Мария Бурас

Истина существует

Жизнь Андрея Зализняка в рассказах ее участников

С Андреем Анатольевичем Зализняком мы знакомы с моего первого курса. Он читал нам «Введение в специальность» на ОСиПЛе (отделении структурной и прикладной лингвистики филологического факультета МГУ), я ходила на его спецкурсы, дружила — и дружу — с его дочерью Аней, бывала у них дома. Не помню уже, с какого момента меня стали приглашать на дни рождения самого Андрея Анатольевича. Двадцать лет назад это началось, двадцать пять? На этих днях рождения собирались его давние друзья — в основном бывшие одноклассники, хотя и не только.

Каждый год 29 апреля я сначала звонила. К телефону всегда подходила Елена Викторовна Падучева, жена Андрея Анатольевича, и сразу начинала смеяться: «Ма-а-аша! Ну вы же придете? Сейчас я его позову». Зализняк брал трубку и своим особенным, возбужденно-радостным голосом говорил: «Да? А что же вы звоните? Давайте-давайте, мы ждем!» И мы приезжали с Максимом Кронгаузом, и Андрей Анатольевич сажал меня рядом с собой (всегда, всегда сидела справа от него, и на его днях рождения, и на Анютиных) и, немного по-птичьи поворачивая голову, как-то выжидающе улыбался и хохотал. Как он хохотал!

И все были еще живы.

А однажды — я приехала к нему вечером, уж не помню, почему и зачем, и мы долго разговаривали у него в кабинете, а потом Татьяна Константиновна, мама Андрея Анатольевича, кормила нас на кухне гречневой кашей — он поехал меня провожать домой на такси. И вот я, привыкшая сама быть за рулем, ничтоже сумняшеся говорю водителю: «Сейчас, за знаком „только прямо“, надо сразу же повернуть направо!» Зализняк аж поперхнулся от удовольствия, хлопнув ладонями по коленям, как он обычно делал. И потом неоднократно мне это поминал — и всякий раз хохотал, хохотал!

М. Бурас и ААЗ дома у ААЗ, примерно 2000 год

Меня не было в России, когда он умер.

Это случилось 24 декабря 2017 года. В январе мне предложили написать о Зализняке книгу. Сначала я растерялась. Ну, верно: у меня в «послужном списке» уже было интервью с его мамой, Татьяной Константиновной, о ее жизни, — но ведь если бы я предполагала, что когда-нибудь придется писать об Андрее Анатольевиче, я бы все записывала, я бы поговорила с теми важными для него людьми, с кем уже не поговорить…

Было понятно, что без благословения Елены Викторовны Падучевой я ничего писать не стану. Она дала мне не только его, но и флешку с уникальной записью. На этой флешке — двухдневный разговор В. А. Успенского с Зализняком о его, Зализняка, жизни. Видео, записанное 28 июня и 2 июля 2010 года Владимиром Файером, начинается со слов Владимира Андреевича: «Это частный разговор двух лиц, таковым он и останется». Разрешение использовать эту запись дал мне сам Владимир Андреевич.

— Вам надо исходить из того, что книгу эту вы пишете, — строго сказал он мне, когда я с ним об этом заговорила. И я стала из этого исходить.

Я не разбираю тут научные достижения Зализняка. Мне это не по чину, да и писали об этом уже многие, и еще напишут. Эта книга — многоголосица рассказов об Андрее Анатольевиче, мои разговоры с почти тридцатью людьми, которые его близко знали в тот или иной период его жизни. Наверняка я поговорила не со всеми. Но, думаю, это не последняя книга о нем.

Пока я разговаривала с теми, с кем могла, вышли «Прогулки по Европе» [1] А. А. Зализняка— переиздание книги, подготовленной Еленой Александровной Рыбиной и выпущенной Еленой Гришиной в одном экземпляре к 70-летию Андрея Анатольевича в 2005 году. Всякий раз, когда здесь приводятся цитаты из его дневника или из писем маме, они взяты оттуда.

В уже упомянутой беседе В. А. Успенского (ВАУ) и А. А. Зализняка (ААЗ) есть такой обмен репликами:

ВАУ: Ну, вот Колмогоров также самолетом не летает, это вы знаете.

ААЗ: Я знаю, да. Я рад, что вы в Praesens’e это сказали, конечно.

Об Андрее Анатольевиче тоже очень трудно говорить в прошедшем времени. Все, с кем я разговаривала, периодически сбивались на настоящее. Потому что, как говорится в женевской дневниковой записи Зализняка 1994 года, «болезни нет, старости нет, смерти нет».

С этими словами идеально рифмуется цитата из речи ААЗ на вручении ему Солженицынской премии: «Истина существует». Эта фраза на первый взгляд кажется банальной, но сила ее в том, что Зализняк точно знал, о чем говорил.

Спасибо Насте Чуковской, работавшей в издательстве «Индивидуум», и его основателю Алексею Докучаеву за предложение написать эту книжку. Спасибо всем, кто согласился со мной об Андрее Анатольевиче поговорить. И простите те, с кем поговорить я не догадалась.

Человек может сохраняться после смерти через свое отражение в других, которые тебе даже не родственники.

— Е. В. Падучева. «Мой Добрушин» [2]

Леонид Александрович Бассалыго — математик, доктор физико-математических наук, специалист в области комбинаторики, теории кодирования и теории информации; друг ААЗ.

Марина Анатольевна Бобрик — кандидат филологических наук, специалист в области истории русского языка, древнерусской письменности и культуры, доцент школы лингвистики факультета гуманитарных наук НИУ ВШЭ.

Константин Константинович Богатырев — лингвист, кандидат филологических наук; ныне программист (Сан-Диего, Калифорния, США); ААЗ был научным руководителем его курсовых работ, диплома и диссертации.

Аркадий Борисович Борковский — специалист по компьютерной лингвистике, технический директор Yandex.Labs (Пало-Альто, Калифорния, США), использовал работы ААЗ для построения поисковых алгоритмов.

Ирен Вайнен (в девичестве Гольденфельд, а позже Журдан) — французская преподавательница русского языка и специалистка по языкознанию, с которой ААЗ познакомился в январе 1957 года в Париже и был дружен всю жизнь.

Изабель Валлотон — женевская студентка ААЗ, его друг и постоянный участник Новгородской экспедиции с 1999 года. Преподает французский, латынь и древнегреческий в школе в Брюсселе (Бельгия).

Никита Дмитриевна Введенская — математик, доктор физико-математических наук, ведущий научный сотрудник лаборатории № 4 (Добрушинской математической лаборатории) Института проблем передачи информации РАН им. А. А. Харкевича.

Алексей Алексеевич Гиппиус — доктор филологических наук, член-корреспондент РАН, специалист в области древнерусского языка и текстологии древнерусской литературы; с 1989 года — постоянный участник Новгородских экспедиций, соратник ААЗ по изучению берестяных грамот.

Анна Андреевна Зализняк — дочь ААЗ; лингвист, доктор филологических наук, главный научный сотрудник Института языкознания РАН.

Светлана Леонидовна Ивáнова — фотохудожник; жена Вячеслава Всеволодовича Ивáнова.

Татьяна Константиновна Крапивина (11.12.1910–30.12. 2011) — мама ААЗ.

Максим Анисимович Кронгауз — лингвист, доктор филологических наук, профессор, завлабораторией лингвистической конфликтологии и современных коммуникативных практик НИУ ВШЭ, соавтор проекта и соорганизатор Летней лингвистической школы.

Игорь Александрович Мельчук — лингвист, создатель лингвистической модели «Смысл↔Текст», один из создателей Московской семантической школы и основоположников математической лингвистики. Член Парижского, Американского и Европейского лингвистических обществ, Королевского общества Канады.

Савва Михайлович Михеев — историк, кандидат исторических наук, старший научный сотрудник Отдела типологии и сравнительного языкознания Института славяноведения РАН.

Елена Владимировна Муравенко — лингвист, кандидат филологических наук, соавтор и соорганизатор проекта «Летняя лингвистическая школа».

Леонид Алексеевич Никольский — одноклассник и друг ААЗ; кандидат филологических наук, преподаватель литературы в школе, научный сотрудник Института художественного воспитания Академии педагогических наук (сейчас — Институт художественного образования Российской академии образования). Всю жизнь занимался театром, был режиссером и играл сам в Студенческом театре МГУ, ставил спектакли со школьниками в знаменитой 2-й школе в пору ее расцвета, а после — в других школах.

Елена Викторовна Падучева (26.09.1935–16.07.2019) — жена ААЗ; лингвист, доктор филологических наук, профессор, одна из крупнейших специалистов по русской и общей семантике, иностранный член Американской академии искусств и наук, член Европейской академии наук и Европейского лингвистического общества.

Николай Викторович Перцов — лингвист, доктор филологических наук, ведущий научный сотрудник Института русского языка им. В. В. Виноградова РАН.

Александр Чедович Пиперски — лингвист, кандидат филологических наук, научный сотрудник лаборатории лингвистической конфликтологии и современных коммуникативных практик Школы филологии НИУ ВШЭ, директор Летней лингвистической школы.

Анна Константиновна Поливанова — лингвист, кандидат филологических наук; старший научный сотрудник Института классического востока и античности НИУ ВШЭ. С 1977-го по 1993 год преподавала на ОСиПЛе. Ученица и близкая приятельница ААЗ.

Елена Александровна Рыбина — замначальника Новгородской археологической экспедиции; доктор исторических наук, профессор кафедры археологии исторического факультета МГУ им. М. В. Ломоносова.

Владимир Михайлович Тихомиров — математик, доктор математических наук, заслуженный профессор МГУ.

Светлана Михайловна Толстая — доктор филологических наук, профессор, академик РАН, завотделом этнолингвистики и фольклора Института славяноведения РАН.

Борис Андреевич Успенский — филолог, лингвист, семиотик, историк языка и культуры, доктор филологических наук, профессор, завлабораторией лингвосемиотических исследований НИУ ВШЭ. Младший брат В. А. Успенского.

Владимир Андреевич Успенский (27.11.1930–27.06.2018) — доктор физико-математических наук, профессор мехмата МГУ им. М. В. Ломоносова, специалист по математической логике; один из идеологов и организаторов отделения структурной (теоретической) и прикладной лингвистики на филологическом факультете МГУ; публицист и просветитель. Друг ААЗ.

Алексей Дмитриевич Шмелев — лингвист, доктор филологических наук, профессор МПГУ, завотделом культуры речи Института русского языка им. В. В. Виноградова РАН.

Елена Яковлевна Шмелева — лингвист, кандидат филологических наук, заместитель директора по научной работе Института русского языка им. В. В. Виноградова РАН.

24 декабря 2017 года умер академик Андрей Анатольевич Зализняк.

Великий ученый, сделавший в лингвистике больше, чем, казалось бы, один человек может. Непревзойденный исследователь современной русской морфологии, древнерусской акцентологии, берестяных грамот; один из создателей жанра лингвистических задач; уникальный лектор, читавший студентам курсы неимоверного количества древних языков и собиравший многотысячные аудитории на своих ежегодных открытых лекциях о берестяных грамотах; неутомимый просветитель, боровшийся с популярными лженаучными теориями; человек редчайшей ясности ума, поставивший точку в вопросе о подлинности «Слова о полку Игореве». Яркий, радостный, счастливый гений.

Во всех откликах на известие о его смерти — и в разговорах, и в некрологах, и в воспоминаниях — звучит одна и та же мысль: в это невозможно поверить. Эта смерть во всех, кто его хоть немного знал, отозвалась, как точно пишет его коллега и бывшая ученица, академик Светлана Михайловна Толстая, обидой и чувством протеста:

Неожиданность его ухода повергла все научное сообщество в глубокую скорбь, смешанную с обидой и чувством протеста. В это невозможно было поверить, ведь к своим 82 годам ААЗ не успел состариться, он был легок и скор, полон молодого энтузиазма и интереса к жизни. Нам теперь предстоит осознать, что его жизнь кончилась, что он сделал то, что сделал, и сказал то, что успел сказать. Нам предстоит постичь логику его жизни во всей ее непоправимой завершенности.

За прошедшие дни было сказано и написано много прекрасных слов — это были не только слова боли его осиротевших учеников и коллег, но и впервые произнесенные, но давно сложившиеся в сознании оценки трудов и личности ученого и его роли в отечественной филологии. Его имя ставили в один ряд с именами корифеев отечественной науки о русском языке — А. А. Шахматова, Н. Н. Дурново, Н. С. Трубецкого; его личность сравнивали с Моцартом и Пушкиным. <…>

Его труды, составившие эпоху в развитии науки о русском языке, будут изучаться, будут издаваться и переиздаваться, на них будут воспитываться новые поколения русистов. Но больше не будет его лекций и докладов, его живого голоса, его провоцирующих вопросов к слушателям, его детского смеха, не будет его новых книг и статей. Тем, кому посчастливилось знать его многие годы и учиться у него, трудно с этим смириться [3].

К своему дару Зализняк относился с удивительным, редко встречающимся в академической среде целомудрием: никогда не отвлекался на мелочи, не написал ни одной проходной работы, лишнего абзаца, лишней строки. Все, что он писал, было эталоном качества и служило решению главных жизненных задач. Отсюда — титаническая продуктивность, в последние годы не только не ослабевшая, но наоборот, возросшая. Стремление «дойти до самой сути» заставляло его вновь и вновь возвращаться к написанному — пополняя, исправляя, реагируя на новые данные.

<…> Фундаментальная лингвистика была в его исполнении начисто лишена унылой «серьезности», обретала моцартианскую легкость и пушкинскую простоту, заражала энергией радостного познания. Обаяние его личности было грандиозно, а на лекциях царила атмосфера праздника. И хотелось думать, что так будет всегда.

— Алексей Гиппиус [4]

Андрей Анатольевич Зализняк был не только великим ученым, но и человеком, который распространял вокруг себя радость научного познания.

— Александр Пиперски [5]

Современная наука потеряла своего великого представителя, но еще, что, может быть, не до конца осознано, — ученого, задающего меру научного и, если хотите, человеческого поведения. Заведомо недостижимую, но воплощенную в нем и потому существующую в реальности, и это очень важно для всех остальных.

<…> Чуда не объяснишь. Но, в частности, секрет — в невероятной огромности научного замаха и в простоте и точности достигнутых результатов, которые вместе дают эффект гениальности. Андрей Анатольевич все делал до конца и никогда не останавливался.

<…> Ярчайшая личность, веселый и ироничный, увлекающийся и увлекающий за собой человек, верящий в силу разума и готовый бесстрашно взяться за решение любой задачи, а потом поделиться своим решением.

— Максим Кронгауз [6]

Андрей Анатольевич был совершенно уникальным явлением. <…> Зализняк демонстрировал, если можно так выразиться, высшие возможности человеческого интеллекта; он показывал, каким в принципе может быть человек, каких высот он может достигать.

<…> Вообще, вносить рациональный смысл в то, что всем остальным кажется хаосом, — это подлинная стихия Зализняка, его фирменный почерк.

<…> Счастье, что он был с нами, что мы его видели и знали. Невозможно представить, что больше не будет его лекций, его открытий, его книг. Его самого.

— Владимир Плунгян [7]

Коллеги-лингвисты, друзья — историки, математики, другие — и просто все, кто знал его, слышал лекции и выступления, когда прошел первый шок, говорили одно и то же: «казалось, он будет всегда», «таких, как он, больше нет», «пустота в душе». <…> Он был выдающимся исключением из разных законов природы. И мы подсознательно надеялись, что и самый неумолимый ее закон его обойдет.

<…> Но память выхватывает иные, живые кадры, которые не столько видишь, сколько предвкушаешь… Зализняк смеется на базе новгородской экспедиции над песней и хлопает себя по колену… Зализняк приглашающим жестом просит слушателя повторить погромче правильный ответ на вопрос… Толпа людей всех возрастов набивается в любую аудиторию на любой объявленный доклад Зализняка — ведь это не может быть скучно… Зализняк входит в аудиторию, где студенты будут разбирать у доски индийские Веды или русскую Космографию, улыбается и кладет на стол портфельчик…

Нельзя поверить, что нам, современникам Зализняка, жить дальше, а этого счастья уже не будет.

— Дмитрий Сичинава [8]

Откуда же взялся Андрей Анатольевич Зализняк, он же Заля, как звали его школьные друзья, и чем он так замечателен, что его смерть во вполне уже преклонном возрасте вызвала такую обиду и протест?

Начнем с начала.

История

Андрей Анатольевич Зализняк родился 29 апреля 1935 года.

— Оба моих родителя, — рассказывал ААЗ в беседе со своим другом, математиком Владимиром Андреевичем Успенским (ВАУ), — интеллигенты в первом поколении. По-видимому, так это надо называть. Дети раннесоветской интеллигенции нового времени. Отчасти поэтому оба они в силу того, что в ту эпоху казалось очевидным, имеют образование технического типа. Притом что оба на самом деле имели склонность к другому. Ну, мама моя в другое время была бы не химиком, как она прожила свою жизнь, а художницей. А отец мой, если бы не та эпоха, был бы не инженером, а архитектором. И это сказывалось постоянно, дома у нас всегда были журналы по архитектуре.

Отец мой был человек, необычайно широко интересующийся всем, что бывает. Правда, в основном из технической точной среды, нежели гуманитарной. Но это если не считать архитектуры, которая на грани этих двух вещей. И очень много мне дал — общего представления о том, что стоит знать и что не стоит. Что стоит постараться уметь и что не стоит. Например, он не любил мне объяснять, отвечать на мои вопросы, допустим, как устроен звонок. Давал мне какие-то общие соображения — «А теперь ты сам можешь придумать схему, чтоб он работал». Доводил меня до того, что я ему предлагал некоторую схему, где надо нажать на кнопку и достичь того, чтоб что-то зазвенело.

ВАУ: Это в каком возрасте было?

ААЗ: Не помню точно. Наверно, лет девяти.

ВАУ: Лет девяти — это, значит, последние годы войны.

ААЗ: Да. И внушал мне идею — не прямо, но фактически, что понять коротко можно даже самые сложные вещи. Нужно только смело браться за попытку понять именно суть дела. Ну, в частности, например, заставлял меня сообразить, каким образом могут появиться предметы в космическом пространстве. Грубо говоря, догадаться до чего-то типа идей Циолковского: почему надо взрывать ракеты в шаре, в котором имеется одна дырка. Тогда не нужно воздуха, чтобы ракета полетела. Ну, подсказывал, конечно, это несомненно. Тем не менее это создавало у меня ощущение, что я догадался. Суть.

Анатолий Андреевич Зализняк, отец ААЗ, конец 1930-х гг.

Научил меня еще ценнейшей вещи — пониманию того, как устроены открытия. В основном его интересовали, конечно, великие открытия техники. От него я получил представление, что история цивилизации есть история бросков вперед. Технических. В конце стояли межпланетные снаряды, до этого — паровая машинка, еще что-то. Что во всех этих случаях имеются две совершенно разные вещи, два достижения человеческого ума абсолютно из разных областей, которые понимать надо, — отдельно одно, отдельно другое. Одно — это некая безумная идея, рождающаяся в голове человека и не имеющая никакого отношения к практике. Две разные плоскости совершенно. Одно — это гениальная идея, которая может прийти в голову человеку, который может вообще в это время сидеть в тюрьме, как Кибальчич. Циолковский не сидел, а Кибальчич сидел. Не имея ничего, даже бумаги. Которая, однако ж, имеет великую ценность в том, что она есть идея плодотворная. А другое — это задача инженера. Которому уже сказали, как это должно быть, а вот он должен придумать, какие металлы использовать, какие… Чтобы это оказалось вообще реализуемо. Очень часто кажется, что никак не реализуемо, потому что все это должно сгореть прежде, чем начнет работать, еще что-то. Вот он должен придумать, как. Это тоже очень большая изобретательность нужна, инженерная. Когда эти две вещи складываются, тогда и получается вот такой бросок в истории цивилизации. И как-то, на каких-то примерах я это понимал. Ну и действительно, закладывалось такое ощущение, что можно самому дойти до чего-то очень важного, интересного. И может быть, отчасти на этом я потерял многое из той жизни, которая у многих бывает, когда люди прочитывают тысячи книг. Я не прочитывал тысячи книг.

ВАУ: То есть? Не понимаю, как это связано.

ААЗ: А так связано. Если человек считает, что он сам до всего может догадаться, то он мало читает. Я замечал, что если человек необычайно глубоко нагружен огромным количеством знаний, то догадываться ему труднее.

Так что я думаю, что я отцу своему обязан своим такого рода направлением представлений о том, что бывает и чего не бывает. Если бы у меня были гуманитарные родители, я был бы более начитанный человек, который ценил бы совсем другое.

— Андрей не был большой библиофил и эрудит, — рассказывает Елена Викторовна Падучева. — Он как раз склонен на самом деле сам все придумать, а потом как-то судорожно искать, на кого бы сослаться.

— А вы до какого примерно возраста общались с отцом? — продолжает спрашивать Зализняка В. А. Успенский.

ААЗ: Лет до 12, наверно. До 17, может, не помню.

ВАУ: Пока вы учились в школе?

ААЗ: Пока он был в семье.

ВАУ: Он в Москве работал? Где он работал?

ААЗ: В разных местах. Стекольная промышленность была его зоной, он замечательный был совершенно инженер по стеклу.

ВАУ: Когда я его видел, когда вы меня ему представили, он занимал совершенно замечательную должность: он был главный инженер в Гусь-Хрустальном.

ААЗ: В Гусь-Хрустальном, да. Последний его опыт жизни был в Гусь-Хрустальном.

ВАУ: А когда он в Москве работал, то где?

ААЗ: На одном из стекольных заводов. Стекольные заводы располагались не в самом центре Москвы, они или на периферии, или просто в маленьких городах… Но с точки зрения своей профессиональной жизни, конечно, он был необычайно талантливым инженером, в этом я уверен совершенно. Какие-то существенные его открытия даже мне были понятны. Какие-то изобретения, которые давали возможность, сейчас бы сказали, рационализировать процесс стекловарения. Но отдельно совершенно было то, что он как человек был чрезвычайно упрям и непокладист — и людям не угождал, и отступаться от каких-то своих понятий о том, что нужно делать и что не нужно, не отступался. И это была, как выяснилось, безнадежная линия. Почему? Потому что по этой причине его замечательное изобретение, которое произошло в годы войны, не имело никакого хода 30 лет. А через 30 лет оказалось новым словом в стекловарении. Потому что 30 лет он отказывался от практики, которая, как выяснилось, была совершенно заурядной: он подает заявку на изобретение, а вторым человеком приписывается замминистра или кто-нибудь подобный. 30 лет ему казалось это омерзительным. А через 30 лет он стал старый и сдался. И как только он сдался, немедленно все стало происходить…

ВАУ: Уже не тот замминистра…

ААЗ: Нет, сорок раз сменился! Сразу выяснилось, что это покупает Япония, покупает Канада… Он еще застал время, когда ему полагалось… Ну, честно говоря, не помню — ноль целых три десятых промилле от авторского гонорара. Который он не мог получить все равно. Но это уже было незадолго до его смерти.

ВАУ: Как же все-таки он держался главным инженером Гусь-Хрустального с таким характером?

ААЗ: Ну, уже была какая-то практика вызова его на аварийные ситуации. Спасал остановившуюся печь и тому подобные вещи.

Свою мать, Татьяну Константиновну Крапивину, Андрей Анатольевич очень любил. До самой ее смерти — она умерла 30 декабря 2011 года, успев отметить свой сто первый день рождения, — они жили вместе. Ни разу, говоря о ней с Успенским, он не сказал просто «мама» — только «моя мама» или «мама моя»:

Она работала всю жизнь в институте, называвшемся НИИОГаз: научно-исследовательский институт очистки газа. Ну, грубо говоря, выхлопные и тому подобные газы. Маленький такой институтик. Вся жизнь такая — прошла более-менее одинаково — нормального научного работника без степени. Без особенно далеко идущего вдохновения, поскольку такое жизненное вдохновение, скорее всего, в молодости было, — но добросовестно все это делала. Как раз всегда, в отличие от отца, мама моя была в хороших отношениях со всеми, с кем она сотрудничала. Много друзей всегда у нее было.

Сама о себе Татьяна Константиновна рассказывала мне через несколько месяцев после своего 100-летия так [9]:

— Я родилась 11 декабря 1910 года. Да, 100 лет мне исполнилось в прошлом году.

У меня со стороны отца, Крапивина, сведения доходят только до деда. Дед — Филипп Иванович Крапивин — уроженец какого-то, видимо, подмосковного места. Не знаю, откуда он: из крепостных, из крестьян или из мастеровых. Он сам сделал свою карьеру — купца какой-то гильдии. Дед был очень богатый человек. Семья у него была — 11 сыновей и две дочери. В Москве у него была скобяная торговля на улице Балчуг — это самая такая купеческая улица в Замоскворечье. Мне приходилось видеть его магазин. У него был дом в Кадашах, на Кадашевской набережной. Возможно, он еще стоит и до сих пор, нетронутый.

А дед по матери был из села Спасское Городище, это Суздальский уезд, километрах в двадцати от Суздаля. Там было Спасское Городище, Барское Городище… Барское пропало, а Спасское Городище, кажется, живет до сих пор. И вот из Спасского Городища мои предки по тихоновской, материной линии. Оттуда выходец дед мой — Григорий Зиновьевич Тихонов. А у него был отец — Зиновий Ефимович; и дядя, брат отца, Павел Ефимович. По семейным рассказам, главное действующее лицо был именно Павел Ефимович, человек бездетный. Детей у них с бабушкой Анной почему-то не было, но вот воспитанник у них был общий — одному сын, другому племянник — дед мой. Кто они были? Скорее всего, из крепостных церковных. Ведь весь Суздаль — он же весь церковный, город был известен именно как гнездо православия. И у них были, конечно, крепостные свои; по-видимому, прадеды и были из этих крепостных церковных крестьян. Впоследствии дед мой, Григорий Зиновьевич, стал одним из уважаемых граждан города Владимира, собственником дома владимирского и процветающей компании — подряды по каменным работам. Он был подрядчик по строительному, по каменному делу. Вот он сумел настолько продвинуться, настолько разбогатеть, что заимел собственный дом, двухэтажный. Как водилось тогда, первый этаж — каменный, это складские помещения. А второй — деревянный, жилой. Большой дом. И я там жила какое-то время. Сейчас, наверное, этого дома нет, а 10 лет назад он, возможно, еще стоял.

Т. К. Крапивина с мамой, Михнево, 1914–1915 гг.

К концу позапрошлого века, году в 1900-м, дед уже настолько вошел в силу и хозяйство, у него было трое сыновей, три дочери, все уже семейные люди, внуки уже были — к этому времени он настолько вошел в силу, что купил у разорившегося хозяина соседнее имение — деревня Якиманская называлась. Это был княжеский дом, дворцового типа. От него потом ничего не осталось. В этом имении и мать моя девочкой жила, и тетки мои две, и трое дядей моих тоже там жили. Все они были молодые в то время, все учились.

Мама ААЗ Т. К. Крапивина, 1926 год

Между этими двумя семьями, московской и владимирской, было много родственных связей. В общем, там такая взаимная родня получилась, они все уже были родственники, разные мои дядья и тетки переженились друг на друге по цепочке.

У мамы было странное имя, которое я нигде потом не встречала, это чисто монашеское имя — Евстолия. Дома маму звали Тоша. Она, видимо, была очень хороший человек, потому что о ней все домашние вспоминали как-то по-хорошему. Она рано умерла. Я была не первая у моих родителей, вначале был сын, но он прожил лишь несколько недель. После меня была еще девочка… В общем, я была первой выжившей из детей. Тогда это было обычно — среди детей кто-то умирал. Вот у деда, у которого было 11 сыновей, там какие-то еще по дороге младенцы умирали, это уже не в счет. Считали тех, кто выжил.

А отец мой, Константин Филиппович Крапивин, видимо, сельскохозяйственную академию окончил, имел образование агронома. Дед старался дать образование всем детям. Старший сын был по его линии, по купеческой, Иван Филиппович, а дальше уже кто куда. Но все образование получили.

Мои родители примерно до начала войны [Первой мировой] жили в Москве, в Сокольниках. Мать работала зубным врачом. А мой отец совместно с двумя своими братьями (их было, по-моему, не то трое, не то четверо) — у них было коллективное хозяйство на станции Михнево — у них там было небольшое поместье, там жил Иван Филиппович, старший брат отца, со своими детьми, а мой отец был одним из хозяев. И мы в Михневе жили летом.

Началась война. Я помню, как мы оттуда переселялись, уже не в Сокольники, а во Владимир, — и дальше я была уже там, у бабушки с дедушкой.

Что было до 1917 года, у меня в памяти уже ничего не осталось. Более-менее я начинаю вспоминать, когда во Владимир привезли схоронить мать, — это был самый конец 1917 года. Умерла она в Москве. У нее был туберкулез, чахотка тогда это называлось. Ее возили в Крым подлечить, но, видимо, там не вылечили и привезли, по существу, умирать домой. С ней ездила ее мать, моя бабушка. А я была во Владимире, и там тетки были, дед мой — в общем, вся оставшаяся там тихоновская родня, какая была. Причем деда уже выселили из его имения как раз в это время.

Я со старшей теткой тогда была, это она занималась переселением из Якиманского имения. Это как раз до того происходило, как мать привезли. Поэтому, когда мать привезли, то уже во Владимир, не в Якиманское. Ведь в 1917 году, после октября, начали уничтожать помещиков. Там через год-другой уже пусто было. Фотография только одна и осталась. Тогда все крушили — вместо того чтобы использовать. Там же хозяйство было налаженное, как и везде. Налаженное хозяйство разрушили, породистый скот — на мясо…

1918 год — это очень трудное время было, время разрухи, время полного хаоса. Дед мой прожил недолго, он умер, наверное, через год, максимум через два после того, как имение отобрали и разрушили. Видимо, он не пережил этого. Во владимирском доме хозяйничала бабушка, она была еще более-менее в силе. Там же жил со своей семьей старший ее сын, мой дядя, Николай Григорьевич, инженер-технолог по железным дорогам и, кстати, музыкант. Средний — мой дядя Саша — был медик, хирург. Он на войну сразу попал, как она началась, а с войны привез себе жену, вот они во владимирский дом с ней вернулись и там жили. И тетка моя старшая с дочерью, моей двоюродной сестрой, которая старше меня намного, на 10 лет. Когда ей было лет 17, а мне было лет 7 — вот она-то мною в какой-то степени занималась, пока не уехала в Москву. Читать меня учила, писать.

Такой был хаос. Поскольку я была ребенком, это меня мало касалось, но я помню ночные переполохи, какие-то обыски там происходили, какой-то криминал искали, буржуев искали. И в доме ходили, чего-то искали. Помню, что я тряслась со страху. Помню, очень голодное время. Большое, запомнившееся событие — какой-то пирог испекли, что-то такое очень редкостное, праздничное. А потом помню, что одно лето мы с бабушкой жили не во Владимире, а в Спасском Городище, где был дом, который когда-то принадлежал моим дедам-прадедам. Но тогда он уже деревенскому общему хозяйству принадлежал. Он и сейчас стоит.

А отец был в санатории в это время, не во Владимире. Тоже туберкулез. Он в этом санатории и сгинул. Хоронили его родичи мужа сестры его владимирской, Мурашкины. Во Владимире хоронили. Это тоже, видимо, года два-три спустя, где-то так — если мать умерла в 1917 году, отец умер не позже 1920 года.

Но я уже была в Москве, и до меня это уже не доходило. Меня взял к себе в семью дядя, младший сын бабушки, Вячеслав Григорьевич Тихонов. Дядя Вича мы его звали. Он был физик, его после учебы при университете оставили, и получил он квартиру от университета — не целиком, а ему причиталась половина. Как он там числился, какой у него был чин — я не знаю. Но он не был профессором, профессором он стал уже потом. Профессорам полную квартиру давали, а ему — половину, три комнаты. Не в университетском здании, а в новом, в Шереметьевском переулке, уже специальном жилом здании. А некоторые, несколько семей, жили еще в здании университета, непосредственно в главном здании. Там жил ректор университета во времена, когда Вавилов еще жил, — в здании физического института, на Моховой, в главном здании. Их всех переселили после войны оттуда. А в войну все жили там.

Да, семья дяди Вичи. Я думаю, бабушка с него слово взяла, что он меня не оставит, вот он и взял. А там, видимо, жить было уже совсем невозможно. При мне у дяди с женой его, тетей Таей, Таисией Сергеевной, брат мой двоюродный родился — 31 декабря, в ночь на 1 января, с 1920-го на 1921 год. А до этого за три года родилась еще дочь, Мария. И так я застряла в этой тихоновской семье до конца.

В школу я начала ходить первый год во Владимире, это, видимо, 1919 год. В школе нас чем-то подкармливали, помню, какие-то кусочки сахара давали. Голодное же было время. Чему-то нас учили в школе, но запомнилось, что чем-то нас подкармливали. Во всяком случае, когда меня привезли в Москву, я ходила уже не в первый класс. Московскую школу я уже помню, я ходила в Кисловский переулок — это была бывшая гимназия Травниковой.

А жила я тогда в Шереметьевском переулке, в той самой квартире, которую в 1903 или 1905 году дядя мой получил от университета. Причем эта квартира у нас уже была частично уплотнена. После войны это было всеобщее — переселение из подвалов и прочее. Трехкомнатная квартира была, и в одну из комнат к нам подселили. Разные были жильцы — менялись. Я жила с дядей, его женой и детьми. В отселенной комнате — это чужие люди жили, а у нас оставалось две большие комнаты, одна комната была перегорожена, там был такой закуточек, в котором ютились дети…

В университет я поступила в 1926 году, а кончали мы в 1931-м. Полагалось 6 лет учиться, а мы кончали в ускоренном порядке, у нас была сокращенная программа.

В 1932 году началась моя замужняя жизнь. Мой муж, Анатолий, на пять лет меня старше, он инженер-стекольщик был, специалист по стекловаренным печам. Он был взрослый человек уже, работал на стекольном заводе. Сын Андрей родился в 1935 году, не сразу. Ну, и я работать пошла после окончания в лабораторию при Проектном институте гипрогазоочистки. Эта лаборатория — прародитель нашего теперешнего института, ВНИИОгаза. Там я и проработала, по существу, до декретного моего отпуска.

— У Андрея постоянно няньки были, — рассказывала Татьяна Константиновна. — Разные няньки. Вот последняя нянька его, с которой мы потом были вместе в эвакуации, была очень хорошая женщина, хорошо она подошла. Поля, Полина. У нее был сын, Витька. А жили мы тогда на улице Смирновка, в районе Рогожской заставы. Шоссе Энтузиастов теперь — в тех краях. В свое время каторжная застава была… Рогожская застава, по-моему. Это такой промышленный район, и там находился стекольный завод, на котором муж работал. Сначала у нас была отдельная комнатенка, там Андрей родился. Но очень быстро нас переселили в коммунальную квартиру, не бог весть какую, но там было уже удобнее. Там было несколько семей, жили мы очень дружно, люди все с завода. Это был поселок при заводе. Ездили до станции Карачарово по железной дороге.

А потом переселились на Сходню. Весной переехали на Сходню, а летом уехали в эвакуацию. Это был 1941 год. Весь завод переселился, почему на Сходню уехали, и там квартиры давали, приемлемые квартиры были вполне. Не помню уже точно, но было жилье, которое нам годилось.

В коммуналке на Смирновке нас было 4 семьи, жили мы очень дружно, никаких ни ссор, ни свар не было. У всех были ребятишки, человек пять было ребят. И вот Поля эта как раз и ее сын жили, прекрасно все устраивались. Андрей был самый маленький из детей, другие были постарше его, но все такие погодочки. И он буквы стал учить — старшие учились по букварю, и он, глядя на них, тоже буквы учил. В общем, читать он выучился, глядя на старших.

А когда мы переезжали на Сходню, старшие уже в школу ходили, а Андрею исполнялось шесть лет. Весной 1941-го ему исполнилось шесть лет. Тогда в школу он еще не ходил. Прожили мы там очень недолго, потому что началась война.

На вопрос В. А. Успенского, где прошло его детство, Зализняк отвечает:

— В Москве и в эвакуации: сперва в Татарии, недалеко от Елабуги и Набережных Челнов. Сами понимаете, какая это деревня. Завод отца моего туда был эвакуирован. Поскольку в войну стекловарение было направлено на обслуживание военных самолетов, то он не подлежал мобилизации.

ВАУ: И что, в этой деревне варили стекло?

ААЗ: Нет, никакого стекла там не варили, туда были отправлены семьи сотрудников. А куда эвакуировался завод, я, конечно, сейчас уже не помню. Мы отца не видели во время войны, он был на своем военном заводе, приезжал только время от времени. Вообще у меня остались воспоминания. Я, конечно, помню хорошо и день начала войны. Под Москвой, на Сходне мы жили. Я помню яркий солнечный день, раннее утро, солнце — и что-то они слушают по радио… Мне шесть лет. И совершенно непостижимый диссонанс между этим вот солнцем и радостью и — печально-тяжелыми лицами у мамы моей и у отца. Потом я понял, но это уже было сильно позже, что это была речь Молотова. Мы еще успели посидеть в траншеях под Москвой, вместо бомбоубежища были какие-то траншеи во время бомбежек. Это я запомнил. У меня такое есть детское воспоминание, что идет воздушный бой над нами; трассирующие пули, какой-то способ остановить этот немецкий самолет, я сейчас не понимаю как, но каким-то образом гибли же самолеты. И отчетливо помню, как выглядываешь… это был военного типа окоп, в котором можно было, пригнувшись, оказаться ниже на земле… и помню, что тогда же, ближе к ночи, — ну, Сходня все-таки от Москвы примерно 20 с чем-то километров — зарево пожара. Это был конец июля — начало августа 1941 года. А потом — помню, что уже каким-то образом мы плывем на барже по Волге. Помню место, когда Кама впадает в Волгу. Баржа должна была повернуть и пойти по течению вверх по Каме.

А перед этим был момент, который мама моя всегда вспоминает с содроганием, до сих пор. Кажется, дело было в Нижнем Новгороде, в Горьком, — впрочем, не могу быть уверенным, что точно помню, — где нужно было… Возможно, что это было перед посадкой на баржу, возможно, что до Горького нас довезли поездом. Сейчас уже не могу вспомнить. И был момент, когда нужно было 2 или 3 километра пройти пешком. И поскольку дети не могут, им трудно это сделать, то было приказано всех детей оставить вместе, их привезут. Люди пусть идут пешком, а детей привезут. Деталей уже не помню. С какого-то момента моя мама забеспокоилась и из этого пешего похода вернулась — и встретила меня на полпути на улице. Я каким-то образом прокрался, ушел из этого сборища детей и пошел за мамой сам. Куда-то, неизвестно куда. И она меня встретила, возвращаясь туда. Если б я повернул не туда, а туда, то попал бы в детский дом.

…Я вспомнил некоторые детали. Это мало что меняет, но все-таки. Детей тогда, как мне рассказывала моя мама, все-таки посадили и отвезли. И провезли эти километры. И там караулили, на новом месте. И там, на новом месте, дети должны были ждать, когда пешком придут родители. Моя мама не возвращалась — видимо, это у меня уже аберрация воспоминаний. Они всё шли, и моя мама с ужасом увидела, не доходя до того места: по дороге навстречу идет мальчик, и это я. Там я каким-то образом выбрался из этого оцепления и пошел куда-то такое встречать маму. Мама моя содрогается каждый раз от мысли, что, пойди я по другой улице, все — детский дом.

Татьяна Константиновна, рассказывая об эвакуации, тоже первым делом вспоминала эту же историю:

— Очень быстро нас отправили в эвакуацию. Примерно где-то в конце июля начались разговоры об эвакуации, были всякие панические страхи, что в Москве пожары, то-се. Нам по радио передавали, где и что. И на работе было уже постановление, что всех таких вот мам с детьми надо долой из Москвы. И в организованном порядке нас в июле месяце всех из Москвы вывезли. Погрузили на громадную баржу и водой отправили. Якобы в Чебоксары, а на самом деле мы попали в куриный совхоз в Челнах, на Оке. До Татарии нас только довезли.

Я не помню, как так вышло, что нас к месту погрузки на эту баржу порознь привозили: детей отдельно, матерей отдельно. Только помню, что приехали, гляжу — где Андрей? А он один бегает где-то между грузовиков, один совсем. Я просто испугалась: как же так, ведь он потеряться мог! Ему шесть лет всего. Как я могла такое допустить? И так я разволновалась, что и не помню, как мы на этой барже плыли.

Мы попали на место уже где-то, наверное, в августе, в эту деревню на месте. Еще успели картошку убрать, смородину еще застали. Нас распределяли по деревням. Мы оказались в деревне Дмитровка. Это была русская деревня, в отличие от соседней, — там вперемешку были русские и татарские деревни.

Местные жители войне были рады скорее. Там были зажиточные люди, и они были настроены так: придет Гитлер и разгонит колхозы. Вот до колхозов было так хорошо, вот это наше поле… Они свою картошку всякими удобрениями удобряли, но сами ее не ели — только на продажу. Она такая большая выходила, жирная, красивая. А ели они колхозную, помельче. Она поздоровее. Ну и мы на поле ее собирали. Там как? Соберешь девять ведер, десятое себе бери.

Но к нам там относились терпимо. Наверное, особой радости мы не доставляли, но, может быть, и не досаждали чересчур, потому что мы там что-то делали по возможности, старались работать. Зима была очень холодная, даже еще по тамошним временам считалась холодной — и в Москве, и там.

Андрей Зализняк, 1948 год

Весной муж мой приехал туда, когда началась навигация, когда можно было доехать; он приехал и увез нас оттуда к себе. За эту зиму их уже переселили, стекольный завод вывезли в Мончаж.

Завод из-под Сходни эвакуировали, переселили на пустое место, и вокруг этого пустого места возник поселок. И поселок этот потом стал называться город Натальинск. Я не знаю, сохранилось ли название, но это был, по существу, поселок вокруг завода. А до Мончажа там еще надо было добираться, Мончаж — это районный центр, административный, так сказать.

Там еще был такой эпизод, в жизни тамошней. Андрея укусила собака, про которую было подозрение, что она бешеная. Подозрение неправильное, но собака укусила его и укусила еще одного мужчину. И тамошние врачи тут же категорически отправили его на прививки. В поликлинике: что делать? Поскольку собаку быстро убили, про нее ничего не известно, а подозрение на бешенство — надо делать прививки. И Андрея пришлось отправить в больницу в Мончаж, и он там пробыл две или три недели, пока ему делали уколы против бешенства. И я туда ездила, его проведывала. Вот такое было у нас происшествие с этой собакой.

Я, как приехали в Мончаж, так сразу стала работать в лаборатории при стекольном заводе, на чисто аналитической работе. И Андрей там в школу ходил. При заводе была школа. Ведь при заводе поселок уже был — самостоятельная единица, так что и школа была.

Чем мы только там ни занимались! Свечки делали. Мыло варили. А мыло — это была очень существенная вещь. Знаете, в войну что это было — мыло! В войну все было ценно.

И прожили мы там с Андреем… Анатолий с заводом уехали раньше, мы потом оставались одни с Андреем. Там часть завода оставалась, часть возвращалась на Сходню, и муж мой с какой-то частью завода уехал. А нам было не так-то просто уехать. В те времена ведь было не просто — куда захотел, туда и поехал. Не то времечко. Двинуться с места — это знаете, какие разрешения нужны были? А потом, и некуда было. Там у меня все-таки была работа, было жилье, было какое-то положение — не было и смысла уезжать оттуда. И Андрей еще в школу ходил.

— А когда вы вернулись, вам дали жилье на Курбатовском? — спрашивал В. А. Успенский.

ААЗ: Не сразу. Сперва это была тоже еще Сходня. Причем там не было никакого жилья, мы просто снимали комнату у хозяев, прежде чем отцу моему, со всеми его инженерными достоинствами, дали комнатенку в Москве, которая по нынешним представлениям, конечно, ничем не отличается от собачьей конуры. Это была полуподвальная, полуподземная комната в такой развалюхе. Там мы прожили уже с 1945-го. Вернулись из эвакуации в 1944 году, год прожили на Сходне, снимая помещение. Мне было уже примерно 9–10 лет. Там я помню среди прочих эпизод, связанный с тем, что надо было тайно включать плитку. А плитка была такая, которая сейчас произвела бы впечатление: это была украденная на заводе плита, ну, заводского масштаба, которая нагревала всю квартиру, как печка. Такая плитка, конечно, забирала электричество. Единственный способ контролировать, чтобы люди этого не делали, было то, что ходили контролеры, ловили тех, у кого такие плитки, потому что, конечно, у других тоже были. И моя задача была — сидеть на верху дома и смотреть, не идет ли контролер, потому что плитка включалась на короткое время — минут на 20: было достаточно, чтобы нагреть дом.

ВАУ: Как, а счетчик ничего не показывал?

ААЗ: Какой счетчик, бог с вами! Какой счетчик в 1945 году?

ВАУ: Как, за электричество никто не платил в 1945 году?

ААЗ: Я не знаю такого понятия «платить за электричество». Платил не знаю кто. Хозяин. Конечно, не за то, сколько он истратил. Потому что кто мог в 45-м году поставить столько приборов, чтобы узнать, кто сколько истратил? Ходили специальные люди, которые ловили. Сама плитка не могла бы стоять на видном месте, она стояла внутри печки. А печка запиралась заслонкой на случай, когда являлся контролер.

А дальше было то, что в какой-то непрекрасный день загорелись провода. В доме был один я. Загорелась стена около проводов. Ну, таким еще не бурным пламенем, но активным. Я совершенно отчетливо помню, что у меня был страх, но совершенно не тот, что можно предположить. Этот страх был таким, что хозяин узнает. Все остальное мне было совершенно… Поэтому я должен был не просто гасить это, а гасить таким образом, чтобы наружу не выходило никаких признаков гашения. Мне удалась эта задача. Помню, что я горд был собой необыкновенно. Необычайно был доволен собой, что я тяжелое испытание выдержал правильно: никому не стало известно, что был пожар. Это очень хорошо я запомнил. Потом мне стали объяснять, что мальчик молодец, все погасил. Это мне не приходило в голову — ничего кроме того, что я правильно соблюл конспирацию. Воды ведь тоже не было, надо было идти куда-то за водой. Это я помню так живо, как будто это было несколько дней назад. Вот эту стену, залитую не пламенем еще живым, а таким красным калением, которое поднимается по проводам кверху. И ведь все деревянное ж было, весь дом деревянный.

— После эвакуации на Сходне, уже в другом месте, — вспоминала Татьяна Константиновна, — мы года не прожили и переехали в Курбатовский переулок. От завода нам дали помещение, комнату в коммунальной квартире, и мы там втроем жили вначале, с Андреем.

— Ну, поступил в школу, стал ходить, как обычный школьник, — рассказывает Зализняк Успенскому. — Школа оказалась через дорогу от нашей этой комнатенки подвальной, поэтому комнатенка очень быстро стала клубом. Потому что после школы сразу уходить по домам — это настолько глупо по сравнению с тем, что можно заявиться ко мне. Родителей нет, все на работе. Мне оставлена еда, про которую строго наказано, что надо ее съесть. А я ее ел плохо. И все помогали.

Справа налево: ААЗ, Леонид Никольский, Анатолий Абрамович; 1951 год

ВАУ: И много людей приходило?

ААЗ: Ну, десяток, наверно.

ВАУ: И кто же были эти люди? Они остались потом?

ААЗ: Потом остались. Не все десять, конечно. Пять человек, при этом один из них на самом деле не был в классе, но включился в эту компанию позже. Это Гелескул. Он включился через Адольфа Николаевича, который сам ушел. Они как бы обменялись: Адольф Николаевич ввел Гелескула… Да. Михаил Михайлович Рачек, Толя Абрамович и Леонид Никольский. Это была компания, которая через какое-то время присвоила себе имя «Курозад» — специальное сокращение: Курбатовское общество защиты дарований.

Пятеро. На всю жизнь. Они на всю жизнь.

Один из последних оставшихся в живых школьных (на всю жизнь!) друзей Зализняка, Леонид Алексеевич Никольский, по кличке Чиж, вспоминает:

— После войны все, как Заля, возвращались в Москву. И, возвращаясь в Москву, попадали в сумбур, в эту свалку человеческих сословий, культур различных. Заля попал ведь в рабочий район. И вот из этого человеческого материала, что называется, вот что есть на Красной Пресне — из этого и делай себе друзей. И люби их потом еще всю жизнь!

Они переехали в начале года. Скорее всего, это конец четвертого класса, но какие-то дружеские связи завязались не раньше пятого. Мне кажется, что в этот период даже, как еще в самом раннем детстве, нас связывали больше такие случайности. И с Андрюшкой мы сблизились, потому что рядом два двора, лазейка — дыра в заборе, и все. Это, грубо говоря, удобно было. Мне было любопытно: новый человек, рядом живет. Соседи. Я заглянул во двор, пригласил к себе… И так далее. И там уже был приятель — это Мишка Рачек.

Михаил Михайлович Рачек

— Мишка — это была совершенно особая статья, — продолжает рассказывать Леонид Никольский. — В этом смысле я был нейтральной фигурой. Условно говоря, такой вот никакой ученик, не какая-то яркая фигура в классе. Я к тому времени уже пробовал на гитаре что-то играть, напевал что-то такое. Это уже было здорово для пятого класса. Тогда это была большая еще редкость: гитара, да и вообще песни, особенно если иметь в виду наш репертуар. Со мной можно, по крайней мере, не скучать. Мишка в этом смысле, да и по всем канонам, антипод. Это абсолютно из другого мира человек. До самого последнего времени, даже когда для нас это уже было совершенно нормально и Мишка был ближе некуда, тетю Таню, Залину маму, ее подруги все еще спрашивали: «А почему Мишка? Почему Мишка?!»

Я бы не сказал, что он был хулиган, потому что там действительно была Пресня, район хулиганский. Не хулиган — непутевый. Если его вне контекста компании смотреть и не знать, например, что он друг Андрюхи Зализняка, то любая воспитанная мама сказала бы: «Ты с ним не водись!» Но невоспитанная мама — и моя, кстати говоря, тоже, — у кого есть чутье материнское, они вообще в это дело не лезли. Вот этот естественный выбор их ребенка был для них законом. Поэтому и моя мама, и тетя Таня никогда ни слова… А с точки зрения постороннего человека, это непутевая личность, абсолютно. Я уже не говорю о том, что безумный ученик. Вот из тех дерганых, которых вышвыривают, переводят из класса в класс. Он, кстати, в седьмом классе уже у нас не был, его просто перевели: он передрался, переругался со всеми учителями. Он бросал чернильницу в них. Он до тех пор, пока не повзрослел немножечко, чуть-чуть не окреп, нервический был. Наверное, можно было бы назвать и семью неблагополучной, на самом деле.

М.М. Рачек, 1950-е гг.

Я бывал у него дома, знаю, что отец какой-то где-то в спецорганах работал, но небольшим чином. И, видимо, был уже списан, потому что просто не просыхал, пил. Мама была, видимо, раньше красивой женщиной, и он ее бил. Тяжело было. Но Мишка так любил своих друзей! Как будто бы какой-то человеческий талант спасал себя вот в этих дружеских отношениях, потому что так, как Мишка был привязан к своим друзьям, и как он любил, и как это видно было, как он гордился… Это было его главное достояние и главное завоевание в его жизни — его друзья. И вот это я только к большой уже старости стал понимать, как дорого это стоило тогда, — когда в четвертом, в пятом классе ты переходишь в подростковый возраст, абсолютно чужой, абсолютно непонятный, невнятный мир, который еще нужно самому каким-то образом окучить, собрать вокруг себя… Из чего, из какого материала — совершенно непонятно. И главное, как я теперь понимаю, что мы все искали — мы искали такой гарантированной, что ли, привязанности, любви, как в семье, в доме, от ближайшего окружения. И тот, кто нес в себе это умение любить… Я до сих пор считаю, что нашу дружбу лучше бы называть любовью, на самом деле.

О Михаиле Рачеке вспоминает также уже более поздний, университетский друг Зализняка, математик Владимир Михайлович Тихомиров:

— Много раз Андрей жаловался на свою память. Что он плохо запоминает стихи, например. Как-то ему довелось прочитать у Пуанкаре, что математику не нужна какая-то особенно замечательная память. Андрею нравилось, что при этом Пуанкаре ссылался на себя (что у него, Пуанкаре, память неважная). А о том, какова профессиональная память Андрея Зализняка, я узнал от Рачека.

Он устроил такую экзекуцию над своим другом. Андрей много раз говорил, что среди европейских языков он хуже всего знает немецкий. Так Миша с каким-то помощником, знавшим немецкий язык, выписали на каком-то листе бумаги тысячу немецких слов, стараясь подбирать не очень употребительные. Он предоставил другу какое-то время на изучение списка. А потом отобрал список и заставил Зализняка восстановить его. Андрей (как мне помнится из рассказа Рачека) правильно восстановил 95 процентов списка. Но Мишка задумал иное. Спустя месяц он предложил Андрею еще раз восстановить свой список. С неслыханным восторгом Миша выкрикнул мне: «Он восстановил 90 процентов!»

Анатолий Борисович Абрамович

В предисловии, написанном Зализняком и Леонидом Никольским, к опубликованным в шестом номере «Нового мира» за 2016 год воспоминаниям Анатолия Абрамовича говорится:

Анатолий Борисович Абрамович (3 июня 1933–4 ноября 2015) был нашим всежизненным другом. Вообще-то и в детские, и в юношеские времена, да и позже, мы чаще его называли между собой не по имени, а по фамилии, чуть иронически. Мы учились вместе с четвертого класса — в школе № 82 в нашем Курбатовском переулке, ныне улице Климашкина. И наша дружба не растаяла ни после школы, ни после институтов — она оказалась длиной в целую жизнь. Все 70 лет с небольшими изъятиями он был рядом с нами, и в горестные часы, и на каждом семейном празднике, и на всех наших дружеских посиделках за рюмкой водки.

Неизменно спокойный, немногословный, несуетный, свято верящий в вечную дружбу и в то, что мир полон надежных и добрых людей. Несмотря ни на что. Со временем мы убедились, что он еще был человеком совершенно непоколебимым в своей целеустремленности. С ясными, очень твердыми принципами, строгий к себе и не только к себе.

Мы знали, что у него было тяжелое детство — что он пережил оккупацию Харькова, чудом выжил. Но он никогда ничего подробно об этом не рассказывал. Вообще не умел говорить о своем, не жаловался, не искал сочувствия.

С ранних классов школы он уже совершенно твердо знал, что станет врачом.

Леонид Никольский рассказывает о нем:

— Как сошлись с Толей Абрамовичем, не знаете эту историю? Я вам сейчас расскажу. Мы в четвертом, и в пятом, и в шестом классе еще не то что друзьями, мы вообще практически не общались с ним. Это был для нас один из соучеников, и все. У него было два-три приятеля — самые такие физически крупные, самые плохие ученики и самые плохие такие дети. И больше никого. То, что он спасался и искал какой-то защиты, — это точно абсолютно и вовсе не в кругу таких, как мы. А сблизились… В конце седьмого класса его решили бить. Участвовали в этом в основном три таких крупных парня, второгодники. За то, что еврей. Фамилию одного даже помню — Эриков. И меня приглашали в это дело. Я говорю: «Нет, я не пойду!» — и что-то в том плане, что и им не советую. А мы знали, что Абрамович в детском доме был, что скитался. Он уже говорил об этом. Без подробностей. Мы только знали, что он поселился у дядьки с теткой, а мама на его глазах погибла. И я договорился с несколькими приятелями, мы решили его, так сказать, защитить. Кончаются уроки… Это все рядом, напротив Андрюшкиного дома. Кончаются уроки, они выходят, и… Мы так кучкой стоим, выходит Абрамович — и кто-то ударил Абрамовича один раз. И началась драка. А поскольку нас было человек семь, а их трое, этого было достаточно вполне. К нашему изумлению, они закрылись, и мы их били уже… Даже не особенно-то и били. Я даже помню мгновение, когда этот Эриков вот так лицо закрыл, а я, значит, снизу ему коленкой пытался по морде врезать. И чувствую, что не могу, что у меня не хватает духу ударить как следует, что я обозначаю больше. За эти годы еще два или три раза такой момент в жизни был. Чувствую — не могу. Ударить не могу. Абрамович как раз никак не дрался абсолютно. Как жертва, застыл и все. И драки особенной не было. Они просто закрылись, а мы обозначили. И, довольные собой, разошлись. Последствий никаких абсолютно — они как бы смирились с тем фактом, что его защитят здесь в классе.

Анатолий Абрамович, 1960-е гг.

А мы у Зали уже собирались: я, Мишка Рачек, Адольф еще, Овчинников… Я говорю: «Заль, ходит такой смурной, весь набыченный такой… Давай его затащим. Пускай он посидит! Он помолчит. Потому что такая судьба у человека». Заля говорит: «Ну, конечно!» И Абрамович в течение лет десяти, если не больше, приходил, садился и молчал. «С четвертого класса, — мы пишем с Залей, — „всей жизни друг“». И так оно и есть! А то, что этот «всей жизни друг» первые лет десять-пятнадцать рта не раскрывал, отходил, мы не говорим.

Вообще Абрамович с достоинством нес некий трагизм начала своего жизненного пути. Он был очень строгим человеком, на самом деле. Я помню, в девятом классе это произошло: мне купили часы — подержанные часы швейцарские. Трофейные, первые часы в моей жизни. На день рождения. Мне было лет семнадцать, наверное. Абрамович посмотрел очень строго. Я помню выражение его лица, что я какую-то непростительную пошлость позволил себе. Роскошь. И это так и осталось у всей компании. Ну у Зали, собственно, это налицо — абсолютное презрение к любой пошлости. Это было каким-то общим принципом. То ли благородная бедность, то ли еще что-то, не знаю, как это называется. Мне кажется, что у Зали это в перечне, что ли, характеристик правильной жизни. Заля очень на самом деле был нравственным человеком.

А я был несколько пижонист — ну, отчасти поневоле, потому что у меня мама как начинающая интеллигенция, частенько… Я только окончил школу — она на меня шляпу надела, потому что ей ужасно хотелось, чтобы у нее мальчик был интеллигентный и в шляпе! А со стороны это была нелепость, потому что в семнадцать лет, да это и Пресня еще! Пресня, да еще каких лет! Еще Сталин… И дальше я так — до старости практически — ходил в шляпе. Потом в старости я почувствовал, что нельзя уже просто… А здесь мне как-то было неловко перед мамой. Очень она просила, очень ей хотелось… Ей хотелось, чтобы и папа носил, но папа уперся, не носил шляпу.

Изабель Воллант: Мне кажется, что Зализняк рассматривал людей как берестяные грамоты или берестяные грамоты как людей. Что-нибудь скромное, может быть, грязное, непонятное, невзрачное, — но он всегда искал и находил в этом человеке или в этой вещи что-нибудь необыкновенное, что-нибудь веселое, что можно принимать со вкусом. То же, что и берестяная грамота: какой-то кусок бересты, список долгов или какая-то невкусная бытовуха, — а он всегда видел в этом кусочке что-нибудь фантастически новое, радостное и безумно интересное. Я думаю, жить с такими мозгами должно быть очень тяжело, и если не научишься радоваться мелочам и видеть радость, красоту и что-нибудь приятное в мелких вещах, то ты подохнешь в своем гордом одиночестве.

И вот я в шляпе, идем мы с очередной выпивки от Зали, расходимся по метро. Я, Абрамович, еще там… Ну, все! Друг друга провожаем. Уже в институте. Дождик идет. Я, значит, в шляпе, с поднятым воротником — пижон-пижон. И черт меня дернул… У меня какое-то чутье на этот счет есть. Вот я вошел в метро и опустил воротник, хотя это совершенно не нужно в качестве пижона. Это я помню. Даже слова помню Абрамовича. Он посмотрел на меня и сказал: «Правильно!»

«Курозад», справа налево: Михаил Рачек, Леонид Никольский, Адольф Овчинников, ААЗ, Анатолий Абрамович; 1956 год

Абрамович — это неприятие любого выпендрежа, любого какого-то суетного высовывания из жизни, любой попытки набить себе цену. Судья! С высоты трагического опыта. Он считал, что он кое-что знает о жизни, кое-что прочувствовал. Что мы баловни судьбы. Гелескул как-то потом мне так с жалостью некой сказал: «Мне кажется, что Абрамович считает меня баловнем судьбы».

Анатолий Михайлович Гелескул

В своей автобиографии Гелескул — поэт-переводчик, испанист, полонист — писал: «Окончил Московский институт нефтехимической и газовой промышленности им. Губкина, по специальности геофизик, горный инженер. До 1968 г. работал в геологических партиях на Кавказе. Печатался с 1957 г.»

Леонид Никольский рассказывает:

— Как доходили до меня сведения, отец Толькин попал по Шахтинскому делу, мама, еще тогда только невеста, ходила его навещала, постоянно она в этих очередях отстаивала. Потом, когда его выпустили, вот Толька родился.

Анатолий Гелескул c Адольфом Овчинниковым, 1950-е гг.

После войны им в Москве вообще жилья не дали. Они поселились в Загорянке и долгое время там жили. Толька окончил сельскую школу, пешком ходил в соседнюю деревню. А там и преподавание, и уровень ребятишек еще более проблемный, чем у Зали окружение.

Отец его хотел, чтобы Толька получил какую-то солидную профессию. И он поступил в геологоразведочный институт и лет десять его не оканчивал, переходил снова на тот же курс. Потому что почувствовал просто талант в себе. И отец был страшно недоволен: это не по-мужски. Когда первая маленькая книжечка с переводами вышла, он был совершенно удивлен. Потому что с первой же книжки было ясно, что это очень большой талант.

Гелескула в компанию тоже я притащил. Название нашей компании — «Курозад», это позднее уже название — придумал, кстати, Гелескул.

Он был в моей дачной компании, с которой я познакомился летом сорок девятого года. Гелескул появился в Залиной компании по-настоящему позже, когда Заля приехал уже из Франции. Из загорянских в Залиной компании Сашка Энгель раньше всех появился. Мы вместе с ним дуэтом пели. А Гелескула вытянуть из Загорянки в Москву трудно иногда давалось. Анахоретом был. Я их познакомил вначале с Адольфом [Овчинниковым]. Потому что понимал, что они будут интересны друг другу — Толька Гелескул и Адольф.

Адольф Николаевич Овчинников

Адольф Овчинников родился в городе Карачеве в 1931 году, ныне он ведущий художник-реставратор Всероссийского художественного научно-реставрационного центра имени академика И. Э. Грабаря.

Леонид Никольский вспоминает о нем:

— С Адольфом я тоже где-то в конце четвертого класса познакомился. Он пришел с опозданием каким-то, будучи старше нас года на три или четыре. То есть он практически пропустил начальную школу. Кое-как он ковырялся, это его вообще мало интересовало. Было такое ощущение, что он не только пропустил, но еще и презирает все это хозяйство. Нос с горбинкой, европейское лицо, которым он, по-моему, немножко даже и гордился, как и длинными пальцами — такие были пальцы художника, музыканта. Он и был художником, на самом деле. А кроме вот такой необычной внешности, он еще рыжий.

Он меня заинтриговал, и я попытался сблизиться, вот как с Андрюшкой просто. Он мне интересным показался. Потом выяснилось, что друзей у него нет, и я у него стал как бы первым другом. Он меня домой стал приглашать, и тут я обнаружил у него потрясающую библиотеку. Вот за это я ему по гроб жизни обязан. Не только я, по-моему. Замечательная библиотека, в основном художественная. Я потом даже специально покупал эти тома в букинистических: три таких тома, роскошных совершенно, в переплете — «История искусства», альбомы с Пиранези и так далее. В общем, целый набор, целые полки с книгами об искусстве.

Я так почувствовал, что с Гелескулом они найдут общий язык, и их свел. Кстати говоря, у Адольфа с Залей очень долго… Первые годы они как бы ревновали друг друга. Нет, Адольф — Заля не умел. Он в этом смысле, так сказать, простоват был, Заля наш. А Адольф — ревнив. Ревновал не только потому, что еще какая-то другая компания. А еще потому что отличник, медалист, и все дается «тьфу» — вот так вот, как будто это и не надо. А Адольф все ступени к реставратору высшей категории, знаменитости, преподавателю, все абсолютно — весь путь пройден с нуля. Начиная с отсутствующего начального образования. Ну, правда, его младшая сестра Луиза и мама, тетя Наташа, — они его явно совершенно боготворили. И кучи книг ему покупали. Он был центром их семьи. Заля для него слишком был беспроблемен: вот все от Бога — любящая мама, безумная совершенно память, абсолютно нулевые проблемы в школе. И Адольф долгое время подозревал его в том, что он кичится своим образованием, своими талантами, чего абсолютно в Зале не было, начисто. У него какая-то другая проблематика была душевная.

У меня такое ощущение, что Заля чувствовал некую угрозу вот в этом даре своем — в этой совершенно уникальной памяти, которая давала ему фору в любой профессии абсолютно. Некую угрозу, мне кажется, как есть некая угроза вообще в гениальности во всякой.

Адольф Овчинников, 1958 год

Заля — гениальная, конечно, фигура, совершенно исключительная. В этой исключительности — и гениальности как форме исключительности — есть некая угроза естественности и полноте человеческой жизни. Мы тысячу раз уже наблюдали и на своем жизненном опыте, и в книгах тысячу раз встречали, когда одаренный человек… Это же высшая несправедливость! Какая справедливость? Просто божий дар, и все. За что — неизвестно. Это рождает некую проблему: либо я принимаю эту исключительность и начинаю выстраивать отношения в жизни и создавать жизненный круг вокруг себя, человеческий круг, исходя из этого; либо я чувствую в этом опасность и это преодолеваю. Вот мне кажется, Заля принадлежит к персонажам, которые чувствовали опасность.

В последние десятилетия все, что касается моих друзей, практически уже отсутствующих, меня интересует: просто как, какие законы жизни сводят людей вообще, что за этим стоит. Я знаю, что современный взгляд на это дело, если не бояться таких формальных жутковатых сентенций, — это на самом деле обмен: мне нужно от тебя это, а тебе нужно от меня это. Обмен, что называется, ценностями. Личностными ценностями, которых мне либо не хватает, либо я хотел бы еще приобрести чего-то в тебе. Вот такая деловая концепция. Я совершенно не чувствую, не понимаю этого дела. Я совершенно не понимаю, в чем была нужда Андрею в нас.

Да и собирались мы странным образом тоже. Ну, если не говорить о каких-то почти официальных сборищах, где все обязательно: и институтские, и два обязательных родственника — два двоюродных брата, и школьные, и так далее, которые вообще очень плохо соединялись и никогда не вступали ни в какие отношения. Это все была только… Да я не знаю, и до сих пор это на самом деле витает в воздухе как бы. Есть ощущение, что все хохочут непонятно от чего. От того, что просто хорошо, от того, что приятно видеть лица, от того, что лучше я нигде не чувствую себя, чем в кругу моих близких людей.

Мы друг о друге очень мало знаем. Что-нибудь конкретное рассказать о жизни, например… Я вот сейчас пытаюсь даже через какой-то интернет узнать о моих друзьях. Это на девятом десятке: откуда, где родились… Никогда об этом мы не говорили. Мы больше пили, чем разговаривали.

Алексей Шмелев: Он также был болельщиком «Спартака». Не столь активным, как Топоров и Гринцер, на стадион не ходил, но интересовался: знал, когда кто играет, результаты. Он не ходил, но знал. Они обсуждали, какие шансы на чемпионство.

Елена Шмелева: Это же сетка — понятное для него, родное: кто в какой клеточке сетки, куда можно продвинуться…

— Андрей же бессловесный в компаниях, — рассказывает Елена Викторовна Падучева. — Он признает разговоры в основном один на один.

— Я когда была маленькая, жизнь своих родителей практически не наблюдала. Ну как, я жила с родителями и с бабушкой, но просто они уходили из дома, я не знала куда. Я осознанно застала уже ту фазу его жизни, когда встречи с друзьями были по большей части определены датами дней рождений, — вспоминает дочь Андрея Анатольевича Анна Зализняк. — А так, чтобы были какие-то встречи с друзьями вне дат и дней рождений, таких почти не было. Разве что по какому-то специальному поводу.

— День рождения в этом отношении был как бы такой особый день, — говорит Леонид Никольский. — Собирался его мир. И это неважно было, существуют ли еще контакты какие-то, — собирался мир. Все, что ему принадлежит, из чего он состоит, все это собиралось в один день. Остальные дни такие вот междусобойчики.

— И у меня, и у Зали в первые годы института состоялись новые компании, — продолжает рассказывать Леонид Никольский. — Гелескул меня очень за это осуждал — за то, что я непостоянен, что вот такая святая вещь, как дружба, так легко забывается. А у Зали как раз были эти попытки, когда мы все вместе… Там помимо Успенского еще был Тихомиров, Володя. Венгерова [10] некоторое время была. В общем, институтские… Он попытался соединить, не очень понимая, что мы… что это довольно сложная штука.

Это отдельный разговор вообще — о составе: кого можно называть или не называть, друзья друзей и так далее, это какая-то многослойная, на самом деле очень сложная структура. Вот Успенский. Он появился, потому что в нашей компании этого не было. Зале нужно было еще какое-то такое мощное интеллектуальное начало, чтобы присутствовало. Успенский так сбоку просто, но тем не менее приходил в компанию и жил в ней по законам этой компании. То есть никогда никаких, грубо говоря, умных разговоров при нас не позволял себе. Наоборот, даже получал удовольствие от того, как пели, от того, как хохотали, от того, как пили, и так далее.

Семья Успенских на балконе своей квартиры;

— Адольф Николаевич Овчинников был очень важным членом «Курозада», — рассказывает Зализняк Успенскому.

ВАУ: Ну, и что же вы делали? Вот у вас такая компания, что же вы — ходили в кино, играли в футбол, читали умные книги, вели разговоры?

ААЗ: Вели разговоры, конечно, о жизни более всего. Ну, и выпивали, естественно. В футбол играли. В настоящий — не слишком много, поскольку мало было возможностей. Хотя достаточно, чтобы мне выбили зуб на футболе. Но это уже другое.

ВАУ: А где ж вы играли?

ААЗ: Был стадион — нынче это на Пресненской заставе, где сейчас уже давно стройка и отчасти сквер. Как же он назывался? Такой наклонный стадиончик… Стадион как раз сравнительно долго держался, как раз недавно я проезжал, смотрел, что на месте стадиона. Такая там зеленая зона, но немножко туда уже дворцы тоже проникают. У дальнего конца Пресни. Ну и дворовый [футбол], конечно.

А много мы играли в настольный футбол. Который был, ну, я бы сказал, моим изобретением. Пуговицами. Там очень много было специального оборудования. Я придумал все правила, ну, естественно, имитируя настоящий футбол. Потом, когда стали продаваться все игры, — это было гораздо позже — это было такое ужасное ощущение кражи, потому что можно было купить все.

ВАУ: У вас был какой-то расчерченный стол, я помню.

ААЗ: Ну конечно, поле было! В течение какого-то времени это не снималось, это был специальный стол. Хороший гладкий стол, у которого в углах были прикреплены ворота специальные, сделанные хорошими мастерами из плексигласа. На стол было положено стекло в точности по форме стола, которое специально было сделано по заказу. Идеально совершенно — не меньше и не больше стола. А под стеклом лежал ватман, на котором все было нарисовано. Дальше я изобрел систему, пользуясь своими техническими интенциями, идущими от отца, — изобрел систему автоматической маркировки времени игры светом. Ну потому что выяснилось, что какого судью ни поставь, судья обязательно скажет, что конец игры, в пользу одного игрока или другого. Это к ужасным приводило… И тогда стало ясно, что надо поставить автомат, который что-нибудь делает. Звонок звенел. Сперва звонок. Звонок — просто нужен был будильник. Все было хорошо, но выяснилось, что все будильники не годятся, потому что у нас тайм длился семь с половиной минут. Не семь, не восемь, а именно семь с половиной. А будильник давал остановку с точностью до 7 минут. А бóльшую точность будильник не давал. Поэтому система звонка была в конце концов забракована как совершенно бессмысленная. И тогда я приспособил (такие старые были часы, которых сейчас уже нигде не найдешь) стоячие часы настольные, которые уже как бы считались рухлядью, и не считалось, что я их погублю. Влез в их механизм, вставил туда электроконтакт, чтоб он действовал, как шахматные часы. В шахматных часах стрелка в конце концов сбивает флажок, а у меня в конечном счете стрелка замыкала контакт. Свет зажигался. Настольная лампа. Это нас устроило. Игроки были шашки.

ВАУ: Надо было щелчком бить по шашке, чтоб шашка била по пуговице, да?

ААЗ: Да. Немножко уточняя правила по ходу неудач предыдущих правил, мы достигли действительно замечательной системы. Это безумие продолжалось, уже когда и «Курозада» не стало активно, до моих 49 лет. Когда инфаркт, и после этого все. В 1984 году. После этого нельзя стало этого делать.

ВАУ: Нельзя волноваться?

ААЗ: Да. Потому что волнения от этой игры было больше, чем от чего бы то ни было.

— Вообще я должен сказать, — говорит В. А. Успенский, — Волнение, которое постигает Андрея Анатольевича во время игры, — оно было проверено моей недоверчивой женой Светланой, покойной, следующим образом. Она как-то не верила и считала отчасти, что он притворяется. Поэтому во время игры в карты она, не спрашивая его, сунула ему подмышку градусник. Потом, когда вынула, там было 38. Тут она поверила.

— Успенские были свидетелями карточной игры, — вспоминает Елена Викторовна Падучева. — Здесь, у нас, как-то столкнулись вместе Рачек и Успенский. Играли Андрей с Рачеком в подкидного. Вот тогда Светлана у нас дома действительно замерила температуру у Андрея.

Еще был сеанс игры в подкидного. С Танькой Коровиной. Она математик, кончила мехмат и работала у Апресяна [11] какое-то время. И в поздние пятидесятые или ранние шестидесятые мы ездили на Домбай, в Алибек, на лыжах кататься. И там был матч между Андреем и Танькой Коровиной; при счете сорок девять — сорок девять Андрей проиграл в последней партии.

Там много играли. Играли в «Пентограф». Это такая игра: задумывается пятибуквенное слово, а другой должен предъявлять пятибуквенные слова и, анализируя число совпадений, отгадывать задуманное слово.

Обложка блокнота для записи счета игры в полукозла (рисунок Т. К. Крапивиной)

— Вот вы очень хорошо объяснили, почему ваша мама выбрала себе карьеру не художницы, а химика, и ваш отец тоже — не архитектором стал, а инженером по стеклу. А как вы стали лингвистом?— спрашивает Зализняка В. А. Успенский. — Вообще интерес к языкам у вас откуда возник? На вас, по-видимому, такие соображения времени не действовали, вы по каким-то другим причинам стали.

ААЗ: Ну, время другое уже было. Рассказывают историю (я ее не помню, но), что как раз никаких ранних данных к занятию языками не наблюдалось. Меня отдали в возрасте шести или семи лет в немецкую группу.

ВАУ: Шесть или семь лет — это 1942 год, это уже война! Где вас отдали?

ААЗ: В эвакуации. Там были эвакуированные…

ВАУ: Где? В деревне?

ААЗ: Думаю, что это было чуть позже, уже не в деревне, а в таком поселке Мончаж в Свердловской области, где мы были дальше. Там были эвакуированные дамы, которые брали детей, чтобы поддержать в них, так сказать, дух учения, интеллигентности, — даже в таких трудных условиях. В немецкую группу, да.

Я запомнил из этого сам только то, как я составил таблицу всех цветов по-немецки. У меня было полное ощущение, что имеется некоторая законченная система цветов в мире, и осталось только каждому из них записать, как будет немецкое название. Их не так много было там, шесть или семь.

Очень важно, что это были все цвета, это я совершенно отчетливо помню. Если б мне кто-то объяснил, что цветов существует больше, это было бы очень большое огорчение. Я это не случайно вспоминаю, потому что, конечно, это залог очень многого, дальнейшей деятельности, когда я занимался делами, в которых ограниченный корпус надо исследовать. Вот это был первый ограниченный корпус, который я исследовал: шесть цветов. Ну, и про них нужно было не очень много — узнать, как будет по-немецки. Одновременно это же самое обстоятельство является необычайно просветительным в другом отношении. Выяснилось, что ребенок, который так с этой стороны интересуется немецким языком, получает отзыв, что его лучше из немецкой группы удалить, потому что у него нет способности к языкам. Что и было сделано.

ВАУ: Вас удалили за неспособность к языкам?

ААЗ: Ну, не удалили, конечно, — посоветовали моей маме зря не тратить времени. Она послушалась. Совершенно очевидно, как будет, там, was ist das, — это меня не интересовало. Anna und Marta baden, Ich fahre nach Anapa — это как-то у меня проскакивало мимо и совершенно не оставляло энтузиазма никакого. По-видимому, я очень плохо запоминал nach Anapa. Дама совершенно правильно сказала, что есть дети, которые быстро усваивают, а этот не может. Она совершенно правильно сказала: «Это не его область!» И мама моя меня забрала.

А цвета — это как-то у меня сидело… Много-много лет позже я обнаружил — мама же сохраняла какие-то детские рисунки, где, в частности, среди рисунков была эта таблица цветов по-немецки. Цвет был обозначен русским названием. Метаязыком был русский. Вот такие два обстоятельства, связанные с немецкой группой: изучение системы цветов и выгон из нее, предложение не тратить время зря. И мама моя успокоилась, что по этой линии больше не надо меня толкать. Больше меня никто не трогал.

А в 11 лет (если уж вы хотите воспоминаний, это действительно воспоминание сильное), в 11 лет — 1946 год, голодный, первый год Курбатовского, когда действительно реальные проблемы, чтобы какой-нибудь корм все-таки был. И появляются дальние родственники из Белоруссии, моего отца. Появляются в Москве по причине каких-то своих юридических проблем, которые надо решать в Москве. И они живут какое-то время у нас, в нашей маленькой комнате, я даже помню какие-то моменты такие, внешние. Пожилая пара. На уровне моих дедов. Что-то такое на керосинке готовят… И вот они, отчасти в благодарность за то, что им в Москве кров над головой был предоставлен, говорят моей маме: «Давайте пошлите своего сына на лето к нам, мы немножко его подкормим. У нас все-таки больше там еды, чем у вас». А они живут под городом Брестом, в городе Пружаны. В маленьком городе Пружаны, километрах в 40 от Бреста. Западная Белоруссия, бывшая Польша. И мама моя, посоветовавшись с отцом, соглашается. Ну, конечно, никакой возможности ей со мной ехать нет. Она может только одиннадцатилетнего мальчика отправить на поезде одного. Поезд «Москва — Брест». А там еще как-то. Там надо сойти на станции Оранчицы, 53 километра не доезжая Бреста, и каким-то способом добраться до города Пружаны.

ВАУ: Ну, каким способом? Нет, ну не может быть, чтоб вам не дали никаких инструкций!

ААЗ: Я их не помню. Я рассказываю только то, что помню на самом деле. Значит, мама моя отводит меня на вокзал. Дает мне билет. И в вагоне, уже незадолго до отхода, находит среди пассажиров женщину, которая ей кажется хорошей. Говорит: «Вот так и так, у меня мальчик, не посмотрите за ним, ему надо сойти на станции Оранчицы». Добрая тетя говорит: «Хорошо, я посмотрю». Я еду, один… Ну, 11 лет уже не такое детство. Сам совершенно доволен тем, что я еду один. Абсолютно незабываемое ощущение от города Смоленска, который я проезжаю! Он разбит точно так же, как я через несколько лет потом видел разбитый Калининград, Кенигсберг. В 1946 году Смоленск представляет собой ужасающее зрелище, даже с поезда. Разбито все. Дома фактически горелые… И вот наступает станция Оранчицы. Под вечер, часов 6 вечера.

Это я помню гораздо сильнее, чем то, что со мной было неделю назад. Июль, наверно, может быть, поздний июнь. Заходит солнце. Но самое главное не это. Самое главное — это ответ на ваш вопрос, — думаю, что происходит впечатление, от которого складывается моя карьера. Станция Оранчицы представляет собой в чистом поле такое станционное жалкенькое зданьице — ну, будка не будка, какая-то станция. Которая когда-то была даже чистенькой маленькой станцией, но в 1946 году… И самое главное. Самое главное и пронзительное, я и сейчас не без волнения это вспоминаю: слово Оранчицы написано по-польски! Огромными польскими буквами.

Сперва я вижу, как мой поезд уходит. Вот это незабываемое зрелище! Абсолютно никого. Никто не сошел. Заходит солнце — впереди, по ходу поезда. На запад он уходит. И я стою напротив здания — тоже людей никого совершенно — и написано: Orańczyce. А слева от станции — на расстоянии, ну, по памяти, метров 20, может, чуть побольше — врезавшийся в землю прямо рылом немецкий самолет! Расплющившийся. Вот так крылья торчат, вот хвост торчит. Абсолютно незабываемое зрелище. Станция Orańczyce и самолет, который в землю врезался. И никого. И я помню, что у меня ощущение некоторого счастья.

Очевидно, я нахожусь в стране абсолютно новой и небывалой. Я из обыкновенной жизни попал в какую-то чудесную страну. Самолет, врезавшийся в землю, и написано иностранными буквами — конечно, это иностранная страна. В иностранную страну. Я совершенно не помню, как какой-то мужик на подводе соглашается меня везти в город Пружаны. Он сам туда едет. Километров, может быть, 10–12. Можно по карте посмотреть.

Это я вам рассказываю так живо, а на самом деле — прошло ни много ни мало лет 60 — я обнаружил, что это воспоминание я помню неверно. Может, и не стоит, но я расскажу.

Когда наступили абсолютно новые времена, я попал в Женеву, стал там преподавать. Два раза в год я ездил туда. Один семестр, другой семестр — четыре раза я проезжал… Я ездил всегда через Брест. Я не могу летать, поэтому всегда ездил поездом через Брест. Все эти поездки я искал глазами станцию Оранчицы! Никогда ее не было. Никогда. Как будто ее стерли с лица земли. Притом что воспоминание стояло — как вчера. Я готовился специально! Уже за 100 километров до Бреста я бросал все свои занятия и шел наблюдать станцию Оранчицы. И в конце концов, уже в какой-то раз возвращаясь из европейской очередной поездки (я даже знаю, когда это было: в 2006 году, я совершенно точно знаю, мне был 71 год), я в Бресте, ну, в Бресте меняют колеса, там довольно долго надо ждать, потом наконец поезд отправляется… Я соснул. И проспал свое нормальное занятие — искать станцию Оранчицы. И не вышел в коридор, где надо было ее ловить, а спал в купе. Ну, продрал глаза в какой-то момент, сколько там можно спать? Глянул в окно — и что-то меня кольнуло, за окном какой-то пейзаж безрадостный, какие-то странные деревца… Что-то мне напомнило описание пейзажа в «Мастере и Маргарите», когда уже в загробном сне он проходит. И через секунды перед моими глазами с огромной скоростью пронеслось здание с надписью «Оранчицы». Уже русскими буквами. Выяснилось, что 60 лет я искал ее не на той стороне дороги! Мое воспоминание, где стояла станция, подвело меня: она стояла с противоположной стороны дороги. То есть я забыл, что подвода, когда она везла меня, должна была переехать пути. Это полностью выветрилось из памяти, я считал, что мы прямо с этой стороны поехали. Теперь я уже знаю, где Оранчицы, точно совершенно. Теперь она всегда появляется. Но самолета нет. Причем я почувствовал что-то такое странное за секунду до того, как появилась станция. Оказалось, что Оранчицы стоит по северной стороне дороги, а я считал, что по южной. Даже цвет букв сохранили, хотя переписали русскими буквами. Не белорусскими, между прочим, а русскими. В Белоруссии же большинство станций всё еще по-русски.

Так вот, Оранчицы лежат в основе моих лингвистических занятий. Надпись Orańczyce пронзила — латинскими буквами — меня настолько, что лето мое прошло под знаком желания знать все про эти буквы, про этот язык.

ВАУ: Про какой язык, польский?

ААЗ: Польский.

ВАУ: А в Пружанах его все знают?

ААЗ: Все, конечно. Пружаны — польскоговорящий город. Но семья, где я жил, говорила по-русски, поскольку глава семьи — русский православный священник.

ВАУ: И вы выучили польский там?

ААЗ: Ну, я же не способен выучить языки. И поэтому, конечно, я не выучил польский. Я выучил всю польскую графику и понял какие-то основы польской грамматики.

Во-первых, там книг сколько угодно в доме было польских. А во-вторых, была одна молодая дама, которая мной занималась, которая охотно меня учила польскому. Ну она учила, как могла, не так, как мне нужно было, наверное. Но мне же никогда не было интересно, как люди разговаривают на языке.

В общем, я познакомился с польским языком. Приехал в Москву. Я помню, что у меня было такое представление, как я приду в свой пятый класс…

ВАУ: И скажете: «Здорове, панове!»

ААЗ: Ну, нет. «Pozdrawiam panowie!» как раз входит в ту часть, которая мне не дана. Нет у меня к этому интереса. Поэтому, когда меня спрашивают, какие языки знаете, — да никаких не знаю, кроме того, что, там, сдавал экзамены в университете! То знание, которое является нормальным знанием для нормального человека, — не то чтобы оно мне недоступно, но оно никогда меня не интересовало.

— Андрей, — говорит его мама Татьяна Константиновна, — в пятом классе взял с собой в пионерский лагерь англо-русский словарь и его читал там. Читал и выучил.

— Во всяком случае, — продолжает рассказывать В. А. Успенскому Зализняк, — в 1948 году я уже покупал в магазинах Москвы все грамматики всех языков, которые мог купить. У меня масса книг с датами 1947 и 1948 года. Тогда очень много издавалось. Меня интересовали сперва европейские языки. Древние тоже очень скоро стали интересовать: учебник латыни Болдырева у меня, я думаю, тоже 1948 года. Меня интересовал европейский мир. Грамматики и словари. У меня и сейчас набор грамматик и словарей на 70% куплен в те годы.

Я очень быстро установил, что меня не устраивают толстые грамматики, меня устраивают только приложения к словарям. Это было такое отчетливое понимание. Была такая толстая грамматика французского языка на 800 страниц — не пошло. У меня какое-то было ощущение, что не может быть. Не может быть, чтобы было нужно 800 страниц, я же не могу 800 страниц запомнить! И я стал сам себе составлять грамматики и словари. Например, составил себе список из 800 слов — сам сочинил, который заполнял по разным языкам. У меня есть все эти тетрадки, они сохранились. Много языков таким образом заполнил.

ВАУ: 800 слов — ими можно, в принципе, обходиться.

ААЗ: Ха, если б мне нужно было обходиться! Нет, обходиться и меньшим числом можно. Вы понимаете, какие это годы были и какая жизнь? Неужели вы думаете, что у меня была мысль, что я могу с кем-нибудь на языке общаться? Другое дело, что меня и не тянуло к этому.

ВАУ: Хорошо, конечно. Это был список, как 800 марсианских слов. Главные слова языка.

ААЗ: У меня было такое представление, что это ядро, которое показывает, что такое этот язык.

ВАУ: Стол, стул, голова, река, бежать, прыгать…

ААЗ: Совершенно верно, да. Главное — в этом списке не было «здравствуйте». Не было «до свидания». Мне в голову не приходило, что это нужно. Мне в голову не приходило, что такую дрянь нужно зачем-то тоже. Входили названия цветов, животных. Системы, которые закончены, как птицы. Части тела. Так что эта систематизация, система с шестью цветами, продолжалась еще позже.

Я помню, как меня раздражало, что какие-то вещи ускользают, что все расклассифицировать очень трудно. Идеал — чтобы все было окончательно законченными подсистемами, чтоб каждая подсистема внутри себя была окончательно закончена.

Товарищ и коллега Зализняка, знаменитый Игорь Мельчук говорит мне:

— Тихий ужас, что меня спрашивают о нем, а не его обо мне. Это вообще черт знает что! Он же меня сильно моложе! Ну, сильно… На три года все-таки или четыре даже. Это много!

Вы знаете, я с ним познакомился еще до его поступления в университет. Я руководил кружком лингвистики для школьников. И вот он, значит, появился на этом кружке когда-то.

— Это он уже был в последнем классе или еще раньше?

— Ничего не помню! Я даже не могу вспомнить, как он выглядел. Я помню сам факт, что меня поразил такой совершенно невероятный… С одной стороны, он абсолютно нормальный человек: нормально одевался, нормально держался. Он совершенно от мира сего, не как какие-то чудаки. Тем не менее он был не от мира сего при всем этом. И он таким и остался: соединение двух начал, каких-то очень чудных для меня, непонятных. Это его делало немножко, ну, в стороне от меня. Я уж очень от мира сего, а он отчасти только от мира сего.

И.А. Мельчук, около 1956 года

В нем все время, абсолютно всегда чувствовалась его какая-то особенность: есть все мы, а есть Андрей Зализняк.

Елена Викторовна Падучева вспоминает, как она встретилась с ним первый раз:

— У меня был очень любимый учитель литературы в школе. И в девятом классе он принес таблицы такие, афиши — олимпиадные афиши. Первая была олимпиада по языку и литературе.

Шестьдесят шестая аудитория, по-моему. Сидят все, никто никого не видит. Раздали задания, и раздается голос. Там одно из заданий — написать свою биографию на иностранном языке. И кто-то из зала спрашивает: «А можно на двух?» Ему отвечают: «Можно!» А потом, через некоторое время, он спрашивает: «А можно ли на трех?» Я так думаю, что это было мое первое знакомство с Андреем Анатольевичем. Одностороннее.

Я получила какую-то третью премию, но не явилась за ней, потому что считала, что я все плохо написала. Мне прислали эту премию в школу. Алпатов, преподаватель университета, жил со мной в одном доме, и он мне эту мою премию принес в школу.

А за первую премию в девятом классе давали собрание сочинений Пушкина. У нас до сих пор дома единственный Пушкин — это синий десятитомник, который Андрей тогда получил на олимпиаде, с соответствующей надписью.

Но тогда мы так и не познакомились.

А когда была олимпиада в десятом классе, какой-то мальчик выступал от участников на вручении премии, и вот я поняла, что это тот самый мальчик, которому не хватало языков.

Там уже, в десятом классе, я получила первое место. И Андрей тоже первое получил. Там было два первых места.

— Что олимпиада существует, — рассказывает Зализняк В. А. Успенскому, — я узнал от агитаторши, которая была прислана от филологического факультета и случайно попала в нашу развалюху. Валя Прохорова. Валентина… не знаю по отчеству, очень молодая преподавательница. Потому что Пресня входила в зону агитационного обслуживания университета.

И что-то она там заметила в доме, какие-то из этих моих грамматик, и сказала: «Приходите к нам на олимпиаду». Так, конечно, я не узнал бы никогда.

ВАУ: И там получили первую премию?

ААЗ: Да.

ВАУ: И в десятом первую премию?

ААЗ: Да.

ВАУ: Ну, после этого было ясно, что надо идти на филологический факультет.

ААЗ: Да. Да. Да.

ВАУ: И золотую медаль еще получили.

ААЗ: Да.

ВАУ: И после этого вас приняли без экзаменов.

ААЗ: Да.

ВАУ: На какое отделение?

ААЗ: На романо-германское отделение. На английский язык.

— В 1952 году Андрей поступил в университет, — говорит его мама, Татьяна Константиновна. — Он постоянно на олимпиадах толокся. Не знаю, почему он увлекся лингвистикой. А что с ним было делать? Раз интересуется, пускай занимается этим. Он ходил на эти олимпиады, ему было интересно. Он сам там чем-то занимался. Слава богу, есть занятие.

— История, которая прекрасно датируется, — рассказывает Зализняк. — Датируется она началом войны в Корее. Это ровно середина июля, если не ошибаюсь, 1950 года. Это тоже приключение, которое имело последствия для всей моей жизни, вплоть до сегодняшнего дня. Состояло оно в том, что с одним моим приятелем — не из главных моих друзей — мы договорились поехать к нему в деревню под станцию Уваровка. Это в районе Бородина, Дорохова — 140 километров от Москвы до деревни было, это важно. На велосипедах.

Минское шоссе — это была трасса для нас; а вот 14 км в сторону — это мы пробирались там по полколеса в грязи. Это незабываемо. Деревня была в 1950 году в такой степени глуши — чудовищный, конечно, голод, все что угодно. Совершенная дичь.

И там, однако же, была спортивная жизнь, состоящая в том, что одна деревня играла на другую. Играла в футбол. И, конечно, участвовали и жители, и гости, и кто угодно. Поле было даже неплохое. Ворота были.

Участвовали самые разные — от мальчишек до футболистов, потому что, в частности, в противоположной команде был даже один футболист из молодежного «Торпедо», который там почему-то оказался. Он не отказался тоже играть. Что сыграло некоторую роль в моей жизни.

ВАУ: Это он выбил зуб вам?

ААЗ: Зуб — это ерунда. Зуб выбил не он… Я всегда был вратарь в футболе. У меня, считалось, была хорошая реакция и не очень хорошая цепкость. Реакция действительно была очень хорошая. А цепкость… Реакция — это до мяча допрыгнуть, а цепкость состоит в том, чтобы его удержать. А не просто его отбить. Цепкость состоит в том, что мяч намертво остается в руках у вратаря.

ВАУ: Это правильнее, чем отбить?

ААЗ: Ну, а как вы думаете?! Отбить — это значит снова лотерея!

ВАУ: А если он у вратаря, то потом он отбивает его, куда хочет!

ААЗ: Ну естественно. Это выигрыш. Естественно, это очень большая разница. Это вратарское занятие меня очень увлекало. Мне очень нравилась своя реактивность. Умение падать мне нравилось. Я забавлялся очень долгое время тем, что произвольно падал на месте. Ну, как вратарю и положено. Чтоб ничего плохого не было. Это помогло мне, потому что однажды, действительно уже совершенно в таком возрасте, когда пора было ломать кости, я упал удачно вполне.

ВАУ: Не в футболе, а просто упали?

ААЗ: Нет. С велосипеда. Это не так уж даже давно.

А кроме того, я еще плохо знал тогда настоящие правила футбольные. Ну, дворовый же был футбол. Самое главное — я считал, что героический поступок вратаря состоит в том, чтобы броситься в ноги нападающему. Сейчас за это выгоняют с поля. Это запрещенная вещь: вратарь не имеет права бросаться в ноги нападающему. Не потому, что его убьют. А потому что правила запрещают. Убить-то убьют… Короче говоря, вот я и бросился в ноги…

ВАУ: Этому футболисту?

ААЗ: Ровно этому торпедовцу, да. Он упал коленом мне в нос. Он не виноват. Достиг следующего: перелом носа, сотрясение мозга и еще какие-то там повреждения — глаза, еще чего-то… Тридцать шесть часов без сознания!

ВАУ: Тридцать шесть часов без сознания?! В глухой деревне!

ААЗ: В глухой деревне. Я очень помню, когда это произошло. Я мяч уже взял к этому моменту. Я встал, мяч у меня выпал из рук — и эти паршивцы еще его забили! Не понимая, что… Только после этого я рухнул. И очнулся только через 36 часов. Когда спокойно уже вся деревня считала, что надо хоронить. Вот такая история. Ну, дальше что? Дальше: «Ну что, проснулся? Давай мы тебе грибов нажарим».

ВАУ: Что, и все?

ААЗ: Ну что вы, конечно, не все. До сих пор чувствуется, до сих пор у меня сломан нос, и сейчас.

ВАУ: Подождите, что значит — сломан? Он сам, так сказать, соединился?

ААЗ: Ну, все срастается.

ВАУ: К врачам, к хирургам вы так и не обращались?

ААЗ: Ну, со временем. Моя мама отправила меня к разным специалистам.

ВАУ: Нет, подождите, подождите! Обратно добирались на велосипеде?

ААЗ: К сожалению, да: 140 км обратно с сотрясением мозга добирался на велосипеде. Это должно было точно положить меня в могилу. Но почему-то не положило. Это я понятия не имел, что 140 км с сотрясением мозга на велосипеде, — этого не следует делать. В том числе 14 км по чудовищной дороге. Основная моя забота была в том, чтобы приехать как можно позже, потому что у меня вместо физиономии была ровная черная плоскость, вместо глаза. Это мне казалось очень стыдно перед мамой моей.

ВАУ: А, я понял. Это та же психология, чтобы когда пожар, то главное, чтобы соседи не узнали.

ААЗ: Конечно. Я надеялся, что глаз пройдет. Вообще-то я считал, что глаза нет больше. Черные очки там, все такое.

Там все обнаруживалось постепенно. Потому что сперва я считал, что только с глазом что-то такое. Потом выяснилось, что нос сломан. Потом выяснилось, что сотрясение мозга.

ВАУ: Где выяснилось, уже в Москве?

ААЗ: Уже в Москве, уже у врачей.

ВАУ: С носом они что-то делали?

ААЗ: Ничего. Ну, а что сделаешь с носом?

ВАУ: Если он сломан со смещением, надо поправить, там, кость.

ААЗ: Ну, вот вас там не было, чтобы научить их, как надо делать. Они не знали.

ВАУ: Ну как не знали?!

ААЗ: Не могу вам сказать. Не знали. Плевать хотели на это. Ну конечно, со смещением — и сейчас видно это смещение. К счастью, не очень сильно.

ВАУ: А дышать труднее?

ААЗ: Дышать можно. Нельзя летать на самолете. Через 30 лет после этого нельзя. До этого и после этого еще некоторое время мог летать, но постепенно это привело к тому, что стало невозможно. Я знаю даже последний год, когда я летал: 1973-й. Это был 1950-й, значит, 23 года я еще летал. Ну, собственно говоря, и в Париж бы не попал, если бы это было не так.

ВАУ: Нет, а это что, ухудшается со временем каким-то образом? Что там может ухудшаться-то?

ААЗ: Заросла труба, соединяющая нос с барабанной перепонкой. Не заросла, а хрящик, что там растет, ее задавил. Все решается, нужна операция, про которую мне давно сказали, что операцию нужно сделать. Что высокий шанс на успех. Ну я решил, что самолет того не стоит. Так что с тех пор я не летаю. Последние полеты были такие: я экономлю на полете, вместо того чтобы ехать поездом, — сутки, трое суток лежу в больнице. А потом, когда я вылезал из самолета, у меня из уха вылезал шар такой белый, размером с мячик для пинг-понга. Это барабанная перепонка, раздутая изнутри. Оказывается, я действительно избежал того, чтобы она лопнула. Она любит лопаться в этих случаях. Но каким-то образом не случилось.

ВАУ: Но боль, конечно, страшная.

ААЗ: Боль страшная.

ВАУ: Это когда последний раз было?

ААЗ: В 1973 году. После этого я летать перестал.

ВАУ: Ну вот Колмогоров также не летает, это вы знаете.

ААЗ: Я знаю, да. Я рад, что вы в Praesens’e это сказали, конечно.

ВАУ: Да. Он по каким-то сходным причинам, точно я не знаю, что-то он мне говорил…

ААЗ: Мне говорят: «Ну, мы понимаем, понимаем — боитесь очень». Я как раз не боюсь.

ВАУ: А почему мы заговорили об этом вашем путешествии в деревню?

ААЗ: Правильно. Потому что это было начало рассказа на тему, которая вас интересует, — об изучении языков. После того как я проехал 140 км обратно (это был мой самый длинный переход за всю жизнь – 140 км в день), больше я никогда не проезжал.

ВАУ: С сотрясением мозга и со сломанным носом.

ААЗ: Ну, на нос плевать! С сотрясением мозга, да. Мне был предписан режим неподвижности в кровати. Лежать. Ну, там, вставать по надобности, по нужде, есть по возможности лежа — и ни в коем случае никаких умственных напряжений, кроме глядения в потолок. Не читать ни в коем случае!

ВАУ: Это какой год?

ААЗ: 1950-й. Мне 15 лет. Ну я полежал так полдня, полежал день… А потом взял грамматику французского языка. И действительно, поскольку лежать нужно было недели две, то с тех пор я ее более-менее знаю.

ВАУ: Ну вы знаете и другие.

ААЗ: Тогда выпало на французский.

Елена Викторовна Падучева после окончания школы тоже поступила на филологический факультет МГУ.

— Я поступила в университет по золотой медали, с каким-то собеседованием. В английскую группу поступала. Это был 1952 год. Пришла в университет, и оказалось, что английскую группу разделили пополам, по алфавиту. И те, кто на «О», попали в английскую группу, а начиная с тех, кто на «П», — они попали в испанскую группу, потому что образовалось испанское отделение неожиданным образом и набрали его из английской группы. А те, которые на «З», естественно, попали в английскую группу.

Дальше я положила все свои усилия на то, чтобы перейти в английскую группу.

Декан Зозуля был. Я ходила к нему и говорила, что мне очень нужно перейти в английскую группу. Он говорил: «Ну хорошо. Придите в четверг. Я попытаюсь что-нибудь для вас сделать». Когда я приходила в четверг, он говорил: «Как жаль, что вы не пришли в среду! Вот у меня как раз в среду была такая возможность, но сейчас никакой возможности нет». И тут вдруг оказалось, что лаборантка моей мамы знакома домами с Зозулей — и это решило дело.

Это был первый курс, конец. В общем, со второго семестра. Или мы уже сдавали зимнюю сессию вместе? Я не помню. Во всяком случае, на зимние каникулы я уже была в одной группе с Зализняком и мы вместе с ним…

Е.В. Падучева, май 1953 г.

— А он наблюдал за этими попытками? Одобрял? Не одобрял?

— Абсолютно никак. Мы даже знакомы не были. То есть я была с ним знакома, а он со мной — нет.

И на зимние каникулы… Была там такая Анька Мартынова, у которой была дача. И вот она поехала на дачу, а мы должны были вдвоем приехать к ней, провести там какое-то время зимних каникул. А почему так получилось, что она позвала меня на дачу, это я до сих пор не объясняю, не имею объяснения.

А там я помню, что мы с этой Анькой очень существенно различались: Анька любила говорить, а я любила слушать, и это, в общем, как-то… решило дело.

Это, конечно, только начало было. Потом были латинские стихи, сонеты Шекспира… Общие увлечения. Стихи Гейне. Читали вместе. Это все-таки некоторое искусство: пропуск слогов, как попадать на нужные сильные места… Вместе готовились к экзаменам.

Потом были вместе в колхозе. Вместе в двух колхозах. У-у, один колхоз был совершенно замечательный, и, собственно, определил в очень существенной степени мою биографию и, в общем, можно сказать, и нашу, потому что это был колхоз, в который поехали мы с Андреем, Галка Федорцова — это моя подруга с русского отделения, Элка Венгерова, переводчица, она переводила «Парфюмера» Зюскинда, и Мельчук. Компания была очень хорошая.

Едем мы в автобусе, значит. Это в Красновидове колхоз. Сошли с электрички, едем на автобусе по своим деревням — добираться должны были своим ходом — и выясняется, что в этом же автобусе в другую деревню едут математики. И Мельчук тут же знакомится с этими математиками. Выясняет, из какой они деревни, завязывает разговор, в общем, поступает, как Мельчуку свойственно. Поэтому после работы Андрей закладывается в палатку спать, а Мельчук и три девицы (я, Галка и Элка) отправляются за пять километров к математикам петь песни.

И там мы пели песни, и все прочее, и оттуда пошла наша дружба с математиками. Тихомиров там был, там был Ленечка Волевич [14], который умер, к сожалению. Потом появилась и Никита Введенская [15]. Они все были с мехмата.

Но считалось, что у нас с Андреем связь чисто такая вот, научная. Так что на самом деле это большое удивление вызвало. Мы, правда, поженились уже после того, как кончили университет. После того как Андрей окончил университет с опозданием на год.

Владимир Михайлович Тихомиров вспоминает:

— Летом следующего, 1956 года я стал собираться в байдарочный поход по Пруту и Днестру. Как-то встретил Лену Падучеву. Разговорились. Рассказал о летних планах. Пригласил в поход. Подумав, она сказала: «А можно с мальчиком?» В голове пронеслось: «Лучше бы без мальчика», — но я сделал хорошую мину при плохой игре и сказал что-то вроде «с мальчиком так с мальчиком». Мальчиком оказался тот, шестой. Звали его Андрей.

В ту пору меня окружали замечательные люди из моего поколения, значение и величие которых я смог оценить только со временем. Это были люди, ставившие перед собой грандиозные задачи постижения устройства Вселенной и микромира, строения Земли и эволюции растительного и животного миров, строения и развития языка. Назову лишь математиков, лингвистов и филологов: Володя Алексеев [16], Дима Аносов [17], Володя Арнольд [18], Алик Березин [19], Толя Витушкин [20], Миша Гаспаров [21], Роланд Добрушин [22], Кома Ивáнов [23], Миша Лидов [24], Юра Манин [25], Боб Минлос [26], Яша Синай [27], Володя Успенский, Людвиг Фаддеев [28]…

В этот же ряд встал и навсегда остался в нем мальчик, которого звали Андрей.

ААЗ и Владимир Тихомиров, байдарочный поход, 1956 год

От того похода сохранилось несколько фотографий. Одну я особенно люблю: мы с Андреем стоим посреди нашего совершенно порушенного байдарочного флота и смеемся. Кругом разбросаны разломанные деревянные стрингеры и лодочные резины — все в дырах.

А дело было вот в чем. Мы жили в великие туристические времена. Был университетский турклуб, был и московский туристический клуб. При этом надо было утверждать там и сям наши походы, выпрашивать снаряжение, выверять маршруты. Мы наметили поход по Пруту и Днестру. Когда наш поход утверждали, начальство нас очень зауважало: мы оказались первопроходцами, по Пруту до нас еще никто не ходил. Объяснение, казалось бы, напрашивалось: неподалеку располагался сам железный занавес. Но оказалось, что дело было не в нем, а в том, что реки Прут в том месте, где мы должны были стартовать, просто не существовало! Был ручеек, маленький мелкий ручеек. Но нам-то что: байдарки, чай, не свои, а казенные. И мы «проплыли», вернее, начали скрестись. Разбили и разодрали мы при этом свои лодки вдрызг и к Днестру привезли одни дребезги. Вот этот-то разбитый флот и увидал Андрей.

Сначала он пришел в ужас: «А как же мы поплывем?» Я сказал что-то вроде «отремонтируем и поплывем». «А чем же мы соединим стрингеровские щепочки?» — «Бинтами!» Это было для Андрея настолько невообразимо, что он стал смеяться, как умел только он. И я тоже стал хохотать. Вот тогда нас и засняли.

Как-то (в том же походе) увидел я в его руках тоненькую тетрадочку, которую он внимательно изучал: «Что это?» «Перед походом, — отвечал Андрей, — я подготовил эту тетрадь, чтобы выучить молдавский язык». «Ты его учил?» — «Нет, вот сейчас учу». Я замолк в удивлении: такого же не бывает! А где словари, где педагоги, которые ставят звуки, где тексты? Было ясно, что Андрей просто пошутил.

Мы отремонтировали-таки наш флот с помощью бинтов и поплыли. Как-то так вышло, что мы плыли в основном двумя лодками: Андрей и я со своими девушками. Не торопились, остальные лодки были где-то далеко впереди.

И вот мы плывем, плывем, и я сказал: «Неплохо бы молочка!» Возражений не последовало. Плывем себе помаленьку дальше и вдруг видим: бабы полоскают в реке белье. Я говорю: «Надо бы узнать, нельзя ли где поблизости подкупить хлебца и молочка». Подплываем к ним, и только я хотел было спросить про покупки, как слышу — Андрей к ним обратился на каком-то незнакомом языке. Они ему что-то ответили, он им, они снова ему. Хорошо поговорили, и Андрей стал отплывать. Я крикнул: «Спасибо!» Баба удивилась: «Так вы ру-усские, а я подумала, вы молдаване!»

— Это одна из самых фундаментальных историй моей жизни! — говорит Анна Зализняк. — Для папы язык — это не средство коммуникации, «здрасьте — до свидания», а некоторая система, притягательная своей внутренней стройностью.

Когда они плыли на байдарках по Днестру и решили попросить у местных жителей молока, папа просто реконструировал молдавский (румынский) рефлекс латинского lacte(m) —получилось lapti. И совпало! Для остальных участников похода это был очередной пример папиного полиглотства (которое он всю жизнь отрицал!), что вот, мол, ни фига себе, оказывается, он знает еще один язык, и какой-то вообще молдавский. Там еще слово получилось смешное — «лапти». А для папы главное впечатление было от того, что умозрительно построенная по схемам сравнительно-исторического языкознания форма оказалась реальным словом, которым пользуются люди для практической коммуникации, ни на секунду ни о чем про это слово не задумываясь. И бабки, естественно, нисколько не удивились, откуда он это слово знает: ну, молоко — оно и есть молоко («лапти», в смысле).

— Но курс же наш — одни девицы, — рассказывает Елена Викторовна Падучева. — В нашей группе было трое мужчин, не считая Андрея. А в основном девицы. На французском отделении вообще только девицы. Это фактически в свое время решило судьбу Андрея, потому что когда пришло приглашение во Францию, то на всем французском отделении, с первого курса до пятого, не нашлось ни одного мужчины.

— Вы поехали во Францию в каком году?— спрашивает Зализняка В. А. Успенский.

ААЗ: в 1956 году, в сентябре месяце. 22 сентября.

ВАУ: А вернулись?

ААЗ: Вернулся в 1957 году, в июле. 10 месяцев. Сейчас это происходит в массовом порядке. Объяснить запредельность этого никому невозможно!

ВАУ: Как это получилось-то?

ААЗ: Как всегда, по случайности. Благодаря разного рода недоразумениям. Была очередная оттепель. Ввиду оттепели пришлось заключать соглашение с Францией об обмене студентами. Немедленно приехали два француза: Фриу и Окутюрье. А с этой стороны все еще собирались. Ведь это ж надо было пройти 145 инстанций. Смешно говорить.

Ну были спущены какие-то задания. В частности, Московскому университету, в частности, филологическому факультету. Потому что где французский язык изучают? Замечательно, что в 1956 году еще не догадались, что в качестве студентов можно посылать преподавателей спецкафедр! С совершеннейшей наивностью выбирали среди студентов. Потом, конечно, они догадались, и это было прекращено.

ВАУ: Я должен вам сказать. Я все время крепился, чтоб не мешать вашему рассказу, но после вашего заявления я уже сдержаться не могу. Я как дурак, наверно, выбросил эту газету, но таких вещей держать вообще невозможно. Помню очень хорошо статью в газете «Правда». «Кто срывает студенческий обмен, — называлась она примерно так, — между Соединенными Штатами и нами?» Значит, те, вообще гады, говорят, что мы как-то препятствуем: препятствуем поездкам оттуда и не посылаем туда. Ну, наглость их не поддается никакому описанию, потому что кого они к нам посылают? Они посылают людей с темами, не представляющими никакого интереса! Ну например, «Религиозные мотивы в творчестве Ахматовой». Кому это вообще может быть интересно и какое отношение это имеет к филологии? А они говорят, что мы посылаем неквалифицированных. Как это мы посылаем неквалифицированных, когда все наши студенты имеют высшее образование, а некоторые — даже ученую степень!

ААЗ: Ну найти студентов было трудно. Думаю, что на филологический факультет по их разверстке пало одно место. У меня были комсомольские заслуги, достаточные для этого.

ВАУ: Ну, кто вы там были? Комсорг?

ААЗ: Комсорг, что-то такое. Небольшие, но достаточные, чтобы не было никакого такого минуса специального.

ВАУ: Но Франция! Вы же на английском отделении, не на французском. Почему же не с французского взяли?

ААЗ: Почему не с французского, ответа я не знал, ответ я узнал через год-два после.

ВАУ: А, на французском, наверно, мальчиков не было.

ААЗ: Не было ни одного. На всех пяти курсах не было ни одного. А девочек, конечно, нельзя посылать: это непрочный продукт. Хотя потом в группе — группа насчитывала человек 8–10 — две девицы оказались. И полностью все предсказания ЦК КПСС были выполнены, потому что обе вышли замуж.

ВАУ: А группа 8 человек — это разные специальности?

ААЗ: Что такое разные специальности? Специальность — считалось, что у всех французский язык.

ВАУ: А почему же вы один из МГУ?

ААЗ: Ну МГУ же второстепенное учреждение по сравнению с Инязом. Когда Вовченко, проректор Московского университета, прибыл в Париж, он пожелал произвести ревизию студентов, которые там учатся. Приказал всем собраться в посольстве. Значит, все собрались в посольстве, явился Вовченко и страшно удивился, увидев какие-то мои бумаги, что я студент Московского университета. При том, что он сам проректор Московского университета. «Странно! — сказал он. — Мне казалось, что я каждому из вас выдавал билет Московского университета».

ВАУ: Я не понимаю, ему показалось удивительным, что вы — единственный?

ААЗ: Нет, что я все-таки есть тоже. Он не знал, что на самом деле среди тех, кого он посылает в Париж, есть хоть один настоящий студент Московского университета. Подозрительно, конечно.

ВАУ: А, они там все числились как студенты Московского университета?

ААЗ: Да. Потому что обмен был между университетами. А филологический факультет, по-видимому, счел для себя зазорным, что он не может ни одного человека, удовлетворяющего требованиям, найти. Это мне потом всё рассказали, я не знал ничего. Кто-то им сказал, что на английском отделении есть один, который разными языками владеет. Меня вызвал к себе Зозуля Михаил Никитич…

ВАУ: Зозуля — такой правящий замдекана.

ААЗ: Абсолютно, да, совершенно.

ВАУ: Потому что деканы приходят и уходят, Зозуля остается.

ААЗ: Кабинет, по-моему, был прямо тот же самый, что и у Самарина [29] позже. Ну, впечатление, когда тебя вызывает Зозуля, всегда, конечно, самое тревожное. Я шел, мысленно перебирая вообще все свои преступления за последнее время и что, где, как я должен скрывать, укрывать и спасаться.

Зозуля вальяжно так сидел. «Заходите», — говорит. Я мучительно пытался сообразить по разным в воздухе носящимся флюидам, что сейчас дальше будет, какого рода казнь. И какого рода гадость. «Ну, как учитесь?» Ну, что-то такое я ему отвечал. «Как настроение?» Тоже что-то такое ему отвечал. «Ну, вот французский язык вы изучали? Знаете французский?» Ну, тут у меня мгновенно стали вертеться в голове мысли: что, зачем ему французский? У меня первый язык английский, второй язык шведский. Первая мысль, конечно, у меня была, что сейчас меня приставят к делегации из Габона их сопровождать по Москве с французским языком и, значит, следить за тем, чтоб они нигде не смотрели на улицу, когда там очередь в магазин. Ровно такой опыт у меня уже случился, когда меня приставили к индийской делегации среди многих приставленных. И потом мне уже устраивали разнос за то, что я с ними слишком хорошо разговаривал.

ВАУ: По поводу? Что значит «хорошо разговаривал», а как нужно?

ААЗ: Мы проезжали город Тулу, ехали на автобусе в Ясную Поляну и проезжали Тулу, где из дверей магазинов торчали длинные очереди. На что индусы спросили, почему такая длинная очередь. Я им сказал: «За хлебом». А человек, который сидел сзади меня только для того, чтобы контролировать (не индусов, а меня), он донес это вечером того же дня. Куда надо. Английский язык знал достаточно для этого. Для этого специально изучил — чтоб знать, что я скажу индусу. И я твердо запомнил, что большей гадости представить себе невозможно, чем если тебя поставят в такую делегацию, а потом будут сдирать шкуру за то, что ты не так ответил.

ВАУ: Ну, и за то, что вы сказали, что там была очередь за хлебом, вам было врезано?

ААЗ: Врезано, да. Но как бы еще пока без непосредственных репрессий, а только в качестве доброты сказано, что «в следующий раз смотри!»

ВАУ: А вот что надо было сказать?

ААЗ: Ну, я уж не помню. Какое-то вранье. Что это вообще не очередь, а клуб. Для играющих в шахматы. Совершенно не помню. Помню только ощущение, что надо всеми силами… Мне сперва было интересно поехать с индусами, поговорить. Но после той экспедиции отбило охоту начисто общаться с какими бы то ни было делегациями.

ВАУ: Ясно. В общем, вы решили, что это опять.

ААЗ: Ну конечно. Камерун, Габон… И я, конечно, сказал: «Ну что вы! Разве я знаю французский? Так…» Зозуля задумался. Ну, он тоже, я думаю, не лыком шит. Телята его будут обводить вокруг пальца! «Ну, — сказал он, — да? Плохо, значит, знаете? Ну а, скажем, лекцию по-французски могли бы понять?» Ну, тут у меня сверкнуло вообще бог знает что. Конечно, сообразить хоть отдаленно, что там на самом деле, это мне не хватило бы никакой дерзости. Я только понял, что это совсем не то. И сказал уклончиво, неопределенно, что это зависит от лекции. «Ну а в университете занятия могли бы по-французски слушать?» — «Ну, в университете слушать — это, конечно, ерунда!»

Нет, как-то он сказал: «А учиться во французском университете вы бы могли?» Тут я: «Ну, это уж!..» Потому что это уже степень фантастики какая-то… При том что я действительно по-французски… не мой язык был. Я тогда, к тому времени, выучился читать, но очень плохо язык знал. Тогда он раскрыл карты. Сказал: «Мы вас, может быть, пошлем. Объявляйтесь в иностранный отдел тогда-то, пусть вам произведут экзамен, как вы знаете французский язык». Был экзамен, действительно. Я явился в иностранный отдел университета. На каком-то там тридцать пятом этаже, не знаю где.

ВАУ: И там произвели экзамен? Они сами-то хоть знают чего-нибудь?

ААЗ: Они считали, что они произвели экзамен.

ВАУ: Парле ву франсе?

ААЗ: Ну примерно. Им только этого и надо было. Потому что, вообще-то говоря, у них прочно сидело, что чем хуже человек знает язык, тем он лучше в качестве посылаемого. Поэтому экзамен был как раз смехотворный. Парле ву франсе, что-то в этом духе. Но тем не менее какая-то галочка была поставлена, что я прошел экзамен. Ну а дальше… это был сентябрь 1955 года. «Когда ехать?» — «Ну через неделю-две».

Через две недели я уже от нетерпения звоню им, в иностранный отдел. Звоню. Правильно, говорят, через неделю-две.

Через две недели я им звоню и получаю спокойный вежливый ответ: через неделю-две! Ну, можете сами посчитать, сколько таких ответов я получил в течение 365 дней.

ВАУ: А вы каждые две недели звонили?

ААЗ: Потом реже. Когда наступила зимняя сессия — я же не учился, готовился, я им звоню: сессию мне сдавать? Я же уеду до сессии. За три недели до сессии, скажем. Они мне сказали: «Ну-у, сессию сдайте!» Я сдал зимнюю сессию. В состоянии человека, который через неделю-две уезжает в Париж! Не куда-нибудь! Нет, сейчас это ни с чем нельзя сопоставить. Ни с чем нельзя сопоставить! Ну, вот — на Юпитер, пожалуй что, да.

Нет, нет. Это невозможно вообразить на самом деле — ситуацию человека, который в 1956 году отправляется в Париж! Весна наступила, полгода прошло — больше, чем три недели, мне сроку не давали никогда. Ну, бывали иногда милосердны, три недели давали. «А уехать из Москвы можно?» — «Нет, ни в коем случае нельзя!» Летнюю сессию — я уже их не спрашивал — сдал. И летом я понял, что все блеф, и, несмотря ни на что, уехал в поход.

ВАУ: С кем? Кто там участвовал?

ААЗ: Друзья-математики: Никита [Введенская], Синай… В поход по Днестру. Сколько можно? Морочили голову. Я к этому спокойно совершенно относился: нормальная советская заморочка головы, и все. Мы сплавлялись по Днестру, потом в конечном итоге добрались до Одессы. А в Одессе ждало письмо «до востребования»: «Немедленно возвратиться в Москву для отправки в Париж!»

ВАУ: А откуда знали адрес ваш?

ААЗ: Ну дома, наверно, взяли. Мама моя же знала, конечно. К этому моменту поход закончился, каждый поступал, как хотел. Кто ехал в Крым, кто еще куда, так что поход я не прерывал.

Елена Викторовна Падучева рассказывает:

— К какому-то моменту стало ясно, что после третьего курса Андрей в Париж не поедет. И в этот момент подвернулся байдарочный поход математиков. И мы там были уже вдвоем в байдарке, в этом походе. Даже есть фотографии какие-то. Под парусом плывем. Поставили парус для красоты. Пока был попутный ветер.

— То есть, когда он уже уехал, вы уже имели в виду, что… Что-то имели в виду, да?

— Ну, трудно сказать. Трудно сказать! Он вернулся в 1957 году, а поженились-то мы в 1958-м только еще! Андрей доучивался.

— И в котором месяце вы вернулись в Москву? — спрашивает Зализняка В. А. Успенский.

ААЗ: В сентябре.

ВАУ: И куда пошли?

ААЗ: Ну, куда приказано было! Не помню, в каком порядке это было, только в какой-то момент было приказано явиться на Старую площадь. На Старой площади кабинет с какой-то фамилией, потом меня вызвали к столу, там сидят какие-то серьезные мужики, которые уже проводили со мной инструктаж, как я теперь понимаю. Я тогда не знал никаких этих слов, ни понятий. Они мне говорили какие-то, как и положено, слова: «комсомольский долг», еще там…

ВАУ: Да, «достойно представляйте нашу»…

ААЗ: Да-да. Потом главный из них как-то сделал жест такой, показывающий «ну, а теперь ну ее, эту бодягу»: «Слушай, парень, дело!» На «вы», правда. «Вы ж там, понимаете, вы год там проведете. Год. Ну так вот, запомните: годик надо железно потерпеть!» Как-то я сообразил, что он имеет в виду, но с некоторым усилием.

А потом произошло чудо природы: действительно, 21 сентября какие-то билеты выдали…

ВАУ: А виза? Шмиза?

ААЗ: Ну конечно, виза-шмиза, все было сделано. Не я же делал это! А вы спрашиваете, значит, вы забыли! Ну как человек может даже думать, что он сам может что-то сделать для себя? Мне даже не говорили слово «виза», никто. Я в невежестве о том, зачем нужна виза, оставался еще лет 30!

ВАУ: И вот вы сели в поезд… или куда вы сели?

ААЗ: В самолет.

ВАУ: Все восемь человек?

ААЗ: Два человека. Партиями мы добирались. Мы были последние, все уже были там. Там уже были все студенты Иняза, и со мной остался только один Коля Ананьев, студент такой.

ВАУ: Вас посадили в самолет, и…

ААЗ: Бог с вами, вы думаете, был такой самолет «Москва — Париж»? «Москва — Париж» — это как «Москва — Луна»!… «Москва — Хельсинки», «Хельсинки — Копенгаген», «Копенгаген — Париж». Три самолета.

Сильнейшее было ощущение — когда я прибыл, была прекрасная погода, 22 сентября я прилетел; земля была видна полностью: все реки там, озера — все видно! Это непередаваемое ощущение, что сверху границы не видно. В это поверить невозможно: граница — это главное понятие мироздания! А ее вроде нет: лес и лес. Потрясение от того, что самолет пролетает границу и ничего при этом не происходит.

ВАУ: Хорошо, а как ваше ухо? [30]

ААЗ: Ухо постепенно ухудшалось. Оно стало давать боли, все больше и больше… Ну, последний раз я летал уже в 1973 году, мне, следовательно, сколько было? Сорока еще не было. Первые полеты вообще ничего не чувствовалось. Тогда я еще, к счастью, понятия не имел, что с самолетами мне… позже все началось.

Самолет на Париж вылетал уже ночью. Поэтому Париж открылся таким океаном огней. Ну, и я стал узнавать контуры: Сакре-Кер, Эйфелева башня…

ВАУ: А вы уже, кажется, выучили карту Парижа до этого?

ААЗ: Ну, год целый у меня был для этого! Я ее не выучил, а просто перерисовал своими руками. Я перерисовал карту — не всю, конечно, а взявши из нее то, что я считал для себя нужным. Не тысячу улиц, которые были в Париже, а, там, 250. Она есть у меня, эта карта. Так что в Париже с первого же дня было ясно, где надо налево, направо, что будет дальше. С первого дня!

С первого дня ничего не было ясно, потому что была инструкция того же ЦК КПСС, что ни в коем случае никогда не выходить на улицу одному, только с другим советским человеком. Всегда. Всегда!

Первый раз я… мне нужно было послать открытку домой, что я долетел. Открытку, которая будет идти в Москву неделю. На почту. И я, честно выполняя инструкции, добросовестно считая нужным… что значит «считая нужным»? Это очевидно! Искал себе попутчика, который пойдет со мной на почту. Мне все отказывали. Я говорю: «Да мне же нужно, дома беспокоятся!» — «Ну, раз тебе нужно, ты иди гуляй». Как вообще? И тут до меня дошло, что одно дело — инструкция на Старой площади, другое дело — как люди живут в Париже. Это было первое такое открытие. Это абсолютно избавило меня…

Первый раз я один вышел на улицу в Париже. Вышел из посольства… Я и так знал, куда идти, никаких проблем совершенно. Знал, где почта. И сейчас даже могу сказать, какие улицы надо было пройти. Трудность была только в том, что у меня закружилась голова от многоцветья. От того, что везде виднелись обложки журналов — вот как сейчас в Москве; для человека Москвы 1956 года улицы, где вот так вот лежат обложки журналов, — это место, где болят глаза. Слепнут. От обложек журналов. И от афиш.

Ну, ничего, потом я научился один ходить.

Владимир Андреевич Успенский: В 1956 году я, ужаснувшись, что лингвисты не знают простых вещей в математике, объявил спецкурс по математике на филологическом факультете. Только для желающих. Немного оказалось желающих, но среди них был Зализняк, например. Тогда мы с ним и познакомились, и он меня абсолютно потряс. Он задавал какие-то вопросы, чрезвычайно глубокие, но совершенно перпендикулярные к вопросам всех остальных и к тому, чего я мог ожидать. Какой-то такой был поворот в его вопросах, словно он с другой стороны на все смотрел. Сразу стало ясно, что это гений. Он и есть гений. Кстати сказать, гениев очень немного. Нельзя сказать, что все гении, как это сейчас принято.

Рассказывая В. А. Успенскому о начале своей парижской жизни, Зализняк говорит:

— Восемь человек были приписаны к Сорбонне.

ВАУ: И вы в том числе?

ААЗ: Ну конечно. Как просто некоторый автомат. А отдельно совершенно, лично мне — благодаря заботе обо мне Фриу и Окутюрье — было предложено попробовать поступить в École Normale.

ВАУ: Фриу и Окутюрье — вы с ними когда познакомились?

ААЗ: В Москве.

ВАУ: А-а, по тому же обмену…

ААЗ: Ну да. Они уже год как вернулись.

ВАУ: И там вы их нашли.

ААЗ: Нет, они меня нашли. Как я мог их найти? Они меня нашли и пригласили к себе. И там мне все объяснили. Что надо поступать в École Normale. Я сказал: «Зачем? Почему? Вот я в Сорбонне»… «Нет», — они мне сказали. Я не помню, кто был более настойчив. Фриу, наверно. Он сказал: «Знаешь, что: сколько бы мы тебе сейчас ни объясняли, ты все равно не поймешь. Ты сперва поступи, а потом ты поймешь, что это хорошо». И я понял, что надо поверить. «Но только ты должен поступить. Это конкурс».

ВАУ: Но он, наверно, уже кончился: уже ж сентябрь?

ААЗ: Правильно. Нормальный конкурс — смешно и говорить, что я никогда б и не поступил. Нечего говорить. Это — условно конкурс, а на самом деле никакой не конкурс, а некоторая такая дополнительная процедура для иностранцев. Существует такая. Называется élève étranger — иностранный ученик. С ним другая процедура, и она не очень формальная.

В своих дневниковых записях за 1956 год Зализняк пишет:

Воскресенье, 30-е. Появился Мишель Окутюрье [31], которому я позвонил. Едем вместе к Клоду Фриу [32]. (С ними двоими я знаком по Москве; но сейчас они работают соответственно в Тулузе и Страсбурге, и в Париже их можно найти только в воскресенье). Оба в один голос говорят мне: «Тебе нужно поступить в École Normale. Ты сейчас все равно не сможешь понять, почему это хорошо, — поймешь, когда поступишь».

Через несколько дней, 4 октября 1956 года, Фриу отвозит Зализняка в École Normale и знакомит его с вице-директором Прижаном. А еще через несколько дней Андрей Анатольевич записывает:

Вторник, 9-е. Являюсь к Прижану и он ведет меня представлять самому директору École Normale философу Ипполиту. Происходит нечто вроде изящной формы собеседования — о Паскале, о Пикассо и т. п.

Среда, 10 октября. Иду, как мне велено в École Normale, в Министерство иностранных дел. Адрес мне известен даже из советских газет: Ке д’Орсе. Этот совершенно условный звук здесь разворачивается в реальную длиннющую набережную Орсе; прохожу всю ее пешком. Никогда в жизни не бывал в учреждениях столь высокого ранга. Поражаюсь тому, что меня никто не задерживает и не проверяет. <...> Важная дама подробно допрашивает меня о всех моих прошлых и будущих занятиях; спрашивает даже названия курсовых работ! К счастью, Вячеслав Всеволодович Иванов снабдил меня списком всех парижских профессоров, у которых следует слушать лекции, — с твердым наказом: лекции надо выбирать не по тематике, а по лекторам. В результате дама дает мне рекомендательное письмо в полицию: «Avec ça ça ira tout seul» (с этим все пойдет как по маслу).

11 октября. В префектуре на основании письма от дамы за час получаю carte de séjour (вид на жительство). В посольстве выразили неудовольствие моей самодеятельностью: все подобные документы они получают (или не получают) для советских сами. Полагаю, что уже с этого момента я у них не на лучшем счету.

Среда, 31 октября. Переселяюсь в École Normale. Никого нет, но на столе плащ и Populaire — газета социалистической партии. Потом мне рассказали, какое бурное было в École Normale обсуждение: с кем поселить советского? Для них, разумеется, любой человек — это прежде всего член такой-то партии. Первая мысль была: поселим, конечно, с коммунистом. «Скучно, пошло! — закричали другие. — Давайте, наоборот, поселим его с фашистом!» Решили, однако, что это тоже довольно плоско. Придумали несравненно более изысканное: поселить с социалистом. Вот где они по-настоящему сцепятся! (Как потом выяснилось, они ужасно просчитались: мой деликатнейший и тактичнейший социалист ни разу за весь год не вступил со мной ни в какую политическую дискуссию.)

5–8 ноября. В École Normale ритуал инициации conscrits (только что принятых, новобранцев). На меня он не распространяется; старшие — Луи Аллен и Луи Мартинез, которые как бы взяли меня под свою опеку, только водят меня смотреть на эти забавы. (Разумеется, иностранцы избавлены от этого ритуала не потому, что их жалеют, а потому, что им не положен тот полноценный статус, дорогу к которому он открывает.) Первобытная основа здесь, конечно, та же, что на Новой Гвинее и в отечественной дедовщине. Но во французском исполнении все же поэлегантнее и поостроумнее. Старшие изощряются в том, какую бы каверзу устроить в комнатах новобранцев. Украли у них, например, все одеяла и вывесили на веревке, которую умудрились протянуть между двумя зданиями École Normale на высоте пятого этажа. Специальный трибунал из старших делит всех новобранцев на пятерки и дает каждой пятерке какое-нибудь издевательское задание, например, доставить в École Normale дощечку с надписью Place de l’Etoile, сняв ее с площади, или лифчик Брижит Бардо с ее личной дарственной надписью. Это называется course aux trésors (гонка за сокровищами). 8 ноября при полном собрании всех учеников происходит итоговое судилище — fête de réconcilation (праздник примирения). <…> Все происходит, конечно, на таком густопсовом жаргоне и с такой массой недоступных мне фоновых знаний, что мне за их остроумием не уследить; кое-что мне успевают объяснить мои покровители.

Среда, 9-е [января 1957 года]. Очередное занятие у Рену [33]. На эти занятия я хожу совершенно регулярно. Отчаянное прогрызание грамматик как будто бы дало некоторые плоды: как кажется, я уже близок к тому уровню, который Рену считает само собой разумеющимся.

13-е. Кино: Le luci della varietà Феллини.

18-е. TNP (Théâtre National Populaire): Mère Courage Брехта.

Понедельник, 21 января. В 16 ч. В École Pratique des Hautes Études Мартине открывает семинар «Применение понятия нейтрализации к значащим единицам».

Среда, 23-е. Кино: Le chien andalou Бунюэля.

Пятница 25-е. В 17 ч. баскский язык с Мартине у него дома в Sceaux.

Вторник, 29-е. Начинаются мои еженедельные занятия на Radio Télévision Française (RTF) в акустической лаборатории у Моля (Moles): работа с новым американским прибором, именуемым сонограф.

Кино во дворце Шайо: Les visiteurs du soir Марселя Карне.

Из письма от 6 февраля 1957 года: « <…> Хоть у меня и отнюдь нет фаталистического предчувствия большого падения после такого подъема, но все-таки есть даже что-то грустное в этом ощущении апогея жизни, этой почти уверенности, что дальше не может быть так же хорошо».

В конце курса все студенты должны были сдавать экзамены по общему языкознанию. О результатах Зализняк пишет домой 6 июля 1957 года: «Конечный результат (после трех экзаменов, каждый из которых представляет собой тур, то есть дает определенный отсев) — 7 аттестатов с отличием (в каковом числе и я), 17 аттестатов так наз. „assez bien“ (в общем, „прилично“), 10 просто аттестатов и 67 провалов».

— Зале подарили на день рождения наш отечественный первый, по-моему, узкопленочный киноаппарат, — вспоминает Леонид Никольский. — Папа, скорее всего, подарил. Это уже было после второго курса, где-то в 1956 году. Заля еще не уехал во Францию. Началось послабление и вообще вот это все немножко… И мы начали снимать все наше хозяйство, причем фильм сейчас смотришь — я там в качестве режиссера, и единственное мое участие, на самом деле — это в самом таком примитивном духе гусарство. Вот мы собрались, выпили, закусили, читали стихи и пели песни. Все практически. Вот как мы собираемся, об этом как бы фильм. Потом Заля уехал.

В Париже Зализняк записывает в дневнике:

Пятница, 5 апреля [1957 года]. Узнав, что я помышляю о кинокамере, мой соученик Гранер объясняет мне, что тогда я должен поехать в маленький магазинчик на rue Notre Dame de Nazareth: там хозяин делает скидку ученикам École Normale. Ему, конечно, даже и в голову не приходит объяснять мне, что это сугубо неофициальный договор — попросту говоря, запрещенная законом коммерческая махинация. Кто же этого не понимает? Как и мне в голову не приходит, что какая бы то ни было продажа по обоюдному согласию может быть при ихнем капитализме запрещена. Разыскиваю магазинчик, вхожу и с порога спрашиваю хозяина: «Это у вас делают скидки ученикам École Normale?» Хозяин инстинктивно дергает головой влево и вправо, чтобы понять, кто из покупателей мог слышать эту чудовищную фразу. Похоже, что никто не обратил внимания. После этого он медленно оглядывает меня с ног до головы и веско произносит: «Вы ошиблись, Monsieur». В совершенной растерянности я возвращаюсь в École Normale к моим инструкторам и все рассказываю. Хохот моих соучеников сотрясает потолок.

Суббота, 6-е. Гранер теперь уже сам везет меня на rue Notre Dame de Nazareth; покупаем кинокамеру Ercsam.

Из письма маме от 7 мая 1957 года: «В субботу перед Пасхой отправился в Ниццу и провел там целый день с фото- и киноаппаратом. Это, по-видимому, самое яркое впечатление всех моих каникул. <…> Я сразу же забрался в „старый город“ и не вылезал оттуда почти до вечера — узкие улички со свешивающимся из окна бельем, сотни мелких лавчонок. Каждая зазывает, едва ли не хватает за полу, улицы, поднимающиеся ступеньками куда-то далеко вверх, обгорелые южные лица людей, женщины в черном с огромными жбанами белья на голове — все это такие ожившие кадры из итальянского neorealismo, что у меня от волнения дрожали руки, и уж не помню, как я там ставил выдержки и диафрагмы. Потом оказалось, что я извел за один день три пленки».

ААЗ после возвращения из Парижа, 1957 год.

Беседуя с В. А. Успенским, Зализняк говорит:

— Я был единственным в École Normale из этой группы. Вообще уже это одно поставило меня в положение, что мне было ясно, что хорошим это для советской репутации не кончится. Остальные все… ну, так сказать, в Сорбонне. Но дело в том, что не предполагалось, что надо учиться. Нужно было, чтоб была галочка, что русские студенты.

Французская преподавательница русского языка и специалистка по языкознанию Ирен Вайнен (тогда еще — Гольденфельд, а позже — Журдан), с которой Зализняк познакомился в январе 1957 года в Париже и был дружен всю жизнь, вспоминает:

— Мы познакомились в Сорбонне на кафедре профессора Мартине. Это был единственный курс по общему языкознанию. На этой кафедре в свободное время мы стали разговаривать друг с другом и потом постепенно становились все ближе и ближе. Андрей — единственный, кто из этих советских студентов был в École Normale Superieure de la rue d’Ulm — самый высший класс.

Ирен Гольденфельд и ААЗ, август 1959 год

Ну, а у меня была «Веспа», Lambretta. И это ему очень нравилось, он садился сзади. Однажды решили поехать смотреть Paris by night. Я за ним заехала на рю д’Ульм, и мы ездили всю ночь по Парижу — до открытия первого кафе в шесть часов утра. Там остановились, выпили кофе, потом я его проводила обратно на rue d’Ulm. Но он хотел научиться водить. И мы пошли в Булонский лес. И там я его научила водить [34]. А после этого он давал уроки, накопил денег и себе тоже купил мотороллер.

Моя мама жила в Отей [35], мы к маме часто заходили, она нас кормила. И она полюбила Андрея тоже, конечно, и сказала: «Когда только вы хотите, пожалуйста, приходите!» А кагебешники — или как это называлось в те времена, я не помню, но в КГБ его позвали и допрашивали, кто она и что она, почему то и се… И он мне сказал потом: «Знаешь, некоторое время, если звонить друг другу — это из будки, а не из дома». Так что некоторое время мы по телефону когда звонили, то не из дома. И продолжали видеть друг друга, но осторожно из-за кагебешников. Это продолжалось так долго, как он был в Париже.

Мы разговаривали о том, куда ходить, какие есть места, которые было бы хорошо увидеть и о которых туристы не знают. Мы не говорили о политике, нет. Я думаю, это было бы напрасно ему. Так что я никогда ничего не спрашивала, и он не говорил ничего про это. Потому что опасно. Подслушивали через лампы, через электричество. В доме. Так что, когда мы хотели говорить о чем-то, чтобы не слышали, мы шли гулять по улицам — и то осторожно: смотрели, нет ли кого, потому что они более или менее дали знать, что, когда по улице ходят, они могут слышать, что вы говорите, за много метров. Это, наверное, не было правдой, но поди знай!

У нас была очень дружеская amitié sentimentale [нежная дружба]. Без того, чтобы пройти через поцелуи или что-либо. Тогда еще он был не женат, но они с Леной друг другу дали слово или что-то. Amitié sentimentale. И так до его возвращения в Россию. А потом — а потом что: вернулся в Россию, ну, в Союз, и мы продолжали держать связь по телефону, но осторожно. А когда была «оттепель», тогда уже было проще. Тогда уже могли вообще без проблем почти видеть друг друга. А больше всего переписка.

— Я понимал, что веду себя так, что называется, второй раз не пустят, — рассказывает Зализняк В. А. Успенскому. — Это я стал постепенно соображать. Ну, например, не прийти на спевку. Спевка — это такое замечательное мероприятие, которое производится по средам, если не ошибаюсь, когда вечером нужно собраться в консульстве советском и петь советские патриотические песни. Для поддержания патриотического духа. Кто не пришел на спевку, тот не пришел на спевку. «За границей часто снится дом родной»… А уж какие у тебя певческие способности — это никого не волнует. Это первая половина спевки. А вторая половина спевки — это то, что после спевающимся предлагают начинать спиваться. А именно стоят бутылки… А самое главное, это циркулируют всякие секретарши, обязанность которых самая прямая: обеспечивать, чтобы господа советские граждане не слишком ходили на сторону.

ВАУ: Значит, можно все-таки и не терпеть железно?

ААЗ: А, нет, это не считается. Они ж понимают, что без этого никто не выдержит. А вот на это не остаться (а я не оставался) — это уже замечается сразу.

ВАУ: То есть если вы даже не пришли на спевку, а пришли под конец выпить-закусить, это…

ААЗ: Это да, нормально. Ну, скажут, что ж ты! А вот после первой рюмки один раз уйти, второй раз уйти — это уже ясно, кто ты такой.

ВАУ: Так. Сколько раз вы были на спевках?

ААЗ: Ну, на спевках я больше бывал, чем не бывал. Но не всегда. После спевки легкое выпивание… А чтоб еще оставаться потом — это не оставался ни разу.

Тут отчего-то хочется привести совершенно не относящееся к парижским спевкам воспоминание Леонида Никольского:

— Я помню наше развлечение с Залей в восьмом классе на уроке физики. Я это люблю рассказывать, потому что к счастливым моментам жизни относится.

Урок физики идет. Ведет его учительница — младшая сестра нашей литераторши, то есть расположенный к нам человек. У литераторши мы были свои люди: театралы и так далее. Сидит позади меня Заля, я в середине где-то там, на одной из парт, а на следующей парте Заля сидит. Весь урок развлекаемся тем, что я ему напеваю мелодии из опер вообще, из симфоний и так далее. Все, конечно, абсолютные шлягеры, что называется. Классические шлягеры. Ну, типа Верди, например. Какие-то марши. Особенно, я помню, был вопрос: марш из «Аиды» или из «Фауста»? Они в чем-то похожи, и их легко спутать. Я ему напеваю мелодию: «А-а-а-а» — вот так вот, вполоборота: «А-на-на-на!» Иногда забываюсь и поворачиваюсь спиной к учительнице. Он слушает и отгадывает. Я стараюсь позаковыристее откуда-нибудь вытащить. Если отгадал, очко ему, если не отгадал, очко мне. И так весь урок!

В дневниковых записях того времени Зализняк описывает свой двадцать второй день рождения:

Понедельник, 29 апреля 1957. Попавши к себе, отсыпался после бессонной ночи. А вечером нужно идти на первомайский вечер в торгпредстве. Как досадно: вероятный поздравительный звонок из Москвы меня в École Normale не застанет. Недолго думая, поступаю по обычаям школы: оставляю около телефона (общего для всей школы) записку о том, что если вызовут меня, то нужно попросить телефонистку перебросить звонок на другой номер. И пишу номер торгпредства — учить мягкие мозги нужно ведь еще долго.

В торгпредстве в какой-то момент вечера меня действительно вызывают к телефону. Вхожу в специальную комнату. Там какие-то посольские чиновники с суровыми лицами. Подают мне трубку, а другую трубку от того же телефона без всякого стеснения подносит к уху чиновник. Это звонок Ирен: «С днем рождения!»

Моя система переброса звонков сработала превосходно. Отвечаю тусклым голосом что-то вялое, боясь спровоцировать ее на любое лишнее слово. Кое-как этот фальшивый разговор кончается. После чего со мной начинается уже настоящий разговор: кто такая? где, когда и при каких обстоятельствах познакомились? бывали ли у нее дома? и т. д.

К счастью, через некоторое время меня вызывают к телефону снова. На этот раз уже из Москвы. Друзья отпраздновали у меня дома мой день рождения. Мое присутствие для этого им совершенно не требуется. В Москве на два часа больше, поэтому они все уже достигли очень продвинутой фазы — настолько, что на Центральном телеграфе, куда они ввалились, чтобы устроить этот звонок, им приходится иметь дело с милицией. Сказать они ничего членораздельного мне уже не могут; вырывают трубку друг у друга, для большей доходчивости используют русский лексикон в полном объеме. Чиновник слушает и в этот раз, но теперь уже скорее с одобрением. Даже чуть-чуть размякает от приятной отечественной атмосферы и свободной словесности. Я уже не выгляжу в его глазах таким несомненно чуждым элементом.

В конце концов Зализняка отправили в Москву, не дожидаясь формального истечения срока его пребывания. Вот что он пишет об этом в дневниковой записи от 9 июля 1957 года, то есть почти сразу же после сдачи экзаменов:

Разговор с послом: «Вас вызывают в Москву. Вы нужны на международном фестивале». (Много позже я узнал, что приказ из Москвы, который получил посол, гласил: «Выслать Зализняка с группой студентов». Иначе говоря, для гарантии требовался еще и эскорт. Но посол счел, что в данном случае это лишнее.)

Несколькими днями позже Зализняк записывает:

13-е. Посол сообщил, что после работы на международном фестивале мне предоставляется второй год обучения в Париже.

Но этого, разумеется, не случилось.

— Папу в 1957 году летом вызвали якобы на фестиваль молодежи и студентов, — рассказывает Анна Зализняк, — и больше в Париж не пустили. И следующий раз, когда он попал во Францию, вообще за границу, — это была какая-то конференция в Гренобле в 1968-м или в 1969 году, через 10 лет. И папа вместо заседаний уходил в горы, сидел смотрел на Францию и думал: как можно, находясь в таком месте, сидеть на заседании и слушать какие-то доклады?!

В следующий раз Зализняк оказался в Париже в 1989 году. Дневниковая запись гласит:

18 ноября. Сорбонна, École Pratique des Hautes Études, sale Gaston Paris. Заседание Парижского лингвистического общества. Кюльоли [36] вводит меня со словами: «Вот наш коллега, который не был с нами 32 года».

— Кто вообще были ваши, — спрашивает Зализняка Владимир Андреевич Успенский, — хотел я сказать «учителя», но вспомнил…

ААЗ: Ну, разумеется, надо сказать «учители»!

ВАУ: Да. Но вспомнил мой замечательный диалог с Михаилом Леоновичем Гаспаровым, публичный. Где-то, на какой-то конференции я сказал что-то такое: «Мои учителя учили меня говорить не „профессора“, а „профессоры“. Заслуженные академики на мехмате». И такой раздался тихий голос Михаила Леоновича из какого-то пятого ряда. Он сказал: «Ну, предполагаю, что это были ваши не учителя, а учители». И был абсолютно прав. Так вот, кто были ваши учители и кто в большей мере на вас повлиял? Если таковые были вообще.

ААЗ: Были, конечно.

ВАУ: Кого вы пожелали бы назвать?

ААЗ: Прежде всего Смирницкого Александра Ивановича. Я даже писал у него курсовую.

ВАУ: На каком курсе?

ААЗ: На втором или на третьем…

ВАУ: О чем?

ААЗ: Ну, о древнеанглийском. О древнеанглийском А носовом, чтобы уж быть точным. А еще точнее — рефлексы в древнеанглийском языке французского А носового. При заимствованиях.

ВАУ: Так. Смирницкий — раз. Еще.

ААЗ: Петр Саввич Кузнецов. Хотя он на русском отделении был, тем не менее с ним были некоторые контакты. Ну, что-то я, наверно, даже слушал его, из лекций… Но это я не помню. Думаю, Петра Саввича я уже запомнил во внелекционных его проявлениях, когда он участвовал в семинаре вашем.

ВАУ: Но это было, уже когда вы были аспирантом!

ААЗ: Да. Думаю, да, я не различаю это. Я думаю, что Петра Саввича я осознал уже в более позднее время. Как замечательного учителя.

ВАУ: Все?

ААЗ: Ну, еще Петерсона. Я застал его очень немного, примерно столько же, сколько Смирницкого. Один год я у него учился. Санскрит.

ВАУ: Мне, студенту мехмата, запомнилось имя Петерсона: я ходил на филологический факультет. Все в старом здании, и мехмат был в старом здании, нового здания еще вообще не было. Было только постановление правительства о его создании. Так вот, на филологическом факультете висело такое трогательное объявление, от руки написанное, — уже машинками пишущими пользовались тогда достаточно широко. Написано было так: «Лица, желающие прослушать пропедевтический курс санскрита (слово „пропедевтический“ я тогда не знал, и оно произвело на меня сильное впечатление), благоволят оставить свои подписи ниже на этом листке». Ну, я думал, что весь филологический факультет запишется на пропедевтический курс санскрита! Подписей было не то три, не то четыре: Ивáнов, Топоров, Булыгина — и, возможно, Гринцер, вот я не помню…

ААЗ: Елизаренкова была?

А.А. Зализняк и Вяч.Вс. Иванов, 1961 год

ВАУ: Вот я не помню, была, наверно. По логике вещей, была. Ну, может, еще две фамилии. Но на меня произвела впечатление какая-то такая робость этого объявления и полное ожидание того, что никто не подпишется. Но все-таки подписались, и он читал пропедевтический курс санскрита.

ААЗ: Вам надо дальше перечислять учителей?

ВАУ: Да, конечно.

ААЗ: Ну, надо до какой-то степени назвать Ахманову, которая была там руководительницей работ и прочее. Она, конечно, фигура с несколько двойственным ореолом репутации, но она, конечно, замечательная совершенно. Она многому выучила, открыла, что называется. В частности, представление о том, что надо включаться в западную лингвистику, что-то читать…

ВАУ: Конечно! Это совершенно разные вещи, понимаете ли: сколько она зарезала младенцев и как она знала английский язык. Совершенно великая книга — «Грамматика английского языка»! Великая. По-моему, в ней нет даже ста страниц, или что-то в этом роде.

ААЗ: Да.

ВАУ: Очень полезный «Словарь лингвистических терминов».

ААЗ: Очень полезный, да. Но настоящий многогранный, разносторонний учитель был, конечно, Вячеслав Всеволодович Ивáнов. Тогда еще совершенно молодой в качестве учителя.

ВАУ: Это какой год?..

ААЗ: Ну это я уже был аспирант. Он читал немыслимое количество курсов…

ВАУ: Так, нет. Он вас знал и до вашей поездки во Францию. Откуда-то он знал вас. Потому что он мне вас показал.

ААЗ: Он мне дал список профессоров, которых надо слушать в Париже.

ВАУ: Откуда? Вы какие-то, значит, имели с ним контакты до Франции.

ААЗ: Имел, конечно, да. Я не очень уже помню, когда начались его курсы. Возможно, они начались уже на четвертом курсе, и тогда все сходится… Да, четвертый курс, с четвертого курса я уехал во Францию, это 1956 год… Да, я думаю, что Ивáнов что-то уже читал.

ВАУ: Да, потому что он мне — с большим смыслом и значением — показал вас во дворе университета, где студенты бегали, перебрасывались мячом, я не помню уж, и вы там находились. Я помню даже, в чем вы были: вы были в таком лыжном костюме.

ААЗ: Наверно, да.

ВАУ: Я даже до сих пор не могу понять, почему лыжные костюмы делались из такой ворсистой ткани, которая обледеневала снаружи, потому что каждая ворсинка впитывала в себя воду, и лед, и все. Тем не менее лыжные костюмы делались вот так, никаким плащевым материалом они сверху не обшивались…Он сказал, что вы как раз в ожидании поездки во Францию. Он мне вас показал и сказал: «Вот посмотри…» Или мы тогда еще на «вы» были? Да, наверно, на «вы». Он сказал: «Вот посмотрите и запомните: это очень талантливый студент. Очень талантливый. Вот смотрите и запомните». Никого другого он мне никогда не показывал. Как, знаете, если б я был мальчиком, он бы меня высек при этом, наверное.

ААЗ: Я понимаю, понимаю, да. Чтоб запомнил.

ВАУ: Я помню ваше заявление, что Ивáнов вас обучил следующему: что, если вы поедете в Париж, вы не обращайте внимания на тему курсов, вообще просто игнорируйте, а смотрите только на то, кто читает. И вот есть люди, которые, что бы они ни читали, как бы это ни называлось, — это не имеет никакого значения; этих людей надо ходить и слушать.

ААЗ: Да, я это усвоил очень хорошо. В точности так и было.

ВАУ: И дал список. А вот там были люди, которых вы бы отнесли к категории своих учителей?

ААЗ: Конечно. Но, пожалуй, все-таки, чтобы не уходить навеки так с филологического факультета, я вам назову еще двух не-лингвистов, которые оставили у меня впечатление. Это Радциг и Михальчи. Радциг читал нам курс древнегреческой литературы.

Я услышал уже не помню от кого, от кого-то из поколения моих родителей: «Радциг! Да, он же был уже очень старый!» Он действительно был… передвигался так, сгорбленный, маленький. Внушал необычайное почтение. Голос у него креп, когда он на лекциях начинал петь! Совершенно вдруг — до этого он что-то произносил обычное, а когда греческие цитаты, такая у него сила появлялась.

ВАУ: И, как говорят, пел «Илиаду».

ААЗ: Пел, да. Точно. Экзамен Радцигу сдавал. Я даже не помню, какой мне достался билет… Но так или иначе, «Илиада» там, конечно, была затронута, и я не удержался от того, чтобы ему начать петь начало «Илиады» — и ошибся в слове erísante: пошлейшим образом пропел ему epísante. Более того, я еще норовил произнести Pēlēiadeō — это, конечно… Он так дернулся, поправил меня: Pēlēiadō! Ну, весь остальной разговор после этого был одной сплошной лаской. Он был счастлив.

ВАУ: Что значит счастлив, когда вы ошиблись? Почему разговор был лаской, если вы неправильно ему сказали?

ААЗ: Я, конечно, неправильно ему сказал. Нет, Pēlēiadeō — это даже в каком-то смысле педантизм. Это буквенное чтение. А Pēlēiadō — это обычное чтение для стихов. А это, конечно, вульгарная вещь: прочесть латинским образом букву «ρ» («ро»).

ВАУ: Я понимаю. Так почему же после этого была сплошная ласка, а не наоборот, не неудовольствие?

ААЗ: Потому что давно была эпоха, когда никто за пределами классического отделения ни строчки по-гречески не знал.

ВАУ: Ну, конечно! А тут человек мелкие какие-то делает ошибки, но поет!

ААЗ: Да, естественно. Но я помню, что я с большим удовольствием готовил этот экзамен, чего-то перечитал… Так что это осталось. Радциг и Михальчи — это я с удовольствием. Потому что вообще-то экзамен по литературе — это было мучение.

ВАУ: А это считался экзамен по литературе? Это не греческий язык, это греческая литература?

ААЗ: Не-е-е, это греческая литература… А в остальном экзамен по литературе был — самаринские какие-нибудь курсы: «Социальный протест Бальзака», например. Вот это да! Еще помню, как я Неустроеву сдавал экзамен по английской литературе, ненавидя это все, и сказал ему «Айвéнго»… Как он побледнел и чуть не свалился со стула! «Как вы сказали?» Я знал даже, что «Áйвенгоу», но как-то считал, что это уже часть русской культуры… Так что я даже успел ему произнести «Áйвенгоу», и он пришел в себя.

ВАУ: А Михальчи — он читал западную литературу.

ААЗ: Да. Средневековую литературу.

ВАУ: Нет, это что: вы относите их к вашим учителям, а не к тем, кто произвел впечатление?

ААЗ: Нет, если вы хотите так строго… Я просто рассказываю о тех, кто оставил какой-то след у меня в душе. Учителя — это те, которые учили меня более-менее профессии, их меньше.

ВАУ: Так, понятно. А во Франции кто?

ААЗ: Во Франции Бенвенист, Мартине и Рену. Три человека. Все входили в список Ивáнова. Еще немножко Соважо, но это меньше. Еще немножко Лежён, но это меньше.

ВАУ: Так, а Бенвенист, Мартине и Рену — они были специалистами по чему? По всему?

ААЗ: Ну, Бенвенист — великий лингвист. Но если угодно, он иранист. Первоначально. Мартине — общая лингвистика. Рену — древнеиндийский. Лежён — крито-микенская филология. Соважо — курс востоковедения.

ВАУ: Как же вы умудрялись там столько курсов слушать?

ААЗ: Я только на них и ходил, по этому списку. Из одного института в другой. Там какие-то курсы, которые мне предписывались, — я на них не особо ходил.

— Андрей ведь, кроме всех своих научных достижений, сам в буквальном смысле был полиглот, — рассказывает Светлана Леонидовна Ивáнова. — И не только он говорил на многих языках и очень легко их учил, но еще у него было совершенно прекрасное произношение. И вот Вячеслав Всеволодович со слов Андрея рассказывал, что когда он таким образом выучил венгерский — труднейший, жуткий язык — и приехал в Венгрию, то настолько хорошо он мог произнести то, что он хотел произнести, что венгры отвечали ему по-венгерски. А он такого уровня не достиг еще, чтобы понимать. Он мог сказать, но сказать с невероятно прекрасным произношением.

— Я всегда воспринимал его полиглотство так, что он был абсолютный самоучка, — говорит Константин Богатырев. — Но все-таки с санскритом это не совсем так. Он четыре года учился у Кочергиной в Москве, то есть он был очень продвинутым на самом деле студентом, и в École Normale. Он пишет в своем дневнике, что он чувствовал себя совсем таким слабым студентом, сильно отставал и ему требовались немалые усилия, что на семинаре, где он оказался с каким-то ведущим санскритологом, ему пришлось подтягиваться, чтобы быть на том уровне, который от него требовался. Но с другой стороны, конечно, у него была привычка чуть-чуть себя, как бы это сказать, принижать. То есть он восхищался людьми, которые знали что-то лучше него, но всегда при этом подчеркивал, что «ну, видите, мне, конечно, такое не по силам». Это я неоднократно замечал.

— На первом курсе Зализняк сказал мне прочесть некоторую статью Трубецкого на немецком языке, — вспоминает Алексей Шмелев. — И я сказал, что по-немецки я плохо читаю. Он поразился, как человек может затрудняться читать по-немецки.

— Если я вас спрошу, любили ли вы изучать языки, вы мне на это уже ответили: вы их не любили и не учили, — говорит Успенский Зализняку. — Любили ли вы читать грамматики и словари — да.

ААЗ: Да. Про языки замечательная была история. Была на нашем курсе такая литовка, хорошо помню ее имя — Гражина Мизравичуте, которая запомнилась мне среди прочего всего бессмертной своей реакцией. Очень характерной для нашего с вами сюжета. Выяснилось, что меня посылают в Париж — фантасмагоричность этого не поддается никакому описанию… Ну, какие там были реакции? У нее реакция была такая: «Потрясающе! — сказала она. — Как неслыханно, как замечательно! Ведь он же будет знать все фразеологические выражения!»

Это с точностью стопроцентной идеал того, как надо правильно, нормально относиться к языку, когда ты его изучаешь. Когда действительно выпадет такое счастье — год провести в Париже, то результат будет такой, что ты будешь знать все фразеологические выражения.

ВАУ: Я боюсь, что при всей вашей ненависти к изучению языков, которую вы декларируете, вы некоторые фразеологические выражения-то узнали.

ААЗ: Узнал. Это я не отрицаю, узнал, конечно. Нет, это не ненависть, но энтузиазма не испытывал.

Дневниковая запись Зализняка за 1957 год:

Среда, 29 мая. На вопрос о профессии я ответил Рену: студент-лингвист. «Лингвист? — сказал он. — Не может быть!» Я был поражен: «Как? Почему?» — «Потому что вы хорошо говорите по-французски!» — «Так что же?» — «Но лингвисты же не говорят на иностранных языках! Это же абсолютно разные способности. Мой великий учитель Антуан Мейе не мог говорить даже по-английски!»

Беседуя с Зализняком, В. А. Успенский говорит:

— Я познакомился с вами, как раз когда вы были, наверно, аспирантом. И как-то уже довольно быстро зашла речь о том, что вы полиглот. Тогда вы еще не знали, что вы не знаете ни одного иностранного языка. Это потом дошли до этого глубокого познания. А тогда вы этого еще не знали и потрясли меня следующим заявлением. Что языки, которые вы знаете, вы выучили до поступления в университет.

ААЗ: Ну, если тогда я так выражался и называл это знанием, то в том лексиконе это было верно.

ВАУ: Так. А в современном лексиконе как бы вы эту же мысль выразили? Что грамматики всех этих языков вы выучили до поступления…

ААЗ: Прочел! Выучил — это чересчур.

ВАУ: А когда пришло ваше понимание того, что изучение языка и лингвистика — это разные науки вообще? То есть изучение языка — это вообще не наука, наверное.

ААЗ: Думаю, что… Ну, в некотором смысле, уже в группе немецкого языка в шесть лет.

ВАУ: Я понял. Правильно, да, правильно отвечаете. Хорошо. Если вас спросить, сколько вы знаете языков, вы довольно быстро объясните, что этот вопрос бессмысленный.

ААЗ: Не бессмысленный, потому что ответы всякие бывают, включая ноль. Если вы мне такой вопрос задаете и готовы слушать неодносложный ответ — это другое дело.

Неодносложный ответ состоит в том, что люди задают этот вопрос, не задаваясь сами вопросом о том, что это значит. Считая, что — чего тут понимать? Или знает, или не знает. Ну, для человека, далекого от лингвистики, такого рода невдумывание простительно, естественно.

ВАУ: Ну это как для маленького мальчика знать, что имеется шесть цветов, и все.

ААЗ: Ну, примерно, да, конечно. Есть бытовое понимание, что такое знать язык, и есть, ну, если угодно, высокое лингвистическое.

На бытовом понимании знать язык — это уметь на нем общаться на нужные тебе темы. Нужных тем может быть очень немного, например у матроса — бордели. Тем не менее, если все, что ему нужно, он великолепно своим знанием языка обеспечивает, он этот язык знает. И в этой стране в это заведение идет спокойно, по этой части у него нет ни малейших проблем. И он спокойно, уверенно, без всякого чувства, что он кого-нибудь обманывает, на вопрос, знает ли он этот язык, ответит: «Знаю». И нормальный человек с ним согласится. Потому что единственную функцию, зачем ему нужен язык, — применять в пределах человеческой необходимости — он выполнит. У других — более широкие потребности. Например, знать язык достаточно, чтобы читать лекции на этом языке. Это другое знание, чем у матроса, это большее знание. Но чрезвычайно неполное.

ВАУ: Неполное, да. Но вот на уровне этого неполного знания сколько вы знаете? На скольких языках вы можете читать лекции?

ААЗ: Русский считать?

ВАУ: Считать.

ААЗ: Ну, если русский считать, то на четырех. Русский, английский, французский и итальянский.

ВАУ: А на украинском вы не можете?

ААЗ: Нет, конечно, не могу! Нет, я могу посмешище из себя устроить.

ВАУ: И на немецком не можете?

ААЗ: На немецком — на грани. Думаю, что с очень большим трудом, с очень корявым результатом я бы рискнуть мог, но поскольку опыта такого у меня… Один раз у меня был соблазн прочесть так лекцию, но я вовремя себя остановил.

ВАУ: А на украинском — нет?

ААЗ: Нет, конечно. Ну, что вы! Хуже, чем на немецком, — по степени нелепости того, что я могу сказать! Фарс такой. Знаете, как крупные нынешние украинские патриоты: «наши ридны жовто-ґолуби флаґи».

ВАУ: «Ґолуби»? Вместо «жовто-блакитны»?

ААЗ: И «флаги»!

ВАУ: «Флаги»… Какое-то там слово есть…

ААЗ: «Прапор». Вот такие «жовто-ґолуби флаґи» у меня были бы на каждом шагу. Ну, откуда иначе взять? Нет, конечно, не могу.

Со стороны может казаться: ну если человек лекцию может прочесть, наверно, знает хорошо. Ерунда! Этот же самый человек после лекции, когда с ним (с очень большой естественностью, он же только что лекцию прочел!) начинают разговаривать, он половину не понимает… Кстати, на таких лекциях понять вопросы — это самое трудное во всей лекции. Нет, если вам интересно, у меня есть много соображений о том, что есть знание языков. Знание языка — это четыре разных ингредиента. Очень простые: говорить, понимать, читать и писать. Все. Очень просто. Две письменных возможности, две устных. Все разные!

ВАУ: Но вам говорить легче, чем понимать?

ААЗ: Это верно, но это очень меньшинственный контингент, в который я вхожу. Подавляющее большинство людей считает совершенно очевидным, что понимать легче. Почему? Потому что в понимании участвует вовсе не знание языка в первую очередь. Знание языка, ну, мягко так скажем, участвует во-вторых. Даже в-четвертых. А во-первых — способность человека улавливать информацию из ничего. Настоящие два собеседника, которые обладают этой способностью, особенно две женщины, в полной степени могут обходиться таким ничтожным количеством словесных проявлений — и происходит полное понимание.

ВАУ: Ну вот про вас я знаю, что вам легче говорить, чем понимать. А вот писать или читать вам легче?

ААЗ: Читать легче. Понимать — плохо, прежде всего потому, что нет возможности повторить. В отличие от читать… Так что то общение, которое называется «знать язык», состоит из личностных качеств гораздо сильнее, чем… И поэтому вообще ответ «да» на вопрос о знании языка справедливо могут дать огромное количество людей. А лингвисту зачем это? Ему не больше это надо, чем леснику. Лингвисту зачем знать язык практически?

ВАУ: Вы же мне рассказывали эту замечательную историю — про кого там?

ААЗ: Про Мейе. Это замечательная история. Антуан Мейе, великий… В этой истории, собственно, два эпизода про Антуана Мейе. Мейе — великий французский лингвист, отец, прародитель целой плеяды великих французских лингвистов последующих. Знаменитейший автор работ по десяткам языков. Первоклассных грамматик. Лучшее его описание — это очень краткая характеристика германских языков в целом, замечательная. А началось все с того, что… Ну хорошо, историю рассказывать, так рассказывать. Придется отодвинуться в Париж и рассказать о моих занятиях у великого Рену. Луи Рену, величайший санскритолог, почитаемый в Индии. Из Индии приезжают люди, чтобы учиться в Париже настоящей индийскости! Ну, приезжали: его уже нет в живых. Я имел счастье — это я абсолютно точно говорю — у него поучиться год, год слушать его занятия по санскриту. Но не буду рассказывать, как это было замечательно, это нас далеко заведет. Но рассказываю я ради того, чтобы его линию, его общий облик… Он был человек смущающийся. Контакты его затрудняли и смущали, поэтому он входил и всегда смотрел в землю. И все, что он говорил, самое замечательное, — он говорил полу. Но говорил изумительно: французская ясность, безупречность, не говоря уж о том, что санскрит великолепный. Я целый год слушал его курс Вед. Уже не санскрита — суперсанскрита, так сказать. Можно было задавать вопросы, но практически не нужно было, потому что он все объяснял сам. Сам угадывал, что может быть неясно. И вот наступает лето, последнее занятие года. А слушало его в разные моменты от четырех до шести-семи человек. Одни и те же. И он входит, какой-то такой немножко странный, и, преодолевая какие-то свои смущения, говорит: «Я бы хотел, поскольку у нас сегодня последнее занятие, узнать, кто были мои слушатели». Потрясающе! Нет, чтобы на первом занятии это спросить, и тогда, там, приспосабливать свои темы, если люди тем-то занимаются, заниматься тем-то… На последнем занятии! Чтобы проститься. Под необычайным впечатлением от этого разговора я вернулся к себе в École Normale, к своему сотоварищу по комнате Меттейе, рассказал ему это все. Он сказал: «Как ты не понимаешь! Ну как ты не понимаешь! Ну ты подумай: если бы он спросил вас, кто вы такие, на первом занятии, ведь это же могло бы создать между вами связь! И тогда не исключено, что в какой-нибудь момент кто-нибудь из вас пришел бы на его занятие не потому, что ему интересно, а потому, что неловко не прийти. Неужели ты не понимаешь, что это для него непереносимо?» Вот это я запомнил очень хорошо.

Это такая история для характеристики Рену. А дальше снова возвращаюсь к тому, что он опрашивает каждого — разочарование за разочарованием. Встает один, говорит, что он индус, приехал совершенствоваться в медитации. Другой говорит, что он швейцарец и ему кажется, что изучение Вед может иметь какое-нибудь отношение к тому, чем он занимается, а занимается он изучением творчества племянника Руссо. Встает учительница из Нанси и говорит, что вот, она кончила классическое отделение, санскрит и греческий, и ей интересно, как люди еще изучают санскрит. Вот так подряд. Доходит до меня, и я, единственный, ему говорю, ну, я так нагло говорю, что я лингвист. Студент, но студент-лингвист. Реакция совершенно такая: не может быть! Очень вежливо, но несколько ошарашенно: «Такого не может быть!» — «Почему?» «Вы слишком хорошо говорите по-французски».

ВАУ: А вы сказали, что вы из России?

ААЗ: Ну конечно. Да. Ну, что я не француз, это совершенно очевидно. «Ну и что? — говорю. — Лингвист не может хорошо говорить на иностранных языках».

ВАУ: Не может или не должен?

ААЗ: Не может. «Мой великий учитель Антуан Мейе, к вашему сведению, — говорит он, — вы сами знаете, сколько языков он описал, не говорил даже по-английски». В общем, он не очень поверил. Потом как-то уже…

Это первая история про Мейе, которая моя личная история. А вторая — которая мне была рассказана людьми из французской жизни. Что, действительно, Антуан Мейе однажды читал лекцию в Лейпциге. Очень может быть, что великие «Особенности германских языков», я совершенно не исключаю. Неизвестно, впрочем. Читал на французском, разумеется. Лекция кончилась, ему надо было возвратиться в Париж. Он пошел на вокзал. Поезд «Лейпциг — Париж» существовал в то время. Но он просидел на скамейке до утра. Причем даже не очень ясно, кто там утром его выручил, наверно, какой-то нашелся доброжелатель. Почему? Потому что он не знал, как говорят по-немецки то, что нужно сказать кассиру, чтобы произошел билет на поезд. Это настоящий лингвист.

— Для меня Андрей Анатольевич начал быть легендой, когда я учился в пятом классе, — рассказывает Алексей Николаевич Головастиков. — В журнале «Наука и жизнь» появилась статья «Рассказывают полиглоты». Там речь шла о троих полиглотах, в том числе Пауль Аристэ и Леонид Василевский, но он не лингвист. А первым был Андрей Анатольевич Зализняк. И вот я это прочитал, и для меня они — в первую очередь Андрей Анатольевич — стали такими полумифологическими персонажами, небожителями. И после этого я подумал, что если они знают столько языков, то, может, мне тоже попробовать самому что-нибудь выучить. Так я оказался в лингвистике.

Как я позже узнал, Андрей Анатольевич был очень недоволен этой статьей. Он был человек скромный, а там… Ну он говорил: «Я этот язык, в сущности, не знаю», — а там говорилось, что он знает 40 языков. Текст статьи не был с ним согласован, это некто Башкирова, журналистка, интересовалась такими сюжетами. И он был на нее потом в обиде, но, когда я рассказал ему, что с этого я и пришел в лингвистику, он сказал: «А, ну ладно. Тогда, может быть, я и зря ее так ругал». И оказалось, что не один я после этой статьи заинтересовался лингвистикой.

— Я ни разу не слышал его читающим стихи, например, — рассказывает мне Леонид Никольский. — Чтобы он когда-нибудь читал стихи, Заля. И даже не знаю, знает ли он, много ли он их знает. При всей своей памяти мог бы знать очень много, но читать — никогда не читал. В театре играл третьи роли. В школьном кружке. В гоголевской «Женитьбе» — слугу этого, Степана. Мне кажется, он был в этом смысле средний. И то, что рядом оказались Адольф [Овчинников] и Толька [Гелескул], внесло вот эту художественную свободу в точные мысли. Скрестило, понимаете, осветило, если хотите. Ну, существует даже такая более-менее признанная теория, что художественные какие-то дары – они чуть ли не обязательны для талантливого технаря.

А лингвистика как раз перевела эту точность в гуманитарию.

— Есть широкое и узкое понятие «филология», — говорит Зализняк В. А. Успенскому. — Широкое включает лингвистику, а узкое противопоставляет лингвистике. Тогда в филологию попадает нелингвистическая часть филологии в широком смысле слова. То есть в основном литературоведческая и всякого рода общекоммуникантная.

ВАУ: А древние языки куда попадают?

ААЗ: Древние языки — это не того членения. Ясно, что в древних языках всегда вы можете видеть и одну часть, и другую. Вы можете и их лингвистикой заниматься, и их филологией заниматься.

<…>

ВАУ: Вот на ваших глазах лингвистика 50 лет изменялась. Вот как она изменялась? И изменилась ли?

ААЗ: Ну первое и главное изменение заключается в том, что количество людей, которые ею занимаются, увеличилось раз в сто. Не без ваших усилий.

ВАУ: Моих? Почему же моих?

ААЗ: Потому что в эти сто входят ученики учрежденного вами отделения.

ВАУ: Отделение учредил Звегинцев [37]. Но я принимал некоторое участие, да.

ААЗ: И других таких отделений. Сейчас профессия лингвиста стала, ну, одной из известных профессий, чего не было 50 лет назад — даже слова такого не знали!

ВАУ: А если кто-то знал, то, конечно, воспринимал как обучение иностранным языкам, чего-то там такое.

ААЗ: Не уверен, что так. Ну, просто мало кто знал. Это первое. И в связи с этим — прежде всего, это тоже не могло остаться бесследным — из такого занятия экзотического, экстравагантного, бесполезного и непонятно зачем существующего…

ВАУ: Занятия чудаков.

ААЗ: Да, чудаков, конечно. Так вот, она стала частью практической деятельности, такой вполне осознаваемой и молодежью, и прочими возможной профессией.

ВАУ: И при нужной хватке приносящей доход.

ААЗ: И при нужной хватке приносящей доход, совершенно справедливо, да. То есть правильно приложиться к современной…

ВАУ: То есть понимать, где там сидит Билл Гейтс, где Сергей Брин, а где…

ААЗ: Конечно, да. Конечно, лингвистика, кроме того, прошла значительный путь в направлении, в котором вы ее… очень хотели, чтоб она двигалась. Чтоб она отделилась от филологии более четко.

ВАУ: Да.

ААЗ: Чистая лингвистика практически не существовала 50 лет назад. Она была только личным взглядом некоторого количества филологов.

ВАУ: Нет, погодите, ну, что значит не существовала? Вот вы же рассказываете о великих лингвистах прошлого, вот о Бенвенисте там, я не знаю…

ААЗ: Ну, вы же спрашиваете про нашу страну?

ВАУ: Нет.

ААЗ: Ах, вы спрашиваете вообще…

ВАУ: Ну давайте про нашу страну, давайте про нашу страну. Чистых лингвистов, действительно. Ну Петр Саввич Кузнецов был чистый лингвист.

ААЗ: Не надо так все-таки совсем его отделять от некоторой традиции, которая требовала от него некоторой деятельности. Он сочинял некоторое количество произведений, что чистому лингвисту не должно быть свойственно.

ВАУ: А Реформатский?

ААЗ: Реформатский, конечно, отражал старую традицию. Он был другом Фаворского. Не в том смысле, что можно вместе выпить и съездить на работу. Это замечательно, конечно, но Реформатский разделял очень многие интересы людей искусства и литературы, а не просто лингвистики. Хотя лингвистикой тоже в том числе занимался и такой, которую мы с вами признаем лингвистикой.

Реформатский чрезвычайно ценил свою принадлежность к гуманитарному миру. А лингвистика, вообще говоря, не часть гуманитарного мира. А… угол математический. И вот те лингвисты, которых вы воспитываете на структурном отделении, они в большинстве своем непричастны гуманитарному. Некоторые из них по личному складу оказываются в гуманитарном мире, но очень немногие.

ВАУ: Но к математике они как бы тоже не дошли.

ААЗ: Ну конечно! Математика — это чистый образ тут. По сравнению с гуманитарной наукой лингвистика — она как бы математика. Ничего более сильного я, конечно, не собираюсь сказать. Вот. Таких лингвистов, которые отчуждены от гуманитарного, стало большинство. Имеется довольно простая вещь. Никто из них не сдавал никогда никаких экзаменов по литературе. И по истории. Что очень соответствует вашему идеалу. Вместо этого они сдавали экзамен по математике. Но это не может не отражаться на том, кто они.

Алексей Шмелев: Он со мной обсуждал еще качество вин. Возможно, ему не хватало собеседников, и мы обсуждали, какое вино при какой температуре подавать. А еще — французские слова, которые описывают вкус вина. Ему, вероятно, было приятно их вспоминать и использовать.

ВАУ: Да-да. И сейчас они сдают экзамен по философии.

ААЗ: Ну, это продолжение марксизма-ленинизма, так что… Та философия, которую они сейчас сдают, — это, скорее всего, несчастье, а если бы она была разумно устроена, то я не уверен, что тут я присоединяюсь к вам.

ВАУ: А я бы сам, если б она была разумно устроена, так я бы сам приветствовал. Я б сказал, если бы разумно была устроена история литературы, я бы тоже приветствовал.

ААЗ: Я понимаю, да. Ну, литература — это сложнее. Во всяком случае, современные студенты этого отделения — они примерно на таком же расстоянии находятся от литературы, как и геологи.

ВАУ: Господи! Я бы и историю приветствовал, если бы она… даже не то, чтобы не была фальсифицирована — ну, фальсифицирована история только нашей страны, а вообще… Она и сейчас до сих пор — история дат, правлений, там, и всякой белиберды, а не история идей, открытий и переворотов в сознании человечества.

ААЗ: О, это вы смотрите так специально антимарксистски, считая, что только сознание развивается…

ВАУ: Нет, почему только сознание? Технические открытия — это не сознание.

ААЗ: Ну, это уже не идей — развитие техники.

ВАУ: Воплощение идей. Открытие телевидения, например, имеет большее значение, чем полет на Луну, это ясно совершенно.

ААЗ: Ну, наверно, да. История, конечно же, складывается из того, как люди себя ведут, а это не прямое следствие того, какие технические открытия были сделаны.

ВАУ: Ну, бог с ним, да. Я понял, вы сами признаете, что сейчас лингвистика стала все меньше и меньше гуманитарной наукой.

ААЗ: Ну конечно, да. Старая лингвистика, наверно, тоже еще где-то по углам остается, но она себя чувствует несовременной.

ВАУ: В пединститутах, там. Старушки, которые там читают введение в общее языкознание. Хорошо. А если теперь взять не нашу лингвистику, а мировую, как она изменилась?

ААЗ: Ну, мировая лингвистика — это прежде всего американская, конечно. То есть хомскианство [38]…

ВАУ: А французская лингвистика?

ААЗ: Французская лингвистика… нет ее.

ВАУ: А была!

ААЗ: Была великолепная историческая лингвистика французская. Сейчас уже такой нет.

ВАУ: А немецкая? Масса была великих имен в XIX веке! Куда они делись все? Ну, то есть не они — они умерли все, а куда делась вся эта школа?

ААЗ: Сейчас западная лингвистика представлена прежде всего Америкой, а Европа в сильной степени держится за американские идеи.

ВАУ: Ну, американская лингвистика сейчас держится не на хомскианстве, а на том, что у каждого человека на лбу должно быть написано: он хомскианец или антихомскианец, он тупоконечник или остроконечник…

ААЗ: Да. Но тем не менее Европа… На моих глазах происходило следующее: в городе Женеве закрылась единственная в мире кафедра соссюрианской лингвистики… Вот великое имя Соссюра. В том месте, где он и преподавал. Я имел счастье преподавать в аудитории, соседней с аудиторией Соссюра. Это происходило в двух шагах от меня, а что там происходило в других европейских центрах, я знаю только понаслышке. Но примерно это же.

ВАУ: А в Америке?

ААЗ: В Америке происходит лютая война двух этих кланов: ваших остроконечников и тупоконечников, которые, к сожалению, не производят на меня впечатления большого прогресса в лингвистике. Хомскианство, конечно, замечательное достижение, но явно достигшее каких-то гипертрофированных размеров. Утрирование каких-то сторон, которые, вообще говоря, вообще убивают нормальное исследование. Потому что хомскианство все-таки на 90% — это переформулирование результатов, которые уже известны.

ВАУ: А антихомскианство в основном занято борьбой с хомскианством?

ААЗ: Ну, они, к сожалению, приняли в качестве знамени свой так называемый когнитивизм, который родился как способ объединения всех антихомскианцев, при том, что они могли из очень разных углов туда приходить, — и на знамени, к сожалению, написано «Долой строгость, долой точность, долой ясность».

— Андрей приехал в 1957 году, — рассказывает Елена Викторовна Падучева, — и пятый курс доучивался, когда я уже кончила.

Он доучивался. Ездили на мотороллере в Ленинград. Мотороллер по дороге встал в преддверии Новгорода. Первый раз… Встал, но починился в конце концов. Андрей починил.

Спрашиваю Падучеву: «А не пробовали никогда потом грамоты копать на том месте, где он встал? Может, это как „Серебряное копытце“?»

— В преддверии Новгорода, действительно. Предвидение, да. В Новгороде, кажется, ночевали. А оттуда я ехала уже на поезде. Андрей возвращался на мотороллере один, потому что я была уже на работе. Тогда все-таки было какое-то посещение. Это была сначала Лаборатория электромоделирования. Потом она вошла в ВИНИТИ. Лаборатория Гутенмахера называлась. Была в Бабьегородском переулке, на участке, который был обнесен колючей проволокой какой-то.

Ивáнов был руководителем его диплома. Андрей спрашивал, нужно ли цитировать Маркса и Энгельса или «Марксизм и вопросы языкознания». И Ивáнов сказал: «Ну если вы опираетесь в своей работе на эти труды, то цитируйте, а если нет, то нет!» Диплом у него был про что-то индоевропейское [39]. Помню, что Ивáнов открыл его диплом перед защитой — папку или переплетенную книгу, — и первое, что он увидел, это была карточка с надписью «Хорошенький дипломчик». То есть Андрей, видимо, сидел ночью и когда закончил, то таким образом высказал свое отношение.

А 10 ноября 1958 года мы поженились. Почему-то так вышло.

Я тогда поссорилась со своей мамой на год, потому что ушла жить к Андрею. Мама была недовольна. При том что ей совершенно некуда было меня поселить у себя, тем не менее… Помирилась, только когда родилась Анютка, то есть в 1959 году. Она так сильно обиделась. Ну мама у меня суровая была.

А на свадьбе были эти вот наши друзья-математики и принесли пластинку с песней. Которая отражает положение вещей:

В Москве, на Курбатовском пыльном районе,

— Выдали мне распределение, — рассказывает Светлана Михайловна Толстая, — в Вороновский район Новосибирской области, в какую-то школу. Это был 1961 год. Ну, что делать: я пришла домой и рассказываю родителям. А у моего папы был товарищ, который как раз в это время был у нас дома. Я это все рассказываю, а он: «О, я же там сидел!» — он 17 лет сидел, радостно так воскликнул. Дальнейшая задача состояла в том, чтобы освободиться от этого распределения. Но все-таки я серьезно думала, что я поеду в Вороновский район Новосибирской области. Но все-таки надо же чем-то полезным заниматься. Я думаю: надо посоветоваться с Зализняком. Может быть, не знаю, переводить какие-то ведийские гимны или что-нибудь еще. Человек совершенно наивный была тогда!

ААЗ с дочерью Анной, 1961 г.

Кто-то мне дал адрес Зализняка, и я пошла к нему, потому что тогда телефонов не было. У него очень долго, кстати, не было телефона. И, значит, прихожу туда, на Пресню, в Курбатовский переулок. Там какая-то избушка стоит на курьих ножках. Я спрашиваю Зализняка, мне говорят: «Ой, они только что переехали!» А они получили квартиру тогда — не там, где сейчас они живут, а еще на Хорошевке, забыла, как назывался проспект. Ну ладно. Дали мне адрес. И я, значит, приезжаю туда — и сидит Андрей с Анютой. Лена, наверное, работала, и мама работала, конечно. А он сидит с Анютой, и такой — с сознанием какой-то своей миссии, и очень удивлен, что я к нему пришла, что я как-то с ним советуюсь, и не знает, что мне посоветовать. Какой-то очень смущенный был. А в это время Анюта с каким-то жуком, который ползал, — такие заводные были игрушки, и он едет. Она все время к нему приставала, чтобы… Ну, в общем, я поняла всю эту ситуацию, недолго его мучила.

— В детстве я в основном проводила время с бабушкой, — рассказывает Анна Зализняк. — Все лето я жила с бабушкой на даче, несколько раз ездила даже с ней в Прибалтику, когда была маленькая совсем, на Рижское взморье. Родители потом — там как раз тогда Успенские были — тоже приезжали, но как-то эпизодически, ненадолго. А уже года с 1969 или с 1970, в общем, с моих десяти или с одиннадцати лет, мы каждый год недели на три ездили в Ниду — уже с родителями, втроем. Вот там папа меня воспитывал. Я помню, как он меня заставил спрашивать, который час, потому что я была очень стеснительная в детстве и мне было очень трудно заговорить с посторонним человеком незнакомым. И папа сказал, чтобы я у десяти человек спросила, который час. Это было ужасно!

Помню, папа мне рассказал про то, как некоторые французские слова произошли из латыни. Тоже лет десять мне было. Как из слова “capra” получилось французское слово “chèvre”, а из “caput” — “chef”. Это на меня произвело магическое впечатление — как преобразуются слова. Там был список из десяти примерно слов, остальные я сейчас уже не помню.

Но в детстве я с папой не дружила — это началось, только когда я уже большая стала. В университете только. Родители были строгие, и в детстве моя задача была — все сомнительное скрыть, чтобы мама ничего не узнала и папа ничего не узнал.

Была очень страшная история, когда мы ездили на майские праздники с Успенскими в Коктебель. Это был, видимо, 1968 год. Тогда нужно было пропустить школу несколько дней. И мама договорилась с учительницей, что я несколько дней пропущу между первыми и вторыми майскими праздниками. А когда я пришла после Коктебеля вся такая загорелая, нашей учительницы не было, была другая. И вот, я помню, она вызывает меня с места перед всем классом: «Зализняк, где ты была?» Я от ужаса почему-то сказала: «Я болела!» Учительница мне не поверила и устроила какую-то экзекуцию. А дома я ничего этого не рассказала. Я не помню никаких деталей, помню только ощущение абсолютного черного мрака, когда потом как-то обнаружилось мое вранье и мама и папа в равной степени со мной не разговаривали. Не разговаривали, чтобы дать мне понять, что я совершила страшное преступление. Долго. Я это запомнила. Это было в третьем классе. Что нельзя врать — это был такой момент воспитания очень жесткий.

Еще в детстве с папой были постоянные объяснения, если я что-то не так сказала или не тем тоном. Папа сердился и меня ругал. А я начинала что-то говорить в свое оправдание, и получалось все только хуже, и дальше превращалось в то, что вот я стою, а он объясняет, в чем я виновата, что я неправильно сделала, а я с ним соглашаюсь. Нет, в свое оправдание что-то говорю, конечно, но получается только хуже.

Мама меня воспитывала, учила разным вещам. Правильным вещам она меня учила: что нельзя обижаться, что человек, который обижается, сам дурак, типа. И что нельзя попадать и вербализовать эту ситуацию, что вот ты этому человеку так доверял, а он оказался подлец. Если ты попал в такую ситуацию, ты сам виноват. Не надо в такие ситуации попадать и тем более про них рассказывать, думая, что тебя пожалеют, тебе посочувствуют. Вот этому меня мама тоже учила с раннего детства. Ну, и еще каким-то вещам учила. Папины принципы были более сложные, и их передача происходила в какой-то непрямой форме. Но и мамины «простые» принципы мне тоже очень даже пригодились.

Еще была история, как я ходила на свидание. В восьмом классе. Это была чудовищная история. В восьмом классе у меня был роман. А я училась в художественной школе — ездила от дома на троллейбусе в сторону Октябрьского Поля. Я сказала бабушке, что иду в художественную школу, собрала сумку, а сама — на свидание в Пушкинский музей. И вот я схожу с троллейбуса, а мама прямо в этот троллейбус входит. Я даже не помню, что я ей сказала, куда я еду, но у меня все равно пути к спасению не было. Я понимала, что мама придет домой, и баба Таня скажет, что Анюта ушла в художественную школу… Ну, в общем, свидание я провела на уровне, но все время думала о том, что, когда приду домой, будет нечто страшное. И оно таки было, потому что я соврала. То есть я сказала, что иду в художественную школу, а сама пошла на свидание (что само по себе тоже не одобрялось). И к тому же еще и прогуляла занятия, но этим больше мама была недовольна.

Самое главное преступление моего детства было вранье. Врать — это настолько дурно, что человек, который врет, он действительно плохой. Он должен подумать, раскаяться и себя изменить.

Еще было одно преступление — это была тоже чудовищная история. Роман тот закончился, это было через год. Я была уже в девятом классе, и мы уже «как друзья» встретились, пошли в Парк культуры. Мне было 15 лет. Немножко смешно это сейчас вспоминать; моей дочери рассказать — она просто вообще не поймет, о чем это. Ну и как-то мы гуляли, гуляли, было лето, и он мне сказал: «Пойдем ко мне!» А у него в этот момент не было никого дома. Ну, пойдем так пойдем! А у меня не было двушки на телефон-автомат, что-то такое. В общем, я как-то родителям не позвонила, ничего не сказала. Что я иду с приятелем в Парк культуры, я сказала, а что я потом была у него дома, я сказала, только уже когда вечером вернулась домой. И оказалось, что мои родители считают, что это абсолютно недопустимое неприличие для молодой девицы — идти к мужчине в пустую квартиру. Был чудовищный скандал. Потому что я таким образом даю понять, что я, может быть, готова даже на что-то еще. И тогда даже, мне кажется, папа в большей степени был возмущен и гневен по этому поводу.

Когда он сердился, он сверкал глазами очень страшно. Гневно сверкал глазами, я помню в детстве, прямо такими молниями.

Еще было одно жесткое правило — что нельзя ночевать не дома. Где бы я ни оказалась вечером и как бы ни было поздно, я должна была вернуться домой ночевать. Папа даже утверждал, что во французском языке есть такое понятие — le droit de découcher, то есть «право ночевать не дома», которое наступает с какого-то возраста (не помню с какого). А я этого права не имела до тех пор, пока я жила с родителями, то есть лет до двадцати двух.

Мое настоящее общение с папой в основном состояло из наших совместных поездок. Первая такая поездка была — вдвоем — после моего первого курса: мы с ним поехали в Кисловодск, потому что я болела — у меня странная болезнь была какая-то: субфебрильная температура, слабость и непонятно что; в общем, никак диагноз не могли поставить. И после первого курса мы с папой поехали в Кисловодск в санаторий. Ну у папы тоже были какие-то основания поехать в санаторий. Это был 1977 год, со здоровьем у него было еще ничего все. Про сердце тогда никто не знал, но известно было, что он очень нервный, что были вспышки гнева и всегда были проблемы с пищеварением. Ну санаторий — не чтобы от чего-то лечиться: 1977 год, куда ж еще поехать? Но это была такая оригинальная идея, чтобы поехать нам с папой вдвоем. И оказалось, что это тот жанр, который потом у нас навсегда сложился.

Потом мы еще ездили в Звенигород, в пансионат. Это было уже после университета, 1986 год. И впоследствии тоже наше общение с папой было в основном, когда мы проводили вместе какое-то время где-нибудь в Европе (обычно я приезжала в тот город, где папа читал лекции или так или иначе оказывался). Девяностые-двухтысячные: Париж, Экс-ан-Прованс, Женева, Геттинген, Флоренция, Рим. Иногда оттуда еще куда-то ездили — в Неаполе были, на Капри, в Помпеях. С 2006 года мы уже специально каждый год, в апреле, уезжали примерно на две недели куда-то вместе. В 2006 году поплыли на пароме из Венеции в Патрос и там поездили по Греции. В последующие годы — в Париж, Пизу, Барселону, Равенну, на Сицилию. С 2012 года и до последнего, 2017-го, были только в Париже, больше уже никуда не хотелось. Жили всегда в одной и той же гостинице на набережной Сены. И разговаривали с утра до вечера, и никто и ничто этому не мешало.

— Основной мой круг общения, — рассказывает Елена Викторовна Падучева, — были не лингвисты, а математики. Завелось математическое сообщество, включилась Никита [Введенская], которая более-менее регулярно устраивала такие «обстояния». Как обстоит дело. Такие собеседования. Обычно собиралось немного народа, Никитины друзья, короче говоря. Это у нее дома происходило. Там, вопреки ожиданиям, не пели песни. На наших собраниях всегда пели песни, а там не пели песни. Там только разговаривали. Но это, правда, было для избранных. Не для всех.

— Обстоянием, — рассказывает Никита Введенская, — назывался специальный ритуал, когда я приглашала Успенского, Зализняка и Минлоса и пекла утку. Они разговаривали, а я сидела и млела. Это было специально, что не вся компания. Объявляется, что будет обстояние, мы будем обстоятельно обстоять. Некоторое время мы играли в такую игру, что я устраиваю на них прием — на них троих. Не то чтобы это было много-много лет, но какое-то время это продолжалось.

— Я пошла с Никитой в поход, — продолжает Елена Викторовна Падучева. — Собственно, вот, с математиками кроме общения здесь за выпивкой, в общем-то, главная форма общения была — походы. Был такой поход звездный. По-моему, это был Тянь-Шань. Там были Крылов [40], Тихомиров, Арнольд собственной персоной, Добрушин, Лидов: представляете, какой кулак? Еще Танька Коровина, Лорка Филиппова — жена Добрушина тогдашняя, до Кухановой-Пожарицкой… В общем, там было одиннадцать человек. Кто же там еще… Да, Боб ! [41] То есть просто совершенно немыслимо даже представить себе, что столько людей сошлись в одном походе.

Роль Андрея Анатольевича была… Он в горы не ходил никогда. Там его не было. В поход байдарочный он ходил и ходил в поход лыжный по Северу, по Суздалю — вот в этих местах. Озеро Неро. Это Ростов, кажется. Лыжные походы. А тут, значит, 1963 год, собирается поход в Среднюю Азию. Собрали рюкзаки и пришли к Тихомирову, откуда должны запаковываться продукты, — ну, в общем, все сборы из его квартиры. Андрей донес свой рюкзак до квартиры Тихомирова, потом сказал Саше Крылову: «Я поручаю тебе мою жену», — и ушел. И ушел домой, да. Он сначала собирался. Но, я думаю, по мере наступления наступало состояние невозможности. Нет, я думаю, что он честно собирался, не обманывал, да.

— Крылов удивился, что ему такая ответственность была вручена? Нет?

— Я не помню. Мне кажется, что было такое дело. Я, конечно, огорчилась!

А до этого мы еще ходили в один страшный совершенно поход, я буквально там какие-то предпринимала усилия, чтобы Андрей не замерз, просто потому что совершенно дикий был холод и страшное налипание снега. Это было под Уралом. Мы шли по реке, и снег налипал на лыжи. То есть ты носишь килограммы на своих ногах. В общем, очень тяжело было. В палатке было очень холодно! Такой бессмысленный героический поход.

— Я на самом деле не такая близкая приятельница Андрея, — говорит Никита Введенская. — Мы познакомились, как я понимаю, в 1958 году. Это же было очень давно! Мы же все были очень молодые. Андрей был очень подвижным, очень веселым и разговорчивым. На самом деле он же потом был, в общем-то, другой, и к тому же тогда он был совершенно здоровый. В любой момент (у меня такое впечатление) он прыгал на свой мотороллер — его на велосипеде я не застала, это было позже, — и куда-то ехал. Он мог приехать куда угодно поздно. Он разъезжал по Москве, ездил в гости. Во всяком случае, такой был смешной рассказ: я познакомила его с Симой Маркишем [42]. А Сима был как раз мой ближайший друг. И в какой-то очень поздний вечер Андрей к нему заехал просто так. Симка почему-то был очень возмущен, он был, по-видимому, усталый, он сказал: «Андрей, я уже лег спать!» А мне сказал: «Какой-то он легкомысленный, несерьезный!» Потом они очень сдружились, очень любили и ценили друг друга, но первое впечатление у Симки было такое.

А.А. Зализняк на Соловках, каналы; 1961 год.

Светлана Михайловна Толстая, всю жизнь проработавшая в Институте славяноведения РАН вместе с Зализняком, рассказывает:

— Я поступила в 1956 году в университет, и в конце 57-го появился Зализняк. Я была просто студенткой, ничего о нем не знала и не слышала — и вдруг является. И вот он начал читать санскрит сначала. Я недавно обнаружила — удивительно вообще, с какого времени это сохранилось, — тетрадки с его занятий. Не по санскриту нашла, а по Ведам уже. Это был, наверное, следующий даже год: 1958–1959-й.

Вообще по санскриту не было ничего тогда. Был маленький учебник Кочергиной. Но все-таки санскрит был на слуху, конечно, у народа, и даже вчерашние школьники хоть что-то про санскрит знали.

Я не знаю, может быть, человек от силы десять ходило туда. И сначала это был санскрит как раз по этой книжке Кочергиной, потому что больше не было ничего. Потом он еще занимался иранской клинописью, по этому вообще ничего не было, и все писалось и переписывалось в тетрадки — все его комментарии Зализняк выписывал прямо на доске — у него же была такая методика с самого начала. И я-то потом уже не слушала его тех лекций, но, как говорили молодые люди, она так до конца и сохранялась. То есть это такая, как бы сказать, алгоритмическая методика: дается алгоритм языка; все, что можно, про него рассказывается; везде, где можно, в таблицах — и совершенно неважно, усваивается ли это сразу. Конечно, не усваивается, конечно, это просто берется в качестве такой основы, по которой дальше сверяется все, что делают. И, конечно, какие-то потом бывают комментарии, уточнения, но основной корпус сведений дается чуть ли не с первого занятия.

Ну вот такой был санскрит, мы немножко почитали — какие-то несколько гимнов. А потом Веды как-то более основательно: довольно подробные комментарии, причем комментарии не только языковые, но и исторические, поэтические — там все, что можно, было. Он наслушался там, в Париже, конечно, всего этого, привез это с собой и рад был это все выложить. Но ведь мы же… Ну, как это всегда бывает, ты даже не понимаешь, что это: ну, вот есть такое, интересно, посмотрим. Конечно, не могло быть ощущения, что это что-то совершенно вообще исключительное и небывалое.

И, кстати, это было время все-таки довольно светлое, как ни странно: конец пятидесятых — начало шестидесятых годов, когда верилось в то, что бывают такие вещи необыкновенные, интересные, научные и люди такие бывают, как Зализняк, — вот приходят, и все пишут, и рассказывают, и смеются, и шутят, и все такое.

Еще не было ОСиПЛа [43] никакого, мы все ходили с разных отделений, даже больше с русского отделения.

Он же не уставал, он же наращивал свою какую-то энергию преподавательскую и научную: кончается что-то одно, например, Веды — начинал древнеперсидский. Потом древнеперсидский, наверное, год — потом начинал древнееврейский. Это вообще было такой экзотикой! А он просто открывал «Ветхий Завет», и мы читали: «Сначала было слово…» Это позже уже он от этого отказался — именно от древнееврейского, — а все остальное читал.

— А почему отказался, неизвестно?

— Нет, он объяснял сам. Он сказал, что перестал именно потому, что сейчас много специалистов по этому языку, есть и учебники, и какие-то центры, и какие-то там школы, и сейчас просто уже в нем как бы не было потребности. А тогда вот ничего не было — и это было.

— Вы свои занятия в университете как предпочитаете называть, — спрашивает В. А. Успенский Зализняка, — лекции или семинары?

ААЗ: Этого я не знаю. Каждый раз, когда меня спрашивают, я затрудняюсь. Лекции — это, конечно, не лекции, потому что на лекции человек должен говорить по возможности близко к 100% времени. Я люблю их называть «занятия». Если уж очень меня припирают к стенке, то я говорю «семинары». Но записываю я их как спецкурсы: если это назвать семинаром, то это не идет в зачет.

У меня бывают среди них лекции. Даже обычно так и бывает, что первые два занятия в год — это лекции. Потому что я излагаю начальный курс. Стараюсь, чтоб это не заходило за пределы двух лекций. Ну, может быть, трех. А дальше они должны сами говорить.

Я давно обнаружил, что можно деванагари изучать в течение семестра, в течение 14 занятий; а можно задать на дом, чтобы выучили к вечеру. Результат лучше во втором случае. Про арабский то же самое. Это я уже испытал на нескольких поколениях. Им самим нравится, что это получилось. Ну, бывает: по-видимому, есть некоторые люди, которым это трудно. Но это немного: один на десять. Остальные такой проблемы не имеют.

ВАУ: И что вы хотите от тех, кто посещает ваши занятия?

ААЗ: Ну я — наверно, немножко утрированно — им внушаю такие примитивные идеи, что мне совершенно не требуется, чтобы они что-то запомнили из того, что я им рассказал. Потому что, когда каждый раз они начинают тупо на меня смотреть, потому что они чего-то не помнят, меня это сердит, и я начинаю говорить: «Возьмите, раскройте — вы ж записывали это где-то? На моих глазах это найдите!» Задача состоит в том, чтобы вы умели найти ответ. А чтоб он нашелся в памяти, это совершенно не требуется. Я одержим этой идеей. Кому-то это нравится. Не всем — в особенности тем людям, у которых природная гигантская память. Которым как раз ничего не стоит все запомнить и иметь этим преимущество.

Я хочу, чтоб они умели на мой вопрос найти ответ. Хотите — в памяти, хотите — в записи, хотите — в книге. Хотите — из соображений общего порядка. Стараюсь им задавать такие вопросы, на которые такой ответ, с моей точки зрения, возможен. Ну, иногда бывает, что ошибаюсь. Если оказывается невозможен, то приходится сдаться и самому сказать. Но я каждый раз это воспринимаю как педагогическую неудачу. Все-таки чаще мне удается достичь, что находится человек, который вдохновится тем, что я от него хочу, и пройдет путь. Ну, в особенности если для этого нужно самому сообразить.

Мне нравятся всякие такие игровые вещи. Они обычно нравятся тому, кто угадает. А иногда даже его соседу. Например, я на начальных арабских занятиях предлагаю сказать, какой город называется по-арабски Аддар-аль-Абйад. Ну они уже знают корень -доро-, и слово «дар», и корень -бйд-. Знают, что корень -доро- может означать «дом», а корень -бйд- может означать «белый». Какой город арабского мира называется по-арабски Аддар-аль-Абйад? И через некоторое время находятся люди (это должен быть лингвист, а не просто так), которые правильно отвечают: Касабланка. И тот, кто догадывается, счастлив. И я вместе с ним.

Вот примерно в такие игры люблю с ними играть.

— Зализняк — уникальный человек еще вот почему: он доносил сложные знания очень просто, причем без плохого упрощения, — рассказывает Николай Перцов. — Это общая наша проблема. Андрей мог это оживлять, не упрощая вульгарно. Это потрясающее свойство!

— Вот я, двадцатилетний студент, сижу на его лекции по санскриту и испытываю абсолютное чувство погружения в другой мир, — вспоминает [44] свои ощущения от этих занятий Максим Кронгауз. — Мы, едва овладев деванагари (индийским письмом) и только приступив к грамматике, уже читали величайший эпос «Махабхарату» с полным ощущением близкого знакомства со всеми этими Пандавами и Кауравами, а уж Арджуна просто казался нам старшим братом.

Это погружение происходило одновременно и магическим, и научным путем, потому что, анализируя грамматическую форму какого-нибудь слова, мы вдруг понимали психологию человека, ее употребившего. Мне тогда казалось, что я разбираюсь в тонкостях и глубинах санскрита, в индийском эпосе, в психологии людей — да вообще во всем на свете. Господи, куда это все делось!

Через сорок лет я сижу на лекции ААЗ на летней лингвистической школе, куда он приезжал в течение многих лет, чтобы прочесть школьникам специально подготовленную лекцию. И вижу, как девятиклассник распознает еще полчаса назад неведомую ему праславянскую форму и приходит в восторг от собственного могущества, от того знания, которое он приобрел за одну лекцию.

Впрочем, с высоты этих сорока лет я уже понимаю, что все не так просто и мы со школьником — жертвы гения, который дал нам подержать свой инструмент, а потом, подведя к проблеме, произнес: «Используй!», — а потом еще и подтолкнул нерешительного слушателя и поддержал его руку. В действительности мы не совершали открытия, а лишь повторяли его.

ААЗ легко и щедро делился открытиями и вместе с аудиторией решал головокружительные задачи.

— Я же учился на русском отделении, а не на ОСиПЛе, — вспоминает Алексей Гиппиус. — И Андрей Анатольевич читал нам курс, который назывался «Лингвистическая интерпретация древнерусского текста». Но это был курс не в такой манере зализняковской, которую мы хорошо знаем, — интерактивной; в основном это был собственно лекционный курс.

Наша первая встреча один на один произошла на зачете. Я, помнится, пришел с очень тяжелой головой после студенческой вполне ночной жизни.

И вот в таком виде я прихожу на зачет к Зализняку, и голова совершенно не варит. Он мне дает какой-то текст. А он принимал зачет с Леной Гришиной [45] и еще, я не помню, с кем. И меня Лена спрашивала. А как потом выяснилось, ему что-то Борис Андреевич [Успенский] рассказал про меня, и он захотел со мной пообщаться. И вот он из рук Лены меня взял и со мной разбирал текст.

А.К. Поливанова и А.А. Зализняк; 1966 год

С этим текстом вышла вообще, я бы сказал, мистическая история. Я уже после его смерти понял, что это был тот самый текст, который он разбирал на последней лекции в декабре прошлого [2017] года, тот же самый фрагмент из Афанасия Никитина! Там было такое хитрое — а на самом деле вполне обычное для этого времени — употребление ятя, когда под ударением употребляется «ѣ», а без ударения заменяется на «е». И он очень хотел, чтобы я вычислил эту закономерность. Я ее вычислил, но говорю: «Вот там же написано „стрéлами“ с „е“!» А фокус в том, что ударение было «стрелáми», так что это все правильно было. Как раз довести человека до понимания и увидеть просветление, наступающее от этого понимания, — вот это он очень любил!

— Я познакомилась с Андреем 17 августа 1962 года, в канун своего поступления в университет, — рассказывает Анна Константиновна Поливанова. — Знакомство было смешное, но это, конечно, про меня, а не про него. Я познакомилась с ним на вступительном экзамене по математике. У нас был устный, я понятия не имела, кто есть кто, я опознала Шихановича [46] — и еще какие-то люди. И я загадала, что, если вот этот мальчик будет у меня принимать экзамен, то я получу пять. А потом загадала, что, если этого мальчика зовут Андрей, потому что я была влюблена, как и все девушки, в Андрея Болконского, то я получу пять и поступлю в университет. Оказалось, что он принимает у меня экзамен, и его зовут Андрей. Потом Успенский меня познакомил с ним. Я знала, что Зализняк ведет занятия на третьем курсе ОСиПЛа, что-то вроде «Введения в структурную типологию». Ну, каждое слово заставляло меня дрожать, как от музыки. Я подглядывала в щелку в буквальном смысле слова. Но нехорошо же все время смотреть, а идти туда казалось неприличным, это все-таки для третьего курса, и вообще, я же не выскочка какая-нибудь. А Успенский приглашал меня на прогулки по городу. Типа: «Если хорошо себя будешь вести, то пойдем. Будешь мышкой молчаливой идти рядом со мной и Андреем. Мы с Андреем погуляем по городу и в книжные магазины походим, а ты можешь слушать, о чем мы разговариваем. А потом в книжном магазине — ну, как мальчику мороженое — мы тебе купим книжечку, которую ты попросишь». Ну, я, конечно, помню все книжечки, которые я просила. И точно ответить надо, не опозориться, не попросить книжку, про которую тебе скажут: «А зачем тебе это? Ты же все равно ее никогда не прочтешь!» Как мой дед ответил своей маме. Он выпустил книгу и написал: «Матери моей посвящается». А мать ему сказала: «Густав, а что же ты мне книжку свою не подарил?» Он такой: «Мама, ну, вы же ее никогда не прочтете!» Она сказала: «Прочесть — не прочту, а в гроб с собой положу!» Так вот, страх, что он мне скажет: «Что ты берешь себе книжку, которую никогда не прочтешь?» — был очень силен, но иногда я считала, что вот это я могу. Например, книжечку Соминского о математической индукции я так приобрела.

— Я к Зализняку попала в 1997 году, в октябре, — рассказывает Изабель Валлотон. — Он преподавал нам в Женеве только на старших курсах. Даже не помню официальное название курса, но практически у нас был древнерусский — общий курс, потом семинар, посвященный грамотам.

Я была абсолютно незнакома с лингвистикой. Вообще-то я хотела больше стать скорее историком, чем филологом. Но надо было какой-то иностранный язык выбирать, и я взяла русский.

Барбара Профетá, которая в это время писала диплом у Зализняка, а до этого была год в Москве, взяла меня за руку: «Мы сегодня идем на Зализняка, сегодня первое занятие!» И я понимаю, что это человек интересный, не как все наши профессора. С виду скромный дядя в полосатой рубахе, с веселыми глазами, и он нам сразу дал — ну, как в его стиле — древнерусскую грамматику в таблицах, там три страницы, и мы стали разбираться. Он нам все подавал таким образом, как будто для семилетнего ребенка, но при этом никогда не давал чувствовать, что мы семилетние дети. И он всегда необыкновенно радовался, когда мы сами что-нибудь там хоть маленькое, но нашли.

Я только потом поняла, какой это был подарок — вот эти занятия с Зализняком. Никто не подозревал, что на самом деле Зализняк — великий человек. Потому что тогда нам всем казалось, что вот это и есть лингвист, норма. И только потом осознали, что это не так и какой величайший подарок — с ним так много времени сидеть и разбирать новгородские грамоты.

Мы с ним подружились. Я поняла, что он удивительный человек, когда он заболел гриппом. Это было в декабре, он был там один. Мы, западные люди, если у нас грипп, мы чего — выходим на улицу, будем всех заражать и жить, как будто не болеем. А он, как настоящий русский человек, лежал дома. Лежал дома, и надо было ему что-нибудь приносить. У него была температура 39 градусов. И я принесла что-то. Он очень издевался, что я принесла ему запас на три недели, очень надо мной тогда смеялся. Уже, естественно, он вел себя совсем не как профессор, а как нормальный человек. Говорит, например: «Звоните мне в девять часов вечера». А мне неудобно звонить. Тогда он сам звонит в девять и говорит: «Что же вы, пропустили время, давайте поговорим!»

— Вот вы преподаете уже столько десятилетий, — говорит Зализняку В. А. Успенский. — Как вы оцениваете нынешних студентов по сравнению с теми? Как студенты: улучшаются, ухудшаются или то же самое?

ААЗ: Я как-то очень с удовольствием смотрю на студентов — и тех, и этих. Никакого ухудшения в подготовке я не замечаю. Ну, дело в том, что я, конечно, не со всеми студентами знаком.

У меня несколько есть концентров. Есть люди, которых я знаю лично, с ними разговариваю вне аудитории. Есть следующий концентр, они там отвечают, я их тоже знаю. Есть такие, которые сидят там где-то, заднескамеечники. Про них мне трудно сказать что бы то ни было. Но про первый, второй, третий концентр… Первый концентр обычно состоит из людей классных. Практически я избалован тем, что на каждом занятии есть три-четыре человека, которые на любой вопрос ответят. И даже если вызвать к доске без подготовки, будет все равно неплохо. Если уж на то пошло. Я обычно все-таки не дохожу до того, чтоб мне вызывать приходилось, почти всегда находятся волонтеры.

Потом второй концентр. Они не так уверены в своих силах, но тем не менее и там неплохо.

Но я, самокритично относясь к себе, понимаю, что я, конечно, нахожусь в таком ненормально хорошем положении для преподавателя, потому что я не веду обязательных занятий. Я когда-то их вел, и это было сложно. Я веду занятия, на которые идут только добровольцы. И я уверен в том, что они пришли не почему-нибудь, а потому что им хочется. Это так избаловывает прекрасно!

У меня один случай был за годы, когда на зачет пришла девица, которая была не из этой категории. Я помню. Она хотела получить зачет, услышав от кого-то, что этот преподаватель никаких плохих отметок не ставит. Она ничего не знала решительно, и я испытал такое совершенно редкостное ощущение, что я имею дело с человеком, который совершенно не похож на тех, которые всегда ко мне приходят. Я всегда вижу, что это некоторое живое желание и интерес. А тут она пришла, действительно ничего не знала, более-менее на все так…

ВАУ: Ну, и как: поставили зачет?

ААЗ: Я не знал, что делать, действительно. Потому что — возиться с тем, чтобы ставить ей незачет, или… Как вообще с ней? В общем, было непривычно. Я знаю, что преподаватель-профессионал уже знает, как тут быть, у него уже есть опыт какой-то, жесткость в этих случаях. У меня нету. Поэтому я в конце концов придумал ей единственное наказание. Все-таки я понимал, что как-то мне надо… нехорошо она со мной поступила. Я ей сказал: «Ну, вы, наверно, понимаете, что ничего не знаете? Но я поставлю вам зачет, потому что мне очень противно ставить незачет». Она ушла. Ну, собственно, с ней история закончилась.

ВАУ: А наказание-то в чем?

ААЗ: Ну, если б вам бы это не было наказанием, что вам сказали, что ничего не знаете…

ВАУ: Так она сама знает, что ничего не знает!

ААЗ: Ну ей, наверно, не хотелось выслушать это от меня. Мне так кажется.

ВАУ: Ну-ну.

ААЗ: Нет, ничего. Кроме того, что дальше я уже стал обсуждать это со своими друзьями, что вот ведь — пошла и довольна, что сделала то, что хотела, то есть получила даром зачет. И мне мудрая Гришина, с которой я разговаривал, сказала: «Да? Вы уверены? А вы можете быть уверены, что она не сидит сейчас в темном углу и не рыдает?» Где правда, я не знаю.

— Уже в аспирантуре, — рассказывает Максим Кронгауз, — меня как аспиранта привлекли к проверке сочинений. Я рассказывал Андрею Анатольевичу о том, как мы проверяли сочинения в МГУ, и он чрезвычайно удивлялся этой, казалось бы, простой процедуре. В частности он меня спросил: «И вы действительно ставите им оценки?» Для него это явно была проблема — какой-то оценкой решить судьбу человека. Я объяснил, что двойки и пятерки мы ставим крайне редко и это требует какой-то перепроверки, а тройки и четверки, как правило, судьбу не решают. Но вот тем не менее это было очень показательно: для него было трудно поставить оценку. И мы знаем это по студенческим нашим годам — Андрей Анатольевич практически не ставил плохих оценок. Может, они и были, но мне, по крайней мере, такие случаи неизвестны. То есть он избегал вот этого категорически. Преподаватель он был всегда блестящий, но его интересовали беседы с теми, кто его слушает, а тех, кому эта тема неинтересна, он, скорее, не замечал.

— Я окончил университет в 1959 году, — говорит Зализняк В. А. Успенскому, — и стал аспирантом. Очным. Там же, в университете. А 1961 год одновременно — год начала моей работы в Институте славяноведения.

ВАУ: А вы что, ушли из очной аспирантуры?

ААЗ: Ну, меня ушли, вообще-то говоря. За подпись в защиту Ивáнова. Которого изгнали в связи с делом Пастернака. Три подписи было: Мельчук, Дыбо и моя.

О том, что Зализняк подписал это письмо, никто не знал. Даже жена его, Елена Викторовна Падучева. Поэтому, когда вдова Вячеслава Всеволодовича Ивáнова, Светлана Леонидовна, переслала ей пришедшее от Мельчука письмо, рассказывающее об этом эпизоде, она поначалу сомневалась, не придумал ли Мельчук всю эту историю.

Письмо от Мельчука было такое:

Вряд ли многие знают это об Андрее Зализняке. Почти 60 лет назад, Москва. Только что прошел пик государственной травли Бориса Пастернака. Сотни газет повторяли на все лады слова главы советского комсомола Семичастного: «Пастернак хуже свиньи. Свинья не гадит там, где кушает…»; тысячи граждан слали письма в прессу «Я не читал роман, но я уверен…»; десятки советских писателей устно и письменно лили помои на великого поэта России. И Пастернак был исключен из Союза советских писателей. А затем удар, обрушившийся уже прямо на меня: из Московского университета, где я был в заочной аспирантуре, со скандалом уволен Кома — Вячеслав Всеволодович Ивáнов, молодой преподаватель, блестящий лингвист, кумир студентов, руководитель моей кандидатской диссертации. Причина: он публично не подал руки Корнелию Зелинскому, известному литературному критику и литературоведу, который особо изощрялся в нападках на Пастернака; на собрании писателей Зелинский с трибуны пожаловался на этот инцидент — и университет немедленно принял меры…

Я решил написать письмо протеста министру культуры (в ведении которого находился университет) и заявил об этом на собрании аспирантов — увы, совершенно не помню, кто там присутствовал. «Кто захочет подписать письмо вместе со мной, может сейчас или позже — до послезавтрашнего утра — сообщить мне об этом!» НИ ОДИН из аспирантов (человек двенадцать) не открыл рта, глядя в землю. Что ж, один так один. На следующий день я составил письмо. И вдруг поздно вечером в дверь моей коммунальной квартиры (улица Мархлевского, 20/2, квартира 30 [ныне — Милютинский переулок, дом Лансере]) позвонил… Андрей Зализняк! Он не был на собрании аспирантов, но от кого-то узнал о моем намерении и примчался поставить свою подпись. Это был его первый личный визит ко мне… А ведь Андрей всю жизнь чурался любых общественных выступлений, но по такому случаю он не счел возможным уклониться. В тот же вечер у меня побывала Лера Чурганова, жена Володи Дыбо: он тоже не был на собрании аспирантов, тоже прослышал про мое письмо на следующий день и тоже захотел поставить свою подпись; но, не имея возможности приехать сам, он попросил об этом свою жену.

Письмо ушло за тремя подписями.

Крохотная искорка добавляется к сверкающему ореолу Андрея.

— Я ничего не знала никогда об этом письме, — говорит Светлана Леонидовна Ивáнова, — и была страшно этим поражена, потому что я об этом услышала только сейчас, когда уже нет Андрея и нет Вячеслава Всеволодовича.

— Андрей любил говорить, — рассказывает Елена Викторовна Падучева, — что он подписывает те письма, которые имеют положительный исход. Вот он подписал письмо Дувакину [47], и Дувакину устроили совершенно замечательную фонетическую лабораторию при университете. Петровский [48]. Так что я сразу не поверила в эту версию, а тут как раз подтверждение [49].

— А еще какие-нибудь письма он когда-нибудь подписывал?

— По-моему, нет. Его каким-то образом обходили. Не привлекали.

— То есть изначально была презумпция, что не надо трогать?

— Да. Не то чтобы он в какой-то момент отказался. Это, конечно, было очень удачно, потому что судьба людей, которые потом вынуждены были отказываться… Им приходилось каяться потом.

— Было отчасти такое представление, — говорит Светлана Михайловна Толстая, — что он, в то время как другие люди пытаются вообще что-то сделать с этой действительностью, он уклонялся от этого. Он не хотел ничего этого. Он не боролся, так сказать. Он вообще был не борец. Вообще до недавнего времени неизвестны были случаи, когда бы он что-то там, не знаю, подписывал или за кого-то вступался. Как-то он был не это… Вот это иногда воспринималось как (не знаю, как назвать эту черту), как какой-то эгоизм или вообще нежелание…

— Вот где, в какой момент он точно знал, что он великий ученый? — размышляет Анна Константиновна Поливанова. — В тот момент, когда возникал риск, что он потратит время и силы, эмоции и энергию на какую-нибудь хрень. Он чудом не попал в антисписок подписантов — ну, в число плохих людей, которые не подписались. Чудом! Но вообще-то говоря, это же вторжение в его личную сферу, это же может разрушить его возможность — ну, modus vivendi — сесть утром за стол.

— То, что он приехал ко мне подписывать это письмо, было абсолютно удивительно, — говорит мне Игорь Мельчук. — Честно говоря, я бы ему лично бы и не предложил даже. Его не было на том заседании, где это обсуждалось. Он это узнал косвенно, потому что я бы к нему не обратился. Он невероятно брезгливо относился ко всему, что не касалось науки или серьезных занятий. Я тоже. Хотя я ненавидел Советскую власть и очень уважал диссидентов, но я не мог с ними вместе, потому как всякая политика пачкает, как ты ни действуй самым чистым образом. Но все-таки я себе позволял, а Андрей — нет. Андрей держался от всего абсолютно в стороне всегда. И это я ему не в укор говорю, а это потому как его убеждения всем были понятны, и всегда он абсолютно не стесняясь и совершенно точно выражал все свои мнения. Это именно какая-то очищенность от всего, что немножко в стороне.

— Мне все разумные люди объяснили, что меня выгонят под тем или иным предлогом в короткий срок, — продолжает рассказывать Успенскому Зализняк. — Естественно, мне больше не жить. И советовали уйти самому. Я послушался. А более всего послушался совета Топорова [50], который очень ласково меня пригласил в институт [51], про которой он сказал, что прекрасное место.

ВАУ: Что верно.

ААЗ: Что верно. Потом я решился на знаменитый совершенно разговор с Топоровым о том, «где у вас туалет?».

ВАУ: Что-что?

ААЗ: Ну, это анекдот уже, конечно, но абсолютно имевший место. Топоров меня пригласил прийти в институт, познакомиться с институтом…

ВАУ: Он там заведовал сектором?

ААЗ: Нет. Топоров? Нет, еще никаким сектором он не заведовал.

ВАУ: Если сектор уже был, то первым заведующим был Топоров.

ААЗ: Нет, сектора не было. Топоров просто работал в секторе славянского языкознания. Мы там сидели и ждали, это было довольно долго. В Трубниковском переулке. Достаточно долго для того, чтобы я спросил у Топорова, где здесь туалет. На что он как-то странно смутился, а потом все-таки выдавил из себя: «Вы знаете, вы меня простите, я не знаю: присутствие очень короткое». При том, что он работал в этом институте 15 лет к этому времени. Это произвело на меня такое сильное впечатление, что я понял, что лучше места нет в природе. Так что мне было ясно, что это очень хорошо — туда попасть. Действительно, Топоров — с помощью еще кого-нибудь, этого я не знаю — уговорил тогдашнее начальство, что вот надо взять такого-то человека. Я думаю, что он не излагал никаких сопутствующих обстоятельств. Почему я ухожу — вот это все. Просто нужно взять, и все.

Елена Викторовна Падучева: Иванов опекал Андрея. И одна из самых неоценимых услуг, которые ему Иванов оказал, была такая: Андрея назначили читать в секторе политинформацию. Такое было даже в либеральном Институте славяноведения, были вот такие заскоки. Не заскоки, а нормальное положение вещей тогда. И Иванов сказал: «Я буду делать политинформацию». Заслонил собой. Совершенно не моргнув глазом зачитывал постановления партии и правительства. Или зачитывал из газеты «Правда» что-то, что там можно было зачесть.

ВАУ: И что, без характеристики с предыдущего места?

ААЗ: Ничего не знаю.

ВАУ: Вас просто взяли, и все.

ААЗ: Ну что значит «взяли»? «Взяли» — это очень сложно. Это вы хорошо понимаете разницу между «взяли» и «не взяли». Мне вроде бы сказали, что меня взяли, но, наверно, при этом не выполнили, там, 15 пунктов из 20.

ВАУ: Но зарплату начали платить?

ААЗ: Нет, какую зарплату! Это вопрос дней. Это день-два-три, а зарплата будет не раньше, чем через месяц. Не месяц длится, это длится несколько дней, вся эта история. О зарплате вообще еще разговора никакого нет.

Тогда директором был Иван Иванович Удальцов. Знаменитый человек, чтобы вы дальнейшее понимали. И дня, может быть, через три меня вызывает к себе декан Самарин. Когда я считаю, что поступил в Институт славяноведения. Ну, с небольшим стажем: два-три дня. «Ну, садитесь», — говорит.

ВАУ: А вы уже не аспирант?

ААЗ: Что значит «не аспирант»? Откуда я знаю?

ВАУ: Вы подали заявление об уходе из аспирантуры?

ААЗ: Нет. Ничего не делал. Шаг туда, шаг сюда. Мне сказали, что меня приняли в институт… Я был поразительно в стороне от понимания, что значит социальная деятельность.

ВАУ: Нет, погодите. Вам сказали уйти из аспирантуры самому.

ААЗ: Нет, это я вам сейчас это сказал. Это я вам выдал такую формулировку, что я ушел сам. Имея под этим в виду не персонное действие, а мое внутреннее состояние.

ВАУ: Что вам объяснили, что вам нужно самому уйти.

ААЗ: Правильно. Но мне не объяснили, что надо подать такую-то бумагу, мне сказали, что надо бежать вон из этого заведения! Это совсем другое дело, чем подать семь бумаг.

О том, что мне нужно бежать, это у меня было такое понятие. О том, что за мной будут гнаться семь бумаг в одну сторону и двенадцать в другую — всего этого я, для простоты скажем, не понимал.

ВАУ: Да. Да. Я с интересом смотрю, какую большую эволюцию вы прошли с тех пор.

ААЗ: Да, с тех пор я уже понимаю, что ваш вопрос, ушел ли я, принят ли я, означает огромное количество бумаг, а тогда ни тот, ни другой вопрос этого для меня не означал.

…И таким поигрывая чем-то, ручкой, что ли, Самарин, посматривая на меня сверху вниз: «Ну что, Зализняк? Ушли от нас?» Я что-то такое промямлил, что вроде, мол, да. Ну, и дальше была театральная такая сцена, потому что Роман Михайлович Самарин — большой театральный мастер и он не жалел себя и одному зрителю продемонстрировать такой театр, чтобы тот не забыл. Я и не забыл эту сцену: «Ну, кто там в вашем Институте славяноведения директор? Молодцов?»

Надо сказать, что это был регулярный прием Самарина: он называл Удальцова только Молодцовым, иногда и публично. Это любимая его была ошибка. Раскрыл какой-то справочник, быстренько нашел телефон, на моих глазах очень торжественно навертел номер…

ВАУ: Действие происходит в старом университете.

ААЗ: В старом университете, в кабинете Самарина, в круглой угловой комнате, около второй аудитории.— «Иван Иваныч? — как-то его быстро соединили. — Самарин Роман Михалыч! К вам принят на работу такой-то?» Пауза. «Ах, так, Иван Иваныч». Пауза. «Ах, так, Иван Иваныч. Это недоразумение, Иван Иваныч. Благодарю вас, Иван Иваныч». Трубка кладется на рычаг. «Ну, что ваш Иван Иваныч? Хороший у вас новый начальничек!» Я, сами понимаете, в каком положении сижу. Он встал в театральную позу и сказал: «Ну, а теперь я все-таки вас отпускаю. Идите!» Так кончился разговор.

Надо сказать, что Самарин до этого ко мне благоволил. Так что это, по-видимому, сказалось. После чего я, видимо, какие-то там бумаги оформил.

ВАУ: В университете?

ААЗ: В университете совершенно не помню… Нет-нет, в Институте славяноведения.

ВАУ: И вас взяли?

ААЗ: Вот именно, какие-то бумаги, а после этого меня взяли даже в вашем смысле.

ВАУ: А почему взяли непонятно.

ААЗ: Почему взяли? Почему взяли непонятно? Ну, как вам сказать? У них было в институте какое-то количество людей, на которых они рассчитывали, что они будут хорошо сочинять научные сочинения. Год еще был неплохой, 1961-й. Рекомендация Топорова все-таки звучала. Нет, это мне не кажется удивительным. Ну и потом, вроде скандала нет — ну и ладно. Дело в том, что мне не успели повесить официальное черное клеймо, я действительно ушел быстро.

ВАУ: Именно потому что вам сказали? Нет, эта фраза: «Отпускаю!» — это очень сильная фраза. А то бы — «мы сейчас вас выгоним!».

ААЗ: Ну еще бы! Совершенно точно. Нет, я согласен: Самарин поступил со мной прекрасно. И театр был хорош.

ВАУ: Как в последнем свидании Татьяны и Онегина, она ему сказала: «В тот страшный час вы поступили благородно».

— Он ушел в Институт славяноведения, — рассказывает Светлана Михайловна Толстая. — Его туда взял Бернштейн. Это еще до создания сектора структурной лингвистики. Это был лингвистический, очень большой — наверное, человек двадцать пять там было — сектор в Институте славяноведения. Такой же большой был сектор литературоведения и еще больше сектор, даже несколько отделов — тогда они секторами назывались все — исторических. А вот этот лингвистический был единственным, им руководил Бернштейн. Он руководил всем этим направлением — славистикой, которая была полностью разгромлена в 1930-е годы, и ему надо было это как-то восстанавливать, он должен был какие-то направления выстраивать.

Бернштейн, конечно, знал уже по университету, слышал и видел Зализняка, и с удовольствием его взял. Он действительно собирал какие-то силы и иногда очень успешно это делал, несмотря на все чудовищные препятствия. Даже страшно сказать, что приходилось преодолевать! Ну вот, например, он взял Иллича-Свитыча [52] и взял Дыбо [53]. Они тогда были совсем молодыми, не кандидатами наук — вообще никем! Хотя Свитыч все-таки был учеником Бернштейна по университету, а Дыбо вообще бог знает откуда приехал, какой-то бездомный, вообще странный, и тем не менее Самуил Борисович [Бернштейн] почувствовал в них то, чем они были на самом деле.

Алексей Шмелев: Некоторые вещи у Зализняка тоже были подражательными, например, не носить галстук, — так было у Топорова, и я тоже так делал, — быть в пиджаке, но без галстука. Ему было приятно, что можно не носить галстук.

Зализняк пришел в институт в 1960 году, а я — в 1961-м, только окончила университет. А эти — мы их называли две собаки, рыжая и черная. Свитыч — черная собака, а Дыбо был рыжий — рыжая собака. Потому что они совершенно неразлучно ходили. Свитыч (у него вид был не такой, конечно, как у Дыбо, но все-таки тоже немножко отрешенный и такой казался не очень общительный) на самом деле был человек исключительно остроумный, яркий, просто мало говорящий. У Самуила Борисовича было какое-то чутье на таких людей. Ну, у него уже работало несколько довольно ярких, особенно потом проявившихся славистов, как Трубачев [54], Толстой [55], но эти были чуть-чуть постарше. Владимир Николаевич [Топоров] — совсем не простая фигура. Когда я пришла в институт, Владимир Николаевич уже заведовал сектором, ему было всего 32 года, но мы его, конечно, воспринимали как такого корифея, как классика.

Насчет Зализняка у Бернштейна была своя, так сказать, программа заранее. Он не просто так его взял. Он видел ярких людей, но хотел поставить их на место и на службу своему делу. И насчет Зализняка у него была совершенно определенная цель и направление — это славяно-иранские отношения. А бедный Зализняк, конечно, наслушался там в Париже всего, что для этого надо. Никто здесь ничего этого не знал, восточные все факультеты, конечно, ничего такого не давали в индоевропейском плане, а Бернштейну это все было важно еще и применительно к славистике, потому что эта сторона была как-то очень слабо разработана. И вот Зализняк мучился, мучился несколько лет с этой темой, просто совершенно изнывал от нее. Бернштейн в те годы с досадой говорил о Зализняке: «Умная голова, да дураку досталась».

Но просто из уважения к Самуилу Борисовичу, в конце концов, можно и это сделать, а при этом главное, чтобы иметь возможность заниматься своим. А Зализняк уже занимался своим, и поэтому это его очень тяготило. Очень! Его просто совершенно угнетала необходимость это все писать. Он, конечно, написал очень хорошую статью, но думаю, что и Самуил Борисович уже очень скоро понял, что надо от него отстать и дать ему возможность заниматься, чем он хочет.

А Зализняк писал уже эту свою «Морфологию словоизменения…». То есть не прямо еще диссертацию, но это у него шло, как я понимаю, по аспирантскому плану — «Русское именное словоизменение». И вот он его писал и писал, писал и писал везде. Я помню даже, тогда еще была такая манера: в институте на государственные праздники сотрудники института по очереди должны были дежурить. Зачем это надо было — ну вот так было принято. И Зализняк сидел там 1 мая со своими парадигмами словоизменительными и писал. Как-то я его пожалела, пришла навестить, а он сидит и пишет, действительно все это время очень продуктивно использовал.

А когда он поступил в институт, не было еще этого сектора. Он познакомился с Владимиром Николаевичем [Топоровым] через Вячеслава Всеволодовича [Ивáнова], потому что Зализняк всегда считал Вячеслава Всеволодовича своим руководителем, хотя я не знаю, что вообще назвать руководителем; ну, может быть, по тому, какое влияние человек оказывал, он действительно и был руководителем. Так, чтобы Вячеслав Всеволодович был, как бывают, не знаю, руководители аспирантов, когда с ними обсуждают тему, обсуждают какие-то главы, публикации, — конечно, такого ничего не было и не могло быть.

Зализняк уже был сотрудником у Бернштейна вместе с Вячеславом Всеволодовичем, с Трубачевым, с Толстым, еще был тогда Шаумян [56], который прямо накануне создания этого сектора вдруг неожиданно для всех ушел в Институт русского языка. А Институт русского языка, поскольку руководил всем этим Виноградов [57], всегда был в отношениях соперничества с Бернштейном — с нашим институтом. И считалось, что Виноградов хочет забрать лингвистов из нашего института к себе. В общем, какая-то логика в этом была, но все относились к этому, как к враждебным каким-то нападкам. Этого, слава богу, не произошло, а чем дальше, тем больше мы ценили свою особость, отдельность и от Института русского языка, и вообще такое периферийное положение, потому что наш институт из-за своей комплексности числился по Отделению истории. Тогда это были разные отделения в Академии наук, а отделение много значило: это и ставки, это и какие-то планы, это и какие-то публикации. Мы в Историческом отделении были где-то на периферии, но зато в этом были какие-то свои преимущества: на нас меньше обращали внимания. И институт много раз этим пользовался и как-то самостоятельно мог выбирать себе темы и все. Когда возник структурный сектор, надо было кого-то же сделать руководителем — и не нашли ничего лучше, как сделать Владимира Николаевича. Человека, менее для этого пригодного, даже трудно было себе представить. Но потому, я думаю, он и согласился, что с самого начала была какая-то договоренность, что возьмут Вячеслава Всеволодовича, и Владимир Николаевич ему это передаст.

Вообще первый состав сектора — значит, Владимир Николаевич, руководитель, потом Дмитрий Михайлович Сегал [58] — непонятно кто, он просто так, из жизни знал польский язык хорошо. Ну уже хорошо, потому что у остальных и этого не было. У Исаака Иосифовича Ревзина [59] ничего близкого — у него немецкий язык, и вообще он никогда никакой славистикой даже близко не занимался. Потом стал, кстати, потом интересовался и занимался. Несколько работ у него интересных есть, болгарским языком занимался больше. Потом были (все это были рекомендации Вячеслава Всеволодовича, конечно) Татьяна Михайловна Николаева, тоже к славистике не имевшая отношения; Татьяна Николаевна Волошина — еще меньше. Татьяна Михайловна Николаева — ученица Реформатского, его аспирантка. Еще была Зоя Михайловна Волоцкая. Никто не лингвист, не слависты, то есть без специального какого-то образования. Да и Владимир Николаевич тоже, он вообще русское отделение окончил. И была еще замечательная Маргарита Ивановна Лекомцева, тогда Бурлакова у нее была фамилия. Она тоже окончила русское отделение, на год раньше меня. И было одно аспирантское место, и на это аспирантское место взяли Татьяну Владимировну Цивьян. Это был самый первый костяк, самый первый состав сектора.

Зализняк оставался еще пару лет в другом секторе. Но, конечно, он был очень тесно связан со всеми этими людьми, и они ему были гораздо ближе, чем сотрудники его собственного сектора.

Вообще, когда в этот сектор набрали вот такого, непонятно какого народа, то вся остальная публика, которая была нормальной (все слависты — как надо образование у них), они смотрели, конечно, немножко свысока: что за публика вообще собралась?! Слишком много себе позволяют! А они просто были внутренне более свободные.

Особенно после того, как в 1962 году прошел знаменитый скандальный симпозиум по знаковым системам [60] — по семиотике, так называемый симпозиум по семиотике. Там такого себе напозволяли все! Вышла тогда совершенно замечательная книжечка тезисов. У Зализняка там несколько тезисов. Одни тезисы у него о правилах дорожного движения, вторые у него тезисы, по-моему, совершенно замечательные — на самом деле программные просто для него дальше, которые назывались так: «О связи некоторых формальных синхронных описаний с диахронией». Немножко я сейчас путаю названия [61], но суть такая. И это действительно такая программная линия для всего, чем он занимался. Он начинал с сухой структуры, просто с наведения порядка, с выстраивания вот этих парадигм, а потом во всех, во всяких тонкостях и отклонениях от этой структуры видел исторические процессы и дальше выстраивал… Эта связь синхронии с диахронией — вот эти знаменитые тезисы; еще какие-то, по-моему, у него одни [62]. Ну в общем, надо сказать, что там, конечно, народ развлекался как мог. Сектор создали, можно было произносить слово «семиотика», хотя никто не понимал, что это такое, и до сих пор, по-моему, мало понимают. Например, Боря Успенский с Ритой Лекомцевой опубликовали там тезисы о семиотике карточной игры [63]. Потом еще был Саша Пятигорский, он со своими восточными философиями там что-то придумывал. Таня Цивьян — тоже туда же сразу [64], хотя она еще совсем молодой аспиранткой была. Ну, в общем, кто как мог. И конечно, люди, которые воспитаны на классической науке, на это смотрели как на настоящий шабаш. Институт остальной смотрел на нас немножко как на странных людей.

А когда началось все это подписантство [65] — ну, в принципе, странно смотрел, но все-таки терпимо относился. Никакой прямо вражды не было. Ну, немножко так…

Институт славяноведения действительно был замечательный. Исаак Иосифович [Ревзин] говорил, что это волшебный институт. Ну, правда, когда всюду уже начались всякие подписантства и репрессии, когда из Института русского языка выгоняли людей, когда выгнали Панова [66], когда Апресяна выгнали, — у нас же в институте ничего этого не было. Я не знаю, как это удавалось. Это был оазис какой-то.

В институте никаких таких специальных репрессий не было, но они должны были как-то реагировать на это. Там были люди вполне такие, особенно среди историков, совершенно правильные, идеологически подкованные; и там было партбюро, естественно. Они устраивали так: вызывали на заседание (партбюро и дирекция вместе, не знаю как) этих подписантов, и тем нужно было сделать вид, что они покаялись. Но как они каялись! Я не знаю про других, я слышала только рассказ про Владимира Николаевича. Это стало потом всем как-то известно, что, когда вызвали Владимира Николаевича (вот нашли, конечно, кого прорабатывать!) и что-то его спросили, он выслушал их и потом произнес речь, наверное, на полчаса, не меньше. Вообще он очень молчаливый был. А там он сказал все, назвал своими именами: как он относится вообще к Советской власти, ко всему, что делается у нас. Просто всё! Они сидели, открыв рты: они никогда ничего подобного не слышали, потому что таких слов не говорили. Никто вообще себе не мог этого позволить. И вот они его выслушали, Владимира Николаевича, потом сказали ему: «Ну что же, спасибо вам за откровенность». И он ушел. Вот и все.

А еще нельзя было защищать диссертацию. То есть не было такого запрета защищать диссертации, но нужны были характеристики. А характеристику, конечно, таким людям не могли подписать, потому что она где-то там в райкоме утверждалась, партбюро, то-се. Поэтому Вячеслав Всеволодович защищал в конце концов в Вильнюсе, а другие… Ну, по-разному все получалось. Дима Сегал уехал просто.

Там у нас не было ни одного члена партии и считалось, что это нехорошо, надо было, чтобы хотя бы кто-нибудь был. Стали уговаривать бедного Исаака Иосифовича Ревзина, который на это сказал: «Знаете, я уже и так еврей!» Больше даже никого не уговаривали, потому что это было совершенно невозможно, чтобы кто-нибудь из этой публики вступил в партию. Ну, просто даже никому в голову не пришло бы это.

— Я в первый раз когда его увидел, — говорит Николай Перцов, — это было месяца через полтора после того, как нам Шиханович сообщил, что наше лингвистическое образование мы должны начинать со знакомства с двумя современными лингвистами: Мельчуком и Зализняком. Мы, кроме Поливановой и еще двух-трех девиц с нашего курса, не знали эти фамилии. Какие-то украинские, вроде как несерьезно звучащие. Это не Гумбольдт, не Соссюр, о которых мы уже знали! И через полтора месяца я его увидел на симпозиуме по структурному изучению знаковых систем в 1962 году, в декабре. Я увидел в программе: Зализняк. Думаю: «Нам Шиханович сказал, надо Зализняка слушать». Но тема доклада — «Семиотика знаков уличного движения». Я подумал: «Что же это такое? Лингвист молодой, которого Шиханович нам рекомендует, занимается такими странными вещами!» Ну поскольку Шиханович сказал, что надо знакомиться и что мы должны ходить на этот симпозиум, я решил, что Зализняка не упущу.

Появляется на сцене человек — красивый, молодой — и начинает тонким голосом, сбивающимся на фальцет, что-то такое изящное рассказывать про знаки уличного движения. По-моему, у него какой-то транспарант висел, чтобы показывать эти знаки. Видимо, он дома на ватмане это начертил. Он уже не был старшекурсником, нет, но выглядел совершенно как старшекурсник. Его некоторые случайно на «ты» называли. Я уже знал немножечко о его выдающихся успехах на ниве изучения языков, но первое впечатление — двойственное: замечательный, интересный молодой человек, но почему я должен знакомиться с тем, кто говорит о такой странной вещи?!

В École Normale студенту Андрею Зализняку предложили преподавать русский язык тем, кто хочет его изучать. 14 ноября 1956 года он записывает в дневнике:

Наконец реально начинается учебный год. И сегодня мой первый урок для учеников École Normale, пожелавших заниматься русским языком, — он же начало всей моей преподавательской карьеры (но мне тогда это еще даже отдаленно не приходит в голову, — добавляет он позже).

Об этом же Зализняк говорит и в беседе с В. А. Успенским:

— Началом русистики синхронической были мои первые занятия в École Normale, когда я стал задумываться, как лучше изложить им русские склонения.

В 1960 году вышел русско-французский учебный словарь Зализняка с кратким грамматическим очерком русского языка [67].

В словаре всего 10 тысяч слов — не так уж и много, — пишет лингвист Александр Пиперски в некрологе [68]. — Но почти при каждом слове стояли какие-то непривычные пометы: дуб1c, поток3a, фонарь2b.

Что это за странные надстрочные символы и зачем они нужны? Все ведь со школьных лет и так знают, что дуб, поток и фонарь — это второе склонение, и объяснять тут нечего.

Однако для полного описания русского языка этого знания недостаточно. Чтобы убедиться в этом, образуем родительный падеж единственного числа и именительный падеж множественного числа:

Первый намек на склонность и талант Зализняка к придумыванию лингвистических задач можно найти в его дневниковых записях периода студенческой поездки в Париж. В ноябре 1956 года Зализняк записывает:

Вторник, 27-е. École Pratique des Hautes Études. Бенвенист: западный среднеиранский. Стиль и дикция Бенвениста так безупречны, что непонятные слова я вполне могу записать в транскрипции — с тем, чтобы подумать дома. Например, никак не мог сообразить, что значит часто повторяющийся отрезок [nõsit]. Дома все-таки догадался: это noms scythes (скифские имена)! Хорошая вышла задача: каким самым изысканным способом можно записать по-французски простенькое звучание [sit].

Светлана Михайловна Толстая рассказывает:

— Задачи всякие начались просто с его курсов. Еще никакого ОСиПЛа не было. Он придумал задачи — потом там еще были энтузиасты, конечно; и на эти задачи довольно много народу ходило. Задачный семинар. То ли он уже стал популярен, то ли просто задачи очень привлекали. Но и такие вполне взрослые и серьезные люди, как, например, Аарон Долгопольский [69], ну и просто студентов очень много было.

Он задавал какую-нибудь задачу, говорит: «Вот вам текст»… Это сейчас все привыкли уже, уже столько всего опубликовано и рассказано об этом, а тогда это, конечно, было невероятно. Вот вам дан текст. На неизвестном языке. У вас задание — к следующему занятию переведите на русский. Неизвестно, на каком языке. Это было замечательно. Притом оказалось, что действительно это возможно!

Ходило много разного народа с разных сторон, и очень трудно было согласовать расписание. И всегда все курсы Зализняка начинались с того, что на доске чертилась таблица. Тогда еще в университете занятия были распределены по такому простому расписанию: девять, одиннадцать, час, три, пять, семь. И вот это все вычерчивалось, чертилась эта таблица, и начиналось: понедельник, 9, кто не может? Пять человек не могут. Записывают. Понедельник, 11? И вот так вот, пока не проходили все, не выбирали дня. Потом, конечно, кончалось тем, что нет ни одного такого дня, где бы не было тех, кто не может. Тогда начинали смотреть по цифрам. Потом, наконец, выбирался день, и вот начиналось что-то замечательное.

В 1963 году в сборнике «Исследования по структурной типологии» вышла статья Зализняка «Лингвистические задачи» [70]. В предисловии к переизданию этой работы отдельной книжечкой в 2013 году Владимир Андреевич Успенский пишет:

Сборники задач по лингвистике публиковались и до того, как А. А. Зализняк обнародовал свои задачи. Некоторый список таких сборников приводит автор в сноске к первой же фразе своего сочинения. <…> Уже из самих названий этих сборников задач <…> видно, что они являются задачниками, цель которых — поупражняться в усвоении некоторого языковедческого курса. Таким образом, задачи, собранные в этих сборниках, предполагают некие знания, в соответствующих курсах полученные. Задачи Зализняка совершенно иного рода. Они самодостаточны в том смысле, что не предполагают никаких лингвистических знаний и тем самым доступны для попытки решения любому желающему. Поскольку раньше подобных задач не было, то оказалось, что для них нет общепринятого названия. Термин «лингвистические задачи», кажущийся ныне совершенно естественным, в то время далеко не всеми воспринимался таковым. Характерна реакция одной лингвистки, прослышавшей, что вышел сборник «Исследования по структурной типологии» со статьей «Лингвистические задачи». Принадлежа к кругу хороших знакомых автора статьи, она, с деликатно смягченным неодобрением, сказала кому-то из того же круга: «Это что же, выходит, Андрей решил уже выступить как академик Виноградов?» Академик Виктор Владимирович Виноградов, чье имя носит сейчас Институт русского языка Академии наук, пребывал на вершине лингвистического Олимпа того времени, и только ему и равным ему принадлежало неписаное право писать программные статьи о задачах лингвистики, а единственный смысл, который она смогла приписать странному и никогда не встречавшемуся словосочетанию «лингвистические задачи», это задачи лингвистики. Таким образом, Зализняк открыл новый жанр самодостаточных лингвистических задач.

<…> Уже первая фраза первой задачи сражала наповал: «Для лиц, незнакомых с баскским языком»! А сама задача вызвала у меня оторопь формулировкой задания: выписывались, без переводов, 12 предложений на баскском языке, указывалось, что в одном из них допущена грамматическая ошибка, и требовалось эту ошибку найти и исправить. Тут какая-то чушь, подумалось мне. Ведь может случиться, что в этом таинственном баскском языке именно так и положено сказать. Как же можно такое опровергнуть? С тем бóльшим удивлением я обнаружил через некоторое время, что решил задачу: и ошибку нашел, и исправление предложил. Более того, оказалось, что почти все, кто брался за эту задачу, успешно ее решали.

<…> С одной стороны, задачи этого жанра дают прекрасный материал для исследования мыслительной деятельности человека, <…> с другой, сыграли поистине историческую роль в деле подготовки лингвистов. Дело в том, что именно опубликование в 1963 году этих задач сделало возможным лингвистические олимпиады школьников.

«В отличие от многих других авторов лингвистических задач, Зализняку не нужно проверять знания того или иного языка, — писала филолог Марина Бобрик [71]. — Он стремится избавиться от этого дидактического, репродуктивного элемента задания как от помехи. Ему важны чистый интерес и живой поиск — свойства, роднящие задачу с загадкой и превращающие ее в увлекательную интеллектуальную игру. Важное условие игры и залог вдохновенного участия в ней — доверие и честное соперничество: решения в конце задачника приводятся, но оговаривается при этом, что они не единственно возможные. „Более того, — пишет Зализняк, — они, быть может, и не наилучшие, и автор был бы благодарен читателям за сообщение ему более удачных решений“. Решающий, таким образом, занят не тем, чтобы повторно найти решение автора, а тем, чтобы найти свое решение и прийти к нему своим путем. И автор тут — не неподвижный ментор, а живой партнер читателя в совместном поиске истины. В этой игре все всерьез и по-настоящему интересно».

«В 1965 году в Москве состоялась Первая традиционная московская лингвистическая олимпиада, — вспоминает В. А. Успенский дальше в уже упомянутом предисловии к „Лингвистическим задачам“. — Конечно, в процессе проведения лингвистических олимпиад в их задачах не могли не появиться новые идеи, но все они так или иначе были развитием тех идей самодостаточности, которые были заложены в пионерской работе А. А. Зализняка. Без появления этой работы олимпиадное движение в области лингвистики не могло бы родиться. Подводя итоги, можно сказать, что лингвистические задачи Зализняка имеют выдающееся научное, педагогическое и эстетическое значение».

В 1965 году состоялся первый выпуск на отделении структурной и прикладной лингвистики (ОСиПЛ) филологического факультета МГУ. В своей книге «Труды по нематематике» [72] В. А. Успенский пишет:

Через некоторое время обнаружилось, что поступающие на это отделение не всегда ясно представляют, чем им предстоит заниматься: в школе же не учат языкознанию, да тем более прикладному (языкознание ведь не есть просто знание тех или иных языков, а знание, как устроены языки).

<…> И тогда было решено провести для учащихся девятых, десятых и одиннадцатых классов олимпиаду, потому что именно олимпиада, состоящая в решении задач, может дать наилучшее (хотя, конечно, все равно неполное и даже неизбежно утрированное) представление об атмосфере научного поиска.

Первая «традиционная олимпиада по языковедению и математике» прошла в феврале-марте 1965 года. Причем традиционной она стала называться с самого начала.

Оргкомитет олимпиады по языковедению и математике.

В 1965 году он защищает кандидатскую по алгоритмическому описанию русского словоизменения, пишет лингвист Дмитрий Сичинава о Зализняке в некрологе [74]: «Этим алгоритмом пользуются все поисковики, спелчекеры, машинные переводчики, — но тогда или слов таких не знали, или все это было далеким будущим. Коллеги-филологи и великий математик Колмогоров добились, чтобы ему за эту работу сразу была присуждена докторская степень».

Диссертация Зализняка называлась «Классификация и синтез именных парадигм современного русского языка». О том, как проходила ее защита в Институте славяноведения, подробно пишет В. А. Успенский в третьей книге своих «Трудов по нематематике».

Защита кандидатской диссертации была назначена на 31 марта 1965 года. Непосредственно перед защитой председателю ученого совета (он же — директор Института славяноведения) И. А. Хренову было вручено письмо за подписями члена-корреспондента АН СССР Р. И. Аванесова, кандидата филологических наук Ю. Д. Апресяна и двух докторов наук, П. С. Кузнецова и В. А. Успенского. В письме содержалась аргументированная просьба рассматривать предстоящую защиту не только как кандидатскую, но одновременно и как докторскую.

«Результатом письма, — пишет Успенский, — было то, что сразу после его оглашения заседание ученого совета было прервано и квартет подписавших письмо был приглашен Хреновым в свой кабинет. Там хозяином кабинета было высказано следующее суждение (надо признать, довольно справедливое): все это для него, как и для ученого совета в целом, совершенно неожиданно, вопрос должным образом не проработан, а потому имеются две возможности — либо немедленно состоится кандидатская защита, либо заседание отменяется и проблема будет изучаться. С согласия вызванного в кабинет диссертанта из двух указанных возможностей была выбрана вторая. <…> Новое заседание было назначено на 26 мая».

На эту защиту помимо обязательных отзывов оппонентов и сторонней организации (отзыв сектора структурной и прикладной лингвистики Института языкознания АН СССР был подписан завсектором доктором филологических наук А. А. Реформатским и ученым секретарем И. А. Мельчуком) были представлены еще и несколько писем, рекомендовавших присудить Зализняку степень доктора наук, в том числе от академиков А. И. Берга и А. Н. Колмогорова. Колмогоров писал: «Работа „Классификация и синтез именных парадигм современного русского языка“, представленная А. А. Зализняком в качестве кандидатской диссертации, по моему мнению, должна занять выдающееся место не только в русском, но и в общем языкознании, так как, насколько мне известно, ни в отечественной, ни в зарубежной литературе исчерпывающему формальному исследованию современными в смысле логических приемов методами не подвергался столь большой массив фактов».

— Когда Андрей защищал кандидатскую диссертацию, — рассказывает Елена Викторовна Падучева, — ее защитить не удалось, потому что предложили защищать докторскую, и это все отложилось.

А уже была заказана огромная кастрюля с рисом в ресторане «Узбекистон» на банкет, и все это пришлось отменить. То есть, вернее, банкет был, на который не пришел Владимир Андреевич [Успенский], поскольку, по его мнению, защиты еще не было.

В этот момент пришла повестка из военкомата, что его направляют в парашютно-десантные войска. Повестка на сборы в парашютно-десантные войска Андрею! И мы взяли билеты в Ленинград и уехали из Москвы. В ответ на повестку.

Но каким-то образом — в общем, там была очень длинная история — как-то удалось это снять, но это Андрей никогда не рассказывал. Удалось отвертеться от армии.

— Защиту докторской вместо кандидатской для Зализняка придумал не я, — рассказывает мне Владимир Андреевич Успенский, — а вторая жена Добрушина [75], которая сказала: «Раз он такой гений, как вы все тут распинаетесь, почему вы не сделаете его сразу доктором?» А это, конечно, было очень важно, потому что кандидатов много, а то, что он стал доктором, его сразу выделило среди всех. Кандидатов абсолютно много, и никакого интереса они не представляют. А доктор (особенно тогда, сейчас доктор — это говно собачье), а тогда доктор — это было очень серьезно. Нам было совершенно очевидно, что если мы сделаем его доктором, то на него будут смотреть совершенно иначе. Все лингвистическое начальство и все эти вот личности. Что и произошло, конечно. Поэтому это было очень важное политическое решение.

— А Андрей Анатольевич знал, что такое будет?

— Знал. Так неохотно на это шел, но знал. Не противоречил. Там были чрезвычайно интересные моменты. Например, мы с Добрушиным провели целый день у такого академика Берга [76]. Очень влиятельная фигура. Который, я помню, при начале нашего знакомства сказал: «Я могу остановить любое решение Совета министров на один день. Отменить я не могу, но остановить на один день я могу любое». Мы с ним сидим, и в конце он сказал: «Если бы кто-нибудь когда-нибудь потратил бы столько времени на меня, как я трачу на вашего Зализняка, то я не знаю, что было бы. А тут я сижу и целый день занимаюсь вашим Зализняком».

— Он его не знал?

— Не знал.

— Но верил вам на слово?

— Верил на слово, да. В этом была его сила, что он верил на слово, потому что он не мог объять необъятное. В результате была составлена бумага на имя чрезвычайно влиятельной фигуры, господина Федосеева, члена Центрального комитета партии, члена Президиума Академии наук, такого куратора, я бы сказал блатным языком, смотрящего за гуманитарной наукой. И нас туда отправили, к нему.

Он нас не принял, и правильно сделал, потому что все уже было напечатано заранее. Мы отправились с уже напечатанным письмом на имя еще более высокого лица, о том, что нужно помочь Зализняку (как же там?) освободиться от армии, что-то такое, я не помню уж. Вся проблема была в том, что его забирали в армию. Ну, и мы как наивно решили с Добрушиным? Что сейчас нам выдадут бумагу, где будет написано, там, «на основании решения Совета министров, бе-бе-бе-бе, включить Зализняка в полпроцента не подлежащих призыву по медицинским причинам». Ни хрена! Вместо этого нас послали во второй отдел Академии наук.

Академия наук, старенькая, она полна всяких таких мелких строений сзади здания президиума, туда, где Нескучный сад. Там много всяких особнячков. Вот в один из особнячков нас отправили, это был второй отдел. Нас принял начальник второго отдела полковник Баранов. Принял очень любезно. И мы считали, что он будет… Через некоторое время вышел такой небольшого роста еврей по имени Давид Абрамович Кузинец — я запомнил его на всю жизнь — и тот сказал: «Вот Давид Абрамович Кузинец, он будет заниматься вашим делом. Сотрудник второго отдела». Ну, я решил — и Добрушин решил, — что Кузинец сейчас позвонит, там, в какие-нибудь инстанции, я не знаю какие, и начнется какая-то деятельность по этому вопросу. Ни хера себе, прошу прощения! Кузинец вынул такую огромную простыню, такое расписание всяких мероприятий, спросил, какой военкомат у Зализняка, узнал, какой военкомат Красной Пресни. «Вот, это хорошо, это хороший военкомат, — начал смотреть, по этой бумаге шаря пальцем, всякие даты, и сказал: — Ну, значит, теперь я знаю свою задачу: я должен пойти — когда там ближайший банкет краснопресненского военкомата?» Ну, допустим, пятого марта, не знаю, это я придумал дату из головы. А там банкеты все время происходят, потому что какой-нибудь День полярного летчика или еще что-нибудь такое. «Я должен пойти на ближайший банкет, который будет тогда-то, сесть рядом с военкомом и напоить его вдребезги». Это, надо сказать, произвело впечатление. Мы увидели настоящее действие, то, что происходит в недрах Академии наук. Бумаги, бумаги, печати, академики, члены ЦК, там, то и се — а кончается тем, что нужно пойти и напиться. Вот это произвело на нас тогда фундаментальное впечатление.

Действительно, он это и сделал.

— А откуда вы знаете, что он это и сделал?

— А мы этого не знаем, действительно. Мы этого не знаем. Может, он пошел туда и поджег военкомат, я не знаю. Я не знаю. Вот этот провокационный ваш вопрос, за который я вас ненавижу, он совершенно правильный. Возразить нечего.

Он только спросил меня с Добрушиным, с кем связь. Добрушин испуганно посмотрел на меня и сказал, что вот с ним. Он вообще испугался, что ему будут звонить и вообще от него чего-то хотеть. А я готов был.

Через некоторое время позвонил этот самый Кузинец и сказал, «Вы понимаете, кто с вами разговаривает?» Я говорю: «Понимаю». — «Ну, вот, ваш Зализняк должен пойти на медкомиссию». — «Как же, что же, какой смысл, ведь его тут же загребут?» Он сказал: «Нет, вы слушайте то, что я вам говорю. И записывайте. Врачей, которые там будут, он должен обходить в следующем порядке, запомните порядок. Порядок не менять!» Там, не знаю, офтальмолог — номер 1, хирург — номер 2, ну, и так далее. Зализняк позвонил мне — он скрывался в это время у своего приятеля за городом, у Гелескула, знаменитого переводчика, он там скрывался на даче у него, и я ему сказал: вот так и так. Он меня спросил: «Так что ж мне делать, идти, что ли?» Я сказал: «Идите!» — «Вы понимаете, что это на вашу ответственность? Что меня там загребут?» Я сказал: «Ну, вот, да. Могут загрести. Но не загребут». — «Ну, как же не загребут, когда, там, то да се»… Я говорю: «Вот так». — «Ну, вы берете на себя ответственность?» — «Беру». — «Вы мне велите идти?» — «Велю». Ему было спокойнее, чтоб кто-то ему приказал. Это понятно. Я говорю: «Велю, да. Вот, запишите, в каком порядке». Ну, он пришел в полный ужас. Но делать нечего. Главное, что есть на кого… есть чье приказание исполнить. А потом сказать: вот, вы меня погубили!

Через некоторое время он появился у меня дома. И я думаю, что он мог бы попасть в «Книгу рекордов Гиннесса» по количеству бутылок водки, которое можно унести на себе в карманах. Причем погода хорошая, лето или что-то в этом роде, так что пальто там нету. Там пальто не участвует, там участвуют задние карманы, боковые карманы — все карманы, которые можно себе представить, участвуют. И там бутылок восемнадцать можно было каким-то образом разместить.

— Это он вам принес… благодарность?

— Э, нет, благодарность — это слишком вульгарно сказано. Он принес мне радоваться вместе со мной.

— А разве Зализняк пил водку?

— А там не водка!

— Вы же сказали — бутылок водки?

— А я не прав был. Бутылок вина. Он водку пил, конечно, но в небольшом количестве и не любил ее. Любил вино. И там было вино, вино. Вот он принес мне это количество бутылок вина и рассказал, как там все происходило. А именно: вот там — годен, годен, годен, годен, там что-то — не годен! Он сказал: «Так что теперь мне делать-то?» А ему сказали: «Как что? Идите домой!» Все. Конец.

Но самое интересное следующее. Гордость моя. Гордость моя состоит в том, что защита происходила в мае, а 19 июня этого года пленум ВАКа принял решение выдать Зализняку диплом доктора наук. Я считаю, что это большой спортивный успех. И им очень горжусь. Вот это один из самых трудных моментов был.

— А Зализняк любил, чтобы за него решали такие вещи?

— Да, конечно. Конечно.

Теперь, чтоб вам было еще интереснее. Меня в это время нет в Москве, потому что я улетел в Новосибирск оппонировать Гладкому [77] на его докторской диссертации. И там, в Новосибирске, я узнаю, что… Вы же представляете себе прекрасно, какая движуха идет в ВАКе по поводу защиты диссертации? Что там в какой-то момент это все рассматривает совет по данной науке, а потом оттуда все это идет на пленум ВАКа. Ну, и получаю такое радостное сообщение, что аппарат пленума ВАКа завернул все бумаги обратно. Хорошее сообщение? Как я там не получил на месте инфаркт, это я даже не могу разумно объяснить. А почему? Совершенно правильно. Потому что я, как идиот, не проверил: а что же пишут-то в случае положительного решения? Какая формула?

— А разве не стандартная?

— Стандартная! А какая она? Как вы думаете?

— Ну, считаем достойным присуждения звания, бла-бла-бла-бла.

— Во-во-во-во! Правильно! А там написано так: «Согласиться с мнением диссертационного совета». Но мнений-то два! А потому что в таких случаях проводятся два голосования: одно по кандидатской, а другое по докторской. Сразу, одновременно. С каким мнением соглашаться-то?

— Напортачили, Владимир Андреевич!

— Конечно, я во всем виноват. Конечно. Получив это радостное сообщение, там, в Новосибирске, я начинаю думать, что делать. Но у меня есть план Б для случая совершенно непредвиденных обстоятельств. Вот как раз я это отношу к непредвиденным обстоятельствам, включаю план Б, и план Б состоит в том, что секретарь комиссии ВАКа переделывает уже подписанную (что, вообще говоря, незаконно) — подписанную бумагу. Почему он это переделывает? Ну, там же надо переделать. И он тогда переделывает своей властью эту бумагу.

— А почему секретарь на такое пошел?

— Потому что он включен у меня в план Б. Я уж не буду вам все детали сообщать, но он был включен в план Б.

— То есть стоял под парами?

— Стоял под парами, да. На случай, если происходит неизвестно что. Вот это для меня была очень важная формулировка. «Если произойдет неизвестно что». Потому что предвидеть эту глупость свою я не мог. Значит, он успевает там все это поменять и представить на пленум ВАКа, который 19 июня и принимает соответствующее решение. Причем я должен сказать, что значит — он успевает поменять? Они собирались раз в три месяца или что-нибудь в этом роде. Поэтому если прозеваешь эти сроки, то следующий будет, ну, в лучшем случае в октябре. А к октябрю все может поменяться. Инструкции могут поменяться и вообще хрен знает, что будет. А бумага сама, которую не приняли и которую переделали, она имела вид так называемой восковки. То есть такой бумаги выпуклой, которая путем прикладывания к чему-то дает некоторый тираж. На пленум ВАКа должен пойти тираж — примерно 200 штук. Вот эту восковку, которая где-то у меня даже есть, вот ее всю поменяли, представляете? И все это пошло. Вот это и есть настоящий план Б!

Я взял букет цветов и с ним поехал ко второй жене Добрушина, которая все это придумала. Это была моя личная ей благодарность. Признание заслуг. А признание заслуг второго ранга — это был автореферат Зализняка с надписью. В частности, один из таких рефератов был подарен Наталье Дмитриевне Солженицыной, тогда еще не Солженицыной никакой, а Светловой. Какая ее роль была, я забыл. Но какая-то роль была. Но на меня что впечатление произвело? Когда они выезжали, я получил обратно от нее этот автореферат.

— Чтобы не отобрали на границе?

— Это ей было плевать, на границе. Им разрешили вывезти все что угодно. А такое у нее было правило: все возвращается. Это на меня произвело большое впечатление.

Вот. И уж чтобы кончить моей обидой на Зализняка — я его просил только об одном: когда будет его диплом, утвержденный пленумом, такая бумага хрустящая, то первый человек, который должен его увидеть, должен быть я. Я считаю, это справедливо. Он, конечно, не обратил на это внимания и это не соблюл. И так до конца своей жизни и не понял, насколько он меня обидел. Когда я потом ему пытался напомнить, он сказал: «А, это ваша идиотская история о том, что вы на меня обиделись с этим вашим дипломом? Ну, это глупость какая-то!»

А я считаю, что это неправильно. Что раз я попросил его, должно быть так. Что за все мои заслуги имел право требовать вот это.

— Это был его звездный час, Успенского, — говорит Елена Викторовна Падучева. — То есть для него это тоже было событие.

— Андрей Анатольевич как работал вообще? — спрашиваю я Е. В. Падучеву. — Он когда работал, это все остальные ходи на цыпочках или что?

— Да нет. Как-то он вот в этом смысле не был придирчив. Но на самом деле здесь уже была возможность… Я не помню, чтобы он работал.

Вот какое памятное место было. Когда он книгу писал. Я не помню: или это была диссертация, или это была книга «РИС» [78], в общем, вот это сочинение. Он уехал куда-то на Украину, на «Москвиче» — «Москвич» уже был — в глухое место, сейчас забыла.

— К кому-то или просто в никуда?

— В никуда, в никуда. Снял комнату с пишущей машинкой и там работал. Вот как-то все-таки ему нужно было, видимо, при нашей неустроенности квартирной. Двухкомнатная была квартира на Тухачевского.

— Папа мне рассказывал, что в этой глухой украинской деревне на него донесли, — вспоминает Анна Зализняк, — что вот приехал какой-то странный тип и строчит чего-то на машинке — наверное, шпион! Он был очень этим травмирован.

— А потом, дальше, — продолжает Елена Викторовна, — здесь у него уже были вполне приличные условия для работы.

Я помню, что я что-то такое Жолковскому [79] отвечаю на вопрос, над чем работает сейчас мой муж. Почему-то мы случились попутчиками. И я ответила: «Он кончил все свои дела и поехал к приятелю на дачу». То есть у меня было основное впечатление вот такое: что он к приятелю на дачу поехал, понимаете?

— Папа долгое время работал лежа, — рассказывает Анна Зализняк. — Когда он писал, у него такая была подставка для листов бумаги, которая называлась «шкура», — твердая, картонная, бывшая обложка какой-то детской книжки. И вот он лежал на своем диване и писал, лежа на спине. Много-много лет так было. А потом, когда появился компьютер, он уже работал, сидя за столом, собственно, до самого последнего момента.

— А все остальные должны были как себя вести, когда он работает?

— В смысле — как?

— Ну, были какие-нибудь установки, типа «не шуметь, не входить, не отвлекать»?

— Нет, такого не было. Не было никогда такой идеи. Единственное, что нужно было делать, это не звать его к телефону, когда звонит незнакомый голос. И это, в общем, соблюдалось. Сам он к телефону вообще никогда не подходил, кроме каких-то исключительных обстоятельств.

— Вообще работал он очень легко, мог и день, и ночь, — вспоминает Борис Андреевич Успенский. — Я вот тоже мог тогда даже и ночью работать, но я это делал как-то натужно, что ли. А он мог работать, работать, а потом месяц вообще ничего не делать. В отпуске, например. Ну, в отпуске мы все не работаем, но он мог и дома вот так: взять — и месяц ничего не делать совсем.

— Он был настолько трудолюбив, что это даже не черта, а просто такое жизненное свойство, — рассказывает мне Леонид Александрович Бассалыго. — Он всегда работал. Он был увлекающейся натурой, бесспорно. Никакого сомнения нет. Увлекающийся и восторженный такой, пожалуй.

— Моцартианское начало в Зализняке очень высоко, — говорит Николай Перцов. — Я помню, что в середине 1960-х годов я видел Зализняка в университетском дворике, часами проводящего время в прогулках и разговорах. «Как же он вообще успел сделать „Русское именное словоизменение“, — подумал я в совершенном ошеломлении, — когда человек так свободно распоряжается своим временем?» Это невероятно: лучезарный свободный Моцарт — и при этом «Русское именное словоизменение»!

Нам еще предстоит разгадывать загадку Зализняка: как в одном человеке соединяется такое воздушное моцартианское отношение к жизни и такая кротовья работа, такая нужная. Удивительное соединение таких полярностей в одном человеке.

«Кандидатская диссертация А. А. Зализняка называлась „Классификация и синтез именных парадигм в русском языке“, — пишет в некрологе Светлана Михайловна Толстая. — В 1967 году диссертация была издана в виде книги „Русское именное словоизменение“, сразу же ставшей классикой русистики».

— Что вы сейчас скажете о вашей книге «Русское именное словоизменение»? — спрашивает Владимир Андреевич Успенский Зализняка. — Что вы думаете сейчас?

ААЗ: Ничего не думаю.

ВАУ: Вот я не знаю, что нужно считать переворотом в языкознании: эту книгу или [перелистывает французско-русский словарь]… Нет, все-таки эту книгу — «Русское именное словоизменение». Это изложение диссертации Андрея Анатольевича. Это отдельная совершенно эпопея, как это все защищалось. Потому что… Всеобщее мнение его друзей и понимателей было, что, если бы вы защищали, скажем, в Московском университете, или в Институте русского языка, или где-нибудь там, скажем, в Институте языкознания, вас провалили бы вообще. Как мне справедливо сказал Тимофей Петрович Ломтев [80]: «А что, собственно, до вашего Зализняка не знали, как склонять слово „стол“?» Ну, вы не любите слишком сильных комплиментов, поэтому заткните уши. Книга эта совершенно гениальная. Потому ее бы просто и провалили, что это переворот в сознании. В лингвистике и в русистике.

Еще за три года до этой беседы, в 2007 году, на вручении Зализняку литературной премии Александра Солженицына в своем вступительном слове В. А. Успенский сказал: «…из наработок, относящихся к склонению, родилась знаменитая монография 1967 года „Русское именное словоизменение“, вошедшая в золотой фонд русской и мировой лингвистики.

Весной 1965 года мне довелось услышать такой вопрос: „А что, до Зализняка не знали, как склоняют русские слова?“ Знали, конечно, но знали на уровне использования языка его носителем, а не на уровне лингвистического описания. Полностью русское склонение было описано впервые именно Зализняком — здесь существенно слово „полностью“.

Впервые было дано исчерпывающее описание, не использующее слов „и так далее“, „и тому подобное“, многоточий и других апелляций к аналогиям».

Вспоминая, как он перепаивал пишущую машинку, Зализняк говорит В. А. Успенскому:

— Вы это изображаете как что-то очень похвальное, а это не так. Потому что одновременно это и некоторый недостаток. Недостаток состоит в том, что имеется задача, которую можно решить бешеным, нечеловеческим терпением. И есть некоторые люди — вот я, к сожалению, попадаю в эту категорию, — которые по этому пути готовы идти. А между тем существует более достойный способ организации психической и менталитета, состоящий в том, что — если так, то надо изобрести другой способ! Ну, в этом случае — станок изобрести. Это мне напоминает историю с вашей задачей по стереометрии для поступающих на мехмат.

ВАУ: А именно? Я забыл.

ААЗ: Вы мне дали ее решать.

ВАУ: Давно?

ААЗ: Ну конечно, давно. Безумно давно! В пору цветущей нашей деятельности и молодости. Задача, которая оказалась слишком трудной, ее никто не решил, и это был провал для задачной комиссии. Такие задачи бракуются, не должно быть задач, которые никто не может решить. Но я деталей уже не помню… В общем, меня разобрала амбиция, и я стал эту задачу решать. И тупейшим способом, двигаясь через цепь, не знаю там, из восемнадцати треугольников, я ее решил. Притом что настоящее решение состояло вовсе не в этом, а в том, чтобы увидеть сразу: какое-то там сечение дает равное разбиение пирамиды. Или что-нибудь в этом духе, я не помню больше ничего. Этого решения никто не увидел. Но одновременно эта же задача решалась длинным тупым способом тригонометрирования первого треугольника, второго, третьего, пятого, шестого, восемнадцатого — и там она решается. Это решение я предъявил, и вы признали его решением. Это и есть два пути. Так вот, терпение, с помощью которого можно насадить 200 клавиш, — оно из этой же группы. Это то же самое, как известный мой результат Колмогорова.

ВАУ: Какой?

ААЗ: Ну, на семинаре Колмогорова по вычислению энтропии текста. Надо было читать текст Аксакова и угадывать следующую букву. Причем разрешалось угадывать не обязательно точную букву, можно говорить или то-то, или то-то. Или то-то, или то-то, или то-то. И тогда, соответственно, выигрыш стоил не 100%, а 50% или 45% и так далее. Были поданы — весь семинар Колмогорова, там было человек восемь — были поданы результаты. Колмогоров подвел итоги. Сказал, что первое место разделили два решающих: решатель С и решатель З — получив одинаковый результат совершенно противоположными способами. Причем было ясно, на чьей стороне симпатии Колмогорова. Один решатель не упустил ни на одном ходу никакой крошки процентов вероятия, что выпадет правильная буква. Получив изредка 100%, а чаще, там, 50% или 25% и так далее, благодаря чему сумма оказалась замечательной. А другой решатель угадывал слово целиком, шлепал одним ударом и получал сразу 100%, потом проваливался, а потом снова, взрывом, решал все сразу. Довольно ясно, какое из двух решений нравилось Колмогорову.

ВАУ: Второе.

ААЗ: Второе.

ВАУ: Ну, З — это вы. А С кто?

ААЗ: Синай. Так что (как вам сказать?) во всех этих случаях сказывается одно и то же, что меня не особо радует.

ВАУ: Вот эта история с тем, как вы делали пишущую машинку, вас характеризует очень ярко.

ААЗ: Конечно. А «Грамматический словарь» то же самое характеризует.

ВАУ: О, правильно. Не будь этих некоторых черт вашего характера, не было бы «Грамматического словаря».

ААЗ: Ну, правильно.

ВАУ: Вот именно. Так вот, если бы их не было… Вы же так сказали: вот вы меня хвалите, а на самом деле это дурное качество мое, Зализняка.

ААЗ: Ну нет, я не говорю прямо — дурное, но не слишком однозначно похвальное.

ВАУ: Но это то же качество, которое позволило сделать «Грамматический словарь». И это замечательная вещь.

«„Грамматический словарь русского языка“, вышедший через десять лет [после краткого грамматического очерка русского языка], — пишет Светлана Михайловна Толстая в некрологе [81], — первое полное описание всех грамматических форм русского языка, по которому для каждого из почти 100 тыс. слов можно было построить все его словоизменительные формы. И вся эта грандиозная работа была выполнена до появления компьютеров, вручную! Впоследствии это описание, в полной мере удовлетворяющее самым строгим требованиям автоматического порождения всех словоизменительных форм русского языка, легло в основу русского интернета. Такого рода труд, казалось бы, несоизмеримый с возможностями одного человека, был под силу только такому ученому, как ААЗ, с его потребностью и способностью „наводить порядок“ в бескрайнем море фактов и „идти до конца“» по пути установления истины».

В 2003 году в предисловии к четвертому переизданию «Грамматического словаря», Зализняк рассказывал:

Первое издание «Грамматического словаря русского языка» вышло в свет четверть века тому назад, в 1977 г.; а начало работы над ним, длившейся 13 лет, относится к 1964 г. Словарь уже прожил, таким образом, довольно длинную жизнь, начало которой относится к области отдаленных воспоминаний. Нынешним молодым читателям уже трудно представить себе, что эта работа делалась вручную. «Это же немыслимый абсурд — делать такую работу без компьютера», — доводилось мне слышать. В действительности рабочим инструментом были четыре хлебных лотка, раздобытых в соседней булочной; в каждый входило по 25 тысяч карточек из тонкой бумаги. Работа делалась вне каких бы то ни было планов Академии наук, и именно это позволило словарю выйти в свет, причем в том виде, который соответствовал замыслам автора: тогдашний директор Института русского языка АН СССР Ф. П. Филин требовал от издательства «Русский язык» снять словарь с производства, но издательство, которое в ведомственном отношении было независимо от Академии наук, ему не подчинилось».

— «Грамматический словарь…» почти не содержит ошибок, — говорит Алексей Шмелев. — За одним исключением, про которое я даже долго не решался сказать Зализняку: что слова типа «столько» там предполагались неизменяемыми по числу. В Корпусе [82] во фразе «я ему стольким обязан» «столько» размечалось как дательный, а не творительный падеж, потому что не предполагалось существование единственного числа.

Вентцель [83] увидел, что глагол «уповать» там попадает в категорию всех прочих глаголов на -овать, и при склонении получается «упую». Зализняк тогда схватился за голову. Тут он не схватился за голову, а молча выслушал и в следующем издании поправил. А вот «сколько» так и осталось… Про «сколько» я не сказал, а конечно, надо было тоже сказать.

Но в любом другом словаре ошибок сотни, что не говорит о плохом качестве словаря, — просто без ошибок не бывает. А в «Грамматическом словаре…» их почти нет.

— Зализняк говорил, — добавляет Елена Шмелева, — что задача решается, если в ее решении участвует не больше двух человек, а еще лучше один. Обычно словари пишет большой коллектив. Почему еще получаются ошибки — потому что все пишут немножко по-разному и все это унифицировать сложно. А тут он делал это практически в одиночку.

— Свекровь ему помогала, — вспоминает Елена Викторовна Падучева. — Она даже там отмечена, в «Грамматическом словаре». Упомянута где-то на первой странице. Она проверяла по энциклопедии, какое-то слово является именем растения или животного, является одушевленным или неодушевленным. Это большая работа для словаря.

«Особую благодарность автор приносит своей матери Татьяне Константиновне Крапивиной за многообразную помощь на всех этапах многолетней работы по подготовке настоящего словаря», — написано в авторском предисловии к «Грамматическому словарю».

«Слова в „Грамматическом словаре“ отсортированы не по первым буквам, а по последним, — пишет в некрологе [84] лингвист Александр Пиперски. — Это может показаться странным, но в докомпьютерную эпоху такая сортировка была чрезвычайно полезной. Если вы изучаете русское словоизменение, вам могут понадобиться, например, все глаголы на -уть, а чтобы извлечь их из обычного словаря, понадобится прочитать его целиком; здесь же все они собраны в одном месте.

Прошло совсем немного времени после выхода „Грамматического словаря“, и оказалось, что нужно учить компьютер анализировать и синтезировать формы русских слов. Тут-то и пригодился „Грамматический словарь: выяснилось, что существует полное и четко формализованное описание русского словоизменения, которое и легло в основу большинства компьютерных программ, работающих с русским языком. Так, если ввести в поисковую систему слово „стол“, найдутся и страницы, где написано „стола“, „столу“, „столы“ и так далее, — а ведь для этого компьютер должен знать русскую морфологию. Он ее и знает благодаря „Грамматическому словарю“ — и не зря сегодня почти во всех статьях про русские слова в „Викисловаре“ подписано что-то вроде „тип склонения 2b по классификации А. А. Зализняка“».

Аркадий Борковский рассказывает мне:

— В «Лексиконе» [85] использовался спелчекер мой. Это был 1991–1992 год. Орфографию я делал на основе «Грамматического словаря». Там было простым способом описано все словоизменение всех русских слов: существительных, прилагательных, глаголов. Очень строгое, компактное описание. Оно было более сложное, чем нужно для компьютеров, потому что там все с ударениями, а ударения для компьютера не нужны. Поэтому там приходилось много-много классов склеивать. А в остальном там всем-всем основам, которые есть, были приписаны классы, которые задавали им их парадигму. Сегодня это простая работа. Это можно поручить какому-нибудь студенту в качестве курсовой работы для упражнения сделать, потому что есть корпус. Есть корпус, и все можно вынуть из корпуса, можно понять, одно это слово или нет, и все это расклассифицировать. Но тогда этот корпус был только в голове.

Всем, кто занимался хоть как-то обработкой языка, нужна была морфология.

Потом мы с Воложем [86] хотели построить модель понимания естественного языка, но на том этапе оно никуда дальше, чем морфология на основе зализняковского словаря, не пошло. В «Яндексе» для поиска морфологию взяли Зализняка.

Я думаю, если бы этого словаря не было, то все бы просто работало гораздо хуже, была бы упрощенная модель, которая бы работала с ошибками. Если для спелчекера, она бы не покрывала все формы; если для поиска, то она бы в большей степени путала слова. Но слова в поиске путаются в любом случае, потому что есть омография какая-то, омонимия. Ну качество было бы точно хуже.

Он назывался «Словарь Зализняка», а не «Грамматический словарь», потому что так более конкретно и определенно. Понятно, что: какой словарь — черный.

— Как вы пришли к изучению древнерусского языка?— спрашивает Владимир Андреевич Успенский Зализняка. — При том, что, как я знаю, начали вы с изучения скифских типологий, морфологии санскрита…

ААЗ: Нет. Морфология санскрита — это позже.

ВАУ: Позже? Но явно не с древнерусского…

ААЗ: Не с древнерусского. Но тоже не со скифских… Скифские — это первое, что начали с меня требовать в Институте славяноведения, когда я туда поступил. Это было, следовательно… ну да, это близко к началу. Значит, это был 1961 год.

ВАУ: Ну все равно ваши интересы были какие-то совершенно другие. Хотя бы те курсовые работы…

ААЗ: Да, по другим языкам. Дипломная работа у Вячеслава Всеволодовича Иванова по индоевропейским прошедшим временам.

ВАУ: А как вы дошли до древнерусского? Почему?

ААЗ: Действительно, от древнерусского люди, которые этим занимаются, сильно отделены психологически, потому что это ведомство русского отделения, которое представляет собой другой мир за некоторым барьером. Но на самом деле эта история, как масса других вещей, имеет в себе элементы жизненных случайностей.

ВАУ: А именно?

ААЗ: А именно… Это нас уже толкает в сторону совсем не научных обстоятельств. Мне захотелось помочь одной очень милой девице, которая не могла сдать экзамен по старославянскому. Чрезвычайно суровой и бессмысленной тетке.

ВАУ: Я же помню! Какая же это тетка была?

ААЗ: Нет, тетку не будем вспоминать. Это совершенно лишнее. Во всяком случае, когда я, разговаривая с Самуилом Борисовичем Бернштейном, спросил его, зачем он держит таких глупых теток, он величественно сказал: «А чем вообще отличается одна дура от другой?» С таким величайшим ощущением того, что, собственно, так и должно быть в природе.

Старославянский — это начало занятий славистикой. А древнерусский не как элемент славистики, а как элемент русского языка — его действительно надо присоединять к старославянскому, поскольку это другая зона, — я, пока занимался современным русским языком, той стороной дела не интересовался. Не вдавался в нее. Это действительно связано с попыткой понять, что же можно сделать с преподаванием старославянского языка. Ну, первоначально — на самом примитивном уровне: как подготовить более-менее разумного, достаточно соображающего человека сдавать экзамен при глупых установках на то, что надо знать.

Древнерусский потянулся за старославянским. Я настолько втянулся в вопрос о том, как это сделать, что стал… ну, сейчас надо сказать — серьезно заниматься старославянским. Включил старославянский в число языков, которые надо обдумать, как их лучше организовать. И тогда это уже был круг славистический, в который входит и древнерусский тоже.

Сейчас мне уже трудно установить, когда я влез в древнерусские обстоятельства более серьезно. А история со старославянским была по 1968 год.

— Я Андрею книги подарил, Арциховского и Борковского, пять томов «Новгородских берестяных грамот» [87], — рассказывает Леонид Александрович Бассалыго. — Подарил я ему, потому что он был человек умный. В букинистическом магазине как-то купил пять томов «Новгородских берестяных грамот». А зачем я их купил, я не знаю. Нет, ну, я даже сам смотрел эти тома, так как история меня всегда интересовала. В каком году… Это заведомо было до берестяных грамот… Помню, я как-то просто принес их ему домой. Говорю: «Давай я тебе принесу „Новгородские берестяные грамоты“ Арциховского и Борковского». У него их не было просто. И принес я ему домой, ну, и вроде бы как и Андрей говорил, и Лена [Падучева] говорит, что с этого он начал заниматься берестяными грамотами. Потом, когда вышел первый том «Берестяных грамот» с его участием, то он мне его подарил и написал, что это добавка к тем томам, которые я ему принес.

Л.А. Бассалыго, поход на Алтай, 1987 год

Так что думаю, что с этого он и начал заниматься. Ну, просто как человек увлекающийся открыл тома эти, посмотрел неправильности, которые там есть, — и втянулся.

— А грамоты начались много потом [после начала занятий старославянским и древнерусским]? — спрашивает В. А. Успенский Зализняка.

ААЗ: Грамоты начались примерно в 1980 году. Значит, это все-таки отделено во времени.

ВАУ: А как грамоты? Вас нашли янинцы, Янин [88] и археологи эти?

ААЗ: Нет. Я сам вышел к этим грамотам. Независимо. До них, года за два до них.

ВАУ: А как, каким образом?

ААЗ: Узнал, что существуют какие-то издания берестяных грамот. Слово ж «берестяные грамоты» тогда легко было услышать. И удивился тому, что если существуют берестяные грамоты XI–XII века, как говорилось в этих рассказах, то как же может быть, что они не находятся в центре изучения истории русского языка?! Или же это блеф такой, и там на самом деле ничего нет? И некий том — томов много уже было тогда, но который оказался в моем распоряжении, — надо было увидеть, что они из себя представляют. И первое впечатление было, что, наверно, не зря никто ими не занимается, потому что все это было бог знает как. Ни на что не похоже. Но какое-то подозрение у меня возникло, что, может быть, не настолько уж ни на что не похоже, если разобраться. И замечательному студенту Косте Богатыреву я предложил тему — разобраться. Может быть, там не такой хаос, как кажется. Он был студент очень способный, но ленивый.

ВАУ: А хаос основан на чем — там опечатка?..

ААЗ: Ну, неизвестно. Там в каждом слове три ошибки. Может быть, это не то слово? В чем тут дело? Может быть, это, короче говоря, действительно никуда не годная письменность, и лучше забыть? А даты замечательные совершенно. Уже было известно, что в этом смысле это мало с чем может конкурировать.

Костя Богатырев все бы это мог сделать, но он этого не делал. Ну, по нормальному студенческому такому отлагательству: завтра! Послезавтра! Послепослезавтра! Потом подошло время, когда уже было нужно курсовую сдавать, а он ее еще не начинал… Я уж не помню, каким образом какой-то зачет был все-таки ему поставлен, все это совершенно исчезло из памяти, но я в некотором раздражении, что так просто не получилось, взял все и сделал сам. И через некоторое время пришел к выводу, что там порядок есть.

— Курсовая была, как сейчас помню, на четвертом курсе, — вспоминает Константин Богатырев. — Она была очень простая, просто список фонетических соответствий славянских языков. И я ее написал от руки на бумажке. Ну, это работа очень, конечно, любительская, прямо скажем: взять несколько словарей, оттуда выписать какие-нибудь слова, вроде того, что в русском будет «корова», а в чешском будет «крава». Кажется, правда, я учитывал акцентологические соответствия, по крайней мере, в наиболее очевидных случаях. Написал это от руки, поскольку было много букв, которые трудно было на машинке напечатать: там был то латинский шрифт, то русский — и Зализняку отнес. Я помню, мы говорили у него дома. Я, естественно, трепетал, но он, в общем, как всегда был, я бы сказал, слишком доброжелателен. Он мне сказал: «Да, это интересно, я не все это знал». И даже сказал: «Я, может быть, даже этим воспользуюсь в качестве такой памятки для самого себя», — хотя подозреваю, что все эти очевидные соответствия он уже знал наизусть. Но очень деликатно сделал мне замечание за почерк. Он сказал, что вообще, честно говоря, читать… он не сказал «твою писанину» — он сказал, что «читать иногда трудно этот рукописный текст». Ну, он же не мог просто так сделать замечание студенту. Он тут же сделал комментарий к какой-то детали, которую я начисто забыл, — кажется, это было написание буквы „z“ латинской — что я ее как-то очень странно писал, и он что-то очень интересное комментировал по поводу истории написания этой буквы.

— А потом Зализняк меня привлек, чтобы я собирал для него материал, — продолжает Константин Богатырев. — Он издал книгу, которая называется «От праславянской акцентуации к русской» [89]. Все это было основано на обработке огромного количества восточнославянских рукописей, в том числе с помощью его студентов. В Ленинской библиотеке получали какой-нибудь средневековый рукописный текст и выписывали оттуда формы с ударениями, и с буквой «о» в виде омеги, и так далее, как-то это систематизировали и передавали ему. Некоторые студенты сделали очень хорошие работы. Лена Тугай сделала лучшую, которая не опубликована, я сделал неплохую, но намного-намного более скромную по объему. Студенты ему, естественно, охотно помогали, я не помню, какой процент работы, какой процент текстов, с которыми он имел дело, занимаясь акцентологией, был обработан студентами и какой процент сделал он сам. Думаю, что все-таки большую часть сделал он сам. Но люди, которым он доверял, ему помогали.

Алексей Гиппиус: Эстетическое восприятие текста — вообще очень важная часть натуры Андрея Анатольевича. Помню, как на заре моего существования в Новгороде он предложил мне прочесть грамоту № 663. Она очень сложная, чтобы понять, нужно изрядно помучиться. Зато, когда все распутывается, текст оказывается невероятной красоты. В принципе, это рутинная запись о сборе налога с двух групп плательщиков. Но синтаксис такой, что вторая фраза построена зеркально первой — как волна, которая бьет о берег и отражается. Ощущение совершенно поэтическое, мороз по коже. Он такую реакцию ценил.

— А он был доволен работой?

— Да. Не моей собственной, не дипломом, а именно материалами, которые я ему давал. Я надеюсь, что он не читал моего диплома. Надеюсь, потому что он бы остался очень недоволен. Но, собственно, та работа, ради которой я в это дело ввязался, то есть собрать для него материалы — я не знаю, конечно, может быть, он по деликатности… У него были какие-то претензии, но думаю, что при всей его деликатности он бы их высказал хотя бы из педагогических соображений. Он меня благодарил и включил меня, с благодарностью упомянул меня в числе других студентов в списке тех, кто… Во вступительной части книги «От праславянской акцентуации к русской».

— Так когда вы обнаружили, что там [в грамотах] все буквы написаны правильно? — спрашивает Зализняка В. А. Успенский.

ААЗ: Примерно тогда же, году примерно в 1980-м. С 1982-го я уже в экспедиции ездил. Тогда я не мог, естественно, замахнуться на то, что каждую грамоту можно прочесть. Это такой постоянный был тип перехода от одного взгляда на вещи к другому. Он у меня несколько раз в жизни повторялся. Который начинался с того, что чужая область мне представлялась исследованной гораздо лучше, чем потом оказывалось. Люди, которые этим занимаются, должны, конечно, безупречно все знать. Я не буду даже называть специальности, это может быть невежливо к соответствующим людям и соответствующим специальностям. У меня было не раз. Кроме того, у меня стопроцентное доверие к тому, что если люди это пишут — это так. А потом, когда жизнь подводила меня к тому, чтобы заниматься этим основательно, я вдруг начинал убеждаться, что вовсе не все верно, что про это написано. Причем обычно бывали не соблюдены вещи не высокого уровня, а низкого. Самого низкого. Вот это вот меня не уставало поражать. Что в так называемых научных конструкциях все внимание сосредоточено на шестой степени выведения. А что на первой степени выведения ненадежные данные, все это почиталось таким низменным… Ну, что такое первая ступень, что такое первая и вторая? Рассуждать интересно на пятой и шестой ступени.

ВАУ: Ну, на самом деле Фоменко на этом построен. Потому что там высокие рассуждения, а оказывается, что просто даты правления китайских императоров он приводит неправильно.

ААЗ: Совершенно верно, да.

ВАУ: И никому в голову не приходило это проверить.

ААЗ: И вам не пришло?

ВАУ: Не пришло.

ААЗ: Совершенно верно. Конечно, именно эта конструкция! Но интересна-то только пятая и шестая ступень! Когда обсуждаются судьбы мироздания! Началось это все с того, что я даже знаю этот случай! Фамилию забыл, к счастью, этой дамы — я ее ругал когда-то, а сейчас все это мне совершенно неинтересно, — которой выводилось место, где написан некоторый древнерусский памятник. Задача очень благородная и интересная. Выводилось на основании того, как себя ведет там буква «ѣ». Это тоже верно: буква «ѣ» может показать, какая это часть русской территории, как она себя ведет. Когда я обнаружил, познакомившись с памятником, — я не буду этот памятник называть, не нужно (а мне довелось с ним работать как следует, не поверхностно, а по-настоящему, от первой буквы до последней) — что, с моей точки зрения, «ѣ» совершенно не так себя ведет, как эта тетя пишет. Я проверил весь ее материал: откуда она берет данные, — и обнаружил, что они основаны на том, что она не понимает смысла текста. Неправильно разделяет текст на слова и неправильно видит: не то слово, а в не том слове не тот «ѣ». А результат в том, что вообще весь вывод этой диссертации состоит в том, что вот доказано, что это в такой-то области написано. Ну, все остальное — уже совершенно мелкая техническая вещь, которую даже излагать подробно не следует!

ВАУ: Лаборантская работа.

ААЗ: Конечно, совершенно лаборантская работа! А вывод настоящего квалифицированного мастера состоит в том, что умеет сделать настоящее квалифицированное заключение, что при таком «ѣ» будет такое диалектологическое расположение. Оказалось, что нет этих слов. Слов просто нет в тексте! Там есть просто «ѣ», он принадлежит концу последнего слова.

И помню, меня это ужасно поразило. Потому что я не знал, что это бывает на каждом шагу! Вот сейчас я это знаю. Сейчас я думаю, что три четверти никуда не годных работ негодны по этой причине. Потому что человек не в состоянии понять, до какой степени то, что его интересует на верхних уровнях, зависит от того, как он сделал нижние уровни. Но начиналось с того, что… Вот, скажем, так. С теми же берестяными грамотами. Я читаю ту последовательность букв, которая опубликована, и пытаюсь увидеть в ней больший смысл, чем в том нелепом переводе, который предлагается. Но мне в голову не приходит, что буквы не те стоят в подлиннике! Мне годами не приходило в голову, что это может быть! Потому что я думаю, что это ведь люди, которые умеют читать древние буквы, буквы-то он же видит! Вот потом он уже действительно ошибся и неправильно прочитал слово. Словораздел неправильно поставил. А выяснилось, что буквы неправильные!

ВАУ: Ну какой-нибудь пример приведите.

ААЗ: Ну, не «в», а «к» стоит. Нету у него верхних горизонталей. Там стоит не «в», а «б» — нет там соединения. У меня был целый такой период, — сейчас меня дразнят этим в экспедиции, — что я в течение нескольких лет отказывался смотреть на грамоты. Я говорил: зачем мне грамота, когда у меня публикация, меня она интересует, я ее попробую осмыслить. Иногда ничего не получалось. Я теперь знаю: потому что не могло получиться! Потому что там неправильно. Это был целый такой взрыв, такая революция, когда я первый раз увидел, что если посмотреть в грамоту, то может оказаться, что буквы не те.

ВАУ: А прорисовки грамот правильные?

ААЗ: Конечно, могут быть ошибки в прорисовках.

ВАУ: Но вы смотрели даже не прорисовки.

ААЗ: Нет-нет, я смотрел уже опубликованную вещь. Я предполагал, что люди, которые переходят от подлинника к прорисовке, от прорисовки к набору букв текста, знают свое дело безупречно. Сейчас я дошел до того, — это в экспедиции тоже знают, — что практически ни одному этапу исследования грамоты, от первого, от вытаскивания ее из земли, до публикации, уже не доверяю, если я сам этого не вижу.

ВАУ: А где грамоты я могу посмотреть, где они хранятся-то, грамоты эти?

ААЗ: Ну, они в музее, которые свой срок пребывания в работе прошли. А те, которые…

ВАУ: В каком музее?

ААЗ: В Московском музее историческом и Новгородском государственном. Больше в Новгород ушло.

ВАУ: Где, действительно, можно посмотреть фактическую грамоту? Всякий человек может посмотреть?

ААЗ: Нет, ну конечно, бумаги нужны, разрешения… Эта процедура — даже мне она легко не дается. Я должен для этого просить более тертых людей заняться этим вопросом. Я прошу их, чтобы они достали грамоты с такими-то номерами, и… В определенный день они меня приглашают и говорят, что разрешение получено. А главное, что формально там очень сложно. Например, существует такая проблема, совершенно неразрешимая. Одно из великих достижений реставраторского искусства изучения грамот состоит в том, что эти два куска могут сойтись и оказаться одной грамотой. Это счастье. Это замечательный целый текст. Для всех, кроме музеев: пропадает единица хранения. Это не поддающаяся описанию проблема: куда дели, куда продали, в какую заграницу? Вот два разных подхода к проблеме…

ВАУ: Это неразрешимая проблема, это я признаю.

ААЗ: Так что такой совершеннейший бандитизм: пришли и склеили!

ВАУ: Нет, это противоречие между лингвистикой и археологией. Для археологии важно: вот чего нашли…

ААЗ: Ну конечно, единица хранения, как же. Единица хранения — это святая вещь, святейшая.

С грамотами действительно был огромный скачок, когда оказалось, что все может быть доведено до практически полной чистоты, если безупречно сделаны нижние уровни. Ну, это опыт такой. Сейчас у нас уже этот опыт есть.

— У нас были «Зимние школы по теории информации», — рассказывает мне Леонид Александрович Бассалыго. — Они начались в 1975 году, а кончились в 1992-м в связи с тем, что народ стал разъезжаться за границу. Их было восемнадцать. Вот на восьми из них присутствовал Андрей с Леной [Падучевой], иногда даже Анютка бывала, дочка их. Ну, и там он выступал с разными лекциями. На этих лекциях присутствовало народу, может быть, больше, чем на лекциях по теории информации.

Андрей был на восьми из этих «школ»: в Бакуриани трижды, дважды в Цахкадзоре, в Ворохте, в Кировакане и в Чайковском. Первый раз он приехал в 1976 году. А последний раз, в 1986-м, уже был в Чайковском. И выступал с лекциями. Я его просил, и он рассказывал про старославянский язык, про древнерусский язык, про ударения в древнерусском языке, про берестяные грамоты. Про все это рассказывал, и мы все слушали с большим удовольствием, вся толпа. Он там выступал часа по два, наверное. Как обычно. Как он любит. Увлекался. Начинал он всегда немножко, знаете, так, как костер, когда разгорается — вот вы зажгли костер, и он начинает разгораться, разгораться, потом уже пламя полное идет. Ну, вот он примерно так раньше начинал. В последнее время он на лекциях, по-моему, сразу разгорался. Раньше он чуть-чуть медленнее разгорался. А потом, конечно, приводил всех в восторг, и все не хотели расходиться, слушали его. Хотя там были, в основном, конечно, математики, но такая была ситуация. Андрей, конечно, был нашим таким сокровищем.

Елена Александровна Рыбина вспоминает:

— В 1981 году стало известно, что кто-то где-то у математиков читает про берестяные грамоты, а Янин в это время готовил следующий том изданий берестяных грамот уже без Арциховского [90], потому что Арциховского не было, — и он заодно просматривал предыдущие все тексты. И какие-то тексты перечитывал так, как он понимает их, хотя не филолог и не лингвист, естественно, но тем не менее уточнял какие-то чтения, у нас на семинаре зачитывал кое-что. Мы там развлекались, потому что чтение было настолько не совпадающее с тем, что было… И тем временем он услышал: «Вот знаете, кто-то читает», — и мы так удивляемся, что это человек, который к нам никак не обращается, никак не…

— Кто говорит: «Знаете, кто-то читает»?

— Ну, я не знаю, от кого стало известно. Князевская [91], по-моему, Ольга Александровна. Что Зализняк читает лекции — мы даже не знали, что это Зализняк — о берестяных грамотах у математиков, ну, вот как раз у Бассалыго, который конференции устраивал, школы там всякие математические. И потом Ольга Александровна сказала, что это Зализняк. А в декабре у нас были объявлены «Виноградовские чтения», и там доклад Зализняка. Ну, и мы с Яниным пошли и сидели, открыв рот: потрясающе совершенно. Грамота целая, известная, давняя, ей уже больше сорока лет было со дня находки. Ну, так она более-менее понятна, хотя у Арциховского в издании совсем неправильно прокомментирована. А одно слово там было — «вырути», которое вообще было непонятно. А Зализняк это слово разгадал. А мы слушали, открыв рот, и вообще это как детективная история буквально. Да и потом со всеми грамотами так было, когда он читал. И вот я сама не помнила этого факта, это уже когда я рассказывала, Зализняк сам вспомнил, что он выписывает на доске текст и вдруг слышит голос, что там не «ер», а «ерь». Уже точно не помню. И он очень удивился, кто из присутствующих может знать про эту грамоту, что там так, потому что он и на самом деле ошибся. Потом выяснилось, что это Янин ему подал голос.

Ну вот потом, когда «чтения» кончились, мы, естественно, спустились с ним познакомиться, но Зализняк был — просто вот такое впечатление — застегнут на все пуговицы.

— Почему?

— А потому что он — и потом это всегда было — с людьми, с которыми он незнаком и которых не знает и вообще не знает, какие они и как с ними вести себя, он очень сдержан. Буквально такое ощущение, понимаете. Очень сдержанный, очень корректный, вежливый и все, что хотите, но вот просто застегнут, да. А мы: пожалуйста, и к нам в Новгород грамоты читать, и все, и это все открыто. И пригласили его в Новгород: приезжайте! А, сначала мы пригласили его на кафедру тут же, показать грамоты — живые грамоты. Ну, должно быть интересно человеку.

Как-то Зализняк так, не очень… но посмотрел. Потом, уже когда мы познакомились, когда стало ясно, что он занимается грамотами, я ему предложила, говорю: «Андрей Анатольевич, у нас есть архив — фотографии грамот всех, с первого номера, и прориси грамот». Он сказал: «Нет, мне это не надо, я только по тексту». В общем, что ему этого не надо. А потом я над ним смеялась, потому что мало того, что «этого не надо», — он потом каждую грамоту проверял! Саму грамоту, лично, это была целая эпопея, конечно.

А когда он уже вплотную стал заниматься текстом грамот и вообще диалектом новгородским… Вот пишут, что Зализняк его открыл, но он сам подчеркивал, что не он открыл. Что даже вот эти филологи, которые потом от грамот отказались как от источника, — ну, там, Аванесов и другие, у них даже есть том, «Палеографический и лингвистический анализ грамот», это 25 грамот за первые годы, наиболее целые; и там они пишут, что древний новгородский диалект есть. Но только они про него пишут, что он развивается с каждым годом, а по Зализняку ровно наоборот. А Глускина [92] такая (ее Андрей Анатольевич очень чтил) — она гораздо раньше к каким-то вещам пришла, которые Зализняк отдельно от нее открыл. Что не было второй палатализации и вообще что у нас древненовгородский диалект. Но это у Андрея Анатольевича тоже в статьях написано. Вот, так что он сам по себе диалект не открыл, но он его просто миру открыл — как язык — и грамматику создал. Это создавалось буквально на моих глазах! Я была погружена во все это.

А дальше Зализняк приехал к нам в Новгород на следующий год, в 1982 году. В тот год были грамоты у нас, находок было немало. Но он был пять дней, и грамот при нем не было. Потом он приехал на две недели на следующий год, а тот год был такой, когда грамот вообще не было, потому что мы работали в слоях очень ранних, и там была одна грамота в начале сезона, одна в конце — и все, потом уже не было. А тем временем мы уже хорошо, так сказать, познакомились, поняли, что мы друг другу подходим.

Валентин Лаврентьевич Янин и ААЗ, 1986 год

Вот буквально первый год, когда он приехал. Ну, у нас база экспедиции, где кабинеты разные: янинский кабинет, моя лаборатория, мой кабинет, где хранятся вещи, ну и так далее. Ну вот, я все время торчу либо со своими художниками, которым даю задания, — находки зарисовывать, описи такие создаются, — либо в лаборатории. И захожу к Янину в кабинет. Ну, они с Зализняком, значит, позавтракали — у нас общая столовая была, — позавтракали и как-то там зацепились за разговором, зашли в кабинет к Янину и сидят, разговаривают. Я зашла через полчаса — сидят, разговаривают. Одним словом, они проговорили до обеда. Вот несколько часов. И ясно, очевидно, что — не специально, конечно, но так, в разговоре — устанавливалась общая позиция и по отношению к науке, и в жизни, и в мировоззрении. Ну всё, в общем: поняли, что оказались одной крови люди. А дальше Янин — он готовил очередной том грамот. Вот это тоже нужно отдать должное Янину: он тут же пригласил Зализняка участвовать в подготовке публикации этих грамот. Он не стал: «Нет, вот я сам буду!»

Янин же сказал про Зализняка: «Это лучшая находка Новгородской экспедиции». Я уж не помню, по какому поводу это было сказано, но в связи с тем, что без него нельзя было уже грамоты читать, это было ясно.

— Если не нашли грамоту, — рассказывает Изабель Валлотон, — то каждый живет примерно в своем мире. Зализняк — в «Садко», в гостинице. Если ему там скучно и просто захочется, может прийти на базу, посидеть. У нас там отдельный кабинет, так называемая берестяная, где археологи собираются, и там посидеть в кабинете, что-то пообсуждать. А когда есть грамоты, то начинается! Когда у нас еще была общая столовая, было известно: если нашли грамоту, от Зализняка надо скрывать. Потому что, если вдруг Зализняку кто-то скажет в столовой, что нашли грамоту, он бросит сразу тарелку и побежит. Так что это была целая игра глаз: нашли, не нашли. Это всегда был первый этап.

Потом надо было прибежать в лабораторию, и там Елена Александровна Рыбина должна грамоту развернуть. Это надо сначала в горячую воду на как можно дольше, потом развернуть и между стеклами положить. Сначала, конечно, когда они еще скрученные, Зализняк будет ходить кругом и тыкать пальцами, обжигать пальцы, чтобы как-то увидеть хотя бы какие-то буквы или слово. Потом, когда Елена Александровна разворачивает, они будут за ее спиной со всех сторон пытаться что-нибудь увидеть, заглядывать через плечо. Потом наступает тяжелый момент, когда грамота уже под двумя стеклами, кладем на нее пресс, и тогда опять-таки ходим кругом и ждем. Ну, конечно, Зализняк как-то хочет побыстрее. А потом уже идет чтение. Раньше всегда Янин диктовал по буквам, а Зализняк напротив записывал. А теперь — то Рыбина, то Гиппиус. Сейчас Янин уже не выходит из квартиры. Но старая система — это всегда Янин диктовал, это право первой брачной ночи соблюдалось, а Зализняк напротив смотрел: «Нет! Это там что-то… Это не может быть! Смотри, что еще!» А когда уже все записано, то Зализняку давали подлинник, и тогда начинался процесс осмысления. Ну, если простой текст, то все понятно, а если нет, то они начинают думать. Когда они уже начинают думать, можно захватить грамоту, сканировать быстренько, и потом они уже не будут ее мучить. Это всегда вопли наши: «Хватит мучить предмет!» А когда отсканировано, можно уже на экране читать. И тогда это может длиться очень долго. Тогда Зализняк и Гиппиус — каждый в свою сторону — разбирались, принимали какое-то разумное решение. Это тоже было интересно, потому что Гиппиус любит фантазировать, строить разные конструкции десятиступенчатые, а Зализняк как-то всегда держал его немножко приземленно. Говорил: «Не-е-е-ет! Этого не может быть!» Но потом Гиппиусу удавалось все-таки завлекать немножко Зализняка при помощи какой-то очень интересной придуманной конструкции. И все чрезвычайно довольны друг другом.

— Зализняк год за годом, каждый год ездил, — продолжает рассказывать Елена Александровна Рыбина. — Он не приехал только в тот год, когда у него был инфаркт, в 1984 году. А дальше приезжал, и Лена [Падучева] говорила, что в Новгороде он просто отдыхает душой. И действительно, ему очень все это нравилось: и сам Новгород, и там было столько всяких шуток и разговоров, и прочее, прочее.

И уже установилось такое: пока он не пришел, грамоту не разворачивают. Ну это тоже какая-то игра своеобразная, может быть, что-то такое детское в этом есть. Вот 1985 год, когда он первый раз долго был в экспедиции и много грамот в тот год было, и есть фотография: лоток с грамотами и руки Зализняка и Янина. И даже на фотографии видно, как руки дрожат: скорее прочитать, интересно! Ну, в этом актерство такое немножко, понимаете?

Сейчас этого нет, а тогда каждую пятницу у нас были так называемые археологические пятницы, их еще Арциховский завел: когда мы рассказывали про новые грамоты, которые за неделю нашли, и для участников экспедиции, и для тех, кто из города хочет прийти. Разные музейные сотрудники, ну и вообще те, кто как-то приобщен к этому делу, интересуется, приходили на эти пятницы. Раньше этим занимался Янин, а потом, когда появился Зализняк, уже больше Зализняк стал рассказывать. Каждую новую грамоту он тут же рассказывал, и, конечно, все с упоением слушали, раскрыв рот.

И Зализняк стал уже проверять каждую грамоту. Когда, видно, совсем вошел в эту тему, абсолютно, он понял, что нужно буквально каждую грамоту проверить в Новгородском музее, в Историческом музее: первые же грамоты хранятся в Историческом музее. Там более двухсот грамот. Мы даже, поскольку музей был на ремонте очень долго, лет пятнадцать, обратились к директору, и нам дали на хранение все эти грамоты — нам на кафедру, где мы могли спокойно проверять. Работа была колоссальная, абсолютно колоссальная. И там много выявлялось. Как я помню, в одной грамоте было «кето». Зализняку просто эта «Е» в слове «кето» — ему это было поперек, просто вот никак! А про меня он говорил всегда, что «у Рыбиной патологическая честность присутствует: если стоит „Е“, она уже вам не скажет, что это то, что нужно». А потом это как раз оказалось то самое «Е», которое главный признак новгородского диалекта. Это такое древнее написание местоимения «кто», которое когда-то писалось раздельно: «къ то» — но в новгородском диалекте было «ке то».

А когда мы в Москве, это бесконечные звонки были по сорок минут, по часу. Это тогда, в восьмидесятые годы, в девяностые годы, он звонил и рассказывал, о чем догадался.

Вот эти годы сотрудничества, очень тесного, постоянного, это не только в работе: это и какие-то поездки в лес, и прогулки.

Во-первых, в экспедиции были машины. Одна машина от университета, а вторая — от Института археологии, потому что экспедиция была общая. И каждое воскресенье мы уезжали в лес. И вот теперь этого давно уже нет, и это очень тоже чувствуется, потому что за неделю, естественно, устаешь. А так вот в лес, пока такие поездки не прекратились, каждое воскресенье в ближайшую новгородскую округу ездили в лес. Зализняк — любитель собирать грибы. Словами я не могу описать, но вот этот его энтузиазм такой, непоказной… Он вообще как ребенок каким-то вещам таким радовался.

И вот эти вот годы — это были годы счастья для меня!

До сих пор этого не понять — как это может быть, что мы приехали в Новгород, а он не придет обедать, он не придет книжки взять… Все это из мелочей складывается. Вот Зализняк — проблемы были с желудком и прочее. Вот ему сухарики, ему рисовую кашку — это все готовишь, что ему можно, что нельзя. Раньше он с поезда прямо сразу приезжал к нам позавтракать. То есть не сразу, в гостиницу сначала, а потом завтракать приходил к нам. Вот чай пить только из стакана. Ну, не только — он мог из чего угодно, но вот знаю, что из стакана. Поэтому стакан с подстаканником берестяным. Зализняк уезжал, это убиралось до следующего раза. Теперь уже не потребуется.

— Андрей Анатольевич читал нам на третьем курсе на русском отделении, — рассказывает Алексей Гиппиус, — курс, который назывался «Лингвистическая интерпретация древнерусского текста». Это было вскорости после того, как его изгнали с ОСиПЛа, начало 1983 года, и его Горшкова [93] приютила на кафедре, дав ему возможность что-то читать. Это был один из его первых, кажется, курсов там.

Причем я о Зализняке особенно ничего не знал к тому моменту. То есть не то чтобы слава распространялась и мы уже ждали… Нет. Странным образом это легло на почти не подготовленную почву. Ну и тем сильнее было впечатление. Как сейчас помню эту первую лекцию. Входит такой молодой человек в ковбоечке и, стоя у доски, раскручивает фантастические по точности и сложности определения. Просто дух захватывало — как это можно так ни разу не сбиться! Речь шла о графике, о системности графики, и он еще рассказывал про революционных матросов, как они изымали из типографий литеры «ѣ» и «ъ», и что так возникла практика замены разделительного «ъ» апострофом.

— После увольнения с ОСиПЛа Зализняка Хабургаев [94] и Горшкова позвали его читать спецкурсы на нашу кафедру, — рассказывает Мария Наумовна Шевелева, доцент кафедры русского языка филфака МГУ, — в весеннем семестре 1983 года. Я была свидетелем разговора Г. А. Хабургаева и К. В. Горшковой об этом. Идея принадлежала Хабургаеву, Горшкова ее с большим энтузиазмом поддержала. Читал он тогда два спецкурса: русскую историческую акцентологию и чтение древнерусских текстов (у последнего спецкурса я не помню точного названия). И последующие два или три учебных года (вплоть до инфаркта) так и продолжалось на русском отделении: два спецкурса — русская историческая акцентология и чтение древнерусских текстов, которое фактически превратилось в чтение берестяных грамот.

— Не помню точно, на каком году моей аспирантуры, — вспоминает Максим Кронгауз, — Андрею Анатольевичу не продлили его совместительство, как это было из года в год. И он перестал быть сотрудником МГУ. Ну, и как-то даже речи не шло о том, что он будет продолжать мной руководить, тем более что моя тема его не очень интересовала — ни приставки, ни теория референции — и было ясно, что это какая-то формальная вещь для него. А тут формальность, собственно, прервалась, и он — не могу сказать, что это было видно, но, по-видимому, он все-таки обиделся на то, что произошло. Это произошло в связи с большими изменениями в жизни ОСиПЛа, на котором мы учились: кафедру нашу слили с другой, заведовать стал Рождественский, и, в общем, это был такой демонстративный, политический в каком-то смысле жест. Он обиделся даже не на Рождественского, потому что Рождественский был совершенно чуждый человек, а на университет в целом, на непродление контракта. Насколько я понимаю, он не хотел иметь дела с университетом. Но это не очень обсуждалось, потому что видно было, что это была тема болезненная: несколько разговоров это показали. И я вынужден был поменять руководителя, моим руководителем — тоже чисто формально, но благородно — согласилась стать Ариадна Ивановна Кузнецова.

— Это было мрачное время, когда папа был уволен из университета, — говорит Анна Зализняк. — Ему не продлили контракт, который каждый год автоматически продлевался. Это было в 1982 году.

Е. В. Падучева: Акцентология у него была всегда любимой отраслью. Когда доходило дело до Колесова, Андрей действительно ругался. Ну, Фоменко, конечно, тоже, да. Но это вот такие исключительные случаи. А вообще в жизни, среди людей, он очень не любил видеть плохие черты.

— Но он не принимал это близко к сердцу, — вспоминает Елена Викторовна Падучева. — Конечно, это большое лишение, потому что для него лекции — это огромное удовольствие. Это такая жизнь.

— И при этом не расстроился?

— Нет. Он был легкий человек.

«Кафедра структурной и прикладной лингвистики (СиПЛ) выделилась из кафедры общего и сравнительно-исторического языкознания, — рассказывал Владимир Андреевич Успенский в интервью [95]. — Там работал Звегинцев [96], он оттуда и выделился в новую кафедру. Потом Звегинцев много сделал глупостей, и даже его верный ученик, уважающий его Кибрик [97], пишет, что он из друзей делал врагов. Он со всеми поссорился на филологическом факультете, и когда его сняли, то кафедру присоединили обратно. Она стала называться кафедрой общего, сравнительно-исторического и прикладного языкознания. То есть все туда запихали, но без структурного, конечно, и без теоретического. Тогда Рождественский Юрий Владимирович [98] заведовал кафедрой. И когда пришел Рождественский, то Зализняка уволили. Точнее, не совсем так. Он всегда работал на полставки, и ежегодно надо было заключать новый контракт — ну, и не заключили. И всё.

И только 12 июня 2008 года, когда в Кремле Зализняк получил Государственную премию из рук президента, то там же ректор МГУ Виктор Антонович Садовничий вручил ему удостоверение профессора Московского университета. Дело было так. Я встретил его в Кремле, еще до вручения премии, и говорю: „Вот такая просьба. Есть Зализняк, который сейчас будет получать премию. Ему не нужны деньги, не нужно платить ему зарплату. Нужно, чтобы его пускали в университет“. Его ведь на собственные лекции не пускали! Хотя Садовничий распорядился, чтобы по удостоверениям академиков пускали, но поскольку вахтерам удостоверение академика почти никогда не предъявляют, то они его не знают. Где-то есть такой приказ, но они это удостоверение не узнают. Садовничий мне ответил замечательно: „Вы обо мне плохо думаете“. Он достал из кармана удостоверение, уже выписанное в этот же день. А потом, уже после получения Зализняком премии, он меня снова встретил и сказал: „Уже вручил“».

— Андрей Анатольевич в то время одновременно доводил до конца акцентологическую часть своей работы и очень серьезно погрузился в новгородские грамоты, — рассказывает Константин Богатырев. — И думаю, что это обстоятельство его и сгубило, что просто из-за перегрузки… Он должен был сдать две книги в срок, сделанные, как всегда все, что он делал, безукоризненно, — и, видимо, надорвался. Я помню, Анюта [Зализняк] мне сказала, что папа работает 24 часа в сутки и что у него, по-моему, две книги. То есть, насколько я понимаю, он доводил до конца акцентологию, и у него уже появилась какая-то очень большая наработка по грамотам, и тоже, видимо, что-то подходило, — и он просто не выдержал физически. Но он мне об этом почти ничего не говорил, я от Анюты знаю, что он перестал спать.

— Андрей открыл закон клитик, — говорит Анна Поливанова, — и это потрясающее открытие! Закон клитик звучит так, что в эту эпоху в каждом из славянских диалектов имеется группа маленьких словечек, которые называются клитики, или, точнее, ваккернагелевские клитики. Это слова, которые сами по себе не несут ударения, а всегда примыкают к кому-нибудь. Нас интересуют те, которые примыкают к слову сзади. Ну, вроде русского «Анюта-то» или, там, «сигарету-то брось!». Так вот, закон Ваккернагеля гласит, что частица в предложении должна вставать на первое место после первого полноударного слова: «Рече же Господь притчу сию» — «рече же». Ну, закон Ваккернагеля был открыт Ваккернагелем где-то в середине XIX века. Может, ближе к его концу, не так важно. Для древних индоевропейских языков. И вот Андрей видит в древнерусских рукописях, что частицы иногда сталкиваются. Есть два или три кандидата на это место, и что тогда делать? «Аж ти ли же ни» или «ли не же»? Черт его знает как! Частиц — ну, порядка пятнадцати штук. Немного. Они стоят всегда в определенном порядке. Закон Зализняка гласит: «В данном диалекте все частицы можно выписать и каждой приписать ранг: первого ранга, второго ранга, третьего ранга, четвертого ранга… И когда частицы сталкиваются, то допустимо столкновение только разноранговых частиц. Одноранговые не могут встать рядом, а разноранговые уступают по рангу». Ну, это открытие! И не эмпирическое, что я нашел в погребе рукопись. Потрясающая вещь!

И вот он сам себе не верит и собирается делать первый в жизни доклад на эту тему в Институте славяноведения. Достаточно много народу приехало на это в Институт славяноведения, и Андрей делает доклад. А перед этим он столько всего перерыл и так был напряжен, что тут, когда стал делать доклад, у него случился инфаркт, прямо во время доклада.

— Были ли у папы вообще какие-то проблемы с сердцем до инфаркта, я этого не помню, — рассказывает Анна Зализняк. — А инфаркт случился 18 мая 1984 года во время доклада на семинаре Апресяна в Инславе. Апресяновский семинар обычный, который он начал в Информэлектро, который до сих пор еще как-то существует в ИППИ. Он был юбилейный какой-то, кажется, двухсотый семинар, торжественный. А папа делал доклад про энклитики. Он рассказывал, что для того, чтобы успеть все сказать, он рассчитал по минутам, сколько на какую страницу должно уйти времени. И на какой-то минуте, где было написано «такая-то минута» и надо сказать вот это, он уже ехал на скорой помощи.

В какой-то момент он стал делать паузы, потом подошел к Апресяну и сказал: «Надо сделать перерыв». Апресян объявил перерыв, и он вышел в соседнюю комнату, и тут как-то, не знаю, кто понял, что надо вызывать «скорую». Вызвали «скорую» и увезли его в шестьдесят седьмую больницу.

Это была, конечно, пятница, вечер. Был дежурный врач, который ему сделал кардиограмму. Ничего особенного там не нашли, положили его в палату. Мама сказала, что там были еще какие-то мужики, какие-то бутылки стояли, которые уже выпили, пустые, она вынесла бутылки, ну, и оставила его. Слова «инфаркт» тогда еще не звучало. Он вставал там в туалет, чувствовал себя как-то так, но ничего особенного. В общем, инфаркт обнаружил другой, тоже дежурный, врач, который появился утром. Тот факт, что он за эту ночь не отправился на тот свет, — это чистое чудо. Просто повезло. Уже потом сказали, что инфаркт, что не вставать, ни то, ни се и все остальное. Но инфаркт-то случился тогда, в пятницу.

Потом Апресян звонил Сыркину — гениальному кардиологу, своему однокласснику — и перевели папу к Сыркину в больницу, Сыркин работал на Пироговке. И потом уже лечили, как положено. Потом был санаторий в Подлипках. Это уже в июне было.

— Я пришел Андрея навестить в больницу, — рассказывает мне Борис Андреевич Успенский. — На Пироговке, вот эти здания высокие там есть. Он лежал весь в датчиках. И говорил: «Я вспоминал свою жизнь, оценивал, и, в общем, мне показалось, что „на троечку“». Мне бы хотелось поставить ему более высокую оценку. А он себя оценил так. Не полный провал, но „на троечку“. Такая экзистенциальная точность у него была. Экзистенциальная четкость. При том что, мне кажется, вообще он отдавал себе отчет в том, что он отличается от других людей, только никогда не хвастался. Научные всякие достижения — это он был очень скромен.

Обстановка была ужасная, потому что там было ужасно накурено. Курить воспрещалось, но, как только сестры уходили, больные срывали с себя эти датчики и бежали курнуть. Еще здание такое, лето, жарко. Вонь стояла страшная настолько, что я почувствовал себя плохо. Я потом сказал: «Андрей, я пойду, а то у меня что-то с сердцем плохо!» Он сказал: «Да, да, конечно! Уходи-уходи, тут у всех с сердцем плохо».

— Он до конца, конечно, не оправился, — рассказывает Константин Богатырев. — Это чувствовалось. Сначала — в том, что, вернувшись после болезни, он, в общем, как бы это сказать… Чувствовалось вот это совершенно неожиданное столкновение с угрозой смерти. Я этого тогда, естественно, не понимал по молодости. И шок, от которого он долго не мог оправиться, хотя он вроде бы был в прекрасном, внешне веселом настроении, но это как-то чувствовалось, потому что он постоянно возвращался к разговору об этой истории с инфарктом, как он попал в лапы врачей, — притом что он никаких подробностей не рассказывал про это. Я помню, в то время была такая большая пустая площадь, вокруг которой ходили троллейбусы между «Соколом» и по направлению к их квартире, — и мы с ним вместе шли от метро к его дому, и он вдруг (то ли троллейбус подошел, то ли еще что), не говоря ни слова, пустился бегом. Я за ним едва поспевал. Естественно, после инфаркта о таком не могло быть и речи. Хотя внешне он совершенно не изменился, но это был психологически очень сильный для него удар.

— Вы, когда говорили о дренерусском, о грамотах, произнесли очень важную фразу в таком вот косвенном обороте, что это был один из переходов от незнания к знанию, — говорит В. А. Успенский Зализняку. — Скачков. По-видимому, это не единственный переход от незнания к знанию в вашей жизни? Были еще какие-то и другие?

ААЗ: Были.

ВАУ: Если вам угодно, можете их обозначить — ну, те, которые вы считаете уместным.

ААЗ: Ну, некоторые. Бывают маленькие. Бывает переход от незнания к знанию в одной конкретной грамоте, когда совершенно непонятное место вдруг понимается. А есть более крупные.

ВАУ: Ну, те, которые вам угодно произнести.

ААЗ: Хорошо. Какие-то могу. Пожалуй, из первых — это осознание того, что русское ударение связано со степенью освоенности слова. Сам готов это считать некоторым даже маленьким открытием, если угодно.

Легче всего это выражается на односложных словах мужского рода. То, какие у них будут косвенные формы — ударение перейдет или не перейдет на окончание. Когда переходит, это более освоенное. Я даже пытался осознать, чем это психологически может быть оправдано. У меня есть некоторая гипотеза, но я ее никогда не излагал, поскольку это всего лишь гипотеза.

ВАУ: «Скит»—«ски́та»; «лорд»—«лóрды», но «френд»—«френды́». Какое объяснение у вас?

ААЗ: Объяснения я никогда не публиковал, потому что оно совершенно другого уровня надежности. Надежен сам факт. Я собрал достаточно материала, чтобы было ясно, что во множественном числе ударение переходит при освоенности. В односложных словах. В неодносложных — там гораздо более сложная закономерность. «Слоны́», кстати, не очень давно стали «слонáми», «слóны» были не так давно, в XVIII веке. Кстати, в этом вопросе очень хорошо помогает диахроническая шкала. Вот. Такое лингвистическое осознание этого факта для меня был тоже такой переход, но, может быть, не мгновенный. В какие-то шаги. Но быстро.

Пожалуй, из мгновенных таких переходов, таких, что потемнеет в глазах, это — могу вспомнить, как я снял с полки в Отделе рукописей Ленинской библиотеки издание «Мерила праведного». «Мерило праведное» — юридический текст, переводной с греческого, очень важный для древнерусской словесности. Это издание самого древнего списка «Мерила праведного». Пока не буду говорить о его времени. И относится все это событие — знаю его дату, 6 августа 1978 года. Я сидел, занимался своими рукописями (обычно у меня было уже довольное большое число прочитанных за день рукописей XVI века), устал к концу дня и — как-то жалко было просто все сдать и уходить — еще решил сделать вещь, которая сейчас стала невозможной благодаря усовершенствованиям библиотечного дела. Открытия бы не произошло, если бы все это было сейчас. Тогда еще отдел рукописей Ленинской библиотеки был устроен таким образом, что по всем стенам стояли открытые стеллажи изданий. Огромное количество. Сейчас уже в открытом доступе ничего нельзя взять, нужно выписать, не понимая того, что процедура с выписыванием означает, что ты должен заранее знать, где будет открытие! Или же ты должен заказать 5 тысяч названий, каждое из них записать: место выхода, автор, название, шифр… А тогда можно было, это не было преступлением, человек мог, вставая из-за стола и гуляя вдоль стен, мог вынуть — ну, с вежливым обязательством поставить на место, или не уносить, а на месте посмотреть.

И вот так я открыл «Мерило праведное» и стал просматривать, что там примерно бывает. У меня потемнело в глазах, потому что я увидел, что это текст с различением двух [о]: открытого и закрытого, где открытое [о] выражается буквой «о», а закрытое [о] выражается «ω» (омегой).

ВАУ: А этот текст факсимильный?

ААЗ: Факсимильный. Факсимильное издание. Фотография. Этот бросок от незнания к знанию был в два этапа. Правда, отделенных друг от друга небольшим числом минут. Первое, что я понял, — что передо мной замечательная рукопись с великолепным различением двух фонем [o]. Идеально какое-нибудь слово «ворона» написано: ворωна. Это был первый момент, половинной значимости. Я понял, что мне это издание будет безмерно ценно — ну, скажем так, просто ценно, и снова посмотрел на обложку. На обложке стояло: «Мерило праведное», XIV века. Я обомлел. Опечатка на обложке? Потому что хорошо известно, что различение двух [о], открытого и закрытого, начинается с XVI века. Что, переставили знаки: XVI и XIV, и на обложке?! Я развернул титул: там тоже — XIV века! Я начал читать предисловие, там сказано: «замечательный памятник XIV века», пятое-двадцать пятое. Тут до меня дошло, что я открыл то, что существует на 200 лет раньше памятник с различением двух [о], про которое всегда было известно, что оно начинается с XVI века.

Грамота №705, переписанная ААЗ; 10 августа 1989 года. А.А. Гиппиус:

«Это почерк Зализняка. В 1989 году я приехал на один день. А накануне нашли такую замечательную грамоту — №705, и это им сделанный специально для меня список этой потрясающей грамоты. Он даже датирован. Поэтому мой первый приезд в Новгород имеет совершенно точную дату, засвидетельствованную автографом. Автографами — и Янин тут еще; у него есть официальная и неофициальная подпись со зверем — вот здесь как раз оба варианта».

ВАУ: Как, «Мерило праведное» издано специалистами?

ААЗ: Верно, но сам способ различения с помощью «ω» был неизвестен. Я неправильно сказал. Первый шок был, что я понял, что «ω» выражает закрытое [o].

ВАУ: А они как считали до этого? Просто «o»? Просто другой орфографический вариант?

ААЗ: Да. Как и бывает в огромном количестве рукописей. Как и есть в 999 рукописях из 1000. Что «ω» есть способ записи такого же [o], как и…

ВАУ: Такого же без всякого различения?

ААЗ: Ну, нет, с различением: если начальный [o], если после гласной — пиши «ω», если после согласной — пиши «о».

ВАУ: Но фонема одна и та же?

ААЗ: Фонем в обоих случаях две! И «о» выражает две разных фонемы, и «ω» выражает две разных фонемы! Дело в том, что древнерусский язык имел две фонемы [o]. Доказать, что какой-нибудь текст не имел их, — это безумная задача.

ВАУ: Имел две фонемы задолго до XVI века?

ААЗ: Да. Имел, вероятно, на хорошие 400 лет раньше.

ВАУ: 400 лет раньше? Но писец по каким-то другим совершенно своим правилам писал «ω» и «о».

ААЗ: Это великое открытие Леонида Лазаревича Васильева — наверно, в 1916 году, ну, может быть, на год раньше. Что имелся графический способ различения этих двух фонем. Он был совсем не «ω», он был с помощью надстрочных знаков.

ВАУ: Титло какое-нибудь?

ААЗ: Камора. Его замечательная книга называется «О значении каморы в некоторых древнерусских памятниках XVI века». С тех пор, как Васильев сделал это открытие, это известно в русистике. Что две фонемы [o], которые сейчас есть в ряде говоров русского языка и различаются так же, как во французском, были в XVI веке и помечались каморой. Поэтому первый шок, который я испытал: я понял, что «ω» выражает закрытое [o]. Просто по первой странице я убедился, что ничего другого тут не может быть. А второй шок — когда я понял, что это не опечатка. Да, я считал сначала, что мне удалось сделать открытие, что в XVI веке существовал способ записи не только каморой, но и омегой.

ВАУ: В XIV?

ААЗ: В XVI! Я считал, что в XVI веке событие происходит.

ВАУ: А второй шок — что XIV век…

ААЗ: Что это не опечатка. Что это на 200 лет раньше. Ну теперь, конечно, палеограф мне скажет: ты что, идиот, что ли? Ты что, не можешь отличить XVI век от XIV-го? Ну, сейчас я уже отличу легко. Но это, заметьте, было, когда я только приступал к этим занятиям. Вот это, пожалуй, самый сильный электрический ток.

Нет, пожалуй, еще один. Если угодно, это «кѣле», конечно.

ВАУ: Это что значит? Что «кѣле» значит «целый» и что палатализации там не было, значит?

ААЗ: Не было, конечно.

ВАУ: Во всех славянских языках и говорах это происходило в это время, кроме вот этого.

ААЗ: Потом я, правда, обнаружил, что я не первый делаю это открытие, что Глускина это сделала на несколько лет раньше, на основании исследований псковских говоров, но никто ее не признал. Напечаталась в польском журнале, потом даже в русском журнале, и она делала доклад в нашем институте, но никто не… ну потому что этого не может быть, потому что все знают, что палатализация была везде.

«Нередко историк и археолог довольствуются общим содержанием грамоты, не понимая грамматических форм, значения отдельных слов, не зная особенностей древненовгородского диалекта, что ведет к неверному пониманию текста, — пишет Е. А. Рыбина в еще не опубликованной рукописи „Берестяные грамоты как исторический источник“. — Для лингвиста же важно предельно точно понять и объяснить все грамматические формы, значения слов, их порядок и многое другое, после чего текст становится ясным и понятным. Приведу в качестве примера грамоту № 247 XI века, найденную в обрывке, но содержащую интересную информацию (отрывок привожу не полностью): <…> а замъке кѣле а двьри кѣлѣ а господарь въ не тѧжѣ не дѣе а продаи клеветьника того <…>

А. В. Арциховский, а вслед за ним и другие комментаторы переводили этот отрывок следующим образом: <…> замок келии, двери келии, ее хозяин бездельник. Продай клеветника того <…>. Как писали исследователи, речь в грамоте шла о каком-то событии в монастыре.

После лингвистического анализа Зализняка оказалось, что никакие кельи в грамоте не упоминаются. В древненовгородском диалекте, в отличие от остальных славянских языков, не было процесса второй палатализации, т. е. в нем не произошло замены заднеязычных согласных «к», «г», «х» на «ц», «з», «с». Следовательно, в грамоте было сказано, что «замок цел» и «двери целы». Кроме того, слова «продать» имело и другое значение — «штрафовать». В результате этих уточнений содержание грамоты изменилось до неузнаваемости: «<…> А замок цел и двери целы, и хозяин по этому поводу иска не предъявляет. Так что накажи штрафом того обвинителя <…>» (перевод Зализняка). Замечу, что историков не смущали разные окончания в слове «кельи» (кѣле — ед. число, кѣлѣ — множ. число), хотя в их версии это слово должно было быть написано одинаково в родительном падеже».

— А вот все-таки, возвращаясь к старому, — говорит В. А. Успенский, — к тому, о чем вы уже сказали: гипотезу вашу о том, почему в мужском роде в освоенных односложных словах ударение переходит на…

ААЗ: Вы хотите, чтобы я сейчас впервые излагал гипотезу?

ВАУ: Конечно.

ААЗ: Ну хорошо. Я думаю, что… Ну, дело в том, что слово состоит, — ну, там, для простоты, простое слово какое-нибудь, коротенькое, — при склонении состоит из корня и окончания. Какое-нибудь «слоны»: слон-ы. «Кита»: кит-а. Объективно наблюдаемый факт состоит в том, что если слово не освоенное, то ударение будет на корне, а если слово освоенное, то ударение будет на окончании. Думаю, что психологическая основа должна лежать в том, что если для вас слово не освоенное, то вы его опознающую часть должны произносить аккуратно. А ударение, как известно, мощнейший способ выделить, а лишение ударения — сильнейший способ смазать. А если для вас слово такое, что вы ни в коем случае не хотите показаться, что вы первый раз с ним встречаетесь, оно вам запанибрата, то тогда вы его смажьте. А для этого ударение надо вынести за его пределы. Само оно потеряет гласные, там будет еле-еле слышно — что и нормально для человека, который с ним каждый день знаком. Вот примерно такая идея у меня. Почему в таком направлении, а не наоборот. Что вы не должны говорить «лорды́», если вы это слово не очень хорошо знаете, надо говорить «лóрды». Ну, это гипотеза всего лишь.

— Папа часто рассказывал за столом какие-нибудь интересные истории, — говорит Анна Зализняк. — Ну, все более-менее про язык: про грамоты или про что-то еще. Часто довольно рассказывал и очень сердился всегда, когда его перебивали. Ну, за обедом иногда приходится: в тарелку это положить, это спросить, будешь ли это или будешь это — и, если он говорил, его очень сердило, когда его перебивали вот такими глупостями. Сердился и переставал рассказывать. Дальше уже ел молча.

— Ну, кстати сказать, — рассказывает мне Елена Александровна Рыбина, — Зализняк очень взрывной был. Было два случая (он, правда, потом извинялся), когда он взрывался просто вот невероятно.

Один случай был — это на старой нашей базе, в моем кабинете, где мы постоянно сидели. Это было его место пребывания на базе, когда он приходил. Там диван — он очень любил комфорт такой вот, бытовой, чтобы было комфортно сидеть, уютно и прочее. Вот, и что-то он… Это было послеобеденное время, где-то часа в три, в четыре. И он как-то устал и как бы задремал. Ну, пускай поспит. И я вышла, его закрыла на ключ. Вы не представляете, что было! Я из хороших побуждений, чтобы его никто не потревожил, да? Когда Зализняк попытался открыть — и не открывается, я уже не помню, как я там услышала, может быть, крики и вопли. В общем, я открыла, и он устроил такое просто, что его заперли… То есть у него просто в этот момент… Видно, ну, бывает же, человек в ярость приходит от чего-то. Ужасно он орал, просто как бешеный. Но потом извинялся.

Это давно было — где-то, там, конец восьмидесятых, может быть. А другой случай не помню.

— Андрей никогда не впадал в ярость, нет, — говорит мне Елена Викторовна Падучева. — Он просто нервничал иногда сильно. Так нервничал, что даже кричал.

— Он ужасно злился, — вспоминает Анна Зализняк. — Когда либо мама что-то не так делала, либо я что-нибудь не так делала. Грозно кричал что-нибудь. Я сейчас не могу вспомнить ничего, кроме сюжета с телефоном: допустим, папа со мной просто разговаривает о чем-нибудь, звонит телефон, и, допустим, мне. Я ухожу говорить по телефону и прихожу, поговоривши, через полчаса или через час. Надо было сказать: «Папа, я пойду поговорю по телефону». Но потом я научилась, когда кто-то звонил, говорить: «Подожди секунду». Он тогда ничего. Вот, это был предмет для воспитания меня, что так делать нельзя. И вообще, телефон был страшный враг, потому что он мешает разговаривать. И даже была шутка, что, если хочешь поговорить с дочерью, надо выйти в автомат, позвонить ей по телефону, и тогда уже никто не помешает.

Папа очень гневался, когда был молодым. Потом это прошло бесследно. Наверное, постарел. Прошло, когда я там уже не жила, только приходила. И, наверное, когда я не жила в той квартире уже, таких скандалов не было.

Еще его раздражало, когда человек неправильно отвечает, и в этом выражается какая-то грубость, бестактность или что-нибудь еще. По отношению к нему — невнимательность или бестактность. Вот это его страшно задевало. И обсуждения были всегда одинаковые: «Что ты сказала?! Я скажу, что ты имела в виду. То, что ты сказала, значит то-то и то-то!» Вот такие разговоры были бесконечно. Ну, в детстве.

— По мелочам каким-то расстраивался ужасно. Ругались мы страшно, — говорит Елена Викторовна Падучева. — Из-за того, что у меня не хватало терпения его слушать.

— С мамой было незабываемое, — продолжает Анна Зализняк, — когда мама пыталась водить машину. Мне было лет десять-одиннадцать, может, двенадцать, и мы ездили на машине где-то по окрестностям, почему-то мы ездили в город Верея или куда-то в Суздаль. Может быть, это была одна и та же поездка, может быть, две разных, не помню. И где-то на каких-то проселочных пустынных дорогах папа давал маме — она научилась, у нее даже права были — поводить машину. Кончалось это все время одним и тем же: какое-то время она вела машину, потом что-то делала не так, мы останавливались, они выходили из машины, и часами шло объяснение, что было неправильно. А я сидела одна в машине и скучала. У меня было такое ощущение, что это происходило бесконечно долго. Папа ругал маму, что она сделала что-то не так. Не просто сказал, что надо было не так, а так. Я не помню содержания этих поучений. Не помню; наверное, даже и не слышала, но общая тональность, общая идея воспитательная… Кончалось это тем, что папа садился за руль и больше маме руль не давал. Это было неоднократно, я помню. Но мама потом и не настаивала на том, чтобы водить машину, как-то довольно быстро бросила эту затею.

Со своей мамой тоже были всякие разборки. Папу раздражало, что она что-то спрашивала. Например, была постоянная история: когда кто-нибудь приходил в гости, папа обычно выходил провожать этого человека, и баба Таня всегда спрашивала: «Ну, ты когда вернешься?» И папа так: «Не спрашивай меня, когда я вернусь, когда я иду провожать человека! Нет! Вот когда вернусь, тогда и вернусь!» Причем баба Таня спрашивала чисто механически, для порядка. А вот этот именно вопрос, во-первых, бестактный по отношению к гостю, а во-вторых, он не хочет себя связывать.

— Вячеслав Всеволодович мне рассказывал, — вспоминает Светлана Леонидовна Ивáнова, — что Андрей ужасно не любил, ужасно охранял свое личное пространство и просто ненавидел, если кто-то спрашивал его: «А что ты сейчас пишешь?» или «А куда ты сейчас идешь?» — ну, что-нибудь такое. Просто, он говорил, Андрей прямо из себя выходил!

Я думаю, даже вопрос «Что ты сейчас пишешь?» — он на разных стадиях может быть очень личным, когда нельзя спрашивать, и наоборот, человек хочет, чтобы спрашивали, или даже без вопросов рассказать. Зависит от стадии: что-то зарождается, и лучше не сбить, получается-не получается, и лучше не сбить, а там уже финишная прямая.

— В моем присутствии никогда такого не было, — говорит Алексей Гиппиус. — Он владел прекрасно эмоциями, поэтому, если на кого-то и гневался, то я не помню, чтобы этот гнев как-то проявлялся. Хотя нет, были случаи, когда в Новгороде какие-то настырные журналисты его доводили до таких эмоций, которые ему приходилось сдерживать. Но он просто уходил, прекращал назойливое общение.

— Образ, который возник в первые годы, — вспоминает Максим Кронгауз, — был какой-то такой: человека, не склонного к общению вне лекций. Перед лекциями или между лекциями Андрей Анатольевич сидел не на кафедре. Чтобы не общаться. Он скрывался на каком-то этаже — обычно лекции были на девятом, а он был на восьмом или на седьмом. Особо любопытствующие студенты вроде меня находили его и задавали ему там вопросы. Не могу сказать, что он получал от этого удовольствие, но тем не менее отвечал.

Это желание скрыться, быть незаметным вне лекций — очень, как мне кажется, характерная черта. На лекциях он был необычайно дружелюбен и чувствовалась эмпатия, а вот вне лекционного общения он, скорее, ускользал. Нам удавалось находить его на каких-то нижних этажах, потому что старшие товарищи нам раскрыли эту тайну.

Но потом этот образ изменился. В конце и мы осмелели, и наш курс, видимо, ему нравился — он с удовольствием откликался на какие-то приглашения. В частности, отпраздновать диплом, участвовал в каких-то лингвистических походах, таких локальных и в больших тоже, которые организовывали Мельчук и Лена Саввина. Даже, по-моему, какой-то был наш локальный, небольшой поход, и он тоже с удовольствием в него ходил.

Так что, собственно, вот это некое противоречие имело место: уже со знакомыми людьми, которые ему были, по-видимому, приятны, он с удовольствием вступал в какие-то отношения и разговоры.

— В Инславе, в старом здании, — рассказывает Константин Богатырев, — была одна комната, где люди должны были присутствовать, где не хватало даже стульев, не говоря уже о столах. Зализняк иногда появлялся и исчезал при первой же возможности.

— Вот этого он не любил чрезвычайно, конечно, — говорит Леонид Бассалыго, — вот этих всех заседаний. Это нож острый для него ходить. Не на научный доклад, не на семинар, а вот именно на какие-нибудь заседания. Административной жилки в нем не было вообще. Если я не ошибаюсь, он никогда и не занимал никакой должности. К счастью для него.

— Он почти всю жизнь проработал в нашем институте, — добавляет Савва Михеев, — но в отделе совсем не появлялся. У нас очень часто, всегда доклады, практически каждую неделю. И Андрей Анатольевич приходил на те, которые ему интересны, ну, может быть, раз в месяц. Он любил после доклада быстро сбежать.

После его книги о «Слове о Полку Игореве» стала приходить просто прорва всего — всякие книги, этому посвященные, множество людей звонило, писало с просьбой дать адрес или телефон Андрея Анатольевича. Мы его старательно оберегали. Я не помню случая, чтобы Андрей Анатольевич сказал: «Да, дайте мой телефон!»

— Вообще он очень умел без травматизма приспосабливаться к отсутствию чего-то, что ему нравится, — говорит Анна Зализняк, — но не переносил необходимости делать неприятные вещи. Он легко терпел лишения того, чего нет, но совершенно не переносил наличия всяких неприятных обстоятельств. Я помню, в моем детстве было два слова, которые были символом зла: это ученый совет и техосмотр. Это то, что в жизни непереносимо. Вот ходить на заседания терпеть не мог.

— Он вообще старался не проявлять, особенно на первых порах, свои чувства, свое отношение к чему-то, — вспоминает Елена Александровна Рыбина. — И вот еще тоже первые годы, когда была общая столовая, когда появлялись некоторые люди в экспедиции, — нормальные, хорошие люди, киношники какие-нибудь или археологи старшие, которые в Новгороде бывали, Зализняку с ними не очень комфортно было в общении. И я у него была такой стеной, закрывая, так сказать, общение. Вот очень хорошо помню, как сидим за длинным столом в столовой — я обязательно должна была сидеть с той стороны Зализняка: то есть он, потом я, а дальше уже все остальные.

«Похоже на то, что „дальние страны“ мне дороже, чем гайдаровским ребятам в 11 лет», — написал Зализняк маме из Парижа 25 марта 1957 года.

На вопрос, что Андрей Анатольевич любил больше всего, Анна Зализняк отвечает:

— Он любил прогулки по Европе. Он вообще любил путешествовать, любил смотреть, как и я. Смотреть по сторонам. Чтобы пейзаж менялся за окном. Смотреть на ландшафт. Вот когда построили МЦК, мы с папой — я ему предложила — проехали по всему кругу. Мы смотрели, где проходит эта дорога и что там. Это было очень увлекательно. Папа вообще очень был увлечен этой стройкой. Даже ходил специально смотреть на нее с моста.

«В конце 1980-х годов прошлого века, когда рухнул „железный занавес“ и поездки за границу стали свободными, Зализняк часто и подолгу бывал в Европе. Его ежегодно приглашали читать лекции как разовые, так и в течение семестра в университетах Швейцарии, Германии, Италии, Франции. Он был штатным профессором Женевского университета. Так же, как и в свое первое пребывание в Европе, А.А. вел записи, — пишет Елена Рыбина в предисловии к книге А. А. Зализняка „Прогулки по Европе“. — Возвращаясь из поездок, он часто делился своими впечатлениями, вспоминал и свое пребывание в Париже в 1950-е годы. А случалось с ним всякое. Поскольку А. А. ездил в Европу и передвигался по ней только на поездах, часто со многими пересадками, нередко в его путешествиях происходили разные казусы, иногда ситуации бывали драматичными, но обо всем А.А. рассказывал с присущим ему чувством юмора, легкой иронией».

Запись Зализняка от 14 февраля 1990 года:

Флоренция. Сегодня в 16 часов мне предстоит делать свой доклад (о берестяных грамотах). Когда заранее обсуждали с Франческой [99] язык, она сказала: «По-русски не очень хорошо — там будут не только слависты». Я предложил французский. «Ну кто же у нас сейчас знает французский, — сказала Франческа, — разве что какие-нибудь старые дамы». — «Ну, тогда английский». — «Английский, конечно, можно. Но у нас все-таки не очень любят слушать доклады по-английски. По-итальянски всем было бы приятней». И вот я взялся (еще во Франции) за амбициозную задачу изготовить письменный текст доклада по-итальянски. Сидел с плохоньким франко-итальянским словарем, с трудом отысканным в Эксе.

<…> Как условились, я зашел перед докладом к Франческе, чтобы идти на доклад вместе. Они дает мне последние наставления: «Единственное, что важно, — чтобы доклад был не дольше 50 минут; 51-й минуты не должно быть». <…> Трудно представить, какой меня охватил ужас. Я как-то совсем забыл обсудить вопрос о длине доклада и подготовил текст на добротную студенческую пару — часа на полтора, если не два. И вот я узнаю об этом страшном лимите за пятнадцать минут до начала. Как быть? Обрубить не глядя весь конец, когда кончится время? Выкидывать целые страницы из середины? Пытаться сокращать на ходу каждую фразу? Так ничего и не решив, оказался уже перед слушателями.

Положил перед собой часы и начал читать написанный текст. Стресс с каждой фразой нарастал — от ощущения, что я загоняю себя в ловушку. Бессознательно стала увеличиваться скорость. Чувство погони не отпускало. А у меня все еще даже не перевернута первая страница! И вдруг в какой-то момент осознал, что уже не иду по письменному тексту, а говорю что-то от себя. Это было похоже на отрыв от земли при взлете — только момент отрыва я от волнения не заметил. И дальше этот неустойчивый полет продолжался, причем все время с той же подхлестнутой скоростью — уже не потому, что боялся не уложиться, а от инстинктивного чувства, что останавливаться и даже замедляться нельзя, что от паузы чудо может исчезнуть.

7 мая 1991 года, Неаполь, Италия. Зализняк записывает в дневнике:

10 утра — первая лекция (вообще о берестяных грамотах); полная аудитория — человек девяносто. Получилось довольно удачно, но недешевой ценой. После этого больше всего хотелось немедленно вернуться в гостиницу и расслабиться. Но куда там. <…> С ужасом думаю о том, что через час моя вторая лекция, а у меня уже совершенно подкашиваются ноги и изрядный дискомфорт в груди.

Август 1992 года, Кунгэльв (под Гетеборгом), Швеция:

Так называемая «школа» под названием «История русского языка в новом освещении». <…> Я знакомлю публику с берестяными грамотами — разумеется, самыми развлекательными. <…> По вечерам бывают различные номера сверх программы. Так, 24-го публике предстоит развлечение из категории боя быков — мой диспут с Бьернфлатеном о том, была ли в Новгороде вторая палатализация. К сожалению, мое самочувствие все время не из лучших, приступы случаются уже довольно часто. Мрачно думаю о том, что может приключиться у доски во время такого стрессового занятия, как словесное сражение. Сказал даже Свену Густафсону, что хорошо бы отменить бой. «Ну что вы! — говорит он. — Как же можно? Публика так предвкушает!»

— В начале 1992-го папа работал в Нантере, — рассказывает Анна Зализняк, — и он каждый день съедал камамбер и выпивал бутылку вина. Это была зима. И в тот же год его пригласил Жорж Нива [101] в Женеву с осени. Почему-то папа считал, что каждый день камамбер и бутылка красного вина как-то не хорошо сказались на его здоровье. Как-то он чувствовал себя уже похуже. Инфаркт был в 1984-м, восемь лет прошло. И вот осенью он поехал в Женеву, и тамошние врачи ему сказали, что вообще-то надо прямо сейчас оперировать. Но когда выяснилось, что нету страховки и нету денег, то они как-то… Было очевидно, что на операцию нужны деньги. Тогда 20 тысяч долларов — это была огромная сумма, которую собирали… И из Женевы они с мамой ездили в Швецию делать эту операцию, потому что в Швеции нашелся знакомый врач — знакомый Уллы Биргегорд, шведской славистки, который операцию делал бесплатно. Все эти деньги были только за содержание в больнице.

Из дневниковых записей Зализняка:

Швейцария.

20 октября 1992, Женева.

Зная, что мне предстоит кардиологическое обследование и, возможно, операция, позвонила Улла Биргегорд: «Проходите все обследования, а о деньгах не волнуйтесь». Какое облегчение принес этот звонок! <…>

30-го позвонил Лефельдт [102], предложил денег.

2 ноября 1992, понедельник. Идем пешком в Hôpital Cantonal. Палата на 7 человек, все заполнено. Сестра-испанка, обращается приятно. Дали брошюру, чтобы знал все подробности предстоящей процедуры — ангиографии (иначе коронарографии). «Вероятность успешного исхода 95%».

Утром во вторник повезли: «Самому идти запрещено». В операционной как в кино: огромные округлые геометрические тела с гигантскими окулярами-глазами ездят вокруг тебя во всех направлениях. Проводят операцию молодой парень и две молодых помощницы, одна — итальянка. Мастерски заговаривают зубы: «Как у вас с языками? Чем сейчас занимаетесь?» Все время предупреждают, когда будет слегка неприятно. Прошло легко. Уходят за ширму, смотрят снятое аппаратами «кино». Минут через пятнадцать уже объявляют мне резолюцию: дилатации (баллонажа) не будет — повреждены три артерии, необходима операция. Так что облегчение от того, что процедура позади, длилось недолго. «А когда нужно делать операцию?» — «Как можно быстрее, в ближайшие дни — прямо у нас, никуда от нас не уходя».

Но когда выяснилось, что у меня нет страховки и нет денег на операцию, тон сразу изменился. Лена дозвонилась до Уллы, та обещает все организовать в Швеции в течение 20 дней. В среду утром выпустили из больницы — как-то несколько торопливо, без врачебных инструкций и напутствий. (Как нам потом объяснили, они вздохнули с огромным облегчением, освободившись от немыслимого пациента без страховки.) Вечером звонок Уллы: хирург готов назначить меня на 25 ноября. <…>

17 ноября. Жорж Нива диктует мне письмо, которое я должен написать декану с просьбой об отпуске на 15 дней. «А как же после 15 дней? Ведь реально операция выводит человека из строя никак не меньше, чем на полтора месяца!» — «Мы подумаем, — говорит бесстрастный Нива, — пока пиши так». <…>

18 ноября. Объявил студентам о своем предстоящем отсутствии.

20 ноября. Последняя лекция перед отъездом (об изменениях по аналогии). В конце лекции встает девица и от имени русской группы дарит мне коробку чего-то кондитерского и большую открытку с видом Женевы и пожеланием скорейшего возвращения; на ней 17 подписей.

Это было трогательно и приятно. Но подлинного значения происходящего я тогда, конечно, не понимал. Я узнал о нем лишь много позже. Мне объяснили, что по швейцарским законам тот, у кого нет трех месяцев стажа, не имеет права пропустить более 15 дней по болезни. Декан мне сочувствовал и помогал, как мог. Но он был бы бессилен при малейшей жалобе со стороны хоть одного студента на то, что не состоялась такая-то лекция. В этом случае вся мощь швейцарского закона неумолимо заставила бы декана немедленно меня уволить. И студенты это свое могущество знают. Это значит, что я получил от них не открытку, а охранную грамоту: 17 подписями они показали мне, что мне не нужно опасаться никакой беды с их стороны!

<…>

Швеция.

21 ноября 1992, отъезд из Женевы. Германия, Дания, паром в Швецию. В пути приступы становятся все чаще. <…>

24-го в больницу. Упсальская больница оказывается целым городом внутри города, со своими улицами, площадями, вертолетными площадками на крышах корпусов. Главный хирург кардиологического отделения Ханс-Эрик Ханссон: «Your case is ordinary, операция будет 26-го». <…>

Осмотры у врачей. Один из них весело мне говорит: «Ну что же, я вижу, вы здоровый человек, который нуждается только в четырех-пяти шунтах на сердце». Вручают мне толстенный фотоальбом: «Вы должны познакомиться со всеми деталями предстоящей вам операции». Раскрываю наугад — и сразу становится ясно: если я изучу этот альбом, то до операции могу и не дожить. <…>

Потом, когда операция была уже далеко позади, я таки посмотрел этот альбом — и понял, сколь предусмотрительно поступил вначале.

<…>

25 ноября. <…> Моя очередь завтра. Настроение весь день странно легкое, какое-то бесстрастное, туповатое. Написал длинное письмо Гелескулу; писал с большим удовольствием.

Потом меня не раз спрашивали: не страшен ли был день перед операцией? Но как раз в этом смысле мне очень повезло: все предшествующие недели страх был только в том, что операция по той или другой причине сорвется. <…> Какой после этого еще мог остаться страх перед операцией, когда это была такая немыслимая удача — пробиться сквозь все эти препоны! <…>

26 ноября, четверг. Разбудили в 6 часов. Состояние бездумное. «А теперь мы вам вколем морфина для спокойствия». Лежу — вроде не берет. А потом сразу какой-то подвал. Рядом Лена стоит. Спрашиваю: «Is the operation over?» Говорят: да.

<…>

1 декабря 1992. Позвонил Мельчук. Рассказал ему, как сестра (про которую Нильс говорит: «красивая девочка» — в разговорном произношении примерно [huöna]) считает мне пульс и говорит: sjutti sju «77» [huitti hui]. Он остался доволен.

<…>

3 декабря, четверг. Разговор с Ханс-Эриком: «Вы, наверно, знаете, что Русский Институт (это значит Свен Густафсон) уже оплатил ваш счет. Мы должны вас выписать в пятницу. Но вы можете остаться у нас до понедельника — наше отделение дарит вам эти три дня». (Я не знал тогда, что мой счет был вдвое меньше обычного: Ханс-Эрик по дружбе с Уллой отказался от своего гонорара за мою операцию. Не знал и того, что Густафсон организовал сбор денег на эту операцию среди лингвистов разных стран и что откликнулось более 30 человек. И даже когда мне об этом в общих словах сказали, Густафсон не хотел мне показывать их список. Я говорил ему: «Но ведь я мог бы по крайней мере их поблагодарить»,— «Нет, — отвечал он. — они присылали эти деньги мне, а не вам, я и буду их благодарить».)

— Деньги собирали по всему миру, — вспоминает Елена Викторовна Падучева. — Свен Густафсон создал специальный фонд. В нем даже до сих пор остались какие-то деньги, он их на нужды славистов может выделять. Андрей каждый год в годовщину операции пил за здоровье хирурга, который его оперировал.

ААЗ с внуком Борей; Женева, февраль 1994 года.

— Я первый раз оказался в Италии в 1993 году, — рассказывает Алексей Гиппиус. — Когда я туда собирался, Андрей Анатольевич сказал такую фразу, что мы, русские, влюбляемся в первый иностранный город, в котором оказываемся. А у меня этим городом оказалась Венеция. Андрей Анатольевич приехал тогда в Италию после операции на сердце в Швеции и жил в той же квартире, которую я снимал, вместе со мной. Когда он приехал, меня не было. А у меня там был велосипед, и мне не пришло в голову про это сказать — я ему оставил подробную инструкцию, но про велосипед не упомянул. И когда я вернулся, получил выговор: «Что же вы мне ничего не сказали про велосипед?!» А я и подумать не мог, что человек после операции через месяц будет кататься на велосипеде.

Вообще он, конечно, тогда воспрял. Было видно, насколько к нему вернулась жизнь, и это было просто прекрасно — наблюдать его в таком обновленном состоянии. А до этого было тяжело, конечно. Очень было больно смотреть на него, когда он по Новгороду ходил, останавливаясь по дороге от гостиницы к базе.

— 1997 год, мы счастливы, потому что все здесь вместе, и Заля легкий очень, и Толька [Гелескул] замечательный, — рассказывает Леонид Никольский. — Вдруг Заля спрашивает: «Чиж (а мы говорили об Адольфе [Овчинникове], об искусстве, кстати говоря), а если бы куда-то поехать бы: куда-нибудь за рубеж, — куда бы ты поехал, если вдруг?» Я говорю: «Ну конечно, Италия!» Это еще со времен Адольфа, я потом на этой выставке Пиранези работы, что у Адольфа впервые в пятом-шестом классе увидел, — я совершенно обалдел от этих офортов: тюрьмы и все эти развалины романтические… Я говорю: «Конечно, в Италию! В сущности, — говорю, — это наша родина. Такая же банальность, как неаполитанские песни». И все. И разошлись все. И были-то мы втроем, по-моему: я, Толька и Заля. И Олька [жена Леонида Никольского] была, не знаю. Была, конечно.

Проходит месяц, и он приносит мне путевку в Италию. Смущенный, мямлит… Я говорю: «Ты что, совсем озверел?!» А мы жили довольно скудно, потому что мало того, что разор и вообще в следующем году полный дефолт, у меня двое детей, внук уже, а у нас все зарплаты-то институтские.

Я говорю: «Ты что, обалдел совсем?» — «Да я понимаю, да все такое…» Я говорю: «Заль, ты пойми простую вещь: нельзя мешать… нельзя в дружеские отношения вообще это чувство обязанности какой-то вносить». — «Ты понимаешь, — он говорит, — когда мне делали операцию, когда с сердцем все произошло, то вся эта компания зарубежных коллег и знакомых — они скинулись на операцию мне. Я после этого хожу с неприятным тяжелым чувством, что мне надо освободиться, я должен что-то такое человеческое тоже сделать». Потом он говорит: «Ну, я же уже купил!»

Дальше все, время сложное было, ну, — Олькины родители начали собирать на вторую путевку. Чтобы Олька тоже могла поехать. И мы в 1997 году поехали (впервые вообще!) за рубеж, в Италию. Ой, какая это была роскошь! Какое это счастье было, невероятное совершенно! Я пытался потом ему это всучить. Как только деньги появлялись, сую не мытьем, так катаньем, — и дожал я где-то, наверное, процентов сорок. Я говорю: «Это не тебе. У Анютки день рождения — купи что-нибудь от меня!» Он сразу: «Р-р-р-р!» И вот где-то посередине он вдруг так: «Все! Больше ты ко мне ни с какими деньгами не лезь, иначе ты мне… Все, прекрати. Больше не!» Я ведь вижу, что он уже начинает сердиться, нервничать начинает. Он очень на самом деле физически и психически легко уязвимый и ранимый человек.

В 2007 году в своей знаменитой речи на церемонии вручения ему литературной премии Александра Солженицына Зализняк сказал:

Я, к сожалению, ощущаю распространение взглядов и реакций, которые означают снижение в общественном сознании ценности науки вообще и гуманитарных наук в особенности.

Разумеется, в отношении гуманитарных наук губительную роль играла установка советской власти на прямую постановку этих наук на службу политической пропаганде. Результат: неверие и насмешка над официальными философами, официальными историками, официальными литературоведами.

Теперь убедить общество, что в этих науках бывают выводы, не продиктованные властями предержащими или не подлаженные под их интересы, действительно очень трудно.

И напротив, все время появляющиеся то тут, то там сенсационные заявления о том, что полностью ниспровергнуто то или иное считавшееся общепризнанным утверждение некоторой гуманитарной науки, чаще всего истории, подхватываются очень охотно, с большой готовностью. Психологической основой здесь служит мстительное удовлетворение в отношении всех лжецов и конъюнктурщиков, которые так долго навязывали нам свои заказные теории.

И надо ли говорить, сколь мало в этой ситуации люди склонны проверять эти сенсации логикой и здравым смыслом.

Мне хотелось бы высказаться в защиту двух простейших идей, которые прежде считались очевидными и даже просто банальными, а теперь звучат очень немодно:

1) Истина существует, и целью науки является ее поиск.

2) В любом обсуждаемом вопросе профессионал (если он действительно профессионал, а не просто носитель казенных титулов) в нормальном случае более прав, чем дилетант.

Эту речь Зализняк закончил словами:

Я не испытываю особого оптимизма относительно того, что вектор этого движения каким-то образом переменится и положение само собой исправится. По-видимому, те, кто осознает ценность истины и разлагающую силу дилетантства и шарлатанства и пытается этой силе сопротивляться, будут и дальше оказываться в трудном положении плывущих против течения. Но надежда на то, что всегда будут находиться и те, кто все-таки будет это делать.

— Уже в двухтысячных годах Зализняк стал заниматься Фоменко [103], — говорит Николай Перцов. — Это вообще фантастика! Когда я узнал, что он опубликовал антифоменковские статьи, я был поражен парадоксальностью этого человека: сколько времени надо было потратить, чтобы в этом разбираться! Он — человек, который так не любит всевозможные конфликты, всевозможные шероховатости. Он же любит, когда все спокойно! И он стал писать о Фоменко. Причем в разных регистрах: у него есть очень четкие статьи научные, а есть статьи, которые написаны в стиле Гоголя, когда он ерничает. Совершенно стиль Гоголя, которого, кстати, Андрей любил больше всех других классиков, по-моему.

В вышедшей в 2010 году книге «Из заметок о любительской лингвистике» Зализняк пишет о «Новой хронологии» Фоменко: «Лишаясь лингвистического прикрытия, эти построения предстают в своем подлинном виде — как чистое гадание. К научному исследованию они имеют примерно такое же отношение, как сообщения о том, что автор видел во сне».

— Мне, признаться, казалось тогда, — рассказывает Алексей Гиппиус, — хотя, конечно, это были абсолютно блестящие тексты, в которых он неожиданно раскрылся как потрясающий публицист, — мне казалось, что он слишком много на это затрачивает усилий — на борьбу с тем, с чем спорить бессмысленно, с противником, которому все равно ничего не докажешь. А всем остальным и доказывать ничего не нужно. Потому что у всей этой фоменковщины была и будет своя аудитория, с которой все равно ничего не сделаешь. А для нормальной публики, готовой воспринимать настоящее знание, нужно именно это знание, а не разоблачение очевидной фальшивки. Вот что мне казалось и, в общем-то, кажется. Вытаскивать кого-то из объятий идолов лженауки — это дело довольно безнадежное. Поэтому для меня в популяризаторской деятельности Зализняка главной остается позитивная составляющая, а не собственно полемика. Хотя прекрасно, что есть эти тексты, в которых в такой полемической форме излагаются основы научного подхода к языку, доказательной лингвистики.

В конце 2011 года в одном из интервью [104] А. А. Зализняк сказал:

Научная лингвистика принадлежит к традиции рационального знания, рационального исследования. Когда рациональные объяснения становятся недоступны, как в случае профанной, любительской лингвистики, в случае того же Фоменко, это опасно. Такие любители могут становиться очень агрессивными. Что делать с этой агрессией? Это социологическая проблема. Как у лингвиста у меня нет рецепта по ее решению, кроме настойчивого просвещения, конечно же.

— Андрей, конечно, очень многих привлекал людей и очень заботился о молодых в широком смысле, — говорит Леонид Александрович Бассалыго. — Забота такая широкая. Не о конкретном человеке, а широкая забота. Это даже, я думаю, важнее, чем одного конкретного человека воспитывать.

— Я познакомился с Зализняком, когда учился в школе, — рассказывает Максим Кронгауз. — Одну встречу я помню точно: это была лекция для школьников, которую Андрей Анатольевич читал на филфаке МГУ. И мы пошли туда с моим другом и одноклассником Володей Успенским. Он меня повел на эту лекцию. Мы были то ли в девятом, то ли в десятом классе.

Это было необычайно увлекательно. Речь шла о том, что такое слово, и все начиналось с примера «Попугай его попугай». Вот на этом трехсловном предложении объяснялось, как можно по-разному понимать слово, как можно по-разному посчитать количество слов в этом предложении. На лекции было несколько студентов и несколько школьников: двое-трое студентов и от трех до пяти школьников. Это была маленькая такая аудитория, но это было крайне весело.

— Я не лингвист и имею о лингвистике самое приблизительное представление, — сказала Елена Ивановна Лебедева 29 сентября 2018 года на презентации книги Зализняка «Грамматический очерк санскрита». — Я тот человек, который в школе «Муми-тролль» в течение нескольких лет занимался организацией лектория. И у нас в школе работал Илья Борисович Иткин, который предложил как-то мне — как организатору лектория — пригласить Андрея Анатольевича Зализняка. Это был 2005 год. О Зализняке тогда у меня были самые приблизительные представления, как у человека, который просто преподает историю. Причем у нас не лингвистическая школа, не государственная, а просто хорошая школа. Илья Борисович мне говорит, что Андрей Анатольевич хочет прочитать лекцию о том, чем он занимается в данный момент. В данный момент он занимался энклитиками. Произносит он это слово — я не знаю, что такое энклитики, я ничего такого не знаю, а речь идет о том, что рассказывать об этом он будет в лекции перед детьми! <…> Ну, пусть будет вот такой сюжет, подумала я.

В назначенный день — это было 18 ноября 2005 года — пришел в школу Андрей Анатольевич Зализняк. Мы все сели, дети пришли — причем было довольно много детей даже из младшей школы — и он стал рассказывать про энклитики, про порядок этих частиц в древнерусском языке. И через некоторое время, довольно быстро, лично я — и многие — просто включились в это исследование! Все было понятно, и все было очень интересно. <…> Это было какое-то знание, которое он сам творил в этот момент. Но он ни разу, никогда — я никогда не слышала от него, когда он что-то рассказывал, слова «я». Вот это совершенно поразительная вещь!

После этой лекции мы пили чай. И на этом первом чаепитии Андрей Анатольевич рассказал нам про Новгород, про возможность работать в Новгороде. После чего — ну, не сразу, года через два — у нас сложилась практика, когда мы каждое лето возили группу детей на раскопки. И в общей сложности — я потом подсчитала — за десять лет мы свозили туда около пятидесяти детей. Вроде бы немного, но дело в том, что мало кто ездил один раз. Когда они туда попадали, они уже туда проваливались. Некоторые из них ездят до сих пор, хотя они уже взрослые люди.

Андрей Анатольевич встречался с этими детьми только на лекциях, и с теми, кто приезжал на раскопки во время новгородской практики. Тем не менее он сыграл огромную роль в их воспитании, в их развитии, в их будущем. За это все мы ему благодарны — и многие дети благодарны, что удивительно, они понимают, что это человек, который все это им открыл. Они совершенно не лингвисты, может, кто-то и будет, но нет; это люди, которые занимаются совершенно разными делами. Это такой мир культуры, интеллекта! Вот этот Новгород — это такая концентрация всего лучшего, что есть вообще в человечестве. И сами лекции Андрея Анатольевича, и то, что мы там получали, это огромный кусок их развития, их образования, становления их как личностей, как специалистов, как людей.

Так сложилось, что на протяжении нескольких лет было семь или восемь лекций. На сайте у нас опубликовано семь лекций, которые расшифровывались и потом их читал Андрей Анатольевич. И я мечтаю, что нужно бы все эти лекции — детские и популярные — как-то собрать в одном месте. Я мечтаю, чтобы была какая-то книжка Андрея Анатольевича Зализняка для детей, в которой были бы эти наши лекции и еще какие-то, которые были в лингвистической школе.

У нас происходило так: Андрей Анатольевич что-то детям рассказывал, потом предлагал им что-то решать, разбирать какой-то текст — в результате дети, которые никогда не знали про арабский язык или, там, про санскрит, к концу лекции читали поговорку по-арабски. Они сами ее читали! Или кусочек из «Махабхараты». Это происходило у нас на глазах.

Да что говорить, всем понятно, что за человек был Андрей Анатольевич и насколько мы все его любили. Во всяком случае, те люди, которые ездили в Новгород и которые имели с ним какое-то личное общение. И для нас было огромным горем, когда его не стало.

— Зализняк появился на Летней лингвистической школе тогда же, когда и я, — рассказывает Александр Пиперски, — в 2007 году. История о том, кто его пригласил, покрыта мраком. Я знаю это в формате «Евангелия от Арнольда» [105], которое гласит, что была Летняя школа, на которую Арнольд поехал первый раз, видимо, в 2006 году. И он спросил у Елены Владимировны [Муравенко]: «А почему вы не зовете Зализняка?» На что та сказала: «Ну как же можно позвать Зализняка, это же вообще немыслимо!» Арнольд сказал: «Давайте позовем!» Дальше Зализняк согласился.

У Елены Владимировны, кажется, другая история — с меньшей ролью Арнольда.

— В какой-то момент мы вместе с Леной Муравенко решили пригласить Андрея Анатольевича почитать лекции на Летних лингвистических школах для школьников, — вспоминает Максим Кронгауз. — И я, честно говоря, робел и передоверил приглашение Лене. Мы вместе с ней придумали эти Лингвистические школы, но как-то мне было неудобно. Андрей Анатольевич очень легко согласился и каждое лето с тех пор приезжал регулярно, читал лекции школьникам. Первые лекции он читал какие-то домашние заготовки, то есть то, что у него было и так, но потом стал специально готовиться к этим лекциям и явно получал большое удовольствие от общения с детьми. И лекции становились всё длиннее и длиннее. Если сначала он укладывался в некий стандарт — стандартные лекции у нас час, но, по-моему, Андрей Анатольевич изначально читал полтора часа, то потом они удлинились и проходили без какого то ни было ограничения времени. Длились два часа и даже больше. Надо сказать, что школьники слушали их с необычайным энтузиазмом, а потом окружали его и еще долго разговаривали в кулуарах.

— Мы первый раз позвали Андрея Анатольевича в 2007 году, — вспоминает Елена Муравенко. — Тут, наверно, надо сделать вступление: почему мы его раньше не звали. Лингвистическая школа зародилась в 1992 году. Мы провели первую Школу с Максимом Кронгаузом и пригласили туда своих коллег, единомышленников и друзей, потому что надо было, чтобы не только высокий научный уровень, а чтобы было уютно, как-то по-дружески, и чтобы дети раскрепостились и хорошо себя чувствовали. Но у нас получалось так, что первые Школы — каждая из них проходила в новом месте. Все время что-то случалось. Потом, с 1997-го до 2004 года вообще был вынужденный перерыв по нелингвистическим причинам. А в 2006-м мы провели Школу в Ратмине, под Дубной, нас пригласили математики, у них там потом проходила их Школа. И вот тут-то наконец стало ясно, что мы можем там же проводить и следующие Школы. И вот мы с Максимом обсуждали состав преподавателей для Школы 2007 года. Тогда мы делали это в основном,вдвоем; сейчас уже более молодые коллеги больше этим занимаются. Я не помню, кому первому пришла в голову мысль — может быть, Максиму, может, мне, может, одновременно — позвать Андрея Анатольевича. И естественно, мы за эту мысль ухватились. Просто Школа уже дозрела до того, чтобы пригласить Зализняка.

Я позвонила, подошла Елена Викторовна, как обычно — она оберегала Андрея Анатольевича от лишних звонков, — и его позвала. Андрей Анатольевич с интересом выслушал. Он, конечно, знал о нашей Школе уже. Более того, и Елена Викторовна, и Анна Андреевна Зализняк в Школе участвовали: в 1995 году, на третьей Школе, они обе читали лекции.

Так вот, Андрей Анатольевич с интересом выслушал и с готовностью согласился. Вообще говоря, ему было не очень удобно ехать в это время, потому что Школы мы проводим в середине июля, а у Андрея Анатольевича в это время начинаются раскопки берестяных грамот в Новгороде. Но ему очень хотелось все-таки поехать в Школу, поэтому он попросил, чтобы его лекцию поставили на самое раннее время; прочитал лекцию, а в Новгород поехал позже. И так и повелось, так у нас и было подряд 11 лет.

Обычно мы читаем утром лекции, а во второй половине дня идут семинары. Но здесь, конечно, у нас первый день построен был совсем по-другому, потому что утром идут обычные лекции, потом приезжает Андрей Анатольевич и после обеда читает свою лекцию. И при том, что все лекции у нас строго ограничены по времени — по часу, — Зализняку мы давали времени столько, сколько ему было нужно, совершенно не ограничивая.

— Он приехал на второй день Школы и прочитал лекцию, собственно, на классическую тему — про новгородские берестяные грамоты, — продолжает рассказывать Александр Пиперски. — В следующем году была «Велесова книга», тоже на второй день Школы. Самое интересное было, наверно, в 2009 году. Это же было организовано так, что у нас была Лингвистическая школа в Дубне, а потом, на следующий день, начиналась Математическая. И Зализняк приехал не на второй день Школы, а на последний, и приехал он с Арнольдом, с академиком Арнольдом, и они прочитали по лекции на Лингвистической школе, а потом они же открыли Математическую школу. Лекция Арнольда была впечатляющей: он там составлял слова из слова «гетеросексуальность», что уже доставило много радости школьникам. Дальше пошла математика, а потом он стал рассуждать про лингвистику — и это уже было гораздо хуже, он нес что-то совершенно несусветное. Зализняк сидел в первом ряду и слушал это все чрезвычайно стоически. Слова не сказал.

Потом так было каждый год. Два раза он читал лекции в паре с [В.А.] Успенским, в 2010 и 2012 году. В 2011 году Зализняк читал один.

И всегда было много вопросов после лекции, потому что школьники — некоторые стеснялись, конечно, а менее стеснительные подходили к нему, окружали, задавали вопросы разной степени осмысленности, на которые Зализняк всегда как-то очень дружелюбно отвечал, что школьников часто удивляло. Они потом очень часто это обсуждали: надо же, вообще такое бывает! Что снизошел такой бог и им отвечает на вопросы — вежливо, спокойно, с уважением, не поучает. Это было всегда очень приятно.

ААЗ читает лекцию «Из рассказов о берестяных грамотах» в школе «Муми-тролль»; 13 февраля 2015 года.

— Математики хорошо подключились, в частности Виталий Арнольд, — говорит Елена Муравенко. — Во-первых, он организовал запись всех лекций, и абсолютно все лекции — все 11 лекций, которые Андрей Анатольевич прочитал в Летней школе, — записаны и выложены в интернете [106]. Во-вторых, он организовал подвоз Зализняка — вызвался Николай Андреев [107]. Ему просто было интересно беседовать с Андреем Анатольевичем, так что он с удовольствием эту миссию выполнял. Елена Викторовна неизменно приезжала с Андреем Анатольевичем, но сама читала лекции только первые два раза, а потом уже нет.

Дети у нас отобранные, талантливые, и Андрею Анатольевичу было интересно, он был очень доволен и с готовностью соглашался каждый раз. Он подводил их к какому-то решению и, когда получал то, что хотел, восторженно отзывался об их ответах. И конечно, он немножко играл, ведь он же немножко артист (а может быть, даже и множко), поэтому некоторые эффекты заготовлены. А иногда и что-то неожиданное бывает. Но часто он ожидает определенного отклика, все-таки за столько лет он понимал, что и от кого ждать. Как он улыбается и смеется в ответ на им же вызванные реакции!

Он все писал на доске своим четким почерком. Кстати, я помню, как он говорил о почерке, что уважающий других человек должен иметь разборчивый почерк. И у него был прекрасный разборчивый почерк, не как в прописях, но очень узнаваемый. И к его приходу всегда готовили чистую доску, чистые тряпочки и хороший мел.

— В Воронове была довольна смешная организационная проблема, — добавляет Александр Пиперски, — потому что в Воронове нету меловой доски. И мы из Москвы, специально из Вышки, ради одной лекции привозили меловую доску — в 2016-м и 2017 году. Первый раз она понадобилась, а второй раз, когда мы подходили к актовому залу, Зализняк говорит: «Доска мне не нужна, у меня презентация!» До того еще в Дубне два раза у него была презентация, кого-то сажали переключать слайды. Один раз про ударения в 2015 году, когда он рассказывал про вариативность, тоже был такой doc’овский файл, красиво раскрашенный, в котором сообщалось, когда какой глагол как изменялся. Такие схемы, где одним цветом — обозначено ударение типа «звóнит», а другим цветом ударение типа «звони́т». Так что технике он тоже был не очень чужд. Не то чтобы это была презентация прямо, а такая табличка в Word с раскраской.

Он приезжал обычно на мало. Ночевал он в Дубне один раз, когда приезжал вместе с Арнольдом, и кажется, еще один раз. Обычно он приезжал на один день: утром приехал, вечером уехал. Так что в целом в жизни Школы он особенного участия не принимал. Они гуляли с [В.А.]Успенским по берегу и по лесочкам. Иногда можно было видеть, как они пролезали в дырку в заборе, выходя на пляж в Дубне. Основное общение со школьниками происходило после лекции и на кофе-брейке, когда он у нас появился году в 2014–2015. В столовой меньше. В столовой он обычно сидел со взрослыми, школьники стеснялись, не подходили. Но даже несмотря на то, что он общался со школьниками очень ограниченное время, все равно он всегда становился главной звездой мероприятия. Отчасти потому, что все про него все время говорили; отчасти потому, что все проникались впечатлением от лекции. Он рассказывал про слово «подлинник» — и всю Школу обсуждается слово «подлинник». Это был уже 2016 год. Любые слова, которые обсуждались в его лекциях, дальше начинали как-то обыгрываться. Особенно когда он рассказывал про механизмы экспрессивности в языке — это 2011 год, там были такие слова, как «Нобелевка», «выпивон», и все это потом очень бурно обсуждалось. Это была невероятно интересная лекция, прочитанная не то что без презентации, а даже и без доски. Он ни буквы не написал. Это очень запомнилось.

— Зализняк читал безумно интересно, но все-таки семиклассникам иногда бывало сложновато, — признает Елена Муравенко. — А основная часть детей была в восторге, они понимали, какое им привалило счастье.

При этом — при таком опыте чтения лекций — он всегда очень волновался, очень готовился. Перед лекцией много не ел — это его как-то отвлекало, мешало ему. И всегда начинал с некоторым таким трепетом и волнением, но очень быстро входил в атмосферу темы. И подготовка! Многие менее опытные преподаватели думают: ну, я уже столько раз читал, можно не готовиться. И как-то выходят и читают. А у Зализняка было не так: он каждую лекцию все равно тщательно продумывал и готовил. И это чувствовалось.

В 2007–2008 годах Зализняк получил сразу три крупные премии: литературную премию им. А. И. Солженицына «за фундаментальные достижения в изучении русского языка, дешифровку древнерусских текстов; за филигранное лингвистическое исследование первоисточника русской поэзии — „Слова о полку Игореве“, убедительно доказывающее его подлинность»; Большую золотую медаль Российской академии наук «за открытия в области древнерусского языка раннего периода и за доказательство аутентичности великого памятника русской литературы — „Слова о полку Игореве“» и Государственную премию России «за выдающийся вклад в развитие лингвистики».

— Про «Слово о полку Игореве» пишут: премию эту дали ему за то, что он как бы доказал подлинность, — говорил Елена Александровна Рыбина. — Зализняку это было просто вот поперек, потому что он говорил, что он не подлинность доказал, и не это была его цель — доказать подлинность! Он доказал, конечно, но для него целью было не это.

Кстати, я в первые годы знакомства с ним спросила — конечно, у меня эта проблема висит: «Как вы к „Слову“ относитесь?» И Зализняк сказал: «Это не моя тема, потому что это национальное достояние. Такой сюжет, такая книга и такое к ней отношение как к святыне национальной, что ее трогать нельзя». Хотя было известно, что у него была одна статья про какую-то грамматическую форму в древнерусском языке, где он показал, что в «Слове» она употребляется, а уже после «Слова» исчезла. Уже, значит, это какой-то знак того, что не придумать было анониму. Ну, а потом тема была уже закрыта, мы не обсуждали «Слово»; вышла когда очередная книга Кинана [108] в Америке, тут Зализняка как-то — ну, он не говорил этого слова — заело. Ну, и он занялся этим.

В докладе «Проблема подлинности „Слова о полку Игореве“» [109], сделанном им 19 декабря 2007 года в Академии наук, Зализняк сказал: «Одну из традиционных для последних двух веков дискуссионных проблем из области истории русской литературы и культуры составляет вопрос о происхождении „Слова о полку Игореве“. Противостоят друг другу две точки зрения — что это подлинное произведение, созданное в древнерусскую эпоху, и что это подделка конца XVIII века, созданная незадолго до первой публикации этого произведения в 1800 году. Разрешение этой дилеммы чрезвычайно затруднено тем, что рукописный сборник, в составе которого было „Слово о полку Игореве“, по сохранившимся сведениям (впрочем, не совсем четким), погиб при нашествии Наполеона в великом московском пожаре 1812 года. Тем самым анализ почерка, бумаги, чернил в данном случае невозможен».

На основе скрупулезного лингвистического анализа текста «Слова» Зализняк делает вывод: «Либо „Слово о полку Игореве“ и есть древнее сочинение, дошедшее в списке XV–XVI веков, сделанном северо-западным писцом, — в тексте нет никаких элементов, которые исключали бы такую версию; либо все эти языковые характеристики искусственно воспроизвел умелый фальсификатор (или имитатор) XVIII века. <…> Подделка не является абсолютно невозможной, но ее можно допустить только в том предположении, что ее осуществил некий гений, причем пожелавший полностью скрыть от человечества свою гениальность».

За три года до этого, в книге «„Слово о полку Игореве“: Взгляд лингвиста» Зализняк подводит такой итог своему исследованию: «Желающие верить в то, что где-то в глубочайшей тайне существуют научные гении, в немыслимое число раз превосходящие известных нам людей, опередившие в своих научных открытиях все остальное человечество на век или на два и при этом пожелавшие вечной абсолютной безвестности для себя и для всех своих открытий, могут верить в свою романтическую идею. Опровергнуть эту идею с математической непреложностью невозможно: вероятность того, что она верна, не равна строгому нулю, она всего лишь исчезающе мала».

В речи же на вручении ему Солженицынской премии Зализняк сказал:

Мне хотелось бы сказать также несколько слов о моей упоминавшейся здесь книге про «Слово о полку Игореве». Мне иногда говорят про нее, что это патриотическое сочинение. В устах одних это похвала, в устах других — насмешка. И те, и другие нередко меня называют сторонником (или даже защитником) подлинности «Слова о полку Игореве».

Я это решительно отрицаю.

Полагаю, что во мне есть некоторый патриотизм, но скорее всего такого рода, который тем, кто особенно много говорит о патриотизме, не очень понравился бы.

Мой опыт привел меня к убеждению, что если книга по такому «горячему» вопросу, как происхождение «Слова о полку Игореве», пишется из патриотических побуждений, то ее выводы на настоящих весах уже по одной этой причине весят меньше, чем хотелось бы.

Ведь у нас не математика — все аргументы не абсолютные. Так что если у исследователя имеется сильный глубинный стимул «тянуть» в определенную сторону, то специфика дела, увы, легко позволяет эту тягу реализовать — а именно позволяет находить все новые и новые аргументы в нужную пользу, незаметно для себя самого раздувать значимость аргументов своей стороны и минимизировать значимость противоположных аргументов.

В деле о «Слове о полку Игореве», к сожалению, львиная доля аргументации пронизана именно такими стремлениями — тем, у кого на знамени патриотизм, нужно, чтобы произведение было подлинным; тем, кто убежден в безусловной и всегдашней российской отсталости, нужно, чтобы было поддельным. И то, что получается разговор глухих, в значительной мере определяется именно этим.

Скажу то, чему мои оппоненты (равно как и часть соглашающихся) скорее всего не поверят. Но это все же не основание для того, чтобы этого вообще не говорить.

Действительным мотивом, побудившим меня ввязаться в это трудное и запутанное дело, был отнюдь не патриотизм. У меня нет чувства, что я был бы как-то особенно доволен от того, что «Слово о полку Игореве» написано в XII веке, или огорчен от того, что в XVIII. Если я и был чем-то недоволен и огорчен, то совсем другим — ощущением слабости и второсортности нашей лингвистической науки, если она за столько времени не может поставить обоснованный диагноз лежащему перед нами тексту.

У лингвистов, казалось мне, имеются гораздо большие возможности, чем у других гуманитариев, опираться на объективные факты — на строго измеренные и расклассифицированные характеристики текста. Неужели текст не имеет совсем никаких объективных свойств, которые позволили бы отличить древность от ее имитации?

Попытка раскопать истину из-под груды противоречивых суждений в вопросе о «Слове о полку Игореве» была также в значительной мере связана с более общими размышлениями о соотношении истины и предположений в гуманитарных науках — размышлениями, порожденными моим участием в критическом обсуждении так называемой «новой хронологии» Фоменко, провозглашающей поддельность едва ли не большинства источников, на которые опирается наше знание всемирной истории.

— Андрей был крайне щепетилен в словах, — рассказывает Анна Поливанова. — Мы все живем в мире болтовни, сплетен. Ну это даже не назовешь сплетнями — просто хотим поболтать друг о друге, мы все такие вот простые болтливые люди. Андрей так аккуратно это все взвешивал и так сердился на меня, если я что-нибудь из того, что он мне говорил, готова была процитировать кому-нибудь. То есть не то что сердился на меня — он так на это сердился, что я ни разу здесь не ошиблась.

Я думаю, что мне он сказал очень много, полагая, что я молчун. А много ли было еще таких, которым он позволял себе говорить много, просто не знаю. Я могу сказать, зачем он мне говорил. Ну, во-первых, в порядке такой короткой воспитательности, а во-вторых, потому что иногда было же так смешно, что невозможно удержаться: обязательно хочется рассказать! Он рассказывал что-то безумно смешное, но что могло кому-то показаться и обидным. Такого было много. Рассказывал, потому что — ну, смешно!

Всякий человек так, но у Андрея особенно, по-моему, резко это было — он с каждым человеком говорил на своей ноте. А была нота, в которой можно было говорить, не имея никаких нот. Ну, просто говорить! Я, может быть, преувеличиваю, но мне кажется, что Андрей так со мной говорил. Вот эта поза: «Ну, с тобой-то можно просто так, безо всяких», — открывала очень сильно этот шлюз и, в частности, абсолютно бескомпромиссные, жесткие оценки всем здравствующим и покойным лингвистам и их работам. И при этом такой душка, обаяшка, что никто не заподозрит.

— Андрей Анатольевич очень понимал людей, кто чего стоит, — замечает Елена Александровна Рыбина.

— Мы разговаривали обо всем, — говорит Анна Зализняк. — Папа очень любил сюжет про то, как устроены женщины и как устроены мужчины. Пересказать это невозможно. Ну, какие-то общего характера рассуждения и какие-то истории. Я сейчас все время спотыкаюсь на том, что я что-нибудь вижу, и мне некому рассказать. Просто даже поразительно, до какой степени. В основном, какие-то смешные вещи, которые папе были бы так же смешны, как и мне.

Другой сюжет у нас был — так, к сожалению, мы его и не завершили — это существует ли Бог. Точнее, после нескольких итераций мы сформулировали этот вопрос так: что имеют в виду люди, которые говорят, что они верят в Бога. Мы даже, я помню, в гостинице в Париже в интернете — там интернет тогда был еще только в холле — смотрели доказательства Канта. Канта изучили, поняли, что там ничего принципиально нового не содержится и придется самим думать. Не придумали. Этот вопрос нас обоих беспокоил, потому что непонятно: кругом есть люди, много таких людей, которые так про себя говорят. Понять, что они имеют в виду, не удалось. Папа говорил, что он этого не понимает. Сам он не видит такого. Эта гипотеза ему кажется недоказанной. Но и не опровергнутой, да. Ну, вот так и не решили этот вопрос.

— В жизни есть жизнь и смерть, — продолжает Поливанова. — Называлось ли это словом «Бог» — думаю, что нет. Это же очень тонкая вещь. Я думаю, что Андрей не мог бы назвать себя неверующим. Совсем не религиозный. Кто-то мог бы сказать, что Андрей неверующий, ну, в том смысле, что не крестится на церковь. Но в отношении к жизни и смерти это другое измерение. В своей ежедневной ипостаси он — да, скорее неверующий, а в иной ипостаси — скорее верующий. Во всяком случае, это не тот страшный, какой-то такой дикий, упрямый атеизм, с которым я сталкивалась у людей.

— Довольно большое число лет не было заведено, чтобы я наносила им визиты в Москве, а мы именно общались с ним в Новгороде, — рассказывает Марина Бобрик. — Разговаривали о людях и о деле, потому что у него, мне кажется, было две важнейших вещи в жизни: язык и люди, ну, то есть язык и человек, соответственно, языковедение и человековедение. По-моему, это его термин. Мне кажется, он и придумал «человековедение». Ну, с языком всем понятно. Он никогда себя не называл ни славистом, ни историком языка, ни индоевропеистом — никем вот таким: он всегда говорил, что он лингвист. И в этом был действительно ухвачен центральный смысл того, что он делает, потому что в каждой этой отдельной области ему было интересно, как существует язык вообще. А про людей ему, конечно, было все очень интересно. Наверное, даже большая часть его разговоров о людях — ну, такое перемывание костей бесконечное. Бесконечное перемывание костей в очень хорошем смысле: осмысление, почему люди вообще делают то и это, какие они — и при этом с позиции, конечно, абсолютной порядочности и благородства. Так что меня никогда не коробило от этих разговоров, у меня не было ощущения, что мы занимаемся сплетничеством каким-то. Елена Викторовна уже потом, когда начались посещения их дома, иногда пробовала подтрунивать над этим его человековедением, но потом и сама плюхнулась в него благополучно. И это было очень интересно. Его оценки людей — это были какие-то общие знакомые или, наоборот, какие-то общезначимые личности здешней жизни общественной — с полной благожелательностью, потому что человек абсолютно благожелательный. Оценки бывали разные, да. Но не было ощущения недоброжелательности. Какое-то было понимание жизни в ее разных красках и проявлениях, тенях более глубоких и менее глубоких.

— Самое вкусное в наших разговорах — вспоминает Изабель Валлотон, — это было человековедение. «Давайте что-нибудь о человековедении». Это не мое слово, это его термин.

Людей обсуждать любил очень! Это мы всегда, это был регулярный спорт. Мы редко сидели с ним в кафе, а когда сидели, надо было сидеть рядом и смотреть, кто там проходит, и это обсуждать. Ну, всех обсуждали. Могла присутствовать некая доля насмешечки, но это всегда было с большой любовью. Нет, это было ему совершенно не чуждо!

Он мог сказать, допустим… У него были какие-то суперинтеллигентные друзья, которые его любили таскать по четырем музеям в день. Он мог потом с любовью сказать: «Я уже подыхаю от возвышенного». Но никогда плохого — он не поощрял. А с насмешечкой можно было все что угодно и всех, кого не лень.

Он очень любил обсуждать разницу между мужчиной и женщиной. Например, в Новгороде он мне что-то скажет, чего ему хотелось бы, а я, естественно, встаю и это достаю. Он говорит: «Ну, я же абстрактно тебе говорю, что же ты вскакиваешь». Он меня долго уверял, что нам, женщинам, надо что-то делать, а мужчинам можно абстрактно рассуждать и никаких конкретных мер не принимать.

Про женщин у него была мечта — это, мне кажется, можно рассказать — мечта найти мягкую женщину. У него был такой идеал, что женщина должна быть мягкой. А я всегда издевалась над ним, потому что с Леной он, конечно, попал на мягкость. Мне всегда хотелось ему доказать, что я мягкая. Он говорил: «Нет, ты жесткая!» Мама его была мягкой.

Ему было интересно понять женщин. У нас было такое сравнение: он держит шкаф с подругами, каждая в своем ящике, и, когда он открывает ящик, подруга должна быть на месте. Они должны были всегда быть готовы.

Можно было и своих учеников обсуждать. У меня в этом году был такой маленький, очень одаренный — ему бы понравился. Можно было бы такого зверенка описывать. Все звери у нас были. Зверятник. «Кто там в твоем зверятнике обитает?»

Еще у нас было с ним монстроведение. Владимир Андреевич Успенский проходил по этой категории! Ну, любимый монстр, но все-таки монстр. Про Успенского рассказывал, что они куда-то ехали, ехали, и ему было хорошо с Успенским (все, благодать!), и вдруг Успенский ушел, потому что захотел пить чай. А это казалось Зализняку совершенно чудовищным, что желание какого-то глупого чая, который никому не нужен, может прервать такую прекрасную беседу. Потому что он же вообще мог очень аскетично жить. Ему ничего не надо было. Что другие люди могут так мыслить — считать, что чай важнее всего, что у них есть сейчас, — его глубоко поражало. Про Успенского он жалел, что у него теперь меньше времени. Я знаю, что он всегда очень сильно любил разговоры с ним. А в чем суть этих разговоров, он особенно не передавал.

О женщинах он говорил, что они не совсем монстры. По крайне мере, не все.

Науку редко с ним обсуждали. Если у меня был какой-то вопрос по этимологии — да. Это был главный страх: кто-нибудь подходит и на ухо меня спрашивает: «Что вы там с Зализняком обсуждали?» Ничего не обсуждали. Ничего!

— Ему было интересно, в том числе и слушать тоже, что вообще редко бывает, — говорит Анна Зализняк. — Хотя, конечно, ему было интереснее самому говорить. Была даже такая формула: все мужчины одинаковы, все одного хотят — чтобы он говорил, а она слушала. И главное достоинство женщины — умение слушать.

— С ним было очень хорошо, — рассказывает Елена Александровна Рыбина. — Интересно. Мы разговаривали и о книгах, и о разных вещах. Ну, последнее — ему было интересно Дину Рубину читать. Вот это мы обсуждали, я ему даже покупала. У Янина дома в Новгороде библиотека есть, он каждое лето приезжал и приходил, брал книги какие-нибудь себе читать.

Всю эту церковь Зализняк, конечно, не принимал и так немножко относился — даже не знаю, как сказать, все будет не точно — иронично. Потому что как-то все его окружение — ну, не все, но очень многие — стали просто такими вот истинно верующими, такими фанатами, что ли. Он как-то к этому относился снисходительно-иронично. Нет, он никогда ничего не осуждал, вот это точно.

— Я сдала что-то не так, как я хотела, и поехала к Зализняку в Институт славяноведения, — вспоминает Елена Шмелева. — И мы стали разговаривать. Я страшно боялась с ним разговаривать, но он как-то так вел разговор, что мне казалось, что я умная, остроумная, обаятельная и замечательная. Потом я убедилась, что это вообще свойство великих людей. Вот Зализняк так разговаривал.

«13 июля 2000 года в ходе археологических раскопок в Новгороде, ведущихся под руководством В. Л. Янина, из напластований 1-й четверти XI века была извлечена уникальная находка — кодекс (триптих) из трех навощенных дощечек с сохранившимся на воске текстом. Четыре внутренние поверхности, покрытые воском, служат страницами кодекса, две внешние — обложками. <…> Кодекс содержит два рода текстов: 1) основной текст (два псалма) — легко и надежно читаемый (за вычетом отдельных букв) текст на воске; 2) „скрытые“ тексты (псалмы и другие сочинения религиозного характера) — восстанавливаемые с чрезвычайным трудом и без полной надежности; это тексты, непосредственно процарапанные по дереву или сохранившиеся в виде слабых отпечатков на деревянной подложке, возникавших при письме по воску. Общая длина скрытых текстов во много раз больше, чем длина основного текста, — пишет А. А. Зализняк в 2003 году [110]. — Новгородский кодекс оказался совершенно уникальным памятником, где на крайне ограниченном пространстве из четырех страниц нагромождены следы целой серии интереснейших древних текстов. Но доступ к этим текстам беспрецедентно труден. <…> Новгородский кодекс представляет собой род палимпсеста. Однако от обычных палимпсестов (где наложено друг на друга два-три текста, изредка несколько больше) он отличается тем, что „слоев“ в нем во много раз больше. Этот особый частный случай палимпсеста можно назвать гиперпалимпсестом. Работа с Новгородским кодексом аналогична, таким образом, попытке прочтения копировальной бумаги, использованной много раз. <…> Указанные выше обстоятельства создают совершенно особую ситуацию, в которой прочтение текста в обычном смысле слова (т. е. в таком, как для нормальных рукописей) вообще невозможно. <…> Нам неизвестны какие-либо прецеденты прочтения гиперпалимпсестов. Соответственно, не было возможности применить здесь какую-либо готовую методику и приходилось самостоятельно вырабатывать и самые приемы работы».

Анна Зализняк: А потом еще была с глазами операция, в восьмом году. Папа же себе испортил глаза на этом кодексе и стал терять зрение, ходил в очках. Нужна была операция. Ее сделали. Хотела сказать: «И сейчас все хорошо»… Все время говорю в настоящем времени.

— Кодекс выкопали на Троицком раскопе в 2000 году, — рассказывает Алексей Гиппиус. — В земле он лежал полностью сохранившийся, но, к сожалению, пострадал при находке: долбанули лопатой. Было четыре странички восковых, на которых сохранился текст Псалтыри. И под ними дерево, которого, безусловно, касалось писало, прорезавшее воск. Ну, и возникло представление, поскольку воск существовал уже отдельно от досок, от поверхности деревянной, что на дереве видно все то, что много раз было прочерчено. Много десятков раз там прорезались разные тексты.

— Чудовищная история совершенно случилась, когда нашлись церы [111], — вспоминает Борис Андреевич Успенский. — Я не помню, как нашли церы. Я помню, как их показали по телевидению, и было видно, что это кусок Псалтыря, и видно, что это текст старый. Ну, вообще, уже находка замечательная. Потом выяснилось, что под этим псалмом написаны другие псалмы, не совсем те же. Ну, с этим как-то согласилась научная общественность. Хотя это Зализняк видел. Я не знаю, видели ли другие, читали ли, — это как текст под копирку, который надо прочесть. То, что на копирке. Не под копиркой, а на копирке. Но потом Андрей Анатольевич стал читать тексты на обрамлении, на этих дощечках цер, и прочел. И сейчас этого нету, потому что после реставрации это не читается. Это исчезло. Но это есть на скане. То есть сначала он это видел, потом он мог пользоваться сканом.

— Были фотографии, а потом уже сканы, — говорит Марина Бобрик. — Он видел то, что и другие видели, но они видели не в таком объеме. Речь идет о фантастической способности — не фантастической, а просто очень сильной способности — концентрировать внимание, как лазерный луч. Он же сломал себе зрение на этом. Он описывал, как он всматривался, как он пришел к тому, чтобы видеть, как он тренировал себя, когда он в Геттингене в полном одиночестве, в абсолютно темной комнате, чтобы был высвечен экран максимально, в полной совершенно изоляции от всего наблюдал, смотрел на этот материал.

И он нигде не говорит, что это истина — то, что он увидел. Но путь к ней, безусловно. Это реконструкция — со всеми последствиями того, что подразумевает процесс реконструирования; это должно бесконечно проверяться, уточняться. Чтением занимались много Света Савчук, Лена Гришина, Изабель Валлотон, Марфа Толстая, и, в добавление к этому, несколько раз он ставил эксперименты. Они все подробно документированы — эксперименты, которые он проводил с разными людьми в Москве и в Новгороде: один кусок читают несколько человек, и потом сверяется результат. И в одном из таких групповых опытов я участвовала в Новгороде, когда были предъявлены буквы, заключенные уже в клетки, как звери. То есть мы уже были ориентированы на то, что вот там идет строка, там есть вот эти буквы. У нас были только рамочки, окошки, намечающие место букв: их он уже разглядел. Но какие там буквы, должны были увидеть мы. И текст мы увидели в той или иной мере один и тот же. Это был один из очень хороших экспериментов, на мой взгляд, очень удачных. Там человек пять участвовало филологов.

Он сам составил, так сказать, хронику чтения Кодекса. Он составлял такую ленту как бы — в хронологическом порядке выстроил свою переписку и свои тогдашние, прямо дневниковые записи, как он читает. У него все это документировано — его переписка с разными людьми. Кроме меня там и Марфа, и Владимир Андреевич [Успенский], и Лефельдт, и Гиппиус, и Лена Гришина — некоторый круг людей, с которыми он переписывался о Кодексе.

Мне кажется, что все люди, которые с ним были: ученики, студенты, — все видят, как он работает с материалом. Это такой способ концентрации на поставленной цели, на поставленной задаче и стремление к исчерпывающему описанию и постижению, которое и тут совершенно таким же образом проявлялось.

— Ему было свойственно стремление к познанию до конца, чтобы все поставить на место, — говорит Светлана Михайловна Толстая. — Чтобы во всем получить какую-то ясность. Это не значит, что он не понимал, что какие-то вещи совершенно пока недоступны. Естественно, понимал очень хорошо. Но для него эта граница была гораздо дальше, чем для всех остальных. И, кроме того, смелость. Вот чего в нем не было — это страха такого. Очень большая смелость. Ведь нормальный человек должен был бы остановиться гораздо раньше, чем он это делал. Просто понять, что невозможно все сделать и невозможно понять все до конца. И, конечно, он тоже понимал, что какие-то границы есть, но как он шел на преодоление этих границ! Это, конечно, поразительное упорство и бесстрашие. Просто бесстрашие. Потому что нормально для человека испугаться и остановиться, когда упираешься в какую-то стену. А он — нет. Вот такой он.

Последняя стена был этот Кодекс.

Он его сломил, этот Кодекс. Он очень тяжело пережил, я никак не могу сказать, что неудачу, но он-то так считал. Он же бросил это; и бросил, потому что в это не поверили многие.

Ведь он же там совершенно непостижимым образом читал то, что написано на этой самой подложке, на основе, по которой воск клался и которая сохраняла на себе следы, черточки писавших по воску много-много раз одного и того же. И он это читал. Я не понимаю, как это можно читать. Вот представьте себе, что под копирку писалось много-много — под одну и ту же копирку. Ну, десять раз писалось, потом копирку выбрасывали. А там это просто сотни раз писалось, и такие наслоения каких-то начертаний, и в этом разобраться — я не знаю… А он читал! Конечно, этому очень помогло, что почти сразу удалось понять, что это псалмы. И когда уже знаешь текст, то тогда проще. Но потом, видимо, ему казалось, что его подозревали в том, что он потому и читал, что, так сказать, известен был текст, а на самом деле это не так. Он не давал себе таких поблажек — исходить из известного текста.

Даже Алеша Гиппиус, который все-таки ближайший к нему и по духу, и по делу человек, — даже Алеша! Я не знаю, вряд ли он когда-нибудь это так сформулировал, но, видимо, отношение к этому было такое настороженное, что ли, или скептическое немножко.

Это драма была. Она и осталась, конечно. Я не знаю, наверное, когда-нибудь родится кто-нибудь такой же, конгениальный Зализняку, кто сможет это продолжить как-то.

— Новгородский кодекс, — говорит Алексей Гиппиус, — это тема, которую я вообще не очень хочу затрагивать. Он знал, что я не являюсь сторонником. Я там не видел ничего, но свою скептическую позицию никогда ему прямо не высказывал. Но я знал, что он о ней знает через третьих лиц, через общих знакомых.

— А почему вы не говорили с ним об этом?

— Трудно сказать. Просто не знал, как с ним об этом говорить. Тут была с моей стороны некоторая неловкость, которую мне сложно было преодолеть почему-то. То есть я видел, сколько сил он на это тратит, и так прямо сказать, что мне, например, не кажутся убедительными те эксперименты, которые он проводил…

— Вы имеете в виду параллельные чтения разными глазами?

— Да, параллельные чтения.

— А почему вам не кажется убедительным? Глаза разные.

— Нет, потому что эти эксперименты заключались в том, что вам предъявлялись геометрические формы букв в рамочках, по которым, в общем-то, можно угадать, что это за слово. Так вот, возражать против этого я вслух не решался: знал, что он очень по-особому ко всему этому относится, и не хотел из этого мира его извлекать, ему мешать. А это действительно был особый мир, отдельный от того, в котором развертывалась остальная его деятельность. Читая грамоты, он боролся за каждую букву, каждый штрих, стремился к полной доказательности прочтения. А тут приходится просто принимать на веру существование целого массива ни на что не похожих текстов без всякой возможности верификации.

История «скрытых текстов» Новгородского кодекса — это, по-моему, история про гениальность в чистом виде. Принято говорить, что Зализняк — гений… Для меня он намного больше, чем гений. Гений — это некоторый род аномалии, а Зализняк — гений нормальной науки, которая знает свои законы и им следует. А «скрытые тексты» — это такой протуберанец, выброс вырвавшейся из-под контроля гениальности. Прекрасная история о тайнах человеческого сознания. Но потом он же вернулся к своим обычным занятиям. Во всяком случае, со мной он в последние годы никогда про церу не говорил, не упоминал, и со многими другими, по-моему, кто про нее спрашивал, — тоже. Он к этой теме, в общем-то, не возвращался. И вошел в обычное для него русло той науки, которую мы привыкли ассоциировать с его именем, — кристально ясной, прописанной во всех мелочах.

— В общем, научная общественность не приняла, — продолжает Борис Андреевич Успенский, — и как-то над ним стала смеяться, потому что, действительно, этот текст не виден. Буквы видны. У него такая есть статья о палеографии — о начертании букв. Буквы видны, а текст — ну, я всматривался и не видел. Он говорит: «Ну что же ты всматриваешься! Ты смотрел, там, пять минут, а надо смотреть два часа». Это, конечно, подозрительная вещь, потому что, когда смотришь два часа, у тебя могут быть вроде галлюцинации. Но, во-первых, в моем представлении, никто, кроме него, не смотрел — ну, почти никто. Во-вторых, я абсолютно доверяю и его честности, и его способностям. Если он видел, значит, я думаю, он видел. А если другие не видят, ну, — проблема всего человечества, а не его. Хотя это оказалась его проблема, потому что это эксперимент, который не мог быть повторен другими. Кроме того, все-таки там был эксперимент, потому что была какая-то фраза, которую он начал читать вместе с двумя своими ученицами, а потом они оказались в разных странах и читали независимо и прочли какой-то текст — ну, он не очень большой — одинаково. Изабель [Валлотон] и Марфинька Толстая. Так что даже это было. Не все знают об этом эксперименте.

Ну, и мы исходим из того, что Андрей Анатольевич не солгал, так вот. Это очевидно.

Люди говорят: «Ну, вы посмотрите на Изабель и на Марфиньку: они полностью под его влиянием!» Ну, под его влиянием, под его влиянием! Это что, гипноз? Это не объяснение. И хорошо, что под его влиянием. Я думаю, что он их научил смотреть не как я смотрел, не пять или десять минут.

И как только что-то он найдет — он нашел греческий текст, все говорят: «Ну, это же единственный человек, который может сам сочинить…» Никто не говорил, что он это нарочно сочинил. Но все верили в какую-то такую подсознательную корку, которая ему помогает перевести со старославянского на греческий и составить этот текст. И, в общем, ситуация — для меня очевидно было, что она изначально абсолютно безвыходная: вляпался и не мог ноги вытащить. И как-то это было… Это нехорошо было. Вот на поминках все говорили, что он унес с собой секреты языка, не объяснив им, что это такое. Так люди не хотели слушать, что это такое!

Я текстов не мог прочесть. Буквы видел, но верил, что у Зализняка, по сравнению со мной и с большинством других людей, способности, которые близки к сверхъестественным. Не в мистическом смысле, просто гораздо бóльшие способности, позволяющие ему верить.

Что делать в такой ситуации, когда человек что-то видит, и это не может быть подтверждено, я не знаю. Это сложная проблема, но все-таки это не предмет для остракизма. А в общем, он был подвергнут осмеянию. Хихикание закулисное, да.

В общем, он потом ушел от этой темы, бросив ее. Он ей занимался несколько лет. Лет семь, мне кажется. Ведь, как сказать, может случиться, что будут какие-то находки, где подтвердятся какие-то вещи. Мы же не знаем. А может, с большей вероятностью, и не случится этого. Но почему же человек с такими заслугами не может высказать свое мнение? «Ну да, вот я вижу, а вы не видите». Такой случай.

Мы с ним об этом не говорили, но, мне кажется, он расстраивался.

— Был период большой, когда он делал все, что мог только сделать, чтобы пробить скепсис теми средствами, которые у него были, — рассказывает Марина Бобрик. — В публикациях он подробно описывал процедуру, как он делает, старался это проиллюстрировать. Но с определенного момента он понял, что это не работает, не пробивает. И после рецензии скептической, уже после его доклада на съезде славистов в Любляне — там он делал доклад о Кодексе [112], и вскоре после этого в итальянском журнале Russica Romana появилась крайне скептическая статья Красимира Станчева, болгарского исследователя, — после этой статьи Зализняк написал ответ на эту критику, а потом не стал этот ответ публиковать. Мне он тогда сказал: «Я написал этот ответ для себя, чтобы проверить, есть ли мне что ответить». Он убедился в том, что ему есть что ответить. Ответ действительно очень сильный, но публиковать он его не стал. Потому что сопротивление слишком массивное было: кроме Марфы, Светланы Михайловны, Изабель и меня, Елены Викторовны и Анюты, он больше не встречал поддержки ни с чьей стороны. Ну, и Светы Савчук — вот этих людей, которые непосредственно участвовали. Ни Рыбина, ни Янин, ни Алеша Гиппиус — никто!

Что ему точно было чуждо (это мы все знаем) — дух полемики, участие в полемике было ему против шерсти абсолютно. Позитивное действие, так сказать, научное творчество — это сколько угодно, витальную силу он мог проявить, а вот в полемику он не стал вступать. И он закрыл после этого эту тему.

И сейчас, когда мы с Марфой описываем его архив, папки, которые в кабинете стоят в два ряда в шкафу, — папки, касающиеся Кодекса, буквально задвинуты во второй ряд. Он больше не хотел к этому никогда возвращаться, решив, что это тупиковый путь, что он впервые в жизни не смог установить контакт с научной аудиторией.

— Как-то раз я привез Андрею Анатольевичу какие-то бумажки, — вспоминает историк Савва Михеев, — может быть, из института что-то, не помню. Я захожу, а он говорит: «А я вот нашел параллель к Кодексу». Не помню, что точно это было: какую-то фразу в каком-то источнике он нашел как параллель к своим скрытым текстам. Давным-давно ничего не слышно было про Кодекс, и тут вдруг неожиданно я от него это слышу. Это был, наверное, какой-нибудь 2015 год примерно. Просто поделился находкой, подразумевая, что это подтверждает, что скрытые тексты есть, и зная о том, что я отношусь к скептикам.

— Про Кодекс, — рассказывает Анна Зализняк, — мне папа года два назад, вот недавно относительно сказал, что вообще надо бы как-то сохранить эти все материалы, потому что все то, что на электронных носителях, через какое-то время уже нельзя будет прочесть. И поэтому надо это как-то напечатать. Ну, с Кодексом печальная история, потому что его же не признали. Научная общественность не признала и считает, что это папа все выдумал. Но я уверена в том, что это не так и что когда-нибудь научная общественность это признает.

Он был необычайно этим увлечен, то есть это просто было совершенно невероятное открытие этих букв! И он же ставил эксперименты: там было несколько человек — Света Савчук, Лена Гришина и Изабель, которые прочитывали то же самое, что он. И это было ощущение невероятного открытия. Но когда оказалось, что общественность этого не признает, он в какой-то момент перестал этим заниматься. У папы такая удивительная была способность — он умел отказываться от каких-то даже очень нужных ему, важных вещей, но отказываться без травматизма. Это то ли какой-то такой аскетизм, то ли какое-то иное свойство: он как-то просто перестал этим заниматься.

Вот он точно так же легко когда-то отказался от машины. Он очень любил водить машину: сначала это был мотороллер, потом знаменитый «Москвич» (купленный, кажется, на гонорар за тот самый русско-французский словарь), потом появился пикап «Жигули». Все это сопровождалось типичными советскими проблемами: ремонт, техосмотр, да и сама покупка — все было не просто так. И в какой-то момент, в конце 1970-х, машину пришлось продать. И он совершенно спокойно это пережил: нет — и нет. И впоследствии никогда не возникало желания еще поводить.

От продолжения работы с Кодексом он отказался потому, что видел, что не верят люди. Не хотел сражаться за то, что считал правильным. В итоге он сказал, что нет — и нет. Но из того, что он сказал, что надо это сохранить, ясно, что он безусловно был уверен, что все так и есть и это когда-нибудь будет ясно людям. Ну, у него были и другие занятия: «Если не хотят, то тратить свою жизнь на то, чтобы их убеждать, я не буду». Допустим, он нашел, открыл — хотите, берите; не хотите — вам же хуже. Как-то так.

Я считаю, что он абсолютно правильно сделал, потому что действительно по отношению к Кодексу в научной общественности сложилось такое «хы-хы»-отношение: «Ну, Зализняк, хы-хы, немножко того». Хотя я считаю, что такой фантастический текст, который он прочел, что, если бы он его сам придумал, этого одного само по себе достаточно для того, чтобы… Человек гениальный такое сел и придумал просто из головы. Но почему-то у научной общественности сложилась ухмылочка такая противная, с чувством превосходства. Я ее встречала у разных людей, к сожалению. И была конференция, «Маргиналии», одна из первых, в Каргополе. Наверное, это был 2010 год, и там Марина Бобрик делала доклад про Кодекс. Про ереси — это же какое-то течение в христианстве. Это не просто поэзия — Лидов про это писал: эти тексты обнаруживают некое течение христианства, какое-то неканоническое. То есть это для всех историков религии и культуры очень важный документ. Марина делала доклад про что-то такое филологическое на тему Кодекса. И ее доклад был встречен ледяным молчанием с хихиканьем.

В общем, это было ужасно! И причем общий был настрой у аудитории, — ну, у тех, кто вообще в курсе был, — там была разная публика, в том числе и лингвисты наши тоже «хе-хе-хе», с усмешкой такой. И Гиппиус так считал. Это папу, конечно, расстраивало, да. Гиппиус не принял этого открытия.

И когда мы обсуждали, когда мы встречались на Соколе и обсуждали наследие: что можно опубликовать, — Гиппиус там был, и, когда речь шла про Кодекс, Гиппиус мертво молчал просто, сидел вот так.

Это феноменальное папино свойство, что он из этой ситуации вышел без травматизма для себя и ее преодолел, потому что это ужасное было такое общее снисходительное хихиканье, что он немножко это... того.

— Андрей на самом деле был скромный человек, — говорит Анна Поливанова. — Чтобы понять, что я имею в виду, я позволю себе сказать, что Андрей считал, что мой главный недостаток — это нескромность. И говорил: «„Кирпич“, и ты прямо въезжаешь под „кирпич“, а я так никогда не могу». Я говорю: «Как, ну здесь же удобно поставить машину! А вы бы где поставили?» Он говорит: «Где угодно, но не под „кирпичом“». Так вот, Андрей не хотел показывать свою радикальность в науке. Ему было важно не оскорбить никого. Не пойти наперекор. История с Кодексом в конце концов про это же.

Вот почему он не под «кирпич» — это мама его так воспитала. Татьяна Константиновна — удивительный совершенно человек, прекрасный, не знаю, еще какой, — лучезарный. Но это не недостаток, это, наверное, великое достоинство человека: она чрезвычайно скромная и смиренная. И Андрей, по-видимому, мамой своей так воспитан, что под «кирпич» не надо. А в науке, кроме того, что он так воспитан и выпендриваться ему не по шерстке, я думаю, что он еще берег свои силы.

Задираться не хочется, понимаете? Он говорил: «Не люблю публичных всех этих штук», — идти против толпы.

— У меня такое ощущение, что у Андрея не было учеников почти, — говорит Леонид Бассалыго. — Ну, в прямом смысле, в том смысле, что есть научный руководитель, — в этом смысле, мне кажется, у него было совсем как-то мало аспирантов, так бы я сказал. Вокруг было очень много людей, которые его слушали, знали, но вот непосредственных учеников, мне кажется, у него было немного. Ну, он строгий был, конечно, человек. Строгий в научном отношении. И у меня такое ощущение, что, видимо, не все выдерживали ученики. И, собственно, из учеников я почти никого и не знаю. Ну, [Анна] Поливанова была, конечно, в свое время, потом еще кто-то был — человека два-три-четыре, может быть. [Елена] Тугай, [Елена] Устинова. Даже не все защищались, по-моему, у него. Хотя он очень много мог дать. Такой вот факт удивительный. Потому что у Колмогорова, наоборот, было очень много учеников, огромное количество действительно непосредственных. А вот у Андрея не было.

Он об этом, по-моему, не очень сожалел. Ну, просто он очень много работал, и все, кто хотели, могли с ним беседовать, конечно. С удовольствием всем все рассказывал.

— Учеником Зализняка являемся мы все вместе — несколько поколений российских лингвистов, учившихся на его курсах и работах, — размышляет Алексей Гиппиус. — Такой вот совокупный ученик, видимо, главный его ученик. Я не думаю, что Зализняк кого-то конкретно держал за своего ученика в смысле средневекового подмастерья, который учится у мастера. Другое дело, что каждый, наверно, кому довелось слушать его и общаться с ним, старался извлекать из этого общения уроки и как-то их для себя формулировать. Когда мы, например, читали грамоты, и он для какого-то сложного места предложит красивое решение, всегда думаешь: почему сам до этого не дошел? И, как правило, причина оказывается в том, что слишком рано удовлетворился результатом. Я для себя вывел такой принцип, я его называю «треугольник Зализняка». Этот треугольник имеет три вершины: графика, грамматика и смысл. Если текст прочитан правильно, то во всех этих трех вершинах должен быть зеленый свет — такой светофор. То есть текст должен быть написан в соответствии с некоторой графической системой, принятой в свое время, не содержать ошибок против грамматики и обладать ясным и исторически правдоподобным смыслом. Если где-то, в одной из этих вершин есть какое-то напряжение — это сигнал, что решение еще не найдено. И главное — не поддаваться удовлетворению от собственной версии, не закрывать глаза на ее недостатки, когда кажется, вот с этой сложностью мы справились, а через это переступим: мало ли, ведь может быть какая-то шероховатость в тексте… На самом деле дефекты текущей версии — это источник продвижения вперед, и то, что в нее не вписывается, — оно-то и скрывает часто то новое и самое интересное, что заключено в тексте. Это тоже для меня важнейший урок Зализняка: надо быть готовым увидеть в тексте нечто действительно новое, что раньше не было известно, — с этим связаны многие его замечательные открытия. И смысловой критерий очень важен — ведь очень многие работавшие и работающие с древнерусскими текстами как-то совершенно спокойно переступали через него. Ну, ошибки — понятно: можно предположить, что текст написан с ошибками, такое бывает. Но главное, что люди странным образом готовы иногда мириться с бессмыслицей. И этого Зализняк, конечно, совершенно не терпел: не терпел в научном тексте, но и ожидал осмысленности от текста источника. Смысл как критерий правильности.

И еще я думаю, что презумпция правильности письменного текста, из которой он исходил, это продолжение чисто человеческого свойства — хорошего отношения к людям. Ругать коллег удовольствия ему точно не доставляло. Вот и к писцам он относился тоже хорошо, думал о них хорошо: что не надо допускать ошибку там, где можно предположить, что мы сами чего-то не знаем, а писец не ошибся.

— Я студентом писал у него курсовые, — рассказывает Максим Кронгауз. — Моя наставница Анна Константиновна Поливанова — она как бы вводила своих любимых студентов в мир Зализняка. В частности, она передавала студентов, передавала научное руководство. Если студент писал у нее курсовую, то потом она любимых — даже не лучших, а любимых — отправляла к Андрею Анатольевичу. Но я при этом жутко не хотел писать курсовые в то время и вообще заниматься научной работой. Мне было интересно учиться, и я не хотел от этого отвлекаться, считал это такой повинностью. Поэтому, по-моему, я сорвал все курсовые у Анны Константиновны, что, впрочем, не помешало ей представить меня Андрею Анатольевичу — символическим таким образом, потому что он читал у нас курсы и мы с ним и так были знакомы. И я написал, кажется, две курсовые на предложенную им тему. Писал без всякого удовольствия, без всякого вдохновения. Это были какие-то исторические штудии о распределении «е» и «ѣ». Это было мне неинтересно. Но я написал что-то — с некоторыми срывами, потому что Андрей Анатольевич увидел мою курсовую уже только на столе в день защиты. И то я опоздал на защиту. Но диплом про то, что мне не нравится, мне не хотелось писать совсем, и я писал диплом фактически под руководством Анны Константиновны. Это был диплом про современные приставки, из которого потом выросла моя книга, значительно позднее. Но формально, кажется, — я уже плохо помню — я числился как ученик Андрея Анатольевича, и, в частности, это было связано с поступлением в аспирантуру. Потому что потом я поступил к нему в аспирантуру тоже с некоторой сложностью: проблемы были с местом. Но в результате я, как ни странно, не стал писать диссертацию про приставки, а переключился на тему, близкую Елене Викторовне Падучевой, и писал хоть и не под ее руководством, но под ее влиянием, под влиянием ее статей. И написал — тоже не скоро, не сразу, а через сколько-то лет после конца аспирантуры — диссертацию по теории референции.

В годы студенческие и аспирантские, когда Андрей Анатольевич был моим научным руководителем, я задавал огромное количество вопросов — не только Андрею Анатольевичу, я вообще любил вопросы — и он на некоторые отвечал. Но точно не на все, потому что я помню, что рассчитывал на советы и рекомендации, а Андрей Анатольевич категорически не любил прямых советов, избегал их. Но иногда давал — по очень конкретным поводам. Он вообще, как мне кажется, не любил брать на себя ответственность за других людей, за их судьбы. Это ощущалось.

Что касается советов, которые он мне дал, то я их запомнил на всю жизнь. Один касался изучения иностранных языков. Я был таким максималистом во всем и смотрел все незнакомые слова — я учил тогда английский язык, читал книжку и смотрел все незнакомые слова — и расстраивался, что я их не могу запомнить. И как-то пожаловался на это. На что Андрей Анатольевич посоветовал мне, во-первых, читать литературу полегче — какие-нибудь детективы (и это правильно, как я понял потом), а во-вторых, смотреть не все слова, а только те, которые попадаются второй или третий раз и которые начинают раздражать. И действительно, когда слово тебя раздражает, ты его запоминаешь, еще не зная значения, а потом уже запоминаешь и вместе со значением. Это был чрезвычайно важный совет, который меня сильно продвинул в изучении английского языка.

А второй совет был, по-моему, к концу аспирантуры. Я уже даже опубликовал какую-то статью — правда, не на тему диссертации — и пожаловался тоже, что совершенно не могу поставить никакую задачу. Вот если задача есть, я вроде бы ее могу выполнить, а сам никак не могу сформулировать задачу. На что Андрей Анатольевич как-то легко усмехнулся и сказал, что это совершенно нормально, что и у него то же самое было и это хорошо, если к 30 годам придет умение ставить свои задачи. А пока — ну, как получается, так и получается, не надо по этому поводу волноваться. Я перестал волноваться, и, действительно, лет через десять все наладилось. А может, даже чуть раньше, когда я научился вылавливать в своих статьях какое-то продолжение и развитие.

Анна Поливанова: Моя любимая ученица слабенькая — но все-таки честная зато хотя бы — стала ходить к Зализняку на санскрит. На санскрит не много ходило: человек десять. А тут вдруг со второго семестра стала ходить какая-то девочка. И Успенский к ней пристал: «Кто вы, что вы, а зачем вы ходите?» А девочка такая радужная совершенно, она говорит: «Радоваться!» И это и Зализняк, и Успенский оценили.

Когда эти советы так произносишь, они кажутся очень банальными, но в действительности они чрезвычайно полезны, во многом именно благодаря простоте и очевидности. Когда ты их получаешь, даже чувствуешь неудобство от того, что ты сам не догадался, насколько это правильно.

В общем, действительно, разговоры с Андреем Анатольевичем были всегда очень конкретными. И с его стороны очень доброжелательными. Хотя, как я сказал, он не всегда горел желанием отвечать на множество вопросов, которые я ему адресовал.

— Формально у него были дипломники и даже, может быть, один-два раза какие-нибудь соискатели, — рассказывает Анна Поливанова. — Некоторых учеников он любил, преимущественно девочек. Но я сейчас опять скажу неприличное. Это не из лингвистической жизни. К ученикам отношение как к милой студенточке, понимаете? Милая студенточка, но которая, конечно, сдаст на «пятерку». К тому же она такая миленькая. А из серьезных учеников — ну, можно считать, что Костя Богатырев. Я не знаю, чем он теперь занимается.

И есть другое понятие ученичества, по которому у него учеников больше, в том числе и некоторые, которые делают ему честь. Это люди, которые никогда к нему не приставали. Походили на уроки — и хватит, но которые считают, что они всему научились у Андрея Анатольевича и больше никогда ни у кого ничего. Ну, у меня само понятие, что такое ученик, может быть тоже совсем неправильное. Мне кажется, что ученик — это человек, который не стал бы делать что-нибудь, что учитель считает плохим.

— Учеников непосредственных у него, в общем-то, нет, — говорит Елена Шмелева. — Мы все его ученики, но не в таком смысле, что ученик — это продолжение. Но мы все ему, безусловно, подражали. Был авторитет такой главный. Понятно, что так не сможешь, но так правильно.

— Некоторые обороты речи я заимствовал у Зализняка, — вспоминает Алексей Шмелев. — Они могли казаться странными, а мне они казались совершенно правильными. После университета я пошел преподавать в Педагогический институт и там, например, вызывая к доске, мог сказать: «Ну, извольте пойти к доске». Так говорил Зализняк. Или слово «ровно» в значении «в точности». Такое влияние на речевую практику, несомненно, было.

— Учеников как таковых — что называется, школы, — у него никогда не было, — говорит Анна Зализняк. — Именно учеников как категории, как класса никогда не было. Были отдельные люди, с которыми были отдельные отношения, — с каждым из них.

— У него вообще-то Максим Кронгауз аспирантом был когда-то, — продолжает рассказывать Анна Зализняк, — и Костя Богатырев был. Максим, правда, потом писал диссертацию другую, уже не у папы. Вообще дело в том, что у него в основном были не ученики, а ученицы, и общее свойство всех его учениц — что никто из них не защищает диссертацию. Папа говорил, что на научное руководство не способен: «Видимо, у меня такое свойство, что я плохо руковожу аспирантами». Ну, не совсем так: оно не способствует тому, чтобы его аспирантки защищали диссертацию. Он обычно имел в виду Изабель [Валлотон] — [Анна] Поливанова, [Елена] Устинова, Лена Тугай все-таки защитились. И Костя [Богатырев] защитился. Но почему-то у него такая была идея, представление о своих отношениях с учениками.

Ну, это понятно: научный руководитель должен своего аспиранта понукать и держать в форме. Это нужно, а этого папа никогда не делал. И наоборот, научную работу направлять в русло написания диссертации. А у папы как-то это все расплывалось.

Я помню, как Поливанова приходила к папе еще на ту квартиру на Тухачевского. А я очень любила Поливанову, когда мне было лет пять, а Поливановой было лет двадцать, студентка. Она мне очень нравилась, и, когда она приходила к папе с какими-то научными работами, курсовыми, я просилась посидеть в комнате «тихо, как мышка». Мне разрешали, я сидела в углу тихо — присутствовала при том, как они обсуждали научные проблемы.

— У нас с Андреем был заключен договор, — говорит Анна Поливанова, — что я буду писать диссертацию при одном условии: что про диссертацию я не задаю ни одного вопроса. Я у него писала — ну, формально, если это можно назвать «у него». Так он сказал: «При одном условии, что ни одного вопроса, касающегося диссертации, ты мне не задаешь». Я говорю: «Ну давай так».

А другой раз — как раз по поводу диссертации, уже она была, по-моему, на сносях — он объяснил, почему мне запретил разговаривать о диссертации с ним: «Ты и без меня хорошо видишь несовершенства. А если бы ты мне показывала отдельные фрагменты, то ты бы видела еще больше несовершенств. А решить твою задачу в совершенстве — давай посчитаем: при моих возможностях, скажем, это в 5 раз больше, чем „РИС“, но я „РИС“ писал пять лет». — «Значит, я бы писала 25». — «Ну а сколько времени ты писала диссертацию, понимаешь?»

— Он очень мало вмешивался в мою работу, — вспоминает Константин Богатырев. — Честно скажу, он, по-моему, очень мало занимался непосредственно руководством. То есть он, видимо, считал, что я достаточно зрелый человек, чтобы заниматься самостоятельной работой. Он был невероятно мягок и всегда начинал с чего-то хорошего и говорил: «Да-да, вот это очень интересно, но…» Он остался доволен предварительной частью моего диплома, а именно материалами, которые я ему передал. Понятно, что никакого анализа в этих материалах не содержалось, но тот факт, что они уже были как-то организованы и сгруппированы, — это все-таки требовало некоторой довольно серьезной квалификации. А диплом был чудовищный. Просто совершенно кошмарный, халтурный диплом. Надеюсь, что он его не читал.

Но когда я все-таки 10 лет спустя с помощью компьютера эту работу выполнил и написал статью, я знаю, что кто-то кому-то — я не помню, был это Зализняк или Дыбо — сказал: «Эту работу вы должны прочитать!» Это лучший комплимент, который я когда-либо слышал в жизни.

— Я у него писала диплом, — рассказывает Изабель Валлотон. — Было так: я подошла к нему и сказала, что хотелось бы что-нибудь по истории. Он сказал: «Нет, по истории никак!» Тогда у меня был выбор: либо бросать историю, либо бросать Зализняка. Я решила, что лучше бросать историю.

А потом он понял, что от меня толку никакого, что надо будет меня как-то трясти, чтобы я каждую неделю какой-нибудь кусок приносила, потому что я считаюсь ужасным перфекционистом и всегда думала, что то, что я написала, ничего не стоит. Тогда договорились, что буду каждую неделю, в пятницу, какой-нибудь кусок приносить. Получилось так, что обсуждаем 15–20 минут мои дела, которые были по сути не интересны ни мне, ни ему, а потом можно уже было обо всем беседовать. Обо всем, что приходило в голову. Скорее, о восприятии мира. Что-то совершенно ненаучное, не передающееся даже в интервью. О жизни. Он мог о своих путешествиях, мог и о России, мог и о своих знакомых рассказывать что-то. Ну, как беседа за столом.

Он говорил, что портит своих аспирантов и что не надо с ним связываться. Я помню, я хотела у него писать диссертацию, он мне долго объяснял, что он какой-то негодный научный руководитель, потому что он не умеет требовать — взять человека за глотку и от него добиваться… Руководить человеком, чтобы он пошел в какую-то сторону, — этого он не мог. Если получалось самой по себе что-то интересное написать, то ему было интересно это обсуждать.

Он считал, что научный руководитель должен знать всю литературу, а он сам этого не любил и умел себе выбирать вкусные задачки, где научной литературы мало.

Когда я записалась к нему в аспирантуру в Женеве, я очень хотела поехать в Россию, но мне не дали. Там как раз в университете один преподаватель ушел в отставку, и мне дали преподавать старослав два часа в неделю. А мне, конечно, не хотелось ради двух часов в неделю в Женеве отказываться от России. Я очень хотела быть полгода тут и полгода там. Я помню, что тогда просила Зализняка, чтобы он меня поддержал, — а он отказался, потому что не хотел влезать в чужие дела. Может быть, не как Татьяна Константиновна, не настолько, но, конечно, унаследовал это от нее. Мне тогда было очень обидно: все-таки за своих можно заступиться хоть иногда! А он отказался. «Воевать по транзитивности», как он сказал. Мне было безумно больно. Я ему писала гневные письма, а он мне отвечал, что не хочет воевать. И я поняла, что, значит, не может. В этом плане он тоже не годился в научные руководители, потому что научный руководитель должен — конечно, не воевать, я не знаю, как в России, но, по крайней мере, в западном мире, если своих немножко не поддерживаешь, дела не пойдут.

Транзитивность — это, допустим, я считаю, что X — козел, и если мы с вами друзья, то вы тоже должны считать, что X — козел. Мой враг — твой враг. Это тоже было «воевать» для него. То есть написать письмо казенное в поддержку — это уже было «воевать», потому что это было против интересов других, как он сказал. Если бы он написал в мою поддержку, это бы нанесло ущерб какому-то другому человеку, которого он тоже знал.

Ну, мы были недовольны друг другом полгода, а потом прошло. Осадок остался какой-то легкий, но не так, чтобы влиять на отношения. Я помню (либо тогда, либо потом), мы с ним сидим, идет какой-то разговор, и я говорю: «А ты вместо того, чтобы помогать, сидишь там»… А он: «Ну я же переживаю! Ну я же сочувствую!» Это сочувствие для него было равно действию.

— И еще вот что мне кажется, — продолжает Изабель Валлотон, — что нежелание воевать по транзитивности — это еще и когда он говорил о советской власти: что можно что угодно говорить, но ему советская власть дала возможность всю жизнь заниматься наукой, как он хотел, и он не может это воспринимать не со знаком «плюс». Когда были диссидентские настроения у других, он особо не… Последние годы. То есть он все понимал, но сам не хотел воевать, мне кажется. Я не знаю, за что он мог бы действительно воевать. Мне кажется, что единственный раз, когда он немножко воевал, это было против Фоменко.

— Он не любил хлопотать за своих студентов и аспирантов, — вспоминает Максим Кронгауз. — Ну, в частности, когда у меня были проблемы с поступлением в аспирантуру из-за четверки по какой-то вступительной советской дисциплине — видимо, это была философия, уже не помню, — он не вмешивался в это никак. Но при этом рассказал почему. Потому что у него был как раз за год до меня опыт по устройству такой очень талантливой его ученицы, Саши Айхенвальд [113]. Он решил ей помочь и вступил в какие-то отношения с Рождественским. Пошел просить за нее и, как он рассказывал, потерпел неудачу — его обманули. Поэтому он не любил вступать в подобного рода отношения и всячески этого избегал.

— Это феномен, Господь наслал на человека такой дар — дар соединения науки, влияния на людей, артистизма, изящества! — говорит Николай Перцов. — Но я волновался, когда разговаривал с ним, чего не было ни с каким другим преподавателем, с которым я общался. Потому что Андрей Анатольевич, с одной стороны, абсолютно свойский внешне, с другой стороны, он как-то отрешен был. Не знаешь, как с ним вести себя. Эта его затрудненность в написании отзывов на темы, которыми он прекрасно владеет, — тоже феномен. Ему было трудно писать отзывы. Он много раз оппонировал диссертации, и ему это было трудно. Когда встал вопрос в 1977 году, кого мне брать в оппоненты, кто-то его попросил. И он сказал: «Ну, Перцову дам!» А потом Лена Падучева мне сказала: «Вы позвоните Андрею и договоритесь». Я звоню, и Андрей Анатольевич с затруднением говорит: «Да, отзыв, да…» И я говорю: «Ну, Андрей Анатольевич, я могу как-то набросать что-то» — и чувствую, что это ему тяжело слышать. И он говорит: «Ну, пожалуй, нет, я сам справлюсь!» И я тогда говорю что-то вроде: «Может, мне просто рассказать вам?» Тут он начинает обижаться как-то. В общем, постоянно прерывая себя, осекаясь, он предлагает мне некоторое решение: чтобы я написал, что я думаю о своей работе, на двух страничках.

— Андрей Анатольевич не был никогда моим научным руководителем, — вспоминает Алексей Гиппиус, — моим руководителем все годы был Борис Андреевич [Успенский]. Поскольку он не был моим руководителем, у нас не было какого-то систематического личного контакта. Но однажды я, набравшись наглости, решил ему показать — это, наверно, было уже в аспирантские годы — свою статью. Он ее прочел и кроме частных замечаний сделал два общих. Статья, как мне казалось, была в лучших академических традициях, с огромными примечаниями. Он сказал: «Зачем вы делаете эти подвалы? Не надо замедлять полет стрелы!» И про этот полет стрелы я как-то запомнил крепко. И тогда же он сказал: «Вы пишете, думая, что вас будут читать с таким же вниманием, с каким вы пишете. Это глубокое заблуждение. Надо писать со снисхождением к потенциальному читателю, понимая, что он будет воспринимать это совсем не так».

— Для меня важно было не столько учиться у Зализняка, сколько само его существование, — сказал Марцис Гасунс на презентации книги Зализняка «Грамматический очерк санскрита». — Он был моим руководителем с 3-го по 5-й курс. Не припомню, чтобы он чему-то меня учил в качестве научного руководителя. Делал я все сам, а ему показывал только финальный результат. Но прикидывал, как Зализняк это воспримет или воспринял бы, если работа не по его линии. То есть была некая высокая планка.

— Андрею самому было совершенно неинтересно, кто что первым, — рассказывает Анна Поливанова. — Ну конечно, спортивный интерес такой, а как же! Он был человек спортивный, в смысле, мог поиграть (азартный!) в «полукозла», ну и, конечно, кто первый задачку решил или еще что-нибудь такое, а вот эти все приоритетные дела… Я спросила: «А как бы вы отнеслись, если бы вот сейчас — уже вы готовите на выпуск статью за статьей и книгу, и вдруг бы вам кто-нибудь сказал, что господин Вернер Лефельдт в Германии точно то же самое сделал?» Он говорит: «Я бы очень удивился! Но прежде всего я бы сел проверять: вдруг он ошибся? А если бы оказалось, что не ошибся, я бы занялся другой задачей». Ну, если он уже написал, а ты нет, значит, будет считаться, что он! Даже один раз он сказал: «Ну, а что же, сидеть о смерти думать?»

— У него была абсолютно бескорыстная заинтересованность в правильном прочтении текста, независимо от того, кто его дает, — говорит Алексей Гиппиус. — Очень непростое чувство — удовольствие от того, что решение найдено, а кто его нашел — неважно. Это ведь чрезвычайно спортивное занятие, а спорт — вещь конкурентная: кто-то приходит к финишу первым. Но, конечно, у него достижений было настолько много, что он мог позволить себе щедрость полного пренебрежения. И когда хорошие решения предлагались мной, видно было, что он радуется этому прочтению какой-то не замутненной тщеславием радостью. Сейчас я понимаю, что за этим стояла бесконечная любовь к истине как таковой. И отсюда же проистекал его потрясающий демократизм: от ощущения полного равенства всех перед лицом этой самой истины — никаких чинов и авторитетов, а абсолютно равное предстояние.

— Он как-то совершенно не завидовал таланту других, — рассказывает Леонид Бассалыго, — а наоборот, очень хвалил других, может быть, даже чрезмерно. Всегда ценил, если кто-то что-то делал, — ну, в тех же грамотах, где что-то он не смог, а кто-нибудь вдруг прочитал. Он очень радовался всегда этому. Это свойство такого действительно гения, конечно: когда человек не завидует, а, наоборот, рад успеху другого человека даже в том месте, где он маялся, не смог что-то сделать, а другой сделал. Он очень бывал доволен.

— Совершенно естественно радоваться тому, что ты что-то сделал хорошо, — говорит Савва Михеев, — а для него было так же естественно радоваться тому, что кто-то другой сделал лучше, чем он, на каком-то маленьком отрезке.

— И при этом, — продолжает Анна Поливанова, — я не думаю, что это потому, что он чувствовал — как Ландау в свое время признался, какой он великан и как на своих плечах держит лингвистику. Мне кажется, что этого у Андрея совсем не было. Он очень все-таки трезвый человек, поэтому не может быть, чтобы он не понимал, что он на голову, на две, на восемь, на десять выше всех своих коллег. Ну, люди же склонны забывать! Я, например, недовольна своей фигурой. Но когда мы с вами болтаем, я же про это забыла. Не могу же я все время быть недовольна своей фигурой, понимаете? Скучно же будет! Вот так, мне кажется, Андрей не думал о том, что он велик, большой лингвист. Ну да, большого роста, но можно же про это и забыть! И это, конечно, чистый моцартизм — я сейчас перебираю десятки больших ученых, которых на моем веку я пересмотрела, и думаю, что такого, как Андрей, я никого не видела. Все-таки люди склонны не забывать о своем росте, понимаете? Андрей, по-моему, абсолютно забывал. Ну, не то что забывал, а как бы это ему было неинтересно. Ему было очень интересно другое.

Андрей признавал, что у него есть такой какой-то сломанный ген из области честолюбия: он гораздо сильнее проявляется в чем угодно другом, не в области науки: что он лучше играет в футбол, чем другие, что он может переманить даму, за которой он ухаживает, — это все было очень важно. Что он лучше всех других переставит колесо, понимаете? И скажет: «Я уделал такого-то!» Он ходил и: «Хи-хи-хи! А я монтировочкой — раз, и подцепил!» Он был честолюбив, действительно, насчет того, чтобы переставить колесо, насчет выиграть в маджонг: и было видно, как у него прям глаза загораются, когда он выигрывал. А в науке — нет.

В общении со мной, в жизни со мной, правильнее сказать, Андрей не скрывал, что он лучше, чем я, но в каком-то таком смысле, как он не скрывал, что он мужчина. О чем-то мы разговаривали, и я расплакалась, что что-то с третьего раза никак понять не могу. Он сказал: «Ты с кем соревнуешься? С Мельчуком и со мной?» Я говорю: «Нет, ну, я так», потому что я поняла, что он попал. Ну, играют дети в футбол, понимаешь, а тут два больших дяди играют в настоящий футбол.

Это гениальный совершенно, какой-то потрясающий демократизм в отношении к науке, завязанный, по-моему, просто на том, что он правда слышал музыку сфер и поэтому так и относился к этому — с уважением. Это не имело отношения к этой жизни, где бывают докторские диссертации, где бывают публикации, где бывает «кто кого больше», понимаете? Там просто есть это: лес, грибы, запах — и он там живет. И когда он туда ныряет, вся эта чепуха остается где-то там. Я такого не видела ни у кого. Ну, у Мельчука этого много. По этой шкале Мельчук высоко стоит, особенно если сравнивать со всеми прочими ныне здравствующими.

— Он не надувал щек, — рассказывает Николай Перцов. — Причем, когда эпитеты высокие к нему применяли даже в его присутствии, он не отнекивался, не говорил: «Да что вы так меня называете!» Это даже немножко странное впечатление производило. Я подумал, почему он не скажет, что не надо так говорить? Ну не знаю почему. Если бы другой человек так себя вел, то меня бы это покоробило, а со стороны Андрея Анатольевича это не коробило. Он спокойно это слушал. Я не знаю, может быть, это пролетало мимо его ушей. Я не думаю, что он соглашался. Но он знал себе цену.

— У него была всегда наука как игра, — говорит Изабель Валлотон. — Это мало все-таки у кого. Я помню, он мне объяснял, он любил цитировать Бернштейна: «Настоящему ученому необходима некая доля тупости». И поскольку он был лишен этой доли тупости, то он себя считал ненастоящим ученым. Его восприятие мира — что должно быть весело, легко. Почему наука должна быть скучной, когда можно с таким вкусом, всеми зубами впиваться в нее? Так, мне кажется, у него было во всем в жизни.

— Вообще-то у нас общение было в основном деловое и связанное с конкретными текстами, — рассказывает Алексей Гиппиус. — Но были, конечно, и другие разговоры. Как-то в Новгороде мы сидели на базе экспедиции, и Андрей Анатольевич почему-то заговорил о том, что мы в некотором роде дилетанты. В этимологическом смысле. И процитировал Данте из пятой песни «Ада» про Паоло и Франческу: Noi leggiavamo un giorno per diletto — «однажды мы читали для удовольствия». То, что мы делаем, мы делаем, потому что нам это нравится, нам это доставляет удовольствие. И это может даже вызывать у кого-то неудовольствие, потому что противоречит представлению о тяжелом труде как обязательном свойстве научного занятия. Он мог себе позволить такое высказывание, потому что сам был великий труженик.

— Мне везло, — говорит Зализняк В. А. Успенскому, — я, в общем-то, занимался чем хотел. В этом смысле счастливым образом практически не приходилось заниматься по чужому приказу — немножко, в начале карьеры. А потом уже более-менее мне дали ту свободу, которая составляет максимальное счастье.

…Меня действительно из проблем общего характера постоянно интересовал вопрос перехода от незнания к знанию. И поиска путей к тому, чтобы такое случилось. И, наверное, это не самый частый и не самый обязательный стимул такой нынешней научной работы, которая очень сильно превращается в род профессии среди прочих.

ВАУ: Что превращается, научная работа?

ААЗ: Научная работа, да. Ну уже сам факт, что сотни тысяч людей сейчас имеют эту профессию, лингвисты все — там уже выработаны способы жизни, способы стремлений, способы оценки, которые носят сильно другой характер, чем когда наука была таким занятием для немногих. В основном чудаков, в основном людей, которые оставили мысль, чтобы когда-нибудь разбогатеть, процветать и прочее. Сейчас наука должна приносить громадному количеству людей точно такой же зарплатный доход, как и любая другая профессия. И это делает несколько старомодным такое бессмысленное стремление к познанию. Казалось бы. Но я надеюсь, что на самом деле это не так. В глубине где-то. Но превращение науки в один из видов обычного человеческого существования и добывания себе пропитания — по-видимому, это создает какие-то новые условия, в которых я себя чувствую устаревшим.

ВАУ: Да, старомодность, конечно, есть в этом. У меня две ассоциации то, что вы сказали, вызывает. Во-первых, известное высказывание Оскара Уайльда: «Как часто, к сожалению, много молодых людей начинают красивым профилем, а кончают полезной профессией». А кроме того, вы мне сами по своим таким жизненным установкам в отношении науки напоминаете одного из величайших математиков всех времен, Пьера Ферма, который вообще-то имел средства к существованию, то есть он имел заработок, поскольку он работал в юридическом департаменте тулузского парламента, — а всей математикой занимался как хобби. Причем тогда уже даже начинались какие-то научные журналы, можно уже было печататься. Ну, книжки-то уж можно было издавать! Он ничего не издавал, нигде не печатался — иногда писал своим друзьям что-то. Просто у него остались какие-то рукописи. При этом он действительно один из величайших математиков и, кстати, крупный физик: совершил фундаментальные открытия в оптике, и так далее, и так далее. Но всем этим занимался — ну, для развлечения, можно сказать.

ААЗ: Ну, это стыдным, наверно, считается?

ВАУ: Не знаю. Почему? Но вам же нравится такая его позиция, Ферма?

ААЗ: Мне нравится его позиция. Мне и собственная позиция нравится. Но иногда мне приходится стесняться ее, если разговариваешь с серьезными людьми.

В 1997 году Зализняка избрали академиком Российской академии наук по отделению литературы и языка. А в 2007 году на церемонии вручения ему литературной премии Александра Солженицына он сказал:

В моей жизни получилось так, что моя самая прочная и долговременная дружеская компания сложилась в школе — и с тех пор те, кто еще жив, дружески встречаются несколько раз в год вот уже больше полувека. И вот теперь мне ясно, насколько едины мы были в своем внутреннем убеждении (настолько для нас очевидном, что мы сами его не формулировали и не обсуждали), что высокие чины и почести — это нечто несовместимое с нашими юношескими идеалами, нашим самоуважением и уважением друг к другу.

Разумеется, эпоха была виновата в том, что у нас сложилось ясное сознание: вознесенные к официальной славе — все или почти — получили ее кривыми путями и не по заслугам. Мы понимали так: если лауреат Сталинской премии, то почти наверное угодливая бездарность; если академик, то нужны какие-то совершенно исключительные свидетельства, чтобы поверить, что не дутая величина и не проходимец. В нас это сидело крепко и, в сущности, сидит до сих пор. Поэтому никакие звания и почести не могут нам приносить того беспримесного счастья, о котором щебечут в таких случаях нынешние средства массовой информации. Если нам их все-таки по каким-то причинам дают, нам их носить неловко.

«Устарело! — говорят нам. — Теперь уже все по-другому, теперь есть возможность награждать достойных». Хотелось бы верить. И есть уже, конечно, немало случаев, когда это несомненно так. Но чтобы уже отжил и исчез сам фундаментальный принцип, свидетельств как-то еще маловато…

Это же отношение разделяет и его жена Елена Викторовна Падучева. В своих воспоминаниях о Р. Л. Добрушине [114] она пишет:

В 1964 году я защищала кандидатскую диссертацию по математической лингвистике, и Добрушин был у меня оппонентом. Точнее сказать, без него не было бы никакой защиты: я была одухотворена идеей чистого служения науке, не омраченного официальными процедурами такого рода, как защита диссертации; но как-то раз, в совершенно неформальной обстановке, Добрушин сказал мне, что мне пора защищаться и что он готов быть моим оппонентом. Высказывание было столь авторитетное, что пришлось отказаться от идеи бескорыстного служения.

— Заля ведь как академик — липовый на самом деле, — говорит Леонид Никольский. — Он не должен был быть академиком. Это ему подфартило. Я не думаю, чтобы он сильно гордился этим обстоятельством. Вся загвоздка в том, как я это понимаю, что он академиком — как бы по рангу — еще лет в тридцать уже был. Но он абсолютно асоциальная фигура. Непонятно, для чего его в академию. Вот пришли люди и сказали: «Вы что, с ума сошли?» — взяли под микитки и привели: вот он будет академиком. Потому что он, конечно, ничего и не мог сделать, и не делал для того, чтобы стать академиком. И я не очень представляю даже сейчас, как он себя чувствовал на заседаниях, например, на абсурдных.

И он не был бы академиком, если бы не было этой заварухи всей. Не был бы, да еще выпендривался бы, гордился ходил бы. Что он и делал, кстати говоря.

Сейчас это притча во языцех — его речь на получении премии Солженицынской, и все цитируют, потому что все балдеют. От того, что в жизни существует возможность, когда хотя бы кому-то стыдно брать премии.

Я ему говорю: «Заль, я не помню, чтобы мы были так уж совсем против, чтобы ты был академиком. Не думаю, что мы так уж возмутились бы и прокляли бы тебя. Я думаю, что Мишка Рачек и я, например, точно бы даже гордились и были бы рады: мой друг — академик Зализняк! Почему нет?»

Это, как мне кажется, из той же серии порядочности. Порядочность и такая истинность, что ли, внутренняя, понимаете? Соответствие цены истинной цене вещи или человеческих отношений.

— Настоящий великий ученый будет скромным, — говорит Изабель Валлотон. — Если он не скромный, если ему важны вот эти все чины, значит, он не по-настоящему великий, значит, ему нужно выпендриваться и важничать перед кем-нибудь. А настоящий великий — он же знает, что он великий. Зачем ему? Если выпендриваться и нужны какие-то чины и все — это значит, что нужно какое-то самоутверждение. А если человеку нужно самоутверждение, он уже не есть великий. Разве нет?

Если хотели поиздеваться над Зализняком, спрашивали: «Ну что, как поживает академик?» Как-то поворачивается Елена Викторовна и говорит: «А где тут академик?» У него были эти все звания. Понятно, что он их вполне заслужил. Но при этом он ходил в академических чинах, как в шубе, которая ему слишком велика: «Не моя же шкура. Ну, ладно, надел, пошел в академию». Это вот такая скромность.

— В прошлом [2017] году было мало грамот [на раскопках в Новгороде] и много граффити у Седова [115], — рассказывает Изабель Валлотон. — И ему сдуру предложили объединить эти темы в его сентябрьской лекции. Я как-то с опаской говорю, что, может быть, сделать две части: одна его, грамоты, и вторая — Гиппиус с граффити? Он так на меня разгневался!

За последние годы он был два раза в таком гневе и недовольстве, потому что он боялся смерти. То есть как сказать: может, он не боялся смерти как таковой, а пути к смерти однозначно боялся. Он же говорил, что хотел бы умереть (собственно, так, как он и умер), не замечая смерти.

Это ведь как раз из того, о чем не расспрашивают. Надо было просто дать ему поле для фантазии, чтобы говорил, и потом самой составить картинку. А допытывать — хотелось бы, конечно, но… Когда он говорил о смерти, а я сдуру его утешала, он говорил: «Ну хватит уже! Ты же знаешь, что пока я об этом говорю, все в порядке!» А когда было не в порядке, тогда он не говорил. Но понятно, когда видишь, что Янин уже не выходит, что совсем уже… Об этом он говорил без страха, действительно, а с какой-то озабоченностью. Я, говорит, хожу вот так, а Янин уже даже анекдоты и стихи не помнит. Но, скорее, к этому он спокойно относился.

А про лекцию он разгневался, потому что он ее очень любил. Я помню, он был в гневе, вышел из себя, потом меня вызвал на ковер. Он болел, а я в это время копала у Седова. Вечером вернулась, и он стал допрашивать, почему я такую глупость ему предложила. Он говорит: «Как ты не понимаешь, что сентябрьская лекция…» — ну, в том смысле, что сентябрьская лекция — это что-то необыкновенное. Я почувствовала, что это было, — как допустить, что он умрет и будет какая-то сентябрьская лекция!

— На самом деле все было проговорено, — говорит Алексей Гиппиус. — У меня был с ним разговор незадолго до его смерти. Он его специально начал. Сказал, что какую-то мою лекцию смотрел и она ему очень понравилась, что — он как-то так сказал: «Я спокоен за ближайшие 30 лет этих лекций». Уж не знаю, насколько он может быть спокоен, но по крайней мере вопрос: продолжать или не продолжать — для меня не стоял. Он не планировал умирать, но тем не менее это было сказано за три недели.

«12 декабря 2017 года Андрей Анатольевич Зализняк прочел в Институте славяноведения РАН доклад о берестяных грамотах, найденных в прошедшем сезоне; 16 декабря он провел занятие со студентами МГУ по исторической акцентологии русского языка; 24 декабря его не стало. Так он простился с двумя главными пространствами своей деятельности — Академией наук, где он проработал более полувека (с 1960 года), и Московским университетом, с которым он был связан еще дольше — как студент (1952–1957), аспирант и преподаватель (с 1958 года)» — пишет в некрологе [116] Светлана Толстая.

Записка о зачете, который ААЗ принять не успел, так и стоит на книжных полках.

— Я беседовал с ним, собственно, накануне смерти его, в субботу, — вспоминает Леонид Бассалыго. — Он умер в воскресенье, а я с ним в субботу вечером беседовал довольно долго и даже спрашивал про здоровье. Вроде бы ничто не говорило. Я просто его что-то спрашивал про грамоту, может быть, 997-ю или еще какую-нибудь. Про грамоту спросил, а потом просто так уже говорили. А вот на следующий день Лена Рыбина позвонила и сказала, что случилось. А он, конечно же, был в полной силе. Смерть очень завидная. То есть я бы хотел так умереть.

— Он был абсолютно живой и веселый, — рассказывает Елена Шмелева. — Последняя лекция о берестяных грамотах проходила в главном здании университета, он этой своей энергией и драйвом весь зал заводил. Совершенно был на подъеме. Огромная аудитория, и все его любят, и это видно, и он в этой любви купается.

Он был живой до конца. Как-то он умер совсем на бегу. Ощущение было, что у него еще много энергии.

— Они позавтракали с мамой и разошлись каждый за свой компьютер, — говорит Анна Зализняк. — В полтретьего мама пришла звать его обедать, а он сидел на диване, облокотившись на спинку, и не отвечал. Он часто так отдыхал. В компьютере была открыта правка «Древнерусского ударения».

Мама позвонила сначала Успенскому, а потом, в три часа, мне (мы были в Тарусе): «Что делать, не отвечает?» Я сказала: «Вызови скорую».

Мы три часа ехали через пробки, но успели до того, как приехала перевозка.

Бумажка до сих пор на полках висит: «Зачет 13 янв. суббота в 12 ч.». Зачет по акцентологии. Он писал такие записочки самому себе, напоминание: лист А4, сложенный пополам.

— Он умер фактически за рабочим столом, — говорит зять Зализняка Михаил Михеев. — Отсел от компьютера на диванчик, откинулся со спокойным выражением лица — и все. Скорее всего, не заметил смерти.

«Андрей Анатольевич Зализняк был не только великим ученым, но и человеком, который распространял вокруг себя радость научного познания, — написал в некрологе [117] Александр Пиперски. — Он мог себе позволить написать заметку об этимологии просторечного слова на букву „ж“ [118] или на одном дыхании прочитать двухчасовую лекцию [119] о том, как и зачем образуются такие, казалось бы, недостойные серьезного внимания слова, как „Бутырка“, „Нобелевка“ и „выпивон“, — и делал это на таком же высоком научном уровне, как и все остальное, демонстрируя своим примером, что наука — это не только полезно и важно, но и увлекательно. Этой светлой радости, которая исходила от него до самого последнего дня, мы, его ученики, никогда не забудем. Спасибо вам, Андрей Анатольевич, за все».

Не могу не присоединиться.

Тайм-лайн

1935, 29 апреля • родился

1941, август • эвакуация

1942 • изгнание из детской группы немецкого языка ввиду неспособности к изучению иностранных языков

1944 • возвращение из эвакуации, жизнь в снятой комнате на Сходне

1945 • переезд в полуподвальную комнату в Курбатовском переулке

1946 • поездка к родственникам в Пружаны, первое впечатление от латиницы, знакомство с польским языком

1950 • сотрясение мозга — постельный режим — французская грамматика

1952–1958 • учеба на романо-германском отделении филологического факультета МГУ

1956–1957 • обучение в École Normale Supérieure в Париже

1957 • член Парижского лингвистического общества

1958 • женитьба на Елене Викторовне Падучевой

1958–1982, 2001–2017 • спецкурсы в МГУ по древнерусскому, санскриту, арабскому, древнеперсидскому и др. языкам

1959 • поступление в очную аспирантуру МГУ

1960 • начало преподавания на ОСиПЛе филфака МГУ

1960 • уход из очной аспирантуры МГУ и начало работы в Институте славяноведения

1961 • переезд на улицу Тухачевского — «Грамматический очерк русского языка», приложение к «Краткому русско-французскому учебному словарю»

1963 • статья «Лингвистические задачи» (Исследования по структурной типологии, с. 137–159).

1965 • защита кандидатской/докторской диссертации

1965 • первая «Традиционная олимпиада по языковедению и математике»

1967 • «Русское именное словоизменение»

1972 • «Грамматический очерк санскрита», приложение к «Санскритско-русскому словарю» В. А. Кочергиной

1972 • «200 задач по языковедению и математике» (составители сборника — Б. Ю. Городецкий, В. В. Раскин; редактор задач А. А. Зализняк), изд-во МГУ

1977 • «Грамматический словарь русского языка»

1982 • знакомство с В. Л. Яниным и Е. А. Рыбиной, начало ежегодного участия в Новгородских экспедициях

1982 • слияние кафедры ОСиПЛ с кафедрой общего языкознания и увольнение (невозобновление контракта с) ААЗ

1982 • начало преподавания на кафедре русского языка филфака МГУ

1983–1986 • лекции в рамках спецсеминара В. М. Живова и Б. А. Успенского в МГУ об особенно интересных с лингвистической точки зрения берестяных грамотах

1984 • инфаркт

1985 • «От праславянской акцентуации к русской»

1985 • член Американского лингвистического общества

1986/1987–2017 • открытые лекции в МГУ о берестяных грамотах-находках прошедшего археологического сезона Новгородской экспедиции

1986–2015 • «Новгородские грамоты на бересте» (8–12 тома, в соавторстве с В. Л. Яниным)

1987 • член-корреспондент РАН

1988, май–июнь • приглашенный профессор в университете Констанца

1988–2017 • лекции в университетах Италии, Франции, Швейцарии, Германии, Австрии, Швеции, Англии, Испании

1990 • «„Мерило Праведное“ XIV века как акцентологический источник»

1989–1991 • преподавание на протяжении части учебного года в университетах Экс-ан-Прованса и Парижа (Париж-10 Нантер)

1991/1992 • курс древнерусского языка в РГГУ

1992 • кардиологическая операция в Швеции

1992–2000 • приглашенный профессор Женевского университета

1995 • «Древненовгородский диалект»

1997 • академик РАН

1997 • Демидовская премия «за исследования в области русского и славянского языкознания»

2001 • «История и антиистория. Критика „Новой хронологии“ академика А. Т. Фоменко», М., Языки славянской культуры

2000–2002 • приглашенный профессор («Гумбольдтовская премия») в университете Констанца

2001 • член-корреспондент Геттингенской академии наук

2004 • «„Слово о полку Игореве“: взгляд лингвиста», М., Языки славянской культуры

2005–2017 • лекции в школе «Муми-тролль»

2007–2017 • ежегодные лекции для школьников на Летней лингвистической школе (ЛЛШ)

2007 • литературная премия им. А. И. Солженицына «за фундаментальные достижения в изучении русского языка, дешифровку древнерусских текстов; за филигранное лингвистическое исследование первоисточника русской поэзии — „Слова о полку Игореве“, убедительно доказывающее его подлинность»

2007 • Большая золотая медаль Российской академии наук «за открытия в области древнерусского языка раннего периода и за доказательство аутентичности великого памятника русской литературы — „Слова о полку Игореве“»

2008 • «Древнерусские энклитики»

2008 • Государственная премия в области науки и технологий за 2007 год «за выдающийся вклад в развитие лингвистики»

2010 • «Из заметок о любительской лингвистике»

2010–2011 • «Труды по акцентологии»

2011, 30 декабря • смерть матери, Татьяны Константиновны Крапивиной

2014 • «Древнерусское ударение: общие сведения и словарь»

2015 • премия А. А. Шахматова РАН «за работу „Древнерусское ударение: общие сведения и словарь“»

2017, 24 декабря • умер

ААЗ читает ежегодную лекцию о берестяных грамотах — находках прошедшего сезона Новгородской экспедиции; МГУ; 2012 г.

УДК 811.16

ББК 63.3(2)6-8

Б90

А.А. Зализняк, Прогулки по Европе (СПб.: Нестор-История, 2018).

Е. В. Падучева, Мой Добрушин, доступно на http://iitp.ru/ru/about/425.htm (здесь и далее приведенные ссылки доступны по состоянию на 23 апреля 2019 года).

Светлана Толстая, Феномен Зализняка, 16 января 2018 года, доступно на https://trv-science.ru/2018/01/16/fenomen-zaliznyaka/.

Алексей Гиппиус, Ни одной проходной статьи, ни одной лишней строки, 25 декабря 2017 года, доступно на https://meduza.io/feature/2017/12/25/ni-odnoy-prohodnoy-stati-ni-odnoy-lishney-stroki.

Александр Пиперски, Яснее не скажешь, 25 декабря 2017 года, доступно на https://nplus1.ru/material/2017/12/25/andreyazaliznyak.

Ксения Кнорре-Дмитриева, Что потеряла современная наука с уходом Андрея Зализняка. Рассказывает профессор, доктор филологических наук Максим Кронгауз, 28 декабря 2017 года, доступно на ttps://www.novayagazeta.ru/articles/2017/12/28/75063-chto-poteryala-sovremennaya-nauka-s-uhodom-andreya-zaliznyaka.

Егор Михайлов, «Его лекции собирали стадионы»: коллеги-филологи об академике Зализняке, 25 декабря 2017 года, доступно на https://daily.afisha.ru/brain/7763-ego-lekcii-sobirali-stadiony-kollegi-filologi-ob-akademike-zaliznyake/.

Дмитрий Сичинава, Казалось, он будет всегда, 25 декабря 2017 года, доступно на https://gorky.media/context/kazalos-on-budet-vsegda/)..

Мария Бурас, Татьяна Крапивина, 10 августа 2011 года, доступно на http://bg.ru/society/tatyana_krapivina-8935/.

Элла Владимировна Венгерова — литературный критик, переводчик с немецкого языка.

Юрий Дереникович Апресян — лингвист, доктор филологических наук, профессор, академик РАН, специалист в области лексической семантики, лексикографии, машинного перевода, глава Московской семантической школы.

Татьяна Николаева, Посвящение Зализняку, 29 апреля 2015 года, доступно на http://polit.ru/article/2015/04/29/zalinyak_80/.

Татьяна Михайловна Николаева (21.10.1933–21.10.2015) — лингвист, доктор филологических наук, профессор, член-корреспондент РАН; в период с 1990-го по 2012 год заведовала отделом типологии и сравнительного языкознания Института славяноведения.

Леонид Романович Волевич (11.07.1934–26.04.2007) — математик, доктор физико-математических наук, главный научный сотрудник Математического института им. В. А. Стеклова, главный редактор журнала «Труды Московского математического общества».

Никита Дмитриевна Введенская — доктор физико-математических наук, ведущий научный сотрудник лаборатории № 4 (Добрушинской математической лаборатории) Института проблем передачи информации РАН им. А. А. Харкевича.

Владимир Михайлович Алексеев (17.06.1932–1.12.1980) — математик, доктор физико-математических наук, ученик А. Н. Колмогорова. Секретарь Московского математического общества в период, когда президентом был И. М. Гельфанд.

Дмитрий Викторович Аносов (30.11.1936–5.08.2014) — математик, доктор физико-математических наук, академик РАН, заслуженный профессор МГУ им. М. В. Ломоносова. Имя Аносова носит ряд понятий теории динамических систем.

Владимир Игоревич Арнольд (12.06.1937–3.06.2010) — математик, академик РАН, специалист в области топологии, теории дифференциальных уравнений и теоретической механики. Один из крупнейших математиков XX века.

Феликс Александрович Березин (25.04.1931–14.07.1980) — математик и физик-теоретик, доктор физико-математических наук; заложил начала алгебры и анализа с антикоммутирующими переменными, открыв новое направление в современной математике, которое неформально принято называть «суперматематикой».

Анатолий Георгиевич Витушкин (25.06.1931–9.05.2004) — математик, доктор физико-математических наук, академик РАН, ученик А. Н. Колмогорова. Основатель одной из ведущих школ в области комплексного анализа и теории приближений.

Михаил Леонович Гаспаров (13.04.1935–7.11.2005) — литературовед, филолог-классик, историк античной литературы и русской поэзии; доктор филологических наук, академик РАН; автор фундаментальных работ о русском и европейском стихе; эссеист; переводчик античной, средневековой и новой поэзии и прозы.

Роланд Львович Добрушин (20.07.1929–12.11.1995) — математик, доктор физико-математических наук, специалист в области математической физики, теории вероятностей и теории информации.

Вячеслав Всеволодович Иванов (21.08.1929–7.10.2017) — семиотик, антрополог, лингвист, переводчик; доктор филологических наук, академик РАН. Один из основателей Московской школы компаративистики. Профессор отдела славянских и восточноевропейских языков и литератур Калифорнийского университета. Иностранный член Американского лингвистического общества, Британской академии, Американской академии искусств и наук, Американского философского общества.

Михаил Львович Лидов (4.10.1926–30.12.1993) — математик, специалист в области прикладной небесной механики, занимался устойчивостью орбит в присутствии третьего тела и баллистическими расчетами для осуществления мягкой посадки на Луну.

Юрий Иванович Манин — математик, алгебраический геометр, педагог; член-корреспондент РАН, член Королевской академии наук Нидерландов, Геттингенской академии наук, Французской академии наук, Американской академии искусств и наук и Папской академии наук (Ватикан); почетный доктор Сорбонны, Университета Осло и Уорикского университета. Один из основоположников некоммутативной алгебраической геометрии и квантовой информатики.

Роберт Адольфович Минлос (28.02.1931–9.01.2018) — математик, доктор физико-математических наук, специалист в области статистической физики, функционального анализа и теории вероятностей.

Яков Григорьевич Синай — математик, ученик А. Н. Колмогорова, доктор физико-математических наук, академик РАН, член Британского королевского общества, Национальной академии наук США и действительный член Американского математического общества. Один из самых известных математиков мира, лауреат множества престижных премий. С 1993 года — профессор Принстонского университета.

Людвиг Дмитриевич Фаддеев (23.03.1934–26.02.2017) — физик-теоретик и математик, доктор физико-математических наук, академик АН СССР и позднее РАН; специалист в области математической физики. В 1987–1990 годах — президент Международного математического союза.

Роман Михайлович Самарин (26.10.1911–28.01.1974) — литературовед, доктор филологических наук, профессор МГУ; в 1956–1961 годах — декан филологического факультета МГУ.

Борьба за лингвистику. Беседа с математиком Владимиром Успенским, Полит.ру, доступно на https://polit.ru/article/2009/07/09/linguist/.

Мишель Окутюрье (Michel Aucouturier, 1933–2017) — французский переводчик и специалист по истории русской литературы; профессор. Переводил Л. Н. Толстого, Ф. М. Достоевского, Б. А. Пильняка, И. Г. Эренбурга и др. В 1970–2002 годах — профессор русской литературы в Университете Париж IV Сорбонна. Был президентом Славянского института в Париже и членом редколлегии журнала «Континент».

Клод Фриу (Claude Frioux, 1932–2017) — французский славист, переводчик В. В. Маяковского и А. П. Чехова; преподавал русский язык в университетах Rennes и Vincennes, дважды (1971–1976, 1981–1986) был президентом университета Париж VIII (Vincennes-Saint-Denis). Дядя Жан-Люка Годара.

Луи Рену (Louis Renou) (28.10.1896–18.08.1966) — французский индолог, глава французской индологической школы, автор фундаментальных исследований в области древнеиндийского языкознания, филологии, литературы, мифологии, истории и религии, переводчик и комментатор важнейших древнеиндийских памятников (Веды, Упанишады, Панини и др.).

В дневнике (запись, вошедшая в книгу «Прогулки по Европе») Зализняк в качестве первого учителя вождения скутера упоминает другого человека: «Пятница, 1 марта 1957. Впервые в жизни оказываюсь за рулем моторного средства: Мишель Лонэ предлагает мне попробовать свой scooter Vespa. (Мотороллером его назовут в Москве потом.) Чувство совершенно необыкновенное. Мишелю и в голову не приходит, что обучать меня следует в каких-то специальных местах, — он сразу же выпускает меня на узенькие улочки Латинского квартала. И только когда я выезжаю, нисколько не замедляясь, с напрочь закрытой большими домами rue Lhomond и поворачиваю налево на rue du Pot de Fer, тесно огибая левый от меня угол тротуара, Мишель, сидящий за моей спиной, спокойно замечает: „Если ты будешь так поворачивать, то ты, несомненно, никогда не будешь старым“». «Четверг, 23 мая. Кроме скутера Мишеля Лонэ у меня теперь есть доступ и к скутеру Ирен, точно такому же», — пишет он дальше.

Auteuil-Neuilly-Passy — район в Париже.

Антуан Кюльоли (Antoine Culioli; 4.09.1924–9.02.2018) — один из наиболее известных французских лингвистов-теоретиков второй половины XX века.

Владимир Андреевич Звегинцев (18(31).10.1910–13.04.1988) — лингвист, доктор филологических наук, профессор; один из организаторов отделения структурной/теоретической и прикладной лингвистики на филфаке МГУ и первый заведующий этим отделением.

Порождающая (генеративная) грамматика, также известная как хомскианская лингвистика, или хомскианство, по имени ее создателя американского лингвиста Ноама Хомски. Она была разработана во второй половине 1950-х годов в США и до сих пор активно развивается и имеет большой авторитет не только в США, но и в Европе и ряде других стран.

«Соотношение аориста и имперфекта в индоевропейских языках».

Александр Львович Крылов (1.07.1932–8.07.2018) — математик, доктор физико-математических наук.

Роберт Адольфович Минлос — см. ссылку на стр. 100.

Симон Перецович Маркиш (6.03.1931–5.12.2003) — переводчик, литературовед, филолог, с 1974 года — профессор Женевского университета.

ОСиПЛ — отделение структурной и прикладной лингвистики на филологическом факультете МГУ.

Максим Кронгауз, «Истина существует»: в чем заключался гений Андрея Зализняка, 25 декабря 2017 года, доступно на https://tass.ru/opinions/4841746

Елена Гришина (8.02.1958–23.03.2016) — лингвист, кандидат филологических наук, издатель первого издания книги А. А. Зализняка «Прогулки по Европе» тиражом один экземпляр.

Юрий Александрович Шиханович (9.04.1933–1.09.2011) — математик, педагог, кандидат педагогических наук; правозащитник. В 1968 году уволен из МГУ за подписание коллективного письма в защиту А. С. Есенина-Вольпина.

Виктор Дмитриевич Дувакин (28.02.1909–21.06.1982) — литературовед, специалист по русской поэзии Золотого и Серебряного веков. 3 мая 1966 года его уволили с филологического факультета МГУ как «не соответствующего занимаемой должности» за то, что в суде над Андреем Синявским и Юлием Даниэлем он выступал свидетелем со стороны защиты. После многочисленных обращений студентов и преподавателей и по личной просьбе академиков П. С. Александрова и А. Д. Колмогорова ректор МГУ И. Г. Петровский дал Дувакину возможность создать фонд звуковых мемуаров по истории русской культуры первой трети XX века.

Иван Георгиевич Петровский (5[18].01.1901–15.01.1973) — математик, доктор физико-математических наук, профессор МГУ, академик АН СССР. В 1951–1973 годах — ректор МГУ им. М. В. Ломоносова.

Имеется в виду цитируемая здесь запись беседы В. А. Успенского и А. А. Зализняка, где Андрей Анатольевич сам рассказывает об этом письме.

Владимир Николаевич Топоров (5.07.1928–5.12.2005) — филолог, лингвист, доктор филологических наук, действительный член АН СССР. Занимался исследованиями в области славистики, индологии и индоевропеистики. Один из основателей тартуско-московской семиотической школы.

Речь идет об Институте славяноведения РАН, где В. Н. Топоров работал всю свою жизнь.

Владислав Маркович Иллич-Свитыч (12.09.1934–22.08.1966) — лингвист, кандидат филологических наук. Занимался славянской акцентологией и сравнительно-историческим языкознанием (ностратической теорией). Погиб молодым, попав под машину.

Владимир Антонович Дыбо — лингвист, доктор филологических наук, академик РАН, специалист в области сравнительно-исторического языкознания, один из основателей Московской школы компаративистики.

Олег Николаевич Трубачев (23.10.1930–9.03.2002) — лингвист, доктор филологических наук, академик РАН; специалист в области сравнительно-исторического языкознания и лексикографии, занимался славянской этимологией и ономастикой.

Никита Ильич Толстой (15.04.1932–27.06.1996) — лингвист, доктор филологических наук, академик РАН; занимался историей славянских языков, диалектологией, этнолингвистикой и лексикологией.

Себастиан Константинович Шаумян (27.02.1916–21.01.2007) — лингвист, специалист по теоретической лингвистике и семиотике. Пропагандировал структурные методы в фонологии и грамматике. Организатор сектора структурной лингвистики в Институте русского языка АН СССР в Москве. С 1975 года жил в США, был профессором Йельского университета.

Виктор Алексеевич Виноградов (4.03.1939–17.09.2016) — лингвист, доктор филологических наук, профессор, член-корреспондент РАН.

Дмитрий Михайлович Сегал — литературовед, лингвист; доктор философии, профессор. В 1973 году эмигрировал в Израиль, в 1974–1984 годах возглавлял кафедру славистики Еврейского университета в Иерусалиме.

Исаак Иосифович Ревзин (1923–28.03.1974) — лингвист, доктор филологических наук; специалист в области грамматики и фонологии славянских и германских языков, машинного перевода и семиотики; один из основателей тартуско-московской семиотической школы.

Симпозиум по структурному изучению знаковых систем, тезисы докладов (М.: Издательство Академии наук СССР, 1962).

А.А. Зализняк, Регулирование уличного движения как знаковая система; А. А. Зализняк, О возможной связи между операционными понятиями синхронного описания и диахронией, там же.

А.А. Зализняк, Об использовании понятий «автоматической выводимости» и «зависимого признака» при описании знаковых систем, там же.

М.И. Лекомцева, Б. А. Успенский, Гадание на игральных картах как семиотическая система, там же.

Т.В. Цивьян, К описанию этикета как семиотической системы, там же.

В 1960-х годах людей, подписывавших коллективные письма в защиту диссидентов, называли подписантами. Они, как правило, подвергались различного рода репрессиям: увольнению с работы, проработке на собраниях и т. п.

Михаил Викторович Панов (21.09.1920–3.11.2001) — лингвист, литературовед, доктор филологических наук, один из наиболее значительных представителей Московской фонологической школы. Активный популяризатор науки.

А.А. Зализняк, Краткий русско-французский учебный словарь (М.: Гос. изд-во иностранных и национальных словарей, 1961).

Александр Пиперски, Яснее не скажешь, 25 декабря 2017 года, доступно на https://nplus1.ru/material/2017/12/25/andreyazaliznyak.

Аарон Борисович Долгопольский (18.11.1930–20.07.2012) — лингвист, кандидат филологических наук; один из основателей Московской школы компаративистики. С 1976 года был профессором кафедры иврита университета Хайфы (Израиль).

Исследования по структурной типологии, сборник (М.: Изд-во АН СССР, 1963), с. 137–159. В дальнейшем статья несколько раз переиздавалась, в 2013 году вышла отдельной брошюрой в издательстве МЦНМО с предисловием В. А. Успенского.

Марина Бобрик, К 80-летию Андрея Анатольевича Зализняка, Известия РАН. Серия литературы и языка, 2015 год, № 3, доступно на http://inslav.ru/zalizniak80/congratulations/Bobrik.pdf.

В.А. Успенский, Труды по нематематике. Книга третья: языкознание (М: Объединенное гуманитарное издательство, Фонд «Математические этюды», 2013).

В.А. Успенский, Труды по нематематике. Книга четвертая: филология (М: Объединенное гуманитарное издательство, Фонд «Математические этюды», 2013), с. 379.

Дмитрий Сичинава, Казалось, он будет всегда, 25 декабря 2017 года, доступно на https://gorky.media/context/kazalos-on-budet-vsegda/.

Лариса Евгеньевна («Лора») Филиппова, тогда преподаватель МИЭМа.

Аксель Иванович Берг (29.10.1893–9.07.1979) — академик АН СССР, специалист по радиотехнике и кибернетике, создатель советской школы биологической кибернетики и биотехнических систем и технологий, адмирал-инженер, до 1957 года — заместитель министра обороны СССР. В то время, о котором идет речь, возглавлял Совет по кибернетике при Президиуме АН СССР.

Алексей Всеволодович Гладкий (4.09.1928–28.04.2018) — доктор физико-математических наук, специалист по математической лингвистике, теории формальных грамматик; занимался школьным математическим образованием; организатор отделения математической лингвистики Новосибирского государственного университета.

«РИС» — общепринятое в лингвистической среде сокращение названия книги А. А. Зализняка «Русское именное словоизменение».

Александр Константинович Жолковский — лингвист, литературовед, специалист по теоретической семантике и поэтике; автор художественной и мемуарной прозы.

Т.П. Ломтев (2(15).10.1906–19.04.1972) — советский лингвист, в 1931–1933 годах работал в НИИ языкознания при Наркомпросе. В 1932 году составил первый советский «цитатник» В. И. Ленина на тему языка. В период, о котором идет речь, был заместителем декана филологического факультета МГУ по науке.

Некрологи об А. А. Зализняке, доступно на https://inslav.ru/sites/default/files/aaz_nekrologi.pdf.

http://www.ruscorpora.ru.

Александр Дмитриевич Вентцель — математик, доктор физико-математических наук; преподавал на мехмате и на ОСиПЛе МГУ, в 1960–1970 годах участвовал в организации олимпиад по языковедению и математике, вел кружок по математической лингвистике для школьников; с 1993 года — профессор университета Тулейн (Новый Орлеан, США).

Александр Пиперски, Яснее не скажешь, 25 декабря 2017 года, доступно на https://nplus1.ru/material/2017/12/25/andreyazaliznyak (по состоянию на 23 апреля 2019 года).

«Лексикон» — первый русский текстовый редактор с многооконным интерфейсом для персональных компьютеров с операционной системой DOS. Создан в конце 1980-х годов в ВЦ АН СССР. В конце 1980-х — первой половине 1990-х годов «Лексикон» был установлен практически на каждом ПК.

Аркадий Юрьевич Волож — сооснователь и руководитель группы компаний «Яндекс».

А.В. Арциховский, В. И. Борковский, Новгородские грамоты на бересте (из раскопок 1956–1957 годов) (М.: Академия наук СССР, 1963).

Валентин Лаврентьевич Янин — историк, археолог, доктор исторических наук, профессор МГУ, академик РАН. С 1962 — года начальник Новгородской археологической экспедиции МГУ.

А.А. Зализняк, От праславянской акцентуации к русской (М.: Наука, 1985).

Артемий Владимирович Арциховский (13(26).12.1902–17.02.1978) — советский археолог и историк, доктор исторических наук, член-корреспондент АН СССР. Основатель и руководитель Новгородской археологической экспедиции (1932–1962 года).

Ольга Александровна Князевская (13.05.1920–18.10.2011) — филолог, кандидат филологических наук; археограф, специалист по палеографии и истории книги.

Софья Менделевна Глускина (10.07.1917–11.10.1997) — лингвист, кандидат филологических наук; специалист в области лексикографии, диалектологии и истории русского языка. Преподавала в Псковском университете.

Клавдия Васильевна Горшкова (12.01.1921–7.01.2002) — доктор филологических наук, профессор; специалист по истории русского языка; в период с 1971-го по 1995 год — заведующая кафедрой русского языка филфака МГУ.

Георгий Александрович Хабургаев (2.02.1931–3.02.1991) — лингвист, славист, доктор филологических наук, профессор МГУ; специалист по диалектологии, лингвистической географии, палеославистике; с 1971 года работал на кафедре русского языка филфака МГУ.

Любовь Барусяк, Борьба за лингвистику. Беседа с математиком Владимиром Успенским. Часть 1, 9 июля 2009 года, доступно на https://polit.ru/article/2009/07/09/linguist/.

Владимир Андреевич Звегинцев (18(31).10.1910–13.04.1988) — лингвист, профессор, доктор филологических наук, один из организаторов Отделения теоретической (структурной) и прикладной лингвистики на филфаке МГУ и первый заведующий этим отделением.

Александр Евгеньевич Кибрик (26.03.1939–31.10.2012) — лингвист, профессор МГУ, член-корреспондент РАН. Один из ведущих преподавателей ОТиПЛа/ОСиПЛа, организатор десятков лингвистических экспедиций.

Юрий Владимирович Рождественский (10.12.1926–24.10.1999) — филолог, доктор филологических наук, профессор МГУ. В 1975–1997 года — заведующий кафедрой общего и сравнительно-исторического языкознания филфака МГУ.

Франческа Фичи Джусти — славистка, профессор Флорентийского университета (Италия).

Владимир Пахомов — кандидат филологических наук; научный сотрудник Института русского языка им. В. В. Виноградова РАН (ИРЯ РАН); главный редактор интернет-портала «Грамота.ру».

Жорж Нива — французский историк литературы, славист, профессор Женевского университета (Швейцария).

Вернер Лефельдт — немецкий языковед-славист, действительный член и вице-президент Академии наук в Геттингене, член-корреспондент Хорватской академии наук и литературы, ординарный профессор славистики в Геттингенском университете.

Анатолий Тимофеевич Фоменко — математик, доктор физико-математических наук, академик РАН. Создатель «Новой хронологии» — псевдонаучной теории о том, что существующая хронология исторических событий неверна и требует радикального пересмотра.

Дмитрий Малянов, Фоменко — жертва фанатизма, 2 декабря 2011 года, доступно на https://www.gazeta.ru/science/2011/12/02_a_3855010.shtml.

Виталий Дмитриевич Арнольд (4.10.1968–4.01.2017) — математик, соучредитель Московского центра непрерывного математического образования, организатор олимпиад по математике и Летней математической школы в Дубне. Племянник академика Владимира Игоревича Арнольда.

Популярные лекции А. А. Зализняка, доступно на http://www.mathnet.ru/conf151.

Николай Николаевич Андреев (род. 5.02.1975) — математик, кандидат физико-математических наук; популяризатор математики, создатель проекта «Математические этюды»; заведующий лабораторией популяризации и пропаганды математики Математического института им. Стеклова. Лауреат премии Президента РФ 2010 года в области науки и инноваций для молодых ученых. В 2017 году награжден золотой медалью РАН за выдающиеся достижения в области пропаганды научных знаний.

Эдвард Льюис Кинан (13.05.1935–6.03.2015) — американский историк, славист, исследователь средневековой Руси. Среди прочего автор монографии Josef Dobrovsky and the Origins of the Igor’ Tale (2003), приписывающей авторство «Слова о полку Игореве» чешскому просветителю XVIII–XIX ввеков Йосефу Добровскому.

А.А. Зализняк, Проблема подлинности «Слова о полку Игореве», 2008 год, доступно на http://www.historia.ru/2008/01/slovo.htm.

А.А. Зализняк, Проблемы изучения Новгородского кодекса XI века, найденного в 2000 г., доклады российской делегации (М, 2003), с. 190–212.

Церы — прямоугольные пластины из дерева, реже из кости, с вырезанным внутренним пространством, залитым воском. В античной и средневековой Европе их использовали для кратковременных записей. Записи по воску делались заостренным писалом.

Зализняк А. А. Проблемы изучения Новгородского кодекса XI века, найденного в 2000 г. // Славянское языкознание. XIII Международный съезд славистов. Любляна, 2003 г. Доклады российской делегации. М., 2003. С. 190–212.

Александра Юрьевна Айхенвальд — российский и австралийский лингвист, доктор филологических наук, специалист по типологии и полевой лингвистике.

Е.В. Падучева, Мой Добрушин, доступно на http://iitp.ru/ru/about/425.htm.

Владимир Валентинович Седов — археолог, историк архитектуры, искусствовед, доктор искусствоведения, член-корреспондент РАН. Главный научный сотрудник Отдела средневековой археологии Института археологии РАН; заведующий кафедрой истории отечественного искусства истфака МГУ. Начальник Новгородского архитектурно-археологического отряда Новгородской археологической экспедиции ИА РАН.

Светлана Толстая, Феномен Зализняка, 16 января 2018, доступно на https://trv-science.ru/2018/01/16/fenomen-zaliznyaka/.

Александр Пиперски, Яснее не скажешь, 25 декабря 2017 года, доступно на https://nplus1.ru/material/2017/12/25/andreyazaliznyak.

Slavica Svetlanica. Язык и картины мира (М.: Индрик, 2013), доступно на http://inslav.ru/sites/default/files/editions/2013_slavica_svetlanica.pdf.

А. А. Зализняк, Механизмы экспрессивности в языке, 8 июля 2011 года, доступно на http://www.mathnet.ru/php/seminars.phtml?option_lang=rus&presentid=5109.