дача — дворец! С садом, с фонтаном, с чертом, с дьяволом. Бриллианты, меха, картины, иконы! И все это будет записано на ее имя. Правда, есть тут одна деталь. Я все хочу посоветоваться с юристом. Надо сделать как-то так, чтобы в случае развода ни о каком разделе имущества не могло быть и речи. Одно время я даже думал записать кое-что на тебя…

— А это еще зачем?

— Да понимаешь, иногда у меня какие-то такие предчувствия… Вообще-то я здоров как бык. По временам даже противно. — Он помолчал. — Впрочем, эти деньги надо еще накопить, а потом уже думать, на кого записывать. Расходы большие. — Он постучал себя кулаком по колену. — Как ни жмусь, как ни выкручиваюсь, все течет и течет куда-то. Да и то ведь, когда у тебя на руках такой подарочек… Попробуй, поэкономь.

И вдруг Стасу показалось, что он наговорил лишнего.

— Впрочем, это все бред, — жестко сказал он. — И что это ты меня сегодня на треп завел? Терпеть этого не могу. Болтал, болтал какие-то глупости. Ты это все забудь. Понял?

— Зачем?

— Забудь, тебе говорят, вот и все!

— А зачем? — завелся я. — Какого черта тогда говорить?

Стас долго молча смотрел на меня.

Гипнотизирует он меня, что ли? Лицо его как-то странно менялось. И вдруг на нем возникло такое выражение какого я не видел у него никогда. Так можно смотреть на человека только если очень его ненавидишь.

Заговорил он неожиданно. Так, будто до этого мы не говорили совсем. И в голосе его было что-то противное:

— Ну и хитрован же ты! Но я сразу, с первого дня знал, что ты хитрый. А вот скажи, чего тебе надо от меня? От меня и от Стеши? Куда ты мылишься?

У меня не было ненависти к нему. Но что-то такое в нем я возненавидел в этот момент. До страха, до ужаса, до истерики.

— Хочешь, я плюну тебе в лицо, — сказал я, — и кончим на этом наши дела. Или нет, не так! Хочешь, я харкну тебе в твою гнусную харю и в течение трех лет буду приносить тебе половину своей получки? Она ведь у меня приличная. Помнишь, я тогда показывал тебе пачку? Мылишься… Господи, да где ж вы росли? Где вы только набирались такого дерьма, насасывались в душу? — Тут я действительно плюнул — не в лицо, конечно, а на пол, — Ну, все! Спасибо за гостеприимство. Я пошел. И прошу мои вещи прислать по почте!

Но выйти мне не удалось: дверь была заперта.

— Открой!

Стас молчал.

— Открой дверь! — заорал я и дернул так, что ручка отлетела. — Открой, прошу тебя по-хорошему!

— Открывай сам! — Стас бросил мне ключ. Он упал возле моих ног. Мне почему-то страшно было за ним наклониться.

— И зубную щетку попрошу прислать, — сказал я, — и пасту. И бритву! А то ведь с тебя станется! — Совершенно по-идиотски я присел на корточки и, не сводя глаз со Стаса, нашарил ключ.

— Иди, иди, — сказал он.

— Иду, иду!

— Иди, иди отсюда, тварь хитрованская!

Я думал, что Стас хочет подойти ко мне, но он почему-то пошел к верстаку и сел на него.

— Обидели его, видишь ли… — Он сильно заболтал ногой. — Ну, обидел я тебя! И что? Любовь, понимаешь ли… Друзья… Знаю я вас. Все вы такие!

— Какие? — не удержался я. — Какие?

— Да ты пойми! — Он опять соскочил с верстака. — Я ж не за себя прошу! Что мне — я? Я и сам себе, если хочешь, могу хоть десять раз плюнуть в рыло. Мне ее жалко. Ведь Стешка… Ведь она… Иди, иди. Конечно, я понимаю, я тебе не так уж много плачу. Но где бы ты заработал больше? Где? Но если уж ты так — я могу… Пожалуйста, я могу накинуть тебе пятерку. — В голосе у него слышались слезы.

Мне стало жутко жалко его.

— А что бы ты сдох! — сказал я. — Чтоб ты сдох, гнида ты эдакая!

И мы оба чуть не разревелись.

«Ладушки, ладушки! Где были? У бабушки…»

Несколько раз Лена напоминала мне, что я обещал пойти к ее бабке. Я уже совсем было собрался. Даже коробку конфет купил. Но идти не пришлось. Вместо меня пошел Шамиль. Неделю назад его определили ко мне стажером. Приятный парень. Работяга.

— Ну, как бабка? — говорю я.

— Слушай, — говорит он. — Какое тебе дело? Хорошая бабка. У Лены все хорошее. А всякие разговоры я пресеку. Ты всем скажи: Шамиль — человек горячий.

Уж что горячий, то горячий. Не то он кинулся на Лену, не то она на него, но любовь у них разразилась на зависть.

— Лена! — кричу я. — Ты что бежишь, не здороваешься?

Куда там! Ей теперь совершенно не до меня. А может, и вообще не до кого. То платье, классное, которое она надевала к нам в гости, она носит теперь просто так, на работу.

В обеденный перерыв Шамиль зовет ее в курилку, и там они вместе едят.

— Дядя Сережа, — говорю я Артисту, — ты давай Ленку учи хорошенько. Теперь ей профессия понадобится, она скоро замуж пойдет. А там дети. Знаешь, сколько денег надо!

— И пойдет, — говорит Артист с вызовом. — А ты думал, на тебе свет клином сошелся? Я лично ей желаю всяческого счастья. Понял? Всяческого!

Я тоже желаю Лене счастья, но меня удивляет задиристый тон дяди Сережи.

— Ты чего?

— А ты чего? Думаешь, как стал помощником мастера…

— Еще не стал. Успокойся.

— Станешь. Знаю я вас таких!.. Вот так, если задуматься, зачем тебе? Молодой, здоровый. Семьи нет. А все туда же! Где-то лизнул, кому-то что-то сказал. Думаешь, я не понимаю, как эти дела делаются?

— Дядя Сережа, пошарь во лбу. По-моему, ты спишь.

— Дядя Сережа и спит, а все видит!.. — Он помолчал. — Ну ладно, положим, не делал ты ничего такого. Но ведь и другого не делал. Я мог бы. Позвали тебя, а ты: так, мол, и так. Есть тут у нас один человек. Надежный, волевой. Закладывал, пил, можно сказать, как лошадь. А потом захотел бросить — и бросил. Вот уж сколько времени ни капли во рту. Тебе эта должность — тьфу! А я человек на возрасте…

— А что — правда ни капли? Прямо-таки с тех пор?

— С тех пор! — И лицо у дяди Сережи посветлело. — Чудно мне! И как это вы живете — непьющие? Я прямо диву даюсь. Приду домой и думаю: а что это непьющие делают, когда с работы приходят? Ага, вспоминаю, телевизор смотрят. Смотрю телик. Потом надоест, что ж дальше, думаю? Ага, книгу читают. Читаю книгу. Иной раз интересные попадаются. Но больше так, про котов.

— Про каких котов?

— Да понимаешь, дома у меня, у племянницы, — как ни возьмешь книгу, так про кота. Или про собаку. И вот пишет, и пишет. И умная она, эта сучка, и разумная. Только что по-людски не говорит.

— Что ж тут плохого?

— А что хорошего? А если я, к примеру, собак не люблю? Могу я не любить собак?

— Нет, не можешь. Собака — друг человека.

— Знаем мы этих друзей. Это она тебе друг, пока ты в порядке. А ты вот попробуй под мухой по дворам походи, а я потом на твои штаны посмотрю… Здравствуйте! Здравствуйте, Федор Степанович!

Артиста сразу же как подменили. Он вдруг вскочил со скамейки, затопал туда-сюда. Загасил свою самокрутку, бросил на пол. Поднял, бросил в урну.

Начальник цеха в курилку заходит редко. А тут он вошел с сигаретой и стаканом чаю.

— Ну как дела, Муромцев, надумал?

— Думаю.

— Да не слушайте вы его, Федор Степанович! — захлопотал Артист. — Согласен он, согласен. И мы все согласны. Лучшего помощника мастера нам и не надо!

— А ты почему расписываешься за него? — Федор Степанович говорил спокойно, но Артист занервничал еще больше. — И почему не на рабочем месте?

Вообще-то мы с дядей Сережей имеем право посидеть в курилке: у нас ученики у станков. Но Артист, Видно, не догадался сказать. Или ему хотелось оставить нас вдвоем.

— Верные ваши слова! Работа — дело святое. Ну, я пошел.

И какой-то не своей, медленной поступью он удалился прочь.

— Долго думаешь, — сказал Федор Степанович, — нам и надоесть может.

— С отцом надо посоветоваться. Все никак не соберусь.

— А ты соберись. Кстати, он тут звонил на днях. Спрашивал: как ты, что? Ну, я ему рассказал, объяснил, что вот рекомендуем тебя. А ты что ж, не живешь дома?

— Это он сказал?

— Это я догадался. Зря. Старый же человек. Скучно ему. Ему сколько, лет семьдесят?

Я промолчал.

— Так что ты уж давай думай поскорей, — сказал Федор Степанович, прихлебывая чай. — А то ведь у нас тоже терпение не резиновое. У вас как в цеху Ивана зовут, мастера? Кличка какая?

— Маэстро.

— Ну так вот, заболел Маэстро — и что в цеху творится? А у него ведь возраст такой, что он теперь не реже будет болеть, а чаще. — Он вдруг хохотнул: — Внучке про тебя рассказывал. Очень смеялась.

— Что это она у вас смешливая такая?

— Это я так рассказать умею. Между прочим, кроме меня, ее никто рассмешить не может. Ни один человек… Интересовалась, конечно. Но я тут навел справки и решил, что ты мне не зять. Что ж это ты, понимаешь, под калеку какую-то клин подбил? Матрена вроде зовут или Степанида…

— Это еще откуда?

— Все оттуда же. На чужой роток не набросишь платок. Вот я одного не понимаю. Я — не ханжа. Да и людей перевидел. Каждый, конечно, ищет, где глубже. Но ты мне скажи, вот поженитесь вы, придет время постель расстилать, а она… Неужели с души не воротит?

— Странный вы, Федор Степанович, — сказал я. — Извращенный какой-то. Что это у вас все в постель упирается? А вдруг я просто люблю ее? Люблю как брата.

— Это как же — как брата? Мужик она, что ли? Ладно, видно, я чего-то в тебе недоглядел. Ну, а она хоть богатая?

— Она не просто богатая, — сказал я. — Вот я перечислю, а вы прикиньте. Во-первых, дача. Типа дворца. Вы, наверное, видели такие. Фонтан-бассейн. Полета грядок клубники. А слева, вот так, — гараж. Две машины: «Мерседес» и «Волга». Но «Волга» это уж так, для мелких хозяйственных дел. То, се, пару ящиков шампани привезти. Ну, меха уж само собой. А бриллианты? Если бы вы только увидели! Вы бывали в Грановитой палате?

— Да, дача… — Федор Степанович вздохнул. — И клубника — это хорошо. Но знаешь, браток, я тебе вот что скажу, — плюнь ты на это. Презри. Отринь! Всю жизнь потом спасибо себе будешь говорить. А ведь она у тебя впереди. Не то, что у некоторых…

И тут в курилку ворвался Шамиль.

— Слушай! — сказал он. — Почему меня все ученик называют? Я кончил ПТУ. Почему я у тебя ученик?

— А кто же ты?

— Слушай, я не могу всю жизнь учиться. Я у тебя прохожу практику, испытательный срок. Но почему я ученик?

— Ученик — не такое уж плохое слово, — сказал Федор Степанович.

Шамиль сразу вскипел.

— Я должен уважать старших, — сказал он мне. — Но я не могу уважать этого человека. Почему он вмешивается, когда не понимает? Слушай, он не знает, кто я такой, я не знаю, кто он такой.

К чести Федора Степановича, он просто встал и ушел.

Н-да, хорошо не знать своего начальника в лицо, можно быть смелым. Но вообще-то Шамиль и так смелый. Я смотрю на него и прямо любуюсь. Джигит. Вот только бы кипятку поменьше. Уже и неделя прошла, и другая, а он все тем же накалом горит:

— Почему я твой ученик? Почему?

— Ну хорошо. Хочешь, я тебя буду аспирантом называть?

— Издеваешься, да? Все время надо мной издеваешься! Слушай, почему Шамиль должен шпоночные канавки делать? Всякую чепуху делать? Я тоже хочу!..

— Чего ты хочешь?

— Вот это. Но это ты возьмешь себе! Ты все умеешь, да? А Шамиль ничего не умеет? Вот у меня диплом. Нет, ты почитай, ты посмотри, какой мне разряд дали, слушай!

Раз он на меня насел, три насел. Надоело.

— Ну что ж, — сказал я, — бери делай, а там посмотрим.

Как раз попалась нечетная шестеренка — двадцать один зуб. Подлянка, конечно. Но я решил его проучить. Надо же ему когда-нибудь взяться за ум. А то он прямо помешался на своем дипломе.

Я помог ему поставить делительную головку, принес из кладовой фрезу.

— Спасибо, — Шамиль весь сиял. — Теперь я вижу, что ты мне друг. Большое тебе спасибо.

Интересно было наблюдать за ним. Догадается подключить масло вместо эмульсии? Догадался. Заглянул в технологическую карту, правильно выбрал обороты. Раз-два, раз-два! Сначала он носился как вихрь. А потом темп стал резко, скачками падать. И наконец пошло какое-то замедленное кино. Ага, вот оно — окончательно заело. Возился он, возился с делительной головкой. Вертел ее, крутил. В тумбочке зачем-то шарил. Потом подошел ко мне.

— Ты мне нарочно не ту головку подсунул, да? Здесь должен быть другой диск.

— Нету. Нету другого диска, дорогой аспирант. Некоторые шестеренки режутся совсем по-другому. Хочешь покажу?

Пришлось объяснить ему формулу дифференциального расчета. Наверное, у них в ПТУ про это говорили, но так, мимоходом. Ведь это только считается, что из них готовят универсалов. А вообще то в основном они идут на операцию. А там наладчик отладил тебе станок — и гони одну деталь всю жизнь.

Я попытался заставить его вывести формулу самостоятельно, как когда-то заставил меня капитан Волобуев. Но Шамиль с математикой не на очень короткой ноге. Хорошо еще, что шестеренка была не срочная, можно подержать. И я держал. Обеденные перерывы, конечно, полетели.

Три дня с Шамилем писали, считали. А на четвертый он сам наладил станок и на делительной головке, которая ему казалась не той, получил ровно двадцать один зуб.

— Очко, — сказал я.

— Очко! — заорал он.

Красиво выглядит только что нарезанная шестеренка. Шамиль схватил ее и побежал показывать Лене. Потом мы вместе отнесли ее в ОТК. Ее взяли почти не глядя.

— Ну как?

— Нормально.

— Почему нормально? — Шамиль накинулся на контролера. — Ты посмотри — она же как цветок! А ты говоришь, нормально. Спасибо, дорогой! — И он вытянул в строгую нитку свои смоляные усики. — Ты настоящий друг. Ты открыл мне свой секрет!

Потом Шамиль сбегал или съездил куда-то и приволок мне в подарок такую гигантскую дыню, что, когда я принес ее домой. Стеша от восторга уронила кисточку на свое рисование.

— Господи, какая красота! Стас! Иди сюда!

Стас тоже согласился, что красота, но видно было, что ему не до дыни.

— Ты чего? — спросил я.

— Ничего. Все в норме.

Когда я пошел мыть руки, он тоже вошел со мной в ванную.

— Есть новость, — сказал он. — Пойди на кухню поешь, я жду тебя в гараже.

Новость была ошеломляющая. Вот так ждешь, ждешь чего-нибудь. А когда это случится, думаешь — как же так? Уже?

Короче говоря, этот наш клиент из Болгарии оказался на высоте. Вместо того, чтобы прислать поздравления к Первому мая, он прислал приглашения. И даже не два, а три.

— Почему три?

Стас сказал, что все в свое время. Приглашали на сорок дней. Это тоже надо было обсудить. Во-первых, мне такой отпуск не дадут.

— Дадут. Частично за свой счет. Пока будем оформлять документы, натаскай этого своего Шамиля. Если он парень с головой, они и не заметят твоего отсутствия. Что у вас там самое сложное? Шестеренки, шлицевые валы? Ну, вот на это вы с ним и нажмите.

— Это если будут заказы?

Стас улыбнулся.

— Заказов ждать глупо. Возьми какой-нибудь старый чертеж, заготовку всегда можно найти, и пускай он у тебя в обеденный перерыв вкалывает. Раз нарежет шлицы, два раза нарежет. Микрометром он пользоваться умеет?

— Я же говорю, человек закончил ПТУ.

— Ну тем более.

И кой черт меня тащит в эту Болгарию? Всюду морока, куда ни кинь. Во-первых, непонятно, как просить дополнительный отпуск. А Костин день рождения? Ведь я обещал. А папа?

«Слушай, старик, — сказал я сам себе. — Но ведь тебе хочется в загранку? Представь себе, переезжаешь границу, а душа дзынь-дзынь! Что-то новое, небывалое. Да и дубленый зипун хорошо бы купить. И шапку, как у Стаса. Хотя нет, шапок в Болгарии вроде не бывает…»

И вдруг внутренним взором я увидел Жору Пигулевского. Как ему хотелось поехать куда-нибудь! Правда, он мечтал об Индии или о Японии. Ну и что? Чем Болгария хуже Японии? Не вижу разницы. Не вижу принципиальной разницы…

— В чем ты не видишь разницы? — Шамиль поднял на меня глаза.

— Да нет. Это я так.

— А! Ну ладно.

Хорошо работает парень. Шамилю я объяснил все.

— Вот я уеду, — сказал я, — а ты вместо меня будешь работать. Останешься один. Одни фрезеровщик на весь участок. Так что давай, жми-дави.

И он давит. Этот шлицевой вал, что он кончает, уже двенадцатый. Три он прослабил. На одном просто промахнулся. А остальные вполне в норме. Я сначала хотел их выбросить, потом подумал: размер ходовой, пускай лежат. Вполне могут сгодиться.

— Здравствуй, Муромцев, — подошел Федор Степанович. — Что это вы в обеденный перерыв? Энтузиазм захлестнул или заказчик подгоняет?

— Здравствуйте, Федор Степанович. Хорошо, что вы здесь. Мне с вами поговорить надо.

— Прекрасно. Надумал, значит?

— Ага, надумал. Хочу подать заявление об уходе.

Федор Степанович с интересом посмотрел на меня. Потом на Шамиля. Тот продолжал работать. Спокойно, размеренно. Только лицо у него вдруг расплылось. Он уже знал, кто такой Федор Степанович.

— Ну что ж, заявление, так заявление. — Вот и пойми начальников. Вроде должен был бы вспылить, а он даже улыбнулся: — Только я такие вещи на пустой желудок решать не люблю. Вот съезжу пообедаю, потом заходи.

Как это у меня получилось, что я сказал об уходе? Сам даже не пойму. Ладно! «Ничего страшного, старик, — сказал я себе. — Отсюда уйдешь, туда придешь. Мало ли в Москве хороших заведений? Жалко, конечно. Ты привык, и к тебе привыкли».

И вот я в кабинете Федора Степановича.

— Ну, что ж ты молчишь?

— А уже все.

Против ожидания, он выслушал меня спокойно и даже, мне показалось, благосклонно. Было такое чувство, что это не основной разговор. Основной еще где-то впереди.

— Ну ладно, — сказал он, — сорок дней, конечно, многовато. Но я тебе дам. Только ты все сорок не высиживай, нечего делать. Я вон, помню, за две недели — и то устал как собака. А что, твой Шамиль потянет? Или надо кого-нибудь брать на это время?

— Потянет. Ручаюсь.

— Хорошо. Мы ведь его зачем взяли? Мы думали, ты пойдешь помощником, а он на твое место. Еще один фрезеровщик не очень и нужен. Но если хороший парень, то пускай… Да, чтобы не забыть. Посмотрел еще раз твое заявление. Квартиру тебе пока не дадим. Сергею-строгальщику пойдет. В порядке поощрения. Вот человек! Я думал, ему конец. А он бросил пить, понимаешь. В доме порядок. А то ведь как получка, так жена жаловаться приходила. Я даже думаю поставить его помощником к Ивану. Как тебе эта кандидатура?

— Никак.

— А вы ведь вроде ладите?

— Я его просто люблю. Но зачем губить человека? Он существо легкое, простодушное. Его слушаться не будут. А не будут слушаться, вы его снимете. А снимете — он опять запьет.

— Угу! — сказал Федор Степанович. — Я и сам так подумал. Молодец. Но вдвое и даже втрое молодец, что сам от этой должности отказался. Уж очень не хотел я тебя ставить: ненадежный ты человек на этом месте. Но ведь с Иваном спорить — инфаркт схватить. А тут у мену козырный туз на руках: не хочет — и все. Ведь ты не хочешь?

— Нет, не хочу.

— А бутерброд с салом хочешь?

— И бутерброд не хочу. Мы теперь втроем обедаем: я, Шамиль и Лена.

— Так они уже все подмели, небось.

— Нет. Они ждут. Они хорошие.

— Ну, хорошие, так ступай.

…Ах, молодежь! С одной стороны, они, конечно, ждали меня, но, с другой стороны, время у них зря не пропадало.

В дальнем конце курилки на скамейке была разложена еда на троих, стояло три бутылки напитка «Байкал». Сначала Шамиль что-то жарко шептал Лене, потом она ему. А потом такие объятия начались, такие поцелуи!.. Я отошел за угол, чтобы меня не было видно, а крикнул:

— Шамиль! Ты где?

— Здесь-здесь! — зазвенел его голос. — Мы режем сыр. Ты никогда в жизни такого не ел, слушай!

В тот день я очень устал. Было много срочной работы. Да и Шамиль мешал больше, чем всегда. После того, как он нарезал шестеренку, он почувствовал себя профессором, и ему все кажется, что я работаю не так.

— Слушай, это можно быстрей сделать. Лучше. Вот давай, я тебе покажу!

— Уйди, уволю. Смотри — вон Лена скучает. Между прочим я вас видел, когда вы резали сыр. Очень вы мне понравились.

— Смеешься? — Шамиль сразу вскипел. — Почему такая плохая привычка — смеяться над человеком?

— Уйди, ты мне мешаешь.

— Не надо нервничать, — сказал он, — Не надо! Я знаю, у вас с Леной что-то было. Но мне наплевать.

— Угу… — Фреза врезается в чугун.

— Мне на это наплевать, слышишь?

— Слышу, слышу.

Только бы не выйти за разметку. Надо же, какие загогулины!

— Я не какой-нибудь дикарь. Это было давно.

— Угу…

И вдруг станок остановился. Я посмотрел на Шамиля. Он выключил фрикцион и навис надо мною как туча.

— Мне на это наплевать, — сказал он так жалобно, что я невольно улыбнулся. — Но я хочу знать все!

— Чудак ты, — сказал я. — Есть такой кружок: «Хочу все знать» Знать-то нечего. Ну, приставал я к ней. Нравилась. А она меня шуганула. Поэтому я и нервничаю. Обидно же.

— Правда?

— Честное слово.

— Поклянись!

— Клянусь.

— Нет, не так. Поклянись здоровьем своей мамы!

Он прямо чуть не плакал.

— У меня нет мамы, — сказал я. — Но я клянусь. Чем хочешь клянусь. Своим здоровьем клянусь, она очень хорошая девушка.

Он долю сверлил меня горящими глазами и вдруг рявкнул:

— Верю! Я знаю, что она не девушка, она мне сама сказала. Но я тебе верю. Теперь ты мои брат на всю жизнь. Дай я тебя поцелую!

Вот странно, наврал я ему или не наврал? Нет, не наврал. Она в самом деле хорошая. Что-то в ней есть. Наверное, именно это он и углядел в ней. Любовь с первого взгляда — штука серьезная, она все видит. Только в нее я и верю, честно говоря.

Помню, Жора не раз издевался надо мной. Разговоры о любви у нас всегда заходили в тупик. У него на этот счел была целая теория, а у меня так, несколько эмоциональных всплесков на уровне «Ну как вы не понимаете?»

— Ну как вы не понимаете? — горячился я. — У каждого человека на земле есть своя пара, свой единственный вариант. Вот мы живем, идем, процеживаемся друг сквозь друга. И внезапно, как вспышка, как удар грома: «Вот! Вот она! Хватай ее, держи!» И тут дело не в первом взгляде, можно даже не смотреть. Но я уверен, что есть какое-то поле, и когда мы входим в него…

Тут Жора обычно брал бумажку и старался ткнуть меня носом в арифметику.

— Так. Сколько людей на земле? Хорошо. Пишем. Сколько в среднем живет человек? Семьдесят. А сколько лет он может искать свою пару?

— Всю жизнь. Всю жизнь, если он человек! И потом, я говорю, что мы ищем свою единственную, но я же не говорю, что она одна во вселенной. Их может быть много. Понимаете, много!

— Сколько? — жестко спрашивал Жора.

— Ну, не знаю. Во всяком случае, несколько.

— Гм! Несколько единственных? — Он долго качал своей античной головой. — Слушайте, а почему бы не вспомнить, что некоторые достойные люди и до нас размышляли на эту тему. Ведь человечество живет не первый день. Есть огромная литература…

И тут шло:

— «Она его за муки полюбила, а он ее…»

— Да, да!

Жорина мысль сводилась к тому, что любовь, — это высшая форма сочувствия, сострадания. Только такая Любовь и имеет право быть написанной с большой буквы.

— Вот возьмите вы мои случай…

Но его брать я не хотел. Я хотел взять себя. Взять и рассмотреть в этом его сочувствии-сострадании. Так. Вот я. Вот она. Страдаем, сочувствуем. Получался бред. Да, думал я, если он прав и действительно существует только такая любовь, то лично мне ни на какие коврижки рассчитывать не приходится. Положим, я еще найду, кому бы посострадать. А какая дура будет сострадать мне?

Иногда Жора называл меня Веселым и Находчивым. Так оно и есть, наверное. Никаких особых печалей у меня нет: ни вселенских, ни личных. У него, скажем, тоска насчет того, что все люди некоммуникабельны. А я этого даже не замечаю.

— Ну где, где он — ваш некоммуникабельный? Давайте его сюда, и буду с ним беседовать. А хотите, о экстазе сольюсь? Как две капли в одну. Вы наблюдали это явление?

— Несущественно, — говорил Жора. — Я тоже при известном напряжении могу общаться с любым. Но что-то я давно не встречал человека, для которого общение являлось бы жизненно важной ценностью. Вы представляете, чем это грозит?

Я не представлял. И сейчас не представляю. Если общением считать то, что люди разговаривают друг с другом — тогда конечно. Но ведь есть и другие формы! Не знаю, как для кого, а для меня, например, есть. Вот иногда входишь в комнату, в компанию. А там сидит человек. Ты ему ничего — и он тебе ни слова. Но взгляд какой-то, жест или еще что-то. И вдруг чувствуешь, что живешь для него. И двигаешься, и говоришь для него. С кем бы ты ни говорил — все равно для него. И он это понимает. Без слов. Бывает, за весь вечер и не узнаешь, как его зовут. А станет прощаться — и такое вдруг рукопожатие! И нежность в нем, и теплота. И смешное что-то, и грустное. Эти люди бывают разной мощности, что ли. Одного чувствуешь, когда он рядом, другого и на отдалении. А третьего…

Папа, конечно, стоял в этом ряду особняком. Его я ощущал на любом расстоянии. Причем каждую минуту, каждое мгновение. Инфантильность, недоразвитый я, наверное. Никому даже рассказать нельзя. Но мир, в котором нет прежнего папы, — это совсем другой мир. И как в нем жить, зачем, я не знаю.

Вот Костю я никогда не ощущал. Больше того: в его присутствии я переставал ощущать других людей. Конечно, он не виноват. Просто он такой. Но мне-то от этого не легче. Наверное, его надо любить. И есть за что. Но я не могу. Вещи, мещанство?.. Да плевать мне на это! Я и сам люблю про шмотки поговорить. И мебель красивую люблю. Правда, не такую, как у него, но все равно люблю. Не в том дело…

Интересно, а как у папы с Костей? А что, если они чувствуют друг друга? А что, если между людьми есть какие-то другие каналы, о которых я не знаю и даже не догадываюсь? Я тащу папу на свои, а ему естественней не мои, а, скажем. Костины?..

— …Домой, слушай, пора, — подошел Шамиль. — А что ты грустный такой? Задумчивый, слушай? Хочешь, мы тебя с Леной повезем на такси? Лена говорит, что ты прекрасный человек. Я с ней согласен.

— Да? А я не согласен.

— Почему? — удивился Шамиль.

— А черт его знает! Ну ладно, ладно, шутка. — И я стал убирать станок. — За приглашение спасибо, — сказал я. — Но вы езжайте. Мне сегодня далеко. Мне за город. Переделкино знаешь? А это еще дальше.

К папе идти очень не хотелось. Но надо. Нельзя же просто так уехать на полтора месяца и ничего не сказать.

А скажу я ему так… А как? Тоже ведь надо придумать. А может, просто посоветоваться? Мол, возникла тут возможность махнуть в загранку. Как ты думаешь, махнуть, или отказаться? Махнуть? Я тоже так считаю. Тем более, куплю дубленый зипун. А может, и два — один себе, другой тебе. У тебя какой размер? Нет, какой был раньше, я знаю. А теперь какой, с учетом твоих наслоившихся габаритов?

Господи, зачем все эти слова, эти дурацкие разговоры! Вот так войти, обнять его. Ну хорошо, он меня не любит. Но я-то его люблю. Интересно, зачем это он звонил мне на работу? И почему меня не позвали? Может, меня не было в цехе? А где же я был?..

Когда я приехал, папа был уже сильно на взводе.

— А, это ты? Я рад. Проходи, садись.

Ненастроенный телевизор показывал что-то совершенно размытое. Я был готов к тому, что папа не вполне… Ладно, пускай, какая разница? Вот именно — подойти, обнять…

— Папа! — Я было шагнул к нему, но он как-то странно среагировал на это.

— Да, да, — сказал он. — Ты прав. Выпил. Но у меня тут были гости. Садись, пожалуйста. И-да…

И он вдруг взял себя в руки. Было такое ощущение, что он дежурный офицер, напился, а тут нагрянула генеральская проверка. Лицо напряглось. Он сел в кресло и крепко ухватился за колено правой, ноги, которая была небрежно закинута поверх левой.

— Расслабься. Ты что? — сказал я.

— Да нет, ничего, — и он еще крепче стиснул колено. — Ты, очевидно, что-то хочешь сказать мне. Я слушаю.

И тут началась одна из самых мучительных бесед в моей жизни.

— Хочу съездить в Болгарию, — сказал я бодро и тоже зачем-то закинул ногу на ногу. — Как ты на это смотришь?

— Прекрасно, прекрасно! Болгария — дивная страна. Там уже должно быть тепло. Даже жарко. А как твои дела?

— Ты ведь звонил, узнавал.

— Да, да. Тобой очень довольны.

Мы замолчали. Мне хотелось как-то стащить его, да и себя, с этого идиотского тона, и я сказал:

— А вот некоторые носят лиловые кальсоны. Зачем? Такой гнусный цвет. Знаешь, я видел егерское белье. Почти за те же деньги. Хочешь, куплю?

— Да, да… — сказал папа. — И что удивительно, в Болгарии жара переносится гораздо легче, чем, допустим… Н-да! Жалко, что ты не попрощался с Костей.

— Попрощаюсь. Долго ли заехать?

— Долго. Дело в том, что он улетел. Я тебе как раз звонил по этому поводу. Но тебя не оказалось на месте. Он улетел в Благовещенск.

— Куда? — Я не поверил своим ушам.

— На два года пока, — сказал папа. — Прописка за ним остается.

— Но как же так? Почему?

— Предложили прекрасную работу. Там открылся пульмонологический центр. Н-да… — Папе очень трудно было держать трезвую форму, но он крепился. — Значит, в Болгарию? Прекрасно, прекрасно. Бывал. Есть там город Созополь…

Надо было, конечно, расспросить про Костю, но я почему-то сказал:

— Вот здорово — а мы как раз едем в Созополь! Если хочешь, я возьму с собой фотоаппарат. Знаешь, виды всякие, развалины. Может быть, ты что-нибудь узнаешь. И потом, дубленку там можно купить. У тебя какой теперь размер? Наверное, пятьдесят восьмой? Хорошо бы обмерить тебя сантиметром, а то ведь габариты. Живот…

Папа поморщился, как от зубной боли.

— Вино там замечательное, — сказал он. — И очень дешевое.

— Ну что ты про вино! — сказал я. — Это и дятлу известно. Я тебя спросил про фотографии. Неужели неинтересно посмотреть? Ведь если ты действительно там бывал…

— С тел пор прошло столько лет. Приятель у меня там похоронен. Даже друг. Виноградник там. Дорога идет вдоль моря, а выше — виноградник… Впрочем, чепуха, бред. Мало ли в Болгарии виноградников?

Он потянулся было к столу за папиросами и чуть не грохнулся вместе со стулом.

— Господи, зачем ты столько пьешь?

Я подал ему папиросы, зажег спичку. Но он закуривать не стал. Просто повертел пачку в руках, а потом сунул ее в карман.

— Извини, что я чай не поставил, — сказал он. — Заварка кончилась. Теперь с заваркой плохо. Нигде нет индийского чая. Н-да…

И тут возникла одна из тех пауз, в которые я обычно падаю, как в пропасть. Казалось, еще секунда, мгновение — и сердце мое не выдержит, лопнет, разлетится на куски от этого черного падения неизвестно куда.

— А что же Костя? — сказал я раза в два громче, чем нужно. И оживленней. — Как же так, вдруг?.. Он что-то говорил мне про этот пульмонологический центр и что он собирается нас удивить…

— Да, — сказал папа. — Так оно и бывает. Возможность докторской. Предполагается, что это произойдет через полгода, через год. А потом… Молодец Костя. Верно? Или ты придерживаешься другого мнения?

— Нет, почему же? Конечно, он молодец… — Глупые слова и очень не ко времени, но я не удержался: — Скажи, а ты… ты очень любишь Костю?

— Мама его очень любила.

— А ты?

Папа долго ничего не говорил. Казалось, он собирается с силами. Шея у него покраснела, на щеках проступили лиловые прожилки.

— Ты задал мне слишком много вопросов, на которые я не считаю себя обязанным отвечать, — наконец сказал он. — Ни сейчас, ни потом. Мы взрослые люди. Я не могу настаивать на том, чтобы ты не бывал у меня дома. Больше того, я даже рад. Но я попросил бы тебя… Безусловно, я очень люблю Костю. Безусловно. Мне очень будет не хватать его в Москве. Но это никого не касается! — Он зажег спичку. Рука у него сильно дрожала. Наверное, ему казалось, что во рту у него папироса. Он поднес огонь к лицу, а потом бросил спичку на пол, и там она догорела. — И не должно касаться. — сказал он уже спокойнее. — Это мое дело. Мое и его. — И вдруг он совершенно протрезвел. Как-то сразу, рывком. — Пойми наконец, — сказал он, — у нас очень разные состояния. И ты, такой, как ты есть, крайне утомителен мне. Труден. Извини за резкость, почти невыносим. — Он посмотрел на часы. — Не знаю, но, по-моему, тебе уже пора. Тебя ведь ждут? Да и я хотел тут выйти… — Он встал и пошел к вешалке. Я тоже стал одеваться. — Спасибо, что забежал. Передавай привет своим… И еще раз извинись за то, что я испортил им Новый год. Или вам все-таки было весело? — И на лице его возникла какая-то неприятная, несвойственная ему улыбка.

— Нам было весело, — сказал я. — Почти так же, как тебе сейчас. А знаешь, я ведь тебя ненавижу.

— Спасибо.

— Я тебя ненавижу! Ненавижу!

— Это я уже слышал.

Мы вышли на улицу.

— Тебе куда?

— Во всех случаях в противоположную сторону! — сказал я.

— Ну, вот и хорошо… Приедешь из Болгарии — заходи. А снимки? Снимки я с удовольствием посмотрю. До свидания.

— Привет.

Я постоял немного, подождал, пока он отойдет, и в самом деле зашагал в обратную сторону, хотя на автобус мне нужно было идти той же дорогой, которой пошел он.

С документами все обошлось легче легкого. Основную мороку по оформлению Стас взвалил на себя. А мне пришлось только взять характеристику, сбегать за паспортами и еще куда-то.

Стешин отъезд в деревню тоже прошел без меня. Так уж вышло, я с ней даже не попрощался. Стас передал мне от нее коротенькое письмо, в котором она просила делать побольше уличных фотографий: сценки, лица, дома… И еще она хотела, чтобы я вел дневник: на Стаса надежды мало. Желательно по дням. Никакого отбора делать не надо, ей интересно все. К письму прилагалась отличная записная книжка, на первой странице которой чуть витиеватым Стешиным почерком было написано.

«И вот началась

наша жизнь

в Болгарии!»

Да, началась. Вернее, совсем скоро начнется. Вот станем мы переезжать границу, а душа: «Дзынь-дзынь»! Веселей, старик, выше нос! Как это там у нас поется? «И тогда поскорей, насушив сухарей, укатила в загранку старушка…»

Все-таки что-то неправильно я делаю. Что-то не так. Может, остаться? Нет уж, фиг. Собрался — надо ехать.

Пока оформлялись документы, мы со Стасом времени зря не теряли. Каждую неделю на пару дней он брал у какого-то приятеля «Запорожец» и мы, как ошалелые, носились по магазинам. Теплые дни нагнали в Москву огромное количество приезжих, везде были очереди, но это нас не смущало.

— Вы здесь не стояли, молодой человек! — говорил я Стасу и толкал его в грудь. — Я стоял, а вы нет. Девушка, подтвердите, что он не стоял!

Девушка подтверждала, Стаса шумно изгоняли из очереди, а я, как правило, оставался.

Так мы достали многое. Например, знаменитый «гжель». Это такая белая фарфоровая посуда с синим рисунком. По словам Стаса, она сильно проходила за границей в качестве подарков.

— Так. — говорил Стас. — Вот это тебе. Это мне. А это ей. Не будет же она бегать по магазинам.

— Кто — «она»? Могу я наконец узнать?

— Придет время, узнаешь.

И время пришло.

— Слушай, старик, — как-то сказал Стас, — я сегодня с утра включил в гараже масляной радиатор. Уверен, что ты не замерзнешь. Тем более, что я тебе дам спальный мешок, там есть раскладушка…

Он на какое-то мгновение замялся. Ты смотри, еще и смущаться умеет!

— Старик! — сказал я. — Нет ничего приятней, чем спать в гараже. Честно говоря, я давно мечтаю об этом. А кто она? Как ее зовут? Джульетта?

— Катя. Вечером мы посидим втроем, поужинаем. А потом ты намекнешь, что тебе пора. И очень прошу… Дело в том, что на данный случай ты — моя вывеска. Знаешь: скажи, кто твой друг, я скажу, кто ты.

— Ясно. — Я почему-то был доволен. — Но для того, чтобы правильно изваять твой образ, я должен знать свою роль. — Я — кто?

— Ничего особенного. Какой есть, такой есть. Правда, и ей сказал, что ты учишься в МАИ, пишешь стихи и прозу.

— Но я ведь не пишу!

— Неважно. Я тоже работаю в ЖЭКе, а не в «почтовом ящике». Со временем она, конечно, все поймет…

— Ах, вот оно что! В «ящике»! Значит, мы сегодня с тобой сыграем в «ящик»?

— Примерно, — Стас мрачно кивнул. — Но, если ты можешь временно прикрыть свой шутильник, ты прикрой. Не могу сказать, что у нее нет чувства юмора, но весь этот наш балагурский набор у нее не проходит. Да и вообще она человек не простой. Короче говоря…

И, нервно шагая по комнате, Стас вдруг набросал такой портрет, что у меня прямо мурашки по телу забегали. Ну и фигура! Пока я брился, перед моим взором все время стояла «железная Катя». «Уйди, враг! — говорил я ей. — Тьфу, тьфу! Сгинь!»

Чудак Стас. Зачем это ему нужно? А может, нужно? Может, это даже хорошо, что он меня так накачал. Во всяком случае, когда Катя вошла и сказала приятным сильным голосом: «Здравствуйте! Я не очень опоздала?», на душе у меня возникло такое тепло, такое ликование, что я прямо запел внутри себя.

Надо же — человек. Обыкновенный женский человек. Никаких признаков вурдалака. А лицо? Прямо-таки располагающее лицо. Казалось, оно фиксирует незнакомую обстановку и меня в том числе не только глазами, а каждой своей частью в отдельности. «Ты смотри, какая хорошая репродукция Модильяни!» — отметил чуть вздернутый подбородок. Довольно красивый, с горбинкой нос, подрагивая ноздрями, быстро пересчитал бутылки на столе: «Это к чему такое алкогольное разнообразие?» Уши у нее довольно большие, но тоже красивые…

— Здравствуйте, Катя, — сказал я, — как хорошо, что вы такая… Родион. Родион Муромцев. В МАИ на третьем курсе, где я учусь на факультете электроники, меня называют Веселым и Находчивым. Но это качества не константные: стоит мне увидеть что-нибудь очень красивое, как тут же моя находчивость дает течь, и у меня образуется перекос в сторону веселости. Может даже показаться, что я нахал. Но это совершенно не так, смею вас уверить. Стас вам, наверное, говорил обо мне. Садитесь, пожалуйста.

— Спасибо. — Она села и уставилась на меня. Единственное, что ее несколько усушало, — большие, чуть тонированные очки в тонкой, еле видимой желтой оправе. — Стас действительно много говорил мне о вас. А где же он сам?

— Секунда! Дело в том, что в последний момент я уговорил его поменять галстук. Я даже настаивал на бабочке, но он сказал, что это смешно.

— Да, это смешно. А вы его видели в бабочке?

— Один-единственный раз. На Новом году. Она у него коричневая, плюшевая. Вернее, бархатная. От этого он весь как-то становится мягче. Я понимаю, что у него на работе, в «ящике», такая мягкость совершенно ни к чему, но дома…

— А вы занятный! — вдруг сказала Катя. — И, говорят, пишите стихи?

— А что делать? Приходится. Сейчас все пишут. Но вы не тревожьтесь, я знаю, как это неприятно, когда поэт зачитывает стихами. Свои я наизусть не помню, а рукописи у меня с собой нет.

— Да, — сказала Катя. — Стихи лучше читать глазами. А где вы печатаетесь?

— А нигде. Как поется, «не надо печататься, вся жизнь впереди… надейся и жди».

И тут из другой комнаты послышался голос Стаса.

— Алло! — крикнул он. — Вы там начинайте без меня. Выпейте по рюмке.

— Хорошо! — отозвалась Катя и вдруг, широко, сладко зевнула. — Извините, не высыпаюсь. Жизнь дурацкая. А знаете, а подворотнях это теперь по-другому поется: «Вся жизнь впереди, разденься и жди».

«Ого!» — подумал я. И вдруг почувствовал, что уши у меня розовеют. Катя смотрела на меня с любопытством. Надо было как-то соответствовать…

— Лихая фраза, — сказал я. — Хлесткая и запоминается. Но я, как начинающий сексолог-любитель, вижу в ней неправильность. Дело в том, что раздетый человек, если он ожидает, особенно долго, — зрелище сиротское, а значит, неаппетитное.

— Это неверно, — сказала Катя и в глазах ее блеснуло какое-то не вполне веселое, ленивое озорство. — Как-нибудь я вам попробую это доказать. На словах, естественно.

«Ого-го!» — опять подумал я. Молчать было глупо.

— Понимаете ли, какая история… — залопотал я. — Все дело в том, что…

Продолжения не находилось. Меня выручило появление Стаса. Самое забавное, что он был в бабочке.

— Ну-ка, подойди сюда, — сказала Катя. — А что? Очень даже может пригодиться. — И она пальцем потрогала бабочку. — Не забудь взять ее с собой в Болгарию.

Стас кивнул и спросил:

— Что будешь пить?

— Покрепче. Можно коньяку. И поэту коньяку. А то я тут его в такое смущение ввела, что он до конца вечера в себя не придет. Или придете? — Она засмеялась.

— Приду. Я смущаюсь сильно, но не глубоко. За ваше здоровье.

— За здоровье — надоело. За счастье!

— За счастье! — И мы все трое чокнулись.

В ту ночь я так и не уснул.

Раскладушка подо мной скрипела, спальный мешок был душный… Я выключил масляный радиатор, побродил по гаражу. Почитать что-нибудь? Наверняка здесь у Стаса завалялась какая-нибудь книга.

Так… здесь нет. И здесь нет. А здесь просто замок.

Катя! Гм…

Интересно, понравился я ей или нет? И на кой черт ей нужно было смущать меня? Из-за этого я перезабыл все свои домашние заботы, плохо сработал на Стаса. А может, это у нее профессиональное? Она, оказывается, психиатр. Любопытно было бы поговорить с ней про лоботомию.

Вообще-то Жора когда-то учил меня: «На профессиональные темы за столом беседовать можно. И нужно. Но нельзя быть лентяем. Надо работать. Надо стараться облекать свои слова в специфическую застольную форму».

В гараже светло, тепло, тихо. Я подергал одну дверцу, другую. Ага, вот незапертая тумбочка. Письма какие-то, альбомы. Фотографии выцвели, пожелтели. Лица, пейзажи, сценки…

Я перелистывал картонные страницы и мысленно беседовал с Жорой. «Ах, друг мои, — говорил я. — Застольная форма — это прекрасно. Но ведь не может быть одной формы на все застолья».

Было уже три часа ночи. В гараже похолодало. Я опять включил радиатор и лег на раскладушку. В спальный мешок лезть не хотелось, и я им просто накрылся, как одеялом. Интересно, чей это? Старый, самодельный, прекрасная овчина. Наверное, родительский… Да, наверное, это отца Стаса и Стеши, вот этого, с бородой… Стеша и он. Он и Стеша. Хорошие фотографии. А есть просто удивительные. Когда ж это было? Стеше там лет десять, не больше.

Я закрыл глаза и стал мысленно перебирать снимки, которые увидел в последнем альбоме. Вот они на фоне какой-то мечети. Рядом серая «Победа». За рулем Стеша. Бородатый отец и какой-то парень с не очень приятной физиономией делают вид, что пытаются столкнуть машину с обрыва. А не Стас ли этот парень? Да, похоже… Что-то там было написано внизу. И под следующей фотографией было: какая-то улочка, Стеша верхом на осле, а ниже жестким мужским почерком: «Наша дочь верхом на своем лучшем друге»… Палатка. Горит костер. И тоже что-то написано… Погоди, погоди, а на первой странице?

Надо посмотреть — что-то очень знакомое. Я опять выложил на тумбочку связки писем, один альбом, другой, и наконец добрался до того, последнего, в синем кожаном переплете. Так и есть. На первой странице все тем же жестким почерком почти без наклона было вырисовано:

«И вот началась

наша жизнь

в Самарканде».

Я достал книжку, которую Стеша приготовила нам для Болгарии. Не только слова — абсолютно все похоже, даже разбивка текста на три строки. Оказывается, Стеша, не знаю, сознательно или бессознательно, копирует почерк отца. А может, это она сама писала насчет Самарканда? Нет, рука там взрослая, уверенная…

Я прочел почти все подписи под фотографиями. Ничего особенного. Так, заметки для кого-то. Может, для матери.

В конце альбома вклеен отдельный лист. Здесь почерк уже другой. Ага, это писал Стас. Аккуратно, четко записаны все пункты остановок от Москвы до Самарканда — где обедали, где ночевали. Отдельная графа — расход бензина, масла. А вот запись о ремонте: меняли тормозные колодки и распредвал. Судя по сумме, меняли сами.

Вот как они жили… Наверное, в это время у отца был отпуск. Красота!

Я вдруг представил себе, что это не они, а мы. И зачем Самарканд? Мы едем, например, на Валдай. Папа, конечно, за рулем. А я рядом. И вот мы вдвоем… Нет, вдвоем скучновато. Собака еще с нами. А может, не собака? Может… Костя? Пускай будет Костя. Папа за баранкой, я рядом, на переднем сиденье. А мой любимый братец… Куда же его посадить? В багажник. Почему бы и нет? У «Победы» он довольно большой. Можно провести туда принудительную вентиляцию: «Ну, как дела, старик?» Можно даже транзистор ему туда засупонить. «Эй! Ты живой там? Ну, как жизнь? Слушаешь «Маяк» — «Ничего, ничего. Премного благодарен».

И вдруг в голове у меня зазвенело совсем-совсем на другой ноте: «А Костя-то в Благовещенске. Как же это так? Убей, не понимаю…»

Не повезло. Надо было, конечно, ехать. Но Катя захотела лететь, и мы полетели.

Граница! Граница! «Слушай, — обратился я к своей душе. — А где же «дзынь-дзынь»? Где оно?» — «А вот на обратном пути поезжай на поезде, тогда посмотрим, — сказала душа. — А так — где она, граница? Где ты ее видишь?» — «Я ее не вижу, конечно. Но есть же она! Вон там, внизу. Неужели не можешь вообразить?» — «Я все могу. Но от воображаемого я дзынькать отказываюсь. Надоело! А теперь хватит. Сиди и не приставай».

Могу и не приставать. Подумаешь! Слава богу, не один в самолете.

Я перегнулся через спинку кресла и увидел идиллическую картинку: положив голову Кате на плечо, Стас спал.

— Что, скучно вам? — Катя отложила журнал. — Сейчас я приду.

Она осторожно высвободилась, подсунув под голову Стаса свернутый плащ, и села рядом со мной: тут было свободное место.

— Бывали раньше за границей?

— Никогда. В детстве я был уверен, что никакой заграницы нет. Просто это взрослые придумали. Жалко, что мы не поехали поездом, верно ведь?

— Да, — сказала Катя как-то мечтательно. — Первым долгом я бы, пожалуй, как следует отоспалась. Прекрасное занятие — спать. А вы любите? Просто спать? Ну вот, опять уши порозовели. Нельзя так сильно смущаться. Вы же не школьник. А может, вам показалось, что я какая-нибудь такая?.. Так все как раз наоборот. — Она долго молчала. — Вы знаете, что такое фригидность?

Я, естественно, знал.

— Ну вот, — сказала Катя. — Перед вами типичный пример. Сначала я думала, что это у меня запоздалое развитие. Но потом… Возраст все-таки. Да и замужество.

— Вы были замужем?

— Я сейчас замужем.

Я несколько опешил:

— А… как же Стас?

— Перестаньте! — сказала она. — Вы что — с луны свалились? А впрочем, так оно и есть, наверное. Типичный человек не от мира сего. Довольно редкое явление в наши дни. Хотите, я расскажу вам, как вы выглядите со стороны?

— Мечтаю! У одного моего знакомого был киноаппарат, так я ему прямо все мозги испилил, чтобы он снял меня скрытой камерой. Дело в том, что открытая камера, как и зеркало, объективной картины не дает. А ведь пока человек не увидит себя со стороны…

— Да! — сказала Катя. — Я вас очень понимаю. Так вот вам совершенно объективная картина. Выглядите вы так… С чего бы начать?

— Да с чего угодно! Какая разница?

— Разница. — И задумалась. Даже прикрыла глаза. — Нет! — вдруг сказала она. — Не в настроении. Поговорим о чем-нибудь другом.

— Ну вот! Поматросили и бросили. А я уже и душу распахнул.

— Она у вас всегда распахнута. Вообще-то ее закрывать надо. Выветрится, холодно будет… Да вы успокоитесь, я ведь, честно говоря, и не знаю, как вы выглядите со стороны. Я к вам не присматривалась. Просто захотелось еще раз проверить свою старую гипотезу. Когда-то давно я вдруг поняла, что мужчины — крайне примитивные существа.

— А женщины? — послышался голос Стаса. — Я тоже хочу принимать участие в умной беседе. — И он подошел к нам.

Но принять участие ему не удалось. Катя пригнула Стаса к себе, что-то зашептала ему на ухо.

— Не выйдет! — сказал Стас. — Тут уж я могу поручиться.

— Пари?

— Пари!

— А на что?

— Ты сама знаешь, на что.

— Хорошо, — сказала Катя. — Только не мешать. Вон там, в заднем ряду, свободные кресла. Когда нужно будет, мы тебя позовем.

Стас уходить не хотел. Они о чем-то стали шептаться. Даже спор у них возник. Так, препираясь, они и ушли по проходу. А я ни с того, ни с сего отключился. Начисто отключился. И так тоскливо мне стало вдруг. Такой пустой, бессмысленной показалась мне вся моя жизнь. Куда я лечу? Зачем? И зачем мне нужно говорить с этой Катей? Что я отрабатываю, какой хлеб?

— Ну вот! — Катя пришла веселая, победительная. — С одним я справилась. Теперь остались вы. Между прочим, мы со Стасиком заключили пари. Я сказала, что к концу поездки подцеплю вас на крючок. Что вы будете стоять на коленях и просить моей руки. Могу заключить это же пари и с вами. Ну-ка, посмотрите на меня внимательно. Я умная?

— Да.

— Красивая?

— Да.

— Могли бы и не отвечать. Я сама чувствую, что произвела на вас впечатление. А почему? Потому что мужчины — существа примитивные. Считается, что мы любим комплименты. Но мужчины любят их больше. Проанализируем. Сначала я сказала вам, что вы не от мира сего. По нынешним временам это большой комплимент. Потом я его развила, показав, что у меня есть потребность поговорить о вас. Ничего мужчина так не любит, как разговоры о нем. Ах, скажите, как я выгляжу со стороны. Ах, вот моя рука, погадайте, что вы думаете о моем незаурядном будущем? Закройте, закройте рот — не обязательно так явно выражать свое восхищение. Итак, значит, я красивая?

— Может быть, не знаю.

— Но, во всяком случае, умная?

— Да. Но, знаете, с вами разговаривать интересно — а скучно. Странно, верно ведь?

— Странно. — Она не обиделась. — И как вы можете это объяснить?

— Не знаю. Никак. Хотя можно, конечно, попытаться… Если слушать только ваши слова, иногда очень интересно. Вы такая острая. Но ведь от вас исходит еще и сильный ток.

— Неприятный?

— Да, неприятный. Очевидно, потому, что вы никого не любите. И не хотите полюбить. Или не способны. Именно это вас греет, самоутверждает. Ваш ток говорит о том, что вы меня можете завоевать, а я вас не могу. Хоть я бы тут в лепешку разбился. Конечно, а общении можно взаимности и не достичь, но надежда-то должна быть. А иначе какой смысл? Скучно.

— Это вы об отношениях мужчины и женщины?

— Нет, это я об отношениях вообще. А может, в том, что касается вас, я и неправ…

— Безусловно, неправы. Я начала с того, что мужчины — существа примитивные… Хотя, ладно! — вдруг сказала она. — Бросим это. Вот вы говорите, любовь. Но это ведь разговоры! Если бы существовал прибор, который регистрирует ее наличие или отсутствие… А так ведь, что же, приходится верить человеку на слово. От меня исходит отрицательный ток? Может быть. Я допускаю такую точку зрения. Но почему я должна считать эту точку зрения абсолютной? Ведь я-то знаю про себя, что люблю. По-своему, конечно. Вам не скучно?

— Нет. Теперь нет.

— А знаете, почему? Потому, что мы стали разговаривать с вами, как две подружки.

— Ну и что?

— Ничего. Но ведь разность полов должна как-то чувствоваться в разговоре?

— Когда надо, она сама почувствуется. А специально зачем ее подкачивать? Меня, например, вполне устраивает роль вашей подружки. А вас?

Она не ответила.

— Стаса я действительно люблю. Но мне не везет. Раньше мне для полного счастья нужно было переделывать своего мужа. Ничего не вышло. Теперь я переделываю Стаса. И задача-то, казалось бы, не бог весть какая. Всего-навсего мне нужно, чтобы он был сильнее меня. Что делать, я не могу, когда мужчина дремлет у меня на плече. Это я должна дремать у него на широкой груди. Есть такое условное деление: дочерний секс и материнский. Так вот, у меня дочерний, ярко выраженный. Нравится это мне или не нравится, но я же не могу изменить свою природу!

— Да, но и Стас не может. Дело в том, что вы слишком сильная. Секс-то у вас, может, и дочерний, но по мощи своей вы почти мужчина. Вас коробит, что я так говорю?

— Меня вообще ничего не коробит. Ну, а вот вы… Вы чувствуете себя сильнее меня или слабее?

— Не знаю. Когда-то мне казалось, что я жутко сильный. Просто до кошмара. А теперь… Случилась тут со мной одна история. Наверное, на ней я дам сильную течь. А может, уже дал… Знаете, мне очень хотелось бы поговорить с вами про лоботомию. Это все связано. Вы извините, но я… Мне просто позарез нужно это кому-то рассказать. А то оно сидит внутри.

— Любовь?

— Да. Что-то в этом роде. А как там Стас?

— Ничего, не беспокоитесь. Я его пристроила. Он играет в шахматы. Так я вас слушаю.

— Н-да! Для начала я хотел спросить, что такое эдипов комплекс? Это когда сын чрезмерно привязан к своему отцу, да?

— Господь с вами. Это наоборот — когда сын ненавидит своего родителя, ревнует его к матери. Странно, это такая элементарщина. Мне казалось, вы грамотней.

— Да ну, какая там грамота! Вот вы, может, будете смеяться, а я даже примерно не представляю себе, как устроен нерв. Что это — провод, трубка? Вы уж потерпите, сейчас я буду говорить про лоботомию. Мне это очень нужно.

Катя кивнула.

— В голове есть лобные доли, — сказал я. — Левая и правая. А между ними связь. Естественно, нервная. Будем считать, что это проводок. Проводок между левой и правой лобными долями. Все хорошо, все нормально. Но вот у человека шизофрения. Он буен. Делают лоботомию. Обрывают связь между долями. То есть, грубо говоря, разрезают проводок. Буйство у человека кончается. Но кончается также всякая эмоциональная жизнь. Я правильно говорю?

— Примерно…

— И вот у этого рассеченного начинается комплекс. Назовем его условно комплексом «А зачем?». Видит он что-нибудь такое, о чем раньше мечтал всю жизнь… Когда-то до него было не добраться, а теперь вот оно — только руку протяни. Но он не протягивает, он думает: «А зачем?» Раз у него нет эмоциональной жизни, значит у него нет и никаких желании: ведь желания — это эмоции. То есть у него нет даже желания вернуть себе желания. Извините, тавтология, конечно, но иначе я объяснить не могу.

— Давайте, давайте, — сказала Катя. — Пока я все понимаю.

— Ну так вот. Я подумал, не может ли оборваться связь между двумя лобными долями сама собой, без всякого хирургического вмешательства. Если между ними проводок, значит, он может сгореть. От какого-нибудь стресса, от перенапряжения. А если предположить, что связь — это трубка, значит, она может засориться. Мало ли что — склероз, липоидные бляшки. Так вот мои вопрос… Вам, наверное, как специалист, должно быть известно: случается самопроизвольное рассоединение лобных долей или не случается?

— Гм! — сказала Катя. — Очень сожалею, но на это я смогу вам ответить только в Москве. Все, о чем мы говорили, — не мой профиль. Я и сама знаю о лоботомии не многим больше вашего. Но постановка вопроса занятная. А вам никогда не хотелось посвятить себя медицине?

— Нет.

— Напрасно. Вот, скажем, эта ваша конструкция…

— Медицина тут ни при чем. И тема лоботомии связана совсем с другим. Понимаете, какая штука… Мне казалось, что мой мир строится на многих людях. На разных. Но в конце концов оказалось, что он строится на одном человеке. На одном-единственном. И этого человека я потерял. Хотите, расскажу все по порядку?

Катя кивнула.

И я стал рассказывать. При слове «папа» она сперва морщилась. Просила, чтобы я называл его «отец». Но я не мог. Не получалось. Папа — он и есть папа.

Рассказывал я долго. Она слушала внимательно. Перебивала, только когда что-нибудь было уж абсолютно непонятно. Так, например, пришлось рассказать ей про Сашу.

— Значит, она была невестой Кости, вашего брата? Правильно я понимаю?

— Да.

— И вы считаете, что между ней и вашим отцом была возможность большой, настоящей любви?

— Да, я уверен.

— Но почему? Как можно быть уверенным в таких вещах?

— Очень просто. В их присутствии у меня всегда возникало чувство, что я не зря живу на свете. И все люди живут не зря. Я был просто счастлив. Ничего особенного, вот они стоят рядом, разговаривают. Или мы втроем разговариваем…

— Да, — сказала Катя. — Может быть, это и показатель. Я сама иногда чувствую, когда люди любят друг друга. Поле? Да, пожалуй, от них исходит какое-то поле. Но уж очень это субъективно. Вы не находите?

— А что может быть объективного в этом вопросе? Вы же сами говорите, что нет прибора.

Раза два подходил Стас. Катя его отсылала. Удивительно, как он ее слушается. Кто бы мог подумать?

…Моя первая встреча с папой там, на перроне. Наш поход к Вере Петровне. Пьет? Да, пьет. Нет, раньше этого с ним никогда не бывало. Я рассказал ей все, все абсолютно. И про то, что папа не просто пьет, а с каждым днем, как мне кажется, все больше. И про наш разговор с Костей, который так перевернул меня. Ну что вы! Костя врать не умеет…

Мне хотелось закончить свой рассказ чем-нибудь понейтральнее. Уж очень я нагнал на нее тоску. За стеклами слабых очков я видел ее глаза, она действительно переживала. Даже как-то излишне переживала. А вот интересно: наигрывает или нет? Схохмить бы что-нибудь, проверить. Вот сейчас я скажу ей…

Но хохмить не захотелось. Жалко было портить. Сам не знаю, что, но жалко. И я закончил свою длинную, путаную историю так, как она и закончилась на самом деле. Мои последний визит к папе. «Ты уезжаешь в Болгарию? Прекрасно, прекрасно. Болгария — дивная страна. А Костя улетел в Благовещенск. Ну как зачем? Ему предложили прекрасную работу. Нет, нет, ты задал мне слишком много вопросов, на которые я не хотел бы отвечать ни сейчас, ни потом…» Всю жизнь мне теперь, наверное, будет сниться: я и он — вот он тянется за папиросами и падает, валится вместе со стулом. Ощущение? Ощущение было странное, но абсолютно отчетливое: самый близкий, да, самый близкий — и самый чужой человек на свете. А потом он меня просто выгнал. «Пошел вон!» — сказал он. Буквально так и сказал: «Пошел вон!»

Катя сняла очки, протерла их. Я глянул на ее лицо. Молодец. Хороший человек. Тоски как не бывало. Слушала — сочувствовала. А теперь просто сидит, думает. Лоб у нее смешно морщился, рукой она ухватилась за подбородок.

— Наверное, я в чем-то неправ, — сказал я, — что-то не так. Что-то неверно. Как вы считаете?

— Не знаю. Все неверно. — Она опять протерла очки. — Вот вы рассказывали, а я все прикидывала на себя. Удивительное чувство. И неприятное. Но знаете, я вам очень благодарна. И вы правы: я в самом деле никого не люблю. И Стаса не люблю. Пока вы рассказывали, я это поняла… Скажите, только честно, он работает водителем автобуса?

— Нет, — сказал я. — Водителем автобуса он не работает. У вас еще есть вопросы? Нет? Тогда у меня есть вопрос. А что ж — раньше вы совсем не понимали, что не любите его?

— Как вам сказать… Если бы задумалась, поняла бы, конечно. Все-таки — четыре года.

— Тогда зачем все это? Зачем вы поехали?

— А вы зачем поехали?! У вас отец — такой человек… Нет, вы все-таки тюря, тряпка вы! Да я бы, я… Ведь он гибнет, неужели вы этого не понимаете? Ну, другие мрут, черт с ними. Но тут… Вот вы говорили о Саше. Конечно. Я бы на ее месте тоже, очевидно…

И снова она занялась протиранием очков. Плеча у нее чуть вздрагивали. Господи, да она ж просто плачет!

— Что вы, что вы… — Я попытался обнять ее.

Она отбросила мою руку:

— Не лезьте ко мне!

— Это вам так жалко меня?

— Да плевать мне на вас! Мне себя жалко.

И тут радио заговорило на английском языке. А потом на русском. Самолет шел на посадку.

София! Болгария!

Да, София! Небо бело-синее, высокое. Погода легкая, красивая.

— Какая диафрагма? — спрашивал я у Стаса.

— Та же. Освещение не меняется.

Сначала мы только и делали, что щелкали фотоаппаратами. А иногда мы со Стасом снимались на фоне какой-нибудь достопримечательности, и Катя щелкала нас. Сперва одним «Киевом», потом другим, на цветную пленку.

— Закусим?

— Закусим.

— А выпьем?

— Не возбраняется!

У Стаса в Софии оказались знакомые. Вернее, знакомые его знакомых. Но мы рвались в Созополь В этом городе у нашего автоклиента отличный дом прямо на берегу моря. И пустует. Каждому по полторы комнаты. На питание он нас уже пристроил — не то в санаторий, не то в дом отдыха.

Море, песок… Это будет первое море в моей жизни.

«Хорошо, что мы втроем! — думал я. — А дома? Там все будет в порядке, все образуется! Хорошо, что мы все такие розовато-зефирные, такие беззаботные. Главное, чтобы кто-нибудь не дал течь. Ага, Катя заскучала. Надо с ней поговорить. Все-таки самое слабое звено — она. Если удастся ее зарегулировать…»

Но все оказалось сложнее: течь дал Стас. Уже на второй день.

— Что вы сучите эту нитку? — вдруг накидывался он на нас с Катей. — В Москве, что ли, наговориться нельзя?.. — Но брал себя в руки: — Смотрите лучше, какая красота!

— Да-а! — отзывалась Катя. — Дивная улица. Просто редкостная. Но где-то я ее уже видела. Может, во сне? Хорошо бы опять поесть, а? — И ко мне: — Так на чем мы остановились, на подсознании?..

Как путешественники мы с ней оказались — два сапога пара. Не могу сказать, что я смотрел на окружающее без интереса. Но оно существовало где-то в одном измерении, а я в другом. Как в кино. Кроме того, мне тоже все время чудилось, что где-то я уже видел этот игрушечный переулок. И эту площадь, выложенную керамической плиткой. И этот черный памятник царю-освободителю…

Н-да, думал я, что ж это я за человек такой? Жора хотел в Индию или в Японию, Дели, Токио… Черт возьми, неужели и там я бы вот так же входил в какое-нибудь роскошное заведение и говорил внутри себя: «Ну, мясо и мясо. Ну, столы и столы! А чего ты приехал сюда? Откуда я знаю? Приехал. Алло, официант, дайте пожалуйста, жалобную книгу. Самую жалобную!» У них тут и нет этих книг, наверное. На что жаловаться? Все замечательно…

Помню, в тот вечер в ресторане мы ели все одинаковое, что официант посоветовал, а пили разное. Стас — что-то такое, чего не было в меню, но потом оно нашлось.

— Для вас, — сказал официант, — для братушек у нас все есть. Даже то, чего нету. С Украины? Мой дедушка тоже с Украины.

— Нет, мы из Москвы, — сказал Стас. — А наш друг из Благовещенска. Это на самой границе с Китаем.

— А-а!..

Катя долго думала, чем бы ей взбодриться, и наконец заказала джин с тоником. А я пил ментовку.

Жалко, что я не умею писать стихи. В честь ментовки я бы обязательно сложил песню. Изумрудно-зеленая, мягкая, чуть сладковатая. Сколько раз я ее пил, столько раз мне и становилось весело. Вот это напиток!

— Ты бы все-таки поосторожней, — посоветовал Стас.

— Ничего, все в норме.

Дело в том, что с выпивкой у меня сложные отношения. Водка, коньяк, сладкое, кислое… Все дрянь, от всего я падал в тоску. В животе что-то киснет и булькает, на лбу липкий пот. Сколько вечерушек, сколько дней рождения — и все без радости. Я вспоминал Жору под градусом и завидовал. Что-то давала ему даже одна-единственная рюмка. Он становился таким заводным легким…

И вот я тоже стал легким. Первый раз в жизни. Да, в этом что-то есть. Катя, Стас!.. Какие они милые, какие симпатичные! А этот официант с маленькой бородавкой посредине смуглого лба. Да он же меня любит! Только тс-с-с, тихо. Я об этом знаю, и он знает. И довольно. А вон те! А вот эти преклонные интуристы за соседним столом? «Гуд дей, гуд найт! — говорил я им мысленно. — Вам тут нравится? Мне тоже очень, очень нравится. Мир — дружба! Приезжайте к нам в Москву, на тройках покатаемся!»

Стас что-то говорил, Катя что-то говорила. Но больше всех — я. О чем говорил, не помню, но по-моему, это было замечательно. А разве не замечательно, что я в конце концов пригласил к нам за стол этих пожилых иностранцев? Катя прекрасно беседовала с ними по-английски, переводила нам. Правда, потом они ушли как-то слишком судорожно. Но это уж их дело.

Да, нельзя мне пить. Особенно на людях: свинею.

На другой день я один бродил по городу и все думал. Ведь что получилось в тот вечер? Я вдруг перестал понимать, как кто ко мне относится. Первый раз в жизни перестал. И как люди относятся друг к другу. И вообще, что происходит на свете. Я люблю всех — значит, все любят меня и каждый каждого. Р-раз — мир — дружба! Все люди — братья! Хотелось организовать такой большой-большой хоровод. По-моему, я даже пытался…

Да, легкость, конечно, прекрасно. И большой хоровод — прекрасно. Но ведь это был не я. А кто? А черт его знает! Может, как раз тот, кого я не люблю больше всего на свете. Бывают такие веселые, взбудораженные кабанчики. Ты ему одно, а он тебе другое. И прет, и прет, как танк! «Заткнись!» — так и хочется сказать ему.

И тут как будто кто-то окликнул меня. Мне даже почудился знакомый голос. Папин? Костин?..

Я обернулся.

В Болгарии редко встретишь пьяного. Но этот был явно под газом. Сухой такой, седоватый, на дядю Сережу-Артиста похож. Чего-то он хотел от меня. Может, дружбы. А может, просто сочувствия. Понять его было трудно. Из десяти болгарских слов до меня доходило, дай бог, одно.

Сначала он рассказывал что-то смешное. Наверное, анекдот. Но в этом был грустный оттенок, я слушал внимательно. И даже напряженно. Ну до чего похож на Артиста! Прямо вылитый.

— Да, да! — Я неожиданно засмеялся. Как видно, впопад. Просто захотелось мне, и я захохотал.

Седоватый тоже засмеялся. А потом его рассказ, как-то рывком, сразу вошел в такую горькую, такую жалобную стадию, что прохожие стали обращать на нас внимание. Он что-то говорил, всхлипывая. Показывая на кого-то пальцем, хватался за голову.

— Пойдем, пойдем, дорогой! — Я взял его под руку и отвел в скверик. Там он сразу затих, успокоился. Но руку мою не отпускал. Сквозь рубаху я чувствовал его кость — казалось, что мышц у него на руке нет совсем. И она была такая холодная, такая вздрагивающая, что хотелось… Не знаю чего. Спасти его хотелось!

— Все будет хорошо. Все обойдется! Вот посмотришь. — И я вдруг обнял его за плечи.

Должно быть, для него это было слишком непривычно. Он резко отстранился и посмотрел мне прямо а глаза. Взгляд его выдерживать было неприятно. Но я выдержал. И самое странное, я вдруг стал понимать болгарскую речь.

— Ты кто? — хрипло спросил он.

— Я из Москвы. Я русский.

— Да! Да! — сказал он. — Братушка, а ты… — И долгий-долгий взгляд. — Ты меня никогда не забудешь?

— Никогда, — сказал я. — Никогда!

С каждым днем в нашем монолите образуется все больше трещин. Мы вернулись в Софию, но и там мало что изменилось.

Стоит мне о чем-нибудь разговориться с Катей, как Стас тут же начинает пускать пузыри. Неужели ревность? Но это же бред!

Ах, если бы Стас набрался смелости пару раз шугануть ее как следует. Но он делает все наоборот: он шугает меня, а перед ней прямо стелется. А она-то о таких как раз ноги вытирает. Такая натура. Но не разговаривать с ней я не могу. Тянет. Мне нравится ее манера говорить. И нравится, что она ничего не забывает. Как тогда в самолете начали беседу, так она и течет себе. Катя почему-то уверена, что в конце-концов медицины мне не миновать. Это смешно. Но слушаю я с интересом.

Как-то мы здорово завелись на эту тему. Стас тоже был в комнате.

— Ну какой из него медик? — сказал он. — У него же не память, а решето. А там, в медицине, одних костей миллион. Ты заметила, как он пересказывает книги: «Этот пошел туда и говорит этому. А та, ну, которая на берегу… Это он про Ассоль. Вот мы сегодня встречаемся после обеда, — повернулся он ко мне. — Где?

— У памятника царю-освободителю.

— А как называется площадь?

— Не помню.

— Ну вот, пожалуйста.

— Чепуха. Не имеет значения. — Катя махнула рукой. — Когда человек увлечен, плохая память иногда работает лучше хорошей. Я исхожу из другого. Дело в том, что он кустарь по сути своих дарований и образу мыслей. А что такое медицина? Эти, пожалуй, единственная наука, которой не противопоказана кустарность. Конечно, он не будет таким прекрасным хирургом, как его брат. И таким блистательным психиатром, как я. Что? Нескромно? Элементарная трезвость. Да, о чем я? Зато у него есть тяга к нетривиальным аспектам. А там… Вот я говорю: гипноз! А? Гипноз! Смотри, как он вздрагивает.

Я, конечно, не вздрагивал. Все эти прогнозы на мой счет… Делать ей нечего. Но сама постановка вопроса меня зацепила.

— Кустарность? Занятно. Но если какая-то наука допускает ее, значит, это уже не наука, это скорее искусство.

— Ах, какая свежая мысль! — сказала Катя. — Это так и называлось всегда — искусство врачевания.

Стас тоже стал что-то говорить про искусство врачевания. Даже процитировал какого-то древнего. Катя поморщилась. А я был доволен: наконец-то у нас наметился разговор втроем.

К сожалению, продолжалось это недолго. Я высказал мысль, что все науки, так или иначе, допускают кустарность. Сначала Катя только фыркала, а потом завелась: химия — алхимия, физика — метафизика… Одну за другой мы стали перебирать все науки, а потом почему-то вдруг сползли на парапсихологию.

— Вы должны, понимаете, должны заниматься этим! — кипятился я. — Ведь что такое парапсихология в наши дни?

— Могу ответить. — Катя раскраснелась. До чего ж ей это идет! — С моей точки зрения, парапсихология — типичная эстрада! Рак — и психика, а?

И тут вдруг мы оба заметили, что Стас, заложив руки за спину, как арестант, ходит туда-сюда по комнате. А лицо — смотреть страшно.

— Ты что? — сказала Катя. — Тебе неинтересно?

— Нет, почему же! Я даже хотел записывать за вами. Давайте, давайте! У нас еще куча времени. У нас на дорогу осталось… — Стас посмотрел на часы, — целых полторы минуты!

— Подождут.

— Конечно. Но, если ты помнишь, к твоим знакомым я никогда не опаздываю.

— А Родька с нами?

— Как он хочет. — Стас зыркнул на меня исподлобья.

— Он не хочет, — сказал я. — Он не любит ходить в гости.

Но один раз я все-таки с ними пошел. Отдал гжелевский самовар хозяйке, попил чаю с тортом и был доволен.

Очень мне понравилась атмосфера за столом. Катю и Стаса прямо все обожали. Мне тоже перепало несколько теплых тостов. Дома я их не так уж люблю. А здесь прямо сердце защемило. От стараний, что ли? Уж так они хотели, так выкладывались, чтобы нам было приятно… Может, и у нас так принимают иностранцев. Ведь что такое человек на чужбине? Он — сирота. Его обласкать, обогреть надо…

На том конце стола раскрасневшаяся Катя говорит что-то чуть лысоватому длинному болгарину. Зависть берет, до того он весело смущен. Уверен, что она цепляет его на крючок. Это и дураку видно. И Стасу хоть бы хны. Ах, дорогой друг! Где твой сильный ум, где твои извилины? Пошарь во лбу — разве я тебе соперник? Вот тебе соперник. И вон тот, в красной рубахе. И вот этот, с роскошными усами. Смотри, опять подошел, втроем разговаривают. Ну и флирт пошел!

Нет, чего-то я не понимаю. Я вижу, что у них с Катей свобода отношений. Полная свобода. А я ему вдруг помешал. Чем?

— …Вам скучно?

— Нет, что вы, что вы! — Я посмотрел на свою внимательную соседку. Ах, ах, какая она приятная. И какая ко мне расположенная. Лично ко мне! — Мне здесь у вас очень нравится. Но я первый раз за границей и немного чувствую себя не в своей тарелке. Вы… А вы так хорошо говорите по-русски, — сказал я, — почему? Специально изучали?

— О-о! — сказала она. — У нас все говорят по-русски. Москва — прекрасный город. Я там училась. У меня очень много друзей. Извините! — Она ласково тронула меня за плечо и помахала кому-то.

Я оглянулся. Это был небольшого роста замшевый толстяк с грустными глазами. Он тоже помахал ей рукой и так же, как я, ахнул, очевидно: «Ах, какая она приятная. И как хорошо относится ко мне. Лично ко мне!»

В Софии я не раз сталкивался с этим. Сначала удивлялся, а потом понял: если вы видите хорошее отношение к себе, это еще ничего не значит. Здесь так принято, порядок такой: все ко всем относятся хорошо. Не прекрасно, но хорошо. А уж к незнакомым — тем более. В Болгарии, чтобы что-то понять в человеке, надо очень к нему прислушиваться. И надо все время понимать, что доброжелательность — это фон, это канва, по которой шьется и приязнь, и неприязнь…

А потом были танцы. Тоже мне понравилось. И у нас свободы под музыку — хоть отбавляй. Особенно в некоторых компаниях. Но здесь она какая-то другая. Все, конечно, помнят свой возраст, но никто его не подчеркивает ни излишней раскованностью, ни излишнем зажатостью. Были мужики лет под шестьдесят. Потанцуют, прихлебнут что-то из рюмки. Разговоры.

Вот бы папу сюда, пускай бы посмотрел. Это я ему расскажу. Это я ему обязательно обрисую.

Н-да, тот вечер… Он закончился совсем забавно. Где-то около часа стали расходиться. Нам со Стасом заказали одно такси, а Кате другое.

— Вы, ребята, идите, — сказала она, — может, я сегодня попозже приду. А может, завтра пораньше. Отложила бы, но нельзя: знакомые моих родителей. Я позвонила, они ждут. Владик, а ты не составишь мне компанию?

Лысоватый Владик подошел к нам с рюмкой, в которой что-то плескалось на дне, и тепло, дружески обнял всех троих. У него были очень длинные руки и очень красивые, умные глаза.

В такси долго ехали молча. Потом Стас сказал:

— Я знаю, о чем ты думаешь. Но это все чепуха. Просто ей не хочется афишировать. Знакомые ее родителей. А тут я. Кто я такой? Ведь не женаты.

— Она за тебя и не пойдет, — вдруг сказал я.

— Это почему же? — Стас был не пьян, но все-таки на взводе.

— А на кой ты ей нужен? Ты же при ней становишься прямо не человеком. Тряпка какая-то. Размазня! Да еще мелкую волну пускаешь, извини меня. Ты думаешь, это хорошо, что ты отпустил ее с Владиком? Да видела она это в гробу! Я и то бы взвился, дал бы ей как следует!..

— Ты что, опять набрался этой своей зелени? Я ведь тебя предупреждал.

— Брось, — сказал я, — ты прекрасно видишь, что я трезвый. Просто жалею, что поехал с вами. Тебе что-то кажется… Но это же смешно! Больше всего мне хотелось бы, чтобы у вас была любовь. Мне жутко нравится, когда у кого-то настоящая любовь. У меня рядом с такими людьми всегда так на душе спокойно. Правда, сейчас мне не могло бы быть вполне спокойно…

— Я был уверен, что ты в нее врежешься, — вдруг сказал Стас. — Это норма. Я ничуть не удивлен.

— «Трудно разумную речь вести с дураками. Но и все время молчать — сверх человеческих сил».

— Сам придумал? — Стас покосился на меня.

— Нет. Цитирую.

— А кого? Не помнишь.

— Нет, не помню. Но он меня простит за то, что я его не помню. Слушай, а хочешь, я скажу тебе, что я думаю о вас с Катей? Ты ее не любишь. И она тебя не любит. Это что-то другое. Что-то совсем другое.

— Дурак! — сказал Стас. — Да я когда вижу ее, у меня все внутри прямо дрожит. За одну ночь, за одну только ночь с ней я бы отдал…

— И это любовь?

— Здрасте! А что же это? Я на крючке, понимаешь! Я на таком крючке у нее, что у меня внутри уже живого места не осталось. А держать ее в узде — что толку? Только хуже будет. Ах, если бы ты…

— Что?

Стас молчал.

— Слушай, а хочешь, я уеду?

— Зачем? Чтобы она совсем захандрила? Ты для нее все-таки развлечение… Но я вот одного понять не могу. Идет разговор. Казалось бы, втроем. Все нормально, А потом я опять вдруг сбоку припека. Это что, я в чем-нибудь виноват?

— Конечно. Как только мы доходим до самого интересною или до самого забавного, так ты отключаешься.

— А что делать? Что мне еще остается, когда на твои реплики она отвечает, а на мои — нет? Да и ты так же. Скучно говорю?

— Скучно. То есть иногда, может, и не скучно, но от тебя все время такое ощущение, что вот скорей бы досучить эту нитку да бежать. Ты все время спешишь. Куда ты все время несешься, объясни мне?

— Не знаю. Просто дом у меня был другой, воспитывался я иначе.

— А Стеша? Ведь и она воспитывалась так же, как ты. А у нее отношение к разговору другое.

— Сравнил! — Стас помолчал. — Стеша калека. Деятельность-то для нее закрыта. А когда деятельность невозможна, что еще остается? Только говорить.

И тут мы приехали.

Так вышло, что в гостинице у нас у всех свои номера. Маленькие, но свои.

— Хочешь чаю?

— Не хочу, — сказал я, — и ты не хочешь. Но разбредаться по кроватям глупо. Давай я пойду к тебе.

— Нет, зачем же! — сказал Стас. — Мне одолжения не нужны. Я думал, гложет, ты чаю хочешь. Все-таки у меня кипятильник. Ментовки могу дать. Я взял просто так, от нечего делать. Дай, думаю, попробую на досуге. Жуткая дрянь. Как ты ее пьешь?

В тот вечер, вернее в ту ночь, мы с ним проговорили, наверное, часов пять сряду. Что-то ему надо было выяснить, что-то понять для себя лично.

До ментовки я даже не дотронулся. Как-то незаметно, рюмка за рюмкой, он выпил ее сам.

— Пропащий я человек! — сказал он наконец. — Вот даже жениться… Ну куда я жену приведу? Или Стешу куда дену? Знаешь, когда Стеше исполнилось восемнадцать лет, она сказала, что или покончит с собой, или чтобы я отдал ее в дом инвалидов. А для меня это было одно и то же, Я сказал, что если она умрет, и тоже.

— Это правда?

— Нет, наверно. Но как бы я стал жить без нее, не представляю. Весь ужас в том, что я очень привязчивый. Я уж берегу себя от этого. Вот до тебя был парень, который присел. Дрянь и дрянь, пробу негде ставить. И Стешка его не переносила. А когда его взяли, я прямо места себе не находил…

— Наверное, он очень хорошо к тебе относился?

— Чепуха! — Стас махнул рукой. — Ко мне все хорошо относятся.

— Да? Почему ты так думаешь?

Он удивился:

— А как же еще? Люди ведь говорят.

— А под словами или за слонами ты никогда ничего не видишь? Ведь бывает, человек говорит одно, а думает другое. Или чувствует совсем другое.

— Какое другое?

— Ну вот, например, кто-нибудь говорит тебе: «Ну и кретин же ты, Стас! Ну и дубина!» А ты ему в рыло, да?

— Да!

— А если этими словами он хотел тебе объясниться в любви? Не нашел других. Или ему стыдно так прямо выкладывать свои чувства?

— Хм! — Стас вдруг просиял. — Стешка так мне говорит иногда. Для меня это лучший праздник. Это значит, у нее на душе хорошо. Но ее я понимаю. Она человек больной. И столько лет. У нее там внутри все до того истончилось! Каждое чувство, как струнка, дрожит. Ей все можно простить.

— Да что ж тут прощать, чудак ты, ей-богу. — Я хотел сказать «дурак», но воздержался. — И почему это Стеше можно, а другим нельзя? Положим, у нее от болезни каждое чувство дрожит. Но ведь есть люди и здоровые, а у них то же самое.

— От болтовни это, — сказал Стас. — Вот так разведете треп, раскачаете себя… Работать, работать надо, дорогой! Тогда будет все в норме. И никаких дрожаний. Ведь люди же, а не мартышки. Вот язык — на что он человеку дан? Кто-то сказал, — чтобы скрывать мысли. Но это ведь хохма. И не самого высшего класса. Нет уж, если я кретин, так и скажи — кретин. Я ведь не вижу себя со стороны, а другой видит. Что я понимаю: похвалил он меня — значит, я сделал хорошее. Обложил он меня — значит, сделал плохое. Ты пойми, я сейчас не только о тебе говорю. И даже вовсе не о тебе. Меня Катя интересует. Иногда я ее так понимаю, уж так понимаю. Всю — от и до. А иногда — ну прямо хоть убей! Вот вчера, скажем, говорит мне: «Пришла к выводу, что я тебя не люблю. Но в наших отношениях это ничего не меняет. И вот ту нашу идею мы все-таки осуществим». Я же понимаю, что это все говорильня, а завожусь. Ну посуди сам, как она меня может не любить! Только не надо, не надо лыбиться — ничего тут смешного нет. Вот ты смотри — при муже, при живом муже она была от меня беременна. Да какая женщина пойдет на это без того, чтобы… Ну, выкидыш. Не убереглась. Плакали мы оба. Помню, сидим в ресторане и ревем, как две белуги. Вот тут у нас и возникла эта идея. Я сына хочу. Очень хочу. Мог бы просто взять, как другие. Стеша — за, я с ней говорил об этом. Но ведь хочется своего. Всякому хочется. И вот мы с Катей решили, если опять случится, — создаем видимость, что она больная. Я ее увожу куда-то. Там она рожает, кормит какое-то время. А потом я беру парня к себе.

— А закон? А записи там разные в книгах?

— Чудак, — сказал Стас. — В книгах пишут люди. Эх! Ты этого не понимаешь. И вот, представь себе, пять лет проходит. Десять. Я, Стеша, парнишка бегает… Да, да! Войдите! — вдруг крикнул он.

Я даже не слышал, что в дверь стучали.

Вошла Катя. Лицо у нее было мятое, глаза заплаканные.

— Родя, вы мне очень нужны, — сказала она, — я вас прошу, зайдите ко мне на одну только минуту.

В своей комнате Катя сразу же стала всхлипывать. Но я уже вошел в штопор, и мне было наплевать.

— Ну, в чем дело? Я вас слушаю!

— А почему вы, собственно, так ко мне? — И она зарыдала.

— Я вас слушаю! — опять сказал я.

— Ах, вот вы как! Ну хорошо, я вам скажу в двух словах. Все равно ведь сказать некому. Поймите, поймите меня, я очень люблю Стасика…

— Стаса!

— Что?

— Стаса! — рявкнул я. — Стасиком он был в детство. Завтра! Завтра же мы уезжаем в Москву. Все! Конец,! Можете собирать, манатки! И имейте в виду, он мой друг, мой брат! Да, да, и я не потерплю, не позволю!.. Короче говоря, еще один Владик — и я вам просто голову отвинчу! Я понятно излагаю свою мысль или есть вопросы?

Катя смотрела на меня во все глаза. А потом повалилась на кровать и просто завыла:

— Господи, почему я такая несчастная? И почему я себе все порчу? Ведь я люблю, люблю его! Я не могу, но вы… Вы должны пойти и сказать ему… Вы просто обязаны, если вы его брат. А почему, собственно, вы его брат?

— Метафора! И никаких мелких услуг! Никакого парламентерства! Хватит! Я думал, что вы… А вы просто!..

— Шлюха, да? Ведь это слово у вас на языке? — И она опять зарыдала.

В дверь постучали. Наверное, Стас.

— Нельзя! — крикнул я.

Сначала было тихо. Потом послышались шаги. Он ушел.

Можно быть в любом состоянии. И по-всякому относиться к человеку. Но когда он так плачет…

— Ну ладно, — сказал я, — шлюха так шлюха. С другими и не такое бывает.

Она сразу же затихла.

— Вы хороший! — сказала она. — Я вам так благодарна. Но что же мне делать? Я ведь почти ничего не чувствую. Ничто меня не веселит, не развлекает. А мне хочется…

— Чего?

— Хочется найти такого человека или такое состояние… Ну, пусть женщины врут. Многие. Но не все же. Ведь кто-то из них действительно и голову от этого теряет, и… А я… У меня ведь храбрость — знаете, какая? Ее, как правило, хватает только на дорогу в такси. А со Стасом у нас иногда просто прекрасно бывает. Просто прекрасно!

— Так чего же вам еще?!

— Ничего. Знаете, меня очень угнетает то, что он не хочет на мне жениться. Или не может? Как вы думаете?

— А что думать, я знаю.

— Знаете? — Она вдруг вскочила с кровати и забегала по комнате. — Конечно, конечно, — запричитала она. — Я давно, я сразу поняла, что у него есть жена! Господи, какая же я дура! Какая легковерная!

— Успокойтесь, — сказал я, — у него нет жены. И не было. И, очевидно, не будет в ближайшие сто лет. У него… Только это уж строго между нами. Ясно? Малейшая утечка информации с вашей стороны — и вы напортите себе так, как не портили еще никогда в жизни. Короче, Стас не женат, но жениться на вас он не может. И по одной простой причине. Вот уже много лет у него на руках больная сестра. Калека. Из-за этого в свое время он бросил институт.

— Шофер! — вдруг сказала она. — Значит, он все-таки работает шофером? Почему же тогда в самолете вы сказали мне…

— Потому что он не шофер. Он сантехник. В ЖЭКе. Что, не нравится? А кто ваш муж? Директор, проректор? Или кто там он у вас? А может, он даже шурует в сфере обслуживания? Ведь по нынешним временам это очень престижное занятие.

— Не надо! — сказала Катя. — Давайте оставим его в покое. Ведь, если уж на то пошло, он тоже в своем роде калека… Закурить бы. У вас есть?

— Вы же не курите.

— Курю. Спасибо. Вот еще один вопрос, — сказала она, делая глубокую затяжку. — Кто такая Стеша? Вы что-нибудь знаете о ней?

— А вы? Откуда у вас это имя?

— Однажды Стас остался у меня. Муж был в отъезде. Поздно ночью я проснулась от того, что Стас вскочил с кровати. И позвал: «Стеша! Стеша!» А потом, очевидно, вспомнил, где он. Не зажигая света, оделся, схватил пальто и убежал. Как вы понимаете, никакого допроса не было. Да и ревновать по-настоящему я не способна. Но этой Стеше я позавидовала. Как он ее звал, каким голосом!.. Это его… знакомая?

— Это и есть его сестра. Сейчас ей двадцать два года, а когда погибли родители и все это случилось, ей было двенадцать.

Яркое утро лилось в окно. Мы опять закурили. Вдруг стало как-то зябко и не по себе. Надо бы все изложить ей как следует. Но у меня уже не было ни сил, ни желания. Просто так, пунктирно я рассказал кое-что о Стеше и умолк.

— Да! — Катя подошла ко мне. — Как хорошо, что вы с нами поехали!.. Стасу ничего говорить не нужно. Когда-нибудь я сама.

И тут в дверь опять постучали.

— Да, да, войдите!

Вошел Стас. На нем был новый вельветовый костюм. Ботинки начищены. Волосы причесаны — один к одному. И бабочка.

— Проснулись? Прекрасно. Прошу в темпе приводить себя в порядок. Я тут вчера высмотрел местечко, подзакусим и…

— И вы пойдете провожать меня в аэропорт, — сказал я.

— Куда?

— В аэропорт. Мы вот тут поговорили с Катей, и я пришел к выводу, что мне надо улетать в Москву. И притом срочно. Сейчас же. А подзакусить? Подзакусить — это прекрасно.

«Ах, ты, папа дорогой! Что ты дрыгаешь ногой? Ну, погоди, постой. Я до тебя доберусь. Уж я тебя…»

Не знаю, что именно я собирался проделать с папой. Знаю только, что я был полон решимости.

Вперед! Вперед! Какая-то сила толкала меня изнутри.

— А подарки купить?

— Плевать на подарки! И на завтрак, кстати, тоже. Вы идите, а я тут перехвачу в буфете.

Выпроводить их было трудно. Но мне хотелось остаться одному.

— Ты мне друг? — сказал я Стасу. — Тогда скройся, сгинь и ни о чем не спрашивай.

— Я ни о чем не спрашиваю. Но почему же ты…

И тут Катя тихо тронула его за плечо.

— Пойдем, пойдем. — сказала она. — Роде надо… отдохнуть. Пускай! А мы с тобой вдвоем позавтракаем. Я и ты. Как тогда, помнишь?

— Ну еще бы! — Стас прямо весь завибрировал. Должно быть, редко она говорила ему такие слова. А может, таким голосом говорила редко.

Они ушли. А я смотрел им вслед и думал: какая красивая пара. И дети у них будут красивые. И внуки. И правнуки. Если будут, конечно…

Состояние было странное. Даже больше, чем странное. При том, что я действительно вымотался, устал, как собака, какая-то сильная, ровная, как бы чужая энергия распирала меня.

«Нет, нет! Никогда! — думал я. — Все будет так! И только так!» Что именно «никогда»? Что «так»? Не имело значения. Какая разница? Я даже не пытался вникать. Будет — и все!

И столько напора было во мне, что официант, поставив передо мной кофе с бутербродами, вдруг, как бы присоединяясь, подмигнул мне. А потом сцепил руки и приветственно потряс ими над головой. Дескать: «Будет, будет! Вот я — чужой человек, а и то чувствую, что будет!»

…Когда Катя и Стас зашли ко мне в номер, я уже сложил чемодан. Но тот напор, что накатил на меня в буфете, еще горел во мне.

— У него, по-моему, температура, — сказала Катя. — Ну-ка, дайте ваш лоб. Вы себя хорошо чувствуете?

— Причем тут «хорошо»? Я чувствую себя. Чувствую! Катя, я вас глубоко люблю и уважаю, выйдите на минутку, нам со Стасом надо переговорить.

— Только, пожалуйста, не до утра.

— Постараемся.

— Слушай, что ты с ней сделал? — сказал Стас, когда Катя вышла. — У меня такое чувство, что я сплю. Помнишь, я говорил, что за одну ночь я готов отдать… Нет, это неправда. За завтрак. За вот этот завтрак! И пусть это даже никогда больше не повторится, но если это ты… если это твоя работа, — я твой должник на всю жизнь.

Я видел Стаса всяким. Видел и сияющим. Но таким — никогда.

— Я ей рассказал все. Если потом окажется, что я не по делу влез в твою жизнь, при встрече пришиби меня поленом. Но я больше так не могу. Главное, запомни, я ей рассказал про Стешу. Она будет делать вид, что ничего не знает, но ты…

На Стасе лица не было.

— Зачем? — сказал он. — Для чего? Кто тебя просил?!

— Я себя просил. Не нравлюсь я тебе такой — твое дело. Кстати, о деле. Вот тебе мои левы, бери. Тебе же надо.

— Обменяем на рубли, — сказал Стас. — Иначе тебя никогда больше не пустят за границу. — Он смотрел куда-то мимо меня.

— Я и не прошусь. Мне это не нужно. Ты пойми!

— И не суетись! — рявкнул он. — Обменяем на рубли! Я, кажется, ясно говорю!

Мы были в комнате только вдвоем, но казалось, что в ней есть еще кто-то.

Стас подошел к окну. На него накатило какое-то тягостное оцепенение. Но продолжалось это недолго.

— А ты молодец. Молодец! — вдруг сказал он. — И я тебя люблю. Ну ладно, давай свои бумаги, деньги. Я сам все сделаю. Завтра улетишь.

— Нет! Я должен улететь сегодня. В крайнем случае, ночью. Я просто не выдержу. Понимаешь, не выдержу. Меня разорвет, разметает на куски!

— Хорошо, — сказал Стас. — Улетишь сегодня. А теперь я пошел, а ты давай загляни к Кате. Она тоже хочет тебе что-то сказать.

Но Катя ничего сказать не хотела. Она хотела просто покурить.

— Сигареты есть? Прекрасно!

Мы задымили. Она по диагонали ходила по комнате. А я сидел на диване.

— Какая погода, а? — вдруг сказала она.

— Со мной что-то должно случиться! — сказал я.

Потом она сходила куда-то и принесла бутылку ментовки.

— Это вам на память.

— Спасибо.

Стас примчался уже поздно вечером.

— Быстро, быстро! — сказал он. — У нас на дорогу остается…

— Вся жизнь! — сказала Катя. — Вся жизнь! — И засмеялась.

В такси они со Стасом сидели на заднем сиденье, и оттуда мне в спину веяло чем-то хорошим, прекрасным, чем-то давным-давно забытым.

— Как ты думаешь, с ним в самом деле что-то случится? — услышал я голос Кати.

— Не беспокойся, — отозвался Стас, — с ним никогда ничего плохого не случается. Он же везун, в отличие от некоторых.

— До свидания! Желаю вам!

— До свидания! Главное, чтоб ты…

Шум, гам, толчея. Стас прорвался куда-то, куда его не пускали. Надо, надо! А как же? Разве я сам сумею заполнить декларацию? И инструкции. Масса всяческих инструкций. Если пришел счет за телефон, деньги там-то, оплатить. Вот это в чемодане вещи мои, а вот это, в пакете, — его. А вот это — книги. Кучу русских книг мы накупили в Софии, и Стас отправлял их со мной.

— От Стеши будут письма, возьми их из ящика и положи мне на тумбочку. Если хочешь, можешь прочесть.

— Ага!

— Ты слушаешь меня?

Я смотрю на Катю. Вон она за окном. Катя махала нам рукой. Мы помахали ей тоже.

Какая-то девица подошла к нам. Постояла. А потом подошла еще раз и попросила ручку.

— Нету, нету! — сказал Стас. Чем-то она ему не понравилась. — Ну так вот, если придет Васька, ну вот этот, который с кислородом… Ты слышишь? Заика такой…

Но я не слышал. «Скорей бы! — думал я. — Прямо с аэродрома возьму такси…»

И вот я уже в самолете, и самолет набирает высоту.

«Мы, друзья, перелетные птицы, только путь нам одним нехорош!..» — Это была любимая песня капитана Волобуева. Почему-то он вдруг вспомнился мне. — «На земле не успеешь жениться, а на небе жены не найдешь». — Тоже был заботливый. Прямо как Стас. Вот так же он меня провожал когда-то. И так же давал инструкции. «В Москве, — говорил он, — в Москве вы первым делом…» Я его тоже не слушал. А зачем? Мне б только доехать, дорваться до Москвы, думал я. А там… Там папа. Там все будет тип-топ. Господи, скорей бы! Скорей!

Рядом со мной в кресле никого не было. Может, поспать? Кто много спал, тот много видел. И время незаметней пролетит.

Смешно: время летит, и самолет летит. Оба летят. А какими курсами? Попутными или навстречу друг другу?

По проходу шла та самая девица, которая просила ручку. Смешная какая…

— Ой, простите!

Самолет качнуло в воздушной яме, и она, чтобы не упасть, схватилась за спинку моего кресла. Перед моим лицом на мгновение возникла ее рука. Небольшая, чуть смуглая, маникюр на ногтях облупился. И какая-то она…

Я посмотрел на ее лицо. Да это же Лигия! Меня прямо как кипятком ошпарили. Лигия! То есть, нет, конечно. Откуда? Да и не похожа она совершенно на Лигию. Моя первая любовь была смешней. Еще смешней! Вот разве что руки. Нет, и руки у Лигии были другие — всегда чуть напряженные, как куриная лапка. Когтистенькие такие: цап, цап! А у этой… Ей надо быть нянькой или медсестрой, подумал я. Наверное, ребенок, которого она касается, чувствует… тепло мира.

Где-то я вычитал, что если ребенка лишить ласковых прикосновений, он обязательно вырастает калекой. Вот мы кормим детей, пичкаем их. Да и друг друга, А насчет прикосновений у нас не густо.

Господи, что это со мной? Я с трудом дождался, когда это чучело гороховое опять пойдет мимо меня.

Все в ней было смешно. Все без исключения. И походка, и слишком короткое полупрозрачное платье явно с чужого плеча.

— Лигия! — громко позвал я, не глядя на нее.

— А? — Она вдруг остановилась. — Это вы мне?

— Н-нет. То есть, да. Здравствуйте. А… А вы кто?

— Я никто, — сказала она. — Я просто так.

— Какое совпадение. Я тоже просто так. Садитесь тут. Здесь сидеть будем.

Я как бы со стороны слышал это свое бормотание и готов был… Да самое простое. Я готов был сейчас же, немедленно схватить ее за руку.

— Так я же там сижу! — Она показала пальцем куда-то вперед.

— Это вы раньше там сидели. А теперь будете сидеть здесь. Тут лучше… видно.

— Ага, лучше… — Она села и засмеялась. — А я… Я вас сразу приметила. Вы там с братом стояли. Или это друг? Я еще ручку спросила. Но мне и не нужно было, у меня у самой — вон. Другим еще могу дать. — Она разжала кулак и показала мне два стержня от шариковой авторучки. Оба наполовину исписанные. Все было, как во сне. Как в диком каком-то сне. Зачем она таскает их с собой? — У вас были такие веселые лица, — журчал ее голос. — Хоть кто-то веселый, подумала я. Хотелось послушать, что вы говорите. А он вас очень любит, да?

— Я буду называть вас Лигия, ладно? — сказал я, и во всем теле у меня послышался какой-то странный звон.

— Ага! А то меня еще смешнее зовут, — доносился ее голос, — меня Иванка зовут. Это мамин муж захотел. Был у нее раньше. Ну, не настоящий, а такой… Я вот сейчас ездила к нему в Софию. Они просто так. Молодые, зеленые! Ни о чем даже не думали, а я вдруг взяла да и родилась. Смешно, верно ведь? — И она опять засмеялась.

— Угу!

Рука ее была так близко. Взять или не взять? Она будет не против. Она будет даже довольна. Проще, проще! Ну же, ну, говорил я себе, Они молодые-зеленые. А мы что — созрели, с дерева падаем? Вот именно, просто так. Роман. У меня будет с этой красавицей роман. А ведь она определенно красавица. Только никакого туману! Не надо, чтобы она заблуждалась на мои счет. Еще подумает, что я с серьезными намерениями. Друг мой, скажу я. Да, да, к черту Лигию, к черту Иванку. Дорогая моя, скажу я, жизнь коротка, мимолетна, а жить хочется. Может быть, мы никогда уже не встретимся. Вот вы, вот я, а вот у меня ключ от пустой квартиры. Предлагаю прямо сейчас же из Шереметьево…

И тут у меня вдруг что-то заворочалось внутри. Забилось. Засучило ногами. Господи, господи… Я вдруг в упор посмотрел на нее и чуть не заревел.

— Вот вы, вот я, — сказалось как-то само собой. — Может, мы никогда уже не встретимся. Я… Я люблю вас. Я очень, очень люблю вас. Иванка! Я искал вас всю жизнь. Всю свою жизнь!

— Ага! — И снова послышался ее смех. — Я тоже, я тоже!

Не знаю, как это произошло, но наши руки оказались одна в другой. И мира не стало. Ничего не стало. Навсегда. Навечно.

«Дети, дети, — неслось у меня в голове. — Внуки, правнуки! Вот уж кого папа будет любить. Они такие маленькие, такие беззащитные! Не доживет? Это кто же не доживет, папа? А вот фиг вам! А вот это видали! Уж кто-кто, а он доживет точно. И все доживут. Все! Понятно?!»

Я зачем-то вскочил и опять сел. Оказывается, все это время внутри меня шла какая-то странная работа: с одной стороны, я понимал, что все это — полная чепуха, а с другой — примерялся, как это я с ней проживу всю жизнь. Всю жизнь — от и до! Ни с кем, никогда, даже на одну четверть ничего не выходило, А с ней вышло. С ней все сложилось так, что лучше не бывает. И в театре я себя с ней представил, и зачем-то на старом благовещенском кладбище. И еще где-то. А вот она в цех ко мне зашла. Все смотрели на нас с белой завистью и были премного довольны. Про папу я уже не говорю. Он просто рыдал от счастья. А ведь он хотел. Хотел же, или нет? Про внука что-то… Дескать, вы пойдете учиться, а я…

— Иванка, ты сколько классов кончила?

— Семь. Восемь почти. — Она смутилась. — Но ты не думай, я сама себя кормлю. Не всякий музыкальное училище окончил, как я. Раньше в детсадике таких маленьких-маленьких учила. А потом дома у них там. — Она махнула куда-то в сторону Болгарии. — Вот без вещей еду, А я с ними поругалась. Даже не поругалась, а обиделась. Вот так дверь открыла и ушла от них, в чем есть. Они за мной по улице с чемоданом бежали. Жалко, конечно. Там знаешь сколько всего было!

— Плюнь! В свое время поедем, заберем, — сказал я.

— Ага! — сказала она. — Но у меня деньги есть. Я в Москве кой-чего немного куплю. А то ведь соседи засмеют. И мама плакать будет. Она как узнает что про меня или увидит, что я опять опростоволосилась, так плачет. — Иванка захлюпала носом. — Я ее люблю. Она хорошая…

— Хорошая, хорошая! — Своим носовым платком осторожно я промокнул ей лицо. — Но ты лучше. Ты… Ты даже не знаешь, какая ты! И все у нас будет прекрасно. Не хорошо, а именно прекрасно. Ты понимаешь? Понятно я говорю?

— Ага! Но это у тебя прекрасно. Ты уже приехал. А мне, если оставаться по магазинам, еще ночевку где-то надо найти. — И опять ее что-то рассмешило. — Хорошо, что я закаленная, верно ведь? — сказала она, отсмеявшись. — Я и в подъезде где-нибудь могу. И на вокзале. На вокзале иной раз так интересно по ночам.

— На каком еще вокзале?

— Ну, на вокзале.

— Дура! — взревел я. — Дура ненормальная! Ты что, до сих пор ничего не поняла? Вот ключ. Ключ от квартиры. Он твой. Твои и мой. Ясно теперь или нет? Завтра же, прямо с утра, даем твоей маме телеграмму и сразу…

— В ГУМ! Лучше всего в ГУМ!

— В загс! Да проснись! Проснись ты наконец. Завтра прямо с утра мы идем в загс и пишем заявление. Ручки у нас уже есть. Ну-ка, где они — эти твои стержни? Слушай, а может ты?.. — У меня прямо все похолодело. — А может, ты не согласна? Я разбежался, как дурак. Ни о чем даже не спросил по-человечески…

— Да что ты! Что ты! Ты такой хороший, — сказала она.

И опять наши руки нашли друг друга…

Я вдруг понял, что это толкается у меня внутри. Это было сердце. Огромное, нахальное, переполненное, оно прямо раскачивало меня. «Сердце, тебе не хочется покоя? Что это с тобой? Ну, понравилась мне женщина. Ну и что?» — «Дурья башка! — сказало сердце. — Разве это женщина? Это твоя вторая половина. Неужели не ясно? Вот, вот же ее рука, ощути, прочувствуй!»

И я приложил Иванкину ладошку к своей груди. Она мягко отняла ее.

— Неудобно, — послышался ее шепот. — Смотрят же!

— Что? — Я поднял голову.

Прямо перед нами стояла высокая красивая стюардесса.

— Я вам третий раз повторяю, — сказала она, — сейчас будем кушать. Пусть девушка пересядет на свое место и приготовит столик.

— Готово, готово! У нее уже все готово, — сказал я. — С вашего позволения, мы будем здесь. Из одной кастрюльки.

— Из какой кастрюльки?

Иванка засмеялась. Этого красавица выдержать уже не могла.

— Девушка! — прошипела она. — Или вы сейчас же сядете на свое место, или я буду вынуждена…

— Что? Что вы будете вынуждены? — взвился я. — Высадить нас из самолета? Да пожалуйста! Нам не привыкать. Мы по тучам пойдем. Прямо вот так по тучам и пойдем домой. Господи, да неужели же не видно! Это Иванка Муромцева — моя жена. Жена, супруга! Вам этого достаточно?

— А вы не повышайте голос, молодой человек. Мы здесь много всего видим. А ты давай на свое место. Жена…

— Граждане! Товарищи! — завопил я. — Да что же это происходит? Это же моя законная, моя единственная! — Соседи повернули к нам головы. — Я могу показать паспорта! Иванка, где наши паспорта?

И тут к нам подошла еще одна стюардесса.

— Вика, оставь их, — сказала она. — Сидите, ребята, если вам так хочется. — И громким, приятным голосом обратилась ко всем: — Уважаемые товарищи пассажиры, приготовьте, пожалуйста, столики, сейчас будет подан легкий завтрак.

Как мы ехали с аэродрома домой, не знаю. Миг — и вечность. В такси она рассказала мне всю свою жизнь, я ей свою. Годы. Века. Тысячелетия. И в то же время — вот только что мы сели в машину в Шереметьево, а вот уже я распахиваю все двери Стасовой квартиры и говорю:

— Временно. А потом мы получим свою жилплощадь. У меня лежит заявление, мне дадут. Вот тут обычно сплю я. А сегодня будешь спать ты. И я тебя прошу, сделай так, чтобы я тебе приснился. А уж зато, что ты мне будешь сниться, — даю голову на отсечение. Во-первых, часов до трех я буду папе рассказывать про тебя. Ух, он будет доволен! Ну, дай я тебя хоть поцелую на прощание. Или нельзя? Не стоит? Потом, да?

Иванка стояла посреди комнаты и хлопала ресницами. У нее даже слезы навернулась.

— Ты не уходи, — сказала она.

— Как?

— Совсем не уходи. Ведь ты сам говорил, что мы больше никогда не увидимся!

— Я говорил?

— Ну да.

— Ах ты, дурочка! Ах ты, ненормальная!

Я кинулся к ней, она кинулась ко мне…

Уснули мы часа в четыре. А то позже. Но ровно в семь я был на ногах.

— Подъем! Подъем! У нас на дорогу осталось… Ничего не осталось. Да вставай же, Иванка, ты что?

Она долго не могла понять, где она. А когда поняла — засмеялась.

— Сейчас же в темпе мыться, чистить зубы! — Я потащил ее в ванну. — Да не брыкайся, уроню! Вот тебе новая зубная щетка. Ничья. Это запасная.

За столом мы сидели хорошо. Красиво сидели.

— Знаешь, яичницу жевать не обязательно! — сказал я. — Смотри. Раз — и готово!

— Ага! А куда мы так торопимся? Рано ведь.

— Ну естественно. Но надо очередь занять. Сегодня суббота. Представляешь, сколько будет таких, как мы!

— Где?

— В загсе! Или ты думаешь, мы с тобой в церковь пойдем? Брось, брось прямо в раковину. Придем — помоем. Видишь, как тут все закрывается? Скопили посуду за день, а потом… Ты что?

Какая-то тучка вдруг набежала на ее лицо.

— Не любишь мыть посуду? — догадался я. — Плюнь! Я сам. Я привык.

— А зачем в загс?..

— Здрасте! Ведь договорились. Ну, что ты вдруг заскучала?

— Я не заскучала.

— А что?

— Сегодня не суббота. — Она посмотрела на меня. — Сегодня воскресенье.

Господи! А вдруг правда? Ждать до понедельника в мои планы никак не входило.

— Сегодня суббота! — сказал я. — И не дури. Еще не хватало, чтобы в первый день нашей семейной жизни…

— Я ведь думала, ты шутишь, — сказала Иванка, чуть не плача. — Сегодня воскресенье. Можно мне туда? — Она указала на Стешину комнату. Там стояла Иванкина сумка. Кроме этой коричневой сумки и двух стержней, у нее вообще ничего не было. Наверное, там ее мазилки, подумал я. Хочет ресницы подкрасить или еще что-нибудь…

Так. Число-то мы знаем. А день? Какой же сегодня день недели?

Пока Иванка была в Стешиной комнате, я метался по квартире в поисках календаря. Потом махнул рукой, подошел к телефону и набрал первый попавшийся номер. Отозвалась какая-то заспанная особа.

— Алло! Извини, что разбудил, — сказал я. — Ты мне велела позвонить в субботу. Ну как кто? Ты.

— Я? — Особа обозлилась. — Слушайте, вы! — сказала она. — Во-первых, сегодня не суббота, а воскресенье…

— Вот спасибо! Утешила! — И я грохнул трубку с такой силой, что Иванка выглянула:

— Ты что?

— Ничего. Все в норме. Просто я принял решение. Так и быть, пойдем сперва в ГУМ. Хотя, воскресенье… Да, но конец месяца. Сейчас позвоню. — Алло! Это ГУМ? Вы сегодня открыты? Открыты? Замечательно!

Было еще рано, и я предложил от проспекта Калинина пройтись пешком.

Солнечный май. Даже почти июнь. Москва. И мы с Иванкой идем… Ну что ты косишься, парень, на нас? Будет и у тебя такое, повезет еще!

В ГУМе было столько народу, сколько не может вместить ни одно здание на земле. Но это вмещает. Особенно вот так, когда магазин открыли, чтобы наверстать план.

— Туда.

— Нет, сюда.

— А я тебе говорю, туда. Туда, дорогая Иванка. — Я крепко держал ее за руку. — И учти, если действительно хочешь купить французскую косметику…

Ей обязательно нужно было купить что-нибудь импортное. Для мамы и для одной соседки. «Вот, — скажет она, — это я привезла вам оттуда!» — «Ах, ах! — скажут они. — Сразу видно, что не отсюда. У нас такого не бывает».

Про другие магазины не скажу, но ГУМ со всеми его штуками, аттракционами я знаю хорошо. Если у кого-нибудь день рождения и тебе надо схватить что-нибудь такое-эдакое, никогда не смотри прилавки. Такое-эдакое не продают, его выбрасывают.

— Иванка! Смотри по сторонам. Как увидишь лоток, а вокруг него девиц с червонцами, так дерни меня. Или поцелуй. А можно, я тебя? Одни только раз?

И, не дожидаясь ответа, я чмокнул ее в щеку. Никто не обращал на нас внимания. Бегут, летят, несутся.

— Если бы ты знала, как я тебя люблю! Мы будем жить долго, пока не надоест, и умрем в один день. И никаких расставаний! А зачем? Если вдруг тебе захочется на курорт, к теплу, к солнцу, я тоже поеду с тобой. Знаешь, говорят, море пахнет страстью. Там почему-то у всех возникают романы.

— Ага!

— Иванка! Я много говорю. И часто — глупости. Но, надеюсь, ты меня понимаешь? В первый момент, когда я тебя увидел…

И тут в толпе перед нами возник неожиданный просвет. В глаза мне бросился девичий муравейник. Мы подбежали. Измятые, но радостные Кати, Лены, Люсьены несли как раз то, что нам было нужно: импортный лак для ногтей и еще что-то.

— На, держи! — Я отдал Иванке сумку и ринулся на приступ.

Пробиться было непросто. Но игра стоила свеч. Все, что нам надо. Полный набор! Я взял всего по две штуки, а помады даже три.

— Вот молодец. Все бы мужики так. — Молоденькая продавщица упаковала мне все в аккуратную коробку и даже перевязала цветным шнурком.

— Эй, эй! — Закричал я, выбираясь из очереди. — Смотри, как мы отоваривались!

Иванки не было. Где же она?

— Ива-анка!..

«Ага, понятно, — подумал я, — залез в очередь с одной стороны, а вылез с другой!» Я обежал облепленный людьми лоток. Еще раз. И еще раз. Иванки не было нигде. Господи, что за дурацкая натура. Сказал же: стой вот здесь! Нет, пошла куда-то.

Ага, вон она идет со своей коричневой сумкой. Довольно далеко. Пришлось рвануть стометровку.

— Стой! Стой! Да стой же ты!

Она шла, не обращая внимания. Уже у перехода на другую линию я догнал ее и схватил за плечо.

— Ты что, ненормальный? Сумасшедший какой-то!

Это была не Иванка.

— Простите, — сказал я.

…Вот и час прошел. И второй. Как во сне, я ходил по этажам ГУМа, бежал то за одной коричневой сумкой, то за другой.

Какая-то сухонькая старушка сжалилась надо мной. В синем халате — наверное, здесь работает.

— Как зовут? — спросила она. — Хорошо! Идите к фонтану, сейчас ее вызовут по радио. И не надо переживать. В наши дни девушки не теряются.

Но и радио не помогло. Я давно уже понял, что искать бесполезно. Одна за другой всплывали какие-то мелочи. Вот она говорит: «Я думала, ты пошутил…» Суббота, воскресенье… Впала в тоску. И сумка эта. Как я уговаривал ее оставить эту сумку там, у Стаса!..

…Какая пустая квартира. И какая чужая. Словно в не жил я здесь никогда. Что делать? Что же мне делать?

Я пошел на кухню, открыл раковину. И не торопясь, тщательно, стал мыть посуду.

Вдруг где-то на лестнице послышались шаги. Натыкаясь на стулья, на собственные ноги, я кинулся на лестничную площадку. Громко топоча, по затемненному пролету поднимался верхний сосед.

— С приездом, — сказал он. — Ну что, затопил я вас вчера? Вы уж извините, у меня под ванну немного течет.

— Ага. Да, — сказал я. — Спасибо. Большое вам спасибо!

Он, наверное, решил, что я навеселе.

— Гуляете? — кивнул на приоткрытую дверь.

— Немного. Я почту пошел посмотреть.

— Дело! А то глянул на ваш ящик — там уже совать некуда.

За ключом возвращаться не хотелось. Я дернул дверку почтового ящика, она с треском открылась. Где-то должны были быть письма от Стеши. Их не было. А-а, какая разница…

В Стешиной комнате я наступил на что-то круглое в чуть не грохнулся вместе с охапкой газет.

Оказывается, наступил я на Иванкин стержень от ручки. Да, вот и все, что мне от нее осталось. Подлая! Какая подлая! А я орал, как сумасшедший: ах, я тебя нашел, ах, обрел! Выиграл по трамвайному билету…

На Иванкино письмо я наткнулся совершенно случайно. Просто так, механически, вынул из карандашницы свернутые в трубку листы и увидел, что они сплошь исписаны мелким, почти бисерным почерком.

«Ты мне так понравился, так понравился! — писала она. — Ты замечательный! И мне было с тобой…»

Дальше шла полная чепуха. Что-то там произошло в ее жизни. Не знаю, что: из письма понять было невозможно. Если бы я узнал про «это», я бы ее выгнал, писала она. Она плохая, плохая… Сначала в самолете она думала, что я хочу ее закадрить при помощи шуток о женитьбе. Но потом, когда поняла, что я не шучу, она подумала про «это»…

Господи, да какая мне разница — «то» или «это»? Ведь я ее встретил со всем, что в ней было, что случилось! Может, как раз «это» и сделало ее такой, как она есть!

Теперь-то я уж точно понимал: вот это и был мой случай. Может быть, единственный…

Погоди, а куда она собиралась уезжать? В какой-то город на «К». Клин? Калинин? А может, Кострома? Калуга?

— Ну, куда еще?

— Давай на Курский.

Курский вокзал почему-то вселял в меня надежду. Я был уверен, что Иванка там. Вот я вхожу, вот иду вдоль скамеек, а она лежит, прикорнула. Холодно ей…

Но и на Курском ее не было.

— Все! — сказал таксист, симпатичный парень. — И так каждый день в гараж опаздываю.

— Ну, будь другом! Я же тебе объяснил. Еще только на Павелецкий!

На Павелецком Иванки тоже не было. И вообще ее не было нигде. Нигде на свете.

В этот день и на другой я объехал все аэропорты, обошел все крупные магазины. Сил уже не было. И мыслей тоже. Были только слезы в горле — злые, горючие, беспомощные.

Неподалеку от «Ванды» я зашел в телефонную будку, хотел набрать какой-то номер. Сунул монету а щель. Вынул. Потом сел прямо на пол, чтобы меня не было видно через стекло, и заплакал.

Не знаю, сколько времени прошло. Кому-то понадобилось звонить. Телефонную будку открыли. Начала собираться толпа, А потом подошел милиционер. Сержант. Лицо тонкое, нежное. Почти девичье.

— Ай-ай-ай! — Он был уверен, что я пьяный. — Что же это вы так? Давайте помогу.

— Не извольте беспокоиться! — сказал я и нарочно дохнул на него. — Все в норме.

— Украли у вас что-нибудь?

— Украли. Но это не по вашей части.

— Да? Я бы все-таки хотел посмотреть ваши документы. У вас есть что-нибудь с собой?

Я протянул ему свой заграничный паспорт. Он долго, с интересом листал его.

— В Болгарии, значит, были. Я тоже побывал в позапрошлом году. Только в Румынии.

Говорил он дружелюбно, но почему-то крепко держал меня за руку.

— Куда вы меня тащите, черт возьми?

— А-а! — Он отпустил меня. — Это так, по привычке.

«Хорошая привычка, — подумал я. — Вот так мне надо было ее держать». И опять у меня навернулись слезы.

— Девушка… — вдруг сказал я и сам удивился. — Понимаете, девушка исчезла. Зовут Иванка. Больше я о ней ничего не знаю. Вместе летели…

— И все?

— Все. Слушай, сержант! — Тут уже я схватил его за руку. — Ты должен мне помочь. Ты ведь человек, я вижу. Она… Вот я тебе ее опишу.

— Не трудись, — сказал он, тоже переходя на «ты». — В Москве, знаешь, сколько людей. А уж девушек! Я думал, у тебя что-нибудь серьезное. Смотри, вон сколько их идет. Любая твоя. Девушка в наши дни — не дефицит.

— А мы с тобой — дефицит? Ты молодой, зеленый и глупый. Тебе бы еще в куклы играть, а ты на службу пошел. Девушки идут… Да видел я их всех! Всех до одной! Понятно? Ладно, иди. Надоел. Я тебя больше не задерживаю.

— Обиделся?

— Очень ты мне нужен! Внешность у тебя обманчивая. Я думал, ты человек, а ты… Ладно, не хочешь от меня уходить, я от тебя уйду.

Но, видно, его что-то задело, и просто так он не хотел меня отпускать.

— А может, умоемся? — сказал он зло. — А то ведь умный такой, а ходишь по городу, как шпана. Лицо грязное, зареванное. Пойдем, пойдем. У нас аптечка есть, я в тебя валерьянки волью Уж очень нервные все мы стали. — Он хмыкнул и покачал головой. — Вот ты. Какое у тебя образование?

— Слабое. Ну и что? Что ты этим хочешь сказать?

— А я уже на третьем курсе. Понятно? Ты думаешь, если милиционер, так… Пойдем, пойдем!

Может, в самом деле умыться? Я провел рукой по лицу. Под ладонью зашуршало. Грязь, замешанная на слезах.

— Ладно, веди, — сказал я. — Угощай меня своим умывальником. Какая разница. Все равно жизнь пропала.

— Пропала! — Он засмеялся. — Я все думал, на кого ты похож. Потом сообразил: это же Витек. Прямо две капли воды — Витек. Братан у меня двоюродный. Тоже дурной такой. Я, когда ездил к ним в Воронеж…

— Куда? Куда ты ездил? — я схватил сержанта за грудки.

— В Воронеж. Да ты что? Совсем уже?..

— А как, как туда? Откуда?

— Что — откуда?

— Как ехать туда, с какого вокзала? Ты пойми, она ведь там. Там! Ты мой друг, ты брат. Дай я тебя поцелую! И что это мне втемяшилось, что ее город на «К»? Конечно, на «В»! Это же Воронеж! Сейчас же еду туда!

— На поезд опаздываешь?

— На поезд, дорогой, на поезд! — Опять мне попался хороший парень за рулем. — Причем, поверь, мой поезд отправляется один раз в жизни. И если я не успею…

— Понятно. Жму.

«В Воронеже тоже хватаю машину, — думал я, — и сразу же в милицию. В паспортный стол. Уж там-то должны знать, кто у них ездил в Болгарию. Беру адрес…»

Но в Воронеж я не поехал. Уже на вокзале, у билетной кассы, меня вдруг одолели сомнения: а Воронеж ли? Вроде буквы «ж» там не было.

— Ну, вы что там?! — Нервная кассирша чуть не выхватила у меня деньги. — Вам куда?

Я отошел от кассы.

Вологда, Витебск, Волоколамск… Что там еще? Да прорва! Прорва же…

Из вытрезвителя меня забрала Люсьена. Сначала я ничего не мог понять, а потом сообразил: наверное, они перебрали все телефоны в моей записной книжке, ответил только этот.

— Нэ-ехорошо! Ай, нэ-ехорошо!.. — Может, она подражает Эдите Пьехе, а может, у нее в самом Деле такой выговор. Часто ее принимают за иностранку.

Похоже, она с ними договорилась. Во всяком случае, отпустили меня без волокиты.

— Только никому ни слова! — предупредил я Люсьену. — Это со мной случилось первый и последний раз в жизни. Ладно?

Люсьена сказала, что ладно и что я должен ей помочь. В связи с отъездом Кости они решили всю самую ценную мебель стащить в одну комнату, а вторую вместе с кухней и прихожей сдать жильцам. Она-то все равно уедет во Львов. Жильцы уже есть — немолодая пара, очень приличные люди.

Люсьена рассказывала, как она их нашла и почему они хорошие. А мне было все равно. Мне только нравилось, что вот есть работа. Сейчас я буду таскать, носить. В это время можно думать. Ива-а-а-нка!..

Но что-то произошло. Что-то случилось со мной. Наверное, там, в вытрезвителе. Ведь вот только что, сейчас это было, творилось со мной. А кажется, что давно. Давным-давно, где-то в другой жизни.

— Кушай, кушай! Почэ-ему не кушаешь? — Люсьена выставила роскошный завтрак. — Может, рюмочку, а?

— Нет, все! С этим покончено.

Люсьена странная. Ходит она медленно, лениво. И делает все медленно. Но получается у нее почему-то быстро. Я даже не заметил, когда она успела настрогать все эти салаты. Творог сделала с чесноком, яичницу с бужениной. Я поковырял одно, другое.

— Мне бы чаю, — сказал я. — Покрепче.

— Конэ-ечно, конэ-ечно!

И через несколько секунд она выкатила из кухни тот самый столик на колесах. Действительно удобно. На нем стоял большой заварочный чайник, накрытый матрешкой. Разного цвета варенье в вазочках. Конфеты. Еще что-то.

Она ела не торопясь. А я пил чай. После третьего или четвертого стакана мне полегчало.

— Ну что, начнем?

— Да, да. — Люсьена помыла посуду, тщательно вытерла ее, расставила по местам. А потом сходила куда-то и скоро вернулась с двумя крепкими мужиками.

Правда, тут же оказалось, что один из них с радикулитом. После того, как мы сдвинули с места тяжелый арабский буфет, острая боль вошла ему в ногу, Люсьена дала ему рубль и отпустила.

Другой мужик оказался надежнее. Через час, а может через полтора, мы с ним управились.

— Ты сильный. И молодой, — сказала Люсьена, когда он ушел. — Но почему грустный? Нэ-ехорошо! У меня есть подруга здесь, в Москве. Хочешь, я тебе ее подарю?

— Ах, Люсьена! — сказал я. — Ты… добрая. Наверное, очень любишь детей, да? Вот ты смотришь на меня, и я тебе кажусь маленьким, беспомощным.

— Все мужики беспомощные. Поэтому эгоисты.

— Противное качество.

— Замечательное! Мужчина и должен быть эгоистом. Я Косте когда-то так и сказала: ты должен думать только о себе. А бедная Люсьена сама о себе позаботится. Как ты думаешь, можно с ребенком на месяц поехать в Благовещенск? Там есть хорошие продукты? Или все надо брать с собой?

Черт его знает, что там сейчас есть. Но при слове «Благовещенск» на душе у меня потеплело.

— Есть! — сказал я. — Там — будь здоров. На крайний случай и рынок есть. Мы возле него жили, В Милицейском переулке. А ты когда собираешься?

— Скоро. Может, зимой. На лето у меня другие планы.

Уходить не хотелось. А куда идти? Все-таки живой человек. Посидеть, поговорить. Может, рассказать ей все? Нет, не стоит.

Иванка! Она откатывалась, уплывала куда-то все дальше. Никогда мы больше не увидимся. Никогда… Ну что ж, это жизнь! И утешение вдруг придумалось. Хорошее, умное. Ведь раз это было, думал я, раз это в принципе возможно, значит, будет еще случай. И может быть, даже не один!

Но утешение не утешало. «Не будет! — фонило где-то во мне. — Такого больше не будет никогда!»

Люсьена сказала, чтобы я помылся.

Я пошел принимать душ. От горячей воды мне стало лучше. Я сделал струю горячей. Потом еще горячей. А потом уже просто на полную катушку. Хорошо, хорошо! Вот так себя надо, вот так! По-моему, о меня уже лезла шкура. А теперь давай-ка под холодную струю. Под ледяную!

Вот тут я, скорей всего, и простудился. А может, это началось еще раньше, в вытрезвителе. Наверное, там меня тоже купали.

Махровое полотенце было чистое, благоухающее. Я долго растирался. Потом еще и бороду сбрил. Нет, все-таки живем! А? Все будет хорошо. Все будет!..

Когда я вышел в большую опустевшую комнату, Люсьена гладила. Сколько сорочек! Неужели это все Костины? Белые, синие, в крупную полоску, в мелкую крапинку.

— Глупый! — Люсьена потрогала пальцем утюг. — Уехал в одном костюме, с маленьким чемоданом. Человек должен носить рубашку не больше одного дня. Иначе его не будут любить красивые женщины. В Благовещенске много красивых женщин?

— Тьма! — сказал я. — Практически каждая вторая. Там вот так идешь по улице…

— А ты патриот. Как и я. Во Львове тоже много красивых мужчин. Надо соединить эти два города. Ты со мной согласен?

— Угу. Только не соединить, а поженить!

А ведь она работник, подумал я. Хозяйка. Смотри, как привычно шурует. Приятно было смотреть, как она складывает сорочки. Надо будет запомнить. Мне никогда это не удавалось. Ага, вот рукав так. И этот так же…

Уютная, подумал я. Да и красивая. Носик, ротик. Кожа чистая, розовая. И фигура! Я мысленно пошел с ней в театр, на старое благовещенское кладбище… Ничего. Тоже ничего. Но со временем я бы, конечно, сошел с дистанции. «Прости, Люсьена! — написал бы я ей. — Наша жизнь с тобой была прекрасной. Но она не имела смысла. Живи, будь счастлива. А я ухожу туда, где можно менять сорочки, а можно и не менять…»

— Сейчас будем обедать. Я все приготовила, — сказала Люсьена. — Ты любишь грибной суп? Я Косте всегда варю. Он любит.

Вот уж у кого материнский секс, если говорить Катиными словами. Тепло, спокойно, уютно. Такое ощущение, как будто гигантская курица-наседка накрыла тебя своей пушистой теплотой и что-то из тебя высиживает.

Не стоило бы огорчать человека: суп и второе она приготовила на двоих. Но что-то во мне уже опять зажило, задышало. Сильное, простое, определенное. Как бы отдельное от меня. К черту! К черту всех и Иванку в том числе, если уж на то пошло. А может, она вообще ничего не испытывала ко мне? Может, это у нее манера такая: увидела человека и вот тебе — приключение! Нет уж, дудки! Ешьте сами суп с волосами. Кто это говорил? Жора? Нет, он не мог говорить такую пакость.

— Ты извини, — сказал я, — суп из грибов это, конечно, не жук на палочке. Но я должен бежать. Лететь я должен. Понимаешь?

— Да, да, я понимаю. Я сама так делаю иногда. Страсти надо уступать. — Глаза ее смеялись. — Но у тебя, по-моему, температура. Может быть, мы сначала поставим градусник?

— Исключено. И это не температура, Люсьена. Это градус. Высокий градус возвращения к самому себе. Ух, кажется, я сейчас!… По-моему, все будет прекрасно. А? Как ты считаешь?!

— Да, да, все будет очень прекрасно. Но ты мог бы побриться и просто для меня. К обеду. Я уж подумала, какой милый, воспитанный молодой человек.

— Нет, Люсьена, я не воспитанный. Откуда? Но когда-нибудь я побреюсь и для тебя лично. Вот так приду…

— Не надо. Я шучу.

— Я тоже.

— Спасибо тебе, — сказала она.

— Тебе, тебе, Люсьена, большое спасибо. Только — никому! Ладно?

— Никому. Никому на свете!

И мы крепко пожали друг другу руки.

Как только я переехал Переделкино, сердце у меня сильно застучало. Вперед, вперед!

Вернулось. Все то мощное, властное, чем я вдруг, загорелся там, в Софии, отодвинув всех и первым делом Иванку, опять вернулось в меня. Но откуда же эта тревога? Вот я сейчас вхожу — он дома. А если даже не дома? Какая разница. Нет, нет! Лучше бы дома. Пока буду сидеть один, так изведусь…

Не стучась, я дернул дверь. Заперто.

Раньше у нас было три ключа. По одному на каждого, а третий просто так, на всякий случай. Свой я давно отдал папе. Теперь надежда была только на третий. А, черт! Где же он, этот выдвижной кирпич в фундаменте?

Я обошел дачу вокруг. Как тут все заросло… Выкосить бы. А это что? Несколько бревен на уровне человеческого роста было покрашено яркой, веселой зеленью. Тут же стояла банка с засохшей краской. Зеленая нейлоновая кисть вросла в нее.

Нужный кирпич я нашел сразу. Но ключа в тайнике не оказалось. Только бумажка какая-то. Я развернул ее. Крупным папиным почерком было написано:

«Не сердись. Ключ я убрал. Очень ценю твою доброту, но, прошу, не надо обо мне заботиться. Я этого совершенно не переношу. Ничего не поделаешь, многолетняя привычка. Если хочешь приходить — приходи, когда я дома. А готовить борщи и рассольники в мое отсутствие…»

Я сложил бумажку, как было, и опять закупорил ее кирпичом.

Почему-то записка меня очень развеселила. Не любишь заботу? Ничего, полюбишь!

Кухня у нас в тамбуре. Окно там запирается только для виду. Оно поддалось с первого раза. Только бы не увидел кто — еще в милицию отведут.

В кухне от меня метнулась какая-то кошка. Что за новости? Пометавшись по комнате, она вскарабкалась по шторе и вылетела через приоткрытую фрамугу.

Запустения в доме не было. Но и порядка особого не наблюдалось. Нестройный ряд каких-то пузырьков, коробок. Лекарства? Нет. Вроде бы витамины. Вот это да!

Я провел рукой по подоконнику. Пыли поднакопилось. Давно, видно, Вера Петровна не заглядывала сюда со своими борщами-рассольниками. Я взял на кухне какую-то тряпку и стал вытирать.

Черт возьми, а это что? У дальнего окна, перекрытое шторой, стояло пианино. Старенькое, жалобное. Красная фанеровка отслоилась…

Я ткнул пальцем в одну клавишу, в другую. Потом придвинул стул и тихонько стал подбирать какую-то мелодию. Давно она существует во мне. А что это такое — понять не могу. Ни по радио я ее не слышал, ни на пластинке. Одна нота долго не давалась мне. Наконец я ее вроде нашел. И тут послышался папин голос:

— Алло! Кто там? Вера?..

Он ткнул было в дверь — думал, открыто. Потом стал отпирать ее. Замок долго не поддавался. Ничего не изменилось — как проскальзывал ключ, так и проскальзывает.

Я вроде той кошки заметался по комнате. Туда, сюда! В конце концов присел на корточки у стены и прикрылся шторой.

Дверь со скрипом отворилась.

— Во! Видала, какой улов! А где эта Мурка?

Я его видел, а он меня — нет. Папа! Выглядел он довольно смешно. На нем были старые болотные сапоги в заплатах. Огромная соломенная шляпа винтом. Все это дополнялось складной бамбуковой удочкой и желтым пластмассовым ведром. Почти таким же желтым, как его лицо.

— Кис-кис-кис! — позвал он и, вынув из ведра какого-то трепыхавшегося малька, пошел на кухню.

— Там от Кости письмо, — послышался его голос. — Если тебе интересно, можешь прочесть. Ты меня слышишь? Вера! Где ты?

Положение было дурацкое. Зачем я залез под эту штору? И выходить теперь уже глупо. Но делать было нечего, я вышел.

Папа появился в дверях.

— Ты?.. — сказал он. — Откуда?

— Да вот… приехал.

— Я понимаю, что не пешком пришел. Но почему так рано? Что-нибудь случилось? Погоди, погоди, а у тебя ведь, кажется, температура!

— Да нет, дело не в этом. — Господи, как давно я его не видел! Как давно! — Я здоров. Просто я… В общем, если ты не возражаешь, я буду жить здесь, у тебя. С тобой.

Папа смотрел на меня во все глаза.

— Так… — сказал он. — Со мной. И что же, это причина того, что ты…

— Да, — сказал я. — Причина. Но ты не поймешь. Сейчас не поймешь.

— Знаешь, вполне возможно, что я не пойму и потом. Но ты не огорчайся. В конце концов, так ли уж это обязательно? А, черт! — И он стал стаскивать свои болотные сапоги.

— Ты что, на рыбалку теперь ходишь?

— Надо, надо! — Папа надел тапочки. — Вот решил немного восстановиться. Даже отпуск для этого взял. Воздух.

Сесть бы, расслабиться. Но я не мог. Он, наверное, тоже.

— Воздух! — опять сказал он и зачем-то стал переставлять пузырьки на окне. — Без воздуха витамины совершенно не усваиваются. Впрочем, ты это знаешь лучше меня, ты же специалист по витаминам.

— Да. Но ты ведь их все равно не принимаешь. Вон — все пузырьки полные.

— Забываю. Впрочем, все это чепуха, самовнушение. Чувствую я себя прекрасно. А если уж что-нибудь, на крайний случай у меня есть другой витамин.

— Три звездочки?

— Что?

— Это шутка такая: витамин «Три звездочки». — Тут я взял себя в руки и все-таки сел на диван.

— Ну что ж, как тебе будет угодно. — Папа тоже сел. Потом встал. И опять сел. — Я лично имел в виду другое. Но раз уж мы заговорили… Одним словом, я человек одинокий. Может, по обстоятельствам, а может, и по натуре. Так или иначе, тебе придется принимать это в расчет. У меня есть какие-то свои привычки. Не обязательно считать, что они хорошие. Но, если помнишь, я уже тебя просил однажды…

— Не надо, — сказал я, — все будет хорошо. Ты не беспокойся, я там, в Болгарии…

— Нет уж, позволь обеспокоиться. Твои характер мы оба с тобой хорошо знаем. И если ты прямо так, с порога…

— Но посмотри, посмотри на себя! — не удержался я. — Ты только взгляни на свое желтое лицо. Это же печень опять пошла.

— Хватит! — Папа резко встал. — Пусть моя печень у тебя не болит. Желтое, синее… Все лица на свой вкус не перекрасишь. Короче говоря, так. Вот жилплощадь — она наша общая. Если угодно, по воскресеньям общие обеды. И все, на этом точка. У тебя своя жизнь, у меня своя. Кстати, где твой чемодан? Тебя что, обокрали в дороге?

— Нет, почему. Сейчас привезу. Он там, у Стаса.

Наверное, на коньяк у папы уже не хватало.

Вечером, когда я вернулся с чемоданом, я застал его в знакомой позе. В очках, раскрыв перед собой какую-то книгу, он сидел у телевизора. Рядом стояла ополовиненная бутылка водки. На блюдце — несколько кусков сахара и три таблетки: по цвету аллохол. Ничего не скажешь, весело. Пьет и закусывает аллохолом…

— Могу предложить, — сказал он. — Бросил? Молодец. Я тоже бросил. А это так…

Он налил себе и выпил. Рука у него сильно дрожала. По телевизору почти без звука шел какой-то концерт. Певица сильно разевала рот.

— Почему так тихо? — Я кивнул на экран.

— Н-да, — сказал папа, — музыка, конечно, дело великое. Когда-то считалось, что у тебя есть музыкальные способности, как, впрочем, и у нее. Может быть. А как тебе кажется, что это ты наигрывал? Там-тарам-та, тара-тара…

— Это когда ты пришел? Чепуха какая-то: «Раз принес мне барин чаю!»

— А дальше?

— Не знаю…

— Ну естественно. — Папа опять выпил. — Впрочем, ты и не можешь этого помнить. Первые годы в Благовещенске у нас была домработница Нюра. Древняя старуха, как мне тогда казалось. Вот послушай. Только она пела, а я уж так…

И папа стал читать стихи, которые мне были незнакомы и в то же время почему-то знакомы, от первого до последнего слова.

…Чай готов. Извольте кушать Снял я с барина пальто. — Молодец, как будешь слушать, Награжу тебя за то.

А сюжет был такой. Слуга не знал, как надо заваривать чай. Поэтому он высыпал его в горшок и стал варить, как суп. С зеленью, с маслом.

Слышу, барин рассердился. Меня в горницу позвал, В волоса мои вцепился И тягал меня, тягал. Долго думать я старался: Чем ему я не вгодил? А потом я догадался, Что я чай не посолил!

— Вот так, — сказал папа. — «Не вгодил». Я думал, ты вспомнишь Нюру. Колоритнейшее существо. И все видела! Странно устроен человеческий мозг. Столько лет прошло — и вот только сейчас я начинаю понимать некоторые ее намеки.

— Ты про что? Какие намеки?

— Да так, чепуха. Извини, отвлекся… Во! Красота! — Он поднял с пола свой болотный сапог. — Это я здесь нашел. На чердаке. А что ты так на меня смотришь?

— Да никак не смотрю! Просто мне спать охота. Может, будем ложиться?

Папа долго молча смотрел на телевизор.

— Н-да! Нехорошо. Очень нехорошо, — вдруг проговорил он. — Не нравишься ты мне. Можешь любить, можешь не любить, но раз уж я сказал, что от Кости есть письмо…

— Это ты не мне сказал.

— А кому?

— Не знаю, кому. Когда вошел, ты ведь не знал, что я в доме.

— Да, верно. Хорошо, что напомнил. Надо будет отвезти ей это пианино. А может, хочешь оставить его себе? Ну ладно, будем спать. Поздно уже. Да, слишком поздно. Будь здоров. А письмо прочти: оно и тебя касается. Оно там — у тебя на столе. — И он опять налил себе рюмку.

Письмо от Кости меня поразило.

«Я вас очень люблю!» — начинал он прямо с этого и еще строк десять или двенадцать никак не мог остановиться.

Дальше шло описание Благовещенска. Оказывается, город сейчас совершенно не такой, каким мы его помним. Во-первых, гостиница «Юбилейная» и площадь около нее. Он, когда увидел, прямо ахнул. Дальше, дом за домом, Костя описывал улицу Ленина. Это перестроили так, а это улучшили так-то… Площадь Дружбы, речной вокзал…

Я читал с интересом. И даже с большим. Но одна мысль все время не покидала меня: а где же главное? Ведь не мог Костя написать просто так. Что-то он должен попросить у нас, потребовать. Поручения? Но и поручений никаких не было.

Почти на полстраницы шло описание какого-то инженера из Харькова, который работает теперь на папином месте. Встретились случайно. Был разговор. Он много хорошего слышал о папе и очень хотел бы встретиться. Спрашивал, не приедем ли мы… «А почему бы вам и не приехать? — писал Костя. — Сели на самолет, двенадцать часов — и уже на месте». Он бы заранее заказал полулюкс в «Юбилейной». Можно с видом на площадь, а можно и на Амур…

Я перечитал письмо. Вот тебе и Костя! Похоже, он действительно воспылал к нам чувствами, и единственное, что ему нужно, — это чтобы мы приехали. А зачем? Если бы он еще оставался там навсегда, тогда понятно. В свое время он очень тащил папу в Москву. Это можно понять: все-таки живой родственник в пределах досягаемости.

Папа уже спал. Я выключил слепо мерцающий телевизор — все программы давно кончились. Может, все-таки разбудить его? Мы с ним почти никогда не говорили о Благовещенске. Разве что мелькнут виды города по телевизору или в газете прочитаем. В общем-то я понимал его. Вспоминать, сожалеть — зачем?..

Папа заворочался на кровати. Видно, жарко ему: откинул одеяло.

— На мотыля! — вдруг проговорил он во сне.

Рыбачит старик… Интересно, что там у него клюет, в стране Морфея?

Было душно. Я открыл до конца обе фрамуги, накрыл папу одеялом. Эге-ге-ге! Совсем большая новость. На нем было егерское белье — красивое, серовато-белое. Когда это он купил? А может, это она ему купила?

Как бы в ответ на мои мысли папа опять что-то проговорил во сне и по-детски пошлепал губами.

— Спокойной ночи… — сказал я шепотом. — А я все-таки до тебя доберусь. Ты у меня еще попляшешь! Ох, ты у меня попляшешь!

И потушил свет.

Моему приходу все обрадовались. Во всяком случае, мне так показалось. А сильно посвежевший, чисто выбритый дядя Сережа даже обнял меня.

— Так! — сказал он. — Ты, значит, так — завтра прямо выходи на работу. Мы тут с Федором Степановичем собеседовали. Отпуск, конечно, дело святое, но труд есть труд. Иван у нас плох стал, лечится. Ну, я пошел вместо него. А что делать?

— Ты? Поздравляю! То-то, я смотрю, важный ты какой-то. Ну и как, справляешься?

— Эка невидаль. Я вот во время воины…

Работы было много. И работа хорошая. В ЦИТО придумали какие-то новые клинья. Стальные такие штуковины, которые при лечении переломов они забивают в кость. Видел я детали всякой конфигурации. Но тут уж было такое!

— Ну, как дела, слушай?

— Спасибо, плохо.

— А что, если мы с тобой?..

То и дело Шамиль бросал свой станок и подходил ко мне. Иногда его советы были не лишены. Но я все равно раздражался:

— Пошел вон. Уволю! Кто из нас профессор — я или ты?

В первый день несколько клиньев я все-таки запорол. А потом пошло.

— Во, видал! Это ж прямо игрушка! — На радостях дядя Сережа сам вместо меня опиливал заусеницы. Видно, давно этот заказ подпирал их. — Да такой клин не то что в кость, куда хочешь загони — и все будет приятно!

Федор Степанович тоже был доволен:

— Хорошо, хорошо. Молодец! Только ты уж давай поднажми. Торопят. — И шел дальше.

Мрачный какой-то. И не узнать. То ли дела человека заели, то ли жизнь. Один только раз между нами мелькнуло что-то прежнее.

— А ты что ж, — проговорил он с вымученной улыбкой, — так-таки никакого подарка и не привез мне оттуда?

— Как же, дубленый зипун. Белый, вышитый. И как раз вашего размера. А как внучка, не пошла еще учиться?

Повисло долгое молчание.

— Замуж вышла, — вдруг сказал он, — в Ригу уехала… Ну ладно, работай.

Вот оно что: внучка! Интересно, за кого она вышла? Все за кого-то выходят. Вот так и Иванка. Приедет туда к себе, в Калугу-Воронеж…

— Эй, эй, милочек, ты что — заснул? Давай, давай!

Артист то и дело теребил меня. Может, вместо Маэстро он и не потянет, но помощник мастера из него выйдет лихой.

Заказчик — красивый мужик лет сорока — тоже, как мог, старался выжать из меня максимум:

— Вот я смотрю на вас и просто любуюсь! — Седой, высокий, он курил трубку. — А что это вы? Другую фрезу? Какой диаметр? Не отвлекайтесь, сейчас я принесу.

И бежал в кладовую, тащил. Ишь, как мечет икру! Наверное, это он сам изобрел. Авторский надзор. А впрочем, какая мне разница, кто он такой? Бегут, бегут минуты… Вот уже дядя Исидор потихоньку начинает прихорашивать свой станок. Один шпиндель умолк, другой. До чего же не хочется идти домой…

Дома, за редким исключением, повторялось одно и то же: заглушенный телевизор, книга, бутылка…

По большей части сидели молча. Я скажу что-нибудь, папа не обратит внимания. Или ответит невпопад. И — хлоп рюмку.

Иногда, ближе к ночи, на него находила разговорчивость. Это было еще хуже. Обрывки каких-то воспоминаний. Нюра-баптистка… Мисхор… Надорванная фотография… Говорит, говорит. Интересно, кому он это все? Мне? Вряд ли. Просто так, пьяный монолог в присутствии одушевленного предмета.

И вот — произошло.

Помню, в тот вечер у меня на душе уже была такая чернота, что даже он это заметил.

— Слушай, а что ты мрачный такой? Устал на работе? Хочешь рюмку?

— Я же тебе сказал, я бросил.

— Ах, да, да. Я тоже бросил. И тоже сказал тебе. А это…

Широкий взмах рукой. Бутылка опрокинулась. Он долго ловил ее на столе. Потом под столом. Я попытался помочь, он резко оттолкнул меня. Руки у него сильные — я растянулся на полу.

— Ты что?

— А ты?

В бутылке оставалось еще несколько капель. Почти тут же, забыв обо мне, он выцедил их в рюмку.

Нет, нет, это все! Это конец! Хоть я умри, хоть я сдохни, не совладать мне с ним.

Я как рухнул на пол, так и сидел. Снизу мне было видно его лицо, глаза… Мутно, тяжело, до ужаса незнакомо он смотрел куда-то вдаль, сквозь телевизор, сквозь стену.

— Папа! — позвал я.

— Да… А что ты сидишь на полу? Тебе так удобно?

— Папа! — сказал я. — Одно только слово. Одно, человеческое. Мне бы только понять, что происходит. Ты уже перешагнул, да? Патологическая потребность? Но ты скажи. Есть ведь способы, есть средства… Ты посмотри на меня! Я же молодой. Я жить хочу. Сжалься. Помилуй. За что? Разве я могу сделать так, чтобы твоя печень не болела у меня, во мне? Положим, тебе наплевать на себя, но зачем же ты тащишь меня с собой!

— Тебя? — Тут он вроде бы включился.

— Конечно! Ведь мы с тобой — одно! Одно целое. И если ты…. А я ведь ничего еще в жизни не знал по-настоящему. Вот у меня была встреча. Я не успел тебе рассказать, не смог.

— Погоди, — сказал папа. — Ты слишком быстро говоришь. И слишком много. Н-да… — Он долго молчал, как бы подыскивая слова. — Я верю только в обоюдные чувства. Если говорить честно, мы давно уже друг другу безразличны. Где причина, где следствие — неважно. Но куда бы я ни шел, я не вправе никого тащить за собой, это ты прав. — И тут опять, как в тот вечер, он взял себя в руки. Даже голос зазвучал совсем по-другому. — Чего бы ты хотел от меня? Только покороче, а двух словах. Ты же понимаешь, я сейчас не способен выслушивать длинные речи.

— Хорошо. Вот в двух словах. Я прошу, я умоляю тебя, чтобы ты бросил это!

— Это? Гм… Не могу ничего обещать. — Он долго смотрел в стену. — А кому это мешает? Кого это касается, кроме меня? Как видишь, я живу, работаю, поводов для принудительного лечения не подаю. Или подаю?

— Но ведь дело не в этом! У тебя… Как бы объяснить. Понимаешь, ты умер. У тебя клиническая смерть души. Ее пока еще можно оживить, воскресить. Есть средства. Антабус, в конце концов…

— Антабус? — И дальше от него уже исходила одна чистая злоба. — А зачем? Зачем, позволь тебя спросить?

— Зачем, да? — От этого «зачем» во мне все прямо перевернулось.

— Да, зачем?

— А хочешь, я тебе покажу зачем? Хочешь?!

— То есть?

— Вот ты сказал, что мой характер достаточно известен. Но это неправда. Ты его не знаешь. Ты его еще не знаешь совсем. Завтра! Да, да, не далее, как завтра! Ты у мня попоешь! Ты у меня попляшешь!

— Я?

— Да, ты!

— Но я тебя просто выгоню.

— А вот фиг! Фиг тебе! Я здесь прописан. И я твой сын. Понятно?

Я взял со стола бутылку и выбросил в окно.

— Дурак — она пустая.

— Ничего. Полные пойдут туда же!

Очень хотелось побыть одному. Но у Лены, видно, не было работы, и она все утро крутилась у моего станка.

— Что тебе надо от него, слушай? Видишь, человек работает! — Шамиль не подошел, а прямо-таки подлетел к ней. Лицо в масляных пятнах, в одной руке тряпка, в другой гаечный ключ.

— Не трогай меня! — сказала Лена. — Я хочу с ним поговорить.

— О чем тебе говорить? И так все знают, что у тебя нет совести. Такая молодая, слушай, и такая бесстыжая! Последний раз говорю — ты уйдешь?!

— Нет!

— Уу! А-аа! — Шамиль швырнул на пол тряпку и окатил меня за плечо. — Поговори, поговори с ней! Нет, ты поговори! Ха-ха-ха! — Он угрожающе засмеялся. — А вечером я тебе все расскажу, и ты поймешь. Ты увидишь, ты умный.

Мы пошли с Леной в курилку, и она сразу же стала открывать мне глаза. Оказывается, Шамиль человек страшный. Мы его совсем не знаем. На людях одно, а дома совсем другое.

— Вот! — Она закатала рукав своего платья, показала синяк и заревела. Вот как он хватает ее за руку. Ни на танцы с девчонками пойти, ни в компанию. Сам не хочет и ее привязал. Сроду она не видела такой ревности — ни в кино, ни даже в театре. Разве это виданное дело, чтобы вот так, ни за здорово живешь, взять да и спрятать ее лучшее платье под замок? Есть у нее одно такое. Правда, сильное мини.

— Не модно же, — сказал я. — Чего тебе сохнуть на эту тему?

— Ну и пусть не модно. А ты видел, какие у меня ноги? Лицо так себе, а фигура классная, особенно нижняя половина. Это все говорят… Ни с парнем каким остановиться, ни с мужиком даже! Он и зарезать может. Вот так ночью возьмет…

Короче, Лена не хотела быть восточной женщиной. Паранджи еще только не хватало! И это сейчас так, когда они даже не расписаны. А дальше что? Вот ты подумал, что будет дальше?

— Слушай, а ты его отрави, — сказал я. — Лучше всего мышьяком. Подсыпь ему вечерком в харчо. Ты ему харчо варишь?

— Да ну! — Она махнула рукой. — Я с тобой как с человеком…

Я пошел к своему станку, и она пошла за мной:

— Я ведь о чем говорю…

— И я о том же. Будешь вдовой. Прекрасно. Гуляй — не хочу! — Лена заплакала. — Странная ты девка, — сказал я. — Тебе разве можно волю давать? Ну подумай своей головой. Ты ж ему в два счета рога наставишь.

— Так уж в два… И все равно не пойду я за него.

— Правильно, не ходи.

— Да?

— Да!

— Легко тебе говорить. А за кого? За киряльщика какого-нибудь? Вон Тонька — моложе меня. А что с ней стало за один только год? Старуха. А Шамиль в этом смысле хороший. И любит меня…

— А что, разве это важно?

— Да ну тебя совсем!

— Вот и договорились. А что касается твоей нижней красоты, так это ты только ему показывай. Ты ж теперь уже не девица на выданье, а женщина. Понимаешь — будущая мать. Ладно, иди. Надоела.

— Вообще-то я, конечно, понимаю. — Лена закручинилась. — Но ты все-таки поговори с ним. А?

— Поговорю.

Шамиль поймал меня после смены. Уже за проходной.

— Я на ней не женюсь, слушай!

— Правильно.

— Я на ней никогда не женюсь!

— Правильно. Никогда.

— Издеваешься? — Шамиль схватил меня за рукав. — Опять издеваешься! Я тебе еще ничего не сказал.

— А я все знаю.

— Знаешь? Тогда скажи мне, если ты все знаешь, почему ваши женщины такие? Почему совести нет? Почему нет стыда?

— А ты ее отрави.

— Что?

— Мышьяком. А потом забальзамируй. На мертвую на нее никто глаз не положит.

— Но зачем, зачем?

— Что — зачем?

— Глаз на нее класть зачем?

— А зачем ты сюда жениться приехал? Женился бы там на своей горянке. Ваши женщины хорошие. Стыда и совести у них навалом!

— Но я ведь ее люблю. Люблю!

— Ну вот и договорились. Но тогда уж терпи. Ты ведь полюбил ее такую, как она есть. Зачем же ты ее переделываешь? Синяки. Шмотки зачем-то запер. Ты пойми, из нее восточная женщина все равно не получится. Короче говоря, вот тебе мой совет: отдай ты ей для начала это платье.

— Никогда!

— Ну смотри, тебе видней.

— Никогда! — крикнул Шамиль. — Я лучше его порву. Я сожгу. Понятно?

— Сожги, сожги. — И я пошел.

— Подожди! — Шамиль пошел следом. — Давай поговорим три минуты. Две!.. Слушай, я тебя ненавижу! — Он затопал ногами. — Я тебя презираю! Я думал, ты мне друг…

— Правильно думал. Только сегодня мне некогда. Извини.

И я прибавил шагу.

…Водку пить не хотелось, — хватит с меня той эпопеи перед вытрезвителем… Пока подходила очередь в винном отделе, я шарил глазами по витрине. Все дрянь. Разве что ликер? Я взял бутылку. Потом спохватился и взял еще одну.

Хорошо, что он зеленый, думал я. И хорошо, что сладкий. Все-таки сходство с ментовкой. Покрепче, правда, сорок градусов. Но в данном случае и это хорошо. Мало ли что, а вдруг градус на градус, простуда пройдет. И чего она привязалась ко мне? Со вчера до него дня даже в боку болит.

— Привет!

— Угу!..

При виде двух моих бутылок папа хмыкнул и прибавил звук в телевизоре. Но так, чуть-чуть. Слова все равно разобрать было невозможно. Шла какая-то передача из жизни микробов.

— Пирушка? Мог бы спросить у меня, — сказал он, — посоветоваться. В принципе я не против. — Он налил себе рюмку. Выпил. — Но, когда будешь приглашать гостей, ты все-таки предупреди заранее. Я могу в кино пойти. Или так погуляю.

— Я предупрежу тебя за неделю. Письменно.

— Можно и устно. И лучше дня за два. А то я забуду.

— Хорошо. Договорились.

В своей комнате жидко разведенным йодом я пожелтил себе щеки. Слегка. У него — книга. И я положил перед собой. А вот и мое блюдце с закуской: пара кусков сахара и несколько горошин «Ундевита».

— Будь здоров!..

— И ты будь здоров.

Он — хлоп рюмку. И я.

Пауза. В телевизоре сменилась программа. Он наливает себе, и я наливаю.

Наконец папа не выдержал.

— Гм… — сказал он, — это что же, спектакль для меня? Или ты сам развлекаешься?

— Да нет, что ты! — Хлоп рюмку. — Просто решил немного расслабиться. Да и простуда у меня. Кхе-кхе! Слышишь, какой нехороший кашель?

— А я думал, ты ребят хочешь пригласить.

— Я и сам так думал. Будь здоров!

— Угу…

И опять программа сменилась. Пошел какой-то фильм. Он, она… Интересно, что они там говорят? Звука не было совсем. А что если прикинуть все это на каких-нибудь знакомых? Вот это Лена. А это Шамиль. Вот она кричит: «Отдай! Отдай мини, азиат!» — «Порву, съем, сожгу!» — Ух, как Шамиль взвился. Даже в лесу оказался вдруг. «У тебя совести нет! — кричит он. — Вот! Вот у меня рога. Неужели ты не видишь!»

Да, лихо у меня дело идет: полбутылки как не бывало.

А кто это с ружьем? Это Федор Степанович. Вот он вынимает из кармана бумажку. Телеграмма от внучки. Нет, от родителей Шамиля. «Дорогой Шамиль! — читает он. — Сегодня твоя жена приехала к нам в горы. Мы ее любим. Точка. Мы ее понимаем». Забавно… На какое-то время я так увлекся озвучиванием фильма, что даже забыл о существовании папы.

— А что это ты там пьешь? — вдруг послышался его голос.

— А-а! Это? Чепуха. Ликер. Мне бы сейчас ментовки. Но где ее взять? Была у меня одна бутылка, и то мы с Иванкой распили. Твое здоровье!

— Угу…

— И еще твое здоровье! И еще! А хочешь, я тебе спою? — В голове у меня уже здорово шумело, и я заорал:

— Раз принес мне барин чаю!..

— Прекрати!

— А почему? Я тебя трогаю? Нет. У тебя своя жизнь, у меня своя. Твое здоровье! «Вскормленный на воле орел молодой!..»

«Шамиль» на экране куда-то бежал.

— «Мой грустный товарищ, махая крылом…»

Дальше — провал. Ничего не помню.

Где это я? Перед глазами мутные пятна. Опять в вытрезвителе? Нет. Дома.

Спал я в брюках поверх одеяла. Но ботинки и носки были сняты. Трещала голова. Но не сильно. Не так, как тогда. А что в боку? Совсем плохо. Ну ничего, это не так важно. Это рассосется.

На третий день папа взял мою бутылку и выбросил через окно. Я взял со стола его бутылку и вылил на пол.

— Образумься! Хуже будет.

Еще два раза папа отбирал у меня ликер. На трезвую голову бороться с ним было глупо. И я стал делать совсем просто. Доезжаю на автобусе до нашей остановки, шасть в кусты, пью прямо из бутылки и потом уже готовенький иду домой.

— Ну, что сегодня по телевизору? Футбол! Что же ты мне сразу не сказал? Ты любишь подмосковные рощи? Я ужасно люблю! Кусты, тишина… Слушай, а как там Нюра? Она здорова? А ты, ты здоров?

Оказывается, можно впиться и в эту липкую, приторную дрянь. Сначала ликер давался с трудом. Не лез. Я его туда, он обратно. А потом ничего, пошел, как миленький. Чуть не целая бутылка. А потом еще. А потом — еще. А потом…

— Слушай! — Наконец папа дал сильную течь. Это было уже на восьмой день. — Слушай, я тебя очень прошу, — сказал он, — давай договоримся так… — Я видел, что он хочет серьезно поговорить со мной.

— А зачем? — Язык у меня не ворочался.

— Прекрати! — сказал папа. — Возьми себя в руки. Ты не настолько пьян, чтобы…

— А зачем?

Он что-то ввинчивал мне, орал. А мне было море по колено.

— А зачем? Во — смотри, смотри! — По немому экрану телевизора опять бродили какие-то люди. — Вот это Шамиль. — Я ткнул пальцем. — Усы. Я тебе потом расскажу. А это кто? По-моему, это Люсьена. Видишь, гладит. Вышивает. Варит что-то. Да, да, это Стеша. Скорей! Иди сюда скорей! Посмотри — это же Иванка! — закричал я. — Ива-а-а-нка! — И еще что было сил: — Ива-а-а-нка!

— Ты что? Прекрати! Замолчи немедленно! — Папа метнулся к телевизору, зачем-то на полную катушку врубил звук.

— Для чего? Ну для чего ты так? — тихо сказал я. — Ведь это Иванка. Неужели ты не видишь? Господи, какая она старенькая! Ива-а-нка!..

В этот раз папа возиться со мной не стал. Проснулся я одетый, в том же кресле, в которое сел с вечера. Еще только чуть рассвело, было часа четыре, не больше.

А где же он? Ах, вот оно что — переехал. Из маленькой комнаты он вынес мою постель, свою затащил туда.

Я тихонько приоткрыл дверь. Как всегда, сбросив с себя одеяло, папа спал на моей кровати.

— Спокойной ночи… — сказал я чуть слышным шепотом.

— Спокойной ночи! — вдруг послышался его голос. — И имей в виду, у меня лопнуло терпение. Еще раз это повторится — и пеняй на себя.

— Папа…

— Пошел вон!

На следующий вечер я выпил всю бутылку. Полдороги от автобуса прошел еще более-менее нормально, а дальше все уже было, как в тумане.

— Лопнуло терпение! Ха! У него лопнуло терпение! Слушай, у тебя лопнуло терпение? А зачем?

Как сквозь пелену какую-то вижу его лицо. Какой он огромный! И какой… трезвый!

— Пришел?

— Частично.

— Ну вот и прекрасно. Уж сегодня-то мы с тобой поговорим.

Телевизор не работал. Бутылки нигде не было.

— Садись, садись! Тебе так удобно? — Папа усадил меня в кресло.

— Премного доволен. Дай я тебя облобызаю. Только почему так качаются стены? Нельзя их немного закрепить? Проявить, а потом закрепить!

— Сейчас. Сейчас все проявим.

С этими словами он ушел в ванную и долго было слышно, как там льется вода. «Купаться хочет! — догадался я. — А может, стирает».

Хватаясь за стены, кое-как я добрался до ванной. Скрестив руки на груди, папа стоял вполоборота ко мне и смотрел, как льется вода.

— Течет? — сказал я. — А вот интересно, почему от горячей воды иногда идет пар, а иногда нет?

— Это холодная вода.

— Да?

— Да!

— И что ты хочешь делать в ней? Ловить рыбу?

— Примерно. Хочу привести тебя в чувство. Надо же нам поговорить. Ну-ка, иди сюда, раздевайся! — И он вдруг схватил меня за руку.

— С ума сошел. Что ты делаешь? Этого нельзя! — заорал я. — Ведь я больной. Больной! У меня воспаление.

— Ах вот как! Воспаление? А я думал, что ты просто пьян. Ну-ка, иди сюда! Да иди же!

— Нельзя! Нельзя! — Я уперся в дверную раму ногами.

— Ах, нельзя? — Он на мгновение отпустил одну руку и двинул меня по зубам.

Все перед глазами расплылось, ушло в какие-то ржавые кровяные круги. Теряя остатки сил, я сполз по дверному косяку, пробормотал еще что-то и отключился начисто.

Не знаю, сколько он продержал меня в этой ледяной купели.

— Ну, как?! — вдруг услышал я, как сквозь сон.

— Хорошо, хорошо! Прекрасно! — Зубы у меня лязгали. Все тело свело. Вода доходила до подбородка, и, чтобы я не захлебнулся, он поддерживал меня за волосы.

— Отпусти! — Я потянул воду губами, прополоскал рот. — К-к-к-огда я умру… — сказал я. Дрожь колотила меня неимоверно. — Когда я умру, попрошу меня сжечь. Т-т-т-ам, в крематории, хорошо. Тепло. И попрошу развеять мой пепел над Индийским океаном!

— Так-то лучше. Теперь выходи.

— Ну нет! — Я оттолкнул его руку. — Ты меня сюда положил, ты меня и вынесешь. Вперед ногами.

— Как хочешь. Твое дело. — Он вышел в комнату к тут же вернулся с бутылкой. — Твое здоровье.

— И ты будь здоров, дорогой! Любимый. А я ухожу. Мы уходим оба. Но тебе легче. Ты холостой. А у меня… Совсем забыл сказать, у меня есть жена. Ее зовут Иванка. Попрошу позаботиться о ней. Иванка! — закричал я. — Ива-а-анка!..

И тут багровая огромная молния вспыхнула передо мной, и я медленно стал сползать в воду.

Бывают такие сны: вроде и понимаешь, что это все привиделось, а все равно ужас берет.

— Ты кто? Господи, страшная какая!

— Не узнаешь? А кого ты выиграл по трамвайному билету? По билету! По билету!

Какая-то жилистая, скрюченная старуха тащила меня за ноги по железнодорожной колее. Раз-раз, раз-раз — я стукался головой о шпалы. Надо будет их считать, подумал я, а то ведь потом спросят. И записывать надо. Где моя ручка?..

— Лежи! Лежи спокойно!

Какие-то лица… Папа… Стеша… А это кто? Умер я, что ли?

— …И все-таки я хотел бы записать. Вот видите, я все уколы записываю. Костя просил. — Это голос папы.

— Ну, если Костя. А кстати, как он там? Дайте-ка я сам запишу. Итак, первый укол мы сделали…

Вот оно что — мне сделали укол! Это хорошо. Теперь она не сможет меня так быстро тащить: вон я какой тяжелый… Только бы отскочить, отползти в сторону! Прямо на меня летел электровоз. С пронзительным скрипом в нем открылась дверца, выглянула старуха… Женщина… Девочка… Иванка!

— …Ну, вот и все! — сказал кто-то.

«Да, это все!» — подумал я.

Но электровоз на огромной скорости объехал меня, полетел дальше, превратился в точку и наконец растаял, исчез далеко в небе.

— Ну, вот и все! — сказал тот же голос. — Теперь до утра мы спокойны. До свидания.

Шаги. Скрип двери. Опять шаги. Кто-то сел рядом с моей кроватью.

— Ты… Ты кто?

— Успокойся. Это я. И постарайся уснуть. Ночь уже…

Как потом я узнал, была скорая. Потом еще одна скорая.

Вот ведь везет человеку! Сто шансов против одного. А я вылез, выкарабкался!.. Что-то, осложненное чем-то. Хотели в больницу немедленно. Но папа меня не отдал. Он все сделает сам. Болеть надо дома. Вот чудак! А если бы я загнулся?

Потом, опять же по его настоянию, в суете мне вкатили антибиотик. А у меня вдруг — непереносимость…

Отчетливо, до мелочей, помню свое… пробуждение. Сначала, еще во сне, чувствую запах хорошего одеколона. Кто это благоухает совсем рядом? С трудом открываю глаза.

Папа… Книга в руках, очки…

А почему такое солнце за окном? И почему я не на работе?

Ах да, наверное, воскресенье. Или суббота… Ну и надрался же я вчера! А что это за пузырьки передо мной на тумбочке? И шприц лежит.

— Папа… — тихо позвал я.

— А? — Он резко поднял голову. — Ты?.. Ты?! — И книга выпала у него из рук.

…Оказалось, что унырнул я из жизни почти на месяц. Один диагноз, другой. Со временем они и вовсе уже не знали, от чего меня лечить. Папа позвонил Косте. Потом еще. Со второго раза он, видно, все-таки понял, что к чему, и в один день по телефону поставил на ноги буквально пол-Москвы. Медики зачастили ко мне.

— А профессора были? — Я попытался улыбнуться.

— Были. — Папа тоже попытался.

— А академики?

— Ты ешь, ешь…

Я через силу попил из чашки бульону и заснул. Проснулся уже ночью.

Все в той же позе, с книгой, в очках, папа сидел у моей кровати.

— Папа…

— Да…

— Поговорим?

— Тебе пока нельзя много говорить.

— Жалко. А я как раз созрел, чтобы говорить много. Мне столько тебе нужно рассказать!

Он отложил книгу.

— Я знаю. Ты много бредил. Были случаи, когда ты смотрел на меня и думал, что вернулась эта девушка. Там было какое-то письмо от нее. Я хотел бы прочесть. Или не стоит?

— Ну почему же. Сейчас!.. — Я попытался встать. В голове что-то с шумом опрокинулось. И опять я поплыл, повалился в глубокую яму.

Потом были еще уколы, банки. Приходили врачи. Но могли бы уже и не приходить: игра переломилась в мою пользу.

— …Пей, пей. Это вкусно! — Чисто выбритый папа опять благоухал, и опять у него в руках была надоевшая чашка. Кто-то надоумил его кормить меня одними бульонами.

— Из курицы добываешь?

— Из индейки.

— Хоть бы перцу бросил, лаврового листа. Поговорим?

— Подождем.

— Так я ведь здоров.

— Когда будешь здоров, тебе скажут.

Но со своей Болгарией я все-таки прорвался. Катя, Стас… Ах, сказать бы ему прямо, почему я так быстро смылся из Софии. Что такое гиблое предчувствие возникло во мне, такой страх… Но прямо говорить не получалось. И опять Стас, Катя…

Видя, что остановить меня невозможно, папа слушал, кивал. И только когда я дошел до Иванки, его как подменили.

— Так! А ты что? — Он даже забыл, что я болен. Стал раздражаться, что тороплюсь. Переспрашивал.

— Попросила ручку? Стержни! Да, стержни — это смешно. Иванка? Странное имя для девушки, живущей в центральной полосе. Ну-ка, где ее письмо? Лежи, лежи!

Он надел очки, полез во внутренний карман своего пиджака и вынул оттуда знакомый, мелко исписанный листок.

— А почему оно у тебя?

— Случайно. Ты сунул его в свои заграничный паспорт. А я его ходил менять: есть же все-таки какие-то сроки.

Интересно было смотреть, как он читает. Улыбнулся. Нахмурился…

Потом он пошел на кухню, вернулся веселый, с большим соленым огурцом.

— Хочешь?

Наивный вопрос! Я проглотил его в одно мгновение. А что это папа так смотрит на меня?

— Ты хочешь мне что-то сказать?

— А как ты думаешь?

— Думать нечего. Это написано у тебя на лице.

— Что ж, тем лучше… Но давай все-таки начнем с Иванки. Лично мне очень хотелось бы, чтобы ты ее нашел. Городов, конечно, многовато. Но можно разослать письма. Сто. Двести, в конце концов. А написать следовало бы так…

— Как? Я даже фамилии ее не знаю!

— Описать можешь?

— Во всяком случае, не настолько, чтобы ее можно было искать по приметам. Да и примет у нее никаких не было. Девушка и девушка…

— Почему никаких? Давай раскинем мозгами. Что нам известно о ней? Что мы можем сказать наверняка? Во-первых, хотя бы то, что у нее есть ребенок…

— Какой ребенок?

— Наверное, маленький. Года полтора-два. Тут же все написано!

Он разложил на тумбочке Иванкино письмо, стал считать ее злополучные «это». Раз, два, три… Семь, А теперь мне предлагалось вспомнить ГУМ. Она рассматривала свитера. Какие? Детские.

— У нее нет ребенка!

— Есть, — сказал папа. — Приготовься к тому, что есть. А тебя что, так уж сильно это смущает?

— Да ничего меня не смущает. Даже хорошо. То еще, рожай его, а тут уже готовый.

— Так в чем же дело?

— Ни в чем. Просто надо как-то переваривать, освоиться…

— Освоишься. — Папа помолчал. — Уж в чем, в чем, а в этом я тебе помогу. — И опять помолчал. — Имею опыт.

В том, как он говорил, в самом тоне меня что-то вдруг резануло.

— Какой опыт?

Папа не ответил.

— Какой опыт, я тебя спрашиваю!

— Н-да… — Он вынул из пачки папиросу и долго разминал ее, обсыпая себя табаком. — Понимаешь ли, какая история… Мне нужно с тобой серьезно поговорить. — Чиркнул спичкой, сделал несколько глубоких затяжек. — Надеюсь, тебе не нужно объяснять, как я к тебе отношусь? Последний период, конечно, в расчет не берем…

— Ну!

— Н-да… Вот Костя… — И опять несколько нервных затяжек. — Как ты думаешь, чей он сын?

Вот оно что! Господи, сколько новостей а один день. Сейчас окажется, что Костя мой сводный брат. Не может быть! Хотя… У меня в голове пронеслись все папины пьяные монологи, обращенные к стенке: секреты Нюры-домработницы, какой-то «он», мамина надорванная фотография.

— Чей сын? — сказал я, просто чтобы оттянуть время. — Что значит — чей? Ну, допустим, сын земли. Или неба…

— А ты?

— Что — я?

— Помнишь, я тебе как-то рассказывал про нашу благовещенскую домработницу, про твою няньку?

— Помню… Если это можно назвать рассказом.

— Неважно. Считай, что это тоже был бред… Так вот, как теперь я понимаю, она знала. Тогда уже знала все.

— Что? Что она знала, век бы ее не видать? И что ты жуешь меня, ходишь по мне кругами? Хочешь что-то сказать, говори прямо. Я не твой сын, да?

— Да. Скорей всего, что так…

— А… А чей?..

— Понимаешь ли, это началось еще до Благовещенска… Только ты лежи. Лежи и успокойся.

Он говорил долго, путано. Какой-то у мамы возник роман. Потом кончился. Папа был убежден, что кончился. Но сейчас по каким-то вещам выходит, что все это продолжалось и потом. Все время. Всю жизнь. Конечно, ей надо было лечиться. Но врачи были и там, в Благовещенске. Частые поездки в Москву, в Мисхор. Вот мамины дневники, фотографии. Все это хранилось в доме у Веры Петровны. Она посоветовалась с Костей — и они тогда еще, в самом начале, как только он переехал в Москву…

Вот оно что! Вот что случилось! Всю жизнь! Господи! Да тут не то что запьешь!

— Но ты… Но она… Она ведь тебя все-таки любила, да?

— Да, — сказал папа. — Впрочем, нет… Не знаю. Да и стоит ли об этом говорить? И вот о чем я хочу тебя попросить самым убедительным образом: когда ты будешь разговаривать с Костей по телефону…

— И не упоминай! — заорал я. — Пускай я чужой, пускай в отличие от него я приблудный. Но он… Ты можешь говорить все, что угодно, но никогда, ни за что я ему этого не прощу! — Вскочить бы сейчас, бежать куда-то! — Слушай, зачем я тебе? — вдруг заорал я. — На что я вам? Я уйду, уеду! Тьфу, надоели!

— Только без истерик, — сказал папа. — Я думал… Мне показалось, что мы можем говорить, как две взрослых человека. В том, что ты нужен мне, крайне необходим, надеюсь, ты никогда и не сомневался. А последний период… Ну что ж. В какой-то момент мне вдруг показалось, что ты, как и она… Да и подтверждений было сколько угодно.

— Каких подтверждений? Пошарь во лбу, о чем ты говоришь?!

— Ладно, — сказал папа, — все равно мы не умеем разговаривать по-человечески. Разве что в бреду. — Он вдруг жалобно улыбнулся и покачал головой. — Н-да… Многое из того, что ты там говорил, я не понял. Но одно дошло до меня: оказывается, и я тебе зачем-то нужен. Не знаю, правда, зачем. А может, и это мне показалось?

— Нет, нет! Ты мне очень, ты мне просто ужасно нужен!

Я попытался вскочить. Папа уложил меня.

— Успокойся. Почему ты так кричишь? — Он долго смотрел на меня, — Ну хорошо, положим, я тебе нужен. А какой? Такой, каким я был в Благовещенске? Но ведь это невозможно. Годы.

— Господи, да будь ты каким угодно! При чем тут годы? Просто тебя лень одолела. Но если хочешь иметь склероз — имей! Хочешь пить — пей, в конце концов.

— Кстати, хочу, — сказал он. — Ты полежи спокойно, а я сейчас выпью рюмку. Надо.

— Да, да. Я буду даже рад. Только, знаешь, я тогда тоже выпью. А зачем нам разделяться? Все вместе. А потом ляжем где-нибудь в канаве и споем… Слушай, а где пианино, что-то я его не вижу.

— Пианино там, где ему надлежит быть, — сказал папа. Он не торопясь вытащил из-за шторы начатую бутылку, налил себе полстакана и выпил.

— Закуси аллохолом.

— Чепуха, аллохол мне не помогает.

Бутылка стояла на тумбочке. Отвлечь бы его чем-нибудь…

— Н-да… — Он опять налил себе.

Только бы не убрал бутылку!

— Ну хорошо, — сказал я. — А теперь давай все-таки вернемся ко мне. Ребенок — это ладно. Но мне показалось, что в Иванкином письме тебя еще что-то зацепило.

— Письмо? — Папа оживился. — Ты прав! — сказал он. — Понимаешь ли, какая история…

Он чуть отошел от тумбочки. Я быстро схватил бутылку и, расплескивая, набуровил себе полный стакан.

— Ты говори, говори! Я слушаю. Твое здоровье!

— Так вот, из ее письма вырисовывается человек… — Папа с интересом смотрел на меня. — Что, невкусно?

Это была вода. Обыкновенная вода, теплая.

— Не нравится? А я этой дряни бутылок двадцать выпил, пока ты… — Он улыбнулся. — Не хотелось менять привычки. Сяду вот так вечером у телевизора… В конце концов, со временем оказалось — почти все равно, что пить. — Ну, так рассказать тебе, что я думаю по поводу письма, или уже неинтересно?

— Нет, неинтересно. Мне сейчас вообще ничего не интересно. Не знаю, может, тебя устраивает вся эта история с моим рождением, а меня нет. Я, пожалуй, лучше уйду. Уеду. Понимаешь, не выйдет у меня так, не получится. А вот скажи, только правду, есть какие-то шансы, что вы… В общем, что ты все-таки… ошибаешься?

— Ну разумеется…

— И много?

Мне показалось, что папа смутился.

— Много, — сказал он. — Сейчас мне кажется, что даже очень много.

— Ну вот видишь, видишь! — Он меня удерживал, но я все-таки вскочил. — А насчет чувств? Как насчет чувств?

— То есть?

— Вот Костя. Про него у тебя сомнений нет. И ты его очень любишь, да?

— Да, да. Очень.

— А… а меня?

— Тебя? — У папы дрогнули губы. — А т-т-тебя я п-просто обожаю…

Плечи у него вдруг затряслись. Он отвернулся и как-то страшно, не переставая, заскрипел зубами.

— Ты что? Ты что?! — Я забегал вокруг него, стал тормошить. — Перестань, прошу тебя!

— Чуд-д-а-ак!.. Т-т-ты же видишь, я не могу!..

Надо было как-то сбить его.

— Слушай, — сказал я. — Болит! — И застонал. — Опять сильно болит в боку! А-а-а!

И сразу все кончилось.

— Где болит? — Папа повернулся ко мне. — Ну-ка, покажи!

— Что показать?

— Ты же сказал, что у тебя болит!

— Это тебе послышалось. Я просто говорю… Знаешь, когда я совсем выздоровлю, мы пойдем с тобой в спортивный магазин. Вот ты уже носишь егерское белье. А там есть трусы. Короткие такие. Это моя давняя мечта. Я куплю тебе в подарок. Много. Трусов обязательно должно быть много.

— Да?

— Да! И даже зимой. А что? Мы закалимся. Представляешь, выходим утром почти голышом. Снегом растираться!

— Нет. — Папа постепенно приходил в форму. — Нет, — сказал он, — все-таки зимой трусы — это неразумно. Я и тебе не советую. А если ты действительно хочешь сделать для меня что-то хорошее…

— Жениться?

— Это своим порядком. Так вот, если ты действительно хочешь сделать для меня что-то хорошее, то, когда ты выздоровеешь окончательно, мы закажем разговор с Костей, и ты поговоришь с ним. Поблагодаришь его. Ты даже не понимаешь, что он для тебя сделал.

— Ну почему же?

— А вот потому! — И папа вдруг улыбнулся. — Потому, что ты вообще ничего не понимаешь.

— Да?

— Да.

— Может быть, ты и прав. Может, я и в самом деле чего-то не понимаю. Но я тебя… Я… — И тут уж я заревел.

Папа обязательно хотел присутствовать при моем разговоре с Костей. Но я вытолкал его из кабины.

Неужели сейчас со мной будут говорить из Благовещенска? Где он? Да и есть ли такой город на свете? Там Амур, там я…

Какие-то хрипы в трубке. Гу-гу-гу… Расстояние.

— Говорите! — послышался голос телефонистки. — Вы говорите?

— Да, да, говорим!.. Алло! — вдруг заорали мы в один голос с Костей.

— Алло, старик! — сказал я. — Ты… Ты хороший. Ты киса!

— Почему киса? А кто это говорит? Алло!

— Успокойся, Это я, Родька. Родион как бы Муромцев — твой сводный брат. Ты меня хорошо слышишь?

Была длинная пауза, а потом Костя выдал.

— Этот псих! Этот старый маразматик! — заорал он. — Я же просил! Да и что там было?! Какие-то дневники, сочинения, слова неизвестно о чем. Но он же ревнив, как… Это же все равно, как если сравнить… я не знаю что, ну, допустим… я даже не знаю с чем!

— Хорошо! — сказал я. — Хорошо излагаешь. Давай!

— Ладно, может быть, плохо излагаю. Но ты-то, надеюсь, не такой дурак, чтобы принять все это всерьез? — И тут Костя заговорил тихо, как будто боялся, что папа его услышит: — Там ничего не было, — жарко зашептал он. — Поверь! Но он же клинический. Я даже хотел показать его Седугину. Вера Петровна читала все это раньше… Да помолчи! Ну, лежало у нее! Короче, перед тем, как отдать, я трижды просмотрел. Смешно! Типичная дружба и больше ничего. Конечно, в чем-то он был для нее интересней, чем папа: все-таки известный ученый. И работа их сближала.

— Известный?

— Да уж поизвестней некоторых. Ты, наверное, захочешь узнать его фамилию, так вот, имей в виду…

— Нет, — сказал я. — Не захочу. Одна фамилия у меня уже есть. Я к ней привык. Слушай… — Мне вдруг показалось, что я говорю не с Костей, а с каким-то совсем другим человеком. Какая широта! И какое отсутствие братского садизма! Надо же — знать все это и даже намеком не проговориться! Вспомнилось его письмо… — Слушай, старик, — сказал я, — мне интересно, а ты что, в самом деле веришь, что возможна вот такая дружба между женщиной и…

Папа заглянул в кабину и тут же исчез.

— А ты? — сказал Костя. — Ты же первый и веришь. Не буду даже приводить примеры. Но возьми Сашу. Надеюсь, ты не думаешь, что у них с папой было что-нибудь. Я же помню, как ты был доволен… А где старик? Он что, не хочет со мной разговаривать? Давай-ка его сюда!

— Сравнил! — сказал я. — Саша просто потянулась к атмосфере, к крупному человеку.

— Ну вот! А почему мама не могла? Или ты думаешь, что папа действует на всех людей одинаково? Отнюдь, дорогой! Возьми ты даже Люсьену. Да она его просто с трудом выносит.

— Дура твоя Люсьена, хотя и умная. А ты просто идиот. Разве можно было показывать его кому-нибудь в такой период? Тем более, Люсьене. Ведь он после того, что ты ему подсуропил…

— Стоп! — сказал Костя. — По сравнению с тобой, конечно, все люди идиоты. Но какой период? О чем ты говоришь? Благовещенск, Москва… Я, например, не вижу разницы. Каким он был, таким остался. Разве что стал чуть побольше пить.

Да, это Костя. Все-таки это он. Не видит никакой разницы.

— Ну, а ты там что? Как? — сказал я. — Работа, кайф? Захлестнуло?

— Чудак! — Он засмеялся. — Работы, конечно, навалом и насчет кайфа не жалуюсь. Но меня так просто не захлестнешь. Вот ты скажи, кем я уехал из Москвы?

— Кем? Не знаю. Самолетом.

— Все остришь… Тут есть один мужик, я ему рассказывал о тебе. Он говорит, что ты паровоз, у которого весь пар уходит в гудок. Ха-ха-ха! Ну так вот, уехал я, можно сказать, никем, а вернусь… Мама строгала свою диссертацию сто лет, и не одна. Папа — вообще… А я вернусь в Москву доктором. Понятно? Тут сейчас такой материал попер! Вот я тебе расскажу. Ты знаешь, что такое плевра?.. А кстати, как ты сейчас — здоров? Ну и молодец! А то, знаешь, запросто мог загнуться. И мой тебе совет: если еще что-нибудь, никогда не полагайся на папу. У него инстинкт самосохранения ослаблен. А кстати, где он? Давай его сюда, тебе говорят! Дело есть. Не могу ж я тут сутки торчать в кабине.

Я выглянул. Папы нигде не было.

— Его нет, — сказал я. — Поговори пока со мной. Ничего, не разоримся. Весь расход я беру на себя.

— Щедрый! А на тысячу не размахнешься? Шучу. Короче говоря, так, сейчас нас прервут. Меня уже предупредили. Передай старику, что все в порядке и мне срочно нужна еще тысяча. Ничего, пускай пометет по сусекам. Что значит — нет? Да я уверен, что там у него…

Интересно бы узнать, в чем он уверен, но нас уже разъединили.

— Ну как? — Папа ждал меня на улице.

— Нормально. А где ты был?

— Здесь. Только в другой кабине. Хорошая новость. Оказывается, в каждом городе есть учреждение, и если сделать предварительный запрос… Короче говори, в Воронеже она не живет.

— Кто?

— Ну как же? Насколько помню, главные надежды ты возлагал именно на Воронеж. Я сейчас говорил по телефону. Очень милая дама. Я исходил из того, что Иванка должна была получать заграничный паспорт. Ну и сдавать, естественно. Так вот, в Воронеже такого паспорта не было. А как там Костя?

— Тоже хорошая новость. Говорит, что у него все в порядке. Ты понимаешь, о чем речь?

— Машина, — сказал папа. — На «Жигули» он набрал давно. Но был вариант с «Нивой». Похоже, что выгорает. А сколько ему еще нужно?

— Всего ничего. Тысячу.

— Н-да, нахал! А с другой стороны… — Папа улыбнулся. — Хорошая машина «Нива»?

— Зачем она ему в городе? Это все равно, что ездить на тракторе. Не рыбак, не охотник.

— Пускай… А что ты вдруг заскучал? В конце концов, я сделаю так, что это тебя никак не коснется.

— Ну конечно, — сказал я, — куда уж нам? У вас, у Муромцевых, своя семья, свои заботы. — Папа поморщился. Ага, не нравится. Вот и держал бы при себе. — Знаешь, — сказал я, — Костя убежден, что у мама с этим… клиентом были чисто дружеские отношения. Их сближала работа. Как тебе нравится такая версия?

— Так же, как и тебе. Да и важно ли это? Ведь ты…

Мы не спеша шли домой.

— А вот странно. Когда-то Костя сказал мне, что ты меня не любишь. Его шутки. Но я другого не могу понять: уж если он все знал еще тогда, он запросто мог бы меня садануть…

— Нет, не мог бы.

Мимо прошло такси. Папа не остановил его. Хорошо идти пешком. Лето, народ. Какие-то две девицы оглянулись на нас. Одна была похожа на Иванку… Сколько их, похожих! А в Воронеже ее нет. И вообще ее нет нигде…

— Ты только не придирайся к словам, — сказал папа, — дело в том, что, в отличие от нас с тобой, Костя… романтик. Ты слышишь, что я говорю?

— Занятная гипотеза.

— А это не гипотеза. Вот ты считаешь, он скрыл от тебя. Ничего он не скрывал. Я могу пойти на ложь во спасение, ты можешь. А он — нет. И если уж он говорит — дружба, значит, он в этом абсолютно уверен. Как ты понимаешь, я с ним беседовал по этому поводу. Вернее, он со мной. — Папа улыбнулся. — Повел меня специально в ресторан. Кстати, о ресторане. Что-то есть хочется. Ты не находишь?

Мы уже дошли до нашей дачи и остановились у ворот. Домой идти не хотелось.

— А что если нам по мороженому рвануть? День такой располагающий.

— Хорошая мысль, — сказал папа. — И довольно простая.

В скверике, где у нас обычно летом стоят лотки, народу почти не было. Так, несколько мамаш с колясками. Мы взяли по порции пломбира, сели на теплую скамейку.

— Ты любишь ростовщиков? — Голос у папы был тихий. И хитрый.

— Обожаю, — сказал я. — Особенно, когда они не берут проценты. Есть такие — романтики. Правда, их становится все меньше.

— А я, как всякий интеллигентный, начитанный человек, — прямо ненавижу. Но вот так иной раз неплохо бы… Н-да! На короткий срок мне перехватить несложно. Но тут хорошо бы получить какой-то временной люфт. Форма у меня приличная. Я бы взял работу домой…

— А сейчас долги у тебя есть?

— Есть, но мало. Я на дачу брал. Хотел ремонтировать. Что-то разошлось по мелочам, что-то ему отправил. Вот ты говоришь, «Нива» — все равно что трактор. А я его понимаю. Вчуже, но понимаю. Едет он по Москве, — а под ним сила, мощь. Детское, конечно. Но ты вспомни, как в Благовещенске он бредил мотороллером.

— Угу! А вот скажи, тебя греет то, что Костя будет доктором наук?

— Вообще-то греет. — Папа задумался. — Но ты сейчас этого не поймешь. Смешно — когда мне сказали, что тебя хотят назначить помощником мастера, я так обрадовался!

— Серьезно? Вот уж не ожидал от тебя.

— Я и сам не ожидал. Когда касается меня, ты же знаешь. Но когда сын — это совсем другое.

— Надо же! А представляешь себе, если бы это был еще и твой собственный сын?

— Фу, фу! — сказал папа. — Нехорошо. Не надо больше об этом.

— Ладно, не надо. — Мне почему-то вдруг так жалко его стало. Хорошая форма? Какая там хорошая. До нее еще ого-го как далеко. Полечить бы его. Интересно, что у него с печенью?.. — Слушай, — сказал я. — А хочешь, я попрошу денег у Стаса?

— А? — Папа смутился и долго молчал. — Боюсь, что хочу, — сказал он наконец. — А это возможно?

— Проще пареной репы. Как только он приедет в Москву…

Но по подсчетам папы выходило, что Стас давно уже дома, примерно с неделю.

— Вот это номер! — сказал я. — Почему ж ты до сих пор не на работе? И что там у меня?

— Все нормально. — Папа сходил к лотку, купил еще по пломбиру. — Я был там, у тебя. Очень симпатично поговорили мы с Федором Степановичем. Пока что у тебя больничный лист. Потом остаток очередного отпуска. А у меня вообще отпуск за два года. Еще и махнуть куда-нибудь можем.

— Например? К Косте?

— Ну уж нет, — сказал папа. — Это ты меня уволь. — Он вдруг помрачнел. — Грустное дело — возвращаться в брошенные места. Да и глупо. Вот ты когда-то сказал, что я сел в поезд, идущий не в ту сторону. Все верно. Но понимать — это одно, а соскочить на ходу — совсем другое. Страшно. И чем дальше — тем страшней. А, ладно, думаешь, — доеду куда-нибудь. Земля-то круглая. Тебе смешно?

— Очень. Ты же видишь, я прямо зашелся от хохота. Слушай, а может, все-таки махнем к Косте? На денек-другой. Представляешь — ни звонка, ни телеграммы. Он вдруг выходит из своей квартиры, а тут мы…

— Ты, наверное, чего-то не понял. — Папа встал со скамейки. — Я пытаюсь объяснить тебе по-другому. Как ты можешь догадаться, мне не очень легко. Бросить-то я бросил, но никакого самодвижения пока нет. Так, сам у себя на буксире иду. И тут достаточно одного толчка… Для меня сейчас Благовещенск — самое страшное. Хочешь поехать — езжай сам. Посмотри, подумай. У тебя еще все может быть. А для меня теперь есть только один путь: куда навострил лыжи, туда я двигай. Все надо строить здесь. И никакой ностальгии, никаких погружений в былые дни. Понимаешь, о чем я говорю?

— Да. Но есть ведь былые дни, которые не имеют к тебе прямого отношения. Честно говоря, я не могу без каких-то вещей. Вот, скажем, Жора Пигулевский — помнишь, я тебе про него говорил?

— Это можно, — папа улыбнулся, — теперь можно. Я мало к кому в жизни испытывал сильную неприязнь. Но есть несколько человек… Одно время Жора стоял на первом месте.

— А Стас?

— Тоже было дело. И тоже прошло. Прости, но раз уж мы вернулись к нему… На год, на полтора, больше не понадобится. Как ты думаешь, на какую сумму мы можем рассчитывать реально?

— А сколько надо?

— Много. По крайней мере, тысячи полторы. Не даст?

— Даст. Считай, что они уже у тебя в кармане. Вернее, у Кости в кармане.

Но у меня ничего не вышло.

В тот день, впервые за долгое время, папа поехал играть в преферанс. Очень захотелось.

— Позвони мне по этому телефону, — сказал он.

— Зачем? Все будет в порядке.

— Ну вот, когда будет, тогда и позвони.

Не могу сказать, что мне было так уж тяжело идти к Стасу. Но и радости особой это не доставляло. Не по-людски как-то. Он приехал, а меня нет. Хоть бы я записку ему какую-нибудь оставил. «Здравствуй, — скажу я. — Дай мне полторы тысячи». А может, даже без «здравствуй». «Привет, — скажет он, — а ты что, не живешь теперь здесь? Надоело?» — «Надоело. Женился я…»

Ах, Стас! Столько всего произошло. Даже не знаю как мы теперь с ним встретимся.

Но где же он? Я долго звонил в дверь. Мимо шла соседка.

— Чего трезвонишь? — сказала она. — Уехал он опять. Куда? А откуда мне знать! Он нам не докладывает.

— Спасибо.

Я открыл дверь своим ключом.

Судя по всему, Стас действительно умотал куда-то. И надолго. Окна в квартире — наглухо, чтобы обивка не выгорала. Все общие краны перекрыты, электричество вырублено с распределительного щитка. Все как в тот день, когда мы приехали сюда с Иванкой.

Я расшторил окно в большой комнате. Прямо посредине на полу два обшнурованных чемодана. Даже не распакованы…

Я зачем-то подвигал один, другой. Нехорошо… Надо звонить папе.

— Алло! — сказал я, когда его подозвали к телефону. — Тут одна маленькая накладка. Только ты не расстраивайся.

— Что, не приехал?

— Хуже. Опять уехал куда-то.

Папа вдруг рассмеялся.

— У тебя такой голос, — сказал он, — как будто началась война. Ну, уехал. Ну и что?

— А ты, я гляжу, веселый. Карта пошла?

— Бери выше. И карты нет, и проигрываю по мелочам. А настроение хорошее. Просто так, без всякой видимой причины. Короче говоря, на какой-то срок я тут договорился. Только, с твоего позволения, я возьму не полторы, а две. А ты что там делаешь? Хочешь, приходи сюда… Ну ладно. Тогда ступай домой. Я тоже скоро приду. Все. Отбой. Встреча у калитки. Ты знаешь романс про отварную калитку? Ну как же: «Отвари поскорее калитку…»

Я поймал себя на том, что мне хочется понюхать трубку. Беспричинное веселье? Как бы не так! Неужели он опять врезал?..

Но папа был трезв, как стеклышко.

— Знаешь, — сказал он, когда мы встретились, — есть мысли, которые я не усваиваю с первого раза. Старость, Склероз. Давай-ка повторим. Как это ты там излагал? Ни звонка, ни телеграммы… Костя выходит из своего парадного, а тут — кто?..

— А тут мы.

— Богатая мысль! — сказал папа.

— И простая?

— Да, и простая. Как это я сразу не оценил? Наверное, был нездоров. Температура, а? Ты не заметил?

Мне опять почудилось что-то нехорошее.

— Тогда не заметил, — сказал я, — а сейчас вроде бы есть. По-моему, у тебя плюс сорок градусов.

— Аберрация зрения. Глубокая ошибка, — сказал папа. — Во. — И он демонстративно дохнул мне в лицо. — Но дело не в этом. Я вдруг вспомнил, с каких пор считаю Костю романтиком. Это очень важно. Хочешь послушать?

— Давай.

И опять мы застряли у калитки.

— Это было давно, — сказал папа. — До школы он целиком был на попечении мамы. Мамсик эдакий. А тут пошел в жизнь, в первый класс. Помню, зимой явился — под глазом синяк, нос поцарапан. Сражался за свои идеалы. Он, видишь ли, был убежден, что учительницы — это особые, высшие существа, что они даже в туалет не ходят. Но там у них в классе, как и во всяком коллективе, нашлась пара реалистов, вроде нас с тобой. И они активно стали объяснять ему что и как.

— И грянул бой?

— И грянул! Ты в нем этого не видишь. Но ты вообще слеповат. Вот смотри сюда. Какого цвета у меня лицо? Лимонного? Статичен ты, недиалектичен. Не умеешь понимать, что куда движется. Сейчас оно желтоватое, да. А через неделю-другую будет чистое, белое.

— Как у Марселя Марсо?

— Еще белей. Короче говоря, так: времени у нас мало, я предлагаю разделиться. — Он вынул из кармана толстую пачку денег. — Один идет за билетами, а другой в темпе складывает чемоданы, заколачивает на кухне окно…

— То есть?

— Ты разве не собирался лететь в Благовещенск? На денек-другой?

— Но ведь ты…

— Да, я. Но не могу же я удовлетвориться одним тобой. Какой-то приблудный, можно сказать, а там у меня родной сын, почти доктор наук. Восходящее светило! Короче, я бросаю монету. Орел идет за билетами. Ты кто, орел?

— Куда уж мне! Одного понять не могу — так складно говорил: поехать, мол, в Благовещенск, значит, конец, можешь сорваться… Ты пойми, я даже рад, но где же логика?

— Логика?

— Да, логика!

— Нету! — Папа широко развел руки. — Нету логики. Ну и что?

Сюрприза не вышло. Честно говоря, я даже не знаю, что надо сделать, чтобы Костя удивился. Одно слово — романтик.

Аэропорт в Благовещенске новый. Но я почему-то воспринял его как старый. Наверное, я к нему уже привык: пару раз его показывали по телевизору. И на открытке у нас он есть.

В самолете папа принял снотворное, всю дорогу спал и сейчас еще досыпал на ходу.

— Встряхнись! — сказал я. — Ты что, не понимаешь, где мы?

— Пока не понимаю. Иди лови такси. Впрочем, не надо, вон Костя бежит. Откуда он узнал?

Лицо у папы расплылось в широченную улыбку. У меня тоже губы разъехались. Сердце почему-то сильно заколотилось.

А Костя уже не бежал, а прямо-таки летел на крыльях. Вот он совсем близко. А вот он на тех же крыльях пропорхнул мимо нас и с радостным воплем врезался в толпу каких-то людей. Рукопожатия, объятия.

— Ну что ж, — сказал папа, — по крайней мере, никакой мистики. Уже хорошо. Человек встречает делегацию.

— Да, это хорошо, — согласился я и заорал: — Костя!!!

Он обернулся, поискал глазами и вдруг увидел нас.

— Вы? — сказал он. — Ну, вы даете! А где деньги? Где перевод? Я сижу, жду…

— Здесь, здесь, — папа похлопал по своему вспученному портфелю. — Все в порядке.

Вообще-то в Косте подхалимства нет. Но лучше бы это он приехал, а они бы его встречали. Уж очень быстро он бегал. Хватал чемоданы, тащил куда-то.

Папа на минуту отошел куда-то и принес полную картину происходящего. Симпозиум. Оказывается, со всех концов земли слетелись виднейшие специалисты по легким. Академики, профессора. Полно иностранцев.

— Ну, да?

— Да! — сказал папа. — Вслушайся, отовсюду звучит зарубежная речь.

Но иностранец оказался только один — не то финн, не то швед. Именно с ним мы и поехали в одной машине.

«Посмотрите налево. Посмотрите направо!..» Костя тут же взялся развлекать его по-английски. То и дело мелькали русские слова, и кое-что я понимал. Вот он говорит ему про совхоз Чигири. Нет, БАМ отсюда увидеть нельзя. А вот он хочет его посмешить тем, что эта сопка называется Дунькин пуп. Но у кого-то из них с английским было так себе. Сопку Костя еще кое-как изобразил руками, а на пупе остановился.

— Подними рубашку, покажи, — сказал я.

Костя грозно зыркнул на меня.

— Пуп — это есть… Ха-ха-ха!

И тут папа вмешался со своим полузабытым немецким. Сперва он говорил медленно, а потом слова из него прямо посыпались. БАМ, Байкал. Что-то об Амуре… Наш ученый гость развернулся к папе, папа склонился к нему. Ну и беседа! Давно не виделись, есть о чем поговорить.

— Молодцы, что приехали! — Костя облегченно вздохнул и обнял меня за плечи. — Смешные вы — как всегда не вовремя. Гостиница забита. Хорошо еще, что я всем этим командую. Один номер как-нибудь сделаю. Второй кровати там, правда, нет, но ты ведь любишь спать на раскладушке?

— Обожаю.

— Ну вот и отлично.

И Костя занялся делом. В большом красивом блокноте у него список всех участников симпозиума. Он стал размечать, кого где поселить, кого как развлекать и так далее.

— Тут для них будет прогулка на катерах. Можно поехать. Что? Не слышу радости в твоем голосе.

— А я сдержанный.

Мчимся, мчимся! Мне бы хотелось, чтобы машина шла потише. Но мы почему-то летели как угорелые, все мелькало.

Природа! И что в ней есть, думал я. Карликовый орешник, малорослые березки. Солнце, правда. Почему-то такого солнца я не видел нигде. А может, чепуха все это? Просто я здесь жил когда-то. Сколько ж это лет прошло?..

Я попытался представить себе, как это мы въедем в город, по какой улице, и не смог.

— Ну вот! — вдруг сказал Костя упавшим голосом. — Получается, что и этот номер занят. — Он закрыл свои блокнот на медную застежку. — Неужели нельзя было дать телеграмму?

— Так мы ж хотели, как лучше. Сюрприз!

— Только сюрпризов не хватало. Смотри, что мне нужно сделать сегодня за один только день. Во-первых…

И он стал загибать пальцы. Я согласно кивал головой, Костя раздражался.

— Что ты киваешь, как китайский болван? Вот ты, ты бы мог все это провернуть?

— Да ни за что в жизни!

— Ну вот видишь! А я обычно делаю так. Утром у меня, допустим, операция. Днем еще одна. Я встаю а половине седьмого, беру гантели… Черт возьми, где ж вы будете ночевать? У меня в общежитии нельзя. Слушай! — Он тронул папу за плечо. — Сколько раз говорил. Эти ваши дурацкие сюрпризы!

— Да, да! — Папа на мгновение отвлекся от своего собеседника. — Но ты успокойся. Это же акция не только Родькина, но и моя. Так что номер у нас есть. Я оттуда звонил. Думаю, что нам заказали.

— Ну ты даешь! Дает старик, а? Молодцы все-таки, что приехали! — И Костя радостно захохотал.

От прогулки на катерах мы отказались. От рыбалки с ухой — тоже.

— А как же вас развлекать?

Папа сказал, что никак и чтобы Костя жил своей жизнью.

— Приятно иметь дело с разумными людьми. Только имейте в виду, тогда я отключаюсь начисто. У меня и так вон…

И он тут же прямо как растворился в воздухе. А вскоре растворился и папа.

— Ты куда?

— Надо, надо. Есть тут один молодой человек средних лет… — Одной рукой папа держал бутерброд, а другой наспех доставал из портфеля какие-то папки, бумаги.

— Не понимаю — ты что, в командировке?

— А? Что ты сказал?

Разговаривать с ним было бесполезно.

Возвращался он, как правило, уже поздно вечером. Усталый, но довольный. Вернее, довольный, но такой усталый, что прямо валился с ног.

— Ну, как дела? — С этими словами он шел в душ. Минуты две там шумела вода. А потом он выходил, опять говорил: — Ну? — И укладывался в постель. — Давай, рассказывай, где был, что делал, что видел?

— Много видел. И почти ничего. Ты понимаешь, оттуда, издалека, мне казалось…

Но он уже спал.

В первую же ночь я сделал ревизию его портфеля. Он был сплошь набит какими-то копиями из иностранных журналов. Целые статьи, отдельные страницы. Судя по рисункам, что-то о пишущих машинках.

— Слушай, ты что, пишмашинку изобрел? — сказал я утром.

— А?

— Да ну тебя совсем. Ладно, буду жить один. Гуляй на просторе.

— Да, да! Даже не думал, что так получится. Никакого времени не хватает. Но я еще успею. А ты походи, посмотри. Ты не в претензии, что я тебя так бросил?

— Да нет, что ты! Премного доволен.

Один, один… Оно даже хорошо, конечно. Но в меру.

Оттуда, из Москвы, все казалось иначе. Я думал: вот выйду на улицу Ленина… И даже просто выйду из гостиницы — сразу же крики, вопли:

— Ух ты! Родька! Не может быть! А мы уж думали, что ты… Пойдем с нами.

Но никто меня не окликал. Школьные друзья. Ау! Где они? Все адреса я перезабыл.

Ладно, не окликают меня — не надо. Буду сам окликать всех. Вернее, всякое знакомое место. Вот «Гастроном». Здравствуй, «Гастроном»! Подновили его, даже вроде достроили, но то, что было в нем, что делало его для меня главным зданием города, так и осталось. И вообще, какие-то хорошие, приятные люди потрудились над Благовещенском. Настроено много, даже очень много, а город узнается легко.

Улица. Совсем новая! Ресторан возле бывшего рынка. Здорово! Тебя как зовут? «Восток»? Здравствуй Зашел, пообедал.

Совсем недалеко, почти рядом, — Милицейский переулок. Там наш бывший дом, наша квартира. Интересно, кто теперь в ней живет?

Очень хорошо помню двор. Справа, сразу, как войдешь в ворота, аккуратно, в ряд, — дровяные сараи. Возле них — лодки. Две деревянные и одна алюминиевая — «казанка».

Сердце заколотилось. Я вошел в ворота.

Сараи были на месте. Но теперь большинство из них превратилось в гаражи для мотоциклов. Перестройка небольшая — только двери другие навесили, пошире. А где же лодки? На их месте росли деревья. Довольно высокие.

В дом входить почему-то не хотелось.

Посреди двора в большой круглой беседке сидел незнакомый старик. Я поздоровался и спросил, такой-то ли это дом по Милицейскому переулку. Надо же с чего-то начать разговор.

— Такой-то, — он кивнул.

— А вы не знаете, кто теперь живет в тридцать четвертой квартире?

— Живут… Не знаю.

Мне вдруг захотелось услышать свою фамилию.

— Раньше там жили Муромцевы, да?

— Нет, — сказал старик, — там жил Котов. Помер. Муромцевы?.. Что-то я таких не слыхал. А ты сам-то кто?

— Так, никто. Извините.

Черт возьми, но ведь какой-то след должен был остаться от нас!

Помню, здесь когда-то я насыпал клумбу. Не один, конечно. Народу было много — субботник. Таскал землю, обкладывал половинками кирпичей. Где она теперь — та клумба?

Я походил по двору, забрел в дальний конец. Там, возле котельной, — старый, давно не крашенный забор. Этот забор я помню: вместо столбов — толстые просмоленные шпалы. Хоть бы слово какое-нибудь прочесть. Жалко, что я в детстве не имел привычки писать на заборах.

Помню, в Москве я зашел в один двор. Солнце. Глушь. Какие-то деревья шумят… Там тоже в закутке был забор, только обитый ржавой жестью. А прямо по ржавчине белой краской написано: «Здесь прошла моя юность».

Вот так и надо. Вот так и хорошо! Шариковая ручка по доске не писала. Тогда я подобрал с земли толстый кривой гвоздь и стал выцарапывать: «Здесь…»

— Пишешь? — Старик стоял за моей спиной.

— Пишу.

— А что пишешь?

— Да так… лирика. — И я провел пальцем по доске. — «Здесь прошла моя юность».

Пока он сидел в беседке, казалось, что ему сто лет. А тут он выглядел совсем по-другому. Небольшого роста, худой. Но широкий, кряжистый.

— Ну пиши, пиши, — сказал он. — Сколько ж тебе лет, что она уже прошла?

— Много. — Я закурил сам и предложил ему. Он взял сигарету, положил в карман.

— А я думал, ты по малой нужде, — сказал он. — Тут место бойкое. Как пиво откроют, то одни бежит, то другой. А там, под забором, у меня черви…

Говоря все это, старик не спеша шел к сараям. Я пошел за ним.

— Вот погоди, я тебе грифель дам или стамеску. Ей и напишешь. А гвоздем что же?

Он подошел к знакомому сараю, пошарил по карманам своей брезентовой куртки и достал большой медный ключ. Теперь таких не делают. Фигуристый, со сложным узором зубцов. Я сразу узнал его.

А где же замок? И замок на месте. Тоже медный, большой. Когда-то Костя купил его на рынке. Долго отчищал, смазывал. Теперь остается только услышать звон. Будет или нет. Есть. Дважды ключ повернулся в замке и дважды послышалось тонкое стальное звяканье.

И тут же, как по команде, на голову мне капнуло раз, другой. Ветер качнул деревья, стих, и зачастил мелкий дождь.

Старик вошел, я стал в дверях. Сарай был просторный, сдвоенный. Видно, сосед за ненадобностью уступил свою дровяную площадь, и старик снес перегородку.

Щелкнул выключатель. Где-то под крышей зажглась лампочка.

— Можно к вам? — Дождь уже шпарил вовсю.

— А чего там. Входи.

Вот красота! Люблю… Это была мастерская умельца-универсала. В одном конце стоял хорошо оборудованный столярный верстак. Все инструменты заглажены руками до теплого костяного блеска, железо слизано на некоторых почти до самой рукоятки. И все тщательно разложено, развешено.

Подальше от входа, в глубине, стоял еще один верстак. Здесь — все по железу. Даже небольшой сверлильный станок. Мотора не было: старик приладил к станку велосипедные педали. Тут же неподалеку старинная сапожная лапа, а при ней еще третий, низенький верстачок с набором съемных чугунных ступней, с множеством открытых квадратных ящичков. А в них гвозди, гвоздочки, железные, деревянные. Шилья, шурупы, еще что-то…

Вот моя старость, подумал я. Сижу себе, строгаю что-нибудь, клепаю. А может, шью… «Ах, черт, надо будет шилья поточить!» А тут входит Иванка. «Садись, — говорю я ей, — посиди со мной. А то я соскучился!..»

— Садись. Чего колом стоять? — сказал старик.

Я поискал глазами, нашел табуретку.

— Спасибо.

Рядом с сапожной лапой оказалась еще одна лампочка. Старик зажег ее и, нацепив толстые очки с пожелтевшими стеклами, уселся подшивать большой черный валенок. Видно, он уже передумал давать мне стамеску или забыл.

Работа была немудрящая. Но я первый раз вблизи видел шитье сапожным крючком. Ага, ишь, как оно! Один кусок дратвы узлом наружу, длинным концом вовнутрь валенка. А другой кусок наоборот. Крючок служил в то же время и шилом. Старик пробивал им валенок, вытаскивал наружу петельку внутренней дратвы, продевал в нее наружную и все это крепко стягивал. Шов получался ровный, красивый.

Слева от меня с крыши упала крупная капли. Через долгое время еще одна. Стало совсем уютно. Как медленно идет жизнь, подумал я. Уже и забыл, что так бывает. И что ему этот валенок? Ну, рубль, ну полтора…

— Слушайте, — вдруг сказал я. — Продайте замок от сарая, а?

— Купи. — Старик даже не поднял голову. — Сто рублей. — Он вытащил петлю и так оставил ее. — Жил ты здесь, гляжу?

— Жил.

— И сарай, небось, твой?

— Угу…

— Ну так я тебе другое продам. — И он долго молчал. — Садись вот шей пока. А я поищу. Сможешь?

— Попробую.

Странное у меня было чувство. Что там такое старик сохранил? И найдет ли? Хотелось, чтобы он поскорей кончил копаться в большом самодельном шкафу. А с другой стороны, я старался как можно больше прошить. Хорошая работа. Просто замечательная. И какая мудрость — этот крючок! Наверное, отталкиваясь от него, Зингер или кто-то там еще изобрел первую швейную машину. Вернее, сам принцип. Иголку.

— Ну вот, — сказал старик. — Давай деньги да бери. — В руках у него был большой картонный ящик, перетянутый бумажным шпагатом.

Моя работа ему не понравилась.

— Утяжка не та, — сказал он, — и глазомеру нет. Кто ж такой валенок носить будет? Ну-ка пусти, помощничек.

Сапожным ножом он взрезал ту часть шва, над которой я корпел.

— Ничего. Глазомер — дело наживное.

— Наживное, — согласился старик. — И ты теперь, я думаю, на западе живешь?

— В Москве.

— Оно и видно. Все у вас — купи да продай… — И вдруг, не поворачивая даже головы, закричал: — Эй-эй! Где ты там?

Никто не отозвался. Старик опять крикнул.

— Да иду же, иду! — В доме на втором этаже распахнулось окно. — Половина же только второго!

— Половина… — проворчал старик и что-то стал насвистывать сквозь зубы.

Положение было дурацкое. Вот он — ящик. Там что-то наше. Насчет платы он, скорее всего, пошутил…

— А что там? — сказал я.

— Не знаю. Посмотри.

Я не торопясь развязал ящик. Папин галстук. Еще один. Помню, когда-то от большого ума я их постирал. Подкладку повело. Гладил потом, гладил. Счета за квартиру, Костины конспекты… Что-то крохотное упало на пол. Величиной с ноготь. Я поднял. Это была фотография Саши.

Старик не обращал на меня внимания, и я стал копаться в ящике веселей. Но ничего интересного больше не попадалось. Опять Костины конспекты. Рецепты, лекарства какие-то. Кипятильник с оборванным шнуром.

— Топай, топай живей! — послышался голос старика.

Я глянул в дверь. Дождь уже кончился.

Показалась девчонка лет двенадцати, а может пятнадцати, — теперь их не разберешь. Высокая, длинноногая. Одной рукой она прижимала дымящуюся кастрюлю, а в другой несла сумку, где тоже было что-то горячее.

— Обедать с нами, — сказал старик. — Тебя как зовут?

— Спасибо. Родион. Родион Муромцев.

— А мы вот с внучкой — Саяпины. Слыхал такую фамилию?

Я кивнул. Саяпиных в Благовещенске много.

— Вот там — руки мыть, — сказал старик, пряча в тумбочку готовые валенки.

В углу сарая висел умывальник. Все было чисто, аккуратно. Красное мыло в синей мыльнице, свежее вафельное полотенце…

Длинноногая девчонка была мне, в общем, симпатична. А я ей чем-то не понравился. На глаженой белой тряпке она расставляла посуду, вынутую из шкафа, и все время злобно зыркала на меня. Что-то я не так делаю? Может, набрызгал на пол? Нет вроде.

— Меня зовут Родька, — сказал я. — А тебя как?

— Очень надо! — буркнула она. — Ходят тут всякие… Это мое, понятно? Я тут положила!

Одним прыжком она вдруг подлетела к ящику, вытряхнула из него все на пол, схватила какую-то большую амбарную книгу и быстро пошла прочь.

— Эй!

— Ты куда!

Мы со стариком кинулись к двери. Девчонка бежала к воротам. Я побежал за ней. Мчалась она как угорелая, не догоню… А надо бы: амбарную книгу я узнал сразу.

— Стой! Хуже будет!

Но девчонка и не думала останавливаться. Мы бежали по кругу, — вот и опять Милицейский переулок. У ворот стоял какой-то парень в джинсах.

— Давай, Лизка, давай! — крикнул он. — На олимпиаду поедешь.

Лизка еще прибавила ходу. А я остановился. Пробежав немного, она остановилась тоже. Наугад, как мне показалось, выдрала несколько страниц из книги и швырнула ее в мою сторону:

— На, подавись!

Все правильно. Это был мой старый дневник. Это же надо!

Весь я взмок, хоть выжимай, грудь ходила ходуном. Парень в джинсах что-то кричал, смеялся. Но мне было не до него: надо посмотреть, что именно она выдрала. Чепуха. Последние страницы. Насколько я помню, там уже была чистая бумага.

Дневники бывают разные. Мой возник сам по себе, из простых хозяйственных записей: «Куплено: масло топленое — 0,8 кг, папоротник маринованный — 1,5 кг. Дров нет, уголь не горит. Сходить к…».

Потом, где-то уже ближе к середине, появляются записи смешанного характера: «Интересно, где это я могу купить малосольную кету? Неужели папа не знает, что она давно уже?.. Долго говорил с Васькой о чувстве юмора. Пришли к выводу, что у меня навалом, а у него нет совсем. Но это еще не значит, что он…»

А с появлением в моей жизни Лигии папоротник и кета ушли совершенно. «Она нахальная. Я все время а дураках. Но почему мне не плохо от этого? Ну, пошла она с кем-то… Хочется все ей прощать. А может, это кретинизм? Не упоминая Лигию, навести папу на разговор о такого рода взаимоотношениях…»

Лигия, Лигия. И еще раз она.

Обедать к старику я уже, конечно, не пошел. Листая на ходу пересохшие, ломкие страницы, с многими остановками я добрел до Амура, сел на пустых трибунах. Интересно, зачем они? Для водных праздников? Начиная от парапета высокой набережной, до самой почти воды, уступами, как на стадионе, шли разноцветные деревянные скамейки.

По близкому фарватеру, шлепая плицами огромного заднего колеса, прошел знакомый китайский пароход. Как ходил он здесь, так и ходит. Только, говорят, от кормы к носу его стянули стальным толстым тросом, чтобы не развалился. На палубе копошились синие одинаковые люди. Звучала музыка.

Я огляделся по сторонам. Высоко и вдали, на самой верхней скамейке, сидела толстая старуха с ребенком. А метров за тридцать от них, ближе к воде, какой-то нечесаный, одичалый скелет вкушал свою сиротскую четвертинку. Закуской служило пиво.

Вдруг он запел. Голос у него был чистый и совсем трезвый:

— Ой, умру я, умру я, Похоронят меня…

Молодец, подумал я. — сам себе компания. И мысленно стал подпевать. Старуха взяла на руки ребенка и демонстративно удалилась.

— Только раннею весною Соловей запоет…

Да, да! Это уж точно, запоет…

Я читал дневник быстро, взахлеб. Светка Мокрина. Школа. Первый приход Саши… Некоторые страницы слиплись. Пришлось расклеивать их расческой.

Черт возьми, опять Лигия. Вот уж не предполагал, что она столько места занимала в моей тогдашней жизни. Настолько все забыто, затерто армией, потом московской жизнью, что, перевалив за половину, я стал читать свой дневник, как чужой.

А может, правда — чужой? С чего бы это вдруг у меня изменился почерк? Сроду я так не вырисовывал заглавные буквы.

Я быстро перелистал страницы. Так и есть! Сначала кто-то пытался подражать моему почерку, потом плюнул. Чья же это каллиграфия? Костя дурачился? Не может быть. И вдруг меня осенило: Лиза! В голове прокрутилось все с самого начала. «А мы вот с внучкой — Саяпины…» Я мою руки, она зыркает на меня.

Так… Что же она выдрала? Ничего особенного. Страниц семь-восемь. А накатать успела, по крайней мере, треть дневника. Ай да Лиза! Ай да внучка! Тоже мне, Жорж Санд!

Сначала она не только пыталась подражать моему почерку, но и как бы думала за меня. А дальше фантазия у нее разгулялась. Вот, оказывается, я подарил Лигии не только туфли, но еще диадему. Потом кулон и накидку. Интересно, где я мог брать деньги? Ага, ясно: папа у меня богатый. А я вроде принца… Кулон и диадема посланы анонимно. Ей принесли все это, когда она мыла пол. Мачехи дома не было.

Но почему мачехи? Ага, понятно: сказка. У меня уже появилась машина. Папа стал лауреатом. А Лигия превратилась в обыкновенную Золушку. Характер у нее золотой. От какого-то заезжего знаменитого злоумышленника она вдруг родила. Ребенок умер. Катаясь с Лигией на моей машине, я очень плакал по этому поводу и говорил, что мы с ней навек.

В изложении Лизы характер у меня был тоже золотой. Может быть, даже золотей, чем у Лигии. Но вот появляется Саша. Эта черная сила ломает жизнь Косте, потом папе. А потом и меня залучает в свою гибельную сеть. Куда подевалось мое ангельское сердце? Лигия-Золушка стала помехой на моем пути. Вот письмо к ней: «Лигия! Я пишу тебе, но не отсылаю. Все равно ты сейчас не поймешь. Но пройдут годы, десятилетия, мы станем старыми…»

Конечно, станем. Куда мы денемся? А где же продолжение? Две страницы каких-то маловразумительных рисунков, а дальше — конец. Все выдрано.

Нельзя сказать, что Лиза обнаружила большой писательский дар. Но что-то меня зацепило в ее сочинении. Поговорить бы с ней. Пойду, пожалуй. Сколько же она страниц унесла? Я пересчитал оборванные корешки. Штук десять, не меньше.

По набережной шли пары, компании. Я стал пересекать это гуляние поперек. Раньше местный Бродвей был в районе гастронома, а теперь, наверное, здесь. Прекрасный приречный маршрут получился. По Амуру прошла «Ракета», и тут же большой белый теплоход отчалил от пирса. Новая набережная огорожена красивыми толстыми цепями. И столбики литые, чугунные, — прямо как в Ленинграде.

Каких-то два чудика шли вдалеке. Иногда в Москве у метро «Кировская» собираются глухонемые. Вот так же оживленно они беседуют руками.

Одни из «глухонемых» показался мне знакомым. Ну вот, наконец хоть кто-то из моей прежней жизни! Я пошел навстречу и уже через несколько шагов понял, что это папа.

Второго человека я видел впервые. Почти одного роста с папой, но поуже в плечах и существенно моложе. Выглядел он странно. Застиранные дешевые джинсы типа «рабочая одежда» и при этом синий сияющий блейзер. Но забавней всего выглядела его голова. Лысый этот человек хотел быть кудрявым, поэтому задние и боковые волосы он тщательно зачесал наперед. «Чудак, — подумал я. — Такое солнце, прокоптился бы. Загорелая лысина — это даже красиво».

— Привет! — сказал я, когда они поравнялись со мной.

— Ты? — весело удивился папа. — Прости, некогда. Вечером, вечером поговорим. — И на ходу он помахал мне рукой.

…На сарае висел замок. Ни деда, ни внучки нигде не было. Я послонялся по своему бывшему двору. Молодые женщины с детьми. Так, ребята какие-то. Один паренек лет восьми гулял сам по себе. Я спросил, знает ли он Лизу.

— Ну.

— Она дома?

— В школе.

— Так ведь каникулы.

Малолетний земляк кинул на меня удивленный взор:

— Так в спортивной же школе.

— А ты уверен?

— Ну.

В Благовещенске «ну» означает «да». Наверное, не только в Благовещенске.

Ах, город!.. Хорошо, что здесь все близко. Я спросил на улице, мне сказали, что спортивная школа — на бывшем стадионе. Бывшим он стал уже без меня. Годы!

Я увидел ее издалека. У бревна — еще несколько девчонок. Тренер — слегка оплывший мужик лет сорока. На кого же он похож? А ни на кого. На тренера.

Чуть поодаль ребята играли в волейбол. Где-то стучали городки. Момент был явно неподходящий. Я точно знал, что произойдет, но удержаться не смог. Когда Лиза, отработав на бревне, лихо соскочила на землю, я вышел из-за дерева и окликнул ее. Было такое ощущение, что она побежала даже раньше, чем увидела меня.

— Ты что! — Тренер посмотрел ей вслед, потом — на меня. — Кажется, русским языком говорил… Ишь, повадились! Ну вот объясни, что ты ходишь за ней? Чего надо? Ты знаешь, сколько ей лет?

Четверо оставшихся гимнасток насторожились.

— Любви все возрасты покорны, — сказал я.

Игривое хихиканье было мне наградой.

— Перерыв. — Тренер глянул на часы. — Давай, девочки, погуляйте. Ну!

После повторного «ну» вся четверка нехотя двинулась к волейбольной площадке.

— Так вот! — И тренер попытался взять меня за грудки.

— Напрасны ваши совершенства, — сказал я. — Вы лучше посмотрите на меня внимательно. Был я здесь когда-нибудь?

Он всмотрелся.

— Ну, не был, — сказал он. — А может, был. Черт вас разберет. — И уже жалобно: — Я прямо умучился. Ходят, ходят! И девка вроде из себя невидная… А ты ей кто? Брат, родня?

И вдруг я вспомнил, на кого он похож. На себя бывшего похож, вот на кого. «Шайбу, шайбу!..» Как же его фамилия?

— Это долго объяснять, — сказал я. — Лирика. Просто мы раньше жили в том дворе, где она теперь живет. Дед у нее. Вот дневник там нашел в сарае. А вас я узнал. Вы когда-то играли в футбол, в городской сборной, верно?

Тренер зыркнул на меня исподлобья. — Было дело.

— Левым крайним, — сказал я.

— Не говори… — И долгая пауза. — Небось, из всех теперь только ты и помнишь это. А твоя-то как фамилия? Семья ваша как?

— Муромцевы.

— Нет, вроде не слыхал. — И он стал искать глазами, куда подевались его гимнастки. — Хотя, погоди! Что-то такое старик говорил. Муромцевы… Твой отец случайно не на элеваторе работал?

— Нет. Он работал на заводе. Главным инженером.

— Ну да! Конечно. Еще и отчество у него такое… нерусское. Бывало, дядя Григорий как заведет про него. Да вы ж его знали. И ты знал, небось. Дядя Гриша. Григорий Касьяныч.

— Касьяныч? — И мурашки побежали у меня по спине. — Вот странно. Я думал, что он… А что он, где он сейчас?

— Далеко. — Тренер смотрел куда-то мимо меня. — Сосед мой был. Только мы въехали в новый дом, старуха почти сразу… А он протянул с год, не больше. Один. Дети давно разъехались. Бывало, принесем что-нибудь, я или племяш мой… Да, старость. — Он улыбнулся. — У тебя дети есть?

Поворот был неожиданный.

— Есть, — сказал я, — сын есть. Маленький. Вот такой.

— А жена?

— И жена. Иванка зовут. Только они сейчас не со мной. Временно. Скажите, а Касьяныч, он что же?..

— Не будем! — сказал тренер. — Вон мои девчонки уже плетутся. Ты приходи в другой раз. Посидим. Может, ко мне в гости зайдешь. Только у меня ни жены, никого. Племяш, и тот куда-то сбежал.

— Хорошо. Я приду.

— Ты садись, — сказал папа. — Садись.

— Так я же сижу! Что с тобой?

— Извини. Легкая эйфория. Короче говоря, так: мне надо с тобой посоветоваться. — Руки у него были беспокойные, лицо возбужденное. — Решение я уже принял, но посоветоваться надо. Черт его знает, а вдруг я действительно рехнулся на старости лет. Понимаешь, ли, какая история…

И он заходил по номеру.

— Не знаешь, с чего начать? Начни с конца.

— Правильно. — Он вдруг остановился и навис надо мной. — Тебе нравится жить в Москве?

— В общих чертах — да.

— А мне нет. — И громче: — Ты можешь это понять? — И еще громче: — Мне не нравится. И я не хочу, не желаю, черт вас всех подери!

— Так не живи.

— И не буду! — Он опять заходил. — В одну воду нельзя войти дважды. Это верно. Может быть. Для кого-то… Иди сюда, посмотри на мою физиономию. Нет, ты посмотри внимательно. Да, да, я здоров! Полон сил. Молод, в конце концов. — Он с шумом распахнул окно. — Вот я вдыхаю, я вбираю в себя все вот это, и где-то далеко, в самой глубине моего существа…

— Женя! — вдруг послышалось откуда-то снизу.

Папа выглянул.

— Сейчас! — крикнул он. — Ты иди, скажи, что я скоро. Что? Пока неизвестно. Может быть, мы придем вдвоем. Давай жми! — Он обернулся ко мне: — Пойдешь с нами?

— Не знаю. Как тебе удобней. А это кто? Тот самый «кудрявый»? Смешной малый! Я его увидел…

— Да, он смешной! — громко сказал папа. — Он очень смешной. Во всяком случае, за все последние годы я таких смешных не встречал. До войны еще попадались подобные экземпляры… Как ты думаешь, кто он?

— Певец. Тенор. А может, сам сочиняет и сам поет. Бард, Брасенс какой-нибудь. Ты бы ему все-таки сказал про его лысину.

— Угу, — папа сел на кровать. — Он сейчас работает на моем месте. Главный инженер. Мы с ним тут ходили… А ты, кстати, был на старом кладбище? Полный бред. Упразднили его. Пытался найти мамину могилу — совершенно невозможно. А вообще ничего они здесь… Как тебе город?

— Как и тебе. Но, может, закончим нашу тему? Тебе ведь надо идти.

— Да, да. И я, пожалуй, пойду один. А тебе вот домашнее задание. Я решил остаться в Благовещенске. Что? Да! Посиди, подумай. Взвесь. Только прошу учесть следующее: один, конечно, в поле не воин. Но два человека, даже только два, — это огромная сила. Ты понимаешь, о чем я говорю?

Я смотрел на папу и прямо любовался. А ведь в самом деле молодой! Может, таким молодым я его и не видел никогда.

— Что, друга схлопотал? — сказал я. — Кирюху? — Мне почему-то захотелось подразнить его.

Но он на слова не клюнул.

— Да, схлопотал. Представь себе. Ты видишь в этом что-то забавное? Я — нет. Как это ты там говорил? Не имеющий друга не имеет — чего? Вот именно. Все у меня было. Кроме лица, как я теперь понимаю. Кроме этой мелочи. А?

Как видно, с другом я попал в точку.

— Брось! Это же на безрыбье! — сказал я и сам не узнал свой голос. До чего противен! — Просто ты давно людей не видел. Одичал, мохом зарос. А он тебе, небось, комплименты говорил. Анекдот про бананы ему понравился. Вот, помню, когда я еще служил, мы с Жорой тоже решили облагодетельствовать одну престарелую девушку. Я ей говорил так…

— Не дури! — сказал папа и долго молчал. — Тут все несколько серьезнее, чем ты думаешь. «Кудрявый»! А знаешь, я вас, пожалуй, и знакомить не стану. Боюсь. Вдруг он тебе не понравится.

— Ну и что?

— Плохо. Буду хуже относиться, — сказал папа. — К тебе.

— Ну и что?! — И я вдруг здорово разозлился. Да, вот так оно и бывает: тянул я его, тянул… — Какая тебе разница, как ко мне относиться? Ты же теперь в порядке. Отоварился. Новый друг лучше старых двух. Молодой, здоровый. Лицо у тебя есть. Ладно, живи. Я не в претензии. Как был сиротой, так и останусь.

— Ну нет, это не разговор. — И папа опять заходил по номеру. — Впрочем, сам виноват. Не с того начал. — Он вдруг остановился и долго смотрел на меня. — Знаешь, все, что я сказал и что скажу дальше, я мог бы выразить очень кратко, буквально в двух словах. Постой, помолчи…

Он стал искать эти свои два слова.

— Я… — От напряжения у него вдруг навернулись слезы, и, как бы пытаясь опередить их, он быстро-быстро проговорил: — Я тебе очень… Просто ужасно благодарен. Все! Больше, собственно говоря, мне сказать нечего.

Вот уже не думал, что у нас с ним слезы лежат так близко! Я видел, он плачет по-светлому. Ему хорошо от этого. Но все равно мне было не по себе.

— Ну-ну! Я ведь тоже умею. Хочешь, рыдану? — Я взял его за плечо. — Смешно же, только что обрел лицо, а от слез оно знаешь как портится…

— Нет. — Папа снял с плеча мою руку. — От этого как раз не портится. Во всяком случае, у мужчин. Но если иметь в виду не то, что ты сказал, а то, что хотел сказать, ты прав. — Он улыбнулся. — Слушай, а почему ты так часто прав? Может быть, ты умный?

— Ну что ты! — Мне хотелось перейти на другое. Ему, наверное, тоже. — Да и не в уме счастье, — сказал я. — Просто все свое я ношу с собой… Узнаешь?

И я выложил перед ним Сашину фотографию. Она была очень маленькая. Папе пришлось надеть очки.

— Ух ты! — сказал он. — Откуда? Ты был там, у нас?

— Пока был только в сарае. Галстуки твои нашел. Костины конспекты…

— Н-да… — сказал папа. — Какое лицо, а! Надо бы это увеличить. Это обязательно надо увеличить.

— Надо. — Я хотел сказать еще про дневник, про Лизу, но сказал совсем другое: — Да и вообще все, что было с нами, надо бы как-то увеличить…

Папа, мне показалось, не услышал этих слов.

— Мы сделаем три снимка. — Он спрятал фотографию в бумажник. — Вот такого формата. А может, чуть побольше.

— Один для Кости?

— Естественно.

— А ты уверен, что это ему будет приятно?

— Нет. Но попробовать надо. За тебя поручиться не могу, но я Костю последних лет совсем не знаю. Какая-то циста на нем. Тебе проще: ты людей и сквозь преграду воспринимаешь. Или тебе кажется, что воспринимаешь. А мне обязательно надо ее проколоть. Толстая она у него и окостеневшая. Раньше я и не пытался. А теперь вот хочу. Назрело. Ты прав, надо же как-то увеличить все то, что было с нами. Со всеми нами.

Где-то внизу громко просигналила машина. И еще раз.

— Это за мной, — папа подошел к окну, высунулся и помахал.

Я подошел тоже. У ярко освещенного входа в гостиницу стоял зеленый «рафик».

— Ну что же вы там?.. — донеслось снизу.

— Секунда! — крикнул папа. — Буквально одна секунда! — И он повернулся ко мне. — Ну, я пошел. Надо. Ты понимаешь, сейчас вот все и уточнится. Есть два места, где я мог бы работать. С одной стороны — они. — Он кивнул на открытое окно. — «Сельхозтехника». А с другой стороны, моя прежняя работа. «Кудрявый» готов мне уступить.

«Сельхозтехника» опять просигналила.

— И еще одно. Во всех случаях я задержусь. А тебе завтра придется улететь. Я уже заказал билет. В Москве, сделай одолжение, побегай как следует. Вон там список поручений… Ты правда не в претензии, что я иду без тебя?

Очень он был смешной в этот момент. И симпатичный. Ему действительно неловко было оставлять меня. Но уж до того ему хотелось вырваться поскорей, что я рассмеялся.

— Ну, вот так-то лучше! — сказал папа. — Теперь я ухожу с легкой душой.

И его как ветром сдуло.

Список поручений оказался — будь здоров! И хотя прямо об этом не говорилось, одно я выяснил сразу: он хочет сделать так, чтобы ему не нужно было возвращаться в Москву вообще… Вот и приехали, подумал я. Какая-то новая, совсем другая жизнь начинается. Ну и отколол номер старик!

Вечерние голоса, смех… Гуляет народ. Из ресторана внизу доносилась музыка. Где-то прогудела «неотложка».

Запил бы он там в Москве, вот что, вдруг подумал я. Обязательно закирял бы опять. И как это ему пришло в голову остаться в Благовещенске?

Да, Москва! Столица. Факт! Там со временем он бы обязательно вернулся к своему «а зачем?». Ну, люблю я его. Даже очень. Но этого ведь мало. Надо еще двигаться, ехать на чем-то. А на чем? Свой сюжет у него там был почти нулевой. А к чужим он подверстываться не умеет. Да и у кого он такой сильный, чтобы поволок двоих? У меня? У Кости?..

В одних трусах, босиком я ходил туда-сюда по номеру и чувствовал себя счастливым родителем, который наконец-то пристроил свое единственное чадо. Своего гадкого утенка.

Пять шагов от окна к двери, пять от двери к окну… Час уже. Черт возьми, сколько ж он там будет сидеть? Лечь, что ли? Не усну. Да и к чему это. Последняя ночь, последние часы, можно сказать…

Я надел брюки, рубашку и от нечего делать стал собирать чемодан. Дневник. Хорошо! Сюда его. Нет, вот сюда, на самое дно. Прощай, Лиза. Прощай, Бичер-Стоу. И видел-то я тебя только со спины, можно сказать, пока ты от меня бежала. А ведь буду помнить. Как и того старика в Софии, буду помнить всегда…

Мысли, мысли!

Чемодан собран. Что же я забываю обычно? Тапочки? Так, тапочки есть. Что еще?

Я вошел в ванную и остановился перед зеркалом.

— Привет! — сказал я своему отражению.

А ведь хорош! И взор такой ясный, насыщенный. Ах, черт, как странно все повернулось. Нарочно думай — не придумаешь. Ведь вот уж, казалось бы, проигрышный, ход. Ну кто в наши дни идет на потерю московской прописки? И ради чего? Ах, черт!

Не торопясь, я намылил щеки и стал бриться. А на «кудрявого» плевать, думал я. Может, и вообще знакомиться не стану. Не понравился он мне. Не моя конструкция. Это бывает. Вот, скажем, Жора Пигулевский. Для меня он — родной человек. Гигант, гений. А для папы или для Стаса?..

Да, но ведь в конце концов пересидел же я их. Ведь так или иначе всучил я им Жору! А что если дружеские отношения именно на тот предмет и существуют, чтобы мы воспринимали через друзей то, что сами по себе воспринять не можем? Или не хотим? Или нет у нас времени, или еще чего-то?..

Папа вышел через меня на Жору и Стаса. А я выйду через него на «кудрявого». Ведь что-то в нем есть. И на Благовещенск выйду. Да, на Благовещенск в первую очередь. Ведь, как бы ни разделялись, мы с папой — одно. Во всяком случае, так складывается сейчас. Значит, я живу, вернее, буду жить и в Москве, и в Благовещенске сразу.

Ах, хорошо бы он сейчас… Я глянул на часы — половина второго.

И мне повезло. Резкие, быстрые шаги по коридору. Громко скрипнула дверь.

— Слушай! — крикнул я из ванны. — Ты только послушай, что я придумал…

— Придумал он!.. — На пороге стоял Костя. — А что это ты бреешься среди ночи?

— Да вот, чистоты захотелось, — сказал я, — свежести. Понимаешь, старик, прекрасно все складывается. Вот погоди, я сейчас дорублю бороду…

— Потом дорубишь. Сотри мыло, иди сюда. Сотри мыло, тебе говорят! Слушай внимательно. Что ты придумал, это плевать. Но вот что придумал этот человек!

— Ну?

— Что «ну»?.. И перестань лыбиться, как дефектный. — Костя подошел к столу, сел. Я сел тоже. — Ты знаешь, что папа остается в Благовещенске?

— Ну? — опять сказал я.

И тут его понесло. Орал он громко. Бегал по номеру, вскакивал, садился. И вся его речь сводилась к тому, что папа рехнулся. Такие труды, хлопоты. Думал — семья, жить одним домом. Но разве с нами можно?

— Вы же цыгане! Цыгане! — Это было уже на таком крике, что в стену постучали.

— В общем, так, — Костя убавил звук. — Теперь все зависит от меня. Не будем ханжами и не будем закрывать глаза. Если говорить прямо, как ни крути, вы с папой свою жизненную игру проиграли. Остаюсь я. Я один!

— Послушай…

— Помолчи!

И опять пошло про семью, про Люсьену. Про то, что она на четвертом месяце.

— Одного внука вырастили ее родители. Целиком. Ты к этому хотя бы прикоснулся? А папа?

В общем, выходило так, что папа должен стать чем-то вроде няньки при новом Костином ребенке. Мне тоже отводилась какая-то важная роль. Костя говорил долго. И все о семье. О том, как он мечтал, как надеялся… Бубнит, бубнит. Я уже и слушать перестал. И вдруг он навис надо мной:

— Ну! Ты согласен или нет?

— Естественно, — сказал я. — Вот только насчет жизненной игры стоило бы обсудить. Понимаешь ли, какое дело, старик, очень похоже, что мы ее как раз не проиграли, а выиграли. Или почти выиграли. И то, что папа хочет остаться в Благовещенске…

— Брось! — Костя махнул рукой. — Знаю я эти ваши тесты. Вот они уже где у меня!

— И все-таки мы выиграли. И то, что папа…

— Вы?

— Да, мы.

— Ну хорошо. Но у человека, который выиграл, должен быть выигрыш. А где он у вас? Где? Покажи.

До чего ж он иногда бывает мерзостный!

— Костя… — Внутри у меня все клокотало. — Костя, — сказал я, — ну почему ты такой одноканальный? Такой одноклеточный! Вот послушай. Нет, ты все-таки повнимай хотя бы секунду. Ты знаешь, что папа бросил пить?

— Подумаешь, новость! Просто у нас с ним был разговор. То один его видит под мухой, то другой. Ну, я и вломил ему как следует. Он дал слово…

— Так. Слово дал. И давно это было?

— Давно. Не помню. Года полтора…

— Так, так. Значит, это все сделал ты?

— Конечно. А кто? Не ты же. Короче говоря, вот мое последнее слово: во всех случаях папа уезжает в Москву!

— Нет.

— А я говорю, да!

— А я говорю, нет! И не хватай меня, пожалуйста.

— Да кто тебя хватает? Кому ты нужен!

Он толкнул меня, я его, и пошло. Рубашка на мне лопнула. Ай как нехорошо! До его сорочки мне дотянуться не удавалось, и я схватил его за полу пиджака. Черт возьми, какие однако крепкие пиджаки шьют!

— Отпусти, болван! — Что-то затрещало.

— А вот это видел?

— Отпусти, тебе говорят. Считаю до трех!

Костя вдруг выскользнул из своего пиджака и, раскинув руки, свирепо двинулся на меня. И тут вошел папа.

— О, хорошо! Все в сборе. Общее собрание считаю открытым. — Он поставил на стол пухлую хозяйственную сумку и с интересом уставился на нас. — А что это вы не поделили? Наследство?

Ничто так не отрезвляет, как спокойный голос. Мы с Костей сразу присмирели.

— Кстати, о наследстве, — сказал папа, — должен обрадовать. Скоро в нашей семье появится первая серьезная недвижимость. Предлагаю вспрыснуть. Вот тут я кое-что захватил с праздничного стола. Остатки сладки.

И он вынул из сумки бутылку. Что это? Тягучее, темно-красное. Похоже, наливка из ягод лимонника.

— Но ты ведь не пьешь, — сказал Костя.

— Почему? Пью, — ответил папа. — Но мало. Много пить вредно. А ты, я смотрю, уже остыл слегка. Тогда надень пиджак и выскажись. Или я все о тебе должен узнавать стороной?

— То есть?

— Ходят слухи, что по твоей просьбе есть полное решение — отказать. А? Машину-то тебе не дают.

— Ну, не дают. И что?

— Ничего. Но деньги надо бы вернуть. И притом немедленно. Завтра Родька улетает. Иначе тебе придется посылать их по почте.

— Какая почта? Какие деньги? — Забавно было наблюдать за Костей. Папа здорово сбил его с толку. — Во-первых, — сказал он, — нам надо было поговорить совсем не об этом. Но раз уж вы так ставите вопрос… Не дают, да! Пока. Обрадовались… Но ведь могут и дать. Ты ведь знаешь, как это у нас бывает.

— Бывает, — сказал папа, — но тогда мы тебя субсидируем заново. — Он сел на кровать рядом с моим чемоданом и стал расшнуровывать ботинки. — Ты нам дашь телеграмму или позвонишь по телефону.

— Ну нет! — вдруг заорал Костя. — Так не пойдет. Ишь чего захотели! Не знаю, зачем они вам, а мне нужны. Я обязан иметь хоть какую-то гарантию. А вдруг. Мало ли что. А от вас жди потом… Но это все чепуха. Как ты понимаешь, я пришел, чтобы говорить с тобой совсем не об этом.

— Но об этом мы говорить не будем. Бесполезно. Да и неприятно. — Папа помолчал. — Ты любишь сочетать неприятное с бесполезным? Я — нет.

— Вы посмотрите на него! — опять заорал Костя. — Он не любит сочетать! Заговорил! А где ты раньше был со своими хохмами? «Ах, внук! Ах, скоро я пойду на пенсию!» Ведь это из-за тебя мы пошли на такой шаг. А теперь, когда Люсьена на четвертом месяце…

— Да, — сказал папа. — Тут я действительно виноват. Но, знаешь, Костя, по всей вероятности, тебе придется меня простить. Другого выхода я не вижу. Ладно, к этому мы еще вернемся. А сейчас скажи мне вот что: сколько ты здесь зарабатываешь?

— Какая разница? — Костя махнул рукой. — Ну, зарабатываю.

— Вот и хорошо, — сказал папа. — Тогда сделаем так: эту сумму, чтобы ты не нервничал, мы оставляем у тебя. А ты каждый месяц будешь посылать Родьке по сто рублей. По всей вероятности, он будет жить у Стаса. Вот сейчас мы тебе напишем адрес.

— Да вы что? — Костя смотрел поочередно то на меня, то на папу. — Совсем уже? За кого вы меня принимаете? Что я — миллионер, ворую, чтобы посылать ему по сотне в месяц неизвестно зачем? Черт возьми, мало того, что я живу на два дома, мало того, что мне сейчас предстоит…

Давно я уже не видел Костю в таких растрепанных чувствах. На него было жалко смотреть. И папа сжалился.

— Ну ладно, — сказал он. — Сто — это я, пожалуй, загнул. Будешь посылать пятьдесят. А пятьдесят — я. Но имей в виду, строго взаимообразно. Мне понадобится. И очень скоро. Дело в том, что я покупаю дом.

— Что? Что ты покупаешь? — спросили мы с Костей в один голос.

— Дом. Вернее, полдома. А еще вернее, дом на двоих.

Дом! Это надо же! Я от неожиданности расхохотался, а Костя стал делать какие-то странные телодвижения с подпрыгиванием. Но папа не обратил на это никакого внимания.

— Вот уж воистину, как говорится, сбылась мечта. И знаете, совсем недорого, — сказал он. — Отличный участок. Ну-ка, Родька, давай стаканы. Вспрыснем и поговорим. Мне с вами, дорогие мои друзья, посоветоваться надо.

— А о чем советоваться? — закричал Костя. — Ведь ты купил уже. Я чувствую. Ты купил уже, да?

— Да, — сказал папа. — Но это у меня теперь такая манера. Я что-нибудь сделаю, а потом советуюсь. Оказалось, так удобней.

Я принес из ванны два стакана. Третий был на столе. Папа налил нам с Костей.

— Вперед, вперед! А я мысленно с вами.

— Ты ведь говорил, что пьешь. — Костя взял стакан.

— Говорил. Но разве я обязан каждое слово подтверждать действием? Так вот. Дом такой… Пей, пей! И ты тоже. А советоваться мы будем так. Я вам буду рассказывать, как мне повезло, а вы будете радостно кивать.

— Да… — Костя залпом выпил свою порцию. — Хороши, нечего сказать. Вечно вы меня ставите в такое положение, что хоть в петлю. — И он затряс головой. — Это же думать надо. Четвертый месяц. Все сроки упущены…

— Брось, брось! Ты же видишь, то были одни обстоятельства, а теперь совсем другие. Да и к тому же, кажется, сведения о Люсьенином положении слегка преувеличены. Насколько мне известно, зимой она собирается к тебе сюда. Странный ты все-таки!

Папа надел тапочки и подошел ко мне:

— Кстати — он успел уже доложить тебе, что мы проиграли свою жизненную игру?

— Естественно. Именно это мы и обсуждали, когда ты вошел.

— А ты помолчал бы! — Костя нервно выцедил себе остаток наливки. — Тебе, наверное, кажется, что ты очень умный. И остроумный. А хочешь, я тебе скажу, кто ты такой?

— Он хочет, — сказал папа. — Если знаешь, ради бога, не скрывай.

— Хорошо. Только без нервов, — сказал Костя. — Я вовсе не стремлюсь никого из вас оскорбить. Это диагноз, вещь объективная. Есть два основных типа неудачников. По обстоятельствам и по природе. Что лучше, что хуже, не знаю, разбирайтесь сами. А что касается жизненной игры…

— Да, да, — подхватил папа, — вот именно, что касается. Я не совсем понимаю этот твой термин. Но раз уж ты на нем настаиваешь, попробуем плясать вокруг него. Предположим, что жизнь — действительно игра. А вот скажи, у всех людей она одна и та же? Думаю, что нет.

— То есть? Что ты имеешь в виду?

— Да самое простое. Я интересуюсь, нельзя ли допустить, что ты, скажем, играешь во что-то одно, а мы вот с ним — совсем в другое? Совсем! Начисто! Ты пойми, мы с Родькой вовсе не намерены ставить под сомнение твой способ жизни, но и ты, в свою очередь, должен…

— Не хочу! — вдруг сказал Костя. — Не хочу с вами разговаривать вообще. Ни о чем. Никогда! Господи, и что меня черт дернул надеяться на вас? Цыгане — они и есть цыгане. Игра там, не игра, но ты посмотри, как живут нормальные люди. Семья, поддержка. Я ведь как думал: пройдет год-два, вам с Родькой дадут жилье, мы съедемся. Четыре комнаты у нас. А то и пять. Нас трое, дети, Люсьена. Ну, не дадут «Ниву», будет другая машина… Вам вот все кажется, что я все-все для себя, для себя. А мне лично ничего не надо. Так, мелочи. Но семью мне хотелось бы иметь. Вспоминаю, как у нас в Благовещенске. А тут было бы еще лучше. Впрочем, ладно. Все это теперь, как я вижу, пустые мечты. Нет, ни на кого нельзя рассчитывать. Обещания, обещания…

— Только не надо так жалобно, — сказал папа. — Если ты помнишь, разговоры были. И даже много разговоров. Но обещаний, как таковых…

— Да? — сказал Костя. — Интересно. Вот так я сижу, вот так Люсьена. И кто-то говорит мне: «Погоди, Костя, вот я тебе сформирую библиотеку. Кое-какие книги у меня уже есть…» Или, может быть, это тоже был разговор? Тогда объясни мне, как выглядят обещания.

— Так и выглядят, — сказал папа. — Но дело в том, что тебе библиотека не нужна. Она нужна человеку читающему.

— Здрасте. А я кто?

— Прочитывающий. Как, впрочем, и Родька. Прочел книгу — и на полку. Навсегда. До скончания времен. Скажи, пожалуйста, ты за последнее время хоть одну вещь перечитал два раза? Или три?

— Зачем? — сказал Костя. — Это нужно тем, у кого память плохая. А у меня — слава богу. Ну хорошо, мне действительно не так уж важно, чтобы дома была библиотека. Но дети! Хватит того, что я вырос без книг. Пускай у моих ребят будет и Брокгауз, если уж на то пошло. И Свифт в хорошем издании. И Дон-Кихот с рисунками Доре.

— И Данте?

— И Данте. Почему бы нет?

— Что ж. Это я могу понять, — сказал папа. — Слова мои несколько обесценены, готов дать расписку. Ко дню рождения второго внука у тебя будут все эти книги. А знаешь, Библия ведь тоже есть с рисунками Доре.

— Что надо, я все знаю!

И тут Костя решил сделать еще один заход.

— Значит, ты все-таки решил остаться? Окончательно?

— Да, — сказал папа. — Климат здесь хороший.

— Плохой.

— Но для меня он хороший.

— А для тебя тем более! Во-первых, здесь не хватает йода…

— Ничего. По моим законам игры совершенно не обязательно, чтобы он был в воздухе или в воде. Говорят, в последние годы здесь йодируют соль. И это очень разумно.

— Но это же бред, — сказал Костя. — В твоем возрасте соли надо употреблять как можно меньше. А раз уж йод в тебя будет поступать из соли, значит, тебе придется употреблять ее много.

— Да, — сказал папа. — Но в этом тоже свои плюсы. Есть тут один человек, вместе с которым мне хотелось бы съесть пуд соли. А годы не молодые. Надо торопиться. Короче говоря, так. Не далее как с первого числа, может, в «Сельхозтехнике», а может быть, и на моем прежнем месте, я приступаю к работе. Это уже факт и обсуждению не подлежит. А что касается дома…

— Да, да, — сказал Костя, — могу себе вообразить! И дорого? Нет? Значит, он подлежит сносу. Или такая хибара, что жить невозможно.

— Может, и невозможно, — сказал папа, — но я буду. И даже с удовольствием. А выглядит он так. Вот здесь у нас Зея, а вот здесь… Впрочем, что рассказывать на пальцах? Тут до него рукой подать. Вам интересно. И я был бы рад. Двинули? По-моему еще не настолько поздно, чтобы не прогуляться.

— Двинули! — сказал я.

— Вам что! Куда захотели, туда двинули. — Костя посмотрел на часы. — А у меня операция завтра. И даже не завтра, а сегодня. Утро уже. Тьфу ты, глупость какая. Хоть умыться, зубы почистить…

— Валяй! — сказал папа. — Вон там в ванной моя зубная щетка.

— А запасной нет?

— Зачем?

— Ну мало ли! Свою потерял. Или гость какой. Цыгане! Одно слово — цыгане.

И, сбросив пиджак. Костя пошел в ванную.

— Стихия! Вулкан! — сказал папа, когда дверь за ним закрылась.

Он вдруг хмыкнул и затряс головой.

— Ты что?

— Я вспомнил ваши лица, когда я сказал о доме. — И он громко захохотал.

— …Не понимаю. Поперлись! А там кто? — ворчал Костя. — Там пусто?

— Но почему же! Там мой совладелец. Придется его разбудить.

— «Кудрявый»? — сказал я.

— «Кудрявый». Собственно говоря, это его идея. — Папа чуть прибавил шагу. — Да и дом пока что его.

Хорошо идти по Благовещенску ранним утром. От холодной росы чуть вздрагивают тополя. А так — тихо-тихо. Костя шел позади.

— Смешно! — Папа вздохнул. — Ты видел этот мой портфель? Где я жил — и понять невозможно! Сидел в Москве, получал зарплату в одном учреждении, а работал на другое. Мой завод теперь пишущие машинки выпускает. Я, помню, как узнал, так во мне все загорелось. И грустно. Господи, чего я только для них не насобирал, не напридумывал!

— И как, пригодилось?

— Нет, — сказал папа. — Я думал, они шире захватят. А они на одну модель стали. Есть такая специальная машинка для нанесения надписей на чертежи. Тоже занятная вещь. Дело в том, что в мировой практике…

— Такси! Такси! — вдруг послышался голос Кости.

Мы оглянулись. Машина не остановилась.

— Не пойду я с вами! — сказал Костя, подходя. — У меня вон в десять операция. А я по вашей милости не вздремнул даже. Видишь, как руки дрожат.

Но руки у него не дрожали.

— Ну что ж, — сказал папа. — Тогда мы тоже, пожалуй, не пойдем. Успеется еще. Тебя проводить?

— А что провожать? Вон мое общежитие.

Молча, по пустынной зеленой улице мы дошли до новенького серого дома.

Пригласил бы… Хотелось посмотреть, как Костя устроился. Но он и не думал приглашать.

— Ладно! — И он сладко зевнул. — Живите как хотите. Вам видней, конечно. Один только вопрос. А что это вы хохотали, когда я сидел в ванной? Обрадовались, что обвели вокруг пальца?

— Примерно, — сказал папа, — но есть тут и другое. Один мой знакомый когда-то говорил, что основным показателем хорошей жизни является количество веселого беспричинного смеха.

— Смех без причины — признак знаешь чего? — Костя опять зевнул. — Э-хе-хе, любите вы слова. А я понимаю просто. Вот! — Он вытянул вперед свои крупные, длиннопалые руки. Теперь они точно чуть вздрагивали. — Режем, шьем. Жив человек — хорошо. Умер — плохо.

Костя умолк. Мы с папой тоже молчали. И довольно долго.

Проехала поливная машина. Еще одна. Пошли люди.

— Ну, ладно, пора!

— Да, да…

Но с места никто не двинулся.

— Я вот, например, редко смеюсь. И ничего, — Костя закурил. — Во всяком случае, жалоб на жизнь от меня никто не слышал.

— Это от работы. — Папа тоже закурил. — Как она у тебя сейчас, хорошо?

— Работа — всегда хорошо.

— А что с диссертацией?

— Идет со скрипом. Как ты думаешь, зачем я сюда приехал? Только за степенью? И это имело значение, конечно. Но… Есть тут один человек. Его все знают. Во всяком случае, в нашем кругу.

— Это кто же?

— Фамилия тебе ничего не скажет. Делает операции на сердце. Я пару раз посмотрел — сильнейшее впечатление. Вот, скажем, иссеченный клапан. Видел бы ты, он прямо как каменный весь. Стучит.

— Ты хочешь этим заняться?

— Я давно уже хочу. — И тут папин вид чем-то привлек Костино внимание. Он глянул на него, потом на меня. И опять на папу. — Ты посмотри, — сказал он, — а ведь на Родьке усталости больше, чем на тебе. И желтизна прошла. Ну-ка, покажи язык. Давай, давай!

Папа послушно открыл рот.

— Язык чистый, — сказал Костя. — А что касается зубов… Разве так чинят? Если уж собрался, мог бы сказать мне. У меня есть люди.

— А чем тебе не нравится?

— Да тем, что это фуфло. Декорация. — Костя улыбнулся. — Ты вот спросил, перечитал ли я хоть одну книгу. А я вдруг вспомнил. Одну перечитал. И даже не раз. Ты, наверное, не знаешь, есть такое сочинение — «Девятая параллель» Анатолия Карпова. Много там и о шахматах. Но мне было интересно другое. Вот тип человека! Сколько ходов наперед он просчитывает на доске, столько и в жизни. Тут недавно его показывали по телевизору, я прямо залюбовался. Многим он не нравится, но это не из лучших чувств, поверь мне. И еще одно…

— Ты ведь хотел поспать, — сказал папа.

— Плевать! — Костя махнул рукой. — Иногда можно себе позволить. В крайнем случае приму фенамин, на операции буду как огурчик. Так вот, ты говорил о беспричинном смехе и что это показатель. Я люблю всякие изречения, даже выписываю их в книжку. Есть там у меня одно, автора называть не буду. Он говорит примерно так: надежным показателем того, насколько хороша жизнь или насколько хорошо, высоко организовано общество, может служить только одно.

— Ну?

— Средняя продолжительность жизни. Эта формула, конечно, не так игрива, как ваша. Зато посущественней. Да и посправедливей. Философы…

— Мы не философы, — сказал папа, — но и этот твой, которого ты не хочешь называть, не такой уж Сократ. Если ты позволишь, я задам тебе один вопрос. Ты сможешь за него ответить?

— Попытаюсь.

— Возьмем его конструкцию в действии. Совершенно однозначно вытекает: если в хорошо организованном обществе большая продолжительность жизни, значит, в идеальном обществе она должна быть бесконечной. Так? Другими словами, там люди будут жить вечно.

— Да, будут! — сказал Костя. — Вечность, как ты понимаешь, тут понятие условное. Но в принципе — да, практически люди будут жить вечно. Ты видишь в этом что-нибудь плохое? Я — нет. А ты, Родька?

— Не трогай его, — сказал папа. — Я вижу. А скажи, пожалуйста, что ж, по-твоему, достаточно дать человеку возможность жить вечно — и он обязательно этим воспользуется? Ведь ему может и не захотеться. Вы ему даете возможность бесконечного бытия: на, бери! А он вдруг — «А зачем?» Не хочет. Нет, знаешь, желание жить само по себе — тоже большая ценность. И может, даже первостепенная.

— От лукавого все это! — сказал Костя. — Я думал, у тебя действительно аргумент. Хочет, не хочет… Да кто его будет спрашивать? Ты вон посмотри — ползает человек, ни печени у него уже нет, ни сердца. Склероз, маразм. А он все: «Жить! Жить!» А почему?

— Почему? — сказал папа.

— Да по самому простому. Инстинкт самосохранения. И никаких «а зачем?», никаких разговоров!

— Да, — сказал папа, — золотые твои слова. Но я за последние годы пришел к выводу, что у человека есть по крайней мере два инстинкта самосохранения. Один у тела, а второй — у души, условно говоря. Второй, пожалуй, сильней. Существенно сильней. Не знаю, как там у вас в медицине…

— Вот именно, не знаешь. Ах, скажите, какие новости: душа! Ты мне хочешь доказать, что у нее есть собственный инстинкт самосохранения. А ты мне сначала докажи, что она сама существует, как нечто реальное. Я готов обсуждать любые ее качества. Но ты мне сначала предъяви ее. Или опиши, обрисуй внятно. Ну!

Папа развел руками.

— Не готов, — сказал он. — Да и времени много понадобится. А ты, что ж… Если всерьез относиться к твоим словам, выходит, что у тебя души нет. Во всяком случае, ты так считаешь.

— Мало ли что я считаю! Есть, нет… Вскрытие покажет! Но я вот слушаю вас и одного понять не могу — чего вам надо от меня? Чего вы хотите? Я вас трогаю, я вас учу жить? Нет. Так не учите и меня! Ах, душа, ах, инстинкт! Ладно, пускай. Только вы не думайте, что я дурак. Что надо, я все вижу. Вот, скажем, ты купил дом. Для души? Ну, нет! Просто годы твои, тело твое постаревшее ищет места, где бы спастись. Оно рассуждает так: прочь из большого города, подальше от его ритма, от кнута, от требований. Расслабиться, распуститься! Тишина, покой, природа. Но учти и заруби себе на носу — за последние годы появилось несколько работ, и там черным по белому доказано, что средняя продолжительность жизни в городе гораздо выше…

— Костя! — вдруг послышалось откуда-то сверху.

Я пробежался взглядом по окнам третьего этажа. В одном из них качнулась тюлевая занавеска и тот же жалобный женский голос проговорил:

— Костя! Ты извини, пожалуйста!..

— Во! Видал? — Костя злобно вскинул руку в сторону окна. — Это ж с ума сойти! Просто с ума сойти! Господи, как вы мне все надоели!

С этими словами он ринулся в подъезд, и вверх по лестнице застучали его быстрые шаги.

— Н-да… — Папа покосился на меня, — наверное, компания какая-нибудь. Ждали его. Ты слышал гул там за окном? Я кивнул.

— А Костина комната где-то двумя этажами выше. — И папа запрокинул голову.

— Тремя, — сказал я. — Костя любит жить высоко. Но есть еще другой вариант. Вполне возможно, что просто это приехала Люсьена. Она сидит тут, ждет его, а он…

Папа внимательно посмотрел на меня.

— Да! — сказал он. — Только не приехала, а прилетела.

— А может быть, еще проще. — Я искоса глянул на папу. Лицо у него было строгое, серьезное. — Может быть, это вообще приятель его, соратник. Сейчас разницу между полами не то что по голосу — по виду установить невозможно.

И тут опять качнулась тюлевая занавеска. На этот раз резко, нервно. Из-за нее вынырнул Костя.

— И не думайте, пожалуйста, что мне что-нибудь нужно от вас! — сказал он.

Мы задрали головы.

— Можете не беспокоиться. Костя без вас проживет. Вы без него проживите, На, лови!

Что-то вылетело из окна и, спружинив о вершину небольшого деревца, шлепнулось на асфальт прямо у моих ног.

Это был аккуратный бумажный пакет, перетянутый черной резинкой.

Я подобрал его и надорвал бумагу.

— Деньги.

Папа повертел пакет в руках. Вздохнул. Я вздохнул тоже.

— А скажи, пожалуйста, ты мог бы забросить вот это вон туда. — И папа указал пальцем на окно. — При желании?

— При желании мог бы.

Я заложил под резинку кусочек асфальта, размахнулся. Дернулась занавеска, и было слышно, как пакет со стуком приземлился в комнате.

— Вот и все. Пошли?

— Подождем, — сказал папа, — может быть, придется кидать еще раз.

Но Костя свой трюк не повторил.

…Низкое огромное солнце грело уже вовсю. Мы даже сняли пиджаки. Долго шли молча.

— Ах, хорошо! — наконец сказал папа.

— Что хорошо?

— Все хорошо. Многое.

— Да…

Благовещенск… На какой-то миг мне показалось, что ничего на свете нет, кроме этого города. И никуда мне улетать не надо. Я здесь жил, живу и буду жить всегда. «Провинциалы». Назвать бы книгу так. Прекрасно. «Провинциалы».

Не сговариваясь, мы прошли мимо гостиницы и у заброшенной старой водокачки, испещренной по кирпичу многочисленными детскими и взрослыми надписями, остановились на берегу Амура.

— А знаешь, я разыскал эти твои стихи, — сказал папа. — Ну, вот эти. — И он стал читать медленно, вполголоса:

Снова сильная вьюга Опалила леса. Не имеющий друга — Не имеет лица. Вдоль полоски заката Голубые столбы. Не имеющий друга — Не имеет судьбы. В этом жизненном море, Что не ведает дна, Одинокость не горе, Одинокость — вина…

— Да, вина… Видишь ли, мы с тобой расстаемся. И может, надолго. Хотелось бы объяснить тебе какие-то вещи. Как ты думаешь, почему это все со мной происходило?

— Письма эти, дневники. Мама. Наверное, ты очень верил в нее.

— Да, очень. Но это само по себе еще ничего не объясняет. Я ведь мог это воспринять как угодно. В том числе и никак. Столько лет прошло. Но у меня вдруг что-то заскочило. И как заскочило! Спать ложусь — думаю об этом. Ночью просыпаюсь — опять. А уж утром проснуться, открыть глаза — такая пытка… В конце концов я поймал себя на том, что стою в каком-то незнакомом районе, в спортивном магазине, и смотрю на охотничье ружье…

Я похолодел.

— Какой идиотизм!

— Я и сам так решил. Пошел, купил бутылку коньяка. Когда пьешь, мысли все равно остаются. Но все-таки можно терпеть. Главное — перебиться, думал я, перезимовать как-то. — Папа посмотрел на меня. — Только ты пойми, пожалуйста, это я о прошлом. Сейчас все это кончилось. — Он улыбнулся. — Закон компенсации. Как только ты заболел, так сразу я и выздоровел. Пошел себе, преспокойненько вшил ампулу. А знаешь, ты ведь мог тогда умереть. Был один такой день, когда у тебя…

— Ну вот, — послышалось вдруг. — Нашли время торчать у воды!

Мы оглянулись, Это был Костя.

— Во-первых, — быстро, нервно проговорил он, — моя комната, как вам, наверное, известно, совсем не в этом крыле. Не в этом, понятно? Увидели они… А что увидели? Во-вторых, если уж говорить прямо…

— Костя, ты сумасшедший, — папа рассмеялся. — Ты просто сумасшедший. Во-первых, мы с Родькой тебя любим. И тебе это тоже, наверное, известно. Во-вторых, и ты к нам относишься неплохо. Или я ошибаюсь?

— Да, да, — сказал я. — Мы тебя обожаем. Ведь, если присмотреться внимательно, ты хороший. Ты киса…

— Ладно, пусть я киса! — Костя чуть отошел от нас и тоже стал смотреть на Амур, на медленно проползающую баржу, на близкий китайский берег.

…Есть такая песня: «Шуми, Амур, шуми, наш батюшка, таежная река…»

Течет, течет… Батюшка! Будь здоров, старик! Будь счастлив!

Странное у меня было ощущение. Грусть. И легкость на душе. И такое желание сейчас же, немедленно увидеть Стаса. Стас! Ах, Стас!..

В Москве из первого же автомата я позвонил ему.

— Привет! — сказал я. — Ты дома? Я сейчас приду. Я уже приехал!

— Приходи.

Надо же, какой голос остуженный. Обиделся. Ну, ничего. Сейчас я ему выдам такую историю! И дневник надо показать. Вместе с Лизиным писанием. А может, подразнить его немножко? Войти — и прямо так сразу: «Дай денег. Мне нужно две тысячи». Если очень обижен, он только спросит, для чего мне. А если все более или менее в норме, пойдет его обычный текст: «Когда отдашь? Ты не думай, мне не жалко, но я хочу…» И так далее.

Когда я вошел, Стас сидел за столом. Даже головы не поднял.

— Привет! — сказал я. — А куда ты уезжал? Я ведь был тут у тебя после болезни.

Стас не ответил. Казалось, он внимательно разглядывает какие-то бумажки на столе.

— Ладно, не хочешь разговаривать, не надо, — сказал я. — Но тут такая история. Почти трагическая. Мне срочно нужны деньги. Много.

— Сколько?

— Две тысячи.

— Угу. — Стас выдвинул ящик стола и стал копаться в нем.

— Слушай, — сказал я. — Неужели ты не спросишь, когда я тебе отдам эти деньги? Или хотя бы зачем мне такая гигантская сумма?

— Что? — Стас поднял голову. Глаза у него были красные и казалось, что он плачет кровью.

— Что с тобой? — Я кинулся к нему. — В чем дело? Что случилось?

— Ничего… Стеша умерла.

Стас поменял квартиру. Та, в которую мы с ним переехали, была однокомнатная, маленькая. Зато ближе к центру, неподалеку от метро «Войковская».

С переездом все дела по ремонту машин сами собой прекратились. Жизнь наша со Стасом была странная. По целым дням, даже в воскресенье, он где-то пропадал, а вечерами мы сидели у телевизора, и он раскладывал пасьянсы.

Иногда среди ночи Стас приходил на кухню и садился на мою раскладушку.

— Поговори со мной…

Но разговор не получался, и я просто рассказывал ему всякие истории. Мы слушали радио, пили чай. Иногда так продолжалось до утра.

Мой дневник с Лизиными фантазиями в общем прошел мимо Стаса. Без особого интереса он выслушал и рассказ про Иванку. Зато история с папой ввела его в какое-то лихорадочное возбуждение. Он долго расспрашивал про дом, про «кудрявого».

— Знаешь, и я уеду, — наконец сказал он. — Но ты мне помоги пока здесь. Нельзя же просто так. Надо хоть диплом получить. А может, и ты, а? Давай в МАИ. Хороший институт. Я б тебя за зиму поднатаскал… О черт! За что мне это? За что?!

Осень выдалась на редкость слякотная и холодная. Почти каждую неделю приходило два письма — одно от папы, другое от Кости. У Кости дела шли хорошо. А у папы просто прекрасно. Все, что он собирал и придумывал по части пишущих машинок, вдруг очень пригодилось.

Оба в своих письмах отводили определенное место «кудрявому». По словам Кости выходило, что это просто бледная тень папы. По отдельности они еще ничего, но в паре выглядят — просто умереть со смеху. Так, из одного и того же синего материала они сшили себе костюмы и ходят иногда по улицам прямо как инкубаторские. Хозяева — никакие. И если бы не Костя, дом давно пошел прахом. Маляров им нашел он, часть крыши перекрывал сам. Правда, их он тоже заставить работать. Но видел бы я, что это за работа!

…Какая жестокая штука — жизнь. И какая примитивная. Или, может, это только у меня так? Вот я потерял двух близких людей — Иванку и Стешу. Временами казалось, что не переживу. А ведь пережил. Получаю письма, пишу ответы.

Когда-то, вслед за Жорой, я говорил всем и каждому, что смерти нет, что люди не должны умирать никогда. А Костя считает, что просто они должны жить долго. Может, он прав. Вот если бы она была здесь…

Почему-то со временем Стеша и Иванка стали сливаться у меня в одно лицо. Стеша-Иванка!.. Это был человек-надежда. Человек-утрата. Я звал его, мучился. Кричал жгучей болью внутри себя. Но только внутри себя и только ночами. А днем — как всегда: цех, работа. А что делать? Жить-то надо.

…Помню, в то воскресенье погода выдалась особенно гиблая. Я проснулся, глянул на часы. Девять. А чего именно — утра или вечера? За окном темно-серые сумерки.

— Эй! — крикнул я.

Никто не отозвался.

— Эй, где ты там?

И вдруг я вспомнил. Стас у художника. Где-то живет он за городом, у черта на куличках, и сегодня с утра Стас должен быть у него. Они вчера уславливались.

Чудной малый — этот художник: крохотный, худой, в очках. Чем-то он мне понравился. Дотошностью, что ли. Долго сидел, расспрашивал, какая именно деревня, какое кладбище: на бугре или в низине. Нет, он не специалист по надгробиям. Но если уж делать…

Детский Стешин портрет на фаянсе он забраковал сразу же. Не надо фаянса. Камень он видел, камень прекрасный. А это ни в какие ворота не лезет.

Но Стасу очень хотелось:

— А что если поставить вот так?

— Да нельзя же. Нельзя!

Всего разговора я не слышал. Готовил на кухне обед. Они то шумели, то замолкали, и слышны были только шаги. Наконец позвали меня.

Художник нашел компромиссное решение. Он предложил разбить портрет, а потом из отдельных кусков сложить его, как складывают мозаику. Но с зазорами — чтобы где-то грубо открывался фаянсовый излом.

— Ну, как?

Я сказал, что хорошо.

Целый вечер мы со Стасом сидели и думали, как лучше разбить фаянс. Остановились на самом простом: положить его на что-нибудь мягкое, мягким же и накрыть, а потом ударить…

— Нет, не ударить, — сказал Стас. — Оно же выгнутое. Раздавить чем-нибудь. Вот опрокинутой табуреткой.

…Придумано было здорово. Когда все это хрустнуло и мы сияли одеяло, там лежало что-то странное, печальное, тихое. Осколки чуть разъехались. Это была и Стеша и не Стеша.

Я вспомнил, как художник расспрашивал Стаса, и мне вдруг четко, до мелочей, представились и деревня, и кладбище, и могила ее. Земля мокрая просела. Дождь льет… На какой-то миг мне показалось, что это я лежу в этом холоде, в грязи. В глине…

Идти было некуда. Да и незачем. Но и дома сидеть я не мог.

Слякоть. Какая непролазная слякоть. Разве что на дачу махнуть? Все-таки дело какое-то. Напишу папе, он будет доволен.

В автобусе я задумался, ушел в какие-то дальние дали. Тепло, уютно, покачивает…

— Вы сходите? — донеслось до меня откуда-то издалека.

…Дождь. Все бегут, и я бегу. Так… Первым делом надо будет открыть ставни. Войду — сразу поставлю чай. А может, и печку растоплю. Скорей бы, что ли, приехал этот папин приятель. Две недвижимости для одной семьи Муромцевых многовато…

…Стоп! А куда это меня несет? Это же дорога не к даче, а к бывшему дому Стаса… Надо повернуть обратно. Хотя зачем? Все равно сюда надо. Когда-то Стас просил меня заехать: может, идут по инерции письма.

Какая-то девица стояла у нашего подъезда. Плащик на ней пленочный, красный. Промерзла, видать, даже издали заметно, как ее мелкая дрожь колотит.

Я вошел в подъезд и вдруг почувствовал, что эта красная идет за мной. На втором этаже я остановился. Ее каблуки стукнули по лестнице раз, другой и умолкли. Я пошел дальше, она пошла тоже…

Тогда я сказал туда, вниз:

— Ошибка! Я очень извиняюсь, девушка, но я не Байрон, я — другой.

И тут же тихий голос, но все равно — крик:

— Родька! Родя!..

Мне кажется, я не побежал, а рухнул, обрушился вниз, как лавина…

— Я… — Прислонясь намокшей и потому совсем маленькой головой к почтовым ящикам, на площадке второго этажа стояла Иванка. — Я давно приехала, — проговорила она, лязгая зубами. — Уже скоро месяц. Я думала, ты вернешься домой…

— …Эй, друг! Протри глаза!

Кто-то тряс меня за плечо. Надо мной навис высокий мрачный мужик лет сорока. Водитель.

— Тебе куда?

— Туда!.. — сказал я. — Зря вы меня разбудили.

Он усмехнулся:

— Может, и зря. Но выходить-то надо: конечная.

Пока я спал в автобусе, пошел снег. Вокруг стало белым-бело.

От людей на асфальте оставались четкие черные следы.

Низко, приседая на хвост, пролетел огромный самолет… В какой-то момент чуть палевое, предзимнее солнце дымно позолотило его, и мне показалось, будто я отчетливо вижу за одним из иллюминаторов знакомый силуэт…

Тихая нежность, Пламя в крови… Время надежды, Пространство любви. Сущего внуки, грядущего дети Пращура возгласы: «Встань и живи!» Не на земле мы живем, А на свете. Время надежды. Пространство любви…