— …В предзакатную пору схоронили сыновья старейшину племени на днепровской круче, насыпали высокую могилу, а в знак верности отцову завету собственной кровью окропили землю, которая услышала из уст умирающего величайшую из тайн, и глядя на ночь отправились в путь. В тот путь, которого еще никому из смертных не удалось одолеть.

Не дни, не месяцы — годы миновали, а посланцы старейшины все шли и шли через лога и пущи, по болотам и пустыням к заветным россыпям упавших с неба звезд. И сопровождали их добрый мир, высокие думы и светлые стремления. Сопровождали, пока старший из них не сказал:

«Не идти нам, братья, больше вместе. Нет у меня уже ни сил, ни здоровья для новых переходов. Да и зачем искать Золотые ворота? Сколько лет мы провели в дороге, а где они, те россыпи солнечного камня?.. Если прапращуры в течение веков не смогли до них добраться, то стоит ли пытаться нам? Я долго думал над завещанием отца и вот на склоне лет могу сказать: величайшее счастье смертных — это вольно жить, радоваться новому дню и улыбаться солнцу. Ну, а если вам этого слишком мало, шагайте дальше. Я же больше не ходок».

Никто не стал его уговаривать. Ведь не уговаривают тех, кто отверг клятву крови. Только с сожалением посмотрели на него братья и оставили под тихим бором над спокойным плесом доживать остаток дней. А сами снова пустились в путь. И год за годом все шли и шли вперед. И ни адский зной, ни морозы злые не могли остановить их. Лишь одного остановила поднебесная высь. Как только сжалось его сердце от страха на крутизне, слепое бездонье навеки разлучило слабого духом с братьями.

Сто дорог, сто препон выпало преодолеть двум оставшимся смельчакам на своем пути. Но вот путь им преградила еще и стремительная, разъяренная река. И тогда младший сказал:

«Жизни у нас уже слишком мало, чтобы искать брод. Так давай вплавь напрямик», — и бросился в кипень.

Но сколько светит солнце, никого из смертных еще не выпускала эта ненасытица на противоположный берег. Не выпустила она и самого младшего из странников. Как только он оказался на быстрине, бушующий поток подхватил его, точно сосновую хвоинку, закрутил-завертел и неумолимо понес в седую безвестность…

Вот так и остался последний сын старейшины один как перст. Долго стоял он над ревущим потоком, долго вглядывался в алчные белогривые буруны, а потом из последних сил побрел по берегу встречь течению. Сколько времени он шел, сбивая о камень ноги, того никто не ведает. Лишь когда борода его выросла до земли, а на бескровное, изрезанное глубокими морщинами лицо легла зеленоватая тень смерти, увидел вдали брод. И, изнемогая от нечеловеческой усталости, пустился поперек течения. Ужасен был тот поединок, и все же река покорилась. Едва ступил последний из братьев на противоположный берег, как сразу увидел на горизонте сияющие Золотые ворота. Но в тот же миг почти бездыханный рухнул на землю…

Спокойный, убаюкивающий, словно журчанье полевого ручейка, юношеский голос внезапно оборвался. В морозной тишине слышалось лишь монотонное шарканье лыж по слежавшемуся снегу и приглушенный шепот леса под легким дуновением ветерка.

— А что же дальше?..

— Неужели он так и умер в считанных шагах от россыпей солнечного камня?

— Не тяни же, Олесь! — заговорили наперебой хлопцы.

Их было четверо. Молодых, обуреваемых радужными мечтами, сдружившихся в студенческой семье университета, четверо беспокойных путешественников. Вереницей тянулись они по узкому коридору лесной просеки, оставляя за собой ровную лыжню. Вел эту вереницу Иван Кушниренко — староста курса и лучший лыжник филологического факультета. Вслед за ним легко шел признанный студенческий поэт и заводила Андрей Ливинский, потом — Федор Мукоед. И только Олесь Химчук несколько в стороне торил собственную лыжню, нанизывая речитативом, словно бусины на нитку, слова древней легенды.

— Что же все-таки произошло с последним искателем россыпей солнечных камней, падающих погожими вечерами людям на счастье?

— А то, что и должно было произойти, — подал голос Олесь. — Упал он на каменистый берег и с ужасом понял: никогда не подняться ему на ноги и не показать своим соплеменникам путь к Золотым воротам. Смерть студеным вином медленно растекалась по его жилам, густым туманом застилала глаза. Наверное, он так бы и умер возле угрюмой ненасытной реки, если бы вдруг не явился ему призрак покойного отца и не молвил с укором:

«Ты кровью клялся на моей могиле найти россыпи солнечного камня. Так помни же: ты один на всем белом свете знаешь дорогу к Золотым воротам человеческого счастья. На веки вечные ляжет проклятие на наш род, если унесешь эту тайну с собой в могилу. Забудь усталость и продолжай путь!..» Услышал он эти вещие слова и неимоверным напряжением воли одолел смертельную усталость. На локтях пополз к Золотым воротам. Однако перебраться через их порог уже не было сил. Тогда протянул руку, схватил одну из звезд, чтобы передать людям, но… В тот же миг в его груди остановилось сердце…»

Закончил Олесь свое повествование, и сразу наступила гнетущая тишина. Хлопцы шли, потупив взоры. Казалось, даже могучий стосильный бор застыл в элегической задумчивости, заглядевшись на уже по-вечернему глубокое и пастельно-синее небо. И ветерок как-то уж слишком внезапно утих, перестал шастать по заснеженным вершинам деревьев и отряхать на землю серебристую порошу.

— Печальна, Олесь, твоя легенда, — первым отозвался Андрей. — Поэтична, но печальна. Выходит, человеку недостаточно жизни, чтобы найти свое счастье…

— Выходит, так.

— Но почему же тогда все испокон веков его ищут? — вступил в разговор Иван Кушниренко.

— Такова уж натура человеческая.

— Э, нет, на натуру нельзя все списывать! В наше время, когда мы кузнецы собственного счастья…

И вдруг сиплый, прерывистый голос издалека:

— Хлопцы, пора бы домой поворачивать. Гляньте, где солнце! Сколько еще можно слоняться по этому бездорожью?

Иван резко остановился, повернул назад голову.

— Неужели у тебя, Федор, душа из лебеды? Мы же условились: в пути — от каждого по интересной новелле. Кстати, сейчас твоя очередь рассказывать.

— Да на кой ляд мне ваши сказки? — буркнул Мукоед. — Если б хоть жрать не хотелось и ноги не так болели…

— Давай напрягай, Федюня, свою фантазию, иначе тебе в Киев не будет пути, — сказал шутливо Андрей.

— Да брось ты свои хахоньки! — уже рассвирепел Мукоед. — Нашли чем забавляться: какие-то там россыпи… Золотые ворота… Все это выдумки пустые!

— Говоришь, пустые выдумки? Нет, брат, народ не от безделья песни слагает, — мечтательно начал Андрей и тронулся с места. За ним двинулись и остальные. — Подумать только: сколько светит солнце, столько и мечтают люди о счастье. А кто — и часто ли — его находил?.. Вот поэтому оно и стало представляться беднягам то зеленым лучом, вырывающимся на какой-то миг из морских пучин при закате солнца, то огненным цветком папоротника, распускающимся раз в тридцать лет в воробьиную ночь, то падающей с неба звездой, которую никто не может отыскать… Очень примечательно, что на протяжении тысячелетий люди сумели сберечь веру в лучшую судьбу.

Андрей любил и умел мечтать. Пылко, вдохновенно, самозабвенно. В такие минуты он словно бы возносился над землей, и тогда его высокий крутой лоб, темные, вразлет, трепещущие брови, выразительные, с просинью глаза делались особенно прекрасными и влекущими.

— Эге-ей, хлопцы, — прервал Андрея Олесь, — глядите-ка, Федор и в самом деле испускает дух.

Оглянулись. В десятке шагов маячил полусогнутый Мукоед. Невысокий, плотный, будто куль с зерном, он, едва переводя дыхание, с трудом держался на широко расставленных ногах и тяжело опирался грудью на воткнутые в снег палки. Вид у него, честно говоря, был далеко не бравый. Заношенный овечий полушубок расстегнут, шапка съехала на затылок, а раскрасневшееся до синевы круглое лицо, на котором еле просматривались щелочки глаз и хрящеватый нос, лоснилось от пота, точно намазанное смальцем.

— Разве таким крутые тропы одолевать? — процедил сквозь зубы Иван и наморщил лоб, соображая, как поступить в этой ситуации. Продолжать поход втроем, оставив Мукоеда на лесной просеке, словно бы неловко, а возвращаться в Киев, не осуществив своих намерений, он просто не мог. Ведь на эту лыжную вылазку Иван возлагал столько затаенных надежд…

Еще в начале зимы, в первых числах декабря, он обдумал, с кем и как будет отмечать первый день Нового года, наметил даже маршрут лыжного пробега.

И сразу же начал подготовку. Долго агитировать товарищей не пришлось — после четырехмесячного сидения в читальнях и аудиториях они сами рвались на лоно природы. Так что без долгих сборов и пересудов первого января 1941 года на рассвете четверо однокурсников выступили в путь. До Святошина добрались рабочим поездом, потом махнули через заснеженные поля к селу Беличи, а уже оттуда взяли курс через приирпенские леса к Пуще-Водице с тем, чтобы вечером возвратиться в Киев трамваем. Все складывалось так, как и планировал Иван, — задушевные разговоры, песни на коротких привалах, конкурс на лучшую устную новеллу… И вот на тебе: на полдороге выбился из сил Мукоед.

— Сделаем так, — после некоторых размышлений предложил Кушниренко. — Тут неподалеку стоит знаменитый Громов дуб, под которым казаки когда-то, отправляясь в поход на шляхту, освящали мечи. Доберемся до него, пополдничаем, отдохнем, а потом и решим, что делать дальше.

— О, твоими устами только бы мед пить! — обрадованно воскликнул Мукоед и рванул с места. — Айда побыстрее к дубу!

Спустились в ложбинку, потом вслед за Иваном свернули направо и пошли по глубоко заснеженному руслу какого-то ручья. Идти было тяжело, то и дело приходилось продираться сквозь обмерзшее сплетение кустов ивняка и калины. Однако никто не роптал — все стремились побыстрее добраться до цели. И наконец она явилась их взорам — на небольшой поляне в тесном кругу сосен и берез возвышался старый, в три обхвата, дупловатый дуб с обгорелой вершиной.

— Ну, вот мы и на священном месте, — Иван первым снял и воткнул в сугроб лыжи. — А сейчас — за работу! Нужно развести костер.

Хлопцы мигом наломали сосновых веток, раскидали на снегу, уселись на них у костра, возле которого колдовал Иван, постелили газету. На походном «столе» сразу же появилась четвертинка замерзшего сала, кольцо колбасы, головка чеснока, несколько ломтей хлеба и с десяток краснобоких яблок из Химчукова сада.

— Сивушенции бы еще сюда! — потирая багровые от холода руки, причмокивал Федор. — Такую закусь просто грех без чарки переводить.

— Защебетал соловушка, — добродушно проронил Андрей. — А чего же не догадался прихватить?

— Это я за него сделал, — сказал Иван и, хитро прищурив глаз, извлек из-за пазухи бутылку водки.

— Да ты же гений! Дай за это пятку поцелую! — завопил Мукоед и придвинулся ближе к старосте курса. — Только как пить будем?

— Чудак ты, Федя, конечно, из горлышка по очереди.

— А кто первый?

— Ясное дело, хозяин, — безапелляционно заявил Андрей.

— Нет, мое на дне. Остатки, как говорится, сладки.

— Да чего тут торговаться, давайте я начну, — и, не ожидая общего согласия, Мукоед вырвал из Ивановых рук раскупоренную бутылку, зажал ее коротенькими цепкими пальцами, точно клещами. Не успели хлопцы глазом моргнуть, как он прилип толстыми губами к горлышку.

— Только, Федор, по-честному! Чтобы не пришлось за уши оттаскивать, — предостерег Андрей под общий хохот.

Но Мукоед и ухом не повел на подтрунивания, тянул водку сколько хватило духу. За ним причастился Андрей и, крякнув, протянул наполовину опорожненную бутылку Олесю. Однако тот отрицательно покачал головой:

— Я в этом деле пас…

— Почему это? — удивился, даже растерялся Иван. — Если уж все… Это не пьянка, а так, ради Нового года…

— Вы ведь знаете: мне нельзя.

— Не будем неволить. Кто не может, пусть не пьет, — вступился за Олеся Андрей. — Вон Федько за всех наверстает.

Иван помрачнел, но ничего не сказал. Пригубил бутылку для видимости и, ни на кого не глядя, передал ее на расправу Мукоеду. И никто не заметил, как горько он был разочарован в своих сокровенных надеждах.

Дообедали молча. Федор сразу же улегся спиной к огню и стал усердно ковырять ногтем в зубах. Всегда деловитый и аккуратный Кушниренко принялся собирать остатки скромной трапезы, чтобы подарить их крылатым и хвостатым лесным обитателям. Олесь, чувствуя за собой невольную вину, хмуро уставился на угасающий костер. А Ливинский, опершись спиной о могучий ствол Громового дуба, мечтательно всматривался в холодное вечернее небо.

Было тихо и морозно. Первозданного покоя не нарушали даже мохнатые сизые тени, которые украдкой выползали отарами из чащ и ложбин, непрошено укладывались между деревьями. И все же Андрею казалось, будто тугую студеную тишину разрывают какие-то дивные, едва слышные аккорды, несущиеся с поднебесья. Вслушиваясь, он непроизвольно жмурил глаза и, сам того не замечая, стал шепотом подбирать словесные сопровождения тем волнующим небесным аккордам:

— Хлопцы, послушайте! А нас ведь тоже четверо! — воскликнул вдруг Иван, радостно пораженный своим открытием. — И все мы, образно говоря, тоже идем к своим Золотым воротам…

Встрепенулись однокурсники, удивленно уставились на своего старосту: а ведь и правда — их тоже четверо, как и тех легендарных искателей счастья! Что за удивительное совпадение!

— Знаете, что я сейчас придумал? Я предлагаю… — вдохновенный своей тайной идеей, Иван распалялся сам и жаждал зажечь ею других. — У каждого из нас есть, несомненно, большая, заветная цель в жизни. Вот и давайте сейчас поведаем друг другу… Хотя нет, пусть лучше каждый доверит свои мечты бумаге, — он выхватил из кармана блокнот и с лихорадочной поспешностью стал вырывать из него листы. — Сложим наши сокровенные исповеди хотя бы в ту порожнюю бутылку, спрячем ее в самом высоком дупле Громового дуба с тем, чтобы лет этак через двадцать… Скажите, разве не интересно лет через двадцать собраться такой же компанией в новогодний вечер на этой поляне и сообща сверить, кто и насколько приблизился к собственным Золотым воротам? Давайте только сейчас торжественно поклянемся…

Но Андрей не дал Ивану договорить. Вскочил на ноги, бросился к нему с распростертыми объятиями:

— Ты же поэт в душе, Ваня! Такое придумать… Я с радостью, обеими руками голосую за твое предложение, — и выхватил у него из рук чистый листок.

Мукоед тоже согласился. Правда, без особого энтузиазма, но согласился. Один Олесь неподвижно сидел над кучкой дотлевающих угольков. Но его согласия и не спрашивали. Иван просто положил ему на колено листок и объявил:

— Только, хлопцы, чур не кривить душой, а писать сокровенные думы, как на духу!

И заскрипели перья самописок. Первым сунул в пустую бутылку свою исповедь Андрей. За ним опустили свернутые в трубочки писульки Федор с Иваном.

— Химчук, а ты?

Олесь лишь сокрушенно пожал плечами, виновато усмехнулся уголками губ, повертел в руке чистый листок и ответил:

— Мне еще нужно самого себя найти, а уже потом про Золотые ворота думать…

Никто не обратил внимания, как мучительно передернулись брови у Ивана, а во встревоженных глазах промелькнула тень досады и разочарования.

— Ты хочешь нас уверить, что живешь без большой мечты? — голос у Кушниренко как-то сразу обесцветился, одеревенел. — Неужели думаешь, что кто-нибудь этому поверит?

— Да понимаете, я не это хотел сказать. Мне кажется, что большая цель так просто человеку не дается, ее надо выстрадать. А я… Не раз уже прахом развеивались мои мечты.

— Врет он все! — взорвался ни с того ни с сего опьяневший Мукоед. — Есть у него мечта! Иначе зачем бы день и ночь сиднем сидел в читалках да архивах?

— Оставь, Федор! — резко прервал его Андрей. — А ты, Олесь… Ей-богу, не понимаю, почему не хочешь написать о своей мечте!

— И чего вы с ним цацкаетесь! — снова взвился Федор. — Не хочет — и не надо! Подумаешь, велика важность! Разве не слышали, что о нем на курсе говорят?

Олесь вздрогнул, как от удара, всем телом, рывком повернул голову и, глядя прямо в глаза Мукоеду, тихо, даже слишком тихо, но так, что все услышали, спросил:

— А что же такого говорят обо мне на курсе?

— Что ты гнида и тайный доносчик, — выпалил совсем захмелевший Мукоед.

— Федор! — гаркнул Кушниренко. — Помолчи! Не твое засыпа́лось, не твое и мелется.

Тот вытаращил на старосту покрасневшие глаза, громко икнул и, махнув рукой, поспешил к ближайшим кустам.

— Гнида и тайный доносчик… — ни к кому не обращаясь, проговорил Олесь. — Зачем же тогда меня приглашают в свою компанию, делят со мной трапезу, поверяют при мне бумаге свои заветные мечты?.. Нет, таких мерзавцев негоже терпеть в благородном обществе!

Он бросил на кучку пепла, под которым дотлевали сучья, чистый листок бумаги, встал и с независимым видом направился к сугробу, где торчали его лыжи. Видя, что дело оборачивается круто, Кушниренко попытался вовремя погасить пожар:

— Да что вы все, ей-богу, взбесились или перепились? Кому нужны эти ссоры? Да еще в такой день!.. Ну, погорячились спьяна, наговорили друг другу колкостей, но разве мы гоголевские персонажи, чтобы на всю жизнь обиду затаить? Предлагаю перекурить все это дело и сдать его в архив на вечное хранение, — и вытащил коробку любимых студенчеством «гвоздиков».

Кушниренко недаром обрел славу верховода третьего курса. Всегда выдержанный и деловитый, по-взрослому рассудительный и в меру любезный, он владел редкостным даром с первого же знакомства привлекать к себе внимание людей и подчинять их волю. В какую бы компанию он ни попадал, всюду незаметно, но властно становился дирижером. Ибо тонко чувствовал, когда нужно вставить остроумную реплику, когда промолчать, а когда лишь бросить на собеседника многозначительный восхищенный взгляд. Но сейчас не помогли даже эти его таланты.

Приладив лыжи, Олесь без единого слова пустился в путь. Хлопцам не оставалось ничего иного, как притоптать снегом кострище и двинуться по следу Химчука. Шли с опущенными головами, без обычных в таких случаях шуток и словесной пикировки. Когда стало темнеть, выбрались на опушку леса. Но не обрадовались ей: сразу за подлеском начинались крутые обрывы, за ними простиралась холмистая заснеженная равнина, а еще дальше, на горизонте, мерцали огни киевских окраин.

— Вот так влипли в историю! — недовольно буркнул Иван. — Придется с километр топать по кустарникам, пока обогнем эти обрывы.

— А как же Олесь напрямки? — показал Андрей на видневшуюся одинокую фигуру впереди. — Он что, рехнулся! Шею ведь свернет!

— Ну и что? — буркнул Мукоед. — Пусть сворачивает.

Все-таки бросились догонять Химчука. Но не успели. Через минуту-другую Олесь словно сквозь землю провалился. Андрей с Иваном изо всех сил поспешили к обрыву. Домчались и замерли от ужаса: наискосок по крутому склону резко петляла то вправо, то влево согнувшаяся фигура, выписывая немыслимые зигзаги, пытаясь обойти припорошенные снегом пни и рытвины. А их же всюду — не сосчитать. На такой скорости достаточно наскочить лишь на одну, чтобы… Правда, Олесь был уже почти на дне яруги[1]. Но именно там его и подкарауливала опасность. Видимо зацепившись за что-то, он нырнул вниз головой и исчез в сивом клубище взвихренного снега.

— Неужели разбился? — вырвался стон из груди Андрея.

Но через какое-то мгновение Олесь зашевелился, стал подниматься на ноги.

— Эгей, лыжи целы?

— Занимать ни у кого не буду! — донеслось снизу.

Поправив крепления, Олесь стал взбираться на противоположный склон. Падал, поднимался и снова падал, пока не вскарабкался на перевал.

— Ну и упрямый! — восхищенно покачал головой Иван.

— А, просто дурак набитый.

— Знаешь, Федор, только не тебе об этом судить! — сплюнул презрительно Андрей. — Тебе и не снилось через такую пропасть перемахнуть.

— А на кой ляд мне такое геройство? Не все ли равно, по какой дороге добираться домой?

— Не совсем…

Закурили Ивановы «гвоздики», перекинулись двумя-тремя репликами, но разговор не вязался. Какая-то незримая перегородка разъединяла их, и никто не знал, как ее преодолеть. Снова тронулись в путь с единственным желанием побыстрее закончить эту неудавшуюся новогоднюю вылазку.

Вскоре они обнаружили множество лыжных следов. Здесь не то проходили соревнования, не то была просто коллективная прогулка. Андрея почему-то заинтересовали эти причудливые плетения параллельных линий на снегу. Он остановился и начал вглядываться в следы лыжников. Одни из них, не вырываясь на вершины и не спускаясь глубоко в ложбины, осторожно извивались по пологим склонам холмов, другие пробегали через самые крутые бугры и глубокие лощины, то натягиваясь струнами, то вдруг круто ломаясь. Нелегко, видимо, прокладывалась такая лыжня, потому что на ней было нанизано множество вмятин от падений лыжников.

«Диво дивное! Да это же зеркало человеческих характеров! — сделал для себя открытие Андрей. — В самом деле, один спокойный, рассудительный, как и те ровненькие параллельки, что тянутся вдоль пологих склонов. Тот, кто оставил их, несомненно, не знает синяков от падений, хотя и радость взятой высоты ему явно неведома. Другая лыжня упругая, но ломаная. Бежит она, не огибая ни взгорков, ни ложбин. Наверное, в жизни ее творца тоже были взлеты и падения… Интересно, какие следы мы оставим после себя?..»

— Хлопцы, а что, если нам провести сейчас состязания? — обратился Андрей к спутникам. — Кто придет домой первым, получает приз. По желанию! Но одно условие: до города добираемся врозь. Ты как, Иван?

— Я не против, — обрадовался тот, что выпадает наконец возможность избавиться от изрядно уже надоевшей компании.

— Да на кой ляд мне твои призы? — заскулил Мукоед. — Живьем в могилу уложите меня своими выбрыками!

— О, нет, таких, как ты, Федь, так просто в гроб не затолкаешь! Но в Киев тебе придется все же топать своей дорогой.

Внезапно зашевелился, грозно зашумел лес, резко потемнело. Лишь теперь лыжники заметили, что с запада, охватив полнеба, надвигается тяжелая темная туча.

— Ой, метель приближается! — забеспокоился Мукоед.

— Состязания, Федь, состоятся при любой погоде!

— Ну и ляд с вами! — взъярился Мукоед и быстренько потрусил в направлении шоссе, обозначенному вдали цепочкой телеграфных столбов.

— Скажешь, я врал: Мукоед не своим ходом домой доберется — и притом первым, — смеясь, заключил Андрей, когда расходились с Кушниренко в разные стороны.

…Шуршал настороженно снег под ногами четырех запоздавших путников, которые разными дорогами приближались к Киеву.

А по их следам уже незаметно ползла поземка, курясь на хребтах холмов. Вскоре из-за леса рванул, точно пес с привязи, застоявшийся ветер. И заметался, загоготал, вздымая вокруг седые буруны. Сразу же тяжелой глыбой навалилась на землю кромешная тьма, и еще теснее стало на поле яростным вихрям, поднимавшим до самого неба столбы снежной пыли.

Начиналась неистовая буря…

— Смею напомнить, сударь Химчук: уже полдень. Не пора ли вам оставить свое прекрасное ложе? Вспомните, вас ждут великие дела, — говорил на следующий день Андрей Ливинский, переступив порог небольшой, сплошь уставленной книжными стеллажами комнаты.

— Дела — не волк, в лес не убегут, — возразил Олесь и отложил в сторону толстенный том в старинном кожаном переплете. — Ну, проходи, чего ж притолоку подпирать.

Андрей чопорно поклонился:

— Только с вашего любезного позволения.

Расчесав непокорную, буйную шевелюру, гость прошел к окну и примостился на подоконнике, на котором между двойными рамами среди сочной зелени барвинка алели калиновые гроздья.

— Так как же тебе путешествовалось, единоличник?

Олесь показал забинтованной левой рукой на свое исцарапанное до крови и смазанное йодом лицо. Андрей без объяснений понял: путь у Химчука был нелегким.

— С рукой у тебя серьезно?

— Да нет, пустяки! Просто ладонь о какую-то железяку распорол. А в общем-то… Пока домой добрался, лыжи поломал да и портрет вот размалевал.

— Вот что значит отбиваться от коллектива. Хотя, впрочем, мы до Киева тоже порознь добирались. Понимаешь, состязание устроили: кто первым домой с той опушки доберется. И оказывается: ты — победитель.

— С какой это стати? — удивился Олесь.

— А с той, что ты один с дистанции не сошел. Мукоед, как и следовало ожидать, лишь только вьюга поднялась, взвалил лыжи на плечи и дал тягу на шоссе. И на попутной машине до города доехал. Я же только до Бабьего яра добрел, а там с кручи сорвался и лыжи растерял. А Кушниренко лишь сегодня утром в общежитие явился. Я всю ночь не сомкнул глаз, думал, несчастье произошло, а он, оказывается, потерял в этой метели ориентировку, до третьих петухов петлял среди сугробов, пока в село Беличи не прибился. Вот и выходит, что ты обладатель приза.

Олесь ничего не ответил. Лишь мечтательно смотрел в окно, за которым в саду ослепительно искрились в утренних лучах солнца высокие сугробы наметенного за ночь снега, и по лицу его блуждала загадочная улыбка. «Неужели злорадствует, что на наши головы свалилось столько напастей? — мелькнула у Андрея недобрая мысль. — Или, может, догадывается, зачем я пришел, и ждет слезливых покаяний?..»

— Что это изучаешь в постели? — спросил Андрей, только бы не молчать.

— Да просматриваю монографию по народной медицине. Удивительно интересная штука! Собран и систематизирован такой бесценный материал!..

Андрей взял роскошный фолиант в руки, перелистал несколько страниц и поразился:

— Фу-ты ну-ты! Что-то ничего не пойму. На каком языке?

— Шведский путешественник-исследователь написал.

Брови гостя поползли вверх и круто сломались:

— Ты что, уже и шведский успел выучить?

— Не совсем. Но понемногу читаю со словарем…

— Вот человечище! И зачем тебе столько языков? Английский, немецкий, французский, итальянский, а теперь еще и шведский… Хотя, честно говоря, я по-хорошему завидую. Это же столько миров открылось перед тобой, — и он окинул взглядом высокие, забитые книгами стеллажи.

Какой литературы на них только не было! По истории и философии, геологии и искусству, всевозможные справочники и художественные произведения, монографии и редкостные периодические издания прошлого. Кто пристально присматривался к разноцветным корешкам томов, ровными рядами выстроившихся от пола до потолка на дубовых полках, тот видел на них названия почти на всех европейских языках. Эта библиотека считалась у Химчуков личным и неприкосновенным сокровищем Олеся. И юноша относился к ней, как к святыне, ежемесячно пополнял ее новыми книгами, тратя на это всю свою стипендию. Андрею до самозабвения нравилось бывать в этой уютной, скромно обставленной Олесевой обители, где жило столько светлых мыслей самых выдающихся сынов человечества. Ничего не было здесь лишнего — письменный стол у окна, два плетеных кресла, кушетка и стеллажи, стеллажи, стеллажи. Но на этот раз Андрей не стал рыться в книгах.

— Знаешь, зачем я притащился сюда по таким сугробам? — начал он издалека. — Общежитийская компания уполномочила меня попросить у тебя конспекты по фольклору и этнографии. Экзамен не за горами, а у нашего брата лодыря и плохоньких записей лекций нет. Вот мы и бьем тебе челом: дай свои хоть на одну ночь.

Олесю почему-то показалось, что никакая компания не уполномочивала Андрея просить конспекты, что совсем иные причины привели его на Соломенку, однако вида не подал.

— Возьми вон на столе. И скажи хлопцам: передаю им конспекты в вечное пользование.

— Ты что, уже успел их проштудировать? Но когда же? — удивился Андрей.

— Обо мне не беспокойтесь.

— Ну зачем же такие жертвы? Может, айда сейчас в общежитие да примемся всем скопом зубрить… В самом деле, сударь, почему бы вам не навестить наше скромное жилище?

Снова неопределенная улыбка скользнула по лицу Олеся:

— Да, может, как-нибудь в другой раз…

«Ломается, — по-своему понял отказ друга Андрей. — Да, вчера мы низко поступили с ним, но ведь когда люди искренне раскаиваются…»

— Ну, вот что, Олесь, бросим играть в жмурки и поговорим откровенно.

— А мы с тобой, по-моему, всегда откровенны.

— Не о том речь. Я хочу о вчерашнем. Мукоед с пьяных глаз такого наплел… Я прошу тебя: не принимай все это близко к сердцу.

— А я и не принимаю. Мукоед просто сказал то, о чем другие молчали.

— Только, ради бога, не становись в позу. Что тут говорить, все мы виноваты перед тобой. Те подлые шепотки на курсе… Кто-то же их распускает, а мы, бараны, слушаем, развесив уши, вместо того чтобы врезать хорошенько по мордасам разным шептунам. Да, да, виноваты, очень виноваты, но ведь и ты… Скажи честно: разве ты во всем прав? Почему сторонишься нас? Почему строишь из себя загадку?

Действительно, Олесь для однокурсников всегда был загадкой. Он аккуратно посещал лекции, образцово вел конспекты, и не только по программным предметам; мало кто мог сравниться с ним в знаниях, хотя он и не выставлял это напоказ. Среди студентов держался обособленно и независимо, ни с кем близко не сходился, однако со всеми был подчеркнуто вежлив и в меру любезен. В культпоходах и во всяческих вечеринках участия не принимал, к себе домой тоже никого не приглашал, кроме разве что Андрея. Никто из однокурсников понятия не имел, чем живет этот болезненный с виду юноша, о чем мечтает, к чему тянется. Возможно, именно поэтому одни его недолюбливали, а другие даже побаивались и сторонились. Особенно после того, как о нем поползли зловещие шепотки.

— Вот меня все считают чуть ли не самым близким твоим приятелем, но поверь: я во многих случаях не могу тебя понять. Скажи же наконец, что ты за человек?

Закрыв веки, Олесь задумался. Надолго задумался. Казалось, вот-вот он откроет Андрею свою душу. Но Олесь раскрыл глаза и как-то равнодушно спросил:

— Ну, ты нашел конспекты по фольклору? Хлопцы ведь ждут.

Глубокая скорбная морщина мгновенно пролегла у Андрея между бровей, отвердел, омрачился его взгляд.

— Эх ты!.. Неужели ждешь, что я на колени перед тобой стану? — обиженно воскликнул он и бросился к выходу.

В это время за стеной, в соседней комнате, что-то гулко стукнуло, и в следующий миг перед Андреем распахнулась дверь — на пороге вырос худой седобородый старик со встревоженным взглядом, в стареньком ватнике и поношенных валенках. То был дед Олеся по матери, Гаврило Якимович Химчук.

— О-о, да у нас гость! — улыбнулся он, а глаза обеспокоенно перебегали с Олеся на Андрея. — Что же ты, внучек, не приглашаешь Андрюху садиться, ноги ему еще для дальних дорог понадобятся.

— Да я уже домой собрался, — в знак приветствия Ливинский поклонился хозяину дома.

— Ну, так уж и собрался! А для кого же я моченые яблоки приготовил? Нет-нет, из этой хаты не выходят, не угостившись. Чем богаты, тем и рады.

— Ну, если моченые яблоки… — заколебался Андрей, боясь отказом обидеть Гаврилу Якимовича. — Честно говоря, меня что-то с самого утра на кислое тянет.

— Эге ж, после выпивки всегда так: только о кислом и думаешь.

— Что вы, дедусь, мы из непьющих.

— Оно и видно. Наш вон непьющий еле ноги вчера домой приволок…

— А знаете, он ведь и не нюхал горилки. Это мы состязания устроили, а тут вдруг как завьюжит…

Старик осуждающе покачал головой:

— Эх, неразумные вы головы… В мое-то время люди в такой день остерегались фокусы выкидывать. Поверье ведь существует: как проведешь первый день января, таким и весь год будет. А вы… Да в придачу, видно, еще и поссорились, леший бы вас забрал.

— Нет-нет, просто выясняли отношения, — возразил Олесь.

— Другому кому это скажи. По ушам вижу, что и сегодня продолжали вчерашний жаркий разговор.

Хлопцы опустили глаза.

— Ну да это не самая страшная беда. С добрыми людьми всегда можно прийти к согласию. А теперь погодите-ка, — и он трусцой выбежал из комнаты.

Вскоре вернулся с миской в руках, наполненной крупными, будто восковыми антоновскими яблоками. Олесю и Андрею не оставалось ничего другого, как приняться за них, а Гаврило Якимович, явственно ощущая потребность в своем здесь присутствии, стал наводить в комнате порядок. Отворил форточку, поправил занавески на окнах, смахнул утиным крылом папиросный пепел с письменного стола. Этот человек вообще не терпел неопрятности, а тем паче в собственном доме, где все, буквально все было сделано его неутомимыми руками. Даже сейчас, несмотря на свои шестьдесят восемь лет, он сам вел домашнее хозяйство, потому что дочка ежедневно в больнице с утра до ночи, а у внука университетских забот достаточно. Так что целыми днями, не приседая, то что-нибудь чинил, то стряпал, то портняжничал.

Но самой любимой для Гаврилы Якимовича, конечно, была работа в саду. Как только на дворе начинало дышать весной, он от зари до зари топтался возле деревьев. Обрезал «холостые» побеги, снимал с молодняка тесную зимнюю одежду из соломы, обмазывал известкой стволы. А тем временем приходила пора окапывания, обрызгивания, окулировки, привоя. И многотрудная работа старика не пропадала зря: каждую осень деревья одаривали его душистым щедрым приплодом. Но не искал Гаврило Якимович прибыли от тех урожаев. Когда над Мокрым яром начинала кружить осенняя желтая метелица, ворота его усадьбы широко распахивались для всей Соломенской детворы: пусть лакомятся озорники да узнают, какой щедрой может быть родная земля! А когда приезжала на седогривых конях зима и вьюжными вечерами к Химчукам сходились на огонек седоголовые железнодорожники, у Гаврилы Якимовича было чем угостить и их, спутников своей полной бурь и тревог молодости. Не выпускал он из дома, не попотчевав дарами сада, и друзей внука, хотя они почему-то не часто топтали стежку к Мокрому яру. Но именно последнее обстоятельство более всего и тревожило Гаврилу Якимовича. Вероятно, поэтому так и насторожила его перепалка между Олесем и Андреем.

— Ну, как, перекусили немножко? — обратился он через некоторое время к насупленным хлопцам. — А теперь миритесь, леший бы вас побрал! Ссориться — дело нехитрое, а вот суметь дружбу сохранить… Недаром же говорится: одно полено и в печи гаснет, а два и в поле горят.

Уже давно январская ночь опустилась над Киевом, уже давно в университетских коридорах утих многоголосый клекот, а возле триста тринадцатой аудитории все еще было людно. По неписаным студенческим законам вторая группа филологов дружно болела за тех, кто представал пред суровые очи экзаменаторов. Третьекурсники толпились у запотевших окон, в который уже раз просматривали зачитанные до дыр Химчуковы конспекты. Когда дверь аудитории раскрывалась, все бросались к вышедшему оттуда «мученику», обступали его тесным кольцом, а он, вялый, раскрасневшийся и счастливый, молча поднимал ладонь с растопыренными тремя или четырьмя пальцами. Все облегченно вздыхали: пронесло!

После этого начинался настоящий допрос: «Номер билета? Какие вопросы? Сколько было добавочных? Что отвечал?..» И бедняга, утирая вспотевший лоб, должен был обо всем добросовестно доложить товарищам. Его порой поправляли, давали дельные, хотя и запоздалые советы, критиковали за путаные ответы, как будто это и впрямь могло иметь теперь какое-то значение. Лишь после такого двойного экзамена группа отпускала счастливца на все четыре стороны.

Первыми, как правило, шли отчитываться о своих знаниях отличники. Они были чем-то вроде разведчиков или зондировщиков настроения и бдительности экзаменатора, его манеры проверки знаний. Их наблюдения сразу же становились известными всей группе, и каждый делал для себя необходимые выводы. Такой порядок стал уже традиционным во второй группе, и, возможно, именно благодаря ему никто из студентов за все годы учебы не получил неудовлетворительной отметки.

Но на сей раз добрая традиция была нежданно-негаданно нарушена. Началось с того, что утром почему-то не явился в университет Олесь Химчук, а у Галины Кондратенко, согласившейся сдавать экзамен первой, во время обдумывания билета вдруг начался сердечный приступ, и пришлось вызывать скорую помощь. Но больше всего настроение студентам испортило то, что вместо кроткой и доброй Марии Даниловны, накануне заболевшей, экзамен по фольклору принимал профессор Шнипенко.

Специализировался Шнипенко по истории Украины эпохи феодализма, но одновременно был признанным знатоком украинской литературы, искусства, этнографии и фольклора. Среди студентов университета он пользовался «железным» авторитетом: на его лекциях всегда можно было видеть рядом с историками и филологами физиков, биологов, юристов. Богатый жизненный опыт, несмотря на сравнительно молодой возраст, огромная эрудиция во многих отраслях знаний и незаурядные ораторские способности делали его лекции-концерты настолько интересными и популярными, что они нередко заканчивались дружными аплодисментами слушателей. Однако старшекурсники почему-то недолюбливали Шнипенко и между собой язвительно прозывали его Феодалом. Поговаривали, что он очень злопамятен и мстителен, коварен и двулик. Но, ко всеобщему удивлению, профессор в этот день никому из филологов не влепил двойку, хотя на пятерку тоже пока не расщедрился. Но с этим легко смирились.

…Последним должен был сдавать экзамен Олесь Химчук, которого посланцы группы только к вечеру разыскали в академической библиотеке и почти силой притащили в университет. Когда он вошел в триста тринадцатую аудиторию, студенты стали расходиться по домам: за Химчука в группе никогда не болели — этот сдаст! Те же, что остались, сбились в конце коридора и стали обсуждать, как лучше отметить успешное начало экзаменационной сессии. Девушки предлагали поехать в Соломенское общежитие на танцы, ребята настаивали на том, чтобы устроить в складчину «тайную вечерю». Лишь Андрей Ливинский не принимал участия в этой дискуссии. Повертевшись между однокурсниками, с недобрым предчувствием поспешил к экзаменаторской. Он знал, хорошо знал, что Олесь и не заглядывал в конспекты, которые подарил неделю назад общежитийцам.

Осторожно приоткрыв массивную дубовую дверь, Андрей заглянул в щель и увидел раскрасневшегося Олеся за кафедрой, пылко доказывавшего что-то профессору. А тот, низко опустив крупную с длинными седыми волосами голову, неподвижно сидел за партой и, казалось, бесцеремонно дремал. Но вот он резко откинулся назад, легко встал и, заложив руки за спину, принялся энергично ходить между партами. Промерив туда-сюда аудиторию, остановился напротив Олеся, зачем-то снял очки. «Нервничает. Теперь Олесю конец. Двойка! И зачем было ему вступать с Феодалом в дискуссию?..» Но каково же было удивление Андрея, когда он услышал раскатистый профессорский бас:

— Что же, уважаемый, придется мне сложить оружие. Да, да, ваша взяла! Правда, не со всеми предложенными вами положениями я могу полностью согласиться, но суть, ясное дело, не в этом. Главное — у вас своя собственная и притом весьма неординарная точка зрения на такие архизапутанные вещи…

«Вот так Олесь! Вот так молодчина — победить самого Феодала! — чуть не затанцевал на радостях Андрей. — И это же без подготовки, без ночных зубрежек…»

Внезапно чьи-то мягкие и теплые ладони закрыли ему глаза. Андрей осторожно отстранил эти руки, оглянулся — перед ним стояла  о н а. Невысокая, улыбающаяся, в темно-коричневом зимнем пальто с собольим воротником. Из-под белой пуховой шапочки выбивались тяжелые, словно увлажненные, каштановые пряди, которые все чаще снились ему в последнее время.

— О, Светлана!..

— Что, не ждал?

— По правде говоря, нет. Как твой сегодняшний экзамен?

— Спасибо, хорошо. А твой?

— Пронесло.

— А за кого это ты так болеешь? — спросила, хитро прищурившись.

— Да вон, Олесь наш профессора на лопатки кладет.

— Профессора Шнипенко? — удивилась Светлана и заглянула в щель.

Андрей тоже припал к узенькому проему.

— Все это правильно, конечно, — долетел из аудитории знакомый бас. — Но как бы вы могли объяснить подобное общественное явление?

Андрей со Светланой увидели, как опустилась крутолобая, с глубокими залысинами Олесева голова. Неужели загнал-таки Феодал его в тупик? Но после недолгой паузы послышался размеренный юношеский голос:

— Так сразу ответить на ваш вопрос непросто. Хотя мне кажется… Нет, я уверен, что обычай этот мог зародиться только в период перехода от скотоводства к земледелию. Если же учесть, что пращуры наши были весьма добросердечными и гуманными, — они ведь категорически отбросили рабство как форму организации общества, — то корни этого обычая станут еще понятнее. Наверное, сталкиваясь с иноплеменниками, скифы-пахари давали им в знак дружбы свое величайшее сокровище — зерно. Мол, берите его и, коли есть желание, сейте в землю рядом с нами, мы вас не чуждаемся и злых намерений не имеем. Но вряд ли тогда для зерна существовало специальное обозначение, это понятие, по-видимому, укладывалось в слово «добро». Так вот, по-моему, довольно неуклюжее с современной точки зрения и не совсем понятное выражение «добро пожаловать» запечатлело в себе этот прекрасный гуманный обычай наших далеких пращуров…

— Странно, откуда он все это знает? — удивилась Светлана.

— О, ты даже не представляешь, какая светлая голова у нашего Олеся!

Через минуту-другую Химчук вышел из аудитории. И сразу же попал в объятия Андрея.

— Ну ты и даешь! Поздравляю, поздравляю! А я сначала было подумал… Ох, извини, что не познакомил… Однокурсница наша с западного факультета, Светлана Крутояр.

О, эти ясные глаза, чуть припухшие по-детски губы, высокий лоб хорошо были знакомы Олесю. Сколько раз, сидя в читальне, он украдкой любовался этой девушкой! Однако сейчас и виду не подал, что знает ее. Просто подал руку и сказал то, что первым пришло в голову:

— У вас очень хорошее имя. Пусть только не обойдет вас счастье быть для кого-то негасимым светильником до последней березки.

— Вы, может, смогли бы и историю моего имени рассказать?

— А это вас сейчас больше всего интересует?

— Послушать можно.

— С вашего разрешения, в другой раз.

К ним подкатилась ватага однокурсников:

— Что, Химчук, «пятак» и сегодня огреб? Один на всю группу?

— Он такие там турусы на колесах перед профессором развел… А у меня давно живот судорогой от голода свело.

— Поллитру с него за задержку!

— А за пятерку — другую!..

Но тут разговор прервался — в дверях аудитории появился профессор. Высокий, плотный, в дорогом пальто с шалевым воротником, какой-то не по-современному громоздкий. Окинул исподлобья притихших студентов тяжелым взглядом и с неожиданно мягкой улыбкой спросил:

— По какому поводу, разрешите узнать, собралось такое избранное общество?

— Болели за тех, кто сдавал вам экзамены, — степенно ответил Кушниренко за всех, как и надлежало старосте.

— Дух дружбы, значит, взаимовыручка… Что ж, это прекрасно! Послушайте, а не выпить ли нам сейчас по чашке горяченького кофе? А? — И положил панибратски руку Ивану на плечо.

— С большим удовольствием, Роман Трофимович! — опять-таки за всех ответил Кушниренко.

— Как, пойдем? — шепотом спросил Андрей у Светланы.

— А чего же, пойдем, как все.

— Тогда прошу за мной! — бросил клич Шнипенко и направился к выходу. — В моем доме для хороших гостей всегда найдется крепкий кофеек.

Ошарашенные таким неожиданным предложением, студенты замялись, затоптались на месте. Но отступать было некуда. И они пошли веселой гурьбой.

Отколовшись от компании однокурсников, Иван Кушниренко возвращался в общежитие в одиночестве. Шел ярко освещенными киевскими улицами, а в душе было мрачно и неуютно, как в заброшенном погребе. Все время слышался ему гулкий, как выстрел, удар двери, которую профессор демонстративно захлопнул, считай, перед самым его носом. Иван умышленно изловчился оставить кабинет последним, чтобы оказаться с глазу на глаз со Шнипенко, попросить извинения за допущенную бестактность, объясниться, но Феодал, вишь, даже выслушать его не пожелал. Откровенно вытолкнул в спину за порог и так грохнул вслед дверью, что, кажется, поднял на ноги весь свой «профессорятник».

«Как же так случилось, что от меня отвернулся человек, который в свое время буквально за руку вводил в этот сложный и коварный мир, часто помогал не только мудрым словом, но и звонкой монетой, доверял столько тайн?.. — мучительно раздумывал Иван. — Как случилось, что за один вечер я разрушил почтя все, что с такими трудностями и риском возводил годами? На кой бес возражал Феодалу? Ведь знал, хорошо знал, как тяжела рука и как беспощадно сердце у Шнипенко по отношению к своим противникам… А может, эта перепалка — только подходящий повод, чтобы отвязаться от меня, может, я просто больше ему не нужен? Сделал свое дело, а теперь — на свалку! Уступи дорогу другому. Но на ком же, интересно, остановил свой выбор Шнипенко, на ком?.. Неужели на Химчуке? Очевидно, так и есть. Иначе зачем бы тогда так расхваливал очкастого умника перед хлопцами?»

И какая-то саднящая, невероятно острая ненависть к Олесю всколыхнулась и стала тяжело затвердевать в Кушниренковом сердце. Вообще-то Ивана издавна мучила жгучая неприязнь к этому молчаливому книжному червю, хотя он тщательно скрывал свои чувства от других. Еще на первом курсе произошел случай, который разъединил их, можно сказать, навечно.

Уже в первую свою студенческую осень Иван пробился в курсовое начальство и по собственной инициативе завел блокнот, в котором тайком записывал свои повседневные наблюдения и выводы об однокурсниках. Так, на всякий случай, а вдруг да понадобится когда-нибудь. Заметки об отдельных нарушениях дисциплины, неосторожных выражениях в дружеском кругу, отрицательных чертах в характерах товарищей он держал конечно же в строгой тайне. Держал, но, к сожалению, не удержал. Однажды весной выбрались они всем курсом в Боярский лес на маевку. Играли в мяч, лазали по деревьям за птичьими яйцами, и Иван не заметил, как из нагрудного кармана выскользнул злосчастный блокнот. А когда увидел его в руках у Химчука…

Неизвестно, читал Олесь эти злосчастные записи или нет, но с тех пор Иван уже не знал покоя. Ему казалось, что при каждой встрече Химчук загадочно морщит лоб, с затаенным презрением смотрит ему в глаза, что этот молчун выжидает лишь удобного случая опозорить его перед всем университетом. Чтобы избежать моральной катастрофы, он не раз пытался сдружиться с Химчуком или, по крайней мере, чем-то задобрить, но Олесь оставался подозрительно равнодушным ко всем его порывам. И вот после многочисленных неудач Иван возненавидел Химчука, как никого на свете; его буквально душила жажда причинить Олесю что-нибудь невероятно подлое и мучительное. Именно в эти-то дни и поползли среди филологов слухи, будто Олесь доносчик. Одни им поверили, другие — нет, но с тех пор никто и ни за что уже не поверил бы Олесю, если бы он поведал святую правду про «черный блокнот» Кушниренко. Подумали бы: неуклюже оправдывается, хочет на другого бросить тень.

…Вернулся в общежитие Иван далеко за полночь. Не раздеваясь, прилег на кровать. Но сон не брал. Если бы хоть Мукоед не так храпел, а то словно ржавым гвоздем по сердцу скреб. Не поднимаясь, Иван ткнул ногой в лицо Федора — тот вскочил, круто выругался спросонок и снова брякнулся в постель. Однако больше не храпел. И все же сон обходил Кушниренко. Теперь его раздражала мандолина, тоскливо стонавшая в коридоре в могучих руках Анатолия Мурзацкого, с которым Иван с осени проживал в одной комнате. Хотел было войти, сказать, чтобы тот прекратил полуночный концерт, но не решился. Разве Мурзацкий послушает? А послать, куда Макар телят не гонял, как пить дать, пошлет. Да еще, чего доброго, и оплеуху отвесит.

На курсе Анатолия издавна считали грубияном и забиякой. У него был крутой и мрачный нрав, он до исступления ненавидел хвастунов и хитрецов, был крайне несдержан в словах и в поступках. Когда не хватало аргументов для доказательства собственной правоты, Мурзацкий частенько пускал в ход свои полупудовые крестьянские кулаки, за что имел не один выговор от декана. В университет Анатолий приехал из какого-то степного ингулецкого села, где работал трактористом, большого тяготения к наукам не проявлял, с «городскими умниками» дружбы не водил, но, ко всеобщему удивлению, страшно нравился девушкам, несмотря на мутное бельмо на левом глазу. Неведомо, что их привлекало в этом простоватом, прямодушном парне. Могучая фигура, независимый и гордый характер или, может, равнодушие к женщинам? Лекции он посещал через одну, а вечерами преимущественно просиживал на подоконниках коридора общежития, наигрывая на мандолине жалобные мелодии.

Иван перевернулся на бок, накрыл голову одеялом — дурно, нечем дышать. Нет, это не ночь — истинный ад!

Встал, разделся, вылил с полграфина воды на рушник, обтерся им с ног до головы. Стало как будто бы легче. Лег навзничь, закинув руки за голову: «Что это со мной сегодня? Ну, произошла осечка, так с кем этого не бывает. Завтра же встречу Феодала, любой ценой постараюсь задобрить его, и он сменит гнев на милость. Должен сменить! Кто еще оказал ему столько тайных услуг, сколько я?! Но придет ли покой в мою жизнь после примирения с профессором?» — вдруг спросил себя. И ничего определенного ответить не мог. С беспощадной откровенностью сознался сам себе, что всегда жил в каких-то тревогах, всегда чего-то боялся. А почему?.. И, как строгий судья, начал шаг за шагом прослеживать свою жизнь.

Мало радости изведал он за свои двадцать два года. Детство прошло в бедности и нехватках — слепой отец кормильцем семьи не мог быть, а разве под силу было матери заработать на четыре рта? Поэтому нужда не покидала их убогое жилище. А когда ему повернуло на семнадцатый, слегла и надорвавшаяся мать.

— Довольно вам жилы из меня тянуть, — сказала в отчаянье детям. — Учитесь сами себе на хлеб зарабатывать. В ваши годы я уже зарабатывала…

Младший брат и сестра вняли материнскому совету, а он, Иван, не сошел с взлелеянного в мечтах пути.

— Работать не пойду! Хочу учиться. Выбьюсь в люди и без вашей помощи!

Кто знает, удалось ли бы ему выбиться в люди, если бы не школьные учителя. Они ежемесячно в большой тайне собирали между собой деньги и посылали их по почте Ивану до тех пор, пока тот не получил аттестат зрелости. Но не меньшие трудности ожидали его и после десятилетки, когда пришла пора выбирать жизненную стезю. Одноклассники развеялись кто в педагогический, кто в сельскохозяйственный или медицинский институты, а его не привлекала ни профессия учителя, ни врача, ни агронома, ни инженера. Разве для этого он столько всего вытерпел, чтобы через несколько лет снова очутиться в глуши и до конца дней своих заниматься рутинным будничным делом? Нет, Иван мечтал об исключительном и особо почетном труде. Но кем для этого надо стать? Исследователем?.. А что сделаешь в середине XX века, когда и оба полюса, и теория относительности уже давно открыты? Писателем?.. Но выше Толстого или Горького не прыгнешь. Актером неплохо бы стать, но для этого надобен талант, а Иван в себе тяготения к сцене не замечал. Вот и родилась у него дерзкая мысль, которая, подобно компасу, вела его через все трудности и преграды, обусловливала все дальнейшие поступки.

«Каждый стремится найти свое место в жизни, — рассуждал он не без иронии. — И многие находят. Но велико ли это достижение? Сил одного человека ведь слишком мало, чтобы сделать что-то величественное, непоправимое. Иное дело, если объединить усилия множества людей. Но кто их объединит, кто сплотит массы и поведет за собой? Только предводители, вожаки. Они и только они двигают прогресс и навсегда входят в историю!»

Поэтому поступал Иван Кушниренко в Киевский университет с твердым, непоколебимым намерением выковать из себя предводителя, ярко проявить в столице свои организаторские способности. И, к превеликой его радости, заветные мечты вскоре начали сбываться. Уже в первые недели учебы его заметили по выступлениям на собраниях и рекомендовали в курсовое комсомольское бюро, затем кооптировали в факультетский комитет Осоавиахима. И все это укрепляло в нем уверенность в правильности выбора жизненного пути.

Правда, с учебой не очень-то клеилось. Много времени забирали всякие заседания и беготня по общественным делам, да и подготовка школьная оказалась слишком уж жиденькой. Это он остро чувствовал всякий раз даже в обычных разговорах с однокурсниками — киевлянами. Сапфо или Фальконе, Рахманинов или Лесь Курбас[2], о которых они говорили буднично-привычно, для него были пустым звуком; он не разбирался ни в музыке, ни в технике, ни в театральном искусстве. Порой Иваново сердце захлебывалось от испепеляющей обиды за свою интеллектуальную неполноценность, ограниченность; ему до неистовства хотелось ошеломить собеседников чем-то чрезвычайным, архиумным, однако это — увы! — редко когда удавалось. И тогда у него невольно рождалась неприязнь к городским умникам, но он изо всех сил старался ее скрыть от постороннего глаза. Все же порой она прорывалась, это случилось сегодня в квартире Шнипенко.

Вернулся из ночных странствий Андрей Ливинский. Не снимая пальто, потихоньку спросил:

— Ты спишь, Иван?

Тот не откликнулся.

— Эх, Иван, как можно спать в такую прекрасную ночь? — и Андрей, как мальчишка, закружился по темной комнате.

«От счастья бесится, — недобрая зависть шевельнулась в Ивановом сердце. — Наверное, послонялся с той пышноволосой, и уже — радости на всю улицу. Счастливый!»

Андрей и впрямь был бесконечно счастливым в этот зимний вечер.

Оставив профессорскую квартиру, они со Светланой, не сговариваясь, свернули на Золотоворотскую улицу. На ту улицу, где прошлой осенью скрестились их стежки-дорожки. Случилось это в сентябрьский вечер после кратковременного, но обильного ливня. Андрей возвращался в общежитие и неподалеку от Золотых ворот настиг стройную девушку в легком сиреневом платье и белых парусиновых туфельках, которая растерянно переминалась с ноги на ногу перед широченной, через всю улицу, лужей. Какое-то мгновение они смотрели друг на друга, а потом он сказал:

— В таких туфельках через такую лужу… А что, если я вас перенесу?

Она согласилась без всяких там охов и ахов. Бережно взяв незнакомку на руки, Андрей зашлепал по воде и вдруг почувствовал — впервые в жизни! — какою сладкой может быть иной раз ноша. Потом проводил девушку домой, но так и не догадался спросить, кто она, как ее имя. Поэтому на следующий вечер он снова появился у знакомого дома на углу Институтской и Ольгинской. Снова встретились, познакомились, разговорились. Оказалось, Светлана, как и он, любит и наизусть знает немало стихов Блока и Кедрина, Олеся[3] и Лорки. И, встречаясь в дальнейшем под ясными звездами, они чаще всего говорили о поэзии.

Но сегодня Андрей был молчалив, словно бы чем-то встревожен. Сдвинув брови, он вглядывался в низкое темное небо и прислушивался к чему-то такому, что далеко не каждый мог услышать. Светлана даже ступала осторожно, чтобы не вспугнуть его грез, и ждала, пока он не заговорит.

И вскоре он заговорил. Размеренно, напевно:

— А ну, попробуй! — исполненная сладостным ожиданием чего-то нового, Светлана засмеялась и побежала к Золотоворотскому скверу.

Андрей — за нею. «Если догоню ее до Золотых Ярославовых ворот, быть нам навеки вместе», — загадал про себя и неожиданно поскользнулся. Пожалуй, так и не догнал бы, если бы на ступеньках, ведших к памятнику былого величия Руси, она внезапно не остановилась и не протянула навстречу Андрею руки. Не раздумывая, он подхватил ее, внес наверх и вдруг почувствовал на своей щеке легкое прикосновение несмелых горячих губ.

— Ну, вот мы и достигли Золотых ворот… — прошептал Андрей. — Остается только насобирать осколков солнечного камня…

Светлана удивленно взглянула на него:

— Ты о чем?

— О нашем счастье.

— Но при чем же тут осколки солнечного камня?

— Это — символ человеческого счастья. Легенда так гласит, — и он стал воодушевленно рассказывать о том, как в древние-предревние времена старейшина славянского племени перед смертью повелел своим четырем сыновьям добраться на край земли до Золотых ворот, за которыми как будто бы находились россыпи солнечного камня, и хоть один обломочек великого светила добыть для собратьев, чтобы он осветил им дорогу к счастью…

— Какая чудесная игра фантазии! — вырвалось у восхищенной Светланы, когда Андрей закончил свою приподнято-романтическую повесть. — И где ты только вычитал такую легенду?

— Не вычитал, от Олеся Химчука услышал.

И снова Олесь! В третий раз за вечер слышала она об этом юноше. Что же это за вундеркинд такой?..

Потом они, взявшись за руки, долго бродили по ночным улицам. И было им так хорошо, что никак не могли расстаться. Распрощались лишь перед рассветом в надежде, что грядущий день принесет еще больше радости.

…Вот и настал для студентов долгожданный день окончания зимней экзаменационной сессии. После трех недель напряженной зубрежки все предельно устали, и последний экзамен по русской литературе был скорее испытанием нервов, чем проверкой знаний. Но когда рука доцента Пятаченко вывела в зачетной книжке Мукоеда последнюю отметку, вторая группа филологов сразу же забыла и все треволнения под дверью экзаменаторской, и бессонные ночи. Начался настоящий праздник.

По старому студенческому обычаю в аудиторию, куда еще совсем недавно входили нехотя и со страхом, принесли под полой бутылку шампанского, сбились тесным полукругом. Кушниренко, как и полагалось старосте, символически окропил вином кафедру и пустил вино по кругу. Радуйся, молодежь! А когда завершилась «официальная» часть, настала пора прощания. Многие из третьекурсников в этот же день уезжали на каникулы в родные края.

— Вы тоже сегодня в путь? — обняв за плечи Андрея и Олеся, спросил Иван, хотя прекрасно знал, что хлопцы условились провести зимние вакации в селе на Полтавщине, где учительствовали родители Ливинского.

— Завтра утром, а сейчас — на вокзал за билетами.

— Завидую вам. На Полтавщине сейчас такие снега… Вот где бы на лыжах походить!

— Так поедем с нами, жалеть не будешь!

— Что вы, что вы! — ужаснувшись, замахал руками староста. — Меня до того завалили общественной работой… Комнату культурных развлечений в общежитии оборудуй, делегацию отличников в Москву отправь, вечер сатиры и юмора проведи, лыжный агитпробег по селам Киевщины организуй! Как видите, рада бы душа в рай, да грехи не пускают. Так что езжайте одни, отдыхайте после трудов праведных, набирайтесь сил, а я уж тут как-нибудь…

— Ну, руководи, руководи, — бросил Андрей с неприкрытой иронией.

Пожали на прощанье руки и разошлись.

А через каких-нибудь полчаса Ливинский с Химчуком были уже на киевском железнодорожном вокзале. Он встретил их духотой и клокочущим гамом. Шарканье по цементному полу тысяч сапог, детский плач, пьяный смех, неразборчивое бормотание динамиков — все это сливалось в какой-то сплошной гул, отчего гигантское каменное, под высоким сводом помещение, где скрестились дороги множества людей, казалось тесным и очень неуютным. Хлопцы с трудом пробились к студенческой кассе, пристроились в конце длиннющей очереди, а потом чтобы не тратить зря времени, по предложению Андрея пошли на телеграф послать на Полтавщину весть о своем приезде.

Помещение вокзального телеграфа показалось им блаженным пристанищем покоя и тишины. Там находилось всего несколько человек — две пожилые колхозницы дремали на скамейке возле теплой батареи, молодая мать, пристроившись на чемоданах, устало баюкала младенца и немолодой мужчина в поношенной шинели что-то писал у окошка дежурной. Пока Андрей составлял рифмованное послание родителям, Олесь проглядывал свежую газету, купленную по дороге на вокзал. Сводку о снегозадержании в районах области, репортаж с трикотажной фабрики, короткий фельетон.

Но вот его взгляд задержался на сообщении о речи, произнесенной в Мюнхене рейхсканцлером Германии по поводу двадцать первой годовщины основания фашистской партии. Пробежал глазами по газетным строкам и остановился на многозначительной фразе Гитлера: «Перед нами новый год борьбы. Мы знаем, он принесет с собой великие решения, и с уверенностью смотрим в будущее…»

«Великие решения… Что имеет в виду коричневый канцлер?» — какая-то неясная тревога зародилась в юношеском сердце. Все в городе только и говорили, что фашисты готовятся к войне с Советским Союзом. Олесь этому и верил и не верил, но вот фраза Гитлера о великих решениях…

Вдруг он почувствовал на себе пристальный взгляд. Оглянулся — никого знакомого. Снова склонился над газетой, но чей-то сверлящий взгляд не давал ему покоя, он так и буравил, так и прожигал насквозь. Гневно повернул Олесь голову и сразу же встретился с проницательными зеленоватыми глазами мужчины в измятой солдатской шинели. Незнакомец был высок, чуть сутуловат, на вид лет сорока — сорока пяти. Продолговатое, обескровленное лицо не отличалось правильностью черт, но сохраняло черты интеллигентности. И тут внимание Олеся привлекли руки незнакомца. Удивительно длинные, тонкие, какие-то синеватые пальцы с подагрическими суставами будто выбивали на невидимых клавишах нервные ритмы. Олесь замер — эти пальцы ему были знакомы, очень хорошо знакомы. Несомненно, перед ним стоял Максим. Правда, постаревший, помятый, но он. Те же зеленоватые с желтой искринкой глаза, тот же подбородок с ямочкой…

— Не узнаешь старого приятеля? — криво усмехнувшись, процедил сквозь зубы человек в шинели. — Неужто я так изменился?

Олесь вспомнил и эту пренебрежительную манеру разговаривать сквозь зубы, со змеиной усмешечкой, но сделал вид, что не узнал Максима. О чем мог он сейчас говорить с этим человеком? Олесь молил судьбу, чтобы Максим исчез, растаял, испарился бесследно.

— Оно и неудивительно: столько времени прошло… А добро вообще очень скоро забывается…

— Нет, я добро помню, — молвил Олесь глухо. — Где же ты теперь?

— Между небом и землей. Вот только-только из военного госпиталя выписался. Почти год после финской провалялся. Видишь, что на память осталось? — он подступил к столу и рванул воротник сорочки.

И тут Олесь с Андреем увидели у Максима на шее уродливые багровые шрамы на месте недавно зажившей рваной раны.

— Кто вы такой? — Ливинскому явно не терпелось познакомиться с новоявленным героем.

— Давний приятель вашего спутника… Простите, у вас папиросы не найдется? Три недели во рту не держал, а в кармане ни гроша…

Словно награду, Андрей протянул коробку студенческих «гвоздиков». Максим тут же, в помещении телеграфа, закурил, жадно затянулся дымом и блаженно закрыл глаза. Потом положил свою узкую ладонь на руку Ливинского и доверительно сказал:

— Вот видишь, друг, в каком состоянии можно иногда оказаться. Здоровья нет, крыши над головой нет, и знакомые не хотят тебя знать… — и кивнул с усмешечкой на Олеся.

Андрей искоса взглянул на однокурсника, стараясь понять, почему он так холодно держится со своим старым знакомым. О, как дорого заплатил бы Олесь, чтобы никогда не было этой встречи! Все существо его буквально стенало: «Уйди прочь от Бендюги! Беги отсюда быстрее хоть на край света! Не вздумай отворять дверей своего дома этому человеку. Не вздумай!» Однако логика вещей, подкрепленная воспоминаниями, диктовала совсем иное: а кто протянул тебе руку помощи, когда ты сам очутился в безвыходном положении? Кто дал приют, когда весь мир, казалось, отвернулся от тебя? Почему же сейчас ты чураешься своего бывшего спасителя? Разве порядочные люди так платят за добро?.. Ты обязан помочь Максиму! Кем бы он ни был для других, а для тебя — прежде всего спаситель. Ты должен ему помочь!

— Мой дом всегда открыт для хороших людей. Если хочешь, можешь остановиться в нем, — сказал Олесь, хотя интуитивно чувствовал, что поступает дурно.

— Спасибо, — из глаз Максима едва не брызнули слезы. — Другого я и не ждал: у тебя всегда было доброе сердце…

— Послушай, Олесь, кто этот странный человек? Кем он тебе приходится? Почему тебя так взволновала встреча с ним?.. — засыпал его вопросами Андрей, когда они отправились к кассе, оставив Максима ждать на телеграфе.

— Потом об этом, потом. Оставь меня сейчас в покое…

Купили билеты. Договорились, что завтра по дороге на вокзал Ливинский завернет в Мокрый яр, и распрощались. Олесь пошел на телеграф. Оттуда вместе с Максимом направились на Соломенку.

— Вижу, ты не очень рад этой встрече, — первым подал голос Максим после длительного молчания. — Наверное, боишься меня…

— С чего ты взял?

— А с того самого… Хотя на твоем месте я тоже, пожалуй, чувствовал бы себя скверно. Ты ведь видишь перед собой все того же Максима Бендюгу, каким он был в далеком прошлом, даже и не подозреваешь, что меня прежнего давным-давно уже не существует. Я самолично уничтожил его! Уничтожил в бою за Советскую Родину, кровью смыл с себя его презренное имя. Понимаешь? Вот такой дорогой ценой купил я себе путевку в новую жизнь.

У Олеся точно гора с плеч упала.

— Слушай, а куда ты девался тогда, в Саратове? — спросил он, впервые открыто посмотрев в глаза бывшему напарнику.

— Куда же, как не в тюрягу! Влип, понимаешь, как сопливый карманный щипач. Сцапали меня архангелы и под суд. Пять лет, как пять пальцев, получил! Счастье мое, что следствие не установило, какая у меня подкладочка, кто я на самом деле… Попал, значит, в гости к белым медведям. Ночи там шикарные, по полгода тянутся. Так что времени достаточно для размышления над своим житьем-бытьем. Вот я и спросил у себя: «Тебе, Максим, уже давненько тридцать стукнуло? В таком возрасте людям не грех и о старости подумать. А на что ты надеешься в будущем? Неужели так и собираешься закончить свои мытарства на тюремном кладбище?» И веришь, жаль мне стало самого себя. Как паршивого, бездомного пса жаль. Вот тогда и начался для меня самый страшный и самый беспощадный суд — суд совести. Пытался даже руки на себя наложить — зэки из петли вынули. И подсказали письмо Калинину, старосте всесоюзному, написать. Я и накатал. Как перед родной матерью, все начистоту выложил. Не скрыл и того, кто я такой, и что судили меня далеко не за все мои злодеяния. Мол, наказание я заслужил значительно суровее, но теперь оно мне не страшно, ибо казнюсь я судом собственной совести. Знаю, сознавался чистосердечно, нет для меня прощения, но если можете поверить человеку, которого вытащили из петли, дайте ему возможность искупить свои грехи. Ну, а на то время заваруха с белофиннами началась, вот я и просил, чтобы меня на фронт направили, хотя веры в успех не было никакой… И что же ты думаешь? Через несколько недель вызывают меня к самому начальнику лагеря и вручают увесистый конверт с множеством сургучей. Взял его в руки, а вот читать, хоть убей, не могу: плывет все перед глазами… Короче, освободили меня. Поверили! Вот так, значит, и очутился я на Карельском фронте. О, нелегкая это штука война! Ноги отморозил, рану тяжелую получил, чуть голову не сложил. Но я счастлив: человеком же и без рук-ног можно быть. Теперь вот взял курс на мирную линию. Правда, пока еще не знаю, куда податься, с чего начать. Но это не важно. Главное, что желаю жить честно!

Говорил Максим прерывисто, взволнованно, и сомневаться в его искренности Олесь не мог. Более того, ему было стыдно за ту свою минутную подозрительность. «Как нужна сейчас Максиму поддержка и доверие, а я чуть не оттолкнул его своим презрением, пренебрежением… О, сколько людей, сбившихся с правильного направления, возвратилось бы на честный путь, если бы мы были к ним хоть немного внимательнее и великодушнее»…

— Прости меня, Максим, нехорошо я о тебе сначала подумал…

— Что ж, в этом я сам виноват. Только, пожалуйста, не называй меня больше Максимом. Никогда не называй! Я же говорю: Бендюги больше не существует! Он остался как горькое воспоминание о прошлом. Отныне мне Советская власть новое имя и фамилию подарила — Сергей Куприков.

— С радостью и даже превеликой буду называть тебя Сергеем, — и Олесь, словно при первом знакомстве, подал бывшему Бендюге руку.

— Ну, а ты как же? Что делаешь в Киеве?

— О себе, собственно, мне и рассказывать нечего. Сидеть не сидел, воевать тоже не довелось. Давно живу дома с дедусем и мамой. Учусь в университете.

— Ого-го! Далеко пошел!

Смеркалось, когда они подошли к небольшому домику под железной крышей над Мокрым яром, где издавна жила семья Химчуков.

— Заходи, — отворив калитку, предложил Олесь Куприкову. — Гостем будешь.

…В село на Полтавщину к Ливинским Олесь конечно же не поехал. Утром следующего дня сказал Андрею:

— Прости, но я остаюсь: неудобно бросать гостя одного.

— Жаль. Представляешь, как нас там ждут… Но я понимаю, иначе нельзя. Обстоятельства!

Олесь проводил Андрея на вокзал, а когда вернулся домой, застал Куприкова в своей комнате. Он с любопытством рылся в старинных книгах и даже не услышал, как скрипнула дверь. Или, может, не подал вида. Олесь остановился на пороге, а потом на цыпочках попятился, чтобы не мешать гостю. Но его остановил бодрый голос:

— Как, по-твоему, друг, я внешне сильно изменился?

— Тебя нелегко узнать. Да оно и понятно: у кого обновляется душа, у того меняется и внешность.

— Годы, годы… Они берут свое.

«Хитрит Сергей. Намеренно избегает серьезного разговора, хотя на душе, наверное, черти на кулачках бьются, — по-своему истолковал он сказанное Куприковым. — Чем только ему помочь? Словами такого человека не расшевелишь, а сделать что-нибудь существенное для него я бессилен».

— Может, в город сходим, — предложил Олесь после минутного размышления.

— А что там делать?

— Просто побродим. Ты же в Киеве, кажется, не бывал?

Куприков поставил книгу на стеллаж, как-то насмешливо взглянул на Олеся:

— Что ж, пойдем. Бывшего вора не стоит оставлять одного в квартире.

— Стыдись! — вспыхнул Олесь. — Я к тебе с открытым сердцем, а ты…

— Ну, ладно, ладно, беру свои слова обратно. А познакомиться с матерью городов русских мне и впрямь не мешало бы.

Вскоре они уже неторопливо шагали Мокрым яром. Олесь нежно любил родной город, но этот тихий уголок с двумя распадками у Батыевой горы был всего милее его сердцу. Возможно, потому, что именно тут отзвенело его детство, ошалелым вихрем промчалась юность. Он сызмальства знал множество волнующих преданий, связанных и с Батыевой горой, и с Соломенским трактом, и с капризной Лыбедью. Чтобы как-то развлечь спутника, начал рассказывать одну за другой полулегендарные истории.

— А этот ручей, знаешь, как называется? — спросил, когда они взошли на мост через Лыбедь. — Да, да, именем сестры основателей нашего города Кия, Щека и Хорива. По Лыбеди когда-то заморские парусники плавали. Не веришь? Так знай: в древности это был надежный защитник Киева. Как свидетельствует летопись, во времена Владимира Мономаха здесь утонула почти вся половецкая орда, отважившаяся перейти Лыбедь вброд, чтобы ворваться в столицу русичей с запада… Да и сейчас это весьма удивительная река. В самые лютые морозы не замерзает, хотя воды в ней, честно говоря, воробью по колено.

Куприков нагнулся над мостовыми перилами, некоторое время задумчиво наблюдал, как внизу волнуется, вспыхивает между камешками слабенькое течение, а потом едва слышно произнес:

— Выходит, обмелела, заплесневела прежняя заступница святой Руси. Смердящие отбросы, мусор и грязь захламили ее русло. Неужели в будущем не найдется сил, чтобы очистить ее от ила истории?

— Ты о чем? — удивился Олесь.

— Да все о том же, — уклонился от прямого ответа Куприков и резко выпрямился. — Хватит лясы точить, потопали дальше.

Они заглянули в опустевший на время каникул университет. По всем закоулкам поводил Олесь гостя, рассказывая о революционных традициях этого храма науки, но Куприкова все это почему-то мало интересовало. Он поспешил к выходу.

— О, кого я вижу! — неожиданно встретили в вестибюле Светлану. — Почему же вы, Олесь, не отправились вместе с Андреем на Полтавщину?

— У меня гость. — И чтобы не дать Куприкову возможности вмешаться в разговор, добавил: — Бывший мой спаситель и учитель. Только что из госпиталя…

Но Светлане было безразлично, откуда явился этот зашелудивевший человек, она даже не взглянула на него.

— Чем же вы собираетесь заниматься на каникулах?

Олесь неопределенно пожал плечами.

— Так приходите к нам. Папа хочет познакомиться с вами и попросить монографию по народной медицине. Шведским он владеет свободно…

— Хорошо, я принесу. Непременно!

И на следующее утро, как только Куприков отправился на поиски работы, Олесь вынул из шкафа черную выходную пару, выгладил любимую сорочку с вышитым воротником и принялся чистить ботинки.

— Куда так наряжаешься? — заинтересовался Гаврило Якимович.

— Да пройдусь…

— А я думал, ты сегодня поможешь мне землю из погреба вынести. Стена обвалилась, надо бы кирпичом обложить до таяния снегов.

Да, дедусю необходимо было помочь. Сколько можно ему надрываться? Семьдесят скоро стукнет, а он тянет всю домашнюю работу. Ну, а как быть с монографией? Ведь обещал Светлане принести…

— Оставьте ту землю. Завтра я сам вынесу.

Прихватив под мышку толстый том, выскочил на крыльцо. И остановился, ослепленный белизной снега. Постоял немного, глубоко вдыхая крепкий морозный воздух, и вприпрыжку побежал на улицу. На душе у него было так легко и празднично, что казалось, еще один миг — и он взлетит в безоблачную голубизну неба. «И чего это ты забродил, как молодой квас? — вдруг донесся до его слуха чей-то осуждающе-насмешливый голос. — Сознайся, ведь спешишь к Крутоярам вовсе не потому, что надо отнести монографию…»

— Какая чепуха! — вырвалось у Олеся.

«Говори, говори… А почему же тогда так трепетно у тебя на душе? Что, нечего возразить? Тогда посмотри на свой поступок со стороны: не успел след Андрея простыть, а ты в книгоноши к его подруге набиваешься. Хорошо ли это?»

Шаги Олеся замедлились, день как-то вдруг потускнел, показался не таким уж и погожим, солнечным.

Гаврило Яковлевич был удивлен, когда менее чем через полчаса вернулся внук, насупленный, молчаливый, и буркнул:

— Куда землю из погреба выносить?

До самого вечера он, не разгибаясь, таскал ведра с глиной. Таскал, пока Гаврило Якимович не сообщил:

— К тебе пришли, кончай работу…

Потный, в перепачканной одежде, он без особенного интереса вошел в дом. Перешагнул порог гостиной и остолбенел — там ждала его… Светлана.

Олесь долго стоял перед овальным старинным зеркалом в комнате матери. Он так внимательно и придирчиво разглядывал продолговатое, с острым подбородком, бледное лицо, выплывавшее из тусклой синевы стекла, будто жаждал найти на нем нечто значительное, особенное. Но ничто, абсолютно ничто не нравилось ему. Ни большая голова, как-то неуверенно сидевшая на тонкой шее, ни покатые, слегка сутулые плечи, ни худощавая слабосильная фигура. Ему казалось, что слегка вздернутый нос слишком расплюснут и явно не идет к полным, крепко стиснутым губам, что чрезмерно высокий лоб обезображен глубокими залысинами, что темная родинка на правой щеке делает лицо просто отталкивающим. Правда, большие серые глаза привлекали своею глубиной, однако толстые стекла очков скрывали их от людей. К тому же над глазами нависали выпуклые надбровья, отчего взгляд казался тяжелым и хмурым. Пристально, даже неприязненно рассматривал Олесь юношу, который с тайной надеждой зорко следил за ним из глубины зеркала.

Так и стояли они, не спуская друг с друга взгляда, пока в соседней комнате не послышались знакомые шаги. Олесь оглянулся — в дверях стояла мама. Разрумяненная с мороза, с инеем на длинных ресницах, она удивленно и чуть растерянно смотрела на сына. Раньше Надежда Гавриловна не замечала, чтобы он уделял своей внешности хоть сколько-нибудь внимания. Олесю стало не по себе, что его застали за таким легкомысленным, явно не мужским занятием. Смущенно улыбнувшись, он отошел к окну и оперся плечом о наличник.

— Скажи, мама… я очень похож на отца? — спросил после длительной паузы.

Надежда Гавриловна вздрогнула и тихо ответила:

— Ты весь в него…

Некоторое время спустя Олесь спросил опять:

— А еще скажи, мама: как ты могла полюбить его… такого некрасивого?

Она как стояла перед зеркалом с гребенкой в руке, так и замерла. Знала: рано или поздно, а подобный вопрос возникнет у сына. Ведь природа одарила ее всем, что только может пожелать женщина: и умом, и красотой, и привлекательностью. Даже сейчас, несмотря на свои сорок лет, она была еще на диво моложавой, по-девичьи стройной, хотя в черные волосы уже и вплелись серебряные нити. А сколько слез пролила она бессонными ночами над Олесевой кроваткой, сердцем предчувствуя, как много душевных мук выпадет на его долю. Но разве она виновата, что единственный сын не унаследовал ни единой ее черты, а пошел весь в отца?

Тяжело, ох как тяжело вспоминать Надежде Гавриловне прошлое! Но Олесь должен знать все. Только сумеет ли ее понять? И все же начала суровый отчет перед сыном. И сразу словно вернулась в те далекие дни, когда была еще совсем беззаботной девушкой. Надрывалась тогда по всему свету кровавым кашлем война. Отец еле-еле приплелся с галицийского фронта с незажившими ранами и несколько месяцев пролежал в постели — дорогой ценой заплатил за свои Георгиевские кресты, — а когда немного оклемался, отыскал слесарный инструмент и подался на прежнее место работы — в железнодорожные мастерские. Она же каждый день носила ему горячий обед. Вот тогда впервые и заметила, какими нежными, мечтательными взглядами провожают ее молодые деповцы. На что уж тяжел на руку и вечно хмур атаман воровской шайки, орудовавшей в привокзальном районе, огненногривый великан Мирон Могильник, а и тот при встречах с Химчуковной явно тушевался и учтиво уступал дорогу. Но ее сердце оставалось холодным и равнодушным. Оно только тогда наполнялось неизъяснимо-сладостной щемящей болью, когда она встречала бунтовщика-студента Григория Квачинского.

Впервые увидела долговязого Грыця в мастерских, куда он нелегально приходил агитировать железнодорожников. Через некоторое время студент-агитатор стал появляться и в их тесной халупе над Мокрым яром, где в праздники собирались на посиделки соседи-трудяги. И она, забившись в угол, как завороженная слушала его пылкие речи о подло обманутой наймичке, о забытых заветах прадедов и о грядущих кровавых тризнах… Слушала, не решаясь даже словом перекинуться с юношей, который казался ей ниспосланным самим небом пророком. Но судьба словно сжалилась над ее сокровенным желанием и свела ее с Грыцем.

Как-то в ненастную осеннюю ночь кто-то осторожно постучал к ним в окно. Гаврило Якимович поковылял в сени, а возвратился не один. В тусклом свете каганца она увидела едва живого, истекавшего кровью Грыця. Его обмыли, перевязали, уложили в постель. С того вечера он нелегально жил у них на чердаке, пока не выздоровел. В те дни Надежда узнала, что Грыць — убежденный социалист-революционер, прежде учился в Петербургском университете, но за пропагандистскую деятельность среди путиловских рабочих был арестован и отконвоирован в ссылку. Потом по заданию центрального комитета своей партии устроился в Киевский университет, чтобы развернуть агитацию среди железнодорожников.

Когда раны Грыця немного зажили, стал он выходить по ночам в город. А однажды ушел и не вернулся. Люди говорили, будто схватили его жандармы, заковали в кандалы и отправили в Сибирь, на вечную каторгу. О, если бы кто знал, сколько слез тайных пролила она тогда о нем!

Но настал 1917 год. После февральских событий в Петрограде раскрылись тюрьмы по всей романовской империи, из далекой ссылки стали возвращаться политкаторжане. В один из весенних дней прибыл в Киев и Грыць. Худой, изнуренный, с рыжей бородой, как монах-отшельник: она поначалу даже не узнала его. Грыця сразу же захватили общественные дела, он редко наведывался в Мокрый яр. Прибрел туда только зимой 1918-го. Снова раненый, изможденный, едва державшийся на ногах. Она встретила его радостно, хотя Гаврило Якимович почему-то весьма неохотно открыл перед ним дверь.

Подлечившись и окрепнув, Грыць перевез к ним из полуразрушенного дома на Фундуклеевской, где прежде снимал комнату, собственную библиотеку и с тех пор целыми днями упоенно просиживал над книгами. А она — возле него. И сердце Гаврилы Якимовича мало-помалу смягчилось: пусть Надя набирается ума-разума возле такого закоренелого книжника. Старику и в голову не приходило, что ссыльный студент уже был для его дочки поводырем не только в лабиринтах науки. А когда догадался об этом, решительно показал непрошеному квартиранту на дверь. Но было поздно: под сердцем у дочки уже теплилась новая жизнь!

Коротким было ее счастье. Как вспышка падающей в ночном небе звезды, коротким. Во время бегства кайзеровских войск с Украины житейский водоворот разъединил их с Грыцем. Куда девался он, никто не ведал. Возможно, где-нибудь на распутье впилась ему в темя слепая пуля, а может, свалил с ног жаркий тиф, лютовавший тогда на заснеженной России. Но Химчуковна не теряла надежды, все ждала своего любимого. Ждала терпеливо, неутомимо долгие-предолгие годы, пока не пробилась в косах седина.

Перед новым, 1919 годом родился у нее первенец. Нарекли его Олесем. Пожевал-пожевал старый Гаврило с горя усы да и смирился с судьбой: разве ж виновато дитя, что его пустили на свет? И стал он для внука первой нянькой, так как Надежда поступила учиться на врача, а старушка жена все время недомогала. Так и вырастал Олесь, ни разу не увидев отца, не ощутив ласкового прикосновения к своей головке его руки. Но знала Надежда, хорошо знала, что настанет час — и сын спросит, почему он безотцовщина. А разве легко это объяснить?..

— Ну, вот я все тебе рассказала. А теперь — суди! — закончила свою горькую исповедь.

— Не подумай, родная, что я в чем-то тебя осуждаю. Мне просто хотелось узнать, откуда я такой. А выходит… — он улыбнулся так ласково и кротко, что у Надежды Гавриловны еще тяжелее стало на сердце.

— Помню, твой отец тоже не раз спрашивал: за что я его полюбила? Почему-то все считают, что любить можно лишь за красоту. А что такое красота? Расцветшая бузина, и только. Пока в цвету, люди любуются ею, а на дуб часто и внимания не обращают. Но жилище, в котором надолго бы поселилось счастье, мастерят только из дуба.

— Однако цвет бузины первым в глаза бросается…

Янтарное вино колыхнулось в стаканах, весело заискрилось золотистыми бликами в лучах заходящего солнца и брызнуло на скатерть. Более десятка юношеских рук сомкнулись — дзень! В непривычно хрупкой тишине расплылся чуть уловимый серебристый звук и растаял где-то под самым потолком.

— Эгей, а за что же пьем, хлопцы? — спросил Андрей у однокурсников. — Кто произнесет последний тост?

— За студенческую дружбу!

— Пили уже…

— Ну, за здоровье!

— Пусть за него старики и больные пьют.

— Так, может, за успехи в учебе?

Но вот встал разрумянившийся Анатолий Мурзацкий, поднял над головой большую, как весло, ладонь и властно:

— Хватит пустозвонить! Кто еще не брал слова?

— Мукоед! Мукоед! — закричали все в один голос.

Федор хотя бы глазом повел на общий вопль. Вспотевший, с разлохмаченной шевелюрой, он горбился над краем стола, вымазывая ломтем хлеба смалец со сковороды с такой поспешностью, будто за ним гнались.

— Не будем отрывать человека от такого важного дела, — процедил Мурзацкий иронично. — Давай, Андрюха, под занавес ты.

— Правильно! Последний аккорд — за поэтом!

Андрей манерно поклонился присутствующим. Но что им сказать? С минуту он собирался с мыслями, а затем рывком встал и торжественно провозгласил:

— Предлагаю выпить за наши Золотые ворота!

Кто понял, а кто не понял подтекста этого тоста, но все дружно поддержали:

— Здорово! Выпьем за Золотые ворота!

Но не успел никто пригубить вино, как широко распахнулась дверь и в комнату ввалился запорошенный снегом Кушниренко.

— О, да вы, оказывается, без меня Вакха славите! Нечего сказать, хороши друзья!

— А где же тебя носит?

— Дела, мужики, дела… Ну, так с приездом, кого не видел!

Пока Ивану нацедили штрафную, пока его уговаривали присесть за стол, про тост Андрея забыли.

…Бурно, весело начинался новый семестр в университетском общежитии на Соломенке. После десятидневного затишья ожило, заклокотало сотнями голосов студенческое обиталище. Через раскрытые форточки на улицу доносился девичий смех, голосистые песни, музыка. Общежитие напоминало улей, в который пчелы приносили душистый аромат мелодий, анекдотов, говорков со всей Украины. Молодежь наперебой делилась впечатлениями от поездок, домашними новостями, разными веселыми приключениями.

Лишь Андрей Ливинский не принимал участия в своеобразных состязаниях остроумцев-рассказчиков. Еще засветло он незаметно выскользнул из комнаты и отправился на Печерск с твердым намерением сказать Светлане слова, которые выносил в душе за дни каникул, бродя по опушкам столетних боров над заснеженной Грунью.

Однако желанный разговор не состоялся. Только он было заикнулся о своем чувстве, как Светлана попросила:

— Не надо, Андрюша, сегодня об этом. Я очень прошу: не надо!

Он конечно же сразу замолк, превозмогая жгучую обиду. Как же, пренебрегли его самыми святыми чувствами! Хотя прекрасно понимал, что Светлане в самом деле не до разговоров о любви, когда в соседней комнате лежал тяжело больной отец. Так они и сидели молча друг напротив друга, думая каждый о своем.

— Знаешь, Андрюша, я за последнее время столько передумала… — подала наконец голос Светлана. — Как пусто, можно даже сказать, никчемно мы живем! Какие-то разговоры, какая-то беготня, какие-то переживания… Что из всего этого мы возьмем в завтрашний день? А ведь в таких мелких заботах и маленьких радостях может и вся жизнь пройти. К сожалению, так она и проходит у большинства людей. А что мы оставим после себя? Чем мы оправдаем свое существование на этом свете?.. Знаешь, я боюсь растратить себя по мелочам, очень боюсь! Страшно подумать, что придется жить только ради куска хлеба, крыши над головой, красивой тряпки. Хочется свершить в жизни нечто большее, значительное, незаурядное…

Андрей смотрел удивленно на Светлану и не узнавал ее. Перед ним сидела совсем не та беззаботная девушка, которую он знал еще две недели назад. Но откуда у нее появились эти мысли? Кто навеял ей это благородное беспокойство? Андрею показалось, будто он уже когда-то слышал нечто подобное. Но от кого? От кого?..

Внезапно в его памяти всплыла призабытая картина: золотая осень мягко ступала по земле, оставляя багряные следы. Он собирает в саду у Химчуков спелые яблоки. Одни из них ароматны, сочны, подрумянены солнцем, другие же какие-то тусклые, явно недозревшие. Андрей удивляется: почему плоды, выросшие на одном дереве и под одним солнцем, такие разные?

— А ты к людям приглядись, — многозначительно улыбается Олесь. — Каждому из нас, как мне кажется, природа дает одинаковый запас жизненной энергии, но тратим мы ее по-разному. У одних она так и остается, как затерянный клад, неиспользованной; другие растранжиривают ее в ежедневных мелочных хлопотах. И только избранным удается целиком посвятить себя достижению великой цели. Эти избранники — истинные жизнелюбы, потому что за короткую жизнь успевают проложить дорогу в вечность. Гомер, Ньютон, Эйнштейн, пока светит солнце, будут современниками для грядущих поколений. А мы… Оправдаем ли мы свое существование на этом свете? Не растратим ли себя по мелочам?..

Да, это были несомненно мысли Олеся. Но почему повторяет их сейчас Светлана? Андрей ощутил, как горячо и тесно стало в груди от недоброго чувства, но он не подал вида и молвил спокойно:

— Такие мысли не одну тебя волнуют. И все же, Светлана, чтобы оправдать свое существование, оставить после себя разумное, доброе, вечное, не обязательно быть литератором, ученым или актером, как тебе говорили. Главное — прожить не над макитрой[4]. Ты думаешь, через сто лет забудут наших стахановцев или тех, кто первыми вышли на коммунистические субботники? Нет! А ведь это же самые обычные труженики.

— Я боюсь, что не сумею стать такою.

— Этого все боятся.

— Нет, не все. Таким, как Олесь, о будущем беспокоиться нечего.

— Да, это сильная натура, — как-то сухо сказал Андрей. И снова горячая волна ударила ему в лицо, забила дыхание.

Вскоре Светлана вышла на кухню приготовить чай, а Андрей сидел в ее комнате, обуреваемый недобрыми предчувствиями. Чтобы как-то убить время, потянулся к столу за газетой. И вдруг увидел знакомый фолиант в кожаном коричневом переплете. Схватил, перевернул несколько страниц. Да, это были те записки ученого шведа о народной медицине, которые он на Новый год видел у Олеся. Но как они оказались здесь? Почему Химчук ни единым словом не обмолвился, что просвещает дочку архитектора Крутояра?

«Так вот почему он и на Полтавщину со мной не поехал… — зловещая догадка пронзила его сердце. — Теперь понятно, откуда у Светланы философические размышления о будущем. И эти разговоры о мелочных заботах, маленьких радостях… Возможно, и мои чувства для нее лишь мелкая забота? Что ж, навязываться не стану!..»

Когда Светлана вернулась в комнату, он был уже одет. Лицо спокойное, даже холодное, лишь на щеках пылали багровые пятна, выдавая плохо скрываемое волнение.

— Ты куда собрался? — спросила она удивленно.

— У меня сегодня литстудия, — сказал первое, что пришло на ум.

Она слегка коснулась его локтя, умоляюще глянула в глаза:

— А может, ты не пойдешь на студию…

— Обещал быть. А слово свое я привык держать.

Как-то обессиленно Светлана поставила на стол поднос с чашками, сахаром и печеньем. С минуту стояла опечаленная, а потом резко сказала:

— Тогда уходи! — и отвернулась.

…Одна февральская ночь знает, где и какими стежками бродил Андрей. В общежитие пришел, когда все уже спали. Лишь Кушниренко, горбясь за столом, мучился над упражнениями по немецкому языку. Глянул на землисто-серое лицо товарища и не на шутку встревожился:

— Ты не заболел, случаем?

— Кой черт меня возьмет… — и бухнулся на кровать. Долго вертелся, вздыхал, потом спросил Ивана: — Скажи, от тебя отворачивался когда-нибудь близкий человек?

Покусывая карандаш, Кушниренко стал мысленно прикидывать: не на ссору ли со Шнипенко намекает Андрей?

— Ну, понимаешь, девушка… Когда девушка от тебя отворачивается, — не дождавшись ответа, пояснил Ливинский.

— А, девушка… — у Ивана сразу отлегло от сердца. — Честно говоря, нет.

— Счастливый…

— У меня, видишь ли, в этом вопросе четкие убеждения, — начал Кушниренко. — Со слабой половиной я сознательно беспощаден. Позволить, чтобы какая-нибудь малахольная самка вертела тобой, как щеткой для побелки, это — не для меня. Но чтобы тобой дорожили, чтобы с тобой считались, надо завоевать надлежащее положение в обществе. А потом… потом все придет, все будет! Ведь выдающимся людям маленькие грешки легко прощаются.

Андрей был удивлен, даже поражен услышанным.

— Странно как-то у тебя выходит. Будто по плану… Запланировал любовь — полюбил. Но какая радость от такой любви? Нет, ты скажи, что делать, когда хочешь не любить, а любишь, хочешь не ходить к ней, а ходишь; хочешь не думать, а только о ней и думаешь. А она возьмет да и отвернется…

— В подобном случае, — густые брови Кушниренко сомкнулись на переносице, — плюнуть на такое барахло — и точка! Она сама к тебе прибежит, когда станешь известным поэтом. Вот увидишь, на коленях приползет!

— Ты слишком все упрощаешь…

Кушниренко пожал плечами: мол, мое дело советовать, твое — решать. Закурил папиросу и вышел в коридор. А когда вернулся, Андрей лежал, уткнувшись лицом в подушку. И вдруг Ивану захотелось хотя бы словом помочь товарищу.

— Не горюй, Андрюха. Думаешь, у одного тебя на душе кошки скребут? — присел к нему на кровать, обнял за плечи. — Вот мне из дому пишут: отец совсем плох. С кровати давно не встает. Тоже нелегко. А чем я могу помочь? Дел нынче навалилось, что не только поехать к нему — написать письмо некогда. Ты ведь знаешь, я уже работаю, испытательный срок прохожу. Вот когда встану на ноги, тогда тридцатку-другую смогу старику послать, а сейчас… Надо крепиться!

Нет, не могли утешить Андрея такие речи. С Иваном они приятельствовали давно, но настоящими друзьями так и не стали. Какая-то невидимая межа непреодолимо разделяла их и в поступках, и во взглядах, и в устремлениях. Андрей никак не мог понять, когда Иван искренен, а когда лишь хочет казаться таковым, когда откровенен, а когда хоть и разговорчив, но что-то таит; где его собственные взгляды, а где «взятые напрокат». Даже на этот раз, когда Кушниренко действительно был искренен, переступить ту старую межу Андрей так и не смог.

«Страшно хочу спать. Всю ночь Мукоед только и делал, что гонял в нужник. На вечеринке, поганец, так объелся салом, что вот уже неделю никак в норму не придет. Так что я прикорну, а ты, в случае чего, разбуди», — такую записку в начале последней лекции Андрей подсунул Химчуку, сидевшему рядом.

Олесь усмехнулся, глянул на согнувшегося над кафедрой доцента Пятаченко, который монотонно бубнил, не отрывая глаз от конспекта: «Образ Катерины… гм-хм… пронизан… гм-хм… художественные особенности… гм-гм», и написал ответ: «А Пятаченко тебе не помешает?»

Через минуту записка вернулась со словами: «За что я его больше всего люблю, так это за умение усыплять».

Зевнув в рукав, Андрей оперся лбом на левую ладонь, положил правую руку на раскрытую тетрадь, чтобы создать впечатление, будто конспектирует, и смежил веки. В таких же позах сидела почти половина студентов. На курсе не очень любили Пятаченко, на его лекции приходили только «ради порядка», чтобы на факультете не числилось прогулов, и занимались на них кто чем хотел. Читали художественную литературу, конспектировали первоисточники, писали домой письма, а случалось — просто спали. Только курсовые юмористы прислушивались к бормотанию преподавателя, чтобы настричь его «афоризмов», а потом при случае потешить ими товарищей.

— Так ты разбуди, — уже засыпая, прошептал Андрей.

Олесь кивнул и тоже наклонился над партой. Уже несколько дней его донимали тревожные мысли, терзали подозрения. А не ошибся ли он, раскрыв двери своего дома Куприкову? В действительности ли Сергей тот, за кого себя выдает? Возможно, эти сомнения не были бы столь жгучими, если бы вчера Гаврило Якимович не сказал:

— В твои дела, Олесь, я никогда не вмешивался: ты взрослый и сам должен их решать. Но сейчас позволь спросить: что за человека ты привел в наш дом? На своем веку встречал я разных людей, но приятеля твоего бывшего понять не могу. Да и Карпо Ратица почему-то начинает к нему принюхиваться. А это не к добру…

А что он мог ответить? Около месяца жил у них Куприков, и Олесь не раз чувствовал: Сергей многое от него скрывает. То он с утра до ночи валялся в постели, то вдруг исчезал куда-то на несколько дней, а вот работы по душе все не мог найти. На вопросы, как идут дела, всегда отвечал со смешком. И вообще очень переменился за эти недели. Стал циничным, уверенным в себе, веселым, хотя причин для радости, собственно, не было. Не раз собирался Олесь поговорить с ним по душам, но все не решался: а что, если Сергей воспримет этот разговор, как упрек за дармовой кусок хлеба? Вот и мучился в надежде на счастливый конец. Но слова деда развеяли эту мнимую надежду, посеяли в душе сильное беспокойство.

«Почему Сергей никак не может найти себе работу? Ведь и дедусь предлагал ему свои услуги, и старый Ковтун, и мама. Где он пропадает целыми днями?.. Сегодня я должен все выяснить. Обязательно сегодня!» — решил Олесь и, как только закончилась лекция, сразу поспешил на Соломенку.

Сергея еще не было дома. Олесь сел за конспектирование первоисточников, но ничто не лезло в голову. От нечего делать прилег, не раздеваясь, на кушетку. Но и лежать не смог: то ли от дурных предчувствий, то ли от нервной усталости в висках бухали пудовые молоты.

Вот часы пробили четыре раза. Потом пять, шесть…

— Где можно пропадать до этих пор? — в ярости затряс Олесь кулаками над головой. — Где его носит?

Сунув руки в карманы, нервно забегал из угла в угол по комнате. У кровати, на которой спал Куприков, вдруг остановился: взгляд его упал на новенький чемоданчик, лежавший на полу под газетой. Откуда он взялся? Не иначе постоялец принес. Не помня себя, Олесь схватил чемоданчик и так рванул крышку, что из замка даже шурупы повылетали. В чемоданчике ничего особенного не было — несколько книг, сорочка, туалетные принадлежности. Но вот на самом дне Олесь заприметил подозрительно пухлый конверт. Разорвал — в нем толстая пачка красноватых тридцаток. Откуда они у неработающего Куприкова?.. Значит, старым ремеслом занимается этот «раскаявшийся» ворюга!

…Когда поздно вечером Куприков вернулся из своих таинственных хождений, Олесь сидел за письменным столом. Со стороны казалось, что он не обратил ни малейшего внимания на пришельца, хотя на самом деле внимательно следил за каждым его шагом, за каждым движением.

— Ну, как твои дела, Сергей?

— Можно сказать, прекрасно! Наконец нашел себе подходящее место под солнцем. Правда, оплата от выработки. Однако отныне для меня начнется новая жизнь со светлым будущим. Спасибо родной нашей власти, она не даст пропасть человеку, у которого хорошие руки и голова на плечах…

— Один работаешь или с напарником? — спросил Олесь, не отрывая глаз от книги.

Услышав эти слова, Сергей вздрогнул:

— Ты кого имеешь в виду?

— Такого же, как и ты, шатуна-законника.

Одним прыжком Куприков очутился у кровати. Пошарил рукой по полу и, задыхаясь от ярости, просипел:

— Где чемодан?

— Чей?

— Мой!

— Когда ты сюда пришел, у тебя даже драной торбы не было.

Куприков заскрипел зубами и бесцеремонно уселся на край стола. В свете настольной лампы Олесь заметил, как посинели, набухли кровью у него жилы на шее, а тонкие пальцы нервно бегали по колену, точно по невидимым клавишам. Значит, проняло, задело за живое!

— Слушай, ты, щенок, я дурачить себя не позволю!

— Я тоже не позволю!

— Если сейчас же…

— Все равно ты ничего не сделаешь: я — не ворюга и нахожусь в собственном доме. Так что не угрожай!

Неожиданно Куприков откинул голову назад и зашелся раскатистым нервным смехом.

— Вот чудило! Разве ж я могу угрожать бывшему своему любимому ученику? — Он вытер кулаком слезы на глазах. — Я просто хочу вручить тебе половину краснушек. Тех, что в чемодане… Так сказать, плату за квартиру.

— Краденого мне не нужно!

Как ужаленный, вскочил со стола Куприков:

— Какое ты имеешь право! Я кровью смыл…

— Довольно! Слышишь? Довольно болтать! — уже не сдерживаясь, так закричал Олесь, что Куприков с опаской поглядел на дверь. — Не такой я желторотый, как ты думал! Наука Бендюги не пропала даром. Да, сначала я поверил было твоим басням, но сейчас… Каким ты был мерзавцем, таким и остался! — Холодно блеснув в свете лампы стеклышками очков, Олесь демонстративно отвернулся.

— Не говори так, — после длительной паузы произнес Куприков голосом предельно уставшего человека. — Ты слишком молод, чтобы так сурово судить. Я сейчас все объясню. Как на исповеди…

— Излишне! Может, сейчас ты и впрямь станешь говорить правду, но я уже не поверю тебе. Ни за что! Понимаешь? И не ищи глазами чемодан, его в доме нет, и Олесь протянул Куприкову лоскут бумаги, являвший собой документ, в котором утверждалось, что железнодорожное отделение милиции города Киева приняло от гражданина Химчука найденный им чемодан с книгами, личными вещами и крупной суммой денег. Сергей с отрешенным видом перечитал его несколько раз, словно заучивал наизусть, а потом его пальцы как-то мгновенно судорожно сжались в кулаки, колени задрожали, сдавленный стон вырвался из груди.

— Боже, что ты наделал?.. — он невольно опустился на стул и обхватил голову руками.

Бесконечно долго стояла в комнате напряженная тишина.

— А когда же за мной придут, позволю себе спросить? — наконец нарушил ее квартирант, не поднимая головы. — Или, может, уже…

— Под одной крышей нам не ужиться, но доносами я никогда не занимался. Поговорили, а теперь — катись отсюда без оглядки. Немедленно! И навсегда!

В перерыве между лекциями Кушниренко, как всегда, подался в деканат. Не по какому-то там срочному делу, просто ему нравилось мелькать перед глазами начальства. В приемной он на всякий случай заглянул в расписание, переворошил свежую почту, которая раскладывалась при входе на специальном столе. Можно было бы уже и откланяться, но он, сам не зная зачем, слонялся из угла в угол по пустой комнате. Вдруг из кабинета декана до его слуха долетел знакомый бас профессора Шнипенко:

— Это невероятно! Это непостижимо! Простите, я отказываюсь верить!

Иван мигом подскочил к обитой дерматином двери и застыл, прислушиваясь:

— Я и сам отказываюсь верить, — это был уже голос декана. — Лучший студент курса, которого мы представили на персональную стипендию, и вдруг такое… Но, сами понимаете, мы не можем проигнорировать это письмо, хотя оно и анонимное.

— Ясное дело, реагировать на него надо, но без лишней шумихи. Если хотите, я сам поговорю с Химчуком…

Кушниренко так и передернуло от неожиданности: «Оказывается, на Химчука пришла анонимка! Вот так новость! Любопытно, о чем же то письмо? Эх, если бы оно попало в мои руки! То, что не удалось мне возле Громового дуба, можно было бы сделать сейчас…»

— Вы что здесь делаете, Кушниренко? — возмутилась секретарша, возвратившаяся в приемную.

— Да вот… крайне нужно к декану. А он пока занят, вот я и ожидаю, — нашелся Иван.

— Но ведь уже началась лекция.

— Тогда я в другой раз, — и стремглав выскочил в коридор.

Не бежал — летел на крыльях Иван в аудиторию. «Ну, мне все же везет! Такой счастливый случай… А как носились все с Химчуком, словно дурак с писаной торбой, на персональную стипендию выдвинули, а выходит… Нет, теперь я покажу Феодалу, на кого он меня променял! Только бы не выпустить из своих рук это дело… Самое главное сейчас — не дать возможности Шнипенко встретиться с Олесем. Хотя как это сделать? Как?..»

Двух пар Кушниренко хватило, чтобы обмозговать положение и выработать план действий. Поэтому, как только прозвенел последний звонок, он вскочил со скамьи и крикнул:

— Химчук, Ливинский, быстро за мной!

Озадаченные хлопцы бросились за старостой. Боковым ходом он вывел их на университетский двор и там, довольный, что по дороге не встретился Шнипенко, сказал:

— Слушайте, друзья, нам надо наконец разобраться в наших отношениях. На Новый год Мукоед такого наговорил…

— И ты для этого привел нас сюда? — развел от удивления руки Андрей. — Разве другого места не нашлось?

— Вот я и хочу предложить одно прекрасное место для проведения, так сказать, мирной конференции. Зачем нам, сознательным людям, носить камень за пазухой? Ну, накидали друг другу репья под хвост, но ведь это же не значит…

— Слушай, что ты конкретно предлагаешь? — прервал его Андрей.

— Махнуть куда-нибудь на природу. Прихватим с собой все необходимое — и айда, к примеру, в Голосеевский лес…

— Нет, я не могу, — возразил Олесь. — Мне сейчас нужно домой.

— Меня тоже эта идея не увлекает. Да и зачем тащиться в Голосеево, когда можно поговорить и тут… — заметил Андрей.

У Ивана опустились руки: ну, разве с такими остолопами кашу сваришь? Однако он и не думал сдаваться:

— Что ж, будь по-вашему. Тогда давайте соберемся в общежитии и там развеем тучи, нависшие над нашими дружескими отношениями.

— А нужно ли их так срочно развеивать? — спросил Олесь с неопределенной усмешкой.

— Ну, а как же! Тучка солнце не должна закрывать.

— Послушай, Иван, скажи честно: чего ты хочешь? — Андрею явно не нравилась затея старосты. — Чувствует мое сердце: ты совсем не затем приволок нас сюда, чтобы предложить перемирие. Это можно было сделать и в аудитории. К тому же еще месяц назад…

Кушниренко совсем скис. Он видел: план его трещит по всем швам, но не знал, как спасти положение. Разве махнуть на все рукой — и пусть будет, что будет! Но ведь тогда прощай мечта о персональной стипендии… А ему же все эти годы даже во сне виделось, как он приедет в родной поселок персональным стипендиатом столичного университета и земляки с завистью будут провожать его взглядами и при встрече склонять головы. Неужели не суждено этому сбыться?

— Ну, вот и иди к вам с чистым сердцем! Я с добром, а они… — прикинувшись обиженным, Иван сплюнул и пошел прочь.

Разошлись по домам и Андрей с Олесем, так и не поняв, что должно было означать столь экстравагантное поведение всегда предусмотрительного и уравновешенного старосты курса. Но лично для Олеся сюрпризы на этом не кончились. Только-только он сел с дедом обедать, как под чьими-то тяжелыми шагами заскрипели ступеньки крыльца. Гаврило Якимович поспешил в сени. И каково же было изумление Олеся, когда дед вернулся в сопровождении профессора Шнипенко.

— Мир дому сему, — сняв бобровую шапку, поздоровался нежданный гость. — Вы что, юноша, поражены моим появлением?

— Честно говоря, да, — искрение признался Олесь.

— Вот видите, вы ко мне не изволили зайти, когда я приглашал, а я к вам прибыл без приглашения.

— Я очень рад… Проходите, пожалуйста, в мою комнату.

— О, у вас такая богатая библиотека! — восхищенно воскликнул Шнипенко, переступив порог Олесевой обители. И сразу же стал просматривать старые книги, думая, с чего начать не очень-то приятный разговор.

— Куда вы девались, юноша, сегодня после лекции? Я так хотел вас видеть… Пришлось добираться сюда, чтобы предостеречь вас… — Он вдруг замолк, увидев на одном из томов знакомый экслибрис: «Собрание Григория Квачинского».

Олесь не заметил, как нервно передернулись отяжелевшие веки профессора, он только видел, что Шнипенко слишком поспешно поставил книгу на полку и взял другую. Но и на той увидел такой же экслибрис. И на третьей, и на четвертой…

— Простите, откуда у вас сии книги?

— Это библиотека моего отца.

— Отца?! Так значит, Григорий Квачинский — ваш отец? — спросил Шнипенко шепотом, точно боялся, что его услышит кто-то посторонний.

— Да, он мой отец. Правда, я его никогда не видел… — ответил Олесь, чувствуя, как кровь приливает к лицу. — А вы знали моего отца?

Шнипенко ничего не ответил, только пристальным взглядом ощупывал лицо своего студента. И вдруг нашел в нем поразительное сходство с лицом человека, который сыграл решающую роль в его, профессора, жизни. «Боже мой, как же я не заметил этого раньше? — мысленно корил себя Шнипенко. — Неужели в университете не известно о происхождении Олеся? Наверное, нет. Не сносить бы ему головы, если бы некоторые однокурснички узнали, что он — сын одного из самых ярых самостийников[5]!.. Но ведь об этом могут узнать в любую минуту те, кому положено. Олесь такой неосторожный: держать дома книги с экслибрисами Григория Квачинского! А тут еще грязная анонимка… Не дай бог и меня впутают в эту историю! Нет-нет, лучше остаться в стороне от этого взрывоопасного дела».

Поговорив немного о том о сем, Шнипенко так и удалился, не сказав ни слова о цели своего посещения. Уже когда шел Мокрым яром, подумал: «А может, надо хоть о фальшивом паспорте предупредить Олеся? — Даже остановился в нерешительности, однако возвращаться не стал. — А вдруг Химчук станет допытываться о своем отце: откуда я его знаю? А потом ляпнет что-нибудь однокурсникам?.. Нет, нет, мое дело — сторона! Скажу декану: пусть поручит разобраться во всем студентам. Им, пожалуй, не придет в голову докапываться, кто такой Григорий Квачинский. Хотя Кушниренко… Черт с ним, пусть все как будет, так и будет!»

А Кушниренко недаром надеялся, что анонимка на Химчука не минует его рук. Благодаря профессору Шнипенко он дождался своего. Уже на следующий день после первой лекции всех членов курсового комсомольского бюро вызвали в деканат. Как только студенческие активисты явились, декан сказал:

— Я пригласил всех затем, чтобы услышать откровенное и честное мнение о вашем однокурснике Химчуке.

— Что можно сказать про Олеся? — первой взяла слово рассудительная Галина Кондратенко. — Парень, безусловно, способный, скромный, работящий. Как товарищ — надежный, отзывчивый…

— А по-моему, это скрытый карьерист, самовлюбленный индивидуалист, у которого собственное «я» заслонило окружающий мир. — Такой была оценка Михаила Темного. Характеристика Андрея была самой полной:

— Я, как вы знаете, давно дружу с Олесем, часто бываю у него дома. Семья Химчуков трудовая, сам он тоже человек титанического труда. Никто среди нас не сравнится с ним в знаниях. Я о нем самого лучшего мнения и готов поручиться, что это настоящий человек.

Иван не торопился, терпеливо выжидал, пока выскажутся другие, чтобы взвесить все «за» и «против», а уж потом нанести сокрушительный удар. Однако декан не дал ему долго отмалчиваться.

— Я что-то не слышу мнения старосты. Вы что можете сказать, Кушниренко?

— Мне трудно сказать что-либо определенное про Химчука. Это — вещь в себе, — и многозначительно усмехнулся.

— Не понимаю вашей позиции. Кому-кому, а вам стоило бы поинтересоваться этой «вещью в себе»… Сейчас мне ясно одно: оценки ваши слишком противоречивы и неубедительны. Следовательно, вы не знаете этого человека. Тогда позвольте мне прочитать письмо, в котором Химчуку дается категоричная и недвусмысленная характеристика, — он вытащил из плотного серого конверта густо исписанный листок бумаги и стал негромко читать.

Трудно представить большую растерянность, чем та, какая отразилась на лицах студенческих вожаков. Даже Кушниренко не ждал обвинения Олеся в стольких смертных грехах.

— Вот, значит, какая характеристика Химчука в этой анонимке, — усталым голосом закончил декан. — Тон ее явно провокационный, но все же ее надо проверить. Конечно, подойти тут надо осторожно и очень чутко. Ваши предложения?

С места вскочила Галина Кондратенко. На лице — густой румянец, глаза затуманены слезами.

— Да что проверять? Это же — злостная клевета! Я не верю ни единому слову… Олесь не такой, это каждый может подтвердить. Правда же? Иван? Андрей? Ну, скажите!

Кушниренко не спешил с выводами. Ливинский тоже молчал. Сидел, упершись локтями в колени, с низко опущенной головой, точно стыдился смотреть товарищам в глаза.

— Да, я рад бы не поверить, — наконец выжал он из себя, — но против фактов ничего не поделаешь. Я припомнил: Олесь действительно водит дружбу с подозрительными типами. Я сам тому свидетель… Это было в последний день прошлой экзаменационной сессии. Мы с Химчуком поехали на вокзал за билетами, и там он встретил какого-то странного человека. Я точно помню: звали его Максимом. Он и вправду жил у Химчуков… Просто и не знаю, что теперь думать про Олеся.

— А на кой бес нам тут головы ломать! — сорвался, как вихрь, со стула Михаил Темный и закричал: — Нужно передать анонимку куда следует, и пусть там разбираются.

Иван почувствовал, что настало его время вмешаться в разговор.

— Я думаю, передать дело куда следует мы всегда успеем, — начал он рассудительно и спокойно. — Но будь я следователем, я бы непременно притянул к ответственности и тех, кто два с половиной года позволял водить себя за нос. Это большой позор для всех нас, товарищи. Нет, нам надо самим во всем разобраться и, как советует анонимный пролетарий, с корнями вырвать зло. Недаром же письмо адресовано именно нам. Наша комсомольская организация имеет силы…

— Организация — не нянька! — оборвал его вечно подозрительный ко всему Темный.

— Иван дело говорит! Помолчи, Михайло!

— Товарищи, я созвал вас не для дискуссий, — вмешался в спор декан. — Мы должны разумно, без лишней шумихи подойти к проверке этого письма. Помните, речь идет о нашем товарище.

Опустилась голова у Галины. Не узнать и Андрея. Всегда веселые его глаза погасли, лицо помрачнело, будто у него начиналось серьезное заболевание. Все сидели, как на похоронах.

Снова поднялся Иван. Голос у него глухой, скорбный:

— Горячиться мы действительно не имеем права. Это, так сказать, моральное испытание для нас. По-моему, сделать надо так… — И как он ни пытался напустить на себя печаль, выражение его лица было как у охотника, который загнал свою добычу в тупик и теперь, не торопясь, раздумывал, как ее лучше прикончить. — Пока в наших руках не будет весомых доказательств, мы не сможем ни утверждать, что Химчук затаенный враг, ни опровергнуть это утверждение. В письме пролетария говорится о каких-то фальшивых паспортах. Вот и давайте проверим, лежат ли они в той энциклопедии. Если это подтвердится, тогда и разговор будет короткий…

Сам же тем временем думал: «Будут паспорта найдены или нет, но Химчуку теперь нелегко будет выбраться из передряги. Студенты помилуют, власти заинтересуются. Уж я непременно позабочусь, чтобы они обо всем этом узнали!»

«Любопытно, а кто из посторонних мог знать, в какой книге и на какой полке спрятаны фальшивые паспорта?» — не слушая Ивана, спросил самого себя Андрей. Не мог постичь он того, чтобы Олесь, даже будучи преступником, держал такие компрометирующие документы у всех на виду. — Неужели для них не нашлось бы места понадежнее? А что, если все тут подтасовано?..»

Предложение Кушниренко было принято. Все члены бюро гурьбой отправились на Соломенку. Вернулись, когда заканчивалась последняя пара. Как только прозвенел звонок, вошли в аудиторию, и Кушниренко объявил:

— Сейчас состоится заседание бюро с курсовым активом, Химчук, ты тоже останься, пожалуйста…

В предвечерней тишине гулко грохнула дверь студенческой аудитории.

Олесь во весь опор кинулся по коридору к выходу. Быстрее, быстрее на улицу! Подальше от этой гнетущей тишины, от которой, кажется, даже стены стонут. Он бежал, ничего не видя перед собой. Но можно ли убежать от собственной памяти? В ней все время всплывали беспощадные в своей прямоте вопросы однокурсников:

— Ты все рассказал о себе, Химчук? Ничего не скрыл?

— А что я должен скрывать? — слышится Олесю собственный голос.

— Тогда скажи: как ты начинал свой жизненный путь? Кто были твои первые учителя? Кем тебе приходится Тарганов?..

Даже здесь, на улице, Олесь ощущает, как у него перехватывает от волнения дыхание, словно он должен вот-вот прыгнуть в ледяную воду.

— Какой Тарганов? Вы о ком?

— О ком же, как не о Бендюге, или как там его? Когда ты в последний раз с ним встречался?

Точно на спасательный круг, бросает Олесь умоляющий взгляд на Андрея, но тот опускает глаза.

— Недавно…

— И чем же вы занимались? Жил он в твоем доме?

Теперь Олесь догадался, почему однокурсники устроили ему этот допрос. Произошло, вероятно, то, чего он больше всего опасался: Бендюга попал за решетку и очернил его перед следствием. Откуда же еще этим ребятам знать так досконально о вещах, о которых он не рассказывал даже родной матери! Ну, а если знают обо всем… Лучше тогда говорить правду, какая она ни есть, а они пусть судят, как подскажет им совесть.

— Да, Бендюга жил у меня. Он клялся, что навсегда оставил мерзкое ремесло и хочет быть честным человеком. Я поверил его клятве и впустил в свой дом. А когда понял, что меня обманули, выгнал его вон. Где он сейчас, не знаю.

Вскочил с места Андрей. Возбужденный, раскрасневшийся:

— Я был свидетелем вашей встречи. Помнишь, на вокзале? Ты отказался тогда ехать на Полтавщину. На преступника, выводит, променял. Скажи: зачем ты меня на какую-то мразь променял?

В аудитории воцарилась тишина. Все ждали, что он ответит своему самому близкому товарищу. А что он мог ответить? Стоял и нервно кусал губы. И тогда поднялся с места Иван Кушниренко. Солидно, даже как-то торжественно. Сначала уставился в потолок, картинно поиграл бровями, чтобы все видели, что он не горячится, а тщательно взвешивает на весах логики свое решение, и лишь после этого сказал:

— Химчук столько времени кривил перед нами душой, что сейчас, если бы мы даже очень хотели, не можем ему верить. Не имеем права верить! Поэтому есть предложение зачитать ему письмо неизвестного пролетария. Возражений, думаю, не будет?

Возражений действительно не было, хотя члены бюро по помнили, чтобы в деканате их уполномочивали проводить над Олесем судилище. Они положились на Ивана: видимо, он лично получил соответственное указание!

— Тогда с вашего позволения… — в руках старосты зловеще зашелестел лист бумаги. — «Ректору, профессорам, студентам Киевского университета… — каждое слово Иван чеканил, словно читал не какую-то анонимку, а провозглашал перед тысячной аудиторией правительственный указ. — …Его руки обагрены невинной кровью, на его совести — целый ряд отвратительных злодеяний…»

Кто бы смог удержаться, слыша, такое о себе? Не удержался, конечно, и Олесь:

— Неужели вы всерьез верите этой писанине? Это же работа Бендюги! Послушайте, ведь он провоцирует вас!

— Нет, теперь, уважаемый, послушай уже ты нас, тебя мы наслушались досыта, — сурово оборвал его Кушниренко и снова принялся декламировать: — «…дом Химчука — тайный притон, нелегальная квартира для всяческих темных субчиков…»

— Ложь! Все это низкая ложь! Просто Бендюга мстит мне!

— Какая же ложь, когда ты признался, что пригревал у себя преступника? — злорадно хихикнул Темный.

«Вот как иногда может обернуться правда! — задыхался потрясенный Олесь. — Ну, неужели они не понимают, кто и зачем мог написать это письмо? Почему они так жестоки?..»

— «…фальшивые документы, какими Химчук регулярно снабжал таких, как князь Тарганов…» — продолжал вещать Кушниренко.

— Боже, какая клевета! — простонал мучительно Олесь.

— К сожалению, не клевета. Вот они, эти фальшивые документы, — Кушниренко с видом победителя бросил на стол два замусоленных паспорта. — Мы нашли их в твоей комнате в присутствии Гаврилы Якимовича. Что, узнаешь?

Если бы Олеся ударили в лицо или плюнули в глаза, это тронуло бы его меньше, чем Ивановы слова. Что это за паспорта? Откуда они взялись в его комнате? Он тяжело опустился на скамью. Лица членов бюро расплылись в мутном киселе, голос Кушниренко обесцветился, долетал словно из-под земли. Присутствующие о чем-то говорили, о чем-то его спрашивали, а он сидел как окаменелый. В сознание его привели жестокие слова Михаила Темного:

— …за поступки, несовместимые со званием советского студента, за нечестность перед товарищами просить ректорат исключить Химчука из университета, а дело передать следственным органам…

Однако эти слова уже не поразили, не удивили его. Значит, не поверили! Словно во сне, поднялся Олесь на ноги и, слегка пошатываясь, двинулся к выходу. Лишь раскрыв дверь, он вдруг постиг, совершенно четко постиг, что в последний раз переступает порог университетской аудитории, и в отчаянье бросился на улицу. Подавленный, брел Олесь по Владимирской улице и совсем не узнавал ее. Мокрый от растаявшего снега, затоптанный сотнями ног асфальт. Голые, озябшие ветви деревьев. Две пестрые, как базарные ряды, шеренги домов с мутными бельмами окон. А вокруг в серых сумерках, как немые призраки, снуют быстрые невыразительные фигуры. И что им за дело до того, что творится у него на душе? Нет, это не та шумливая и веселая улица, протянувшаяся от университета до днепровских круч, которую он так любил прежде! И деревья, и дома, и люди не те. И сделалось так невыносимо тяжело, что до боли захотелось побыстрее выбраться куда-нибудь на простор, подальше от всего света.

Взбежал на Владимирскую горку. Снял шапку, закрыл глаза и подставил горячий лоб влажному заднепровскому ветерку. «Как же теперь быть? Куда идти, где искать утешения? Найдется ли человек, который бы мне поверил? — одна за другой накатывались на него невеселые мысли. — А может, я глупо поступил, демонстративно уйдя с заседания бюро? Может, надо было постоять за свою честь?.. Но перед кем? Мне же никто там не верит. Никто!»

…На Соломенку Олесь приплелся, когда повернуло за полночь. Однако дома не спали. У стола, обхватив голову руками, недвижно сидела бледная, убитая горем мать. Такой она возвращалась из больницы только после очень сложных операций, которые, несмотря на ее отчаянные усилия, заканчивались трагически. Дед что-то мастерил в своей каморке рядом. Через раскрытую дверь Олесь видел, как из-под фуганка, крепко зажатого в цепких руках, почти до потолка летели стружки. Никто из домашних словно и не заметил его возвращения.

— Что с тобой, мама? — спросил он, хотя догадывался, какое именно горе свалилось на ее плечи.

Надежда Гавриловна опустила голову на стол и задрожала всем телом в беззвучных рыданиях.

— Что случилось?!. — Гаврило Якимович швырнул фуганок в угол, тяжело ступил несколько шагов от верстака и уставился побелевшими от гнева глазами на внука. — Что случилось, спрашиваешь? И не догадываешься, поганец?.. Ты скажи мне, ирод окаянный, сердце у тебя или чугунная гиря в груди? Хоть режь, не могу понять: для чего ты нас с матерью живьем в могилу сводишь? Век прожил, и никто на меня осуждающе пальцем не ткнул. Для чего же ты, поганец, позоришь мое доброе имя?.. Глянь на мать. Глянь, какой она стала. Не скажешь, почему ее косы в сорок лет сплошь будто солью присыпало? Тогда я скажу: из-за тебя, выродок! Из-за тебя она жизнь свою загубила! А чем же ты ей отплачиваешь? Бесчестьем? Позором?

— Зачем вы так… Клянусь, я ни в чем не виноват! Это какое-то чудовищное стечение обстоятельств. Поверьте!

Но это еще больше разъярило Гаврило Якимовича. Его руки мелко задрожали, а лицо налилось кровью, сделалось точно обожженный кирпич.

— И ты еще смеешь клясться? Так кто же тогда виноват? Может, я в этот дом бродяг приманиваю? Может, я фальшивками их снабжаю? Нет, пустобрех, нет у нас больше тебе веры! Нет!

«Значит, Кушниренко с компанией уже и тут постарались, прочитали деду анонимку…» И Олесь вдруг почувствовал, как страшная усталость навалилась на него гранитной глыбой.

— А я думал, хоть дома меня выслушают, постараются понять…

— Хватит! Долгие годы мы старались тебя понять, а теперь — хватит! В грош ты не ставишь наше искреннее доверие. Скажи: ты хоть раз когда-нибудь поделился с нами своими мыслями, хоть раз доверил свои мечты? Молчишь?.. Вот таким мурлом ты всегда был. Мы не надоедали тебе своими расспросами, все верили, все надеялись, а ты… род Химчуков всегда был уважаемым, а ты растоптал честь нашего рода. На ворованный пятак сменял…

Говорят, большое горе поражает человека не сразу. Как осенние морозы медленно, исподволь заковывают быстроводную реку в ледяной панцирь, так и оно постепенно истачивает, иссушает душу, пока она не заледенеет, не проникнется полным безразличием ко всему на свете. Олеся это студеное безразличие заполнило до последней клеточки, как только он очутился в своей комнате. Одна-единственная мысль билась в его сознании: «Все! Теперь уже все!..»

…Он стоял, навалившись грудью на металлические перила моста, и смотрел в темную пучину. Еще вчера Славутич был скован крепким зимним панцирем, а нынче, точно разбуженный титан, рвал на себе ледяные оковы. Рвал сердито, неумолимо. Тяжелые, лоснящиеся в лунном сиянии глыбы с треском и грохотом наползали одна на другую, становились дыбом, крошились и медленно плыли по течению. Что-то волнующее, манящее было в могучем течении разбуженного весеннего Днепра. Олесь почувствовал, как этот бурлящий поток вызывает головокружение, убаюкивает, выстуживает все чувства и помыслы. Он уже не мог оторвать взгляда от темных бурунных волн, он был в плену у разъяренной стихии, звавшей куда-то вдаль, манящей в свои объятия.

Поглощенный этим созерцанием, Олесь и не заметил, как около него остановилась легковая машина, как из нее устало выбрался уже немолодой коренастый мужчина в кожаном пальто, подошел и долго смотрел на него сбоку. Очнулся лишь тогда, когда тяжелая рука властно легла ему на плечо и послышался знакомый голос:

— Химчук?! Чего ты здесь в такую пору? Да еще без шапки…

О, как не хотелось сейчас Олесю никого ни видеть, ни слышать! Он упивался созерцанием игры могущественных сил природы.

— Ты пьян? Что-то стряслось?

«И что им от меня нужно? Неужели и умереть спокойно не дадут?» — с досадой подумал Олесь и обернулся.

— А, Антон Филимонович… — узнал своего бывшего преподавателя истории партии.

— Что ты все-таки здесь делаешь? — обеспокоенно переспросил Остапчук.

Олесь вздохнул, бросил взгляд вниз, за перила:

— Да вот пришел… К Днепру на свидание пришел… — а в голосе такая безысходность, что Антон Филимонович без объяснений понял: в жизни этого юноши произошло что-то необычное.

Таким он видел Олеся лишь один-единственный раз. В первую их встречу, три года назад в Октябрьской больнице, куда этот хлопец попал на лечение, будучи еще студентом консерватории. Незадолго до этого авторитетный консилиум врачей вынес ему суровый приговор: прогрессирующее поражение суставов. А что означало: Олесю никогда не стать музыкантом из-за частичной потери подвижности пальцев. О, как тяжело переживал он тогда свое горе! Именно в эту мрачную для Олеся пору и познакомились они. Видя, как страдает юноша, Антон Филимонович, ждавший операции по удалению осколков, засевших в его теле еще со времен гражданской войны, стал настоятельно советовать Олесю пойти учиться в университет. Стране, мол, нужна сейчас целая армия просветителей, а хорошим филологом или историком можно быть и с пораженными суставами. Слушая мудрые речи старшего друга, Олесь ожил, как увядший стебелек под летним дождем. А выписавшись из больницы, начал готовиться к вступительным экзаменам и в сентябре тысяча девятьсот тридцать восьмого года стал студентом университета. Там он часто встречался с доцентом Остапчуком, пока тот не перешел на партийную работу.

— Что же, так и будем здесь стоять? Час поздний, пора бы и по домам… — Антон Филимонович легонько взял Олеся под руку.

— Нет-нет, домой я не пойду!

— А кто сказал, что пойдем именно к тебе домой? Приглашаю к себе на службу. Посидим, поговорим. Столько ведь не виделись… — и, не ожидая согласия, подтолкнул Олеся к машине.

Вскоре они уже были в просторном, вдоль стен уставленном стульями кабинете, от дверей которого до массивного стола тянулась красная дорожка.

— Почаевничаем с холоду? — спросил Остапчук, усаживая позднего гостя в кресло.

— Нет-нет, мне бы закурить…

Антон Филимонович сам уже давно не курил, но на всякий случай всегда держал папиросы в ящике стола. Он достал коробку «Казбека», любезно протянул Олесю. Тот торопливо раскрыл ее, стал вынимать дрожащими пальцами папиросу, но она все время выскальзывала. Потом долго не мог зажечь спичку. А когда наконец закурил, то так затянулся дымом, что даже в груди захрипело.

— Ну, а теперь к делу, — выждав, пока хлопец немного успокоится, сказал Остапчук. — Что с тобой?

Олесь встрепенулся. Зачем-то погасил папиросу, откинулся всем телом на спинку кресла, устало закрыл глаза.

— Жду ареста…

Меж бровей Антона Филимоновича обозначились две резкие морщины. Ничего подобного он не ждал услышать!

— Только не подумайте, что я напакостил, а теперь, как шкодливый кот, боюсь расплаты. Нет! И совесть, и руки у меня чисты! Но кому это нужно, если я не могу доказать своей правоты…

— Ты можешь наконец рассказать все по порядку?

— Постараюсь. Но это будет долгий рассказ.

— Я никуда не спешу.

Какое-то время Олесь молчал, собираясь с мыслями: внешне он был спокоен, только пальцы лихорадочно ломали в пепельнице обгоревшие спички на мельчайшие куски.

— Наверное, такова уж моя судьба… — неторопливо начал он свое повествование. — Вы только представьте: даже в детстве у меня не было счастья. Семья тогда жила трудно: мама училась в институте, дед с утра до вечера работал, а бабуся тяжело болела. Всем было не до меня. Так и рос — и в семье, и без семьи. Ровесники дружили между собой, но меня редко принимали в свою компанию. Выйду, бывало, на Мокрую улицу, а со всех сторон: «Байстрюк Кованый, байстрюк Кованый!..» Школа тоже не принесла мне радости. Первый мой учитель был жестокий, старой генерации неврастеник и всю свою злость почему-то срывал всегда на мне. Может, потому что все в классе меня дразнили за родимое пятно на щеке, а может… Так что, как только я закончил четвертый класс, стал больше на Соломенских прудах грачей гонять, чем корпеть над уроками. А там и на вокзал зачастил. Ну, и встретил беспризорников голопузых, которым не было никакого дела ни до моих рыжих волос, ни до черной отметины на лице. Приняли меня бездомники в свою компанию, как равного. Странно, но именно среди них я впервые по-настоящему ощутил тепло человеческого внимания и потому готов был с беспризорными моими товарищами податься на край света. И частенько на подножках товарняков добирался с ними до Тетерева или до Яготина. Об этих моих странствиях вскоре прознал дед и долго убеждал бросить босяцкую ватагу. Но могли ли его слова опорочить в моих тогдашних глазах тех, кто не презирал меня за безотцовщину? Через неделю-другую я снова махнул на вокзал. И снова дед долго вразумлял меня. Не помогло! Ну а в третий раз он убеждал меня уже ремнем. И такие привел аргументы, что я с неделю бревном в постели провалялся. А как только выздоровел, бросил опостылевший дом и отправился с урками куда глаза глядят…

Олесь закурил снова. Сизые космы дыма расползлись по кабинету, и, словно бы вслед за ними, поплыли новые воспоминания хлопца. Впервые в жизни он так искренне рассказывал о своих мытарствах и с удивлением отмечал, как с каждой минутой на душе у него становится легче.

— Так вот: мотался я с беспризорной шпаной по многим местам, пока не прошло лето. Зима застала меня на Волге. Начались холода, завьюжило, а у нас — ни обувки, ни одежки, ни крыши над головой. И про кусок хлеба каждый день думай, как его добыть. Вот тогда-то я впервые понял, что не так уж и беззаботна жизнь уркаганов. Не раз в ту зиму являлась мне во сне мама, наш уютный «курятничек» над Мокрым яром. Но чтобы вернуться домой, даже мысли не было: гордость не позволяла. Уже весной, помню, перекочевали мы в Саратов. Пришли как-то на базар, а есть хочется, хоть пальцы грызи. Не успел я еще и руку за милостыней протянуть, как на меня торговка толстопузая пальцем ткнула и завизжала: «Уркаган! Ловите его!..» Не помня себя от страха, я бросился было бежать, но где там. Догнала меня толпища возле какого-то забора и давай чем попало дубасить. После бегства из дома не раз меня били, но так беспощадно еще нигде не месили. Пожалуй, там бы мне и конец, если бы какой-то представительный мужчина не заступился. Он и забрал меня с собой и поселил на окраине города у немолодой уже вдовушки. Назвался актером-иллюзионистом передвижного цирка Максимом Бендюгой. Расспросил, кто я и откуда, а потом пообещал сделать из меня актера, если я буду послушно выполнять все его повеления. Радости моей, конечно, не было границ. Поэтому все, что требовал Максим, я выполнял со старанием обреченного. Разучивал приемы с «глотанием» бритвы, развязывал самые замысловатые узлы… Максим же целыми днями где-то пропадал, а вернувшись домой, вел жаркие споры с хозяйкой на непонятном мне языке. Я слушал чудные слова и через месяц столько их запомнил, что мог без умолку тараторить на их языке. Вот таким способом изучал я немецкий… Иногда Бендюга брался за скрипку, и в его умелых руках она буквально рыдала, разрывая мне сердце. Я вспоминал дом, родных и часто втихомолку плакал. Однажды я попросил своего спасителя научить и меня играть на скрипке. И он согласился. Странно, но любовь к музыке привил мне именно этот человек…

Олесь сделал паузу, смахнул со лба обильные капли пота и повел дальше свою печальную повесть.

— Жилось мне у Максима неплохо. Работы было немного: убрать в комнатах, разнести по указанным адресам какие-то пакеты. Вот, собственно, и все. А большего Бендюге и не надо было. Как я потом точно узнал, через мои руки в городе шла почти вся торговля наркотиками. Однако готовил меня «иллюзионист» еще для одного крупного дела. Незадолго до нашей встречи Бендюга сбежал из Сибири и легализовался под вымышленной фамилией. Он уже имел несколько судимостей и хорошо понимал: в советское время методами классического грабежа и насилия ничего не добьешься. Поэтому начал хитрить. Сначала поработал немного подметалой в какой-то цирковой труппе, пригляделся, как делаются «фокусы», и стал упорно трудиться над «собственным номером», для чего ему нужен был лишь один напарник. Чтобы не связывать себе рук, Бендюга решил сделать своим партнером обыкновенного бездомника, от которого можно было избавиться в любую минуту. И выбор его пал на меня…

Кажется, месяца через три овладели мы коронным номером нашей программы — «сожжением мальчика». Нелегкая это была штука. На сцене на меня набрасывали черный балахон, после чего я должен был лезть в большой черный ящик возле темного занавеса с замаскированной прорехой. Потом свет в зале гас, Максим быстро покрывал ящик покрывалом, пропитанным бензином, и мгновенно поджигал. За считанные секунды, пока пораженные зрители были ослеплены огнем, я должен был молниеносно сбросить с себя балахон, выскочить из ящика и спрятаться за кулисами… Как часто я слепнул и обжигал лицо!.. Уже первые выступления принесли нам шумный успех. Мы выступали как отец и сын Карро-Коррадо. Но вскоре Максим решил завязать, пока им не заинтересовалось ГПУ. Распространил по городу слух, что Карро-Коррадо дают прощальный номер «сожжение мальчика». Трудно вообразить, какой ажиотаж вызвало это известие. Билеты продавались втридорога, помещение трещало от публики. Нас встретили громом аплодисментов. Когда меня «сожгли», Бендюга почему-то не включил свет. Сотни людей терпеливо сидели в темноте несколько минут. Потом послышались выкрики, свист, топот. Стали искать Бендюгу. Его не нашли, а меня схватили…

Олесь сокрушенно вздохнул, приложил ладони к пылающим щекам. Его затуманенный взор устремился куда-то вдаль, точно юноша старался разглядеть то, что навсегда осталось за занавесом времени. Он долго сидел молча, и Антон Филимонович ни словом, ни жестом не побеспокоил его.

— Очутился я, значит, в колонии для малолетних: не захотел, видите ли, сознаться, что в Киеве у меня есть родные. Жил под выдуманной фамилией. И не знаю, куда бы меня завела судьба, если бы не встретил там воспитательницу Ирину Антоновну. Это был первый человек, к которому я прикипел всем сердцем. Именно ей я признался, что у меня есть мама, дом в Киеве. Короче, благодаря ей я вернулся на Соломенку после трехлетних блужданий по свету. Бабусю уже не застал — умерла. А маму еле узнал: поблекла, поседела. Дед тоже здорово подался. Нелегкое, видно, горе взвалил я на их плечи. Однако встретили они меня без слова упрека и никогда впоследствии не вспоминали о моем позорном поступке. Но я всегда чувствовал неискупимую вину перед ними. Возможно, именно поэтому и не установилась у нас та непринужденность в отношениях, которая присуща всякой нормальной семье. Я жил хоть и на положении именинника, но сам по себе. Ходил в школу, много читал, лелеял никому не поведанные мечты… В ту пору в газетах много писали об эре авиации, и мне захотелось стать летчиком. Голодным беспризорником я никогда не накидывался с такой жадностью на еду, с какой набросился на учебники, чтобы подготовиться для поступления в авиашколу. И, наверное, поступил бы, если бы не подвело зрение. Сказались те проклятущие сеансы «сожжения мальчика»! И все же эта неудача не сломила меня. Я страстно любил музыку и успешно сдал экзамены в консерваторию. Но не суждено было осуществиться и этой моей мечте. Вскоре у меня началось заболевание суставов, и я вынужден был оставить консерваторию. К счастью, в Октябрьской больнице встретился с вами, и вы помогли мне выстоять, не согнуться… Вот так я стал студентом университета. Исправно посещал лекции, успешно сдавал экзамены, но делал все это как бы по обязанности, не для себя. После ухода из консерватории в моей душе словно что-то угасло, умерло навсегда. Я чувствовал, что филология — не мое призвание, что это тропинка, на которую я ступил чисто случайно. К тому же у меня все больше осложнялись отношения с однокурсниками. Если сказать кратко, то на Новый год, возвращаясь на лыжах из Пуща-Водицы, я твердо решил оставить университет и попытаться найти свое счастье в медицине. Но до этого, как видите, не дошло: меня выгнали из университета прежде, чем я сам его оставил. И причиной этого — все тот же Бендюга. Я встретил его случайно на вокзале. Голодного, больного, бездомного. Он клялся, что стал другим, кровью смыл на фронте свое позорное прошлое, и я поверил ему. И впустил в свой дом. Но, оказывается, добро не всегда оплачивается добром: вскоре я заметил, что Бендюга каким был, таким и остался. Вы спросите: почему не заявил об этом в милицию? Потому что не в моей натуре доносить на тех, кто хоть раз сделал мне что-то доброе. Я только выгнал его из своего дома. А на днях в деканат пришло письмо. Анонимное. Утверждается в нем, что я гнусный преступник, свой дом превратил в нелегальную квартиру для темных типов, фабрикую для них фальшивые документы… Наше курсовое комсомольское бюро, пока я на лекциях сидел, пошарило в моей комнате и черт знает откуда два каких-то паспорта извлекло. Жизнью клянусь: я их никогда и в глаза не видал! Они подкинуты! И скорее всего — самим же Бендюгой. Но кто поверит мне, когда доказательств, собственно, у меня нет никаких?.. Вчера курсовое комсомольское бюро приняло решение просить ректора исключить меня из университета, а дело передать следственным органам. Вот так и в третий раз вдребезги разлетелись мои мечты. Недаром же говорят: когда колеса телеги с кривыми ободами, то сколько ее на прямую дорогу ни ставь, она все равно свернет на обочину. Вот я и думаю: а не лучше ли опрокинуть такую телегу, чтобы не мешала другим на дороге?..

Слушал Антон Филимонович юношу, и в памяти всплывали уже затуманенные временем воспоминания: кременчугский сиротский приют, поместье степного магната Выхристюка, партизанские ночи в днепровских плавнях… Сколько трудностей пережил он в далекие сиротские годы! Но ведь то была пора бесправия, всенародного горя и страданий. Что же сейчас порождает в людях ненависть и вражду друг к другу, подлость и жестокость? Неужели моральные болячки передаются из поколения в поколение, как наследственный недуг? Как же вытравить их из человеческого сознания?

Рука Антона Филимоновича невольно потянулась к коробке «Казбека». Не отдавая себе отчета в том, что делает, он вытащил папиросу, прикурил, глубоко затянулся. Впервые за последние полтора года затянулся и сразу же зашелся кашлем. Удивленно посмотрел на папиросу, но не загасил, а только сокрушенно покачал головой. Встал из-за стола и начал ходить взад-вперед по кабинету, размышляя, как помочь этому изуверившемуся и обездоленному юноше выстоять перед лицом жестоких бед. Он был глубоко убежден, что Химчук намеренно кем-то подло оговорен, что в университете против него действует чья-то опытная рука, и если своевременно ее не схватить… «В Киеве ведь немало мостов. И если однажды Олесь уже решился на такой шаг… Эх, студенты, студенты, горячие головы! Как же это вы смогли довести своего товарища до такого? Почему с поразительной поспешностью отреклись от него, растоптали?..»

Антону Филимоновичу вдруг вспомнилась комсомольская ячейка полка, где он когда-то вступал в комсомол. Кого только и ней не было — шахтеры и вчерашние беспризорные, портовые грузчики и крестьянские сыны; неграмотные, малокультурные, но закаленные в труде и в боях. «О, такие не поверили бы сразу в какую-то анонимку, такие поборолись бы за своего товарища и никому не позволили бы его опозорить! Почему же университетские комсомольцы столь молниеносно и бессердечно решили судьбу Олеся? Трагическая ошибка?.. А что, если это месть, чей-то тайный расчет на то, что любая клевета если и не обжигает, то обязательно пачкает? Но кому может мешать этот скромный, ушедший в себя хлопец?»…

— Вот что, этим делом я займусь лично, — наконец объявил свое решение после долгих раздумий Антон Филимонович. — Сегодня же побываю в парткоме университета, поговорю с вашим деканом… Кстати, он говорил с тобой?

Олесь ни слова в ответ.

— Мне хотелось бы только знать: из деканата кто-нибудь присутствовал на этом заседании бюро?

Однако и на этот вопрос Олесь не ответил. Остапчук посмотрел с удивлением на студента. И вдруг неясная тревога кольнула его в сердце. Почти подбежал к хлопцу — остекленевшие глаза, обильный пот на лице, щеки в багровых пятнах… Он схватил руку юноши, нащупал пульс.

— О, да ты же весь горишь, мальчик мой! Как же это я раньше не заметил? — и бросился к телефону вызывать «скорую помощь».

Одесский поезд приближался к Киеву. Обветренные, загорелые, шумливые пассажиры приникли к открытым окнам и любовались видами родной земли. Мимо проплывали зеленые моря буйных хлебов, проносились задумчивые, тенистые боры, пронизанные лучами вечернего солнца, нитками монист пробегали белоликие сельские хатки в гуще садов. И, пожалуй, только один человек во всем поезде оставался равнодушным к весенним пейзажам. Склонив посеребренную голову, он в который раз перечитывал исписанные четким, разборчивым почерком страницы. То были письма от дочки Светланы.

Письмо второе:

Письмо третье:

Письмо четвертое:

Письмо пятое:

Этот день семья Крутояров ждала, как настоящего праздника. А когда он настал, с самого утра в их квартире не закрывалась дверь. То с почты приносили телеграммы, то наведывались близкие и знакомые. На кухне доваривались и дожаривались всевозможные яства, из самой большой комнаты, выходившей балконом под широколистные клены, выносили лишнюю мебель, чтобы освободить место для гостей. Всем этим руководила Глафира Дионисиевна. Всегда болезненно бледная и вялая, она в этот день забегала, ожила. Даже когда-то красивые, но уже пригасшие глаза засияли по-девичьи, а на обвислых щеках проступил легкий румянец.

На семейное торжество было приглашено много гостей. На этом настояла сама хозяйка дома. Да и как могло быть иначе, ведь ее единственной дочке в этот майский день исполнялся двадцать один год! Год, с которого, как считала Глафира Дионисиевна, Светлане уже надо было начинать заботиться о своей женской судьбе. Этих взглядов девушка, конечно, не придерживалась, но матери не перечила. Ей самой хотелось так отметить свои именины, чтобы они надолго запомнились друзьям. Но сколько забот принес этот день!

Один Дмитрий Прокофьич Крутояр, отец Светланы, оставался равнодушным к суете сует, царившей в квартире. Как заперся еще на рассвете в своем кабинете, так ни разу и не выглянул. А беспокоить его никто не смел — это был раз и навсегда установленный в доме порядок.

И все же Светлане очень хотелось показаться отцу в новом праздничном платье. Она подбежала на цыпочках к его кабинету, тихонько приоткрыла тяжелую дверь. Дмитрий Прокофьевич даже головы не повернул. Сидел, склонившись над столом, загроможденным обломками черепичных плиток, книгами, рулонами ватмана с диаграммами, колбами, разным инструментом. Такой же беспорядок был во всей комнате. В сущности, это помещение напоминало скорее плохо оборудованную мастерскую гончара, чем кабинет известного ученого. Тут было два стола (письменный стоял у окна, а другой — с колбами, пробирками, горелками — в углу), шкаф с книгами и два кресла. В комнате держался крепкий запах реактивов, смешанный с табачным дымом. Дмитрий Прокофьевич своим видом как бы дополнял этот беспорядок — с расстегнутым воротом, с засученными до локтей рукавами, обляпанными брызгами какого-то раствора. Даже на лице и в темно-русых волосах белели застывшие крапинки. Но это его меньше всего волновало. «Кто боится макнуть руки в тесто, тот не заслуживает, чтобы его кормили хлебом», — часто говорил жене, когда она корила его за неопрятность.

— Папа, почему ты так долго сегодня?

Дмитрий Прокофьевич засопел, недовольство отразилось на его лице:

— Я, кажется, не раз просил не беспокоить меня, когда я работаю. Неужели это так трудно усвоить?

Но Светлана не обиделась. Возможно, для других Дмитрий Прокофьевич и казался резким, неприветливым сухарем, но она-то хорошо знала, какая у него чуткая и нежная душа.

— Даже не поздравил с днем рождения, а ворчишь. А я-то думала…

Дмитрий Прокофьевич порывисто обернулся — на дочку глянули большие, задумчивые, лучистые глаза. Он стал ерошить цепкими пальцами темно-русые тяжелые, будто увлажненные пряди волос, которые так контрастировали с поседевшими висками.

— Да, да, я не успел поздравить. Что ж, это не трудно. Но только я хотел преподнести тебе именно сегодня свой самый драгоценный подарок — «Светлану»…

Она радостно всплеснула руками, подбежала к отцу, поцеловала в щеку:

— Неужели закончил?

Знала же, что означало для него успешно завершить поиск, которому он отдал столько лет!

— Кажется, на финише. Последние штрихи…

— Боже, как я рада за тебя, как рада!

— Интуитивно чувствую: секрет древних каменщиков в моих руках. Это наконец то, что я искал. Если подтвердятся все расчеты… Дороги, мосты, дома, плотины, построенные на моем растворе, будут стоять не сотни — тысячи лет. И назову я этот раствор «Светланой»!

Вскоре начали сходиться гости, Светлана встречала их на пороге в легком дымчатом платье с нежным сиреневым шарфиком на плечах, в элегантных белых босоножках. Первыми пришли подруги.

— Сто лет тебе жить, не стареть и не тужить!

— Ой, какое красивое платье!

Вслед за ними явился Андрей. Он прижимал к груди не букет, а целую охапку расцветшей сирени.

— Это тебе… Говорят, кто найдет пятилепестковый цветок, у того сбудется самое заветное желание. Здесь много таких цветков. Ищи!

Через час-другой квартира уже гудела пчелиным роем. Именинница вертелась среди гостей, весело всем улыбаясь, но если бы кто-нибудь пригляделся к ней повнимательнее, то заметил бы в уголках глаз затаенную тревогу, беспокойство. Взгляд девушки то и дело останавливался на дверях, точно она ждала самого желанного гостя.

Немало прибывших — преимущественно мужчин — столпилось у балкона вокруг кресла, в котором вальяжно полулежал профессор Шнипенко. Обмахивая журналом разгоревшееся лицо, он милостиво, с явной ленцой говорил стройному, средних лет, мужчине с черной жесткой шевелюрой:

— Всякое общественное явление, как известно, есть следствие закономерного исторического процесса. Следовательно, товарищ Таран, логика вещей — прежде всего. Если Гитлер не идиот, значит, он понимает, что история уже не раз мстила его предшественникам, которые отважились на столь рискованный шаг, как нападение на Россию.

— Уважаемый профессор, — не сдавался оппонент Шнипенко. — А как же объяснить тот факт, что немецкие дивизии перебрасываются из Франции к советской границе?

— А откуда такие сведения? — даже не взглянул на собеседника профессор.

— Так все говорят, все, — пожал тот плечами и огляделся вокруг как бы в поисках поддержки. — Правда, товарищи?

Во второй половине мая тысяча девятьсот сорок первого года по Киеву действительно носились настойчивые слухи о неизбежности войны с Германией. Им верили и не верили, потому что каждый день через город неустанным потоком текли на запад эшелоны с пшеницей, промышленным сырьем, нефтью — с надписью на вагонах «Нах Дойчлянд». «Зачем же, — посмеивались люди, — Гитлеру воевать против нас, когда мы кормим его салом и хлебом?» Посмеивались, но не успокаивались.

— Меня, поверьте, удивляет вопрос инженера Тарана. В нашей прессе уже появлялись по этому поводу исчерпывающие объяснения. Немецкие войска перебрасываются на восток для длительного отдыха. Как этого не понять?

— А после чего это они так сильно устали? И почему им нравится отдыхать именно возле наших границ?

— Анализ, уважаемый Артем, только кропотливый анализ событий может привести к правильному ответу. Ваши тревоги понятны — война нам никак не нужна. Но попробуем разобраться: возможна ли она вообще в современных условиях? — Шнипенко так резко откинул назад тяжелую, массивную голову, что накрахмаленный воротничок сорочки утонул в обильных складках его жирной шеи. Говорил он тоном учителя, который в сотый раз объясняет бездарному ученику одно и то же правило и уже потерял веру, что это правило вообще может кто-нибудь усвоить, кроме него самого. — Учтите, Гитлер все еще ведет войну на Западе. Если бы он отважился напасть на нас, ему пришлось бы открыть второй фронт! Опыт кампании 1914 года научил немцев, что подобная стратегия, кроме поражения, ничего не приносит. Такая стратегия уже раз привела Германию к национальной катастрофе. Кто же станет ее повторять? К тому же не следует забывать: нынешнее положение Германии далеко не то, каким оно было накануне 1914 года. Правда, фашистские заправилы верят, что современную войну можно выиграть посредством одной авиации, танков и подводных лодок. Но ведь развития этих родов войск они добиваются исключительно за счет ослабления основных сил — сухопутных войск, военно-морских сил, экономики. Если до империалистической войны кайзер Вильгельм за несколько десятилетий из каждого здорового немца сделал великолепно вышколенного солдата, что позволило ему сразу же выставить более ста первоклассных дивизий, то ныне у Гитлера обученных людских резервов для развертывания больших фронтов недостаточно. Как свидетельствует немецкая пресса, фюрер может выставить максимум шесть миллионов человек в то время, как кайзер поставил под винтовку десять миллионов. Армия Вильгельма была укомплектована блестяще подготовленными офицерами, тогда как сейчас у фашистов наблюдается острая нехватка командного состава. Кайзер имел загодя разработанный стратегический план, процветающую экономику, солидные запасы сырья и продовольствия, хорошую железнодорожную сеть. Гитлер ничего этого в ближайшие десятилетия иметь не может. Экономика его государства слишком однобока и к тому же непродуктивна, так как люди работают в темпе военного времени, без отдыха, на устаревших машинах. Железнодорожный транспорт тоже далеко не в идеальном состоянии. После Версальского мира Германия потеряла все свое золото, ликвидировала капиталовложения за границей и живет за счет налогов с населения. У нее нечем оплачивать импорт из нейтральных стран. Фашистский режим держится на терроре и не пользуется доверием народа. Исходя из всего этого, я спрашиваю вас: может ли трезво мыслящий политик начинать войну против такого гиганта, каким ныне является Советский Союз?

Вопрос профессора повис в воздухе. Никто не решился что-то возразить. Действительно, ход событий подсказывал, что война с Германией на данном этапе исключается и что тревожные слухи об этом распускают недруги СССР.

— Не забывайте, уважаемые, что у нас с Германией заключен пакт о ненападении. Не мы его предложили Гитлеру, а он прислал в Москву Риббентропа и Шуленбурга. «Германия не может обойтись без наших поставок», — так сказал известный наш академик-экономист Варга. Улавливаете смысл? Итак, пакт о ненападении является фактором исключительного международного значения, поскольку он установил дружественные связи между двумя государствами и выбил клин, который вгоняли в отношения между СССР и Германией наши враги.

Как только Шнипенко закончил свою проповедь, Крутояр подошел к дочери и показал на настенные часы:

— Пора, пожалуй, гостей к столу приглашать.

Она утвердительно кивнула головой, но с места не тронулась:

— Может, еще минут пять подождем?..

Задребезжал звонок. Замирая сердцем, Светлана бросилась открывать дверь. Почтальон!

— Вам письмо. Заказное.

Она торопливо разорвала конверт и прочитала:

Ошеломленная, ничего не видящая, возвращалась она к гостям, уже усевшимся за стол. Перед ними пенились бокалы с шампанским. Пока Шнипенко «просвещал» мужчин на балконе, девушки, как оказалось, сочинили имениннице послание и теперь поручили Андрею его огласить. Он степенно поднялся: развернул длинный рулон бумаги и начал торжественным речитативом:

— Ой ты гой еси, красна девица, рода-племени Крутоярова…

Светлана изо всех сил старалась делать вид, что слушает Андрея, но мыслями была далеко от Киева. Внезапно и эта церемония, и общество сделались ей неинтересными, даже невыносимыми. Как дорого заплатила бы она, если бы можно было уйти сейчас отсюда.

Шнипенко поднял бокал и предложил выпить за первую строку затейливого послания. Все согласились. Согласилась и Светлана. Пила вместе со всеми, смеялась, но из памяти не уходило: «Решил навсегда порвать с прошлым…» Что он надумал? В какие края подался? Зачем? Ведь комсомольское собрание реабилитировало его. Кому нужно это бегство?..»

Гости расходились в полночь. Андрей оставил жилище Крутояровых последним. Попросил, чтобы Светлана немного проводила его. Молча побрели к Крещатику. Светлана шла впереди. И все же чувствовала, как возбужденно полыхают у Андрея глаза. То ли от вина, то ли от радости. И это раздражало, сердило ее. «А Олесь, наверное, сейчас от горя света не видит… И все из-за того, что рядом с ним не оказалось хорошего друга. Не случайного спутника, а настоящего друга, который бы вовремя пришел на помощь». И внезапно ей захотелось, чтобы и Андрей не радовался в этот вечер. Не заслужил он этого!

— Знаешь, Свет, я давно собираюсь тебе сказать… Пора нам наконец выяснить отношения. Последнее время у нас слишком много недоразумений… А почему? Скучаем друг по другу, а потому и рефлектируем, сердимся. Дальше так нельзя!

«Так дальше нельзя», — мысленно согласилась и она.

— Лучше давай раз и навсегда выясним… Я думаю… Да что тут говорить: ты же знаешь, как я люблю тебя. Будь моей женой!..

Светлана от неожиданности прижала руки к груди, зажмурила глаза. «Что ответить на это?.. А как же Олесь? Андрей, наверное, не решился бы сейчас предлагать руку, если бы знал правду про Олеся. Но как ему обо всем сказать?» Ласково коснулась пальцами его щеки, молвила тихо, почти шепотом:

— Не время сейчас об этом, Андрюша. Понимаешь, не время. Лучше после экзаменов.

— Что ж, будь по-твоему…

Во сне Андрей улыбался. Привиделось ему родное село, старая дубовая роща над тихой Грунью, росистые цветущие луга. Белые ромашки, синие сокирки, красные маки. И среди буйного весеннего разноцветья, как полевая царевна, — Светлана. В дымчатом платьице, словно сотканном из сизых туманов, окутывающих летними вечерами красавицу Грунь, мечтательно смотрит она вдаль, где солнечные лучи поднимаются над горизонтом золотыми столбами. Он подходит к девушке, берет ее за руку, и идут они меж столетних дубов, идут… Высокие травы приветливо склоняются к их ногам, окропляют им путь капельками росы. Таинственный шепот листвы навевает Андрею волнующие воспоминания о самой светлой поре жизни. Той поре, когда здесь, на пестром ковре душистого луга, где утреннее солнце плетет причудливые кружева из теней, он сделал первые свои шаги, ощутил пьянящий аромат родной земли, научился сердцем понимать музыку птичьего пения, вплетенную в голубиное воркование Груни. Ту пору, которая взлелеяла в его душе щемяще острую любовь к песне и к отчему краю. Улыбаясь, Андрей прижимает к груди теплую ладошку любимой и хочет сказать ей самые заветные слова. Но в это мгновение страшный треск раздается над головой. С ужасом Андрей увидел, как раскололась перед ним земля и он стал медленно опускаться в пропасть. Не стало ни луга, ни солнца, ни золотых столбов на окоеме. Все потонуло в кромешном мраке. Попытался протянуть к Светлане руку — тяжелая, чугунная рука. Крикнул, чтобы помогла, но голос затерялся в адском грохоте…

— Чего кричишь, как недорезанный петух? — сквозь сон услышал Андрей недовольный голос Кушниренко.

Вытер ладонью вспотевшее лицо, приподнялся на локте, тряхнул головой, точно пытался отогнать от себя кошмарные видения:

— Хух! Чуть сердце не выскочило… Ну и сон!

Вдруг издалека долетело несколько таких сильных взрывов, что даже стекла в окнах зазвенели.

— Гром, что ли? — удивился Кушниренко.

Андрей выглянул в окно. Небо было удивительно чистое и безоблачное. Ни малейших признаков грозы.

— Наверное, взорвались баллоны с метаном в авиапарке…

— А может, начались маневры: разве не видел, сколько воинских эшелонов за последние дни на Фастов прошло. — Андрей взглянул на часы. — Ого, уже утро! Эй, Мукоед, хватит нежиться, пора за науку приниматься. Слышишь, Федор?

Хотя было воскресенье, студенты и не думали об отдыхе. Приближался последний, шестой экзамен, и они неутомимо штудировали историю западной литературы.

Стояли долгие жаркие дни. В такой зной нечего было и думать, чтобы с утра до ночи высидеть в читалке или аудитория. Поэтому обитатели соломенского общежития готовились к экзаменам в основном в тенистых уголках местного кладбища, в Голосеевском лесу или на днепровских пляжах.

У Андрея с товарищами было свое облюбованное место — костопаловские озера. Озерами называли водоемы, оставшиеся еще с весны за совхозными садами меж холмов. Там, в зарослях ежевики и дикого хмеля, хлопцы соорудили курень, связав вершины двух гибких молоденьких вязов, и каждое утро уходили туда штурмовать науку, пока солнце не раскаляло землю. Потом возвращались в общежитие, отдыхали до вечера, а когда спадал зной, снова принимались за конспекты. В это воскресенье юноши намечали «продуктивно потрудиться» до полудня, чтобы потом отправиться на общегородской праздник — открытие Центрального стадиона, на котором должен был состояться интереснейший футбольный матч «Динамо» (Киев) — ЦСКА.

— Федор! — не отставал от Мукоеда Андрей. — Хочешь попасть на футбольный матч, вставай!

Тот хотя бы шевельнулся.

— Ну и суслик, — усмехнулся Кушниренко, — мать родную на сон променяет. Вот возьму сейчас графин с водой…

Вякнув что-то сердитое, Федор повернулся к хлопцам спиной, натянул на голову одеяло, с которым не разлучался даже в самую сильную жару. Но не так-то легко отвязаться от сокурсников, которым группа поручила шефствовать над Мукоедом на время экзаменов. Пришлось вставать.

Умываться пошли втроем. И как же они были удивлены, когда встретили Мурзацкого, который никогда не поднимался с восходом солнца.

— О, паша́ Мурза! — воскликнул дурашливо Андрей. — Что заставило вас подняться в этакую рань?

Анатолий не удостоил его даже взглядом. Стоял насупленный, хмурый, прижав ладонь к правой щеке.

— Не зубрить ли вдруг надумал?

— За кого ты меня принимаешь? Пусть зубрят те, у кого своего ума не хватает, — ответил с презрением, не отрывая ладони от щеки. — Тут какая-то паскуда окно у нас высадила, куском стекла мне щеку вот распороло. Знал бы кто, морду бы разукрасил… — Он наклонился к крану ополоснуть лицо, и хлопцы увидели на его щеке длинный порез, из которого сочилась кровь.

— Окна вашей комнаты выходят на аэродром… — стал рассуждать Кушниренко. — Может, стекло треснуло от взрыва. Слушай, ты во сне ничего не слыхал?

Мурзацкий неуклюже обернулся, сердито сверкнул на старосту своим единым глазом и процедил сквозь зубы:

— Я не ты, не подслушиваю.

Кушниренко так и передернуло от злости. Он сплюнул, наспех умылся и выбежал в коридор.

— И какого черта ты психуешь? — укорил Андрей. — Иван ведь ничего плохого не сказал.

Тот еще сильнее засопел, втянул голову в плечи. Лицо его налилось кровью, ноздри нервно задергались:

— Тебе жаль эту аскариду? Говори: жаль? Ну, так беги, ползай перед ним, распускай нюни. А он по твоей согнутой спине станет наверх карабкаться… Погоди, он еще себя покажет. Ого-го как покажет! Не у одного чубы затрещат…

Андрей не обратил особого внимания на его слова. Последние месяцы Мурзацкий открыто враждовал с Кушниренко. Правда, еще с первого курса он почему-то недолюбливал слишком компанейского старосту, но своего презрения особенно не выказывал. Теперь же при каждом удобном случае старался как можно больше залить Ивану сала за шкуру. И причиной этого стало собрание, на котором обсуждалось поведение некоторых членов курсового бюро, поспешно вынесших решение об исключении Химчука из университета. Иван тогда искренне признал свою вину, беспощадно и принципиально себя критиковал. Студенты поверили в чистосердечность его раскаяния, не поверил один Мурзацкий. После собрания он подошел к старосте и влепил ему такую пощечину, что тот оказался под столом.

— А теперь, дрянь, апеллируй к массам! Пусть вынесут мне выговор. Но я объясню, почему так поступил! Обязательно поясню всем!

Однако Иван почему-то счел лучшим не поднимать шума из-за этого неприятного для него инцидента. Однако с той поры они открыто, яростно враждовали. Жили в разных комнатах, при встрече словно бы не замечали друг друга. Иван, правда, несколько раз пытался через Андрея примириться с Мурзацким, но все его попытки оказались тщетными. А вскоре на курсе узнали: с нового семестра Кушниренко собирается перейти на заочное отделение. В общежитии поговаривали, что не кто иной, как Анатолий, выжил его из университета.

— И все-таки не понимаю, — не унимался Андрей, — почему вы не терпите друг друга? Ну, почему?

— Много будешь знать — рано состаришься… Смотреть на души людей надо, а не на их одежду. И ты, пиит, красивые слова слушаешь, а мерзостей не замечаешь. Интеллигентус! — Мурзацкий хлопнул огромной ручищей Андрея по спине и поплелся в свою комнату досыпать.

Ливинский покачал головой: «Грубая сила! Чипка![6] Разве его можно переубедить? Заупрямится, как бык, и хоть ты ему кол на голове теши. Возненавидел Кушниренко, вот и точит его, как ржавчина железо…»

Умывшись, хлопцы взяли одеяла, конспекты и отправились к костопаловским садам. У куреня, над небольшим озерком, окруженным густыми зарослями, легли вповалку. И сразу же из-за кустов к ним стала подкрадываться дремота.

— Давайте искупаемся, — предложил Иван и начал раздеваться. — Сон надо разогнать…

Играя натренированными мускулами, он не торопясь пошел к воде. Постоял немного, а потом стремглав бросился в неподвижную водную гладь, подняв высокий столб брызг. За ним, зябко втянув в плечи голову, поплелся Мукоед. Мешковатый, скособоченный, неуклюжий. Обмакнул в воду одну ногу и задергался как в лихорадке. Стоял, выстукивая зубами, пока Андрей не подкрался к нему сзади и не столкнул в озеро. С визгом исчез Мукоед под водой.

Андрею купаться не хотелось. Перед глазами все время всплывала то дубовая роща над Грунью, то Светлана среди цветущего луга, то вдруг возникала черная пропасть, разъединившая его с любимой… Он не был суеверным, однако сон породил какое-то недоброе предчувствие. А что, если со Светланой произошло несчастье? Хотелось немедленно бежать на Печерск, узнать, как она там. Но твердо знал, что не пойдет туда, как не ходил уже целый месяц. Он появится у Крутояров, только сдав последний экзамен, и скажет: «Я выполнил твою волю, Светлана…» Но если она и тогда не ответит ничего определенного, он круто повернется и уйдет, чтобы навсегда забыть к ней дорогу. Да, да, навсегда! Это уже решено окончательно и бесповоротно…

Правда, порой ему казалось, что упорство, с которым он уже несколько недель избегает даже случайных встреч со Светланой, очень смахивает на мелочный гонор. Но то были лишь минутные сомнения. Сжав себя в кулак, он терпеливо ждал последнего экзамена, до которого оставалось всего-навсего три дня. Три долгих, невыносимо волнующих дня. Что потом — великая радость или неутешное горе?..

— Чего столбом торчишь на берегу? — долетел голос Кушниренко. — Давай к нам, а то мы силой тебя искупаем.

— Такое купание не по мне, — нехотя ответил Ливинский… — В застоявшейся воде на поверхность всяческая нечисть всплывает. Моя стихия — быстрина!

Выбравшись из воды, хлопцы взялись за конспекты. Андрей с Иваном по очереди читали, а Федор обязан был пересказывать. Его подправляли, разъясняли, «накачивали». Нелегко было Мукоеду усвоить громоздкий и сложный курс истории западной литературы, ведь он редко бывал на лекциях, не вел конспектов и уж конечно не читал первоисточников. А можно ли в считанные дни усвоить подобный предмет?

— Чем думаешь заняться после сессии? — спросил Кушниренко у Андрея во время очередной передышки.

Тот почесал затылок:

— Еще точно не знаю. Наверное, к родителям подамся. Возьму косу в руки и айда на груньские луга. А у тебя какие планы?

— Отправляюсь на строительство шоссе Харьков — Киев. На реке Трубеж один из труднейших участков для дорожников. Мы в горкоме решили направить туда ударный комсомольский отряд. Исключительно из добровольцев! Чтобы разжечь огонь соцсоревнования…

— Странный ты человек, Иван. Кто знает, как тебя понять. Иной раз мне кажется, ты фальшивишь в жизни, поступаешь не по велению сердца. Ну, хоть убей, не верю, что ты с энтузиазмом едешь трубежские болота осушать!

— Ты слишком поэт, чтобы все это понять. Жизнь, брат, есть борьба. Кто — кого! И прав всегда сильнейший. Вот так-то!

Часов около двенадцати, когда все изрядно проголодались, послали Федора в общежитие за харчами. Он охотно затрусил меж кустов. Не прошло и получаса, как на холме замаячила его фигура. Федь бежал, видно, всю дорогу — сорочка прилипла к телу, а раскрасневшееся лицо лоснилось от пота.

— Бросайте к чертям конспекты! — замахал еще издали руками. — Война!

Хлопцы вскочили на ноги.

— Что ты выдумал? Какая война?

— Точно вам говорю, война! Там такое творится… По радио только что нарком выступал. Сегодня, сказал, на рассвете Киев бомбили…

Кушниренко с Андреем переглянулись: так вот что за взрывы слышались в районе аэродрома! Молча собрали конспекты, молча поспешили в общежитие. В вестибюле было полным-полно народу: слушали правительственное сообщение о вероломном нападении фашистской Германии. Давно окончилась передача речи наркома, но никто даже не шевельнулся.

И вдруг в тишине раздался голос:

— Надо идти в университет!

— В университет! — покатилось по коридорам.

И враз точно вода прорвала плотину — студенты высыпали на улицу и устремились к своей альма-матер. Зачем спешили, на что надеялись, никто не мог сказать, но все стремились поскорее добраться до университета.

Там, возле колонн, прямо посреди улицы, уже бурлила тысячная толпа. Множество малиновых, сиреневых, голубых кофточек, белых, синих, клетчатых сорочек. Тугие девичьи косы, густые юношеские шевелюры, серебристые виски… Такие многолюдные сборища красные стены университета видели только в дни Первомайских и Октябрьских праздников.

Вместе с товарищами Андрей протиснулся к колоннам, с трудом поднялся на ступеньки в надежде увидеть среди этого бурлящего моря своих однокурсников. Внезапно кто-то сжал ему локоть.

— Живой, поэт?

— Как видишь, — ответил, здороваясь с физоргом курса Юрком Трепетуном. — А ты как?

— Не спрашивай. Под смертью ходил. Бомба в полусотне метров от нашей хаты взорвалась. На железной дороге у Поста Волынского. Понимаешь? Шпалы в щепки, рельсы, как макароны, скрутило, а у нас все-все стекла вышибло.

— Наш завод тоже бомбили, — сказала белокурая девушка с длинной толстой косой. — В сборочный цех — прямое попадание. Хорошо, что в предутреннюю смену рабочих было мало…

— А на каникулы нас теперь отпустят? — вдруг встрял в разговор Мукоед.

Не успели ему ответить, как прокатилась новость:

— Доцент Пятаченко идет добровольцем на фронт…

— А мы что же? За спинами других сидеть?

— Мы тоже пойдем! Чем скорее раздавим гадов, тем меньше прольется крови.

Митинг возник внезапно. Выступали все, кто хотел и кто где стоял. Высказывались предположения, что война закончится до начала жатвы, что фашисты получат свой Халхин-Гол и наша кавалерия через две недели доставит в Берлин петлю для Гитлера. Все были уверены в скорой победе.

Слушая выступающих, Андрей решил без промедления отправиться в военкомат и подать заявление об отправке на фронт. Разве мог он оставаться здесь, когда другие считали своим долгом встать на защиту Родины? Оглянулся, чтобы поделиться своими намерениями с товарищами:

— Слушай, Иван, я решил идти на фронт. Может, и ты за компанию?

Кушниренко ответил не сразу. Долго играл бровями, зачем-то разглядывал ногти на пальцах, потом со вздохом:

— С дорогой душой присоединился бы, но… Не забывай, я птица подневольная. Я ведь на службе и поступлю, как прикажут. Это, брат, и есть партийная дисциплина!

Среди желающих идти добровольно на фронт были будущие историки и географы, физики и юристы, математики и литераторы, агрономы и геологи. Был среди них и Анатолий Мурзацкий. Как всегда, вялый, заспанный, он вперевалочку подошел к Андрею и, держа руки в карманах, спросил:

— А меня в свое войско примешь?

Андрей глянул на его левый глаз, затянутый мутным бельмом: шутит Анатолий или в самом деле собирается на фронт с таким изъяном?

— Бельмо — не помеха, — понял его взгляд Мурзацкий. — Скорее, естественная рационализация: когда буду целиться, второй глаз зажмуривать не потребуется. Не беспокойся, в цель попадать буду не хуже тебя.

— Оно-то так, но ведь могут…

— Пусть только попробуют! Не в балерины же набиваюсь.

Около военкомата творилось что-то невообразимое. Тысячи людей толпились на улице возле приземистого домика — ни пройти, ни проехать. Вместе с мобилизованными здесь в большинстве находились и их семьи. Дети, женщины с заплаканными глазами сидели прямо на тротуарах. Теснота, давка, шум. Студенты поняли: в военкомат им такой ватагой не попасть. Решили отправить делегацию из самых бойких хлопцев.

— Возглавлю делегацию я, — властно объявил Мурзацкий. — Тут смекалка нужна и надежные локти.

— А ты кто такой? Откуда взялся? — закричали на него.

— Биографию расскажу потом. А сейчас — за мной! — и смело ринулся в толпу.

Он действительно оказался ловким проводником. Где вежливо просил уважаемых граждан и гражданок посторониться, где легонько расталкивал тех, кто стоял на пути, пока не добрался до дверей военкомата.

— У кого бронь, на фронт не берем, — был ответ старшего лейтенанта, к которому обратились студенческие посланцы.

— Да поймите же, мы по доброй воле…

— Без соответствующих указаний ничем помочь не могу.

Не помог хлопцам и старший по званию работник: нет такого указания — и баста! Только седовласый военком, к которому они в конце концов пробились, внимательно выслушал их, расспросил о настроениях университетской молодежи. Инициатива студентов не была для него неожиданностью. Сколько подобных делегаций побывало здесь за этот день! С заводов, фабрик, учреждений. Он долго звонил куда-то, кому-то докладывал, кого-то информировал, с кем-то согласовывал, пока не сообщил: по решению партийных и советских органов на базе университета создается из добровольцев боевой коммунистический батальон.

Вечерело, когда Андрей с товарищами — теперь уже однополчанами — отправился на Соломенку собрать и сдать в камеру хранения свои вещи. В комнате он никого не застал, но по обрывкам шпагата и разбросанным на полу газетным клочкам понял: тут кто-то уже упаковывал пожитки. Кушниренко держал свое имущество на частной квартире, куда перешел, поступив на работу в горком комсомола. Значит, хозяйничал Мукоед. «Наверное, тоже решил идти на фронт, — обрадовался Андрей. — Ведь даже Анатолий идет, а кто бы мог подумать…»

И вот наступил первый вечер войны. Город затаился, замер. Ни единого огонька. Улицы обезлюдели, закрылись магазины, кинотеатры. Время для Андрея тянулось томительно и медленно. А тут еще и хлопцы как в воду канули.

Мукоед вернулся лишь около полуночи. Ступил через порог, молча плюхнулся на кровать.

— Где тебя носило до этих пор? — спросил Андрей укоризненно.

— У знакомых был. Вещи отвозил.

— Что, тоже с нами?

Федор заворочался на кровати и немного погодя ответил:

— Да и не знаю… Подумать надо.

— А что же тут думать? Наши почти все подали заявления. Даже Мурзацкий на фронт собрался.

— А ты?

— Я тоже.

— Ну, а я в герои не прусь…

Андрея неприятно поразили эти слова, но спорить не стал. Знал: сегодня у каждого на душе кошки скребут. Разве ж не сорвется с губ резкое слово?

— Что же собираешься делать? — все же спросил Мукоеда.

— То, что и делал.

— А мать кто твою защищать будет?

— Значит, снова мне свою спину подставлять? — Федор вскочил с кровати. — А хваленая армия на что?

— Так вот ты какой, Федор! Пусть армия защищает… — чуть не задохнулся от гнева Андрей. — Ну и гнида же ты!

…Добровольцы строились на центральной аллее Ботанического сада за университетом. В тени широколистых кленов и роскошных осокорей вытянулись две длиннющие шеренги.

— Отряд, смирно! — прозвучала команда и откликнулась эхом в чаще на дне яра.

Шеренги вздрогнули, вытянулись в струнку и застыли в напряжении. Началась перекличка.

Поодаль, возле корпусов женской клиники, проводилась перекличка другого такого же отряда. Странно выглядели эти люди в суровых военных шеренгах. Были тут и пожилые преподаватели с уже посеребренными висками, и совсем еще юные ребята. Худощавые и полные, высокие и низкие, рыжие, черные, светловолосые. Все они имели отсрочки от военной службы, имели право остаться в аудиториях и лабораториях, но это право не уживалось с их совестью. И они добровольно уходили на защиту Отечества.

У стен университета стояли женщины и девушки, они со скорбью смотрели на своих сыновей, братьев, любимых, которым предстояло пройти трудными и опасными дорогами войны. Но сколько ни высматривал Андрей среди них Светлану, найти не мог. Неужели так и не посчастливится увидеться с нею? Неужели она не придет провожать, если не его, то хотя бы других?..

После переклички представители военкомата разбили отряды добровольцев на роты, взводы, отделения. Как только подразделения были укомплектованы, последовало объявление: через час начнется отправка в военный лагерь, а пока можно разойтись. Студенты рассыпались по парку, прощались с родными, знакомыми. Один Андрей не знал, куда себя деть.

— Я на почту. Открытку домой пошлю, — сказал Мурзацкому, зевавшему около немудрящих вещей.

— И я с тобой.

Пошли на почту, послали родным весточки. А когда вернулись, добровольцы уже размещались в кузовах грузовиков. Андрей отдал Мурзацкому свою худенькую торбочку, а сам метнулся еще раз меж провожающих: а может, все-таки пришла? Но Светланы нигде не было. Прибежал к своим, перемахнул через борт, а на сердце будто кто-то сапогом наступил: «Не пришла… Вот тебе и последний экзамен…»

Машины тронулись. Замахали женщины платками вдогонку. Всем махали на прощанье, только не ему.

Из Ботанического сада машины выехали на Владимирскую — родную улицу студентов. Не спеша, торжественно, будто в последний раз. Хлопцы в кузовах кланяются красным университетским колоннам, тенистым каштанам, Кобзарю на гранитном постаменте.

— Не печалься, Тарас. Мы еще вернемся к тебе! И такие песни споем, батьку, после победы…

Зорко вглядывался Андрей в пешеходов, все еще надеясь увидеть ее. Разве мог он знать, что в эти часы Светлана находилась на Чернечьей горе под Каневом, куда семья Крутояров выехала еще вчера. Инициатором поездки был Дмитрий Прокофьевич. В субботу, вернувшись из университета, Светлана застала отца возле открытого чемодана. Чисто выбритый, празднично одетый, он довольно сдержанно поздравил ее с окончанием весенней экзаменационной сессии и сказал:

— Если хочешь, поедем путешествовать. Полчаса на сборы!

Она стояла посреди комнаты с широко открытыми глазами и никак не могла взять в толк, что случилось с отцом. Сколько помнит себя, он с утра до ночи гнул спину над рабочим столом, забывая и про семью, и про друзей, и про развлечения.

— Сегодня у него праздник, — шепнула ей мама. — Из академии как на крыльях прилетел: контрольные испытания прошли весьма успешно. Может, теперь успокоится. А то окаянный раствор все соки из него высосал…

— Неужели? — вихрем подлетела Светлана к отцу, охватила руками его шею. — Хороший мой! Как я рада…

Дмитрий Прокофьевич скупо улыбнулся:

— Благодарю, благодарю. А теперь… Я хотел бы побывать на Чернечьей горе, навестить Тараса. Тебя это устраивает?

— Еще бы! С большой радостью поеду.

Короткую летнюю ночь в канун воскресенья провели всей семьей на стареньком колесном пароходе. Под всплески волн рассказывал Дмитрий Прокофьевич о своих былых странствиях через океан к Новой Зеландии, о «пылающих» во мраке тропических морях, о фантастических полярных сияниях… На палубе встречали восход солнца. Как только первый луч упал на днепровский плес, сразу же вся ширь реки заиграла миллионами ослепительных бликов. А по сторонам тянулись зеленые берега, иссеченные глубокими буераками. Те берега, которые Шевченко называл «Украиной милой»…

С каневской пристани Крутояры направились к Чернечьей горе. Впереди шел Дмитрий Прокофьевич. Молчаливый, задумчивый. Наверное, эти склоны напомнили ему крутые дороги к могиле Кобзаря, которые довелось ему одолевать в мрачные дни царского произвола. Шел Крутояру тогда двадцать первый год. Он учился на втором курсе Политехнического института. Землячество украинских студентов в Петербурге приняло решение возложить в день Шевченковского юбилея на Чернечьей горе венок от группы социалистов-революционеров. С этим заданием и приехал Дмитрий весной 1914 года в Киев с двумя друзьями. Связались со студентами университета святого Владимира, договорились, как воздать дань памяти Тараса. Но мог ли тогда малороссиянин свободно поклониться своему Кобзарю? За Каневом студенческую молодежь встретили вооруженные жандармы. И угостили шомполами. Так угостили, что эти крутые склоны окропились горячей кровью…

Прогулка в Канев удалась, как говорится, на славу. Крутояры даже не заметили, как и вечер подкрался. Уже в сумеркам направились к гостинице, чтобы и следующий день провести в этих благословенных местах. И в гостинице вдруг узнали, что началась война…

Возвращались в Киев ночью. Но как не похожа была она на предыдущую! Словно невидимая стена стала между вчерашней, озаренной звездами и корабельными огнями, мечтательной и благоуханной ночью и этой, мрачной, настороженной, без единого огонька. Пароход плыл точно на ощупь. И все же утром прибыл в Киев…

— Вы идите домой, а я в университет… — объявила родителям Светлана и прямо с пристани помчалась к университету.

Бежала безмолвными улицами, и с каждым шагом ее все сильнее охватывало нарастающее чувство тревоги. На углу Крещатика и бульвара Шевченко то ли ей послышалось, то ли действительно кто-то крикнул:

— Светлана!

Огляделась — никого знакомого поблизости. Только грузовики с какими-то людьми, кутаясь в дыму, сворачивали на Красноармейскую. Возле университета встретила подруг. Расстроенных, подавленных, с опухшими от слез глазами.

— Хлопцев наших только что на войну проводили…

— Как на войну? А бронь?

— Добровольно пошли…

— А поэта Андрея Ливинского не видели?

Но никто не мог сказать ничего определенного.

«Неужели так и ушел на фронт, не попрощавшись? Неужели так и унес обиду? А может, приходил, да не застал?..»

Не раздумывая, поехала на Соломенку в общежитие. В опустевшей комнате Андрея застала одного Мукоеда, который валялся на койке какой-то мятый, всклокоченный, обрюзгший. На полу валялись обрывки бумаги, крошки хлеба, сахарный песок…

— А Ливинский где? — спросила с порога.

— Славу отправился добывать. Как сумасшедший здесь носился, все общежитие агитировал. А ты, наверное, того… Вот, возьми его записную книжку. Так на войну спешил, что даже стихи свои забыл прихватить.

Как драгоценность, взяла Светлана самодельную книжечку, на обложке которой рука Андрея старательно начертала: «Студенческая муза».

Истошное завывание сирен разбудило ночной город.

Гаврило Якимович приподнялся на кровати:

— Ну и времена настали, пропади они пропадом!

Запустив сердито пятерню во взлохмаченную бороду, застыл в задумчивости. Гневный, нахмуренный. По какому праву занес чужеземец меч над его головою? Неужели думает запугать бомбами, подавить, убить веру и волю? Нет, старого Химчука не испугать! Не раз смотрел он смерти в глаза, но никогда от страха не леденело сердце. Так к лицу ли ему, кавалеру трех Георгиевских крестов, гнуть голову перед каким-то паршивым фашистом? Он со зла сплюнул, снова опустился на постель и закрыл глаза.

Сирены стихли. Через некоторое время донесся отдаленный натужный гул моторов — приближались вражеские самолеты. Сколько их, никто еще не знал, но по могучему рокоту нетрудно было догадаться — много.

За семь дней войны фашистская авиация уже не раз появлялась над днепровскими кручами, но большого вреда Киеву не причинила. Правда, на рассвете 22 июня несколько бомб взорвалось на железнодорожной линии возле Поста-Волынского, а одна попала в пристройку цеха механического завода. Затем двое суток вражеские самолеты вообще не показывались в киевском небе. Вторично на столицу Украины гитлеровские стервятники совершили налет ночью, но бомбы сбрасывали наобум, на чоколовские пустыри, не сумев выйти на цель. И вот ровно через неделю после начала войны, 29 июня, при восходе солнца над городом появилось двадцать семь тяжелых бомбардировщиков.

Первые бомбы упали в районе аэродрома. Потом прозвучали взрывы у днепровских мостов, далее где-то в районе вокзала. А через минуту-другую стонала вся земля от Дарницы до Святошина. Выстрелы зениток, взрывы бомб, надсадный рев моторов слились в неистовый адский грохот.

Химчук лежал с закрытыми глазами, выказывая полное презрение к опасности. Не раскрыл их даже тогда, когда совсем рядом раздался взрыв такой силы, что даже заложило уши. Старик не услышал, как вылетели из окон рамы, как разлетелись вдребезги стекла, не видел, как завернуло железную крышу. Спохватился только тогда, когда в хате потянуло едким смрадом: не пожар ли начался? Быстро оделся, выскочил во двор. Пожара не было. Но от того, что он увидел, словно клещами сжало сердце.

Старая раскидистая яблоня, которая несколько десятилетий радовала глаз под окнами, лежала поверженная и искромсанная на земле. Огляделся вокруг — над утренним Киевом висели тяжелые черные тучи. Столбы дыма, как исполинские темные грибы, разрастались над товарной станцией, над жилыми кварталами. Даже лучи солнца не всюду пробивались сквозь эту мрачную завесу. А над головой среди белых лепестков разрывов зенитных снарядов вороньем кружили вражеские самолеты. Зенитчики направляли огонь на флагман, выводивший эскадрилью на цель, и вокруг него все чаще и чаще стали появляться ослепительно белые вспышки. Старик так и оцепенел: попадут или нет?

Сколько он так стоял, не помнил. Очнулся, лишь когда за флагманом потянулся ядовито черный шлейф дыма. И в следующее мгновение лепестки разрывов окружили другого стервятника. Вскоре запылал и он. А когда и третий самолет, взорвавшись от прямого попадания зенитного снаряда, камнем понесся к земле, Гаврило Якимович не сдержался, затряс на радостях кулаками, закричал что было силы, будто захватчики могли его услышать:

— А, что, долетались, гады? Долетались? Всем так будет!..

После налета в городе взревели сирены автомашин. Спасательные и пожарные команды бросились разбирать завалы, гасить пожары, эвакуировать раненых. Химчук тоже взял топор и подступил к поверженной яблоне. Она лежала еще, как живая. Зеленая, не привядшая, только израненная и обожженная. Даже недозревшие яблоки не все осыпались на землю. Казалось, подними ее, вкопай в землю, и она снова потянет жизненные соки, зашумит густою листвой. Но старик понимал: никогда уж не зацвести ей по весне и не погрузиться в дрему осенью. Он погладил ладонью по шершавому стволу и грустно молвил:

— Значит, пришел конец и Химчукам…

Посадили эту яблоню киевские железнодорожники в день свадьбы Гаврилы с Марьяной. На счастье посадили! Не было тогда еще у молодых ни кола ни двора; даже за кусок бросовой земли в Мокром яру и то Гаврило не был в состоянии заплатить сполна. Сажая, приговаривали хором: «Пусть цветет ваша семья, как эта антоновка по весне; пусть судьба к вам будет такой же щедрой, как эта яблоня осенью; пусть не ломается ваша дружба, как это дерево под бурями…» И дареная антоновка вымахала крепкой, урожайной. Какие бы ветры ни проносились над Киевом, какие бы грозы ни гремели, какие бы морозы ни сковывали землю, она росла, набиралась силы и щедро приносила золотистые плоды. Дружно жила и семья Химчуков, стойко перенося все невзгоды. И вот фашист уничтожил этот символ семейной крепости и радости. Лишь один побег, который несколько лет назад пошел от корня, чахлый и кривой, сиротливо торчал над опаленной, мертвой землей.

— Вырастет ли из него дерево? — Гаврило Якимович присел подле одинокого побега, дивясь, как уцелел он почти в самом центре воронки.

— Найдется в этом жилище приют для блудного сына?.. — вдруг услыхал знакомый голос.

Поднял голову и глазам своим не поверил: у калитки стоял Олесь. Протер глаза — да Олесь же!

— Значит, вернулся все-таки. После стольких недель вернулся…

— Вернулся, как видите, — и Олесь направился во двор.

Остановились друг против друга в нерешительности, а потом крепко обнялись. Без единого слова!

Гаврило Якимович с удовлетворением отметил, что Олесь переменился к лучшему. Куда девалась болезненная бледность, с висков исчезли набрякшие вены, окрепла фигура. Лицо слегка округлилось, загорело под солнцем, а в двух складках меж бровей как будто отразилось упорство и решительность характера. Это хорошо!

— А где мама?

— Мамы дома нет. Три дня, как уехала на фронт. Врачей их больницы почти всех перевели на санитарные поезда… — Складки между бровями у Олеся резко углубились. — Да ты не горюй. Она ведь не одна такая. А от судьбы никуда не уйдешь.

— Что у вас нового?

— А что может быть нового, коли вся земля в огне?.. Пойдем лучше завтракать, мне на работу пора.

— На какую работу? Ты ведь давно на пенсии…

— Какие теперь пенсионеры?! У кого руки еще не отнялись да совесть не заглохла, все работают. Война!

— Где же ты работаешь?

— А все там же: в депо.

— И давно?

— Сразу же, как только Надийку на фронт проводил.

— Вот оно как…

Вдруг скрипнула калитка — во двор зашел сын Юхима Ковтуна Микола. Богатырского сложения, высокий, с чернявой шевелюрой, он был точным подобием отца.

— Якимович, — как в бочку загудел ранний гость, — как тут у тебя после небесной карусели? Жив, здоров?

Микола был соседом Химчуков. Как и старый Юхим, он издавна дружил с Гаврилой Якимовичем. Еще мальчонкой привел его отец в депо и определил в науку к Химчуку, у которого, по общему признанию, была «легкая рука». Черночубый подросток за несколько лет отменно овладел профессией слесаря, хотя более всего влекли его к себе машины. Из него наверняка вышел бы отличный механик, но Микола решительно не захотел поступать на рабфак, так и остался в депо кадровым рабочим.

— Эге, Якимович, да у тебя гости! — показав два ряда крепких белых зубов, Ковтун раскинул могучие ручищи и сгреб ими Олеся. — А ну, рассказывай, бродяга, где тебя носило? Какие новости в нашем селе?

— Новости всюду теперь одинаковы, — ответил Олесь. — В селах почти не осталось мужчин. Колхозники горюют: урожай на косу просится, а убирать некому… Хату ваши так и не достроили. Сруб поставили, стропила возвели, а слеги положить не успели. Решили кончать после войны. Дед Юхим тоже в Киев собирается. Война до осени вряд ли кончится…

— Да это как сказать, — многозначительно усмехнулся Микола. — Хотя карусель и завертелась от Балтики до Черного моря, но ведь и наши маршалы не лыком шиты. Вот соберут свои армии в кулак да как двинут! За неделю фашист и дух выпустит.

Микола говорил уверенно, как говорили и думали тогда тысячи простых тружеников. Первые успехи гитлеровских войск объяснялись внезапностью нападения и расценивались как временные. Со дня на день народ ждал перелома в событиях на фронтах.

— Скажу вам по секрету: скоро-скоро мы услышим такое… Вот заманят наши фашистов до старой границы, а там такую карусель закрутят, что даже в Берлине жарко станет. Вот увидите! Тут один машинист наш высокое начальство возил, от него и услышал эти сведения.

— Что ж, дай-то бог, — вздохнул Химчук.

— Ну, трогаем, Якимович, ковать победу, — взглянул на часы молодой Ковтун. — А с тобой, путешественник, мы вечером потолкуем.

Несмотря на печальные вести, на душе у Олеся все же было тепло и легко. Да и кого не охватывает волнующее чувство при встрече с родными местами после длительной разлуки! Но это настроение сразу же улетучилось, как только он переступил порог комнаты. Вырванные оконные рамы, сорванные шторы, всюду осколки стекол вперемешку с обрывками бумаги на полу…

Хмурый, отрешенный прошел Олесь в свою комнату, заполненную полумраком. Лишь один тоненький, как карандаш, солнечный лучик проникал сквозь дырочку в одеяле, которым было завешено окно. Приглядевшись, он увидел стеллажи с ровными рядами книг, стол, кушетку. Все тут было как и месяц назад, когда он оставил дом. Томик Достоевского, как и тогда, лежал на столе, словно ждал возвращения хозяина. Даже настольная лампа с голубым бумажным абажуром стояла на подоконнике точно на том же месте, где он поставил ее в последний вечер. Ему подумалось, что чья-то рука намеренно сохраняла здесь все до последней мелочи так, как было при нем. Он устало опустился на плетенный из лозы стул, даже не подумав снять одеяло с окна. Закрыв глаза, посидел какое-то время, словно обвыкая, а когда раскрыл их, увидел под настольным стеклом фотографию. Отвернул уголок одеяла — с фотографии на него глянули до боли родные мамины глаза. Она смотрела нежно и скорбно, словно прощаясь. На белом поле прочел размашистую надпись: «Сыну на память в день моего сорокалетия. 23 июня 1941 года».

— Боже мой! — застонал Олесь и закрыл ладонями лицо. — Неделю назад ей исполнилось сорок. А я даже не удосужился поздравить… Как же я мог?! Ведь знал, чем она ради меня пожертвовала в жизни…

Поездка в полтавское село была для Олеся полезной во всех отношениях. В течение месяца он не выпускал из рук то пилу, то топор, то лопату или косу. Зять Ковтуна как раз строил новую добротную хату, и лишний, пусть и не на всякую работу пригодный работник был для него прямо-таки находкой. Физический труд, свежий воздух, будничные заботы оказались для Олеся хорошим лекарством от всех душевных недугов. Но самым ценным было то, что поездка эта открыла ему глаза на сокровенные тайны, о существовании которых он прежде даже не догадывался.

Как-то в воскресный день поехали они со старым Ковтуном в трубежские плавни за осокой. До захода солнца накосили отборных стеблей, вынесли их на вилах из трясины и сложили на арбу. Потом с трудом выбрались на луговую дорогу и повернули к селу. Олесь сидел на арбе и созерцал, как по лугам в прозрачном тумане там и сям сновали молодые пары. Что-то таинственное и влекущее было в их вечерних шествиях.

— Что они там ищут?

— Это влюбленные цветы для венков собирают, — объяснил Ковтун.

— Для чего?

— Как для чего? Издавна так повелось. Может, махнешь поглядеть?

— Я ведь не влюблен.

— Пора бы, — заметил Ковтун серьезно. — Вот встретится краля, сразу иным себя почувствуешь.

— О нет! Я крепко стою на холостяцких позициях.

— Рано зарекаешься, хлопче. Я знал одного такого сверхстойкого, но любовь и его в бараний рог скрутила. Можно сказать, поработила… А неудачная любовь, что осиный яд, хотя со свету и не сживает, но и жить не даст. Вот он по сей день и тоскует. А все из-за того, что с любовью шутил…

— Как же это случилось?

— То долгая история, — обронил Юхим нехотя.

— А вы все же расскажите.

Старик вынул кисет, стал задумчиво набивать табаком трубку. Какое-то время ехали молча. Казалось, даже кони ступали неслышно, точно остерегались вспугнуть мысли Ковтуна.

— Так, говоришь, рассказать?

Олесь кивнул головой.

— Ну, смотри, это не досужая сказка, потому мой рассказ может скучным показаться. Но раз просил, слушай внимательно. Жил себе хороший, работящий хлопец. Был он у родителей самым меньшим, самым любимым. Не то чтобы красавец был, а такой, как все люди. И умом его доля не обделила, и уменьем работать. А вот счастьем в любви, наверное, забыла одарить. Ему уже и за двадцать перевалило, а он к девчатам — как поросенок к музыке. Родители стали ему намекать: мол, и о свадьбе пора бы подумать. «Успею», — говорит. Все чего-то ждал, выглядывал. И дождался на свою голову. Приглянулась ему одна вдовушка. И распрощался с парубоцким счастьем, можно сказать, голову потерял. А она к нему — как день к ночи — равнодушна. А он втайне страдает и все ждет, все на что-то надеется. Не месяцы — годы ждал. Да так и не дождался. То ли душа у нее окаменела, то ли не хотела, чтобы у ее ребенка был неродной отец… С тоски запил хлопец. Так запил, что даже друзья начали его сторониться. Однако через какое-то время одумался. Пить, слава богу, бросил, а вот душой изменился так, что родная мать его узнавать перестала. Молчаливым, хмурым, нелюдимым стал… Умерла мать, отец снова стал уговаривать его жениться. И он внял совету. Но видел бы ты, что это была за свадьба! Казалось, не себе, а другому жену берет. Свадьба состоялась, а новая семья так и не сложилась. Живут они и поныне в одном доме, но разве это жизнь… Он ее не обижает, а душу свою держит под замком. Вот что делает с человеком несчастная любовь…

Старик вдруг зашелся таким кашлем, что даже кони испугались и остановились. А когда наконец затих и поднял голову, Олесь заметил на его щеках слезы. Но даже не подумал, что не кашель заставил заплакать деда Юхима. И только когда тот добавил: «И приключилась эта история с моим Миколой», Олесь понял, почему так долго Ковтун кашлял.

— И кто же та неприступная?

Ковтун поморщился, вытер лицо рукавом и коротко:

— Об этом лучше не спрашивай.

— Тайна?

— Какая уж там тайна?! Наверное, ты один ничего не знаешь…

— Так скажите, раз все знают.

— Может, и не надо было бы, но… Надежда, мама твоя, эта вдова!

У Олеся перехватило дыхание. Он вдруг вспомнил: давным-давно, еще до его побега из дому, мама однажды спросила: «Ты хотел бы, Олесик, чтобы у тебя появился папа?» А он ответил: «Не надо мне папы, а то еще бить будет». Разве ж мог он знать, что этими словами выносит жесточайший приговор двум хорошим людям? Кто ведает, как сложились бы отношения между мамой и Миколой, если бы он, Олесь, не связался с беспризорниками и не убежал из-под родного крова…

Долго сидел Олесь у стола, глядя в печальные мамины глаза на фотокарточке. Потом встал и принялся наводить в доме порядок. Собрал щепки, вымел стеклянные осколки, приготовил обед. А когда повечерело, вышел на улицу и направился к центру города, чтобы развеять тоску. А главное — надеялся увидеть Светлану. Нет, идти к ней он не собирался, а вот если бы случайно встретить…

Еще издали увидел на Красноармейской огромную толпу, двигавшуюся к Крещатику. Впереди медленно ехал грузовик с открытыми бортами, к которому был прицеплен за хвост искореженный самолет с черной свастикой. Вид у него был довольно жалкий — свернувшиеся, как кукурузные листья в знойный день, пропеллеры, расплющенная кабина пилота, обшарпанные крылья, а дырам и вмятинам не было счета. Олесь присоединился к этой необычной процессии. Из разговоров узнал: зенитчики, сбившие утром фашистского стервятника, решили показать киевлянам свою «работу». Это был один из трех бандитов, которые первыми нашли могилу на крутых берегах Днепра.

Из подъездов, переулков и поперечных улиц, как ручьи к большой реке, стекались люди на Красноармейскую. На Крещатике, возле здания обкома партии, толпа остановилась. В кузове грузовика появился высокий мужчина в рабочем комбинезоне. Он снял с головы замасленный картуз, поднял большую темную руку:

— Люди добрые! Товарищи! — Нетрудно было догадаться, что к речам этот человек не привык и только нечто особо важное заставило его вскарабкаться на своеобразную трибуну. — Так вот я и хочу вам сказать: мерзкие и тому подобные слухи ходят по городу. Нашептывают, что не свернем мы рога Гитлеру. Брехня все это! Вот поглядите на эту кучу металлолома: разве он, фашист проклятый, такой уже непобедимый? Не испугались же наши зенитчики, свернули ему шею! И если уже трех сумели сбить, так пусть молотят и других, чтобы не совались. У нас есть что защищать, есть кому защищать и есть чем защищать!

— Правильно! Правильно! — раздавалось со всех сторон.

Так начался многотысячный стихийный митинг. Люди говорили о том, у кого что наболело. Но вот по толпе пробежал шепот:

— Секретарь ЦК выступать будет. Товарищ Бурмистенко…

Все повернулись к зданию бывшей городской думы, где на балконе стоял невысокий человек с энергичным лицом. Он поднял руку.

— Дорогие киевляне! — прозвучал его властный голос. — Тут очень правильно говорили, что мы живем в напряженные дни и верить разным слухам — значит поддаваться на вражескую провокацию. Эти сплетни распространяются паникерами и замаскированными прислужниками Гитлера. Распространяются, чтобы сломить наш дух, нашу волю, подточить нашу веру в победу. И задача каждого советского человека — разоблачать таких пустобрехов! Не раз и не одного врага громил наш народ на своей земле. Такая же судьба ждет и фашистские полчища. Но мы, большевики, должны без розовых очков смотреть на вещи, какими бы неприятными они ни были. Как известно, наши войска вынуждены временно отступать. Но временный отход — это не поражение! Побеждает тот, кто чувствует за собой правоту, кого поддерживает народ. Недалек тот час, когда Красная Армия нанесет сокрушительный удар захватчикам. Однако не исключена возможность, что немецкие полчища еще смогут углубить прорыв. Поэтому наш священный долг — все сделать для защиты каждой пяди родной земли…

— Сделаем! Все сделаем! — тысячеголосо ответила площадь.

Потом секретарь сообщил о решении Центрального Комитета партии привести в боевую готовность Киевский укрепленный район. И именно здесь, на площади, среди множества людей, слово «война» приобрело для Олеся новый, особый смысл. Живя в отдаленном селе, он даже не представлял себе, насколько угрожающей была обстановка на фронтах. Газеты, правда, помещали короткие сообщения об упорных боях на Шяуляйском, Каунасском, Рава-Русском направлениях, приводили данные о количестве уничтоженных вражеских самолетов и танков, но и в тех сообщений война вырисовывалась как нечто смутное, отдаленное. И вот секретарь ЦК недвусмысленно дал понять, что гитлеровцы не так уж и далеко от Киева. Как же могло случиться, спрашивал себя Олесь, что ровно через неделю после вероломного нападения фашистов столица Украины оказалась под угрозой? Что же на самом деле происходит на фронтах?..

А дома его ждала неожиданность. Войдя на кухню, он увидел, что дед укладывает походную сумку.

— Ехать куда-то собираешься?

— Для тебя. Вон повестка на столе.

Олесь взял полоску бумаги. Там сообщалось, что, согласно положению о трудовой повинности военного времени, он должен завтра явиться в райисполком для отправки на земляные работы…

Ранним утром 30 июня 1941 года по мощеному Васильковскому шоссе из Киева отправилась необычная автоколонна. Она растянулась почти на километр, в каждой полуторке было не менее двадцати человек с лопатами, тачками, кирками. Со стороны могло показаться, что вся эта масса людей спешит, чтобы предотвратить страшное наводнение. Но не наводнение угрожало украинской столице: киевляне спешили преградить дорогу фашистским полчищам противотанковыми рвами, минными полями, проволочными заграждениями. За хутором Красный Трактир добрая половина машин свернула с шоссе, чтобы степными дорогами добираться до участков, выделенных каждому предприятию, учреждению, жилуправлению. И лишь незначительная часть колонны продолжала двигаться по Васильковскому тракту.

Среди тех, кто ехал в кузовах этой группы грузовиков, был и Олесь Химчук. Надвинув кепку на лоб, он смотрел в сизую даль. Навстречу бежали телеграфные столбы, вызванивая проводами, пролетали одинокие деревья на обочинах. Слева от шоссе вплоть до соснового бора на горизонте расстилалось картофельное поле, напоминавшее ярко-зеленую плахту, расшитую белым гарусом. За картофелем перекатывалось бурунами золотистое руно озимой пшеницы, а дальше тянулись гоны еще не созревшего остистого ячменя. Неожиданно налетел порывистый ветер, сорвал с Олеся кепку и завертел ее в пыли. Хлопец вскочил на ноги, крикнул девчатам:

— Постучите водителю: пусть остановится!

— А какого же ты черта ворон ловишь? — воскликнула одна сердито. — Из-за одного разини всю колонну останавливать будем или как?

Олесь пожал плечами: если, мол, с такими нареканиями, то не стоит останавливаться. Но другая спутница возразила:

— И чего ты кипятишься, Оксана? Один-единственный среди нас хлопец — и того хочешь заклевать. А ну, стучи быстрей!

Длиннолицая девушка, которую назвали Оксаной, недружелюбно взглянула большими темными глазами на «единственного хлопца», но все же забарабанила ладонью по кабине.

Завизжали тормоза. Не успела автоколонна остановиться, как Олесь уже мчался по обочине, отыскивая злосчастную кепку. Когда возвращался, услышал брань с соседней машины:

— Что, молокосос, приспичило, растрясло? Так затычку надо было взять про запас… — горланил какой-то пучеглазый мужик.

И вдруг Олесь услышал резкую отповедь Оксаны:

— Чего раскрыл свою лоханку, малахольный? По вывеске видно, что ничего путного от тебя не услышишь!

Вконец сконфуженный, Химчук забрался в кузов своего грузовика, в котором ехали работницы трикотажной фабрики и товарной станции, сел на прежнее место, опустил голову в ожидании, что сейчас посыплются насмешки. Но все молчали, словно бы ничего и не случилось. Странной показалась Олесю Оксана: сначала сама на него накинулась, а лотом на защиту встала. Украдкой стал разглядывать девушку. Красотой она не отличалась — продолговатое, худощавое, похожее на мальчишечье лицо, прямой длинный нос, тонкие губы. Однако в ее больших карих глазах было что-то столь привлекательное, что трудно было отвести от них взгляд. Но особенно поразили Олеся ее руки. Большие, усеянные золотистым пушком, натруженные…

— Приехали! Приехали! — послышалось спереди.

Олесь поднял голову. Вдоль шоссе, над откосом, не доезжая до села Вита-Почтовая, остановилась целая вереница машин, из которых на обочину высыпали сотни людей. Прибывших тут же, у дороги, уполномоченные райкома партии разбивали на бригады и отводили куда-то в поля. Согласно решению штаба Киевского укрепрайона, именно здесь должна была пролегать линия обороны. Она начиналась у самого Днепра на севере, тянулась вдоль правого берега Ирпеня, пересекая поля, леса и перелески, и упиралась опять же в Днепр на юге, охватив город с запада гигантской подковой. В это утро она существовала пока лишь на штабных картах, и тысячи киевлян должны были превратить замысел командования в неприступные оборонительные рубежи.

Женская бригада, в которую попал Олесь, была признана военспецами неполноценной, поэтому инструктор-сапер направил в нее еще двух мужчин. Пожилого, болезненного на вид бухгалтера по фамилии Пелюшенко и краснощекого пучеглазого здоровяка, выкрикивавшего из соседней машины в адрес Олеся непристойные слова. Его называли Ландыком. Бригадиром единогласно избрали бухгалтера как человека грамотного и самого старшего по возрасту. Место, где бригада должна была копать противотанковый ров, находилось неподалеку от Васильковского шоссе, над долиной, в которой пряталось в садах большое село Вита-Почтовая. Внизу, среди зеленых лугов, извивалась синей лептой, поблескивала на солнце речушка Сиверка, а справа, почти до самого горизонта, расстилались бескрайние поля, клином буйного жита врезавшиеся в отведенный бригаде Пелюшенко участок.

Пелюшенковцы остановились среди дозревающих хлебов. С болью смотрели на высокие стебли, гладили дородные колосья и боялись даже подумать, что через несколько дней эти поля будут изрыты глубокими рвами, нашпигованы минами, огорожены многими рядами колючей проволоки.

— Жито бы выкосить… — тихо проронила какая-то из женщин.

— Погоди: придет время — пули выкосят, — некстати хихикнул Ландык, жадно досасывая еле удерживаемый ногтями окурок.

— Придет или не придет, а не топтать же хлеб.

— А я что говорю? Косите на здоровьице, коли нравится. Мое дело сто десятое…

Нет, не могли эти люди, с малолетства приученные уважать чужой труд, постичь, как это можно осквернить святой хлеб. Пусть даже не дозрело зерно, но ведь не годится уминать его ногами. Не говоря ни слова, Оксана подалась напрямик через поле в долину.

— Оксана, ты куда?

— За косой. В Виту-Почтовую.

Вернулась она в сопровождении сухонькой старушки, одетой в широченную сборчатую юбку с белым фартуком, в полотняную сорочку с вышитыми рукавами и в черном платке, из-под которого выглядывал допотопный чепец. Она учтиво поклонилась пелюшенковцам.

— Значит, немчура и сюда дойдет? — было первым ее вопросом.

Но что могли ответить ей киевляне? Выручил Ландык:

— Отсюда, мамаша, начнем гнать чужаков, как псов паршивых, аж до самого Берлина.

— Дай бог, дай бог, — перекрестилась старенькая. — А кто же из вас косить собирается?

Мужчины переглянулись.

— Мне, видите ли, никогда не приходилось брать в руки такую штуку, — показывая пальцем на косу, застенчиво прошепелявил бухгалтер. — Просто и не знаю, получится ли…

— А что тут мудреного? Бери и маши, — хихикнул Ландык. — Подумаешь, наука.

— Так что же ты языком треплешь, на деле покажи, как нужно делать.

— Знаем мы таких героев: сами рук не приложат, а других поучать ох как охочи! — накинулись на него женщины.

— Придется, товарищ Ландык, вам попробовать, — просительно обратился к нему Пелюшенко. — Вся бригада ждет.

Тот молча взял волосатыми ручищами косовище и нехотя подступил к житу. Какое-то мгновение стоял на широко расставленных ногах, потом плюнул на ладони, остервенело потер их, размахнулся и с такою силой хватил косой по стеблям, что лезвие жалобно завизжало и почти по самую пятку ушло в землю. С превеликим трудом вырвал его. Снова размахнулся, но, боясь опять вогнать в землю, срезал стебли почти на уровне колена. И так раз за разом. Стерня за ним напоминала наспех постриженную овцу. Коса визжала, не слушалась, забирала то влево, то вправо.

— Ну и послал же бог работничка на нашу голову, — не вытерпела Оксана. — Жаль смотреть, как он хлеб переводит.

— Не рукой косу веди, а всем корпусом, — посоветовал Олесь.

Ландык только этого и ждал.

— Все умные за чужой спиной. А попробовали бы сами… А ты, очкарик, чего боишься к косе прикоснуться?

— А я и не боюсь… — спокойно ответил Олесь.

Запыхавшийся, побагровевший Ландык швырнул на стерню старенькую косу и поплелся прочь. Проходя мимо Химчука, на миг остановился и посмотрел на него так презрительно, словно хотел сказать: и куда тебе, дохляку, за такое дело браться! Но Олесь не обратил ни малейшего внимания на тот уничижительный взгляд, а спокойно поднял косу, достал брусок. Женщины с любопытством наблюдали за ним, у многих в глазах светилось сочувствие. Оттого, что внимание всей бригады было приковано к нему, на сердце у парня стало неспокойно: что, если на виду у всех коса воткнется в землю? Тогда на губах у Оксаны появится презрительная усмешка, а этот толстяк, пожалуй, лопнет от злорадства.

Навострив косу, он развернулся вправо, слегка напружинил ноги, как учил его старый Ковтун на трубежских сенокосах, потом резко, всем туловищем развернулся влево и выпрямился. Коса стремительно юркнула в гущу жита, зашелестела и выскочила слева, свалив с полснопа срезанных стеблей. Олесь взмахнул второй раз, третий. Послушно, размеренно играла в его руках коса, срезая полосу за полосой золотистый хлеб. Движения его были настолько легкими и непринужденными, что никто из присутствующих и подумать не мог, как ныли у него суставы. А Олесь забыл и про Ландыка, и про женское сборище. Он даже не слышал, как хвалили его.

— Сказано же: дело мастера боится. Не косит — играет.

— А с виду такой немощный… Кто бы мог подумать!

Даже пожилая крестьянка из Виты-Почтовой не удержалась:

— Прирожденный косарь!

Только голос Оксаны вывел Олеся из забытья:

— Вот у кого надо поучиться, Ландык!

— Кто для чего рожден…

Когда Олесь начал новый загон, старушка принялась вязать снопы. Девушки неумело скручивали ей перевясла, относили готовые снопы к груше-дичку и осторожно, словно младенцев, клали рядком. Когда клин был скошен, военные инструкторы разметили будущий противотанковый ров и начали разводить людей для работы. Место Олеся оказалось между Ольгой Лящевской, заступившейся за него в дороге, и полногрудой, белокосой Явдохой Нечипайло. Но рядом с ним вдруг захотела встать Оксана.

— Ты не против?

— А мне что? Становись.

Вскоре на всей пятидесятикилометровой линии, опоясывающей Киев, закипела работа. Шестьдесят тысяч киевлян высоко поднимали кирки и с яростью, как будто перед ними лежал враг, вгрызались в сухую почву. Под этими ударами застонала земля, затянулась желто-серым шлейфом пыли.

— Не спеши, волдыри быстро набьешь, — предостерегла Оксана Олеся.

Он только поднял брови.

Через некоторое время Оксана снова:

— Тебе бы ладони обмотать…

— Нечем.

— Ты возьми мои рукавицы.

— Обойдется.

— Ты посмотри, даже не подумала бы, что такой гордец.

И снова глухо стонет земля, окропляется горячими каплями пота.

— А ты почему не со своими?

— С кем это?

— Ну, со студентами, с университетчиками…

— А ты откуда знаешь, что я студент?

— В райисполкоме сказали.

Он долго молчал, а потом хмуро ответил:

— Не по пути мне с ними…

Долгим, бесконечно долгим показался окопникам этот жаркий июньский день. С нетерпением, как добрую весть, ждали они наступления ночи. А когда над полями мягко легла темнота, бригада Пелюшенко разместилась на ночлег возле полевой груши-дичка на снопах. Улеглись вповалку. Усталые, запыленные, подавленные. А сон не шел, усталость и тоска гнали его прочь.

— Знаете, девчата, а у меня в это воскресенье свадьба должна была состояться, — слышится в тишине мечтательный голос. — Как он уговаривал раньше сыграть, будто предчувствовал недоброе, а я все оттягивала. Платье подвенечное, вишь, хотелось сшить… Витальку в первый же день в армию призвали, а я теперь места себе не нахожу. Все кажется: виновата в чем-то перед ним. Не заупрямься я, хоть недельку побыли бы вместе…

— А нам двадцать первого, в субботу, директор школы вручил аттестаты зрелости. До самого утра веселились. А перед восходом солнца отправились на Владимирскую горку. Там нас война и застала…

И плетется из воспоминаний грустный венок о погубленной первой любви, о тяжелых утратах, о разбитых мечтах.

— Боже, а я точно сердце из себя вынимаю, когда вспоминаю то черное воскресенье, — приподнялась на локте Ольга Лящевская, и Олесю почудилось, что и во тьме он видит, как лихорадочно светятся ее глаза. — В то воскресенье я должна была своего Сергейку в детский санаторий отвезти. Чтобы в понедельник с мужем на море отправиться. Понимаете, соседка своих детей еще в субботу отправила. А я не успела. Наверное, судьба отвела от беды. Соседка через два дня в санаторий поехала, но детей не застала. Сгорели в коттедже от бомбы…

Ольга умолкает. Становится тихо и жутко. Потом она снова вскрикивает:

— Господи, неужели и я могла Сергуньку отвезти на смерть?..

Перед обедом высоко в небе послышался ноющий гул. В безоблачном небе окопники увидели необычный самолет.

— Немец, немец прилетел!

— Чудной какой, словно рама!

— Наверное, бомбы будет бросать…

— Да бомбардировщики поодиночке не летают… Разведчик, наверное.

— А что тут разведывать?

— Погоди, скоро увидишь.

Самолет снизился, долго кружил над Витой-Почтовой, то отдаляясь на юг, то снова возвращаясь. А потом и совсем исчез.

Работа продолжалась. О «раме» тут же забыли. Вспомнили о ней только тогда, когда из-за горизонта появилось несколько вражеских бомбардировщиков и пронеслось над самыми головами окопников. Прозвучали разрывы бомб, пулеметные очереди, отчаянный женский крик. Поднялась паника. Люди срывались с мест, в беспамятстве бежали кто куда. Сталкивались друг с другом, спотыкались в высоком жите, падали, до крови сбивали кожу на локтях и коленях. Снова поднимались и бежали, бежали… Что-то жуткое было в этом неосознанном, беспорядочном движении обезумевших от страха людей.

Как только послышался гул моторов, Олесь выпрямился и увидел над лесом несколько самолетов. Но даже не подумал, что это приближается смерть. Самолеты с ревом пронеслись над головой. Так низко, что в одном из них за стеклом кабины он увидел лицо пилота. Фашист хохотал, глядя на землю, где перепуганные люди носились по полю. И Олесю показалось, что его взгляд на какую-то долю секунды встретился со взглядом пилота. Ослепительно сверкнув над небосклоном в лучах солнца крыльями, самолеты стали разворачиваться для нового захода. Снова захлебывались пулеметы, снова над полями слышался отчаянный женский крик.

«Теперь конец», — почему-то решил Олесь, и в груди стало пусто и холодно. Ему нестерпимо захотелось исчезнуть, развеяться пылью над полем, растаять в мареве. Не помня себя, он стремглав помчался вдоль рва в сторону шоссе. Неизвестно, куда бы загнал его страх, если бы на пути не попался человек, появление которого произвело на Олеся не меньшее впечатление, чем вражеские самолеты. Это был Иван Кушниренко. Раздетый до пояса, со сложенными на груди руками, он стоял в тени под придорожным деревом и, казалось, не обращал ни малейшего внимания ни на общую панику, ни на стрекот пулеметов. В зубах у него дымилась папироса, глаза были прищурены, а на губах застыла презрительная усмешка. Кто знает, кому Иван выражал свое презрение: воздушным налетчикам или паникерам. Но именно эта его усмешка и остановила Олеся.

И лишь теперь он заметил, что немецкие самолеты давно исчезли за горизонтом. Даже гула их моторов уже не было слышно. Так зачем же он бежал? Стало невыносимо стыдно за проявленную слабость. Как он будет смотреть после этого девчатам в глаза? Как станет злорадствовать теперь Кушниренко! Олесь ощутил себя жалким и ничтожным существом перед человеком, которого сам почитал ничтожным, подлым и двуличным. «А может, Кушниренко меня и не заметил? Но почему же тогда презрительно усмехался? Видно, нарочно не захотел даже взглянуть в мою сторону, чтобы убедительнее выказать свое превосходство!..»

Понурый, вернулся он на свой участок. Возле раскидистой груши уже сбились в кучу перепуганные девчата. Увидев Олеся, заговорили:

— Ты где пропадал? Мы уже думали: несчастье случилось.

— За самолетами погнался: решил хоть одного за хвост поймать.

— А гляди, длинным дрючком и достал бы, — серьезно сказала одна из девушек, вытряхивая из волос песок. — Так низко, дьяволы, летают, что доплюнуть можно.

Олесь закурил папиросу и прыгнул с лопатой в окоп. Спрыгнул и окаменел: прислонившись лицом к откосу, недвижно стояла на коленях Ольга Лящевская. Голова чуть-чуть наклонена вперед, руки тяжело обвисли. Если бы не струйка крови, стекавшая по подбородку на тугую белокурую косу на груди, могло показаться, что Ольга сидя задремала. Но кровь… Опасливо присел возле женщины, тронул за плечо:

— Что с тобой, Ольга?

Не ответила. Тогда он заглянул в полуоткрытые, остекленевшие глаза — и страшный крик вырвался из его груди:

— Ольга убита!

…В полдень по всей линии оборонительных работ начала спадать пыль. Лишь на одном участке не рассеивалась желтая мгла, потому что там никто даже не подумал о еде. Как ошалевшие, люди упорно вгрызались в глинистую землю, подавляли душевную боль в тяжелой работе. То был участок Пелюшенко. Большое горе объединяет людей, сплачивает их. Гибель Лящевской объединила окопников, сцементировала в единую семью. Никто не произносил громких речей, никто не агитировал, но все как-то сразу почувствовали себя родными. Молча спустились на дно рва, молча взялись за работу. Об отдыхе будто забыли. Даже Ландык, не разгибаясь, швырял землю до самого вечера.

Только перед закатом солнца, когда привезли ужин, люди выпустили из рук кирки, лопаты, тачки. Медленно опустел темный ров. Окопники готовы были упасть на стерню и забыть обо всем на свете. Но Пелюшенко с несвойственной ему строгостью приказал:

— Без ужина никому не ложиться!

Нехотя мыли натруженные руки, нехотя брались за ложки. Олесь тоже присел к общей миске. Но есть совершенно не хотелось: перед глазами стояла Ольга. Никак не мог поверить, что она ушла от них навсегда. Кому мешала эта кроткая, добрая женщина? За какие грехи пришельцы осиротили ее маленького Сергейку?.. И вдруг ему представилось, что где-то на дороге лежит и его мама с засохшей, как у Ольги, кровью на подбородке. Он изо всех сил тряхнул головой, развязал торопливо сумку и, чтобы утолить жажду, стал жевать недозревшее яблоко. Разровнял газету, в которую дед завернул харчи, машинально пробежал глазами по полосе. Это был «Коммунист» от 14 июня 1941 года.

«Две недели прошло, а 14 июня уже далекая история», — подумал Олесь. И какой-то странной показалась ему статья народного артиста Украины Крушельницкого о творческих успехах Харьковского театра имени Шевченко, и передовая о трудовых успехах дунайских рыбаков, и сводка Наркомзема республики о ходе сева яровых. Но вот его взгляд остановился на сообщении ТАСС.

Какая горькая ирония судьбы! Олесю стало больно от прочитанного. «Как могло случиться, что ровно за неделю до нападения фашистских орд «ответственные круги» в Москве заявляли на весь свет, что «Германия неуклонно соблюдает условия Советско-германского пакта о ненападении», а всякие упорные «слухи о намерении Германии разорвать пакт и совершить нападение на СССР» лишены всякой почвы и являются «неуклюже состряпанной пропагандой»? Кому понадобилось притупить бдительность советских людей в канун войны?..»

— Ну, что там нового пишут? — без всякого интереса спросила его Оксана.

Олесь не ответил. Смял газету и швырнул ее прочь.

Тогда еще солнце не куталось в дымы пожарищ и вечерами далекие зарева еще не лизали небосвод на западе, но опасность фашистского нашествия уже студено дохнула на столицу Украины, тенью тревоги отразилась на лицах киевлян. Не с каждым днем, а с каждым часом все безлюднее становился город. Будто беспощадная метла выметала из него людей: кого на фронт, кого в далекие края Алтая или Зауралья, а кого на строительство оборонительных сооружений. Пустели квартиры, закрывались учреждения и предприятия. Даже на крупных заводах оставалось такое мизерное количество рабочих, что его едва хватало, чтобы не прекращать производство. Единственными местами, где бурлила жизнь, были райкомы партии и райисполкомы. Совещания, заседания, приемы посетителей. Это там раздувались горны, в которых ковались мечи победы, это там начинались бастионы Киевского укрепрайона.

Агитировать киевлян не было необходимости, каждый знал: кто не защищается, тот гибнет! Напротив, как только стало известно о сооружении вокруг мощного рубежа обороны, в райкомах и райисполкомах сразу же стало многолюдно. Тысячи, десятки тысяч заявлений, устных и письменных, пришлось рассмотреть в те дни киевским партийным органам. Ученые и домохозяйки, актеры и пенсионеры, ученики и инвалиды просили использовать их на строительстве оборонительных сооружений. Но, кроме желания быть полезными Отечеству, у них не было ничего: ни лопат, ни кирок, ни другого инструмента. А где их взять? Пришлось срочно провести рейд по всем товарным складам по выявлению кирок, тачек для перевозки земли, ломов, лопат и создать несколько столярных мастерских для изготовления держаков. А сколько других не менее важных проблем ежедневно, ежечасно возникало перед райкомами! Как доставить тысячи людей к местам работ? Как организовать для них бесперебойное питание, культурно-политическое и санитарное обслуживание? Где разместить окопников на случай ненастья?

Но, несмотря ни на какие трудности, все эти проблемы успешно разрешались, и каждое утро по Васильковскому тракту автомашины вывозили из Киева новые партии окопников. Ежедневно тысячи людей прибывали в Виту-Почтовую и растекались по участкам, чтобы влиться в ряды землекопов.

В бригаду Пелюшенко тоже прибыло пополнение. Худенький, как засохший опенок, низкорослый старичок с непомерно большой головой над узенькими плечами. Приковылял на участок, опираясь на сучковатый посошок. Женщины уже начали работу, потому никто из них не обратил внимания на прибывшего старичка, и он сиротливо маячил над глубоким рвом, как стебель лебеды на юру. Только когда послышался его слабый голосок: «Эй, кто тут старший?», — подняли головы. С любопытством разглядывали живые мощи в полотняных штанах и выцветшем вельветовом пиджачке старинного покроя, наверное еще в прошлом столетии вышедшего из моды.

— Так кому я должен представиться? Кто тут старший?

Из глубины рва послышался нарочитый кашель бухгалтера. Старик снял соломенный брыль, несколько секунд постоял с опущенной головой, точно хотел, чтобы все непременно обратили внимание на его удивительно густую, сплошь седую шевелюру.

— Адам Викентьевич Шепшинский, — отрекомендовался он галантно. — К вам в бригаду прислали на помощь…

Окопницы ахнули от удивления:

— Да какая же от вас может быть помощь, когда вам и хлеб-то нечем жевать?

— И кто только ему дорогу сюда показал!

— Опоздали, дедусь, годиков на сорок со своей помощью…

— Что за глупые шутки! Кому нужна такая помощь?

— Ну, чего раскудахтались! — рассердился Шепшинский. — Никто не думал с вами шутить. Я сам попросился в лучшую бригаду…

— Если не секрет: скажите, что вы собираетесь тут делать? — уперев руки в пышные бедра, спросила Явдоха Нечипайло.

— При желании работа везде найдется.

— Но у нас и лопаты лишней нет.

— А лопата мне совсем ни к чему. Прибыл я не лопатой орудовать, а оказать вам посильную помощь. Может, водички холодной принести или свежую газетку достать. А может, и латку кому наложить. Одежа на такой работе как на огне горит, а я, представьте себе, уже больше пятидесяти лет портняжничаю. Графам, князьям фраки шивал, — он поставил свою корзинку под грушей, давая тем самым понять, что никуда уходить не собирается.

Девчата замолчали. Да и что могли они возразить, если старик говорил правду. Свободный от рытья земли человек очень нужен был в бригаде. Дни стояли жаркие и сухие, тринадцатилетний водонос Миколка, присланный из ближайшего колхоза, не успевал снабжать водой землекопов. Людей мучила жажда, а еще больше голод по фронтовым новостям. Потому и приходилось то и дело отрывать кого-нибудь от работы, чтобы послать к колодцу или в штаб за газетами.

— Ну что же, Адам Викентьевич, беритесь тогда за дело, — примирительным тоном сказала Явдоха. — Вон ведро, идите к колодцу по воду. Завтрак не за горами, а мы еще и глаз не промывали.

Не успел Шепшинский добраться до колодца, как на участке появилась пожилая крестьянка в белом полотняном фартуке, что приносила раньше косу. Поздоровавшись, сняла со спины узелок, разостлала возле груши дерюжку и стала раскладывать на ней только что вынутые из печи пироги, вареную картошку, огурцы, лук. Еще во время первой встречи надумала старушка готовить окопникам завтраки. Но могла ли она одна накормить столько ртов! Потому и пошла по дворам односельчан:

— Дело это, бабы, народное. Видели, какой ров собираются городские вырыть? Не ров — настоящая пропасть. Фашист непременно в ней ноги себе сломает. Вот и надо землекопам харчами помочь. Да и велико ли дело: сварить и по дороге на работу отнести? Может, и нашим детям чужие матери обед сварят…

— Святую правду говоришь, Мотря, — соглашались, кивали головами молодицы. — Будем готовить. Пусть лучше своим достанется, чем Гитлеру отдавать!

Словно сговорившись, женщины окрестных сел тоже решили снабжать киевлян харчами. Каждое утро, еще до восхода солнца, из Виты-Почтовой, Крюковщины, Белгородки, Чабанов, Янковичей, Круглика к линии обороны тянулись с узелками крестьянки, чтобы накормить землекопов. И пусть они не были грозой для врага, пусть в ряду победителей не называют имен тех простых колхозниц, но знайте, грядущие поколения: безымянные труженицы, которые носили окопникам еду, перевязывали раненых, поили усталых бойцов и показывали глухие тропы окруженцам, тоже ковали нашу общую великую победу!

Не прошло с начала завтрака и получаса, как бригада пелюшенковцев снова вгрызалась в землю. И снова стонала земля под ударами кирок, снова кровавыми волдырями покрывались ладони. Метр за метром вырастал глубокий ров на подступах к Киеву, и ни жажда, ни усталость не могли остановить это пусть и медленное, но непрестанное продвижение землекопов. Даже Ландык, который с детства боялся лопаты, как черт ладана, не отставал от других. Поэтому бригада с первого дня держала первенство в соревновании по центральному сектору, и не сегодня завтра ей должны были вручить переходящее знамя…

Солнце приближалось к зениту, когда наблюдатель за воздухом заколотил в рельс: тревога! Вражеские самолеты! Точно вспугнутые птицы, бросились окопницы врассыпную. В высоком жите замелькали тугие косы, голые икры, загоревшие спины. Люди искали укрытия. Одни пелюшенковцы не разбегались по полю. Повтыкали деловито лопаты в землю, будто собирались идти на обед, и плашмя улеглись на дне рва. Не лег лишь Химчук. Завидев в небе «мессеров», он следил за их приближением. И если бы в ту минуту кто-нибудь пригляделся к нему, то заметил бы, как лицо его покрывается обильным потом, как подламываются ноги, как беззвучно шепчут губы.

— А Кушниренко ведь не дрогнул… Кушниренко выстоял!..

Стремительно приближались вражеские самолеты. Вот затрещал сухо пулемет, точно кто-то раздирал на мелкие куски брезент. А Химчук продолжал стоять. Вот распластанная тень бомбардировщика мелькнула на участке соседней бригады. Вот самолет словно застыл на какую-то долю секунды над его головой. И тут Олесю показалось, что он узнал в кабине хохочущего фашиста. Неужели и сегодня явился тот самый гад, который с ухмылкой расстрелял мать Сергейки? Наверное, для него эти налеты были веселой прогулкой, наверное, ему доставляло наслаждение видеть смерть безоружных тружеников, наверное, он был доволен тем, что его боятся, что перед ним падают…

— Врешь, не склоню головы! — вырвалось у Олеся, и он изо всех сил ударил в землю киркой. Другой раз, третий…

Оксана подняла голову и ахнула:

— Ложись, сумасшедший! Они новый разворот делают!..

Но Олесь не услышал ее отчаянного крика. Какое-то время она смотрела то на хлопца, то на немецкие самолеты, описывавшие в небе полукруг, а затем поднялась на ноги и стала рядом с Олесем. И уже не одна, а две пары рук долбили кирками глинистую землю.

Пелюшенковцы подняли головы. Уж не свихнулась ли эта парочка, что игнорирует вражеские пули? Но вскоре женщины одна за другой стали присоединяться к Олесю и Оксане. А через некоторое время уже вся бригада, несмотря на рев самолетов и пулеметный треск, продолжала свое трудовое наступление.

О, сколько земли перебросали за войну неутомимые женские руки! Будущие историки, наверное, точно подсчитают, какие огромные средства дымом развеивались каждодневно на полях сражений, каких астрономических жертв стоила нашему народу война, но вряд ли им удастся подсчитать те титанические усилия, что были затрачены советскими женщинами на рытье окопов, землянок, блиндажей, траншей, противотанковых рвов. Нет, никакой науке это не под силу! Бригада Пелюшенко была лишь крохотной частицей многомиллионной армии тружеников войны.

…Налет кончился. Люди повсеместно снова приступили к изнурительной работе. О поступке Химчука в бригаде, пожалуй, и забыли бы, если бы не Шепшинский. Уже к вечеру, вернувшись от колодца с ведром воды, он стал рассказывать:

— Знали бы вы, что я возле криницы услышал. Уверен, вам и во сне такое не привидится. Во время сегодняшнего налета один молодчина на соседнем участке поклялся, что не склонит головы перед фашистом, выстоит под пулями. И что же вы думаете? Выстоял! Среди голого поля выстоял. Гитлеровцы его и пулями секли, и бомбы на него бросали, а он хоть бы тебе что. Точно заговоренный, долбил землю. Люди, видя это, становились с ним рядом и работали. И ни одна фашистская пуля никого не задела…

И Адам Викентьевич, не жалея красок, расписывал, как только мог, того смельчака. А девчата лишь переглядывались да усмехались. Наконец Оксана не выдержала:

— Так говорите, будто сами этого героя видели?

— А то как же! Ясное дело, видел. Издали, правда, но видел. Такой, знаете, здоровенный, в плечах косая сажень, а ручищи…

— И что вы, дедушка, байки нам травите. Это ведь Олесь наш не склонил головы перед фашистом во время налета.

Старик смущенно заморгал воспаленными веками, однако не растерялся:

— А я что сказал? Может, и Олесь. У меня же зрение никудышное, мог и не разглядеть…

Во время ужина было объявлено, что из Киева прибыли артисты и в перелеске дадут концерт.

— Лопаты бы им в руки, дармоедам, больше было бы пользы, — забубнил недовольно Ландык.

На него зашикали со всех сторон:

— Чтоб у тебя язык отсох такое говорить!

— Кто-кто, а ты не перетрудишься…

Всей бригадой пелюшенковцы отправились на концерт. Театром служил широченный ров близ Васильковского шоссе, выкопанный еще до революции для железнодорожной колеи, которую, однако, так и не проложили. На дне рва вместо сцены стояла автомашина с открытыми бортами, а окрестные склоны заняли, как в настоящем амфитеатре, тысячи зрителей.

Близорукий Химчук в обществе Оксаны и Шепшинского пристроился возле «сцены». Ждали появления артистов.

Вот торжественно зазвучали фанфары. На кузове появился стройный лейтенант. Звонким голосом он приветствовал посланцев столицы Украины на сооружении рубежей обороны и стал декламировать:

Сначала аудитория слушала молча, потом пламенные слова вместе с артистом стали произносить тысячи голосов. Это стихотворение Тычины знал тогда почти каждый киевлянин, оно было для всех своеобразным гимном сурового сорок первого года.

— Ми чуєм, нене! Ми йдемо на бій! — грозно разносилось над вечерними полями.

После лейтенанта двое артистов исполняли сатирические куплеты о фашистских главарях. Сколько смеху было! Но сильнее всех разбередила души окопников черноокая бандуристка. Она предстала перед ними в вышитой украинской сорочке, с яркими лентами в косах, в плахте, словно прилетела в эти места из иных, сказочных краев.

«Да ведь это Женя Брамова! — чуть не вскрикнул Олесь, узнав свою бывшую однокурсницу по консерватории. — Как она тут очутилась? Ведь Женя должна была поступать в аспирантуру…»

Пела она «Повій, вітре, на Вкраїну». Пела вдохновенно, будто выплакивала в песне свою тоску. И сотни глаз затуманились слезой. Умолк последний аккорд, а никто даже не шелохнулся. Только некоторое время спустя, словно опомнившись, толпа взорвалась громом аплодисментов.

— Молодец, Женя!

Она, видимо, услышала голос Олеся, потому что стала разыскивать его глазами. И вот взгляды их встретились… Толпа гремела аплодисментами, не желая отпускать ее. Женя снова села на табурет, улыбнулась и коснулась пальцами струн. Они застонали, зарыдали, переплелись с низким голосом:

Перед глазами Олеся заволновалось, зарябило бескрайнее море. И в мутной вышине журавлиный клин. Хватит ли им сил достичь заветного берега? И ему вдруг почудилось, что вместе с журавлями летит и он над бушующим морем, за которым где-то находятся его Золотые Ворота. Чувствует, что его покидают последние силы, что волны вот-вот его поглотят…

После концерта Брамова разыскала Олеся, бросилась к нему, обняла, как родного:

— Вот кого не ожидала встретить! Как ты тут оказался? Ну, рассказывай, рассказывай.

Противоречивые чувства всколыхнулись в душе Олеся. Ему было и радостно, что в такое трудное время встретил хорошего человека, и вместе с тем побаивался этой встречи. Снова начнутся расспросы о житье-бытье, снова компромиссы с совестью, недомолвки…

— Ну, что же ты молчишь?

— Думаю, как покороче отчитаться.

— А я не тороплюсь. Хочешь, пойдем куда-нибудь на безлюдье…

Не спеша они побрели лугом к Сиверке.

— Я тоже собираюсь задать тебе тысячу и один вопрос. И на все хочу получить ответ. Поняла?

— Олесь, тебе не удастся меня перехитрить. Чтобы ты не лукавил, я первой отвечу на тысячу твоих вопросов… Успешно сдала выпускные экзамены. Это раз. А два — буду осенью поступать в аспирантуру. Сейчас собираюсь на фронт. Уверена, это будет лучшей подготовкой к аспирантуре. С тебя хватит?

«А чем я могу похвалиться? Да и кто я сейчас такой? Без определенного места в жизни, без ясной цели…»

— Ну, а у меня самая главная новость — болезнь, — начал деланно бодро, только бы она не стала сочувствовать его горю. — Почти два месяца провалялся в постели. Выздоровел — подался на село к знакомым. Если бы не заварилась эта каша с Германией, пожалуй, до осени бы там остался. А сейчас вот записался в окопники.

Он не предполагал, что ей хорошо известна его университетская одиссея. Поэтому удивился, когда Женя, остановившись и взяв его за руку, сказала:

— Ну вот, ты всегда такой… Появишься на мгновение, а потом на целую вечность исчезнешь. И даже во время этих редких встреч не бываешь искренним, откровенным. А ты знаешь, как мне иногда хочется побыть с тобой! Только не подумай, что я в тебя до чертиков влюблена. Нет, я верна своему Марату. Но порой становится так тяжело… И тогда я готова мчаться к тебе хоть на край земли. Так почему же ты обижаешь меня своей неискренностью? Неужели тебе нечем поделиться со мной, послушать моего, пусть и не всегда мудрого, совета? Боишься, что не пойму? Ищешь каких-то исключительных собеседников? Их не будет, поверь!

Женя обиженно замолчала и не спеша пошла дальше. А Олесь так и продолжал стоять. Сколько хороших, душевных людей встречалось ему на жизненном пути, но почему-то никто из них не был с ним так беспощадно откровенен, как эта удивительная девушка. Многие словно бы не замечали его терзаний, а если случалось, он спотыкался в жизни, одни отворачивались, а другие начинали сюсюкать. И только Женя была с ним как сама с собой: правдивой, искренней, преданной. Догнал ее, крепко сжал руку.

— Спасибо! За все спасибо, родная. Как жаль, что раньше я не знал, какой у меня есть хороший и надежный товарищ.

— Сам виноват. Зачем запираешь душу от всего мира на сто замков? Зачем давал повод судить о тебе только по догадкам? А догадки ведь редко бывают достоверными. Без друзей, которые понимали бы тебя, жить невозможно. Одного житейские бури легко сметут с дороги. Ищи дружеских, способных поддержать тебя рук…

Олесь улыбнулся от радости. Нет, никакие бури его не сметут, если рядом будет такой человек!

— В самом деле, зачем нужны замки, если нет воров?

— Что ты сказал?

— Говорю: зачем запирать душу, если вокруг столько прекрасных людей!

Долго говорили они, бродя по берегам Сиверки. Говорили об обычных, будничных вещах, на которые прежде Олесь закрывал глаза, но которые приобрели сейчас такую привлекательность. Пожалуй, впервые так остро ощутил он, что жизнь слагается не только из подвигов, но и из незначительных на первый взгляд поступков. И все это благодаря Жене…

На свой участок возвращался поздно. Стояла теплая июльская ночь. Он осторожно шел по высокому, нескошенному житу, прислушиваясь, как стрекочут на все лады кузнечики да где-то неподалеку перекликаются перепела. А колосья так таинственно и нежно шептались вокруг, что хотелось идти и идти, глядеть и глядеть в звездное небо и забыть, что где-то рвутся снаряды, стонет и корчится в муках земля. Лишь мелодия, услышанная на концерте, навевала неясную грусть.

«Интересно, удастся ли мне перелететь это огненное море? — спросил себя Олесь и сразу же вспомнил: «Ищи дружеских рук…» А где эти дружеские руки? Да и я ли один их сейчас ищу?..»

Не заметил, как полевой межой дошел до громадной насыпи над противотанковым рвом. Оглянулся, чтобы определить, по какую сторону находится участок их бригады, и вдруг увидел поодаль фигуру в белом. Подошел ближе — Оксана. Она стояла, закинув руки за голову, и грустно смотрела в темное небо. То ли не замечала его, то ли не хотела замечать.

— Кто она? Студентка? — спросила неприязненно, когда Олесь уже прошел мимо.

— Когда-то вместе учились…

— Красивая.

— Женя — хороший товарищ.

— Ну, это тебе лучше знать.

— А ты почему здесь?

Оксана опустила руки и покосилась на него так, что даже в темноте Олесь почувствовал ее гневный взгляд.

— Вчерашний день ищу…

«Что это с ней? — пожал плечами. — С Ландыком снова поссорилась или дурное известие получила?»

В последние дни получалось почему-то так, что они почти всюду были вместе. Рядом работали, рядом садились обедать, а вечерами вместе ходили на реку купаться. Но он не мог ее понять и все время ждал какой-нибудь выходки. Оксана могла во весь голос заявить, чтобы повар не давал каши Ландыку, или же ни с того ни с сего укладывалась спать на снопах рядом с ним. Что-то дикое, необузданное было в ее характере. И все же она чем-то привлекала Олеся. Возможно, именно своим необузданным нравом, а может, большим тяготением к знаниям. Часто, очень часто она просила его рассказать историю скифских курганов или об «университетах» Максима Горького, ей нравились стихи Бернса и «Одиссея» Гомера. Олесь даже смущался, видя, с каким вниманием слушает она его нехитрые рассказы. И все услышанное усваивала с какою-то поразительной легкостью. Но случалось, на Оксану будто черная туча находила. Тогда она становилась резкой, неприветливой, как вот в этот вечер.

— Ну, чего же стоять здесь, — вдруг сказала ласково. — Скоро утро, надо идти спать…

Олесь изо всех сил взмахнул лопатой, но выбросить землю из рва так и не смог. Сухой, как порох, суглинок посыпался на спины женщин.

— Кому там застило?

— Что, Химчук, заснул?

Он выпрямился, вытер рукой пот с лица и бросил умоляющий взгляд на небо, которое от многодневного зноя было пыльно-желтоватое, мутное. Солнце уже висело над горизонтом и вот-вот должно было скрыться за земляной насыпью. Тени заполнили многокилометровый коридор противотанкового рва, прорубленного в полях киевлянами. Олесь устало смежил веки: «Скоро ночь, а с нею — отдых. Только бы продержаться…» Снова принялся выбрасывать наверх землю, но лопата стала такой тяжелой, словно была чугунная. Она то и дело выскальзывала из его дрожащих рук, переворачивалась, липла к земле, как к магниту. Со страхом он почувствовал: не хватит сил, чтобы проработать еще несколько часов.

Еще утром представитель командования, осмотрев участок Пелюшенко, сказал: ров полностью отвечает фортификационным требованиям, стоило бы только углубить штыка на два-три. Бригада решила до вечера вынуть последние кубометры земли, чтобы завершить работу сегодня же. Трудились, не разгибая спин. Но многодневный тяжелый труд давал себя знать: саднили натертые ладони, тупо ныли спины, кружились головы.

Олесь снова выпрямился и посмотрел на солнце. А оно, окаянное, будто застыло на месте.

— Устал? — тяжело дыша, спросила Оксана.

— Не то чтобы устал… Просто держак стал скользкий от пота. Не могу удержать…

Шесть дней с утра до ночи ковырял он землю. Шесть дней на его ладонях вспухали, как на дрожжах, пузыри, лопались и превращались в кровавое месиво. Но он обматывал ладони кусками разорванной майки и снова брался за лопату и не выпускал ее по четырнадцать часов кряду. В последнее время уже не раз замечал, как меняется его характер: каким-то равнодушным он становился ко всему. Даже и вести с фронтов не всегда интересовали. Непривычный к физическому труду, он буквально выбивался из сил, чтобы не отставать от других. И не отставал. Но сегодня почувствовал, что уже не в состоянии держать лопату.

Это заметила и Оксана. И хотя у самой кожа на ладонях давно потрескалась, решила ему помочь.

— Линии не выдерживаешь! Почему на мой участок зарываешься? — рассердился он.

— А тебе что, жаль?

— Порядок должен быть.

— Порядок здесь один: чем быстрее кончим, тем лучше.

Оксана говорила еще что-то, но он не мог понять. Держак обжигал ладони так, словно был сделан из раскаленного железа. Олесь боялся, что если выпустит лопату, то никакая сила не заставит ее поднять.

«Ты не должен думать об усталости, — убеждал он себя. — Ты не имеешь права сдаваться! Разве девушкам легче? Глянь на их согнутые спины… А погляди на Пелюшенко. Кажется, самый легкий ветерок свалит его с ног, а он через не могу трудится и никому не жалуется на свои недуги. Откуда только силы у него берутся?»

— Ты что бормочешь? — Оксана удивленно посмотрела на Олеся.

— Да это я о своем…

Работу бригада закончила перед заходом солнца. Разровняв дно рва, девчата выбрались на насыпь, как пьяные, и застыли. Смотрели на широченный земляной коридор и не верили, что все это сделано их руками. Казалось невероятным, что за шесть дней киевлянам удалось распороть эти поля пополам черной пропастью. И чем дольше смотрели на многокилометровый противотанковый ров, тем большей гордостью преисполнялись их сердца. Конечно же фашист сломает ноги на этих рубежах! Не одолеть ему такое препятствие!

И вдруг увидели себя в каком-то новом свете. Изможденные, запыленные, с облупившимися носами, они казались друг другу в эти минуты особенно красивыми и сильными. Потому что не отступили ни перед зноем, ни перед усталостью, ни перед вражескими пулями и выполнили важное боевое задание. Но радовались они не только собственному успеху. Ведь через день-два наступят такие же минуты и на других участках, и тогда столица Украины окажется в неприступном кольце противотанковых рвов, эскарпов, проволочных заграждений, минных полей. Пусть попробует фашист одолеть такую крепость!

Известие о том, что бригада Пелюшенко первой закончила свой участок работы, моментально разнеслось по всему центральному сектору. Из соседних бригад приходили делегаты, чтобы собственными глазами увидеть, верны ли эти слухи. Хотя боевые листки ежедневно писали об успехах пелюшенковцев, не всем верилось, что за шесть дней можно выполнить такое задание. Вот и приходили, удивлялись. А были и такие, что спускались на дно рва и тщательно промеряли, не нарушены ли инженерные требования. Но придраться было не к чему. И все же пелюшенковцы с некоторой тревогой ждали прибытия комиссии, которая должна была принять выполненную ими работу…

В эту ночь Олесь долго не мог уснуть. Бередили душу мрачные мысли, не давали покоя руки. И за голову их закидывал, и кверху поднимал, но боль не унималась. В ладонях кололо, дергало, пальцы, казалось, вот-вот начнут трескаться, так опухли. Уже и за полночь повернуло, а он никак не мог уснуть. Душно, тошно. Не вытерпел, глухо застонал.

— Болят? — спросила Оксана тихо.

— Болят…

Послышалось, как зашуршала солома, заплескалась в бочке вода. Затем Оксана подошла к нему с миской в руках.

— Окуни пальцы, легче будет. Я так каждую ночь делаю.

Олесь сунул руки в прохладную воду и сразу почувствовал, как перестало жечь в ладонях, стихла боль, хотя суставы и ныли. Блаженно закрыл глаза.

…Сон его был короток и неспокоен. Привиделось, будто лежит он где-то посреди дороги, а по ней беспрерывно скачут кони. И спину ему топчут копытами, и ноги, но больше всего достается ладоням. Ни одной косточки целой не осталось. Он и ворочался, и отползти пробовал, выкатиться из-под копыт, но так и не смог, пока не проснулся. Раскрыл глаза — утро. Солнце вот-вот выглянет из-за горизонта. Неподалеку, будто призрак, стоит Пелюшенко, рядом с ним уполномоченный райкома партии. Наверное, обмозговывают, на какие участки развести людей.

Олесь приподнялся на локоть, стараясь достать рушник из сумки, служившей ему подушкой, и ужаснулся — пальцы точно деревянные. Ни согнуть их, ни пошевелить ими. Боль, правда, несколько поутихла за ночь, но они так посинели, так распухли и растопырились, что напоминали резиновую перчатку, надутую воздухом. Попытался было помассировать руку об руку — точно бритвой резануло. Встал, подошел к бочке с водой.

Бригада просыпалась вяло, нехотя. Девчата с трудом отрывали от земли тяжелые, непричесанные головы, со стонами поднимались на ноги. И к Химчуку:

— Ты что над бочкой ворожишь?

— Любуюсь своей физиономией…

— Да она у тебя такая, что детям на ночь не показывай.

Олесь попросил Шепшинского полить на руки. Старик охотно согласился, заковылял к бочке под грушей. Но только увидел посиневшие пальцы юноши, закричал:

— О, людоньки! Вы только поглядите, что у него с руками…

Окопницы обступили хлопца:

— Да ты что, очумел? Сейчас же в медпункт!

Пришлось идти к фельдшеру. Тот осмотрел Олесевы ладони и присвистнул:

— Немедленно в госпиталь! Тут гангреной пахнет… Выходи сейчас же на мостовую, я еду в Киев и заберу тебя.

Не спеша Олесь собрал свои пожитки, попрощался с товарищами. Еще раз посмотрел на вырытый ров и, опустив голову, зашагал к Васильковскому шоссе. Оксана пошла за ним.

— Ну, вот мы и расстаемся… — заговорила она первой.

— В Киеве встретимся.

— Тут не знаешь, что до вечера может случиться.

— И то правда.

— А что дома будешь делать?

— Еще не знаю…

На обочине шоссе Олесь бросил в полынь сумку и остановился, поджидая машину. Печальная, поникшая стояла перед ним Оксана. Пальцы судорожно обрывали желтые лепестки на стебле зверобоя, как будто она ворожила по народному обычаю. Олесь глянул на ее большие, темные от загара руки, золотившиеся в лучах утреннего солнца нежными волосками, и такими привлекательными показались они ему, что даже удивился, как не замечал этого раньше. И ему нестерпимо захотелось погладить эти руки, прижать к своим щекам. Но он лишь вздохнул:

— Ты прости, Оксана, если обидел тебя невзначай. Я не хотел этого…

А она ждала, очень ждала от него других слов. Думала, скажет: «Ты береги себя, Оксана». Потом спросит ее адрес, чтобы навестить. Но он ничего не спросил.

На дороге появилась машина с красным крестом на борту. Завизжали тормоза, из кабины высунулся фельдшер:

— В кузов сам взберешься или помочь?

— Сам… — и виновато улыбнулся девушке. — Ну, вот и машина. Прощай!

Ничего не ответила. Только руки задрожали мелко-мелко, выпустили общипанный стебелек. А когда машина тронулась, она упала на запорошенную полынь и впервые за последние годы горько зарыдала…

…Вдали медно запела труба. Надрывно, призывно. Через мгновение с противоположной стороны ей откликнулась другая. Потом к этому дуэту присоединилась третья. А вскоре весь Броварской лес наполнился перекличкой десятков горнов. Было ясно: объявлялась боевая тревога.

Сводный коммунистический батальон она застала на отдаленном, недавно оборудованном полигоне над придеснянскими оврагами. С раннего утра и до позднего вечера под ливнями и палящим солнцем разравнивали вчерашние студенты своими запавшими животами глинистую почву, овладевая соленой солдатской наукой. Но как только прозвучал призывный клич трубы, стремглав бросились к лагерю, привычно выстраиваясь на ходу в колонну. Спотыкаясь о пни и корневища, мчались по косогору в мокрых от пота гимнастерках, с черными, как у трубочистов, лицами. Скрипел песок на зубах, трещал под ногами лесной сушняк, глухо стонала земля…

Военный лагерь напоминал потревоженный улей. С многочисленных полигонов сюда спешно стягивались учебные стрелковые подразделения. Вдоль линеек, где строились бойцы, носились запыхавшиеся связные, в автопарках ревели заведенные моторы. Громко, словно намереваясь перекричать друг друга, отдавали распоряжения командиры.

Прихватив в палатках вещевые мешки, фляги, подсумки для патронов, комбатовцы вышли на линейку. Не успели как следует приладить на себе войсковое снаряжение, как раздалась команда:

— Коммунистический, за мной бегом!..

Рванулся с места первый взвод. За ним — второй, третий. Рота за ротой потянулись по пыльной песчаной дороге. Бежали споро и молча. Слышалось лишь натруженное сопение, поскрипывание ремней и позвякивание металла. Никто из этих вчерашних пытливых философов и не подумал поинтересоваться: куда бегут они из последних сил, почему так спешат? Тревога никого не удивила. Сколько их было уже, этих тревог! За время учебы в Броварском летнем лагере все привыкли к неспокойным солдатским будням с их постоянными тревогами, ночными марш-бросками нередко под проливным дождем и громобоями.

Но когда лес и прилегающие к нему пустыри остались позади, а до железнодорожного полустанка оставалось не более полутора-двух километров, забеспокоились. Куда же их гонят? По предварительным данным, их коммунистический батальон готовился к боевым действиям в тылу врага, и предполагалось, что перебрасывать его через линию фронта будут в глубокой тайне, А какая же это тайна, если несколько сот вооруженных комбатовцев с полной выкладкой бегут днем на виду у всех к полустанку?..

Неизвестность всегда порождает самые невероятные фантазии. И у вчерашних студентов тоже возникло немало фантастических догадок о цели этого стремительного дневного марш-броска.

— Видно, нас в Киев передислоцируют…

— С чего бы это в Киев? Что, там без нас не обойдутся?

— На обед зовут. Разве не слышали, что в ресторане «Континенталь» для нас заказали шампанель с устрицами?

— Перестань, Мурзацкий! Вечно ты зубы скалишь.

— А может, фашисты где-то крупный десант выбросили?.. Но почему же тогда нам не объявлено?

— Побоялись, что кое-кому придется преждевременно исподнее менять.

Приглушенный, недружный хохот сразу же прокатился по колонне.

— Прекратить разговоры! И — не растягиваться!

На крохотном пригородном полустанке уже стоял под парами эшелон, наверное собранный в большой спешке, так как были в нем и мягкие вагоны, и товарные, и платформы. Часть состава уже заняли ранее прибывшие подразделения из соседних лагерей. Комбатовцам приказали грузиться в «телятники».

Андрей с Мурзацким первыми влезли в вагон. Устроились прямо у дверей возле своего невозмутимого командира взвода Пятаченко. Солдатский мундир стер, ликвидировал между ними и Пятаченко ту условную межу, которая всегда отделяет студенческую парту от профессорской кафедры. Попав в военный лагерь, все они стали равными перед самым строгим и требовательным экзаменатором — Родиной. И только тогда хлопцы вдруг открыли для себя душевное обаяние и духовную прочность человека, над которым еще недавно единодушно посмеивались. В суровую годину испытаний любому коллективу нужен вожак, которому бы все безгранично верили, следовали за ним, охотно подчинялись. Таким вожаком и стал для бывших студентов бывший доцент Пятаченко. С ним легко было и на привалах, и в тяжелых походах. Прошедшему гражданскую войну с винтовкой вдоль и поперек всю Украину, вчерашнему преподавателю литературы было чем поделиться с зеленой молодежью. Правда, он, как и раньше, был внешне флегматичным, малословным, но теперь эти черты казались хлопцам значительными и даже привлекательными.

Комбатовцы еще размещались в «телятниках», а командиры уже докладывали по инстанции начальству, что их подразделения готовы в путь. Все это делалось крайне поспешно и нервозно. Даже поезд тронулся как-то неожиданно, без предупредительных гудков. И покатил, быстро набирая скорость, на запад. Бойцы мечтательно смотрели на Броварской лес, где они прослужили почти три недели и не подозревали, что оставляют его навсегда.

Вскоре на горизонте в мутно-сиреневой мгле замаячила златоглавая Печерская лавра.

— Киев! Хлопцы, едем в Киев!

Студенты гурьбой сбились у распахнутых дверей «телятника», замахали пилотками, всматриваясь в знакомые силуэты днепровских круч.

— Интересно, пустят нас хоть на часок в город?

— А что, если вообще в Киеве оставят?

— Пляжи охранять, что ли?

— А может, война уже кончилась…

Ливинский не участвовал в этой словесной «перестрелке». Всегда жизнерадостный, задиристый, охочий до шуток, он был сейчас мрачным, насупленным. И все потому, что перед глазами неотступно стояла Светлана. Улыбающаяся, разрумянившаяся, в белых босоножках и дымчатом платье, в котором он видел ее в последний раз — в день ее именин. В тот вечер на его сокровенное предложение она произнесла слова, больно ранившие ему сердце: «Поговорим после экзаменов…» Ну, кто после этого не поймет, что ему отказали, как говорят в народе, «поднесли гарбуза!». Деликатно, тонко, по-интеллигентному. Именно так и истолковал Андрей ее ответ. И больше ни разу не появлялся на Печерске в доме Крутояров. И считал такое свое поведение вершиной собственного достоинства. Считал, пока не наступило 22 июня…

Надев военную шинель, человек как-то по-иному начинает смотреть на окружающий мир. Короткими солдатскими ночами Андрей вновь и вновь пытался разобраться в своем чувстве к Светлане, старался посмотреть на собственные поступки беспристрастными глазами постороннего человека. И — странное дело! — они, эти поступки, казались ему теперь по-мальчишески мелочными и противоречивыми, часто недостаточно мотивированными. Смешила та горячность и поспешность, с которой делал выводы, та непоколебимая уверенность в своей правоте, с которой решал самые сложные жизненные проблемы.

«Как много времени понадобилось мне, чтобы увериться в подлинности своего чувства и предложить ей руку и сердце. Так почему же требовал, чтобы Светлана решила это в один вечер? Наверное, ей тоже нужно было время, чтобы проверить свои чувства. И она откровенно об этом сказала. Я же истолковал ее ответ как отказ. Чудак! Почему я поступил так нечутко и эгоистично? Почему?..»

И вдруг ему подумалось, что душа Светланы схожа со скрипкой. Скрипка остается мертвой и безмолвной, пока не попадет вдохновенному музыканту. Лишь в чутких и умелых руках она просыпается, оживает и дарит чарующие мелодии. И тот, кто мечтает стать хорошим скрипачом, должен обладать огромной силой воли и великим терпением: нетерпеливые никогда не познают всю прелесть и очарование музыки. «А всегда ли я был достаточно терпелив? Нет и нет! Так чего же сваливать вину на других… Неужели счастье навсегда выпорхнуло из моих рук? Неужели оно никогда не вернется?» — не раз с замиранием сердца спрашивал себя Андрей. А что мог ответить? Решился попросить Светлану помочь ему найти ответы на эти вопросы. Написал из лагеря письмо. О бессонных ночах, о своих думах, о горьком раскаянии. И когда отослал эту щемящую исповедь, вдруг почувствовал, что с души будто камень свалился. Потом с нетерпением ждал почтальона. А тот каждый день приносил письма в роту, но только не ему. Так и оставил сегодня лагерь, не дождавшись ответа. Где уж тут быть хорошему настроению?..

Эшелон как-то внезапно нырнул в узкий коридор мощных мостовых ферм. Громом загромыхало над головой металлическое кружево балок, замельтешило перед глазами. Андрей встрепенулся, выглянул через головы хлопцев из вагона: далеко внизу серебрился в солнечных лучах широкий и могучий Славутич, а по обоим берегам расстилались золотистые горячие пляжи. Хоть бы на часок туда! Вот промелькнули первые домики в зелени садов на правом берегу. Небольшие, с яркими наличниками и красными железными крышами. Это уже был Киев. Война, казалось, еще не прошлась черной метлой по его тихим улицам. Лишь кое-где оставила свои грозные отметины в виде пепелищ, заложенных мешками с песком витрин магазинов, закамуфлированных в защитный цвет стен и крыш общественных зданий.

Поезд остановился в Протасовом яру между Байковой и Батыевой горами. Бойцам был отдан суровый приказ не оставлять вагонов до особого распоряжения, а командиров сразу же вызвали к представителю штаба Юго-Западного фронта.

В небольшой комнатке какого-то неказистого фабричного строения их встретил полковой комиссар Остапчук. Выслушав рапорты, он предложил всем сесть и открыл совещание. Охарактеризовав обстановку на фронтах, перешел к главному:

— Девятого июля, прорвав фронт в районе Новоград-Волынского, танковые части генерала Клейста внезапно овладели Житомиром. Десятого июля немецкие моторизованные дивизии при поддержке штурмовой авиации развернули стремительное наступление на столицу Украины. Противнику удалось смять наши заслоны по Житомирскому шоссе, и вчера вечером он вышел к дальним подступам Киева. — Голос комиссара был усталый, но спокойный. — Наспех собранным воинским подразделениям и отрядам народного ополчения, вступившим в бой, ценой неимоверных усилий удалось остановить вражеские танки на рубеже реки Ирпень. Перед вами, товарищи, Центральный Комитет партии и правительство Украины ставят тяжелую, но священную задачу: любой ценой сдержать наступление гитлеровцев до подхода регулярных армейских частей.

Пока командиры получали боевое задание на оборону, бойцы теснились у дверей вагонов, не теряя надежды побывать в городе. Поодаль, несколько женщин-железнодорожниц тянули рельс к развороченной бомбой колее. Хлопцы к ним:

— Ну, как тут вы? Часто фашисты город бомбят?

— Всяко бывает.

— Не слышали, университет цел?

— Да вроде бы цел. Только никого там уже нет: эвакуировались.

— Куда? Когда?

Высокая, стройная девушка с насмешливыми карими глазами покачала головой:

— У вас что, кочаны под пилотками? Ну, кто же вам скажет, куда он эвакуировался? Военная тайна!

— Брось, Оксана, тары-бары разводить! — закричали ей подруги и под счет «три-четыре» потащили по гальке рельс. Но не успели ступить и десятка шагов, как в разных концах города отчаянно завыли сирены.

— Черт бы их побрал, снова летят! — выругалась кареглазая путейщица, которую подруги называли Оксаной. — Прямо передохнуть не дают.

— И часто они так?

— Сегодня четвертый раз.

Женщины нехотя поплелись к бомбоубежищу за пакгаузом, а комбатовцы топтались у вагонов, задирая головы, высматривая в небе самолеты. Это была их первая встреча с врагом.

— По вагонам! — вдруг пронеслась вдоль эшелона команда.

Поезд тронулся. Вскоре Киев остался позади. Молчаливый, затаившийся, мрачный. В вагонах политруки наспех рассказывала бойцам об авантюрной попытке гитлеровцев с ходу захватить Киев, о жестоком вчерашнем бое с немецкими танками на Брест-Литовском тракте у моста через Ирпень, разъясняли задание, которое поставило перед ними командование. Известие о появлении фашистов на ирпенском рубеже ошеломило всех. Кто бы мог предположить, что уже на двадцать первый день войны бронированные армады Клейста нацелят стволы своих пушек на Киев! Странным показалась и сегодняшняя сводка Совинформбюро, в которой сообщалось, что на Новоград-Волынском направлении советские войска успешно ведут оборонительные бои и за последние сутки существенных перемен на фронте не произошло. А оказывается, направление направлением, а гитлеровские танки уже стоят под стенами Киева. Три недели жили комбатовцы мыслью о поединке с врагом, три недели неутомимо готовились к ратному делу, а когда этот час настал, им даже не верилось, что вот так просто, буднично, прямо с учебного плаца они окажутся с ним лицом к лицу.

На пригородной станции Тарасовка закончился маршрут коммунистического батальона. На участок обороны у села Белогородки вчерашних студентов спешно выводил представитель штаба обороны Киева. Суровый, измотанный, молчаливый, он быстро шел впереди колонны, держа на груди забинтованную левую руку. Юношам конечно же не терпелось узнать про вчерашний бой на Ирпене, и кто-то несмело спросил:

— Это вас не возле моста ранило?

— Там. Именно там.

— Ну, а как было дело?

— Не сладко.

— А им хоть всыпали?

— Четыре танка наши курсанты-артиллеристы подожгли на поле боя.

— Четыре танка… Слыхали, вчера у моста через Ирпень четыре немецких танка подбито!

Весть эта ветром пронеслась над колонной и словно бы придала каждому сил. Четче стал шаг, посветлели взгляды, и скатки не такими уж тяжелыми показались. Если немногочисленное армейское подразделение из курсантов артучилища в первом же бою подбило четыре вражеских танка, значит, фашиста можно бить!

Стемнело, когда батальон вышел на обрывистые окраины села Белогородка, за которым внизу расстилались приирпенские луга. Над широкой поймой плыли пушистые туманы-поволоки, в заводях мирно квакали лягушки. Тихо, сонно, спокойно. И если бы эхо не доносило отзвуков далекой перестрелки, трудно было бы поверить, что в этот край уже пришла война.

— Вот здесь отныне будет ваш оборонительный рубеж, — показал сопровождающий на эскарпы, опоясывающие село по косогорам. — Отсюда для вас дороги назад нет! Враг не должен здесь пройти в Киев!

Всю ночь добровольческий коммунистический батальон вгрызался в землю.

Только теперь бывшие студенты киевских вузов поняли, какой бесценной оказалась наука, усвоенная ими в Броварском лагере. Натренированные руки легко нарезали дерн, умело насыпали брустверы, маскировали ветвями окопы. До утра батальон полностью зарылся в землю, скрыл следы своего присутствия. Только местный житель мог заметить, что за селом, по косогорам, появилось множество странных холмиков, похожих на кочки. Перед восходом солнца была отдана команда оставить на переднем крае наблюдателей, а всем остальным отойти в Белогородку на отдых.

Взвод Пятаченко расположился на дневку в клуне ближайшего подворья. Как подкошенные, свалились хлопцы на сено и, даже не разувшись, уснули. Но коротким был их сон. Разбудили громкие взрывы: где-то неподалеку разгорелся бой. Без промедления разбежались комбатовцы по окопам, стали ожидать появления врага. Но противоположный берег Ирпеня был нем и спокоен. Час сидели в окопах, другой. Уже и солнце молодо поднялось над деревьями, а они не выпускали винтовок из одеревеневших рук. Ждали первого боя с таким волнением, с каким больной ожидает сложную хирургическую операцию.

Лишь в полдень напряжение несколько спало. После того как по боевым порядкам пронеслась добрая весть: на Житомирском шоссе курсанты киевских военных училищ и народные ополченцы отбили очередную танковую атаку гитлеровцев. Весть радостная! Но и она не принесла полного успокоения: в любой момент перед фронтом их батальона можно было ждать появления врага. Не верилось, что фашисты так легко смирятся с неудачей на Ирпене. Нет, они непременно попытаются прорваться к Киеву в другом месте. А поскольку танкам никак не пройти через болотистые ирпенские плавни, противник станет искать через реку ближайший мост. Такой мост был именно в обороняемом батальоном селе Белогородка.

Командир батальона, из бывших пограничников, майор Кострыба, раненный еще под Перемышлем в первый день войны, лучше других понимал, в каком положении оказалось его слабо вооруженное и малообученное подразделение. После вчерашнего изнурительного марша и бессонной трудовой ночи комбатовцы еле держались на ногах. Без поддержки артиллерии, без минных заграждений бой с танками Клейста мог оказаться для них первым и последним. Но иного выхода не было.

На противоположный берег Ирпеня Кострыба выслал усиленную разведку, старшины рот спешно получали только что подвезенные из Киева бутылки с зажигательной смесью, политруки проводили с бойцами беседы. И все без исключения чего-то напряженно ждали. Но клонило к вечеру, а враг не появлялся. Разведчики не обнаружили его и в окрестных заирпенских селах. Правда, в Игнатовке колхозники рассказывали, что вчерашним вечером к ним заскакивали чужаки на бронемашинах, но, осмотрев окружающую местность в бинокли, сразу исчезли. Тревога стала понемногу спадать.

Вдруг раздался крик воздушного наблюдателя:

— Самолет! Немецкий самолет!

Сотни глаз впились в хищника с черными крестами на крыльях, который низко летел со стороны Житомирского шоссе, рассеивая за собой белые лепестки.

— Листовки разбрасывает!

На другом конце Белогородки хлестко заговорили спаренные пулеметные установки. Били долго и упорно, захлебываясь, без передышки. Когда самолет подлетал к участку обороны коммунистического батальона, из него неожиданно вырвался черный шлейф густого дыма.

— Ура-а-а! Ура-а-а! — прокатилось над берегом.

Но вот в небе вспыхнул белый купол. Парашютист! Пулеметчики выпустили еще несколько очередей, словно договаривая свой приговор, и замолкли. В тот же миг тишину разорвал глухой взрыв: то воздушный пират, врезавшись в землю далеко за мостом через Ирпень, сделал свой последний вздох. А немецкий пилот вскоре опустился на сельских огородах невдалеке от окопов. Его уже поджидали там комбатовцы. Осторожно, с винтовками наперевес, приблизились к нему.

— Да он же мертвый!

Пятаченко нагнулся над немцем. Когда переворачивали его на спину, тот застонал. Хлопцы заметили на его комбинезоне кровь.

— Ранен… в предплечье… Воды!

Плеснули студеной водой на худое, угреватое лицо. Чужак застонал сильнее, затем открыл глаза. Увидел вокруг себя людей со звездочками на пилотках, вскрикнул, будто его пырнули ножом в живот, заморгал быстро-быстро безресничными веками. Попытался было подняться, но не смог.

— Лежи уж, — успокоительно махнул рукой Пятаченко. — Ты свое, можно сказать, отвоевал, — и неторопливо вынул свой индивидуальный санитарный пакет, вытащил из-за голенища нож.

Лицо у немца побледнело, зрачки расширились от ужаса.

— Объясните, что хочу ему рану перевязать.

Перевели. Летчик оцепенел: откуда эти солдаты так прекрасно знают его язык? А толпа вокруг него все росла и росла. Комбатовцы с удивлением и интересом разглядывали немецкого летчика. Это был первый враг, которого они видели не на газетных страницах, а прямо перед собой, воочию. Враг… Только никто из юношей не ощутил к нему ненависти, желания уничтожить его, а тем более мучить. Смотрели, пытаясь понять: зачем пришел этот человек на их землю?

После перевязки помогли немцу встать.

— А теперь пошли к командиру!

Тот вздрогнул. Залопотал что-то быстро-быстро, будто спешил на пожар.

— Что он лепечет?

— Молит о пощаде. Говорит: никого не убивал. В Дортмунде у него старая мать, жена и двое детей. Говорит, что он Эрнст Кергафт, рабочий…

— Ну и олух же ты, Эрнст Кергафт! Неужели думаешь, что мы на твоего психа-фюрера похожи? Переведите, что расстреливать его никто не собирается. Еще скажите: в нашей армии самосуда над пленными не совершают.

Андрей на ходу перевел слова Пятаченко. Но летчик резко замотал головой:

— Нет, нет! Нам говорили, что большевики никого в плен не берут. Сам командующий генерал Лёр так говорил…

— Дурень твой командующий!

— Ну и начинили же тебя твои генералы брехней, как пирог фасолью. А ты, темнота, так всему и поверил?

Видя добродушные лица юношей, Кергафт немного успокоился. Охотно рассказал, что сызмалу работал в авиамастерских, но после первой мировой войны оказался безработным, потому что победители в Версале запретили Германии иметь свой воздушный флот. И только с приходом к власти Гитлера ведомство Геринга дало ему, Кергафту, постоянную и хорошо оплачиваемую работу. Правда, это была не совсем «чистая» работа, но он не мог от нее отказаться. Не умирать же семье с голоду! Вот так и стал военным летчиком. Но сам он не хотел никого убивать, он делал это только по принуждению начальства.

— Что его упрекать? Голодного за кусок хлеба легко купить. Этим и воспользовались фашисты…

— Глупо! А разве нашим отцам было легче в гражданскую? Разве они не голодали? Но ведь не дали надеть на себя кандалы за миску похлебки. Умирали, а рабами не стали!

— Выходит, у тебя мозги набекрень, Эрнст, — обратился кто-то из хлопцев к нему. — А еще Европа…

— Ты что, может, распропагандировать его хочешь? Тщетная затея! Такому помажь губы маслеными обещаниями, он что хочешь сотворит!

— Долго придется его парить, чтобы фашистскую грязь хоть немного смыть, — Пятаченко вынул из кармана кисет, протянул пленному. — Но это дело будущего, а сейчас закурим.

Немец закивал головой. Попробовал свернуть цигарку одной рукой, но не смог.

— Довоевался… Цигарку скрутить не может, — добродушно засмеялся кто-то из комбатовцев. — Давай помогу соорудить козью ножку…

Сколько лет их учили любить человека, делать для него только добро. Поэтому науку ненависти эти юноши осваивали с большим трудом. И хотя уже вылиняли под солнцепеком, пропитались потом и солью их гимнастерки, густо покрылись мозолями, словно заклепками, ладони, но души их все еще оставались добрыми, чистыми, доверчивыми. И пройдет немало дней и недель, пока сердца их ожесточатся, очерствеют, научатся ненавидеть врага люто и беспощадно.

Закурили. Кергафт осмелел, расстегнул комбинезон, и комбатовцы вдруг заметили блеск на его груди.

— Эге, так ты, паршивец, на словах Гитлера недолюбливаешь, а в его бандитской своре не последний живодер, — кивнул на ордена Мурзацкий. — Вишь сколько нахватал!

— Я честно выполнял солдатский долг.

— Да видим, видим… Этот крест за что?

— За Дюнкерк.

— А второй?

— За Париж.

— А тот, третий?

— За Крит.

— Значит, в России на четвертый рассчитывал?

Пилот засопел, опустил голову.

— Я не хотел воевать против России. Нас совсем недавно перебросили сюда из Африки. Я не сбросил на вашу землю еще ни одной бомбы. Я только вылетал на рекогносцировку…

— Чтобы потом показать дорогу бомбардировщикам?

Вдруг послышались гневные голоса:

— Прикончить гада!

— Вручить березовый крест!

— В штаб его! Там разберутся!.. — приказал Пятаченко.

Понуренного Кергафта под усиленным конвоем повели в Белогородку.

Ирпенская пойма в районе села Белогородка — древней резиденции киевских великих князей Рюриковичей — чем-то напоминает гигантское корыто, по дну которого среди буйнотравья вьется, выискивая путь к Днепру, капризная, быстротечная речка. По обеим сторонам болотистых лугов поднимаются крутые, местами довольно высокие, изрезанные оврагами берега. На правом рассыпались среди роскошных садов хатки Белогородки, на левом, от Житомирского шоссе и до Боярских лесов, тянутся одно за другим богатые села: Гореничи, Игнатовка, Лука, Музычи. Каких-нибудь два или три километра отделяют эти села от Белогородки, но преодолеть это расстояние напрямки, по болотистой местности, в весенний паводок или дождливым летом было делом нелегким даже для местных жителей. Приирпенье и Заирпенье соединялись между собой лишь одним мостом, через который из Киева на Бышев пролегал старый шлях. С этого-то шляха в ждал многоопытный командир коммунистического батальона появления гитлеровцев. По нему, согласно ориентировке разведки, должны были пробиваться из окружения на восток и советские войска. Поэтому командование фронта отдало приказ: любой ценой до последней возможности удержать мост в Белогородке.

…Уже который час всматривается рядовой Андрей Ливинский в противоположный берег: не поднимется ли вдалеке пыль на дороге, не появятся ли на ней вражеские танки? Он, как азбуку, уже выучил заирпенские пейзажи, мог с закрытыми глазами безошибочно определить и мост, и каждое из сел, и самые большие кусты ивняка над рекой.

Душно в окопе, жарко. Единственное спасение — голову прикрывали от палящего солнца ветви калины. Гимнастерка на плечах у Андрея давно промокла от пота и уже покрылась на швах солью, щемило, будто натертое шиповником, тело, по лицу стекал соленый пот. А совсем неподалеку игриво поблескивала серебристой чешуей прохладная речка, которая так и манила, так и влекла к себе. Каким терпением надо было обладать, чтобы париться в каске, в сапогах, исходить десятым потом у воды — и не искупаться!

Андрей облизывает воспаленные сухие губы и отводит взгляд в сторону от серебристой ряби на воде. Мертвый шлях, безлюдные луга, сонная тишина. Даже легонький ветерок не потревожит сонных трав. Но вдруг Андрею то ли показалось, то ли действительно в одном месте над Ирпенем слегка зашевелились ветви ивняка. С чего бы это? С замершим сердцем он пристально всматривался в чащу, но ветви больше даже не дрогнули. Наверное, показалось, решил он и успокоился.

Минуты тянутся каплями расплавленной на огне смолы. Андрею кажется, что не будет конца-края этой нестерпимой жаре. Его мучила жажда, начинал донимать голод. А сразу же за мостом виднелся роскошный огород. Там, в густых зеленых плетях, уже дозрели, наверное, душистые, сочные огурцы. Точнехонько такие, какие вырастали дома на огороде над задумчивой Грунью. И в его памяти начинают всплывать видения давнопрошедшего, прожитого, неповторимого.

…Уютная хата под шатром ветвистых вязов. На подворье — едва заметные сизые вечерние тени. С миской пупырчатых огурцов пришла с грядок мама. Она расстилает на спорыше у крыльца рядно, ставит чугунок со сваренной молодой картошкой — семья собралась в круг на вечерю. Отец берет в руки житную паляницу, аппетитно поблескивающую подрумяненной корочкой, и режет ломоть за ломтем. От пьянящего запаха свежего хлеба, сочных огурцов у Андрея даже голова начинает кружиться. Сплюнул сердито, чтобы избавиться от видений, и снова пробежал взглядом по ивнякам. А воспоминания о доме вьются и вьются, точно мотыльки вокруг ночного фонаря. Милые, дорогие воспоминания о родных местах, о батьке и матери. Что там с ними?

И вот в памяти вдруг всплывает яркий зимний день. Накатанная до блеска дорога из села. Он идет с чемоданом в руках к Полтавскому шляху: каникулы кончились, пора в Киев на учебу. Рядом семенит опечаленная мать. Маленькая, ссутулившаяся, незаметная. Когда прощалась, в глазах ее заблестели слезы. Но он не пытался ее утешить. Пошел с каким-то щемящим предчувствием, не оглядываясь, а она еще долго-долго стояла на краю дороги, глядя ему вслед. Видно, чуяло ее материнское сердце безысходное горе. А он даже не вытер на прощанье ее слез…

Треск сушняка вспугнул его видения.

— Андрей, еду тебе принесли, — услышал приглушенный голос.

Спустя мгновение из-за поворота хода сообщения, который вел к замаскированному наблюдательному пункту, показался согбенный Пятаченко. За ним — курносенькая, белокурая девчушка лет двенадцати в белой кофточке и в красненькой в мелкий горошек юбчонке.

— Кто такая? — с деланной строгостью спросил Андрей.

— Это кухарочка наша, — ласково погладил девочку по голове Пятаченко. — С мамой трапезу нам приготовила.

— А как зовут эту кухарочку?

— Катрусей…

— Хорошее имя. Ну, а меня — Андреем. Будем знакомы!

— А я вас знаю.

— Знаешь?.. Откуда?

— Вот дядя сказал. А картошку в мундире вы любите?

— Больше всего на свете!

— И татусь наш очень любит…

— А где твой татусь?

— На войне…

— Садись, Андрей, полдничай. А я на посту побуду, — предложил Пятаченко. — Ничего подозрительного на той стороне?

— Все спокойно.

Снял каску, вытер рукавом пот с лица, но, глянув на свои грязные ладони, обратился к Катрусе:

— Ну, а воды у тебя не найдется, кухарочка?

— Воды?.. Забыла… — всплеснула руками девочка. — Но я сейчас… Дайте каску, — и, не ожидая согласия, схватила каску, помчалась вниз по косогору.

— Ты куда? — испуганно крикнул Андрей. — Туда запрещено!

— Так это ж вам. А мне можно.

— Стой!

Но было уже поздно.

— Как ветер, непоседа, — усмехнулся Пятаченко. — Смотрю на нее и словно Наталочку свою вижу…

Прошло с минуту. Вдруг — выстрел! А затем — крик. Надрывный, отчаянный крик ребенка. Первый выстрел и первый предсмертный крик войны над этими мирными лугами.

Андрей бросился к кусту калины. Упал грудью на бруствер — лучше бы лишиться глаз, чем видеть такое. Почти у самого Ирпеня, неподалеку от ивняка, на котором совсем недавно шевелились ветки, недвижно лежала Катруся.

— Кто стрелял? — крикнул Андрей.

— Из ивняка, — губы Пятаченко белые-белые, словно вымочены в воде. — Я сейчас… Заметь, откуда стреляют…

Не успел Андрей понять смысла этих слов, как Пятаченко уже зигзагами мчался по косогору к реке.

Ивняки сначала молчали. Вдруг несколько выстрелов одновременно разорвали полуденную тишину. И началось! Над лугом точно засвистели десятки исполинских кнутов. А Пятаченко будто не слышал их — бежал и бежал. Тот косноязычный, молчаливый, неуклюжий Пятаченко, над которым так подтрунивали студенты. Расстояние до Катруси уже было совсем небольшим. Но удастся ли его одолеть? Удалось! Вот Пятаченко распластался возле белой кофточки. А выстрелы еще более участились. Кто же эти нелюди, что стреляют в ребенка?

Андрей кусает от бессилия губы. А сердце точно в барабан стучит, стремясь вырваться из груди. Но вот он видит: тоненькие ручки охватывают шею Пятаченко. Бывший университетский преподаватель поднялся на согнутые ноги и бросился назад, к окопам, прижимая к груди девчушку. Но шаг его теперь тяжелый, спотыкающийся. Сердце Андрея, казалось, вот-вот разорвется от отчаяния: как им помочь? Схватил винтовку и начал стрелять по ивнякам, пока и обойма не кончилась. А Пятаченко уже едва бежал, хотя до окопов было рукой подать. Какая-то сотня с небольшим метров. Андрей не выдержал, выскочил из окопа на помощь. Но властный окрик командира взвода остановил его:

— Назад, Андрей! Назад, приказываю!

Скрипя зубами, он вернулся. А Пятаченко двигался из последних сил. Когда поднимался по склону, неожиданно остановился. Выпрямился, поднял глаза к небу и медленно стал оседать на колени, будто уходя в землю.

Как ножом, полоснула Андрея страшная догадка. Он бросился к своему учителю:

— Что с вами?

— Катрусю… Катрусю бери! Она ранена… Я сам…

Андрей выхватил из его рук девочку, побежал на гору. За кустами его ждали друзья. Передал им девочку, а сам с Мурзацким — снова к Пятаченко. Но смерть к нему пришла раньше них.

Утром в расположение коммунистического батальона из Киева прибыла колонна ополченцев. Были в ней седоусые старики и розовощекие подростки, крепкие и хлипкие, веселые и мрачные. В форменных кителях железнодорожников, вышитых украинских сорочках под пиджаками, в брезентовых плащах. Казалось, эти киевляне явились сюда прямо из кинотеатра или с места работы. Винтовки они держали на плечах неумело, будто колья, но никто из комбатовцев и не подумал подтрунивать над прибывшими. После успешных боев на Житомирском шоссе у моста через Ирпень, где гитлеровцы потеряли сразу четыре танка, никто не считал рабочие дружины второстепенными боевыми подразделениями.

Усталые, голодные, посиневшие от холода комбатовцы встретили пополнение хмуро. Лишь после приказа оставить окопы и отправиться в Белогородку на отдых они немного оживились:

— Из какого района, люди добрые, будете?

— Из Железнодорожного. А вы откуда?

— Большинство из Киева. В основном из университета.

— Выходит, земляки. Так разрешите потеснить вас на передовой.

— Да хоть и совсем вытесняйте, обижаться не станем.

Ополченцы дружно начали занимать за селом участок, выделенный им для обороны, а комбатовцы потянулись к хатам, где их ждал горячий завтрак. Получали добрые порции пахучего кулеша и валились вповалку на сено по клуням и хлевам.

Но многим из них долго спать не пришлось. Перед обедом их разбудил посыльный майора Кострыбы. Бесцеремонно перешагивая через спящих бойцов, словно через колоды, он толкал то одного, то другого и кричал над самым ухом:

— Кто тут Бережной?.. Где найти Ливинского?.. Мурзацкий есть?.. Немедленно всем в штаб!

Бойцы всполошились: что случилось?

Штаб батальона размещался в центре Белогородки, в здании школы. Когда вызванные явились туда, то увидели в длинном коридоре нескольких молодых, крепких ополченцев, среди которых выделялся мощным торсом плечистый здоровяк с густыми, мохнатыми бровями. Он сидел просто на полу, опершись локтем о колено, и сосредоточенно сосал окурок. Андрею сразу понравилось волевое лицо ополченца, от которого веяло спокойствием и уверенностью.

— Вы не в курсе, для чего тут собрали столько народа? — спросил его, как старого знакомого.

— Погоди, скажут.

Ждать пришлось недолго. Через несколько минут всех прибывших пригласили в просторный класс, стены которого были занавешены школьными географическими картами, а у окон мирно стояли парты. Не успели разместиться на них, как вошли майор Кострыба с комиссаром батальона, а за ними — представитель штаба обороны Киева с перевязанной рукой на груди.

— Больные есть? — спросил майор.

В ответ — тишина.

— Кто не умеет плавать?

«Не спортивные ли соревнования собирается провести майор? — удивился Андрей. — Зачем эти дурацкие расспросы?»

Снова молчание.

— Что ж, это хорошо, что все здоровы и умеете плавать.

Майор снял фуражку, обнажив гладко выбритую, загорелую, очень похожую на каленый лесной орех, голову и примостился на подоконнике. Пригласил садиться и бойцов. Какое-то время внимательно смотрел на них, точно не решаясь начать разговор, потом стремительно встал, сунул руки в карманы галифе, прошелся туда-сюда по классу.

— Так вот, товарищи, перед нами возникла невероятно сложная задача: любой ценой сорвать наступление фашистов на позиции батальона до подхода наших регулярных частей.

Он подошел к классной доске, взял мел и энергичными взмахами что-то стал чертить. На черном квадрате появилась волнистая жирная линия, которую пересекали две ровные полосы, сходившиеся лучами в одной точке внизу доски.

— Это река Ирпень, — показал комбат на волнистую линию. — Справа — Житомирское шоссе, а левая полоса — Бышевский шлях. В Киев, — его рука коснулась точки внизу, в которой сходились обе полосы, — в Киев фашисты могут попасть только по одной из этих дорог. На Житомирском шоссе мост уже подорван, так что вряд ли они будут его атаковать. Очень маловероятно, чтобы они попытались форсировать там болотистую пойму реки вброд. Для танков это гиблое дело. Вывод один: гитлеровцы попытаются прорваться в Киев на нашем участке обороны по Бышевскому шляху. До подхода регулярных армейских частей наша оборона в районе Белогородки, мягко говоря, слишком уязвима. Отбить танковую атаку, не уничтожая моста, без артиллерии практически невозможно. Остается единственный выход: сорвать наступление немцев. Вы спросите: что я имею в виду? — Он положил мел, вытер ладони. — Нам стало известно, что вчера гитлеровцы перебросили с Житомирского шоссе через село Гореничи к Бышевскому шляху группу танков. Видимо, они имели намерение уже сегодня утром атаковать наши позиции. К нашему счастью, им помешал ливень. Сейчас эти танки стоят в овраге за Кучерской горой, готовые в любой момент двинуться на Белогородку. Выход один: не ждать этого момента, а первыми напасть на врага…

Бойцы даже дыхание затаили: как можно идти в атаку на танки с одними винтовками да еще средь бела дня?.. Отдает ли себе отчет майор Кострыба в том, что говорит?

— Конечно, это крайне рискованная операция, — наверное, понял сомнения присутствующих комбат. — Но иного выхода у нас нет, друзья. О концентрации немецких танков вблизи Бышевского шляха мы донесли командованию еще на рассвете. Но в распоряжении штаба обороны Киева сейчас нет ни авиации, ни артиллерии, чтобы сорвать намерение противника. Нам предложено действовать по своему усмотрению и полагаться только на собственные силы. Так что выбора нет, нужно невозможное сделать возможным. Задача состоит в том, чтобы, как только стемнеет, незаметно проникнуть через сторожевую охрану фашистов, вплотную приблизиться к оврагу и забросать танки бутылками с горючей смесью. Повторяю: задача крайне сложна и в тыл врага пойдут только добровольцы. Кто по каким-либо причинам не может принять в этой операции участие, прошу сообщить без стеснения. Подумайте.

В классе установилась звенящая тишина.

Андрей огляделся вокруг. Суровые, решительные лица. Значит, нет здесь нытиков и слабаков. Но вот над головами робко поднялась пухленькая, выхоленная рука.

— Слушаю, — кивнул бритой головой комбат.

— Я хочу, чтобы меня правильно поняли… Я рад и очень благодарен, что мне доверили столь почетное дело. Но для этого… у меня, понимаете ли, одышка… Я просил бы в другой раз… — заикаясь, лепетал лысоватый, пудов на шесть мужчина со свежим, как яблоко, румяным лицом.

— Вы можете быть свободны!

— Товарищи, я только прошу правильно понять меня… Если бы не проклятая одышка…

Присутствующие, как по команде, опустили головы. Было стыдно смотреть на этого ничтожного человека. Возможно, они в самом деле был нездоров, может, и вправду страдал одышкой, но ему не поверили. Никто не поверил.

— Вы можете быть свободны! — резко повторил командир.

Сутулясь, толстяк оставил класс. И никто, решительно никто даже не взглянул ему вслед.

…Смеркалось, когда сорок смельчаков, согласившихся принять участие в дерзновенной боевой операции против танков Клейста, выстроились во дворе школы. Комиссар батальона, который должен был возглавить этот отряд, в последний раз проверял на бойцах снаряжение, экипировку. С собой брали только ножи, бутылки с зажигательной смесью и винтовки.

На крыльце появился комбат.

— Вот ваш проводник, — указал на худощавого старичка с посошком в руке.

Тот придирчиво осмотрел добровольцев, которых собирался провести за Ирпень, и вдруг брови его сердито нахмурились.

— А этот, — указал он на Мурзацкого, — этот тоже пойдет на ту сторону?

— Пойдет. А в чем дело?

— Да он, окаянный, чуть мне руки на рассвете не выкрутил…

Шеренги ответили приглушенным смехом.

— Придется вам забыть прошлые обиды, — посоветовал комиссар. — Мурзацкий отличный боец, а рука у него действительно крепкая, надежная. С ним лучше в мире жить.

Старик переминался с ноги на ногу, ковыряя посошком вязкую землю, потом хитровато усмехнулся:

— Да оно конечно, худой мир лучше доброй ссоры. Я сам страх люблю людей, у которых лапы — хоть подковы ими разгибай, — и, почесав затылок, дружелюбно протянул Анатолию узловатую, темную от хлеборобской работы руку.

И вот настала минута прощания. Отряд без команды застыл, как перед полковым знаменем, подтянулся.

— Помните, товарищи, в ваших руках судьба Киева, — коротко сказал представитель штаба обороны города. — Сам командующий фронтом генерал Кирпонос ждет сведений о вашем рейде…

— Счастья вам, соколята! — пожелал комбат, пожимая каждому руку.

Без лишних слов выступили в необычный ночной рейд добровольцы. Узкая речка Ирпень, но всем ли суждено переправиться через нее туда и обратно? Молча движутся бойцы в глубь ночи. Что ни говори, а страх, как тень, плывет за каждым. Один лишь проводник шагает бодро впереди. За ним едва успевают. Земля после дождя вязкая, да и темень хоть глаз выколи. Если кто-нибудь спотыкается, на него недовольно шикают, напоминают об осторожности.

— Да какого черта мы летим словно наперегонки? — проворчал кто-то из замыкающих, потеряв терпение.

— Чтобы от дедули не отстать, — сразу же откликается Мурзацкий.

— Ему хорошо, он на трех ногах…

— Эй, старина, куда торопишься?

— Как куда? Домой. Мою корову, по-вашему, Иван Иванович выдоит? Старуха уже неделю с постели не встает, а разве должна скотина из-за войны страдать? Вот поэтому так и тороплюсь.

Кто знает, в самом ли деле беспокоился старик о невыдоенной корове или просто пошутил, но его слова разорвали обруч молчания.

— Что ж, хлопцы, тогда поспешим: причина уважительная, — послышался приглушенный смех.

Вышли на луг. Потянуло сыростью, застоялым болотом. По пояс в траве осторожно приблизились к реке. Прислушались — тихо на противоположном берегу. Слышно только, как монотонно журчит вода между оголенными корнями ивняка.

— А ну, снимайте штаны: сейчас вброд пойдем, — вдруг скомандовал проводник.

Бойцы заколебались — этого только не хватало!

— Чего раздумываете? Мокрая одежда лопочет при ходьбе, — и старик первым снял с себя ветхую одежонку. — А теперь дай-ка мне, командир, двух хлопцев, я с ними на тот берег переберусь. Если все ладно, вернусь за вами.

С проводником пошли Андрей и могучий, как медведь, густобровый ополченец. Перебрались вброд по илистым наносам через быстрый Ирпень, крадучись обошли берег — ничего подозрительного.

— Одевайтесь, а я за остальными пойду, — шепнул старик, и Андрею почудились в том шепоте тревожные нотки.

Оставшись вдвоем в дозоре, оделись, сели на траву. Страх понемногу охватывал Андрея: а что, если старик отправился не на противоположный берег, а к немцам? Что, если он подослан гитлеровцами? Вдруг совсем рядом — хрусь! У Андрея даже сердце остановилось: неужели немцы? Огляделся — нигде никого.

Проходят минуты, томительные минуты ожидания, а отряда нет и нет. Что могло с ним случиться? И разные невеселые мысли лезут в голову, от которых ползет мороз по коже. Нестерпимо хочется стремглав броситься к своим. Когда все вместе, то и опасность не так страшна.

— И чего это их так долго нет? — шепчет Андрей, превозмогая нервную дрожь.

— Придут, — лениво выплевывает пережеванную травинку ополченец. — Когда боишься, время всегда словно бы останавливается.

— Я вовсе и не боюсь. С какой стати?

— А мне страшно… Сам не знаю почему, но на душе кошки скребут…

Андрею стало стыдно за свою браваду. И чтобы замять неловкость, дружески предложил:

— Давайте хоть познакомимся. Меня Андреем зовут.

— А меня Миколой окрестили. Но все Ковтуном по фамилии величают.

Наконец невдалеке захлюпала вода, послышались осторожные шаги. Дозорные притихли, насторожились.

— Где вы тут? — узнали приглушенный голос проводника. — Ничего подозрительного? Ну и слава богу!

Подошли бойцы с узлами в руках, стали торопливо одеваться. А вскоре отряд, миновав луга, двинулся полевой тропинкой через жито. Впереди своеобразная разведка — старик проводник, Ковтун, Андрей, Мурзацкий и Бережной. Шли буквально на цыпочках, чтобы невзначай не нарушить тишину. Время от времени останавливались, прислушивались к ночным шорохам.

— Далеко еще до того оврага?

— Как большак пересечем, версты три останется.

И снова неслышно плывут они, как призраки, меж буйными хлебами. Вот и через Кучерскую горку перевалили. Жито здесь пошло еще выше и гуще, двигаться стало труднее и опаснее. Когда приблизились к полевому большаку, неожиданно услышали лязг металла. Застыли, как перед пропастью. Что за шум? Через минуту-другую снова — дзень-дзень… и приглушенный гомон на чужом языке. Поняли: на дороге немцы. Комбатовцы сразу же послали старика известить об этом комиссара, а сами, согнувшись в три погибели, стали пробираться к большаку. Осторожно, без малейшего шороха. Выглянули из жита. Поодаль в ложбине, откуда долетала чужая, лающая речь, на тускло-серебристом фоне огромной лужи чернело что-то громоздкое, напоминающее копну. А что именно — разобрать трудно.

Не произнеся ни слова, Микола Ковтун выскакивает на дорогу и падает в заросший бурьяном кювет. За ним бросаются остальные: комиссар должен точно знать, что происходит на пути вверенного ему отряда. Не сговариваясь, поползли вперед, размешивая локтями и коленями грязь. У каждого главная забота: только бы не кашлянуть, только бы не нарушить тишину!..

Вдруг Ковтун останавливается. Бойцы поднимают головы, выглядывают из кювета и чуть не вскрикивают от удивления — перед ними, посреди лужи, танк. Самый натуральный немецкий танк. Даже в темноте нетрудно разглядеть огромный крест на его башне. Возле танка копошатся какие-то фигуры, сердито переругиваются, звенят железом. Хлопцы замерли: как быть? Возвратиться назад и сообщить комиссару об обнаруженном танке?.. Но одно неосторожное движение, малейшая случайность может сорвать всю операцию. Ждать указания комиссара в придорожном кювете тоже опасно. А вдруг танк тронется с места и осветит кювет? Да и можно ли оставлять у себя за спиной вражеский танк, идя на столь важное боевое задание?

У разведчиков одновременно созрело дерзкое решение.

— Ножи! — прошептал Ковтун и ужом пополз к луже.

Андрей передал приказ Мурзацкому и пополз за Ковтуном. Когда до танка оставалось не более десятка шагов, Ковтун замер. Дальше ползти невозможно — начиналась лужа. Но и лежать в такой близости от врага — удовольствие небольшое. Кажется Андрею, что он чувствует на спине брызги, поднятые немцами. И в голову, словно острые буравчики, лезут непрошеные мысли: а стоит ли пускаться в такую авантюру? Не сорвут ли они операцию своим поступком?

Вдруг немцы зачавкали сапогами совсем рядом, протягивая трос к танку. Ковтун рывком поднялся на ноги и, сделав несколько прыжков, прильнул к лобовой броне. За ним, не раздумывая, все остальные с зажатыми в руках ножами. Стычка была молниеносной. Не успели прицеплявшие трос танкисты разогнуться, как точные удары свалили всех троих с ног. Пока комбатовцы оттаскивали трупы, Ковтун мгновенно взлетел на башню танка и исчез в люке. А через несколько секунд вытащил оттуда за воротник еще одного фашиста. Хлопцы быстро обезоружили его. И тут Мурзацкий увидел на его погонах какие-то знаки различия:

— Что, офицер, наверное?

Но тот не отвечал. Видимо, никак не мог уразуметь, что с ним стряслось, кто эти люди.

— Не трогайте его! Он, пожалуй, еще нам пригодится. Зовите быстрее комиссара, — загудел Ковтун из башни.

Бережной молнией метнулся в жито. Ковтун снова нырнул в люк, видимо желая получше рассмотреть незнакомую машину. А Ливинский с Мурзацким решили, безопасности ради, связать пленнику руки. Но оказалось, связывать было нечем. Отправляясь в рейд, никто не додумался прихватить на всякий случай веревку или хотя бы кусок провода. Не взяли и тряпья для кляпов. А вдруг этому немцу вздумается бежать или крикнуть! Пришлось снимать с мертвых танкистов пояса.

Пленный не сопротивлялся. Можно было подумать, что он совершенно смирился со своей судьбой. Но когда его отвели и посадили на обочине дороги, Андрею показалось, что тот все время норовит шмыгнуть в жито. А в нескошенных хлебах попробуй среди ночи поймать его! Поэтому Андрей то и дело ощупывал узел на его связанных руках: не развязался ли?

— Что, нервы не выдерживают? — иронично хмыкнул Мурзацкий. — В кулак их зажми. Будь спок: этот от нас уже не сбежит.

Внезапно вдали прокричал перепел. Раз, другой. Это был сигнал: подходят свои. Вскоре зашуршали колосья, послышались шаги. Комиссар не подошел — подлетел к Андрею. И еле сдерживая гнев:

— Вы что тут натворили? Где Ковтун? В танке? Зовите сюда немедленно!

Из вражеской машины грузно вылез широкоплечий Микола.

— Кто позволил вам своевольничать? Зачем захватили танк? Приказ слышали?

— Ну, слышали…

— Значит, сознательно нарушили?

— Ну, сознательно…

— А вы знаете, что полагается за срыв операции?

— Ну, знаем…

— Ты долго будешь «нукать», самовольщик?

— Жду, пока выговоритесь. А потом поясню, почему решились на этот риск.

— Объясните. Только коротко!

— Можно и коротко. На это дело хлопцев подбил я. Подумал так: танк застрял на дороге, которую нам при возвращении обязательно нужно будет пересекать. Если его не обезвредить, он перекроет ее пулеметным огнем, и путь к своим после боя нам будет отрезан. Это раз. А во-вторых, мы ведь точно не знаем, где сейчас расположены немецкие танки и сколько их. Ведь за день они запросто могли переменить позиции. Значит, хочешь не хочешь, а придется вступать в бой вслепую. А пленный точно может указать дорогу…

Да, в словах этого сугубо гражданского человека была логика. Даже комиссар не смог ничего возразить. Он только приказал:

— Приведите пленного!

— А он здесь, — отозвался Андрей с обочины.

— Кто такой? — обратился комиссар к немцу.

— Я офицер вермахта и привык разговаривать стоя, — ответил тот через переводчика, которым вызвался быть Ливинский.

Ему помогли подняться на ноги.

— Из какого полка? Что за дивизия?

Офицер выпятил грудь, вскинул голову и решительно заявил:

— Я буду отвечать только при условии, что мне развяжут руки.

— Черт с ним, развяжите его. Только переведите ему, чтобы без фокусов!

От пленного стало известно, что, согласно приказу командующего 6-й немецкой армией фельдмаршала фон Рейхенау, завтра утром усиленный танковый полк 13-й мотодивизии должен атаковать оборонительные укрепления русских у села Белогородки, овладеть мостом через Ирпень и с хода занять западные окраины Киева. С этой целью командир полка майор Штайнгель вывел свои боевые машины на исходные рубежи, но, возвращаясь с рекогносцировки местности, застрял в грязи.

— А где же этот Штайнгель?

— Он пересел в машину командира первого батальона.

— Далеко исходные рубежи?

— Совсем близко. В ложбине между кустарниками.

Однако словоохотливость пленного насторожила комиссара.

— Вы что же, всю ночь собирались здесь просидеть?

Офицер замялся. Ему еще раз перевели слова комиссара. Ответа, однако, не последовало.

— Да что там с ним чикаться: в лужу головой! Врет он все! — не вытерпел до сих пор невозмутимый Микола Ковтун.

Немец по тону понял, о чем шла речь.

— Я говорю правду. Я все скажу… С минуты на минуту сюда должен подойти тягач…

Так вот почему он так охотно разглагольствовал о планах своего командования! Затягивал время, надеясь на скорую подмогу. Не выйдет! Но как обезвредить тягач?

— Комиссар, хочу поделиться одним соображением, — нарушил тишину Ковтун.

— Слушаю!

Ополченец переступал с ноги на ногу, видимо что-то обдумывая. Потом неторопливо заговорил:

— Понимаете, я неплохо разбираюсь в моторах. Только что осмотрел танк и уверен: смогу его повести. Вот и выходит, что надо захватить тягач, вытащить вот эту махину и двинуть на ней в расположение немцев. Дорогу покажет офицер… Ох и жаркую карусель можно там завертеть! Представляете? Фашисты никогда и не додумаются, кто сидит в командирском танке. И при отходе будет легче…

Комиссар мгновенно оценил смелый замысел Ковтуна. Положил ему на плечо руку:

— А танк точно поведешь? Машина ведь сложная, ненашенская.

— Не такая уж и сложная. Обыкновенный дизель с рычаговой системой управления. Но сначала позвольте мне с хлопцами тягач накрыть. Чтобы без шума, без крика… Мы уже, так сказать, набили на этом руку.

Вместо ответа комиссар на глазах всего подразделения обнял своего мудрого советчика.

— Желаю успеха!

Комбатовцы залегли в жите по обеим сторонам полевой дороги, чтобы при необходимости прийти на помощь группе захвата Ковтуна, которая осталась возле танка. Залегли и начали прислушиваться к биению собственных сердец. А ночь стояла по-прежнему тихая и теплая. Над полями сонно висли мягкие туманы, а над головой мерцало мириадами звезд глубокое небо. Не с винтовками, а с любимыми бродить бы сейчас юношам по этой ржи. И не теряться в догадках: не солгал ли фашист про тягач, не обманул ли их, чтобы задержать в поле?

Но вот вдали натужно взревел мотор. Значит, не обманул! Через минуту меж стенами нескошенных хлебов появилась темная приземистая тень тягача, с урчанием поползла к луже. Развернулась и встала. Грохнул люк. Вылезают! И в тот же миг застыли, остановились у хлопцев сердца. А что, если ковтуновцам не удастся справиться с экипажем? Что, если тягач повернет назад? Не остановишь же его голыми руками! А пустить в ход гранаты — значит безнадежно провалить операцию…

Но на обочинах дороги не успели даже опомниться, как группа Ковтуна сделала свое дело. Очнулись лишь тогда, когда к комиссару подбежал великан-ополченец и, вытирая ладони о полы грязного пиджака, коротко доложил:

— Ну, вот и все! Теперь попробуем танк вытащить…

Ковтун оказался на все руки мастером. С помощью Мурзацкого прикрепил к тягачу стальной трос от танка, на малой скорости вытянул его на пригорок. И остановился, любуясь собственной работой.

На коротеньком совещании было решено добираться до исходных позиций гитлеровцев на немецких машинах. Так и безопаснее и быстрее. Отряд разбили на два «экипажа». Танк взялся вести смекалистый Ковтун совместно с пленным офицером, а за рычаги тягача сел бывший колхозный тракторист Анатолий Мурзацкий.

— Помните, сынки, — сказал комиссар, когда бойцы облепили броню, — при подходе к расположению врага всем, кто находится сверху, залечь во ржи. Ковтуну быстро уничтожить сторожевое охранение. По сигналу все бросаются за танком и тягачом в расположение немцев. Вражеские машины забрасывать бутылками только с близкого расстояния. Отходить по этой же дороге. Отход прикрываю я с Ковтуном танковым пулеметом. Все понятно? Тогда в путь!

Тревожной была эта ночь на линии обороны у Белогородки. Не смыкая глаз сидели на батальонном наблюдательном пункте майор Кострыба и представитель штаба обороны Киева. Сидели, опустив головы, прислушиваясь, не прозвучат ли наконец долгожданные взрывы. Но время шло, а отряд добровольцев словно в воду канул.

Лишь далеко после полуночи страшный грохот расколол тишину. Казалось, где-то за Ирпенем глухо забухала порожняя исполинская бочка, стремительно покатившись с Кучерской горы. А вскоре зарево лизнуло горячим языком краешек неба и ну раскрашивать его огненной кистью. В этих кровавых отблесках комбат рассмотрел десятки сосредоточенных лиц, высунувшихся из окопов. Неизвестно каким образом, но бойцы узнали про рейд своих товарищей за Ирпень и не спали.

Далекие взрывы сменились неистовой пулеметной стрельбой.

Потом все вдруг стихло. Только зарево все разрасталось и разрасталось, образуя над Кучерской горой золотистый ореол.

На позициях батальона не слышно ни звука. Подобно нитке фосфорических бус, светятся в темноте глаза бойцов, точно стремятся пронзить, рассеять тьму, осветить своим светом путь отхода друзьям. Только придется ли их снова когда-нибудь увидеть?

Но вот до слуха комбата из-за Ирпеня донесся рокот мотора. С каждым мгновением он становился все громче и громче. Похолодели сердца у бойцов: что значит этот шум? Не пошли ли фашисты в ночную атаку? Майор Кострыба выслал к мосту на Бышевском шоссе группу истребителей танков.

Но вот наблюдатели докладывают:

— От Ирпеня приближается группа неизвестных.

— Не трогать!

Пропустили через боевое охранение. Оказалось, это были свои. Двое ополченцев, ушедших в ночной рейд с комбатовцами. Запыхавшиеся, вспотевшие, подошли к командиру.

— Задание выполнено! Отряд возвращается на трофейном танке. Нас послали предупредить, чтобы не открывали огня…

Эта весть молниеносно облетела Белогородку. Вопреки уставам, вопреки приказам, ошалевшие от радости комбатовцы понеслись к мосту навстречу товарищам.

Серое неповоротливое чудовище со скрежетом миновало лилию окопов и, тяжело дымя смрадом, остановилось. Из него выскочили смельчаки, но им не дали выстроиться перед командиром. Потянулись десятки рук, послышались радостные восклицания.

Едва успел Андрей вылезти из люка, как тоже оказался на руках у товарищей.

— Ну скажи, как там было!

Он попытался сейчас вспомнить, как же там было, и не смог. В памяти не осталось ничего цельного, только разрозненные эпизоды, похожие на давно забытый кошмарный сон. Припомнил, как они захватили танк среди лужи, как направились на броне к рубежу сосредоточения врага, а дальше все расплывалось словно в дрожащем мареве. Как будто залегали в жите, как будто куда-то бежали… Помнил еще, как швырнул бутылку в замаскированное ветками металлическое страшилище, как выскакивал из пылающего перелеска…

— А где комиссар?

Минутная тишина. Затем скорбный голос:

— Погиб…

— И Прокопенко не вернулся…

— А Каленый где? Бережной? Князюк?..

Отряд начинал подсчитывать потери. Минутная радость сменилась безмолвной скорбью. Бойцы хмуро расходились по своим окопам. Но никто из них так и не сомкнул глаз до самого утра. Жгучая боль утрат отгоняла сон. Не оставляла и тревога: что принесет завтрашний день?

С недобрым предчувствием ждали комбатовцы появления солнца. Но оно в этот день, к счастью, не появилось. Еще на рассвете небо заволокли низкие тучи, пошел мелкий обложной дождь. И это ненастье хлопцы восприняли как подарок судьбы, как неожиданную помощь нежданного союзника, сорвавшего наступление врага. Но ошибались юноши, глубоко ошибались. Не дождь и не топкие дороги стали помехой фашистским генералам. И не в такую погоду громили они французские и польские армии, и не в такое ненастье утюжили гусеницами своих танков Данию и Норвегию. И на этот раз ни дождь, ни буря не помешали бы им уничтожить, втереть в землю коммунистический батальон, если бы на помощь ему не пришли части регулярной армии. Это они, перейдя в первой половине июля 1941 года в наступление в районе Новоград-Волынского, сорвали план молниеносного захвата столицы Украины.

А захвату Киева гитлеровское командование придавало первостепенное значение. В пресловутом плане «Барбаросса» оно рассматривало Киев как трамплин для дальнейших военных операций по разгрому Страны Советов. Овладев Киевом и мостами через Днепр, гитлеровцы надеялись окружить и уничтожить многочисленные советские войска на Правобережной Украине, молниеносно захватить Донбасс и весь промышленный Юг, открыть себе дорогу к кавказской нефти. Недаром же основные свои усилия группа армий «Юг» и сосредоточила на овладении магистрали Луцк — Житомир — Киев. Несмотря на героическое сопротивление соединений Советской Армии, сконцентрированные в единый кулак 6-я полевая армия и 1-я танковая группа гитлеровцев гигантским клином углубились на территорию Украины. 9 июля, овладев Житомиром, 3-й моторизованный армейский корпус генерала фон Маккензена начал наступление на Киев. Штаб Юго-Западного фронта бросил на защиту столицы Украины все наличные резервы. Оборонительные позиции на ирпенском рубеже заняли бойцы 4-го отдельного стрелкового полка, курсанты 2-го Киевского артиллерийского училища, народные ополченцы; на прикрытие Бышевского шляха был прямо с учебного полигона направлен сводный коммунистический батальон. В то же время командование 5-й армии, действовавшей в Припятских лесах, получило приказ Ставки немедленно перейти в решительное наступление и перерезать в районе Новоград-Волынского вытянутый клин гитлеровских войск. Когда передовые отряды 3-го немецкого мехкорпуса завязали бои на Ирпене, девять дивизий 5-й армии пробились у реки Случь к магистрали Ровно — Житомир и сковали основные силы наступающих немецких армий. Механизированный корпус генерала Маккензена, которому командование вермахта в директиве № 3 от 9 июля поставило задачу «овладеть в районе Киева крупным плацдармом на восточном берегу реки Днепр как базой для продолжения военных действий на Левобережье», сам, по сути, оказался в «мешке» советских войск.

Однако гитлеровские генералы были уверены: не пройдет и суток, как основные силы противника будут полностью разгромлены. Поэтому даже в столь критический для себя момент рассматривали штурм Киева необходимой предпосылкой успеха всей Восточной кампании. Но проходили дни, а 5-я советская армия под командованием генерала Потапова героически удерживала шоссе Ровно — Житомир. Лишь после того как передовые части 13-й немецкой танковой дивизии натолкнулись на стойкую оборону на Ирпене, командование вермахта издало приказ, в котором корпусу генерала Маккензена ставились, по существу, оборонительные задачи по обеспечению своих флангов от ударов советских войск из района Житомира и Киева. Однако даже в этом приказе указывалось, что «не исключена попытка захватить Киев ударом с ходу в том случае, если командир соответствующего соединения сочтет, что может и должен использовать благоприятную возможность для овладения городом, не подвергаясь опасности потерпеть поражение».

Командир мехкорпуса генерал фон Маккензен попытался было «использовать благоприятную возможность для овладения городом», но после неудачных боев у моста через Ирпень на Житомирском шоссе и после уничтожения комбатовцами танковой группы в районе села Белогородки отказался от попытки захватить Киев с ходу. Он вынужден был выжидать, пока подойдут основные силы 6-й армии фельдмаршала Рейхенау и 1-й танковой группы генерала Клейста.

А тем временем на оборонительные рубежи вокруг Киева прибывали все новые и новые регулярные части Красной Армии. Одни — из-за Днепра, из глубокого тыла, другие — потрепанные в нескончаемых боях, пропитанные пороховым дымом — с фронта. Прибывали, уплотняли боевые порядки защитников украинской столицы, окапывались надежно и надолго. В середине июля на ирпенских рубежах заняли оборону две бригады 2-го воздушно-десантного корпуса. А вскоре тут появились подразделения 161, 162, 193-го пулеметных батальонов, 20-го погранотряда, 1-го Киевского артиллерийского училища, полки 175-й и 147-й стрелковых дивизий, истребительные батальоны и отряды народного ополчения.

Крепла, насыщалась людьми и огнем, эшелонировалась оборона вокруг Киева. И затерялся на этом рубеже сводный студенческий коммунистический батальон, которому выпало одним из первых встать на защиту родного города. Уже через неделю-другую его позиция сократилась почти втрое. Соседи налаживали взаимодействие, совершенствовали систему заградительного огня, саперы возводили новые укрепления, минировали танкопроходимые места. Киев становился мощной, неприступной крепостью.

Передовая всегда слухами полнится. Одни из них простые и суровые, как сама окопная жизнь, другие — теплые и лирические — о мирном и уже таком далеком прошлом, но чаще всего это рассказы о легендарных подвигах «хлопцев из соседней роты». Именно такие слухи особенно дороги фронтовикам, поскольку они согревают сердца и вселяют в них уверенность. Ведь ничто так не укрепляет боевой дух, как безграничная вера в соседа. Когда знаешь, что рядом надежный товарищ, который в нужный момент может прийти на помощь, силы будто удесятеряются.

После успешной ночной операции, в результате которой была уничтожена штурмовая танковая группа 13-й немецкой дивизии, коммунистический батальон, по общему признанию, стал наиболее надежным соседом для всех подразделений центрального сектора обороны Киева. В каждом окопе, в каждой землянке в этот июльский день только и разговоров было что о добровольцах-комбатовцах, осуществивших героический рейд за Ирпень. С восторгом на все лады пересказывали бойцы, как смельчаки захватили без единого выстрела танк самого немецкого генерала, как проникли на нем в расположение гитлеровцев, утюжили и в упор забросали бутылками с горючей смесью вражеские боевые машины, а потом, отстреливаясь, отошли на трофейном танке к своим позициям.

Эта весть еще на рассвете долетела до Киева. А уже в полдень из штаба обороны города был получен приказ направить в столицу Украины на митинг храбрейших из бойцов, принимавших участие в необычной ночной вылазке. Майор Кострыба решил заодно отправить в Киев для массового осмотра и захваченный ночью фашистский танк.

…Вечерело, когда на бульваре Шевченко удивленные киевляне увидели необычную процессию, медленно двигающуюся к центру города. Статный молодой красноармеец, для смеха набросив на ствол пушки веревку, словно волу на рога, вел за собой трофейный танк с белым крестом на башне. На броне сидело пятеро улыбающихся героев ночной операции в выгоревших до желтизны гимнастерках. За три недели войны киевляне успели наглядеться и на пленных фашистов, и на сбитые вражеские самолеты, а вот танков на поводу им видеть еще не приходилось. Поэтому и рассматривали с таким удивлением необычную процессию, подходили к комбатовцам, спрашивали:

— Где вы взяли эту «тварюку»?

— У Гитлера выкрали.

— А куда ведете?

— В Киев напоказ…

Было как раз то время суток, когда люди возвращались с работы. Поэтому с каждым кварталом толпа, следовавшая за танком, все увеличивалась и увеличивалась, а когда приблизились к Софийскому собору, она превратилась в многотысячную манифестацию. Возле памятника Богдану Хмельницкому посланцев о передовой уже ждали представители штаба обороны Киева. И как же были удивлены студенты, когда увидели среди них своего бывшего преподавателя, а затем первого секретаря райкома партии Антона Филимоновича Остапчука. Правда, его сейчас нелегко было узнать. Жилистый, подтянутый, в ладно подогнанной военной форме, он больше напоминал кадрового военного, чем вчерашнего воспитателя студенчества. На рукаве у него золотилась комиссарская звезда, лицо было обветренно, сурово, и только большие серые глаза светились, как и прежде, добротой и теплом.

Пока хлопцы челомкались со своим любимым учителем, на площадь прибыло несколько легковых автомашин. По толпе пронесся шепот:

— Секретарь обкома приехал…

— Командующий армией…

Комбатовцы оглянулись. К ним спешил моложавый генерал с группой командиров. Выслушав рапорт Андрея, который был назначен старшим в группе сопровождения пленного вражеского танка, командарм сказал:

— От имени командования, от имени всех киевлян поздравляю вас с блестяще выполненным боевым заданием! И от всего сердца благодарю за подвиг! — Он сделал шаг вперед и по очереди обнял каждого из комбатовцев.

На глазах у многотысячной толпы генерал по очереди расцеловал юных героев.

По мраморным ступенькам Андрей поднялся на второй этаж и остановился в нерешительности перед массивной дубовой дверью с медной дощечкой «Д. П. Крутояр». То ли от быстрой ходьбы, то ли от волнения сердце у него стучало часто-часто. Какое-то мгновение постоял, переводя дыхание, затем постучал. Прошла минута, другая, а в квартире не было никаких признаков жизни. «А что, если они уже выехали из Киева? — со страхом подумал Андрей и почувствовал, как холодеет в груди. — Ведь университет эвакуировался…»

В отчаянии забарабанил кулаками. За дубовой дверью послышались неторопливые шаги. Звякнула цепочка, и на пороге появилась Глафира Дионисиевна. Настороженно глянула на военного:

— Чем могу служить?

— Да, собственно, ничем. Я к Светлане…

И тут на болезненно бледном лице женщины засияла улыбка.

— Боже милостивый, как вы изменились, Андрей! Я сразу и не узнала… — всплеснула руками. — Да проходите же, проходите, Светлана должна скоро прийти…

Андрей вошел в коридор. Глафира Дионисиевна суетилась возле него в радостном волнении.

— Митя, знаешь, кто пришел? — позвала мужа. — Ты только посмотри.

Стуча костылями, из кабинета показался Дмитрий Прокофьевич. Такой же, как и прежде, худой, сутулый, с взлохмаченными седыми волосами. Но почему на костылях?

— А-а, вояка явился! — Андрей никогда не видел, чтобы суровый Крутояр так искренне радовался. — Ну, проходи в мою обитель да покажись, каким героем стал.

В сопровождении Глафиры Дионисиевны Ливинский направился в кабинет Крутояра. Там все оставалось таким, как и до войны: раскрытые шкафы, столы, заваленные книгами, чертежами, обломками белой черепицы. Прибавилась только железная кровать со смятой постелью.

— Докладывай, вояка, откуда ветер занес?

— С Ирпеня, с линии обороны.

— О господи! — снова всплеснула руками хозяйка. — Это как же, отпуск или?..

— Скорее командировка. Трофейный немецкий танк пригнали.

— Вот оно что! Так ты, значит, с митинга, — понимающе закивал головой профессор. — Слышал, слышал про ваши дела. По радио только что передавали. Подумать только: сумели захватить грозный панцеркампфваген!..

— И вас… не ранило? — спросила Глафира Дионисиевна.

— Как видите, не успело. Если бы в одном бою да всех ранило, то и воевать было бы некому!

— Ой, как я боюсь ранений! — не унималась женщина. — К Светлане в госпиталь столько привозят раненых, не приведи господь. Без рук, без ног, слепые, контуженые… Если бы вы видели, как Светлана изменилась. Одни нервы! Умоляла ее эвакуироваться с университетом — и слушать не стала. Хоть бы вы на нее повлияли…

Дмитрий Прокофьевич нарочито громко закашлял, чтобы прервать монолог жены. Не помогло. Тогда он сказал строго:

— Мать, я же просил не заводить об этом речи. Дочка взрослая, пусть решает сама. А вы, Андрей, надолго?

— До утра. А вы почему на трех?

— Ногу сломал, как видишь. И на фронте не был, а инвалидом стал. Но нет худа без добра. Теперь хочешь не хочешь, а должен заниматься настоящим делом. Думаю в самом близком времени закончить давнишнюю свою работу. После военного опустошения мой вяжущий раствор…

Вдруг хлопнула входная дверь. В коридоре послышались быстрые легкие шаги. До боли знакомые, милые шаги! Андрей вскочил со стула, сжал в руках пилотку: как Светлана встретит нежданного гостя?

— Дочка, зайди-ка сюда.

— Сейчас, татусь, сейчас…

Сколько раз слышал из уст Светланы эти слова, но только сейчас заметил, какой у нее чистый и звонкий голос. Но почему она так долго возится в коридоре. Наконец вошла в комнату. Возбужденная быстрой ходьбой, розовощекая, с коротко постриженными под мальчика волосами. Увидела Андрея — покачнулась, как от нежданного удара, порывисто закрыла ладонями лицо и в смятении выбежала за дверь. Андрей — за нею. Вскочила было и Глафира Дионисиевна, но ее остановил голос мужа:

— Погоди, мать. Пусть они сами…

Андрей нашел Светлану в ее комнатке. Уткнувшись лицом в подушку, она неподвижно лежала на кровати. Только плечи вздрагивали под кофтенкой. Ошеломленный и растерянный, он распахнул дверь на балкон, прижался горячим лицом к косяку. Вот так встреча!

Наплакавшись, Светлана встала, вытерла глаза:

— Прости, Андрюша, это от радости. Веришь, уже не надеялась тебя увидеть. Я тут такого наслушалась… Откуда ты?

— С передовой. А если точнее — с Ирпеня.

— Боже мой, немцы на Ирпене! Неужели они будут и тут?..

— В Киев они войдут только через наши трупы! Так сказал маршал Буденный.

Светлана подошла к Андрею, положила ему руки на плечи, посмотрела в глаза, и сразу исчезли все его сомнения. Словно и не было между ними многодневной разлуки.

— Ты не забыл меня, Андрюша?

Огрубевшей ладонью он погладил ее волосы. Шелковистые, мягкие, как душа Светланы.

— Было время, когда хотел забыть… Очень хотел! Но не смог.

— Родной мой, хороший! Как странно у нас выходит, — она положила голову ему на грудь. — Знаю, сколько мук принесла тебе. Но довоенную Светлану забудь. Ее уже нет! Она была беззаботной и шаловливой, несобранной и немножко легкомысленной… Не суди ее слишком строго. Она ведь была доброй и искренней. Мечтала о большом счастье, бездумно тянулась ко всему чистому, яркому, прекрасному, подсознательно искала мужественного спутника, который до последнего вздоха не сошел бы с пути к россыпям солнечного камня за Золотыми воротами. Хотя ей мало что в жизни удавалось. Вернее, многое совсем не удавалось. Потому что не знала она толком ни себя, ни людей. И от этого путалась в своих чувствах и мыслях. И не видела выхода… Выход пришел с той коротенькой записочкой, которую она получила на второй день войны от своего Андрейки. Да, да! Это его скупые слова о последнем экзамене заставили по-новому задуматься над прошлым, посмотреть на себя со стороны… Вот тогда она и увидела, сколько погрешностей было на ее коротенькой жизненной тропе. И ей до боли захотелось начать все сначала. Так и появилась обновленная Светлана. Та, которую ты видишь перед собой… — Она еще сильнее охватила загорелую шею юноши, еще крепче прижала голову к его груди. — О, если бы ты знал, как я молила тебя написать хоть три слова. И ты, наверное, почувствовал мою мольбу… Никогда я не получала столь дорогих писем, как твое из Броварского лагеря! Получила и решила сразу ехать к тебе. Однако в госпитале было много работы, и меня не отпустили. Нужно было ждать воскресенья. Дождалась. Поехала. Но в лагере тебя уже не застала…

Ночь льнула к земле, а они все стояли посреди комнаты, обнявшись. И забыл Андрей, что его уже давно ждут на Соломенке у Химчука однополчане, что завтра утром нужно снова отправляться на позицию батальона. Он только ощущал горячее дыхание Светланы, нежный трепет ее тела и гулкие удары собственного сердца.

— Ты помнишь тот зимний вечер, когда мы после посещения Шнипенко стояли у Золотых ворот?

— О Андрюша, как часто вспоминаю я тот вечер! Вечер-праздник!

И снова молчание. И тихие минуты, когда уже не нужны слова. А только пожатие рук. Только горячие губы. И глаза любимой…

Эта ночь была самой короткой в жизни Андрея. Он любил летние рассветы и часто бродил до восхода солнца над тихой Грунью, но этот рассвет был ему ненавистен: с ним пришло расставанье.

Прощался со Светланой без клятв и заклинаний. Прижал ее горячие ладони к своим шершавым щекам, поклонился и пошел к двери.

— Хоть поцелуй меня на прощанье.

Он отрицательно покачал головой:

— При встрече. Хочу остаться твоим должником. Говорят, должников смерть обходит стороной…

— Что-то не пойму, куда ты гнешь. Яснее нельзя? — даже головы не повернув, оборвала Олеся сухопарая, долговязая женщина с желтушным болезненным лицом, жарившая на коптящем примусе гречневую крупу.

Олесь сконфуженно пожимал плечами, переминался с ноги на ногу на забрызганном, давно не мытом полу. Потом шагнул к столу, невольно потянул руку к спичечному коробку. Но хозяйка опередила его, схватила спички и сунула в карман вылинявшего, засаленного халата.

— Как же вам, Полина Андроновна, яснее сказать? Понимаете, мы хотели бы, чтобы Сергейка перешел жить к нам. Вы человек занятой, своих забот у вас предостаточно…

— То есть как это — к вам?

— Да как домой. Ну, насовсем.

— А зачем он вам?

— Как зачем? Помочь надо ребенку.

— Помочь, — передразнила хозяйка Олеся и высыпала со сковородки на стол горячую крупу чуть не на руку гостю. — Корми воробьев своими байками, а не меня. Хитришь, милый. Если бы все ни с того ни с сего друг другу стали помогать, то и горя бы на земле давно не было.

Олеся начинало выводить из себя ее разглагольствование.

— Клясться не стану, а повторить повторю: помочь хотим сироте!

— А как же квартира, разный там скарб Лящевских? Хотя что у них могло быть? Нищета…

— Квартира и вещи нас не интересуют.

Пожалуй, такого ответа она никак не ожидала, потому что круто обернулась, удивленно захлопала глазами:

— А чего бы вам и моим детям не помочь, если вы такие милосердные?

— Сергейка сирота, а Ольга была моим товарищем.

— Товарищем… Хе-хе! Так бы сразу и сказал. А то плетет черт знает что: помочь, помочь… Только Сергея я тебе за здорово живешь не отдам. Понял? А вдруг Виктор Лящевский явится? Впрочем, держать лишний рот в доме я долго не собираюсь, — и тут же, не переводя дыхание, заорала: — Сергей!

На кухню вбежал юркий мальчик.

— Полы в комнате подмел?

— Еще не домел…

— Ты что, языком их там вылизываешь? А ну бери ведро и марш на мусорник. Только живо!

Малыш послушно схватил за дужку переполненное кухонными отбросами ведро. Но оно было слишком велико и тяжело для него: Сергейке пришлось согнуться в три погибели, чтобы оторвать ведро от пола.

— А давай-ка вдвоем, Викторович, — взял Олесь из детских ручонок ношу и уже с порога сказал хозяйке: — Так будем считать наш разговор незаконченным. Через несколько дней я снова зайду, а вы подумайте тем временем.

— Подумаю, подумаю…

Во дворе мальчик вдруг потупился и тихонечко попросил:

— Дядя Олесь, возьмите меня с собой. Я умею и полы подметать, и посуду мыть, и дрова носить… — И было в его умных серых глазенках столько мольбы, столько надежды, что у «дяди» от жалости защемило в груди.

— А знаешь, это неплохая мысль, — сказал он неестественно бодрым голосом. — Нужно только у твоей мамы разрешения попросить. Верно?

Мальчик утвердительно кивнул головой:

— Угу! Но как ее спросить?

— Ну, это уже моя забота! Через одного генерала попробую с ней связаться.

— И я хочу с ней связаться. Очень-очень!

— Э, брат, ты об этом — ша! Никому ни слова. Это страшная тайна. Военная. Понимаешь?

— Понимаю, — сдвинул бровенки к переносице маленький Лящевский. — Только поскорее у нее спросите.

— Хорошо, Викторович! Ты только держись тут. Лады?

Они пожали друг другу руки, как взрослые, и разошлись.

Было еще рано. Лоснились железные крыши, а на листве еще сверкала утренняя роса. Выйдя из подъезда, Олесь остановился: чем заняться? Приняться за домашнюю работу он не мог — правая ладонь что-то уж слишком медленно заживала. От нечего делать поплелся к Золотоворотскому скверу. Этот тенистый скверик издавна был его любимым местом отдыха. Сколько раз приходил сюда в свободные часы, садился у древнего памятника и мечтал, мечтал… Но сегодня ему не мечталось. Всем недовольный, он сел на первую попавшуюся садовую скамью, закурил папиросу. Тихо, пусто вокруг. Лишь воробьи копошатся в песке на детской площадке да легкий ветерок ворошит первые опавшие листья. И в этом шорохе Олесю вдруг послышались слова: «Дядя, возьмите меня с собой… Я умею полы подметать…»

С Сергейкой он познакомился на второй день после возвращения с земляных работ под Витой-Почтовой. Пришел, чтобы сообщить соседям Ольги Лящевской об ужасной трагедии, и надолго задержался, разговорившись с мальчиком. Сказать ребенку правду он не осмелился, а выдумал легенду, что маму Сергейки сам генерал послал выполнять очень важное военное задание. Мальчик охотно поверил в эту сказку. Не заплакал, даже не стал расспрашивать Олеся, куда и на сколько времени послал генерал маму, лишь огорченно свел бровки, вздохнул и пошел в свой уголок. С тех пор Олесь почти ежедневно появлялся в квартире Полины Андроновны на Стрелецкой, приносил ее ребятишкам то игрушки, то лакомства. Играл с ними и не замечал, как осиротевший мальчуган все крепче привязывает его к себе. И все чаще Олесю стала приходить мысль забрать Сергейку насовсем. Поделился своим намерением с дедом, и вместе они решили пополнить свое семейство новым полноправным членом. Но каверзная соседка Лящевских даже с этого хотела иметь выгоду. Бывают же такие люди!

Олесь встал со скамейки, намереваясь пойти в депо за советом к Гавриле Якимовичу, и чуть было не сбил с ног пожилого мужчину в сером макинтоше, который, опираясь на трость, задумчиво шагал по аллее с низко опущенной головой. Олесь извинился и пошел было дальше, как вдруг внимание его привлекли знакомые кустистые брови, выпуклый лоб встречного. Да это же Шнипенко!

— Химчук! — остановился пораженный профессор. — Вот так встреча!

Да, Шнипенко никак не ожидал встретить тут этого юношу. После того как весной побывал в доме Химчуков и узнал, что Олесь — сын Григория Квачинского, считал его обреченным человеком. Правда, позже от студентов слыхал, будто бы отпрыск Квачинского каким-то образом избежал расправы, уехав в неведомые края. Но встретить его в такое грозное время, да еще в центре города средь бела дня… Что заставило Олеся вернуться в Киев? Или, может, его сюда прислали с тайным заданием? Отец-то, наверное, жив и в беде вряд ли оставил сына. А раз так… Профессор опасливо огляделся вокруг, точно боялся, как бы его не увидели вместе с этим человеком, словно подкрадываясь, шагнул к Олесю и спросил шепотом:

— Откуда вы, уважаемый?

— С окопов, — громко ответил тот и показал глазами на забинтованную руку.

— Забрали, значит. Тогда топтали, поганили, исключали, а теперь… — и презрительно усмехнулся уголками губ.

Олесь настороженно посмотрел на Феодала: что за новые песни?

— Послушайте, юноша, — Шнипенко силой потащил бывшего студента в самый глухой уголок сквера. — Я хотел понять, что в университете произошло с вами, я хотел бы…

Уже давно не вспоминал Олесь ужасные мартовские дни, уже давно жил другими мыслями, другими заботами и давно решил никогда не заводить разговора о прошлом. Поэтому холодно отчеканил:

— Простите, но я не хочу ворошить пережитое. Это ни к чему!

— Да вы меня не совсем правильно поняли. Я, собственно, хотел бы знать, куда вы так молниеносно исчезли? Почему не боролись, не обратились за помощью ко мне? Я ведь всегда так высоко вас ценил…

Сказал и стал пристально наблюдать за выражением лица юноши. Какое-то время Олесь шел задумавшись, а когда сели на скамью, сказал:

— Это длинная история, Роман Трофимович. Начало ее вы знаете, а потом… Потом я оставил учебу и уехал из Киева. В глухое-преглухое село над трубежской поймой. Собирался поселиться там надолго. Даже договорился с директором тамошней школы, что с осени приступлю к работе учителем немецкого языка, но началась война…

«Артист! Прирожденный артист! — подумал профессор. — Подобная легенда хоть кого за сердце тронет. Вот это образец конспирации!..»

— На экзамене зимой вы поразили меня своей обширной эрудицией, теперь же своей выдержкой и, так сказать, неафишированным мужеством! — патетически воскликнул Шнипенко. — Хотя другого я от вас и не ожидал. Человек, который не способен отплатить за надругательства над собой, не достоин уважения. А вы… Вспомните мои слова: скоро мир узнает, насколько вы были выше всех тех, кто привык взбираться на жизненные вершины по чужим спинам. К тому же вы владеете неоценимым сокровищем — умом. А ум — это алмаз, который не тускнеет даже в грязи. Чует мое сердце: плуг истории скоро распашет заросшую чертополохом ниву нашей жизни, благодатный ливень событий смоет с нашей земли наносный мусор — и тогда вспыхнут в лучах солнца свободы грани истинных алмазов. Пусть этот древний памятник будет свидетелем моих слов!

Олесь внимательно слушал профессора, но никак не мог взять в толк, о чем он говорит. Феодал всегда любил выражаться витиевато, велеречиво, но все же, хоть с трудом, его можно было понять, а на этот раз за пышными фразами стоял сплошной туман. «Про какой это плуг истории плетет Шнипенко? Что за благодатный ливень имеет в виду? Пожалуй, кумир наш потихонечку впадает в старческий маразм…»

— А вы, видимо, недомогаете? — поспешил Олесь переменить тему разговора.

— Да, недомогаю. Сердцем недомогаю, душой!

— А почему же не эвакуировались? Я слышал, что все киевские ученые…

— Куда? Зачем?.. Нигде никакого спасения для отжившего мира нет и не будет. Это я вам говорю!

— Неужели вы считаете положение столь безнадежным?

Шнипенко глянул на него насмешливо, стукнул тростью о землю, как делали во гневе средневековые феодалы:

— Довольно, молодой человек, в прятки играть! Это вам не к лицу! Меня вы можете совершенно не остерегаться… Развязка близка: вы это не хуже меня понимаете. Подумайте, сколько дней понадобилось немцам, чтобы от границы дойти до Киева?.. Сотни верст пройти! А от Ирпеня до Крещатика — для них раз плюнуть… Так что большевистский Киев уже — увы! — на ладан дышит. И тут не помогут заклинания комиссаров: «Остановим захватчиков у Золотых ворот!..» А почему же раньше не остановили? Кишка оказалась тонка? То-то и оно! У немца — автоматы, у немца — самолеты, танки, орудия, а у наших что? Одни громкие лозунги! Хе-хе-хе… А какой шум о своей непобедимости еще вчера поднимали! Сколько соков из нас выжали на оборону да на индустриализацию. А что выходит?..

Олесь пораженно таращился на собеседника. Зачем Шнипенко говорит все это ему, Химчуку? Неужели провоцирует, хочет выведать его мнение о фронтовых событиях? Что ж, скрывать свои мысли Олесь не собирался.

— Нет, профессор, как свидетельствует мировая история, могущество армии, а тем более государства определяется вовсе не количеством оружия. Мощь нашей страны я усматриваю в моральном здоровье народа, в его преданности великим идеалам. И если у нас сейчас и не хватает современного оружия, если мы переживаем временные затруднения, все равно преимущество на нашей стороне. Кстати, вы почитайте сводки Совинформбюро. Сколько этого хваленого оружия теряют гитлеровцы каждый день…

— Что читать?! Те побасенки для простачков! — Шнипенко прямо передернуло оттого, что Олесь явно не доверяет ему, хочет затуманить глаза газетными сентенциями, тогда как он откровенно изложил свои взгляды на события.

Этот разговор с профессором буквально ошеломил Олеся и долго потом не выходил из головы. Весь день он слонялся в состоянии человека, который хотя еще и не слег, но точно знает, что заразился тяжелой болезнью. За что ни принимался, все валилось из рук. «Развязка близка!.. От Ирпеня до Крещатика осталось каких-то тридцать километров… Развязка близка!» Нет, не мог Олесь смириться с подобной мыслью. Не для того советские люди годами недосыпали, недоедали, отдавали до последней капли свои силы, чтобы все раздавил сапог захватчика. А может, профессор паникует, может, у него просто расшатались нервы? Но зачем же говорить такие вещи? Ведь за такие слова…

Загадкой остался для Олеся и вопрос Шнипенко, когда они прощались:

— Простите, а у вас университетские бюристы об отце ничего не спрашивали?

— А что им за дело до моего отца? Он давно погиб.

— Счастье ваше. А относительно того, что он погиб… Случается иногда, что и мертвые воскресают!

— А вы знали моего отца? Кто же он был? Куда девался?

— Простите, я мало знал его. От других о нем слышал, — ушел от прямого ответа Шнипенко. Поклонился и быстро зашагал прочь, оставив в душе юноши смятение.

«Кто же был мой отец? Почему и домашние всегда упорно избегают разговоров о нем?» Прежде Олесь думал, что дед с матерью не хотели такими разговорами бередить ему душу, но Шнипенко своими намеками рассеял это убеждение. Но почему и он не захотел поведать правду? Что Шнипенко знал ее, Олесь не сомневался. «Значит, с отцом связана какая-то страшная тайна. В чем же она заключается? Как в нее проникнуть, как раскрыть?..»

Когда перед вечером в Мокрый яр нагрянули комбатовцы, радости Олеся не было границ. С жадностью слушал он рассказы о фронтовой жизни, о гибели Пятаченко, о кровавом боевом крещении за Ирпенем. Весь вечер проговорили хлопцы, дожидаясь Андрея. Но тот явился только рано утром, когда однополчане уже собирались в дорогу.

Олесь проводил недавних однокурсников до железнодорожного вокзала, откуда они должны были трамваем добираться до Святошина, а уже оттуда пешком до Белогородки. Шли прямиком, взобравшись у Соломенского моста на железнодорожную насыпь. Первым, с мешком яблок на плечах, считал шпалы Мурзацкий, за ним — Олесь. Он видел, что Андрей все время старался отколоться с ним от остальных, но не подавал вида, что понял. Наконец Ливинский взял его под руку и сказал:

— А дорога осталась такой же, как и полгода назад. Помнишь, Олесь, как мы тут бродили, когда собирались на Полтавщину?

«Дорога-то осталась такой же, а вот те, кто ходил по ней, давно уже переменились», — хотел было ответить Олесь. Но смолчал.

Уже на остановке святошинского трамвая Андрей обратился к нему опять:

— Я знаю, Олесь, ты глубоко презираешь меня. Что ж, я заслужил это презрение. Но поверь, сам давно и тяжко раскаиваюсь в своей ошибке. Скажи, чем я смогу искупить свою вину перед тобой? Я так хочу, чтобы мы снова стали друзьями…

— Вон трамвай подходит. Будь здоров!

Попрощались. Скоро трамвай тронулся в далекий путь. И только тогда Олесь опомнился: а что, если он в последний раз видится с однокурсниками? Ведь на передовую ушли. Почему же он так сухо простился с Андреем, не сняв с его сердца тяжкий камень? Ему стало невыносимо стыдно и больно.

В эту ночь вражеские пулеметы особенно старательно прошивали темноту огненными струями трассирующих пуль. А когда перед рассветом разведчики переправились через Ирпень, фашистов на левом берегу не обнаружили. Противник бесследно исчез в неизвестном направлении, даже не оставив огневых заслонов. Вслед за первыми лучами солнца это известие облетело позиции комбатовцев. Бойцы поздравляли друг друга, в полный рост ходили вдоль линии окопов, кричали от радости «ура». Произошло наконец то, о чем они столько мечтали, чего ждали с таким нетерпением! Наверное, наши войска сломали под Радомышлем и Новоград-Волынским хребет фашистскому чудовищу — и вот настал час коренных перемен на фронтах.

В сердцах юношей жила надежда, что именно из-под стен Киева Красная Армия погонит зарвавшегося врага аж до самого Берлина…

Но проходили часы, а приказа о наступлении не было. Не получили его защитники Киева и на следующий день. Как и раньше, командиры отдавали распоряжения рыть ходы сообщения и траншеи, устанавливать на переднем крае капканы и проволочные заграждения, как и раньше, на запад отправлялись группы дивизионных разведчиков. Правда, в состав этих групп теперь входило не по два-три человека, а по крайней мере по десять и даже пятнадцать. И своими дерзкими действиями они нередко напоминали партизанские отряды. Пробравшись в глубокий тыл врага, совершали внезапные налеты на штабы воинских частей гитлеровцев, устраивали на дорогах засады, выводили из строя мосты и железные дороги, уничтожали телефонные и телеграфные линии. Пошарив таким образом по Киевщине и Житомирщине, возвращались с трофеями «домой», а на смену им отправлялись все новые и новые разведгруппы. Прибывшие день-другой отдыхали, отсыпались, купались в Ирпене, часами жарили под палящим солнцем спины. Но большую часть времени они проводили возле агитземлянки коммунистического батальона.

В последнее время эта землянка под старыми тополями на краю Белогородки превратилась в некое подобие фронтового клуба. Туда сходились в свободные минуты бойцы из разных подразделений, чтобы послушать сатирические куплеты студенческих юмористов, узнать свежие новости с фронтов: там, у детекторного радиоприемника, сконструированного умельцами с физмата, постоянно дежурил кто-нибудь из добровольцев с карандашом в руке. Иногда из землянки доносились лирические мелодии под грустный аккомпанемент гитары, мягко плыли над притихшими вечерними садами, трогали измученные болью утрат и горечью разлук солдатские сердца. Однако не только новости и песни влекли сюда воинов, больше всего в землянку манили горячие дискуссии, нередко устраиваемые студентами, а также фронтовые стихи Андрея Ливинского. Соберутся, бывало, бойцы под тополями и к Андрею:

— Почитай-ка свои стихи, отведем душу…

Он доставал из-за голенища помятую тетрадь и охотно выносил на суд боевых побратимов свои творения. Про незаплетенные девичьи косы и опечаленные очи, растоптанную розу и разоренные гнезда, про лебедя, потерявшего подругу и камнем ринувшегося с неба на землю… А бойцы мысленно видели перед собой жен и невест, вспоминали родной очаг и погибших товарищей, и каждому казалось, что услышанные стихи именно о нем, о его горестях и страданиях. А когда Андрей заканчивал свою лирическую исповедь, завязывался задушевный разговор. И не было случая, чтобы в те разговоры бывшие истфаковцы мимоходом не вплетали рассказы о былых войнах и великих полководцах прошлого. Бойцы узнавали о тысячекилометровых военных походах египетских фараонов и завоеваниях жестоких персов, про опустошительные набеги татаро-монгольских орд и борьбу римских императоров с гуннами… С каждым днем в памяти слушателей все длиннее и длиннее становилась бесконечная цепь войн.

— Боже, какая ужасная история у человечества! — не выдержал как-то пожилой подслеповатый ополченец. — Войны и войны, резня да ненависть… А ради чего? Вот вы народ ученый, всякие науки проходили. Почему, скажите, история так обагрена кровью?

Студенты переглянулись между собой: попробуй ответить несколькими словами на подобный вопрос!

— Весь корень зла вот здесь, — не дожидаясь, пока студенты соберутся с мыслями, ударил себя в грудь молодой, но уже поседевший боец с забинтованной головой. — Червь ненасытный извечно точит сердце человеческое…

У Андрея от удивления поползли кверху брови. Уже не раз привлекал его внимание этот мрачный, не по летам суровый, молчаливый человек, хотя в землянку стал наведываться совсем недавно. Комбатовцы не знали ни его имени, ни истории с ранением. Говорили, якобы он вышел с группой однополчан из окружения, что его должны были отправить в госпиталь, но он наотрез отказался и присоединился к пулеметной роте, стоявшей в обороне между Белогородкой и Тарасовкой. Наверное, из-за ранения его не очень загружали служебными делами в части, поэтому он ежедневно приходил в студенческую землянку под тополями, забивался в дальний уголок и сидел молча часами, попыхивая цигаркой. И никто за все время не услышал от Великого Немого, как прозвали его комбатовцы, ни единого слова…

— Не в червяке дело, — решительно возразил кто-то из историков. — Все причины в классовой борьбе!

Великий Немой скептически покосился на оппонента. И Андрей вдруг заметил, что у молчуна под нахмуренными бровями очень выразительные и красивые глаза.

— Не в червяке?.. А скажи мне тогда, мил человек, почему люди навыдумывали столько самолетов, танков, бомб и пушек, а за тысячи лет не смогли создать такую науку, которая бы научила их жить в мире и согласии? Почему мозг человека направлен на то, чтобы укорачивать жизнь себе подобным, а не удлинять ее?

— Это неправильный взгляд на историю. Так думать…

— А я эти мысли ни у кого не занимал!..

Назревала ссора. Студенты горой стояли за те постулаты, которыми обогатились в университете, но и заговоривший Великий Немой был не из тех, кто легко отступается от своих убеждений. Андрей не хотел, чтобы между комбатовцами и этим человеком пролегла борозда неприязни, поэтому поспешил загасить пламя:

— Хлопцы, хватит теорий! Айда, кто свободен, на речку.

За ним отправились только Мурзацкий и двое ополченцев, остальные стали медленно расходиться по своим подразделениям. Как только из землянки выбрался Великий Немой с белым тюрбаном бинтов на голове, Андрей обратился к нему:

— Пойдем с нами, друг. Мы не хотим, чтобы ты обижался…

Тот взглянул на простодушного и искреннего парня широко открытыми глазами и благодарно улыбнулся:

— Что ж, пойдемте.

Пока спускались с косогора к речке, комбатовцы узнали, что зовут их нового знакомого Кость Приймак, что родом он из-под Черкасс, в предвоенные годы работал на шахтах Донбасса, а в армии служил на западной границе.

— Выходит, ты в боях с первого дня войны?

— Точнее: с первых часов.

— Так ты от самой границы пешедралом чесал? — удивился Мурзацкий.

— Оттуда и чесал.

— Сколько же тебе пришлось топать?

— А ты подсчитай. На вашем рубеже я пятый день…

Комбатовцы качают головами — вот это кросс! Разделись, но в воду никто не спешит. Трутся возле Приймака, смотрят на ступни его ног, сплошь покрытые бугристыми мозолями, точно облепленные перекисшим тестом.

— Ну и как там, под фашистом?

Приймак вытянулся на траве и ничего не ответил. То ли не услышал вопроса, то ли предпочел не отвечать. Андрей лег с ним рядом и после некоторого раздумья спросил:

— Слушай, ты человек бывалый, расскажи, как все это начиналось. Почему мы прозевали нападение гитлеровцев?

— А что говорить? Об этом когда-то потом правду скажут, а сейчас… Наше дело молча тянуть лямку войны!

— Нет-нет, ты все же расскажи, — дружно стали просить хлопцы. — Или, может, нас боишься? Так заверяем: все тут и умрет.

— Да что вы! Из меня уже весь страх вышел. Просто не хочу вам души растравлять. Да и что я знаю? Простому солдату из окопа ох как мало видно!

Хлопцы с еще большей заинтересованностью:

— Вот и расскажи, что из своего окопа видел.

Приймак вздохнул. Долго ерошил цепкими, привычными к тяжелому труду пальцами седые волосы и наконец заговорил:

— Мало хорошего вы от меня услышите. Врать не стану, а нынешняя правда… Она сейчас неутешительна. Служил я на самой границе. Батальон наш считался отдельной частью спецназначения и с прошлой осени квартировал километрах в двадцати от расположения полка, в бывшем помещичьем фольварке, расположенном на взгорье. Мимо фольварка проходила шоссейная магистраль к границе, а дальше, по другую ее сторону, начинались припятские леса и болота. Так что в случае чего наш батальон и должен был крепко взять на замок эту магистраль… Служба у меня была хорошая: высокое начальство тревожило редко, бойцы свое дело знали отлично, а командир батальона оказался человеком на редкость умным и сердечным. Кадровик, из питерских пролетариев. Справедливым был, а главное — душу рядового понимал. Одним словом, жили мы там словно отдельным государством. Я был при командире связным, все время мотался как белка в колесе — то в полк, то из полка, то на полигон, то на погранзаставу… По роду службы многое мне довелось увидеть и услышать. Особенно весной, когда над нами почти ежедневно немецкие самолеты стали появляться. И когда слухи о скором начале войны с немцами саранчой понеслись. Не моего ума дело, откуда они брались, но говорило и население, и пограничники, и в войсках: быть войне! В штабе полка даже ждали со для на день распоряжения занять оборону вдоль границы. Но войска получили другой приказ: направить зенитчиков на какие-то сборы не то в Проскуров, не то аж в Белую Церковь, а всех связистов послать куда-то на строительство армейского узла связи, К тому же большая часть техники из войск была изъята под предлогом замены, а новой нас не обеспечили. Вот так и встретили мы войну. Трудно сейчас понять, как это произошло, что в самый критический момент наши войска почти безоружными оказались. Или там, в верхах, у кого-то ума не хватило, чтобы проверить слухи о войне и своевременно привести армии в боевую готовность, или, может… Короче, история когда-нибудь во всем разберется. Но сколько людей теперь кровью за это расплачиваются!.. Двадцать второго июня еще солнце не всходило, во всем мире никто еще не знал о вероломном фашистском нападении, а наш батальон уже тяжело расплачивался. Мы спали, когда фашисты ударили из дальнобойных орудий. Медсанбат сразу же в щепки разнесло, казармы загорелись, про убитых и раненых я уж и не говорю. Одним словом, не вступая в бой, батальон потерял за какие-то полчаса половину своего личного состава. Хорошо еще, что бойцы поспешили ползком в доты, а то бы…

— Почему же вы не ответили огнем на огонь? — вырвалось у Андрея.

— А из чего отвечать-то? Из матушки-винтовки образца одна тысяча восемьсот девяносто первого года? Батальон имел на вооружении только несколько стволов мелкокалиберной артиллерии, но ею врага за Бугом не достанешь. А вся корпусная и дивизионная артиллерия, как я потом узнал, проводила учебные стрельбы на отдаленных полигонах…

— Так надо бы в рукопашную…

— Ливинский, не мешай! — зашумели хлопцы. — Дай послушать.

— Так вот, переждали мы этот ужасный первый артналет. А в душе черт знает что творится! Батальонный посылает меня: иди собирай ротных и взводных командиров, кто в живых остался. Как я увидел, что натворили гады, сердце оборвалось. Всюду руины, трупы, кровь… С горем пополам собрал к комбату всех, кто остался в живых, ротных и взводных. Попытались они со штабом полка связаться — дудки. Кто-то постарался перерезать провода. А тут наблюдатель докладывает: танки немецкие! Даже раненые бросились на свои боевые места. Ждем. Наконец видим: идут фашистские танки ровным строем прямо по дороге. Наверное, были уверены, что никто не встанет им на пути. Батальонный кусает губы: «Ну, погодите, сволочи! За все заплатите…» И заплатили. Как врезали наши из «секретов» прямой наводкой, так три танка юлой завертелись. Короче, первую атаку отбили. Но мы знали: ненадолго. Потому что никак не обойти им стороной болото. Батальонный предупреждает бойцов и командиров: когда пехота врага двинет на приступ наших позиций, огня без его команды не открывать. А тем временем послал пулеметный взвод в засаду, чтобы ударить фашистам в спину…

Не помню, сколько времени прошло после первой атаки, как наблюдатели сообщили: на дороге немецкие танки! Командир сам не свой, нервничает: как-то поведут себя немцы на этот раз? Вскоре из лощины показались вражеские бронетранспортеры. Штук семь или восемь. Из них посыпались зеленые фигурки. Развернулись в цепь и прут скопом. А с нашей стороны — ни выстрела. Тут как раз лейтенант связи из штаба дивизии прибыл. Вручает батальонному пакет и ждет, пока тот прочитает. И что же вы думаете, там было написано? Свыше сообщили, что 22 и 23 июня не исключена возможность провокаций со стороны противника на границе, но в категорической форме предписывалось не поддаваться ни на какие провокации… Батальон уже третий час истекал кровью, недосчитывался многих бойцов, а тут — не поддаваться на провокации!

А немцы тем временем приблизились почти к самому подножию высоты. Казалось, пора бы уже и огонь открывать по их левому флангу, чтобы засада смогла прижать фашистов к болоту, пусть бы там в грязище поквакали. Но приказ есть приказ. Комбат зовет меня к себе, знакомит с содержанием депеши и говорит: «По долгу службы я вынужден приказать пулеметчикам вернуться. Но было бы хорошо, если бы они до отражения атаки… не получили этого приказа. Ты понял меня?» Ну, чего ж тут не понять! Помчался я перелесками и канавами, дополз до пулеметчиков и говорю: «Нужно любой ценой загнать немцев в болото! И там прикончить!» Ну, пулеметчики — народ, ясное дело, понятливый. Чисто выполняли распоряжение. Ни один гад оттуда не выскользнул!

Приймак закурил, с наслаждением затянулся табачным дымом. И снова повел суровый рассказ:

— В тот день мы еще три массированные атаки отбили. Но на следующее утро вражеские самолеты так проутюжили наши позиции, что от батальона разве что треть осталась. И все же мы удерживали высоту. Надеялись, что вот-вот подойдет подкрепление, в штабе полка ведь знают о нашем отчаянном положении. Да и отдавать врагу такой выгодный рубеж нельзя никак. Пока он находился в наших руках, дорога была на надежном замке. Мы тогда даже не предполагали, что давно уже находимся в окружении, что фашисты по другим дорогам прут танками на Луцк.

На другой день под вечер созвал батальонный командиров, чтобы посоветоваться, как быть. Ведь в строю насчитывалось около сорока человек, мы остались без единой пушки, во время бомбежки взлетел на воздух склад боепитания, вышли из строя почти все пулеметы. Одним словом, положение было хуже не придумаешь. А из штаба полка — ни звука. Словно о нас забыли. Комбат уже нескольких связных туда послал, ни один не вернулся. Так вот, после этого совещания подозвал он меня и говорит: «Вверяю тебе и свою судьбу, и судьбу батальона. Проберись, хоть под землей, к командиру полка и расскажи, как тут у нас. Проси от моего имени подкрепления. Скажи, что без посторонней помощи… Ну, да не мне тебя учить. Иди, мы ждем твоего возвращения». Поцеловал меня, и я пошел. Конечно, не по главной магистрали, а в обход, глухими лесными тропками, которые в довоенное время хорошо успел изучить. За ночь прокрался до райцентра, где квартировал полк. А там — фашисты. Куда деваться? Вскочил в какую-то усадьбу, стучу в окно хаты. Выходит старушка. Глянула на меня и стала белее полотна. Спрашиваю, где наши, а она безнадежно на восток показывает. Ну что ж, думаю, не стану больше полк искать: у него одна дорога, а у меня — десять будет. Решил возвращаться назад. А старушка мне на ухо шепчет: «Берегись, хлопче, хуторов. Убьют там тебя из-за угла». Я поблагодарил, но так и не понял, кто станет в меня из-за угла стрелять. Поспешил назад. Иду лесом — прохлада утренняя, как вино, бодрит. А у меня на сердце так муторно, точно кто пепла туда насыпал. Как же это нас бросили на произвол судьбы полковые командиры? Почему не предупредили о своем отходе? Почему не прислали связных?.. И тут вспомнил слова старушки про выстрелы из-за угла. «А может, те выстрелы оборвали жизнь полковых связных?» И уже иду осторожнее. К счастью, вовремя спохватился.

В овражке, где тропа пересекала лесную просеку, услышал я гомон. Прислушался — наши. Но все же не показываюсь из кустов, выжидаю. И что же, вы думаете, я увидел? Сказать страшно! Гурт вооруженных мужчин в гражданской одежде ведет под конвоем двух красных командиров. Избитых, связанных по рукам, с накинутыми на шеи петлями. Не знаю, как я не бросился на тех выродков, как сдержался. Да и что мог я поделать с одной винтовкой против целой банды? А батальон так и не дождался бы моего возвращения…

До фольварка я добрался только к вечеру. Добраться-то добрался, но батальонного уже не застал. Убило его еще днем осколком снаряда. Не нашел и других командиров. Все полегли! Бойцы, оставшиеся в живых, засели в дотах и оборонялись разрозненно. Просто не знаю, как и чем они отбивали фашистов. Наверное, одна только надежда на подмогу держала их на ногах. Позиций — не узнать. Все вокруг, как в ступе, перетолочено. Обстрел высоты немцы не прекращали ни на минуту. К тому же ближний лес, гады, подожгли, дым глаза разъедает. Поглядел я на все и думаю: «Какой смысл кровью поливать этот участок земли, когда фашист уже далеко за нашей спиной? Умереть всегда успеем». И решил на свой страх и риск подать команду на отступление. Когда совсем стемнело, собрал бойцов — человек двадцать. Говорю: пора, хлопцы, отходить на новые рубежи. А они качают головами: пока бьются наши сердца, враг не пройдет по этой дороге! Это, мол, завет покойного комбата. Вот тут-то я и сказал, что таков приказ командира полка. Впервые в жизни сказал неправду. И они поверили. Подорвали уцелевшие доты и пошли через магистраль в болота…

Затаив дыхание слушали притихшие комбатовцы повествование Приймака. Каким малозначительным показалось их сидение в окопах над Ирпенем по сравнению с подвигом безымянного батальона! Не укладывалось в голове, что, пока они ехали в Броварские лагеря, уже погибло столько прекрасных людей. Но седые виски Приймака — красноречивое свидетельство. Да, большие трудности выпали на его долю, на долю армии!

— Очутились мы, значит, в лесу, — продолжал Приймак. — Усталые, голодные, подавленные. Куда идти? Где искать своих?.. Страшно вспомнить, что это была за дорога. Столько всего нагляделись, что и во сне такое не приснится. Десятки разбомбленных наших самолетов на аэродромах… Колонны брошенных на дорогах автомашин… Кладбища сгоревших танков… Одним словом, дорого, очень дорого стоили нам километры на восток.

Не успел Приймак закончить свою суровую повесть, как где-то на юге глухо загрохотало, как будто донеслось эхо далекого грома. Все подняли головы, переглянулись понимающе — нет, это не гром.

— Наверное, Киев бомбят…

— Разве Киев в той стороне?

Прошла минута, другая, третья. Отдаленный грохот не стихал. Тогда, не сговариваясь, бойцы поспешно натянули на себя обмундирование — и к окопам. Запыхавшиеся, потные примчались на позицию. Но там никто даже внимания не обратил на далекое громыхание. Да и как могло быть иначе, если только что прибыла почта и комбатовцы прилипли к газетам и письмам.

— Мурзацкий, с тебя магарыч! — объявили хлопцы и вручили Анатолию письмо-треугольничек.

Он повеселел, зачем-то вытер о гимнастерку ладони, точно собирался брать ими по меньшей мере стерильный хирургический инструмент. Андрею на сей раз не повезло на письмо, поэтому он со свежей газетой в руках поплелся к роскошному кусту шиповника. Примостился в тенечке, стал просматривать газетные полосы. «Подвиг лейтенанта Марата Савченко», — так и стрелял с первой страницы набранный жирными буквами заголовок. Андрей пробежал глазами первую колонку и закрыл глаза. Сколько подвигов! Сколько людей гибнет, чтобы спасти Отчизну, а фашист все наступает! В чем же дело? Вдруг в памяти всплыли горькие слова Приймака: «Дорого, очень дорого стоили нам километры на восток…»

— Андрей, слышишь, Андрей! — подбежал Анатолий. — Ты только послушай, какую политинформацию накатала мне моя старушка… — Он присел на корточки и стал читать: — «Здравствуй, мой единственный сын, моя радость и надежда! С низким поклоном пишет тебе твоя мать Секлета. Получила я от тебя вчера открытку, за которую и я, и сестры твои очень благодарны. Теперь мы знаем, что ты служишь в армии, и очень переживаем за тебя. Берегись там, сынок, не суй голову куда не следует. Ты ведь один мужчина во всем нашем роду остался… Мы живем по-старому. Девчата в колхозе, а я по домашности. Урожай этим летом, хвала богу, хороший. Беда только, что дожди часто выпадают да рук работящих мало. А то бы хлеба было… Одним женщинам и девчатам выпало его убирать. Днем косят, вяжут, а ночью снопы в стога носят. Но ты о нас не волнуйся…»

Дальше, верно, говорилось о сугубо семейных делах, потому что Анатолий умолк. Потом любовно сложил листочек и сунул в карман гимнастерки над сердцем.

— Скажешь, неважнецкое письмо?.. О, мать у меня идейная. А она ведь совсем в школу не ходила, от нас грамоте училась. Мама у меня золото человек! Отца моего, двух братьев схоронила, а не согнулась… — Странно звучали эти нежные, проникновенные слова в устах задиристого, всегда грубоватого Анатолия, который в горячих спорах не раз прибегал к запрещенным аргументам — показывал кукиши, не стеснялся стукнуть обидчика публично по башке. — Я свою мать чту, как богиню. Если бы не она, сто лет бы мне университет снился. Пахал бы поле, сеял хлеб — это моя стихия. А мать, вишь, захотела на профессора выучить своего сына. И я подчинился ее воле. Знал, как душа ее ко всему светлому тянется, пусть, думаю, мечты ее хоть в детях сбудутся. И не каюсь! Раз это радостно для нее, чего же каяться… Слыхал, пишет: «Бейте немца, хватит отступать!» Не знает моя старушка, что перед нашими позициями его уже давно след простыл…

Но ошибался Анатолий Мурзацкий — след фашиста не простыл. Еще до захода солнца стало известно, что гитлеровские полчища перешли в наступление на Киев по Белоцерковскому шоссе, что возле села Вита-Почтовая завязались тяжелые, кровопролитные бои.

Всю ночь далекое зарево раскрашивало кровавыми радугами небо. Всю ночь не стихал надсадный гул канонады. Комбатовцы настороженно вслушивались в грозный диалог, который вела наша 147-я стрелковая дивизия с целым армейским корпусом противника. И опять, как и в первый раз, основной удар приняли на себя регулярные армейские части. Опять сводный коммунистический батальон волей судьбы оказался на второстепенном направлении.

Весь следующий день гремела канонада. Не стихла она и на третьи сутки. Но прошла неделя, а ударному 29-му армейскому корпусу противника так и не удалось овладеть мощными укреплениями в районе Виты-Почтовой. Тогда гитлеровское командование приняло решение начать наступление на Киев с юга. 2 августа отборные мотополки их 55-го армейского корпуса панцирным клином врезались в нашу оборону на берегу Днепра. После двухдневных боев преобладающим силам врага удалось прорвать оборонительные рубежи у пригородных сел Пирогово и Мышеловка и отдельными частями выйти на ближнюю окраину города — в Голосеевский лес.

Над Киевом сгущались тучи…

Почти месяц провел коммунистический батальон в обороне на ирпенском рубеже. Уже возле Виты-Почтовой развернулось ожесточенное сражение, уже на берегу Днепра, южнее Киева, поредевшие красноармейские роты и отряды народного ополчения не первый день сдерживали бешеный натиск бронированных гитлеровских полчищ, а в районе Белогородки царила тишина.

Зарывшись в землю, изнывающие от безделья комбатовцы со дня на день ждали приказа о передислокации на новые рубежи. И такой приказ наконец поступил в начале августа. Первыми были спешно сняты с позиций артиллерийские подразделения, потом стрелковые и пулеметные роты, а во второй половине дня седьмого августа и добровольческий коммунистический батальон вышел ускоренным маршем к ближайшей железнодорожной станции Тарасовке. Там уже ждали отправки красноармейцы и ополченцы с других участков центрального сектора обороны Киева. Но куда именно, никто не ведал. Да не очень и допытывались: знали, что не на отдых.

Когда прибыл из Киева эшелон, тысячи вооруженных людей устремились в вагоны, на платформы. Кому не хватило места, взбирался на крыши, устраивался на буферах и на подножках. Так и уехали в направлении Днепра, со страхом поглядывая на небо.

В Киеве эшелон встретили представители из штаба обороны города, и бойцов прямо с вокзала развели на самые угрожающие участки оборонительного рубежа. Коммунистический батальон получил приказ немедленно окопаться за Плодоягодным институтом в районе Голосеевского леса. Однако в пути его вдруг повернули на Соломенку. Лейтенант для особых поручений при штабе обороны Киева привел ошарашенных комбатовцев в тенистую рощицу около заброшенной трехкупольной церкви и приказал ждать дальнейших распоряжений. Хлопцы улеглись на запыленной траве между оплывшими холмиками давних могил и словно бы не замечали, как сотрясается земля от грохота близких боев. Даже бодрились, не подавали виду, что на сердце кошки скребут.

— Ну, братва, отсюда самая краткая дорога в рай, — пробует кто-то шутить.

— Погоди малость с раем. Сначала пусть архангелы проверят, сколько на твоей шее висит грехов. Гляди, твое место в аду и окажется…

— Чудак ты, ей-богу. Ну, что за резон меня в ад отправлять, когда на земле я сквозь такое пекло пройду, где и чертям стало бы тошно.

Раздается смех. Но смех недружный, вялый, какой-то вымученный. Каждого сверлит мысль: а что дальше? Ответа хлопцам не пришлось долго ждать. Примерно через полчаса к причудливой, сплетенной из железных прутьев церковной ограде подкатила серая от пыли «эмка». Из нее легко выскочил военный с комиссарской звездой на рукаве. Студенты сразу узнали в нем бывшего преподавателя истории партии Антона Филимоновича Остапчука. Худой, загоревший, с запавшими глазами и покрасневшими от бессонницы веками, Остапчук нисколько не напоминал того солидного, всегда тщательно выбритого доцента университета, с которым они не раз отправлялись на прогулки к гирлу Десны и на Салтановское озеро, на Рославльские острова и в Боярские леса.

— Становись! — раздалась команда майора Кострыбы.

Бойцы вскочили, привычно выстроились поротно. Застегивая на ходу воротник гимнастерки, навстречу комиссару бросился командир батальона. Коротко отрапортовал.

— Вольно! Садитесь… — и Остапчук тоже опустился на мраморную могильную плиту. Снял фуражку, чтобы вытереть платком вспотевший лоб, и хлопцы увидели: волосы его стали совсем седыми. — Друзья мои! Я прибыл сказать, что командование поручает вам чрезвычайно трудное и ответственное задание. Как стало доподлинно известно, Гитлер придает захвату Киева исключительно важное значение. Не случайно же столько раз приказывал он своему любимцу фельдмаршалу фон Рейхенау овладеть столицей Украины. И столько же раз его приказы не выполнялись. Киев — первый город во всей Европе, у стен которого вот уже почти на месяц остановлены бронированные немецкие полчища. Те полчища, которые в считанные дни ставили на колени целые страны, сокрушали отборнейшие армии. Киев — первый город в Европе, который, оказавшись в осаде, не дрогнул. Недаром фашистский генштаб стянул сюда лучшие дивизии вермахта. Положение, однако, создалось сейчас тяжелое, как никогда. За прошедшие сутки отдельным подразделениям противника удалось проникнуть на окраины города. Сейчас бои идут в районе аэропорта и на Голосеевских высотах. Враг не жалеет сил, бросает в бой все новые и новые резервы, чтобы расчленить нашу оборону и прорваться в центр города. Только что получено донесение: какому-то подразделению гитлеровцев удалось просочиться сквозь наши боевые порядки и выйти на Батыеву гору. А это — стратегический ключ к Киеву. Если враг закрепится там и получит артиллерийское подкрепление, города нам не удержать. Вот командование и поручает вам совместно с ополченцами трамвайно-троллейбусного депо выбить фашистов с Батыевой горы. От выполнения этого задания зависит, как долго Киев будет в наших руках…

Тишина. Взгляды бойцов обращены к горе, высившейся в полукилометре над распадком Мокрого яра. Сегодня именно там будет решаться судьба Киева — их личная судьба.

— В бой я пойду вместе с вами…

Это был последний бой для коммунистического батальона. Тут, за Киевом, на опушке леса, выходившего на Васильковский мощеный тракт, и закончился короткий, но славный путь добровольческого подразделения. От красных университетских стен через военные Броварские лагеря и ирпенские оборонительные рубежи, через Батыеву гору вел юношей этот путь к тем далеким горизонтам, за которыми скрывалась победа, плутал полями, опаленными огненными валами, освещался кровавыми отблесками войны. Но все же судьба как будто щадила вчерашних студентов, отводила от них свои жестокие удары. По-настоящему хлопцы взглянули смерти в лицо лишь на Батыевой горе. И, пожалуй, этой старой ненасытной химере пришлись не по нраву бесстрашные юноши. Потому что в тот же день она заманила их в свою кровавую западню на край Голосеевского леса, ослепила, оглушила, не одного усыпила навеки.

Не успел батальон даже перевести дух после ожесточенного ночного боя, как из штаба обороны города передали приказ: немедленно выступить на подкрепление частей 147-й стрелковой дивизии, которая уже много дней и ночей держала оборону на Голосеевских высотах. Этого требовала обстановка.

Минувшим вечером, когда комбатовцы вместе с ополченцами брали в железное кольцо Батыеву гору, командование одной из немецких дивизий, почти месяц безуспешно топтавшихся под стенами столицы Украины, послало в штаб 6-й армии следующее донесение:

Это долгожданное донесение было немедленно вручено фельдмаршалу Рейхенау, а уже он поспешил доложить радостную весть самому Гитлеру. Немецкие генералы настолько были уверены в своих силах, что даже разрешили себе намного преувеличить локальные успехи. Никакие немецкие части в Киев не вступали и уличных боев не вели, хотя, удерживая Батыеву гору, они, конечно, могли парализовать жизнь столицы Украины. Получив эту радиограмму, Гитлер отдал распоряжение провести на следующий же день на Софийской площади торжественный парад победителей в честь триумфа немецкого оружия. Но комбатовцы и ополченцы ценой своей крови за ночь внесли существенные коррективы в намерения Гитлера.

В штабе 29-го немецкого армейского корпуса, войска которого наступали на столицу Украины из района Василькова, о потере Батыевой горы стало известно уже на рассвете. Чтобы не допустить огласки об очередной неудаче и наконец-то выполнить приказ фюрера, командир корпуса генерал Феккенштедт распорядился немедленно начать генеральный штурм Киева, введя в действие все наличные резервы. Одновременно с 29-м армейским корпусом на штурм должны были пойти дивизии 55-го корпуса из района Обухова.

Ровно в шесть утра 8 августа немецкие войска перешли в решительное наступление на двух направлениях — с юга по Обуховскому шоссе на село Пирогово и с запада вдоль Васильковского тракта на Голосеево. Обескровленные тяжелыми многодневными боями, поредевшие красноармейские части не могли устоять перед мощным концентрированным ударом врага. Вот тогда штаб обороны Киева принял в разгар боя решение: направить к селу Пирогово бронепоезд киевских железнодорожников. Внезапное появление крепости на колесах вызвало панику в стане противника. Первая атака врага была сорвана. Но на Васильковском направлении обстановка усложнялась — фашистам удалось потеснить наши части вплоть до самых корпусов Лесотехнического и Плодоягодного институтов. К тому же из данных авиаразведки стало известно: из Василькова в район Голосеевских высот прибывает штурмовая эсэсовская мотобригада. Было ясно, что без дополнительных резервов на этом направлении не сдержать натиска преобладающих сил противника. А где срочно взять резервы? У штаба обороны города не было иного выхода, как бросить на укрепление Голосеевского плацдарма коммунистический батальон, только что вышедший из боя совместно с ополченцами и подразделениями военных училищ.

Средь бела дня занимали комбатовцы рубеж, который в приказе назывался «второй траншеей ближних подступов». Но попробуй занять траншею, которая уже более часа находилась в руках противника. Рубеж обороны пролегал по изрытому бомбами и минами, проржавевшему от гари плацу перед самыми институтскими зданиями. Оглохшие, до предела изнуренные, с забинтованными руками и головами, красноармейцы оборонялись прямо в воронках отдельными группами. Комбатовцы немедленно рассредоточились между ними.

Враг не заметил появления резервов и не ответил артиллерийским огнем. В сущности, ему сейчас было не до этого. Перед самым прибытием коммунистического батальона в Голосеево защитники Киева отбили третью, самую ожесточенную, вражескую атаку, после чего наступило кратковременное затишье — противник зализывал раны. Лишь злобно трещали пулеметы и сухо щелкали отдельные винтовочные выстрелы.

После ночного боя Андрей старался больше не разлучаться с Анатолием. Вместе перебегали изрытый воронками институтский двор, рядом ползли по закопченным кочкам к переднему краю. Несколько раз натыкались на раненых, которые, оставляя кровавые следы, с трудом тянулись в овражек к перевязочному пункту. Но чаще попадались убитые. «А где живые? — спрашивали себя хлопцы. — Где те, кто столько дней отражали удары бронированного кулака гитлеровских войск? На ком же держится этот рубеж?»

На противоположной стороне плаца, над крутым откосом лесного оврага, перед обширной опытной плантацией крыжовника, Анатолий вскочил в бомбовую воронку и стал готовить пулемет к бою. Андрей тоже опустился на дно соседней воронки. Опустился и увидел в ней бойца без пилотки, в разодранной на груди гимнастерке. Он лежал на спине, неестественно раскинув руки, и застывшими, будто стеклянными, глазами уставился в безоблачное небо. А по его закопченным, запавшим, давно не бритым щекам обильно катились слезы.

— Вам помочь? — Андрей тронул за плечо незнакомца.

Тот не ответил, не шелохнулся. Можно было подумать, что он крепко спит с открытыми глазами. «Наверное, контужен», — решил Андрей, глядя на расширенные зрачки красноармейца, в которых не было ни мысли, ни чувства.

По всему переднему краю слышалось шуршанье лопат в сухой почве. Комбатовцы зарывались в землю, готовились к бою.

— Толя, слышишь, Толя! — крикнул Андрей, оглядывая из воронки поле боя. — Ты погляди, тут же целое кладбище вражеских танков!

Между опушкой леса и Васильковским трактом на выжженном питомнике Плодоягодного института, уткнувшись стволами пушек в землю, застыли восемь обгоревших немецких танков. И все почти на одной линии метров за двести. Лишь девятый маячил перед самыми нашими окопами.

— Таким «урожаем» не стыдно похвалиться, — откликнулся Мурзацкий. — Славно поработала наша бутылочная артиллерия!

— А этот гад едва не прорвался, — показал Андрей на одинокую машину перед окопами. — Нашелся все же молодчина, подбил.

При этих словах боец, беззвучно плакавший на дне воронки, внезапно вскочил на ноги, прижал к потрескавшимся, запекшимся губам грязный, окровавленный палец:

— Не говори так! Тс-с! Это несчастье… Подбит наш танк…

Андрей с ужасом глянул на бойца: все ли в порядке у него с рассудком? Бывалые фронтовики рассказывали, что иногда в бою и такое случается. На танке четко виднеется черно-белый крест, а красноармеец твердит: танк советский!

— Не смотри на меня как на сумасшедшего… Я правду говорю: это наш танк. Водил его в бой против фрицев один отчаянный парень из ополченцев, — вдруг его надтреснутый голос прервался, щетинистый подбородок задрожал. Пересилив себя, боец продолжил свой рассказ про одну из самых трагических страниц голосеевских боев.

…После восхода солнца 8 августа перед земляными укреплениями советских частей появились немецкие танки. Они двигались, как на марше, без единого выстрела и не вдоль шляха, где накануне саперами были установлены мины, а через опытные поля Лесотехнического и Плодоягодного институтов, видимо рассчитывая ворваться на окраины города кратчайшим путем. Перед эскарпами защитники остановили их плотным артогнем. Танки отошли. Но тогда по всей опушке ударила немецкая артиллерия. Полчаса, не меньше, долбила она, рвала на куски, перемешивала землю на узкой полосе между рвом и лесом, явно готовя «ворота» для атаки. И как только утихли орудия, на этот участок ринулись тупорылые панцирные чудовища. А что могла противопоставить наша пехота этому неудержимому стальному потоку? Разве что свою ненависть, мужество да бутылки с горючей смесью. И именно этим оружием безымянные герои все же остановили закованных в броню гитлеровцев.

Примерно через час все началось сначала. Артналет, стремительная танковая атака. На этот раз поредевшим подразделениям защитников Киева пришлось отступать к институтским корпусам. А вскоре фашисты после очередного артналета бросились в третью, самую ожесточенную атаку. Защитники приготовились к смертельному поединку, сжимая в руках последние связки гранат, как вдруг на их глазах развернулась необычная картина: немецкие танки внезапно открыли стрельбу друг по другу. Да, да, они в упор расстреливали один другого, ошалело мечась по полю. Красноармейцы видели, как запылала одна машина, клюнула стволом пушки в землю другая, юлой завертелась третья… Остальные беспорядочно рассыпались кто куда в непроглядной пылище. Лишь один танк с крестом на башне на бешеной скорости мчался к нашим окопам.

— Он несся прямо на меня. Я уже видел, как траки вгрызаются в сухую землю, и решил… — дрожащим голосом исступленно вел свой рассказ контуженый боец. — Я прижал связку гранат к груди, твердо решившись броситься под гусеницы. Я не слышал, как по окопам передавалась команда: «Танк не подбивать!» Я ждал, ничего не слыша и ничего не видя, кроме бронированного чудовища. Но танк почему-то пошел не на мой окоп, а мимо. Когда же он поравнялся со мной, я что было силы швырнул гранаты… Танк содрогнулся и застыл, окутавшись дымом. А через несколько секунд из люка показалась залитая кровью голова. К танку бросились наши бойцы и вытащили из него раненого ополченца. Вы понимаете, что стряслось? Я погубил героев…

В отчаянии красноармеец обхватил голову руками и рухнул на землю. А пораженный Андрей, словно изваяние, застыл на коленях.

— А может, это ошибка. Может…

— Нет-нет, никаких ошибок! Я тоже помогал раненому ополченцу выбираться из люка. Когда его несли в медпункт, он просил, чтобы не сообщали о несчастье его отцу. Фамилия его Ковтун, а депо работает…

Андрей окаменел: так вот какая судьба Миколы Ковтуна, вот что случилось с немецким танком, захваченным комбатовцами за Ирпенем!

Тем временем обезумевший боец стал выбираться из воронки.

— Ты куда? Убьют ведь!

— В штаб. Я должен все рассказать… Я больше не могу… — будто привидение, красноармеец шел во весь рост.

Но не ступил и десяти шагов, как разразился артналет. Яростный, беспощадный. Уже от первых взрывов все вокруг заходило ходуном. Гром, огонь, смрад и страх прижали комбатовцев к шероховатому, израненному лицу земли. Она глухо стонала под испепеляющим огненным шквалом, стонала и дрожала как в лихорадке. Глыбы ее, опаленные и прокопченные едким дымом, взлетали высоко в небо и градом осыпались на спины бойцов. И казалось, не будет конца-края этому пеклу.

Но огненный шквал утих так же внезапно, как и начался. И ужасающе неправдоподобной показалась тишина тем, кто уцелел.

Андрей лежал, весь обсыпанный землей, и не хватало у него сил не то чтобы встать, но даже разомкнуть веки. Кружилась голова, больно звенело в ушах, казалось, он неудержимо падает, переворачиваясь, в черную пропасть. «А может, это смерть? Может, вот так и оставляет человека жизнь, когда тело перестает повиноваться разуму, а чувства медленно угасают в леденящей пустоте?..»

— Анатолий! — в ужасе крикнул Андрей изо всех сил и с трудом поднялся на ноги, пытаясь побыстрее выбраться из этой могилы.

Но было поздно. В нескольких сотнях метров от воронки он увидел густые цепи эсэсовцев, которые приближались короткими перебежками.

Оборона молчала, словно вымершая.

Не встречая сопротивления, эсэсовцы осмелели и пошли в полный рост. «Неужели они до самого Крещатика дойдут победным маршем?» — ужаснулся Андрей.

— Огонь! Разве не видите? Огонь! — завопил он.

Но бойцы, как ему показалось, откликнулись лишь недружными, одиночными выстрелами.

— Обходят! Окружают! — вдруг где-то рядом послышался неистовый крик.

Оборона дрогнула. Под ураганным огнем автоматов и пулеметов комбатовцы, ополченцы, красноармейцы бросились от институтских корпусов к ближнему лесу. Но сколько их, распластанных, неподвижных, осталось навсегда лежать на том коротеньком отрезке от окопов до кустарников за стенами Плодоягодного института!

Только здесь, лежа в зарослях изрядно иссеченного осколками и пулями орешника, Андрей узнал от своих однополчан, что во время последнего артиллерийского обстрела погиб майор Кострыба. Ротного командира они похоронили еще на Батыевой горе. Так что их добровольческий коммунистический батальон оказался обезглавленным.

— Хлопцы мои дорогие, ни шагу назад! Вы слышите меня, хлопцы? Коммунистический, ни шагу назад!..

Это был голос комиссара Остапчука. Откуда взялся Антон Филимонович в этом аду, понять было трудно. Однако его появление в столь критическую минуту на поле боя подняло дух бойцов.

— Как не стыдно, хлопцы? Танков не боялись, Батыеву гору отбили, а тут… Кому дорогу в родной дом открываете?

А цепи эсэсовцев подкатывались все ближе и ближе. Вот они уже миновали обезображенную снарядами и пулями кирпичную коробку института. Казалось, еще мгновение — и они опрокинут, растопчут поредевшие боевые порядки защитников Киева.

Но вдруг за их спинами: дук-тук-тук!.. Дук-тук-тук!..

Комбатовцы с удивлением подняли головы: родной, знакомый, такой желанный говорок отечественного «максима». В этот момент он показался бойцам чем-то вроде материнской песни. Но кто тот смельчак, что отважился чесануть в спины фашистам с институтской крыши? Нет, не разглядишь его за густым дымом, валившим из окон. Однако все хорошо видели, как пузырилась черными фонтанами земля под ногами эсэсовцев, как институтский плац покрывался, словно вороньем, неподвижными черными заплатами. Попав под разящий кинжальный огонь, вымуштрованные эсэсовцы заметались. Но пули, меткие пули с крыши горячими гвоздями навечно пришпиливали их к украинской земле.

— Хлопцы, вперед! Они уже бегу-ут!.. — вдруг донесся радостный крик с пылающего здания института.

— На крыше Мурзацкий! Наш Толя-пулеметчик! — не помня себя от радости, вскочил на ноги и бросился в атаку Андрей. — Быстрей на выручку Мурзацкого!

А пламя длинными оранжевыми полотнищами быстро подбиралось к институтской крыше. Без команды выскакивали из своих случайных гнезд комбатовцы, неровными рядами ринулись между кустарников по вражеским трупам к пылающему зданию. А призывно-захлебывающийся пулеметный говор «максима» как бы подбадривал их, дружески поощрял:

— Я ту-ту-тут… Я ту-ту-тут…

Но вдруг на их глазах с треском рухнула крыша. И в тот же миг оборвался неутомимый голос пулемета.

Лавина атакующих остановилась, словно окаменела.

— За Толю-пулеметчика! Вперед! — бросается первым Андрей.

— Вперед! — пронеслось от края и до края по линии обороны.

Неудержимый вал покатился по ярам и перелескам. Мчался в том неудержимом потоке и сводный коммунистический батальон. Сильно поредевший, обескровленный, он осуществлял свой последний, самый стремительный рывок. Ворвавшись на сданные утром позиции, бойцы залегли. На изрытых бомбами, снарядами и минами, прошитых невообразимым множеством пуль и осколков позициях на краю Голосеевского леса и закончил свой боевой путь добровольческий студенческий коммунистический батальон. Закончил, чтобы его продолжали другие.

Уже вечером 8 августа в Киев прибыли три отборные бригады десантников и с ходу ринулись в наступление. Их удар оказался настолько стремительным и неожиданным для врага, что на следующий день наши части вышли на рубеж сел Пирогово — Красный Трактир — Пост-Волынский. А тем временем новые соединения все прибывали и прибывали из тыла. Они продолжали оттеснять гитлеровцев все дальше и дальше от столицы Украины.

Понеся тяжелые потери, немецкие дивизии ударной 6-й армии фельдмаршала фон Рейхенау вторично были вынуждены перейти к длительной обороне.

Студенты-воины уже не принимали участия в этом успешном контрнаступлении. Обескровленное, потрепанное в жестоких схватках с превосходящим по численности врагом, их добровольческое подразделение после голосеевских боев было отведено с передовой и расформировано. Как ночной метеор, ярко вспыхнув, угасает в атмосфере, не долетев до земли, так и коммунистический батальон исчез, сгас в водовороте грозных событий сорок первого года.

Правда, бывших комбатовцев впоследствии встречали и в госпиталях, и в регулярных частях, и в партизанских соединениях. Одни из них были уже комиссарами или командирами, другие же так и остались рядовыми воинами. А студенческий поэт Андрей Ливинский попал в августовские дни сорок первого в разведывательный отряд особого назначения при штабе обороны Киева.

Сквозь не утихающий ни на миг грохот мостовых кранов, лебедок, карусельных станков на все депо прозвучал отчаянный крик:

— Воды! Химчуку плохо!..

И сразу прервался металлический лязг. Десятки голов повернулись в тот конец цеха, где возле наполовину обшитого броней паровоза, уткнувшись головой в землю, стоял на коленях старый Химчук. К нему бросились слесари, подхватили под руки, брызнули водой в лицо. Он устало раскрыл веки.

— Что с тобой, Гаврило?

— Пустое, — попытался улыбнуться, но дрожащие губы лишь болезненно искривились. — Просто малость голова закружилась…

Однако это была простая отговорка. Сам он прекрасно понимал, что не простое головокружение свалило его с ног. Уже несколько суток тяжелый недуг гнездился во всем теле, как ни старался его пересилить. Не мог же Гаврило Якимович вылеживаться в постели, когда все вокруг забывали и про сон, и про усталость. В те дни коллектив деповцев заканчивал сооружение второго бронепоезда, и квалифицированные рабочие руки были нужны как воздух. По вечерам, когда поясницу так цементировало, что ни шевельнуться, ни согнуться не мог от боли, Химчук начинал молить извечную спутницу старости:

— Погоди-ка немного, хворобонька. Дай срок, кончим бронепоезд, а там уж я и сам на лопатки лягу…

Но болезнь осталась глухой к его просьбам. Несколько дней ползла от сустава к суставу, как бы прощупывая их крепость, а потом дождалась удобного случая и прямо в цеху свалила с ног. Гаврило Яковлевич понял: недуг так глубоко въелся в тело, что теперь придется с ним возиться не день и не два.

— Может, врача?..

— Не надо. Пройдет.

— Домой тебе надо идти.

— Да, придется…

— Проводить?

— Сам доберусь…

Встал на ноги, кивнул товарищам на прощанье и поплелся по шпалам к выходу. Был уже вечер, хотя солнце еще высоко висело над небосклоном. Глянул на небо — оно почему-то красноватое, все в странных лиловых разводах. И рельсы на шпалах какие-то неровные, волнистые. «Температура поднимается, — решил про себя. — Оттого и во рту так сухо и горько. Быстрее бы добраться до дому! Скажу Олесю, пусть липового цвету со зверобоем заварит да печеной картошкой попарит грудь. Поскорее бы лечь…»

Хотел ускорить шаг, но ноги сделались такие непослушные, такие тяжелые, словно налиты свинцом. И в голове, как на святки бывало, колокола на все лады вызванивают.

— Что за напасть? Придется теперь Олесю со мной возиться. Мало ему, бедолаге, забот: по ночам патрулирует, днем плакаты рисует… — бормотал Гаврило Якимович, чтобы на ходу не забыться. — Впрочем, хлопотать много и не надо, только запарить липовый цвет…

Но дома внука не застал. В кухне на столе нашел записку:

— Вот тебе раз… — только и вымолвил Гаврило Яковлевич.

Еле дотащился до кровати, упал, как сноп, не раздеваясь. И долго, очень долго лежал вот так в полузабытьи. Очнулся от холода. Попытался подняться, чтобы достать одеяло, но не смог. Голова, словно чугунная гиря, тянулась к подушке, руки и ноги будто прибитые гвоздями к кровати. «Ну что ж, полежу немного, а потом укроюсь, — решил старик. — Не зима ведь — не замерзну».

Была уже поздняя ночь, когда он вдруг вспомнил, что не закрыл входную дверь. И Олесь почему-то не догадывается ее закрыть. Неужели не замечает, как знобит его деда? Забыл, как тот укрывал его маленького каждую ночь, забыл…

— Олесь! — позвал в отчаянии и вдруг вспомнил о записке на столе.

«Значит, я один тут… И Олесь не укроет меня, не заварит липового цвета со зверобоем. Потому что уехал на Полтавщину. А может, это и к лучшему. Увидел бы меня таким, извелся бы, а так он спокоен. И хорошо, что спокоен: на его век треволнений еще хватит…» Как облачка в ветреную погоду, проносились в голове старого Химчука отрывочные мысли. Но он даже не догадывался, что в это время его Олесь не на Полтавщине, а на болотистом берегу Ирпеня и через каких-нибудь полчаса в составе разведотряда особого назначения окажется во вражеском тылу.

В тот отряд Олесь попал по рекомендации полкового комиссара Остапчука. После проводов однокурсников, приезжавших с ирпенских рубежей, Олесь сразу же отправился в штаб обороны к Остапчуку, и тот направил его для начала в истребительный отряд, охранявший путепровод. С тех пор каждую ночь выстаивал он вахту у моста, а днем выпускал боевые агитлистовки. И ждал настоящего дела.

Однажды вечером к дому, в котором располагался сторожевой пост истребительного отряда, подъехала машина. Шофер вбежал в караулку:

— Кто Химчук?! В штаб немедленно!

Олесь выскочил на улицу, на ходу застегивая воротник сорочки, сел в машину, стараясь догадаться, для чего это он так срочно понадобился в штабе.

У многоэтажного дома по соседству с Софийским собором машина остановилась. Шофер проводил Химчука мимо часовых на второй этаж в просторную комнату, где находилось немало людей. Массивная, обитая дерматином дверь, ведущая в чей-то кабинет, то и дело раскрывалась, и за нею один за другим исчезали посетители. Когда подошла очередь Олеся, он, волнуясь, переступил порог. Кабинет, в котором он очутился, напоминал небольшой зал, посреди него стояли буквой «Т» два громоздких стола. Одна стена почти до половины была занавешена темной тканью, возле другой, у окон, сидело несколько военных и гражданских. Среди них Олесь сразу узнал Остапчука, который чуть заметно улыбнулся ему.

Разговор был коротким. Мрачный, пепельно-серый от усталости генерал с морщинистым лицом попросил Олеся рассказать биографию, поинтересовался, в какой мере он владеет немецким языком, и только после этого спросил:

— Готовы ли вы к выполнению спецзадания Родины?

— Да, готов! — последовал ответ.

— Погодите. Дело слишком серьезное. Речь идет о выполнении задания в тылу врага. Там никто из нас не сможет вам помочь. Там вы должны полагаться только на самого себя. Хватит ли у вас…

— Я уже сказал, — прервал его Олесь. — Всего хватит!

— Хорошо. Зачисляем вас в группу разведки. Если успешно пройдете подготовку… Короче, завтра в восемь утра вы должны быть в малом зале обкома партии. Обо всем, что вы здесь услышали, никто, конечно, не должен знать.

Олесь утвердительно кивнул головой и, не чуя под собой ног, вышел из кабинета. Вышел, как выходили из него сотни и сотни киевлян. Потому что не первый отряд для засылки во вражеский тыл формировался в стенах этого дома. Партизанские группы Подольского и Кировского районов города уже громили врага за линией фронта, другие еще только готовились к боям. А отряд, в который назначили Олеся, создавался для выполнения особых задач. Командиром отряда был назначен опытный капитан Гейченко, еще в войну с белофиннами отмеченный двумя орденами за разведывательные операции в тылу противника.

На следующий день Олесь явился в здание обкома чуть ли не за час до начала сбора. Примостившись в углу, он старался представить себе, куда поведет его дорога из этого дома. А что, если во время подготовки он окажется непригодным для работы на оккупированной территории?!.

Постепенно стали сходиться будущие разведчики. Первым вошел невысокий коренастый парень с черными густыми бровями, сросшимися на переносице. Сел у окна и уставился в газету. За ним явился сутулый широкоплечий человек в вылинявшей военной гимнастерке, с суровым худощавым лицом. Олеся поразило, что волосы у него были совсем седыми, как у старого-престарого деда. Потом дверь уже не закрывалась. Прибывшие здоровались и садились где кому понравится.

Вдруг знакомый голос заставил его вздрогнуть. Оглянулся — Андрей Ливинский. «Неужели и он будет в этом отряде?..» Широкогрудый Гейченко сделал перекличку, рассказал о цели сбора. От каждого из присутствующих требовалось безукоризненно овладеть холодным оружием, уметь неслышно одолевать различные препятствия, ориентироваться на местности ночью и в туман, перевязывать раны, маскироваться. «И это от людей, которые уже хлебнули досыта солдатской муштры, — подумал Олесь. — А как же я?.. Я ведь отродясь кинжала в руках не держал, представления не имею о воинских премудростях. Не стану ли я тут посмешищем?»

Но опасения его оказались напрасными. Как потом стало известно, при отряде создавалась группа радиосвязи, расшифровки и перевода добытых у врага документов. Именно в эту группу вместе с Андреем и попал Олесь как знаток немецкого языка.

Когда объявили перерыв, Химчук, поглощенный своими мыслями, не заметил, как опустел зал и он оказался один на один с Андреем. Тот стоял в явной нерешительности, с чуть заметной виноватой улыбкой на губах. Закончился перерыв, а они так и не обменялись ни единым словом. И позже встречались как незнакомые люди. Выполняли каждый свое задание и молчали.

И вот настало время перехода линии фронта. Отряд вывели к изгибу Ирпеня, где подразделение, стоявшее в обороне, должно было проделать ему коридор на вражескую территорию. Провожал разведчиков комиссар Остапчук. Штаб обороны города возлагал на них большие надежды. Отряд должен был осуществить рейд по тылам врага, собрать как можно более исчерпывающие сведения о намерениях фашистского командования касательно Киева и только после этого вернуться назад.

В полночь 25 августа разведывательный отряд особого назначения, в состав которого входил и Олесь Химчук, оставил передний край обороны между Белогородкой и Тарасовкой.

Первыми в темноту ступили саперы. Лишь они могли по неприметным для ненатренированного глаза ориентирам найти среди ночи проход в минных полях. Растянувшись двумя рядами, они образовали своеобразный коридор, через который разведчики и выбрались на «ничейную» землю. Согнутые под тяжестью вещевых мешков, они спустились по выжженной, изрытой воронками стерне в ложбину. Как только ноги ступили на мягкое руно приирпенского луга, саперы остановились: дальше, в туманной мгле, начиналась территория, захваченная врагом. Как сообщили в штабе стоящего в обороне на этом участке полка, фашисты не обносили здесь проволочными заграждениями свой передний край, видимо не собираясь долго задерживаться на этом рубеже. Не ставили они и минных полей. Так что отряд должен был с этого луга прокладывать себе дорогу самостоятельно.

Минута прощания. И вот уже замыкающий в группе разведчиков исчезает во мраке. А саперы так и остались стоять в ложбине. Сколько подобных групп уже проводили они через минные поля и проволочные заграждения к вражеским позициям в тревожные летние ночи сорок первого года! Как дождевые капли в безграничном небесном пространстве, рассеивались эти безымянные группы по оккупированной территории. Одни из них, пройдя с боями сотни километров по вражеским тылам, возвращались малочисленные и обескровленные. Путь других напоминал вспышки падающих звезд. Был он коротким и ярким: где-нибудь на окраине неизвестного села или на перекрестке лесных дорог обрывался в неравной схватке с превосходящим противником. Третьи же, как челны в разбушевавшемся море, месяцами носились по лесам, вырастали в партизанские соединения, которым суждено было не один год рейдировать в тылу врага. Но ни одна из разведгрупп, проходя по минному полю между двух рядов саперов, не ведала, какая судьба ждет ее за этой ложбинкой.

Было уже за полночь, когда отряд капитана Гейченко, проникнув через предполагаемое боевое охранение врага, достиг противоположного берега Ирпеня. Отсюда разведчики и должны были выйти в заданный район между Коростенской и Казатинской железнодорожными ветками, где немецкое командование, по некоторым данным, сосредоточило крупные силы для нового наступления на столицу Украины. Путь вверх по течению реки оказался значительно легче, чем предполагалось. За двое суток отряд ни разу не ввязался в бой, хотя близ села Ярошевки ему едва удалось выскользнуть из-под самого носа гитлеровцев.

Произошло это так. На рассвете третьего дня похода разведчики вышли к шоссе, которое вело из Радомышля на Фастов. Еще издали услышали мощный рокот множества моторов. А когда подошли вплотную, увидели такую картину: по мостовой нескончаемым потоком ползли грузовые автомашины с солдатами, обтянутые брезентом подводы, пушки разных калибров. От местных крестьян гейченковцы знали: после захода солнца противник на всю ночь прекращает всякое движение по дорогам. Таков порядок. Что же заставило гитлеровцев нарушить его? Куда, с какой целью перебрасываются эти воинские части?..

По приказу командира отряд расположился на поле уже созревшего подсолнуха в ожидании, когда движение на дороге прекратится и можно будет перебраться в лес, видневшийся невдалеке за шоссе. А тем временем капитан Гейченко выделил две группы бойцов. Одна должна была проникнуть в ближайшее село Дедовщину и узнать от колхозников, сколько времени продолжается это усиленное движение, а другая получила задание пробраться незаметно к шоссе и постараться установить номера двигающихся частей, характер их вооружения.

Перед самым восходом солнца фашисты заметили у реки разведчиков, возвращавшихся из Дедовщины, и открыли по ним стрельбу. Кто знает, как бы сложилась судьба этой группы, если бы поблизости не было заросшего густой осокой болота, в которое бойцы и устремились. Немцы с четверть часа постреляли в заросли, но преследовать смельчаков не рискнули. То ли не захотелось лезть в болото, то ли не имели на это времени.

В тот же день, ровно в девять вечера, штаб обороны Киева принял такую радиограмму:

С тех пор каждые сутки разведцентр 37-й армии в Киеве принимал донесения о перемещениях противника в треугольнике между Коростенской и Казатинской железными дорогами, о зверствах оккупантов и о развертывании партизанского движения, об экономической политике гитлеровцев. Но вдруг 8 сентября очередная радиограмма от капитана Гейченко почему-то не поступила. Не получили от него вестей и на следующий день. Незримая нить, связывавшая группу смельчаков с советской землей, оборвалась.

…7 сентября утром под моросящим дождем отряд вброд перешел Ирпень выше села Сущанка и остановился в старом сосновом бору на отдых. Уже двенадцать дней рейдировал он по оккупированной территории, двенадцать дней недосыпали и недоедали бойцы, выполняя ответственное боевое задание. Уже пяти человек недосчитывался капитан Гейченко, но те, что остались, каждую ночь расходились в разные стороны: в район Брусилова — уточнить расположение тайного немецкого аэродрома, в Фастов — установить, штаб какого соединения там разместился. И каждый раз добывали столько ценных новостей, что радист Маточка едва успевал передавать их в Киев в точно обусловленное время.

За два дня перед этим в лесистом овраге, где временно базировался отряд, вдруг появились эсэсовцы. Чтобы избежать с ними стычки, разведчики скрытно сменили место стоянки. Но и на безымянном островке среди болот эсэсовцы не дали покоя. Сомнений не оставалось: немецкое командование знает о существовании разведотряда Гейченко. Может, была перехвачена радиограмма, а может, кто-то из местных предателей донес о появлении в этом районе советских бойцов. Командиром было принято решение: немедленно перебраться в Коростышевские леса.

Когда стемнело, двинулись в путь. Шли всю ночь без отдыха, минуя села и хутора. Несколько раз переходили взад и вперед Ирпень, чтобы запутать следы. Однако до Коростышевских лесов добраться затемно так и не успели. Восход солнца застал их за большим селом Сущанка. Продолжать рейд средь бела дня было рискованно. Командир приказал найти в лесу удобное место для дневки. Как только это было сделано, бойцы рухнули на землю и мгновенно уснули. Только Олесь Химчук все переворачивался с боку на бок, стонал, прижимая к груди правую руку.

Поход по территории, запятой врагом, явился для него суровым жизненным экзаменом. И чем дольше продолжался этот экзамен, тем больше убеждался юноша, что не по силам ему сдать его успешно. Во время ночных переходов он не в состоянии был нести такой груз, какой несли другие. Все время товарищи вынуждены были ему помогать. Но и с облегченной выкладкой Олесь еле успевал за отрядом.

В последние дни в довершение ко всему стало ныть предплечье правой руки. Когда все отдыхали, он вертелся на земле, не находя места от боли. Но на этот раз даже у Олеся вскоре усталость заглушила боль. Поскрипев зубами, он тоже впал в забытье. Однако спать ему долго не пришлось. Когда солнце повернуло с полудня, его разбудили взволнованные голоса:

— Подвода! Двое неизвестных…

— Задержать! — приказал командир.

Несколько минут Олесь лежал с закрытыми глазами, но как только в кустах зашуршало, поднял голову. В сопровождении разведчика сквозь заросли продирались двое пожилых, в рваной одежде мужчин. Из разговора капитана Гейченко с задержанными Олесь понял: эти двое были вчерашними колхозниками, в их родном местечке Корнин немецкого гарнизона нет, а «новый порядок» охраняет староста с полицаями. Командир как бы между прочим поинтересовался, не слыхали ли они про существование аэродромов или военных складов противника, как охраняется близлежащая железная дорога, не приступил ли к работе местный сахарный завод.

Разговор становился все более интересным. Один за другим просыпались разведчики, подходили к своему мудрому командиру и молча рассаживались полукругом.

— А какое настроение у крестьян?

— О настроении лучше не спрашивайте. К горю наш люд привычен. И при царе хлебали его вволю, и при пилсудчиках было его по горло. Но такого, как сейчас, никто не помнит. Нынче человек и понюшки табака не стоит. Я уж молчу о грабежах. Жизни не стало! На днях в соседнем селе старого активиста, одного из основателей колхоза, ночью с постели ироды подняли и на майдан вывели. Думаете, повесили? Нет, отпустили. Живот вспороли, кишки выпустили и отпустили. Мол, иди, агитируй за красную коммунию…

— А мою племянницу двадцатилетнюю… — перебил напарника другой корнинец, — мою племянницу с дитем грудным к крылу ветряка привязали. А ну, посмотри, сказали, где твой большевицкий командир теперь воюет. Так целый день и крутили ее, пока ветер не утих. А потом еще и хоронить целую неделю не давали. Лежала за селом, пока воронье глаз не выклевало. И все эти беды не только от немца, а и от своих бывших «обиженных»!

— Почему же народ терпит и не борется? Предателей ведь горстка.

— Горстка… А кто же с той горсткой станет бороться? Детвора, старики или женщины безоружные? Кто мог бороться, тог в Красной Армии. Только где она нынче?

— Красная Армия скоро вернется.

— Скорее бы! Потому как если не поспешит, одни погосты да пепелища будут на ее пути. Замучают, со свету сгонят нас выродки поганые. Кары на них нет!..

Через некоторое время гейченковцы в сопровождении двух корнинцев двинулись на запад. Сначала шли лесом, потом свернули на кукурузное поле. Колхозники знали тут каждую ложбинку, каждый куст, поэтому незаметно вывели бойцов глухими закутками, через сады и огороды к самой управе в центре местечка. Налет был настолько неожиданным, что полицаи не успели даже из помещения выскочить: две или три гранаты закончили дело…

…Солнце клонилось к закату, когда отряд, пополнив продовольственные запасы, оставил Корнин. Отсюда путь разведчиков лежал к Житомирскому шоссе, на котором, по словам местных жителей, не прекращалось интенсивное движение немецких войск. Шли всю ночь с короткими привалами. На рассвете достигли магистрали Житомир — Киев в том месте, где она пересекалась с безымянным ручьем, притоком реки Тетерев. На шоссе движение еще не началось, однако оставаться вблизи него было небезопасно: из утренней мглы вот-вот могла показаться колонна танков или автомашины. Но едва половина бойцов переправилась перебежками через широкое шоссе, заранее выставленные наблюдатели подали сигнал: с коростышевского направления приближается группа мотоциклистов.

Как быть? Переждать, пока они проскочат, или же продолжать перебираться остальным через шоссе? А может, попытаться взять «языка»?

По команде капитана Гейченко залегли по обе стороны дороги. Замерли. Из засады разведчикам было хорошо видно, как спустились в ложбину несколько мотоциклистов, как они миновали мостик через ручей и стали подниматься по склону. Ехали на малой скорости, точно прощупывали окружающую местность. Несомненно, это был разведывательный дозор.

Олесь как шел последним в колонне, так и остался крайним над откосом. Он чувствовал, как от волнения горячая струйка вливается в сердце, а ступни ног покрываются холодным потом. Скорее бы все началось!..

Не более чем через две-три минуты вдалеке, на противоположном склоне ложбины, появился легковой автомобиль, издали похожий на черепаху. За ним — грузовик, в кузове которого виднелись солдатские каски. Дальше шоссе было пустынным. Какое же решение примет командир?

У капитана план операции возник мгновенно. Как только мотоциклисты промчались мимо, он показал пулеметчикам на противоположный склон ложбинки.

— Видите, какое расстояние между автомашинами?

Пулеметчики утвердительно кивнули.

— Интервал между ними вряд ли изменится… Вы должны сейчас отбежать отсюда на такое же расстояние и залечь. Отряд уничтожит грузовик с солдатами, ваша задача — накрыть легковушку. По возможности прихватите «языка». Отходить на север вдоль ручья. Сбор в лесу на крик иволги. Вопросы есть? Тогда за дело!

Пулеметчики, словно призраки, исчезли в придорожных кустах. А бойцам был отдан приказ: автомашину по команде подорвать, а гитлеровцев уничтожить!

Вот профырчал черный «опель». Вот из ложбины высунулся, точно из-под земли, радиатор грузовика. Сорок метров отделяет его от Олеся, тридцать, пятнадцать… Вдруг — пронзительный свист. Десяток рук взметнулось с гранатами над запыленным бурьяном, а в следующее мгновение утреннюю тишину разорвали взрывы. Затрещали выстрелы, неистово закричали гитлеровцы в перевернутой, охваченной пламенем машине.

Когда Олесь поднял голову, то увидел огромный костер. Полыхала куча металла, которая только что была грузовиком, пылала вокруг земля. Лишь теперь он вспомнил о зажатой в руке бутылке с зажигательной жидкостью. «Неужели забыл бросить?» Поднялся на колено, размахнулся, но услышал почти у самого уха крик:

— Ложись! Убьют!

От резкого толчка в плечо Олесь упал. Прижался щекой к шершавой земле. Значит, его кто-то оберегал в этой жаркой стычке!

На противоположной стороне шоссе дважды засвистели. Это — сигнал к отходу. Спотыкаясь, Олесь бросился через дорогу. Почувствовал, что кто-то бежит рядом. Оглянулся — Андрей. Так вот кто только что спас ему жизнь!..

Через час отряд был уже далеко от магистрали Житомир — Киев. Возбужденные бойцы легко и быстро шагали по лесной просеке, как будто и не было многокилометрового ночного перехода, весело делились впечатлениями о только что проведенном бое. Хотя «языка» и не удалось захватить, зато несколько десятков гитлеровцев уже никогда больше не будут топтать украинскую землю!

Впереди Олеся тяжело ступал плечистый детина с ручным пулеметом на плечах. Забавно жестикулируя одной рукой, он рассказывал о своих приключениях:

— Так, значится, мы и договорились: сначала я «опель» по скатам чешу, а как только они дух выпустят, прижму огнем пассажиров, чтобы смирненько ждали, пока второй номер к ним подползет. И что же вы думаете? Не успел и пяток пуль выпустить, как легковушка — кувырк в кювет. Я кричу напарнику: вперед! И сам, ясное дело, подхватываюсь. Пока добежали, шофер отдал концы: передавило его дверкой надвое, как спелый огурец. Мы в машину — пусто! А очень сомнительно, чтобы обычного шофера да целый взвод пехоты охранял. Наверняка была там какая-то большая цаца. Но удрала! Я бы ее, конечно, и под землей отыскал, но послышался сигнал к отходу. Вот только и трофеев что эта торба, — показал на желтый портфель с блестящими никелированными замками, который нес рядом второй боец.

— А что в нем?

— Бумаги какие-то. Написаны не для меня, по-немецки.

— Ничего. Химчук разберется. Эй, Олесь!

— А где Маточка? — вдруг спросил капитан. — Куда девался радист?

Только теперь разведчики заметили: между ними не было Маточки-радиста. Победное настроение как рукой сняло. Что могло с ним случиться? Остановились. Ждали с полчаса. Призывно, устало кричала «иволга». Но тщетно. Тогда командир послал двух бойцов на розыски, условившись о месте и времени встречи.

Уже солнце подбивалось к полудню, когда отряд перешел вброд речушку Белку и остановился на отдых в зарослях ивняка. Олесь прилег на взгорке и стал просматривать бумаги в трофейном портфеле. Среди многочисленных распоряжений, циркуляров, инструкций увидел пакет с сургучными печатями. Разорвал: приказ командиру 48-го корпуса о наступлении из дельты Десны в тыл 5-й советской армии. А еще увидел толстую тетрадь в дорогой пергаментной оправе с металлическими застежками. Открыл обложку и прочитал: «Записки солдата фюрера».

— Хлопцы, тут дневник немецкого офицера.

Подошел капитан Гейченко, полистал тетрадь и хмуро бросил:

— Читай вслух. Узнаем, с кем имели дело…

Олесь оперся на локоть и неспешно начал переводить написанное…

«Мой бог! Если бы ты смилостивился и продлил жизнь своего покорного раба Освальда Марии фон Ритце до окончательного триумфа дела фюрера немецкой нации, он превратил бы этот день в свой величайший праздник. Ведь именно ради этого благословенного дня пять лет назад я снял постылую мантию адвоката, надел мундир офицера вермахта и вместе с многомудрым, дальновидным братом Вольфгангом понес знамя третьего рейха на земли, которым суждено стать навеки арийскими. Трех лет хватило нам, чтобы напрочь укрепиться одной ногой на фиордах Норвегии, а другой — на берегах Адриатики. Всего три года! И вот снова 15 мая 1941 года я получаю (конечно, не без помощи моего любимого Вольфганга) высокопрестижную должность офицера для особых поручений при командующем нашей прославленной 6-й армией фельдмаршале фон Рейхенау. Я должен стать свидетелем грандиознейших событий, какие когда-либо знала история!

Зной… Нестерпимый, удушающий зной, как будто на дворе был не сентябрь, а середина лета. Даже листья на кустах свернулись. Воздух горячий, неподвижный. Дышать тяжело, едкий пот заливает глаза, мучит жажда.

Но гейченковцы словно бы и не замечали жары. Лежали в ивняке и внимательно слушали Олеся. Несколько часов подряд слушали. Так вот какая она, душа фашиста! Сколько цинизма в каждой строке, сколько жестокости и заносчивости!

— Хлопцы, а вы обратили внимание, как под конец «Записок» изменился тон у этого нацистского фона?

— Еще бы! Надеялся победным маршем до самого Тихого океана за четырнадцать дней дотопать, а вместо этого пришлось каждую пядь нашей земли брать с боя. Вот и скис гитлерюга.

— Слушайте, а какой сегодня день войны?

Стали подсчитывать. Но так и не определили точно — семьдесят девятый или восьмидесятый…

— А собственно, кому это нужно?

— Очень даже нужно. Разве забыл пророчество генерала Гальдера: война против России будет выиграна в течение четырнадцати дней… Не мешало бы напомнить теперь тому Гальдеру, что уже восемьдесят дней миновало, как война продолжается. И конца-края ей не видно!

— Хлопцы, а этот Ритце не такой уж и дурак. Слыхали, как здорово он подметил: никогда и никакая армия не была так тесно связана с народом, как Красная Армия! Видно, колесики без скрипа крутятся в его голове. Хотя и не в ту сторону.

— И генералов своих охарактеризовал прямо-таки гениально. Псы, запряженные в сани… Они, мол, будут бежать по указанной дорожке, пока над ними посвистывает арапник, а стоит руке погонщика ослабнуть, как они раздерут друг друга в клочья…

— Очень ценное признание!

— А что скажете о падении фельдмаршала Рейхенау при въезде на советскую землю? Не символическое ли падение?

— Одним словом, интересную штуковину перехватили у тевтона. Так сказать, поминальные святцы о почившем в бозе блицкриге. Эх, если бы и автора удалось… Вот был бы «язычок»!

— И что бы ты делал с ним, с тем «язычком»? Киев где, а фрица же в кармане не спрячешь.

— А прочти-ка, Химчук, еще раз приказ генералу фон Штриблиху о наступлении. О каком там клине болтает этот Ритце? Что за киевский «мешок» фашисты собираются создать?..

По просьбе разведчиков Олесь еще и еще раз перечитывает приказ, который был засургучен в плотном пакете. Бойцы живо обмениваются мнениями, пытаются сделать выводы. Лишь командир отряда лежал ничком с закрытыми глазами и не вмешивался в разговор. Со стороны могло показаться, что он спит. Но не спал капитан Гейченко. Он напряженно размышлял, как быть дальше. Кажется, сама судьба послала ему этот портфель офицера для особых поручений при командующем 6-й немецкой армией со столь важными документами, будто отплатила за риск, которому он подвергал отряд, принимая решение напасть на фашистский кортеж. Но как передать содержание этих бумаг в штаб обороны Киева? Куда девался радист? Может, отправить людей в город? Но не поздно ли будет? Ведь генерал Штриблих должен был получить этот приказ уже сегодня. Значит, крупное немецкое наступление намечается на ближайшие дни…

Все надежды капитан возлагал на радиста Маточку. Но перед вечером вернулись посланные на его розыски бойцы — радиста с ними не было. От них хлопцы услышали печальную весть: Маточка погиб. Его нашли убитым в кустах на обочине Житомирского шоссе.

— Выстрел был произведен с такого близкого расстояния, что опалил ему все лицо. Рацию, как ни искали, не нашли.

Разведчики без команды поднялись на ноги. В скорбной тишине сняли пилотки, опустили головы. Уже с шестым товарищем прощались они за время рейда, и никто не знал, что ждет каждого впереди.

— Товарищ Ливинский, — вдруг обратился к Андрею Гейченко. — Приказываю вам доставить нашему командованию в Киеве немецкие документы. Выбирайте себе одного или двух спутников и немедленно отправляйтесь в путь. Портфель должен быть как можно скорее в штабе обороны города.

Десяток взглядов скрестился на Андрее: на кого из бойцов падет его выбор? Каждому в глубине души хотелось сопровождать Ливинского: двое суток опасности — и ты снова дома среди своих. Можешь спать спокойно, не прислушиваясь есть, не оглядываясь ходить в полный рост и не бояться солнца.

— Я возьму Приймака…

Этот выбор разведчики встретили одобрительно. Молчаливый, выдержанный, выносливый Приймак — действительно надежный спутник. Пройдя по вражеским тылам от границы до самого Киева, он овладел искусством точно ориентироваться на местности ночью и в ненастье, легко и ловко преодолевать всевозможные препятствия, интуитивно ощущать опасность. К тому же он обладал железными мускулами и душевной прочностью.

— …и Химчука, — закончил Андрей после минутного раздумья.

Химчука? А этого зачем брать в такой ответственный путь? Хлопец-то он неплохой — чистосердечный, настойчивый, владеет немецким языком, — но слишком уж квелый, тщедушный. Сколько раз отставал от отряда на переходах? И Андрей это прекрасно знает. Зачем же берет с собой?

— Что ж, ничего против не имею, — сказал Гейченко. — Слушайте приказ.

Он разостлал на земле карту-двухкилометровку. Рядом присел Ливинский, подошел и Приймак. Только Химчук сидел в стороне, словно не верил тому, что услышал. Да, Олесь и впрямь не мог постичь, почему именно его выбрал Андрей для столь важного дела. Разве не было ребят крепче, сноровистее, лучше? Что задумал его бывший однокурсник? Олесь уже не раз замечал, что Андрей всячески старался помочь ему. То словно бы невзначай часть его поклажи взвалит на свои плечи, то предложит привал сделать, заметив, что у Олеся от натуги вот-вот вены на висках полопаются…

— Химчук, мы вас ждем, — с укором бросил командир отряда.

Олесь присел к будущим спутникам.

— Мы находимся сейчас вот здесь, — указал Гейченко пальцем на кружочек на карте. — Это село Заболотье. Кратчайший маршрут отсюда до Киева лежит через Фасовую — Мотыжин — Белогородку. Запомнили? Идти только по ночам! Рисковать не имеете права. В штабе доложите, что отряд остался без радиста. Мы два-три дня будем рейдировать вдоль Коростенской железнодорожной ветки, а потом станем поджидать самолет вот здесь, — он показал на населенный пункт возле Коростеня. — Так и передайте в штаб: пусть нам в этом пункте сбросят радиста с радиостанцией или же передадут приказ о дальнейших действиях. Вопросы есть? Ну, тогда, как говорится, с богом!

…Всю ночь трое пробирались через овраги и балки в обход сел и хуторов, по перелескам и нескошенным хлебам, подальше от битых дорог. Своя и не своя земля! Внезапный крик перепела или треск сушняка под ногами ознобом отзывался на спинах. Казалось, враг подстерегает на каждой тропке, за каждым кустом. Кожаный немецкий портфель, обмотанный мешковиной, несли по очереди. Без него им дороги в Киев нет. В этом портфеле, возможно, были ключи, при помощи которых наше командование проникнет в тайные намерения врага, предвосхитит события и отвратит меч, нависший над столицей Украины. Скорее бы добраться до Киева!

Уже далеко позади остались и Житомирский шлях, и река Здвиж. А они все шли и шли. Километров сорок, пожалуй, одолели до рассвета. Под утро набрели на какой-то перелесок и решили подыскать в зарослях удобное для дневки место. Побрели меж деревьев. Но не сделали и сотни шагов, как оказались на опушке, за которой расстилалась пшеничная стерня.

— Придется срочно искать другое место, — недовольно свел брови Приймак. — В этих кустах не то что человека, мышь заметить — раз плюнуть. Айда отсюда!

— Идти дальше опасно, — Андрей кивнул на пламенеющее на востоке небо. — На стерне люди издалека видны.

— Что же делать? — развел руками Олесь.

— Пошли! — и Приймак решительно выходит на стерню. — Там увидим, что делать, а пока есть хоть малейшая возможность — вперед!

Утро застало их у глубокого степного буерака, залитого, словно молоком, густым туманом. На противоположном его склоне в сизой мгле просматривались хатенки какого-то селения.

— Дневать придется на хуторе. Надо думать, там свои люди. В случае чего укроют, — предложил Андрей.

По крутому обрыву спустились на дно буерака. Под ногами мягко пружинила густая, как щетка, осенняя отава. Шагать по ней — одно наслаждение, как по ковру. Дальше начались заросли ольшаника. Видимо, тут когда-то было болото, но со временем заилилось и заросло кустарником. Здесь посланцы отряда и спрятали свою необыкновенную ношу. Заприметили место и — к хутору.

Уже окончательно рассвело, когда они огородами подобрались к крайней хате. Сели в борозде между спелыми подсолнухами, прислушались. Тихо. Ни тебе пес не залает, ни журавель колодезный не скрипнет, ни петух не загорланит.

— Не нравится мне эта тишина. Подозрительная она какая-то, — качает головой Приймак. — Уйдем отсюда!

— А куда? Уже день… — растерянно заметил Олесь. — Неужели не найдем тут доброй души? В крайнюю хату, может, и не стоит заходить: туда всяк сворачивает, а чуть подальше… Ведь свои же люди!

Неслышными, кошачьими шагами прокрались они по улочке вдоль тынов. Остановились у крылечка опрятной хатки, затерявшейся меж старых ветвистых яблонь. Вросшая наполовину в землю завалинка, чисто побеленные стены, маленькие картинные окошечки — все как нарисованное. Возле хаты погребок, чуть в стороне — курятник. Олесю почему-то подумалось, что здесь должен жить непременно добродушный седовласый старичок мудрец. И носит он широкополый соломенный брыль и вышитую сорочку.

Андрей постучал пальцем в окно.

— Кто? — откликнулся на его стук приглушенный голос.

— Свои.

— Свои и коней уводят. Кто?

— Выйдете — и увидите.

Через несколько минут настороженно заскрипела дверь и на пороге появился высокий старик. Круглое заспанное лицо с седыми обвислыми усами, лысая голова, только соломенного брыля и недоставало. Не то с испугом, не то с удивлением поглядывал на незваных гостей.

— Что скажете?

— Немцы на хуторе есть?

— Немцы? А где их теперь нет? — пожал плечами старик. — А зачем они вам нужны?

— Нужны, как бельмо на глазу. Передневать, отец, не пустите? Из сил выбились.

Ждали ответа. А доморощенный мудрец принялся наматывать на палец ус. Намотает, глянет из-под бровей и распустит. И снова — намотает и распустит. Видно, нелегко было ему на что-то решиться. Разведчики и не обижались: боится. В ту пору по хуторам столько всякого люда слонялось, разве ж разберешься, кто с хорошим, а кто с дурным намерением.

— В хату мы не просимся, — сказал Олесь. — Если место в погребице найдется, и за то будем благодарны.

Старик как-то сразу повеселел.

— В погребице? Для добрых людей место везде найдется. Но сначала скажите: кто вы?

— Документов при себе не имеем…

— А документам нынче мало веры. Вы по совести скажите, как же хоть величать вас?

— Зовите просто товарищами.

Хозяин понимающе закивал головой.

— Ну что ж, товарищи, заходите в хату. Не годится гостей за порогом держать, — и раскрыл перед хлопцами настежь дверь.

Олесю понравился этот умудренный жизнью старичок с натруженными жилистыми руками. Он первым шагнул в сени, но, заметив, что Приймак подает Андрею какие-то знаки, затоптался на месте.

— Так чего ж вы?.. Заходите, перекусите с дороги чем бог послал, а там и на боковую.

Андрей глотнул слюну.

— За еду спасибо. Нам бы сначала водицы студеной…

— Ну, как знаете, — обиженно надул губы старик.

— Вы не обижайтесь, — отозвался Олесь. — Время такое: остерегайся даже тени своей, а не то…

Приймак не дал ему договорить. Спросил резко:

— Немцы на хуторе есть?

— Вы же хутором шли, должны были видеть…

— Не довелось.

— Ну, так зачем же спрашиваете? В эту глухомань только вольные ветры наведываются…

— Пошли! — подал команду Приймак товарищам. А сам еще раз настороженно огляделся вокруг, пошарил глазами по соседним усадьбам и, успокоившись, вошел последним.

Старик ввел хлопцев в крохотную светлицу, обвешанную сухими липовыми ветвями в цвету, пучками чебреца и васильков. Полил им над лоханкой на руки, а затем достал кусок сала, паляницу житного хлеба. Загремев в поставце глиняными мисками, поставил на стол еще и макитру борща.

— Угощайтесь, товаришочки, не стесняйтесь. Давненько, наверное, не ели. По глазам видно…

— Давненько, — согласился Андрей, не будучи в силах оторвать взгляда от еды. — Но мы не побирушки: завтрак только за деньги возьмем.

— За деньги? Гм… А что теперь ваши деньги? Полова. Даже для растопки не годятся. Отходили свое красненькие денежки.

— Ну, отец, рано за упокой молитесь.

— Дал бы бог… Килина, гей, Килина! — вдруг зычно крикнул он в соседнюю комнату. — Сбегай-ка в погреб да принеси этим молодцам студеного молочка.

Заскрипели хрипло петли, раскрылась филенчатая дверь, и на пороге появилась дородная непричесанная хозяйка. Не поздоровавшись, хмуро уставилась мутными глазами на пришельцев. И было в ее взгляде столько тоски, столько невысказанного горя, что хлопцы даже головы втянули в плечи. Старик — зырк, зырк. То на гостей, то на свою Килину. Потом безнадежно махнул рукой:

— Вы на нее не того… Онемела она, умом тронулась. Все сынов своих дожидается, несчастная…

Что сказать в утешение этим обиженным злой судьбой людям? Хлопцы опустили глаза. Даже Приймак, который ни на минуту не отходил от окна, держа наготове пистолет в кармане, мягко сказал старику:

— Крепись, батьку. Настанет время — за все ваши муки отплатим гадам!

Тот лишь неопределенно пожал плечами.

— Скорее бы… Но почему же вы за хлеб-соль не принимаетесь? Килина, да проси же гостей к столу, попотчуй их! А я в погреб за молочком слетаю, — и выскользнул в сени.

Хлопцы сели за стол. И только тогда вспомнили, что последний раз видели горячую пищу в местечке Корнин. Набросились на еду. О, такого хлеба, казалось, отродясь не едали. Вкусный, пахучий, мягкий, он так и таял во рту. А мрачная хозяйка то и знай нарезает и нарезает увесистые ломти, прижав паляницу к животу, да подсовывает макитру и сало.

Усталость, запах свежего хлеба, перемешанный с ароматом чебреца и липы, постепенно пьянят хлопцев. Расплывается, точно капелька чернил в воде, улетучивается чувство осторожности. Мысленно каждый из них переселяется в родные стены. Очнулись они, лишь когда в сенях послышались быстрые шаги и чья-то рука, распахнув дверь, нацелила автомат.

— Ахтунг! — прозвучало, как выстрел.

Хлопцы вскочили с мест. Андрей прыжком к окну, но в тот же миг звякнуло стекло и снаружи просунулось дуло автомата.

Окружили! Олесь видит, как Приймакова рука тянется к карману. Что он надумал? Ведь не успеет выхватить пистолет, как стоящий у порога фашист всех прошьет автоматной очередью. А рука друга уже возле самого кармана. Еще мгновенье, и тогда… Приймак нарочно поворачивается к немцу боком, вынимает оружие и незаметно опускает его в макитру с борщом.

— Рус, ком! — истерично кричит автоматчик.

Приймак выходит из-за стола первым. Успевает шепнуть Андрею: «Оружие выбрось!» — и умышленно заслоняет его своей спиной. Ливинский засовывает под скатерку свой револьвер и плетется вслед за Приймаком. Олесь выходит последним с жгучим чувством неисполненного долга.

Их вывели во двор, окруженный со всех сторон вражескими автоматчиками. У крыльца, набожно сложив руки на груди, согбенно стоял старик с ехидной ухмылкой на губах.

«Неужели он гнусный предатель? Неужели сознательно заманил в свою хату, чтобы выдать фашистам? Вот тебе и доморощенный мудрец! И почему мы не послушали Приймака?» — лихорадочно пронеслось в голове Олеся.

— Кто ты есть? Куда шёль? — на ломаном русском языке спросил их после обыска низкорослый черноглазый в черных перчатках.

— Рабочие мы, из Киева, — за всех ответил Приймак. — С окопов возвращаемся. Сбежали оттуда… Слышали, есть такой город Коростень? Там мы и рыли траншеи…

Офицерик зябко заморгал воспаленными веками. Да, он слышал, что под Коростенем уже не первую неделю идут кровопролитные бои, что большевики соорудили там мощные оборонительные рубежи. Дал знак, чтобы пленные показали свои ладони. Все трое выставили свои бугристые, мозолистые ладони. И кто знает, как бы повел себя немец дальше, если бы не вмешался благообразный старик:

— Ой, и врете ж, товаришочки! Из-под Коростеня окопники давным-давно уже разбежались. Да и не ведут оттуда дороги в наши края. Не с руки! Хи-хи-хи…

Он стремглав бросился в хату. А через минуту вышел оттуда, словно обновленная икона: на ладони у него был револьвер Андрея.

— А это кто из вас оставил на столе? Комиссарская штучка…

Офицерик не то удивленно, не то брезгливо взял револьвер, повертел его в руках, осмотрел со всех сторон. Затем подошел к Приймаку и спросил:

— Вас ист дас?

— Не ведаю, — отрицательно покачал тот головой. — Это не наша вещь. Спросите у вислоусого иуды…

И тут офицерик резко размахнулся и что было силы саданул Приймака в лицо. Константин пошатнулся, но на ногах устоял.

— Швайне! Руссише швайне!

На крик из хаты выбежала простоволосая женщина, бросилась с кулаками на мужа. Тот отшатнулся, закричал так, что пена изо рта полетела:

— Сгинь с моих глаз, ведьма!.. Чтобы я за этих заступался? Пусть черти заступаются за этих христопродавцев! Троих моих сыночков, соколиков ясных, на тот свет загнали, в тюрьмах сгноили, а теперь заступаться… Нет, душегубы, не забыть мне вашей сатанинской власти! Я вам еще… — Он так и трясся от ярости, стоя перед женой, беззвучно рыдающей и размахивающей кулаками.

Гитлеровец с удивлением смотрел на забавную сцену. Вдруг один из солдат спросил его:

— Вас золлен вир мит дизен махен?[17]

— Вег немен унд тотен! Вег немен…[18]

«Неужели это так просто, — не поверил Олесь услышанному. — Убить трех человек, даже не зная их имен… Нет, это невозможно! Нужно им только доказать… Хотя кому и что доказывать?..»

По приказу офицера старик вынес из погребицы три лопаты и сунул в руки пленным. Двое автоматчиков стали за их спинами и скомандовали:

— Рус, ком!

Хлопцы двинулись в свой последний путь.

Солнце только-только выглянуло из-за горизонта. Весело, игриво выстилало оно перед смертниками сельскую улицу причудливым ковром теней. По сторонам, как в почетном карауле, застыли белокорые осокори — ни один листочек не шелохнется. А дорога между ними прямая и длинная, как в вечность. Хутор только просыпался. Но к окнам, к щелям в тынах приникли перепуганные побледневшие лица. Печальными взглядами провожали они троих неизвестных. А разведчики шли не спеша, размеренно, даже словно бы торжественно. Да и куда им, собственно, было спешить? Ведь каждый их шаг был шагом к могиле.

— Рус! Ком! Ком шнель! — то и дело покрикивают конвоиры.

Вот дорога выбежала за хутор. И сады, и хаты, и испуганные лица остались позади. Теперь никто не узнает, где они сделали свой последний шаг. И уже никогда не дождется комиссар Остапчук их возвращения, и тщетно будет блуждать малочисленный отряд капитана Гейченко вдоль коростенской ветки…

По команде остановились. Один из конвоиров направился к холму, высившемуся поодаль от дороги. Остановился на вершине, огляделся вокруг, сонно щуря глаза, и махнул рукой. Мол, тут и расстреляем. Их ввели на холм и приказали копать яму (в гитлеровской армии существовал строгий порядок — закапывать трупы, чтобы не допустить эпидемии в войсках).

— Неплохое место для братской могилы, — мрачно улыбнулся Андрей, поднявшись на размытый дождями древний курган. — Родная земля будет всегда на виду…

Отсюда действительно открывался чудесный вид. За полевой дорогой невдалеке кудрявился большой колхозный сад, в котором виднелся соломенный курень и россыпь разноцветных пчелиных ульев. По другую сторону дороги над обрывом лежал притихший хутор, над которым уже вились в небо сиреневые струйки дыма. А за размытым, вылизанным ветрами курганом расстилалось огромное гречишное поле. Пахло медом, яблоками, осенью…

— Грабен, рус!

Лопаты врезались в спрессованную землю. Роют хлопцы себе могилу, но никак не могут представить, что пройдет всего несколько минут — и их не станет. А гречиха будет все так же цвести, и вокруг, как и раньше, будет одуряюще пахнуть яблоками и медом. Не укладывается в голове, что дожди размоют холмик земли на их могиле, весной это место зарастет репейником и никто никогда не узнает, где сделали они свой последний вздох. А тот вислоусый предатель будет по-прежнему вдыхать ароматы земли и улыбаться солнцу…

Немцы какое-то время зорко следили за каждым движением задержанных, а потом, наверное, решили, что те примирились со своей судьбой. Сели в стороне, залопотали о чем-то веселом. Олесь прислушался: конвоиры говорили о меде и пасеке. Вскоре один поднялся на ноги и не торопясь поплелся к саду, а другой посидел, позевал, затем вынул из-за голенища губную гармошку и начал от скуки наигрывать: какое ему дело до смертников!

— Слушайте внимательно, — не разгибаясь, вдруг прошептал Андрей. — Слушайте…

Олесь и Приймак наклонили к нему головы.

— Я сейчас попрошу у немца закурить перед смертью… Когда он приблизится, я сыпану ему в глаза лопату земли и брошусь на него. В этот момент — вы врассыпную!.. Пока вернется второй, вы успеете бежать. Понятен замысел?

— Одного не оставим! — решительно возразил Олесь.

— Я приказываю! Документы необходимо любой ценой спасти и доставить в Киев!

Тишина. Страшная, как бездонная пропасть, тишина.

— Я приказываю! — снова шепчет Андрей и разгибается. Затем вежливо кланяется в сторону гитлеровца: — Дорогой пан, пожалуйста, дайте сигарету перед смертью. Одну сигаретку…

И Олесь, и Приймак от волнения кусают себе губы. Теперь все зависит от немца: подойдет он к Андрею или не подойдет?

Тот отрывает гармошку от губ, смотрит удивленно на своего русского ровесника, которого должен вот-вот расстрелять. Андрей заискивающе улыбается и кланяется ему еще ниже. И это, наверное, побудило в конвоире инстинкт властителя. Он не спеша поднимается на ноги и сует левую руку в карман. Но правая рука прочно лежит на автомате. Нет, нелегко будет Андрею с ним справиться. Главное, чтобы не насторожить его прежде времени. Поэтому Приймак с Химчуком еще старательнее орудуют лопатами.

Вот немец ступил шаг, другой… До него не более трех метров, когда Андрей с силой метнул ему в лицо лопату песчаной земли и молнией бросился на него. В то мгновение, когда Андрей, вцепившись конвоиру в глотку, падал на землю, Олесь, не помня себя, рванулся с холма через гречиху к буераку. Казалось ему, сама земля выскальзывала, стремительно убегала из-под ног. А когда по лицу захлестали ветки кустов, услышал на кургане несколько длинных автоматных очередей. И только на дне оврага в чаще ольшаника сообразил: выстрелы извещали о гибели Андрея…

— Светлана, Светлана…

Так нежно ее могла звать только мама, когда будила по утрам на работу.

— Что? — вскочила спросонок девушка и открыла глаза.

Тишина.

Подкрутила немного фитиль в лампе на дежурном столике, огляделась вокруг. В серой пустоте огромной палаты смутно виднелись лишь ровные ряды кроватей, но поблизости никого не было. Кто же ее звал?..

Несколько минут она прислушивалась в надежде, что знакомый голос повторится. Но он не повторился. Раненые спокойно спали. Лишь изредка раздавался мучительный скрип зубов и глухие стоны, неразборчивое бормотание. «Наверное, послышалось», — решила Светлана. Прикрутила фитиль и снова склонилась над столом в предутреннем истоме.

Было уже далеко за полночь. Вот-вот должен начаться рассвет. В эту пору даже тяжелораненые всегда забывались во сне. После напряженного дня нелегко было сестрам милосердия бороться с дремой. Не прошло и нескольких минут, как голова Светланы опустилась на грудь. Но не успела смежить веки, как снова:

— Светлана! Светлана!..

Дремоту как рукой сняло. Она подняла голову, но не оглянулась: теперь уже точно знала, чей это голос. От этого ей стало жутко. Закрыла веки, прижалась лбом к столешнице, надеясь снова услышать дорогой голос. Но тщетно. Только сердце стучало гулко-гулко и мысли бурными весенними потоками проносились в голове. Встала, тенью поплыла меж кроватей. Останавливалась, пристально вглядываясь в измученные, искаженные болью лица раненых бойцов. Так и ходила до рассвета, не находя себе места от дурного предчувствия.

Это были самые тяжелые дни в ее жизни. С того времени, как получила от Андрея последнее письмо, омрачился для нее белый свет. Где бы ни была, что бы ни делала, а тревожные мысли о любимом, как червоточина, неустанно разъедали ее сердце. И некого было ни расспросить о судьбе дорогого человека, ни попросить помощи. Оставалось только ждать.

И она ждала. Каждое утро и каждый вечер радио приносило тревожные сообщения с фронтов: гитлеровцы захватили юг Украины, рвались к Одессе, окружили Ленинград. Киев становился все малолюднее, переселялся в глубокий тыл страны. Уже наполовину эвакуировался и госпиталь, где она работала. Но Светлана намеренно оставалась в городе: ждала весточки от Андрея.

Накануне, утром, заступив на дежурство, она вела на перевязку только что привезенного в госпиталь сержанта с раздробленным предплечьем. Оглянулась и едва не потеряла сознание: в противоположном конце коридора стоял… Андрей. Да, это был он! В старой, выжженной солнцем, подпоясанной брезентовым солдатским ремнем гимнастерке, в которой он приезжал к ней в середине июля с ирпенского рубежа, в тех же кирзовых сапогах. Оставить раненого она не могла, а Андрей почему-то не догадался подойти. А когда выбежала из операционной, в коридоре уже никого не было. Весь день она искала Андрея, спрашивала у всех, но так и не нашла. Поэтому ходила разбитая, подавленная и не хотела верить, что то был призрак. А вечером добровольно осталась дежурить ночь: может, Андрей придет хоть в воображении. И не ошиблась.

Уже ночью, когда раненые наконец утихли, поставила пригашенную лампу под стол, раскрыла оконную раму и села на подоконник. Было тепло и тихо. Сквозь широкие кленовые листья, нависавшие над окном, мерцали далекие звезды. И Светлане вдруг захотелось выбежать в госпитальный сад и пойти, пойти под сенью деревьев, опираясь на горячую руку Андрея. Идти и молчать. Считать звезды, как в тот далекий январский вечер, когда Андрей рассказывал ей легенду о Золотых воротах. И вдруг поблизости она явственно услышала шаги — и знакомый голос тихо, тихо, почти шепотом позвал:

— Светлана… Светлана…

Она замерла от неожиданности. Затаив дыхание, вглядывалась до рези в зрачках во тьму, пытаясь увидеть того, кто ее звал. Но, кроме трепещущих теней, увидеть ничего не удалось.

«Что бы это могло значить? Не стряслось ли с ним беды?» Вдруг в ее памяти всплыли воспоминания матери Николая Островского, прочитанные в прошлом году в «Огоньке». Тогда Светлана не очень поверила, что мать писателя за много километров могла почувствовать, в какой миг умер ее сын. А теперь… Теперь эти воспоминания почему-то не выходили из головы. «Неужели и с Андрюшей стряслась беда?.. Что с ним сейчас?..»

Села за стол. Но неунимающееся тревожное предчувствие снова подняло ее на ноги. И она, снедаемая тревогой, все ходила и ходила по палате, пытаясь унять свое горе.

Утром, как всегда, в госпиталь привезли новую партию раненых. Медсестры бросились к санитарным машинам. Была среди них и Светлана. Ей выпало нести в операционную полностью закутанного в окровавленную простыню красноармейца. Наверное, он уже был без сознания — бледное, обескровленное лицо, застывший взгляд. Только губы, обветренные, посиневшие губы слабо шевелились, точно раненый старался произнести крайне важные слова.

Принимая дежурство на следующий день, Светлана увидела, что в ее палате появился новенький. Приглядевшись к пожелтевшему, будто вылепленному из воска лицу, она узнала бойца, которого несла вчера с девчатами в операционную. После хирургической операции он все еще не приходил в сознание. Светлана долго смотрела на красивый высокий лоб с черными серпами бровей, на серебристые от седины волосы. «Такой молодой, а уже поседел… Наверное, у него есть невеста или жена. Если бы они знали, в какой опасности жизнь их любимого. А может, в этот миг кому-то слышится его голос?» И Светлане захотелось всем смертям назло выходить этого бойца, отвести горе от неизвестной женщины, которая наверняка ночи не спит, тоскуя о нем. После полуночи новенький стал бредить. На лице у него появились темные пятна, лоб покрылся холодной испариной. Он все время то порывался вскочить с кровати, то отдавал кому-то команды:

— Быстрее за мной! Не отставай!.. Где портфель?.. Где же он?..

Светлана прикладывала к его лбу смоченный рушник, придерживала горячие руки. На несколько минут он утихал, а потом снова:

— Где же ты? Я ничего не вижу… Беги один!

Перед восходом солнца раненый вдруг пришел в сознание.

— Где я?.. — было его первым вопросом.

— Вы в госпитале. В Киеве.

— А Олесь тут? Мне нужно видеть Олеся!

— Какого Олеся? — насторожилась Светлана.

Он глухо застонал, заворочался.

— В животе жжет…

Наверное, чтобы заглушить боль, раненый все время пытался говорить. Светлана просила его, молила замолчать, но напрасно. Скоро она уже знала, что его зовут Костей, что родом он с Черниговщины, до войны работал в Донбассе. Костя все время допытывался: не спрашивал ли о нем кто-нибудь из штаба обороны Киева? И Светлана никак не могла понять, кого же он так ждет. Не понимала, пока не услышала:

— Я же просил вашу напарницу… Очень просил, чтобы обо мне сообщили в штаб… Это очень важно!.. Позвони ты, сестрица. Скажи: боец из группы капитана Гейченко хочет видеть комиссара Остапчука. Поспеши!.. Это очень важно!

Светлана тотчас доложила дежурному врачу о просьбе раненого, и тот немедленно связался со штабом. И когда сказала об этом Косте, он сразу успокоился, будто сбросил с себя тяжелую ношу.

— Спасибо… А теперь сядь возле меня. Я буду с тобой разговаривать, чтобы не забыться…

Светлана присела. Смочила ему лоб, вытерла влажным полотенцем лицо, поправила на груди покрывало. И просила, чтобы он не переутомлял себя разговорами. Какое-то время он лежал молча с широко открытыми глазами. Казалось, припоминал что-то далекое и давно забытое.

— Слушай, сестра, еще к тебе просьба. Напиши письмо. Любимой моей напиши. Жанне, в Дебальцево… Напиши: пусть не ждет. Молодая она еще, должна встретить свое счастье. И так из-за меня три года потеряла… — он тяжело вздохнул, закрыл глаза. — А еще напиши сестре Оксане. Виноват я перед нею. В черный год оставил ее одну. Бросил и потерял в жизненном водовороте… Слышал, что работать поехала… А куда, не знаю. Такты выполни мою просьбу, разыщи Оксану и скажи…

В это время в палату вошел комиссар Остапчук, которого она знала еще по университету. С Костей он почему-то поздоровался как с давним знакомым. Светлане нужно было бы выйти из палаты на время их разговора. Но она умышленно не вышла. Только отошла к раскрытому окну и краем уха услышала:

— …На Житомирском шоссе… командир отряда послал Ливинского, Химчука и меня… Приказал доставить документы и сообщить, что рация вышла из строя… нас предали… Немцы вывели на расстрел за село… Когда копали могилу, Андрей приказал бежать… Нам с Олесем повезло. А вот Андрей… При переходе линии фронта я попал на минное поле… Вот такая несуразица…

— Не волнуйтесь, товарищ Приймак, — прервал его комиссар. — Свой долг вы с честью выполнили. Командование представило вас…

— А документы? Где документы?..

— Документы в наших руках.

— Их принес Химчук? Что он знает про Андрея?..

Комиссар опустил глаза.

Светлана слушала разговор и не верила, что все эти дни она слышала голос убитого Андрея. Когда комиссар выходил из палаты, она преградила ему путь:

— Скажите: это правда, что Андрей… — но последнего слова вымолвить не смогла.

Остапчук глянул на нее добрыми серыми глазами: как не понять ему, что происходит в душе девушки? Но не нашлось у него слов, какие смогли бы облегчить ее горе. Только сжал крепко ее руку и сказал:

— Сейчас всем тяжело, дочка. Очень тяжело…

Светлана не помнила, как вышла из палаты, сколько времени простояла в коридоре, разглядывая фиолетовые, желтые, розовые круги, которые плыли и плыли перед глазами. Опомнилась, когда кто-то слегка коснулся ее плеча:

— Что с вами, товарищ медсестра? Оглянулась — профессор.

— Вам нехорошо? — Он вывел ее во двор, усадил на скамью под кленами. — Отдохните, пожалуйста, и идите домой. Я распоряжусь, чтобы вас заменили. Завтра эвакуация, а вы так переутомились…

С тяжелой головой и опустевшей душой оставила Светлана госпиталь. Ступая будто чужими ногами, направилась на Бессарабку. Села в пустой трамвай и поехала на Соломенку. «Может, у Химчуков узнаю что-нибудь?»

На знакомом дворе увидела старика, который играл с белоголовым мальчиком.

— Олесь дома? — спросила, даже не поздоровавшись.

— О чем спрашиваешь! Две недели его жду, чуть было сам богу душу не отдал, а его все нет и нет. А ты, может, что-нибудь слышала о нем?

— Нет, просто так зашла…

На этом и расстались.

Никто не ведал, где провела она остаток дня, с кем встречалась, о чем говорила. Только поздно вечером вернулась в госпиталь, зашла прямо к начальнику и сказала:

— Товарищ полковник медслужбы, в эвакуацию я не еду. Не могу оставить здесь больного отца с немощной матерью.

Начальник госпиталя напомнил, что для ее родителей место в поезде найдется, но она резко ответила:

— Свое место я добровольно уступаю другим. Это решение окончательное!

Кто в середине сентября 1941 года собственными ногами промерил дорогу от Прилук до Пирятина на Украине, тому вовек не забыть ее. Забитая войсками, изрытая бесчисленными воронками, затянутая черным дымом, усеянная трупами. По обочинам почти сплошь вздымались горы искореженного, обгорелого железа, которое до недавна было походными кухнями, пушками, грузовыми автомашинами. Именно по этой дороге отходили на восток части героической 5-й советской армии, которая на протяжении двух с половиной месяцев сковывала и обескровливала левый фланг немецкой группировки, наступавшей на Киев. Выбравшись из Припятских лесов, она сразу же попала под жестокие воздушные удары противника. С утра и до ночи над запруженной войсками Прилукской дорогой висели немецкие штурмовики и бомбардировщики, с утра и до ночи среди взрывов и пальбы слышались предсмертные крики, стоны раненых, последние проклятия. Но ничто не могло остановить неудержимого потока. Суровые, истощенные, с помутневшими от усталости и недосыпания глазами, отходили бойцы и командиры на новые рубежи. На десятки километров растягивались колонны, уже не поделенные четкими интервалами на взводы, роты, батальоны. Адский огненный смерч разметал подразделения, перемешал их. В том потоке брел на Пирятин и Олесь Химчук рядом с лейтенантом связи при штабе обороны Киева Маратом Савченко.

Их странствие продолжалось уже третьи сутки. 12 сентября на рассвете Олесь перешел линию фронта и доставил в штаб обороны города добытые разведотрядом Гейченко секретные документы фашистского командования. А уже под вечер его в сопровождении лейтенанта Савченко отрядили в штаб Юго-Западного фронта, который находился тогда в Прилуках. С тех пор и начались для Олеся новые испытания.

Двух суток им не хватило, чтобы по разбитым, загроможденным дорогам под беспрерывными налетами вражеской авиации добраться до Прилук. Только 15 сентября они наконец добрались до города. Но там их постигла неудача. Оказалось, что штаб фронта отбыл в неизвестном направлении. Весь день мотались они по частям и соединениям, чтобы хоть что-то узнать о возможном месте его новой дислокации, но все безрезультатно. Никто не ведал, куда именно переместился штаб генерала Кирпоноса. А может, кое-кто и знал, да не хотел сообщать. Тогда ведь уже было известно, что танковые полчища Гудериана после прорыва Брянского фронта стремительно продвигаются по советским тылам на соединение с танковой группой генерала Клейста, наступавшей с Кременчугского плацдарма, и по тылам шныряют фашистские диверсанты и террористы. Посоветовавшись, Савченко и Олесь решили следовать на Пирятин.

Нелегкой была дорога до Прилук, но до Пирятина она оказалась еще тяжелее. Казалось, фашисты бросили сюда всю свою авиацию. Почти половину дороги посланцам Киева пришлось мерить локтями. После многодневных переходов Олесь еле держался на ногах. Его худое, небритое, посеревшее от пыли и копоти лицо выражало страдание человека, взвалившего на себя непосильную ношу. Их обгоняли подводы, машины, но Олесь ни разу даже не попытался попросить, чтобы его подвезли. Тысячи и тысячи еще более изнуренных бойцов с забинтованными головами, руками ковыляли по шляху без надежды на помощь.

После очередного налета авиации Олесь, как ни старался подняться на ноги, не смог. Лейтенант Савченко с горечью смотрел на своего спутника и не знал, что предпринять.

— Оставь меня! — попросил Химчук. — Документы сам доставишь…

— Кончай проповедь. Давай поглядим, что у тебя с ногами.

Он стал на колени и, не спрашивая разрешения, стянул с Олеся сапоги. Потом вынул нож, обрезал голенища и часть передков, превратив сапоги в некое подобие ботинок. Умело забинтовал Химчуку израненные ноги и натянул на них эту обувку.

— Ну, попробуй встать, должно полегче быть.

Олесю действительно стало легче.

Прошли хутор Верхояровку. До Пирятина оставалось не больше десяти километров, когда Олесь присел на валявшуюся порожнюю бочку и снова попросил Марата оставить его. Тот почесал затылок, огляделся. Потом сломал на обочине уцелевший от бомб молоденький ясень и начал мастерить из него костыли. За этим занятием и застал его член Военсовета фронта, подкативший на обрызганной грязью «эмке».

— Вы чем занимаетесь, лейтенант?

Савченко вытянулся, но палку из руки не выпустил.

— Из какой части?

— Я офицер связи. Штаб обороны Киева направил с важными трофейными документами к командующему фронтом. Уже третьи сутки мы не можем найти штаб генерала Кирпоноса. А вот товарищ…

— Садитесь в машину.

Уже с первых слов голос члена Военсовета показался Олесю очень знакомым. И лицо его словно бы где-то видел. Выпуклый, с глубокими залысинами лоб, прищуренные, чуть насмешливые глаза под густыми бровями, крепкий энергичный подбородок с ямочкой… Сидя на заднем сиденье автомобиля и глядя на этого человека сбоку, Олесь вдруг вспомнил Крещатик, запруженный киевлянами, сбитый немецкий самолет, который зенитчики везли по городу, секретаря Центрального Комитета на балконе здания обкома партии… Да, это товарищ Бурмистенко! И Олесю вдруг стало стыдно за свой непривлекательный, прямо жалкий вид.

…Вот из-за холма вынырнул Пирятин — древний, уютный украинский городок над серебристым Удаем. Автомашина шмыгнула в зеленый тоннель центральной улицы. Два ряда могучих осокорей надежно прикрывали своими ветвями мостовую сверху.

Скромный райцентр был битком набит войсками. Солдатские кухни, санитарные машины, танки, пушки… Изможденные бойцы отдыхали повсюду — в садах, на обочинах улиц, в домах, хлевах.

«Эмка» члена Военного совета остановилась неподалеку от заброшенной церкви. Здесь, в одном из неприметных одноэтажных домишек, временно расположился штаб Юго-Западного фронта. Вслед за Бурмистенко туда зашли Олесь с лейтенантом Савченко. Еще с порога на них пахнуло крепким запахом табака, пота и пороха. Во всем ощущалась чрезвычайная напряженность: из-за дверей доносились охрипшие голоса связистов, на улицу то и дело выбегали, расстегивая на ходу воротнички, связные, а им навстречу мчались другие с раскрасневшимися, вспотевшими лицами.

Через минуту Олесь и лейтенант Савченко уже были в просторной комнате с большим столом посредине, застланным испещренной пометками картой, края которой свисали до самого пола. Над картой, опершись на широко расставленные локти, с карандашом в руке склонился генерал. Это был начальник штаба Юго-Западного фронта генерал-майор Тупиков — бывший военный атташе в Германии. Быстрыми, привычными движениями он делал какие-то пометки. Видимо, из разрозненных, во многом противоречивых донесений пытался хоть в общих чертах уяснить положение на разных участках разваливающегося фронта. Поодаль, у раскрытого окна, спиной к двери сидел другой генерал, на коленях которого Олесь увидел планшет. К нему и подошел Бурмистенко.

— Товарищ Кирпонос, к тебе посланцы из штаба обороны Киева с важными трофейными документами.

Командующий фронтом как-то медленно, словно бы нехотя повернул голову.

— Слушаю вас, — произнес усталым голосом.

Олесь много слышал о Кирпоносе, но сейчас никак не мог поверить, что этот запыленный, изнуренный человек был одним из ближайших соратников легендарного Щорса, прославленным героем финской войны, «самым опасным и самым хитрым русским полководцем», как называли его между собой гитлеровские фельдмаршалы.

— Штаб обороны Киева и лично комиссар Остапчук поручил вручить вам пакет с добытыми специальной разведгруппой материалами высшего немецкого командования, — отрапортовал лейтенант.

Но слова Савченко не вызвали у генерала Кирпоноса особого интереса. С равнодушным видом, длинными и сильными, как у хирурга, пальцами он вскрыл плотный засургученный пакет и стал читать приказ фельдмаршала Рейхенау о наступлении. Олесю почему-то показалось, что командующему фронтом все страшно надоело и если он и читает кровью многих гейченковцев оплаченные трофейные документы, то лишь по обязанности, а не по желанию. «Неужели этот человек в годы гражданской войны формировал партизанские полки и плечом к плечу с Николаем Щорсом и батьком Боженко громил беляков, штурмом брал Коростышев и Житомир? Неужели это он в лютую стужу и в непроглядные вьюги сумел зажечь бойцов на легендарный «ледяной» поход по замерзшему заливу в тыл белофиннам? За что его так почитала Отчизна, назвав своим героем?..»

Да, нелегко было Олесю, рисковавшему из-за этих проклятых документов собственной жизнью, постичь, что командующему фронтом и без приказа фон Рейхенау уже были точно известны намерения гитлеровцев. Еще в середине августа, когда противник после неудачных боев под Киевом почти одновременно начал массированное наступление танковыми соединениями на Днепропетровск — Запорожье на юге и Гомель — Стародуб на севере, генерал Кирпонос на Военном совете высказал убеждение, что немецкое командование замышляет нанести глубокий охватывающий удар через тылы Юго-Западного фронта. А примерно через две недели его предвидение подтвердилось полностью.

В первых числах сентября моторизованные дивизии танковой группы Гудериана, сметая на своем пути малочисленные тыловые части Красной Армии, вышли к Десне, захватили плацдарм возле Шостки и двинулись на Конотоп. Разрыв между Юго-Западным и Брянским фронтами настолько расширился, что Военсовет был вынужден доложить в Ставку о чрезвычайной серьезности обстановки. К тому же в районе Кременчуга части 17-й немецкой армии генерала Штюльпнагеля после кратковременных, но ожесточенных боев форсировали осенний Днепр и создали на его левом берегу плацдарм. Поскольку командование фронтом не имело в своем распоряжении наличных резервов, чтобы ликвидировать одновременно вражеские клинья на севере и на юге, генерал Кирпонос доложил Верховному Главнокомандующему о назревании неминуемой катастрофы и попросил разрешения немедленно вывести войска с образовавшегося киевского выступа на один из тыловых рубежей по реке Псел, чтобы избежать окружения и разгрома четырех советских армий. Это трезвое и единственно правильное в создавшейся обстановке предложение поддержал и Военный совет Юго-Западного направления во главе с маршалом Буденным. 11 сентября в Москву на имя Сталина был направлен развернутый доклад, в котором говорилось, что «промедление с отходом Юго-Западного фронта может привести к потере войск и огромного количества материальной части…».

В тот же день вечером Сталин вызвал к телефону генерала Кирпоноса. Высказав недовольство действиями командующего фронтом, якобы занимающегося не упрочением обороны, а выискиванием тыловых рубежей, Верховный потребовал, чтобы войска ни в коем случае не оставляли Киева, а танковые «клещи» Клейста и Гудериана приказал немедленно разгромить. Это распоряжение связало руки Военному совету Юго-Западного фронта перед лицом смертельной опасности. Вот почему с таким безразличием и принял Кирпонос пакет от штаба обороны Киева. Он уже знал основной замысел немецкого командования, а что касалась деталей, то они принципиального значения не имели. Главное — предотвратить катастрофу — было уже не в его силах.

Не успел командующий дочитать приказ фельдмаршала фон Рейхенау, как в комнату влетел радист:

— Товарищ генерал, вызывает Москва…

Лицо Кирпоноса и на этот раз осталось непроницаемым. Что могла теперь сказать ему Ставка? Снова поставить категорическое требование удерживать Киев и «немедленно разгромить танковые группы Клейста и Гудериана»? Только какой в этом был смысл сейчас, когда, по донесениям разведки, уже несколько часов назад в районе Лохвицы соединились танковые части Клейста и Гудериана. Теперь все магистрали для отхода были отрезаны и 21, 5, 37 и 26-я советские армии оказались в окружении. Кирпонос не спеша встал и так же не спеша вышел из комнаты.

— Мы можем быть свободны? — обратился лейтенант Савченко к генералу Тупикову, не дожидаясь возвращения командующего.

Начальник штаба фронта оторвал глаза от карты и сказал задумчиво:

— Да, вы свободны. Но в Киев уже незачем возвращаться. Оставайтесь в распоряжении оперативного отдела.

Через минуту командующий возвратился. Правая рука его была заложена за борт кителя, словно он держался за сердце.

— Что, опять категорический приказ выполнять директиву от 11 сентября? — спросил его начальник штаба с едва скрываемым сарказмом.

— Связь со Ставкой прервана. Будем ждать!

— А как же с выводом войск на рубеж Псла?

— Если бы это зависело от нас… — Голос командующего прозвучал как-то особенно глухо и печально.

Однако не голос Михаила Петровича Кирпоноса оказал на членов Военного совета фронта — людей бывалых и храбрых — гнетущее впечатление, а нечеткость, туманность в распоряжениях Ставки. Почему Верховный не прислушался к мнению Военного совета фронта раньше? Ведь 14 сентября, когда войска фронта еще могли, сохраняя боеспособность, выскользнуть между Лубнами и Лохвицей из гигантского «котла», генерал Тупиков обратился непосредственно к начальнику генштаба Шапошникову за разрешением сдать Киев. Но разрешение не было дано. А теперь вокруг четырех советских армий уже намертво замкнулся смертельный фашистский обруч.

— Так вот, товарищи, — сказал после минутной паузы генерал Кирпонос, — я принял решение: отдать нашим войскам приказ с боем прорываться из окружения на восток. 21-й армии выходить в направлении на Ромны, 5-й армии — на Лохвицу, 37-я армия отходит вслед за 5-й, а 26-я должна прорваться через Лубны. Отчизна доверила нам жизнь сотен тысяч своих лучших сынов, и именно мы отвечаем за них перед народом…

Маршрут выхода из окружения Военного совета и штаба фронта был определен по левому берегу Удая через села Деймановку, Куреньки, Пески, Городище. Имелось в виду, что правый фланг колонны надежно прикроют болотистые приудайские поймы, а на левый берег будет выслано усиленное боевое охранение.

За генеральской автоколонной двинулись по разбитым грунтовым дорогам грузовики с оперативными документами и другим штабным имуществом. В кузове одной из машин на брезентовых мешках сидел и Олесь Химчук. После всех своих мытарств, нескончаемых тревог и волнений он как бы впал в забытье. Ни рев надрывающихся моторов, ни бесконечные толчки на ухабах, ни ржание очумелых лошадей уже не беспокоили его. Даже когда в небе слышалось пронзительное завывание вражеских самолетов, не раскрывал глаз. А «мессеры» в темноте носились над самыми головами окруженцев, поливая их свинцом. Обезумевшие от страха люди стремглав бросались с дороги в плавни и навсегда оставались в непролазных удайских болотах. Более рассудительные рассыпались по полям и перелескам, припадали грудью к израненной земле. И как только стихало тошнотворное визжание падающих бомб, дорога снова оживала. Подобрав раненых, поредевшие подразделения продолжали нелегкий путь.

А вдали, по опушкам леса и на склонах холмов, их подкарауливали в засадах немецкие автоматчики. В любую минуту окруженцы должны были быть готовы развернуться в цепи, чтобы пробивать себе дорогу штыками. Но едва успевали расправиться с вражеским десантом, как небо снова раскалывалось от воя моторов. И снова поля Заудайщины щедро орошались человеческой кровью. Дорого, очень дорого приходилось платить советским воинам за каждый шаг на восток! Разве что в первых боях на границе армии Юго-Западного фронта несли такие потери, как в этом кровавом походе от Прилук до Сулы. Но некогда было подсчитать потери, все усилия направлялись только на то, чтобы быстрее вырваться из окружения.

Генерал Кирпонос надеялся, что с наступлением ночи войска, двигаясь форсированным маршем, смогут преодолеть значительное расстояние и к утру прорваться за Сулу. К сожалению, надежды эти не оправдались. Уже в следующем после Деймановки селе Куреньки колонна надолго остановилась.

Произошло это так. К вечеру на противоположном берегу Удая походная сторожевая застава обнаружила вражеские танки. И вот когда первые подразделения вступили в Куреньки, в которых большак тянулся вдоль самого берега Удая, из-за реки вдруг ударили пушки. Хорошо еще, что темнота не позволила врагу вести прицельный огонь. Немцам удалось поджечь несколько хат, но это не принесло им желаемых результатов: колонна продолжала двигаться. Однако на смену одной опасности пришла другая. У моста через ручей на противоположном конце села неожиданно появилось несколько бронемашин противника. Фашистская пехота сильным автоматным огнем рассекла колонну, подожгла деревянный мост и захватила над дорогой высоту, которую по-местному называли Ковалевой горой. Передние подразделения залегли. Но сзади на них наседали свои же, выталкивали прямо под огонь вражеских пулеметов. Образовалась пробка. Несколько автомашин попытались было перебраться через ручей вброд, но увязли в трясине и почти сразу же запылали факелами. Попытка взять штурмом высоту закончилась безуспешно.

И тогда по колонне, как огонь по сухой соломе, пролетело паническое: окружены! Людей охватило то особенное состояние, которое в любой момент от одного неосторожного слова могло привести к безрассудству. Именно в этот момент в Куреньки прибыла штабная колонна. Узнав о происходящем и пытаясь предотвратить нависшую опасность, генерал Кирпонос со своим адъютантом бегом направился к месту перестрелки. Появление легендарного полководца со Звездой Героя Советского Союза на груди подействовало на бойцов, как действует появление лодки на смертельно уставшего пловца вдали от берега.

— Командующий фронтом… Сам генерал Кирпонос поведет нас в атаку! — передавалось из уст в уста.

В считанные минуты установился порядок. Все ждали, что прикажет генерал. Но вместо приказа услышали:

— Мне нужна сотня добровольцев. Желающие есть?

Желающих оказалось более чем достаточно.

— Товарищи бойцы! Необходимо как можно быстрее незаметно зайти гитлеровцам в тыл и выбить их с высоты. Любой ценой! Помните: дорога каждая минута. Мы поддержим вас огнем. Успеха вам!

Отряд добровольцев двинулся в путь. А между тем саперы разобрали колхозный амбар для наведения переправы через ручей. Прошло не меньше часа, пока немцы были выбиты с высоты и движение возобновилось.

За ночь колонна преодолела не более пятнадцати километров. Рассвет застал ее в лесу за селом Пески. Решено было сделать привал, чтобы привести себя в порядок и во второй половине дня продолжить поход. Но отдохнуть не удалось — над лесом закружили стаи «мессеров». А вскоре сторожевые посты донесли: в трех километрах противник высадил воздушный десант. Из Песков сообщали: от городка Чернухи к опушке леса несколько раз подходили немецкие танки. Сомнений не оставалось: враг концентрирует силы для нанесения сокрушительного удара по штабной колонне.

В полдень после краткого совещания Военный совет отдал распоряжение возобновить движение в направлении села Городище. Пока шли лесными просеками, было сравнительно спокойно, а как только выбрались в поле, сразу же появились вражеские самолеты. Только с наступлением темноты растянутые колонны продолжили свой горький путь и на рассвете 19 сентября вошли в село Городище.

Как и большинство приудайских сел, Городище раскинулось вдоль левого берега под крутыми косогорами. Одним концом оно упиралось в выступы Обрезового леса, а другим выходило к притоку Удая — речушке Многа. Подступиться к нему было практически невозможно, если на выездах и по взгорью выставить охрану. С двух сторон подступы к Городищу прикрывали водные преграды, с третьей — густой лиственный лес, а с четвертой — косогоры. Получив донесения разведки, что поблизости сосредоточиваются крупные моторизованные части противника, генерал Кирпонос отдал приказ организовать прочную круговую оборону и созвал Военный совет.

…К скромному кирпичному домику, прятавшемуся под ветвями раскидистого береста на окраине села, спешили генералы и политработники, не подозревая, что собираются на последний свой совет.

Первым в просторную комнату, посреди которой стояло несколько сдвинутых столов и обычных деревенских скамей, вошел Михаил Алексеевич Бурмистенко. Распахнул окно, оперся плечом о косяк и загляделся на безоблачное, уже по-осеннему густо-синее небо. Входили другие члены Военного совета фронта, перебрасывались между собой скупыми фразами, а он все стоял в глубокой задумчивости. На его суровом лице вдруг появилась робкая, чуть заметная улыбка. Может, припомнились такие же необъятные, такие же бескрайние, как небесный простор, приволжские дали, которые он объездил вдоль и поперек, работая в молодости редактором областной газеты, а может, утренняя просинь напомнила бесконечно милые глаза жены…

Лицо командующего 5-й армией генерал-майора Потапова, примостившегося в отдаленном углу, выражало явное недовольство. Он сидел, облокотясь на подоконник, и гневным взглядом сверлил потрескавшийся, пожелтевший от копоти потолок. И трудно было догадаться, сердится ли на кого-то генерал или, может, напряженно обдумывает одну из рискованнейших операций, которыми так прославилась на украинском театре войны его армия.

Дивизионный комиссар Рыков, откинув назад голову с пышной шевелюрой, как бы дремал с закрытыми глазами. Он только что вернулся из-под Борисполя, и, наверное, увиденная там картина уничтожения нескольких отступающих дивизий жгла ему душу. К тому же после недавней контузии нестерпимо ломило в висках.

Как всегда спокойный и сосредоточенный, до блеска выбритый, в выглаженном мундире с накрахмаленным подворотничком, начальник штаба фронта генерал-майор Тупиков сидел за столом так прочно и привычно, будто давно сроднился и с этой комнатой с низким, потрескавшимся потолком, и с незримо висевшей в ней печалью. Перед Тупиковым лежала топографическая карта, и он, вчитываясь в нее, что-то быстро-быстро записывал в блокнот.

Только начальник оперативного отдела штаба генерал-майор Баграмян нетерпеливо ходил из угла в угол, заложив руки за спину и сверкая черными беспокойными глазами то на одного из генералов, то на другого, словно бы хотел спросить: «И зачем мы тут сидим, когда дорога каждая минута?..»

Не дождавшись представителей 37-й и 21-й армий, командующий фронтом обвел тяжелым взглядом каждого из своих соратников и негромко сказал:

— Я собрал вас, товарищи, чтобы решить только одну проблему. Поскольку со вчерашнего дня связь со Ставкой утрачена, мы вольны принимать любые решения, диктуемые грозной обстановкой. Я хотел бы узнать ваше мнение, как нам вывести из окружения максимально возможное количество вверенных нам войск. Положение настолько сложное, что я счел своим долгом… На свой страх и риск я принял решение осуществить отступление на рубеж реки Псел. — После продолжительной паузы он попросил начальника штаба фронта доложить о последних изменениях в обстановке, тяжело опустился на скамью.

Генералу Тупикову не понадобилось для этого много времени. Ведь основные события были хорошо известны всем присутствующим. Намерения немецкого командования окружить и зажать в гигантские тиски войска фронта отчетливо определились еще в первую декаду сентября, о чем и была уведомлена Ставка. На предложение Военного совета фронта отвести войска на новые оборонительные рубежи Верховный Главнокомандующий ответил отказом. Отказ поступил и на повторную просьбу от 44 сентября, когда окружение, по сути, завершилось.

Ныне, говорил генерал Тупиков, не только с отдельными соединениями, но даже со штабами 24, 26 и 37-й армий связь утрачена, а значит, руководство войсками нарушено. Подразделения разных частей перемешались и неорганизованно отходит на восток под постоянным огневым воздействием врага, несут неслыханно большие потери. Отдельные батальоны и полки 289-й дивизии, прикрывающей отход Военного совета и штаба фронта, ведут на разных участках бои с противником и отстали. В распоряжении командующего фронтом сейчас находится не более трех тысяч бойцов и командиров. Вследствие постоянных бомбежек и нехватки горючего, мото- и автопарки сократились до катастрофического минимума. По данным разведки, вдоль правого берега Сулы сосредоточиваются крупные силы немцев, так что дальнейшее продвижение на восток возможно только с боями. Тупиков закрыл блокнот и оглядел участников Совета спокойными умными глазами.

— Какие будут мнения? — спросил Кирпонос, хотя понимал: даже самая гениальная мысль уже бессильна предотвратить катастрофу, чего можно было бы без большой крови избежать еще неделю назад. А сейчас Военный совет поставлен событиями в такие условия, когда любой замысел командования уже не может быть доведен до войск.

— Положение сложное. Даже слишком сложное, но небезнадежное, — отозвался Бурмистенко. — Наша единственная задача — вырваться из окружения и организовать по Пслу прочный оборонительный рубеж.

— Немедленно начать прорыв! — сказал комиссар Рыков, впервые за время совещания открыв глаза. — Иного выхода не вижу…

— Сжечь все оперативные документы и с боем прорываться, Мы можем рисковать собственными жизнями, но рисковать документами штаба фронта не имеем права, — это были слова комиссара госбезопасности Михеева.

В знак согласия с ним генерал Потапов утвердительно кивнул головой и добавил:

— Для прорыва предлагаю создать штурмовую группу, которая должна пробить для штабной колонны брешь в немецком оцеплении.

Командующий незамедлительно отдал приказ о формировании группы прорыва из личного состава 4-го Украинского полка внутренних войск, командование которой было возложено на генерал-майора Баграмяна. В ее задачу входило обеспечить выход из окружения Военного совета и штаба фронта через села Мелехи, Вороньки, Жданы, разведать место переправы и форсировать Сулу. В распоряжение генерала Баграмяна поступали наличные артиллерийские и механизированные подразделения. Общее руководство операцией прорыва возлагалось на генерала Потапова.

— Задача ясна, — выслушав приказ, решительно сказал Потапов. — Разрешите приступить к ее выполнению.

— Приступайте!

Олесь сидел с намыленными щеками на завалинке старенькой сельской хаты, держа в руке бритву, когда во двор вбежал запыхавшийся адъютант для особых поручений при командующем фронтом и передал приказ: срочно сжечь все штабные документы. Охранная команда, в составе которой нежданно-негаданно оказался Олесь, сразу же бросилась к груженому грузовику, обтянутому брезентом. Хлопец наспех вытер рушником мыльную пену на щеках и тоже побежал к машине.

— Да не спеши, душа любезный. Пока мешки распакуем, успеешь и побриться, и помыться, — остановил его командир охранной команды, пожилой уже человек. — Брейся на здоровье, ведь неизвестно, когда еще выпадет подходящий случай.

Утро было удивительно тихое, безветренное, по-летнему теплое. Только из-за леса, начинавшегося сразу же за косогором, долетал отдаленный рев моторов и глухие взрывы. Но над селом почему-то ни разу не появились фашистские бомбардировщики.

Побрившись, Олесь стол умываться. Хозяйка подворья — ласковая тихая женщина лет пятидесяти — поливала ему из кувшина воду. Два ее сына, как узнал Олесь, тоже были в армии, и она то и дело спрашивала всех, не видели ли, не слышали чего о ее казаках.

— Я о старшеньком не так беспокоюсь: он весь в отца, сильный, выносливый. А вот меньшенький… Меньшой у нас здоровьем не вышел. Гляжу на тебя, хлопче, и точно своего меньшого вижу. Не выдержит он скитаний…

— Выдержит, мама. В огне железо закаляется.

— Дай-то господи!

— Химчук, на машину! — позвал командир.

Олесь на ходу натянул на мокрые плечи гимнастерку и побежал к грузовику.

…Документы жгли за селом, под горой, на которой возвышалась заброшенная церковь. В огонь летели топографические карты, различные донесения, отчеты разведчиков. Пламя неумолимо уничтожало немых свидетелей великого подвига кирпоносовских армий, тех свидетелей, которые через пятнадцать — двадцать лет стали бы для грядущего поколения незаменимыми учителями мужества. Но ради счастья того же поколения, ради его будущего должны были сгореть все эти документы, дабы не попасть в руки врагу.

Уничтожив штабные бумаги, команда охраны перестала существовать. Олесь с несколькими ее бойцами очутился в санитарном подразделении. Не успели они познакомиться со своими новыми обязанностями, как издали долетел клекот интенсивной перестрелки. А через некоторое время стало известно: группа прорыва генерала Баграмяна вступила под селом Мелехи в бой с противником.

Был отдан приказ выступать из Городища. Колонна штабных автомашин потянулась по грунтовой дороге вдоль болотистых лугов к месту, где кипел горячий поединок. В Мелехах фашистов уже не было. Вокруг дымились пожарища, на окраине села маячило несколько подбитых вражеских бронемашин, а немцев — ни души. Это был коридор, пробитый группой Баграмяна сквозь вражеское кольцо, а сама группа уже завязала бой под селом Вороньки. Бой, который продолжался до самой ночи.

Только в густых сентябрьских сумерках ей все же удалось прорваться на противоположный берег речки Многа, основная же масса войск оказалась отрезанной. Когда штабная колонна от околицы Вороньков дотянулась до моста через Многу, немецкие танки перерезали ей путь. Под прикрытием арьергарда стали продвигаться по болотистому берегу, чтобы как можно быстрее выйти из-под губительного огня фашистских пулеметов.

Уже за селом форсировали реку вброд и выбрались в какую-то степную балку. Той балкой спешно продвигались на восток всю ночь. Сколько раз ни высылали разведчиков для установления связи с группой генерала Баграмяна — все тщетно. Она исчезла бесследно…

Утро Военный совет и штаб фронта встретили в глубокой котловине с крутыми, заросшими густым лесом склонами. Продолжать движение дальше среди бела дня было равносильно самоубийству. В наличии у генерала Кирпоноса оставалось не более четырехсот бойцов, преимущественно курсантов киевской школы милиции, пять бронемашин, три 37-миллиметровые пушки да три счетверенные зенитно-пулеметные установки. Для прорыва кольца противника в чистом поле этих сил было явно недостаточно. Поэтому командование приняло решение: остановиться на дневку, чтобы выяснить обстановку, а с наступлением темноты пробиваться к Суле.

Котловина, которая должна была стать временным прибежищем для окруженцев, местными жителями именовалась урочищем Шумейковом. При взгляде сверху она напоминала исполинский челн, втиснутый днищем в землю. Склоны ее были покрыты густым орешником, над которым высились горделивые клены, красавицы липы, раскидистые дубы, светлокорые осины. По одну сторону урочища расстилались недавно скошенные поля, уставленные полукопнами немолоченной пшеницы, а на противоположной стороне затаился небольшой степной хуторок Дрюковщина. Высокая насыпь через балку, по которой из хутора пролегла дорога к местечку Сенча, была как бы кормой челна.

Как только была организована круговая оборона, измотанные люди сразу же свалились, кто где стоял, от усталости, лишь для команды санитаров, расположившихся у ручья на самом дне урочища, не наступило отдыха. Наоборот, для них начиналась горячая пора. Бойцы, которые в горячечном ночном переходе забывали о боли и ранах, теперь десятками приходили на перевязку. Из-за недостатка медперсонала Олесь тоже превратился в эскулапа. Промывал и перевязывал раны, накладывал самодельные шины при переломах, поил жаждущих родниковой водой.

Отправившись в очередной рейс по воду, Олесь увидел под четырьмя росшими из одного корневища липами, из-под которых брал начало родник, группу генералов. На старом пеньке с наброшенной на плечи шинелью сидел с картой на коленях Кирпонос и что-то показывал на ней Потапову. Рядом стоял Тупиков. Член Военного совета Бурмистенко, глубоко задумавшись, лежал без фуражки на сушняке. Олесь набрал два ведра воды и поспешил на медпункт. Было тихо и спокойно. Лишь птицы наполняли лес беззаботным щебетом. Мало кто из окруженцев мог предполагать, что в это время фашисты намертво сжимают бронированный узел над урочищем Шумейково.

Около десяти часов от наблюдателей поступило донесение: в трех километрах в полевой балке противник сконцентрировал около сорока танков и бронемашин с пехотой. Была отдана команда готовиться к бою. И сразу же ожил, заволновался лес.

Но немцы так сразу не собирались идти в атаку. Сначала они выслали к урочищу крытую автомашину с репродуктором. Диктор на безукоризненном русском языке обратился к окруженным советским воинам по радио:

— Внимание! Внимание! Доблестные солдаты, офицеры и генералы русской армии! От имени немецкого командования обращаемся к вам с призывом: будьте благоразумны, сложите оружие! Мы не имеем намерения проливать кровь обреченных, мы гарантируем вам жизнь, безопасность и свободу по окончании войны. Ваше сопротивление бессмысленно. Большевистские войска всюду и полностью разгромлены…

Меткий выстрел противотанковой пушки из укрытия навсегда заткнул глотку гитлеровскому агитатору. В ответ сразу же ударили немецкие минометы, а из-за холма стали выползать танки с автоматчиками на броне.

На переднем крае обороны появились Кирпонос, Бурмистенко и Потапов.

— Противник идет вслепую, он не ведает ни численности наших войск, ни нашего вооружения. Без команды не стрелять!.. — прокатилась по рядам команда.

Танки действительно открыли беглый огонь вслепую. Но все же вскоре запылала замаскированная в кустах бронемашина, потом вышла из строя зенитно-пулеметная установка. Вот и опушка ответила плотным огнем — над одним из танков взвился черный гриб дыма. По стерне навстречу панцирным чудовищам поползли со связками гранат истребители-добровольцы. И скоро еще две машины врага завертелись на месте, окутываясь черным дымом.

Гитлеровцы начали отходить. Но теперь стоголосо завыли в воздухе мины. Обстрел был яростный. За час все бронемашины и пушки вышли из строя. Однако и вторая, и третья атаки были отбиты. Почуяв замешательство противника, генерал Кирпонос поднялся на ноги и повел бойцов в контратаку. Безуспешно.

Минут через двадцать в другом направлении была предпринята новая контратака. Но и там вражеские танки вынудили атакующих отползти назад. Во время этой ожесточенной контратаки был ранен в левую ногу генерал Кирпонос. Бойцы на руках принесли его на дно оврага к санитарам. Олесь, взглянув через плечо врача на рану, сразу понял: у командующего раздроблена кость ниже колена. Перевязав, санитары отнесли его к роднику под четырьмя липами, где он и передал командование генералу Потапову.

Убедившись в невозможности вырваться из урочища днем, тот отдал приказ прекратить бессмысленные атаки. Он надеялся, что с наступлением ночи отдельным бойцам и небольшим группам посчастливится просочиться через вражеские заслоны и перебраться через Сулу.

Весь день гитлеровцы не прекращали убийственного минометного огня. Окруженцы, вжавшись в землю, не поднимали голов. И все же смерть вырывала из их рядов все новые и новые жертвы. Сотни жертв!

— Женя, меня ранило! — вдруг крикнул комиссар Михеев Рыкову и, превозмогая боль, бросился к санитарному пункту. Но в то же мгновение у его ног взорвалась мина…

Еще никогда не видел Олесь столько растерзанных человеческих тел, как в этот сентябрьский день. Одни раненые приползали к ручью сами, других приносили, а у санитаров не было ни медикаментов, ни бинтов. Приходилось использовать чистое белье, обнаруженное в обозе, применять листья подорожника.

В сумерках, когда солнце уже нырнуло за верхушки деревьев, к санитарному пункту приполз майор Жадовский с окровавленным лицом. Задыхаясь, он еле вымолвил:

— Немедленно к генералу Кирпоносу!

Военврачи, а следом за ними и Олесь бросились к роднику. Еще издали они увидели: командующий лежал на животе, воткнувшись лицом в землю, а в пяти-шести шагах от него чернела еще дымящаяся воронка. Старший из врачей осторожно перевернул Михаила Петровича на спину — лицо и китель у него были залиты кровью. Пощупал пульс, взглянул на зрачки — генерал мертв. Как парализованные, застыли над бездыханным телом. В таком состоянии и застал их Бурмистенко. Он приказал без лишней огласки похоронить погибшего, чтобы фашисты, заняв урочище, не узнали о гибели Кирпоноса. Но из-за беспрерывного минометного обстрела это распоряжение невозможно было выполнить до самой ночи. Только после захода солнца раненый майор Жадовский с порученцами уничтожил шинель Кирпоноса, срезал с его кителя воротник с петлицами, отвинтил Золотую Звезду Героя Советского Союза за номером 91-м и вынул из карманов мелкие личные вещи. После этого тело генерала положили в наскоро вырытую могилу, засыпали землей, прикрыли иссеченным осколками хворостом и листвой.

На опушке к этому времени уже не было сплошной линии обороны. Получив приказ генерала Потапова самостоятельно пробираться к Суле, бойцы начали по собственной инициативе расползаться в разных направлениях мелкими группками и поодиночке. Во тьме то в одном, то в другом месте внезапно вспыхивали короткие перестрелки и так же внезапно смолкали. Это окруженцы, натыкаясь на вражеские заслоны, решали оружием свою судьбу.

Не имея понятия, куда податься, Олесь пополз вслед за группой прикрытия члена Военсовета фронта Бурмистенко. Когда урочище осталось далеко позади, в небе вспыхнула россыпь ослепительно ярких ракет. Потом послышался гул мощных моторов. Немцы, видимо заметив массовый выход советских бойцов из окруженной балки, пустили в ход танки и бронемашины. Стальные чудовища при свете ракет ползали по стерне, подминая гусеницами полукопны, за которыми прятались окруженцы.

Вдруг Олесь заметил в темноте, что один танк мчит прямо на него. Неописуемый ужас заледенил ему душу. Он съежился, влип в стерню, не имея сил даже вздохнуть напоследок. Но когда расстояние между ним и танком сократилось до нескольких десятков метров, кто-то из ползущих впереди не выдержал, вскочил на ноги и бросился стремглав бежать. Танкист, заметив беглеца, направил машину вдогонку. Больше Олесь ничего не видел и не слышал: он потерял сознание…

Когда опомнился, уже брезжило утро. Стояла жуткая, давящая тишина. Ни выстрела, ни рева моторов. Только изредка вдалеке слышался глухой стон. Олесь стал напрягать память, чтобы определить, где он, что с ним. Но в голове так шумело, звенело, трещало, что ничего не мог припомнить. Тогда он поднялся, немного постоял и, пошатываясь, побрел по стерне. Одинокий, разбитый, равнодушный ко всему. Через несколько шагов споткнулся и упал. Его ладони погрузились в какое-то липкое месиво. Нет, то была не обычная грязь. Олесь вдруг ощутил под пальцами металлические пуговицы, смятый козырек военной фуражки, раздробленные кости… И ему вспомнился немецкий танк, в ярком свете ракет мчавшийся в то место, где залегла группа Бурмистенко…

Вскочив на ноги, он в беспамятстве бросился бежать, сам не зная куда.

Утро 19 сентября 1941 года.

Молчаливый, сумрачный Киев окутывала ржавая мгла. Поднятая до самого неба взрывами бомб и снарядов пыль не успевала за ночь опуститься на землю и тяжелой тенью неделями висела над израненным городом.

Пустынными улицами столицы Украины шел в то утро седой комиссар. Шел неторопливым шагом с Шулявки к Днепру в сопровождении боевых соратников. Приглядывался к иссеченным осколками деревьям, к черным пожарищам, глубоким воронкам, точно хотел запомнить их навсегда. Это был Антон Филимонович Остапчук. Побывав на рубеже баррикад и узлах обороны по окраинам города, он прощался с Киевом. Ведь еще поздней ночью 17 сентября после двухмесячной осады штаб получил по радио приказ Верховного командования оставить город и выходить из окружения. И этот последний приказ Родины был четко выполнен.

Без паники и суеты снимались войска со своих позиций и под покровом ночи добирались до Днепра, откуда должны были с боями пробиваться на восток. Их отход прикрывали ополченцы и матросы Днепровской флотилии. Эта операция была проведена настолько четко и организованно, что противник не заметил, как почти семьдесят тысяч бойцов и командиров переправились на левый берег. До утра 19 сентября основные силы защитников покинули город. На баррикадах и узлах обороны оставались только добровольцы, которые поклялись продолжать борьбу в тылу врага.

Остапчук шел по родному городу и чувствовал, как что-то неумолимо сжимает его сердце. Сколько сил, сколько людей потеряно при обороне столицы Украины — и теперь отдавать ее врагу! Как пережить такое горе!..

Несмотря на раннее время, киевляне не спали. Антон Филимонович видел в окнах, за оградами настороженные, сосредоточенные лица. Киевляне как бы спрашивали: «Куда же вы? На кого нас оставляете?» Он старался не замечать осуждающих взглядов. Но вот из одного подъезда вышла старушка с младенцем на руках. Со слезами на глазах преградила ему дорогу:

— А что будет с нами? Подумали вы о нем? — и протянула Остапчуку годовалого ребенка.

— Мы скоро вернемся, мамо! Верьте, вернемся!

Неподалеку от Евбаза на мостовую вдруг выскочил парень в рабочей спецовке, в надвинутой на самые глаза кепчонке. Подбежал к Остапчуку, поймал его руку, нервно стиснул в своих ладонях:

— Счастливого пути! Не забывайте нас! Мы будем освещать вам путь пламенем партизанской борьбы…

Остапчук узнал своего бывшего студента Ивана Кушниренко и подумал: «Это хорошо, что такие парни остаются здесь для подпольной борьбы!»

— Мы поспешим вам на помощь! Непременно!

На Владимирской улице, недалеко от Золотых ворот, внимание Остапчука привлекла необычная картина. В темном квадрате настежь распахнутого окна недвижимо маячила фигура в белом, с воздетыми к небу руками. Подошел ближе и чуть не остановился от удивления: это был профессор Шнипенко. «Как же я раньше не замечал, что он верующий? Или, может, это он с перепугу?..» И прошел молча мимо, чтобы не ставить бывшего коллегу в неловкое положение.

После восхода солнца над городом прогрохотали два страшной силы взрыва. Это были взорваны Дарницкий и Наводницкий мосты. Теперь лишь одна ниточка — Печерский мост — связывала с Родиной островок Советской власти на правобережье Днепра. И именно комиссар Остапчук должен был уничтожить эту последнюю артерию связи. Но не спешил он это делать, ибо отсекался бы ополченцам путь к отходу за Днепр.

— Комиссар, пора и про мост подумать, — советовали ему командиры. — Гитлеровцы входят в город…

— Оставлена Соломенка!

— Ополченцы отступили с Шулявки!

— В Голосеевском лесу окружен отряд Слободского…

— На Лысой горе отбивается группа Кучухидзе…

— Отрезан Подол!

— Немцы проникли на Печерск!

Только в одиннадцать утра, когда фашистские пулеметы зататакали на днепровских кручах, обстреливая мост, саперы получили приказ уничтожить его. И тогда прозвучал мощнейший взрыв, который оповещал мир: Киев сдан…

Да, Киев был сдан. Сдан, но не покорен. Из-за каждого угла, с каждой крыши, на каждом перекрестке оккупантов ждала тяжелая расплата. И не день, не два ночную тишину вспарывали выстрелы и взрывы. Это народные мстители развертывали борьбу в тылу врага. Именно они, а не оккупанты оставались истинными хозяевами города. А сколько их пробивалось из окружения и возвращалось в строй.

Ночью 19 сентября 1941 года тысячи и тысячи ополченцев, выскользнув из захваченного врагом Киева, переправлялись на плотах, на челнах, на досках, а то и просто вплавь через Днепр. Там их ждал с группой командиров комиссар Остапчук, чтобы провести тернистыми дорогами к линии фронта. Защитники Киева выходили из воды, оборачивались лицом туда, где, охваченный пламенем, остался родной город, в отчаянии опускались на колени. Исполинское зарево умывало их лица кровавыми отблесками, и казалось, над днепровским плесом сама История поставила неодолимых богатырей. Но не былинные богатыри стояли в ту ночь над Славутичем, это ополченцы на прощанье давали клятву:

— Извечная столица народа нашего! Не суди нас слишком сурово. Мы оставляем тебя ненадолго. Мы отходим, чтобы на новых рубежах нанести смертельные удары врагу. Два с половиной месяца мы сковывали у твоих древних стен отборные гитлеровские полчища, два с половиной месяца мы давали возможность Отчизне ковать мечи победы… Кто же осудит сына, который пал, защищая родную мать, под ударами намного превосходящего в силе врага? Кто осудит тебя, Киев, что ты пал в неравной борьбе, отвлекая на себя удары фашистов от Москвы? Пройдут годы, минут десятилетия, и благодарные потомки склонят головы перед твоим жертвенным подвигом. А сейчас прощай, родной Киев! Прощай, седоглавый Славутич! Прощайте, днепровские кручи! Ждите нас с победой!..

Над Днепром гремели громы. Сцепившись в смертельных объятиях, они неистово топтали, с оглушительным грохотом утрамбовывали распластанную землю, высекали из ее изувеченного, обожженного тела слепящие сполохи, от которых меркли звезды в безоблачной вышине. Этот яростный поединок начинался на оборонном ирпенском рубеже и в лесистых буераках за Голосеевом, цепко охватывал с запада полукругом Киев, с надсадным ревом и клокотанием прокатывался невидимыми валами по днепровским обрывистым кручам и расплескивался глухим эхом где-то за Дарницей, в Придесенье. А дубравы зябко дрожали в тревожном ожидании утра, и Славутич всю ночь натягивал на себя горькую шаль печали.

И всю ночь не сомкнул глаз профессор Шнипенко. Распахнув давно занавешенные старинными коврами окна, подставив сквознякам разгоряченное лицо, он стоял в одном белье и вслушивался в грозную симфонию ночного боя. Что слышалось ему в тех громовых раскатах? Отходный реквием прошлому, гимн затаенным давнишним мечтам, хоралы грядущих радостей?.. А может, зловещий рокот вокруг Киева навевал ему воспоминания о той давно припорошенной пылью будней памятной ночи, которая канула в небытие двадцать три года назад? Ночи, так непохожей на сегодняшнюю, но вместе с тем такой близкой, родственной ей…

Внизу, в сером коридоре ночной улицы, словно бесплотные призраки, молча текли и текли редкие, нестройные колонны ополченцев. Все к Днепру и к Днепру. И не ведали окруженцы, какие проклятия падают на их головы из уст исступленного в своей ненависти Шнипенко:

— Пусть лягут пропасти поперек вашего пути! Пусть выйдет Днепр из берегов и закипит от гнева! Пусть не будет вам возврата!..

Лишь на рассвете иссяк скорбный поток отступающих советских войск. И сразу по пустынной мостовой пустился в дикий пляс ветер-сечевик. Швырнул в спины последним защитникам города клочья затоптанных плакатов и воззваний, погнал по их следам тертую-перетертую тысячами ног, замешенную на плевках и крови пылищу, преградил путь назад сплошной стеной пожаров.

На рассвете кончилась и канонада. На измученных ожиданием улицах изнеможенно улеглась мертвая тишина. Но для Шнипенко эта тишина была невыносимее ночного грохота. Она непрошено заполняла и постепенно замораживала каждую клеточку мозга. Профессору не терпелось разметать ее вдребезги, чтобы поскорее приблизить появление солнца. Вымечтанного десятилетиями, освященного болезненным воображением долгожданного солнца новой эпохи. Он ощущал необычный, давно забытый трепет во всем теле, чувствовал, как каждый мускул, каждая жилка переполняются непостижимо буйной силой и порываются к действию. Но понимал: поддаться этому настроению — значит выявить себя преждевременно, погибнуть на пороге нового дня. А как укротить в себе застоявшиеся силы, удержать их?..

В отчаянье опустился на колени. Припал горячим лбом к полу, благоговейно смежил веки, зашептал:

— Заступник мой еси! Бог мой еси! Уповаю на тя, яко…

Вдруг во входную дверь — тук-тук-тук.

Профессор вздрогнул, проглотил молитву. Послышалось или на самом деле? Стук повторился. Тихий, но настойчивый, неумолимый. Под набрякшим от бессонницы правым глазом Шнипенко задрожало, импульсивно задергалось припухшее веко. Быстрыми, необычайно быстрыми пальцами он судорожно схватился за ковер и давай занавешивать распахнутое окно.

А стук не унимался. И от этого стука в лицо профессору вдруг ударила горячая волна, перед глазами замелькали пестрые круги. Он лихорадочно шарил ладонью по оконному наличнику в поисках вбитых для ковра крюков, как будто именно в них сейчас было спасение. Шарил и не находил.

Между тем в комнату, как всегда неслышно, вошла мать. Страшная своей худобой, в длинном, до полу, черном одеянии наподобие сутаны, она приблизилась к сыну, мягко взяла из его непослушных рук край ковра, взобралась на стул и завесила окно. Серые сумерки затопили комнату. И все же Шнипенко разглядел, вернее, догадался, что старуха повернула к нему иссеченное морщинами, высохшее лицо, точно спрашивая: «Что дальше делать?»

— Чего же столбом стоишь? Иди открой!

Рявкнул так, словно именно она была виновна в том, что к ним прибился непрошеный гость. Однако на ее отрешенном лице не дрогнула ни единая черточка. Опустив голову, покорно поплыла из кабинета с прижатыми к впалой груди натруженными руками. Какое-то мгновение Шнипенко отупело смотрел ей вслед, затем подбежал к стене, сорвал казацкий ятаган и спрятался за спину каменного бога в углу. «Если  о н и — буду защищаться до конца. Живым не дамся!..»

Ему чудилось, что уже целую вечность стоит он за каменным богом, а в коридоре — тишина. Казалось, ладонь уже срослась со стальным ятаганом, даже глаза подернулись холодной слюдяной пленкой, а мать все не возвращалась. Чего же она медлит?..

Наконец душу полоснул скрип дверных петель. И сразу же послышался приглушенный голос:

— Вы тут живы-здоровы?

С головы Шнипенко спал железный обруч: голос был знакомый. Даже очень знакомый! Но чей именно, он вспомнить не мог. «А может, это их проводник? Может, его умышленно подослали? — мелькнула трусливая мысль. — Нет, в последний час я так просто не дамся!..» Поэтому не тронулся с места; таился за спиной древнего каменного бога, пока в кабинет не втиснулся невысокий, тучный мужчина неопределенных лет. Незнакомец отбил поклон, возвел коротенькие руки к небу и торжественным голосом пророка пропел:

— Христос воскресе, Трофимович! Отверзайте побыстрее окна-двери! На небе солнце новой эры занимается…

Если бы в кабинете появился сам искупитель грехов человеческих Христос, и тогда, пожалуй, Шнипенко удивился бы меньше. «Что это — призрак, наваждение господне или в самом деле паралитик Гоноблин? С каких же пор он снова обрел дар речи?!»

С Гоноблиным они были соседи. Уже больше десятка лет жили под одной крышей, шаркали подметками по одним лестничным ступенькам. В далекие двадцатые годы, как только Шнипенко переселился в этот дом, Гоноблин даже в приятели к нему настоятельно набивался. Но тщетно! Шнипенко всегда коробила скользкость, моральная нечистоплотность этого человека, а главное — глупость дремучая. Поэтому их знакомство не только не переросло в дружбу, а, напротив, постепенно сменилось подчеркнутой отчужденностью. В последнее время они не только не заглядывали друг к другу, но даже здоровались изредка. Особенно после того, как Гоноблин вследствие «паралича» в тридцать седьмом лишился речи.

— Да где же вы, Роман Трофимович?

Шнипенко встрепенулся, выбрался из-за тумбы. Непрошеный гость ринулся к нему с распростертыми объятиями:

— Голубчик вы мой! Позвольте расцеловать в честь… — но не докончил. Как-то странно икнул и окаменел. Только расширенные глаза сверкали в сумерках холодноватым матовым блеском.

Шнипенко увидел в своей руке казацкий ятаган и, чтобы успокоить соседа, молвил смущенно:

— Страж и проводник полковника Горбахи… Последний дар раскопок на затопленной Хортице… — И небрежно бросил старинное оружие на тахту.

— Фу-ты, — облегченно вздохнул Гоноблин. — А я уже подумал: на комиссара нарвался… Вы хотя бы окна раскрыли. В такой день грех окна занавешенными держать. Эпохальный день!

Не дожидаясь согласия хозяина, он бесцеремонно сорвал с окна ковер. Серый, жидковатый свет, словно бы разбавленное водой молоко, плеснул на его выутюженный смокинг, выхватил из сумерек ослепительно белые манжеты, гладко выбритое, лоснящееся от счастья, с подстриженной бородкой лицо. «Вот тебе и гнусавый паралитик! — едва дыхание не перехватило у Шнипенко. — Неужели все четыре года притворялся?..»

— Роман Трофимович, родной, разделим же радость бесконечную, — и непрошеный гость полез лобызаться.

Вконец ошарашенный Шнипенко не стал противиться. И горько поплатился за это: его обдало таким смрадом немытого, прелого тела и винного перегара, что к горлу подступила тошнота. Но, будучи человеком учтивым, воскликнул приподнято:

— Боже! Как я рад заключить в объятия посланца добрых вестей! С праздником вас, дорогой соседушка!

Гоноблин довольно закряхтел, высвободил шею из тесного воротника и без приглашения рухнул в кресло.

— Вы, кажется, удивлены, милостивый государь? Не удивляйтесь. Скоро и не такое увидите. Не то что паралитики — мертвые заговорят. И будет их речь предтечей страшного суда!

«К чему это он о страшном суде? Зачем его принесло? — бился в догадках профессор. — Душу излить или, может, надумал… Только какие у меня с ним могут быть счеты?»

— А я к вам по делу, коллега. Очень важному делу. Не догадываетесь?

Шнипенко театрально развел руками.

— Я прислан пригласить вас войти в состав общегородской вельможной депутации, — заговорил гость торжественным, прямо-таки державным тоном, нарочито растягивая слова, дабы выделить таким образом самое существенное. — Должны же сознательные граждане первопрестольного Киева встретить освободителей как подобает!

«Так вот зачем ты пожаловал сюда, голубчик. Пригласить в состав вельможной депутации… Но почему именно меня? Ищешь кто поглупее? Чужими руками жар хочешь загребать? Нет, брат, я свою голову умею беречь. Еще неведомо, чем все это обернется…» Но чтобы скрыть свои истинные мысли, Шнипенко с деланной радостью потирал ладони, улыбался гостю во весь рот.

— Дорогой Гордей Порфирьевич, просто не знаю, как вас и благодарить за оказанную честь. Но ведь в вельможной депутации место только наидостойнейшим. Мне как-то не совсем…

— Достойные найдутся, — успокоил его Гоноблин. — Гусько, Чепиженко, Василенко-Лымаривна… Короче, настоящий цвет киевской интеллигенции! Приветственную речь произнесу, конечно, я, а пани Василенко-Лымаривна и пан Дремуцкий поднесут освободителям хлеб-соль. Хы-хы-хы…

«А я, значит, просто для круглого счета? Для серого фона, на котором вы могли бы выделиться? Нет, дудки, паны с немытыми ногами!» Но вслух этого Шнипенко, конечно, не произнес. Сказал совсем другое:

— Гениально! Просто гениально придумано! Оркестр бы еще… А когда и в каком месте нужно встречать немецкое рыцарство? Ну, чтобы, не дай бог, не разминуться…

Гоноблин вскочил с кресла, засеменил коротенькими ножками в дальний угол кабинета, повернулся и звучно шлепнул себя по бедрам:

— Не разминемся! Пока вы тут нежились-отсыпались, мы все продумали и спланировали. Встретим их на Бессарабке! Именно туда прибудет германский главнокомандующий, чтобы принять хлеб-соль.

— Неужели? Сам главнокомандующий?!

— Провалиться мне на этом месте, — размашисто перекрестился Гордей Порфирьевич. — Он так и сказал моему Лукаше: ждите с хлебом-солью на Крещатике возле Бессарабки.

— Лукаше? Да ведь он давно в эвакуации!

— Был, да сплыл! Хы-хы-хы… С чего бы ему в эту Сибирь мыкаться? Не рехнулся же! В тридцать седьмом туда не замели, так сейчас самому туда переться? Лукаша мой уже из Броваров к освободителям махнул… А прошлой ночью, хвала господу, вернулся в отчий дом. Генералы немецкие его сюда прислали. Депутацию вельможную организовать…

«Вот тебе и слюнявые Гоноблины! Далеко же вы зашли, выжиги коварные! Но не рано ли кинулись лизать руки новым хозяевам? Комиссары еще и за Днепр не успели переправиться…»

— Так что собирайся, Трофимович! Тебя мы принимаем в свое общество, хотя ты и… — Он многозначительно погрозил пальцем.

Шнипенко переминался с ноги на ногу, мучительно соображая, как выйти из создавшегося положения. Путаться в рядах серого быдла гоноблинской компании он никак не хотел, но и категорически отказываться от такого приглашения было небезопасно. Как бы Гоноблин потом не припомнил ему этого отказа!

— Ну, так что же, коллега? Становитесь под наши знамена?

Шнипенко слегка поклонился гостю, словно сердечно его благодаря. А на ухо ему словно бы предупреждающе нашептывал чей-то суровый голос: «Не спеши с козами на торг. Еще неизвестно, какие ветры станут надувать паруса! Кто спешит, тот людей смешит. Умные и терпеливые вынырнуть на поверхность всегда сумеют…»

— Знаете, сосед, мне бы побриться! Неудобно же явиться на Бессарабку в таком виде. Мы ведь не азиаты…

Гоноблин, по-видимому, принял эти слова за согласие. Снова подбежал к Шнипенко и, обдав его густой волной смрада, чмокнул в щеку.

— Не медлите же, голубчик, время не ждет. Кстати, у вас не найдется ли вышитых украинских рушников? Под хлеб-соль, значит. Только настоящих — роменских!

«Так вот что тебя сюда пригнало. Рушничков захотелось! Нет, уж лучше пусть они сгорят, чем я тебе дорожку в рай буду ими выстилать!»

— Рушников? — переспросил Шнипенко, чтобы выиграть время и обмозговать ответ. — А как же, рушники должны быть. Сейчас я спрошу. В этом доме за хозяйку старуха…

Он благочестиво сложил руки на груди, бочком двинулся к выходу, не сводя с соседа, словно с чудотворной иконы, умиленного взгляда. Гоноблин буквально нежился в том взгляде. Ему было в высшей степени приятно, что гордец Шнипенко склонил наконец перед ним голову. «Но это еще не все! Скоро он станет передо мной на колени. Станет!» Обуянный гордостью, Гоноблин подкатился к тумбе в углу кабинета и сунул под каменный нос древней статуи фигу: знай, мол, и ты наших! Но скифский бог оставался абсолютно равнодушным к этой дерзости. Видимо, ему, созерцавшему скоропреходящие события с высот тысячелетий, мгновенные страсти какого-то недомерка казались жалкими и смешными. Это неприкрытое равнодушие не на шутку оскорбило Гоноблина. Он яростно засопел и плюнул в лицо каменной статуи.

— Ты тоже увидишь! Все вы еще увидите, кто я!

— Бу-гу-гу-гу… — вдруг забубнило за стеной. Сначала спокойно, размеренно, а потом как раскаты грома: — Да ты что! А меня ты спросила?

Гоноблин подбежал к двери, прилип ухом к щели: с кем это профессор воюет? В соседней комнате Шнипенко никто не перечил, однако он гневно клокотал:

— Да ты хоть понимаешь, что натворила? Руки б у тебя отсохли! Что я людям скажу?

Через минуту-другую он вернулся в кабинет. Растерянный, поникший, с дрожащими губами. Но это возбуждение показалось Гоноблину наигранным. Даже мелькнула догадка, что Шнипенко чертыхался за стеной сам с собой.

— Видели вы такое, Гордей Порфирьевич? Отдала старуха рушники… Говорит, комсомольцы приходили и все в фонд обороны забрали, на тот свет бы их забрало! Ограбили, одним словом. Ну, что теперь делать? Может, на Соломенку сходите? Я дам сейчас адрес…

— Лучше в Ромны! Вернее будет!

Гоноблин стал торопливо застегивать ворот сорочки. А лицо его багровело, наливалось синевой. Он злился на себя, что поспешил пригласить этого скопидома в солидную депутацию, а уж потом завел речь о рушниках. А тут еще и пуговка никак не слушалась. В сердцах Гоноблин так рванул воротничок, что петля разорвалась совсем.

— Обойдемся без твоих рушников! Без всех вас обойдемся! — И вылетел в коридор, не прощаясь.

В душе Шнипенко был доволен, что все так кончилось. Однако тревога не унималась. «А что, если они зайдут за мной? Отказаться?.. Не открывать?.. Прикинуться больным?.. Нет, все это не выход! Но и нести голову… С кем? С раскорякой Гуськом, слюнявым Гоноблиным или с липучкой Лымаривной, непрерывно болтающей о своих вещих снах и вечных болезнях? Нет, я только на кладбище за ними охотно пошел бы…»

Он приблизился к окну, навалился грудью на подоконник. Где-то за днепровскими далями, наверное, уже всходило солнце, хотя киевляне не увидели его в то утро. Серое, сплошь затянутое дымом от горизонта до горизонта, небо хмуро висело над землей. И все же сумерки хоть и медленно, но отступали. Сквозь запыленные каштановые ветви Роман Трофимович видел из своего кабинета чуть ли не всю Владимирскую улицу. Захламленную, жуткую, безлюдную. На ней царило томительное ожидание. И… больше ничего.

Правда, через некоторое время Шнипенко увидел юркие фигуры, которые то ныряли через пролом в подвал гастронома у Золотоворотского сквера, то, согнувшись под тяжестью мешков, быстро шмыгали оттуда в ближайшие подъезды. «Грабители, мародеры… Пользуются моментом». А другая мысль больно застучала в висок звонким молоточком: «А что, если Гоноблины все-таки зайдут?» Машинально выхватил из ящика зеркало и стал пристально себя разглядывать. Смотрел, смотрел и вдруг сообразил, что ему и впрямь следует побриться.

— Воды! Горячей воды!

Потом сел за туалетный столик, приказав матери:

— Приготовь умыться!

Приказал и тотчас забыл. Потому что в его мозг вонзилась мысль: как избавиться от Гоноблина? И когда старуха звякнула чем-то железным на кухне, подскочил как ужаленный. И в тот же миг ощутил острую боль под ухом. Глянул в зеркало и побледнел: заливая шею, из-под бритвы струилась кровь. «Чтоб тебе руки скрутило!» — уже раскрыл было рот, чтобы выругаться. Но неожиданно из груди его вырвался раскатистый радостный хохот.

На этот хохот прибежала мать. Взглянула на сына и закрыла лицо руками. Он ступил к ней, подхватил на руки, как бывало в юности, и закружил по кабинету:

— Спасительница моя! Спасибо тебе, спасибо! Теперь пусть приходит пан Гоноблин!.. — И поцеловал свою иссушенную горем мать окровавленными улыбающимися губами. Впервые за много лет поцеловал.

— Панове, пора! — раздался среди приглушенного гомона властный клич.

Разодетые в праздничную одежду люди, озабоченно сновавшие по просторной гостиной Гоноблиных, замерли. Потом стали настороженно поворачивать головы к двери: неужели пора? Между дверных косяков, словно батюшка на амвоне, красовался невысокий, плотный мужчина лет тридцати пяти. И величественная поза, и светло-коричневый безукоризненного покроя костюм свидетельствовали: этот человек приготовился провозгласить нечто чрезвычайно важное. Присутствующие хорошо знали, что скажет Гоноблин-младший, и все же ждали. И вот в нетерпеливой тишине прозвучало:

— Панове, час настал!

Рванулся с места Гоноблин-старший, упал на колени перед сыном и припал дрожащими губами к его руке.

— Лукаша, Украина запомнит эти исторические слова… Их отчеканят…

Сборище засуетилось. Вздохи, всплескиванье рук, всхлипывания, скрип обуви. Две пожилые дамы в причудливых шляпках с павлиньими перьями и в длинных слежавшихся платьях опрометью бросились к зеркалу, непослушными руками открыли заржавевшие замки ридикюлей, тщательно запудривали морщины на рыхлых шеях. Мужчины торопливо разбирали разносортные трости, натягивали на лысины кокетливые шляпы и цилиндры. Каждый уделял своей персоне столько внимания, словно готовился к выходу на сцену.

— Панове, в добрый путь! — уступал дорогу гостям Лукаша.

— Нет, нет! — раздался визгливый женский голос. — Перед такой дорогой следует на минутку присесть.

Заскрипели жалобно стулья и кресла.

— Если бы еще кто-нибудь с полными ведрами дорогу перешел…

Позвали домработницу Полю и велели немедленно перейти с полным ведром воды дорогу почтенному обществу.

— А где ее взять, эту воду? Разве вы забыли, что водопровод уже третий день только хрипит?..

— Так что же, у тебя ни капли воды на кухне не найдется?

— Ну, немного есть в бутыли.

— Вот с нею и переходи…

Недовольно пошла на кухню Поля. А вскоре явилась, прижимая к животу двухведерную бутыль.

— Где переходить?

— У тебя и на это ума не хватает, дурища! Перед дверью!

Поля невозмутимо зашагала перед дверью взад-вперед. Раз, другой, третий. Ходила, точно убаюкивала дитя, а гости сидели.

— Долго еще?

Присутствующие, как по команде, перекрестились. Первой к выходу бросилась пани Василенко-Лымаривна. Но у самого порога ее догнал хозяин. Он явно намеревался первым вступить в новую эпоху и так толкнул плечом свою спутницу, что та ударилась бедром о край буфета. Но даже бровью не повела, выпорхнула в коридор вслед за Гоноблиным. За нею ринулись остальные. Последним оставил отцовский дом Лукаша.

Сошли вниз и остановились у подъезда. Безлюдная, серая улица почему-то нагнала на всех недобрые предчувствия. А что, если большевики еще не оставили город? Утро было удивительно теплым, но у каждого из членов депутации зубы стучали, как на морозе. А тут еще старший Гоноблин:

— О боже праведный! Речь потерял! Слышите, господа, речь…

— Бери! — сунул отцу в руки пучок листков Лукаша. — Знал, что посеешь, и спрятал в свой карман.

Вдруг кто-то вспомнил:

— Панове, мы же Шнипенко забыли!..

— Возвращаться не станем. Это к неудаче, — промолвил Лукаша властно.

Его поддержал отец:

— Да, да, возвращаться не будем!

Двинулись. Настороженно озираясь вокруг, жались к стенам. Не выскочит ли из-за угла ополченец? Не полетит ли сверху камень? Но улица — как пустыня. И если бы не испуганные лица, появлявшиеся то тут, то там в окрестованных бумажными полосами окнах, можно было бы подумать: Киев начисто вымер.

Около оперного театра к гоноблинской компании присоединилось пять или шесть человек. Таких же молчаливо-напыщенных, непривычно одетых, трусливо одиноких. Они отвесили поклоны Лукаше и быстренько пристроились в хвост процессии.

— Дворники, — не то презрительно, не то надменно бросил Гоноблин.

Возле бывшего Педагогического музея депутация снова увеличилась. А к Бессарабке она подкатилась уже полусотенным скопищем. Там были преимущественно пожилые дамы и страдающие одышкой кавалеры, изредка — вертлявые юнцы и потасканные девицы. Почти все, как на подбор, в праздничной одежде. А вокруг них со страхом и удивлением собиралась толпа зевак. Со стороны казалось, что это бродячие актеры задумали показать киевлянам уличное представление-комедию. Но не комедия разыгрывалась на киевских улицах — это «благородное представительство», собранное за две ночи ловким Гоноблиным-младшим, вышло встречать своих «освободителей».

На глазах озадаченного люда подметали улицы, устилали пестрыми коврами, приносили охапки цветов. Когда место для встречи немецкого воинства было приготовлено, Лукаша принялся расставлять возле Крытого рынка свою вельможную депутацию. Первым конечно же поставил своего отца, имевшего, как он считал, наибольшие заслуги перед фюрером. Именно Гоноблину-старшему поручалось произнести приветственную речь. За ним следовали дароносцы, которые должны были поднести хлеб-соль немецким генералам. Поскольку роменских рушников нигде не удалось достать, решили преподносить дары на желто-блакитном полотнище. Эту почетную миссию исхлопотали для себя шестидесятитрехлетняя вдова погибшего сподвижника и единомышленника Симона Петлюры пани Василенко-Лымаривна и недавно выпущенный из тюрьмы ученый богослов Пантелеймон Дремуцкий.

Истово перекрестившись, они плечом к плечу стали за спиной Гоноблина, в торжественном молчании вытянули руки вперед. Лукаша одним махом покрыл их желто-блакитным полотнищем, бережно положил сверху пышную, с румяной корочкой, специально выпеченную паляницу из отборнейшей крупчатки и поставил на нее хрустальную солонку с солью. Шелковое полотнище, роскошный, пышный каравай сразу же придали праздничный вид разношерстному сборищу.

Лукаша засеменил к противоположному тротуару, чтобы со стороны оглядеть передний край церемонии. И тут до его слуха донесся непочтительный смешок из толпы:

— А что та паниматка голую задницу показывает? Ги-ги-ги…

Распорядитель метнул трусоватый взгляд на дароносцев — и его красивые голубые глаза сверкнули грозой.

— Пани Лымаривна, пани… — борзым псом подскочил к важной даме, застывшей в исторической позе. — Неужели у вас целого платья не нашлось?

— В чем дело, добродий?

— Гляньте на себя!

Лымаривна оскорбленно фыркнула. Все же неспешно, как и подобает светским дамам, повернула назад голову… Боже! Ее любимое девичье платье, в которое с таким трудом удалось сегодня втиснуться, бесцеремонно треснуло по шву от бедра чуть ли не до колена. А в прореху нахально вылезала нижняя рубашка.

— Это все ваш чертов буфет!.. — она истерично вскрикнула, закатила глаза под лоб и пошатнулась.

Кто-то успел подхватить ее, однако с наклонившегося каравая соскользнула хрустальная солонка и со звоном упала на асфальт. Оглянулся Гоноблин-старший, увидел рассыпанную соль, схватился за голову:

— Что натворили, окаянные! Это не к добру! Быть беде…

Пока относили Лымаривну и приводили ее в чувство, передний план строя нарушился. Встречающие перепутались, зашумели. Чтобы восстановить порядок, Лукаше пришлось, сунув два пальца в рот, пронзительно свистнуть. Этот свист сразу прекратил беспорядок. Депутаты заняли указанные им места. И только после этого вспомнили про каравай. Он куда-то исчез. Пан Дремуцкий клялся Иоанном Крестителем, что сунул его в чьи-то руки, когда бросился помогать напарнице. Искали злосчастный каравай повсюду, даже под ковры заглядывали, но тщетно.

Лукаша покусывал побледневшие губы и все косился в сторону бульвара Шевченко: не показались ли еще немцы? Потом подозвал помощников:

— Вот что, добродии! Если в считанные минуты не разыщете пропажу, я из вас тесто замешу. Так и знайте! Вы званы сюда не ворон ловить!

Рассыпались хмурые молчуны. Закусив, как и их шеф, губы, шастали в толпе, шныряли. И нашли виновного. Им оказался плечистый парень с добрыми серыми глазами. Шесть цепких рук, точно щупальца спрута, вцепились в него и потащили к Лукаше. Парень не вырывался, а только улыбался смущенно. Убедившись, что паляница цела, улыбнулся и Лукаша. И принялся ощупывать взглядом задержанного. Вдруг натренированным приемом ударил парня кулаком между глаз. Тот, вскрикнув, пошатнулся. Но руки, сильные руки новоявленных гайдуков, держали его как в тисках.

— Я же хотел, чтобы не украли… — начал было парень.

Лукаша не дал докончить: что было силы хватил левой рукой прямо в зубы — даже хрустнуло что-то от удара. Потом в нос, в подбородок, снова в зубы… Бил с ухмылкой, с веселым блеском в глазах. Бил, хотя ветхая сорочка парня уже покрылась кровью. Бил, пока старший Гоноблин не схватил его за руку:

— Брось, Лукаша, ковер кровью загадишь…

Лукаша сплюнул, вытер носовым платком руки и распорядился:

— Оттащите в какой-нибудь подъезд.

Как мешок, поволокли они окровавленного парня к ближайшему дому. Толпа испуганно метнулась врассыпную. И вскоре лишь участники депутации остались перед застланной коврами улицей. Час, может и два, топтались они на месте. Уже и солнце приближалось к зениту, уже и пани Василенко-Лымаривна успела вернуться из дому в новом платье, а немцы все не появлялись. Пополз, пополз среди «избранников» шепоток: а что, если освободители переменили маршрут? Что, если Лукаша перепутал место встречи? Что, если большевики, сохрани бог, перешли в наступление?.. Развеваются, трепещут на ветру над головами белые платочки — то паны депутаты вытирают со лбов холодный пот.

Но вот поодаль, на Крещатике, появилась ватага мужчин. Она двигалась по середине улицы за высоким длиннобородым стариком прямо к Бессарабке. Гоноблинское сборище встревоженно загудело:

— Что за пришельцы? Чего им надо? Может, советские агенты?..

Лукаша с помощниками подался наперерез неизвестным. Шагах в двадцати остановился, угрожающе заложив руки за спину. И властно спросил:

— Кто такие? Куда несет вас нечистая сила?

Бородатый приложил ладони к груди, немного картавя, учтиво ответил:

— Представители купечества… Посланные вручить новым властям памятный адрес.

— Прочь отсюда, христопродавцы!

— Прочь! — подхватили Лукашины помощники. — Кончились ваши времена…

— Как можно? Мы честные торговые люди. Мы хотим…

Лукаша подал знак — взметнулось несколько кирпичей, просвистело над головами и ухнуло на мостовую. Группка представителей купечества, как пепел на ветру, разлетелась в стороны.

— Кто дал право? Это произвол!

В ответ — трехпалый свист с матом.

Неизвестно, чем бы закончилась эта встреча двух депутаций, если бы не примчался посланец от Гоноблина-старшего и не шепнул Лукаше:

— Немцы!

Как рассеянный дирижер спешит к своему пульту, завидев, что занавес уже поднят, так и Гоноблин-младший помчался к своему сборищу, чтобы не прозевать самый ответственный момент. И добежал своевременно. Именно в тот момент, когда с депутацией поравнялись два мотоцикла. «Освободители» — пыльные, небритые, в черных квадратных очках — обдали толпу бензиновой гарью и проехали мимо на малой скорости, не обратив ни малейшего внимания на приветственные возгласы, на дружеские взмахи рук. Даже на багряные георгины, упавшие под колеса, не обратили внимания.

Депутация смущенно засопела: что же это такое?

Успокоил всезнающий Лукаша:

— Разведка. Скоро прибудут и генералы…

Но они прибыли не скоро. Целых полчаса еще торчали вельможные представители на мостовой, пока на бульваре Шевченко не замаячили всадники. Было видно, что они не очень торопились в горячие объятия. А собрание, уже не чуя под собою ног, терпеливо ждало. Всматривалось до боли в глазах в кавалькаду чужаков и ждало. Кто же это приближается? Кому поручило немецкое командование принять от благородного представительства слова пламенной любви? Командующему армией, фронтом, может, кому-то из самого Берлина?

Как же были поражены спутники Гоноблиных, когда разглядели, что впереди всадников на белом скакуне неуклюже подпрыгивал не генерал, не маршал, а какой-то офицерский чин. Долговязый, с моноклем в левом глазу, лощеный и отутюженный, точно прибыл не с поля боя, а из витрины универмага. Нет, он не мог произвести желаемого впечатления на тех, кто с детства привык к пышным церемониалам, раутам, манифестациям. Вот конь под офицером, тот воистину производил впечатление: горячий, породистый, на высоких ногах — ну, не конь, а картина. А масть, какая масть!

Офицер въехал на ковер. Остановился. Прищурив правый глаз, стал разглядывать в монокль «освобожденных» братьев столь бесцеремонно и надменно, что походил на купца, приценивающегося к товару, прежде чем его купить. И ни приязни, ни заинтересованности на его лице не было. Заметив, что к встречающим присоединяются представители купечества, офицер брезгливо поморщился, буркнул что-то под нос, но адъютант держал ухо наготове. Он поднял два пальца — и вмиг откуда-то из-за спин выпорхнули фотографы, видимо немецкие военные репортеры. Забегали, засуетились, как осы над медом, облюбовывая точки для съемки, выискивая ракурсы.

Спохватился и Гоноблин-старший. Сорвал с головы пропотевшую шляпу, вынул из кармана измятые листы и, прокашлявшись, закричал на всю улицу:

— Высокоуважаемое рыцарство великой Германии! От имени всей здешней общественности приветствуем в вашем лице…

Немцы слушали оратора ровно столько времени, сколько понадобилось фоторепортерам для съемки церемонии. Как только те закончили свою работу, офицер через переводчика сказал:

— Речей — не надо!

— Господин офицер… — забормотал было обиженно Гоноблин.

Лукаша тут же подправил шепотом:

— Полковник!

— Господин полковник! Мы так готовились… Мы имели намерение пригласить…

— Просим выслушать представителей купечества, — донеслось из-за спин.

— Потом, все потом, мы торопимся, — снова через переводчика сказал офицер.

— А как же с хлебом-солью?

Наверное, полковник не разобрал, в чем дело, потому что переводчик что-то долго и обстоятельно ему объяснял. Наконец тот закивал головой.

— Господин полковник согласился принять хлеб-соль.

Но не так прошел обряд, как рассчитывали гоноблинские спутники. Немец, пренебрегая обычаем, не захотел отведать хлеба-соли, а небрежно передал каравай, как самую будничную вещь, кому-то из сопровождающих. Из второстепенных рук он плюхнулся в какую-то затасканную интендантскую сумку.

— А молебен? Молебен когда же?

— Об этом будет объявлено позже.

Кавалькада двинулась по Крещатику к Днепру. А вельможная депутация еще немного потопталась у Крытого рынка, а когда хлынули колонны войск, рассыпалась кто куда. Подавленная, отброшенная, непризнанная.

Гоноблины возвращались домой в сопровождении нескольких единомышленников.

— Гады пейсатые! Это из-за них все сорвалось!.. — острили в лютой злобе языки. — Все беды из-за них!

Дотащились до дому, молча уселись за праздничный стол, молча принялись хлестать настоянную на перце и зверобое горилку. Пили до самой ночи. Пили, как чужую. И только после «стонадцатой» стопки всех словно прорвало. Старый Гоноблин начал произносить речь, которую не захотели выслушать «освободители», пани Василенко-Лымаривна щедро делилась тайнами хиромантии, а многострадальный богослов Дремуцкий вдруг расплакался, сожалея о коврах, растащенных с Бессарабки немецкими солдатами. Гоноблина, по-видимому, растрогал этот пьяный плач.

— Панько, цыц! Вернутся ковры… — стал утешать Дремуцкого. — Это я тебе говорю — Гордей Гоноблин. Вот пусть мой Лукаша выплывет. Тогда уж мы… Выпьем за будущее нашего Лукаши! — рявкнул он и посоловевшими глазами стал искать сына. — А где же Лукаша?..

Бросились искать. Все комнаты обошли, на улицу выбегали, но так его и не нашли.

«Итак, Рубикон — позади. Отныне я должен покончить с прошлым! Навсегда! Нынешний день ампутировал его, бесповоротно зачеркнул в моей жизни. Я начинаю только праведный путь!.. Я мог преспокойненько эвакуироваться с университетом в Уфу или в Кзыл-Орду, мог пойти в армию, но остался в подполье. Я — не сентиментальный мечтатель, я четко осознаю, что ждет меня на этом пути. Смерть или признание! Иного не дано… Лишь бы только сегодняшнее не повисло надо мной фатумом. Если бы только… Но я вытравлю из сознания старые привычки и увлечения, которые могли бы помешать выполнению святого долга. Отныне я перестаю принадлежать себе. Все для победы!..» — так думал Кушниренко, лежа на старенькой лавке.

В уютной небольшой комнатке с низким потолком и маленькими окошечками не было никого, и Иван наслаждался одиночеством. Где-то вдали, на центральных улицах, гремели гусеницы вражеских танков, ревели моторы тупорылых автомобилей, цокали подковы сапог завоевателей, а здесь дремала мирная тишина. И он смаковал ее как бы напоследок. И думал, думал, уставившись в зеленоватую лампадку, слабо теплившуюся в красном углу. Как будто с высоты, оглядывал прожитые дни, отрекался от них во имя победы и удивлялся, что в минуты, когда сердце должно было бы цепенеть и кровоточить от укоров совести за прошлые проступки, его пронимала не изведанная ранее трепетная радость. В какой миг она зародилась? На рассвете, когда случайно встретил в рядах отступающих комиссара Остапчука? А может, после короткого разговора с немецким офицером?.. Да, именно после разговора! С тех пор эта радость не оставляла его, как болезнь. За что бы ни брался — все валилось из рук. Он как будто спешил куда-то, спешил подсознательно. Возможно, именно это неведомое ранее чувство и пригнало его к усадьбе Якимчуков чуть не на час раньше условленного срока.

Хозяев — дядька Гната и тетку Катрю — нисколько не удивило появление Ивана. В такую пору им самим хотелось пойти к людям, разделить горькие думы. Но слушал их Иван не сердцем. И они почувствовали это, застеснялись своей откровенности и оставили его в комнате одного. И за все время не потревожили его думы. Даже Олина и та не напоминала о себе. Вошла только, когда допотопные часы прокуковали ровно шесть раз.

— И что это они все запаздывают? Как сговорились…

Иван не ответил. Тогда она подбежала к столу, пошарила под скатертью, как будто и в самом деле что-то там искала, и, вздохнув, вышла. Не успела за нею захлопнуться дверь, как за окном мелькнула тень. По стремительным шагам Иван догадался: идет Леди.

Спустя мгновение в комнату влетела юркая фигурка. Да, прибыл Юрко Бахромов. Внешне он был так похож на подростка-мальчишку, что вряд ли кто-нибудь мог заподозрить в нем одного из членов боевой подпольной группы. Невысокий, худощавый, с коротеньким смоляным чубчиком на смуглом лбу. Даже темный пушок на верхней губе, который так заботливо отращивал Юрко, нисколько не делал юношу солиднее. И голос у Юрка по-детски звонкий, высокий. Наверное, из-за этого и прилипла к нему кличка «Леди», которую пустил когда-то Иван.

— Ты давно тут, Клещ? — Таким прозвищем Юрко всегда величал Кушниренко на людях, пытаясь отомстить за то окаянное «Леди».

— С час.

— А я вот только прорвался. На улицах немчуры — шагу не ступишь. Колоннами все прут. А Евгений скоро будет?

— Условлено ведь к шести.

— Из наших никого не видел?

— Не видел.

— Да перестань дремать, — пришедший шаловливо затормошил Ивана.

Тот почти не сопротивлялся, но вдруг сгреб Юрка и стал щекотать под мышками. Леди так и задергался, прямо посинел, но не завизжал. Даже не пикнул.

— Молодец, будет из тебя человек.

— Каждый день тренируюсь. Знаешь, как это тяжело? Ох тяжело…

Он вдруг погрустнел. Подогнул колени, склонил голову, задумался. Что-то трогательное было в этой скорчившейся детской фигурке. Казалось, Юрко прятал от постороннего глаза горькую правду. Скрывал и не мог скрыть. Точь-в-точь как Володя. Иван вспомнил младшего брата, которого недолюбливал с раннего детства. И все потому, что Володя был любимцем в семье. Ему всегда давали лучшие подарки, не обременяли домашней работой, чаще брали на базар или в гости. Этих маленьких обид Иван не мог простить брату и мстил за них. Посыплет, бывало, колючками чертополоха дорожку к воротам и зовет: «Воло, катай сюда, папа гостинцы несет». Или поймает за крылышки пчелу и украдкой пустит ее за воротник мальчугану. И ждет, когда тот зайдется криком. Но Володя редко кричал. Опустится, бывало, на землю, скорчится, прижав колени к груди, и заплачет… Юрко опомнился. Поймал на себе пристальный взгляд старшего товарища и смутился. Понял, что именно он принес печаль в эту посеребренную слабым отблеском лампады комнатку.

— Любопытно, для чего верующие освещают свои иконы лампадами? — спросил, чтобы только не молчать.

— Наверное, чтобы в темноте богов было видно… — Иван приподнялся на локоть, положил на плечо юноши отяжелевшую руку и мягко добавил: — Правда, колотится, окаянное? Трепещет сердечко?

— Да, немного колотится, — опустив черные, как ночное море, глаза, откровенно сознался хлопец. — Как-то оно так вышло… Позавчера еще в газетах — «Враг войдет в Киев только через наши трупы», а сегодня… Знаешь, я к этому дню давно готовился, а вот он настал, и… страшно стало.

— Ты прав. Но это пройдет…

— Я знаю, что пройдет. Не об этом речь. Просто сегодня я многое понял. Сердцем своим дошел, понимаешь?

«А все-таки хорошо, что мы взяли его в группу. Душевный парень. Говорит, словно чужие мысли читает. Сегодня мы все многое поняли. Но он сказал как настоящий поэт. Главное — веришь в его искренность. Правда, не мешало бы стали добавить в его характер…» — думал Иван, поглаживая Юрка по спине, как будто старался таким способом искупить свою прежнюю вину перед ним.

Случилось это месяца два назад. Именно в те дни, когда по поручению секретаря горкома партии ускоренно формировалась их боевая группа на случай, если советские войска вынуждены будут оставить Киев. Как-то Евгений, который был назначен руководителем, привел к Ивану черноокого парнишку и сказал:

— Познакомься, заместитель, это наш будущий бог эфира!

Неизвестно почему, но только Юрко Бахромов не понравился ему с первого взгляда. То ли у Ивана было плохое настроение, то ли он был обижен, что Евгений предварительно не посоветовался с ним, а поставил уже перед фактом. Словом, только за Юрком закрылась дверь, он стал возражать:

— Я представлял себе нашу группу не пионерским лагерем. Пойми, ведь в трудную минуту мы не сможем на него положиться. Это же леди, а не подпольщик.

Евгений только посмеивался.

— Ну, это ты, брат, перегибаешь. Учти, Леди уже давно увлекается радиолюбительством, собственноручно смонтировал не один приемник. Он отлично владеет немецким языком… Несолиден с виду? Так нам это только на руку. Кому придет в голову, что он подпольщик?

«Бес с тобой, — подумал тогда Иван. — Ты руководитель, делай как знаешь. Только потом не жалуйся, что тебя не предостерегали». И хотя внешне он смирился с присутствием Бахромова в группе, но в глубине души…

А Юрко, как нарочно, с первой же встречи почему-то привязался больше всех именно к нему. То ли интуитивно почувствовал, что будущее будет зависеть в значительной степени от Ивана, то ли его заворожила волевая Иванова натура. Как бы там ни было, а он всегда ловил случай, чтобы поделиться с Иваном своими сомнениями, посоветоваться или просто перекинуться словом. Это не то чтобы очень льстило самолюбию Ивана, нет, но он все более убеждался, что Леди удивительно сообразительный и умный парнишка, а первое впечатление было ошибочным. Поэтому, стремясь загладить свою вину, он подчеркнуто вежливо обращался с Юрием. А вскоре эта нарочитая вежливость переросла в желаемую норму их отношений. И вдруг в этот черный день ему захотелось сказать Юрку такие слова, каких он не говорил еще никому. Ни школьным, ни университетским товарищам. Но не успел — в комнату вбежала Олина:

— Вы поглядите на него! Вы только поглядите!

Хлопцы посмотрели на нее — бледная, возбужденная. Даже темно-синие глаза и те как вываренный крыжовник.

Иван кинулся к выходу. И столкнулся на пороге с Платоном. И правда, узнать Платона было почти невозможно. Всегда опрятный, подтянутый, он стоял сейчас перед ними растерзанный, понурый, подавшись вперед и опустив голову. Казалось, вот-вот рухнет на пол. Друзья с недоумением смотрели на его разбитое лицо с распухшими губами, расплюснутым носом…

— Где это тебя так? — спросил наконец Иван.

— На Бессарабке.

— Кто? Когда? За что?..

Платон попросил воды. Напившись, сел у края стола и скупо, как это умел только он, рассказал о своей встрече с Лукашей Гоноблиным.

— Я долго возле них вертелся. Искал, куда бы мину подсунуть… А тут вдруг такое замешательство в их кагале. Паляница по рукам пошла. Ну, мне и пришло в голову заложить мину прямо в нее. Она же крохотная. Но не успел…

«Вот тебе и осторожный Платон! Надо быть пнем, чтобы влипнуть в такую историю, — искренно возмущался Иван. — С таким рисунком на лице теперь только в погребе сидеть».

— А что, если бы те гайдуки обыскивать стали? Что тогда?

— Что, что! Пришлось бы вместе с ними отправиться на суд божий…

Иван увидел, как клонится на грудь Юрина голова, заметил необычный блеск в Олининых глазах, и вдруг почувствовал, что лицо его начинает гореть. Человек же на волоске от смерти был, первым из них начал борьбу с фашистам», а он…

— А где же Евгений, Микола? — умышленно меняя тему разговора, спросил Платон.

— Еще не пришли.

— А я так спешил, думал, буду последним.

— Ты мог бы и не приходить, — заметила Олина. — Вдруг тот гад следил за тобой? Чтобы выдать фашистам…

Пальцы Платона медленно сжимались в кулаки:

— Не донесет! Я его, зануду, этими вот руками задушу. Если сейчас не расправиться с ним, он много крови прольет невинной. Это готовый полицай! Так что прошу считать это моим боевым заданием.

Иван не ожидал, что этот флегматичный и замкнутый человек носит в своем сердце такой могучий заряд ненависти.

— А не покажется эта операция местью? — спросила Олина. — Не будет ли она распылением сил?..

Ответа не последовало.

Вскоре пришел Микола. Виновато улыбнулся, точно просил извинить его за опоздание, и примостился на кончике стула у дверного косяка, зажав ладони между острых колен. Иван уже не раз замечал, что в присутствии товарищей Микола стесняется своих рук и мучительно ищет, куда бы их спрятать. Это выходило у него так неуклюже, что каждый невольно обращал внимание на его руки. А они были редкостные. Непомерно большие, словно расплющенные, тяжелые, с цепкими жилистыми пальцами. Ростом Микола тоже не удался: невысокий, худой, узкоплечий, сутулый. Поистине — как изувеченный бурями придорожный стебель. И лицо его с глубоко запавшими глазами и низким лбом отнюдь не отличалось красотой. Зато природа подарила Миколе большое сердце. Именно за чуткость и любили его в группе. Особенно Иван. Он имел на редкость удачный случай убедиться в преданности и бескорыстности этого парня, когда они вдвоем проводили дни и ночи в подземелье, переоборудуя подвал под сожженным домом в тайное укрытие для оружия, продовольствия и одежды. Одно только немного раздражало Ивана — это необычайная молчаливость нового товарища. Поэтому он при всяком удобном случае пытался вовлечь его в разговор.

— Как ты думаешь, Микола, можно считать боевым заданием казнь личного обидчика? — спросил он, рассказав ему об инциденте с Платоном.

Микола задвигался на стуле, наморщил лоб:

— Я-то могу считать… Но тут решать надо Евгению. По-моему, за его спиной не надо бы… Ну, нехорошо как-то…

Да, подобные вопросы надо решать только руководителю группы. Но его не было. И хлопцы понимали, что только исключительные обстоятельства могли задержать Евгения. Ведь группа еще ни разу не собиралась в полном составе (чтобы избежать недобрых глаз, они встречались порознь и в разных местах), общий сбор был назначен на первый день оккупации города в квартире Якимчуков. Именно здесь Евгений должен был рассказать о задачах группы и принять торжественную клятву. А получилось так, что самого командира и не оказалось на сборе. Его ждали допоздна. И напрасно.

— Слушайте, друзья, — наконец решил взять на себя инициативу Иван. — Давайте расходиться: время позднее, как бы не было беды. Соберемся завтра здесь же. В три часа. Ты, Олина, разыщешь Евгения и сообщишь о нашем решении. Никому никакого самовольства не чинить. Основное сейчас — изучать новую обстановку. Все ясно?

Трое утвердительно кивнули головами. Лишь Платон сидел как каменный. И Кушниренко был уверен: Платон не подчинится его приказу.

От Якимчуков расходились по одному. Первым простился Микола, за ним — Юрко. Иван пошел вслед за Платоном. Догнал его в вишняке под глинистой кручей.

— Я с тобой.

— Куда?

— Не прикидывайся.

Платон не ответил. Он шагал понурившись, мял что-то в кармане пальцами и молчал. Однако Иван почувствовал, что Платону по душе его поступок. А на это Иван и рассчитывал. Он давно уже искал повод, чтобы сблизиться, подружиться с Платоном, развеять ту неприязнь, которая почему-то возникла между ними. В том, что она существовала, Иван нисколечко не сомневался. Почти два месяца готовилась группа к борьбе во вражеском тылу, а он только с неделю как узнал, что настоящее имя Платона — Петро Березанский, что до войны он работал сантехником в коммунхозе. Но что за человек Платон и как он попал в группу, так и осталось для него тайной. Со слов Евгения, правда, знал, что Платона прислали к ним из городского комитета партии как специалиста минного дела, но этому Иван мало верил. Он даже временами подумывал, не приставлен ли Платон к ним для тайного надзора. Иначе чего бы он держался так независимо? Поэтому Иван намеренно относился к Платону подчеркнуто уважительно, а втайне даже немножко побаивался его. Но тот почему-то сторонился Ивана, уклонялся от каких-либо разговоров. Ивана обижало такое отношение, однако он твердо верил, что со временем положит конец этому недоразумению. Верил и искал случая. И вот теперь такой случай представился.

— Ты сейчас его порешить хочешь?

— А когда же? — ответил Платон. — Момент удобный: в городе еще нет порядка. Немчура пока что насесты готовит.

— Где же найдешь Лукашу?

— Да спрашивать не стану. Он возле золотоворотского сада живет. В профессорском доме.

— В профессорском?

— Да. Я следом за ними шел. Видел.

— А действовать как думаешь? Гранатой?

— Что я, с ума сошел? Там могут быть дети в комнате…

— Это верно: дети пострадать не должны. Лучше вызвать и…

— Рискованно. Вряд ли он выйдет сам. Пошлет кого-нибудь открыть. Его надо хитростью брать.

— Пожалуй, — соглашается Иван.

— Их там целый выводок, пьянствуют с полудня. Я так думаю: раз пьют, значит, и до ветру потянет. А раз канализация не работает, хочешь не хочешь во двор бегать придется. Вот там его и надо…

Этот план поразил Ивана простотой и логичностью. «И как я сам не мог до этого додуматься?»

— Все это так, но просто убить гадину мало. Надо его повесить! И на видном месте! Чтобы все видели…

Платон одобрительно встретил эти слова. Иван даже догадался, какая мысль зародилась в уме Березанского. Ему показалось, что Платон в этот миг подумал: «Вот тебе и чинуша, кабинетчик! А колесики у него все-таки вертятся. Убить фашистского прихвостня и в самом деле мало. Его непременно надо повесить в науку другим».

Извилистой тропинкой вскарабкавшись на взгорок, вытерли рукавами обильный пот на лицах, прислушались. Черная ночь как будто расплющила обессиленный город. Только выстрелы там и сям напоминали, что Киев живет, дышит в густом мраке. Задворками выбрались на Рейтарскую.

Пока Платон бегал домой, Иван лежал в бурьяне за забором. Лежал и не верил, что вот он уже и подпольщик, что через какой-нибудь час, а то и раньше придется заглянуть смерти в глаза…

Платон возвратился скоро. Принес молоток, кусок телефонного провода и охапку какого-то тряпья. Пошли прямо к Лукаше. Боковые улицы миновали быстро: там было тихо и пустынно. Зато на Владимирской то и дело слышались голоса, бесцеремонное цоканье сапожных подков. А именно ее-то и надо было пересечь. Шли, прижимаясь к домам. От подъезда к подъезду. Каждый шаг ступали точно по лезвию бритвы. Что ждет их? Не вынырнет ли из темноты стальное полушарие вражеской каски? Не сверкнет ли перед глазами выстрел?..

Но вот и профессорский дом. Остановились, прислушались. Как будто тихо. Ну, будь что будет — бросились через мостовую. Опомнились только в темном подъезде. Сердца, словно литавры, бились гулко и тревожно. А ведь предстояло еще подняться на третий этаж и послушать, не разбрелось ли «благородное» сборище от Гоноблиных.

Наверх отправился Платон. Иван остался сторожить у входа. Собственно, просто ждать. Раньше его страшно интересовало, что думает человек в минуты смертельной опасности. Из книжек знал, что некоторые герои непременно вспоминали своих невест или матерей, перед глазами других проплывала в считанные секунды вся жизнь, а были и такие, что произносили страстные речи. Но, странное дело, очутившись сам в таком положении, он ни о ком не вспоминал, почти ни о чем не думал… Все мысли вдруг развеялись, и ни страх, ни другие чувства не тревожили его сердца.

Вернулся Платон с добрыми вестями.

— Еще болтают. За мной! — И первым двинулся в темень.

Черным ходом вышли во двор. Возле уборной Платон остановился, зашептал:

— Подождешь его внутри. Я останусь здесь. Как только покажется, подам знак. Понял? Если что — бей молотком по черепу. Только тупым концом, чтобы не кровенил. Ну, а если придется бежать, жми вон в тот угол. Там в стене пролом… Все!

Разошлись. Заняли свои посты. Нет, не думал Иван, что его боевое крещение состоится в таком месте!

Сколько ему пришлось там просидеть, он, конечно, не помнил. Но долго.

Вдруг во дворе послышались шаги. Напрягая зрение, Платон застыл. Через мгновение в сумерках вырисовалась человеческая фигура. Двигалась она осторожно, неуверенно, как будто переваливаясь с боку на бок. «Он! Он! — подсказывало что-то Платону. — Но почему его рука вытянута вперед?.. Ага, с пистолетом. Нет, пистолет тебе не поможет…»

Платон — как сжатая пружина. Подал Ивану условный знак. Однако напрасно Лукаша не пожелал войти внутрь. Остановился в двух шагах от боковой стенки. «Как же теперь к нему подступиться?» — одна-единственная мысль волновала в этот миг Платона. Стал осторожно подниматься на ноги, а они, проклятые, хрустят в коленях. Не вспугнуть бы Лукашу! «Выйду, — наконец решил он. — Не кинется же он на меня ни с того ни с сего. Ну, испугается, а Иван между тем настигнет».

Вдруг за углом что-то глухо стукнуло. Платон мигом вперед — а в грудь ему тупой удар головой.

— Держи! — шепнул приглушенным голосом Кушниренко.

Инстинктивно протянул вперед руки, подхватил обмякшее тело: неужели Иван успел все сам? Оттащил труп, положил на землю. Иван тут же накинул на шею Луки загодя приготовленную петлю.

— Понесли!

Подхватили — и к черному ходу. В подъезде остановились. Иван высунул на улицу голову, прислушался и метнулся к каштану. Платон с Лукашей на плечах за ним. А через минуту Гоноблин-младший уже раскачивался над тротуаром.

— Пусть попробуют снять. Узел глухой, а перерезать проволоку… — уже на противоположном тротуаре отозвался Иван.

Еще раз оглянулись, но повешенного не увидели. Хотели проскользнуть в ближайший закоулок, как вдруг за профессорским домом раздался страшной силы взрыв. Всколыхнулась, задрожала земля, — казалось, небо разломилось на куски и с грохотом посыпалось вниз.

Не успело багровое зарево зарумянить облака над Крещатиком, как где-то в другом конце Киева, на Подоле или на Куреневке, загремел другой взрыв. Ему откликнулся из района железнодорожного вокзала третий. И заклокотал, захлебнулся от грохота город.

— Вон какая она, первая ночь неволи! — радостно произнес Кушниренко. — Это ополченцы угощают немчуру. А наше время еще впереди…

Давно уже затих на верхнем этаже плач разбуженного уличной стрельбой младенца, а низкий женский голос все напевал и напевал, переливая терпкую тоску в нехитрую мелодию. И эта мелодия коричневой печалью проникала сквозь раскрытое окно в комнату Платона, царапала хлопцам души и наполняла сердца скорбью об утраченном. Даже когда голос на какое-то мгновение прерывался, Ивану все равно казалось, что темнота, стиснутая холодными стенами, продолжала издавать стоны. И чем больше он вслушивался, тем громче становилась скорбная мелодия. Она въедалась в душу, вызывала недобрые предчувствия. И никак невозможно было избавиться от этой трепетной мелодии первой подневольной ночи.

«В своем ли она уме? — возмущался Иван. — Убаюкивать младенца такими песнями… Разве будет он счастлив?» И вдруг ему захотелось, до боли захотелось узнать, какими напевами мать убаюкивала его в детстве. «Наверное, одной бранью да проклятиями! Нет, нет, она не вымаливала мне лучшей судьбы. Уже в люльке я был для нее немилым…» В это мгновение перед ним возник образ его матери. Близко, совсем рядом. Он как будто видел следы оспы на ее обвислых, похожих на перекисшее тесто щеках. Живо представил и опутанные густой кровянистой паутинкой глаза. И искусанные синие губы. «Боже, как давно мы с нею не виделись. Почти полтора года я даже не вспоминал о ней. А ведь она тревожилась и заботилась обо мне. Хоть и проклинала порой. Какая же она теперь?..» И впервые за много лет Иван почувствовал острую жалость к матери. А тут еще этот приглушенный женский голос будто цедил кровь из его сердца:

«Замолчи!» — так и рвалось с языка. Однако смолчал: что подумает Платон?

Платону тоже, наверное, рвала душу эта грустная колыбельная. Потому что вскоре он вскочил с кровати и так трахнул оконной рамой, что даже стекла зазвенели.

— Как сверлом в душу!.. — это были первые слова, прозвучавшие в комнате после того, как хлопцы вернулись с операции. — Или, может, тебе душно?

Иван не отозвался. Ни думать, ни говорить ему сейчас не хотелось. Он мечтал поскорее забыться. Но эта треклятая песня… До самого утра она вороном кружилась над головой. Все же усталость взяла свое — на рассвете он наконец задремал.

Проснулся так же внезапно, как и заснул. Не открывая глаз, потянулся рукой к будильнику, но вспомнил, что вчера после расправы с Лукашей домой не пошел, а остался ночевать у Платона. Вскочил на ноги, но хозяина и след простыл. С любопытством стал рассматривать полуподвальное жилье Платона.

Оно было не из лучших. Узкая, хмурая комната с одним-единственным окном, которое верхними стеклами выходило во двор. Солнце, видимо, никогда сюда не заглядывало, потому что и облезлые стены, и низкой потолок рябели желтоватыми, бурыми и синеватыми пятнами плесени. Слишком странной показалась Ивану и обстановка. Напротив окна — самодельные полки. На полках — обрубки железных прутьев, куски труб, гайки, жестяные банки, мотки проволоки, примусы, болты, колесики… И пахло здесь плесенью, канифолью, смазкой. Если бы не старенькая, местами проржавевшая кровать да не тумбочка под белой скатеркой, трудно было бы поверить, что это человеческое жилье. «Вот тебе и Платон! А я-то думал…»

Вскоре вернулся хозяин. Поставил у облупленной двери на кирпичик ведро с водой.

— Пора умываться! — И вынул из-под кровати разрезанную пополам канистру.

Иван сполоснул наспех лицо, вытерся. Платон же умывался основательно, долго вымачивал под глазами синяки, ставите за ночь еще темнее.

— На улицу тебе лучше бы не показываться. Слишком уж приметный. Того и гляди кто-нибудь привяжется…

— Не привяжется.

Вот и весь разговор.

— Давно тут живешь?

— Порядочно.

— А зимой не холодно?

— Как когда.

Нет, с Платоном много не наговоришь. Кремень! А Ивану так хотелось поделиться мыслями о вчерашней операции. Рассказать, как без тени страха кинулся на предателя, как стукнул его по темени молотком, как вязал мертвым узлом конец проволоки на ветке. Но Платон почему-то не хотел вспоминать о вчерашнем.

— Ну, я пошел. Спасибо за гостеприимство.

Платон отозвался не сразу.

— Ты вот что… Не очень там, в городе возможны облавы, — проронил наконец.

Если бы эти слова сказал кто-нибудь другой, Иван воспринял бы их как искреннее предостережение. Но в устах Платона они прозвучали почему-то издевательски, насмешливо.

— Прости, но не отсиживаться же я здесь остался.

— Тогда вот что: бери чайник в руки. Так вернее. Сейчас всякий за три версты по воду топает.

Он подал старенький, паяный-перепаянный чайник и мягко усмехнулся. И в этой усмешке Иван не заметил ни капли неискренности. Напротив, она красноречиво говорила: Платон беспокоится о нем.

Жутко на пустынной улице среди бела дня. Непривычно и страшно. Словно чума только что пронеслась по городу, оставив после себя эту унылую тишину. Особенно жутко слышать собственные шаги. Какая-то неведомая сила как будто подгоняла Ивана, заставляла его быстрее бежать с этого пустыря. Как ни заставлял себя идти неторопливо, а ноги сами бежали на Владимирскую.

За поворотом, у разграбленного гастронома, натолкнулся на толпу женщин, прилипших глазами к щиту объявлений.

— Где тут колодец поблизости, не скажете? — спросил Иван, чтобы завязать разговор.

— Напротив, — показала одна на профессорский дом. — Только ходить туда…

— А что там?

Женщины переглянулись, смерили его настороженными взглядами, однако старенький, погнутый чайник, видимо, развеял их подозрения.

— Человека там ночью повесили. Прямо на каштане…

— Ай-яй-яй! Немцы? — деланно ужаснулся Иван. А грудь наполняла радость: народ уже знает об их подвиге!

— Кто это ведает…

— Чего там сомневаться: наши повесили. Пес лютый был, а не человек.

— Немцев, говорят, ходил вчера с хлебом-солью встречать. Вот его и…

— Э, нашли о чем говорить! Вот на Николаевской!..

— А что на Николаевской?

— Гитлеровцы что снопы лежат. «Континенталь» наши ночью взорвали. А там фрицев под завязку было.

Угасла радость в Ивановой груди. «А разве не той же ценой рисковал и я заплатить, как эти неизвестные подрывники «Континенталя»? В обоих случаях — малейший промах стоил бы жизни».

Подошел мрачно к щиту и стал читать распоряжения новых властей. Киевлянам приказывалось не выходить в ночное время на улицу, не давать приюта и не оказывать какой-либо помощи бойцам и командирам Красной Армии, немедленно вернуться на старые места работы, сдать в комендатуру оружие, взрывчатые вещества, гранаты, радиоприемники, противогазы. И всюду за невыполнение — расстрел! расстрел! расстрел!..

Даже не взглянув на женщин, шептавшихся о ночных событиях, зашагал к Крещатику. Улица Прорезная едва ли не первой в Киеве стала надевать убранство «новой эпохи». Иван видел жилистых дворников в белых фартуках, которые деловито срывали и закрашивали известкой советские лозунги на стенах. Видел, как лысый старикан в вышитой сорочке угощал на тротуаре «освободителей» неведомо где раздобытым янтарным сотовым медом. Видел и дореволюционную вывеску мехового магазина Кулябко и К°, которую вытащили бог весть откуда двое невзрачных мужчин и прибивали теперь над входом в недавнее ателье.

По мостовой с грохотом катились обтянутые тугим брезентом интендантские подводы, изредка проплывал автомобиль и беспрерывно сновали туда и сюда солдаты. Вымытые, сытые, самодовольные. Они с любопытством и осторожностью изучали коварный город, днем умасливавший чарующими улыбками, а ночью намертво хватавший за горло. Иван же внимательно наблюдал за их манерами и поведением, стараясь ничего не выпустить из памяти.

Возле Крещатика дорогу ему преградили ряды затянутых ремнями эсэсовцев, густым черным забором окруживших гостиницу для военнослужащих.

Реденький поток пешеходов еще издали шарахался от них. «Облава, — сжалось у Ивана сердце от тревожной мысли. — Наверное, кого-нибудь из наших выследили… А может быть, это расплата за «Континенталь»? Может…» — и снова мелко задрожало в животе. Ему захотелось немедленно броситься наутек. Однако пересилил себя. Пристроившись к очереди (киевляне уже принесли сдавать радиоприемники и противогазы) у бывшего магазина «Детский мир», стал осматриваться. Перед парадным подъездом гостиницы стояли две крытые машины с откинутыми бортами. Немцы стаскивали с них массивные сейфы, ящики, распухшие брезентовые мешки. Не то что пешеходы, даже солдаты не смели приблизиться к дому. «Штаб! Какой-то крупный штаб! — мелькнула догадка. — Только почему гитлеровцы облюбовали именно этот невзрачный дом? В городе нетрудно найти десятки поновее, попросторнее, посветлее».

Но факт оставался фактом: бывшая гостиница для красноармейцев превращалась в черное логово оккупантов. Болезненный трепет пронизал Ивана. Возбужденное воображение рисовало груды руин на месте гостиницы, смолистое клубище дыма в киевском небе. И горы вражеских трупов. Горы! Иван еще не думал о том, как осуществить все это, как проникнуть сквозь плотным заслон эсэсовцев в здание, но что именно он испепелит это бандитское гнездо, нисколько не сомневался. Испепелит, чего бы это ни стоило!

С этой мыслью он и пришел к Якимчукам на сбор группы. Как и было условлено, над кручей в зарослях желтой акации его встретила Олина. Увидела, залилась румянцем. И радостные искорки замерцали в ее глазах.

— Почему так задержался? Я уж думала… И Платон запаздывает.

«А при чем тут Платон? — Иван метнул на нее колючий взгляд. — Неужели догадывается про наши ночные дела?»

— Евгений пришел? — спросил, едва скрывая тревогу.

— Нет Евгения, — мрачно ответила девушка.

— Ты его видела?

— Нет. В его квартире немцы…

— На запасной была?

— Была. Но он там не появлялся.

Иван сплюнул и недовольно проворчал:

— Ну и организация! Собраться вместе не могут, а еще бороться думают.

Странное дело, как ни тревожился Иван о судьбе группы, но в глубине души… Евгения он давно презирал как руководителя. И если не делился своим мнением с другими, то только потому, что был убежден: выскочить Евгению в руководители помог именно он, Иван.

Произошло это совершенно случайно. В первые дни войны, когда добровольческие батальоны отправлялись из Киева на оборонительные рубежи. До того времени Иван никогда не ценил студенческих будней и мало дорожил спутниками своей юности. Но теперь, увидев, как недавнее прошлое крошится и разлетается безвозвратно, ощутил в себе такую острую боль, такую тоску, от которой останавливалось в груди сердце. Но чем он мог помочь горю? Поведал лишь эти чувства бумаге, И забыл о своих записях. Вспомнил о них только за час до начала общегородского молодежного митинга, когда секретарь горкома попросил его помочь рабочему оборонного завода Броварчуку подготовить выступление. Не долго думая, Иван переделал свои записи и вручил их симпатичному парню Евгению. Наверное, так бы и разошлись навсегда Иван с Евгением, если бы судьба не свела их снова в кабинете секретаря горкома картин. Именно там Иван узнал, что тот, кому он помог подготовить речь, назначен его руководителем в подполье. Парадокс! Однако Иван вел себя с Евгением по-дружески, хотя чувствовал себя в какой-то степени уязвленным. Правда, об этом раньше никто не догадывался, а сейчас — разве только одна Олина.

— Кто же пришел? — чтобы предупредить ее вопрос, спросил он.

— Юрко, Микола…

— Какой Юрко? Я такого не знаю. Есть Леди. Понимаешь? Только Леди! — И почти бегом ринулся по тропке вниз.

«Подпольщики, кличек не могут запомнить… А что будет потом? И откуда вы взялись на мою голову!.. — Но вдруг спросил себя, как лицо постороннее: — Что это с тобой? Разве не клялся вытравить в себе все омерзительные привычки и склонности? Разве ты уже забыл слова секретаря горкома: «Кто не умеет побеждать самого себя, тот не сможет победить других»? Да и чем провинилась перед тобой Олина? Только тем, что сказала не так, как бы тебе хотелось? Стыдись!»

Иван резко обернулся — ветви стегнули по лицу. И пошел к хате.

— Клещик! Мой противный Клещик! — радостным восклицанием встретил его Юрко Бахромов. — Ты уже знаешь? Да ни черта ты, вижу, не знаешь. Взрыв ночью слышал? Первый, самый сильный? Так это наши сказали оккупантам свое слово. Понимаешь? Как рвануло — от «Континенталя» чурки целой не осталось. А немчуры там как червей было!.. Говорят, сотни три богу душу отдали. Утром хотел посмотреть, да куда там: эсэсовцы весь квартал оцепили. Так я с крыши смотрел. Здорово же их угостили там! Понимаешь?

— Понимаю, понимаю…

— Это не все. Есть еще новости.

— Давай выкладывай.

Задыхаясь от возбуждения, Юрко рассказал, что в церкви на Печерске утром устроен был молебен в честь «освобождения» Киева. На богослужение будто бы приехал от немецкого командования какой-то важный полковник Зейдлиц в сопровождении офицеров. Но едва успели чужаки ступить на площадку перед входом в церковь, как раздался взрыв — и все они взлетели на воздух…

Микола все время сидел молча, изредка лишь усмехаясь. Но наконец Юрко и его расшевелил. Микола сообщил, что минувшей ночью подпольщики сожгли на Куреневке помещение бывших военных складов, взорвали корпуса цехов авторемзавода на Подоле, а в районе Глубочицы разметали немецкую мотоколонну, которая двигалась в сумерках к днепровской переправе.

Хлопцы с нескрываемым благоговением говорили о налете на немецкую мотоколонну, об уничтожении «Континенталя», радовались успехам безымянных героев, как своим собственным. Иван тоже радовался, но без благоговения. Подвиги ночи он считал не заслугой, а обязанностью тех, кто остался в оккупированном Киеве. Разрушение корпусов авторемзавода, «Континенталя», казнь Лукаши казались ему равноценными звеньями, из которых складывалась цепь всенародной борьбы. «Почему только это не все еще понимают? Неужели и здесь арифметика ослепляет глаза?.. Что ж, отныне я не стану больше размениваться на мелочи. Буду вписывать в свой актив только громкие операции. И первой из них станет штаб на Крещатике…»

Добрые вести принес и Платон. По его словам, подпольщики Железнодорожного района успели прошлой ночью уничтожить Соломенский и Воздухофлотский мосты, вывести из строя основные цехи паровозовагоноремонтного завода и помещение служб товарной станции. Заседание, собственно, не начиналось, но хлопцы оживленно обсуждали вставшие перед группой проблемы. Как быть с регистрацией? Стоит ли выходить на «старые места работы», как приказывают фашисты? Когда удобнее всего собираться?..

О Евгении никто не обмолвился, хотя все, конечно, думали именно о нем. Что с ним? Попал в руки врага? Занемог? Или, может…

А время шло и шло. Приближался комендантский час.

— Ну вот что, друзья! — поднялся на ноги Иван. — Я думаю, Евгений не обидится, если мы начнем без него. Дольше просто не имеем права ждать. Подпольные группы, как свидетельствуют ночные события, уже приступили к выполнению боевых задач. Только мы сидим без дела. Дальше так нельзя!

Несомненное одобрение прочитал он в глазах Юрка и Миколы. Платон тоже одобрительно кивнул головой:

— Мне не нравятся наши собрания. Приходим, как на посиделки, без надлежащей психологической настроенности. А ведь каждый из нас знает, для какого дела партия оставила его в тылу врага. Настанет время, вернутся наши, и мы должны будем отчитаться за каждый прожитый в подполье день. Что же мы, например, скажем про вчерашний или сегодняшний дни? Сходились? Говорили?.. А какая польза от этого Отчизне? — Он чувствовал, как постепенно погружается в столь привычную, прямо-таки родную для него стихию. — Мы должны доказать фашистам, что не они, а мы — настоящие хозяева в городе. Мы должны не давать им покоя ни днем ни ночью. Пусть Киев превратится для них в истинный ад, пусть земля горит у них под ногами, мы призваны посеять среди них своими действиями страх и неуверенность. Для этого предлагаю не охотиться за отдельными солдатами или офицерами, а взорвать штаб на углу Крещатика и Прорезной. Причем лучше днем, на глазах у людей!

Неестественно быстро заморгал глазами Микола, перехватило от восхищения дух у Юрка. На что уж Платон и тот выплюнул окурок и озорно засветил серыми глазами с кровавыми подтеками. Сомнения не оставалось: идея пришлась всем по душе.

— Но только… как это сделать? — спросил Юрко шепотом.

— Вот над этим и давайте помозгуем.

Трое из ребят придвинулись к Ивану.

…Вот и настал для них час, к которому они готовились с тех теперь уже далеких, чуть окрашенных призраком оккупации, июльских дней: час, о котором они думали бессонными ночами и которого каждый втайне побаивался, — час боевого крещения. Как никогда, теперь каждый из них ясно сознавал: от успеха первой операции будет зависеть гораздо больше, чем уничтожение логова фашистских главарей на Крещатике. Эта операция должна всесторонне проэкзаменовать их волю, мужество, сообразительность, а главное — дать ответ на самый жгучий и важный вопрос: смогут или не смогут они силами столь малочисленной и к тому же ослабленной отсутствием Евгения группы успешно бороться с вышколенным и закаленным врагом? Одним словом, каждый из хлопцев понимал: от этой операции будет зависеть будущее группы.

Конечно, можно было и не идти на такой риск: в их задачу не входило уничтожать военные штабы фашистов; для этого, конечно, были оставлены в Киеве специальные боевки, которые наверняка уже ломали головы над тем, как поднять на воздух гостиницу на Крещатике. Можно было бы начать свою деятельность с какой-нибудь другой операции, попроще, чтобы вжиться, освоиться в новой обстановке. Но они решительно отбросили теорию «малых дел» и сознательно решились на самый сложный, самый рискованный путь.

Подготовка к уничтожению гостиницы завладела помыслами каждого члена группы. Но первое слово принадлежало Платону. Как опытный минер он должен был рассчитать, сколько взрывчатки нужно, чтобы немецкие генералы взлетели в небеса. Для этого ему требовалось хотя бы приблизительно определить кубатуру этого здания, толщину и качество капитальных стен, характер междуэтажных перекрытий.

Свой вывод он объявил на следующее же утро.

— Ну, вот что: полтора-два центнера. К тому же это никакой не штаб, а военная комендатура Киева.

Ивана ошеломили эти слова. Хотя он и мало разбирался в минном деле, но ему казалось, что Платон ошибается. В скольких книгах, прочитанных в юношескую пору, бесстрашные герои проносили тол тайно в портфелях или даже карманах в панские дворцы и штаб-квартиры, и этого количества вполне хватало для больших разрушений. А тут на тебе — два центнера! Нет, Платон явно ошибается.

— Совсем не ошибаюсь! Чтобы с потрохами вывернуть логово фашистов на Крещатике, нужно не меньше ста пятидесяти килограммов…

Спорить с Платоном было бессмысленно. Что же, сто пятьдесят так сто пятьдесят! О том, где взять столько взрывчатки, Иван не задумывался: благодаря его предусмотрительности и стараниям еще в июле группа заложила в свое автономное укрытие немало тола. Вот только как внести эти полтораста килограммов в гостиницу?

— Кажется, я знаю, как это сделать, — вдруг загорелся Юрко какой-то идеей. — Я иду в комендатуру. Называю себя: их бин фольксдойче, мученик большевиков и тому подобное. Хочу отомстить за нанесенные мне обиды, верой и правдой послужить великому фатерлянду… Не говорите, они сейчас ищут холуев среди нашего брата: без холуев фашист слеп даже средь бела дня. Ну, меня принимают переводчиком, я проникаю в комендатуру, а там…

Юркова идея и впрямь привлекательна. Только бы проскользнуть внутрь гостиницы, а там уж можно что-то придумать! Правда, мало верится в успех этой затеи. Однако попробовать не мешает. Хлопцы обнимают Леди, похлопывают по спине: в добрый час, друг!

Вслед за Юрком ушел и Микола. Ему поручили разведать подступы к комендатуре, приглядеться, не смыкается ли крыша гостиницы с крышами соседних домов. Короче, он должен был установить: нельзя ли занести взрывчатку через крышу? Отправляясь на операцию, Микола прихватил алмаз и отцовский инструмент стекольщика. Он знал, что после тех лихорадок, которые сотрясали киевскую землю в дни осады, перед стекольщиком откроются любые двери.

Пустился в путь и Платон.

…Первым вернулся Юрко. Его рассказ был неутешителен. В комендатуру оккупанты никого из гражданского населения на работу не берут, весь обслуживающий персонал состоит из одних военных. Проникнуть туда вообще невозможно. Юрка часовые выслушали, посоветовали обратиться в национал-социалистский комитет содействия и взаимопомощи восточным немцам, помещающийся на Красноармейской, 5, но пустить даже в вестибюль отказались.

— Так что мой план отпадает, — грустно закончил хлопец.

Отпал и второй план. Микола сообщил: пробраться к гостинице по крышам невозможно.

Темнее ночи вернулся и Платон. Он ни единым словом не обмолвился, но было ясно и без слов: его тоже постигла неудача.

Клонятся мальчишечьи головы от тяжких дум. Что тут придумаешь? В газетах писалось, что гитлеровские вояки большие охотники до всяких драгоценностей. Но попробуй их подкупить! Для этого нужно и время, и умение, и золото, а у них ничего этого не было. О подкопе тоже не приходилось думать. Для этого надо было найти надежную квартиру на первом этаже рядом с гостиницей. А где ее возьмешь за считанные дни? Да если бы даже и нашли такую квартиру — куда девать землю? Ведь надо вынуть тонны грунта. А вынести его с Крещатика незаметно так же невозможно, как перепрыгнуть Днепр. Пробивать же подземный тоннель с боковых улиц — значит растянуть дело на много месяцев. За это время комендатура может десять раз переместиться в лучшее, более благоустроенное здание.

— И все же надежда только на подкоп, — подытожил свои мысли Платон. — Этим займусь я. Сегодня же!

— Что ты имеешь в виду?

— А вот что: под Крещатиком проходит городской коллектор. Ну, тоннель для отведения сточных вод. В этом коллекторе я бывал не раз. Вот через него и попытаемся под комендатуру пробиться. Одно меня беспокоит…

— Как с лопатой туда втиснуться? — не дослушал Юрко.

— Нет, не то, там пароконкой запросто проедешь. И землю не надо никуда выносить. Да и копать там считанные метры… Но как пробить кирпичную стену коллектора — вот что меня беспокоит.

«Вот тебе и Платон: я в Киеве живу столько лет, а даже и не подозревал, что под городом существует подземный лабиринт тоннелей, — подумал Иван. — Оттуда в самом деле легко добраться до комендатуры. Почему же Платон сразу об этом не сообщил?..»

— Я пойду с тобой, — сказал Иван решительно.

— Нет, мы сначала с Миколой.

У Ивана вспыхнули щеки: неужели Платон не доверяет ему? И это после расправы с Лукашей! Но настаивать не стал… Хлопцы спешили. Они еще должны были забежать на квартиру Платона за инструментом, а до комендантского часа оставалось совсем немного. Условились, что после осмотра тоннеля вернутся к Якимчукам, и распрощались.

Вслед за ними ушел и Юрко. У Якимчуков остался только Иван. Чтобы как-то скоротать время, стал читать. О Платоне и Миколе старался не думать. Но все чаще ловил себя на мысли: «Вот сейчас они пробираются к Черепановой горе… А теперь опускаются в тоннель… Наверное, уже под Киевом… Любопытно, а чем они собираются пробивать стену коллектора?»

Смеркалось. Он кинул книгу на стол, так и не поняв, что в ней написано, лег навзничь на скамье. У него ни на миг не возникало сомнения в успехе задуманной операции. Он даже представлял себе, как вернется Платон и что скажет. Он сначала постоит на пороге, оглядит комнату, вытрет о штанину ладони и только после этого скажет:

— Ну, вот что: со стеной все в порядке. Пробили!

Но шли часы, а ребята не возвращались. Вот уже миновала полночь, а их все не было. Ивана охватило беспокойство. «Что могло произойти? Напоролись на засаду или заблудились?..» У Золя или у Гюго он когда-то читал, как двое заблудились в парижском подземелье. Еще несколько часов назад не помнил об этой истории, а вот сейчас она встала так четко и ясно, как будто все это произошло именно с ним. Он даже ощутил всем телом холод осклизлых стен, удушливую духоту и тяжелый, липкий мрак. Иван готов был немедленно броситься на помощь товарищам. Поднялся и направился к двери.

— Ты куда? — Олина тоже не спала.

— Искать…

— Вот придумал! Где ты их найдешь? А на беду нарвешься! Уже светает.

— Почему они так долго?

— Ждать всегда долго. Наверное, случилось что-то непредвиденное.

Нежный Олинин голос немного успокоил Ивана. Он опять прилег на лавке, закрыл веки. И без конца проклинал себя за то, что не пошел вместе с товарищами.

…Они возвратились только перед обедом. Молча вошли в комнату, молча сели. Иван ни о чем не спрашивал. Верил, что Платон скажет: «Ну, вот что: со стеной все в порядке». Но Платон сказал:

— Ну, вот что: про тоннель надо забыть.

— Тоннель перекрыли?!

— Хуже. Для той стены пневматический молоток нужен. Зубило, как от гранита, отскакивает.

Вот она, расплата за розовые мечты! Думалось раньше: подполье — это головокружительные налеты на вражеские штабы, выкрадывание немецких генералов, подрывы мостов и освобождение тысяч пленных… Романтика! А выходит, подполье — это прежде всего каторжный труд, мучительные поиски и… неудачи. Да, горькие неудачи едва ли не на каждом шагу.

— Неужели нет никакого выхода? — первой отозвалась Олина.

— Думали уже. — И Платон, как бы стесняясь, прячется в клубища табачного дыма. — Думали канализационные трубы использовать. По ним тол к комендатуре подать…

«Ну и что?»

— Плохо дело. Воды ведь в городе нет, а протиснуть полтора центнера… Да и чем протолкнешь? Диаметр трубы небольшой…

— Что же делать?

Никто не ответил. Посидели-посидели молча да так и разошлись, даже не условившись о времени и месте встречи. «Ну, вот и все. Теперь никаких надежд. Все перепробовано и все отброшено… — шагал Иван, сам не зная куда. — Теперь остается одно: признать свою никчемность, свое бессилие и приступить к «мелким делам». Листовочки с громкими призывами разбрасывать. Изредка вывешивать красные полотнища. А то и пристукнуть полицая-гада, если подвернется где-то в закутке. И считать, что честно выполняешь свой долг. До того и дела нет, что немецкие генералы преспокойненько будут готовить зловещие планы на Крещатике… — Тьма застилает глаза Ивану. Нет, не для того он остался в Киеве: одними листовками да флагами фашистов не победишь! Но ведь на большее группа оказалась неспособной. — А может, здание заранее заминировано? Может, приговор немецкой военной комендатуре уже вынесен?.. Хотя не такие уж простачки фашисты, чтобы после «Континенталя» поселиться на взрывчатке. Почему здание обкома партии или штаба военного округа не заняли, а оккупировали именно этот неприметный, старый дом?.. Они, конечно, обнюхали там каждый уголок, каждую щель. Так что надежды на заранее заложенные мины — зряшное дело…»

Дорога сама вывела его на улицу, которую он уже начал яростно ненавидеть. Там, в конце ее, на стыке с Крещатиком, сидят за стенами бывшего воинского отеля фашистские генералы. Он, конечно, не пойдет туда: у него не хватит выдержки спокойно разглядывать беззаботные лица часовых! А когда-то же ходил, когда-то любил эту уютную улицу, круто спускавшуюся к главной артерии Киева!

— Газеты! Кому газеты? Читайте «Українське слово»!

К пожилому человеку с распухшей почтовой сумкой на груди опасливо подходили киевляне и покупали «Українське слово». Купил и Иван. Первое, что бросилось ему в глаза, — немцы под Харьковом! И от этой вести ноги показались ему такими тяжелыми и непослушными, что он остановился. Оперся плечом о ствол каштана и замер, держа перед собой профашистский листок. «Что же это творится на свете? Мы тут возимся с комендатурой, а враг уже под Харьковом… Когда же все это кончится?»

О, как ему хотелось в этот миг, чтобы жизнь началась сначала, чтобы хоть на несколько часов опять очутиться среди университетских друзей! Выйти бы с ними, взявшись за руки, из красных стен альма-матер и бродить по улицам, радуясь чистому небу и ясному солнцу. Пойти, как в тот январский день, когда был сдан первый экзамен первой в жизни экзаменационной сессии. Тогда они всей группой отправились на «Путевку в жизнь». Билетов в кинотеатре, конечно, не достали, но никто и не думал печалиться. На улице шел на диво густой, крупными хлопьями снег. Вернее, даже не шел, а величественно плыл с небес, кружась в каком-то причудливом танце. Не сговариваясь, студенты побежали по удивительно пушистому, нетронутому покрывалу улицы. Кто-то, дурачась, начал было лепить снежную бабу, ему тотчас же кинулись помогать. Белый ком быстро разрастался и разрастался, пока не выскользнул из юношеских рук и не покатился тяжело по улице вниз. Гигантское, похожее на копну снежное клубище остановилось только на середине Крещатика, перекрыв дорогу трамваям и автомашинам. Студенты были очень довольны своей проказой и смеялись до упаду… В это мгновение Ивана словно электрическим током шибануло. Побелевшими губами он беззвучно зашептал:

— Ведь баба катилась сама. Именно сама! Да это же ключ к успеху! Немедленно к хлопцам! Немедленно!

…На следующее утро с самодельной тачкой, на которой высился дубовый восьмиведерный бочонок с водой, Микола отправился к Крещатику. В те сентябрьские дни ко всем бедствиям, чесоткой разъедавшим Киев, добавилась еще и острая нехватка воды. С ведрами, чайниками, бидонами, а то и кастрюлями люди тянулись к Днепру или на далекие окраины к колодцам и родникам. Поэтому Микола не привлекал ничьего внимания. А если его и примечали, то разве только завистники: вот, мол, счастливец — полнехонькую бочку воды раздобыл.

Уже в центре города он свернул на Пушкинскую, перед тем встретившись возле бывшего Театра русской драмы с военным патрулем. Но охранники нового порядка, не заметив, видимо, ничего подозрительного, даже не остановили его для проверки документов. Недалеко от поворота на Прорезную Микола оглянулся и быстро двинулся к ближайшему проезду. Миновал пологий двор, поставил тачку у стены дома, который как бы разграничивал параллельные магистрали — Крещатик и Пушкинскую, а сам поспешил на ступеньки.

— О стекольщик!.. — вышла на его стук пожилая женщина из квартиры на первом этаже. — Каким ветром тебя снова занесло?

— Вот воды вам привез, — и Микола улыбнулся так приветливо и просто, как будто был знаком с нею много лет.

— Воды? И как это тебе пришло в голову?

— Да поблизости тут был. Дай, думаю, загляну к вчерашней благодетельнице. У вас есть куда воду вылить?

Женщина мигом принесла ведро. Микола, наполнив его до краев, занес в квартиру.

— Господи, чем же тебя отблагодарить, даже не знаю… — лепетала хозяйка взволнованно. — Теперь мне надолго хватит. Ну, говори: что хочешь?

— Да ничего не хочу. На обед я уже заработал.

— Так ты бездомный?

Микола опустил глаза: что ей на это сказать? Врать совестно, а правду говорить нельзя.

— Сейчас многие лишились крова… Где же ты живешь?

— А где придется. Подвалов пустых немало…

— Ох, горе тяжкое! Я с радостью бы предоставила тебе ночлег, но меня и саму выселят. Приходили уже…

— С чего бы это?

— Да комендатура же вон ихняя, — показала рукой в окно на кухне. — Видно, боятся, чтобы их секретов не подглядела.

«Значит, сорвется и замысел Ивана, — встрепенулось Миколино сердце. — Если приходили, значит, остерегаются…»

Остерегаться фашистам действительно было чего. Каких-нибудь три десятка шагов отделяли окно маленький кухни от здания комендатуры. Правда, преодолеть это расстояние было практически невозможно: двор отеля бдительно охранялся круглые сутки. Но для задуманной Иваном дерзновенной операции даже самая строгая охрана не могла стать помехой. Стоило только обосноваться в этой квартире хотя бы на одну ночь. Одну-единственную ночь!

— А может, у ваших знакомых место найдется? Дом велик!

— Где теперь те знакомые. В доме и десяти семейств не осталось…

«И слава богу! Ведь перед взрывом их надо будет обязательно вывести из опасной зоны. Вывести… Но без этой квартиры замысел Ивана ничего не стоит. Бочка со взрывчаткой покатится вниз и по Прорезной улице, но как ее направить именно на помещение комендатуры? Взрыв же должен произойти непременно под ее стеной. А здесь все, что нужно, — окно кухни напротив. И первый этаж!.. А что, если довериться во всем женщине, намекнуть о нашем плане? Но что она за человек?..»

Микола в отчаянии сжимал большими ладонями голову.

— Да не переживай ты так из-за жилья, — старалась утешить его хозяйка. — Оставайся у меня. Скажу, если спросят, что ты мой племянник. И живи, пока можно. Ну, а выселят… У меня сестра неподалеку в селе, на зиму я все равно к ней переберусь. Так что устраивайся.

От радости у Миколы даже слезы на глаза навернулись. Он засуетился, зашаркал ногами по цементному полу, не зная, оставаться ли ему здесь или сразу бежать к Ивану, чтобы рассказать об этом успехе. Нет, о таком молчать нельзя! Не сказав ни слова, бросился к двери.

— Куда же ты? Хоть перекуси чем бог послал.

Отказываться было не только неудобно, но и неразумно: что подумает о нем эта добрая женщина? А ведь дорога каждая минута! Все же сел за стол.

— Хлеба, конечно, нет. Извини…

— Про хлеб теперь все забыли.

Скоро Микола узнал, что хозяйку квартиры зовут Докия Емельяновна, что до войны она работала уборщицей в военной гостинице, что у нее есть сын, студент университета.

— Такого же примерно возраста, как и ты. И с виду такой же смирный. А уж как любил стихи Володя! Сядет, бывало, и читает вслух, читает… Мечтал учителем стать. Третий курс уже заканчивал. И на тебе — война… Где-то он сейчас, что с ним?.. Как ушел с добровольцами на фронт, так только одну-единственную весточку и получила. Из Броварских лагерей. А потом… Передавал, правда, его товарищ Анатолий Мурзацкий, что видел Володю на ирпенском рубеже. А с тех пор — ни слуху ни духу.

И ткет, и ткет материнское воображение судьбу единственного сына. И нестерпимой горечью обожгло душу Миколы. «Как же у меня язык повернулся обманывать эту душевную, убитую горем женщину? Она же наша, наша! Не может такой человек льнуть сердцем к чужакам, искалечившим судьбу ее единственного сына».

— Простите меня, Докия Емельяновна. Неправду я вам сказал, что бездомный. Есть у меня и мать, и жилище. А квартира ваша для важного дела нужна. Мы с вашим Володей… Мы, одним словом, друзья с ним, сообщники. Ну, понимаете?

Вскочила на ноги, протянула натруженные руки:

— Понимаю, все понимаю, голубчик.

— Я доверил вам, мамо, больше чем свою жизнь…

— Об этом не беспокойся. Лучше скажи, чем я могу помочь?

— Нам нужна ваша квартира…

Мимоходом взглянула в окно и закивала головой.

— Что ж, считай себя хозяином в ней. Только спешите, дети, они могут в любую минуту подоспеть.

— Вам, Докия Емельяновна, придется немедленно оставить город. Не позднее завтрашнего утра.

По ее лицу скользнула тень удивления.

— Оставить Киев — дело нехитрое. Пожитки, видишь ведь, у меня невелики. Только хотелось бы вам в чем-нибудь пособить.

— Сейчас укладывайте вещи. А мне пора.

— Когда же тебя ждать?

— Будьте дома, я скоро вернусь.

Микола снова побрел с тачкой по киевским улицам.

В Золотоворотском саду его давно ждал Иван.

— Все в порядке. Старушка поможет жильцов вывести из дома. На время взрыва.

У Ивана даже глаза побелели.

— Ты что?! Ты… все ей рассказал?

— Чего бы это все? Не все, конечно. Но ты напрасно так… Она наш, советский человек. У нее сын на фронте. Доброволец. Кстати, он однокурсник твой, Володя Каленый…

— Каленый? — У Ивана отлегло от сердца. Однако большой радости это известие у него не вызвало. С Каленым они никогда не дружили: Каленый больше водился с такими, как Мурзацкий. — И кто тебя просил болтать? Ну для чего ты ей рассказал?

Микола понурился; как ни верти, а Иван прав. Не стоило ставить на карту всю операцию. Хотя сердце подсказывало: Докии Емельяновне можно верить.

— Не понимаю тебя, Иван. Как хочешь, не понимаю. Остерегаться, конечно, надо, но не верить людям… Что мы вообще без них? Но раз я поступил не по инструкции, значит, должен сам рисковать. Тебе туда ходить нечего. Встретимся тут же завтра утром.

И ушел…

Дальше фон Рейхенау не стал читать только что полученную из Берлина шифрованную радиограмму. Громко зевнул, потянулся так, что затрещало в суставах. На его бледных, уже по-старчески рыхловатых, с просинью щеках появилось несколько чуть заметных продольных складок, придававших лицу едкое, презрительное выражение. Казалось, на лице застыла невысказанная мысль: «Фанфароны! Присылать мне, кадровому солдату, который всю жизнь провел в походах и привык смотреть опасности в глаза, подобную пену словесного сиропа… Разгромленные армии! Неисчислимые трофеи! Пленные! О, как легко вести арифметику успехов за тысячи километров от фронта! А знают ли они там, что между выигранным сражением — пусть даже грандиозным по масштабу! — и окончательной победой лежит еще бездонная пропасть?..»

Какое-то время фельдмаршал сидел с саркастической улыбкой на губах, вертел в руках радиограмму, словно не зная, куда приткнуть эту никчемную бумажонку, а потом бросил ее через плечо.

— Зачитать в войсках!

— Слушаю! — выпалил неподвижный доселе адъютант, на лету подхватывая радиограмму.

— Время?

— Половина третьего.

Рейхенау снял пенсне, коснулся короткими пальцами переносицы и укоризненно покачал головой. «Какие все-таки недальновидные люди в ставке! Ну, пусть бы уж в газетах для толпы, жаждущей блестящих побрякушек, поднимали этот вселенский шум. Но между собой… Кто знает, чем обернется впоследствии эта победа под Киевом. По предварительному замыслу, войска уже должны были бы стоять у берегов Волги и в предгорье Кавказа, а мы все еще топчемся в Днепровском бассейне. Главная задача — стремительный темп наступления — не выполнена. Основные силы противника не разбиты. А зима не за горами! О какой окончательной победе звонят в Берлине? Неужели там не понимают, что время, потраченное на дискуссии и размышления, куда наступать — на Москву или на Киев, — может обернуться фатальными последствиями? Неужели и фюрер, поддавшись всеобщему опьянению, пустился в шутовской танец?»

Долго, очень долго сидел командующий 6-й армией с закрытыми глазами. И все время адъютант неподвижно стоял, опустив голову, как бы желая этим искупить свою вину перед фельдмаршалом: не следовало его беспокоить, радиограмма могла бы подождать до утра! Чувствовал вину и ждал наказания. Но все обошлось. Когда фон Рейхенау открыл глаза и увидел перед собой вытянувшегося капитана, неизвестно чему усмехнулся. Правда, одними губами. И все же по его усталому лицу промелькнула тень снисходительности и доброты. Он махнул рукой на дверь и стал устраиваться в кресле.

Капитан, как того требовал устав, обернулся с пристуком каблуков, но из опочивальни шефа вышел кошачьим шагом. Не расстегивая воротника, тяжело опустился на стул в передней, тряхнул тяжелой от недосыпания головой, словно отгоняя надоедливых мух. Его сердце тревожно ныло, предвещая, видимо, что и сегодня придется до самого утра бодрствовать в напряженном ожидании. Третью ночь уже не спал фон Рейхенау, и третью ночь капитан тоже не смежил век. Фельдмаршала давно уже донимала бессонница, но раньше он хоть в постель ложился, пытался заснуть, а теперь забыл и думать о подушке. До двенадцати, а то и до часу ночи занимается служебными делами, потом выпивает рюмку коньяку или украинской горилки и усаживается в раскладное кресло. Что-то перечитывает, записывает или надолго задумывается. А капитан — тоже сиди! Вдруг командующему заблагорассудится поговорить с кем-то из командиров дивизии, принять горячую ванну или отправиться на рыбалку, как это было в позапрошлую ночь!

«Что-то сегодня придет ему в голову? — со страхом пытался угадать адъютант. — Не приведи господи, оперу еще захочет послушать. Что тогда делать?.. Или пошлет перепелов ловить по жнивью…» А капитану так хотелось спать, что в глазах желтело.

В генеральской опочивальне вдруг задребезжал звонок. Капитан стремглав бросился на зов.

— Послушайте, Генрих, вы не знаете, сколько дней стоял Наполеон перед поверженной Москвой?

— Через минуту скажу, — извинился капитан и вылетел от шефа, как из пылающей печи.

И зазвенели полевые телефоны. Десятки армейских чинов были подняты по тревоге на ноги, чтобы выполнить волю своего командующего. Они шарили по книгам, ворошили наполненную разными датами, именами и событиями память, но никто так и не ответил, сколько же дней не въезжал Наполеон в сданную Кутузовым Москву. Необычно суровым и побледневшим возвращался капитан в опочивальню фон Рейхенау. Замер у двери, будто навечно врос в пол. Тот заметил взволнованность Генриха и вопросительно впился в него глазами. Так и пронизывали они друг друга взглядами, словно перед поединком.

— Ну, что там?

«Неужели не помнит? — удивился капитан. — Забыл про Наполеона… Может, и не напоминать? Может, лучше о чем-нибудь другом?.. А если все-таки вспомнит?» В штабе все хорошо знали, что ждет того, кто осмелится не выполнить приказа фельдмаршала.

— Наполеон стоял под Москвой ровно три дня и три ночи, — выпалил наугад, а у самого сердце вот-вот остановится: «А если спросит, откуда я взял?» Но фон Рейхенау заморгал веками быстро-быстро:

— Какой Наполеон? Что с вами, Генрих?

— Я выполнил ваш приказ.

Командующий потер ладонью бледный выпуклый лоб.

— А, да-да. Ну что же, хорошо, даже очень хорошо, если три дня и три ночи… Вы свободны.

Адъютант, как бы вынырнув на поверхность после длительного пребывания под водой, вдохнул воздуха на полную грудь и вышел. И почувствовал, что перед глазами все начинает ходить ходуном, а ноги подгибаются в коленях. Оперся спиной о дверной косяк, закрыл глаза: «Господи, что это со мной? Я солгал самому фельдмаршалу! Я нарушил воинскую присягу!.. Скорее бы закончилась эта ночь кошмаров».

Но не услышал господь, не пожелал, наверное, услышать мольбу капитана. Вскоре командующий позвал опять:

— Генрих, вы любите гвоздики?

— Больше всего на свете!

— Вот и хорошо. Достаньте мне букет гвоздик. Поздних, таких, знаете, пышных. С густым ароматом… И не увядших!

Не на своих, а как бы на деревянных ногах вышел из спальни капитан. Ну, где возьмешь в такую позднюю пору гвоздики? Но приказ есть приказ. И Генрих принялся его выполнять. Прежде всего позвонил знакомому адъютанту начальника штаба армии, а тот посоветовал поручить это задание разведчикам дивизии генерала фон Арнима, которые уже пировали в Киеве.

— Слушайте, — голосом, не терпящим возражений, приказывал по телефону капитан. — Мчитесь хоть на край света, а свежие гвоздики через час должны стоять у фельдмаршала на столе.

Не успел он достать гвоздики, как посыпались утренние донесения. И закружилось, завертелось колесо штабной жизни.

Командующий, не приняв ванны, принялся за донесения. У него была давнишняя привычка — самое важное и интересное откладывать для повторного чтения. Но теперь он пересматривал по нескольку раз все подряд.

Невзирая на ободряющие вести, настроение у него было весьма мрачное. Хотя армия и выполнила задание по уничтожению противника в киевском котле, однако он знал, каких это стоило жертв. Даже в Киеве в ходе уличных боев сложила головы не одна сотня его старых гренадеров. А впереди предстояли еще более трудные бои. Обещанию ставки, что война закончится до больших морозов, он никак не верил. Не верили и его солдаты. Не все, конечно, но многие уже не верили.

Из сообщений контрразведки он делал выводы, что оптимистическое настроение в войсках после летних побед начинает резко падать. Изнуренные беспрерывными переходами и ожесточенными боями, затерянные на бесконечных равнинах Украины, они постепенно заражаются меланхолией, равнодушием. А равнодушие, неуверенность являются той почвой, на которой разрастается чертополох антивоенных настроений. Конечно, до этого еще очень далеко, но фельдмаршал именно и думал о тех далеких днях. И его охватывал страх перед неизвестностью. Недобрые предчувствия не оставляли его последнее время, как будто он ждал чего-то ужасного и неотвратимого…

До седьмого часа он был занят донесениями и распоряжениями, потом пожелал принять ванну. Горячая, настоянная на хвое вода, массаж и черный кофе сделали его снова бодрым и трудоспособным. Никто даже из ближайшего окружения — влиятельных штабных офицеров — не догадывался, отчего это у фельдмаршала так неестественно поблескивают глаза под посиневшими веками. Адъютанты же оставались безмолвными.

Рейхенау был в ванне, когда позвонил полковник фон Ритце.

— Фон Ритце? Уже прибыл из Берлина? Генрих, передайте полковнику, пусть немедленно приезжает. Я жду его на чашку кофе.

Полковник не заставил себя ждать. Точно в назначенное время прибыл в резиденцию своего высокого покровителя. Капитан давно привык к этому влиятельному сибариту-офицеру, но сегодня узнал его с трудом. Нет, не новый, ладно скроенный мундир, не погоны полковника так изменили любимца фельдмаршала. Внешне фон Ритце оставался таким же, как и две недели назад — болезненно педантичным, меланхоличным, отчего казался моложе своих лет, — хотя черная повязка на левом глазу и уродовала продолговатое бледное лицо. Про себя капитан отметил: что-то неуловимое, новое пропитало мозг и душу прибывшего. Видимо, это «что-то» и сделало таким непроницаемым лицо новоиспеченного полковника, из-за этого «что-то», наверное, и погас его взгляд, подчеркнуто скупыми стали жесты. Казалось, после трагедии на Житомирском шоссе в жилах фон Ритце пульсировала не кровь, а расплавленное олово.

— Рад вас видеть в мундире полковника, — объятиями встретил его фельдмаршал. — Когда прибыли?

— Вчера вечером.

— А ко мне только сейчас?

— Не смел беспокоить в позднюю пору.

— Ох-ха! Беспокойства меня и на том свете не оставят. Как ваше здоровье?

— Не жалуюсь. Врачи ничего серьезного не определили. Это, — фон Ритце показал рукой на перевязку, — со временем пройдет…

Они сели за кожаный походный столик, старомодный и потрепанный, с которым фон Рейхенау не расставался ни в австрийском, ни в польском, ни в нынешнем, русском походе. Капитан принес кофе, бутерброды, румяные яблоки. Когда за ним закрылась дверь, командующий взглядом спросил у гостя: «Ну, как?»

— Все в порядке. Пакет передал лично в руки Мартину Борману. Ему, и только ему!

Рейхенау облегченно вздохнул, откинулся на спинку стула.

— От доверенных лиц мне стало известно, что между фюрером и Браухичем возникли серьезные разногласия во взглядах на дальнейший ход военных действий. Допускают, что может произойти…

— Наконец-то! — всплеснул руками командующий. — Канцеляристам, значит, нет больше доверия! Борман читал записку?

— Да. Она его заинтересовала. Обещал передать фюреру. Хотя…

На лице Рейхенау не дрогнула ни одна черточка.

— …хотя он не разделяет ваших опасений. Киевская операция вселила там большую уверенность.

Фельдмаршал резко опустил голову, забарабанил короткими пальцами по столу. И Ритце впервые заметил, какой синевой подплыли ногти его патрона.

— Ну, хорошо, о делах довольно, — уже с улыбкой бросил фон Рейхенау. — Кофе стынет…

Не спеша пили кофе, перебрасывались незначительными репликами о берлинских новостях, как это всегда бывает, когда хотят избежать серьезного разговора. И все же обойти основного не удалось. Оно выскользнуло из-под словесного покрова беззаботности, когда полковник между прочим сказал:

— А я надеялся встретить вас в Киеве, фельдмаршал. На фоне знаменитых звонниц над Днепром…

Рейхенау мгновенно помрачнел, отодвинул чашку с недопитым кофе.

— Полковник, я сам не ожидал, что, заняв Киев, буду сидеть в этом вонючем азиатском городке, — фон Ритце был поражен глухим, усталым голосом командующего, в котором пробивались нотки беспокойства и досады. — Но что прикажете делать, если в Киеве эти дни хозяевами были большевистские банды? Вы знаете, какая судьба постигла полковника фон Зейдлица? — Он порывисто поднял голову и пронзил загоревшимся ненавистью взглядом притихшего офицера. — Он взлетел на воздух! Вместе с офицерами! В храме! Как раз перед началом молебна в честь освобождения Киева… А знаете, что генерал фон Арним спасся только благодаря счастливой случайности? А сколько, вы думаете, потеряла дивизия фон Гаммера? Как в настоящем бою — шестьсот тридцать два человека. За одну только ночь! Они взлетели на воздух вместе с отелем «Континенталь»… Большевики сдали город, но устроили на нас настоящую охоту. Особенно на высших офицеров…

Слова фельдмаршала как будто разбередили в душе фон Ритце старую рану. Неужели этот проклятый город действительно заколдован для немцев? Перед ним пали, чтобы никогда не встать, сто тысяч лучших солдат 6-й армии, перед ним затрещали планы всей Восточной кампании, на его окраинах погиб Вольфганг; возможно, где-то здесь гниют кости и их отца. Неужели же и ему, теперь старшему из рода фон Ритце, судьба приготовила могилу в Приднепровье?

— Как же въезжать в этот город? — продолжал фельдмаршал в задумчивости. — Ради Германии, ради фюрера я не имею права рисковать собой. Иначе те фанфароны из ставки пустят под откос успехи, добытые моими лучшими солдатами и офицерами. Знаете, я не сплю ночами. Меня преследует какое-то недоброе предчувствие. Я чего-то жду. И знаю, что это «что-то» придет. Непременно придет! Так уже бывало. Поэтому и бью тревогу. А там, — он неопределенно махнул рукой в пространство, — там тешатся локальными успехами. Вы знаете, Ритце, я ценю вас как одного из представителей рода, с которым связаны все мои успехи. Поэтому вам я скажу: в России нам нечего ждать добра. Только это — не для разглашения.

— А если мы огнем и свинцом заставим ее покориться?

Рейхенау не ответил.

— Я уверен, что, если бы Вольфганг был жив, он бы очень быстро…

— Комендант Киева генерал фон Путткаммер тоже патронов не жалеет!

— Значит, не одними патронами надо достигать цели. Хотел бы я увидеть этот проклятый город…

— Вы скоро получите такую возможность. Сегодня я вручаю ста храбрейшим солдатам и офицерам обещанные фюрером еще в июле железные кресты. За взятие Киева.

У кого даже из боевых генералов назначение на пост полновластного хозяина покоренной украинской столицы не вызвало бы искреннего восторга! Прекрасный город, сказочная роскошь, почести. А главное — глубокий тыл и совершенная независимость. Но Освальд фон Ритце воспринял это назначение без заметного энтузиазма. Слишком много успел он понять в свои годы, чтобы радоваться такой карьере. Наученный опытом других, фон Ритце стремился всюду оставаться на втором плане, в тени. Ибо он знал: за иллюзорной пышностью высоких должностей всегда кроется неосознанный трепет перед будущим, интриганство завистников, яд подозрительности. К тому же он не считал Киев глубоким тылом. Нескрываемая враждебность населения, бесконечные взрывы, убийства лучших сынов нации средь бела дня убедительно говорили, что, хотя кровопролитные бои на оборонительных рубежах и закончились, борьба продолжается. Ожесточенная, яростная, на каждом шагу. Только раньше враг был зримый, а сейчас он спрятал свое лицо, стал невидимкой.

«Почему фельдмаршал именно мне поручил возглавить борьбу с этими невидимками? — терялся в мыслях полковник. — Случайное решение в порыве гнева? Или, может, после смерти Вольфганга я стал ему не нужен?.. Нет, нет, на это он не решится: слишком много я знаю, чтобы не считаться со мной… А может, надеется, что меня постигнет судьба бедняги Путткаммера? Но чем я провинился перед ним? Тем, что тщательно выполнял довольно деликатные его поручения?.. Нет, Вальтер фон Рейхенау не таков, чтобы разбрасываться верными слугами! Кому же еще он мог доверить свои послания в имперскую канцелярию? Чьи еще руки могли бы так умело пускать отравленные стрелы в его противников?.. Более всего фельдмаршал боится захваченного города. Ведь именно под стенами Киева потускнела его полководческая звезда. Слишком опытен Рейхенау, чтобы не понимать: уничтожение личного состава комендатуры и сотни рыцарей — не последний удар большевистских банд. А такие удары непременно в конце концов вызовут в Берлине грозу. И тогда — ауфвидерзеен, честолюбивые мечты о Бомбее!..

Да, фельдмаршал стремится как можно скорее расправиться с Киевом, — после длительных размышлений пришел к выводу фон Ритце. — Именно с этой целью он и наделил меня чрезвычайными полномочиями. Ибо кто еще так смертельно ненавидит этих презренных азиатов, как я? Кто еще так тщательно изучает слабые места в большевистском организме? Кто, кроме меня, может похвастать, что его мнениями, изложенными в соответственном приказе, руководствуются все вооруженные силы Германии на Восточном фронте? Не мог фельдмаршал забыть и желания Вольфганга, который мечтал стать комендантом Киева… Что же, командующий, как всегда, принял правильное решение: в моих руках Киев быстро станет самым спокойным городом покоренной Европы».

Нет, не радость за высокую ступеньку карьеры одолевала Освальда фон Ритце, его окрыляла гордость от сознания своей исключительности. Ему, именно ему, чья родословная уходила корнями в столетия, чьи предки не раз вписывали яркие страницы в летопись потомков Нибелунгов, чей брат и отец сложили головы на этой проклятой земле, поручил любимец фюрера, самый блестящий маршал фатерлянда превратить древнюю столицу русов в образец для всех покоренных городов! Пусть не суждено ему разрабатывать стратегические планы, пусть другим выпало водить полки на штурм вражеских твердынь, но он непременно докажет, что Освальд фон Ритце — истинный ариец, достойный продолжатель традиций рода.

С такими чувствами приступал полковник к выполнению своих новых обязанностей. В подобных случаях заведено было созывать расширенное совещание подчиненных. Но фон Ритце решительно отбросил традицию. «Что даст совещание? Ни настоящего знакомства, ни делового разговора. Да и когда можно его созвать? Время не ждет. Личные контакты — вот мой метод!» И не успела еще улечься пыль за маршальским «хорхом», как он кинулся осматривать свои «владения». Знакомился с городом, изучал обстановку по рассказам командиров расквартированных в Киеве частей. А к вечеру все же собрал совещание в штабе дивизии генерала фон Арнима.

Собственно, это не было совещанием. Кроме фон Арнима полковник пригласил генералов фон Гаммера, Эбергарда и командира ейнзатцгруппы-С оберштурмбаннфюрера фон Роша. Пригласил, чтобы посоветоваться, поразмыслить над планом быстрейшего усмирения Киева. Но дружеской, непринужденной беседы не получилось. Прибывшие держались отчужденно, как будто были извечными соперниками в домоганиях руки прекрасной принцессы. Мимо внимания полковника не прошли и чрезмерная сосредоточенность, и подчеркнутая официальность. Он интуитивно почувствовал: генералы соперничают между собой. И этой прекрасной принцессой было, видимо, комендантское кресло, которое каждый стремился занять после гибели генерала Путткаммера. И еще он понял: старые вояки сторонились его, боялись, как бы одноглазый штабист сам не пригрелся на этом тепленьком местечке.

Однако генералу Эбергарду не удалось сдержаться. С полчаса он излагал свои взгляды на события. Не по-военному нервозно, скороговоркой, чуть повизгивая. Манерой говорить Эбергард напоминал некоторых ораторов, которые владели искусством приводить в транс многочисленные толпы на площадях. Особенно поражала присутствующих культя его руки. Он то угрожал ею кому-то, то умоляюще прижимал к груди, то горячо ею жестикулировал.

— Фюрер дал нам оружие совсем не для того, чтобы им любоваться. Фюрер дал нам оружие, чтобы каждый немец наиболее эффективным образом пользовался им. Это — самый весомый аргумент в общении с азиатами. Пусть навсегда запомнят: мы не остановимся ни перед какими жертвами! Законы обычной войны отпадают на Востоке. Да и вообще, кто выдумал законы для победителей?.. Для нас никакие законы не могут иметь значения. Мы будем поступать так, как диктуют интересы нации. Я — за беспощадный террор! Убивать тысячами, убивать поголовно, убивать, пока страх не превратит унтерменшей в рабов, — вот единственный путь к порядку!

«Убивать! А хватит ли у нас, генерал, сил, чтобы так просто убивать тысячами? Генерал Путткаммер тоже не жалел патронов. А чего добился? — думал про себя полковник, рисуя на бумаге не то вытянутый кувшином затылок Эбергарда, не то надгробную пирамиду. Ему почему-то припомнились те двое исполненных презрения к смерти стариков ополченцев, которых он видел перед казнью месяца два назад возле Виты-Почтовой. — Нет, те двое не дались бы, чтобы их «убивали поголовно». Такие непременно взялись бы за оружие… Нет, даже убивать надо умеючи!»

Он бросил короткий взгляд на генералов, но не прочитал на их лицах ни одобрения, ни возражения. Фон Арним, сложив на груди, как будто напоказ, выхоленные руки, равнодушно обследовал лабиринт трещин на потолке. Всем своим видом он словно говорил: холерические заклинания выскочек меня нисколько не интересуют, я имею собственные, куда более важные убеждения. Фон Гаммер тоже не выказывал особого интереса к предложениям Эбергарда. Дородный, располневший, он сидел в стороне, неуклюже скособочившись, с опущенной головой. У него был чрезмерно массивный, похожий на полевой дот с двумя амбразурами на местах глазных впадин бритый череп, который так тяжело нависал над мелким невыразительным лицом, что казалось: генерал всегда дремлет. Только оберштурмбаннфюрер фон Рош, нервно покусывая рыжие усики, пронизывал докладчика беспокойным жестким взглядом.

«Бойкотируют меня генералы, — убедился фон Ритце. — Что ж, я вам это припомню! Будьте уверены, я заставлю себя уважать!»

— В подтверждение мнения генерала Эбергарда приведу тот факт, что охранным войскам пока не удалось напасть на след руководящего центра большевистских банд, — слегка заикаясь, заговорил оберштурмбаннфюрер фон Рош, как только Эбергард опустился на свой стул.

Его трескучий, похожий на сухой кашель голос заставил полковника отложить карандаш и поднять голову. Однако фон Ритце не столько вслушивался в слова эсэсовского чина, сколько рассматривал его острый кадык, комично выдававшийся на длинной, сморщенной, как старое голенище, шее. А говорил оберштурмбаннфюрер вещи, заслуживающие внимания:

— Сейчас точно установлено: по заданию Москвы местные большевики оставили в Киеве Всеукраинский центр для руководства партизанами. Среди населения кто-то непременно должен знать о месте пребывания этого центра. Но все наши призывы к сотрудничеству остаются без ответа. Поэтому я считаю жителей Киева соучастниками диверсий. Мое предложение: разбить город на секторы и уничтожать последовательно те из них, в которых будут иметь место какие-либо террористические акты. Иначе я не уверен, что большевистские агенты когда-нибудь приостановят свою подлую деятельность.

Разговор принимал деловой характер. Это почувствовали и генералы. Фон Гаммер нацелил свои амбразуры на оберштурмбаннфюрера, с готовностью зашевелили полными губами. Фон Арним, побаиваясь, как бы не очутиться позади других в борьбе за комендантское кресло, тоже взял слово:

— Моя контрразведка доносит, что среди населения циркулируют упорные слухи, якобы партизаны собираются сжечь Киев, как была сожжена в 1812 году Москва…

Но полковник умышленно прервал фон Арнима, давая этим понять: теперь его мало интересует мнение генерала.

— Значит, они жаждут пожаров и руин? Что ж, они их получат. Предостаточно!

На его черной повязке скрестились взгляды.

— Кто ответствен за разминирование города?

— Майор Отто Гейкель.

— Вызовите его!

— Майор Гейкель под арестом. Его ждет военный трибунал, — пояснил фон Арним.

— Вызовите!

Выхоленные руки генерала упали с груди, но сам он не шевельнулся.

Тогда фон Ритце встал:

— Пользуясь полномочиями, данными мне командующим армией фельдмаршалом фон Рейхенау, я приказываю вам, генерал, доставить сюда майора Гейкеля!

Заскрипел злорадно стул под Эбергардом, проворно повернулся дот на плечах фон Гаммера. Даже фон Рош, привычный и не к таким сценам, втянул голову в плечи, как бык перед боем, отчего шея еще больше сморщилась. В тихом, слишком тихом баритоне полковника все почувствовали такие жесткие ноты, которые сразу же подняли фон Ритце в их глазах. Кто бы осмелился говорить со спесивым фон Арнимом таким тоном, не рискуя своей карьерой? А полковник даже не поколебался.

Дзинь-дилинь… дзинь-дилинь… дзинь…

В комнате уже тесно от этих звуков. Удивительно чистых, тонких, едва уловимых. Они густо заткали серебряной мелодией все пространство. Кажется, все стены здесь увешаны драгоценными хрустальными подвесками, которые звенят на тысячи ладов при малейшем движении воздуха. От этого нескончаемого звона трещит, раскалывается у Платона голова. А аккорды все плывут и плывут упругими, невидимыми волнами.

В них — странный звон небесного купола, и рыдание осенних ветров, и стон израненной земли. «А может, в самом деле земля стонет? Может, наши войска перешли в контрнаступление и это доносится эхо канонады? Где-то сейчас находятся наши: в Полтаве, в Прилуках, в Борисполе?..»

Платону подбежать бы к окну, припасть грудью к подоконнику и всмотреться в заднепровские дали. Но он даже не пошевелился. Уже который час окаменело лежал на спине с широко раскрытыми глазами, как покойник. Со стороны могло показаться, что он забылся в глубоком сне. Но не спал Платон. После недавно пережитого на Крещатике не то что спать — дышать ему не хотелось. Стопудовая усталость сковала его в мертвых объятиях, наполнила ледяной пустотой, погасила все чувства и мысли.

Только один-единственный раз в жизни пришлось ему пережить подобное оцепенение. Было это лет пять назад, в хмурый осенний вечер, когда он, возвращаясь с полевых работ, на окраине своего села, на утлом мостике через болотистый овражек столкнулся лицом к лицу с кривоносым Швачкурой. Много, бесконечно много дней и ночей ждал Платон этой встречи. Теперь она должна была прорвать наконец в его сердце нестерпимо разбухший нарыв ненависти. Встретившись, он твердо знал: им уже не разминуться, кто-то должен навсегда сойти с дороги…

Сошел Швачкура. Как-то нехотя склонился на трухлявые поручни мостика, обнимая скользкий черенок вил, всаженных в грудь, и уставясь на Платона безумными глазами. Платон тоже в упор смотрел на агонизирующего врага, а меж тем ледяная пустота постепенно проникала во все его тело. Другой на месте Платона быстренько сбросил бы труп в трясину и поскорее унес оттуда ноги. Он же не спешил уходить, словно околдованный стоял на мостике, прислушиваясь к серебряному перезвону хрустальных подвесок. Стоял, пока не подоспели односельчане. Не слышал, что ему говорили, как вязали руки. Единственное, что осталось в сознании, это тошнотворно-сладковатый привкус во рту и неутолимая жажда. Такая же, как сейчас.

Уже давно в груди Платона бушевало пламя, но не было сил не то что встать, но даже попросить воды. Вскочил лишь тогда, когда за окном угрожающе зафыркал мотор и зачах. Одним прыжком очутился Платон возле балкона. Слегка отодвинул штору: в рыжих сумерках выделялся темный силуэт грузовика. Из его кузова выскакивали вооруженные солдаты и группами по два, три человека разбегались по подъездам ближайших домов. «Облава! — с каким-то безразличием подумал Платон. — Прочесывают район. Неужели выследили? А может, простая случайность?..»

Внешне он продолжал оставаться спокойным, даже равнодушным, хотя в душе бушевал ураган. О бегстве уже нечего было думать: все выходы и входы дома перекрыты. Оставалось только ждать и надеяться на лучшее. Конечно, живым он в руки фашистам не дастся!

Вот заскрипели двери в подъезде, послышался топот ног. Платон закусил пересохшую от жажды губу — теперь ждать уже недолго. Он вдруг почувствовал, как стали наливаться тяжестью кулаки, как деревенеет тело, в голове же, подобно ржавому гвоздю, засела одна-единственная мысль: «И за каким бесом меня понесло сюда после взрыва комендатуры? Почему тотчас же не оставил этот район?..» Хотя всего какой-нибудь час назад он же молил судьбу, чтобы удалось добраться сюда. Взрывом его стукнуло так, что голова не перестает кружиться до сих пор…

— Выход на крышу есть?

— Ты что надумал, Платон? — откликнулся мальчишеский голос из соседней комнаты.

— Меня ни в коем случае не должны здесь застать эсэсы! Иначе испепелят весь дом дотла!

— Погоди! По-моему, это не облава, а какое-то техническое мероприятие. Посмотри-ка, задержанных не видно. И вообще облав без криков не бывает. Уверяю, это что-то не то…

Обмякли у Платона кулаки: а может, и впрямь дело обойдется так, как говорит Юрко? Стал пристальнее вглядываться в окно. Да, на улице ни криков, ни плача. Из подъездов возвращались, уже без мешков, фашистские солдаты, спешно залезали в кузов. Зафурчал мотор, машина исчезла за поворотом. И опять зазвенели у Платона в ушах дивные хрустальные подвески.

— Пить у тебя, Юрась, ничего не найдется?

— Сейчас погляжу, — из соседней комнаты послышалось осторожное шарканье подошв по паркету, звон стекла и бульканье. — Возьми. Настоящая, сорокаградусная. На березовых почках настоянная…

Дрожащей рукой Платон стиснул стакан. Теплая, едко-терпкая жидкость обожгла искусанные губы, но глотать нечего: водка как будто высохла на воспаленном языке. И все же бодрящая свежесть разливалась по телу.

— Спасибо, Юрасик!

— Ты контужен. Я это сразу заметил: лицо серо-зеленое, веки дергаются… Ты бы прилег. — И Юрко нежно погладил руку старшего товарища. — Может, люминалу дать? Или, может, еще стаканчик…

Что-то наивное, воистину детское было в его заботах. Платон находился здесь уже несколько часов, а юный Бахромов даже словом не обмолвился о дерзновенной боевой операции. Другой бы непременно стал расспрашивать о деталях взрыва военной немецкой комендатуры, поздравлять с невиданным успехом, а Леди молчал. Сердцем, наверное, чувствовал, что Платону сейчас не до пустопорожних разговоров.

— Я без люминала и горячительного сплю хорошо. И не контужен нисколько…

Все же прилег на кушетку, закинул руки за голову, чтобы меньше тошнило.

— Тогда ужинать будем. Супу горохового хочешь?

— Не до супа мне сейчас…

— Может, варенья дать? У нас еще с прошлого года одна банка осталась. Любимое отца, из лесных орехов.

— Слушай, а где твоя мать? — спросил вдруг Платон. — Время-то уже позднее. Почему ее нет дома?

Юрко ответил не сразу.

— Мать меня бросила.

— Как это… бросила?

— Вот так, взяла и бросила. Позавчера насовсем перебралась в Святошино к брату. Мы с нею, понимаешь ли, разные люди. Хоть и мать, а она мне хуже…

Платон нарочито громко закашлял. Только раз встречался он с Клавдией Карловной, но первое впечатление о ней сложилось на удивление приятное. Уравновешенная, приветливая женщина, она вся так и светилась доброжелательностью и прямотой. Трудно было поверить, чтобы такая мать способна была бросить на произвол судьбы в такое суровое время единственного сына.

— Ты, друг, вот что, — положил Платон руку на плечо мальчишке, — не смей при мне такое говорить. Хула сыновья никогда к матери не пристает. Запомни это!

Юрко вскипел:

— А если она неправа? Слышишь? Стократ неправа?..

— Не нам матерей своих судить! И на этом точка!

— Я ее и не осуждаю. Просто никак не могу понять… А все из-за Розы получилось. Подругу мою школьную так зовут. Я сызмальства с ней дружу. Точнее: еще с пионеров. А мать против… Пока папа был дома — еще ничего. А как ушел на фронт…

Видно было, что нелегко Юрку рассказывать о семейной драме. Но все же он решился:

— Ненавидит она Розу. И видела-то ее только два-три раза, а так возненавидела… И знаешь почему? Сказать людям стыдно… Отец Розы — простой кузнец с Подола Давид Борухович. Запасов продовольственных у него, конечно, никаких, а детворы — пальцев не хватит сосчитать. Теперь они не просто голодают, а умирают. Роза как тень стала. Вот я и сказал матери: «Роза к нам перейдет жить…» Да нет, я не женюсь! Просто будет она мне как сестра. Так слышал бы ты, что моя мама на это запела. И уговаривала, и проклинала, и грозилась, что с балкона выбросится. А потом за вещички — и к брату в Святошино. Ну, скажи, в чем здесь я виноват?

Внезапно поблизости загремел мощный взрыв. Хлопцы, не сговариваясь, выбежали на балкон. Внизу, по темной пропасти улицы, катились густые клубы дыма и пыли. Что бы это значило?

— На Крещатике, наверное, еще одно здание взорвали…

«А что же там взрывать? — удивился Платон. — Ни военных казарм, ни имущественных складов, ни оккупационных учреждений. Там же одни жилые дома…»

Только хотели они вернуться в комнату, как новый, еще более мощный взрыв всколыхнул землю. Слышно было, как трещат стены домов и с грохотом осыпаются поднятые в воздух камни. Порывистый ветер пронесся по зацепеневшим кварталам, обдав их приторным чесночным смрадом.

— Ну, вот наши и заговорили! — Юрко довольно потер руки. — Слышишь, это они тебе салютуют!

Не успел он произнести эти слова, как раздался новый взрыв. Потом — третий, четвертый, пятый. И все в районе Крещатика.

То, что в городе действовало широко разветвленное партийное подполье, для Платона не было особым секретом. Каждую ночь то в одном, то в другом конце Киева взлетали на воздух мосты, склады, отдельные здания, в которых разместились оккупационные учреждения, уничтожались линии связи, автомашины. Невидимая рука мстителей ни на минуту не давала покоя фашистам. Но он никак не мог сообразить, что нужно было подрывать на многонаселенном Крещатике. Ведь от магазина «Детский мир», где до вчерашнего вечера помещался склад сданных киевлянами радиоприемников, и от помещения военной немецкой комендатуры остались после его диверсии уже одни руины! «А может, в подвалах жилых зданий были какие-то склады? Не безумцы же  н а ш и, чтобы разрушать жилые дома. Да еще и с людьми…»

— Не нравится мне эта музыка. Что  о н и, весь город собираются разрушить? — промолвил в раздумье Платон.

— Ну и бес с ним! Скорее от фашистов избавимся…

— Дурень ты, вот что! А строить потом кому?

Хлопцы возвратились в комнату. Юрко внес из кухни кастрюлю с гороховым супом, дал Платону оловянную ложку. Ужиная, они и не заметили, как комната наполнилась дымом. Опомнились от неистового крика, донесшегося с нижнего этажа:

— Спа-си-и-те! Гори-им!

Они бросились к двери. Открыли и — о ужас! — густой дым ударил им упругой волной в лица. Пожар! Не раздумывая о том, откуда мог взяться пожар в доме, где уже давно не было ни керосина, ни электричества, выскочили на балкон. Но и там уже невозможно было оставаться. Снизу валил, едкий дым, а багровые отблески плясали на темных стеклах дома напротив.

Между тем в доме на улице Энгельса поднялась паника. Полусонные, раздетые, ошалевшие от паники люди метались по своим жилищам, натыкались во тьме друг на друга. Топот, хлопанье дверей, звон разбитого стекла, отчаянные крики и зов о помощи…

— Быстрее за мной! — крикнул Юрко и стремглав выбежал в коридор. — Не отставай!

Опрокидывая стулья, Платон бросился за ним. Но не так-то просто было выбраться из незнакомой квартиры, когда у тебя слезятся от дыма глаза и перехватывает дыхание. В тесном, заставленном рухлядью коридоре Платон налетел на какой-то сундук и тяжело упал на пол. Вскочил и сразу же снова упал, ощутив вдруг такую острую боль в колене, что перед глазами поплыли разноцветные круги.

— Юрко! — закричал что было силы, но голос его затерялся в неистовом реве ошалевших в огненном плене людей.

«Не услыхал Юрко… Что же теперь делать? — Платон ощутил неприятный холодок в сердце. Тронул колено — боль нестерпимая. Нет, не подняться ему без посторонней помощи на ноги. — Разве попытаться ползком? Только не успею выползти, задохнусь… Да и затоптать на лестнице могут… А что, если выпрыгнуть на асфальт с четвертого этажа?» И в этот миг Платон вдруг понял ясно и отчетливо: отсюда ему не выбраться. Никогда!

А дым в квартире становился все гуще. Даже над самым полом стало невозможно дышать. Подступала тошнота, душил кашель. Платон рванул воротник, застонал от бессильной ярости. Нет, не думал раньше он, что придется закончить свой жизненный путь в огне.

Вдруг поблизости знакомый голос:

— Где ты, Плато-о-о-он?..

«Юрко! Значит, не оставил! Вернулся…» — Каждая клеточка ожила в его теле. И такая нахлынула радость, что он готов был не только с четвертого, а с десятого этажа броситься вниз головой.

— Я тут! Ту-ут, дорогой дружище!

Юрко упал рядом. Хрипит, не отдышится. А потом:

— Здесь не пройти… В доме горят все ступеньки…

— Как могут гореть каменные ступени? — удивился Платон.

— Они облиты мазутом и подожжены…

«Мазутом?.. Кто же их облил? Кому понадобилось уничтожать этот жилой дом? Да еще так коварно…» Только теперь Платон стал догадываться, с какой целью недавно приезжали на грузовике фашисты. Значит, это месть за уничтоженную военную комендатуру.

— Давай на крышу! Попытаемся на соседний дом перебраться… — немного отдышавшись, предложил Юрко.

— Не могу. Колено расшиб…

Юрик все понял. Он знал, что у Платона издавна повреждена правая нога (в детстве цеплялся за движущуюся арбу и нечаянно сунул ее в колесо). И надо же, чтобы она напомнила о себе именно сейчас!

— Вожжи в доме есть?

— Откуда?!

— Тогда давай простыни!

Едва Юрко поднялся на ноги, как опять раздался невероятной силы взрыв. И совсем близко. Весь дом закачался, как картонный, затрещал. На хлопцев посыпалась штукатурка, какое-то тряпье, обломки. Ударная волна начисто снесла оконные рамы, сорвала с петель двери, разметала по углам домашние вещи. При этом дым хлынул в проломы, дышать стало легче.

Хлопцы по рухляди бросились к перевернутому шкафу. Битое стекло, острые деревянные щепки, гвозди оставляли на их ладонях и коленях кровавые следы. Но кто в таких обстоятельствах обращает внимание на боль!

Простынь они не нашли. Попалась под руку скатерть — разорвали ее на полоски, связали их в нечто похожее на веревку. Но она была слишком коротка, чтобы по ней можно было спуститься с четвертого этажа. Довязали разорванной в длину шторой. Потом, бросились на балкон. И замерли. На противоположной стороне улицы, где еще несколько минут назад стоял двухэтажный дом, громоздились бесформенные руины, окутанные дымом.

Из оцепенения их вывел язык пламени, вырвавшийся из-под балкона. Платон поспешно прикрепил к металлическому поручню конец спасительной веревки и к Юрку:

— Спускайся!

Тот было заколебался.

— Да спускайся же! Пламя вон!

Юрко быстро перелез через перила и исчез в дыму. Самодельная веревка натянулась, задрожала. Значит, все в порядке!

Проходит секунда, вторая, пятая…

Платону не терпится: как там Юрко? Посмотрел вниз, но в лицо дохнуло таким жаром, что от ожога затрещали брови. Вдруг его будто судорогой свело: «А что, если веревка загорится? Мы ведь не догадались смочить ее водой…» Страшная сила жмет его к перилам, заставляет быстрее опуститься на землю. Все же не тронулся с места. Знал: обрывки скатерти и оконной шторы не выдержат обоих, оборвутся. А может, уже и оборвались?..

Опять глянул вниз. В удушливом дыму нелегко разглядеть тоненькую полосочку. И все же Платону показалось, что она местами тлеет. «Что же Юрко так медлит? Разве не понимает, что сейчас все решают секунды?..»

Но вот веревка ослабла. Снизу донесся крик:

— Платоша, быстрее!

Как перелезал через раскаленную металлическую ограду, Платон не помнил. Он жил одной мыслью: сбить пламя с веревки! Из-под его ладоней на голову сыпались струи искр, но ожогов он не ощущал. Вдруг что-то резко дернуло вниз — он полетел с куском тлеющей тряпицы в руках.

В сознание его привел Юрин голос:

— Цел? Ноги не поломал? Скорее отсюда!

Выбрались на середину улицы, где корчились в муках те, кому удалось выскользнуть из пылающей западни, и остановились. Обожженные, раздетые люди походили на страшные призраки. Многие в отчаянии катались по земле, бились головой о камни, кусали себе руки. Вокруг слышались рвущие душу голоса:

— Наталонька! Доченька моя! Где ты?

— Мамуся, бабушка, спасите!

— Будьте прокляты, душегубы! За что убиваете?..

Как сквозь сон, слышал все это Платон. Но броситься на помощь страдающим не мог: странная пустота заполнила его грудь.

— Внимание! Внимание! Слушайте, киевляне! — как с того света долетел до его сознания металлический голос из рупора. — Сегодня ночью большевистские диверсанты решили уничтожить Крещатик. Немецкое командование призывает всех немедленно оставить район пожаров. Этим самым будет дана возможность спасательным немецким командам приступить к оказанию помощи потерпевшим. Слушайте немецких солдат! Только они гарантируют вам безопасность! Не поддавайтесь на провокации сталинских агентов. Кто не подчинится этому приказу, тот будет рассматриваться как соучастник диверсантов…

Вдоль улицы немецкие солдаты натянули белый канат. Потерпевшие должны браться за него и идти во тьме туда, куда вела веревка. Держась за Юрино плечо, Платон тоже поковылял вместе со всеми. А голос громкоговорителя подстегивал:

— Слушайте только немецких солдат! Они, и только они, приведут вас к спасению! Большевистские диверсанты намерены уничтожить сейчас весь Киев. Слушайте все!!!

— Господин полковник, прибыл генерал Эбергард и ждет аудиенции, — доложил дежурный офицер.

Полковник фон Ритце метнул острый взгляд на часы: ровно десять. «Вот это пунктуальность! — по бледному его лицу скользнула довольная усмешка. — Коменданту Киева так и надлежит приходить с утренними донесениями». Он устало отодвинул на угол массивного письменного стола свое первое, еще не дописанное послание фельдмаршалу фон Рейхенау и словно бы нехотя бросил адъютанту:

— Проси!

Через полминуты в роскошный кабинет загородной, бывшей правительственной виллы, ставшей со вчерашнего дня временной резиденцией специального уполномоченного штаба 6-й армии в столице Украины, влетел возбужденный однорукий генерал.

— Вы гений, полковник! — вопил он, едва переступив порог. — Мы все восхищены вашей прозорливостью и дальновидностью…

«Какая дешевка! — брезгливо скривились тонкие губы потомственного милитариста фон Ритце при воспоминании о вчерашней встрече с генералами. — Все они безусловно ненавидят меня. А этот примчался курить фимиам мне лишь потому, что получил из штаба группы армий фон Рундштедта подтверждение о назначении комендантом этого проклятого города…»

Заметив, что любимец фельдмаршала фон Рейхенау не в духе, вновь испеченный комендант сразу же сменил тон:

— Разрешите доложить: блестяще задуманная вами отрезвляющая операция «Крещатик» успешно завершена. Все без исключения жилые дома в районе «Ноль» за прошлую ночь полностью уничтожены. По предварительным данным, три четверти жителей этого района погибли во время пожаров, взрывов, под руинами…

— Это меня нисколько не интересует, — резко произнес склонившийся над картой фон Ритце. — Я хотел бы знать, сколько спасено. Да, да, сколько спасено!!!

— Точный подсчет еще не произведен. Но приблизительно… Что-нибудь около десяти тысяч. А может быть…

— Их настроение?

— Лучшего и желать нельзя, герр полковник! Как вы лично и предсказывали, они абсолютно уверены: уничтожение Крещатика — дело рук большевистских диверсантов. Наша пропаганда…

— Это чрезвычайно важно! Намного важнее, чем уничтожение даже ста тысяч здешних унтерменшей, — довольно потирая руки, рассуждал вслух особо уполномоченный фельдмаршала фон Рейхенау. — Теперь большевичкам на долгие годы не отречься и не отмолиться от крещатицкой трагедии. На годы и десятилетия тяжесть этого преступления повиснет на их совести! Надо только по горячим следам еще глубже вкоренить в сознание местного серого скота версию, что всему виной — сталинские диверсанты. Это — главное!

— Совершенно с вами согласен, — поддакивал генерал Эбергард, благоговейно склонив голову.

— Кстати, вы не прекратили «оказывать помощь» потерпевшим?

— Герр полковник, ведь к Крещатику не подступиться… — явно не понял вопроса генерал. — Даже на прилегающих улицах плавится асфальт от жара, а на Крещатике сейчас — настоящее пекло. Туда нашим информаторам…

Фон Ритце брезгливо поморщился.

— Я спрашиваю: организовано ли питание местному населению, оказывается ли медицинская помощь спасенным?

— О, конечно, конечно! Как вы и приказывали, в парке над Днепром, куда выведены спасенные, еще со вчерашнего вечера стоят походные солдатские кухни и военные санитарные машины. Я лично распорядился, чтобы австрийские егери натянули там несколько санитарных палаток для детей и тяжелораненых на случай ненастья. А также приказал: на виду у всех потерпевших протянуть резиновый шланг от Днепра до Крещатика. Якобы для гашения пожара…

— Поражен вашей мудростью, — презрительно хмыкнул полковник. — А как с местными «агитаторами»? Додумались, надеюсь, направить их в толпу спасенных?

Комендант города проглотил откровенное оскорбление, но с готовностью ответил:

— Все сделано, как вы рекомендовали. Тридцать семь человек из бывших эмигрантов и перебежчиков соответственно проинструктированы и направлены в Первомайский парк. Можете не сомневаться, они свое дело сделают. Незамедлительно!

Но фон Ритце в этом нисколько и не сомневался. Он давно постиг простую истину, что ключи к вражеским бастионам лежат в руках изменников противника. Ставка на изменников!

— Каковы наши потери? — спросил он после некоторой паузы.

— Да, собственно, в этой операции никаких. Если, конечно, не считать… — тут Эбергард замялся. — Если не считать майора Отто Гейкеля.

Полковника, однако, это сообщение совершенно не удивило и не заинтересовало. Он спросил равнодушно:

— Что с майором?

— Гейкель неожиданно вскрыл себе вены… После подрыва Крещатика он прибыл ко мне и вручил пакет с вашим распоряжением. То распоряжение… Я вынужден был майора арестовать и отправить под конвоем в трибунал. По дороге он вскрыл себе вены…

Наступила неприятная тишина.

— Что же, майор Гейкель был не так уж глуп, — наконец промолвил фон Ритце. — Чем болтаться на виселице, конечно, лучше вскрыть себе вены…

Даже у бывалого во всяческих переделках Эбергарда при этих словах пробежал по спине неприятный холодок. А полковник продолжал все тем же тоном:

— А что с командой саперов?

— Она уже отправлена на фронт.

Фон Ритце вышел из-за стола и торжественно произнес:

— Значит, я не ошибся в вас, генерал, рекомендуя на пост коменданта Киева. Что ж, поздравляю с успешным началом!

— Рад стараться!

— Однако не забывайте, что это — только начало. Нам с вами еще много придется потрудиться, чтобы навеки отбить охоту к сопротивлению у здешней обольшевиченной черни. И особенно сейчас, пока эти варвары не опомнились.

— Какие будут приказания? — с готовностью вытянулся Эбергард.

Но фон Ритце с приказаниями не спешил. Опустив голову, заложив за спину руки, он мерил мягкий ковер неторопливыми шагами. Потом остановился у окна и долго смотрел на зловещие черные тучи, медленно расползавшиеся от пылающего Крещатика по всему небосклону.

— А знаете, генерал, недурно было бы, если бы протянутый вами шланг от Днепра оказался вдруг перерезанным. Вы, конечно, понимаете, что всю эту мерзость должны проделать «большевистские диверсанты». Собственно, почему бы им этого и не сделать?.. Надеюсь, ваши агитаторы могли бы помочь и словом и делом в таком «благородном» деле?

— Несомненно! — бесконечно довольный тем, что понял замысел своего покровителя, рявкнул Эбергард.

— Но медлить с этим нельзя. Нужно поторопиться с солью, пока раны у киевлян еще свежи…

— Через два часа все будет сделано.

— Вот и прекрасно!

— Разрешите идти?

— Минуточку, генерал! — Фон Ритце подошел вплотную к Эбергарду и почти шепотом добавил: — Будет вполне логично, если «большевистские диверсанты» не ограничатся порчей шланга, но и поднимут руку на тех, кто оказывает «помощь» потерпевшим киевлянам. Вы понимаете меня?

— Так точно, герр полковник.

— Тогда, как говорится, с богом! В три часа буду ждать вас с докладом. Кстати, пригласите сюда от моего имени и оберштурмбаннфюрера фон Роша.

— А генералов фон Арнима и Гаммера?

— Обойдемся без них. А вот конфет… Я просил бы вас достать и привезти мне сюда ящик хороших конфет. Желательно чтобы они были в красочных обертках.

— Будет сделано!

И действительно в три часа в кабинете фон Ритце стояли и двенадцатикилограммовый ящик конфет в ярких обертках, и оберштурмбаннфюрер фон Рош, и Эбергард.

— Герр полковник, все ваши распоряжения выполнены, — торжественно рапортовал с недобрым блеском в водянистых глазах Эбергард. — Эффект необычайный! Киевляне проклятиями встретили весть о перерезанном шланге…

Но фон Ритце не проявил большого интереса к словам коменданта.

— Я вызвал вас, господа, по чрезвычайно важному делу. Немецкий солдат всегда славился рыцарством. Мы не должны это забывать. Думаю, нет нужды объяснять вам, какие последствия мы пожнем в недалеком будущем, когда военное командование в нашем лице выразит «искреннее» соболезнование населению, пострадавшему при уничтожении Крещатика. Поэтому я предлагаю сейчас же отправиться в парк. Как мне доложили, там много детей. Так что прошу, господа, запастись конфетами. Адъютантам — тоже.

Эбергард сразу же бросился к ящику и давай набивать карман.

А вот оберштурмбаннфюрер закапризничал:

— Я не привык к подобным сантиментам, герр полковник. Войска СС прибыли сюда совсем не для того, чтобы преподносить местным дикарям конфеты, — говорил он жестким голосом, слегка заикаясь. — Мне вообще непонятна вся эта комедия в парке. Зачем понадобилось лечить и кормить потерпевших? Ведь там почти один иудеи. Да я бы их всех…

Эбергард застыл над ящиком в неестественной позе с глуповатой ухмылкой на лице. Да, он и впрямь не слыхивал, чтобы солдаты фюрера дарили побежденным конфеты в красочных обертках! Но фон Ритце очень спокойно воспринял замечание руководителя ейнзатцгруппы. На его тонких губах лишь задрожала мученическая улыбка терпеливого учителя, опечаленного полнейшей бездарностью своего ученика.

— Да, в вашем положении этого действительно не постичь, — молвил он как-то устало. — Видите ли, я пошел на эту комедию, чтобы сыны Германии никогда больше не переживали в Киеве трагедий, подобных вчерашней. Взорванная на воздух комендатура с сотней рыцарей… Вряд ли стоит пояснять, какие последствия может вызвать этот беспрецедентный случай. А вы, как мне известно, патронов не жалели. Так почему же не сумели предотвратить гибель лучших сынов нации?.. Нет, я не имею намерения повторять чьи-либо ошибки, я пойду своей дорогой! И будьте уверены: очень скоро наведу здесь порядок! Большевик силен, пока над ним сияет ореол героя, народного заступника. Но я сорву с киевских большевиков этот ореол! Я выставлю их перед местным населением как последних преступников! Я натравлю на них массу, изолирую их, разъединю! А потом… потом я возьму их голыми руками. Прошу только мне не мешать!

— Герр полковник, я ведь ничего такого…

— Еще раз повторяю: я не потерплю, чтобы мне мешали выполнять свой долг перед фюрером и фатерляндом!

Сжав зубы и опустив голову, фон Рош молча двинулся к ящику.

…Первомайский парк, раскинувшийся вдоль Днепра над кручами, был забит женщинами, детьми, стариками. Тысячи раздетых, покалеченных, отупевших от горя людей сидели под деревьями, уставившись полубезумными глазами в исполинское пламя над Крещатиком. Горячий ветер хлестал по их лицам, засыпал искрами и пеплом, а они все глядели и глядели…

Даже фон Ритце сделалось жутко при виде молчаливой скорбной толпы, освещенной кровавым заревом невиданного пожара. Но он подавил в себе эту мгновенную растерянность и решительно зашагал по центральной аллее парка. Эбергард и фон Рош чинно следовали за ним.

Вот полковник завидел черноволосую, заплаканную девочку лет пяти, которая съежилась под кустом, прижав кулачки к груди, подступил к ней с ласковой улыбкой.

— Как зовут тебя, малышка? — спросил через подскочившего переводчика и протянул горсть конфет.

— Галинка, — девчушка боязливо взяла конфеты.

— А где твоя мама? Почему ты одна?

— Мама там… — и показала дрожащей ручонкой на пылающий Крещатик. — И бабуся там осталась…

И тут парк будто взорвался. Плач, стоны, рыдания. Вряд ли фон Ритце удалось бы осуществить свой план, если бы на помощь не пришли эбергардовские «переводчики». Они утихомирили толпу и объявили:

— Немецкие генералы прибыли сюда, чтобы выразить искреннее соболезнование в связи с постигшим вас тяжелым горем. Крещатицкая трагедия, содеянная большевиками…

— Проклятие большевикам!

— Да будут прокляты большевики! — послышался откуда-то из-за спины одинокий голос.

— Проклятие им! — в ответ ему раздалось еще несколько голосов.

Эбергард бросил торжествующий взгляд на полковника: мол, видите, мои агитаторы даром времени не теряют! Но фон Ритце не оценил должным образом усилий агитаторов генерала. Через переводчика он обратился к притихшему люду:

— Чем может помочь потерпевшим немецкое командование в Киеве?

И тут понеслось со всех концов:

— Разве что пулей между глаз… Напомогали, свет бы вам перевернулся!.. А как быть с детьми под осенним небом?.. А поджигатели Крещатика пойманы?.. Куда нас собираются отсюда переселять?..

Фон Ритце обратился к оберштурмбаннфюреру ангельским голосом:

— Слышите, дорогой барон, люди хотят знать, куда их переселят. Это уже по вашей линии, позаботьтесь…

Тот хищно сверкнул глазами.

— Все ясно, герр полковник. Я уже облюбовал место для переселения. Бабий яр называется.

— Вот и прекрасно. Надеюсь, вы сумеете с размахом провести это «переселение».

— Какие могут быть сомнения? Не впервые.

— Ну, тогда, как говорится, с богом!

А переводчики сообщили киевлянам:

— Немецкое командование заверяет, что в ближайшие дни вы будете обеспечены жильем к всем необходимым. Но об этом будет объявлено позже…

Объявления, объявления…

Ими заляпан весь Киев. Стены домов, уцелевшие витрины, заборы, щиты, тумбы и даже стволы деревьев облеплены рыжеватыми клочками плотной бумаги. Черные строки чужих букв так и стреляют в прохожих.

Вот и все. Ни подписи, ни объяснений.

Эти объявления породили в городе тьму-тьмущую всяческих слухов. Они передавались с окраины на окраину, перерастали в невероятные догадки и небылицы. На Печерске настойчиво говорили, что в Киеве будут создано гетто; Шулявка утверждала, что новые власти потребуют от евреев выкуп; Подол пророчил отправку в Палестину; а с Соломенки доносилось: немцы замышляют черную провокацию…

Седобородые евреи потянулись, не сговариваясь, на Подол к раввину Лейзеру за советом. Он, мол, человек начитанный, вхож к новым властям, кому же, как не ему, знать, что кроется за скупыми строчками приказа. В старой синагоге собрались согбенные перепуганные посланцы.

— Что же это будет, ребе? Как понимать все эти объявления?

— Он спрашивает, что будет. А разве Лейзер — пророк? Лейзер только слуга божий на земле…

— Не скромничай, ребе. Кто не знает, что ты человек бывалый, умный, к кому же еще нам за советом идти?

Лейзер поднимает очи к небу, кладет руки на грудь и торк-торк бороду пальцами.

— Осведомленные люди говорят, что евреев ждет отправка. Будут нас переселять.

— Куда переселять? Мы же тут родились, век прожили, куда же нас…

— Может, в Крым, а может, в Палестину.

— В какой Крым? Там еще и немцев нет.

— Нашли над чем голову ломать. Не к добру нас фашисты собирают, — присутствующие узнали бас известного подольского кузнеца Давида Боруховича. — Бежать надо из Киева — и чем скорее, тем лучше.

— А куда бежать?

— Да на Дымерщину хотя бы. В леса!

— Он пойдет в леса… — глумливо качает головой ребе.

— А детей куда денешь?

Головы оборачиваются к Боруховичу: да, куда же детей девать?

— И детей заберу с собой. Не в могилу же их вести.

— Правду говорит Борухович: не в могилу же детей отправлять.

— И он думает: в лесу его не найдут. Уж если суждено…

— А я не хочу, чтобы моим детям было суждено умереть. Я буду защищать их. Оружием, в партизанах!

— В партизанах?! Слышали? Он хочет толкнуть весь наш народ на погибель… — хором загудели старческие голоса.

— А вы хотели, чтобы спасение вам кто-то другой принес?

— Не бери греха на душу, Борухович, не сей смуту в умах. Лучше будем держаться вместе и уповать на бога.

— На бога? Это на того бога, который видел, как черносотенцы глумились над моими старшими братьями, и не заступился? Знать не хочу такого бога! Чем помог он тем евреям, которые гниют теперь расстрелянные в ярах под Бердичевом и Житомиром? А они ведь тоже молились!

— Бог покарает тебя за эти слова!

— Слушай, святой ребе, позор падет на тебя, если будешь склонять нас к покорству перед гитлеровцами… Не слушайте его, люди! До утра еще далеко, собирайтесь и уходите из города.

В ответ гнетущая тишина.

— Смотрите, чтоб не было поздно! — и, стуча огромными сапогами, кузнец первым оставил синагогу.

В смятении разошлись и остальные. Разбрелись, разнесли по городу тревогу и подавленность. Как же быть? Что делать?..

Именно этими вопросами уже не первый час были поглощены и трое подпольщиков, собравшихся в хате старого Якимчука под глинистой кручей.

— Чем же мы поможем еврейскому населению, если сами не знаем, зачем его созывают? А может, в самом деле для регистрации?

— Не похоже. Для чего тогда велят брать ценные вещи и теплую одежду?

— Как хотите, а я не верю, чтобы они собирались вывозить из Киева столько народа. Куда? На чем?

— Я тоже не верю. Платон боится, что их всех…

— Да ты что, Леди! Расстрелять столько людей… Нет, нет! Это невозможно. Подпольный центр должен бы дать указания.

— А может, и дал. Откуда нам знать? Евгения ведь нету…

— Ну, так что же будем делать? — в голосе Миколы проскальзывает растерянность.

Иван понимал: конец спору надлежит положить ему. Именно этого ждут от него товарищи как от заместителя Евгения Броварчука. И если он не найдет решения, которое бы удовлетворяло их, вряд ли еще когда-нибудь они обратятся к нему.

Конечно, Микола был прав, когда призывал подождать. Не зная намерений гитлеровцев, как можно помочь еврейскому населению? Иван издавна придерживался золотого правила: замахивайся только в том случае, если уверен, что непременно попадешь в цель. А где эта цель? Так не лучше ли сначала приглядеться, подождать, а уж потом приступать к делу?..

Уже столько дней группа действовала без руководителя. На заседаниях главенствовал Иван, но это только для видимости. На самом же деле командира не было. Хотя хлопцы большой необходимости в этом не ощущали, но долго так продолжаться не могло. В том, что Евгений уже не вернется, Иван нисколько не сомневался, хотя никому об этом не говорил. Значит, группа должна была выбрать себе вожака. Ивану казалось, что он догадывается, кто метит на эту роль: слишком подозрительным ему казалось в последнее время сближение Платона с Юрком…

— Вот что, друзья, — как родных братьев, обнял Иван своих друзей. — Сейчас не время спорить. Нужно действовать!

Коротким взглядом скользнул по лицу Юрка и заметил, как весело затрепетала у мальчика верхняя губа с темным пушком.

— Однако очертя голову бросаться в бой, рисковать бездумно мы не имеем права. Решающие бои еще впереди. Значит, мы должны так помогать населению, чтобы не ставить на карту судьбу группы.

Искоса взглянул на Миколу — у Миколы двумя челнами расплываются от переносицы густые брови. Сомнений не могло быть: Микола тоже доволен.

— Пока что распространим листовки с призывом бойкотировать приказ фашистов.

Задвигался и Юрко, засверкал антрацитовыми глазами. Зашевелил густыми бровями и Микола.

— Повторяю: пока что. Это будет первый наш шаг.

— А где же их взять, листовки?

— У кого есть руки, у того будут и листовки. Сами приготовим.

— Да, да. Иван дело говорит: наша задача — предупредить.

— Согласен. Сначала давайте предупредим.

В груди Ивана становится тесно-тесно: он молча торжествует свою маленькую победу. Пока Олина в тайном погребке налаживала печатную машинку, пока готовила закладки бумаги, ребята напряженно думали, склонившись над ученической тетрадкой. Текст рождался нелегко. И был он не совсем безупречным с литературной стороны. Но в нем билось горячее сердце Юрка, убедительная логика Ивана, лаконизм и простота Миколы.

— Подписать бы надо. Анонимно как-то оно не того…

«Да, подписать действительно необходимо. Протягивая руку, истинный друг не прячет лица, — соглашается мысленно Иван. — Только как сделать, чтобы и люди в подпись поверили, и оккупанты не напали на наш след?.. Может, «Мститель»? «Штаб партизанского отряда»?.. А как отнесется к такому самовольству подпольный центр? Там, наверное, тоже есть какие-то планы. Не помешать бы этими листовками!»

— Подпишем одним словом — «Факел», — наконец объявил Иван.

Всем эта подпись понравилась. И немного загадочно, и в то же время резонно: как-никак, а их слова для порабощенных киевлян — действительно факел во тьме оккупации. Для Ивана же важно то, что за этой подписью никто не угадает авторов листовки.

Печатанье заняло немало времени. Хотя Олина всю душу вкладывала в работу, горка готовых листовок росла медленно. Когда первые пятьдесят экземпляров были готовы, покинул жилище Якимчуков Микола. Он должен был распространить воззвания от Еврейского базара до Шулявки. Путь Ивана пролегал от железнодорожного вокзала до Бессарабки. Последним шел на боевое задание Юрко Бахромов. Он был в таком приподнятом настроении, словно спешил на свидание. Попытался даже шутить с Олиной, но девушка заметила в его антрацитовых, всегда улыбающихся глазах глубокую печаль.

— Будь осторожен. Подол — район опасный…

Сырая, тревожная ночь.

Тяжелым свитком разостлалась по земле осенняя тьма — руки собственной не видно. Город притаился, замер. Даже патрули не спешат будить выстрелами застывшую тишину. Прошагают туда-сюда по гулкой улице — и поскорее в затишек. Только свирепый заднепровский ветер привольно буйствует над разрушенными кварталами. То зазвонит обгоревшей жестью на пожарище, то загудит в пустоте покинутых жилищ, то вдруг засвищет на руинах Крещатика. От этих звуков бросаются врассыпную рваные тучи, дергаются израненные и опаленные каштаны.

Ходит мороз по спине у Юрка. Он испуганно прилипает к забору, плотнее завертывается в плохонький пиджачок, прижимая к животу пачку листовок. Путь его нелегкий. Через Кудрявскую, Большую Житомирскую, где патрулей что телеграфных столбов натыкало. Но он сам добровольно вызвался идти на Подол. У него был свой план: расклеить листовки и махнуть к Боруховичам, чтобы до рассвета успеть вывести старого Давида с семьей за город, на берег Днепра, где в зарослях ивняка была спрятана лодка. Главное — переправить их на левобережье, а там уже добрые люди приютят их. Где-нибудь на Десне или в днепровских поймах. Только бы перебраться через Днепр!

Спешит Юрко. Как тень проскальзывает через улицы и переулки. Горячая роса вскипает на лбу, а по телу дрожь от тревоги о той, которая его ждет. Погруженная в зловещую тишину улица. Черный провал подъезда. Замусоренный двор. Забор. И спуск по откосу…

Подол встретил Юрка плотно закрытыми очами. Однако Подол не спал. То тут, то там сквозь окна слышались рыдания. Вот хлопец достает из-за пазухи листовку и спринцовку с клеем. Мгновение — и листочек уже призывно белеет на серой каменной стене. Юрко выбирает только открытые места — витрины магазинов, щиты для объявления, двери многоэтажных домов.

Обогнув церковное подворье, выглянул на улицу. Напротив темнеет барачного типа жилой дом. Прислушался — вокруг ни души. Лишь ветер беспрестанно стегал по крышам да где-то поскрипывала калитка. Рванулся к парадным дверям, шагнул на ступеньки. Но не успел засунуть руку за пазуху, как совсем рядом — стук-стук-стук! Шаги!

Юрко — в сторону. Приплюснулся к холодной стене. Замер, Шаги тоже стихли. Но он чувствовал, что поблизости кто-то притаился. От напряжения в висках гудят контрабасы. А вокруг — ни звука. Неужели ему все это послышалось? Он уже хотел идти дальше, как вдруг совсем рядом — апчхи! И раздраженный голос:

— А, чтоб тебе пусто было! Тс!

«Свои, — отлегло от сердца у Юрка. — Наверное, выбираются из города…»

И еще было несколько подобных встреч. К дому Боруховичей он добрался только под утро. Ловко перескочил через старенький штакетник и очутился в тесном дворике. Напротив горбились дощатые сарайчики для дров, слева — деревянный флигель. За его стенами спала Роза. Спала, не подозревая, какой гость пожаловал к ней. Заправив сорочку за пояс, осторожно поднялся по скрипучим ступенькам на веранду. Подошел к двери, постучал.

Еще раз постучал. Тихо. В сердцах дернул дверь — она раскрылась. Осторожно шагнул в черную пустоту, позвал тихонько — ему ответило эхо. Спотыкаясь, прошел в соседнюю комнату. Никого! Устало опустился на голую кровать. «Куда же ты девалась? Куда ушла, не дождавшись? Где тебя теперь искать? — упрекал себя, что не успел забежать сюда еще вчера. — А она ведь, наверное, ждала… Непременно ждала! И вот не дождалась…»

Что-то застучало в доме — Юрко вскочил на ноги: «Может, вернулась? Сердцем почуяв, что я здесь?..» Когда стук повторился, он понял, что это соседи возятся за стеной. Не раздумывая, побежал к ним. Но там его встретили неприветливо.

— Откуда мы знаем, где Боруховичи?

— Ну а вчера-то они были дома?

— Может, и были…

Юрко вздохнул и пошел прочь. «Куда же они девались? Выбрались за город или, может, эту страшную ночь коротают у знакомых?» От Розы он знал, что Боруховичи давно дружили с семьей старого корабельного механика Кравченко. Кравченко жили неподалеку, на Константиновской. Юрко бросился туда в надежде застать их там. Но не застал. Ни у Кравченко, ни у Тальновских, ни у Горбовых…

…Стонами и рыданием встречали киевляне это мрачное пасмурное утро. Хотя оккупанты разрешили населению появляться на улицах 29 сентября с пяти часов, город как будто вымер после страшной эпидемии. Юрку временами казалось, что он бродил среди причудливых кладбищенских склепов. Хотелось поскорее убежать от этого каменного безмолвия. Но он подавил в себе это чувство. Подумав, принял решение: «Махну на Дорогожицкую. Если Боруховичи вздумают идти на Лукьяновку, то я непременно их встречу и верну…»

Первыми, кого он увидел на лоснящейся от сырости улице, были трое мужчин. Остановившись возле телефонного столба, они что-то рассматривали, вполголоса переговариваясь между собой. Заметив мальчика, смерили его недружелюбными взглядами и замолчали. Юрко подошел к столбу — листовка! «Наша! Читают! — вздрогнул он от нахлынувшей радости. — Впрочем, нет, эта написана тушью; у нас таких не было…»

— Интересно? — прозвучал густой, прокуренный бас.

— Что?

— Ничего! Вишь, как зенки вытаращил на эту мерзость! Смотри, чтобы не повылезли. — И костлявая рука со злостно содрала и скомкала листочек бумаги.

«Все равно все не содрать! Люди услышат наш голос. — Юрко отошел, остановился на перекрестке и застыл в ожидании. — Тут Роза никак не пройдет незамеченной…»

Утро стекает мутными каплями по крышам, деревьям, оседает густым инеем на бровях. Юрко еще глубже засовывает руки в карманы, переминается на мокром асфальте. После бессонной ночи хочется в постель, в тепло. Но он готов хоть неделю топтаться здесь, только бы встретить Розу и не пустить ее на Лукьяновку.

Около семи часов зафырчали по шоссе грузовики. В высоких кузовах — полным-полно вооруженных солдат. Зато для киевлян улицы как будто заказаны. Серое безлюдье. «Значит, вняли нашим листовкам! Можно надеяться, что из затеи оккупантов ничего не выйдет. Пусть-ка теперь попробуют людей силой собрать. А ночь настанет… Ночь скроет следы беглецов».

Далекие странные звуки вдруг привлекли внимание Юрка. Где-то, у Днепра на Подоле, не то трубили охотничьи рожки, не то голосили люди. Постепенно звуки становились громче. А вскоре можно было разобрать: на Подоле поют. Протяжно, грустно, надрывно. «Что они там, с ума посходили? Петь в такое время… А может, это условный призыв к сопротивлению?..»

Но Юрко ошибся. Не к сопротивлению звал верующих раввин Лейзер. Его молитва призывала соплеменников склонить головы перед судьбой. С десяток немощных стариков с пейсами и длинными бородами молили гортанными голосами всевышнего о прощении и покровительстве. За ними тянулись убитые горем безмолвные женщины. В теплых пальто, с узлами за спиной, с детьми на руках. И было что-то невыразимо скорбное и трагичное в этой процессии…

Первый людской поток вырвался с Подола. Скоро к нему присоединился другой, катившийся с Львовской площади. За-тем хлынул третий — с Воздухофлотского шоссе. А через некоторое время толпы повалили со всех улиц и переулков» И зашуршала сотнями ног, завихрилась, загудела старая Дорогожицкая улица.

«Неужели они не успели прочесть наших листовок? Или, может, не поверили нам?..» Юрко не знал, как остановить этот скорбный поток. Он исступленно искал в толпе семью Боруховичей, а перед глазами мелькали лица — множество лиц. И детские ручонки с игрушками. И узлы, узлы, узлы… Нет, не увидеть ему Розу в этом сплошном потоке!

Бросился на середину улицы, раскинул руки:

— Люди! Не ходите на Лукьяновку! Немцы готовят провокацию!..

Но толпа отшвырнула его прочь, прижала к облупленной стене.

— Куда вы, опомнитесь! На погибель идете!

Вдруг резкий толчок в плечо — и Юрко распластался на мостовой. Перед его глазами замельтешило множество ног. Грубых, кривых, в изношенных ботинках и сапогах, которые грозили раздавить, растереть в пыль, втоптать в землю. Попробовал подняться — опять грубый толчок. И так несколько раз подряд, пока его не подхватила под руку старая женщина о глазами, полными безысходной печали.

— Не накликай на себя беды. Их гонит надежда.

Толпа оторвала ее от Юрка. И понесла, понесла…

— Соль, мыло, спички даешь? Хром есть?

— Духи. Московские, — отвечает Иван.

— На жратву махнем? На манатки?

— На мед.

— Дуй за мной, будет мед.

Иван, разумеется, и не подумал идти за нахальным базарным барыгой. Он не был таким простачком, чтобы доверяться этим новоявленным обермейстерам спекуляции. Им что, заведут в какой-нибудь заплеванный закоулок, выманят за бесценок, а то и совсем вырвут товар из рук — кричи потом хоть до хрипоты.

— Так слышь? — Цепкие пальцы грубо схватили его за рукав. — Пойдем…

— Отстань!

— А может, валютой?

Засунув руки в карманы, Иван протиснулся сквозь толпу подозрительных субъектов у входа на базарную площадь и поплелся между рядами. Щупал передки сапог, которые его ни чуточки не интересовали, ожесточенно торговался, приценивался к крахмалу, расхваливал к большому удовольствию хозяйки какие-то старомодные стенные часы. И кто бы подумал, что этот парень, торгуясь, всем своим существом вслушивается в окружающий гомон.

В те дни базары были едва ли не единственными очагами общения. Именно здесь киевляне узнавали, где проходит линия фронта, какие меры намечали немцы провести на оккупированной территории. На Житном даже советские газеты иногда появлялись. Именно на Житный чаще всего и забредал Иван. Он выменивал десяток картофелин или краюху хлеба и терся между людьми, передавая им последние новости, которые Юрко ловил в эфире…

— Куплю мед. У кого есть мед.

Его со всех сторон пронизывали недобрыми взглядами: тут картошки не купишь, а ему подавай мед! Ворюга, видно, барышник.

— Хрену б тебе, окаянному!

— Можно и хрену. Да где его взять.

— В Бабьем яру. Говорят, там…

— Да вы что?! — он чуть не вцепился в какого-то мужчину. Но быстро опомнился и взял себя в руки. — Что, вы там были?

— Быть не был, а люди говорят… Да и стрельба на Лукьяновке с самого рассвета.

«Неужели они все-таки на это решились?.. Хотя откуда знать этим базарникам, что сейчас происходит в Бабьем яру? — Тем не менее тревога заполнила душу. — Куда же девались хлопцы? Почему не пришли, как было условлено, на Лыбедьский пустырь?..»

Вскоре Иван набрел на глиняную кружку с медом, но не почувствовал никакой радости.

— Сколько вы хотите за это?

— Пригоршню гвоздей или стекло на окно.

— А мыло? Духи?

— Нет, гвозди нужны, — стояла на своем крестьянка.

— У меня нет ни того, ни другого! А мед нужен для больного…

Темными, как корка хлеба, заскорузлыми от беспрерывной: работы пальцами взяла женщина кружку, накрыла сверху капустным листом и протянула Ивану:

— Бери. Для больного бери. Не нам на чужом горе наживаться!

Иван опустил глаза, виновато протянул кусок мыла:

— А откуда вы? Как вас зовут?

— Уж не в гости ли собираетесь?

— Вместе с другом. Когда выздоровеет. Может, и гвоздей принесем, и стекла…

Из студеной глубины ее глаз повеяло оттепелью:

— Что ж, приезжайте. Меня Катрей зовут. Я ткачиха. В Вышгороде вам любой покажет мою хату.

«Катря. Ткачиха… Из Вышгорода… Я непременно наведаюсь в Вышгород. Через месяц или через два, но обязательно зайду и отблагодарю ее. Только как же она доберется до дому? Ведь вся Лукьяновка, говорят, запружена солдатами…» Он вернулся, чтобы предупредить женщину, но та уже исчезла.

У выхода, где толпа бурлила водоворотом, до его слуха внезапно долетел знакомый бархатистый басок с нотками негодования и возмущения:

— Вы что, милейший? Это же уникальная вещь! В свое время ей не было цены.

— Так то в свое… А нынче этот рожок ни к чему.

Иван оглянулся. Возле грязного забора рядом с низкорослым мужичком в засаленном овчинном тулупе стоял профессор Шнипенко. Да, да, то был Шнипенко! Какой-то ощипанный и постаревший, он прижимал к груди украшенный перламутром охотничий рог старинной работы. «Почему не эвакуировался? — мелькнула первая мысль у Ивана. — Умышленно остался? Или, может, в окружение попал?..»

— Эта труба когда-то звала рыцарей в походы.

— Да отстаньте вы, бога ради. Зачем мне ваша труба? А картошка нынче…

«Вот времена! Лучший профессор университета клянчит картошку!..» Иван стал протискиваться к хозяину картошки, который стоял, зажав ногами корзину, и ждал покупателя повыгоднее. Он знал: профессору не получить картошки у людей, которые строго придерживались принципа товарообмена: за связку лука — штаны, за десяток картофелин — галоши, за четверть сала — сапоги. Мужичок встревоженно забегал глазками, когда Иван вплотную подступил к нему.

— Чего тебе надо? Ну, чего?

— Чтоб ты не был… — Иван выругался.

— Смотри, я кричать буду!

— Да кричи, хоть лопни! Ты человека оскорбил. Седого профессора, который учил твоих же детей. Голодного профессора… — Иван шепнул что-то мужичку на ухо.

Того сразу как будто подменили:

— А я разве что? Я ничего. Берите…

— Вот это уже другой коленкор.

Иван великодушно отдал старику флакон московских духов и начатую коробку спичек. А сам взял корзину с картошкой и направился к выходу.

«Что же это такое? Опять на допрос? — смятая желтая бумажонка выскользнула из одеревеневших пальцев профессора. — Они собираются меня допрашивать… А кто еще так жгуче ненавидел двадцатилетнюю вакханалию разнузданной черни? Кто с таким нетерпением ждал освободителей, отдавал им в помыслах свое сердце и руки? И после этого меня еще допрашивать…»

Нет, не мог Шнипенко понять всех этих вывертов капризной судьбы. Столько лет корни ненависти питали его своими щедрыми соками, столько лет ветви надежд поднимали его к грядущим дням. И вдруг измятая желтая бумажонка…

— Проклятый век! Неврастенический век! — ударял он себя кулаком по голове. — Эпоха перед бездной. Эпоха разгула диких инстинктов!

Профессор услышал свой собственный голос и устыдился минутного малодушия. По давнишней привычке расчесал седые волосы, сел за письменный стол. В минуты отчаяния он всегда искал утешения в старинных фолиантах или в древних летописях. Они как бы вырывали его из серых будней двадцатого века и уводили в приднепровские степи к знаменитым Кодацким порогам. И блекла, забывалась тоска. Тяжкие думы рассеивались солеными ветрами, гнавшими казацкие «чайки» к Константинополю. Но в это туманное утро неожиданные тревоги не пускали его в глубь веков, цепко удерживали на разбушевавшихся волнах современности, как нагрудные пробковые пояса на воде. «Зачем же все-таки вызывают? Неужели вправду хотят учинить допрос?.. Впрочем, почему непременно допрос? А может, должность какую хотят предложить. Не так уж много у немцев в Киеве надежных людей. Вон Гоноблин — слюнтяй, недотепа, а вишь, назначили головой городской управы. Безголовый стал головой! Мне же сам бог велел…»

Но тут к тревоге присоединилось липкое сомнение. «А кто сказал, что ты надежный для немцев человек? Не думаешь ли, что вчерашние завистники могли тебя так отрекомендовать? На них понадеешься — получишь должность в Бабьем яру… Как-никак, а именно ты подковывал знаниями большевистских жеребчиков!

А что ж мне оставалось делать?» — пытаясь оправдать себя, профессор стремительно забегал по кабинету. И ему показалось, что стены вдруг стали сближаться, готовые раздавить его. И ковер как-то подозрительно зашуршал под ногами. Лишь каменный бог в углу, далекий от всякой суеты и страстен, равнодушно таращил на него невидящие глаза.

И все же профессору удалось уловить некий смысл на невозмутимом лице скифского идола: «Я — камень. Я — символ забвения. Я вышел из глубины веков, чтобы напомнить людям: столетия страстей не знают. Я — символ забвения…»

И на Шнипенко вдруг повеяло таким ледяным холодом, что он бросился прочь из кабинета. На пороге столкнулся с матерью.

— Чего тебе?

— Чуть не забыла сказать: они говорили…

— Сколько же их было?

— Двое. В штатском. Только ты пошел, а тут они… Я даже подумала…

— Слышал, слышал… — А у самого мысль: «Если бы пахло арестом, подождали бы. В таких случаях записок не оставляют. А вдруг это провокация?»

Он решительно направился к выходу.

— Ты куда, сынок?

— Не закудыкивай!

Схватил в коридоре сучковатую трость, подаренную прошлом зимой студентами из Прикарпатья, и вышел. Какое-то мгновение постоял в нерешительности перед потемневшей дверью соседней квартиры. Потом постучал. Не пальцами — а головой гадюки, служившей набалдашником трости.

Открыла немолодая женщина. Смерила гостя подозрительным взглядом, как будто перед нею стоял не солидный профессор, а разбойник с большой дороги.

— Чего надо?

— А вас уже и не узнать, Полина! — с наигранным восхищением воскликнул Шнипенко. — Все хорошеете! Настоящая барыня…

Полина смягчилась, ответила глуповатой усмешкой.

— А Порфирьевич дома?

— Завтракают, — и отступила от дверей.

Шнипенко ступил в коридор, заваленный до потолка ящиками разных размеров, узлами. Гостю показалось, что он попал не в квартиру, а на какую-то промтоварную базу или в кладовую, где густо пахло красками, нафталином, слежавшимися вещами. Спотыкаясь, добрался до гостиной.

— Добрый день, Порфирьевич!

Гоноблин даже бровью не повел. Как гриб, горбился он над широким дубовым столом, заставленным разными блюдами, и с аппетитом уплетал куриную ножку. Шнипенко стало почти дурно от изобилия яств на столе. Он уже столько дней не видел куска хлеба, только и держался на одной картошке да свекле, принесенных каким-то неизвестным другом, а тут тебе и наливка, и курица, и яблоки. «Всюду голод, а он как вареник в масле. Быстро же приспособился к новым хозяевам. Очень быстро!» И в который раз уже отметил про себя, что обскакал его, перехитрил этот слюнявый Гоноблин. И сейчас впервые пожалел, что не пошел в тот памятный день вместе с депутацией встречать освободителей. Но, увидев на стене окаймленный черной лентой портрет Лукаши, довольно усмехнулся.

— А я к тебе, Порфирьич… С новой должностью, так сказать! Радуюсь твоим успехам.

Тот моргнул голыми веками, за которыми вместо глаз виднелись два пузырька, какие бывают на лужах во время дождя.

— Что надо?

«Ах ты хряк! Вон каким тоном заговорил! Пана из себя корчишь? Похож ты на пана, как помет на кислицу», — мысленно отплатил ему профессор за неучтивость, хотя улыбка не сходила с его уст.

— Да ничего, собственно. Просто хотел поздравить. И вот на память вещицу подарить, — протянул он трость. — Эта трость принадлежала последнему киевскому бургомистру еще при литовском господстве. Связь символична: опора последнего пусть станет опорой первому!..

В тарелку полетела недогрызенная куриная ножка, и лоснящаяся от жира рука с тупыми короткими пальцами потянулась за причудливой сучковатой палкой. На одутловатом лице новоиспеченного председателя городской управы расплылось выражение самодовольного чванства. Шнипенко надеялся, что после этого сосед догадается пригласить его к столу, может, даже угостит наливкой. А там уже незаметно завяжется и беседа. Однако Гоноблин и не подумал поблагодарить за ценный подарок. Он снова вцепился зубами в куриную ножку, заработал челюстями.

— Мне прислали повестку с коричневым штемпелем, — смущенно пролепетал профессор. — Что бы это значило? Ты же человек сведущий.

— В гестапо скажут.

«Откуда он знает, что повестка из гестапо? — подумал Шнипенко. — Даже не глянул, а сразу: «в гестапо скажут…» Уж не его ли это работа?»

— В гестапо? А что им от меня понадобилось?

Опять шмякнулась в тарелку недогрызенная куриная ножка.

— Что надо? Им все надо, уважаемый профессор. Например, почему до сих пор не являются на регистрацию некоторые «талантливые» советские воспитатели. Вот ты, например, зарегистрировался? Скажи, зарегистрировался?

— Я? Боже мой, да с какой стати мне регистрироваться? Что я, с коммунистами якшался? Я же… Да вы ведь все сами отлично знаете.

— Знаю. Все знаю. И помню, как кое-кто на костях светочей науки делал себе карьеру. Даже подсчитать могу, сколько светлых голов пошло под секиру…

— Вы неправильно информированы, Гордей Порфирьевич. — И Шнипенко вдруг почувствовал, что голос его вот-вот оборвется.

— Это все злые языки, недруги. Я только по конкурсу. Честно…

Гоноблин выскочил из-за стола, проковылял на куцых ножках к профессору. Руки за спиной, а мутные пузырьки вместо глаз так и выпирают из-под голых век:

— Честно? Нет, уважаемый, нынче другие понятия о чести. Теперь мы уже по новому катехизису спросим с каждого. В такое время…

Уже не страх, а жгучую ненависть породили в душе Шнипенко слова Гоноблина. Кто бы говорил! Профессор почувствовал, что лопнет, если не выльет сейчас же свое возмущение, И он высказал все:

— В такое время… В какое, к черту, время? Не думай, что ты уже бога за бороду схватил. Гляди, как бы не повис на ней, как твой… Лукаша, — растерянность, отразившаяся на потном лице Гоноблина, подстегивала Шнипенко к еще более решительному наступлению. — Ты сам накликаешь беду на свою голову. Я тоже кое-что знаю. Помнишь тридцать четвертый? Дождливая ночь, арест Шумейко… Нет, такие вещи не прощаются!

— Ты ничем не докажешь…

— А чем ты возразишь? Знай: стану тонуть, непременно потяну тебя за собой. Знай и не болтай!

Демонстративно повернулся, словно бы и впрямь собирался оставить эту заваленную награбленным в Бабьем яру барахлом квартиру. «Если он чувствует себя неуверенно, то позовет. Непременно позовет! Чтобы задобрить, помириться, А тогда уж и я цену заломлю…» Ступил шаг, второй, третий, но Гоноблин словно онемел. Уже и за ручку дверную взялся, а он все молчит.

— Какого черта ты его впустила? — услышал уже в коридоре злобный шепот Гоноблина.

— Да разве ж я… Сам ворвался.

— Пальто! Быстро!

«Спешит! Наверное, в гестапо. Чтобы первым очернить меня. Чтобы опередить! Но не выйдет!» Опрометью выскочил за порог — и остолбенел: у дверей его квартиры стоял незнакомец в темно-сером плаще. «За мной! — упало сердце. — Опять они. Подстерегали, значит…» Но вдруг незнакомец обернулся. Шнипенко от неожиданности даже рот раскрыл — перед ним стоял Иван Кушниренко.

— Добрый день, Роман Трофимович!

Шнипенко, опомнившись, протянул руки, как будто хотел налететь. Заметив у юноши мешок, он все понял. Так вот кто доставляет ему тайком продукты! Вот кто не забыл его в С еде!

— Мальчик мой, святой ты человек! Я даже не знаю, какими словами благодарить тебя за твою… — А у самого мысль: «Что, если Гоноблин выползет сюда и увидит меня с Кушниренко?.. Ведь он в активистах ходил. Или, может, он и сейчас…» — Меня растрогал ваш поступок, Иван. Входите в дом, входите… — А на душе — тяжесть: «А что я буду с ним делать, если он я впрямь войдет? Ведь каждая минута дорога!..»

Кушниренко как будто прочитал его мысли:

— В другой раз, Роман Трофимович. Спешу, — и сбежал вниз.

— Жаль, а мне так хотелось бы…

Еще не стихли шаги Ивана, как профессор стремглав бросился на улицу. Густая ненависть гнала его к серому каменному зданию напротив Софийского собора, нареченного киевлянами «предмогильником».

«В гестапо не дураки сидят, — раздумывал он про себя, сгорая от жажды отомстить Гоноблину. — Я открою им глаза… Я докажу, что в таком седле — ты всадник без головы. Я тебе отплачу! Сполна отплачу!»

Ненависть и жажда мести так затуманили его рассудок, что он уже не помнил, как очутился на ступеньках подъезда, ведших в гестапо. Опомнился только у дверей. Но отступать было поздно. Дородный часовой с эмблемой черепа на черных петлицах уже взял его на прицел. Вразвалочку, словно нехотя, подошел он к профессору, бесцеремонно выхватил из рук повестку. Куда-то позвонил, что-то доложил, потом небрежно ткнул пальцем в угол: жди, мол, там. И Шнипенко показалось, что палец часового точь-в-точь такой же, как у Гоноблина. Короткий, тупой, волосатый. И от этого открытия уверенность стала вдруг вянуть, как восковой цветок в горячей воде.

Поникший, съежившийся, он даже не заметил, как оказался в просторном неуютном кабинете. Обежал взглядом вокруг — не камера ли для арестантов? Нет, хотя единственное окно и зарешечено. В дальнем углу за столом — немолодой военный с папиросой в зубах и с черепом на петлицах. Шнипенко бросились в глаза густо напомаженные, прилизанные темные волосы на красивой голове с белой ниткой пробора посредине.

Провожатый без единого слова показал на стул, стоявший напротив окна, а сам, сложив руки на груди, оперся о косяк, давая этим понять, что выйти отсюда куда сложнее, чем войти. Профессор сел, Ждал, когда к нему обратятся. А офицер рассматривал его, как экспонат, и молчал. И профессору стало казаться, что его уже давно здесь ждали, а теперь изучают, насколько он соответствует сложившемуся о нем представлению.

— Тут вот повестка… — не выдержал Шнипенко. — Видимо, какое-то недоразумение… Я сам уже давно собирался прийти к вам. За двадцать три года на сердце столько накопилось…

Бросил быстрый взгляд на офицера с перламутровым пробором. «Мурло! Этого так просто не растрогаешь. Только ненавистью, жгучей ненавистью ко всему советскому можно пронять его душу».

— Вот я профессор, но если бы вы знали, как мне жилось… — покачал скорбно головой, коснувшись кончиками пальцев сухих глаз. — Даже и сейчас ноют мои душевные раны. О, что это были за времена! — И начал чернить все прошлое с таким рвением, как это мог делать только он.

Не сводя с него глаз, немец нажал кнопку возле телефонного аппарата — в комнату тотчас вошел другой офицер. Щуплый, невысокого роста, с крупной лысой головой. Прошагал к окну, сел на подоконник и, не обращая ни на кого внимания, принялся чистить пилочкой ногти. Шнипенко продолжал живописать свои «муки» при Советской власти, говорил, говорил, пока не прозвучало коротко и властно:

— Довольно!

Военный с перламутровым пробором порывисто встал, вышел из-за стола. Заложил руки за спину и, поскрипывая хромовыми сапогами, закачался вперед-назад на широко расставленных ногах.

— За кого ты нас принимаешь? За идиотов? — и его светлые глаза подернулись ледком.

— Вы мне не верите?

— Мы — представители той расы, которая единственно способна проникать в скрытую сущность. Ты, без сомнения, тайный энкаведист!

Зарешеченное окно, неуклюжий стол, насупленные гестаповцы — все вдруг поплыло перед глазами пораженного профессора.

— Говори: с каким заданием тебя оставили в Киеве большевики?

— Меня?! Господи, что же это такое?..

— С кем из подпольщиков поддерживаешь связь?

Неслыханной жестокостью и неумолимостью сверкнули ледяные глаза гестаповца. Но Шнипенко уже не чувствовал ужаса: он ясно понял, что поединок им проигран. Все же пробормотал:

— Вас ввели в заблуждение…

— Нас никто не может ввести в заблуждение. Мы верим только тем, кто подтверждает свои слова вескими, неопровержимыми аргументами.

— А какие аргументы нужны от меня?

— Ну, если бы вы сообщили, где скрываются сейчас сталинские агенты… — вмешался в разговор лысый. — Вы человек известный и, конечно, должны знать многих киевских коммунистов.

— Откуда же мне, непартийному, знать, кто из коммунистов где скрывается, — ответил Шнипенко, обдумывая свое положение.

«Стоит назвать хотя бы одну фамилию, как это станет веским доказательством моей причастности к большевикам. Тогда уж никакими, даже самыми вескими аргументами не поможешь… А между тем это — последняя надежда на спасение! Если она, не дай бог, выскользнет из моих рук… Нет, такую возможность нельзя упускать».

— Правда, кое-что я, пожалуй, знаю…

Лысый бросился к столу, схватил ручку.

— Сегодня я случайно встретил своего бывшего студента Ивана Кушниренко. При большевиках он ходил в активистах. Думаю, что он не случайно остался в Киеве…

«Но ведь я не знаю, зачем Иван остался в Киеве. Это только предположение, которое может стоить парню головы. Человеку, который подал мне руку в труднейшую минуту жизни, — заколебался Шнипенко. Но, взглянув мельком на перламутровый пробор, решил: — Нет, это мой последний шанс на спасение. Иначе — Бабий яр! А Кушниренко… Сам виноват, что попался мне на глаза!»

— Я уверен, — сказал профессор, — больше чем уверен, что Кушниренко оставлен большевиками для террористической работы.

— Приметы? Где он живет?

— Несколько выше среднего роста. Светлоглазый. Длиннолицый. — И в такт его словам повизгивало перо в руках лысого эсэсовца. — Где живет? Ей-богу, не знаю.

Вдруг по столу покатилась гневно брошенная лысоголовым ручка:

— Вы что, решили нас дурачить?!

— Но я узнаю. В ближайшие дни…

Немцы переглянулись, и Шнипенко понял: последние его слова разрушили тот зыбкий мост, который он так мучительно прокладывал столь дорогой ценой, чтобы выбраться отсюда.

— Еще одно. От своего бывшего аспиранта, тоже активного в прошлом коммуниста, который только что вернулся из окружения, я слышал, что в Киев тайно прибыл секретарь горкома партии Шамрило. К сожалению, адреса его я не знаю…

Однако это сообщение даже без адреса весьма заинтересовало гестаповцев.

— Хочу также заявить… — замахнулся было Шнипенко заодно и на Гоноблина, но струсил: «Еще заподозрят в очернительстве. Если все пойдет на лад, успею рассчитаться и с ним».

— Что заявить?

— Что постараюсь разведать, где скрывается Шамрило с товарищами…

Офицеры снова коротко переглянулись. Тот, что с перламутровым пробором, сказал сурово:

— Учтите, мы вам не верим. Но мы — нация рыцарей. Мы дадим вам возможность искупить былую вину и завоевать доверие. Одно условие: обо всем, что узнаете о киевских большевиках, сообщайте человеку, который будет регулярно приходить к вам от нас. А сейчас можете быть свободны. Советую не терять времени!

Шнипенко встал и устало поплелся к двери. В душе его не было ни раскаяния, ни угрызений совести.

Вальтер фон Рейхенау нагрянул в Киев совсем неожиданно. Из штаба армии сообщили о прибытии маршальского самолета за каких-нибудь полтора часа до посадки. И предупредили: командующий не желает, чтобы устраивались какие-либо церемонии при встрече.

Сообщение это застало фон Ритце в постели. Быстро одеваясь, он все соображал, что бы мог значить этот загадочный визит. Относительно положения в Киеве полковник не тревожился. За последнее время оно полностью стабилизировалось: большевистские агенты частично были выловлены и расстреляны, частично разбрелись из города. И вдруг… вдруг ему пришло в голову: «А не случилось ли чего-нибудь неожиданного там, наверху? Не узнали ли случайно в ставке о моих вояжах в канцелярию Бормана?..» Желая как можно скорее встретиться со своим шефом с глазу на глаз, фон Ритце приказал генералу Эбергарду подготовить все необходимое для приема высокого гостя, а сам отправился в дорогу.

На аэродром полковник примчался за несколько минут до прибытия шефа. Когда самолет приземлился, Ритце медленно пошел через летное поле. Его взгляд уловил и то, с какой вялостью вылезал фельдмаршал из бронированного чрева «хейнкеля», и то, что сопровождал его не капитан Генрих Краузе, которого в штабе в шутку называли «ходячим справочником», а старый верный Карл. Все это как будто подтверждало безрадостные догадки полковника.

— Дорогой Освальд! Рад видеть вас живым-здоровым, — бодро заговорил фон Рейхенау, как только ступил на землю. — Как чувствуете себя? Хотя можете и не говорить: вижу по вам.

Желая размяться после длительного сидения, фон Рейхенау пошел вдоль взлетной дорожки. Но и этот его поступок полковник расценил как попытку избавиться от лишних ушей. Сначала они брели молча. Но это молчание походило на тишину перед грозой.

— Вас, верно, удивляет мой приезд! — И фон Ритце заметил в глазах фельдмаршала обеспокоенность. — Да, я намеренно отказался от церемоний. Ненавижу этот город. Да и не до этого сейчас. Церемонии начнутся завтра. В Берлине. Да, меня вызывает фюрер. Буду давать бой разукрашенным орденами тупицам. Буду доказывать, что для Германии Харьков, выход в Донбасс — во сто крат важнее, чем приазовские пустыни. Хотя вряд ли они это поймут: им кружат голову километры занятых территорий… Но фюрер поймет. Должен понять! Надо же наконец оправиться от гипноза и заглянуть хоть на несколько шагов вперед.

Возбуждение фельдмаршала понемногу передалось и фон Ритце. Правда, не столько существо сказанного, сколько то доверие, с которым делился прославленный полководец своими заветными мечтами, волновало полковника. Он уже давно замечал, что постепенно становится доверенным лицом фон Рейхенау. Это чрезвычайно радовало его. Что же касается тревог командующего, то он не всегда их разделял. За каких-то три с половиной месяца солдаты фюрера заняли территорию, почти втрое превышающую территорию Германии. Чего же еще надо? А зима… Разве она была помехой в предыдущих походах?

— Я вам вот что скажу, Освальд, — маршальская рука в мягкой перчатке легла на плечо полковника. — Я вам скажу, что, если надо мной восторжествуют сидни из ставки, готовьтесь к панихиде. Да, да, я не шучу. Там сейчас все в гипнозе от временных успехов, а я провижу будущее… О победе как о чем-то реальном мы сможем говорить лишь при том условии, если зиму встретим на берегах Каспия… Но что я все о своем? Докладывайте, как тут у вас.

Фон Ритце давно ждал случая показать фельдмаршалу, что он не какая-то там штабная пронафталиненная крыса, а солдат, достойный уважения. И вот наконец случай выдался. А нужные слова почему-то прилипали к языку. Он взглянул на солнце и как будто впервые заметил, что хотя оно еще и слепит глаза, но уже неспособно ни подняться в зенит, ни обогреть залитую дождями землю.

— Я позволю себе начать с благодарности за то доверие, которое вы мне оказали, назначив специальным уполномоченным по наведению порядка в Киеве. Я рассматриваю свою роль в киевских делах как экзамен в предвидении будущих более важных и почетных заданий. Не знаю, как мне удастся его сдать, но могу сказать одно: обстановка в Киеве оказалась намного сложнее, чем можно было ожидать. Как установила контрразведка, именно здесь большевики оставили Всеукраинский центр для руководства партизанским движением.

Фельдмаршал сразу же отметил, что его подчиненный немного преувеличивает, — контрразведка штаба армии почему-то не докладывала о Всеукраинском руководящем центре, — однако прерывать полковника не стал. Кому не хочется сгустить краски, чтобы на мрачном фоне увидеть яркий силуэт своей собственной персоны?

— Мой план борьбы с коммунистическим подпольем был предельно прост. Во-первых, разъединить их силы, изолировать большевистских агентов, вызвать к ним неприязнь и ненависть со стороны лояльно настроенного населения. Во-вторых, запугать, подавить волю к борьбе у нестойких элементов, которые могли бы стать в будущем сообщниками большевиков. В-третьих, провести тотальную регистрацию всех коммунистов, комсомольцев, энкаведистов, разных там стахановцев, чтобы в удобный момент их уничтожить. Это, конечно, не все меры. Но для их реализации мне хватило десяти дней. Про операцию «Крещатик» я вам уже докладывал письменно. Об операции «Бабий яр» должен сказать коротко: она уже дает прекрасные результаты. Прежде всего мы избавились от печальной перспективы кормить и обогревать около полусотни тысяч недочеловеков. А главное — страх парализовал город. Теперь вряд ли поднимется у кого-либо рука на немецкого солдата. Нашего солдата сейчас охраняют тени пятидесяти тысяч мертвецов…

Всего мог ожидать от этого ловкого офицера командующий, только не такого поворота мыслей. Тени мертвецов на страже безопасности немецкого солдата! Нет, фон Рейхенау нисколько не был жалостливым или суеверным. Его крутой нрав достаточно ощутили на себе французы из Палерона еще в 1915 году, когда он, будучи младшим офицером, сжег дотла их городок за то, что там издох его буланый жеребец. А через двадцать шесть лет в русском походе он, не задумываясь, расстрелял три тысячи семьсот четырнадцать советских бойцов и офицеров, взятых в плен в районе Дубно. Не дрогнула рука у маршала и тогда, когда он подписывал приказ мотодесантам уничтожить колонны беженцев, чтобы закупорить магистрали, по которым должны были отходить красные части. Все это он считал необходимыми атрибутами фронтового быта. Но одним махом за сотни и сотни километров от фронта бросить в могилу пятьдесят тысяч не причастных к военному делу людей… Нет, на это у него не хватило бы фантазии! Чувство зависти проснулось в сердце фельдмаршала. Когда-то его опередил на партийных скачках покойный Вольфганг фон Ритце, а ныне опережает и младший, Освальд. Он знал, что официальный Берлин в восхищении от операции «Бабий яр».

Да, фон Рейхенау завидовал своему подчиненному и вместе с тем был доволен, что побоище в Бабьем яру не было связано непосредственно с его именем. Нюхом старого политикана он чувствовал: настанут времена, когда все современные события будут переоценены, и кто знает, как тогда отнесутся к Бабьему яру. В свое время он сознательно отказался от высокого кресла командующего сухопутными силами Германии, предложенного самим фюрером, чтобы только остаться для истории истинным солдатом. И теперь он делал все, чтобы быть именно им. Окружив себя такими подручными, как фон Ритце-младший, он мог не тревожиться более о собственной репутации. Он только своевременно поощрял их.

— Вашей решительностью и изобретательностью гордятся все наши офицеры. Вы показали, каким должен быть солдат фюрера.

— Но это далеко не все, что я должен сделать, — продолжал фон Ритце. — Я ввожу сейчас усовершенствованную систему заложничества. За каждое нарушение нашего приказа или распоряжения Бабий яр будет пополняться. Понимаете, какой ценой будут платить эти недочеловеки за любой акт диверсий? Кроме того, в Киеве вскоре будет введена новая система трудовой повинности, новый топливный и продовольственный режим. Они тогда потеряют всякое желание продолжать борьбу. Я скорее загоню их назад в пещеры, чем позволю кому-нибудь поднять руку на немца. Для этого мне хватит десяти дней. Правда, и сейчас Киев уже смирный город. Вы можете спокойно ходить по его улицам днем или ночью, когда вздумается.

Но из дальнейшего разговора фон Рейхенау почувствовал: полковник рвется отсюда. «Почему же? — старался он догадаться. — Если в Киеве такое спокойствие, то всякий на его месте почел бы за счастье сидеть именно здесь, а не на передовой. Впрочем, может, затосковал среди тыловиков?»

— Я доволен вашими действиями, полковник. Одно меня беспокоит — ваш вид. Наверное, недосыпаете? Работаете двадцать четыре часа в сутки? Нет, вы не имеете права так изнурять себя. Такой ум нужен фюреру и фатерлянду. Я непременно позабочусь, чтобы вас как можно быстрее разгрузили. Оперативные дела пора возложить на полицию…

Уже далеко позади осталась лента взлетной дорожки, а они все шли и шли. По-осеннему острый ветерок сек по лицу, сухо трещал под ногами поблекший бурьян. Вдруг Рейхенау взглянул на часы.

— Наверное, машину уже заправили. Пора в путь!

— А в город?

— В этот город я не собираюсь заезжать.

Когда возвращались, полковник пробормотал смущенно!

— Я хотел бы попросить вас… Будьте так добры, передайте эту вещицу фрау Эльзе. — Он вынул из кармана продолговатый футляр из мягкой крокодиловой кожи, украшенный на рожках миниатюрными золотыми вензелями.

Фельдмаршал как бы нехотя взял его, повертел в руке. Потом небрежно открыл. Прищурился. Мгновенно, словно десяток малюсеньких солнц, вспыхнуло и засверкало ослепительными радугами. Не то от радости, не то от тех радуг лицо у Рейхенау тоже засияло. «Жемчужное колье… Верных полтораста тысяч марок!»

Он представил себе, как обрадуется его Эльза. Ведь он никогда не баловал ее такими драгоценными подарками. Подчиненные офицеры чуть не каждую неделю посылали своим дочерям и женам восточные «сувениры», а он считал это ниже достоинства истинного рыцаря. А Эльза ведь ждала, очень ждала подарков. «Где только Освальд взял это колье? Неужели из трофеев?..»

— Это моя собственная вещь, — как будто угадал подозрение фельдмаршала фон Ритце. — Трофеи отправлены в Рейхсбанк. Почти на сорок восемь миллионов марок!

«Сказка про серого бычка, — поморщился фон Рейхенау. — Сорок восемь миллионов отправил — все знают. А сколько положил в карман — никто не ведает. Неплохо, наверное, погрел руки на Бабьем яру, если разбрасывается такими подарками. Возможно, и из Киева рвется, чтобы замести следы…» Но мысленно сравнил меха, что были в самолете, с этим редкостным колье и махнул рукой.

— Эльза будет вам признательна.

— Искренне рад.

— Кстати, почему бы вам ее не проведать?

— О, разве вырвешься из этой дыры?

И опять в голосе полковника — тоска.

— Вам недолго осталось здесь служить. Как только наденете генеральский мундир, так сразу найдем для вас более подходящею место. Я непременно подниму этот вопрос перед фюрером.

Полковник довольно улыбнулся. Чуть-чуть, одними глазами. Он готов стереть с лица земли весь Киев, только бы получить генеральский мундир. Фельдмаршал тоже усмехнулся: в руках у Освальда фон Ритце этот город станет символом непреложной покорности.

— Я верю в ваши способности. Бабьим яром вы удивили Европу. Теперь мир ждет новых подвигов. Уверен, что они будут. Не так ли, генерал фон Ритце?

…Скоро самолет поднялся в воздух, И растаял в утреннем небе. А будущий генерал все стоял посреди поля и глядел ему вслед. Стоял, пока не подошел адъютант и не доложил:

— Господин полковник, вас ждет комендант Киева.

В темном помещении аэровокзала фон Ритце встретил генерала Эбергарда. С окаменевшим лицом и вытянутой, как у лошади на водопое, шеей.

— Опять начинается… — выдохнул тот, словно после длительного бега. — Повешен оберштурмбаннфюрер фон Рош. Нахально повешен, за ноги!

— Где повешен?

— На улице. Близ Лукьяновского базара.

— Когда сняли?

— Только что.

— Идиоты!

На бешеной скорости мчался полковник с аэродрома. А в помещении комендатуры, где стояли сервированные для встречи фельдмаршала столы, его ждали руководители СС и кое-кто из командиров расквартированных в Киеве армейских подразделений.

— Как это могло произойти? — не переступив порога, прошептал фон Ритце. И от этого шепота окаменели все присутствующие: именно таким шепотом отправил в Африку этот всесильный Ритце генерала фон Арнима и приказал бросить в штрафной батальон саперов покойного майора Гейкеля.

— Расследование не закончено… — начал было заместитель покойного оберштурмбаннфюрера. — Наверное, его выследили.

— К черту рассуждения! Я спрашиваю, как произошло, что тело фон Роша болталось почти до полудня? Где были патрули? Чей это район?

Вперед выступил высокий чернявый подполковник. Все видели, как бледнеют его щеки, лоб и даже глаза.

— Что, в штрафники захотелось? Нет, штрафбатом вы не отделаетесь. Я покажу, как нести караульную службу!

Фон Ритце отошел к окну, как бы желая этим подчеркнуть, что порывает всякие отношения с присутствующими. И вдруг невыразимой тоской засветился его единственный глаз. Часа еще не прошло, как клялся фельдмаршалу, что Киев сломлен, неспособен к сопротивлению, и на тебе — повешен сам бог Бабьего яра! Правда, смерть оберштурмбаннфюрера мало волновала полковника, в глубине души он даже радовался, что не стало именно фон Роша, который после приветственной телеграммы Гиммлера зарился на бо́льшую часть не отправленных в Рейхсбанк «сувениров», — его беспокоили последствия этой смерти. А что, если она станет сигналом для новых террористических актов? Всматривался с высоты пятого этажа в притихшие кварталы, как будто хотел понять, что заставляет обольшевиченную чернь с таким фанатическим упорством оказывать бессмысленное сопротивление. Ведь перед нею — неодолимая сила! Ведь дни красной империи уже сочтены, и отдельные, пусть и болезненные уколы уже не помогут делу: великая битва решается не здесь, а на фронтах…

— Герр полковник, сегодняшнее преступление, по моему мнению, нельзя рассматривать без связи с полученными гестапо сведениями, — прервал его размышления генерал Эбергард, который хотел показать присутствующим, что гнев любимца фельдмаршала никак не распространяется на него.

— Какими сведениями?

— Вчера мы вызвали одного местного профессора-историка. Мы сейчас разыскиваем пропавшие из Лавры экспонаты, которыми интересуется господин рейхсминистр Розенберг, и хотели узнать у него об этом, — докладывал полицейфюрер Гальтерманн. — Но профессор дал куда более ценные сведения. Он сообщил, что на днях из окружения в Киев вернулся секретарь горкома партии Шамрило…

Фон Ритце обернулся и тугим взглядом впился в гестаповца.

— Из других источников стало известно, что руководящий центр большевистских террористов составил список наших руководителей, которых они имеют намерение уничтожить. Оберштурмбаннфюрер фон Рош в том списке стоял первым…

— Кто второй?

— Вторым стою я, господин полковник. А третьим — вы.

Все ждали, какое впечатление произведет это сообщение на полковника. Но Ритце громко захохотал.

— Все это чистейший шантаж, атака на наши нервы. Теперь большевикам остается только составлять списки. Я должен вас заверить: коммунистического подполья в Киеве не существует! Кто разделяет такое мнение, прошу за мной.

Он первый подошел к роскошному банкетному столу. Привычным движением наполнил хрустальный бокал:

— За фюрера!

— Хайль!..

— За победу!

— Хайль!..

Выдержанный французский коньяк незаметно снимал напряженность. Устанавливалась та непринужденная атмосфера, которая стирает грани между чинами. Официальные тосты сменились интимными, высокодержавные речи — шутками. И более всех веселился и сыпал остротами сам Освальд фон Ритце. Однако его белозубая улыбка и цветистые слова не могли полностью вытравить скрытой тревоги из душ офицеров. Над ними словно витала тень повешенного оберштурмбаннфюрера фон Роша.

— Друзья, я только что имел беседу с командующим армией, — в разгаре этого полуторжественного, полупоминального банкета сказал полковник, и все заметили, что он абсолютно трезв. — Вашими решительными действиями фельдмаршал доволен. Только из-за большой занятости он не смог лично высказать своей благодарности. Поручил передать, что в штабе группы армий «Юг» есть мнение превратить Киев в экспериментальный город для выработки методов борьбы с большевистскими террористами. Следовательно, наш опыт станет школой для всех гарнизонов на Востоке. Лишним было бы объяснять, какая это честь. На нас смотрят соотечественники, и мы должны сделать все, чтобы эти взгляды не омрачились разочарованием. А сегодняшний случай именно из ряда тех, что порождают разочарование, и сведения, которые только что представило гестапо, тоже не дают оснований для успокоения. Надо думать: если в Киев вернулся большевистский функционер Шамрило, террористы непременно активизируют свою деятельность. Мы все должны быть начеку! Думаю, господин комендант сегодня же отдаст соответственный приказ по гарнизону.

— Да, я отдам приказ.

— Надеюсь, руководство войск безопасности подготовит план контрдействий.

— Такой план готов!

— Итак, остается ждать сигнала. Мы должны провести тотальную профилактику города. Все зарегистрированные партийцы, все энкаведисты и стахановцы, все причастные к Советам сомнительные элементы должны быть обезврежены! В этой операции наряду с частями СС примут участие и войска. Поэтому прошу господ офицеров позаботиться о надлежащей подготовке солдат. Фюрер и Германия ждут, когда мы доложим: Киев — самый смирный город Европы!

Фон Ритце поклонился, давая этим понять, что банкет закончен. В течение считанных минут зал опустел. Остались только генерал Эбергард и высший руководитель войск СС в округе полицейфюрер Гальтерманн.

— У вас есть образцы большевистских листовок? — обратился фон Ритце к последнему.

— Конечно. И в достаточном количестве.

— Я думаю, что нам надо воспользоваться ими. Почему бы сейчас не распространить листовки приблизительно такого содержания: мы, руководящие большевики, призываем киевлян сжечь свои жилища, как это сделали москвичи в 1812 году. Понимаете? Ваши люди могут распространить их до утра?

— Безусловно, — не задумываясь, ответил Гальтерманн, и в глазах его заиграли злые огоньки.

— Бумаги не жалейте! Чем больше их попадет в руки населения, тем больше мы получим союзников. Одно помните: никто не должен заподозрить, что листовки — дело наших рук.

— Все понятно, господин полковник. До утра Киев будет засыпан такими листовками.

— Вот и хорошо. Слышали, господин комендант? Начало операции — завтрашнее утро.

— Будет исполнено!

— Кстати, я хотел бы, чтобы вы подыскали где-нибудь поблизости уютную, незаметную квартирку. Без шика, как для лица третьестепенного значения. Конечно, это задание в план операции не входит. Это, так сказать, частная просьба. Но прошу выполнить ее без промедлений.

Стояло на редкость погожее утро. Возможно, именно в этот день в последний раз осматривала осень свои хоромы перед дальней дорогой. Обходила, любовалась причудливыми коврами, сотканными из багрянца, ласкала напоследок теплыми ладонями истомленную землю. В такие утра киевляне всегда высыпали на улицы. Но сейчас повсюду было тихо, пусто и как-то особенно неуютно. Только кое-где плелись по неметеным тротуарам сгорбленные пешеходы да на мусорниках трещали воробьи.

— Что ты думаешь о вчерашнем? — спросил Платон у Миколы.

— Ясное дело, мне такие шутки не нравятся. Думаю все же, что это случайность.

— Если бы так оно и было…

На Кудрявском бульваре сели на запыленную скамью. Платон поднял с земли блестящий, налитый соками земли каштан. Подбросил вверх. Поймал. Снова подбросил. Вдруг круто обернулся и к Миколе:

— Скажи, тебе по душе то, что мы делаем? Только честно.

— Кому это может быть по душе…

— Я спрашиваю: ты доволен своей деятельностью как подпольщик? Не мучит хоть иногда совесть?

— Как тебе сказать. — неопределенно пожал плечами до болезненности скромный Микола.

— А мне, брат, совсем не нравятся порядки в нашей группе. Откровенно скажу: не для того я оставался во вражеском тылу. Живем, как кроты, заткнув уши и зажмурив глаза. Что мы знаем о фашистах?.. Перебиваемся случайными «подработками». Без плана, без перспективы! Да и что мы за сила? Чует мое сердце: окольными путями идем. Хоть и с фейерверками…

Миколины брови сдвинулись на переносице. Всем своим видом он показывал, что не разделяет такого мнения. Но Платона это нисколько не смутило. Для него не было новостью, что Микола не любил мудрствовать, хотя при исполнении любых приказов проявляет немалую сообразительность и мужество.

— Ты сейчас скажешь; «Мы все делаем, что в наших силах…» Ну и так далее. Но ведь это же не столбовая дорога подпольной борьбы. Ныне мы — генералы без солдат. В гущу людей надо идти, на заводы, на предприятия. И поднимать всех честных патриотов на святое дело.

— Но ведь у Евгения инструкции…

— У Евгения? А где он, тот Евгений, со своими умными инструкциями? По-моему, самые правильные те, которые диктует жизнь. Я так понимаю ситуацию: что бы с нами ни случилось, а борьба с фашистами не должна приостанавливаться ни на один день. Не согласен, может? То-то и оно… Знаешь, когда я к этому выводу пришел? Вчера, под дулом нацеленного на меня вражеского автомата.

— Выходит, и тебя тоже накрыли?

— Нет, это произошло возле Лукьяновского кладбища.

— Что там случилось?

— Да, собственно, ничего. Просто в облаву попал.

Внезапно Платон как-то сразу потерял интерес к разговору. Микола оглянулся и сразу понял, почему замолк товарищ: вдалеке, на бульваре развевалось сиреневое платье спешащей на встречу Олины.

— Ивана еще не было? — спросила она еще издали.

— Добрый день, — иронически поздоровался в ответ Платон.

У девушки нервно задрожали ноздри.

— Я боюсь за него. Только бы не случилось самого страшного…

— А где он собирался ночевать?

— Кажется, у какого-то бывшего университетского профессора.

— А на конспиративную квартиру, случаем, не пошел?

— Я предупреждала его об опасности. К нам приглашала.

Платон мельком скользнул взглядом по ее исхудавшему лицу с темными полукружьями под главами: «Несомненно, она любит Ивана!»

— Да, я приглашала его в свой дом! — с явным вызовом сказала Олина, заливаясь румянцем.

— И он все же не пришел?

— Не пришел! И мне велел не оставаться на ночь дома. Он подозревает…

Могучая спина Платона вдруг изогнулась дугой. Олина виновато посмотрела на него и тихонько села рядом. Как ей хотелось положить на лобастую Платонову голову теплую ладонь, сказать что-то хорошее, ободряющее. И она непременно сказала бы, если бы рядом не было Миколы. А сейчас только и промолвила:

— Платон, ты не думай, что я…

— Как это не думай! — он порывисто вскакивает. — Я должен думать, откуда они могли проведать о нашей конспиративной квартире. Ее знали только трое: Иван, ты и Броварчук.

Платон так и пышет грозой. В глазах у Миколы тоже засветились угольки подозрения. Никто не сказал более ни слова, хотя все мучительно думали об одном и том же.

— Неужели ты считаешь… — наконец подала голос Олина.

— Я ничего не хочу считать! Я знаю твердо одно: чудес на свете не бывает. Если эсэсы нагрянули на нашу конспиративную квартиру, значит, кто-то дал им адрес. Ивана в этом не заподозришь.

— Ты что же, не меня ли подозреваешь?

— Погоди! Эмоции прибереги на потом. Меня давно уже беспокоит история с Евгением Броварчуком. Сначала загадочное исчезновение, потом провал конспиративной квартиры… Нет, это не случайности!

— Но и не доказательство для тяжелого обвинения. Возможно, Евгения сейчас и в Киеве нет.

— А как прикажешь назвать того капитана, который покидает свой корабль перед боем? Почему-то ни ты, ни Микола, ни Иван не исчезли вдруг из Киева. Почему же Евгений ни разу не показался нам на глаза? Где он? Что с ним?

Готовая вот-вот заплакать, Олина сокрушенно качает головой.

— Меня тоже все это удивляет, — роняет Микола. — Я даже Ивану о своих сомнениях сказал. Но вы же знаете, какой у него нрав. Горой стоит за Броварчука.

— Иван сто раз прав: сначала надо во всем убедиться, а потом уже делать выводы.

— Ты что нам предлагаешь? — сурово спросил Олину Платон. — Нет, на тот свет так запросто я не имею намерения отправляться. И не верю больше Броварчуку. Что тут ни говорите, а не могу поверить. Не знаю: дезертир он или предатель, но больше он мне не судья. Мы должны выбрать нового руководителя группы «Факел».

В ответ — тревожное молчание. Кто из них мог подумать, что придется говорить такое о человеке, которому безгранично верили, с которым поклялись вместе идти на смерть? Но Платон верно сказал: вера в Евгения уже подорвана.

— Я согласен, — голос у Миколы тихий, вымученный. — Нам нужен новый руководитель…

— А он есть. Иван Кушниренко отныне наш руководитель. Или, может, кто-то против? — Платон вопросительно посмотрел на товарищей.

Возражений не было. Все прекрасно понимали: пост руководителя в их крохотном коллективе слишком условен. Все вопросы ими решались сообща, К тому же что могли они сказать недоброго о человеке, который уже не раз доказывал свое мужество, преданность, бескорыстие? А «Факел» не мог дальше плыть по волнам событий без руля и без ветрил. Другие ячейки подпольщиков, наверное, уже разворачивали планомерную работу среди населения, информируя о событиях на фронтах, разоблачая повседневные мероприятия гитлеровцев, а они пока все еще выжидали. Правда, на боевом счету их группы уже значилась операция, которая украсила бы любую, даже крупную подпольную организацию. Но ведь к выполнению своих основных задач они еще не приступили. Да и нелегким было это дело. Ведь после таинственного исчезновения Броварчука и гибели Юрка Бахромова связи как с подпольщиками, так и с Большой землей безнадежно утрачены. Единственный выход — идти в гущу народа, объединять их для борьбы с оккупантами и искать пути к руководящему центру.

…Солнце уже повернуло к полудню, а Иван все не появлялся. Стало совсем тепло, улицы оживились. Маячить втроем на бульваре становилось рискованно.

— Ну, вот что: давайте расходиться, — предложил Платон. — Ты, Олина, передай Ивану все, что здесь говорили.

— А если с ним случилась беда?

— Ничего с ним не случилось. Ты плохо знаешь Ивана, — укоризненно сказал Платон. — Такой и из огненного ада обутым и одетым выскочит. Так что жди, он придет. Обязательно!

Но Иван не пришел. Целый день прождала его Олина на Кудрявском бульваре, а он так и не появился. Уже и солнце коснулось верхушек каштанов, уже опустели тротуары, а Олина все ждала. Рокот многих моторов вдруг всполошил ее. Подняла голову — от Сенного базара ехали грузовики с вооруженными немецкими солдатами. Поняв, что до комендантского часа остались считанные минуты, бросилась через подворья домой. Переступив порог, сразу к матери:

— Не приходил Иван?

— Не было…

— Не бегала бы ты как неприкаянная, — заворчал отец. — Очень опасное время. Сегодня, говорят, тысячи полторы киевлян схватили. Кто под руку попадал, того и бросали в душегубки.

— С чего бы это?

— Немца будто какого-то ночью за ноги повесили. Возле Лукьяновского базара…

Олина медленно опустилась на скамью и вдруг почувствовала, как страшно гудит и кружится голова. Отец что-то говорил, но слова его уже не доходили до ее сознания. Одна мысль, как болезнь, владела ею: «А что, если и Ивана схватили?..»

…От нехватки воздуха у Ивана потемнело в глазах.

— Что с тобой? — встревоженно спросила Олина.

Тишина.

Вытянув перед собой руки, Олина подвинулась на коленях к Ивану, Он полулежал на куче земли. Распухшими пальцами коснулась его лица — оно покрыто чем-то липким и теплым.

— Что с тобой? Иваночку! Очнись! — Она тормошила его за плечо, гладила по лицу и прижималась головой к его груди, но он не отзывался. Тогда она сунула руку в бочку с квашеной капустой, набрала в пригоршню рассол и смочила ему лоб.

Застонал. С губ сорвалось хрипло:

— Не могу… Больше не могу…

Олина помогла ему сесть.

— Скажи, тебе тоже дышать нечем? — спросил Иван хрипло.

— Нет, я не замечаю.

— А я задыхаюсь… Кружится все…

— Посиди спокойно — пройдет.

Так и сидели на разрыхленной земле в духоте и тьме. Час или два, неизвестно. Уже давно потеряли счет времени. Сколько суток прошло с тех пор, как поглотила их эта сырая яма? Забытым сном казалось то утро, когда прозвучал голос старого Якимчука: «Прячьтесь, дети!.. Облава!.. Эсэсы ходят по квартирам… Хватают всех без разбора…» Несколько раз Иван пытался восстановить в памяти все подробности того утра, чтобы понять, что же все-таки произошло, но тщетно. В голове запечатлелся только голос отца Олины, грязновато-желтая дверца тайника и какой-то грохот над головой. Потом — тишина и тьма. И бесконечное ожидание, когда же наконец откроется дверца.

Но она так и не открылась. Сомнений не оставалось: Олининых родителей не стало. Что их постигло, Иван догадывался. Догадывалась, конечно, и Олина. Но не обмолвилась ни единым словом, а лишь молча оплакивала отца и мать.

— Может, попытаемся выбраться?

— Не выйдет. На дверце буфет.

Все же попытались. Поднялись по лестнице, уперлись ладонями в квадратный деревянный люк. Трещали ступеньки под ногами, перед глазами плыли разноцветные круги, а дверца не поднималась. Поразмыслив, Иван предложил прокопать выход, но не было лопаты. Собственно, если бы она и была, вряд ли что-нибудь изменилось: стены погреба были выложены кирпичом. «Что же делать? Как вырваться из этой норы? — крылами подстреленной птицы трепетала в мозгу Ивана пугающая мысль. — Помощи ведь ждать неоткуда. Хлопцы… А что подумают хлопцы о моем исчезновении? Наверное, город уже пылает факелом. Наверное, подполье надрывается, выполняя приказ центра. А я сижу здесь…»

Почувствовал, как удушье стиснуло горло и свинцовая усталость свалилась на плечи. Хотелось лечь на спину, закинуть за голову руки и лежать, лежать… Но лечь было негде: маленький квадратик погреба заставлен бочками и ящиками, Иван оперся спиной о стену, прижался лицом к кирпичу: «Неужели конец?.. А может, Платон догадается и придет на помощь. Он должен прийти! Он непременно начнет розыски. Вот только как дать о себе знать?» Надежда постепенно успокаивала Ивана.

— А я кое-что придумала, — сказала Олина.

— Что именно?

— За бочкой лежат обручи. Если их поломать, можно сделать несколько скоб. Наточить их о кирпич не так трудно.

— Надеешься этими железками стену продолбить?

— Не знаю, можно ли продолбить, но подкопать можно. Пол ведь земляной. А потом снизу уже разбирать стену.

Слова Олины не вызвали у Ивана восторга: попробуй ржавой скобой расковырять почти двухметровую стену. Но делать было нечего. Принялся за работу. С горем пополам разломал обруч, заострил один обломок о кирпич. Потом на ощупь отодвинул из угла бочку, стал на колени и начал долбить землю. Как только ямка углубилась, Иван попытался вывернуть кирпич. Какова же была его радость, когда кирпич отделился. За ним второй, третий.

Однако вскоре пришлось оставить работу: над головой послышались шаги. От радости Иван швырнул свое орудие, обнял Олину, стал целовать. Она прижалась к нему, задрожала всем телом. И этот трепет подсказал Ивану, что с этого мгновения их дороги уже никогда не должны разойтись, что сама судьба начертала ему заботиться об этой девушке. Бросился к лестнице, чтобы забарабанить в дверцу кулаками, но Олина схватила его за руку:

— А если это немцы?

В самом деле, если там немцы? Стали ждать. Если вернулись родители, они прежде всего откроют погреб. Но дверца не раскрывалась…

Они снова начали копать. Но теперь дело не ладилось. Напомнили о себе усталость, голод, боль. Разодранные кирпичом пальцы кровоточили, ныла поясница.

Присели. Молча доставали распухшими пальцами капусту из бочки и сосали, сосали, чтобы хоть как-то утолить жажду. Потом опять долбили.

Кирпича осталось совсем немного, только над головой. Если разобрать его до потолка, тогда можно будет пробить путь на волю…

— Начинаю копать! Пожелай успела! — наконец сказал Иван радостно.

Взял металлический дугообразный обрубок в обе руки и ударил выпуклой частью по стене. Глинистая земля посыпалась на грудь. Он закрыл глаза, но дуги не выпустил из рук. Но чем дольше он орудовал, тем труднее становилось дышать. Глина сыпалась на шею, на голову, засоряла глаза, трещала на зубах. Он то и дело наклонялся над бочкой, хлебал из грязной пригоршни капустный рассол и снова вступал в поединок.

Почва осыпалась, наполняла погреб песчаной пылью, а Иван все орудовал скобой, пока не оторвался с потолка кирпич и не ударил его ребром по голове. Даже не вскрикнув, он мешком повалился на кучу земли. Олина привела его в чувство, но больше ничем помочь не могла.

— Ты куда? — спросил Иван, когда она полезла на лестницу.

— Нам нужно спешить. Ты отдохни, а я немного поковыряю.

Долбить приходилось с поднятыми руками: земля осыпалась прямо на голову. Чуть ли не каждую минуту надо было отплевываться, смачивать горло густым капустным рассолом, «Нет, так мы не выберемся отсюда». Разогнала желтые круги перед глазами, взяла лестницу. Узким концом сунула ее в отверстие и изо всех сил толкнула. Лестница выскользнула из рук, из отверстия посыпались комья. Олина взглянула вверх — там темно-синее небо в мерцающих звездах.

— Иванку, мы спасены! Побыстрее бежим отсюда!

Иван полез первым. Он совсем не думал об опасности, которая ждет его там, наверху, он стремился как можно быстрее выбраться из этой западни. Отверстие поднималось так круто и так сужалось кверху, что протиснуться сквозь него можно было только с поднятыми руками. Кое-как все же выбрался. Но только глотнул ночного воздуха, в голове зазвенели колокола, перед глазами поплыли огненные мотыльки…

Когда Олина выкарабкалась из погреба, то увидела его распластанным у стены. Попробовала поднять, но не смогла. Легла рядом. Так они и лежали, измученные, вконец обессиленные, опаленные дуновением смерти. И ни легкая изморозь, оседавшая сединой на их бровях, ни далекие выстрелы не нарушали их отдыха. Наконец, не сговариваясь, поднялись. В хату не пошли. Вдоль забора пробрались в сад под бугром. Олина намеревалась пойти к соседям, расспросить о родителях, а Иван поспешил на Рейтерскую.

— К Якимчукам не ходи! И Миколу предупреди… — переступив порог Платоновой комнаты, прошептал он. И свалился.

…Проснулся он от жажды. Хотел попросить воды, но вместо слов вырвалось хрипение.

— Отошел? — спросил Платон. — А я уже думал, ты всю оккупацию решил проспать.

— Где Олина?

— В надежном месте.

— А родители?

— Ты вот что: сначала вымой лицо. На тебя же смотреть страшно — распух, в синяках, волосы на голове слиплись от запекшейся крови. Снимай тряпье и в печь его.

— Подай воды.

Но пить Иван не смог. Глотнул несколько раз и вернул кружку; вода была терпкой, горьковатой. Потом содрал с себя затвердевшую одежду, нагнулся над распиленной канистрой и стал мыться.

— Знаешь, а мы уж было по тебе панихиду справили, — сказал Платон. — Туда-сюда, а о вас ни слуху ни духу. А как побывали у Якимчуков… Ну, сам понимаешь, что мы подумали. В те дни такое тут творилось…

— А сами вы как?

— Что мы? У нас все в порядке.

— Что в городе? Пожары были?

— Ночью листовки появились, а на рассвете — зарева. Говорят, только в нескольких местах запылало. Да и кто бы стал, на зиму глядя, сжигать свое жилье! А потом куда?.. Не понимаю я смысла этих листовок. Сумасшедший их писал или провокатор. Варварство! Не верю, чтобы горком на такое пошел. Боюсь, что все это дело рук самих фашистов. Слишком уж быстро они бросились «спасать» Киев от «большевистских» поджигателей.

— Да, тут что-то загадочное… — согласился Иван.

— Кстати, Олина рассказала тебе о нашем решении?

В груди Ивана шевельнулось беспокойство.

— Рассказала. Только почему ваш выбор пал на меня? Я же…

— Тут все правильно. Мы, когда с Дымерщины возвращались, встретили моего друга Овсяненко. Ты его должен знать: он добровольными дружинами самообороны в нашем районе ведал. Овсяненко чудом из Бабьего яра вырвался. С простреленной рукой и раной в груди пробрался на хутора. Знаешь, что он рассказал? Страшные вещи… — Платон замолк, как бы желая увидеть, какое впечатление произведут на Ивана его слова.

— Что же он рассказал?

— А вот что: позавчера секретаря горкома партии Шамрилу расстреляли. Шамрилу выдали. И кто бы ты думал? Божок из Ленинского райкома, Дриманченко. Да, да, он и Овсяненко выдал. По крайней мере, Овсяненко именно его подозревает. Дриманченко якобы ходит по улицам со сворой переодетых гитлеровцев. Кому он руку подаст или с кем заговорит, того они и хватают. А вообще нахватали наших… Большинство подпольных райкомов полностью разгромлено, продовольственные и технические базы раскрыты, десятки конспиративных квартир провалены…

Рассказ Платона как будто протрезвил Ивана. Готовясь к работе в тылу врага, он совсем не так представлял себе свою жизнь. Конечно, она казалась ему суровой, но украшенной блистательной героикой, подвигами. Об опасностях он тоже не забывал и готовился прямо взглянуть им в глаза. Но о таких опасностях он даже не догадывался.

— Ну и дела!

— Дела незавидные. Мы с Миколой уже толковали. Решили идти к людям. Без них сгорим бесследно, никого не отогрев и ничего не осветив. Да так и вернее. Микола уже работает. На восстановлении электростанции. Я с понедельника тоже выхожу на работу. Куда бы ты думал? В городскую управу. Отдел народных услуг к зиме должен привести в порядок канализацию и водопровод. Вот меня как специалиста и взяли. Бригадиром. Я ведь репрессированный, так сказать. Для тебя с Олиной тоже что-нибудь придумаем. Кстати, один мой давний приятель получил разрешение открыть харчевню. Может, махнешь к нему в компаньоны? Надо же начинать все сначала.

— Ты прав. Начнем все сначала…

Фельдмаршал выполнил обещание, данное Освальду фон Ритце на киевском аэродроме. Еще из Берлина он сообщил, что благодаря его неустанным хлопотам полковник Пауль Шеер получил от генерала Далюге, заместителя Гиммлера, распоряжение сформировать в Гамбурге батальон полиции для отправки в Киев. Сообщил также и об отъезде к берегам Днепра личного посланца министра оккупированных восточных областей Георга Рехера. О цели рехеровского вояжа фон Рейхенау не знал, однако нашел нужным намекнуть полковнику:

— Помните, Освальд, за спиной Рехера стоит всесильный Альфред Розенберг. Я не хотел бы, чтобы вам пришлось иметь дело с Розенбергом.

Никаких причин бояться встречи с Георгом Рехером у полковника не было, однако он не мог пренебречь предостережением фельдмаршала. На всякий случай «посоветовал» командирам воинских частей отдать распоряжение, чтобы солдаты не держали в казармах добытые в Бабьем яру трофеи, городской управе было велено подмести центральные улицы, а генерал Эбергард получил приказ подготовить пышный банкет.

Гостя из Берлина ждали с часу на час. Специально выделенный офицер караулил его на аэродроме. Но прошел день, другой, а Рехер не появлялся. Вскоре зарядили обложные дожди, и авиасвязь с рейхом временно прервалась.

Тщетное ожидание нагнало на фон Ритце тоску. С утра до ночи просиживал он в своем кабинете, избегая встреч даже с собственным адъютантом. В сумерках закутывался с головой в плащ и, выбравшись черным ходом на улицу, в сопровождении телохранителя плелся на свою новую, засекреченную даже для высших штабных чинов, квартиру. Со стороны казалось, что фон Ритце стремится затеряться в городе, растаять меж зеленых мундиров своих подчиненных, стать незаметным. Честно говоря, он действительно стремился к незаметности. После того как большевистские террористы повесили за ноги оберштурмбаннфюрера фон Роша, полковник снял черную повязку с глаза и перебрался с пышной загородной виллы на частную квартиру, как третьеразрядный офицер-интендант. А когда генерал Эбергард попал в своем «хорхе» под обстрел с крыши, фон Ритце перестал ездить в машине и отказался от четкого распорядка дня. Никто в комендатуре не знал, когда он появится в кабинете, где его искать. Об этом ведал только шеф службы безопасности.

В это утро фон Ритце прибыл на работу необычно рано. Но его уже ждал комендант города. Полковник с первого взгляда заметил, что Эбергард чем-то возбужден. Окаменевшее лицо, крепко сжатые губы и слишком выпуклые жилы на висках свидетельствовали об этом красноречиво.

— Есть новости?

— Да. Господин Георг Рехер в Киеве.

— Откуда эти сведения?

— Сообщили из КП на Житомирском шоссе.

— Когда прибыл?

— Вчера вечером.

— Где остановился?

— Не выяснено.

Продольные борозды пересекали щеки полковника. Он потер ладонью лоб и сказал не терпящим возражений тоном:

— Ошибка. Не верю, чтобы кто-либо отважился выехать из Берлина автомобилем в такое бездорожье, как здесь. Да и зачем бы стал блуждать инкогнито посланец Розенберга в этой опасной местности? Нет, на КП явно ошиблись.

Генерал не перечил, однако видно было, что эти слова его не убедили. Собственно, фон Ритце и сам мало верил в свои слова. Просто ему не хотелось, чтобы все приготовления к встрече оказались напрасными. А что касается Георга Рехера, то тот мог запросто приехать и на машине. Если бы фон Ритце поставил перед собой цель ознакомиться с Украиной, он тоже непременно отправился бы на машине. Опасно? А где сейчас безопасно? Одно оставалось для полковника неясным: почему высокий гость не вошел в парадную дверь, а проник задворками? Неужели побрезгал солдатским гостеприимством? Полковнику было стыдно, что он оказался в положении человека, протянутую для приветствия руку которого пренебрежительно не заметили. Чтобы не выдать перед Эбергардом своего волнения, он внезапно перевел разговор на другое:

— Кстати, вы подготовили отчет, генерал?

— Да, подготовил, — Эбергард засунул руку в папку. — Правда, некоторые цифры требуют кое-какого уточнения. Например, количество расстрелянных за последнюю декаду. По предыдущим данным, число их достигает двадцати тысяч, хотя на самом деле… Не учтены ведь расстрелы в пределах города. Все другие данные не могут вызывать сомнение. Процент коммунистов и комсомольцев установить не удалось. Но, безусловно, их больше половины. Большевистское подполье как целостная организация отныне прекратило свое существование. Возрождение после таких астрономических потерь абсолютно исключено. Особенно если учесть, что население после последних «их» листовок относится к большевистской пропаганде с нескрываемой враждебностью.

Апостольское терпение продемонстрировал полковник, выслушивая Эбергарда. Генерал не сказал ему ничего нового. Да и что мог он сказать, когда видел Киев только из окна бронированного автомобиля, а обстановку в нем изучал лишь по бумагам, подсовываемым штабистами. Надо иметь голову Освальда фон Ритце, чтобы понять простую истину: официальные справки пишутся лишь в угоду начальству, а не для отображения реальной действительности. Вот если бы комендант надел солдатский мундир да прошелся по улицам Киева, тогда бы у него появились собственные мысли. Но ведь для этого, кроме мужества, нужна еще и мудрость, понимание того, что изученный противник — наполовину обезоруженный противник.

— Какие меры вы намечаете для усиления режима в городе? — спросил фон Ритце, лишь бы прекратить многословие Эбергарда.

— Намечено приступить к изъятию излишков промышленных товаров.

— А что это даст? Какой смысл операции?

Генерал замялся, забормотал что-то невразумительное.

«Солдафон! Невежда! Манекен для мундира! В его мозгу столько же извилин, сколько на подметках генеральских сапог, — ругал мысленно фон Ритце своего коллегу. — Такой, не раздумывая, пойдет в атаку на ветряные мельницы, станет палить из пушек по воробьям, даже не подозревая, что хоть воюют и пушками, однако побеждают умом».

— Вы знаете, Эбергард, я придерживаюсь той точки зрения, что генералам тоже нужна голова, — начал полковник не столько из желания поиздеваться над комендантом, сколько стремясь покичиться перед седым воякой своим умом. — Прежде всего, мы должны четко представить, чего хотим: завоевать этот край или колонизовать. Кто хочет победить азиатов навечно, тот непременно будет повседневно и ежечасно убивать их традиции и привычки, сковывать их чувства, разрушать духовные устои. Например, покоренные — физически сильные люди. Значит, задача состоит в том, чтобы хроническим голодом ослабить их. Они горды — любой ценой подорвать эту гордость. Они смелы — привить страх. Они нежные родители — отобрать детей, лишить их возможности любить… Короче, нужно выпотрошить их духовно, превратить в скот. Именно в скот! — Искоса взглянул на генерала. «Примитив! Даже оскорбиться не умеет. Я ему, как мальчишке, толкую прописные истины, а он довольно кивает головой. А ничего ведь не понял ни на йоту!» — Так вот, — голос фон Ритце стал тихим, похожим на шепот. — Я советовал бы вам, комендант, настойчиво советовал бы не превращаться в тряпичника. Вспомните: что дала нам операция по изъятию продуктов у этой голытьбы? Я рекомендовал бы вам запретить под страхом смертной казни населению держать в аквариумах рыб, на голубятнях голубей, обложить хозяев кошек и собак возможно большими налогами. Да, да, не удивляйтесь. Эти меры принесут впоследствии больший эффект, чем куча изъятого носильного хлама.

— Я понимаю вас, майн герр, — радостно блеснул глазами генерал, как школьник, который наконец решил задачу с несколькими неизвестными.

— Не забудьте только обложить их астрономическими налогами. Такими налогами, чтобы никому не вздумалось держать никакой живности.

— Будет исполнено!

— А теперь идите. Не забывайте, что за торжественную часть встречи господина Рехера отвечаете вы.

Выпроводив Эбергарда, полковник приказал никого не впускать. Что значило это распоряжение, адъютант уже хорошо знал. Он вынул из замаскированного в стене шкафа плед, раскинул его на диване, опустил на окнах шторы, потом пожелал шефу приятного отдыха и вышел. Фон Ритце снял китель, блаженно жмуря глаза, потянулся до хруста в суставах, не разуваясь, прилег на диван.

Еще со студенческих лет полковник страдал бессонницей и поэтому издавна приучался работать ночами. И за эти бессонные ночи Освальд фон Ритце столько перечитывал и передумывал, что скоро опередил не только университетских товарищей, но кое-кого и из учителей. Иногда на семинарах он выдвигал такие идеи, что дряхлые, отягощенные знаниями профессора только хватались от удивления за голову, Освальд спал по нескольку часов в сутки, но, получая удовлетворение от своих ночных приобретений, не замечал ни усталости, ни истощения. Так было в далекие годы юности. Теперь же он боялся ночей. Все чаще его дневник пестрел строками, исполненными апатии и неверия. Особенно после переезда в Киев. Неусыпная тревога преследовала его каждую минуту, ему удавалось отоспаться разве что в служебном кабинете.

Но на этот раз полковнику не дали возможности вздремнуть тревожные мысли. Только он попробовал закрыть глаза, сразу же в его ушах зазвучали слова фельдмаршала:

«Я не имел возможности познакомиться с ним, но слышал, что он — приятель и помощник рейхсминистра Альфреда Розенберга. Говорят, непревзойденный специалист в отрасли права, истории и экономики Востока. Вы не ошибетесь, если узнаете в нем истинного автора розенберговского труда «Украина — узел мировой политики». Такая акула за плотвичкой не отправляется…»

«Да, Георг Рехер едет в Киев, конечно, не за плотвичкой. Наверное, прослышал что-нибудь неладное. Неужели здешние лакеи успели донести в Берлин о незарегистрированных ценностях? А может, Рехер — близкий приятель не только Розенберга, но и Канариса? Как хороню, что я догадался подарить Рейхенау жемчужное колье! А то и не знал бы, какие надо мной собираются тучи. Любопытно, какой он, этот Георг Рехер?»

Угадывать портрет человека по нескольким незначительным, даже случайным чертам было издавна любимым занятием фон Ритце. Он так натренировал воображение, что почти безошибочно мог описать никогда не виденного им человека, чем нередко удивлял своих коллег по службе. Припоминая слова фельдмаршала, лепил отдельные черты высокопоставленного чиновника. Георг Рехер почему-то казался ему невысоким, плотным, с облысевшей головой, с усталым, непроницаемым лицом, давно и безнадежно утратившим способность выражать чувства. От этого портрета веяло такой заплесневевшей скукой, что Ритце даже зевнул. И вскоре заснул…

Проснулся от магических слов, громом прозвучавших над ухом:

— Прибыл герр Рехер!

— Проси.

Подняв шторы и убрав плед, адъютант выбежал. А фон Ритце, надев китель, остался стоять посреди комнаты, не зная, что делать. План встречи, который он вынашивал все эти дни, вдруг развеялся дымом.

Распахнулась дверь. Чуть прихрамывая, на мягкий ковер ступил высокий, стройный мужчина в хорошо скроенном костюме на покатых плечах. А за ним — прилизанный, торжественный генерал Эбергард. Фон Ритце по-военному представился.

— Рад познакомиться с вами, господин полковник, — непринужденно и просто сказал гость и протянул красивую крепкую ладонь. — О ваших успехах я много слышал в Берлине, о ваших талантах узнал здесь. Думаю, между нами установятся отношения доброжелательства и взаимопонимания.

Говорил он, словно любуясь бархатистым тембром своего голоса, с тем несколько меланхолическим выражением, которое присуще людям, уверенным в собственных силах, но не чванливым. И вообще, Георг Рехер нисколько не походил на того закостенелого, нудного чинушу, портрет которого вылепила фантазия полковника. Если бы не темная родинка на правой щеке возле носа, его лицо ничем не привлекало бы внимания. Обыкновенное лицо уже пожилого человека, проведшего долгие годы в размышлениях я труде. Но родинка… Она как бы вынуждала пристальнее всмотреться в глубокие серые глаза, остановить взгляд на высоком лбу, на серебристых редких волосах. И только после этого Рехер как бы открывался заново, становился воплощением воли, разума, настойчивости.

Фон Ритце был уверен, что судьба наделила его редкостным даром не теряться даже в самых затруднительных положениях. Он действительно не помнил случая, когда бы кто-нибудь заставил его смутиться, покраснеть. А вот перед посланцем господина Розенберга смутился. То ли ощутил в нем натуру сильнее себя, то ли, может, окончательно утвердился во мнении, что прибывший имеет прямое отношение к ведомству адмирала Канариса. Пробормотав в ответ какую-то любезность, полковник незамедлительно перевел разговор на служебные темы. Доложил о той сложной обстановке, которая была в начале его деятельности в Киеве, о невероятной трудности в борьбе с большевистскими агентам и, о своих первых успехах.

— Да, успехи у вас неоспоримые, — согласился Рехер. — Я имел возможность в этом убедиться. Вчера поздно прибыл в Киев. Чтобы никого не беспокоить, решил побродить по городу. Киев спал спокойно. Я, знаете ли, сужу о настроениях и порядке каждого города по тому, каким сном он спит…

Эбергард, который все время молчал, вдруг распрямил плечи:

— Мы поклялись сделать Киев самым смирным городом в Европе.

— О, это похвальное стремление!

Фон Ритце, взвешивавший каждое слово прибывшего с тщательностью старателя, не мог не почувствовать скрытой издевки над простоватым генералом. И чтобы отмежеваться от Эбергарда, бросил как будто между прочим:

— Стремление похвальное, но оно не самоцель. Основную свою задачу я вижу в том, чтобы заложить надежный фундамент нового порядка. Мы пришли сюда, чтобы остаться здесь навечно.

Рехер коротко сверкнул на него из-под бровей.

— Да, сейчас перед рейхом стоят новые большие проблемы, — вынимая из простенького портсигара дешевую сигарету, согласился Рехер. — Господин Розенберг считает — и фюрер полностью разделяет его мнение, — что уже назрели условия для перехода к высшей ступени в отношениях с Востоком. Учитывая возросшие потребности фронта в снаряжении и неимоверную сложность проблемы транспорта, мы должны начать широкую экономическую экспансию в оккупированные районы. Даже разоренная, Украина способна обеспечить наши армии на Восточном фронте всем необходимым. И с этой точки зрения борьба за хлеб, уголь, металл может иметь решающее значение.

Потом он сообщил, что в ближайшие дни в Киев прибудут представители фирмы «Сименс и Шуккерт», чтобы возродить электрохозяйство. Сообщил и о намерениях других фирм. Но какова его личная роль во всем этом, ни словом не обмолвился.

— Фюрер убежден, что восстановление должно проводиться лишь настолько, насколько оно в интересах наших войск. Для этого необходимо будет привлечь местные мускульные ресурсы, И прежде всего специалистов. Только тогда мы станем настоящими хозяевами страны, когда сумеем использовать этот неисчерпаемый резервуар сил и знаний.

Всех политических деятелей Освальд фон Ритце делил на три категории. К первой, самой распространенной, он относил невежд и авантюристов, которые за стремительной болтовней прячут свое ничтожество и пустоту. Второй разновидностью были те, которые сумели кое-что познать и понять, но, боясь выпустить из своих рук убогие знания, всегда мрачно молчат, создавая вокруг себя ореол таинственности. Настоящими политиками он считал тех, которые говорили и действовали от излишка знаний и мыслей, от непоколебимой уверенности в себе. Именно к этой немногочисленной категории и отнес полковник своего гостя. Все сказанное Рехером было исполнено мудрости и здравого смысла. И фон Ритце не сомневался, что это лишь капельки из океана знаний, который тяжело плескался в глубоких глазах Рехера. «Недаром же он состоит в приятелях Розенберга. Фельдмаршал был прав, когда предупредил меня: с таким лучше дружить, чем враждовать. Только не прибыл ли он разузнать, куда девались драгоценности, добытые в Киеве? А что, если и ему предложить подарок?..»

Полный решимости, фон Ритце сказал:

— Мы рады бы продолжить беседу, но вас уже третий день ждет банкетный стол. Прошу к столу.

— Не корыстные намерения и не страх за содеянные грехи привели меня сюда. Я пришел с единственной целью: найти наконец правду. Двадцать три года жил мечтой о ней, дожидался этой поры, как смертельно больной ждет восхода солнца. Можете расстрелять меня, можете повесить, но скажу открыто: пока что я не ощутил тепла зажженного вами солнца! Ибо здешние янычары закрыли его своими черными душами…

Нет, профессор Шнипенко никак не напоминал того растерянного, дрожащего слизняка, которого видели перед собой гестаповцы две недели назад. Теперь он клокотал благородным гневом и неудержимой энергией. И, казалось, ничто не могло остановить его в этом неистовом словесном наступлении, к которому он тщательно готовился в течение двух последних недель. За прошедшие дни Шнипенко о многом передумал и пришел к непоколебимому убеждению, что большевистским комиссарам возврата не будет, что новая эпоха властно и надолго входит в надежное русло, поэтому всякий, кто понял это своевременно, легко может вознестись на ее гребень. Недаром же одни ловкачи до хруста в костях толпились у чиновных кресел городской управы, другие с готовностью нацепляли на себя желто-голубые повязки защитников нового порядка, третьи подбирали заржавевшие ключи к амвонам киевских соборов. Ежедневно косяки желающих толпились возле управы, чтобы купить у новых властей патенты на открытие парикмахерских и магазинов, столовых и бытовых мастерских. Газетки писали, что скоро должны открыться кинотеатры и опера, что какой-то пан Раховски объединяет учителей в некий своеобразный концерн, что при управе проводится регистрация учителей и школьного инвентаря. Поговаривали даже, что вскоре начнут работать университет, медицинский и театральный институты. Куда ни глянь — необозримые перспективы для каждого, кто не хочет остаться на мели. Инстинкт подсказывал Шнипенко: выжидать больше нельзя, час для действия настал! Несколько ночей собирался с мыслями, а когда узнал, что из Берлина прибыл представитель по гражданским делам Георг Рехер и начал налаживать контакты с местной интеллигенцией, подал письменное прошение принять его. (При этом он, конечно, не забыл присовокупить, что хочет сообщить тайну государственного значения.) Получив согласие, профессор бросился в атаку, нисколько не заботясь о том, к каким последствиям все это может привести.

— Что вы хотите сказать? — спросил Рехер.

— Я хочу сказать, что меня обвиняют без всяких на то оснований.

— Разбираться в правильности обвинений — дело органов гестапо.

— Гестапо не имеет никаких доказательств, компрометирующих меня, кроме анонимного доноса. Но я не имею доказательств, чтобы реабилитировать себя.

Впервые за час беседы Рехер глянул прямо в глаза Шнипенко. Однако профессор не уловил в этом взгляде ни сочувствия, ни осуждения. Это был взгляд опытного, сдержанного, привыкшего ко всяким неожиданностям человека.

— Так чего же вы хотите?

«Чего я хочу? А в самом деле, чего же я хочу? — И вдруг почувствовал, как пересыхает в горле, словно от выпитого только что спирта. — Любопытно, откуда у этого немца такое чистое украинское произношение? Ни малейшего акцента». Придирчивым взглядом стал ощупывать строгое, умное лицо, на котором выделялась темная родинка возле носа. Родинка… Такую родинку он как будто уже видел где-то. И высокий лоб, и залысины. Но где, при каких обстоятельствах?

— Я хотел бы… Я убедительно прошу выслушать меня. Самым объективным и суровым моим судьей является прожитая много жизнь. Только по ней вы сможете судить: мог ли я быть прислужником красных или нет?

Опять пристальный взгляд кольнул профессора.

— Что же, я готов выслушать вас. — И Рехер откинулся на спинку кресла, еще глубже нырнув в тень. Шнипенко уже не мог наблюдать за выражением его лица: в сумерках виднелись только залысины да тлела в белых тонких пальцах папироса. «Хитрый!.. Не хочет себя раскрыть. Даже выражением лица», — отметил с горечью Шнипенко и театрально откинул тыльной стороной ладони седые пряди с потного лба.

— Собственно, я не знаю даже, как начать… — промямлил он, не отрывая глаз от пола, чтобы собеседник не заметил случайно в них неискренности.

— А вы без вступлений, просто рассказывайте о своем житье-бытье.

Какое-то мгновение профессор размышлял, потом энергично начал:

— Жизнь моя не отмечена какими-либо выдающимися событиями. Она является типичной для любого честного интеллигента. Трудовая, внешне неприметная, отравленная несправедливостью судьба. В течение долгих лет из нас вытравляли чувство радости жизни, убивали душу, пытались сделать нас пасынками. Но «винтика государственной машины», бездумного «колесика» из меня не вышло. Родная земля заряжалась мужеством и силой в минуты отчаяния… Вырос я в зажиточной крестьянской семье, в которой царил культ земли и труда. Мой отец был человеком набожным и строгим, свято придерживался старинных обычаев, уважал односельчан. Все, что мы имели, было нажито только его трудом. Он никогда не богател на чужой беде, никогда не скупился помочь бедняку. Даже недругам не желал зла. Только пьяниц, лежебок, всяческих гуляк и бездельников ненавидел лютой ненавистью. Вообще не считал их за людей… Отец приучил меня любить землю, труд и бога. И я с воздухом родины всасывал его заповеди. Под отцовским крылом я вырастал в уверенности, что только труд и любовь могут принести истинное счастье. Но в гимназии мне пришлось познакомиться с идеями, которые едва не захватили меня. В стенах нашей альма-матер юношество нередко вело разговоры о несправедливости существующего строя, о необходимости построения нового, свободного общества. Мне импонировало стремление к свободе. Однако согласиться с требованием революционеров — все имущество зажиточных разделить между бедными — я не мог. Отец мой, к примеру, владел сорока десятинами земли и клином леса. А сосед Фонька Дебёлый — только четырьмя, хотя хозяйничать они начинали вместе. У моего отца на ниве всегда шумели густые хлеба, так как он всегда толокся на ней от заря до зари, а нивка Фоньки родила лишь репейники да куколь. Потому что Фоня просыпался, когда солнце уже спину припекало. Да на поле тащился, как на погост. Батько мой зерно в засеки ссыпал, выжидал, пока цена на него поднимется, а сосед прямо с поля вез на базар. А с базара его самого везли пьяного. Где же, скажите, справедливость, если плоды вот такого, поистине кровавого труда моего отца да достанутся беспутному лодырю Фоньке? Нет, думал я, идеи равенства могут распространять лишь недотепы, бездельники да пьяницы, которые сами работать не хотят, а только пялят глаза на чужое добро. И, как смертельных врагов, возненавидел я всех, кто даже только заикался о революции.

Но то была слепая ненависть. Об истинных целях революции я узнал только в университете святого Владимира. Между историками существовало немало всяких партий. И социал-демократы, и анархисты, и эсеры… Но их споры меня мало волновали: я не понимал истерических воплей доморощенных политиканов.

Не понимал, пока не встретился с одним человеком. Говорили, что он студент-каторжанин из Петербурга. Так вот этот студент из Петербурга разорвал передо мной завесу, которая скрывала истинные цели революции. Как сейчас помню, он прибыл в Киев весной 1914 года. Венок якобы привез на могилу Шевченко от украинского землячества…

Рехер, все время сидевший неподвижно, прикрыв ладонью глаза, внезапно навалился грудью на стол. Его взгляд выражал беспокойство. Слова профессора вызывали в его памяти отблески прошлого, и в их отсветах он видел Кадетский сад. Туманный мартовский вечер. Десятки студенческих фуражек. А посредине — снежная баба…

— Он рассказывал в тот вечер о вещах, которые всех нас волновали, но которых никто из нас не мог высказать. Он говорил о растоптанной судьбе нашей нации. Я и доныне помню его слова: «Извечная беда наша — плодородная земля, здоровый климат и работящие руки. Недобрые соседи испокон веков терзали тело нашей обездоленной отчизны-наймички. Алчность их оказалась сильнее нашей мощи. И накинули они на шею своей пленницы аркан, положили ей на грудь камень и засыпали пеплом ее ясные очи. И очутились мы в неволе без языка, без мечты, без доли. Так разобьем же эти путы, промоем глаза, сбросим с груди камень!»

Верите ли, я плакал, слушая эти пламенные призывы студента-трибуна. Плакал от радости, что наконец увидел праведный путь. Однако никакой организации среди студентов-украинцев в то время создано не было, и мне не оставалось ничего иного, как ждать. Вскоре вспыхнула революция. Настало время национального возрождения. Я не был, по правде говоря, среди первых, но в сердце оставался верным сыном нации. Однако приближались Круты[19]. Наставала пора горького похмелья. Все рушилось. Изменники-перевертни один за другим покидали свою мать, перекинулись к недругам искать чинов и мундиров. А я остался. Остался с разбитой душой…

Рехер снова взглянул на раскрасневшегося Шнипенко пристально-пристально. То ли уловил в его рассказе неискренность, то ли вспомнил о чем-то своем, далеком. Профессор, почувствовав на себе этот взгляд, умолк и стал вытирать пот с лица.

— Как вы очутились у красных?

— Собственно, это не очень приятная история…

— Вас должен был судить трибунал полковника Коновальца?

— Как бы вам это пояснить… Действительно, тут была допущена досадная ошибка… — язык у профессора медленно примерзал к зубам, все его стройное повествование вдруг стало стремительно распадаться на куски. «Откуда ему известно про трибунал? Ведь ни Гоноблин, ни кто-либо другой не знают об этом печальном случае. Уж не читает ли он случайно мои собственные мысли?»

— Кто вытащил вас из Лукьяновской тюрьмы?

Профессор побледнел, прижал руки в груди, как на исповеди. Посиневшие губы прошептали чуть слышно:

— Вы… Вы Григорий Квачинский?! Боже, какая встреча!

— Неожиданная встреча? — Впервые за все время беседы Рехер усмехнулся.

— Кто бы мог подумать? Столько лет… Но поверьте, я всегда вас помнил. И в душе молился за вас… Та незабываемая речь в Кадетском саду. Затем освобождение из тюрьмы…

— Ну, и как же вы выполняли мое тогдашнее наставление?

— Старался, клянусь богом, старался. Устроился в их аппарат, вступил в профсоюз. Они обиженным петлюровцами доверяли. А я же из-под расстрела… У них был голод на спецов, и я без труда поднимался по служебным ступенькам. В двадцать четвертом стал даже помощником самого высокого на Украине «товарища»…

— И сразу же забыли о своем долге.

— Боже избави! Я помнил клятву и готов был… Но со мной никто не связывался. Я вынужден был законспирироваться…

— Не крутите, Шнипенко! Будьте честным с собой, скажите откровенно: достигнув высокой служебной ступеньки, вы забыли клятву, изменили ей ради чиновничьего мундира…

— Что вы! Что вы! Клянусь Христом…

Рехер-Квачинский насмешливо хмыкнул:

— А вы верите в бога?

«Ну, теперь конец: он знает, что я заведовал атеистическим агитпоездом. Вот и нашел правду… И понесла же меня нечистая сила прямо в лапы этого удава, — раскаивался в мыслях профессор. — Он все знает. И ни за что не простит. Ведь еще в восемнадцатом году предупреждал: «Человеку прощают раз; вторично его уже не слушают. И не думай, что тебя не найдут. Чтобы отомстить, сыщем хоть на том свете!..» Ну, вот и нашел! Теперь пощады не жди…»

— Бог с вами, Шнипенко, мстить вам никто не собирается. Дело прошлое, давно бурьяном поросло. Носите свою голову, теперь мы знаем ей цену.

От души у профессора немного отлегло. «Только бы он не передумал. Только бы убедить его, что я не отрекся от их идей». Шнипенко понимал, что, сколько бы он ни клеветал на Советскую власть, как бы ее ни паскудил, Квачинский не поверит ни одному его слову. В те дни было модой поносить все советское и всякое ничтожество предлагало этот дешевый товар, лишь бы схватить кусок пожирнее. «Квачинского убедят только факты…» И он снова ринулся в атаку в надежде отвоевать хоть небольшой плацдарм под новым солнцем.

— Не думайте, прошу вас, что я отрекся… или забыл ваш наказ. Я боролся! Правда, эта борьба может вам показаться наивной… Передо мной открывалась блестящая карьера, но я не пошел по этой дорожке. Когда началось уничтожение сельского труженика, которого они окрестили кулаком, я сразу же ушел прочь из государственного аппарата. Официально это выглядело как уход на учебу, а в действительности я таким образом саботировал мероприятия по коллективизации.

— И это вы называете борьбой?

— А что я мог сделать? Учтите: в конце двадцатых годов состав партии изменился и количественно и качественно. Старая, закаленная в идейных боях гвардия растаяла в потоке нестойких элементов. Ни одно важное начинание ЦК не встречало единодушия. К тому же из-за нехватки квалифицированных кадров на местах все эти мероприятия при проведении их в жизнь искажались до неузнаваемости. Своим отходом от практической работы я ослаблял в какой-то мере их фронт. Я считал, что чем больше будут извращать идею коллективизации тупые фанатики, тем полезнее для нашего дела. Народ, который впадал уже в спячку после долгих лет резни, рано или поздно должен был проснуться и разбить совдепию. Или, по крайней мере, начнет бойкотировать коллективизацию и на десятилетия подорвет производительность сельского хозяйства. А без хлеба и без продуктов питания никакая власть — не власть. Поэтому я и рвался так на научное поприще.

«Что это я опять впал в беллетристику? — спохватился Шнипенко, заметив, как его бывший спаситель закрыл глаза. — Я же хотел фактами, фактами убеждать его в своей непричастности к большевикам».

— Но в науке вы тоже не были последним?

— Да, некоторое старание я и тут проявил. Я боялся вызвать подозрение. Однако не думайте, что я смирно сидел в академическом запечке, хотя в ту пору это уже было героизмом. Уверяю вас, я воевал. Воевал, правда, осторожно, но беспощадно. У меня были личные счеты. Я еще не сказал вам, что они свели в могилу и мою жену…

Краешком глаза поглядел на Квачинского: окажет ли эта ложь впечатление или нет? Оказала. Значит, надо не терять благоприятного момента: куй железо, пока горячо!

— Да, да, они погубили мою жену. Вот тогда я и начал воевать с ренегатами в науке. Это, как правило, были люди недалекого полета. В своих натужно вымученных опусах они по неопытности передергивали факты, заимствовали чужие мысли, фразы. А я этим воспользовался. Их промахи становились в моих руках грозным оружием, ибо я обвинял их в опошлении марксизма, в оппортунизме и всяческих разновидностях ревизионизма. На те времена это были страшные приговоры. Даже без доказательств. Но я умело приводил доказательства. И никому не удалось устоять против меня.

— И все это вы могли бы подтвердить фактами?

— А почему же нет? Достаточно взять подшивки газет. Правда, от такой деятельности я скоро отказался. Во-первых, меня начали остерегаться. Во-вторых, нужны были слишком большие усилия, чтобы громить этих «ученых».

— С кем, в частности, вы расправились таким путем?

— Собственно, это были люди малоизвестные. Дарламова я разоблачил как плагиатора. Вервиченко обвинил в национализме и симпатиям к Махно. Проскурова, Махайторбу, Присецкого и, кажется, Потурая — в ревизионизме и опошлении марксизма… Но это лишь капля в море. Как я уже сказал, вскоре мне удалось воспользоваться и иными формами борьбы. Я имею в виду памятный всем год… Как только началась эта известная кампания, я сразу же с головой ушел в работу. Сначала писал анонимки, а потом давал показания непосредственно в сером доме о том, что такой-то «товарищ» агитировал меня… Через несколько дней «товарища» арестовывали. Пожалуй, ни один из царских следователей не отправил за свою жизнь в могилу стольких коммунистов, сколько отправил я…

— Кого же все-таки вы отправили?

— О, это дело нелегкое — всех припомнить! Скажу одно: их было много!

— А чем объяснить, что вам так верили? Неужели там сидели одни дураки?

Профессор давно ждал этого вопроса. Он знал, что значение его красноречия сведется к нулю, если он своевременно не поставит перед ним единицу. И у него была в запасе эта единица.

— А вы разве считаете меня дураком? О многих известных тогда «товарищах» я немало знал интимного, домашнего, так сказать. Ведь я вышел из их среды. К тому же у меня всегда была блестящая память. Вовремя вспомянутый анекдот, обычная шутка, случайные реплики… Нет, нет, я ничего не выдумывал. Я просто «по-партийному» интерпретировал запомнившиеся мне факты. Словом, воевал их же оружием: к каждому услышанному слову подходил с классовой точки зрения. Вот к примеру, несколько лет назад на прогулке по Днепру товарищ Явор между прочим сказал: «Эх, пойти бы сейчас в лес, как когда-то бывало…» Я воспроизвожу перед следователем буквально эти же слова, но подаю их с такой интонацией, с таким подтекстом, что следователь невольно думает: «Явор сожалеет о временах бандитизма». Явором начинают интересоваться и скоро узнают, что троюродный дядя его двоюродной сестры был причастен когда-то к какой-то банде. Тут же на Яворе можно ставить крест… Должен вам сказать, что руководящие «товарищи» оказались слишком неопытными и наивными в этих делах. Главная их беда — они были искрении, верили любому, лить бы он не был выходцем из буржуев. Сила их состояла именно в классовом сознании и преданности революции. Но стоило бросить малейшую тень на эту революционность, навести на людей подозрение, как они один за другим исчезали. При этом учтите, что окружающие никак не были на стороне этих потерпевших. Никто, кроме родных, даже не интересовался: справедливо или не справедливо арестован тот или иной «товарищ». Все надеялись, что «там и без нас разберутся». А «там» руководствовались принципом: лучше перегнуть, чем недогнуть. И перегибали с таким усердием, что от старой гвардии большевиков только перья летели. Одним словом, королем тогда был я, а не те, кому я мстил. И не думайте, что все это я делал своими руками. Я приближал к себе университетских активистов, преимущественно тех, кто жаждал славы или порывался к власти. Льстил им, пророчил большое будущее. Некоторым даже деньгами помогал. И как бы между прочим сообщал «возмутительные факты» о том или ином товарище. Ну, а эти ортодоксы уже сами добивали намеченную мною жертву…

— Скажите, профессором вы стали в тридцать седьмом году?

— В тридцать седьмом. А что?

— Значит, я не ошибся.

— А это вы напрасно, ей-богу, напрасно. Профессорское звание я заработал честным трудом, — залепетал озадаченный столь каверзным вопросом Шнипенко. Он понял, что ни в чем не убедил Квачинского и этот чванливый лакей из Берлина смотрит на него как на мерзкого подонка. Вдруг Шнипенко осенила счастливая мысль: — Видите ли, я был бы очень вам признателен, если бы вы были так любезны и обратились к третейскому судье, — сказал он вкрадчивым елейным голосом, каким только разве что с амвона проповедовать. — Пусть бы он рассказал обо мне все объективно. И судьей этим я хотел бы назначить вашего сына. Думаю, сыну своему вы бы поверили…

Прищуренными глазами он впился в Квачинского: а ну, что ты сейчас запоешь? Тот застыл, но не проявил ни удивления, ни растерянности.

— Какому сыну?

— Вашему, конечно, Олесю Химчуку. Он был моим студентом. Неужели вы ничего о нем не знали?

Квачинский ничего не ответил. Окутался густым облаком табачного дыма. Но Шнипенко интуитивно почувствовал: противник побежден. И он не ошибся.

— Так вот что, господин Шнипенко, — отозвался после длительного молчания Квачинский. — Я не та инстанция, от которой зависит реабилитация, но должен сказать: прошлое у вас темное и запутанное. Если вы хотите, чтобы вас уважала новая власть, надо заслужить это уважение. Я позабочусь, чтобы вам такую возможность предоставили. Оперативный отдел Восточного штаба рейхсминистра Розенберга намеревается создать музей истории двадцатитрехлетнего порабощения Украины. Нам нужно собрать материалы, основательно компрометирующие большевистскую систему. Вы согласны взять на себя эту миссию?

— Боже мой, что за вопрос? — вырвалось у Шнипенко. — Но я же не имею… мандата.

— Вы будете все иметь: и соответствующий мандат, и продуктовый паек. Служите только старательно. По крайней мере, не хуже, чем прежде.

— Не киевлянин случайно?

— Нет, я с Полтавщины, гадяцкий…

— Станичник…

— Я москвич…

— А я из Богучара…

— Не встречал кто-нибудь случайно военного хирурга Надию Химчук? Не слыхали про Олеся Химчука?.. — надрывается среди уличного шума охрипший голос.

Из пленных никто не видел и не слышал про Химчуков. Но надежда все же не угасает в выцветших глазах старика. Прижимая к себе крохотного мальчугана, он снова и снова взывает к пленным: не видели ли, не встречали ли, не слышали?..

О, сколько их прошло перед ним в эти осенние дни! Раненых, оборванных, голодных. Как укор хвастливому прошлому, как свидетельство неслыханной трагедии, как провозвестники лихолетья, тянулись они нескончаемым потоком из-за Днепра под вражеским конвоем все на запад и на запад. По чьей-то злой воле их сопровождало уханье барабанов и завыванье фанфар, доносившееся из загодя расставленных вдоль улиц горластых громкоговорителей. И было что-то жуткое, невыносимо издевательское в этом сочетании прусских маршей с нескончаемым потоком невольников и скорбными толпами вокруг.

Киевляне имели возможность наблюдать остатки растерзанных, измолотых в киевском котле советских армий. В дни, когда через город гнали пленных, был даже сокращен комендантский час. И с подозрительной быстротой расползались слухи, что пленные, которые встретят на пути родных и смогут это соответствующим образом подтвердить, будут немедленно освобождены. Этим слухам и верили, и не верили, но к центральным магистралям стекались тысячами. Запасались всевозможными документами и шли из Дарницы, Святошина, с Подола и Соломенки, из близлежащих сел и хуторов, шли старые, малые, больные. Обступив ржавую от крови мостовую, она с замирающими сердцами всматривались в измученные лица вчерашних своих защитников. И спрашивали, спрашивали, спрашивали… Только что-то никому не везло. Ни в первой, ни во второй, ни в третий день.

— Да неужели же среди вас нет ни одного, кто знал бы что-нибудь о наших детях? — не выдержал Химчук.

— Слушай, батьку, — донесся приглушенный голос из колонны. — Сынов не жди! Всех киевлян они оставили в лагерях. А вас собрали поглазеть на наш позор и страдания.

«Оставили… Так вот почему никто не встретил в колонне ни родных, ни знакомых. Выходит, их умышленно в Киев не пустили… Но откуда пленным знать, что киевлян оставили в лагерях?» Рванулся старик вдогонку вестнику, но грубый, как удар кнута, окрик преградил путь:

— Цурюк!

Остановился. Стал на цыпочки, забегал глазами по колонне. Забинтованные, потупленные головы, множество сгорбленных спин. Сколько видит глаз, спины и спины. Нет, не отыскать уже того, кто сообщил эту неутешительную новость.

— Так где же они, лагеря с киевлянами?

— За Днепром… За Днепром…

«За Днепром. Но там ведь половина Украины… Где их искать? А может, пленные ошибаются? Но почему же тогда никто из киевлян еще не встретил своих родных или знакомых?..»

— Люди! — как будто ударил колокол. — Не ждите своих кормильцев! Их намеренно не пустили в Киев. Их оставили за Днепром…

Прокатился по толпе настороженный гомон: неужели оставили?

— Оставили… Оставили… — стонет тысячеголосая колонна пленных.

— Знаете, для чего вас здесь собрали?

Утих плач, умолкли рыдания.

— Палачи любуются вашими слезами, муками!

Но кто-то дернул Гаврилу Якимовича за рукав:

— Зачем разбиваешь их веру? Ведь они все равно тебя не послушают. Им же ничего и не осталось, кроме как верить…

Говорил эти слова мягким голоском смешной человечек, чем-то похожий на опенок. Низкорослый, щуплый, с непомерно большой непокрытой головой. Его некрасивое, словно приплюснутое лицо, опутанное паутиной реденькой щетины, дышало спокойствием и мудростью.

— Послушай совета: иди прочь отсюда. Один в поле не воин…

— Ну, это мы еще посмотрим, — нахмурил брови Химчук. — Значит, пусть над нами глумятся, а мы — молчи! Не будет этого. Надо раскрыть глаза людям. — Но, бросив взгляд на толпу, которая уже забыла его слова и внимательно просеивала глазами колонну, он опустил голову. Да, конечно, не послушают!

— С тобой, видать, внучек… а беда вон рядом ходит.

Старик оглянулся. А беда и в самом деле была уже рядом. Толстомордая, злобная, со сжатыми зубами и нагайкой в руке. Но не нагайка напугала Химчука, он беспокоился о Сергейке. Схватил мальчика за руку — и в гущу людей. Когда уже свернули за угол, Сергейка к нему:

— Мы домой, дедусь? А дядя Олесь? Кто же его встретит?

— Дядя сам найдет дорогу домой.

— Послушай, дедусь, а может, еще немножко подождем? Почему ты не хочешь?

«Я не хочу… Да я уже все глаза проглядел! — чуть не сорвалось у старика. — Сорок третий день жду. Только что-то не спешит домой Олесь. А как отправлялся на Полтавщину с агитбригадой, обещал: скоро вернусь. Слишком растянулось у него это «скоро». Очевидно, не на Полтавщину легла ему дорога. Нет, нет… Почему же Крутоярова дочка не сказала, куда он девался? А ведь Светлана, наверное, знает».

— А завтра мы опять придем сюда?

— Нет, больше не придем.

Однако Химчук пришел на бульвар и на следующее утро. Даже раньше, чем обычно. Пригнала его сюда горькая обида за своих обманутых земляков. Пока дорогу не окружили часовые, разложил на ухабах пакетики с нехитрым харчем. (Пленным даже воды не разрешалось давать, но киевляне клали свои дары заранее на дороге или бросали из толпы прямо в колонну). Потом, примостившись на пеньке спиленного недавно осокоря, на котором подпольщики будто бы повесили какого-то высокопоставленного гитлеровца, стал перебирать в памяти подробности выработанного за ночь плана. Передаю, значит, студенческий билет. Должен же он понять! Потом — к конвоиру, предъявляю паспорт я… Увидим, кто кого перехитрит. Увидим, один в поле воин или нет».

— Возле вас можно?

Оглянулся — вчерашний спаситель глазами ластится.

— Места хватит, — отозвался, а у самого мысль: «Чего это он босой? И без шапки. Бездомный?»

— Сегодня без внука?

— Без внука.

— Так-то оно спокойнее, — покряхтывал человек-опенок, усаживаясь на пенек. — Сразу и дочку и сына поджидаете?

«Чего он прилип? Для чего ему знать, кого я жду? Может, шпик?» — Покосился — вроде не похоже. Подставив раннему солнышку лицо, незнакомец блаженно улыбался, потирая давно не мытыми ладонями колени. Почувствовав на себе взгляд, проговорил:

— Ненастье приближается, чувствую.

— Да, время бы и холодам. А вы тоже ждете кого-нибудь?

— Я?.. Всех и никого. Просто прихожу и смотрю: хочу помять, что творится с людьми. Вчера их распирало от гордыни, самоуверенности, а сегодня… Вот и хочу понять: своя у них душа или взятая взаймы?

— Злорадствуете, значит?

— А разве от этого свет меняется? Нет, я просто наблюдаю. Судьба же — насмешница. Одних заставляет поклоняться тому, на что недавно плевали, другим…

— Слушаю я тебя и никак не пойму, кто ты?

— Кто я? — На безусом, плоском лице вздрогнули морщинки, соткали нечто похожее на усмешку. — А я и сам не знаю. Человек — непостижимое существо. Не только для других, но и для себя. Разве мы знаем, кем будем завтра, послезавтра? Разве мысли и поступки в нашей власти?.. Только творец может сказать, кто я. А все то, что мы сами о себе говорим…

— Как же тебя зовут?

— Когда-то Онисимом звали.

— Ну, а дом у тебя есть?

— Дом? — И опять вялая усмешка. — Мой дом — вся земля. Из него я вышел, в него и пойду.

— Как же ты живешь? Что делаешь?

— Живу, как совесть велит. Гляжу, слушаю, жажду уразуметь извечные истины бытия…

Хотел было расспросить Онисима, откуда тот пришел, куда путь держит, но в это время зашумела возбужденно толпа: появилась колонна военнопленных.

Лица, лица, лица…

Химчук пристально вглядывается в них, стремясь найти одно, самое дорогое. «Неужели среди тысяч не найдется ни единого, похожего на Олеся?» — щемит сердце Гаврилы. А пленные идут и идут. Без конца и края. Только в полдень старик завидел худенького, как былинка, истощенного паренька-красноармейца с глазами, полными боли и отчаяния. Он едва переставлял замотанные в грязное тряпье ноги. Не помня себя, Гаврило Якимович выхватил из кармана студбилет Олеся и кинул его пареньку:

— Боже праведный! Внука встретил! Его Олесем зовут! — Юноша-пленник благодарно кивнул головой: все понял, значит.

Заволновалось море голов. Все ждали: выпустят из плена парня или нет?

— Господин хороший, не откажите в любезности… — протянул конвоиру паспорт. — Внучек мой здесь. Вот документы.

Конвоир захлопал растерянно покрасневшими, обветренными веками. Отступил шаг назад, замахнулся карабином. Химчук не слышал, как испуганно ахнула толпа, не видел, как шарахнулись врассыпную старые и малые; в его памяти остался только подкованный железной скобой приклад карабина…

Очнулся от детского плача. Была слепая ночь.

— Это ты, Сергейка?

— Я, дедусь. Чего ты не отзываешься? Я давно уже тебя зову.

— Я отдыхал, мой мальчик. А ты что не спишь?

— Ты все время стонал. Дяденьки, которые тебя принесли, говорили, что ты умрешь.

— Дяденьки ошибаются, я тебя одного не оставлю. А теперь спи…

Сергейка и впрямь скоро заснул. А Гаврило Якимович никак не мог смежить веки. В голове ломило, и мысли наваливались мельничными жерновами. «Вот и помог страждущим… Как же теперь быть с Сергейкой? Хотя бы Оксана зашла. И где это она запропастилась. Уже неделю глаз не кажет…»

Помощь пришла неожиданно. Поздним вечером, когда солнце уже поднялось над Батыевой горой, в хату забрел не кто иной, как чудаковатый Онисим. Босой, без фуражки, с добродушной улыбкой на плоском лице. Поклонился и с порога:

— Живы-здоровы в этом доме? Был тут неподалечку, дай, думаю, зайду. Может, кто в помощи моей нуждается?

Вытащил из-за пазухи кусок черствого хлеба, протянул Сергейке. Тот спрятал ручонки за спину, но, увидев одобрительный взгляд деда, принял подарок, И тут же принялся его уплетать.

— Голодный, бедняжка, — скорбно сжал потрескавшиеся губы Онисим. — А тебе как? Надбровье сильно распухло.

— Тяжко.

— За добро, голубь мой, всегда муками расплачиваются.

— Чего ж ты не на бульваре?

— Туда, человече хороший, уже нечего ходить: сегодня там ни души. Пленных гонят, а встречающих — ни души. Раскрыл ты им глаза на обман…

— Неужели и правда люди все поняли?

— А думаешь, чего я к тебе привязался? — Онисим раскачивался вперед-назад на табуретке. — Я, голуба, ко всем привязываюсь, в чьих сердцах святой огонь чувствую. Это ведь ныне редкость.

— Что же случилось с людьми? Ты по земле слоняешься, много всего слышишь, много видишь: скажи, что случилось?

Онисим закрыл глаза и долго сидел в задумчивости.

— Я не пророк, могу и ошибаться, но, по-моему, все беды на земле оттого, что погас в сердцах святой огонек. Пока он горел, каждый находил на ниве жизни свой коротенький путь. Но люди — завидущие и ненасытные существа. Случилось так, что разделился людской род. Сердца одних наполнились презрением и непомерной гордыней, а в душах других родилась ядовитая зависть и подлость. А где умирает любовь, гаснет и священный огонек. И все потонуло во мраке. Люди сбились с дороги, заметались по земле, стали натыкаться друг на друга и топтать. Попробовали зажечь искусственные огни, но…

Он говорил долго и страстно. И слова его показались старому Гавриле пророческими. Разве же, в самом деле, не видел он, как жадность превращала людей в ненасытных чудовищ? Разве ж не ссылали его самого в далекую Сибирь только за то, что он стремился к справедливости?

— Что же делать? Где выход?

— Я знал, что ты об этом спросишь. Но кто из смертных осмелится указать путь к спасению?

— Выходит, опять уповать на бога? Старая песня! Ведь бог глух к молитвам. Если бы там ты знал только, как я еще ребенком молил его не оставлять меня сиротой! Как просил потом не забирать моих детей! Но, думаешь, он послушал? Сначала забрал отца с матерью, а потом четырех сыновей отнял. Только Надийка и осталась… Не хочу на него уповать!

Онисим скорбно качал головой, морщил лоб:

— А зачем же тебе на него уповать? Уповать надо на самого себя. Бог еще ни разу не дал страждущим ни хлеба, ни жилья, ни совета. На себя и надо надеяться. Кто очистит свою душу от алчности и зависти, презрения, ненависти и обиды, в том и вспыхнет святой огонь. Он и осветит ему дорогу к спасению.

Что оставалось больному Гаврилу Якимовичу? Он поверил в свою собственную звезду. Поверил горячо, преданно. Целые дни проводил в размышлениях о своей судьбе, целые дни выстилал в воображении дорогу своим детям к Мокрому яру. Не хотел верить, что они не вернутся, — должны вернуться непременно. И он ждал, ждал…

Как-то к вечеру радостно запела калитка. Прищурил подслеповато глаза и замер: к дому приближалась знакомая фигура. «Только почему на нем такой странный плащ? Блестящий, до самых пят. И виски, как у мельника, припорошены белой мукой».

— Кто хозяин этого дома? — голос тоже знакомый, но не Олеся. — Не Гаврило Химчук?

— Гаврило, Гаврило…

— Значит, я не ошибся. Доброго вам здоровья, Гаврило Якимович. Я хотел бы Надию повидать. Ее сына…

— Повидать… Я сам забыл, когда их видел.

— А где же они? — И в голосе гостя тревога.

…С поникшей головой выслушал незнакомец грустное повествование Гаврилы Якимовича. Потом попросил фотографию Олеся. Разглядывал ее долго и внимательно. И промолвил чуть слышно:

— Я отыщу его.

— Кто же вы сами-то будете? — Спрашивая, Химчук уже догадывался, кем приходится Олесю и Надии этот человек.

Гость вдруг спросил:

— Когда-то у вас яблоня-антоновка у дома росла. Та, что железнодорожники на счастье посадили. Где она?

— Нету и яблони. Разбомбили ее. Только и остался отросточек вон…

Гость еще немного постоял и ушел. А Гаврило Якимович еще долго сидел на корточках возле израненного побега.

— Мальчик мой! Какие же дороги водят тебя по земле? Где ты, где?..

По опустошенным полям ошалело метались ржавые ветры. Немым отчаянием, смрадом гари и запахом крови наполняли они полтавские дали, раздирали набрякшие дождями свитки туч и гнали их за далекие горизонты. То ли они нагуливали силу для зимних вьюг, то ли, разъярившись на непрошеных мохнатых приблуд, стремились очистить небосвод перед приходом нового дня. Только он не спешил расстилать розовую кисею сентябрьского рассвета над истерзанной военной лихорадкой, изувеченной бомбовыми ранами земле. Блеклым, затуманенным оком украдкой выглянул из Засулья и словно оцепенел, пораженный адским поединком, который уже несколько дней и ночей клокотал не утихая по приудайским буеракам и перелескам. Как бы спохватившись, притихли перед восходом солнца и ветры. Обессиленно упали они на дубравы, затаились в нескошенных хлебах, стали прислушиваться к жуткой симфонии выстрелов, предсмертных человеческих стонов и исступленного скрежета рвущегося металла.

«Когда же окончится это побоище? Скоро ли смерть оборвет свой опустошительный танец?» — встревоженно шушукались в посеченных пулями камышах ветры и, как бы сговорившись, махнули за советом к распластанному на болотном мху молодому бойцу. Шаловливо взлохматили ему посеребренные росой волосы, бархатными ладонями коснулись запавших, обветренных щек, заглянули в остекленевшие глаза, устремленные в хмурое осеннее небо.

Но воин почему-то оставался совершенно равнодушным и к клекоту угасающих боев, и к бульканью трясины, заглатывающей свои последние жертвы, и к зловещему кровавому зареву, вылизывавшему край неба за Сулой. Он лежал без мыслей, без чувств, без воспоминаний. Лежал, как убаюканный столетиями, затерянный в раздольной полтавской степи каменный скифский идол. Неумолимая рука судьбы выстудила из него тепло жизни, сковала неземным холодом. Лишь где-то в затуманенной глубине сознания оставила слабый, еле заметный огонек, который и удерживал бойца пока на этом свете. Правда, парню уже давно казалось, что он превратился в странное бесплотное марево и повис над бескрайними голубыми лугами (такими голубыми, что не было сил оторвать от них взгляд!), исполосованными пышными золотистыми валками.

«Что за сказочный мир? Кто они, те чудо-косари, которые оставили за собой на голубых лугах эти внушительные валки? — одна-единственная мысль еще тлела тусклыми отблесками в застывших и помутневших глазах бойца, не давала ему забыться навеки. — Кто вы, кто вы, косари-богатыри?..»

Вдруг откуда-то из поднебесной дали как бы ответ:

И сразу же дивной музыкой зазвучали невидимые косы, таинственно зашуршали в натянутых стеблях. И в лицо парню плеснула живительная, тугая волна настоянных ароматов только что срезанной мяты и привядшего чабреца, мгновенно наполнила грудь такой густой, такой сладостной негой, что его веки отяжелели и смежились. Точь-в-точь, как бывало в те незабываемые времена, когда он, изморенный косовицей на плавнях, прокаленный июньским солнцем, настуженный душистыми трубежскими ветровеями, возвращался вечерами к ковтуновской усадьбе, падал замертво на спорыш посреди двора и не засыпал — нет! — а медленно погружался в теплый медовый настой. Тогда каждая клеточка его тела жадно вбирала в себя ночную прохладу, распухала от звенящей тишины, а мысли вместе со всеми заботами и сомнениями незаметно отплывали в мерцающую серебристую пустоту, отяжелевшие веки медленно сближались, сближались… То были самые прекрасные минуты, когда он всем своим существом как бы срастался с землей, пил из ее неисчерпаемой чаши истинное пьянящее счастье. Только слишком уж быстро обрывались те минуты.

— Олесь, эгей, Олесь!.. — призраком выплывал из малиновых сумерек дед Ковтун. — Иди-ка, друг, к миске… — и тянул его, полусонного, в сад под старую грушу, где на домотканой дерюжке дымилась вечеря.

О, как надоел ему тот несвоевременный зов! Даже сейчас он витал над головой и вырывал его из блаженной купели полузабытья. Но кто же его так настойчиво зовет? Неужели опять Ковтуна принесло?.. Нет, нет, это мамин голос. Только где она?.. Ага, вон белеют ее протянутые руки. Такие родные, такие нежные руки! Чудна́я, зачем манит его пальцами, словно ребенка, который только-только стал на ножки. И вдруг… вдруг Олесь с ужасом понял, что он и впрямь беспомощное малое дитя. Все слышал, все понимал, но не мог ни двигаться, ни говорить. «Что же со мною происходит?» — сумерки полузабытья вдруг осветились ослепительным лучом тревоги. И в тот же миг сердце переполнилось радостью от сознания, что он уже не бесплотное марево и сможет как-то добраться до матери.

Однако радость эта быстро угасла. Сразу после того, как он почувствовал, что могучий густой поток стремительно несет его куда-то в безвестность. Вязкая, смолистая масса облепила его, сковала руки и ноги, начинала заливать лицо. Не то что шевельнуться — даже крикнуть не было сил. А мама стоит в стороне… Разве не видит, какая угроза нависла над ним? «Помоги, помоги мне, родная! Ну, хоть руку подай! Я же совсем не умею плавать…» — захлебывалось в отчаянье сердце Олеся. А протянутые к нему материнские руки все отдалялись, отдалялись. И вскоре совсем исчезли. И голубые луга куда-то исчезли. И золотистые валки. Осталась только вязкая тьма. Да где-то вдали — слабый голос:

— Эгей, ты жив, хлопче? Ну-ка, отзовись…

Он даже не сделал попытки отозваться: был уверен, что странный смолистый поток поглотил его и уже никому и никогда ему не помочь.

— Э, да ты, я вижу, ранен. Крови то сколько на сорочке, — все тот же голос. Правда, на этот раз более звонкий и четкий.

Снова не ответил.

Сухой треск разорванной ткани на груди, прикосновение чьих-то рук привели Олеся в сознание. Он устало раскрыл глаза и увидел на фоне иссиня-голубого неба, промереженного золотистыми покосами облаков, небритое лицо.

— Очнулся-таки, бедняга? А я уж думал: преставился.

Старик щурился в доброй улыбке. Но Олесь никак не мог разобрать: настоящий перед ним дед или опять вылепленный больным воображением?

— Ну, козаче, считай, под счастливой звездой родился. И пуля тебя миновала, и болото не приняло… А не загляни я в эту гнилую падь, тут бы тебе и каюк… Гиблое это место! Его даже скотина десятой дорогой обходит. А ты… И надо ж было именно сюда забрести. Ишь, ноги вон как у утопленника. Болят?

Нет, сейчас у Олеся ничего не болело. Вот когда его несло смолистым потоком, тогда все тело будто зубами пережевывало, а сейчас… Напрягая все силы, рванулся, чтобы подняться, и застонал. В коленях, в пояснице тате остро кольнуло, что в глазах замелькали красные мотыльки. Старик понимающе подхватил его под мышки, помог сесть.

— Говорю же тебе: гиблая тут местность.

Со всех сторон стеной высились острые копья камышей, зловеще ворчало и с шипением выпускало маслянистые пузыри болото. Ни следа людского, ни голоса птичьего. Даже извечный бродяга ветер и тот редко заскакивал в это затхлое царство. Как же он, Олесь, очутился тут? Когда? Попробовал припомнить события последней ночи, но в голове — боль и пустота.

— Может, самосадом побалуешься? Полтавский… Хворость как рукой снимет, — не ожидая согласия, старик воткнул хлопцу в зубы цигарку, а сам принялся растирать его закоченевшие в болотной жиже ноги.

Однако Олесь совершенно не ощущал прикосновений его рук. Видел только, что на икрах, как на тесте, остаются белесые следы от пальцев. А огрубевшие крестьянские руки не спеша, но уверенно делали свое дело. Они то сжимали, то растирали, то пощипывали посиневшие икры. Вскоре Олесь почувствовал легкий зуд под коленями, напоминающий «укусы» крапивы, потом от спины и до пят обожгло мелкими, жгучими уколами. С радостным чувством прислушивался он, как к ступням начало приближаться приятное тепло, наполнять мышцы силой. Удивительно, что именно темные, потрескавшиеся от вечного труда на земле руки хлебороба вдохнули в него жизнь.

Как только Олесь пошевелил пальцами обеих ног, окончательно уверился: еще потопчет он стежки-дорожки на земле! Поднялся. Ноги — снова живые, послушные! И от радости залился неудержимым, беззвучным смехом.

Старик довольно собрал у глаз пучочки морщин. Потом сильной рукой обхватил Олеся за талию, прижал его, как сноп, к бедру и, осторожно ступая, начал выбираться из болота. Рассерженно чавкала и брызгала из-под их ног грязища, выостренная ветром листва осоки секла по лицу, а они не спеша брели и брели, пока не выбрались на седой от пожухлой отавы луг.

После короткой передышки Олесь уже пошел без помощи. Пошел, даже не подумав спросить, куда же его ведет старик. Только когда выбрались из болотистой лощины и пересекли плантацию иссеченных осколками подсолнухов, он увидел впереди селение и спохватился: а что, если там немцы? Однако с равнодушием обреченного плелся за своим спасителем. Через сады и огороды незаметно добрались до крайней хаты, спрятавшейся среди густого яблоневого сада. Старик подкрался к ней, постучал в ставни углового окна:

— Агов, Михайло, выйди на минутку!

Вскоре появился невысокий плотный старичок с лысой головой и маленькими глазками.

— Тимоха! Ты что, не пробрался за Сулу?..

— Успею! Лучше вот еще одного прими. Можно сказать, из когтей самой смерти вырвал… Возле Гнилой Кубони на него наткнулся. Пробираюсь до Калитчиного ярка мочарами, вдруг вижу: он лежит без чувств, а ноги — в Кубоне. Поврачевать бы его надо.

— Поврачуем…

— А «крестники» мои как же?

— Отдыхают. В подсолнухах. Как солнце зайдет, поведу их на Шеки. Там надежнее на тот берег перебираться.

— Правда твоя: там надежнее.

— Может, и ты до ночи здесь перебудешь? До Дрюковщины путь не близкий, а кругом слышь что творится…

— Э, я пойду. Глядь, еще кому-нибудь пригожусь. Там же их, бедняг, по копнам да ярам…

— Ну, как знаешь. Только смотри в оба, Тимоха, время трудное.

— Да уж как бог пошлет…

Тимоха сел перед дорогой на завалинке, молча закурил. А потом так же молча поднялся, ласково похлопал Олеся по спине и, даже не спросив его имени, махнул огородами в подсолнухи. Михайло ощупал маленькими глазками осунувшееся, небритое, в багровых пятнах лицо гостя и повел его к соседнему двору, где у костра хлопотали женщины.

Как родного встретили Олеся полтавские крестьянки. Первым делом принялись его врачевать: растирать перваком ноги и спину. Он не противился. Ложился вниз лицом на только что политый кипятком житный околот, пил какую-то бурую терпкую жидкость. А когда его отвели в сарай, изнеможенно упал на душистую, хрустящую солому.

Нет, ему не хотелось спать. Он просто лежал, устремив взгляд на прилепленное к перекладине ласточкино гнездо. И не замечал ни утихающей стрельбы на полях, ни глухого стона раненых за стеной. Его разбудил мягкий бархатный голос кареглазой девушки с длинной русой косой:

— Вот одежа. Ваши условились к Суле пробираться переодетыми, — сказала и положила к его ногам небольшой сверток.

Приподнялся на локте, встретился с ее диковатыми продолговатыми глазами. Далеким, почти забытым теплом повеяло на него от этих ясных девичьих глаз! И от темных бровей, и от дерзкой ямочки на подбородке.

— Если что-нибудь понадобится, позовите, — девушка смутилась под его восхищенным взглядом. — Я тут… поблизости…

«Ну, чего ты убегаешь? Не оставляй меня одного! Побудь хоть немного, дай наглядеться на твои очи. Слышишь, мне так хочется, чтобы ты постояла немного со мной…» Но она повернулась и пошла.

— Что это за одежда? — остановил ее вопросом.

Обернулась, пожала круглыми плечами:

— Ну, сорочка, брюки… Мы тут на кутке собрали для вас.

— Послушай, у тебя нет сестры Оксаны в Киеве?

— Нет, у меня только два брата. Оба на фронте!

— А как называется ваше село?

— Это — хутор. Советский.

— Да нет, я спрашиваю: как он называется?

— Я же сказала: «Советский». Так его все уже двадцать лет называют… Тут когда-то экономия пана Самойловского была. А после революции, как панскую землю бедноте раздали, на месте экономии хутор возник. Точнее, окраина села Жданы. Но у нас ее все называют Советским хутором.

Жданы, Жданы… Где он слышал об этом селе? Что-то очень важное было связано с этим селом. Жданы, Жданы… «Передайте всем: пробираться на Жданы!..» — вдруг всплыло в памяти. И сразу перед глазами возник член Военного совета фронта Бурмистенко. Да, это его последний приказ окруженцам под хутором Дрюковщина! А потом… Олесь рывком закрыл ладонью глаза, словно снова ослепленные прожектором немецкого танка, мчавшегося прямо на беззащитных раненых из группы Бурмистенко…

Девушка подбежала, охватила его голову теплыми руками:

— Что с вами?!

Раскрыл глаза — танк исчез.

— Не оставляй меня, не то они снова явятся.

— Кто явится?

— Танки. Они всю ночь давили нас по стерням возле урочища Шумейково…

Она сердцем почуяла: этот изможденный, с преждевременным инеем на висках хлопец пережил что-то очень тяжелое. Поэтому поспешно примостилась рядом, нагнулась, как бывало, лад больным братом и начала рассказывать ему о своем селе, о растерянных на дорогах войны друзьях. Рассказывала с единым желанием — отвлечь парня от горьких воспоминаний, хоть немного успокоить. И он действительно стал понемногу успокаиваться. Тихие переливы девичьего голоса с полтавским акцентом как бы перенесли его к расцветшим берегам Сиверки, над которой он когда-то бродил вечерними сумерками в паре с Оксаной. В минуты тоски и душевных потрясений ему почему-то всегда вспоминалась именно те ночные странствия под чистыми звездами. Не романтичная, вся овеянная ожиданием неизведанных радостей Светлана и не рассудительная, сдержанная в словах и чувствах Женя Брамова приходили ему на память в крутые жизненные минуты, а простая, ничем не приметная окопница Оксана. Чем же она так пленила его за те короткие часы, когда они, усталые, подавленные известиями с фронтов, шли к Сиверке смывать с себя соленый пот?! Но где она сейчас? В какие края, на какие дороги забросила ее судьба?..

Отчаянный крик во дворе — и размечтавшийся Олесь снова на хуторе Советском. Ветром вылетела из сарая кареокая девушка. Направился к выходу и Олесь с ледяным предчувствием: неужели немцы? Однако фашистов во дворе не оказалось. Бледные, оцепеневшие от ужаса женщины замерли у котла на огне и смотрели побелевшими глазами куда-то в сад. Олесь тоже взглянул туда.

Под густым шатром грецкого ореха, чуть согнувшись на широко расставленных ногах, стоял молодой красноармеец. Стройный, широкоплечий, со смоляным чубом, он прижимал к животу обе ладони, а сквозь пальцы на гимнастерку, на сапоги струилась густая темная кровь. В его затуманенных антрацитовых глазах уже блуждала тень смерти. Блуждала, но побороть сильную волю пока не могла.

— Передайте, когда наши вернутся… Непременно передайте полковое… зна-а-амя… — беззвучно, одними губами прошептал он.

И зашатался. Неохотно, как-то мучительно долго опускался он на землю… Упал лицом в густую траву и застыл навеки…

Первым опомнился Олесь. Подбежал к бойцу, вынул из-под гимнастерки на груди пробитое осколками и обагренное кровью знамя. Женщины принесли ведерный обливной кувшин, уложили в него алое полотнище и вместе с документами погибшего Гурама Ходжалии закопали под грецким орехом. Никто из них тогда не ведал, что пройдет двадцать лет и еще одно лето, прежде чем эта реликвия снова увидит солнце, так же как не знали они и того, кому из них выпадет задыхаться в фашистских петлях, кому гореть в печах Майданека и Дахау, а кому предстоит путь в далекие края, в горькую неволю…

Гурама Ходжалию тоже схоронили под старым орехом. В серебристой тени, среди пахучих трав, как раз на том месте, где он сделал свой последний шаг на земле. Усыпали могилу пылающими астрами, обложили ее багряными осенними ветвями и, скрестив на груди руки, поникли в скорбном молчании. Поплакали женщины и разошлись по своим делам. Только Олесь остался возле украшенного цветами холмика, потрясенный мужеством молодого грузина, до конца исполнившего свой воинский долг…

…Вдруг чья-то рука легла на плечо Олесю. Он стремительно обернулся: перед ним была кареокая полтавчанка.

— Ваши уже собираются за Сулу. Скоро дядько Михайло поведет их к броду.

«К Суле? Ах да, старый Михайло в самом деле обещал проводить наших к Суле. А разве уже вечер?» Посмотрел на разбухший красноватый шар солнца, опускавшийся лениво за плантацией подсолнухов в загустевшее марево, и удивился, что не заметил, как прошел день. Неужели он столько времени просидел у могилы?..

Переодетого в слежавшееся тряпье Олеся повела кареокая полтавчанка через левады к вербам, темневшим сразу же за огородами. Шла быстро, но Олесь не отставал, не ощущая никакой усталости. Ее, наверное, всю без остатка вобрала разрыхленная земля под грецким орехом на хуторе Советском.

— А далеко до Сулы?

— Если переярками, то верст пять будет.

«Верст пять… Это пустяк. Главное, чтобы там были свои», — думал все время Олесь. Какие испытания ждут его на этих пяти верстах, ему в голову не приходило.

— Ну, вот и пришли. Ваши там, в верболозах.

Как очумевший, он бросился было к зарослям, но через несколько шагов остановился, вернулся к девушке:

— Скажи хоть, как тебя зовут?

— Татьяной, — а голос ее печальный-печальный.

— Спасибо тебе за все, Татьяна. Если буду жив… непременно разыщу и отблагодарю добром за добро!

Среди зарослей окруженцы встретили его настороженными взглядами. Десятки отбившихся от своих частей воинов строго и придирчиво прощупывали Олеся покрасневшими от недосыпания и напряжения глазами. Были тут рядовые и командиры, переодетые и еще в форме, раненые, контуженые и просто обессиленные. Все они с нетерпеливой надеждой ждали ночи.

Когда совсем стемнело, невесть откуда появился старый Михайло. В чистой сорочке под коротким заношенным пиджаком, какой-то торжественный, сосредоточенный. Грустным взглядом окинул окруженцев, сказал несколько слов о дороге к Суле и засеменил торфянистым лужком. По двое, по трое потянулись за ним и бойцы.

На краю села, где старые вербы печально склонились над мостиком через пересохший ручей, их встретила Татьяна. Увидев Олеся, бросилась к нему, припала к щеке тугими горячими губами и сунула под мышку узелок с едой.

— Береги же себя. Пусть счастливыми будут твои дороги!

Нет, еще никто так не провожал его в путь! Нашел ее не по летам огрубевшую от работы руку, прижал к своему лицу:

— Спасибо, родная. После войны я приеду… Если останусь в живых, непременно приеду…

— Счастливо вам всем!

Эта ночь не войдет в историю. Ученым не придется ломать головы над тайнами происшедших под ее покровом событий и не посвятят ей вдохновенных строк поэты. Она бесследно канет в Лету, затеряется в темных безднах прошлого, как затерялись не отмеченные значительными событиями дни, годы и даже столетия. А между тем эта глухая сентябрьская ночь породила когорту героев, которые позже удивят мир своими подвигами. Именно она стала горном, переплавившим в Присулье остатки кирпоносовских армий в полки-монолиты, которые не пошатнутся ни на Волге, ни на Курской дуге; это они вместе с другими, не менее славными боевыми соединениями сломают вражеские бастионы на Днепре и Одере и пронесут свои опаленные во множестве боев знамена к рейхстагу…

Начиналась эта ночь глухим настороженным шепотом. Неизвестно, где и кто пустил слух, что генерал Кирпонос собирает за Сулой окруженцев, но он быстро распространился тысячеголосой волной по Присулью, вдохнул надежду в сердца изверившихся, поднял на ноги раненых. Они выползали из случайных укрытий, пускались через поля и перелески, через яры и болота к спасительной реке. На перекрестках и на опушках натыкались на замаскированные вражеские дозоры — одни навеки оставались в немых объятиях земли, другие рассеивались во мраке и одолевали мученический путь в окружении. В одиночку и группками, с проводниками и просто напрямки. Шли, как на богомолье, не замечая усталости и опасностей, шли, окрыленные надеждой вырваться из огневых тисков.

Когда толпа красноармейцев, в которой был и Олесь, добралась до села Шеки, там уже было немало окруженцев. Только не нашлось среди них человека, который сумел бы сплотить их усилия и повести за собой. Тут каждый действовал по своему усмотрению. Одни валили тыны и тащили их к Суле, чтобы соорудить плоты, другие носились по дворам в поисках лодок, а были и такие, что мрачно сидели посреди улиц, уже ни на что не надеясь.

Через кладбище старый Михайло привел бойцов к своему приятелю:

— Помоги им, Егор, через Сулу перебраться.

В темноте послышался нарочитый кашель. Видно, не очень обрадовала Егора такая просьба.

— Только не раздумывай долго, Егор.

— С переправой, хлопцы, плохи дела. В Шеках через Сулу не пробраться. Пока в Княжинском дамба была… Но позавчера ее размесили бомбами. Теперь ближайший мост только в Сенче. Да и его, говорят, немец уже оседлал. В Снитине тоже немец…

— А вплавь? Разве вплавь нельзя?

— Рискованно. Слишком каверзная этим летом Сула.

— Что вы пугаете! Я Днепр свободно переплываю.

— Ну, и что с того? В присульских зарослях даже лучший пловец не выдержит. Вода нынче высокая, все стояки да камыши покрыла. Не приведи господи туда попасть. Вчера тут одни бросились…

— И что же?

— Одни пилотки на воде остались. И двухсот саженей не проплыли.

— Так, может, лодка хоть плохонькая найдется?

— Лодка? Пустая надежда. Не вы тут первые за лодками охотитесь.

— Может, плот сделать?

Тяжелая тишина. Да и для чего слова, когда ясно: на всех плотов не напасешься.

— Ты уж, Егор, что-нибудь придумай. Не сидеть же им тут, пока герман нагрянет.

— Известно, не сидеть… Вот вам мой совет: идите на хутор Стенку. Там Сула неширокая и в сухих берегах. За рекою, в селе Ломаки, днем еще наши были.

— Чего ж ты сразу про Стенку не сказал? Забиваешь баки черт-те чем!

— А потому и не сказал, что под Стенкой Сула колена крутит. И такие там водовороты…

На окруженцев это предостережение никакого впечатления не произвело:

— Как туда попасть?

— Известно, мне придется вас вести. Но подумайте: место там опасное.

Чудак старик! Ну кто станет раздумывать, увидев хоть малейший, хоть шаткий мостик, который может вывести из беды? «Будь что будет, а тут не останемся», — думали бойцы. Без колебаний, без сомнений поднялись на ноги. Егор, лица которого они так и не разглядели, опять деланно закашлял и, даже не предупредив своих домочадцев, зашагал с бойцами в темень. Вслед за ним пошел и Михайло. Зачем он пошел с ними к Стенке, никто не знал. Видимо, по привычке всякое дело доводить до конца.

— Куда, братцы? — послышалось, как только вышли на улицу.

— Переправу искать.

К группе присоединились двое. Немного погодя прибилось еще трое. За село они уже вывалили почти сотенной толпой.

Проводники сначала шли напрямик под лобастым пригорком, стернями, спадавшими к присульским равнинам, потом круто взяли вправо, к прибрежным кустарникам. Шли быстро, все время настороженно поглядывая на мрачный хребет косогора: не вылетит ли оттуда, случаем, ракета, не застрочит ли вражеский пулемет? Но на горке — спокойно. Даже ветер и тот почему-то притих. И немеют сердца, слезятся от напряжения глаза.

Впереди, на фоне темного неба, вырисовывалась черная стена. Зашуршали под ногами сухие листья — начинался лес. По толпе прокатилась волна вздохов: теперь косогор уже не страшен.

Но Олесь почему-то не почувствовал облегчения. Напротив, с каждым шагом его все больше охватывала безотчетная тревога. Кто-то неведомый настойчиво отрывал его от этой толпы, советовал отправиться иными дорогами. Но проводники уже потянули за собой колонну через буерак, и Олесь оказался в первых рядах.

— Трясина! Переходить по настилу, — глухой голос Егора.

Но кто мог разглядеть тот настил! Бойцы двинулись прямо через болото. Хорошо, что оно было мелкое и неширокое. Олесь тоже перебрался вброд. И вот бойцов уже обступили ветвистые, хмурые деревья. Идти стало трудно. Приходилось пробираться на ощупь сквозь цепкие заросли. Крапива огнем обжигала им руки, лица, а чаща рвала старенькую одежду. Ветви над головами без устали нашептывали:

— Тиш-ш-ше… тиш-ш-ше… не спеш-ш-ши…

От напряжения у Олеся звенело в висках. С замиранием сердца он ждал встречи с Сулой. Наконец потянуло влагой, посветлело. Лес кончился. Впереди качнулся туман.

— Ну, вот и пришли, — голос Егора. — Переправляться лучше всего тут.

— А где же хутор Стенки? — спросил кто-то недоверчиво.

— Миновали. За Гнилым поточком остался.

— А Ломаки где?

— Ломаки на той стороне. Как переберетесь, возьмите немного левее. Только старайтесь, чтоб не потянуло за течением. Там колдобины и водовороты. Пересекайте Сулу поперек, только поперек…

Осенние утра коротки. Не успели синие туманы уйти в свои тайные укрытия, как поблекшее небо покрыло все вокруг серебристым лаком. Застывая на заиндевелых травах, лак этот постепенно становился свекольным, румяным. И как только погасла на небе последняя звезда, вспыхнул пожаром, засверкал огненными иголками.

Сияние первых лучей ослепило Олеся. Он приложил к глазам ладонь, огляделся вокруг — нет, не спешат на хутор ночные побратимы. Поднявшись на ноги, побрел туннелем лесной дороги, тянувшейся по дну оврага. Олесь и не подумал, куда выведет его эта дорога. Вслушиваясь в отдаленное бормотание канонады, выбрался на опушку. Недалеко пролегала дорога, а за нею — необозримые поля. Что же делать дальше?

К людям, которые проводили бы глухими местами к Жданам, легче всего, конечно, добраться именно столбовой дорогой. Но пойти по ней значило бы наверняка столкнуться с немецкими разъездами. Пускаться напрямик полями тоже небезопасно.

Выйти из лесу Олесь так и не решился. Поразмыслив немного, двинулся назад, чтобы пересидеть день где-нибудь в чаще. Вскоре попал в заросли терновника. Ни прорваться сквозь него, ни перешагнуть. Олесь присел и увидел среди серых сумерек солнечный колодец. Полез туда. Среди терновника — небольшая ямка, видимо, след от выкорчеванного пня. Главное, скорее бы заснуть. Забыть все и заснуть, чтобы набраться сил перед ночной дорогой.

Однако уснуть Олесю не пришлось. Еще не успело подняться лесом солнце, как от тракта долетели голоса и металлическое позвякиванье. Олесь прислушался. С каждым мгновением теплело в груди: свои! Как на крыльях, помчался на опушку. Там действительно были свои. Вооруженные, в форме, они вповалку лежали на дороге, что вела к хутору.

— Откуда, товарищи?

Острые взгляды погасили в его сердце внезапную радость. Покрасневшими, опухшими от бессонницы и усталости глазами бойцы осматривали его придирчиво и враждебно.

— Я от своих отстал. Ночью. На Суле…

Тишина стала еще гуще. Олесю показалось, что эти люди, подозревают его в самом тяжком, что обычными словами уже не развеять их недоверие. А что, кроме слов, мог он выставить в свою защиту?

Как вещий сон, как предупреждение, выплыла в его воображении исковерканная, заляпанная бурыми пятнами стена броварского пакгауза, к которой был приставлен посиневший военный со связанными руками и сорванными петлицами. О, сколько слов высыпал он за минуту, в течение которой равнодушные дула винтовок нащупывали его сердце. Возможно, он действительно не был виноват, но ему не поверили. Треском выстрелов перечеркнули все слова…

Как вдруг из-за кустов послышалось:

— Химчук — ты? Как тут очутился?

Голос этот был для Олеся мостом к спасению. Но кто его звал, как ни силился — не мог разглядеть. Лица бойцов дрожали, плыли перед его близорукими глазами, как будто он смотрел на них сквозь заплаканное оконное стекло. Военный в командирской фуражке выбрался из-за кустов. Бойцы услыхали:

— Лейтенант Савченко?! — и Олесь вцепился в могучие плечи своего бывшего провожатого, с которым измерил недавно нелегкий путь от Киева до Пирятина.

— Ты почему один? Что это за декорация на тебе? — удивился лейтенант.

— Не спрашивай: это долго. Скажи лучше: откуда вы? Не из-за Сулы?

— Нет, брат, мы из Сенчи. Целые сутки держали там мост через Сулу. Думали, окруженцам понадобится. Но не удержали. Сегодня ночью нас выбили оттуда. Танки пустили и выбили. Не было у нас ни пушек, ни гранат… Генерал Багров решил захватить переправу в Шеках.

— В Шеках нет переправы.

Вокруг проворно поднимаются головы. Десятки глаз снова скрестились на Олесе.

— Переправу в Шеках начисто разбомбили. Я недавно оттуда.

— Собственно, я точно не знаю, какой маршрут наметил генерал Багров, — нашелся Савченко. — Возможно, мы держим курс совсем не на Шеки.

— А ты как оказался у Багрова? По-моему, ты же входил в…

— Я действительно входил в ударную группу генерала Баграмяна. Но кто сейчас знает, куда судьба забросит его через час? Вот так и у меня вышло…

Печальным было повествование лейтенанта. Только теперь узнал Олесь, какой ценой пробила ударная группа Баграмяна в селе Вороньки проход для отступления Военного совета и штаба фронта. Но слишком задержалась в пути штабная колонна; когда она добралась до Вороньков, горловина для прохода опять была закупорена вражескими танками. И напрасно шли ни связь посыльные генерала Баграмяна, напрасно гибли они на подступах к речонке Многа: немецкая оборона укрепилась на том рубеже, разделив смертельной лентой колонну пополам.

На поиски штаба и был послан среди ночи лейтенант Савченко. До утра плутал там и сям, пока не прибился к остаткам дивизии генерала Багрова, прорывавшейся от Лохвицкого шляха к Суле. Поскольку уже не было никакой надежды разыскать ни штабную колонну, ни ударную группу, Савченко остался в штабе дивизии. Генерал Багров, узнав о трагической судьбе Военсовета и штаба фронта, немедленно отдал приказ осуществить стремительный марш-бросок к Суле, чтобы обеспечить переправу окруженным войскам. Среди хаоса, который уже поднялся в огненном котле, гитлеровцы не ожидали встретить боеспособные советские части. Багровцы без больших потерь пробились к Сенче и после короткой ожесточенной стычки овладели деревянным мостом.

— Полтора суток мы удерживали его. Но так и не дождались штабной колонны. И связисты не напали на ее след. Что произошло с руководством фронта, не представляю. Правда, есть сведения, что генерал Кирпонос с группой командиров все же переправился через Сулу…

— Нет, он не переправился. Генерал Кирпонос уже никогда никуда не переправится…

— Ты что? Своими глазами видел.?.. — Савченко бросил на него такой взгляд, что Олесю трудно было решить: говорить горькую правду или лучше умолчать. Однако не успел он принять какое-либо решение, как прокатилась команда:

— Вперед! Вперед!

С трудом поднимались на ноги утомленные бойцы, тяжело двинулись лесной дорогой к Суле. Этот поток подхватил и Олеся. Ему сразу же бросилось в глаза, что воины багровской дивизии совсем не похожи на его вчерашних случайных спутников. Ни растерянности в их глазах, ни обреченности. Как будто это не они совершили отважный рейд среди белого дня к Сенче, как будто не они удерживали полтора суток там мост через Сулу и разметали сегодня на своем пути все вражеские засады. Что ж это за люди, которых не разъединил ни страх, ни огонь, ни усталость? Кто тот генерал, что сумел вдохнуть в их сердца столько силы и энтузиазма? Обо всем этом хотелось Олесю расспросить Савченко, но тот опередил:

— Ну, так расскажи, что произошло с генералом Кирпоносом?

«Что произошло?.. — Перед глазами Олеся сразу же проплыли криница под столетними липами на дне лесного оврага, распластанное тело командующего и большое, непривычно тяжелое солнце над горизонтом… — Как рассказать обо всем этом?»

— Штаба фронта более не существует, — сказал и сам ужаснулся этих слов. — Точнее, командующего фронтом нет в живых. Он погиб позавчера под хутором Дрюковщина. В лесной балке. Мы прибились туда к концу той ночи, когда была потеряна связь с ударной группой генерала Баграмяна… — И полились горячим потоком из уст Олеся слова, которые некому было вылить за прошедшие дни. О ночном встречном бое штабной колонны, о том, как вражеские танки окружили ее в лесном урочище, о бесплодных штыковых атаках и гибели сотен бойцов и командиров, о приказе Бурмистенко и ночной охоте фашистских танков за выбирающимися из лесного оврага окружениями. Он не замечал, что вокруг него все теснее и теснее сжимается живое кольцо, что голова помрачневшего Савченко все ниже и ниже опускается на грудь.

До хутора Стенка было уже совсем близко, последовала новая команда: привал! Бойцы вповалку упали на землю, но Олесь не заметил, чтобы кто-нибудь из них смежил веки. То тут, то там слышалось приглушенное:

— Так вот какая судьба постигла генерала Кирпоноса…

— И как это могло случиться?

— Кто же теперь будет командовать войсками?

— Командиры найдутся. Вот хотя бы наш генерал Багров.

— Оно-то так, но куда же теперь нам деваться. Ведь за Сулой тоже, выходит, немцы…

И снует над лесом тревога, бросает зловещую тень на почерневшие лица бойцов.

— Хотя бы воды глоток…

— Неподалеку отсюда хуторок, криница там… — поспешил сообщить Олесь. — Я провожу, если хотите.

Несколько окруженцев пошли за ним к Стенке. За пепелищами, у болотца, нашли криницу, опустились на колени, припали к ней пересохшими губами. Потом разбрелись по заросшим бурьянами огородам, стали собирать перезревшие огурцы, помидоры. Олесь зашел в хату, где утром забыл узелок с харчами, подаренными кареокой Татьяной из хутора Советского. Перекусив, прилег под старыми вишнями и, довольный, что его наконец прибило к надежному берегу, уснул. Тут на него и наткнулся под вечер лейтенант Савченко.

— Ты здесь? — в глазах Марата застывает ужас.

— Как видишь. А что?

Савченко настороженно озирается и шепотом:

— Тебя весь день разыскивают.

— Кто? Зачем?

— Катай отсюда, не оглядываясь. Слышишь? Немедленно беги куда глаза глядят. Тебя должны расстрелять!

— Меня?.. За что?! — А перед глазами опять возникает искореженная, вся в бурых пятнах стена пристанционного броварского пакгауза, а под ней — смертельно бледный боец без пилотки и пояса. — Ты что говоришь, Марат?

— Я сам слышал приказ генерала Багрова.

— Но за что?

— Пень вербовый! Да знаешь ли ты, что натворил своими россказнями о трагедии генерала Кирпоноса и штаба фронта? Половины бойцов уже недосчитываемся! Идут как будто пить воду и разбегаются кто куда. До сегодня они жили надеждой, что за Сулой командование формирует новые армии, а ты…

— При чем же тут я? Разве я виноват в том, что…

— Объективно ты развалил наш отряд. Чтобы сберечь костяк дивизии, у генерала Багрова не дрогнет рука пустить в расход любого. Выдадут тебя за немецкого шпиона и оком не моргнут — расстреляют.

— Ты вправду?

— Да ты что?.. Думаешь, в такое время с тобой шутить будут? Мой долг — арестовать тебя и доставить генералу. Но… Я тебя не видел, не встречал. Понял?

— Спасибо! Спасибо, Марат. Я никогда не забуду этого…

— Благодарностей не надо. Не такой я добрый, как ты думаешь. Не такой. До Сенчи даже не задумался бы: арестовать тебя или нет. А сейчас… Сейчас все мы уже не те, что были раньше. Тверже к врагам и великодушнее с друзьями… Ну, иди! Но не попадайся мне больше на глаза!

Не оглядываясь, Олесь стремглав бросился огородами к поросшему верболозами болоту…

Где блуждал Олесь после встречи с лейтенантом Савченко, знает лишь темная сентябрьская ночь. На рассвете следующего дня он прибился к какому-то селу. Но заходить туда не решался. А вдруг там фашисты! Присел в бурьянах на холмике неподалеку от околицы и стал прикидывать, куда же завели его дороги. Не верилось, что снова попал в Жданы, хотя торфянистые луга, левады, подпоясанные шеренгой яворов, и показались ему знакомыми. Вот где только старые дуплистые вербы? Они ведь должны сторожить у дороги. Именно там догнала его Татьяна. Но как ни вглядывался в рассветные сумерки, верб так и не увидел. Наконец решил осторожно пробраться в село испросить у доброго человека, где дорога на Жданы.

Земля тихо умывалась серебристым рассветом. Так тихо, что Олесь даже слышал, как тонко похрустывает под ступнями покрытая изморозью густая отава. Неизвестно что произошло за Сулой, но со вчерашнего вечера канонада перестала тревожить ночную тишину. И надсадный рев моторов в небе захлебнулся, как будто бои, набесившись досыта по полтавским полям, упали замертво, в Засулье, побежденные тяжелым сном. Правда, Олесь не очень верил этой разомлевшей предутренней тишине. Остерегался ее еще с того августовского рассвета, когда, убаюканный предутренней дремотой на стенном хуторке, он с Андреем Ливинским и Костей Приймаком очутился в лапах гитлеровцев.

Перебравшись через густо заросшую репейником, лебедой и чернобыльником придорожную канаву, попал на капустное поле. Вдали, за огородами, темнели сады, а за ними угадывались сельские усадьбы. Олесь тенью прошмыгнул к темному кусту, издали напоминавшему разлапистый густолистый орех. И тут земля заходила под ним ходуном — это был замаскированный ветками немецкий танк. Метнулся к другому кусту — тоже обложенный ветвями вражеский танк. Было яснее ясного: в этом селе затаились фашисты. В груди Олеся мгновенно стало пусто и холодно. Так холодно, как будто все там покрылось инеем.

«Вот и убежал от расстрела! Вот так убежал…» — какая-то неодолимая сила потянула его назад, на луга, к ивнякам. Однако он не бросился туда со всех ног, а, умудренный опытом, обвел взглядом ближайший сад. И то ли ему показалось, то ли в самом деле ветки на одном из «кустов» едва заметно зашевелились. «Если патруль — мне конец!..» Сердце гулко отсчитывало секунды, а вспышки выстрела все нет и нет. И ветки как будто больше не шевелятся. Олесь стал на цыпочках пятиться. Осторожно, как по натянутому канату. Только не к лугам, а в глубь сада. Темные очертания замаскированных танков постепенно отдаляются, отдаляются. Когда ноги увязли в разрыхленной почве, остановился. Присел, огляделся. В каких-нибудь полусотне шагов заприметил хату. «А что, если там немцы? Когда в садах земля прогибается от танков, то хаты непременно трещат от солдат. Вот если бы поблизости подвернулся стог сена…»

Олесь приглядывается к каждой тени — нет, не видно никакого сена. Картофельной ботвы на грядках сколько угодно, но это такие мизерные кучки, что в них и курице не спрятаться. У Олеся одно-единственное желание: найти сарай и там укрыться. Он не сводил глаз с окон приземистой низкострехой хатки: кто там? Согнувшись, подкрался уже было к крыльцу, как внезапно звякнула задвижка наружной двери. Он отпрянул в сторону. И в то же мгновение заметил укрытие — между стеной хлева и прислоненными к ней кукурузными снопиками, выставленными рядочком сушиться. Вряд ли даже ветер когда-нибудь залетал в этот закоулочек с такой быстротой, с какой шмыгнул туда Олесь.

На пороге послышались шаги. Он сердцем почуял: вражеские. Вот они стали приближаться к хлеву. «Наверное, заметил, гад. Догадается ли развалить снопы? Догадается или нет?..» Но немец и не думал никого искать. За ним зачастили другие. По беззаботному смеху Олесь понял: немцы не догадываются о нем. Иначе не подтрунивали бы так беззаботно над каким-то рассеянным Гюнтером, не плескались бы так долго в воде. Из отдельных фраз можно было догадаться: они готовятся к маршу.

Скоро у Олеся стала неметь правая нога, потом — и рука. Но у него и в мыслях не было повернуться, — на малейшее движение высохшие кукурузные листья отвечали таким шуршаньем, что останавливалось сердце. «До каких же пор они будут возиться? Пусть бы уж трогались в свой путь…» — молил неведомо кого Олесь. Но вояки пока не спешили уходить. Играли на губных гармошках, распевали про Лили Марлен, а о марше как будто и забыли. А он должен был ждать…

Очнулся, когда солнце уже повернуло с полудня. Было тихо и тепло. Только где-то на грядке лениво шуршала пересохшая ботва, как будто по ней пасся скот. Выглянул. Увидел сухощавого старого человека. Прихрамывая, тот вытягивал из земли стебли подсолнечника и стаскивал в кучу.

— Дядьку, а дядьку!

Старик оторопело завертел головой. Было видно, как наежились его желтые прокуренные усы.

— Можно вас на минутку? Подойдите к хлеву.

Желтоусый выпускает из рук охапку стеблей:

— И отсюда услышу, не глухой.

— Да не бойтесь, я свой.

Старик оглядывается, сердито сплевывает.

— Своих уже нет. Были, да все сплыли.

— Что это за село?

— Что за село? А то, что вы протранжирили… Исковцы называется.

Исковцы… Нет, такого Олесь не слышал.

— А до Жданов далеко? Сколько верст будет?

— Не мерил. Не знаю.

— Вы не могли бы мне помочь до Жданов добраться?

— Хватит, напомогался! Все равно расползаетесь, как мыши.

«Кулак! И рожа у него кулацкая. Такой, не задумываясь, выдаст фашистам». И невольно в памяти Олеся встает вислоухий, благообразный дедусь, который выдал их с Андреем и Костей оккупантам. Только тот хоть льстивостью прикрывал свое продажное нутро, а этот даже не скрывает. Впрочем, для чего ему скрывать, когда повсюду столько немцев…

Во дворе злорадно заскрипела калитка.

— Отченашенко! — послышался чей-то голос.

Желтоусый заковылял навстречу гостю. Олесь слышал их гомон, но о чем шла речь — разобрать не мог. Одно он знал твердо: раз на усадьбе немцы — его судьба уже решена. Старик непременно выдаст. Даже представлялось, как застучат настороженные шаги и тот же голос прикажет вылезать. И ему ничего не останется, как подчиниться.

Поблизости действительно послышались шаги, прозвучал и властный приказ:

— Вылезай!

«Ну, вот и все! Как просто все кончается…» Олесь оставил свое укрытие без страха и колебаний. Странно, но именно в это мгновение он постиг, что уже перешагнул межу, за которой нет места страху. Как же он был удивлен, когда увидел во дворе одного Отченашенко.

— Живо в хлев!

«В хлев?.. А зачем в хлев?» Однако он поспешил в сарай, где остро пахло сеном и свежим молоком. Отченашенко — за ним. Выкатил из-за двери старенький возок, перевернул колесами кверху, достал из тигля на матице мазницу:

— Смажь оси, я сейчас, — и вышел во двор.

Вернулся с двумя лопатками и торбой за плечами. Кинул на землю, вытащил из замасленного футлярчика бритву.

— Подойди-ка!

— Не понимаю, что все это…

— Молод все понимать. Побриться бы тебе не мешало. Ишь, как из пещеры вылез.

«И впрямь, как из пещеры, — Олесь провел ладонью по щекам. — Верно, с неделю прошло, как брился. В Городище на завалинке и бритву оставил. А с такой щетиной на улицу лучше не доказываться».

— Что вы собираетесь со мной делать?

— Из пекла хочу вывести. Мне только что велели под Дрюковщину идти. Трупы закапывать, Вот и хочу попробовать. Иначе тебе отсюда не выбраться. Тут же у них пункт сбора пленных. Все входы и выходы охраняются…

Побритый, в потрепанном ватнике с чужого плеча, отправлялся Олесь с Отченашенко в рискованный путь. До сих пор он метался по оккупированной территории ночами, а вот настало время глянуть опасности в глаза средь бела дня. Исковцы как будто вымерли. Крестьян ни души. Поваленные плетни. Закрытые ставнями окна. Опустевшие дворы…

— Не подавай вида, что ты нездешний. За сынка сойдешь.

Но солдатня и не думала обращать на них внимание. С засученными рукавами пришельцы возились возле бронемашины, шумели у походных кухонь. И всюду — цыгыканье губных гармошек, как будто в селе было какое-то гульбище. Но до Олеся долетали и другие звуки. Протяжные, глухие, исступленные.

— Наши раненые стонут. Их, несчастных, свезли со всех сторон… в конюшню. А там же мухи. Черви, говорят, в ранах завелись…

На перекрестке, в центре села, их встретил здоровенный мужик с нарукавной повязкой.

— Кто это, Отченашенко? — указал на Олеся массивным подбородком.

— Ты что, не узнаешь? Племяш из Гольцов.

Здоровяк бесцеремонно ощупал хлопца своими выпуклыми глазами.

— Документы имеешь?

— Ты как маленький, Никифор, — пришел старик на выручку Олесю. — Ну, какие могут быть документы, когда он скрывался у меня от армии. Погляди, как сдал.

Никифор гигикнул, толкнул по-приятельски Отченашенко под бок:

— А ты скрытный. Я все думал: чего это у тебя всегда хлев на замке… Что, вдвоем копать будете?

— Вдвоем легче.

— Валяйте. Только пропуска вечером сдадите.

Из села выбрались легко. Немецкий патруль, похаживавший у крайней хаты, увидев синенькие бумажки с черным орлом вместо печатки, махнул рукой: идите, мол. И они пошли, не оглядываясь. Когда село скрылось из виду, Отченашенко остановился, вытер вспотевшее лицо рукавом полотняной сорочки.

— Слава богу, пронесло. И не думал, что Никифор так легко отвяжется.

— Кто он?

— Разве не видно? Погань крученая. Из армии сбежал и скрывался по конопляникам, очищая чужие погреба. Не успели немцы в село войти, а он уже повязку нацепил. Теперь возле них, как пес, вьется. День и ночь по дворам носится, все вынюхивает да высматривает. Будет нам еще беды от него.

— Кулак, наверное?

— Где там! Кулаку тоже ум нужен, а это отброс — не человек. Трутень, лежебока, легкой житухи искатель…

— А чего ж его раньше не осадили?

— Осаживали, да, выходит, не из тех, кого надо. А вот с такими, как он, цацкались. Хотели из щепки матицу сделать. Но щепка всегда щепка.

…Распрощались они в чистом поле. Там, где от дороги на Дрюковщину откололся и побежал вправо серый рукав большака.

— Слушай, Олесь, уноси ноги отсюда как можно быстрее, — советовал ему Отченашенко по-отцовски. — В Присулье не сносить тебе головы. Сейчас окруженцы отовсюду тучей идут. А немцу только этого и надо: выставили засады и набивают лагеря пленными. Мой тебе совет: бери возок и пробирайся за Лохвицкое шоссе. Пропуск поможет.

— А вы как? Полицай же приказал сдать вечером оба.

— Насчет полицая — уж моя забота. Лучше возьми вот справку для большей надежности. За день до войны сыну моему в сельсовете выдали. На учебу в Киев собирался. Понадобится, может. Только запомни: отныне ты мой сын. Где бы ни спросили, называйся Отченашенко. И еще запомни, как молитву, свой путь. Ты идешь к тетке в Богодаровку. Понял? В Богодаровку. Скажешь, хата в Исковцах сгорела. Тут пожары лютые были. Как до Богодаровки добраться? Дойдешь, значит, дорогой до Лохвицкого шоссе — а ты его легко узнаешь — и свернешь налево. Та дорога и выведет к Хейловщине. А потом — и на Богодаровку. Потом старайся пробиться за Хортицу. Не забудь, за хутор Хортицу. Там пойдут места малолюдные, лесистые, немец туда так просто не сунется со своей техникой. Пересидишь на хуторах, пока все это немного уляжется, а дальше видно будет. Кстати, ты откуда родом?

— Издалека, батьку, из самого Киева.

— В самом деле далековато.

— Да мне бы хоть до Трубежа добраться. Там у меня найдется приют. Не слыхали, далеко отсюда Трубеж?

— Не скажу. Слыхать слыхал, что есть такая местность, но где именно, не скажу. Да это не беда: люди куда хочешь дорогу покажут. Ну, а теперь иди. Храни тебя господь!

И Олесь пошел.

Поле как пустыня. Сколько видит глаз, нигде ни души. Лишь ветер поднимает на дорогах черную пыль да поют однообразную и бесконечную песню колеса. Да еще подпевают по обочинам порыжевшие придорожные бурьяны и все грозят тоненькими пальцами, как бы предупреждают об опасности.

В степном овраге, над пересохшим ручьем, его догнала автоколонна. Тупорылые автомобили, набитые солдатами, ехали медленно, как на ощупь. Олесь замер в сторонке, зажав пропуск в руке, готовый сразу же предъявить его. Но немцы даже не взглянули на него. Проехали, как мимо дорожного столба. За оврагом опять догнали машины с солдатами. И опять никто не остановил его, не спросил документов.

Наконец и Лохвицкий шлях. О, лучше бы никогда не видать таких дорог. На фронтовых дорогах Олесь не был новичком: от Киева аж до Пирятина мерил он их локтями и всего навидался. Но то, что увидел в каких-то двадцати километрах от Лохвицы… Тут было настоящее кладбище брошенных машин, пушек, подвод, танков. Покореженные, обугленные, опрокинутые, как экспонаты варварского музея, тянулись он и вдоль дороги нескончаемыми рядами. Вокруг мертво чернела опаленная земля, висел едкий запах гари и густой сладковатый смрад…

Олесь не спрашивал, кто и почему оставил всю эту технику, он видел, как мучительно умирали в окружении кирпоносовские полки. Однако старался все запечатлеть в памяти. Ибо твердо знал, что придет время, когда соотечественники непременно оглянутся назад, на эти дни, чтобы трезво понять жестокие неудачи. Только как запомнить тысячи и тысячи осколков великой трагедии? Как постичь мысли тех, кто остался навечно лежать в полтавской земле?..

«Где ты, моя последняя дорога?.. Зачем убегаешь, куда прячешься? Я ищу тебя, как никто и никогда еще не искал. Ну, покажись же наконец, прекрати мои муки!» — из последних сил поднял Олесь помутневшие глаза, но впереди лишь пелена дождя.

Не заметил колдобины, споткнулся. Ткнулся лицом в землю, но, как ни странно, боли не почувствовал. Словно упал не на утрамбованную копытами землю, а на перину. Такую мягкую, такую сладкую, что хотелось лежать на ней, не вставая, хоть тысячу лет. Однако он стремительно вскочил, взвалил на плечи полубессознательного спутника и опять рысцой вдоль оврага.

— Шнель! Шнель! — вьется над ним команда.

Олесь даже не слышит этих окриков. Он знает одно: нужно во что бы то ни стало добраться до битого шляха. И как можно скорее — не останавливаясь. Он хорошо слышал разговор конвоиров у криницы. Им, видимо, тоже порядком опротивело просто так слоняться по полям и равнодушно пристреливать раненых. Они жаждали развлечений. И вот теперь побились об заклад между собой: добежит их пленный до дороги с раненым на плечах или нет? Ставка же была настолько высокой, что просто с трудом верилось. Поэтому Олесь старался думать о чем угодно, только не о ней. Так было легче. Вот опять споткнулся. И опять встал.

— Жилистый, дьявол! — доносится до него насмешка, в которой слышится и зависть.

Олесь и сам удивляется, откуда у него силы берутся. Ведь совсем недавно он был обузой для отряда Гейченко, связывал по рукам и ногам лейтенанта Савченко на прилуцкой дороге, а тут бежит по ухабистой толоке под дождем, да еще с такой ношей на плечах… Причем бежит, ясно понимая, что каждый шаг — это шаг к смерти. Но не страх гнал его впереди сытых немецких лошадей, не надежда на спасение придавала силы. Его держала на ногах ненависть. Он знал, что стоит ему только свалиться, как больше уже никогда не поднимется, станет «выигрышем» того головастика-гитлеровца. Чтобы не стать такой добычей, у него оставалось одно — бежать. И он бежал, бежал, бежал. Пока до его слуха наконец не донеслось:

— Что ж, ефрейтор, ты выиграл!

— В этом я и не сомневался.

— Послушай, а может, ты все-таки отдашь их мне? Хочется узнать, из какого теста сделаны эти азиаты.

— И не проси, Курт. Нарушать слово — не в моих привычках.

— Но не бросать же их…

— О-ха! Да куда они денутся? Можешь положиться на мой опыт… В Польше мы не раз так делали: несколько километров прогоним такое быдло перед лошадьми, а потом пускаем «на волю». Ни один не удрал! Все падали замертво от неожиданности. Вот увидишь, что и этот больше шагу не ступит. Будет лежать, пока наша похоронная команда не пристрелит.

Свист нагаек — и кони проносятся мимо, опалив Олеся горячим дыханием. И только теперь он заметил, что стоит посреди грунтовой дороги. «Неужели они действительно отпустили? Неужели?..» А конский топот все дальше и дальше… Воля! У Олеся единственное желание — перейти эту проклятую дорогу. Но мир вдруг крошится, опрокидывается. Последнее, что остается в сознании, — это отдаленный смех всадников.

…Опомнился уже в колонне, взбиравшейся по склону оврага. Незнакомые люди вели его, поддерживая под руки. Раненого командира с обожженной щекой рядом уже не было. И дождя не было. Только чавкала под ногами грязь да слышались то и дело выкрики:

— Шнель, швайне! Шнель!

У Олеся раскалывается голова. А грудь сушит горячий ветер. Хочется припасть к взболтанной сотнями ног дорожной луже и пить, пить, чтобы загасить бушующее пламя внутри. Но чьи-то руки крепко держат его, не дают припасть лицом к земле.

— Крепись, недалеко село.

— Недалеко?

— Вон там, на буграх…

Он вытягивает шею, щурится. Но нет, не видно никакого села. Между мокрыми затылками мерещится только стрела колодца. Да деревянное ведро на срубе. Такое же, как в Исковцах на перекрестке.

— Не вижу. Я без очков ничего не вижу.

Из-за плеча появляется жилистая рука. В грязных исхудавших пальцах очки. В простенькой железной оправе, но с чистыми, не помутневшими в ненастье стеклышками.

— А ну, глянь.

Олесь взглянул и впервые за много дней увидел далекий горизонт. Правда, от него веяло грустью, безнадежностью. Серые, непомерно распухшие громады туч давили, смазывали сумерками край земли. И все же на далеких холмах виднелись милые сердцу белоликие хатки. Никто в колонне не знал, что их ждет в том селе, но все стремились побыстрее до него добраться.

В село они не попали. В каких-нибудь полутора-двух километрах от него конвоиры неожиданно повернули колонну влево и повели ее по стерне к крутым косогорам, местами разъеденным глубокими оврагами. Возле одного из них, отгороженного от полей колючей проволокой, пленных остановили. Разбили по парам, пересчитали и, угостив напоследок каждого пинком, загнали за ограду.

— Ну, вот и кончились походы, — вырвалось печально у кого-то.

— Вы только поглядите, куда загнали нас, гады!

— Да, отсюда выхода не будет. Нора!

Олесь оглянулся: настоящая нора! Казалось, она была выдавлена в горе носком гигантского башмака. Наверное, столетиями местные жители брали отсюда глину, пока не образовалась на этом месте глубокая яма с грозно нависшими, потрескавшимися стенами, на которых виднелись следы многочисленных обвалов. В яме было полно невольников. Они толпились у ограды, бросая безнадежные взгляды на полоску серого неба над головой. К вновь прибывшим никто не проявлял никакого интереса. Однако стоило Олесю примоститься у ограды, как на него сразу зашипели:

— Куда лезешь? Не видишь, что место занято?

Хотя свободное место и было, он не стал спорить. Скользя, доплелся под выпуклый глинистый выступ, где в раскисшем месиве вповалку лежали раненые. Тут никто ни на кого не шипел, каждый был занят самим собой. Белокурый юноша в шерстяной командирской гимнастерке, разметав худые, почти детские руки, настойчиво звал в забытьи какого-то Комарова из двадцать шестой… Желтолицый пожилой человек с лысиной во все темя торопливо крестился, бубнил вслух молитву… Кряжистый кавалерист ожесточенно срывал зубами с рук гипсовые повязки…

— Браток, пожевать ничего не найдется? — дернул Олеся за штанину боец с забинтованным лицом.

Олесь вытащил из кармана корку, чудом оставшуюся после обыска у криницы, и подал больному. И сразу к нему потянулись десятки рук:

— И мне. Хоть крошку…

— И мне… Поверь, третьи сутки ничего во рту не держал.

— А табачку не найдется?

— Воды, умираю!

Чем мог помочь Олесь этим людям? Присел под мрачным глиняным навесом. Ему не хотелось ничего ни видеть, ни слышать. Он и в самом деле не замечал, как к ним прибывали все новые партии пленных и как опять припустил дождь…

— Слышите, я никогда не прощу себе! — этот отчаянный крик вернул Олеся к действительности. Но над оврагом уже опустились сумерки, поэтому разглядеть, кто кричал, было невозможно. Да и никому не было дела до кричавшего. В каждом еле-еле душа держалась. — Не прощу никогда! — снова захлебывается тот же голос. — Я никчемный трус… Я имел возможность покончить с собой… Но… Слышите, я жалкий трус!..

— Идиот! — послышалось ему в ответ. — Уж коли так приспичило на тот свет, бросайся вон на ограду. Они вмиг тебя продырявят. Ну, чего же сидишь?

— Прикусил бы язык. Видишь, человеку тяжело.

— К черту оправдания! А кому сейчас легко? Что же, по-твоему, все мы должны ныть?

— Ты прав: хныканье — не выход…

Последовал вздох. Вскоре залегла гнетущая тишина. Даже раненые и те примолкли, перестали стонать. Видимо, с ужасом думали о предстоящей ночи под холодным осенним дождем. Для кого-то из них она будет последней.

Около полуночи загрохотал гром. Одиночный, немощный и совсем неожиданный в такую позднюю пору года. Глухое эхо прокатилось по округе — и вдруг зашумело, захрипело над головой. Ливень! И уже не ручьи, а настоящие потоки хлынули по глинистым стенам карьера, застучали по согнутым, задубевшим спинам. Пленные ежились, кутались в насквозь промокшие шинели. Про сон забыли. Осталась одна-единственная забота: сберечь в теле хоть капельку тепла.

Ливень уже стихал, когда откуда-то по глинищу пронесся истошный крик:

— Вода! Тонем!

Глинище ответило паническим ревом. Кто только мог срывался с места и бросался вслепую наутек… Куда бежать, где искать спасения, никто не знал, но все толпились, кричали, куда-то спешили. Во тьме натыкались друг на друга, падали, топтали раненых. Хрип, брань, стоны, проклятия…

И вдруг надо всем этим: ата-та-та!!

— Ложись! — крикнул кто-то из пленных.

Попадали, кто где стоял. Затихли. А пулемет продолжал свирепствовать, захлебываться. Комки глины посыпались на головы: значит, бьют прямо по стенам.

Наконец стрельба стихла. Но подниматься уже никто и не думал. Лежали вперемежку — живые и мертвые. А дождь все лил и лил…

Эта ночь действительно оказалась последней для очень и очень многих. А те, кому посчастливилось ее пережить, наутро не узнавали друг друга. Отупевшие, позеленевшие лица, стеклянные, без мысли глаза. Казалось, не было в мире силы, которая была бы способна вновь вдохнуть в эти глаза надежду. Однако такая сила нашлась.

В полдень, когда дождь перестал, на дно карьера упало сверху с десяток яблок. Пленные сначала как будто и не заметили их. Через короткое время — еще с десяток. А потом яблоки посыпались словно из кошелки. Тогда все поняли: о них кто-то заботится, кто-то бросает им яблоки из садов, что над обрывом. Пленные наперегонки бросались искать добычу. Шарили руками в свекольно-красной от крови луже…

Олесю повезло — он нашел целых два яблока. Страшно довольный, спрятал их под ватником и стал выбираться куда-нибудь в глухой уголок. Но тут увидел того самого человека, которого тащил на своих плечах перед конным немецким конвоем. Он остановился. Да, это был его вчерашний горемычный спутник.

— Возьмите, — протянул Олесь ему яблоко.

Раненый взял. Поднес ко рту. Но вдруг рука его как будто окостенела на полдороге, обгоревшие веки нервно дернулись:

— Ты тут, гад проклятый? Нашелся! Теперь не уйдешь!.. — и что было силы запустил в юношу яблоком.

Олесь закрыл руками окровавленное лицо.

— За что ты его так? — послышалось сбоку.

— Эта паскуда выдала меня фашистам. Из пламени выбрался, поле с простреленной ногой одолел, а вот он выдал…

— Ошибаетесь. Я хотел помочь…

— Помочь? К чертям такую помощь! Провокатор! — Раненый спешил подняться на здоровую ногу. Но силы уже, по-видимому, оставляли его, он никак не мог оторваться от земли.

— Я ни в чем не виноват…

Олесь озирается вокруг, словно ищет у кого-то поддержки. Но всюду — молчаливые, насупленные лица с пылающими ненавистью глазами. «Поверили ему. А ведь он решительно ничего не знает… Как им рассказать обо всем?»

А боец с обожженной щекой уже совсем близко. Олесь видит его расширенные, налитые кровью глаза, скрюченные, дрожащие пальцы. Пальцы, которые не дадут пощады. Холодная волна дохнула Олесю в лицо. Он не чувствовал ни малейшего страха, он только неотрывно смотрел на посиневшие скрюченные пальцы.

Вот наконец руки раненого взметнулись подобно двум воронам. Инстинктивно Олесь отскочил назад. И поскользнулся. Перевернулась полоска неба над головой, встали дыбом крутые глинистые стены. Конец!

— Стыдись, Ляпин! Этот парнишка жизнь тебе спас!

Откуда-то издалека доносится до него суровый голос. Олесь поднимает голову и не верит глазам: невысокий плотный человек в командирской шинели крепко держит за руки обожженного. На переносице у него — знакомые очки в простенькой железной оправе.

— Я убью его! Он продал…

— Тот, кто продает, сюда не попадает. Парень ни в чем не виноват. Это мы подобрали тебя на дороге, мы привели сюда.

Ляпин вдруг сразу сник. Но еще не сдавался:

— Ты ничего не знаешь, комиссар. Я был…

— Все знаю. Мы видели, как парнишка тебя на своих плечах под немецким конвоем нес. Если бы не он, тебя еще вчера бы пристрелили. Ты же не мог сам идти.

— Ну и пусть бы пристрелили!

— Старая песня: умереть всегда успеешь! Вот попробуй жить даже в таких условиях…

— Кому это нужно? Сейчас уже все кончено.

— Что кончено?

— Все, все! — Ляпин опускается со стоном на землю, зябко ежась, натягивает на плечи жесткую от влаги шинель. Что-то немощное и жалкое проступает в его поникшей фигуре.

— Для некоторых, пожалуй, действительно все кончено. Для тех, кто сейчас живет только собственной болью…

Ляпина сразу как будто кто подбросил:

— Опять громкие слова? Опять лозунги?.. Хватит, по горло ими наелись! Неподходящее место выбрал, комиссар, для речей. Мы уже отыгрались, мы — ничто! Всех нас передушат тут, как червей, и никто даже не узнает… Да и кому какое дело до нас? Вон нас здесь сколько…

Толпа замерла. Ляпин высказал не только свои мысли. Что ответит комиссар?

Олесь видел, как окаменело лицо его спасителя, как потемнели, стали глубже, будто река в тени, глаза за очками. «О, как ему сейчас нужна поддержка! Только какие слова, какие мысли подсказать, чтобы он смог убедить этих изверившихся людей?..»

— Мне стыдно за вас, майор Ляпин, — промолвил комиссар голосом, каким говорят только с собственной совестью. — Дурной, очень дурной пример вы подаете своим товарищам… За только что сказанные слова сам Гитлер заплатил бы вам золотыми монетами. Фашисты ведь давно лелеют надежду посеять среди нас отчаяние и неверие; они надеются, что мы забудем, кто мы такие и на что способны.

Говорил комиссар страстно, уверенно, как будто бы и не было для него ни горького отступления через всю Украину, ни окружения, ни плена.

— Напрасно ты думаешь, Ляпин, что я кого-то утешаю. По долгу, так сказать… Если мы в этот критический момент потеряем от отчаяния разум и опустим руки…

— Мы честно выполнили все, что от нас требовалось, — уже не Ляпин, а кто-то из толпы. — И не наша вина в том, что все так сложилось.

Комиссар принял и этот вызов:

— Да, никто и никогда, кроме злейшего врага, не упрекнет нас в том, что мы недобросовестно выполняли свой долг. Мы сковали основные вражеские силы в Приднепровье и заложили первые камни для победы. Да, да, я не ошибаюсь: именно для победы!

Победа… Странно, очень странно звучало это слово в залитом кровью глинище. Особенно для людей голодных, изверившихся, усталых и до костей промокших. Однако слова комиссара прозвучали столь убедительно, что не поверить в них было невозможно. Тем более, всем хотелось верить.

— Победа… А как же мы? — толпа как будто опомнилась от кошмарного сна. — Доживем ли мы до победы?.. Сколько еще сидеть в этой яме? Что нам делать, чтобы приблизить победу?..

И снова, как капли влаги на изжаждавшуюся землю, падают спокойные слова комиссара:

— Объединяться! Надо помогать друг другу и объединяться. Чтобы скорее вырваться на волю.

«О, если бы вырваться! Узнали бы тогда фашисты… За все муки расплатились бы мы сполна!»

Олесь видел, как к комиссару проталкиваются пленные в командирских гимнастерках, окружают его тесным кольцом, о чем-то шепчутся.

О чем они говорили, никто не слышал, но никто не сомневался, что речь шла о бегстве. Рядовые бойцы понимающе отходили от командиров, чтобы не мешать. Неизвестно по чьей инициативе вдруг начали складывать у ограды трупы расстрелянных ночью и умерших. Потом перенесли раненых из грязных луж на места посуше. Уже не было слышно ни истерических возгласов, ни брани.

А тем временем в глинище прибывали все новые и новые партии пленных. К вечеру их набилось за колючей проволокой столько, что даже сесть не могли все, не хватало места, Олесь топтался у самой стены по щиколотку в грязи, когда услышал голос комиссара:

— А ну, садись рядом, вдвоем будет теплее.

Олесь послушно присел возле него.

— Ты, дружок, не обижайся на Ляпина, — сказал комиссар потихоньку. — Ляпин — человек настроения. Но храбрости исключительной. Видел бы ты его в бою… Только что же ты с ним так несмело? Защищаться надо. А то, чего доброго… Не солдатом ты оказался. Наверное, из эвакуированных?

— Почти угадали.

— Откуда?

— Из Киева.

— Из Киева?! Давно?

— С конца августа.

— Ну, и как там? Очень бомбили? — встревоженно стал расспрашивать комиссар. — В Киеве осталась моя семья… Уже больше месяца я ничего о них не знаю. Сын у меня там, помоложе тебя… Никак не пойму, почему они не эвакуировались. Там что, с транспортом было трудно?

— Да как вам сказать, — несмотря на то что дед его работал в депо, Олесь не знал, как было с транспортом для эвакуированных. — Конечно, нелегко.

— А ты почему здесь оказался? За месяц можно было бы пешком за Полтаву уйти. Или, может…

«Как тут быть? — Олесь не имел права говорить про свой рейд в отряде Гейченко, но ему уже надоело, что все его остерегаются, все в чем-то подозревают. Он знал: не сказав правды, никогда не завоюет доверия у комиссара. — Да какое значение имеет этот поход сейчас? Группа Гейченко давно уже, наверное, вышла с оккупированной территории, а захваченные документы на моих глазах превратились в пепел и разлетелись по ветру. К тому же если и я поведаю о себе, то не случайному встречному, а комиссару». И он стал рассказывать о своих многонедельных мытарствах.

— Так вот ты кто! А я, знаешь, сердцем почувствовал, что ты не тот, кем кажешься. Не те манеры для простого крестьянского парня. Грешным делом, сначала дурно о тебе подумал. Прости, — сжал руку. — Куда же путь держал?

— На Киев.

В темноте Олесь не видел комиссаровых глаз, но почувствовал, что тот пристально смотрит на него. Потом задумчиво произнес:

— Да, в Киеве сейчас ты действительно стал бы находкой. Человек с такой закалкой… Ведь всенародная борьба только начинается!

Перемучились еще одну ненастную ночь.

Утром над обрывом, у входа в глинище, появился эсэсовский фюрер в длинном, лоснящемся от влаги, черном плаще. Наверное, чтоб обратить на себя внимание, бабахнул дважды в небо из пистолета, а потом через переводчика приказал всем, кто может самостоятельно двигаться, немедленно оставить карьер.

Раскрылись густо оплетенные колючей проволокой ворота. Поток пленников хлынул по узенькому коридору, вдоль которого выстроились два ряда автоматчиков. А вдогонку уходящим неслись крики отчаяния:

— Братцы! Куда же вы? Не оставляйте нас…

Многие подхватывали тяжелораненых под руки, волокли их к выходу. Однако конвоиры швыряли назад всех, кто не мог держаться на ногах. Бросали прямо на мертвецов, сложенных штабелями вдоль ограды из колючей проволоки.

Здоровых и легкораненых выгнали в поле. Остановили. Приказали выстроиться в колонну по четыре. Заклокотала, забурлила серая толпа — каждый почему-то хотел попасть в голову колонны.

Олесь пристроился рядом с комиссаром. Он твердо решил: любой ценой держаться этого мужественного человека.

— Коммунистам, комиссарам и евреям выйти из колонны!

Офицер в длинном черном плаще выкрикнул приказ по-немецки, но его поняли все. Ибо о подобных приказах они слышали еще и под Львовом, и под Дубно, и под Киевом. Такого приказа ждали все время. Но вот когда он прозвучал, шеренги словно окаменели. Стало тихо, как перед атакой. Кто же решится выйти первым?

Замерла в томительном ожидании колонна. Ждет колонна.

Дрогнули ряды, пропуская кого-то вперед. Вот он, первый! Широкоплечий, статный, с гордо поднятой головой. Только прихрамывает на правую ногу. Да прижимает зачем-то к щеке ладонь.

Олесь смотрит смельчаку в спину и чувствует, как неприятный холодок запускает в сердце шершавые когти.

«Да ведь это же майор Ляпин!» — едва не вскрикнул от удивления.

Ляпин остановился. Обвел взглядом примолкнувшие шеренги товарищей и во весь голос крикнул:

— Коммунисты умирают стоя!

Опомнилась от минутной растерянности колонна, медленно стала таять. Поодиночке и группами выходили пленные и молча присоединялись к майору Ляпину.

— Пора и нам прощаться…

Олесь вздрогнул, с ужасом взглянул на комиссара. Тот был удивительно спокоен. Легкая улыбка дрожала в уголках губ. Ясно глядели серые глаза. Только в их студеной глубине темнела грусть.

— Возьми на память, — он снял с переносицы простенькие, в железной оправе очки и протянул Олесю.

Тот решительно закачал головой.

— Бери, бери! Это — самое ценное, что есть сейчас у меня. Питерские рабочие подарили. Еще в восемнадцатом, когда на Южный фронт провожали…

— Не пущу! — задыхаясь от волнения, шептал Олесь, впившись пальцами в рукав комиссаровой шинели. — Слышите? Не пущу!

— Я не ради лишних жертв. Пусть наша смерть научит других, как надо жить. А когда доберешься до Киева… — вдруг голос его сорвался, превратился в шепот: — Заклинаю: найди Юрка… Сынка моего. Не забудь: Юрко Бахромов. На улице Энгельса найдешь… Дом, в котором цветочный магазин, шестнадцатая квартира… И помоги ему в беде!

— Найду, я найду Юрка. И не оставлю…

Бахромов еще раз взглянул юноше в глаза, как будто хотел их навечно запомнить, и вышел из колонны. Чуть ссутулившись, шел твердым шагом.

Олесь видел, как Ляпин подвинулся, чтобы дать комиссару место на первом фланге шеренги, видел, как волна возбуждения прокатилась среди пленных. Однако ему почему-то казалось, что комиссар все еще стоит рядом, что только тень его поплыла к Ляпину. Он даже ощущал локтем локоть комиссара, слышал его дыхание и был уверен: стоит лишь повернуть голову, как он увидит седые виски, добрые серые глаза и волевые складки возле губ…

— Ахтунг! — подал эсэсовец команду тем, что стояли рядом с комиссаром. — Направо! Шагом марш!

— Прощайте, товарищи!.. Отомстите за нас!.. Верьте в победу!.. — раздалось над бахромовской шеренгой.

Под усиленным конвоем погнали коммунистов и комиссаров назад к глинищу. Могильной тишиной провожали их пленные.

Олесь надел очки, чтобы еще раз увидеть комиссара. Нет, не найти уже его среди сгорбленных спин. Однако Олесь все же не отрывал от шеренги глаз. Смотрел, как она приблизилась к зловещему оврагу, как исчезла за колючей проволокой, но Бахромова так и не увидел.

И вдруг, как прощальный привет, понеслось над полями:

Это пели в глинище.

Много, очень много раз слышал Олесь «Интернационал», но никогда раньше он так его не волновал. А сейчас вдруг услышал в этой мелодии и жизненный отчет смертников, и их непоколебимую веру, и завещание живым.

— Зачем их туда загнали? Что с ними сделают?..

Мощнейший взрыв заглушил и песню, и гомон пленных. Над глинищем выросли гигантские клубы густого дыма.

У Олеся остановилось в недобром предчувствии сердце: раздастся песня снова или нет?..

Песня больше не зазвучала.

Чернухи, Пирятин, Яготин… А сколько еще безымянных местечек, сел и хуторов миновал Олесь за время этого мученического перехода! Как нескончаемое бредовое видение, проплывали они перед глазами и исчезали в серой безвестности. Обшарпанные, безлюдные, пораженные черными струпьями печищ, с неизменными виселицами и братскими могилами на выгонах и майданах. А на горизонте возникали все новые и новые. И ужаснее всего было, что он не знал: скоро ли среди них встретится то, о чем он бредил от самого глиняного карьера…

Если бы в то пасмурное холодное утро, когда эсэсовцы погнали пленных Сумским трактом на запад, кто-нибудь сказал Олесю, что придется босиком по разбитым дорогам топать до самого Днепра, вряд ли у него хватило бы сил даже для однодневного перехода. Подумать только: почти двести километров! В ненастье, под эсэсовским конвоем! Но неизвестность всегда щедра надеждами. Со жгучей верой брел и Олесь, затерянный в скорбном потоке пленников. Вглядывался в горизонт, пытаясь отгадать, где наконец кончится для него этот невольничий марш. О бегстве средь бела дня он и не помышлял. Особенно после случая, который произошел неподалеку от Яготина.

Уже с первых дней похода ясно чувствовалось, что тень комиссара Бахромова витает над колонной. В случайно брошенных на далекие леса взглядах, в скупых словах билась тайная мысль: «Эх, вырваться бы на волю!..» О побеге вслух, конечно, никто не говорил, однако Олесь всем существом своим чувствовал: решающая минута не за горами. Он видел, что пленные как-то лихорадочно начали группироваться в ячейки. Они перестали толкать друг друга по вечерам в очереди за баландой. И не ссорились за место в голове колонны. А все потому, что руководство колонной негласно взяли в свои руки артиллеристы. Они непременно норовили замыкать колонну, а на ночлегах и привалах держались коренастого человека с нахмуренными кустистыми бровями. Олесь догадывался: артиллеристы что-то замышляют. И ждал, ждал, когда прозвучит сигнал. Но не дождался.

Как-то утром их вывели в поле и внезапно остановили. Конвоиры повернули лошадей, нацелили автоматы. Что случилось, никто не знал, пока вперед не выступил болезненный с виду, худощавый офицер и не сообщил через переводчика, что, «по достоверным сведениям, в колонне орудует свора большевистских элементов, которая подбивает пленных к побегу». Организатором этой операции и всем, кто поддался их агитации, было приказано немедленно сделать три шага вперед.

Ужасная минута. В немом ожидании оцепенели несколько сотен невольников. Со злорадной ухмылкой пощелкивает начальник конвоя отполированной о спины пленных нагайкой и перебирает выцветшими глазами ряды опущенных голов.

«Откуда ему известно о подготовке к бегству? — спрашивает себя Олесь. — Не провоцирует ли? Не иначе как с умыслом организовал он эту сцену. Но не на тех напал. Не найдется тут негодяев!..»

У эсэсовца лопнуло терпение. Подскочил на жеребце почти впритык к Олесю, ткнул нагайкой чуть не в лицо рядом стоящего низкорослого, приземистого мужичонку, кутавшегося в длинную шинель с чужого плеча.

— Показывай!

Тот вздрогнул, как от пощечины. Втянул голову в крутые плечи, часто замигал воспаленными веками.

— Ну?! — погрозил эсэсовец.

Мужичонка еще больше съежился и от этого стал похожем на свалявшуюся кучу тряпья.

— Сейчас, пан, сейчас…

«Так вот он, иуда! — словно раскаленным стержнем пронзило Олеся с головы до ног. — А я же с ним последним глотком делился!..»

Путаясь в полах длинной шинели, предатель проворно засеменил в хвост колонны под испепеляющими взглядами своих вчерашних собратьев. Оледенев, остановились сердца: на кого укажет? Тот ткнул пальцем в коренастого седоволосого артиллериста. Потом в другого, третьего, четвертого… Восемь человек вытащили конвоиры на обочину дороги, а он все тыкал и тыкал заскорузлым пальцем.

— Гад ползучий! — вдруг вырвалось из задних рядов. Пленный с перекошенным от ярости лицом впился обеими руками в горло предателя. — Запомните все: имя этой паскуды — Квачило… Ква-а-ачило…

Они оба повалились на разбитую гусеницами и колесами дорогу, захрипели, забарахтались. Но вмешались конвоиры. Треснул выстрел, и тот, кто кинулся на Квачилу, навечно застыл в кювете.

Упали, скошенные пулями, и те восемь во главе с седовласым артиллеристом. Упали, как и последние спутники комиссара Бахромова, непокоренными. И снова загундосил эсэсовец: «Всех, кто будет заподозрен в подготовке к побегу, ждет еще более жестокая кара!» А чтобы заручиться поддержкой подонков, на глазах пленных отпустил Квачилу на волю «за выдающиеся заслуги». Так и было сказано: «За выдающиеся заслуги перед великой Германией и ее вооруженными силами…»

Команда трогаться. Тяжело, неохотно дрогнула колонна и потянулась на запад в скорбном молчании. А на краю дороги осталась торчать фигура предателя. «Квачило, — повторил про себя Олесь. — Я должен запомнить это имя. Квачило… будь он проклят навеки!»

А дни текли и текли, уходя в небытие. И уплывали километры. Только теперь они казались Олесю несравненно более длинными и тяжелыми. Да разве только Олесю? С каждым переходом колонна становилась короче. Одни умирали от голода и усталости, другие падали под пулями. А сколько растоптанных конскими копытами, замученных осталось лежать по обочинам! Сколько смельчаков, которые, несмотря на все приказы, стремились вырваться на волю, были разорваны сторожевыми псами! Как страшная эпидемия, пленных валило с ног отчаяние. Все чаще и чаще из колонны выскакивали полуобезумевшие, рвали на себе сорочки и бросались на конвоиров: стреляй! Или молча опускались на землю и ждали, когда немецкая пуля прервет их страдания.

Были минуты, когда и Олесь жаждал смерти. «Во имя чего эти муки? Все равно я уже ни на что не способен. Я растерял силы по этим дорогам. Так не лучше ли… Это ведь так просто: упасть лицом в грязь и ждать. Совсем недолго ждать…» И он даже упал. Правда, всего один раз, но упал. Его моментально подняло на ноги воспоминание о комиссаре Бахромове:

— Наша смерть научит других, как жить…

С тех пор Олесь с упорством маньяка брел и брел, потеряв счет дням и километрам.

…Далеко позади остался Переяслав. И поворот на Барышевку давно миновали. На горизонте вот-вот должен был показаться Борисполь. Домой рукой подать. Но сейчас Олесь меньше всего думал о Киеве: со вчерашнего вечера его начали беспокоить ноги. Они не ныли, не болели, но как-то медленно наливались густой синевой и стали вдруг такими тяжелыми, что стоило невероятных усилий оторвать их от земли. Особенно после передышки. К чему это может привести, Олесь хорошо знал: такое со многими случалось. Сначала — изнурительные переходы, а потом синюха выше колен и… одинокий выстрел в затылок.

Он со страхом ждал ночи: удастся ли потом подняться? Только бы погода не испортилась! Но после полудня подул резкий, пронизывающий ветер, наваливая над сумрачными полями скирды холодных туч. Как провести под таким ветром ночь?

С тревогой ждали сумерек и другие пленные. Небо предвещало обложной дождь, а это могло повлечь мучительную смерть под ледяными потоками. За время блужданий по дорогам Приднепровья все оборвались, изголодались, выбились из сил. Почти половина шла босиком, у многих не было шинелей. О горячей пище вообще забыли. Раньше во время привалов удавалось найти на поле бурак или картофелину, но по мере приближения к Киеву меньше становилось полей. Леса, бескрайние сосковые леса вдоль дороги. Конвоиры остерегались лесов и вместо двух привалов в день стали устраивать только один — в основном чтобы отдохнули лошади. И то — на дороге. Пленные пили из луж и опять тянулись на запад. И так изо дня в день…

Уже темнело, когда вдали зафырчали моторы — от Борисполя приближалась немецкая автоколонна. У пленных она не вызвала никакого интереса: они уже столько встречали этих колонн на своем пути, что успели привыкнуть. Конвоиры же, наверное радуясь встрече со своими, оживились, подали команду потесниться вправо, ближе к кустарнику. Немцы были более чем уверены, что никому из пленных и в голову не взбредет бежать. Но случилось невероятное. Когда грузовики поравнялись с головой колонны, начальник конвоя, остановив коня, приветственно помахал рукой. Конвоиры тоже замахали. Именно в этот момент человек семь, а может, и больше, не оглядываясь, рванулись к лесу.

«Безумцы! На что они надеются?! Сейчас же конвоиры спустят собак…» Олесь отвернулся, чтобы не видеть очередной расправы. За беглецами действительно бросились вдогонку. Короткие автоматные очереди… Растревоженные выкрики… Яростный собачий лай…

Вдруг позади — странный топот. Олесь повернул голову — и замер. Сотенный хвост их колонны вдруг отпал, пересек дорогу между машинами и рассеялся в кустарнике. На что конвоиры и те растерялись, явно не зная, кого же теперь преследовать. Потом ошалело бросились вдогонку за беглецами. Но на пути у них — сплошной поток автомашин. Как же тут стрелять?

С поднятым над головой пистолетом на дорогу выскочил начальник конвоя. Замахал руками, пытаясь остановить автоколонну. Но где там: никто из водителей и не подумал обращать внимание на его требование. Они выполняли строгий приказ своего начальника — своевременно доставить груз фронту. Позеленевший эсэсовец повернулся и гаркнул что было силы:

— Ложись!

Как многоголосое эхо, гаркнули и конвоиры:

— Ложись!.. ись!.. ись!.. — И дали залп автоматов поверх голов.

Как подрезанная косой, повалилась колонна пленных. Уже распластавшись на земле, осознал Олесь, что произошло. Однако поверить окончательно не мог: такого еще не бывало! «Подольше бы ехала мотоколонна. Беглецам надо еще минуты две-три, а потом ищи ветра в поле. Вокруг лес, а ночь уже на пороге…» Олесю радостно за товарищей, но и обидно: почему не предупредили, не подали сигнала!

Наконец автоколонна прошла. Конвоиры посовещались о чем-то с начальником, разъехались на «свои» места. И засвистели нагайки.

Пленных подняли на ноги и заставили бежать перед откормленными лошадьми. Это после стольких дней марша по тяжелым дорогам! Сразу же появились отставшие. Именно они и поплатились за дерзновенный поступок товарищей. Их убивали десятками. Не просто убивали, на них охотились. Споткнулся — пуля в затылок, упал — получай две, не понравился чем-то конвоиру — тоже получай. Весь вечер повизгивали над шляхом нагайки, слышались отчаянные стоны и предсмертные проклятия. И ни на миг не утихала зловещая стрельба. Итак до самого Борисполя…

Олесь приподнимается на локте, пытаясь догадаться, где он. За мутной завесой дождя вырисовывается высокая ограда из колючей проволоки. А вокруг, словно кладбище без крестов, темнеют холмики намокших спин. «Это же Бориспольский аэродром! Я в лагере военнопленных…» Как-то сразу отяжелела голова, тупо заныло тело. Лег на спину. Холодный дождь сеял в лицо, высасывал из тела последнее тепло, но Олесю все было безразлично.

Рано поутру двухтысячная колонна снова подхватила и понесла его на запад. Вокруг знакомые места: здесь не раз до войны странствовал он с однокурсниками. Но теперь именно здесь выпали ему самые трудные километры. Каждый шаг как будто вгонял в подошвы горячие гвозди. Наверное, эта дорога стала бы для него последней, если бы не своевременно подставленное плечо неизвестного друга. Почему-то всегда получалось так, что в труднейшую минуту кто-то непременно приходил ему на помощь. На этот раз спасителем стал уже немолодой русобородый мужчина крепкого сложения в гражданской одежде.

— Издалека идешь? — кивнул на распухшие, в кровяных ссадинах ступни ног Олеся.

— Из-за Чернух.

— Ого! Знать, давно в плену?

— Уже не помню сколько. Куда нас?..

— На Киев, наверное. Там, говорят, полно лагерей. Ты военный?

— Где там, студент. В университете до войны учился.

Русобородый взволновался. Или, может, это только показалось Олесю.

— Родом тоже из Киева? Родные там есть?

— А как же!

— Это хорошо. Говорят, украинцев отпускают на поруки старостам. Нужно только, чтобы родня похлопотала.

Отпускают на поруки… Еще в районе Яготина слышал Олесь от пленных, которых влили в колонну, что гитлеровцы отпускают кое-кого из украинцев на волю. Правда, поверить этим слухам не мог: «Почему именно украинцев? За какие такие заслуги?» Все же в глубине души надеялся вырваться на свободу.

— Не дотянуть мне до Киева!

— Крепись — и дотянешь. Старайся только не думать о дороге. И не молчи! Рассказывай о себе, о чем хочешь, только не молчи. Так будет легче.

Олесь поправил очки на переносице и начал рассказывать: может, и в самом деле так будет легче? И скоро заметил, что даже ему самому эта исповедь кажется неправдоподобной. «Как мне удалось одолеть эти огненные дороги? Ведь крепче, закаленнее меня люди гибли, а я… Кто же хранил меня в этом походе?..»

— Ну и выпало же на твою долю! Теперь тебе уже нечего бояться, — задумчиво вымолвил русобородый, назвавшийся Петровичем.

Перед вечером, когда чуть распогодилось и в прогалину между тучами даже выглянуло солнце, замаячили окраины Дарницы. Колонна облегченно вздохнула — наконец-то Киев! Но в Киев их не повели. Свернули вправо и загнали за высокую ограду из колючей проволоки. Это был известный Дарницкий лагерь военнопленных. Он не относился к типу пересыльных или стационарных: во всех немецких документах его именовали не иначе как «специальный фильтрационный». Размещался этот лагерь в сосновом бору, между Яготинской веткой железной дороги и Бориспольским шоссе. Говорили, что до войны там был крупный военный склад. По чьей-то злой воле или, может, небрежности склад не был разрушен при отступлении, и он со всеми пакгаузами, сторожевыми вышками и двумя рядами добротно сделанной ограды попал в руки оккупантов. Те обнесли его колючей проволокой, разгородили внутри на зоны и превратили в гигантский фильтр.

Всякий, кто попадал сюда (а только тех, кто навсегда остался в Дарницком лагере, насчитывалось более шестидесяти тысяч!), оказывался в «предбаннике», как называли песчаную площадку сразу за воротами, где происходила сортировка. Военных из «предбанника» направляли в восточную зону, где были три каменных и два дощатых пакгауза, а всех гражданских бросали в западную. Но это еще не была фильтрация. Настоящая цедильня ждала каждого в самой зоне. Директивы Гейдриха требовали «немедленно освободиться от тех элементов среди военнопленных, которые могут рассматриваться как большевистское ядро», с тем чтобы «не допустить влияния на немецкий народ большевистской пропаганды и взять оккупированную территорию в твердые руки». Всех, на кого падало малейшее подозрение, переводили в особую зону, где до расстрела находилось еврейское население, а уже оттуда…

Проводила фильтрацию специальная зондеркоманда под руководством зондерфюрера Касснера. Самого Касснера пленные видели редко, зато его заместителя — молодого, жаждущего славы и орденов синеглазого блондина Оскара Ольба — знали хорошо. Именно с ним и пришлось познакомиться Олесю в первую же неделю пребывания в лагере. Произошло это при следующих обстоятельствах.

При сортировке в «предбаннике» Олесь вместе с Петровичем попал в западную зону. Особой суровостью режима она не отличалась, однако большинство задержанных, которые гнили тут еще с сентября, уже не питали никакой надежды вырваться на свободу. Изо дня в день они вповалку лежали под открытым небом, боясь потерять место для ночлега. Только в отдаленном углу, над ложбиной, пустовала территория. Даже охрана только для вида наведывалась туда, так как от склонов ложбины, уже давно служивших для тысяч и тысяч невольников отхожим местом, несло таким смрадом, что кружилась голова.

Олесь был так измотан последним переходом, что вначале не заметил ни грязи, ни смрада. Еле выбравшись из тесной толпы, он упал почти замертво на вязкий, пропитанный аммиаком песок, чувствуя, как тупая боль переламывает тяжелыми жерновами каждую клетку. Ему казалось, что все тело вот-вот распадется, рассыплется, как бочка, с которой сняли обручи, и растает, как туман. Его мысли и в самом деле сразу же поплыли за туманной дымкой по вершинам далеких сосен…

Раскрыл глаза. Сизая дымка раннего утра. Рядом, съежившись, дрожит Петрович. Поодаль задубели в лихорадочном сне пленные. Тихо. Даже часовые не дают о себе знать. Олесь опять смыкает веки. Проходит с минуту. Вдруг до его слуха доносится чавканье. «Неужели кто-то ходит в овраге? Но как там можно ходить? — теряется он в догадках. — Часового же туда и за уши не затянешь… Разве кто-нибудь дорогу на волю ищет?..»

Утро в лагере мало чем отличалось от кошмарных ночных сновидений. Солнце еще не всходило, когда невольники начинали выстраиваться в очередь. Толкали друг друга, бранились и лепились ближе к ограде. Что все это обозначало, Олесь понял, когда в зону втащили несколько ржавых бочек с баландой. Для многотысячной толпы это была капля в море. И горе было тому, кто оказывался нерасторопным: таких в конце концов дожидался стометровый ров в лесу за полотном железной дороги.

Конечно, ни Олесю, ни Петровичу в первые дни не удавалось регулярно получать баланду. От пленных они узнали, что кое-какой харч можно раздобыть с рук в обмен на ценные вещи. Как ни странно, а в зоне велась торговля. Старожилы даже назвали таксу: за кожаный солдатский пояс — бурак, за поношенные сапоги — десяток, а за часы или серебряный портсигар еще больше. Откуда брались здесь харчи и куда исчезали выменянные вещи, никто, конечно, не знал, однако нетрудно было догадаться, что между зоной и волей существовала некая тайная связь.

Рассказали пленные и о том, что в лагерь ежедневно прибывает отовсюду тьма-тьмущая женщин, разыскивающих своих мужей. Если с утра занять место у ограды, тянувшейся вдоль Бориспольского шоссе, можно кое-что выстоять. Случалось, женщины перебрасывали через колючую проволоку куски хлеба, печеную картошку, морковь, когда часовые зазеваются.

Некоторым удавалось достать еду за пределами зоны. Для этого надо было попасть в одну из бригад, которую водили куда-то на работу.

— Хуже всего здесь с водой, — жаловались старожилы. — С водой, можно сказать, труба. Ни разу еще в зону ее не привозили. И выменять не выменяешь. Большинство нашего брата подыхают не столько от голода, сколько от жажды…

Жестокую науку лагерной жизни Олесь постиг довольно быстро. И уже на следующий день с грехом пополам раздобыл черпак черной, как вода в переболтанной дорожной луже, пресной похлебки из проса. Выпил залпом и впервые за много дней ощутил голод. Невероятный, страшный голод. Так хотелось есть, что ныла кожа, темнело в глазах и до тошноты кружилась голова. За дни мытарств в плену он привык к холоду, привык к страху, научился преодолевать усталость, а вот голода, как ни старался, пересилить не мог. И когда в зоне появился стройный блондин в форме эсэсовца и, вглядываясь в истощенные лица, спросил, кто хочет заработать на обед, Олесь вызвался первым:

— Возьмите меня!

Синеглазый смерил его удивленным взглядом и, похлопывая блестящими перчатками по ладони, спросил:

— Вы владеете немецким языком?

Отступать было некуда. Только теперь Олесь осознал, что заговорил по-немецки.

— Вы — фольксдойче?

— Нет, я украинец.

— А откуда же у вас берлинское произношение?

— Наверное, мой профессор учился в Берлине.

— Ваш профессор?.. Вы учились у профессора?..

— Я учился в университете.

— В каком?

— В Киевском.

— Оля-ля! — не то от радости, не то от удивления даже присвистнул немец. — Я беру вас.

Пленные настороженно поглядывали на них, не понимая, о чем идет речь. Однако их внимание привлек не так сам разговор, как та любезность, которую оказывал щеголеватый офицер их побратиму. Неизвестно, что именно они подумали об Олесе, но, наверное, подумали скверно. Потому что, когда он перед тем как отправиться на работу, взглянул на Петровича, тот демонстративно отвернулся. «За что он на меня так? Неужели позор заработать кусок хлеба, если даже этот хлеб принадлежит врагу? Или, может, он хочет, чтобы я сложил на груди руки и гордо ждал красивой смерти? Нет, я не идиот, за свою жизнь я еще поборюсь».

Офицер выбрал еще нескольких пленных и направился к выходу. По тому, как каменели перед ним часовые, как предупредительно открывали двери, Олесь понял: синеглазый немец очень влиятельная в лагере фигура. Собственно, это проскальзывало и в его речи, и в походке, и в манере держаться. Он нисколько не напоминал тех солдафонов-мясников, на которых уже до отвращения нагляделся Олесь. Даже оставив территорию лагеря, он не пропустил пленных вперед себя и не зажал в руке оружие, как это сделал бы всякий другой оккупант на его даете, а беззаботно шел впереди, растягивая сизый шлейф табачного дыма. Правда, бежать им все равно некуда: позади — лагерь, слева — запруженное машинами шоссе, справа — железная дорога, которая охраняется и ночью и днем.

Их путь закончился за полотном, у двухэтажного дома. Эсэсовский чин небрежно бросил дебелому мрачному служаке, своему адъютанту, выбежавшему навстречу:

— Курт, займись ими. А вы… — обратился к Олесю, — вы пойдете со мной.

Менее всего Химчука волновало, куда его поведут, а вот что подумают пленные… Ведь такое внимание врага у любого вызовет подозрение. Опустил голову, как будто оглядывая на себе грязные лохмотья.

— О, пусть это вас не тревожит, — усмехнулся немец снисходительно. — У нас в Европе не придерживаются варварского обычая встречать по одежке.

По крутым ступенькам поднялись на второй этаж. Зашли в комнату, не похожую ни на кабинет, ни на спальню. Офицер снял фуражку и представился:

— Меня зовут Оскар Ольб. Мы с вами, так сказать, коллеги в прошлом. До войны я тоже учился в университете. В Иене! Кстати, ваша специальность?

— Филолог.

— О, даже по специальности мы близки. Я изучал историю искусств. Мечтал написать монографию с обоснованием своей теории духовного отражения… — Он расстегнул китель и, пригласив Олеся сесть, непринужденно развалился на диване. — Мне жаль, что мы встретились при таких обстоятельствах. Но мы образованные люди и должны стать выше…

— К сожалению, это невозможно…

Синие глаза Ольба заметно потемнели, однако на лице, как и прежде, оставалась улыбка.

— Вы ненавидите меня… Правда ведь, ненавидите?

— Вас? К вам лично я равнодушен. Хотя нет… Скажите, а как бы вы отнеслись к тому, кто непрошено ворвался в ваш дом?

— Вы коммунист. Правда? Хотя этого вы все равно не скажете.

— Почему же? Быть коммунистом — не позор. Если бы я состоял в партии, то, поверьте, не побоялся бы заявить об этом любому. Точно зная, что меня ждет.

Ольб хлопнул ладонями:

— А вы нравитесь мне. Вы офицер?

— Офицер… Разве не видно, что я непригоден к военной службе?

— Почему же вы очутились в лагере?

— Представьте, не по собственному желанию. Возвращался домой в село… — вспомнил Олег совет старого Отченашенко.

— И вас захватили в плен?

— Как видите.

— Безобразие! Я сожалею…

«Артист. Демонстрирует, наверное, теорию духовного отражения, — улыбнулся в душе Олесь, наблюдая, как Ольб покусывает румяную губу. — Довольно! Нагляделся я на вас, чтобы поверить дешевым жестам».

— Мои руки чисты, и мне неприятно, что вы стали жертвой произвола. Но вы должны понять: невинные жертвы — постоянный спутник общественных катаклизмов. — И Ольб, извинившись, оставил комнату.

«Что за тип? Для чего разводит эти антимонии? — пытался догадаться Олесь, оставшись один. — Таких, как я, множество, и трудно поверить, чтобы он с каждым вел подобные беседы. Тут что-то не так…» Взгляд его вдруг упал на стол, где среди газетных и журнальных вырезок виднелась толстенная книга в темно-синей ледериновой обложке. На ней было написано: «Особая розыскная книга. СССР». Теперь Олесь понял, куда попал…

Вернулся Ольб не один. За ним вошел с подносом в руках солдат с лицом умной собаки. На подносе — мясо, яблоки, молоко и хлеб. Настоящий белый хлеб с подрумяненной корочкой.

— Я не марксист, — сказал Ольб, устраиваясь за столом, — и не исповедую принципа, что материальное бытие определяет наше сознание. Но в данном случае я целиком за этот принцип! Как зовут вас?

— Олесь Химчук.

— Угощайтесь, Алекс.

В глазах Олеся поплыли розовые круги. Раньше, пока он не знал, что эти лакомства принесены для него, голод дремал. А сейчас проснулся зверем… Руки, как к магниту, потянулись к хлебу, а во рту — сладковатый привкус молока. Все же переборол неистовое желание.

— Что вам от меня надо?

Выдержка этого измученного парня в простеньких очках поразила, видимо, Ольба. Что за гордость! Он засунул пальцы за подтяжки брюк и засмотрелся на ровесника.

— Что надо… Боюсь, что вам этого не понять. Мы — представители настолько разных миров, что неспособны почувствовать биологическую общность. В словах и поступках друг друга мы отыскиваем лишь отражение духовных устоев противоположного мира. Даже обычное проявление гостеприимства, — он указал глазами на поднос, — воспринимается не иначе как коварный замысел. Не возражайте, вы считаете, что этим скромным угощением я хочу купить вашу совесть… Нет, Алекс, для этого у меня есть куда более действенный способ. В моих руках достаточно власти, чтобы сделать с любым пленным все что вздумается. Я могу отпустить любого, как могу и отдать приказ любого расстрелять…

— О, наконец я слышу истинный голос своего «освободителя». Но для меня уже давно не секрет, что расстрел — самый весомый аргумент немецкого солдата.

— Тебя я не расстреляю, — вдруг перешел на «ты» Ольб, и голос его стал казенно сухим. — И, конечно, не выпущу. Ты нужен мне. Мы — образованные люди, можем же мы переступить порог условности и стать…

«Квачило… Запомните: его зовут Квачило, — откуда-то издали, как отголосок эха, долетело до слуха Олеся. — Он хочет, чтобы я стал квачилой! Господи, только не это…»

— Как вы могли подумать, что я стану предателем!

— О нет! Я этого совсем не подумал. Не первый же день я ношу эти погоны и хорошо знаю, что подкупом и запугиванием шпиков вербуют только из общественных отбросов и слизняков. А я хочу опираться не на слизняков, а на того, кто способен к сопротивлению. На таких, как ты. Но таких не покупают, а убеждают. Только переубеждают! И я это сделаю, — Ольб заметно распалялся, видимо чувствуя свое бессилие. — И знаешь как? Я дам тебе возможность поглядеть, как извиваются червями, спасая свою шкуру, отрекаются от всего святого, топят друг друга те, на кого ты еще вчера молился. Клянусь, ты возненавидишь их и отречешься, как от заразы. И сам придешь ко мне…

«Для чего все-таки я ему нужен? Таких, как я, тысячи. Почему же выбор пал на меня?» Эту минутную растерянность Олеся заметил Ольб и не медля воскликнул:

— Черт возьми, никто из вас не хочет понять, что мы — тоже люди. Лично я никогда не мечтал о военных походах. И разве моя в том вина, что эпоха надела на меня офицерский мундир? Но ведь под ним тоже бьется сердце. И оно холодеет, когда я вижу, как каждый день из лагеря вывозят по нескольку сот мертвецов. А разве я желал им смерти? Разве не я обращался к ним лично: «Выдайте нам профессиональных революционеров, деятелей Коминтерна, народных комиссаров, руководителей государственного и партийного аппарата, крупных партийцев, и мы откроем перед вами ворота лагеря настежь». Но они плюнули на мои обещания. Революционеры, комиссары, партийцы и поныне остаются в лагере. Думаешь, я не знаю, что в вашей зоне откуда-то берутся бураки и другие овощи? Думаешь, мне неизвестно, что из лагеря исчезают неизвестно куда лояльно настроенные пленные? Мне известно также и то, что каждый день за оградой умирает от трехсот до семисот невинных. Почему же вы молчите?

— А что вы хотите? Чтобы все мы стали предателями?

— Предателями в том понимании, как истолковывает это большевистская пропаганда?.. — поправил Ольб, вытирая платком побагровевшую шею. — Нет, я хочу, чтобы вы задумались, кто истинные виновники страданий. Я хочу, чтобы вы опомнились от угара большевистской агитации и объективно взглянули на вещи. Мы же воюем не с народом, а с большевиками. И не наша вина, что большевики выталкивают под огонь вместо себя простых тружеников, прячутся за их спины…

«Прячутся за спины других… Нет, комиссар Бахромов первым пошел на смерть, чтобы не быть причиной новых жертв. И ничья болтовня не опорочит его образ. Ничья!» Олесь вызывающе поглядел на Ольба. Тот, видимо, понял его взгляд и влил в свой голос нотки задушевности:

— Я жажду справедливости, Алекс, я не хочу жертв. И верю, что ты поможешь мне спасти сотни невинных твоих соотечественников. От тебя не требуется выдавать большевистскую верхушку — это недостойно солидного человека, — ты должен только помочь мне развеять угар их агитации. Пусть пленные убедятся, что все их беды из-за большевиков, что мы совсем не считаем лояльных лиц своими врагами. Ты человек образованный, и они послушаются…

«А он в самом деле опасен! — впервые за время беседы Олесь усмехнулся. — Вот тебе и теория духовного отражения! Пытается чужими руками жар загребать. Конечно, пленные меня скорее послушают… Но подлее измены и не придумать! Хитрый, очень хитрый ты, синеглазый сатана! Только напрасно тратишь красивые слова: сообщником в твоих черных делах я не стану. Но кто-то другой может и стать… — Как будто электрическим током дернуло Олеся. — Квачилы еще не перевелись!..» Надо было немедленно что-то придумать, только бы отогнать от Ольба хоть на короткое время квачил. Но что именно? Вот если бы рядом был Петрович…

— Ваши слова не лишены логики, — Олесь задумался. — Но все это так неожиданно… Мне надо все взвесить.

— Понимаю, понимаю, — Ольб не скрывал радости. — Вам действительно надо все взвесить. Единственное условие: о нашем разговоре никому ни слова. Я вас вызову.

На этом они расстались. Олеся отвели в конюшню, размещавшеюся в квартирах нижнего этажа соседнего дома. Там его якобы ждала работа. Но делать в конюшне было нечего. Семь сытых лошадей стояли накормленные и напоенные, полы вычищены. Недавние спутники сидели в углу на душистом сене и жевали овсяные зерна. После прихода Олеся одного из них, уже пожилого, кряжистого, с густой сеткой прожилок на дряблых щеках, адъютант Ольба повел к своему шефу.

«Так вот на какие работы комплектуются бригады! Изменников среди нас выискивают…» Эта догадка резанула по сердцу Олеся. Только приплелся пожилой, как повели третьего. И так всех по очереди.

К вечеру их сытно накормили остатками с солдатской кухни и отправили в лагерь. Олесь сразу же бросился разыскивать Петровича. Пробрался к ложбине, над которой висела ядовитая мгла, но Петровича там не было. Не нашел его и среди тех, что, прижавшись друг к другу, колодами лежали под стенами деревянного барака. Расспрашивать же, куда он девался, было просто бессмысленным. Да и у кого спрашивать? Когда на сторожевых вышках ударили в снарядные гильзы, извещая, что день закончился и в лагере запрещаются любые передвижения. Олесь, потеряв надежду найти старшего товарища, вернулся к оврагу. Прилег на землю, однако лежать не смог. Мешали мысли, мешал и смрад. К тому же после съеденного овса донимали рези в животе. Как в лихорадке, метался он по песку, корчился, пока окончательно не выбился из сил…

Уже был близок рассвет, когда в овраге опять что-то зачавкало. Эти звуки были Олесю знакомы. Прошлой ночью они тоже разбудили его. Правда, тогда он не придал им никакого значения: в зоне свирепствовала дизентерия и немало изнуренных болезнью пленных часами высиживали над оврагом. Но сейчас Олесю показалось, что кто-то бредет по жиже. Но что за безумец отважился там ходить?

Олесь встал, направился к оврагу. Шаги стихли. «Прислушивается, наверное. А может, это мне только показалось?..» Хотел уже вернуться назад, как опять зачавкало. Сомнения не было: сюда кто-то шел. А вскоре Олесь разглядел, как из темноты вынырнула согнутая фигура. Незнакомец выбрался на сухое, осторожно снял с плеч что-то тяжелое и стал вытираться песком. Олесю послышался хруст капустных листьев. Но поверить в свою догадку не мог…

Неожиданность! В зону подали по старым трубам воду. Много, очень много воды! Она повсюду била ржавыми фонтанами, растекалась лужами. Пленные, забыв о баланде, о болях, накинулись на воду. Пили из пригоршней, из пилоток, припадали пересохшими губами прямо к лужам. Пили вволю, умывались, наполняли про запас все, что только можно было наполнить. Потом привезли баланду. И не из проса, как раньше, а из настоящего гороха.

В полдень в зону зашел сам комендант и приказал немедленно привести в порядок территорию. Странно, но пленные с охотой взялись за дело. Закапывали трупы, уносили к дощатому бараку больных. Всем этим командовали лагерные полицаи. Наверное, именно кто-то из них и проговорился, что скоро должно прибыть высокое начальство из Киева. Этот слух, как огонь по сухой соломе, мигом распространился между невольниками, а за ним — всевозможные догадки. Говорили, будто бы какая-то комиссия будет отбирать специалистов, чтобы выпустить их под расписку; что желающих будут набирать в украинскую полицию; что пленных ждут каторжные работы в Германии. Невеселые слухи, но они словно пробудили людей от болезненного сна, заставили задуматься, ближе держаться друг к другу.

Олесю досталось носить песок: несколько десятков «доходяг», стоя на коленях над оврагом, пригоршнями нагребали песок на разостланные пиджаки, куски дерюги, а более крепкие, здоровые носили и присыпали им вонючую землю вокруг барака. Именно возле барака и встретился Олесь с Петровичем.

— Куда вы запропастились? Я уже с ног сбился, разыскивая вас…

Холодными, совсем чужими глазами посмотрел тот и отвернулся, как от прокаженного.

— Погодите! — схватил Олесь его за рукав. — Можете меня презирать, можете ненавидеть, но выслушайте. Мне необходимо посоветоваться… Это важно. Очень!

— Ну, говори!

— В зоне орудуют провокаторы… Офицер, с которым я вчера сгоряча вступил в разговор, набирает пленных…

— А для чего ты мне все это рассказываешь? Что мне за дело до того офицера?

— Как это: что за дело? А я считал…

Как ждал он этого разговора, какие надежды возлагал на него! Думал: русобородый учитель со Старобельщины поможет найти выход. А получается… Получается, не тот он человек, которому можно душу открыть. Мелковат. Олесь повернулся, чтобы навсегда расстаться с тем, кого считал своим спасителем. Но теперь уже Петрович примирительно:

— Не ершись. Рассказывай…

Какое-то мгновение Олесь колебался. Наконец сказал:

— Офицера зовут Оскар Ольб. Он проводит фильтрацию пленных. Охотится за профессиональными революционерами, деятелями Коминтерна, руководителями партийных и советских органов, политкомиссарами и вообще партийцами. Он говорил… — и слово в слово пересказал Олесь свой разговор с Ольбом.

Но на Петровича все это почему-то не произвело впечатления. Он ковырял носком разбитого башмака землю и думал о чем-то своем.

— Ольб должен вызвать меня. Я искал вас, чтобы посоветоваться…

Каштановая бородка Петровича зашевелилась:

— А какие же тут могут быть советы? Если бы это мне, то я бы не отказался от предложения Ольба. Вот ради них… — он кивнул на пленных. — Ради них можно было бы пойти на это. Мы будем оставаться слепыми котятами до тех пор, пока не будем знать замыслов гитлеровцев…

Об этом Олесь и сам думал. О замыслах он, может, и сумеет узнать, но как донести их до недоверчивой, разношерстной, нашпигованной провокаторами толпы?

— Мы помогли бы тебе, — как бы угадывая сомнения юноши, сказал Петрович.

«Мы… Кто это — мы? — Таинственное переселение Петровича из оврага и намек Ольба на исчезновение из лагеря «лояльных элементов» вдруг соединились в воображении Олеся в единую цепь событий. — Только когда Петрович успел с ними связаться? Как это ему удалось? — Олесь был рад, что он наконец ухватился за кончик нитки, которая несомненно вела к людям, близким по духу к комиссару Бахромову. И в то же время тревожно. — Примут ли они меня в свою среду? В глазах пленных я ведь буду выглядеть предателем…»

— Понимаю, это дело тяжелое. В глазах многих ты и в самом деле будешь выглядеть мерзавцем. И когда я говорил, что не отказался бы от предложения Ольба, то говорил лишь о себе. Подумай, хорошенько подумай: хватит ли у тебя сил, чтобы снести незаслуженные и порой горькие обиды от тех, ради кого ты будешь рисковать жизнью?..

— Я приму предложение Ольба.

На его плечо легла рука Петровича:

— Ну, желаю удачи! Но будь бдительным и осторожным!

Разошлись. Но уже были спаяны единым замыслом. Однако не успел Олесь ступить и полсотни шагов, как дорогу ему преградил кряжистый пожилой мужчина с густой сеткой прожилок на дряблых щеках:

— Ты чего липнешь к нему? Чего липнешь? — и глазами показал на Петровича.

«Неужели этот трухляк — один из новых друзей Петровича? — непонимающе пожал плечами Олесь. — А почему он так долго вчера пробыл у Ольба?»

— Не таращи на меня глаза, все равно он мой. Я его первый заприметил. Первый, понимаешь?.. Еще вчера, когда ты только шнырял над оврагом…

«Ах, вот оно что! Выслуживаешься, значит, перед Ольбом. За сколько же продал свою душу, квачило? Первый заприметил… Мерзавец! Но Петровича я тебе не отдам! Подавишься!»

— Слушай, паря, иди-ка ты к чертям! Как это делается, знаешь? Или показать?

— Ну, ну, ты не очень! Я его первый… — но все же отступился.

— Не примазывайся к чужому. Лагерь велик, иди вынюхивай!

— Никуда я не пойду. Я расскажу…

— Расскажешь? Ах ты, паскуда! Так ты собираешься рассказать этой толпе, кто я? Понятно… Тебя, выходит, заслали большевики. Хорошо, я доложу об этом Ольбу. Можешь быть уверен, что петлю сам для тебя завяжу! — Всю свою ненависть вложил Олесь в эти слова.

И они подействовали на трухляка. Его воинственное настроение как ветром сдуло. Он помнил, как любезен был Ольб с этим очкариком, и поэтому всем своим видом старался показать, что не желает ссориться.

— Да вы что? Я же ничего… Это вы напрасно. Ей-богу, напрасно. Я совсем не то… уверяю, мы можем легко договориться. Будьте уверены, за него нас обоих выпустят. Это же такая птичка!.. Надо только вместе. Я ничего не имею против. Мне только бы побыстрей домой. У меня дома двое ребятишек…

«Так вот ты какой… — отметил Олесь. — Надо только не дать этому типу вызвать охрану. И поскорее предупредить Петровича…»

— Черт с тобой, согласен поделиться. Ради детей… Будем следить вместе. Жаль, если добыча из рук выпорхнет.

— Никуда ей не выпорхнуть. Я еще со вчерашнего вечера за ним слежу.

«Со вчерашнего?.. Значит, он видел, как я разговаривал с Петровичем. А может, даже и подслушивал?.. Неужели подслушивал? — со страхом посмотрел он на предателя. Тот прищурил водянистые глаза. На посеченных синей паутиной щеках змеилась льстивая ухмылка. — Если бы что-нибудь заподозрил, не стал бы торговаться. Просто хочет выслужиться перед Ольбом и выбраться на волю…»

Уже вдвоем пошли они к оврагу. Там Олесь опять увидел Петровича, беззаботно разговаривавшего с незнакомцами, которые насыпали ему песок. «Почему он так беззаботен? А если и те провокаторы? Надо немедленно предупредить. Только как? — Взглянул искоса на предателя, который, согнувшись, расстилал мешковину, и впился глазами в его тонкую, золотистую от мягкого пушка шею. — Боже, какая у него слабая шея…»

— Вот только бы не пришел Ольб. Только бы не пришел…

— Ты что-то сказал? — в водянистых глазах новоявленного квачилы — тревога.

— Я спросил, кто те двое. Не собираются ли они, случаем, отбить у нас его?

— Пустое. Это его сообщники. Их бы всех гамузом…

Если до той поры чувство жалости к двум будущим сиротам сдерживало Олеся, отталкивало в глухой закуток сознания недобрый замысел, то теперь он уже нисколько не колебался. «Может, так даже лучше для детей. По крайней мере будут думать, что отец погиб героем…»

Когда территория лагеря была приведена в порядок, пленные поспешили занять для ночлега места получше. Петрович со своими «приспешниками» пошел почему-то к ложбине. Олесь с квачилой туда же… Легли в окопчик ногами к Петровичу, чтобы можно было следить за ним, не поворачивая головы. Скоро на вышках ударили в рельсы, и зона медленно стихла, замерла. Только от «лазарета» долетали стоны и хрипенье.

— По-моему, лучше следить за ним по очереди… — Олесь старался говорить как можно спокойнее. — Давай сначала я покемарю, а ты покарауль. Потом сменимся.

На этом и договорились. Олесь закутался и замер. На целых три, а может, и четыре часа замер. Потом они сменились. Натянув на голову старенький пиджачок и спрятав руки за пазуху, квачило свернулся ужом и притих. Быстро притих. Олесю показалось, что тот только прикинулся спящим, а в действительности неотрывно следит за каждым его движением. Чтобы не возбудить подозрения, стал ждать. Давно угасла над Днепром вечерняя звезда, давно сизая изморозь посеребрила густые ряды колючей проволоки, задумчивые вершины сосен и спины невольников, а он все ждал. Теперь все зависело от того, у кого из них больше терпения.

Но вот предатель что-то забормотал во сне. Сомнений не было: он спал. Олесь шевельнулся — тот не отреагировал. Поднялся на локоть — тоже никакого внимания. И тогда с бешеной силой бросился Олесь на спящего. Пальцы сами впились в тонкую шею, сдавили с такой силой, что затрещали позвонки.

— Что такое? Кому там не снится? — спросил сердитый голос из тьмы.

— Да вот человеку нездоровится. На рвоту тянет, — чей-то спокойный, слишком спокойный голос в ответ.

— Ну, так в ложбину его.

Кто-то берет Олеся под руку и, как пьяного, ведет от трупа. Идти Олесю тяжело. Перед глазами плывет и кружится земля. И страшно тошнит.

— На, глотни воды… — чья-то рука протягивает флягу. Олесь узнает по голосу Петровича.

— Это провокатор… Он следил за вами. За всеми.

— Знаю, знаю. Мы еще с вечера его на мушку взяли. И тоже караулили.

В ложбину что-то шлепнулось, как будто кто-то упал с разбега. Это отрезвило Олеся. Вспомнилась ночная фигура, хруст капустных листьев. Это было как раз то место, где на рассвете вышел из зловонной жижи человек с узлом на плечах. Олесь схватил Петровича, горячо зашептал:

— Там — выход! Этой ложбиной в зону капусту носят… Я сам видел…

Жуткая тишина. Капуста, свекла действительно в зону не с неба падают. Но неужели за нечистотами — свобода?

— Если нам удастся пройти, немедленно отправляйтесь за нами, — сказал Петрович своим товарищам. — До рассвета все наши должны выбраться. Для группирования пленных останется Бурменко. Пароль для связей старый…

…Уже далеко позади остался Дарницкий лагерь и рев моторов на Бориспольском шоссе уже не проникал сквозь лесную чащу, а они все бежали и бежали. Натыкались на деревья, сдирали кожу, истекали потом, но не чувствовали ни боли, ни усталости. Единственно, что их томило, это жажда. А на всем пути не встретилось ни лужицы, ни ручейка. Только песок, сосны да непроглядная тьма.

Наконец бор кончился. Запахло болотом и травами. Перед беглецами простирались нескончаемые, кое-где изрезанные рвами и поросшие ивняком приднепровские луга. Значит, вода близко! Ох, только бы побыстрее добраться до воды!..

Прибавили шаг. Натыкались то на канаву, то на илистую копку, падали на колени, прощупывали дрожащими руками влажную землю: может, родник или хоть струйка какая-нибудь. Но воды все не было и не было. И шаг их стал замедляться, а перед глазами раскалывалась пропастями земля и гасли предутренние звезды. Издали донеслась пулеметная стрельба. Сомнений не было: в лагере тревога. А это означало, что через минуту-другую эсэсовцы выпустят по их следу дрессированных псов.

Схватившись за руки, Олесь и Петрович из последних сил стремились надежнее укрыться в темноте ночи. Бежали наобум, словно с закрытыми глазами, только бы уйти подальше от лагеря. Брели, не имея твердой веры, что когда-нибудь доберутся до Днепра.

И все же добрались. Правда, поняли это только тогда, когда сорвались с кручи и скатились по песчаному косогору прямо в реку. Вода! Наконец-то вода! Они лежали и с жадностью пили ледяную, живительную днепровскую воду. Пили вволю, пили, словно в последний раз, забыв обо всем на свете.

Вдруг в предутренней тишине — ата-та-та! И притом — в разных местах. Погоня! Как же теперь быть? Где искать спасения? Петрович вглядывается в сизоватую мглу над водным плесом, где скрывается правый берег. Эх, перебраться бы через Днепр! Но как это сделать, когда нет сил даже подняться на ноги? Да к тому же ночь, глубокая осень, холод. Нет, это невозможно! Что же делать?

— Раздеваемся! — вдруг скомандовал Петрович.

Олесь не шевельнулся. Лежал в воде, широко раскинув руки, и смотрел широко раскрытыми глазами в низкое, уже слегка побледневшее на востоке небо.

— Медлить нельзя! Они скоро будут здесь…

Снова затрещали выстрелы. Издали долетел ожесточенный лай десятка псов. А может, это только послышалось? Однако Олесь проворно снял с себя лохмотья и к Петровичу:

— Что дальше?

— Попробуем через Днепр перебраться. Только условие: держаться рядом и не спешить. Главное — беречь силы…

Пошатываясь, как пьяный, Петрович вошел в воду. Олесь остался на берегу.

— Чего же ты ждешь? За мной, быстро!

— Не могу! Я не умею плавать…

У Петровича судорога свела мышцы: вот так новость! Худшего и не придумать. Конечно, ни о какой лодке или хотя бы бревне нечего и думать: вокруг пустынно, а на лугах — уже эсэсовцы с собаками. Остается положиться только на собственные силы. И не медлить! Но Олесь… Как же Олесь?

— А на воде… ну, хотя бы держаться на воде умеешь?

— Не знаю.

Минута колебаний.

— Хитрость невелика, попробуем.

— Не надо, Петрович. Плыви, а я уж тут как-нибудь один…

— Прекрати болтовню! Знаешь же, что одного я тебя не оставлю. Даже если бы пришлось… Ну, двинулись: они близко. Слышишь? — И он потащил своего спутника в реку.

Вошли в реку по пояс, по грудь. Пора бы уже отталкиваться от дна и плыть, но Петрович все никак не мог отважиться: не так уж трудно предвидеть, что ждет их впереди. Не каждый Даже опытный пловец решится переплыть осенний Днепр. А чтобы при этом тащить на себе другого человека…

Тра-ах! Тра-ах-ах! — снова послышались выстрелы на лугу. И тотчас же вслед за ними отчаянные голоса несчастных, которых рвали собаки.

— Ну, крепись!.. Держись за мои плечи. За шею не хватай! И не мечись, не брошу…

Петрович рванулся всем телом вперед и сразу почувствовал, как река подложила под него свою мягкую ладонь. Олесь вел себя спокойно. Левой рукой он держался за плечо друга, а правой даже пробовал грести. Но это мало помогало, они оставались почти на одном месте. А надо было любой ценой выбраться на быстрину, пока эсэсовцы не успели добежать до берега.

Вдруг Петрович почувствовал, как его начало разворачивать влево. И сразу плыть стало легче. Значит, подхватило течение. Теперь только суметь как можно дольше продержаться на воде. Главное — стараться держать вправо, чтобы до утра их вынесло на правый берег. Все равно где, лишь бы вынесло.

На лугу осатанело гарцевала смерть, но двое на волнах уже не слышали ни выстрелов, ни собачьего лая, ни предсмертных стонов. Все их помыслы были сосредоточены на одном: как можно дольше удержаться на воде. Правда, стремительное течение помогало, но все же силы таяли, как воск на пламени. Особенно у Олеся, который уже не раз хлебнул днепровской воды. Петрович то и дело хватал парня за волосы, чтобы дать ему возможность немного отдышаться. Но скоро и у самого тело стало наливаться тяжелой усталостью. Каждое движение рукой или ногой стоило больших усилий. А ведь впереди могли встретиться водовороты. Единственная возможность сберечь силы — это лечь на спину. Но как это сделать, когда Олесь судорожно вцепился в плечо? Попросить, чтобы отпустил, — течение сразу же разъединит их. Нырнуть под Олеся?..

— Пусти плечо! Хочу на спину…

Тот доверчиво разомкнул пальцы, и волна тотчас накрыла его с головой. Считанные секунды поворачивался Петрович, но Олесь успел и за это время здорово наглотаться. Очутившись на груди Петровича, зашелся кашлем.

На берегу, видимо, услыхали этот кашель: вогнали в студеное тело Днепра несколько автоматных очередей. Но пловцы даже не услышали этих выстрелов…

— Властитель помыслов и деяний моих! Всесильный и всевидящий владыка! Прими земную мою молитву. В полуденный час и среди темной ночи молю тебя неустанно: заступись за кровинку мою горькую… Найди ее в адском водовороте, убереги от всяческой скверны, направь к отчему порогу… Властитель дум моих, владыко всесильный!..

Глухой, как стон из подземелья, скорбный речитатив наполняет тишину, и Олесь никак не может постичь: снится это ему или кто-то и в самом деле в темноте молится? И не вспомнит никак, где он и что с ним. В голове — серый мрак, как будто туман над Днепром в час рассвета. «Над Днепром? В час рассвета?.. Значит, мы все еще не добрались до Днепра. Но почему я лежу?.. Они же бросятся по нашему следу с собаками. Нужно спешить к Днепру… Но где Петрович?..»

Олесь перевернулся и почувствовал на лбу прикосновение чьей-то руки. Нежное и теплое, как поцелуй матери.

— Молю тебя неустанно: заступись за кровинку мою. Ни радости, ни счастья не узнала она. За что же караешь ее, несчастную?

Последние слова высекают в сознании Олеся яркую искру. Она вспыхивает во мраке, выхватывает на мгновение жуткую картину: разбомбленная дорога, обоз пылающих автомашин с красными крестами на обтянутых брезентом кузовах, раздирающие душу крики… «Да это же за Прилуками было! Из тех машин никто не выскочил… А может, там была и мама?..» При этой мысли сразу почувствовал, как руки, ноги, спина начинают стыть, словно его бросили в ледяную реку. Не то что пошевелиться — дохнуть не под силу, того и гляди — захлебнешься. «А где же Петрович? Почему не подаст руки? Разве не видит, что я тону?..»

— Петрович! — изо всех сил крикнул он.

Какое-то мгновение лежал, прислушиваясь, как гудит, бродит во всем теле невыстоянной закваской густая усталость. Потом раскрыл глаза и увидел над собой лицо деда. Не сразу узнал, что это Гаврило Якимович. Не белая борода, не горестные продольные морщины на лице и не свежий шрам на лбу сделали деда неузнаваемым, а какой-то отчужденный взгляд опустошенного человека. Этот взгляд поразил Олеся еще вчера, когда они с Петровичем, мокрые, промерзшие и до предела уставшие, прибились наконец к Мокрому яру. Ну, кто бы не растерялся от радости при такой встрече? А Гаврило Якимович только вздохнул, поклонился и поднял к небу полные тоски глаза.

— Неужели так быстро повечерело? — спросил Олесь.

— Нет, уже скоро рассвет.

— Что же я, целые сутки проспал? А Петрович где?

— Спит. Все еще спят.

— А ты что же так рано?

— Никак не нагляжусь на тебя.

— От мамы вести есть?

— Потом, об этом потом. Тебе надо отдохнуть, — старик поправил одеяло и неслышно исчез.

В комнате осталась только седая дремота. Такая седая, как туманы над Днепром в часы рассвета…

Вторично Олесь проснулся, когда уже светило солнце. Косые лучи безраздельно хозяйничали в комнате. Заглядывали в углы, скользили по стеклу на письменном столе, водили светлыми пальцами по корешкам книг, словно никак не могли решить, на которой из них остановиться. Олесь и сам пробежал взглядом по корешкам: Гердер, Гёте, Вагнер, Лейзевиц, Клингер, Шиллер… После стольких мытарств, которые довелось перенести, Олесю казалось, что и уютная комнатка, и эти книги — нереальны, что воображение перенесло его на несколько тысячелетий назад. И теперь он боялся, как бы не исчезло, не разлетелось на мелкие осколки это сказочное видение. Поэтому не отрывал глаз от стеллажей, хотя и слышал скрип двери.

— Не ходи, Сергейка, пусть дядя поспит, — услышал голос деда.

— Да он же не спит, у него открыты глаза.

Олесь улыбнулся.

— А какой дядя смешной!.. — Сергейка умчался куда-то и вскоре вернулся с зеркальцем.

Олесь взглянул и ахнул. Из холодной синевы стекла на него глядело обветренное, в пятнах лицо. Лобастая, тяжелая голова с запавшими висками под взлохмаченной копной седых прядей, глаза в глубоких провалах под вылинявшими бровями. Высокий лоб, испещренный продольными рубцами — следами нагаек, и землистые, запавшие щеки, покрытые кустистой щетиной.

— Труп. Только в анатомический музей…

— Слушай, а не пора ли тебе побриться? — вытирая на ходу рушником руки, сказал Петрович.

Он уже был переодет, побрит: бледное лицо, отмытое до блеска, оттеняло каштановые усы и дышало покоем. Петрович сейчас чем-то походил на самодовольного купчика. Длинная полотняная сорочка, подпоясанная по-старомодному шелковым шнурком с синими кистями, серые штаны в темную полоску, заправленные в начищенные сапоги, а главное — прическа с кокетливым пробором.

— Тебя и не узнать. Вырядился, как на свадьбу.

— Что поделаешь: по новым временам следует и внешность обновить. И, пожалуй, не только мне. Ты вот что, Викторович, — Петрович присел на корточки перед Сергейкой. — Достань-ка нам машинку для стрижки. А то видишь, какая у дяди на голове копна? Непорядок. Обчекрыжить бы надо…

В ответ послышался топот детских пяток по полу.

Олесь поднялся и подошел к письменному столу. Из-под стекла на него глянули печальные и чуть улыбающиеся глаза матери. Фото лежало там, где она его оставила, отправляясь на фронт. Олесь долго вглядывался в дорогие, незабываемые черты. Поймал себя на том, что повторяет услышанную ночью молитву:

— Найди ее в адском водовороте, отведи от опасности, заступись… Направь к отчему порогу, вдохни силы…

— Мать? — спросил Петрович глухо.

— Мать.

— А у меня и карточки нет. По ночам только снится…

— А где же ваши? — спросил Олесь.

Он с удивлением вспомнил, что раньше забыл поинтересоваться: какая у Петровича семья и где она? Петрович успел расспросить его обо всем, а он вот не догадался. Даже тогда, когда от лагерного квачилы узнал, что этот человек вовсе не учитель со Старобельщины.

— Две дочки у меня. И жена. А где сейчас?.. Может, на Урале, если успели выбраться, а может… — Вдруг он хлопнул ладонью себя по голенищу и с напускной веселостью воскликнул: — Как тебе нравятся мои шаровары?

— Да не хуже, чем у барышника. Где раздобыл?

— Дед снабдил. У соседа, говорит, выпросил.

«У соседа? Это у кого же? У Карпа Ратицы и снега среди зимы не допросишься. Не иначе как у Ковтуна».

— Деда, а как там Микола Ковтун? Ему ведь, я слышал, еще в голосеевских боях…

По полу зашаркали неспешные стариковские шаги. И вот входит с машинкой Гаврило Якимович.

— С Миколой дела плохи. Жена еще до вступления немцев его бросила, а отец недели три назад преставился. Изувечили его иродовы души прикладами. Вот он и… Микола теперь один. Без ног…

— Он руками ходит, — добавил Сергейка. — На тележке, которую вместе с дедусей сделал.

«А ведь он когда-то хотел стать моим отцом, — вдруг вспомнил Олесь разговор со старым Ковтуном на трубежской заплаве. — Эх, доля, доля! Один — и без ног…»

— Почему же вы его к нам не взяли?

— Не раз уже звал… Он и слушать не хочет. Поговорил бы еще ты.

Пока Петрович стриг Олесю волосы и помогал отмывать грязь, Гаврило Якимович готовил праздничный стол. Вместе с Сергейкой достал из шкафчика тарелки, чашки, вилки, уже запылившиеся без употребления.

Но вот наконец и приглашение к столу. Олесь перешагнул порог гостиной и остановился: в углу, возле бочки с пальмой, припав личиком к полу, горбился на коленях Сергейка.

— Что с тобой? — бросился к нему Олесь.

— Молюсь.

— Брось. Для чего это тебе?

— Не трогай, — вмешался дед. — Пусть молится. Сейчас без веры нельзя.

«Без веры в самом деле нельзя. Но во что верить… Что-то не видел я чудес. В глиняном карьере под Чернухами обреченные тоже горячо молили бога. И в Дарнице не произошло чуда для тех, кто заполнил собою ров…» Он подхватил мальчика на руки.

— Кто же научил тебя так молиться?

— Дядя Онисим.

— Какой Онисим?

— Да есть тут один божий человек, — быстро проговорил дед, чтобы замять разговор.

— Не слушай, Сергейка, этого Онисима. Гнуть спину нехорошо.

— Это ты напрасно. Ей-богу, напрасно, — Гаврило Якимович поспешно потянул мальчугана к себе. — Молитва еще никого горбатым не сделала.

Назревала перепалка. Но тут вовремя вмешался Петрович:

— Да, вы правы: молитва горбатым не делает. Но гораздо надежнее полагаться на собственные силы.

— Может, оно и так, — старик выпустил из объятий Сергейку, перекрестился и первым сел за стол.

Мальчик сел напротив деда — с расчетом быть сразу меж двух гостей. Заняли свои места и Олесь с Петровичем. Впервые за много месяцев в гостиной собрались за обеденным столом близкие люди. Только радость что-то не спешила присоединиться к их компании. Она готовно уступила место затаенной грусти, всем казалось, что в доме остался еще кто-то, не приглашенный к столу. Поэтому никто и не решался первым притронуться к ложке.

Напряженное молчание нарушил Сергейка:

— Дядя! А вы генерала того не встречали?

«Генерала? Какого генерала? — собрал на переносице пучок морщин Олесь. И тут же вспомнил, как, вернувшись с окопов, разыскал сынишку покойной Ольги Лящевской, чтобы забрать в свою семью. Но никак не мог объяснить своего намерения малышу. И потому придумал историю с генералом, который якобы послал Ольгу на выполнение особо важного и секретного задания, — Сергейка так до сих пор и не знает правды о матери. Даже болтливая соседка-опекунша не проронила ни слова о смерти Ольги. Впрочем, может, и говорила, да мальчик не поверил. В его воображении живет генерал. И не стоит разбивать эти иллюзии…»

— Генерала?.. Как же не встречал? Встречал. И о маме твоей расспрашивал… Генерал очень доволен ею. Орден даже обещает ей дать.

— А когда она вернется?

— Не скоро, Сергейка, Когда война кончится. Ты уж крепись…

— А когда война кончится?

— Известно, когда гитлеровцев выгоним.

Не успел Сергейка произнести очередное «когда», как за окнами промелькнула тень. Дед вскочил — и в кухню, бросив на ходу:

— Нечистая сила Ратицу несет…

Петрович мигом — в соседнюю комнату. Олесь вслед за ним. Вот какая она стала, жизнь: каждой тени шарахайся!

— С праздником, Гаврило, — донесся из гостиной голос непрошеного гостя. — А я гляжу на твою трубу и думаю: не пожар ли? Все утро дым валит…

— Да нет, хвала богу, не пожар.

— Чем же ты топишь?

— Щепками всякими, чем же теперь?

— А лепешки откуда?

— Известно, с рынка. Внук вернулся.

— Вернулся? Откуда вернулся?! А ну-ка покажи, каков он.

Чтобы Ратица не ворвался в кабинет, Олесь сам вышел в гостиную. Первое, что бросилось ему в глаза на болезненно синем лице соседа, — это глубокие впадины под бровями. Из них, как из засады, хищно сверкали зрачки.

— А, ученый! Где это тебя столько времени носило?! — Ратица панибратски расставил непомерно длинные руки, как бы приготовясь к объятиям.

— Где носило, там уж меня нет.

— А в ортскомендатуре был?

— С какой стати?

— Приказы, голубчик, надо знать. Не при Советах живем, теперь везде порядки. Новые власти предписывают… — Он с важностью вытащил из полевой сумки, болтавшейся на бедре, пучок бумаг, развернул одну из них и стал читать скрипучим голосом: — Новые власти предписывают: въезд в Киев строго воспрещен. Кто прибыл в Киев после 20 сентября, должен немедленно оставить город. Кто хочет остаться по уважительным причинам, должен получить на это разрешение комендатуры. Кто без разрешения останется, будет расстрелян. Вот оно как! Понял, голуба? Если сегодня же не получишь разрешения на жительство, я вынужден буду… На службе нет ни брата, ни свата.

— Послушай, Карп, мы же с тобой соседи. Разве нельзя полюбовно разойтись?.. — Гаврило Якимович взял со стола бутылку с наливкой, которую берег для встречи внука, и, не спрашивая согласия, сунул Ратице в сумку. Тот сразу подобрел и залепетал льстиво:

— Да мне что?! Я ведь ничего… Приказ, говорю, такой есть…

— Ну, ты мог и не заметить ничего.

— Конечно, мог. А все-таки в ортскомендатуру твой ученый пусть наведается.

— А как же?! Непременно наведается.

Прежде чем оставить дом, Ратица бесцеремонно взял со стола лепешку. Когда за ним закрылась дверь, Олесь сказал укоризненно деду:

— Зачем ты отдал ему наливку?

— Чтобы молчал. У него язык длинный и злой… Ратица — теперь первый человек на нашей улице. Новые власти назначили его чем-то вроде надзирателя. Видишь, сумку даже нацелил… Ходит по домам и всех высматривает. Особенно он себя показал, когда производили реквизицию продовольствия и топлива! Так показал, что теперь его все, как заразы, боятся.

— Подонок!

— Что поделаешь, у них теперь сила — у них и правда.

Гаврило Якимович опять пригласил всех к столу, а когда принялись за еду, завел невеселый рассказ о новых порядках в Киеве. О нескончаемых расстрелах, насилиях, реквизициях.

— Как их проводят, эти реквизиции? Да очень просто. Заходят средь бела дня в дом и требуют отдать излишки харчей или топлива. Не сами, конечно, приходят — приводят их вот такие ратицы. Эта погань хорошо знает, как угодить новым хозяевам. Нож к горлу приставят — и давай. А откуда они, эти излишки, если магазины еще летом опустели? Не с базаров же нынешний рабочий человек может разбогатеть?.. Но кому какое дело до этого? Как погромщики, врываются в дома, опрокидывают все вверх дном, перещупывают, перенюхивают и забирают все, что попадает в руки… Спросите у кого угодно, остается ли после них хоть что-нибудь из еды. Я, к примеру, еще при наших закопал под яблонькой два мешка картошки на зиму. Нашли и ни одной картофелины не оставили! И прошлогоднюю сушку[20] забрали. Даже соль из солонки выгребли…

— А как же люди? — не то стон, не то вопрос невольно вырвался у Олеся.

— Люди? А что же они могут сделать? Поприкусывали языки и молча сносят эти надругательства, — продолжал Гаврило Якимович. — Гибнут и терпят. Чтобы протянуть хоть до зимы, кое-кто к ремеслу стал обращаться, в торговлю подался. Только теперь это тоже непростое дело. Чтобы купить в управе патент, нужны деньги. Большие деньги. А откуда их взять, когда немчура ни полушки за работу не платит? Обещали работающим продовольственные карточки выдать, но ведь даже самыми лучшими обещаниями сыт не будешь. Слишком много нам обещали, чтобы можно было верить. У кого еще есть сила да из домашних вещей что-нибудь осталось, тот на село отправился. Менять. Но разве натаскаешься продуктов на плечах, если тебя на каждом перекрестке прощупывают да проверяют?..

Старик сложил на груди высохшие, в узловатых жилах руки и закрыл глаза. Ни сожаления, ни сочувствия нельзя было прочитать на его лице, только в глубоких морщинах пряталась горечь от сознания не выполненного до конца долга. Таким никогда не видел Гаврилу Якимовича Олесь. И не поверил бы никогда, что его доброго, терпеливого и работящего деда так согнет, раздавит беда. Олесю стало страшно. Не за себя, нет, за человека, которого он уважал едва ли не больше всех на свете.

— Не поверю, чтобы наши люди могли гибнуть, как рабы, — после длительного молчания сказал Олесь. — Не могу поверить!

Гаврило Якимович как будто и не слышал этих слов. Однако морщины на лбу стали глубже, щеки побагровели. В душе Олесь усмехнулся: это уже был его дед! В минуты гнева лицо старика всегда багровело, напоминало обожженный кирпич.

— Я тоже долго не мог поверить. Не верил, пока не увидел собственными глазами, сколько гибнет невинных. Вот позавчера не стало трехсот человек. И только за то, что какой-то негодяй повредил немецкий телефонный кабель. Их расстреляли как заложников. Без суда и следствия… А сколько всего расстреляно за эти недели? Пойди-ка на Лукьяновку да погляди на то место, где был когда-то Бабий яр. Нет теперь Яра… Боже, сколько там полегло!

Расходились из-за стола словно после ссоры. Петрович принялся с Сергейкой мастерить самолет, а Олесь пошел к себе в комнату. Радость возвращения была омрачена. Надо что-то делать, и притом немедленно. Но что именно, Олесь не знал. Он только ходил, опустив тяжелую голову, из угла в угол и думал.

Заметил на подоконнике стопку газет. «Украинское слово»? Что же вещает это «слово»? Стал перелистывать страницы. Вопят аршинные заголовки: «Немецкие войска заняли Орел», «Над Таганрогом и Вязьмой — германский флаг», «Сегодня штурмом взята Одесса», «Рыцари фюрера ступили на землю Крыма», «Бои на окраинах Харькова», «Донбасс встречает освободителей»…

Швырнул газеты в мусорную корзину.

— К черту! Все к черту!..

— Олесь?! Нет, это сон. Не могу поверить… Я столько ждала… Ну, отзовись же, отзовись, я хочу услышать твой голос.

— Здравствуй, Светлана.

— Олесь… В самом деле Олесь! Боже, а я уже думала…

Какое-то мгновение она смотрела на гостя, пораженная его неожиданным появлением, потом бросилась к нему, обвила горячими руками шею. Олесь почувствовал, как она вся дрожит от едва сдерживаемых рыданий. Но утешать девушку не стал. Ему было приятно, что эта встреча оказалась именно такой, какой она ему представлялась. Те же стремительные шаги на стук в дверь, тот же удивленный взгляд… «Она ничуть не изменилась. Она осталась все той же Светланой. Солнце почернело, камни рассыпались, а она осталась. Жаль только, что прическу переменила. И зачем она так коротко обрезала волосы?..»

— Да что же мы на пороге?! Пойдем ко мне. Ну, пойдем же! — смахнув слезы, взяла его за руку и повела за собой.

Комнатка Светланы осталась такой же, какой он запомнил ее еще с довоенных времен. Чистая, уютная, без лишних вещей. Миниатюрная кушетка на причудливых ножках, письменный стол под книжной полкой, пианино, кресло-качалка. И цветы, пышные белые хризантемы в вазе.

— Чего же ты стоишь? Садись, я хочу посмотреть на тебя. — Сначала она предложила ему место на кушетке, но тут же передумала и усадила в кресло-качалку. Сама примостилась напротив и неотрывно смотрела, смотрела в его глаза. — Не молчи. Рассказывай о себе. Давно в Киеве?

— Скоро неделя.

— Скоро неделя? А ко мне только сейчас?

— Я не знал, что ты в городе.

— Боже, а мне так хотелось к вам… Я часто у вас бывала… Ну, и как же ты догадался, что я в Киеве?

— На бирже труда Парахоню встретил. Он сказал.

— Парахоню? — В глазах у Светланы промелькнула тень. — Что он сказал?

Олесю почему-то показалось, что она боится Парахони. Но что мог Парахоня сказать?

— Сказал, что ты в городе.

— Да, я осталась. Могла эвакуироваться, но осталась, — вызывающе глянула ему в глаза, как бы желая узнать, какое впечатление окажут на него эти слова.

«Зачем она так? Разве я думал ее упрекнуть? — Олесь опустил голову. — Сейчас миллионы под пятой оккупантов… Как она могла подумать?»

— Понимаешь, когда наш госпиталь эвакуировался, у папы резко ухудшилось здоровье. И я не могла его оставить больного…

«Зачем она оправдывается? — В другой раз Олесь и не подумал бы сомневаться в правдивости ее слов, а теперь вдруг засомневался. — Может, старается что-то скрыть?»

Наступило длительное молчание.

— Так где же ты был эти два месяца? Хотя можешь не рассказывать. Мне все известно.

Он поднял голову: «Откуда ей известно?» И только теперь увидел на пианино, возле фарфоровой вазы со снежно-белыми хризантемами, портрет Андрея в траурной ленте.

— Что тебе известно? Что?

— К нам в госпиталь попал Константин Приймак…

— Значит, он жив?.. — вскочил Олесь.

— Он умер. От ран. Но перед смертью успел рассказать комиссару Остапчуку о вашей горькой одиссее.

Олесь тяжело опустился в кресло. Значит, она в самом деле знает многое, хотя далеко не все.

Нескончаемо долго сидели они, боясь глянуть друг другу в глаза. Сидели, пока в комнату не заглянула Глафира Дионисиевна и не воскликнула:

— У тебя гости, дочка?

— Это Олесь, — Светлана была рада, что нашелся повод нарушить скорбное молчание. — Я говорила о нем. Он только что вернулся…

— Из плена, — докончил Олесь.

— Из плена? О господи! За какие грехи выпали вам, дети, такие мучения? Слава богу, что хоть вернулся! А с Киевом видишь что сделали?

— Я, собственно, мало где был. В ортскомендатуре, на бирже труда. Ну, еще на базаре… — О том, что почти всю Борщаговку облазил, разыскивая по просьбе Петровича какого-то Буринду, не сказал. — Но то, что осталось от Крещатика…

— А про Бабий яр слыхал?

— Мама, ты приготовила бы чай, — резко прервала Светлана.

— Да, да, я сейчас, — и вышла.

А Олесь подошел к балкону, отвернул портьеру и стал смотреть на задымленные руины Крещатика. Что-то зловещее, гнетущее было в этом мрачном зрелище.

— Я намеренно держу окна занавешенными, — прижалась щекой к его плечу Светлана. — Не могу, чтобы каждый миг эти пепелища напоминали об утратах. Знаешь, когда я узнала о гибели Андрея…

— Не говори так! Слышишь, не говори! — Олесь отшатнулся от нее. — Я не верю, что Андрей погиб. Сердце мне подсказывает, что он жив.

— Я тоже не… верю.

— Скоро я пойду в села менять. И знаешь, что я сделаю? Зайду я тот проклятый хутор. Я найду его с завязанными глазами и во что бы то ни стало узнаю о судьбе Андрея. Проползу по всем полям, расспрошу всех кого можно…

— Нет, нет, ты не сделаешь этого. Обещай, что не сделаешь.

— Но почему, Светлана?

— О, как ты не понимаешь? Теперь я живу надеждой. Пусть несбыточной. А что будет, когда и ее не станет? Нет, нет, ты не ходи туда. Без веры сейчас…

«Без веры сейчас нельзя… — вспомнились дедовы слова. — Да, это так. Человек силен, пока верит. Пусть даже в выдумку. А вот кто утратит веру… — В его памяти всплыли бесконечные дороги, густо усеянные трупами пленных. — Нет, нет, я не загашу в ее душе огонек надежды! Пусть верит».

— Хорошо, я не пойду на хутор.

— Мы пойдем туда вдвоем. После войны. Непременно! А пока что я буду надеяться на чудо. Должно же оно хоть раз случиться, если в него все так верят… Слышишь, я буду верить! — И она рассмеялась каким-то неестественным нервным смехом.

Олесю стало жутко от этого смеха.

— Как ты изменилась, Светлана…

— А разве я одна? Теперь все переменились… Знаешь, я часто вспоминаю наш университет. Студенческие вечера, прошлую весну. Вспоминаю и не верю, что жила в такую счастливую пору. Неужели все это было?..

Да, это волновало теперь не только Светлану. В мрачные дни, когда тоска и отчаяние сжимали сердце каждому, люди искали утешения в воспоминаниях о прошедшем. И все чаще спрашивали себя: а были ли мы хоть раньше-то счастливы?

— Я тоже не раз думал об этом. И в лагерях для военнопленных, и во время переходов, И знаешь, что я скажу? Да, мы были счастливы. Жаль только, что не умели по-настоящему ценить свое счастье. Грызлись, ссорились, а счастья-то часто и не замечали…

— Скажи, Олесь, ты веришь, что нам снова когда-нибудь улыбнется судьба?

— О, где тот добрый гений, который мог бы с уверенностью ответить на этот горький вопрос? — Что касается Олеся, то он на него ответить не мог: перед его глазами сразу вставали мать, Андрей, генерал Кирпонос и все те, что навечно остались лежать на полтавской стерне и на обочинах дорог. Как после всего виденного и пережитого верить, что судьба снова им улыбнется? — Я хочу в это верить. Но не знаю, не знаю…

— Я тоже хочу. Правда, иногда теряю веру. Если бы хоть надежный друг был, а то ведь… Олесь, родной, если бы ты знал, как я одинока! Не представляю, что бы я делала, если бы не музыка. Пианино — моя единственная отрада. Ты чувствовал когда-нибудь физическую потребность излить душу в мелодиях?

Она села за пианино, взглянула на портрет Андрея и привычно коснулась пальцами клавиш. Серебристые звуки сразу заткали комнату. С первых же аккордов Олесь узнал «Лунную сонату» Бетховена. Эта мелодия никогда не оставляла его равнодушным: она представлялась ему каким-то исполинским алмазом, медленно поворачивающимся к свету все новыми и новыми гранями. Сегодня этот алмаз из нежных размеренных звуков ослепил Олеся и понес, понес…

Вот он уже идет по нескошенным шелковистым лугам в залитую лунным светом даль. Вокруг ароматы увядшей травы, маслянистый дух пашни. А в ладони — теплые и шершавые пальцы Оксаны. Откуда она взялась тут? Откуда появился вдруг Андрей с его буйным золотистым чубом?.. Но вот мгновенно рассыпался серебристыми росами лунный свет, вмиг исчезли, растаяли Андрей и Оксана. Очнувшись, Олесь посмотрел на Светлану и тут только услышал стук в дверь. «Мать! Как не вовремя она. Неужели нельзя подождать?..»

— Войдите! — бросил он сердито.

Вошел немецкий офицер в кожаном пальто. Снял еще на пороге фуражку, оголив высокий лоб, и в знак приветствия склонил голову. Потом шагнул к Светлане, поцеловал ей руку и вручил букет пышных хризантем.

— Прошу прощения за несвоевременный визит. Но поверьте, я не мог удержаться, чтобы не зайти, услышав такую чудесную игру, — сказал он по-немецки.

— Это мой товарищ. По университету. Мы очень давно не виделись… — указала Светлана на Олеся, и в ее голосе ясно послышались и растерянность, и досада, и раскаянье.

Немец благосклонно взглянул на окаменевшего юношу.

— О, я понимаю: хорошие друзья непременно отмечают встречи хорошей музыкой. Я тоже имел счастье когда-то быть студентом.

«Как он похож на Ольба! Такое же улыбающееся лицо, такой же пронзительный взгляд, такая же манерность… — отметил про себя Олесь. — Наверное, одну школу прошли. Но кто бы подумал, что я встречу здесь убийцу? Почему он ходит сюда?»

— Можете говорить свободно. Олесь прекрасно владеет немецким языком.

— О! — непрошеный гость даже причмокнул языком от удовольствия. — Это хорошо! Но я не смею больше мешать вашей дружеской беседе. Еще раз прошу прощения за беспокойство, — и, поклонившись, покинул комнату.

Светлана не шевелилась. Она стояла с низко опущенной головой и прижатыми к груди хризантемами. Она ждала, что Олесь начнет расспрашивать об этом немце, и, вероятно, готовилась рассказать о том, как однажды поздним вечером, когда в минуту отчаяния она вот так же искала успокоения в сонатах Бетховена, к ним постучался полковник фон Ритце, который проживал со своим адъютантом по соседству. Он оказался тонким ценителем музыки и не раз после этого заходил к ней и просил сыграть Бетховена…

Но Олесь ни о чем не спрашивал. Он посмотрел вслед немцу и по-своему оценил увиденное. Болезненный Светланин смех, ее жалобы на одиночество, ее страх перед Парахоней и разговоры, что все сейчас очень переменились, приобретали теперь для него новый смысл. Никак не укладывалось, что Светлана, та душевная и искренняя Светлана, которую он всегда уважал едва ли не больше всех своих друзей, будет подставлять гитлеровцам руку для поцелуя. «А они ведь не станут просто так целовать руки. И хризантемы носят далеко не всем. Принять цветы от убийцы… Господи, хоть бы не ставила она их перед портретом Андрея!»

— Тебя, конечно, поразил его приход, — первой заговорила Светлана. — Но прошу тебя, не думай…

— А я и не собираюсь что-то думать. Слишком большая честь!

— Но погоди, я все расскажу! Тебе я могу довериться. Давай попьем чаю и…

— Немецкий сахар не для меня!

— Замолчи! — бледнея, вскрикнула Светлана. Хризантемы выскользнули из ее рук и печально рассыпались по безмолвным клавишам.

— Правда не нравится? — Он был рад, что сделал ей больно. — Мне тоже не нравится, когда на свежей могиле творят кощунство. Но знай: даже окровавленными хризантемами не опоганить памяти Андрея. Не допущу! — В неистовстве он изо всех сил сошвырнул вазу с пианино.

Светлана как будто и не заметила. Потом вяло, изнеможенно поплелась к кушетке, села. И сразу стала маленькой и беззащитной.

— Давай отбросим на минуту эмоции и поговорим серьезно. Ты уже думал, чем будешь заниматься? — проговорила Светлана ласково, как будто и не было перепалки.

— Ничего я не хочу думать. Я устал видеть вокруг себя мерзость. Ненавижу! — и бросился к выходу.

— Олесь, родной, подожди! Мне надо многое тебе сказать.

— Пусть палачи с тобой говорят!

— За что ты меня так, Олесь? За что?..

— Скрипач? То есть Химчук?

Как бы проснувшись от кошмарного сна, Олесь остановился у Бессарабского рынка. Рядом — Куприков. «Что это, я схожу с ума или передо мной действительно Куприков? — Олесь еще раз взглянул на встреченного и заметил у него на шее багровый шрам. — Он! Только почему вырядился в такой странный мундир? И при оружии… — В глаза сразу же бросилась желто-голубая повязка на рукаве бывшего напарника. — И этот уже присосался к новой власти».

— Вот и опять встретились! В третий раз… Может, ты не узнал меня?

— Отчего же, узнал.

— А почему же не радуешься? Где приветствия, улыбки? Ну так что ж, будем целоваться или и так обойдется?.. — А пальцы, тонкие длинные пальцы Куприкова так и бегают по новенькой кобуре на животе.

— Как ты тут оказался?

— А! Не ждал! Понимаю, понимаю. Думал, сыграл уже в ящик Максим Бендюга. Ай-яй-яй! Как не стыдно! Будто не знаешь, какой живучий твой приятель!.. Нет еще такой щели, сквозь которую не смог бы пролезть твой Карро-Коррадо… А сюда меня прислал пан белый медведь. Да, да. И приказал поблагодарить тебя за чудесное путешествие, которое ты устроил мне в места, «где мчит курьерский Воркута — Ленинград».

— К твоему путешествию я не имею никакого отношения.

— Неужели? Ну, спасибо, спасибо, что просветил меня, снял пелену с моих глаз. А то, гляди, так бы и отправился темным к праотцам.

— Ладно. Давай кончать болтовню, я спешу, — Олесь хотел было уже распрощаться, но костлявые пальцы Куприкова крепко вцепились ему в плечо.

— Кончать? Фи, как невежливо! После столь длительной разлуки не мешало бы потолковать подольше. Тем более что есть о чем потолковать.

— Ну так говори.

— Скажу. Все скажу, ничего не скрою, — ехидная ухмылка сошла с его лица, оно сразу стало презрительным, холодным. — Двадцать лет я ждал этого часа, чтобы сказать всем: вы — быдло, липучий лишай, короста на теле земли! Я ненавижу всех вас лютой ненавистью! Я буду мстить беспощадно всем за свою искалеченную судьбу. Как вонючее болото, затопили вы русскую землю и засосали все святое и здоровое. Вам на роду было написано копаться в навозе, а вы, никчемные хамы, вообразили себя владыками. Но даже в царских хоромах и княжеских светлицах, в святых храмах и университетах вы оставались все теми же волосатыми гориллами. А я, потомственный князь Тарганов, вынужден был стать профессиональным вором, чтобы скрыть свою классовую, как вы любили выражаться, принадлежность. Но пришла и на вас погибель. Наконец настал час каждому хаму указать, где его место…

— Так вот ты кто!

— Ты еще не знаешь, кто я. Но скоро, очень скоро узнаешь.

— Что ты от меня хочешь?

— Что хочу? — И опять на губах Куприкова-Тарганова задрожала наглая ухмылка. — Хочу лыко кроить из твоей шкуры, сука, понимаешь? Надоел ты мне на этом свете, как тюремная крыса, и совесть велит мне очистить землю еще от одного большевистского прихвостня.

— Ну и паскуда же ты! Искалечил, отравил мне жизнь, а теперь еще и лыко драть! Ох, как я раскаиваюсь, что не задушил тебя еще зимой.

— А вот я такой ошибки не допущу. Будь уверен, сегодня же и на веки вечные погаснет для тебя солнышко. Рука у меня твердая, не дрогнет.

Этот потомственный князь никогда напрасно не угрожал. Однако не смерть пугала Олеся, ему было оскорбительно, что отмерил столько дорог, столько пережил мук, добираясь до Клева, а умирать придется так нелепо.

— Ну, так чего ты стоишь? Стреляй, гад!

— Ты спешишь? Не надо. Я во всем люблю порядок. Вот почитай, — княжеский потомок ткнул пальцем на дверь Бессарабского крытого рынка, на которой висело объявление: каждый, кто появится на улицах города после 5 часов вечера, будет расстрелян на месте. — Сейчас без четверти пять. У тебя еще есть время помолиться за свою никчемную душонку…

«Хитро придумано. Пристрелит на «законном» основании как нарушителя приказа о комендантском часе. Пристрелит, чтобы избавиться от свидетеля своего грязного прошлого… И почему я не задержался у Светланы?» — раскаивался в своей горячности Олесь. Огляделся вокруг в надежде увидеть перед смертью хоть одну живую душу. Нет, никого не видно. Даже воронье и то оставило свои гнезда и куда-то разлетелось с Бессарабки. Только осенний ветер сиротливо воет среди закопченных руин, словно разыскивает утраченную долю. Мертво на улицах, тоскливо…

— Эй, ты чего это головой вертишь? Все еще надеешься на спасение? Ей-богу, ты меня удивляешь, Скрипач. Кому, как не тебе, знать, что из моих рук вырваться никому не удавалось — хватка железная. Лучше помолись. Да и за меня не забудь словечко перед богом замолвить. Как-никак, а это я на помойке тебя подобрал, в люди, можно сказать, вывел…

— Пусть уж за тебя черти молятся.

— Насчет чертей — брось, дудки. Хватит! И так они целых двадцать лет, бедняги, надрывались — все панихиды по мне служили в судах. Целых сорок семь годков припаяли мне сидеть, а я, как видишь, жив, невредим и полон энтузиазма. Да, не дошла, видно, красная молитва до слуха божьего.

— Погоди, еще дойдет. Непременно дойдет! Хотелось бы посмотреть, какой ты будешь, когда дело дойдет до расплаты.

— Ну, этого-то тебе не увидеть.

— Зато другие увидят.

— Э, да ты что-то чересчур разболтался. На твоем месте я бы дорожил временем. Осталось ведь… — хилый потомок княжеского рода не торопясь вынул из нагрудного кармана золотые часы на цепочке, постучал блестящим ногтем по циферблату. — Осталось тебе, голубчик, всего-навсего восемь минут. Просьбы перед смертью не будет?

Сказано это было с такой циничностью и презрением, что Олеся передернуло. «Задушу! Брошусь сейчас же и задушу, как того слизняка в Дарнице, — заскрежетал он зубами. — Скорее, пока он не успел вынуть пистолет». Олесь съежился, готовясь к прыжку, но Тарганов, видимо, чутьем понял опасность. Отскочил в сторону, выхватил из кобуры пистолет:

— Ну ты, быдло! Ни с места!

«Теперь все! Теперь до него не доберешься. Интересно, сколько осталось до пяти?» Пьянящая усталость растекалась по жилам, налила все тело свинцовой тяжестью. Как-то сразу пропал интерес и к полицаю, и к времени. Единственно, что еще осталось, — это желание поскорее избавиться от нестерпимой усталости.

— Что же, потопали к развалинам. Зачем же улицу загаживать?

— Я никуда не пойду…

— Ну, будь по-твоему. Эту последнюю просьбу, пожалуй, можно и уважить.

Поглядывая на часы, лежавшие на левой ладони, Тарганов не спеша стал прицеливаться. А Олесь в упор глядел в глаза палачу со слабой надеждой: «Неужели так и не проснется в нем хоть капля совести? Неужели не вспомнит, что я его кормил, приютил, когда он в этом нуждался?..»

Но вот пистолет уставился черным оком прямо ему в грудь. А потом стал скользить по лицу.

— Стреляй же скорее!

В это мгновение где-то совсем рядом истошно завыла сирена легкового автомобиля. Куприков вздрогнул, повернул голову. Олесю удрать бы, но он словно окаменел, не будучи в силах даже обернуться. Слышал только, как завизжал тормоз, стремительно раскрылась дверца и кто-то выскочил на мостовую, но обернуться не мог.

Услышал встревоженный голос:

— Что здесь происходит, Олесь?

Оглянулся — Светлана. В домашних туфельках, простоволосая, в наспех наброшенном пальто. «О люди! — вырвался из его груди вздох. — Она, видимо, сердцем почуяла, какая опасность нависла надо мной, и так вовремя пришла на помощь».

— Быстрее в машину, Олесь! Сейчас тебе не пройти по городу самому.

Но он не мог двинуться с места. Не верилось, что свершилось чудо и снова смерть его обошла. Не верилось, пока Светлана не взяла его под руку.

— Минутку, мадам, — опомнился Тарганов. — Этот тип задержан, мадам, я вынужден…

Она увидела зажатый в руке пистолет и сказала что-то своему спутнику в машине. Что именно, Олесь не разобрал. Увидел только, как отворилась дверца и на мостовую вывалился дебелый унтер в длинных, почти до локтя черных рукавицах. Как-то по-медвежьи двинулся к полицаю, выхватил у него оружие, громко шмыгнул носом и так влепил ему между глаз, что тот мешком плюхнулся на асфальт. Не говоря ни слова, немец спрятал в карман пистолет, еще раз шмыгнул носом и вернулся за руль.

— На Соломенку, Курт, — сказала Светлана, когда вконец ошарашенный Олесь очутился рядом с нею на заднем сиденье.

— Слушаю, фрейлейн.

Дома Олеся ждала новая неожиданность. Не успел он переступить порог, как Гаврило Якимович сообщил ему:

— Петрович исчез. После полудня ушел и не вернулся.

— Куда ушел?

— Не сказал. Надел мой старый ватник, кошелку прихватил и ушел.

«Только этого еще не хватало! Куда же он мог пойти? На родню он в Киеве не богат. Буринду, что на Борщаговке живет, я не нашел… Разве захотелось просто прогуляться?» Но раньше Олесь не замечал у гостя большого тяготения к прогулкам, Петрович упорно избегал улицы. Если иногда и выходил во двор подышать, то только ночью, чтобы не возбуждать у соседей излишнего любопытства. С утра до вечера просиживал он с Сергейкой в уголке, мастеря из патронных гильз зажигалки, каганцы, складные ножи, замки и другие домашние вещи, за которые на рынке старик выменивал кое-какие харчи.

— Как же он решился появиться в городе без документов?

— Документы он прихватил. Ковтуна Миколы.

— Так, может, Петрович у Миколы?

— Я уже ходил — нет его там. Где-то задержался. Да он человек рассудительный, сумеет вывернуться. Вот я недавно замешкался у Андреевского собора… — И дед стал рассказывать, как в сумерках пробирался он от Днепра на Соломенку. Рассказывал явно с целью успокоить внука, но даже Сергейка заметил бы на его лице глубокую встревоженность.

Странно, что за какую-нибудь неделю Петрович сумел стать родным человеком в доме Химчуков. Без него и Гаврило Якимович, и Олесь, не говоря уже о Сергейке, вдруг почувствовали себя осиротевшими и беззащитными.

— Ну и денек! — выдавил из себя Олесь и прошел в свою комнату.

Когда совсем стемнело, дед позвал ужинать.

— Что-то не хочется.

— Напрасно убиваешься. Даст бог, вернется…

Олесю и самому не хотелось верить, что Петрович исчез навсегда. Просто какие-то важные дела задержали его. Олесь, правда, не знал, какие могли быть дела. А что, если стряслась беда?

Нет, не усидеть в темной комнатушке с такими мыслями. Он вышел во двор, прислонился к груше и стал поглядывать в слепую темноту улицы. Ночь была на редкость тихая, безветренная. Нигде ни огонька, ни голоса человеческого. Лишь на востоке, где-то вдали за Днепром, далекий пожар жадно вылизывал розовым языком низкое небо. Олесь долго смотрел на пламенеющий горизонт, пытаясь угадать: на Печерске горит или за Днепром, в Дарнице?

Наконец пожар угас, а он все стоял во дворе под грушей, стоял, пока не вышел Гаврило Якимович и не сказал:

— Пора бы сдать. Завтра Оксана обещала зайти. Нехорошо перед дальней дорогой проводить ночь на ногах…

Вернулись в хату. Олесь лег, думая о предстоящем путешествии в села. Дневные заботы отступили, мягкая дремота забралась под одеяло… Мысленно перенесся в сырой каменный подвал с низким потолком и рыжими сумерками. За столом из нетесаных досок сидел Петрович…

…За лобастым пригорком, где размытая ручьями дорога круто сворачивала влево, Олесь внезапно остановился. Глянул в мерцающую даль и замер. Потом торопливо протер очки и снова стал разглядывать из-под ладони небосклон.

Оксана тоже пробежала глазами по мглистому горизонту. Вокруг под вылинявшим низким солнцем — поблекшие, в пятнах пожарищ стерни; по стерням плутала давно не езженная дорога, терявшаяся в синих осокорях неведомого хуторка, оттиснутого садами на склон степного буерака. Хуторок этот ничем не отличался от сел и выселков, которые уже попадались им на пути из Киева. И приземистый, древний курган у дороги ничем не выделялся…

— Что с тобой, Олесь?

Он вздрогнул, но не ответил.

— Ты уже был здесь?

Молча он попятился к оврагу. Оксана ни о чем больше не спрашивала, безмолвно последовала за ним. Она знала, что нелегким будет путь. Ведь до ближайшего села — не менее восьми километров, а солнце уже катилось по частоколу дальнего леса.

На дне оврага Олесь опять остановился. С минуту стоял с опущенной головой, а потом повернул влево и пошел по толоке. Куда? Она не знала. Но тоже повернула, не раздумывая.

Оксана не принадлежала к покорным и смирным. Слишком хорошо знала она всю человеческую неблагодарность, кривду и презрение, чтобы покоряться каждому. Она шла по нелегкой тропинке жизни. Правда, в огрубевшем от горя сердце она втайне лелеяла мечту о человеке, который когда-то должен прийти к ней из неведомого края, властно взять ее за натруженные руки и повести за собой. Тот таинственный поводырь представлялся ей непременно суровым и сильным, с доброй душой и мудрым взглядом. Были минуты, когда она вслух молила, чтобы он побыстрее разыскал ее в людском океане. Но он оставался глух к ее мольбам; блуждал где-то на дальних тропах, а к ней не спешил. И Оксана разуверилась, заставила себя подавить давнишние мечты. Поэтому когда он наконец догнал ее под Витой-Почтовой над противотанковым рвом, то сразу даже не узнала своего суженого. Только когда он уехал — поняла, кем он был для нее. И бросилась за ним вдогонку. Куда только ни ходила Оксана, у кого ни расспрашивала о нем, но так нигде и не нашла. Ни в госпиталях, ни в военкоматах, ни в лагерях для пленных. Так бы и мучиться ей от раскаяния до конца дней, если бы судьба снова не скрестила их пути.

Случилось это в погожее воскресное утро. Вместе с подругами по общежитию она пошла на Соломенский базар раздобыть что-нибудь из съестного. И какая-то таинственная сила отделила ее от подруг и повела через Мокрый яр к усадьбе Химчуков. Повела, чтобы свести там с Олесем.

Это была не совсем обычная встреча. Без слов, без объятий. Никто из них даже словом не обмолвился. Только смотрели друг на друга и молчали. Да и к чему были слова, когда и так все понятно. Он только промолвил:

— Спасибо, Оксана! Ты помогала мне в трудные минуты.

— Я молилась за тебя.

— Низкий тебе поклон, родная.

Он так и сказал: родная. И это слово стало как бы паролем больших надежд. Оно звучало в ней, когда нагайка надсмотрщика взвивалась над спинами усталых железнодорожниц, когда властьпредержащие в городской управе откровенно намекали, каким способом можно получить разрешение на выход из города в село. Оно помогало и в дороге, когда Олесь, углубившись в свои мысли, забывал о ней. Однако не могла она понять: что так гнетет сейчас его душу, почему он отказался зайти на хутор?..

Когда овраг разошелся двумя рукавами, Олесь взял ее за плечи:

— Прости, но я не мог идти на этот хутор. Там, на кургане, я расстался со своим университетским другом… Мы втроем пробирались в Киев, а на том хуторе…

— Почему же вы расстались?

— Андрей остался, чтобы спасти меня. Только я не верю, что он… Я не хочу увидеть его могилу!

— Ну и хорошо, что мы туда не пошли. Слышишь, хорошо… Мне передавали, что на Байковом кладбище могила моего брата. И я тоже не хочу ее видеть.

— Брата?..

— Разве я тебе не говорила? У меня же брат, Костя. Приймак.

— Приймак? Костя?! Он твой брат?..

— Ты знал его?

Олесь зашатался.

— Нет, нет, я не встречал твоего брата!

Оксана никогда не сомневалась в правдивости Олеся, а вот сейчас засомневалась. Сердцем почуяла: он знает что-то о Косте, только не хочет сказать…

Выбрались из оврага. Солнце уже закатилось за траурную полосу леса. Олесь оглянулся — о близком жилье нечего было и думать. Вокруг лишь поля и леса. Будь он один, даже не подумал бы искать пристанища. В первом же окопчике улегся бы и проспал всю ночь. Ему никуда не хотелось идти, он не желал никого встретить и ни с кем говорить; он думал лишь о том, как хорошо бы лечь под этим высоким небом и всем существом вдыхать терпкие ароматы осени. И ни о чем не вспоминать, не думать. Но ведь с ним Оксана…

— Олесь, дым! Погляди! — она радостно показала рукой на опушку леса.

Над кустарником вился сизый дымок. Олесь едва разглядел. Но на душе сразу стало легче.

Не сговариваясь, они заспешили к лесу: если бы встретить кого-нибудь из местных жителей! Но не встретили никого. Нашли только затухающий костер в мелком окопчике, а людей — ни души. Люди, наверное, бросились врассыпную, увидев в поле незнакомцев.

— Аго-ов!

Лес откликнулся в разных концах глухим эхом, но люди молчали. Снова аукнул Олесь — и опять его зов повторило эхо. Как вдруг поблизости насмешливый мальчишеский голос:

— Кому это не спится в ночь глухую?

Они мигом туда, откуда послышался голос. Бежали, прикрывая ладонями лица от кустарников. За ними вихрилась метелица опадающих листьев, повизгивали прутья, а они все бежали и бежали, пока не вырвались на просеку. И только там увидели далеко впереди мигание цигарковых огоньков. Переглянулись: что это за люди? Почему в такую пору слоняются в лесу? Как-то нехотя пошли к тем огонькам. Оказалось, это пастухи.

— Тут есть поблизости село, хлопцы?

Подростки опасливо переглянулись — и ни слова. Наконец за всех ответил длинный паренек в командирской фуражке с блестящим черным козырьком:

— Ну, есть.

— Вы не туда идете?

— Ну, туда.

— А нас проводите?

Пастухи засопели и прилипли губами к цигаркам. «Патриоты, — усмехнулся в душе Олесь. — Не хотят подозрительным людям дорогу к своему гнезду показывать».

— Кто такие будете? — неодобрительно покосился из-под блестящего козырька длинный; в этом обществе он был, видимо, за атамана.

— Из Киева мы. Не видишь разве: менять идем, — сказала Оксана раздраженно. — Переночевать где-то надо.

— Прямо из Киева? А разве есть сейчас Киев?

— Что, паспорта показать?

— Не надо, не надо! — закричали ребята в один голос.

— Ну, тогда пойдем, — приказал атаман властно и, сдвинув на затылок фуражку, зашагал по просеке.

Ребята забыли о своих коровах, завертелись вокруг пришедших. Ведь и в лучшие времена сюда редко кто наведывался даже из райцентра, а тут вдруг явились из самого Киева.

За разговором Олесь и не заметил, как просека свернула в густые камыши, запетляла по устланному хворостом болоту и выбралась вновь на открытую местность вблизи небольшого озерка. За ним-то и раскинулся подковой хуторок — каких-нибудь три десятка приземистых хаток, таращивших темные глаза окон на темную воду.

Киевлян на хуторе встретили приветливо. Проводили в хату старой Лепетихи. Пока Оксана и Олесь умывались и закусывали, никто не позволил себе зайти в светлицу. Но как только стол опустел, дверь широко раскрылась, пожалуй, весь хутор собрался послушать новости. Слухи, которые из десятых уст долетали сюда, говорили о том, что столица Украины разрушена и выжжена дотла, что даже то место, на котором она стояла, разровняли, а всех киевлян уничтожили в Бабьем яру.

— Мы много тут всякого слыхали. И брехни, и полубрехни. А вы, детки, расскажите нам чистую правду. Что сейчас творится на белом свете?

В бурых сумерках слабо освещенной угарным каганчиком хаты размеренно журчали вперемежку приглушенные голова. Чего только не рассказали городские гости! Перед взором хуторян мелькали разрозненные картины войны — каким-то чудом обошедшей пока их затерянный среди глухомани хуторок, — сливаясь в единую адскую ленту. И леденели изболевшиеся материнские сердца от тревожных мыслей: «Может, и мой остался навечно где-нибудь на прилуцкой дороге?.. Что, если и моего завела судьба в страшную долину смерти под Дрюковщиной?.. Удалось ли моему перебраться через Сулу?..»

…Только за полночь разошлись хуторяне. Ушла из светлицы и старая Лепетиха, постелив себе в пристройке. Олесь и Оксана остались одни. Смотрели на серебристые в свете луны стебли соломы и молчали: зато о многом говорили их глаза…

Олесь разровнял на полу у раскаленной лежанки солому и упал навзничь. На него сразу же повеяло запахами разомлевшей от тепла земли и созревшим, влажным от росы зерном. Хотелось, чтобы и во сне ему виделись волнующаяся от ветра нива и горы янтарного зерна на токах. Но сон все не приходил. Остья колосьев щекотали шею, а сладковатый с горчинкой запах пшеничных стеблей невольно возбуждал воспоминания о звездных ночах под Витой-Почтовой, о горячих, трудных ночах, когда окопники, едва выпустив из рук лопаты и кирки, падали в полузабытьи и засыпали, не успев коснуться головами душистой соломы. «Как давно все это было! А может, это сон? Может, никогда и не было окопных ночей? — Он стал перебирать в памяти множество событий, встреч. — С Остапчуком я встретился еще под Витой-Почтовой… С группой Гейченко отправился за линию фронта. Тогда еще были живы и Андрей, и Костя…»

Воспоминание о Косте Приймаке подняло Олеся на ноги. «Как же это я раньше не догадался, что Костя — брат Оксаны? Они ведь так похожи…» Как по иголкам, дошел до окна, припал лбом к холодному стеклу.

Над остроконечной стеной бора золоченым бубном висела полная луна. Обцелованные изморозью деревья, пожухлые камыши, даже бурьяны в мертвенном сиянии казались покрытыми неземным цветом. Как мечтал он когда-то выйти в такую ночь в расцветший сад и бродить там до утра. Только не в домашний сад — в нем деревьев чуть побольше, чем пальцев на руках, — а в колхозный, которому не было бы ни конца ни края…

— Не спится?

Олесь вздрогнул. Оглянулся — Оксана.

— Не спится.

— Воспоминания терзают душу?

— Да…

— А ты забудь все, что было. Ты же сильный.

— Есть вещи, Оксанка, которые нельзя забыть.

— Тогда поделись со мной. Переложи частицу своей боли на мои плечи. Я могу… ты же самый родной мне человек.

Вдруг горячий поцелуй обжег ему губы. И в тот же миг поплыли, растаяли перед глазами расцветшие сады, тяжелым урожаем запахли волнующиеся под порывами ветра поля, померкла и ушла за небосвод луна…

С первыми же лучами солнца ко двору Лепетихи потянулись хуторяне. Кто с паляницей или куском сала, кто с мешочком муки или пшена. Некоторые даже несли целые узлы. Нет, не менять спешили вчерашние колхозники. Складывали это добро перед оторопевшими киевлянами и возвращались по домам. Олесь предлагал им взамен свой товар на выбор:

— Как же можно, люди добрые! Ведь мы не нищие. Берите ножи, ухваты, зажигалки… Да мы ведь просто не донесем все это до Киева!

— А вы часть оставьте у Лепетихи, а через недельку-другую опять приходите. Хорошо бы отправить вас подводой. У нас тут кое-что найдется. Вон над болотом остался нескошенный клин гречихи. Если бы точно знать, что вернетесь, мы сообща могли бы скосить и обмолотить. Только бы немчуре все это не досталось. Обещайте, что опять придете.

— С подводой у нас туго.

— Это правда: где вам в Киеве подводу взять? Да вы не горюйте, мы что-нибудь придумаем. Прихватите только бумаги на проезд.

После завтрака гостям выделили проводника, чтобы они не блуждали по незнакомым местам, и пожелали счастливого пути. Проводником оказался не кто иной, как атаман хуторских ребят в командирской фуражке с блестящим козырьком. Он повел их напрямик по лесу через яры и болота. Часа через два они уже были на опушке леса, вдоль которого вилась в пожухлых бурьянах глухая дорога.

— Ну, а дальше дорогу вы сами найдете, — сказал подросток, вытирая рукавом пот со лба. — Если никуда не свернете, то к полудню выйдете на Житомирскую трассу.

В полдень они действительно вышли на Житомирское шоссе. Вышли и ужаснулись: по дороге тянулась на запад обессиленная, босоногая, бородатая и голодная колонна пленных. Олесь смотрел на отупевших, изможденных, давно не мытых людей и как будто увидел среди них самого себя. И сразу же почувствовал, как остро заныли ноги и пусто стало в груди.

Он сорвал со спины узел и, не обращая внимания на конвоиров, стал бросать в толпу куски сала и хлеба. Пленные на лету хватали харчи. Просили еще, а он все бросал и бросал, пока не опустела торба.

— Химчук! — будто пробудил его оклик.

Он оглянулся — Кушниренко! Вот кого не ожидал Олесь увидеть, так это бывшего старосту курса.

— Ты откуда? — спросил Иван, не скрывая удивления.

— А ты откуда?

— Да вот менять ходили на хутора.

— Я тоже.

— Менять? — острый взгляд Кушниренко скользнул по опустевшей торбе Олеся и упал на захарканную кровью дорогу. — Ты на Киев?

— А куда же еще?

— Может, подвезти? Я с подводой.

— Спасибо, я не один.

— Не один? — Иван бесцеремонно смерил Оксану с головы до ног. — Жена или…

Не успел Олесь пошевельнуть губами, как Оксана бросила сама:

— Послушай, человек хороший, чего ты липнешь? Не сватов ли засылать собираешься?

— Сватов? Нет, дудки! — Оксанин тон нисколько не смутил Ивана. — С такими сердитыми можно мед только через тын пить.

Олесь смотрел на Ивана и удивлялся. Сколько горя и страданий причинил ему этот человек, а вот теперь встретились, стоят рядом, и в сердце — ни обиды, ни ненависти. Только горечь. «Неужели все так быстро забывается? Или я уже перерос личные обиды?.. А что, если я ненавидел тогда не настоящего Ивана, а выдуманного? Ведь ловкачи и подлецы собственной жизнью не рискуют. А Иван рискует… Нет, нет, он не случайно остался в Киеве!»

— Ну так поехали вместе?

— Поехали, если по пути.

Оксана не сводила глаз с Кушниренко. А когда заметила, что ему хочется поговорить с Олесем с глазу на глаз, то взялась править подводой. Иван вывел гнедую за уздечку на дорогу, а сам с Олесем остался далеко позади.

— Что же, Олесь, давай наконец потолкуем по душам, — первым заговорил Иван.

— Не знаю, о чем нам говорить откровенно.

— Да, после всего, что было… Ты, конечно, презираешь меня.

— Представь себе, нет. Странно, но нет.

Такого оборота Иван, по-видимому, не ожидал. Он с удивлением посмотрел на бывшего сокурсника и увидел, какие у Олеся глубокие и добрые глаза. В них не было ни малейшего лукавства или злобы. Почти три года провели они в одних стенах, под одной крышей, а Иван даже понятия не имел, что у этого парня такие глубокие и добрые глаза. И теперь ему стало не то смешно, не то стыдно, что раньше этого не замечал.

— Не верю! Ты должен меня ненавидеть. Не возражай, я виноват перед тобой. Честно говорю: я никогда не желал тебе добра. Потому что с первого курса тебя невзлюбил. И знаешь почему?..

Иван говорил сейчас открыто, без утайки. И не из любви к самокритике, а просто подсознательно руководствуясь принципом: лучше ударь себя сам, если не хочешь, чтобы тебя били другие.

— Помнишь, когда наши дороги разошлись окончательно? После поездки со всем курсом в Боярский лес. Вспомни, что там произошло… Ну, история с блокнотом. Мне сказали, что ты его у меня вытащил из кармана.

— Я? Вот диво… Как же ты мог в такое поверить?

— Поверил. Тогда все мы друг за другом следили. Вот я и подумал…

— Что за вздор! Как мог такой пустяк посеять между нами вражду?

— Посеял… Сознаюсь, я сыграл не последнюю роль и в том, что ты оставил университет. Теперь ты видишь, что я за человек? И можешь мстить, — он опустил голову, словно прислушивался к биению своего сердца.

— Мстить тебе я не собираюсь. И вообще никому. Хотя поступили вы тогда со мною… Ну, что случилось, того не вернешь. Будем считать, что мы до сего дня просто не знали друг друга. А теперь давай знакомиться! — И Олесь протянул руку.

— Спасибо, спасибо, дружище! Теперь прошлое не повторится.

— Чем ты сейчас промышляешь?

— Да как тебе сказать, — уклонился Иван от прямого ответа. И это показалось Олесю подтверждением того, что Кушниренко не зря остался в Киеве. — Нанялся на работу в одну чайную. За харчи в основном. Вот и продукты туда везу.

«Лукавит, — решил Олесь, — Иван не из тех, чтобы за харчи работать. Да еще в какой-то чайной. Это только для отвода глаз, а на самом деле… Да и почему он должен со мной откровенничать? О таком и родной матери не говорят».

— А где ты живешь?

— Да пока есть крыша над головой.

— Будет нужда, переселяйся ко мне. Места хватит.

— Спасибо, спасибо… А ты-то как? Где пропадал все эти месяцы?

— Долго рассказывать. Везде успел побывать — и в окружении, и в плену.

Рассказов Олеся хватило почти до самого Киева. Даже Иван вынужден был восхищенно признать:

— Ну, брат, твоих скитаний и мытарств хватило бы на пятерых. Столько пережить, столько увидеть… Что же ты собираешься делать?

— Еще не знаю. Наверное, вернусь в университет, — схитрил Олесь.

— В какой университет?

— В наш, конечно. Я слыхал на бирже труда, что скоро он откроется. И знаешь, кто будет ректором? Профессор Шнипенко. Говорят, он уже и заявления от поступающих принимает…

Иван обладал редким даром отбирать из всего услышанного и увиденного те факты и впечатления, которые ему впоследствии могут пригодиться. Услышав об открытии университета, он сразу же ухватился за эту новость. Не знал пока, чем она обернется, но, однако, вспомнил, как столетие назад, во время польского восстания, студенты Киевского университета сформировали пятисотенный легион для борьбы с царскими войсками. А пятьсот легионеров — это уже армия!

Распрощались на окраине города. Иван насыпал Олесю в в торбу картошки и подал руку, как давнему другу.

— Ты заходи ко мне, Иван.

— Непременно зайду.

— Иван вернулся! — воскликнула Олина, не скрывая радости.

— Уже? — отозвался Платон безразлично.

— Он тебя хочет видеть. Сегодня же. Там, где всегда.

— Сегодня не выйдет.

— Иван привез важные новости.

— Я уже сказал: сегодня не могу.

— Это что, месть за вчерашнее? Но кто дал тебе право переносить наши…

— При чем тут ты? Сегодня у меня есть дела.

— Не дурачь меня, Платон. Я ведь понимаю, что значит «есть дела». Ты просто хочешь показать, что без тебя мы — нуль без палочки…

— Эх, Олина, Олина! — Платон нагнулся и начал тереть ладонью колено. Руки у него тяжелые, темные, с кривыми, как корни, пальцами.

Эти пальцы напоминали Олине покойного отца. У него тоже были такие. Загрубевшие, почерневшие от работы, все в царапинах, ссадинах, трещинах. И она часто, бывало, но вечерам играла послушными отцовскими руками, пересчитывая на них зарубцевавшиеся ранки. То ли от воспоминания о погибшем отце, то ли от досады, что наговорила Платону неприятностей, у нее на глаза навернулись слезы. «Почему я такая резкая? Может, у него что-то болит. А я даже не спросила, как он себя чувствует. Он только и слышит от меня: «Платон, на заседание! Платон, на задание! Что бы где ни стряслось, всюду Платон должен подставлять свою спину. Заездили мы Платона…»

— Ты не сердись. Я не хотела.

Чтобы успокоить ее, Платон улыбнулся. Но улыбка получилась какой-то скорбной, вымученной.

— У тебя что, нога разболелась? Может, ты нездоров?

— Нога у меня никогда не перестает болеть. Зато другие болезни после Беломорканала не пристают. Заработался я… До морозов надо водопровод в госпитале закончить: иначе саботаж пришьют. А работы там…

— Не надрывался бы ты! Все равно ведь мы этот водопровод пустим на воздух.

— Вот это-то меня и угнетает. Делаешь и знаешь, что весь твой труд развеется в прах. Душа болит! Понимаешь?

— Слушай, давай забудем вчерашний разговор. Как будто его никогда не было.

— Я уже забыл.

— Нет, серьезно. Мне так хотелось бы, чтоб мы были добрыми друзьями.

— А как же иначе?

— Только не обижайся на Ивана. Мне больно видеть…

— Ну, вот что: катись отсюда. Поняла? Ненавижу, когда мне кто-то раны лижет. Это лишнее, сами зарубцуются. И вообще, откуда ты взяла, что я без тебя жить не могу?.. — Прихрамывая, он пошел к стеллажу и стал рыться в инструменте.

Олина притихла, оцепенела, боясь пошелохнуться, поднять глаза и взглянуть на Платона.

— Ну, мне пора.

— Ты все-таки постарайся прийти. Мы будем ждать…

— Не знаю.

Однако Платон на заседание группы пришел. Не в шесть, правда, а около восьми.

— Погода что-то портится, — буркнул он недовольно, усаживаясь на свое постоянное место у дверного косяка. — Ветер поднялся.

— А позже не мог прийти? — по голосу Платон узнал Ивана.

— Позже тебя не застал бы.

— Целый час прождали. А Иван только с дороги!

— Я предупреждал: у меня дела.

— Что-нибудь случилось, Платон? — примирительно спросил Иван.

— Не мог я раньше: встреча сорвалась бы.

— Какая встреча?

— Вот с этого бы и начинал. У меня только что был разговор… И знаете с кем? С представителем подпольного горкома.

— Горкома?! Да ты шутишь…

— Такими вещами не шутят.

— Боже! Наконец-то мы выбрались на столбовую дорогу!

— Ну, ты, брат, и штучка! — в голосе Миколы восхищение. — Сказал бы, куда идешь…

Впервые за много дней в дом Якимчуков пришла радость. Каждый знал: раз установлена связь с центром, значит, группа выходит на широкую дорогу. Правда, и до этого они не сидели сложа руки. За последние недели вывели из строя городской водопровод, подожгли дровяной склад у Петровского моста, уничтожили провокатора Дриманченко, повредили телефонный кабель Киев — Берлин. Но, несмотря на это, с каждым днем они все сильнее чувствовали себя оторванными от мира. Чтобы вырваться из когтей одиночества, решили вовлечь в подпольную работу новых людей, создать новые группы. Но после того как такие группы образовались, еще сильнее ощущалось отсутствие координирующей и направляющей руки. И тогда каждый из них стал с нетерпением ждать случая, когда удастся установить связь с подпольным центром. И вот наконец такая возможность появилась. Как тут можно сдержать свои чувства?

Но Иван оставался безмолвным.

— Ваня, а ты что на это скажешь? — обратилась к нему Олина.

В самом деле, что думает руководитель группы?

— Скажи, а ты уверен, что твой собеседник — действительно представитель центра? — вместо ответа спросил у Платона Иван.

— Еще бы!

— Но ведь всем известно, что горком уже не существует. Горком разгромлен… Ты сам принес известие о гибели товарища Шамрилы.

— Значит, на место погибших встали другие.

— Кто они, эти другие?

— Анкет их я не читал.

— Чего они хотят?

— Чтобы мы влились в общегородскую подпольную организацию.

— Откуда там о нас знают?

— По делам, наверно.

Иван задумался. Его не очень обрадовало сообщение Платона, больше того, он даже немного испугался. Но как высказать свои сомнения и в то же время не разочаровать своих сотоварищей?

— Не знаю, существует подпольный горком или нет, но меня тревожит, что на наш след напали. Это — опасный признак, скажу вам откровенно. В один прекрасный день нас с таким же успехом может «разыскать» и гестапо. Короче, я не вижу причин для радости.

Комната вдруг показалась присутствующим совсем темной. Даже папироса в руках Платона как будто померкла.

— Что же делать?

— Ждать. Нужно как следует удостовериться, прежде чем открываться.

— Но сколько же можно ждать? — Платон вызывающе огляделся. — Такой случай не скоро представится.

— А где гарантия, что мы завтра не окажемся в гестаповском застенке? — повысил голос Иван. — Я спрашиваю: честно или нет выполняем мы свои обязанности?

— Тут двух мнений быть не может.

— А если так, то с не меньшим успехом мы можем и в дальнейшем выполнять свой долг. Без всяких сомнительных: связей. Не мне судить, что творится в горкоме, но там происходит что-то непонятное. Измена за изменой, провал за провалом… Сколько уже людей напрасно погибло! Может, наше счастье как раз в том, что мы не были связаны…

— Ты что же, не доверяешь горкому?

— После истории с Дриманченко мне трудно кому-либо верить.

— Ну, о Дриманченко лучше не будем говорить. — Платон с такой силой затянулся дымом, что из цигарки посыпались искры.

— Это почему же не будем говорить?

— Поспешили мы с Дриманченко… Надо было хорошенько проверить, а тогда уже и… Сомнения мучат меня, понимаешь? А что, если мы невинного человека сгоряча угробили? Помнишь его последние слова?

— Нашел кого слушать. Чтобы спасти свою шкуру, выдрессированный провокатор что угодно мог сказать.

— Сейчас его можно по-всякому обзывать. Но какие у нас доказательства, что Дриманченко — провокатор?

— Весь город об этом говорит.

— Говорит… Но это все слова. А доказательства? Я спрашиваю: где доказательства? — Теперь уже и Платон повысил голос. И было в его голосе столько невысказанной муки, столько страдания, что даже у Ивана поползли между лопатками мурашки.

— Уж не хочешь ли ты меня обвинить? — прошептал Иван чуть слышно.

— Тьфу, какой вздор! Ну, при чем тут обвинения? Я хочу найти оправдание своему поступку. Я боюсь невинно пролитой крови…

«А все-таки трусливая душонка у Платона! Невинно пролитая кровь…» — Ивану стало смешно.

— Ты просто переутомился, Платон. Пойми, в той драке, в которую мы ввязались, очень трудно определить, какой удар лишний. В таких делах лучше перегнуть, чем недогнуть!

— Ну, уважаемый, такой принцип не по мне!

Назревала ссора. Последнее время между Иваном и Платоном все чаще возникали расхождения. А все началось с того, что Платон однажды отказался пойти на задание. Иван разработал план взрыва только что открытого оккупантами городского радиоузла, но Платон не согласился принять участие в этом деле. Он объяснил так:

— От авантюр я отказываюсь. Через день-другой немцы откроют новый радиоузел, а сотни жертв, которых будет стоить эта операция, не поднимешь из могилы… Вон мы кабель испортили. А что это дало? Кабель починили, а четыреста заложников очутились в Бабьем яру. Не пойду я взрывать радиоузел, будь он трижды неладен!

Операция, конечно, сорвалась, потому что ни у кого не нашлось таких аргументов, которые пошатнули бы позицию Платона. Потом пришлось отказаться от взрыва хлебозавода. Невольно группа стала направлять основные усилия на привлечение к работе новых людей, но все уже понимали, что нужен третейский судья, чтобы устранить внутренние противоречия в группе. Потому, когда стало известно об установлении связи с подпольным центром, Олина и Микола наконец увидели в нем желанного и компетентного посредника. Однако Иван не спешил обращаться к услугам центра.

— Созвал я вас, друзья мои, на необычное совещание, — после длительной паузы, заговорил Иван, снова делая попытку избежать ссоры. — Созвал, чтобы поделиться своими мыслями и планами. Условия складываются так, что нам все труднее становится выполнять свой долг. Мы часто стали отказываться от нанесения ощутимых ударов по врагу, боясь поставить под удар заложников. А воевать бумажками… Большой пользы от такой войны нет! Могут ли наши вялые листовочки противостоять могучему потоку фашистской пропаганды?.. Я думаю, настало время выбрать третий путь… Вы спросите, что это за третий путь? Скажу. Восстание! Да, я имею в виду всенародное восстание.

Олина вздохнула, задвигался Микола. Платон же как будто и не слышал ничего.

— Вы можете возразить: восстание не зависит от воли отдельных лиц, оно начинается тогда, когда для этого созревают условия. Знаю такую теорию. Но считаю, что ее выдумали кабинетные сидни. Я поверю в нее только тогда, когда мне докажут, что ливень начинается не с капли, а пожар возникает не из искры… Если признать, что горный обвал может быть вызван случайно брошенным камнем, то почему не допустить, что общественная буря может начаться с отдельного события. Нашлась, к примеру, такая фигура, как Кармелюк, который убил ненавистного пана, — и вот вам повод для бунта. Поступок Кармелюка побудил к действию сотни других крепостных. Кто может сомневаться, что теперь за таким Кармелюком пошли бы тысячи людей? Разве могут люди долго мириться с фашистским рабством? Народ встанет на борьбу, нашлись бы только вожаки…

— Но ведь перед нами такой задачи никто не ставил… — несмело возразила Олина.

— Мы выполняем задание, которое ставит перед нами совесть. Главное — сделать доброе дело, а потом пусть разбираются, верно мы поступили или нет.

— Когда же мы начнем? — спрашивает Микола, которому уже не сидится на месте.

— А ты как, голыми руками собираешься начинать восстание? — спросил Платон.

— Нет, Платон, голыми руками только блох ловят. Оружие у нас будет. В лесу возле Заозерного хутора я наткнулся на склад оружия. Его хватит на целую армию. Я условился там с надежными людьми, чтобы его приберегли до нашего прихода… Наша задача: как можно скорее найти инициативных патриотов, с которыми можно было бы выступить в подходящий момент из Киева. Хотя бы человек пятьдесят для первого раза. Потом, в боях, силы умножатся…

Наступила тревожная пауза. Но она была торжественнее и величественнее, чем праздничный гром оркестра. С этой минуты начиналась новая страница в истории «Факела».

— Итак, за работу, товарищи! Каждый из нас должен сгруппировать вокруг себя десяток-полтора сторонников. Но одно условие — действовать осторожно. Никому ни слова о наших планах! Никаких связей с центром! Ни при каких обстоятельствах не попасть на крючок провокатора! Встречаться будем редко. И только через Олину.

На этом и разошлись.

«Ждать снисхождения от судьбы? Ха-ха! Это — занятие для слабых и никчемных людей. Судьба — слишком капризная дама, чтобы считаться с чьими бы то ни было мольбами. Она улыбается тем, у кого сильная рука и тонкий ум. И никто не разубедит меня в этом. Две недели назад, когда я барахтался над пропастью, эта капризная кукла не только не подала мне руки, даже взглянуть в мою сторону не захотела. Но стоило схватить ее за холку, и она, как взнузданная кобыла, послушно понесла меня к вершине. И теперь уже ничто не заставит меня выпустить из рук эту коварную даму. Вторично, говорят, она уже не дается…»

Такими мыслями утешался Шнипенко, положив пухлые, полусжатые в кулаки руки на массивный стол, стоявший напротив единственного окна кабинета. Придирчивым взглядом профессор изучал желтоватые стены своей служебной обители, пестрый ковер на полу, тяжелый сейф в углу. Кем он был две недели назад? Серячком. Незаметным, запуганным, голодным серячком, которого затерли более ловкие и цепкие. Что значил он при новом порядке? Тоже ничегошеньки. Даже слюнявый Гоноблин мог гадить ему сколько хотел. Но теперь, господа, профессор Шнипенко не какой-нибудь там назойливый проситель в благородных приемных, а один из вершителей судеб! И достиг этого благодаря собственным рукам и уму.

Шнипенко вообще исповедовал культ лишь двух богов — труда и разума. И в самых сложных случаях полагался только на них. Когда другие с приходом немцев в Киев сразу же бросились общипывать петуха слепой удачи, искать мягкие кресла и чиновные портфели, он не порол горячку, не суетился. Тишком сидел за спиной своего каменного бога и всматривался в происходящее вокруг, стараясь до последних глубин постичь новые закономерности жизни. Он твердо верил: его час настанет! И такой час действительно настал. Правда, тогда уже нелегко было найти свободную ячейку в сотах новой эпохи, но ведь Шнипенко не зря молился таким богам, как разум и труд. Стоило ему сделать несколько ходов в игре, предложенной его бывшим спасителем, а нынешним покровителем господином Рехером-Квачинским, и он очутился на гребне крутой волны. А игра вся еще впереди!

«Да, настанут дни, и мое имя узнают даже в Берлине, — не мог сдержать он честолюбивых грез. — Ведь пан Рехер обещал отправить экспонаты созданного мной музея в столицу Великогермании. А там, возможно, не одни только корреспонденты проявят к нему интерес, но и рейхсминистры. А уж Розенберг — непременно! А название-то какое: «Украина в оковах большевизма». И там будет на что посмотреть…»

Шнипенко из кожи лез и старался. Он подбирал такие экспонаты, такие свидетельства, которые ни у кого не вызывали бы сомнений. Взять хотя бы детскую распашонку, продырявленную в трех местах пулей и обагренную кровью. Неважно, что она подобрана после расстрела в Бабьем яру, — в Берлине эта распашонка будет фигурировать как вещественное доказательство большевистского террора… А кто останется равнодушным перед полусгоревшим черепом человека? Шнипенко нашел его на руинах Крещатика. И тогда же ему пришло в голову поместить этот череп в витрину с надписью: «Это ждало каждого, кто мыслил иначе, чем большевики». А чего стоит «одежда колхозника», которую профессор раздобыл в Дарницком лагере военнопленных?.. Три просторных зала более походили на застенок инквизиторов, чем на музей XX столетия. В глубине души Шнипенко даже побаивался, чтобы хозяева не упрекнули его в чрезмерной фальсификации. Но, как оказалось, в этом никто не думал его упрекать. Солидная комиссия, в состав которой изволили войти доктор Рехер и обербургомистр Рогауш, отметила:

А вскоре после этого Шнипенко был назначен ректором Киевского университета. Правда, это назначение его не очень взволновало: звание ректора громкое, но при несуществующем университете ректор походил на генерала без армии. Ему казалось, что это всего-навсего пряник, который ткнули ему в зубы, чтобы не допустить за обеденный стол. Поэтому, набравшись смелости, он пошел на поклон к Рехеру. А вечером того же дня к нему приковылял Гоноблин, чтобы первым поздравить с назначением на должность председателя отдела научных и культовых учреждений при городской управе…

И вот профессор уже в своем служебном кабинете. Тут мало солнца и ничего лишнего. Именно таким и представлялось ему служебное помещение рулевого киевской интеллигенции. Правда, не мешало бы поставить книжный шкаф: как-никак, а отдел культуры. Мягкий диван тоже можно было бы внести. Но профессор на это махнул рукой, так как не собирался долго здесь засиживаться. «Отсюда я должен выйти в большой свет! — сказал он себе, устраиваясь за громоздким столом. — Хватит, насиделся в тени! Пора показать, на что я способен… Любопытно, кто будет первым посетителем? Какую страницу в моей жизни он откроет?» Повернул голову и стал прощупывать глазами массивную, поцарапанную дверь. Ему хотелось, чтобы пришел мужчина. Все равно кто, лишь бы мужчина. Женщина обычно не предвещает добра.

В дверь постучали.

Профессор откашлялся, пригладил щедро напомаженные волосы, коснулся рукой галстука. Потом вытянул ноги, откинулся на спинку кресла и негромко, как и подобает солидному заведующему, но так, чтобы за дверью услышали, произнес:

— Войдите.

Вошел Иван Кушниренко.

«Чтоб ты пропал, сукин сын! — побелело в глазах у Шнипенко. — Откуда ты взялся? Почему тебя до сих пор не расстреляли? А может, и ты уже успел… Вот так первый посетитель!» И председатель сразу сник. Некстати стал расшаркиваться, как будто перед ним не бывший ученик, а сам герр Рехер.

— Поздравляю, профессор, — промолвил Иван с ядовитой усмешкой на губах. — Только что это вы словно в рот воды набрали? Слишком заважничали или, может, забыли меня? Хотя я не советовал бы вам меня чураться.

— Что вы хотите этим сказать?

— «Вы», «вы»… А раньше вы меня совсем не так называли, — не ожидая приглашения, Кушниренко сел в кресло, закинул ногу на ногу. — Спрашиваете, что я хочу сказать. Ничего нового. Просто я хочу напомнить вам старую, как мир, истину, которую кое-кто начинает забывать.

— Какую истину?

— Истина эта формулируется так: «Старый друг — лучше новых двух». Не мне, конечно, разъяснять вам, что самыми опасными врагами бывают именно бывшие друзья. Ну, если не искренние друзья, то хотя бы единомышленники. Такой единомышленник, к примеру, без труда может вспомнить тексты некоторых писем… Или припомнит, почему погиб профессор Беркутов, куда девался доцент Груздь, благодаря кому оказался в краю белых медведей академик…

— Это шантаж!

Однако с лица Ивана не сходила ядовитая усмешечка. Он вынул из кармана коробку немецких сигарет и, не спросив разрешения, закурил.

— А вы из трусливых. Значит, мои слова не шантаж — если вы так испугались.

— Я не позволю…

— Ха-ха! Не позволю! А кто вас спросит?

Иван сам себя не узнавал: откуда взялась у него такая наглость? Ведь когда шел в горуправу, всю дорогу чувствовал, как в пятки впиваются неприятные колючки. Как ни верти, а Феодала он издавна побаивался. А тут на тебе — вдруг игра на равных.

— Как ты можешь, Иван? Я же кормил тебя когда-то… — профессор вцепился руками в кран стола.

«Раскис! — отметил про себя Иван. — Но надо быть начеку: Феодал так быстро не капитулирует. Это, видимо, маневр…»

— Этого я не забывал. И, в свою очередь, кормил вас, когда вы голодали. Так что мы, по-моему, квиты. Но память… память не подвластна нам. Она и добро, и зло в себе хранит.

— Зла я никому не причинял.

— Неужели? А вот мне память подсказывает, как вы расправлялись со своими…

— Всю эту мерзость писал ты! Только ты!

— А под чью диктовку, позвольте вас спросить? Вы же мне диктовали. Я был зеленый и голодный, вы меня купили за краюху хлеба. Что, может, неправду говорю? Молчите? Так вот, эту правду я могу рассказать в таком учреждении…

— Не запугивай! В гестапо знают, как я боролся с большевизмом.

— С большевизмом? Боролся?.. Святая правда! Именно это я и хотел сказать. Но героев должно быть два. Если вы боролись, значит, боролся и я. Значит, заслуги у нас одинаковы. Но вы почему-то сидите за этим столом, а я — опять голодай. Нет, так не пойдет!

Лицо профессора горело. Обильные капли пота выступили на лбу. Казалось, старик только что закончил непосильную работу.

— Чего ты от меня хочешь?

— О, это уже другой разговор. Я человек скромный в своих желаньях и хочу лишь одного — места под солнцем. Нет, нет, не пугайтесь: за чинами я не гонюсь. Просто — хочу учиться.

— Хочешь учиться? Странно, никогда не замечал у тебя такого стремления.

— А вот сейчас оно возникло.

— Странно, даже очень странно…

— А вы не удивляйтесь. И не подозревайте меня черт знает в чем. Поймите: если бы я был связан с ними, то не пришел бы сюда средь бела дня. Ну, а уж если бы пришел, то говорил бы не иначе как револьвером. Большевики ведь не любят клятвоотступников. Ох как не любят… — Вдруг на лице Ивана отразилось равнодушие. Глухим голосом он сказал, обратив полные тоски глаза на профессора: — Я устал, Роман Трофимович. И изверился… Во всем изверился. Теперь у меня ни цели, ни стремлений. Если бы можно, то и в монастырь бы пошел, чтобы забыться, отречься от всего. Прошу: помогите мне…

«Так я и знал: вся его бравада — это крик изверившейся души. — Шнипенко с облегчением вздохнул. — Но он опасен, его надо остерегаться. В отчаянии он может натворить беды…»

— Помогите… А что я могу? Сейчас все так неопределенно…

— Вот это время неопределенности я и хотел бы пересидеть. С вами или возле вас. Мы же одного поля ягоды, нам бог велел объединиться. На вашей стороне положение и жизненный опыт, на моей — молодость и будущее. Думаю, места в университете нам хватило бы обоим.

— Не издевайся, никакого университета нет.

— Э, тут что-то не так. Ректор есть, а университета нет?

— Откуда тебе известно, что я назначен ректором. Откуда?

«Почему это его так волнует?» — какое-то мгновение Иван колебался с ответом, но потом выпалил:

— Любимчик ваш, Химчук, сказал.

— Химчук?! Олесь? Когда ты его видел?

— Не позже чем вчера. Мы с ним друзья теперь.

— С Химчуком? Это хорошо… — Шнипенко пытался подавить волнение. Но пухлые, выхоленные пальцы бегали по полированному столу. — Что ж, Иван, сейчас ничего не могу обещать. Но знай, если сумеешь молчать, после открытия университета будешь студентом. Непременно будешь!

Кушниренко встал и благодарно склонил голову.

— Спасибо, Роман Трофимович. Я не ошибся: у вас благородное сердце.

Не успели затихнуть шаги Кушниренко в гулком коридоре, как Шнипенко выскочил из-за стола, набросил макинтош, выбежал из кабинета и помчался что было духу на улицу. С довольной ухмылкой на губах и трепетной надеждой в сердце трусил рысцой на бульвар Шевченко, где размещалось представительство оперативного управления штаба восточного министерства Альфреда Розенберга.

— Господин Рехер, дорогой!.. — залепетал еще с порога кабинета, куда его с трудом пропустили. — Сыночек ваш нашелся. Вы уж простите, что я так… Знаете, это от радости…

— Олесь? Где он?

— Дома ваш Олесик, на Соломенке. Видели его вчера…

Георг Рехер-Квачинский закрыл ладонью глаза. Минутная пауза, потом вышел из-за стола, энергичным шагом стал мерить из угла в угол комнату.

— Я ценю ваши заботы, — остановился напротив сияющего профессора. — Услуга за услугу: я назначаю вас моим тайным помощником. Ваша задача — проникнуть в круги пронационалистической интеллигенции, которая занимает служебные должности в Киеве. Вы должны быть там моими глазами и ушами. Я хочу знать, о чем говорят и что думают эти люди. Как все это делается, надеюсь, вы знаете.

— Совершенно верно!

Одевшись, Олесь схватил завернутые в вышитый рушник еще горячие пироги и выскочил во двор. Выскочил и сразу зажмурился от яркого утреннего солнца. Какое-то мгновение стоял, прислонившись к косяку, а когда раскрыл глаза — чуть не вскрикнул от изумления. Не дедов сад, а сказочный край лежал перед ним! Вся земля была убрана в золотистые ризы поздней осени. Низкое и на диво голубое небо зачарованно смотрело на нее сверху, коснувшись безоблачным челом Батыевой горы. На сердце у Олеся стало радостно и торжественно. Ему хотелось выбежать на середину сада, упасть на шуршащий, душистый ковер и качаться, качаться в листве до умопомрачения. Поднял с земли багряный листочек и вышел на улицу.

Домик Ковтунов был заперт изнутри. Сколько ни стучал Олесь, никто не отзывался. Микола либо спал, либо просто никого не хотел видеть. Не оставалось ничего другого, как повернуться и уйти прочь. И Олесь пошел.

— Ты что-то хотел? — уже у калитки догнал его знакомый голос.

Олесь — к порогу. Когда здоровался, чувствовал, как дрожат у Миколы руки, словно после длительной и тяжелой работы. Микола вообще мало чем напоминал того богатыря, каким его знали в Мокром яру до голосеевских боев. Увял, поредел его буйный чуб, поблекли и запали когда-то красивые глаза, и нездоровая бледность легла на осунувшееся, скуластое лицо. Хмурый и прежде, он теперь, казалось, навсегда забыл про улыбку.

— Значит, вернулся?

— Еще вчера. Дед уже пирогов испек. Вот на пробу тебе прислал.

— Ну, входи, расскажешь про свои странствия.

Как ни ждали его дома, Олесь не решился отказать Миколе. Вошел в комнату. Там было холодно, сыро и темно. Через маскировочные занавеси на окнах процеживался какой-то немощный, болезненный свет, поэтому все вокруг казалось словно бы трухлявым, запорошенным. И пахло трухлявыми досками и разрытой землей. Олесь даже подумал, что Микола чистил погреб…

Усадив гостя, хозяин без всяких церемоний принялся лакомиться пирогами. Ел с жадностью, сосредоточенно, даже в скулах потрескивало. А из головы Олеся все не выходил утренний разговор с Петровичем. «Наконец-то я пристал к берегу. Теперь не будет мучить совесть, что проспал горячее время, когда другие боролись. Петрович знает, что делать… Интересно, что сказал бы Кушниренко, если бы узнал об этом. Химчук — и вдруг подпольщик…» Олесю хотелось с кем-нибудь поделиться своей великой радостью. Но Миколе он ничего не скажет. По крайней мере сейчас. Нет, не потому, что не доверяет, а просто чтобы не терзать его души. Вот Оксане надо бы намекнуть. Не все, конечно, а кое-что надо…

— Так что там слышно в селах?

— Что слышно? Да я же только в четырех селах и был. Мимоходом. А там разное говорят. Есть такие, что ждут, когда немцы начнут колхозные земли делить. Большинство же побаивается, что старые паны вернутся. Неуверенность среди крестьян. И запустение всюду… Школы закрыты, клубы и больницы — тоже. Лишь церкви пооткрывались. Да тьма полицаев…

— Что же они делают, полицаи?

— Что делают? Людей на работу гоняют. Да налоги дерут. Особенно с тех, у кого родня в Красной Армии. А налоги такие, каких и при панах не знали. Держишь корову — сдай тысячу литров молока, держишь свинью — давай сорок килограммов мяса и шкуру, с курицы — десяток яиц в месяц. Даже за кошек и собак надо платить.

— Ничего, они заплатят. Пусть немного придут в себя — сполна заплатят.

— Наверное, к этому идет. Слышал я на хуторе, что в лесах по обе стороны Житомирского шоссе действует партизанский отряд какого-то Борухова или Боруховича.

— Боруховича? Ты смотри! Знавал я одного Боруховича. Кузнеца с Подола. Давидом звали. Не он ли?

С час, наверное, проговорили Олесь с Миколой. Давно уже пора было возвращаться домой, но Олесь задерживался. Умышленно задерживался. Потому что какое-то странное предчувствие внезапно овладело им. Казалось, что по дороге с ним непременно что-то должно произойти. И сколько ни старался он одолеть это предчувствие, не мог. Поэтому и возвращался домой не улицей, а задворками. Но чем ближе был к дому, тем неспокойнее становилось на душе. У порога остановился: не хватало решимости открыть дверь. Так и стоял с замершим сердцем, пока не вышел навстречу Гаврило Якимович. Старик не произнес ни слова, но по его растерянному виду нетрудно было догадаться: дома что-то произошло.

Бросился в дом. Опершись на подоконник, у окна стоял Петрович, сосредоточенно что-то мастеря. Он тоже не проронил ни слова. Показал глазами на приотворенную дверь кабинета. Олесь — туда. А в сердце трепет: «Может, мама вернулась?..»

Мамы не было. У полок с книжкой в руках стоял незнакомец лет пятидесяти. Высокий, стройный, с неправдоподобно белой головой над покатыми плечами. Первое, что бросилось в глаза Олесю, — это его слишком маленькие руки. И красивый лоб с глубокими залысинами. И темная родинка на щеке, и глубокие серые глаза…

Не скрывая любопытства, незнакомец стал тщательно рассматривать Олеся. Тот ощущал, как пристальный взгляд перебегает с лица на грудь, на руки. Так они и стояли, глядя друг на друга. Долго стояли.

Наконец седоволосый положил книгу, шагнул вперед, протянул свою миниатюрную руку:

— Будем знакомы, сынок. Я — твой отец…

Дмитро Крутояр принадлежал к династии потомственных зодчих. Начало крутояровской родословной еще в незапамятные времена положил знаменитый казацкий атаман Зиновий Безродный, подвигами которого бредила Слобожанская Украина. Из каких краев вышел их славный пращур, память потомков не сберегла. Семейные предания свидетельствовали лишь об одном: малолетним мальчуганом попал Зинько в татарскую неволю, был продан на невольничьем рынке и провел в рабстве долгие годы, прежде чем его освободили запорожцы. Говорят, молодой пленник без роду и племени сразу же прибился к казачьему кошу, где его окрестили Безродным и вручили освященную саблю. Говорят также, что вскоре он стал любимцем Хортицы. В бою его сердце не знало страха, как не знала усталости рука. Почти каждое лето водил он рыцарей за море освобождать братьев, и ни каменные крепости, ни полчища янычар не могли устоять против его неистовых набегов. Сам султан якобы посулил наградить личным оружием из чистого золота всякого, кто принесет и бросит к его ногам казацкого атамана. Не раз и не два были на Зинька покушения, но он умел беречь свою голову.

Лет тридцать он яростно мстил врагам за нанесенные обиды, а когда незаметно подкралась старость, решил поселиться где-нибудь в глухом уголке Украины. Забрал своих смуглолобых сыновей и верных побратимов и махнул в необжитые степи между Пслом и Ворсклой. На цветущем берегу серебристой Ташани, у дубовой рощи, построил хутор, который получил название Зиньков. Но крымский хан каким-то образом пронюхал о месте пребывания смертельного своего врага и послал янычар заарканить Зинька Безродного и доставить в Бахчисарай.

Наверное, не видела тихая Ташань на своем веку более страшного побоища, чем то, когда зиньковцы кинулись на выручку своего атамана. Щедрой кровью умывалась во время боя земля. Ни один ордынец не избежал кары, но смерть встала и у изголовья Зинька. Смертельно раненный, он подозвал к себе младшего сына, уцелевшего в сечи, и приказал похоронить себя в таком месте, где бы его праха никогда не могла коснуться поганская рука…

Долго раздумывал сын над его завещанием, советовался с седоусыми рубаками и наконец объявил: «Я решил возвести на месте сожженного хутора над отвесным яром каменную крепость, в стенах которой и захороню останки отца». Как только это известие докатилось до днепровских порогов, сотни казаков двинулись к крутому яру над Ташанью. Всяк, кого Зинько Безродный вырвал из неволи, счел своим священным долгом вложить в вековечный дом атамана частицу и своего труда. Теперь уже не узнать, сколько лет и как именно возводилась Зиньковская крепость, однако известно: ни одному из завоевателей никогда не удавалось овладеть ею. Древние летописи рассказывают, что татары и ордынцы не раз пытались таранить ее стены, но проломить их так и не смогли. И поползли среди завоевателей слухи, что крутояровская крепость заколдована, что камни ее скреплены раствором, замешенным на крови…

Неизвестно, была ли хоть капелька правды в тех слухах, но потомки Зиновия Безродного — Крутояры — прославились впоследствии непревзойденным искусством в зодчестве. Церкви и храмы, крепости и дворцы, возведенные ими в разных городах и селах Украины, не имели себе равных. И все чаще к стыдливой Ташани стали наведываться королевские гонцы с тайными намерениями переманить талантливых зодчих на Дунай или за Альпы, на Рейн или к берегам Иордана. Но Крутояров не искушали златозвонные обещания: они держались своей отчизны, украшали ее каменными росписями. И откликнулись только на зов академика-архитектора Беретти, которому царь Николай I поручил соорудить в Киеве университет в память крестителя Руси святого Владимира. Пошли да и пустили корни на крутом берегу Днепра. Их руками и были возведены стены вокруг Лавры, закован в гранитное ложе непоседливый Крещатик, проложены под землей многокилометровые магистрали… За заслуги в деле возрождения «матери городов русских» губернатор выхлопотал для Прокопа Крутояра дворянское звание и небольшое имение. Но достатки и почет не вскружили Прокопу голову. Как и его предки, он каждое утро выходил с кельмой на строительную площадку. И сыновей приучил к своему ремеслу. Когда старшему из них, Дмитру, исполнилось семнадцать, отец повел юношу по улицам, показывая труды своих предков.

— Вот что, Дмитро, — сказал он напоследок. — Недолго уж мне осталось по земле ходить. Тебе суждено приумножить славу нашей династии. Езжай в Петербург и постарайся овладеть современной строительной техникой. А когда вернешься, я передам тебе семейную тайну нашей профессии. Никто не имеет права унести ее с собой в могилу: таков завет первого Крутояра.

И Дмитро поехал. Но то были времена, не очень способствующие изучению наук. Петербург кипел в предчувствия больших общественных бурь, студенчество было занято поиском путей к свободе. Скоро волнения эти нашли отклики и в юной душе Дмитра. В Андреевской школе, что на Васильевском острове, он услышал слова, от которых кровь вскипела в жилах. Не подготовленный к борьбе, не разбираясь в хитросплетениях политики, присоединился он к тем, кто так горячо говорил о будущем Украины. По поручению землячества распространял прокламации, ездил на Чернечью гору возлагать венок на могилу Кобзаря. А когда вернулся, его ждали жандармы. Чтобы избежать тюрьмы, пришлось немедленно бежать за границу. Уже в чужих краях вспомнил об отцовском наказе и… Никто не знает, каких усилий стоила Дмитрию учеба. Однако он добился своего. Собственно, получил диплом инженера, а добиться же ничего не добился. О возвращении в Киев нечего было и думать, а найти работу на чужбине…

В поисках куска хлеба пешком измерил Скандинавию, объездил Европу, побывал в Америке. Известие о свержении самодержавия в России застало его на далеких островах Новой Зеландии. Шел тогда Дмитрию уже тридцать третий год. Недолго думая, разорвал он контракт со строительной фирмой, собрал свои жалкие пожитки и направился в родные края. Но долгой, ах какой долгой показалась ему дорога до Франции. А у берегов Европы его настигло известие о новом перевороте в Петрограде. Русские эмигранты, наводнившие парижские отели, рассказывали о тех, кто «подло дорвался до бразд правления в России», такие невероятные ужасы, что беспомощный в политике Крутояр не решился возвратиться на родину. А что, если туда вернулись старые порядки? Поскольку все газеты в один голос пророчили очень быструю кончину большевистскому режиму, он решил временно задержаться во Франции. От нечего делать слонялся по эмигрантским притонам, прислушивался к разным фантастическим бредням, долетавшим с берегов Невы, и все ждал, ждал…

В Париже он случайно встретил красавицу землячку Глафиру Терещинскую. Ничего утешительного она, конечно, рассказать не могла, так как сама ничуть не лучше него разбиралась в революционных событиях, но то, что она сумела рассказать о себе, просто потрясло уже немолодого инженера. В дороге на семью Терещинских напали грабители, убили ее родителей, забрали ценности, и теперь Глафира осталась одна и без средств. Чтобы заработать на жизнь, она стала натурщицей в мастерских начинающих художников. Что будет дальше, она боялась думать. Не хотел об этом думать и Дмитрий, так как хорошо знал обычаи европейских городов. Поэтому он решительно запретил девушке выставлять себя напоказ. Снял для нее на свои нищенские сбережения небольшую мансарду на далекой окраине. А потом… потом и сам туда переехал. Так, невенчанные, соединили они на горьком перепутье свои судьбы.

Ровно через год у них родилась дочка, которую по обоюдному согласию назвали Светланой. Назвали так потому, что это маленькое существо стало единственным утешением, радостью и светлым лучиком в их жизни. А жили они, как и большинство эмигрантов, в беспросветной нужде, без каких-либо надежд на лучшее будущее. Тяжелые думы не давали покоя безработному Крутояру по ночам: «Что ждет мою крошку? Мастерские художников или…» Ведь на его глазах бывшие русские княгини вынуждены были идти на панель, вчерашние миллионеры превращались в нищих. И все чаще он задумывался над тем, что делается на родине. Почему непонятная и ненавистная для «свободного мира» большевистская Россия не разваливается в железных тисках фронтов? Почему не подымает от голода, как пророчили большие и малые газеты? Откуда берет силы для титанической борьбы?

После долгих и мучительных размышлений он однажды сказал жене:

— Итак, возвращаемся на Украину. Это решено. Мы — не цыгане, Светлана должна иметь родину.

— Но ведь все другие…

— Пусть другие поступают, как хотят, а мы возвращаемся.

Оформление соответствующих документов в советском представительстве не заняло много времени, и вскоре семья Крутояров отправилась домой. Отправилась — нечего греха таить — не без внутреннего страха. Как будет под большевиками? Однако все страхи вмиг развеялись, как только они прибыли в Киев. Земляки встретили их искренне и сердечно, без малейшей тени враждебности или подозрительности. Вообще Крутояры нигде не заметили никакого деспотизма и насилия, о которых столько трубили эмигранты. Простые люди свободно, без принуждения создавали основы новой жизни. Украина покрывалась лесами новостроек, и каждая пара рабочих рук ценилась, как нигде в мире. В наркомате учли большой опыт Дмитрия Прокофьевича и предложили ему работу в Академии архитектуры и строительства. «Правда ли все это? — спрашивал себя ошеломленный Крутояр. — Не сон ли?..»

Одно только омрачало его радость: он никого не застал из своей семьи. Отец, как ему сообщили, еще до революции разбился на стройке, а оба младших брата не вернулись с империалистической войны. С ними умерла и профессиональная тайна. Умерла именно на нем, Дмитрии. Поэтому, работая в академии, между дел он начал поиски утраченного секрета зодчих-прадедов. Интуиция подсказывала ему, что секрет таился в искусстве составлять строительный раствор. Возвращаясь мысленно к дням юности, он вспоминал, как отец, показывая на серую лоснящуюся жидкость, говорил ему, что она крепостью не уступает граниту. Но что именно и в каких дозах добавлялось к извести и песку, оставалось загадкой…

Потянулись годы труда. В повседневных заботах Крутояр не заметил, как его волосы посеребрила седина, а лоб прорезали глубокие морщины. В трудах блекли и отдалялись воспоминания о зря потраченной молодости, забывалось прошлое. И, возможно, вскоре выветрилось бы из головы совсем, если бы не памятный тридцать седьмой год. Именно в тридцать седьмом его прошлое вдруг напомнило о себе с такой силой, что враз померкло и закатилось солнце. Правда, впоследствии он старался не вспоминать тех событий. Слишком все было странным и запутанным в них, чтобы понять их далекому от политики человеку. Но в один из холодных осенних дней сорок первого года Крутояра все же заставили вспомнить. И не кто иной, как его бывший духовный наставник. Он появился на Печерске так же неожиданно, как и тогда в Андреевской школе на Васильевском острове.

— Случайно мне удалось узнать, что в этом доме проживает спутник моей юности. Узнаешь ли ты меня, старый друг?

Дмитрий Прокофьевич, конечно, узнал Квачинского. Он не мог его не узнать, хотя годы и оставили на лице Григория свой печальный след.

— Как же ты жил все это время, Дмитрий?

— Чем похвастать? Жил, как все.

— Не встречал никого из Андреевского кружка?

— Нет, не встречал.

— Пожалуй, только мы с тобой и остались из старой гвардии.

— Выходит, что так.

— Не замечал, как к нашим идеям относится современная молодежь?

— Я этим давно не интересуюсь. Еще в эмиграции навсегда проклял политику.

— Ты был в эмиграции?

— Долгие годы.

— А сюда когда возвратился?

— В двадцать втором.

— Не раскаивался потом?

— Нет.

— Неужели тебя не оскорбляли слежка, подозрительность, недоверие к каждому твоему слову? Разве ты забыл…

— Нет, не забыл. Но это было какое-то недоразумение.

— Недоразумение… Кому доверяют, того не корят прошлым по всякому поводу. Тебе же они не забыли ни пребывания за границей, ни участия в Андреевском кружке. Уверен, что и дворянского звания не забыли. Скажешь, не так?

Крутояр ничего не мог сказать. На допросах действительно говорилось о каких-то связях с разведками, о передаче неведомым лицам секретных сведений, другие невообразимые нелепости… Но откуда все это известно Квачинскому?

— А странно, что они тебя выпустили…

— Что ж тут странного? Выяснили, что я ни в чем не виновен, и выпустили.

— Но ведь в академию дорогу закрыли?

— Да, я вынужден был уйти на пенсию.

— Вот тебе и родина!

— Перед людьми у меня совесть чиста. Я делал все…

— А сделал ли? Насколько мне известно, ты длительное время работал над открытием сверхкрепких строительных растворов.

— Да, этой проблеме я посвятил почти двадцать лет.

— Однако они не дали тебе возможности завершить эту работу.

— Я почти завершил ее. Осталось проверить в производственных условиях.

— Скажи, а почему тебе не сделать это сейчас?

— Где? В этой комнате?

— Почему в комнате? В академии! Разве ты не слышал, что в ближайшее время открывается всеукраинская академия? Мне кажется, именно ты должен возглавить ее строительно-архитектурное отделение. Ты человек авторитетный, сумел бы сплотить вокруг себя специалистов, оставшихся в Киеве.

— О, организатор из меня никудышный, в этом я давно убедился. Да и здоровье уже не то. Не сегодня завтра могу слечь…

— Тем более надо спешить. Это ужасно — работать столько лет и все бросить, не доведя дело до конца. Хочешь, фирма «Тодт» создаст тебе все условия? Ну, а немецкие врачи позаботятся о твоем здоровье…

Квачинский затронул самое больное место в душе архитектора. Сколько тревог пережил Дмитрий Прокофьевич за последние недели! Он чувствовал, как тают его силы, как приближается роковой час, а между тем работа оставалась незавершенной. Были минуты, когда он ненавидел себя за то, что не смог закончить эксперименты на два-три года раньше. Надо же было растянуть до самой войны! В те дни, когда вражеские армии стояли уже под Киевом, испытания его строительного раствора, разумеется, мало кого могли интересовать. В академии советовали подождать, пока стабилизируется положение на фронтах. А когда оно стабилизируется? Через год, через два или через пять?.. Одним словом, Крутояр понимал, что последнего шага на двадцатилетнем пути поиска ему сделать не удастся. Поэтому он начал составлять подробнейший отчет о своей работе, чтобы ее смогли когда-нибудь завершить другие. И вот это предложение Квачинского… Предложение человека, который, собственно, искалечил ему всю жизнь и заслуживает только проклятия. Что ему ответить?

Выручил продолжительный звонок. По шагам в коридоре Крутояр догадался, что пришел фон Ритце. Этот немецкий офицер стал уже привычным гостем в доме. То ли его донимала бессонница или угнетало одиночество, но он почти каждый вечер приходил слушать музыку. Иногда и сам усаживался за фортепьяно и допоздна играл со Светланой в четыре руки. Фон Ритце всегда был подчеркнуто учтив, любезен и ничуть не походил на тех горластых, разнузданных завоевателей, которые терроризировали город. В душе Дмитрий Прокофьевич даже радовался этим посещениям, так как именно частым присутствием фон Ритце объяснял он тот факт, что его квартира ни разу не подвергалась ночным налетам.

— Наш сосед, господин фон Ритце, пришел, — поспешил он сообщить Квачинскому, чтобы только прекратить разговор.

— Полковник фон Ритце?!.

Прибывший был не менее удивлен, чем Квачинский. Они, видимо, никак не ожидали встретиться здесь. Поздоровались, как давнишние приятели, однако нетрудно было понять, что они то ли стесняются, то ли остерегаются чего-то. За чаем обменивались до тошноты изысканными любезностями. Откровенный разговор между ними состоялся уже за порогом квартиры Крутояров.

— Знаете, я собирался навестить вас перед отъездом в Берлин, — сказал Квачинский.

— Надеюсь, вы завтра не откажете мне в этой любезности.

— Мы могли бы поговорить и сейчас, если это вас не задержит.

— Я к вашим услугам.

— Зная ваши стремления в деле наведения порядка в этом большевистском крае, я хотел бы поделиться с вами некоторыми соображениями. Прошу только не считать мои мысли советом или тем паче…

— Что вы, что вы! Я всегда прислушиваюсь к вашим словам.

И это не было обычным комплиментом. Хотя фон Ритце и остерегался Рехера (в то, что Рехер — только чиновник министерства Розенберга, он уже давно не верил), но действительно прислушивался к его словам. Этот загадочный посланец Берлина поражал своей неисчерпаемой энергией, удивительнейшей осведомленностью в восточных делах, тонким пониманием ситуации и неумолимостью выводов. Обнаружив в Дарницком фильтрационном лагере некоего Псирика, служившего когда-то в большевистских верхах, Рехер получил от него важные сведения не только о структуре подпольных организаций на Украине, но и о местопребывании многих руководителей. И если фон Ритце надеялся в недалеком будущем получить генеральский чин и дубовые листья (об этом ему уже сказал фельдмаршал фон Рейхенау), то этим он в большой степени был обязан именно Георгу Рехеру.

— Будьте уверены, я не забыл, кто помог мне отрубить голову большевистской гидре в Киеве, — сказал он, коснувшись руки Рехера. — Без вас мне пришлось бы немало повозиться с подпольными бандами.

— Вы явно преувеличиваете мои заслуги. Я лишь выполнил свой долг. Сейчас совесть заставляет меня предупредить вас, что в городе поднимает голову еще одна гидра… Это — доморощенные лжегерои. В принципе националисты не страшны, но у них слишком длинные языки. Их болтовня о какой-то там самостийной Украине может поднять против нас определенную часть населения. А этого нельзя допустить. От услуг националистов, конечно, не следует отказываться, но они нужны нам лишь для черновой работы…

«А этого Рехера недаром приблизил к себе рейхсминистр Розенберг. Голова у него государственная, — отметил про себя полковник. — В его словах всегда есть здравый смысл. Мы действительно слишком много занимаемся большевистским подпольем и выпустили из-под контроля националистический сброд. Правда, эти крикуны ненавидят большевиков не меньше, чем мы, но это не дает им никакого права вмешиваться в политику. Политику определяет Берлин, а националисты — только для черновой работы. Их давно пора поставить на свое место. И куда только смотрит служба безопасности? Что же, я научу их, как служить фюреру!..»

Его постепенно охватывало то особое возбуждение, которое присуще изголодавшимся наркоманам, когда они наконец дорываются до морфия. Фон Ритце заболел этим возбуждением еще тогда, когда задумал превратить Киев в самый смирный город Европы. Теперь его уже пугало это состояние, ибо всякий раз потом у него наступала длительная и тяжелая депрессия: начинали мучить гнетущие мысли, а в последние недели все чаще стали слышаться какие-то угрожающие голоса. От них нельзя было ни убежать, ни укрыться: они преследовали, угнетали мысли и чувства. Были минуты, когда фон Ритце желал только одного: броситься куда глаза глядят из этого проклятого города и вычеркнуть его из памяти навсегда. Но без генеральских погонов и дубовых листьев он никуда не тронется из Киева. Он будет убивать и убивать, пока не добьется своего. Эти варвары веками будут дрожать при упоминании его имени. Он уничтожит каждого, кто отважится стать поперек его пути. Не пощадит он и националистов.

«С националистами я буду обращаться несколько осторожнее, чтобы не навлечь на себя беды. Ведь за их спинами в Берлине стоят влиятельные чины из абвера. Националистическую мерзость я зажму в кулак с помощью Рехера».

— Дорогой мой Георг, — фон Ритце положил на плечо Рехера руку. — Даже не знаю, как и благодарить вас за эти предостережения. Но для решительных действий…

— Вам нужны весомые доказательства?

— Именно так.

Рехер в свою очередь положил руку на плечо фон Ритце:

— Дорогой полковник, вы их получите предостаточно.

На Софийской колокольне глухо загудел колокол «Рафаил»…

Во сне Шнипенко не услыхал, а скорее почувствовал, как мелкими переборами «Рафаилу» откликнулись малые колокола, и вскочил. Не успел глаз раскрыть — завопил что было силы:

— Это так ты меня разбудила?!

Старая женщина в черном, сидевшая на краешке стула у кровати, встрепенулась. Ее костлявые, совсем высохшие пальцы беспомощно забегали по впалой груди, отыскивая, видимо, концы платка. А в больших, поблекших от тоски глазах застыл крик: «Боже милостивый, как же это я так непростительно зазевалась!..»

С полуночи сидела она в ногах у сына, чтобы вовремя разбудить его на службу. Но так и не разбудила. Видела, как мучительно кривятся его полуоткрытые губы, как подергиваются припухшие посиневшие веки, и все время говорила себе; «Пусть еще минутку поспит. Хоть минуточку…» Опомнилась лишь после крика сына.

— Ну, чего зенки вытаращила? Теперь можешь радоваться… И толкнула же меня нечистая сила понадеяться!

К таким словам старуха уже давно привыкла и нисколько на них не обижалась. Она была уверена: то не Роман, то горе его говорит. Вот если бы снять с его сердца хоть половину тревог… Но это было не в ее силах, единственное, что она могла сделать, это принести ему воды умыться. Принесла, подала рушник.

— Подавись им теперь! — И профессор швырнул рушник на пол.

Не ополоснув лица, не причесавшись, натянул прямо на пижаму свитер, брюки, вскочил в штиблеты и, сорвав с вешалки пальто, стремглав кинулся к двери. А мать так и осталась стоять посреди спальни с графином воды в руках. Униженная, заброшенная, ненужная.

Солнце еще не взошло, когда Шнипенко, застегивая на ходу пуговицы, выскочил из подъезда. Покрытая седым инеем улица лежала тихая и безлюдная. Только в морозном воздухе вяло плыли густые волны церковного звона. Его раздражали и необычно торжественный звон, и холодный колючий воздух. Бесили и любопытные лица, со страхом выглядывавшие сквозь проталинки в обледенелых стеклах. Все вокруг как будто злорадно ухмылялось. «Ага, опоздал на панихиду по убиенным рыцарям! А ведь генерал Эбергард специально сократил комендантский час… Нет, не воспользовались вы, пан Шнипенко, удобным моментом. Теперь вам придется тихонечко сидеть на задворках и не рыпаться. А то, чего доброго, ваши сообщники еще поинтересуются, почему вы игнорируете богослужение…»

В соборе Андрея Первозванного народу было набито битком. О том, чтобы протолкаться к амвону, нечего было и думать. Шнипенко нашел местечко близ иконы Варвары Великомученицы и трусливо вытянул голову, пытаясь разглядеть стоящих в первых рядах. Там были три представителя немецкого командования. Председатель Украинской национальной рады в Киеве профессор Волячковский. Прибывшие недавно из Берлина доктор Кандыба и генерал Копыстянский. Редактор «Украинского слова» розоволицый Иван Рогач. Рядом с ним — вислогубый Гоноблин, а дальше — служащие городской управы, полицаи, новоявленные паны и торговцы. Вдруг у Шнипенко потемнело в глазах: между головами мелькнул знакомый с давних времен затылок. Толстый, выхоленный, перерезанный чуть ли не от уха до уха глубокой поперечной складкой. Меж бугроватых лоснящихся шишек темнела еще одна продольная. Если взглянуть на нее сбоку, то могло показаться, что на затылке был преднамеренно высечен зловещий крест.

«Синклер!» — на голове профессора зашевелились волосы. Ему страшно захотелось стать маленьким и незаметным. Чтобы спрятаться за спинами, он ссутулился, пригнулся.

С генералом Синклером у Шнипенко были старые счеты. Еще в конце семнадцатого года пересеклись их дорожки. Когда большевики начали выметать из Петрограда всяческую монархическую шушеру, этот романовский сатрап оказался в Киеве. Изголодавшийся и перепуганный, он, чтобы как-то прокормиться, стал выклянчивать у предводителей Центральной рады, которую, кстати, за месяц перед этим призывал вырезать всю без остатка, тепленькое местечко для себя. По чьей-то злой воле этот отпетый черносотенец был введен в состав петлюровского генерального штаба, но, учитывая его шовинистические, украиноненавистнические настроения, было решено приставить к этому новоявленному «национальному герою» надежного переводчика-адъютанта. Неизвестно почему выбор пал на молодого тогда Романа Шнипенко, который в качестве делегата фронтовой части находился при политическом отделе генштаба. Выбор оказался удачным. Ни один шаг, ни одно слово Синклера не оставались без внимания «адъютанта». Синклер быстро все понял и стал искать случая избавиться от негласного наблюдателя.

Такой случай вскоре представился. Когда Красная гвардия стала приближаться с севера к Киеву, петлюровское командование разъехалось на места боев, чтобы вдохновить казаков на ратные подвиги. За старшего в штабе каким-то чудом оказался Синклер. Получив сведения о ходе боев под Крутами, он вызвал среди ночи Шнипенко, вручил ему запечатанный сургучом пакет и приказал немедленно, не дожидаясь утра, доставить его на Левобережье полковнику Болбачану. Но где искать этого полковника? Шнипенко выехал за Дарницу, порасспросил кое-кого, но ответа не получил. Ему казалось, что генерал просто выдумал это поручение с пакетом, чтобы… Поэтому, попав в первый же хутор, Шнипенко заночевал в нем. А утром, увидев, как по дороге со всех ног бегут петлюровские курени, бросился за ними к Киеву. Однако не успел он перебраться через Днепр, как его схватили молодчики из контрразведки. Допросов не было. Суда тоже. Просто объявили, что он обвиняется в разгроме куреней под Крутами, поскольку, дескать, пакет не был доставлен в резервный полк, который ждал в засаде приказа ударить по красным. Шнипенко не сомневался, что Синклер просто учинил над ним расправу руками других, но поделать ничего не мог. Покорно ждал, когда его выдадут на растерзание озверевшим, пьяным от крови и водки казакам. И его выдали бы, если бы в тот критический момент не нагрянул в штаб Квачинский…

Очутившись вскоре в красных войсках, Шнипенко постарался все случившееся перекрасить в другие краски. С больших и с малых трибун он красноречиво рассказывал о том, как обрек на поражение под Крутами петлюровские части, умышленно не доставив полковнику Болбачану приказа о наступлении на красные тылы. Об одном он умалчивал: о том, как удалось ему избежать расстрела. Но ему верили, считали героем и всячески помогали разыскать среди пленных Синклера, которого он жаждал прикончить собственными руками. Но розыски ничего не дали: генерал исчез бесследно. И вдруг такая встреча через двадцать четыре года!

На колокольне натужно загудели колокола.

Служба кончилась, и из собора высыпали паны и подпанки. Шнипенко видел, как возле амвона дюжие молодчики подхватили на плечи прикрытые желто-блакитными полотнищами гробы с костями «убиенных под Крутами рыцарей» и потянулись к выходу. За ними двинулись с непокрытыми головами и высокопоставленные особы. Процессия направилась к Аскольдовой могиле, где должно было состояться захоронение останков петлюровских вояк.

Сотни полторы-две людей медленно шли по мертвым улицам города. Шли, чинно построившись по рангам, со скорбной молитвой на неправедных устах. Шнипенко плелся молча в последних рядах. Он умышленно терся среди неопределенной публики в конце процессии, чтобы не столкнуться невзначай с Синклером. С огромной радостью профессор сверкнул бы сейчас пятками, если бы не помнил строгого приказа Рехера-Квачинского: «Вы должны быть среди эти людей моими глазами и ушами…» По правде говоря, сейчас этот наказ грел его душу. «Нужно благодарить бога за то, что он послал мне эту встречу с Рехером. Если Рехер сумел спасти меня от могилы уже дважды, то наверняка поможет и в третий раз. Да и где там разным синклерам мериться силой с Рехером!.. А все-таки почему он так заинтересовался сборищем этих чванливых жуликов? Неужели там, в верхах, намечается что-то против них? Господи, вот хорошо бы!.. А уж я-то помог бы им раскусить этих пройдох».

Хоронили «убиенных под Крутами» с ружейным салютом. Когда отголоски от выстрелов растаяли в заднепровских далях, к холмику свежей земли протолкался низкорослый, неказистый старик с длинной бородой. Немощным голосом он долго и нудно гундосил про какое-то воинство и про какую-то славу. Его сменил генерал Копыстянский и тоже затянул про былое величие нации, про возрождение и призвание. Шнипенко эта болтовня ничуть не интересовала, он терпеливо ждал выступления Синклера.

— Перед нами миллионы украинской молодежи, — захлебывался в фальшивом экстазе редактор «Слова», как будто бы перед ним действительно были эти миллионы. — Молодежи, которая редко слышала правду о своей родине. Эта молодежь самой судьбой призвана стать на борьбу за независимость своей государственности. Нам нужна молодежь сильная телом и духом, которая способна продолжать дело, начатое Святославом и Мазепой. Только народ, имеющий такую молодежь, может завоевать себе надлежащее место в Европе. Слабые народы рано или поздно становятся не более как навозом истории. И это мы должны помнить. И на могиле убиенных рыцарей должны дать святую клятву: Украина — превыше всего!

Здоровяки, несшие на плечах гробы, дружно взревели:

— Слава! Украина — превыше всего!

Когда панихида кончилась, наиболее видные ее участники были приглашены на банкет. Шнипенко, конечно, не заметили. Да он все равно никуда бы не пошел: дома его ждали дела куда более важные, чем болтовня в кругу, где каждый ненавидит остальных, остерегается и тайком подкусывает. Пока киевская элита справляла поминки по «убиенным рыцарям», он готовил поминки для нее самой. В недобром вдохновении его рука привычно чертила донос такого содержания:

Шнипенко размашисто подписался, не забыв упомянуть все свои титулы. Вытер дрожащей рукой со лба обильный пот, вышел из-за стола и прошелся взад-вперед по кабинету, довольно потирая руки. На мгновение остановился перед каменным идолом в углу. Смотрел на плоское, непроницаемое лицо забытого бога долго и тупо, как будто хотел найти у него сочувствие или одобрение. Потом надел пальто и отправился в канцелярию Рехера-Квачинского…

— Так вы подумайте над моим предложением, Олесь. Будьте уверены, мы прекрасно сработаемся. Вы ведь знаете, как искренне я вас уважаю. И пусть не пугает вас…

— Хорошо, я подумаю. — Олесь поспешил откланяться. Ему хотелось как можно быстрее остаться одному, чтобы во всем спокойно разобраться. Правда, он не верил, что сможет до конца понять поведение профессора. В самом деле, разве мог он когда-нибудь вообразить, что университетский кумир, который годами без устали извергал с кафедры настоящие потоки сентенций о «святой верности высоким идеалам», вдруг растопчет так бесцеремонно именно те самые идеалы?

«А ведь как он рисовался перед нами! Неужели все его речи — только золотом тканная одежда низкой и растленной души? Почему же все мы, как ягнята, покорно слушали его лживые тирады и верили? Глупцы, несусветные глупцы!»

Встревоженный и подавленный, Олесь опрометью выскочил на улицу. Вдохнул полной грудью воздух и замедлил шаг. Погода в это утро была великолепная. После двухнедельных холодов морозы наконец смягчились, утихли обжигающие восточные ветры. Снег тоже как-то сразу стал мягче, податливее, как пышное тесто из крупчатки. Но Киев лежал тихий, оцепеневший, как бы в предчувствии злых вьюг. Улицы были пустынны и не расчищены. И Олеся вдруг охватило чувство одиночества и заброшенности. Он медленно шел узенькой протоптанной тропинкой, шел наобум, только бы не стоять на месте. А из головы никак не выходило: «Предлагаю вам место соредактора в газете… Нет, нет, работой вы не будете перегружены: вашей обязанностью будет лишь просматривать публикации на немецком языке. Будьте уверены, мы чудесно сработаемся…»

Соредактор «Нового украинского слова»… Нет, не ожидал Олесь, направляясь к профессорскому дому, услышать такое предложение! В своей записке Шнипенко не обмолвился об этом ни единым словом. Просто просил навестить его. «Странно, почему это вдруг он меня вспомнил? За какие заслуги оказал такой «почет»?.. Разве вспомнил историю с исключением из университета? И рассчитывает, что я буду мстить? Чудак, я уже давно не тот Химчук, каким был год назад… А может, Феодал прослышал о возвращении моего отца?» Именно в этот миг Олесь вспомнил перекошенное от испуга лицо Шнипенко, когда тот весной пришел к ним домой и увидел на полках экслибрис Квачинского. Вспомнился и странный разговор с профессором перед вступлением немцев в Киев…

У Золотоворотского сквера Олесь остановился. Многолюдный, шумный прежде уголок города прозябал сейчас в забвении и запустении. Редкие следы вели к подъездам домов, к переулкам, и ни один не вел к седому свидетелю былого величия русичей. Киевляне, казалось, забыли о величии своих предков. Проваливаясь в снег чуть не до колен, Олесь добрался до Золотых ворот. По заснеженным ступенькам поднялся на то место, где в древности, пораженные богатством и мощью столицы Руси, иноземцы склоняли головы перед входом в Киев.

— Ты что там делаешь?

Оглянулся — Оксана. В легоньком платьишке и парусиновых туфельках топчется на дороге. Ему стало больно, что он сыт и одет, а человек, который жертвовал для него всем, чем мог, бегает на морозе в летних туфельках. И, наверное, голодает. Со времени их последней встречи лицо ее еще больше вытянулось и стало призрачно-бледным.

Быстро сбежал вниз. Схватил ее руки: пальцы как ледяные. Кажется, слегка сожми — переломятся. Не говоря ни слова, вынул из кармана связанные еще матерью рукавички и неумело стал натягивать их на девичьи руки.

— Как ты тут очутилась?

— Отгадай. Впрочем, скажу: в мединституте была.

— В мединституте? Зачем?

— Документы сдала. Не хотела тебе об том говорить, пока не сдам вступительные экзамены, а вот видишь… — Она заглянула ему в лицо, видимо надеясь найти поддержку и понимание. — Знаешь, почему я так поступила? Не хочу на них работать. С какой стати я буду с утра до вечера перешивать железнодорожное полотно?.. Чтобы они могли бесперебойно снабжать фронт снарядами? Да пусть руки отсохнут у тех, кто будет им помогать! Вот почему и сдала документы в мединститут.

— Правильно поступила.

— Понимаешь, все мы сговорились бросить работу. Часть наших пошла уже в Саливонки на сахарозавод, другие разбежались по селам. Я перебралась к Явдохе, чтобы силой не заставили…

— Когда вступительные экзамены?

— Через неделю. После Нового года, говорят, занятия начнутся. У меня к тебе просьба: дай мне на время твои учебники. Может, хоть что-нибудь успею прочитать.

— Ничего я тебе не дам.

Молнии сверкнули в глазах Оксаны.

— Не дашь?

— Нет, не дам, даже не надейся, — подтвердил Олесь так же серьезно. — Ты просто будешь готовиться в моей комнате. Да, сегодня же ты переберешься к нам. Навсегда.

То ли от этих слов, то ли от холода Оксана вздрогнула и зябко поежилась.

— Что это ты выдумал? Что ты выдумал?

— Какие выдумки? Я уже давно собирался сказать тебе… Да не мастак я говорить красиво. Ты уж прости. Но красивые слова я еще непременно скажу. Потом когда-нибудь скажу…

Он взял ее под руку, и она покорно пошла рядом. Пошла ошеломленная, поникшая, с низко опущенной головой. Уже на углу обернулась, наверное, чтобы лучше запомнить место, где услышала самые дорогие за всю ее жизнь слова. Но различить это место сквозь мутную завесу, внезапно опустившуюся на глаза, так и не смогла. И все еще не могла поверить в свое горькое счастье, которое так неожиданно настигло ее среди омертвевшей, заснеженной улицы у Золотых ворот. Сколько мечтала, как ждала она этого дня, а вот когда он наконец наступил — поверить не могла. А что, если это только сон, скоропреходящий мираж?..

Оскорбительно короток был их путь в паре. Уже возле бульвара Шевченко его пересекла многосотенная колонна, окруженная вооруженными всадниками-эсэсовцами. Заложники!

— За что их?

— Наверное, за поджог Думской, — слова Оксаны прозвучали жестко и сухо. — В Бабий яр гонят…

Утром в магазине для фольксдойчей, где Химчуки с недавнего времени стали получать продукты, Олесь тоже слышал краешком уха, что минувшей ночью подпольщики сожгли здание бывшего обкома партии, но не поверил этому. Какой смысл жечь пустое помещение? Разве только затем, чтобы уничтожить гигантскую карту, уже неделю красовавшуюся на его стенах?

Он видел эту карту. Власти повесили ее в таком месте, где киевляне хочешь не хочешь должны были созерцать успехи немецкого оружия. За добрую сотню шагов в глаза бросался парусиновый квадрат гигантских размеров, пересекаемый жирной ядовито-синей полосой, которая обозначала линию фронта. Она начиналась под окнами третьего этажа — на Кольском полуострове, — круто сползала вниз к Ладожскому озеру, потом угрожающе выгибалась вправо, роковой опухолью подступала к Москве, проходила под Воронежем, пересекала пополам Донбасс и обрывалась уже над окнами первого этажа — под Ростовом-на-Дону. Особенно гнетущее впечатление производили синие стрелы. Казалось, они метили впиться в сердце каждого прохожего. Поэтому Олесь сначала даже обрадовался, узнав, что карты больше нет. Разве же он мог подумать, что за эту карту прольется столько невинной крови!

Оборвалась и потерялась вдали колонна. Легкий ветерок медленно заносил снежной крупой следы нескольких сотен заложников. А Олесь продолжал стоять на краю дороги с опущенной головой. И, наверное, не скоро бы он опомнился, если бы Оксана не тронула его за локоть:

— Поземка начинается… Видно, метель будет…

— Метель? Да, да, наверное, будет.

— Что ж, пора расходиться.

— Расходиться? Да ты что? Мы пойдем к нам…

— Только не сейчас. Не в добрый час затеяли мы… Подождем лучших дней. А сейчас — будь счастлив, — она коснулась его щеки холодными губами и пошла, не оглядываясь.

— Иванку, родной, проснись! Выгляни на улицу… — тормошила Олина, вбежав в комнату. — Наконец-то произошло!

— Что произошло? — Ивана так и подбросило в постели.

Он уже давно не спал, но никак не решался встать. В комнате был такой холод, что даже дневной свет не процеживался сквозь замурованные снегом оконные стекла. Иван не любил залеживаться, издавна приучил себя вскакивать сразу же, как только просыпался. Но в это утро лежал, боясь даже руку высунуть из-под наваленного на спину тряпья. Когда Олина, вся дрожа, начала одеваться, прикинулся спящим, чтобы не вздумала будить. Она молча натянула на себя холодную одежду, обулась в старенькие валенки, сушившиеся с вечера на плите, взяла ведро и вышла во двор. А он так и не раскрыл глаз, как будто ждал, что какая-то посторонняя сила поможет ему подняться с кровати. И такая сила нашлась.

— Так что же произошло?

Олина схватила его шею дрожащими руками. Он еще больше встревожился.

— Что на тебя нашло? Скажи же наконец!

— Иванку, дорогой, если бы ты знал… Сейчас и старые и малые на улицах. Люди молятся, плачут…

— Молятся?

— От радости, Иванку. Немцы бегут! — И зашлась неудержимым смехом.

Он встряхнул ее за плечи:

— Что ты плетешь? Как бегут?

Она посмотрела ему в глаза, вынула из рукава измятый листок и тихим голосом:

— Послушай… «Дорогие наши земляки-киевляне! Многострадальные отцы, матери, сестры и братья наши! Запомните эти декабрьские дни, навечно запомните эти морозные ночи — именно сейчас рождается долгожданная страница борьбы советских народов с фашистскими вандалами. Время наших неудач кончилось — начинается освобождение священных земель наших от коричневых полчищ. На прошлой неделе на мглистых подмосковных полях, откуда в старину выходили полки Дмитрия Донского на Куликовскую битву, где ополчение Минина и Пожарского нанесло смертельный удар польским интервентам, где дымом развеялась слава Наполеона, — советскими войсками разбиты лучшие, отборнейшие дивизии Гитлера! Красная Армия перешла в могучее контрнаступление на всех фронтах! Хваленые фашистские вояки бегут, оставляя горы трупов. Время окончательной победы не за горами…»

Загудели, забили над головой Ивана колокола, поплыли перед глазами яркие круги. «Время окончательной победы не за горами…» Нет, не так легко было поверить, что скоро настанут времена, когда можно будет ходить по улицам, не ожидая ненавистного «хальт», радоваться безоблачному небу и чистому солнцу. Иван выхватил из рук Олины листовку и впился глазами в ровные строчки. В груди медленно холодеет: время окончательной победы не за горами!..

— Где ты взяла?

— На улице. У колодца. — Закинув руки за голову, она подошла к кровати, упала лицом в подушки.

Он смотрел на ее вздрагивающие плечи и сам невольно заулыбался. «Время окончательной победы не за горами!..» Ему хотелось упасть рядом с Олиной и, раскинув руки, смеяться, смеяться — за все дни вынужденного молчания. Однако он не упал. И не захохотал.

— Ну, довольно. Слышишь? Не теряй головы.

Иван знал Олину как непосредственного, впечатлительного и умного человека. Знал, что ее привлекают люди большого ума, кристальной честности, исключительного мужества, и всячески старался именно таким выглядеть в ее глазах. И небезуспешно. Олина уже давно потеряла способность трезво смотреть на его поступки, — наверное, именно за это он и ценил ее. Но радовалась ли она так когда-нибудь раньше?.. Иван тяжело опустился на стул, поник головой. Очнулся только тогда, когда она села рядом на пол.

— Почему грустишь, Иванку? В такой день?

«И верно, чего грустить? Скоро воля! Если уже фашисты начали драпмарш, то кончат они его не иначе как в Берлине. А победа все смоет…»

— Я радуюсь, Олина, радуюсь…

— Не смеши! Не искренен ты со мной, я сердцем это чувствую… Не первый день…

— Чудачка ты, право. Не таюсь я перед тобой. Просто прочитал листовку и задумался. Ты ведь знаешь, как все для нас складывается… — И давай рассказывать о всяких трудностях, которые возникают и при налаживании связей с уже существующими молодежными подпольными ячейками, и при организации новых «троек» и «пятерок».

Все это было правдой. Судьба не поскупилась на трудности для их малочисленной группы. Но он акцентировал их, чтобы скрыть от Олины свое мрачное настроение, мучившее его еще с того момента, когда Иван увидел на бульваре Шевченко длинную колонну заложников, гонимых эсэсовцами к Бабьему яру. Не раз и не два видел он на киевских улицах такие процессии смертников, но жуткий поток обреченных на бульваре буквально разорвал ему сердце. Где бы ни был, что бы ни делал, а перед глазами всякий раз вставали девочки-близнецы, провожавшие своего папу-заложника к могиле, уцепившись за полы его пиджака. Иван знал того человека: это был бухгалтер Пелюшенко, с которым он познакомился под Витой-Почтовой на сооружении оборонительных рубежей. Знал он и то, что было причиной гибели Пелюшенко. Это была расплата за Думскую, которую Иван разрушил вместе с Миколой, чтобы зловещая карта со стрелами-клювами не наводила ужаса на киевлян…

Иван старался говорить о трудностях убедительно, эмоционально, но было видно: его словам не развеять сомнений девушки.

— Вот и рассказывай тебе о наших трудностях. Ты все равно не веришь, — закончил наконец.

— Не чувствую искренности.

Сказано это было таким тоном, что Ивану даже понравилось, что Олина ему не поверила. Ему давно хотелось поделиться своими переживаниями. Но с кем? Плакаться перед Олиной стыдно, Микола вряд ли понял бы его муки совести, а с Платоном у него в последнее время отношения ухудшились. Кому же довериться?

— Не чувствуешь искренности?.. Почему-то все жаждут искренности… Что же, ты ее получишь. Только предупреждаю: не обожгись! Не стану скрывать, бывают такие минуты, когда… когда я глубоко презираю себя. Ненавижу. Не делай больших глаз, сейчас я говорю святую правду. Хотя это, возможно, и трудно понять. Для вас всех я — эталон мужества и выдержки. Но если бы кто-нибудь знал, что иногда творится здесь… — Он стукнул себя кулаком в грудь. — Короче, трудно мне сейчас. Я чувствую, как что-то умирает в моем сердце… Слушай, ты знаешь, что значит ошибаться в себе?

Олина отрицательно покачала головой.

— Счастливая! Если б я мог забыть, вытравить из памяти…

— Что же ты такое натворил?

— Что натворил?.. — Но прежде чем ответить, он пытливо посмотрел на притихшую, пораженную девушку и вдруг испугался своей откровенности. Как вода в песок, ушло желание поделиться мыслями. — Да ничего особенного я не натворил. Просто не всегда был умным.

— Ха-ха-ха… Нашел из-за чего страдать. Все мы были неразумными. Но ведь на то впереди и жизнь, чтобы исправлять ошибки… Знаешь, я даже довольна, что ты так… Порой мне казалось, что ты жестокий, бездушный. А ты… По-моему, только настоящие люди способны так переживать…

— Да разве я за себя переживаю? О собственных муках и заикаться бы не стал. Тут речь идет об общем деле… Вот мы провели в оккупации три месяца, а что успели сделать? Что будем говорить, когда вернутся наши?

— Неужели нам придется краснеть? — прошептала она. — Мы же не сидели сложа руки. Столько больших и малых операций…

— Четырнадцать операций! Но чем мы докажем, что их провела наша группа?

— Что ты несешь, Иван? Неужели кто-нибудь усомнится в этом?

— Конечно! Вот увидишь. Те, что сидят сейчас по разным закуткам да пописывают листовочки, непременно бросятся после победы к чужому пирогу славы. Это сейчас они такие тихие и незаметные, а тогда все попрут в герои…

— О, меня это меньше всего волнует. Главное, чтобы поскорее пришли наши.

— А как мы помогаем, чтобы они скорее возвратились? Пописываем листовочки? Распространяем сладенькие слухи? Постреливаем из-за угла?..

— Ну, а что бы ты хотел? Всемирную революцию поднимать? Так ты же сам согласился на последнем заседании…

— Вынужден был согласиться. Ибо один в поле не воин. Но я знаю: все это мелкое, временное… В леса надо идти. Если уж бить гитлеровцев, то бить по-настоящему. А то, что предлагает Платон…

Олина задумалась. Видно, нелегко было ей в свои двадцать один год определить, кто прав — Иван или Платон.

— Так, может, оповестить всех?.. Созвать заседание. Обстановка изменилась, и надо бы подумать…

Иван категорически возразил:

— Нет, нет, обойдемся без заседаний.

Он считал, что лучше оттянуть час встречи с товарищами. Потому что он нисколько не сомневался, что эта встреча, как и многие предыдущие, выльется в спор с Платоном. С тех пор как Платон самовольно связался с таинственными посланцами подпольного горкома партии, в группе не прекращался незримый поединок. При каждом удобном случае Платон настаивал, чтобы они со всеми своими «тройками» и «пятерками» немедленно влились в общегородскую подпольную организацию и проводили всю работу по указаниям из центра. К этому предложению довольно благосклонно отнеслась Олина, но Иван был против. Во-первых, он остерегался провокации, а во-вторых, сомневался в правомочности центра, который три самых тяжелых месяца не давал о себе знать. Конечно, отказаться вообще признавать горком он не решался, но всячески оттягивал решение этого вопроса. Предложил, например, сначала объединить и возглавить городское комсомольское подполье, а потом уже думать о слиянии. Хлопцы согласились, но постановили «активизировать агитационно-массовую работу среди населения». Но их опередили. Чуть ли не каждую ночь то в одном, то в другом конце города начали появляться листовки с вестями о событиях на фронтах, с комментариями к очередным распоряжениям оккупационных властей, призывом к саботажу. В душе Иван пылко благодарил неведомых агитаторов, которые избавили его от этих забот. Благодарил, пока не узнал о разгроме гитлеровцев под Москвой. И только в это утро понял, насколько был прав Платон. Ведь отныне властителями души киевлян должны были стать те, кого Иван пренебрежительно называл бумажными героями. «Теперь стоит им бросить клич, и масса пойдет, не задумываясь, за ними. А я останусь в стороне…»

Он бросился к двери.

— Куда ты голодный? Погоди, я хоть липовый отвар подогрею.

— На работе что-нибудь перекушу.

— Разве и сегодня работаешь? В воскресенье?

— Да, и в воскресенье.

Но это была неправда. Уже более недели не наведывался он в свою «корчму». С тех пор как в ней появился однажды крутолобый усатый человек в перепачканной брезентовой куртке и стоптанных бурках, ноги Ивана в ней не было. Усатого он узнал сразу. То был Кузьма Петрович, бывший до войны секретарем горкома партии. Иван встречался с ним когда-то по работе и догадывался, что привело сюда бывшего секретаря горкома: Платон не раз уже предлагал устроить встречу с этим человеком. Однако Иван постарался тогда не узнать своего бывшего начальника. Вот если бы такая встреча произошла в октябре… «Поздновато вы заметили меня, товарищ секретарь. А где вы были, когда я задыхался, не видя выхода, выискивая способы борьбы? — думал Иван. — А как нужна мне была тогда ваша помощь! Вы же, наверное, думали: пусть Иван повоюет, пусть не раз рискнет жизнью, а под конец мы набьемся ему в руководители. Нет, уважаемый товарищ секретарь, теперь я обойдусь без руководства!» В тот же вечер он оставил столовую и больше в ней не появлялся.

День за днем шнырял по городу, разыскивая старых знакомых, и всем, кто внушал ему доверие, поручал формировать подпольные «тройки». Медленно, но неуклонно вырастало ядро будущего повстанческого отряда, с которым Иван собирался начать победный рейд по Украине.

Основные надежды будущий командующий, как и прежде, возлагал на студентов. Хотя уже было известно, что немцы не собираются открывать университет, однако в медицинском и гидромелиоративном институтах полным ходом шли приемные экзамены, и Иван усиленно налаживал там связи. Через своего земляка Володю Синицу он узнал, что в гидромелиоративный поступали преимущественно хорошие, надежные ребята, поступали для того, чтобы получить освобождение от регистрации на бирже. В медицинском тоже, по слухам, было много надежных. Вот только сорганизовать бы их, повести. Иван ни на мгновение не сомневался, что это ему удастся. Однако события разворачивались значительно быстрее, чем можно было предвидеть. Будущая повстанческая армия жила пока лишь в мечтах, а фашисты уже реально начали отступление под Москвой. Иван понимал: нужно спешить! Вот почему он почти бегом бросился из дома Олины.

Киевских улиц не узнать. В будние дни на них еще встречались кое-какие отдельные сгорбленные фигуры, направляющиеся к заводским проходным или к бирже труда; зато по воскресеньям Киев будто вымирал. Лишь патрули время от времени маячили на узких тропинках, да местами медленно умирали под заборами, в снеговых сугробах, обмороженные нищие. А в это утро куда ни погляди — всюду люди. Значит, город знает о листовках и торжествует большую победу под Москвой.

Иван пошел на Шулявку. Шел с неодолимым желанием действовать и действовать. Миколу он увидел еще издали — тот расчищал снег у своего дома.

— Ты слышал? — спросил Иван вместо приветствия.

— Кто не слышал? Весь город бурлит… Мои вон в хате плачут от радости…

— Хлюпать носом не время! Время действовать!

— Получены указания из центра? — прошептал Микола.

— Какие там указания! Центр размышляет… Но сейчас каждому из нас должна давать указания совесть.

— Скажи, как это понимать? У меня что-то голова идет кругом…

— Пророк из меня никудышный, но я уверен, что самые черные дни уже позади. Гитлер пережил свой зенит. Теперь немчура ринется на запад. Как в прошлом наполеоновские орды!.. Дело идет к тому, что к весне, пожалуй, и своих встречать будем.

— А как же мы? Что нам сейчас делать?

Иван с ответом не спешил. Он вынул из кармана кисет, свернул цигарку. Наконец одеревеневшим голосом:

— Выступать в леса! Выступать и поднимать народ на вооруженную борьбу…

— Но нас же горстка…

— Знаю. Поэтому и считаю, что сначала туда должна отправиться небольшая группа. Человек восемь — десять. Она подготовит базу для более многочисленного отряда, а тем временем мы подберем здесь людей. И небольшими группками будем переправлять на базу. А когда отряд разрастется, окрепнет, начнем боевые действия. Тогда уже люди сами валом к нам повалят…

Микола водил руками по пиджаку, явно не зная, куда их девать.

— Это дело! Но… кто начнет? Кто первым пойдет в лес?

— Начнешь ты. Да, да, я не шучу: заложить базу я поручаю тебе. Бери своих хлопцев и завтра же отправляйся на хутор Заозерный. Связь будем держать через Олину. Никаких боевых действий не начинать! Для нас сейчас главное — база. А мы тут не задержимся. Согласен?

— О чем спрашиваешь! Только как товарищи? Надо бы посоветоваться…

— Сейчас некогда митинговать. Как руководитель группы я… За все ответственность несу я.

— Как знаешь. Я завтра же выхожу со своими ребятами на хутор Заозерный.

Мрачный, неуютный, продолговатый кабинет. Вытертый подошвами пол, давно не беленный, весь в темной паутине трещин потолок, прокуренные, выцветшие стены. В одном углу торчит переставная деревянная вешалка, в другом — громадный сейф в пятнах ржавчины. А напротив единственного окна с забитыми фанерой верхними проемами — широкий двухтумбовый стол, покрытый поверх вылинявшего сукна толстым стеклом, издали казавшимся промерзшим озером. Вот и вся обстановка, если не считать двух стульев для посетителей. Но на них никто не садился. Могилоподобный кабинет знает только своего хозяина — Олеся Химчука.

Каждое утро в десять утра приходит сюда Олесь. Никто не видит, с каким отвращением снимает он пальто, открывает пузатый сейф, выкладывает на зеленоватый лед озера папки и, погрев под мышками пальцы, начинает редакционную службу. Прежде всего — перевести телеграммы «Дойче нахрихтен бюро»[22] и сводку немецкого верховного командования. В десять все это, перепечатанное и вычитанное, должно лежать на столе Шнипенко. Потом — изучение свежей почты (в обязанности Олеся было вменено ежедневно делать основательный обзор немецкой печати и рекомендовать отдельные материалы для перепечатки в «Новом украинском слове»). Службой Олесь все же не был перегружен. И не только потому, что Шнипенко всячески протежировал ему, — просто не хватало работы. Газета преимущественно питалась перепечатками из берлинских изданий, немало места отводила сводкам командования и разным объявлениям местных властей, а те материалы, которые должны были освещать киевскую жизнь, писал в основном сам Шнипенко.

Олесь мало понимал в газетном деле, однако даже его поражала плодовитость бывшего профессора. В каждом номере две, а то и три большие статьи на самые разнообразные темы. Шнипенко охотно писал о развитии религии, расширении и потенциальных возможностях сахарной промышленности на Украине, лил патоку сотнику Тименко, который воевал «доблестно на Восточном фронте вместе со своим добровольческим батальоном», и всячески поносил все советское. Даже секретарша Зина Морозная и та посмеивалась над запоздалой творческой активностью своего патрона. Никто, кроме Зины Морозной, Олеся и еще двух-трех работников редакции, не имел права заходить к Шнипенко без всяких причин. Однако Олесь не пользовался этим правом. Он оставлял свой закуток только тогда, когда в дверях появлялась пышнотелая Зина с похотливой усмешечкой на губах:

— Пан Олесь, метр просит…

Случалось это не так уж редко. В редакции знали, что Шнипенко заигрывает с отпрыском всесильного Рехера-Квачинского. Только Олесю читал он свои статьи перед тем, как отправлял их в типографию, только с ним делился «творческими» замыслами и доверял переводить секретные инструкции и распоряжения, которые поступали сюда из разных оккупационных учреждений. Ко всем поручениям редактора Олесь относился внимательно и тщательно их выполнял. Особенно когда это касалось перевода секретных документов.

Как правило, Шнипенко вызывал Олеся под вечер, когда возвращался со странствий по апартаментам генерал-комиссариата. У него вошло в привычку отводить душу не иначе как за надежными, обитыми войлоком дверями своего кабинета. Лишь однажды эта привычка была нарушена. За несколько дней до Нового года он сам, собственной персоной, нагрянул в комнату Олеся.

— Ну, обжились?

— Как видите.

Прошелся туда-сюда, осматривая голые, давно не беленные стены, и принялся зябко потирать руки:

— Ох, какой же холод! Замерзнуть можно. Надо будет сказать Зине, чтобы хоть она вас… — но шутки не получилось.

Наступила неприятная пауза.

— Олесь, вы не могли бы оказать мне небольшую услугу?

— Если это в моих силах…

— Что за вопрос! Разве стал бы я просить вас о невозможном? Понимаете, мне что-то нездоровится сегодня. Наверное, простудился… — И для большей убедительности приложил ко лбу пухлую ладонь. Олесь был уверен, что шеф здоров как бык, но не подал вида.

— Морозы, простудиться нетрудно…

— Да, да. Так вот, я и хотел просить вас… Отнесите, пожалуйста, вместо меня пану Губеру на просмотр завтрашний номер газеты.

Вот так диво! Никогда и никому еще не доверял профессор подобных дел: каждый день отправлялся к негласным цензорам с таким торжественным видом, точно шел короноваться. Для него было наслаждением и физической потребностью лишний раз показаться на глаза хозяевам. И вдруг такой поворот. Что могло произойти? Почему он не хочет сам туда пойти? Особого желания встретиться с Губером Олесь тоже не испытывал, но попробуй отказаться. А между тем Шнипенко не унимался:

— Это займет у вас не более получаса. Не более! Учтите, у вас прекрасный случай познакомиться с таким редкостным человеком, как пан Губер. Это большая честь! Скажу по секрету, пан Губер благосклонно относится к вам.

«Благосклонно относится? Ну, это вы уже завираетесь, господин Шнипенко! За какие заслуги Губер может относиться ко мне благосклонно? Да и может ли он помнить всю нашу братию? Всего один раз он заезжал в редакцию».

— Пану Губеру представитесь моим заместителем. Я уверен, что вы быстро найдете с ним общий язык. Он любит умных собеседников, по собственному опыту знаю, — продолжал напутствовать редактор.

— Для этого ведь пропуск нужен.

— Пропуск уже готов. Давно готов. — И пухлая профессорская рука проворно выхватила из нагрудного кармана кусок картона, сложенный книжечкой. — Вон он, ваш пропуск. Постоянный, так сказать.

Олесю ничего не оставалось, как согласиться. Молча оделся, зажал под рукой сверток только что сверстанных газет, направился к выходу. Шнипенко бросил ему вдогонку:

— Только хочу вас предостеречь: не доведи господи задержаться в дороге. Пан Губер не любит непунктуальных людей. Постарайтесь быть у него ровно в двенадцать.

Губер в Киеве был незаметной фигурой. Он не занимал высокой должности и не кичился генеральским мундиром. Однако его тяжелую руку уже ощутило немало националистически настроенных интеллигентов. Говорили, что у Губера собачий нюх на крамолу и звериная ненависть ко всему славянскому. Раньше он якобы служил каким-то фюрером в войсках СС и так утихомиривал поляков под Краковом, что те в знак благодарности подсыпали ему в пищу стрихнин. Правда, врачам удалось спасти от смерти палача краковских предместий, но вернуть его снова в солдатский строй им оказалось не под силу. Почти с госпитальной койки Губера подобрало министерство оккупированных восточных областей и направило в Киев. Официально он считался политическим советником при генерал-комиссариате, но заработную плату получал в гестаповской кассе. Бояться встречи с Губером у Олеся не было причин. С собственными статьями на страницах «Нового украинского слова» он ни разу не выступал. Завистливая редакционная братия с нескрываемым злорадством объясняла это творческой немощью, бездарностью Химчука, даже не подозревая, что подобное объяснение его как раз очень устраивало. Но чтобы не вызывать сомнений, он регулярно подсовывал Шнипенко, кроме сводок командования, различные биографические очерки-справки к юбилейным датам немецких ученых. Так что с этой стороны к нему было трудно придраться. А что касается копий, которые он украдкой снимал для Петровича со всех секретных документов, полученных редакцией, то о них никто не мог догадываться. Иначе не Губер, а гестапо заинтересовалось бы им. Но что все-таки случилось сегодня со Шнипенко?

Нет, сразу не разгадать этого. Вот если бы рядом был Петрович! Но он знал, что с Петровичем не скоро удастся свидеться. Ему вспомнилась морозная звездная ночь. Ночь их прощания. Тогда они до рассвета просидели у остывающей печи. Полная луна высекала на замерзших стеклах холодные искры, ткала на полу причудливые узоры из теней, а они все говорили и говорили. Только когда луна скрылась за Батыевой горой, оставил Мокрый яр Петрович. В память Олеся врезались его последние слова: «Можно перенести незаслуженное оскорбление, можно, наконец, привыкнуть к опасности, но видеть, как от тебя отворачиваются те, ради кого ты рискуешь жизнью… Тяжелее всего — жить среди людей и без людей. Хочу верить, что у тебя хватит сил и мужества перенести все это. Будь осторожен. Сердцами мы будем с тобой, но прийти на помощь не всегда сможем. Будь осторожен и мудр…»

В кабинет Губера Олесь вошел, помня совет Петровича: «Разведчик не имеет права пренебрегать знакомством даже с отвратительнейшими палачами. Ибо каждый такой палач может стать источником неоценимой информации. Чтобы наносить ощутимые удары, мы должны знать самые уязвимые места фашистов. И именно тебе мы доверяем нацеливать наше оружие». На лице Олеся ни тени растерянности или волнения. Ни единая черточка не дрогнула даже тогда, когда раздраженный сиплый голос остановил его на пороге:

— Кто такой? Что надо?

— Из редакции «Нового украинского слова». По поручению господина Шнипенко.

Губер согнулся за письменным столом, закутавшись в пальто, и не удостоил вошедшего даже взглядом. Потом взглянул на часы, видимо, остался доволен и уже мягче спросил:

— А почему не явился сам Шнипенко?

— Он болен.

— Не морочьте голову! Я не так глуп, чтобы не понимать, что это за болезнь. Симуляция! Все вы симулянты, черт бы вас побрал!

Про себя Олесь отметил, что хозяин Шнипенко — холерик. И к тому же чем-то страшно сейчас обеспокоен. Иначе зачем бы он стал так горячиться и потрясать кулаками, когда у него достаточно способов поднять Шнипенко даже с постели.

— Что стоишь у порога? Приглашения ждешь?

— Да, я жду приглашения сесть.

Губер запнулся на полуслове. Он явно не ожидал такой дерзости. Подчиненные всегда дрожали перед ним, а тут на тебе: какой-то унтерменш спокойно ждет приглашения сесть. Да кто он такой?

— Фамилия?

— Химчук.

— Химчук?! — и в тот же миг на одутловатом лице засветилось нечто похожее на улыбку. — Прошу вас, садитесь…

Только сев у стола, Олесь увидел, насколько действительно несимпатичен был этот Губер. Землисто-серое, как у безнадежно больного, лицо, асимметричная, лысая, вся в коричневых крапинках голова, воспаленные, без ресниц веки. И в довершение еще и косой глаз. Губер довольно умело пользовался этим физическим недостатком, то и дело отворачивал голову, продолжая на самом деле зорко следить за собеседником. «Циклоп!» — окрестил его про себя Олесь.

— По какому делу вы пришли? — спросил Циклоп скорее вкрадчиво, льстиво, чем приветливо.

— Принес на просмотр завтрашний номер газеты.

— К черту вашу газету! — Его желтые пальцы опять сжались в кулаки. Он швырнул со стола принесенный Олесем сверток.

Олесь встал.

— Я могу идти?

— Идти? Зачем идти? Я хочу, чтобы и вы полюбовались вот этой пакостью. — На край стола шлепнулся потрепанный номер «Нового украинского слова».

Олесь удивленно пожал плечами: газета как газета, ничего особенного. Только «шапка» на первой странице сразу бросилась в глаза. Он не помнил, чтобы Шнипенко пользовался таким крупным шрифтом. Но что это? «Новое наступление Красной Армии!» Он так и прикипел взглядом к подзаголовку: «Разгром фашистов в Крыму». Запрыгали, завертелись, замерцали пестрые радуги: «Ударные десантные части освободили Керчь и Феодосию…»

«Так вот почему заболел Шнипенко! Вот почему неистовствует от ярости Губер! Крысы чуют погибель корабля…» Не первый уже раз сообщали неведомые мстители о радостных переменах на советско-немецких фронтах. Олесю никогда не забыть того солнечного воскресенья, когда измученный голодом, раздавленный страхом, обледеневший Киев вдруг взорвался неудержимой радостью, узнав про разгром под Москвой почти сорока отборных гитлеровских дивизий. Не успели эсэсовцы штыками и нагайками омрачить народную радость, как листовки снова сообщили — на этот раз об освобождении Калуги, Калинина и ряда других городов. Потом стало известно о полном разгроме тихвинской группировки противника… И вот — наступление в Крыму. «Какой чудесный новогодний подарок! Но кто же додумался наклеить эти листовки на лживое «Новое украинское слово»? Не Петрович ли?..»

— Что скажете?

О, многое мог бы сказать Олесь! Но нечеловеческим усилием воли он подавил в себе волнение: Губер ведь ждет от него взрыва негодования. И Олесь гневно, чтобы не возбудить подозрения, воскликнул:

— Руки за это надо поотрывать!

— Руки?.. Ошибаетесь. Головы!

— Вы правы, можно и головы.

— Запомните, мы этого так не оставим! Мы спросим, как могло случиться, что официальная газета превратилась в рупор большевистских идей.

— Надеюсь, вы не подозреваете в этом безобразии моих коллег? Ведь сообщение большевиков напечатано не в газете. На газету наклеена листовка.

— Следствие покажет.

— Листовки наклеены ведь после выхода газет.

— Какая разница, когда они наклеены! Главное, газета разнесла их по городу.

— Не думаю, чтобы весь тираж мог быть испорчен. Разве какой-нибудь десяток-другой экземпляров. Но могут ли они сделать погоду? — Он ни капельки не верил в то, что говорил. В дни, когда все поголовно ждали вестей с фронта, даже одна такая листовка могла вызвать в городе бурю. Киевляне непременно размножили бы листовку и пустили гулять по учреждениям и рынкам. Все это было так, но сейчас ему хотелось немного поиздеваться над Циклопом.

— Не сделают погоды?! Да вы совсем недооцениваете большевистскую пропаганду. Хотите знать правду? Эти листовки во сто крат опаснее для нас, чем диверсии. Вам-то я могу сказать: большевистская пропаганда пагубно влияет и на наших солдат. Особенно венгров. Это уже замечено. Впрочем, в этом нет ничего удивительного. Они привыкли слышать только о победах, а тут…

Олесь удрученно кивал головой, а у самого так и рвалось с языка: «Что ж, пусть привыкают и к таким вестям!»

Какое-то время Губер сидел опустив голову, Потом стал просматривать полосы следующего номера газеты. Читал он по-украински довольно прилично. Олесю только изредка приходилось переводить какое-нибудь отдельное слово. Поскольку, как и говорил Шнипенко, в номере не было ни одного местного материала, просмотр не занял много времени. С первой страницы Губер велел снять только сообщения ДНБ в ходе переговоров между СССР, США и Великобританией.

— В ситуации, сложившейся в Киеве, это сообщение совсем некстати. Для чего напоминать массам об этих переговорах? Будьте уверены, советские агитаторы читают подобные заметки по-своему и используют в собственных целях.

К внутренним страницам, где речь шла о праздновании Нового года в Германии, у него не оказалось никаких претензий. Но четвертая страница вызвала ярость, он даже позеленел:

— Да ведь это саботаж! Кто распорядился снять объявление о сборе теплой одежды для военнопленных?

— Это объявление мы публиковали не менее чем в десяти номерах.

— В десяти номерах? Даже если бы в ста вы его публиковали, то и тогда не имели бы права снимать. Можете сокращать что угодно, но эти объявления — ни под каким видом… Вы, видимо, не представляете, насколько это важно.

Но Олесь начинал уже кое-что представлять. После выступления Гитлера по радио о зимней помощи армии сразу же был объявлен сбор пожертвований, который Красный Крест проводил якобы для пленных. Ни для кого не было секретом, с каким трудом приходилось оккупантам выдирать у населения эту «помощь». А на призыв Красного Креста киевляне откликнулись. Немецкие власти не только не мешали, а, наоборот, всячески содействовали этой компании. В распоряжение Красного Креста были предоставлены радио, страницы газет. В короткие сроки при каждой из девяти районных управ были открыты пункты приема пожертвований. Даже жилищным комиссиям вменяли в обязанность собирать теплую одежду, валенки, варежки, шапки, санитарные и постельные принадлежности, белье, деньги. Однако Олесь ни разу не видел, чтобы кто-нибудь из пленных, которых то и дело гнали через Киев, был одет или обут в теплое. Куда же девались подарки? Слушая сейчас Губера, он сразу все понял. Правда, пока это были лишь догадки, а ему надо было знать точно, куда идут пожертвования.

— А не лучше ли будет вместо объявления поместить фоторепортаж? — начал он издалека. — К примеру, кто-то из наших выедет в Дарницкий лагерь и сфотографирует пленных в теплой одежде. Это оказало бы гораздо большее впечатление на читателя, чем объявление.

Губер испуганно замахал костлявыми руками:

— Поехать в Дарницкий лагерь? Вы с ума сошли! Ни в коем случае! Из Киева пожертвования идут в другие лагеря. Про Дарницу вообще забудьте. И про фотомонтаж. Делайте, как я сказал.

Сомнений не оставалось: пожертвования к пленным не попадают. Об этом надо было немедленно сообщить Петровичу, Ведь он не раз говорил: «Чтоб наносить ощутимые удары, надо знать наиболее уязвимые места фашистов. Именно тебе мы доверяем нацеливать наше оружие». Олесь гордился доверием подпольного центра и всячески старался его оправдать. Не проходило дня, чтобы он не отправлял Петровичу секретной «почтой» разные сообщения. Среди них были и копии распоряжений, поступавших на имя Шнипенко, и случайно добытые незаполненные бланки документов, и подробное описание структуры генерал-комиссариата, и поименный список с домашними адресами фюреров из полицейведомства…

Просмотр газеты кончился, а Олесь все еще сидел перед Губером. В его голове созревало очередное послание Петровичу. Вернее, не Петровичу, а при его посредстве ко всем киевлянам. Он уже видел в воображении напечатанные крупным шрифтом строки:

«Дорогие земляки! Многострадальные братья и сестры!

Полгода назад бесноватый Гитлер хвастался перед всем миром, что в считанные недели одержит победу над нашей страной. Уже до наступления зимы он рассчитывал выйти за Урал и на Кавказ. Но зима пришла, давно уже трещат морозы, а его армии не осуществили поставленных перед ними задач. Забыв о своих обещаниях, Гитлер вынужден теперь клянчить у населения зимнюю помощь для своих воинов. Только кукиш с маком получил он в Киеве вместо помощи. Тогда фашисты обратились к своему излюбленному приему — провокации. Устами Красного Креста они объявили сбор теплых вещей для советских военнопленных. Однако это подлый обман. Собранные вещи попадают не пленным, а битым под Москвой и Тихвином гитлеровцам, замерзающим в наших снегах. Пойдите в Дарницу, пойдите на Сирец и Керосинку, поглядите, как одеты и обуты наши пленные…»

Чтобы окончательно убедиться в правдивости своих догадок, Олесь прямо от Губера направился на Пушкинскую, где помещался Красный Крест. Предъявив свое удостоверение работника газеты, стал расспрашивать, но там только руками развели:

— Наше дело — собирать теплую одежду, а куда она потом попадает… Об этом спросите у военного командования.

Олесь бросился в редакцию. Теперь у него не было никаких сомнений. Шнипенко встретил его на пороге с распростертыми объятиями. О газете, о Губере ни слова, а сразу:

— Где вы так задержались, Олесь? Мы с ног сбились, разыскивая…

— Что-нибудь случилось?

— Папенька вас желает видеть.

— Он уже вернулся из Берлина?

— Прямо с дороги сюда пожаловал. Велел передать, что пришлет за вами машину. Подождите…

— Хорошо, я подожду.

Поблагодарив за приятное известие, Олесь поспешил в свой кабинет

Строки ложились на бумагу с трудом и муками. Однако Олесь заставлял себя не бросать карандаш. Любой ценой надо было известить подпольщиков об очередной провокации оккупантов. Он писал Петровичу, а сам думал об отце. Перед отъездом из Киева тот обещал принять меры к розыску матери в лагерях военнопленных. После пребывания в глиняном карьере под Чернухами и в Дарнице Олесь не питал больших надежд на удачу, но все же ждал с нетерпением вестей от отца.

Закончив писать, он свернул в трубочку свое донесение и сунул его в цевку из бузины, залепленную с одной стороны воском. Обычную, ничем не приметную ткацкую цевку. Теперь оставалось только положить ее в тайник, находящийся в стене разбомбленного помещения автобазы на Соломенке, и завтра же подпольный центр узнает о намерениях фашистов.

Стук в дверь. Олесь открыл — шофер отца. Поехали на Печерск. В Липском переулке, где проживали только чины из оккупационных учреждений, машина остановилась. К подъезду серого пятиэтажного дома шофер пошел первым. Короткий подъем по ступенькам — и вот они с Олесем уже в просторной квартире. До войны в ней, видимо, проживал какой-то страстный охотник, так как даже в коридоре висели запыленные охотничьи трофеи. Но что больше всего удивило Олеся в отцовской квартире — это тепло. Настоящее домашнее тепло, о котором, казалось, все забыли в ту суровую зиму.

— Ты, Олесь? — услышал он знакомый голос из ванной комнаты. — Подожди минуточку.

Шофер проводил гостя в просторную гостиную. Так вот каково жилье у отца! Все стены сплошь увешаны картинами. Даже беглого взгляда было достаточно, чтобы определить, что полотна принадлежат крупным мастерам кисти. Олесю даже показалось, что он уже видел эти картины. Но где?

По большому пушистому ковру подошел к столу, заваленному папками. Механически, без какой-либо определенной цели он приоткрыл одну из папок, стал читать. Это был перечень разных приборов и аппаратуры — микроскопы различных марок, микропроекционные аппараты, микроманипуляторы, лабораторное оборудование. Перевернул страницу — опять список. На этот раз перечислялись музейные ценности, церковная утварь, собрания афиш, плакатов, нумизматики, коллекции картин, древней украинской посуды, тканей, вышивок, изделий из дерева и фарфора, казацкого оружия. Потом шел список каких-то архивов, материалов археологических раскопок. Списки были составлены с педантичной аккуратностью: против каждого наименования — инвентарный номер, место хранения и ориентировочная стоимость. Именно стоимость-то и помогла Олесю понять, что все это означало. «Так вот чем ты занимаешься, отец! Расхищаешь национальные сокровища! А меня уверял, что изучаешь пути возрождения культурной жизни на Украине…»

Когда Рехер, вялый и распаренный, вошел в гостиную в пижаме и мягких домашних туфлях, Олесь стоял с заложенными за спину руками напротив картины «Сумерки в лесу». У него была столь непринужденная поза, что Рехер снисходительно улыбнулся. Но о своем присутствии знака не подал. Так и стоял молча сзади, пока сын не обернулся.

— Ты не скучал?

— Я рассматриваю полотна.

— Нравятся?

— Как сказать. По-моему, тут мало интересного, — умышленно слукавил Олесь. — Древность страшная. А вообще я в таких вещах не судья.

— Да, в изобразительном искусстве ты, видимо, мало разбираешься. Этой коллекции цены нет. Взгляни, чьи это полотна! А стиль!.. Я три месяца разыскивал эти шедевры. Специально по заказу рейхсминистра Розенберга… — Наверное поняв, что переборщил, он как-то вдруг запнулся, но сумел сгладить неловкость. — Но это не так важно. Сейчас будем обедать. Думаю, ты не откажешься?

Олесь не отказался.

В соседней комнате их уже ждал накрытый стол. При виде блюд у Олеся потемнело в глазах. Какая роскошь! Правда, сам он на свою судьбу сейчас не мог жаловаться. В дни, когда киевские кладбища не успевали принимать умерших от голода, в доме деда благодаря фольксдойчевским карточкам голода не знали. Хотя добрую половину получаемых продуктов Гаврило Якимович раздавал соседям, все же кое-какой харч и дома не переводился. Но такая роскошь… Подумать только: мясной салат, огурцы, зеленый лук, маринованные грибы, яйца, сало, белый хлеб. А главное — домашняя украинская колбаса, лоснящаяся жиром, слегка подрумяненная, ароматная.

«Какую службу Гитлеру ты служишь, отец, что он тебя так кормит? Сейчас весь Киев переверни, а такого стола не соберешь».

— Чего раздумываешь? Садись. — И Рехер слегка подтолкнул сына к столу.

Олесь примостился на краешке стула, но прикоснуться к еде не решался. Роскошный обед и подчеркнутая предусмотрительность отца напоминали ему Ольба из Дарницкого лагеря. Но Ольба он хорошо понимал: показной учтивостью и лакомствами тот недоучившийся эстет хотел купить у обездоленных, изверившихся и вконец изголодавшихся пленников их честь и совесть. А здесь? Неужели и здесь покупают человеческие души за подрумяненную колбасу?

— С чего начнем? С горилки, шнапса, вина?

— Нет, спасибо, я не пью.

— Я тоже не поклонник рюмки, но ради встречи…

— Мне же еще на работу.

— О работе сегодня забудь, это уж моя забота. Имею же я право хоть изредка провести вдвоем с сыном несколько часов?

Налил обоим горилки.

— Как тебе работается в редакции? Работа нравится?

— Работа как работа, ничего особенного.

— А коллектив?

— Меня он мало интересует.

— Ни с кем еще не успел сойтись?

— Как будто там есть с кем сходиться! — Если бы в этот момент Олесь заглянул отцу в глаза, то заметил бы в них удовлетворение: «Именно на это я и рассчитывал, мой мальчик. Ты непременно придешь к моим убеждениям, когда поближе узнаешь всю эту сволочь. И, как видно, первые шаги успешные».

— Выходит, службой ты не очень доволен?

— Я не из тех, кому приносит радость роль лакея.

— Понимаю, на газетной ниве кусок хлеба дается нелегко.

— Не о хлебе речь. Это удел рабов — считать, что для жизни необходим только хлеб да питье, а человеку свободному прежде всего дорога честь. А вот чести-то как раз и нет.

Со звоном выпала из рук Рехера вилка. «Откуда у Олеся такие понятия о чести? Еще в восемнадцатом году с нею было покончено, она умерла, захлебнулась в крови на этой мужицкой земле. Видимо, это чувство у него врожденное, унаследованное от меня?..»

— Тебя травят?

— Нет, просто не замечают.

— А кто они?

— Это не так важно. Главное в том, что для своих бывших друзей и знакомых я больше не существую. Дома и то меня не понимают. А знаешь, что значит жить среди людей и без людей? — Олесь не старался скрыть своего отчаяния. Зачем? Пусть знает, каким презрением платят люди за отступничество и предательство.

Однако Рехера эти слова мало тронули. Ни тени сочувствия нельзя было заметить в его глубоких и всегда спокойных глазах. Напротив, в них промелькнула едва скрытая радость. Все шло именно так, как он и рассчитывал. Обещая Шнипенко редакторский пост, он как бы между прочим порекомендовал ему взять в помощники своего сына. Расчет был прост: как только Олесь окажется в одной компании с такими слизняками, как Шнипенко, он непременно вызовет осуждение и презрение своих обольшевиченных сверстников. И поскольку сам Олесь не чувствовал за собой никакой вины, он непременно должен был возненавидеть своих обидчиков. Ибо ничто не порождает у человека такой ненависти к людям, как незаслуженное презрение и обиды с их стороны. А это значит, что путь к большевикам для Олеся будет навсегда отрезан. Единственное, что ему останется, это воспринять всем сердцем, всей душой его, Рехера, веру и убеждения, и именно так думал Рехер еще несколько недель назад, но ему и в голову не приходило, что все это может произойти за столь короткое время.

— Да, я понимаю, очень хорошо понимаю тебя, сынок, — едва сдерживая радость, говорил Рехер. — Двадцать три года назад я сам оказался в таком же положении: среди людей и без людей. К счастью, я быстро понял тогда, кто меня презирает. Люди — это ненасытные черви. Для большинства из них ни в чем нет ничего святого. Самое большое горе для них — это успех соседа, а наибольшая радость — когда у соседа горит хата…

— Нельзя так говорить о людях. Они тут ни при чем.

— Ты плохо их знаешь. Это отребье еще покажет свои зубы. Не приведи бог дожить тебе до этого.

— Так что же мне, по-твоему, — вешаться?

— Это тоже не выход. Такой способ на руку только человекоподобным червям. Есть иные пути, значительнее.

— Что же это за пути?

— Борьба и отречение. Я знаю, что не у каждого хватит на это мужества, зато тот, кто осознал свое достоинство, должен отмежеваться от быдла. Мир велик… — Он минуту помолчал, потом мягко дотронулся до плеча сына. — В самом деле, почему бы тебе не плюнуть на Киев?

Олесь понял, куда клонил отец, но…

— Куда же мне деваться?

— Как куда? В Германии место найдется. Там умных и гордых ценят.

— А что же я буду там делать? — спросил Олесь с интересом, хотя интерес этот был неискренним.

— Сначала завершишь образование. Это я легко устрою. В университете сейчас нехватка слушателей. А языком ты владеешь прекрасно…

«Германия!.. Неужели он и впрямь надеется, что я оставлю родину? Смешно!»

— Как же это так: просто сняться и поехать? А дед, а дом?

— Что тебе дом? Для человека дом там, где лучше. А если тебя беспокоит моральная сторона дела, я устрою, чтобы ты поехал как будто по набору. Вскоре ведь начнутся наборы местной молодежи на работу в Германию.

«Наборы молодежи?.. На работу в Германию? Вот это новость! — У Олеся перехватило дыхание. — Надо немедленно уведомить Петровича. Вот если бы еще узнать, как будут проводиться эти наборы».

— Все это так внезапно. Надо подумать.

— Что же, подумай.

После второй рюмки Рехер спросил:

— Ты, кажется, женился? А мне почему-то о свадьбе ни слова.

У Олеся закололо в кончиках пальцев: «Когда он успел узнать? Ведь только сегодня вернулся в Киев…»

— Никакой свадьбы у меня не было. Просто Оксане негде жить.

— Кто она?

— Раньше работала на железной дороге. А сейчас экзамены в мединститут сдает. Вступительные. — И вдруг вспомнил: сегодня ведь у Оксаны последний экзамен. Ему стало стыдно, что за весь день он ни разу не вспомнил о ней. И смутная тревога наполнила сердце.

— Сколько же вас теперь в доме? — опять спросил отец как бы между прочим.

— Четверо.

— А тот человек? Учитель из Старобельщины?

— Его нет. В Донбасс ушел, к семье.

— И давно?

— Да уже с полмесяца.

В голосе отца Олесь уловил плохо скрытое любопытство. «Неужели подозревает? Но зачем тогда помог Петровичу с документами? Нет, это не просто так». Но из памяти не выходили слова Петровича: «Я не могу больше оставаться у тебя, Олесь. За твоей квартирой непременно будет наблюдать бдительный глаз».

— Кстати, кто эти люди, которые к тебе так зачастили?

— Какие люди?

— Ну те, что в воскресенье заночевали.

«В воскресенье? Кто же у нас в воскресенье ночевал?.. А, Онисим, дедов просветитель… Но откуда ему все это известно? Неужели Петрович был прав?»

— Ночевал Онисим, бродячий монах. Они с дедом в церковь вместе ходят.

— А какую веру исповедует этот Онисим?

— Это что, допрос?

— Давай обойдемся без громких слов.

— Без громких? А зачем же ты спрашиваешь, если установил за мною слежку?

— Погоди. Разговор слишком серьезный, чтобы горячиться.

— Что ты хочешь этим сказать?

— А то, что ты чересчур наивен и доверчив. Ты плохо знаешь людей. Поверь — это коварнейшие существа. Они способны одной рукой обнимать, а другой набрасывать на шею петлю. То, что ты называешь слежкой, я рассматриваю как заботу. Какой бы я был отец, если бы не заботился о безопасности собственного сына. Нынче такие времена, когда даже малейшая ошибка обходится очень дорого. А пули, как известно, не имеют обыкновения возвращаться назад. Знаешь, о чем я бы хотел тебя попросить? Не раскрывай двери своего дома перед каждым встречным. Кто знает, какому богу они молятся. И еще одна просьба: объяснись с Таргановым.

— То есть с Куприковым? Пусть с ним черти объясняются.

— О прошлом забудь. Помни, в жизни преуспевает только тот, кто умеет забывать.

— Чему ты меня учишь? Можно забыть неосторожность, но подлость… Да я возненавижу себя, если пожму руку такому чудовищу, как Бендюга. Нет, ты меня на это не толкай: с Куприковым у меня не может быть мира даже на том свете.

— Не зарекайся, ты же совсем его не знаешь.

— Так, может быть, ты раскроешь мне глаза?

— Что же, раскрою. После твоего рассказа о столкновении с Таргановым на Бессарабке я разыскал его. Сразу же! У нас с ним был длительный разговор. Могу с уверенностью сказать: ты ошибаешься в своих оценках. Точнее, вы оба ошибаетесь. Сам посуди: как он, потомственный аристократ, которого большевики таскали по тюрьмам, мог относиться ко всему, что напоминало власть черни. Конечно, он жаждал мести. И в своем праведном гневе потерял голову. А ты имел неосторожность подвернуться ему под горячую руку…

— Но подобных обид я не прощаю!

— Поверь, и я тоже никогда и никому не прощаю оскорблений. А твои обиды — это мои обиды. — Впервые за все время знакомства Олесь услышал, как отец повысил голос. — Я мог бы раздавить твоего обидчика, как червя, не спрашивая ни у кого разрешения. Мог вывести его на Бессарабку и при тебе загнать ему пулю между глаз. Но я не сделал этого. Для тебя же. Я прикончу Тарганова, если с твоей головы упадет хоть один волосок. Теперь же я больше чем уверен, что Тарганов будет для тебя таким ангелом-хранителем, который убережет тебя от любых неожиданностей. Только не мешай ему…

Нет, с этим Олесь никак не мог согласиться. Бендюга — и вдруг ангел-хранитель. Да есть ли предел насмешкам судьбы?

— Эге, да ты, я вижу, ни к чему и не притронулся. Почему не ешь?

— Я сыт. Да и домой пора.

Отец не задерживал. Позвал шофера и приказал запаковать подарки, привезенные из Германии. Олесь видел, как на дно чемодана укладывались отрезы ткани, книги, бутылки с пестрыми этикетками, коробки конфет, игрушки, и не понимал, кому все это предназначено. Какое-то странное равнодушие охватило его. Единственно, чего ему хотелось, — это как можно быстрее добраться домой.

— Возьми, — отец сунул в руки чемодан. — Тут для всех.

— Зачем это?

— Никогда и никому я ничего не дарил. Будь добр, прими это. Вручи на Новый год. А шофер подвезет…

— Не надо, дойду так. Не хочу соседям глаза машиной мозолить…

— Выйдешь у Соломенского рынка.

Олесь вышел из машины у Соломенского рынка. Оглядевшись, направился к развалинам автобазы, которые еще с прошлой осени были для продавцов отхожим местом. Запрятал в условленное место бузиновую цевку с посланием для Петровича и поспешил домой. После всего услышанного от отца ему хотелось поскорее остаться одному и все спокойно обдумать.

Оксану застал в гостиной. Она сидела у стола опустив голову на руки.

— Что случилось? Провалилась?

Отрицательно покачала головой.

— Дед ушел из дома.

— Ну и что? Вернется.

— Не вернется. Ушел совсем. И Сергейку забрал…

Олесю стало душно. Сняв шапку, плюхнулся на стул.

— Куда же он? Куда ушел?

Оксана молчала. Но все было ясно и без слов. Олесь давно этого ждал, замечая, что со стариком происходит что-то неладное. Непоседа и жизнерадостный хлопотун прежде, дед стал в последнее время вялым, мрачным и равнодушным ко всему. Если бы не Сергейка, он днями просиживал бы без малейшего движения. Церковные книги — единственное, к чему он сейчас проявлял интерес. Да еще, бывало, беседовал с чудаковатым набожным Онисимом. Не нравился этот Онисим Олесю, но ведь не выгонишь же его из дома. Правда, старик и сам перестал захаживать, когда в доме появился Петрович. Но не успел простыть след Петровича, как Онисим снова появился с псалтырями и евангелиями. Олесь пробовал оторвать Гаврилу Якимовича от непрошеного проповедника, но тщетно. Дед избегал откровенного разговора. Только один раз удалось ему поговорить с дедом начистоту. Это было тогда, когда Гаврило Якимович вернулся после трехдневного отсутствия.

— Где можно так долго пропадать?.. — сердился Олесь. — Хотя бы предупредил…

— Обо мне не надо тревожиться. И разыскивать не надо, даже если я вообще не вернусь…

— Что за выдумки? Как это не вернешься?

Тяжелое молчание. Потом дед промолвил тихо:

— Не могу я больше здесь жить. Трудно мне… Трех сыновей и двух дочек отправил я отсюда на кладбище. И последнюю, Надийку, недавно проводил… Не могу больше. Не дал мне бог радости в детях. Думал, что хоть внук пойдет по правильной дорожке, а выходит…

— Но ведь ты, дедушка, ничего не знаешь. Эх, если бы ты знал!..

— Нет, нет, я ни в чем тебя не обвиняю. Одного себя корю, что недоглядел. А ты иди своею дорогой, которую тебе указывает господь.

Этот разговор остался в душе Олеся черной раной, пожалуй, впервые в жизни он с такой остротой почувствовал, какая это мучительная кара — недоверие. После того как он стал сотрудником «Нового украинского слова», от него все отшатнулись. Все! Даже дома он не мог найти ни сочувствия, ни поддержки. «А не открыть ли деду тайну?» — все чаще приходило ему на ум. Но сдерживал себя. Жил надеждой, что и без того все как-нибудь уладится. Разве ж отважится Гаврило Якимович бросить собственный дом?

Но он решился. Ушел, не сказав на прощанье ни слова…

…Долго, очень долго не замерзал в эту зиму Днепр. Уже давно стояли тридцатиградусные морозы, уже давно жгучие восточные ветры вылизывали своими шершавыми языками глубоко промерзшую землю, а он все метался и метался в обледеневших берегах. Бывало, в пургу и метели холод набрасывал на его спину струповатый панцирь, заковывал его на ночь в ледяные кандалы. Но наступало утро. Славутич напрягал мышцы, выбрасывал из глубин могучие струи — и трескался, крошился с грохотом тяжелый панцирь. И снова, живой и сильный, извивался он в тесном русле, стальным блеском отражаясь в лучах низкого солнца. Потемневший от гнева, усталый, но не покорившийся.

Опершись на гранитный паркет, Олесь уже не один час зачарованно смотрел на тяжелую, как ненависть, днепровскую воду. Густые фиолетовые сумерки затянули дали, а Олесь, казалось, и не думал отсюда уходить. Потому что хотел разгадать великий секрет: откуда черпает Славутич свою могучую силу, что вдохновляет его на это постоянное и отчаянное сопротивление? А ветры тихо шептали печальный, неведомо где подхваченный зимний речитатив:

— Рейхсамтслейтер[23] Георг Рехер! — как выстрел, врезался визгливый голос в размеренный гомон большого зала, где фон Ритце собрал своих сподвижников.

Полтора десятка голов обернулись к дверям, в которых появилась стройная фигура в черном. Прибывший легко выбросил вперед руку:

— Хайль Гитлер!

— Хайль! — ощетинились присутствующие в зале вытянутыми вперед руками.

Рехер не всех знал в этом чиновном сборище, топтавшемся вокруг банкетного стола в ожидании Освальда фон Ритце. Но его знали все. Особенно после того как вчера вечером берлинское радио передало новогоднее поздравление фюрера. Среди доблестнейших сынов арийской расы, которые удостаивались высочайшей государственной награды за исключительные заслуги перед фатерляндом, было упомянуто и имя Георга Рехера. Сам доктор Геббельс выступил с комментариями по поводу этого знаменательного события. Полтора часа воспевал он в истерическом экстазе стопроцентных потомков Нибелунгов, которых фюрер ввел в ранг рыцарей. Правда, о заслугах Рехера он почему-то не обмолвился ни словом. Но это мало кого удивило. Всякий, кто хоть немного знал давнего сподвижника рейхсминистра Розенберга, ни на мгновение не сомневался, что этот аскетически суровый человек способен на невероятные подвиги. И если доктор Геббельс не раззвонил на весь мир, чем именно отличился Георг Рехер, то, видимо, это было не в интересах рейха.

Другое сообщение — о присвоении Освальду фон Ритце генеральского чина — удивило, а кое-кого даже и возмутило. Правда, это не было неожиданностью. С тех пор как немецкие войска были выбиты из Ростова-на-Дону и вместо Рундштедта пост командующего группой армий «Юг» занял фельдмаршал фон Рейхенау, в Киеве ждали, что фортуна улыбнется и подслеповатому полковнику. Держали даже пари, какими орденами украсит грудь своего любимца новый командующий группой армий. Но о генеральском чине… Нет, о генеральском чине никто и мысли не допускал. Да и за какие заслуги? После ноябрьского погрома заложников фон Ритце редко появлялся в своем служебном помещении, переложив все текущие дела на других. В городе его почти не видели. Злые языки поговаривали, что полковник завел себе юную любовницу и беспокойную жизнь солдата сменил на теплую постель. «Разве там выслужил себе генеральский чин? Да и какой он генерал, если винтовки отродясь в руках не держал? — В бессильной ярости многие из киевских верховодов кусали себе локти. — А командовать в глубоком тылу и дурень сумеет. Немецкие солдаты после Польши и Югославии без приказов знают, что делать с непокорными. И не их вина, что славу Бабьего яра присвоил себе какой-то ловкач. Да разве одну только славу?..» Кое-кто хорошо знал, сколько миллионов прилипло к рукам фон Ритце. Не было секретом и то, в чьи карманы потекли они от Ритце. Но когда один из обездоленных осмелился сообщить об этом в Берлин, он немедленно очутился на таком участке действующего фронта, откуда приходят только похоронные. Остальным пришлось прикусить языки и ждать благоприятного момента. Но вчерашнее сообщение дало всем понять: такой момент скоро не наступит. Поэтому утром по заснеженным улицам на Печерск, где помещалась резиденция специального уполномоченного фельдмаршала Рейхенау, потянулись франтоватые «опель-капитаны», старчески неповоротливые «хорхи». Затаив обиды, высокие чины наперегонки спешили поздравить новоиспеченного генерала.

Первый, как всегда в таких случаях, прикатил простоватый Эбергард. В парадном мундире, с подарком. Вслед за ним примчал близорукий и удивительно неуклюжий штадткомиссар Рогауш. Потом появился руководитель СС и полицейфюрер города Гальтерманн со своими заместителями — генералом Шеером и оберштурмбаннфюрером Эрлингером. Генерал-комиссар Квитцрау и ландрат доктор Аккманн появились, как и приличествовало их званиям, тогда, когда вся чиновная братия уже была в сборе. Но даже они не застали Освальда фон Ритце в служебных апартаментах. Юркий, предприимчивый адъютант извинился за своего шефа и просил подождать.

Гости проходили в большой зал с сервированным посредине столом и ждали. Сновали из угла в угол, поскрипывая сапогами, изредка переговаривались, но разговаривать им явно не хотелось. Если бы здесь оказался посторонний человек, он мог бы подумать, что попал в среду непримиримых соперников, смертельно ненавидящих друг друга, но из-за трусости боявшихся показать свои клыки. Ни одного открытого взгляда, ни одной улыбки или искреннего слова. Все притворное, деланное, фальшивое. В зале царила настолько гнетущая атмосфера, словно туда вот-вот должны были внести покойника. И когда неожиданно объявили о приходе Рехера, все без исключения обрадовались. Не потому что чувствовали к нему какие-то особые симпатии, а просто надеялись, что хоть он внесет некоторое оживление.

Рехер действительно развеял скуку. Даже то, что он подал каждому руку, не ожидая торжественных приветственных речей, оказало на присутствующих приятное впечатление: как-никак не всякий из рейхсамтслейтеров протянет руку нижнему чину. Придирчивые взгляды начали ощупывать Рехера. Но ни тени рисовки или надменности не было на его спокойном лице.

Поздоровавшись, Рехер подошел к столику, на котором лежали принесенные для фон Ритце подарки, и достал из кармана небольшой пакетик. Когда он развернул бумагу, все увидели в его руках ничем не приметную веточку елки.

— Господа, я привез ее из фатерлянда. Думаю, всем приятно будет в канун Нового года вдохнуть аромат родной земли.

Вокруг Рехера образовалось плотное кольцо. Забыв о Ритце, хозяева Киева блаженно улыбались, вдыхали аромат хвои и смотрели, смотрели на скромную веточку…

— Елка с родины… Трудно придумать лучший подарок на Новый год, — польстил Рехеру генерал-комиссар. Он, наверное, хотел произнести эти слова мягче и теплее, но неожиданно повысил свой грубый и хриплый голос, отчего вся фраза прозвучала как-то насмешливо, заговорщически. Но ему на помощь бросился штадткомиссар:

— Святые слова. Для каждого из нас самым дорогим является то, что постоянно напоминает о фатерлянде. Я, например, ношу в нагрудном кармане кусочек коры с нашего семейного дуба.

— Господа, я уже третий раз подряд встречаю Новый год на чужбине…

В комнате вдруг воцарилась тишина. Каждый со страхом подумал, придется ли вообще еще раз встречать Новый год.

— Как там наш тысячелетний рейх?

— Рейх грезит великим будущим и посылает нам свое благословение.

— А морозы там тоже свирепствуют в эту зиму?

— Нет, фатерлянд не знал еще морозов. Только легкие заморозки…

Получилось так, что о фон Ритце совсем забыли. И когда наконец объявили о его появлении, на лицах отразилось не то раздражение, не то растерянность. Как-то недружно оглянулись и сразу словно окаменели: вот это ловкость! Вчера только сообщили о присвоении звания, а он уже успел сшить генеральский мундир. Вымытый, выбритый, с новой прической «под фюрера», фон Ритце стоял в двери, неестественно вытянувшись, с видом человека, достигшего всего, чего хотел. Прошла минута, может, две, а он все стоял, как будто давал возможность налюбоваться собой. А подчиненные и впрямь делали вид, что любуются. Только прищуренные глаза Гальтерманна бесцеремонно пронизывали острым взглядом чуть заметную складку на правом рукаве фон Ритце, как будто хотели сказать: а мундир-то был сшит заранее, успел слежаться…

Настало время приветствовать нового генерала. Но никто не хотел брать на себя смелость высказать всеобщую радость. Нижние чины великодушно уступали это право старшим, а старшие, видимо, полагались на младших. Как бы там ни было, а складывалось впечатление, что новоявленному генералу была устроена молчаливая обструкция. И если бы не находчивость Рехера, трудно было бы предположить, чем все это могло кончиться.

— Барон фон Ритце, да вы же родились для генеральского мундира! — восторженно воскликнул он и дружески раскрыл объятия. — Поверьте, мы все просто залюбовались вами.

И зловещее напряжение рассеялось. Теперь каждый стремился не прозевать удобного момента. Первый, кому это удалось, был генерал Эбергард. С солдафонской прямолинейностью он отрубил, как на учебном плацу:

— Вам весьма повезло, барон. Служите без году неделю, а уже генерал. Такое бывает редко. Но я всегда восхищался вами…

Генерал-комиссар был деликатнее. Отдав должное успехам в борьбе с большевистскими элементами, он высказал надежду, что Германия еще не раз будет восхищаться подвигами фон Ритце. Низкорослый, плотный ландрат Аккманн провозгласил настоящую оду в честь виновника торжества. А руководитель СС и полицейфюрер Гальтерманн поразил всех лаконизмом:

— В этот знаменательный день прошу принять в злак особого внимания золотую подковку, которая, как говорят, приносит счастье…

И пошло:

— Штадткомиссар поручил мне вручить…

— Руководство отечественных фирм в Киеве просит принять…

Ценные подарки, приправленные льстивыми словами, сыпались таким щедрым потоком, что даже сами поздравлявшие забеспокоились. А что, если вдруг спросит: «Откуда у вас, голубчики, столько золота? На меня строчите доносы, а у самих, оказывается, рыльце в пушку…»

Но вот в зал вошел вертлявый адъютант:

— Господин генерал, срочная телеграмма.

— Из Берлина?

— Нет, от-фельдмаршала фон Рейхенау.

— Опять?!

Фон Ритце впился глазами в листок бумаги. По тому, как менялось выражение его лица, было ясно: телеграмма исключительного значения. Присутствующие невольно оцепенели, пытаясь отгадать, о чем информирует фельдмаршал своего фаворита. О новом награждении? О наступлении русских? Или, может, опять о перестановке в командном составе? Ведь это последнее явление за последние два месяца приобрело характер эпидемии. Каждая неудача на фронте обычно ознаменовывалась смещением кого-нибудь из бонз. Подумать только: Браухич, Рундштедт, Клюгге[24] полетели со своих постов! Где гарантия, что лихорадка смещений не перебросится на все звенья командного состава? Может, и фельдмаршала фон Рейхенау постигла бесславная судьба его предшественников? Однако на лице фон Ритце цветком расцветала улыбка. Все ждали, что он хоть словом обмолвится о содержании телеграммы. Но он засунул листок в карман и, не выслушав до конца всех приветствий, стал приглашать гостей к столу. Приглашал настойчиво, как будто спешил поскорее от них избавиться.

За столом, где уже пенились наполненные бокалы, присутствующие выстроились по рангам. Рядом с фон Ритце — рейхсамтслейтер Рехер и генерал-комиссар Киевского округа Квитцрау, за ними генерал Эбергард и бригаденфюрер Гальтерманн, штадткомиссар Рогауш и генерал полиции Пауль Шеер. Ну, а дальше уже жалась чиновничья братия помельче. Первый тост, как положено, провозгласили за фюрера, второй, конечно, за хозяина, третий — за победу. Потом последовали и другие тосты… Ледок официальности и недружелюбия растаял. Когда рюмка сравняла всех, слово взял опьяневший Ритце:

— Господа, минуточку внимания. Я прошу выпить за моих соратников и… и помощников. Перед разлукой с вами я не хотел бы, чтобы у кого-то осталось на сердце…

— Как это перед разлукой?!

— Да, на днях я покидаю Киев. Навсегда. Фельдмаршал отзывает меня в штаб группы армий. Только что получено его распоряжение.

Все замерли. Краешком глаза Рехер наблюдал, какое впечатление произвело на присутствующих это известие. Первый, кто бросился ему в глаза, был Квитцрау. На продолговатое, с резкими чертами лицо легла тень такой невыразимой печали, точно генерал-комиссар узнал о гибели родного сына. Но в этой печали Рехер прочитал скрытую радость: наконец-то я стану здесь полновластным хозяином. Наконец-то избавлюсь он твоей опеки… Бригаденфюрер Гальтерманн остался подозрительно равнодушным, и именно это равнодушие и свидетельствовало о его злорадстве. В водянистых до прозрачности глазах Шеера застыла неприкрытая зависть: как-никак, а служба в штабе обещала фон Ритце новые награды и повышения в чине.

— Мы солдаты, — торжественно продолжал, помолчав, Ритце. — И вынуждены служить там, где нам прикажут. Но скажу честно: мне жаль оставлять этот город…

«Еще бы! — ненавистью сверкнули глаза Гальтерманна. — Прикарманить столько миллионов… Где еще будет такая возможность?»

— Жаль потому, что здесь я оставляю таких достойных рыцарей…

Рехер видел, как горделиво выпятилась грудь Эбергарда, как засияла удовлетворенная усмешка на выхоленном лице Пауля Шеера. Только на Гальтерманне не сказалась эта неприкрытая лесть Ритце.

— Не стану скрывать, когда я вступил на пост специального уполномоченного по Киеву, у меня были большие сомнения. Ведь фельдмаршал поставил задание не только утихомирить этот поганый город, но и сделать его эталоном покорности Европы. К тому же у меня были и личные счеты с этим краем. Именно здесь в восемнадцатом году сложил голову мой отец. Здесь погиб и мой единственный брат Вольфганг. Разве этого мало, чтобы всеми фибрами души возненавидеть каждого из здешних унтерменшей? К сожалению, мне не удалось осуществить полностью мои намерения. Но я уверен: сделанное мною здесь никогда не забудется…

Последние слова неприятно поразили присутствующих. Даже Эбергард, который всегда и во всем соглашался со своим покровителем, опустил глаза. Ведь он, как и все остальные, считал себя не менее достойным укротителем этого города, а Ритце бесцеремонно приписывал все подвиги одному себе.

— Я горжусь тем, что немцы могут спокойно спать в Киеве. Ибо все, что было способно к сопротивлению, отправлено в Бабий яр. А уцелевшее отребье человекоподобных существ полностью деморализовано и подавлено страхом, от него уже нечего ждать серьезного сопротивления. Лишенные руководителей и идеалов, не имеющие элементарных средств к существованию, туземные унтерменши являют собой сейчас глину в руках гончара. Это признано даже в Берлине!

Гальтерманн снова внутренне возмутился. «Ну, в Берлине, возможно, и дали себя обмануть, а тут нечего рассказывать басни». Кто-кто, а бригаденфюрер хорошо знал реальное положение в Киеве. И оно не могло его радовать. Хотя в разных официальных отчетах он сам постоянно твердил, что большевистское подполье уничтожено, однако сам мало верил собственным утверждениям. Ибо писал он эту полуправду потому, что так желали высокие чины в рейхскомиссариате и в Берлине. Конечно, после многочисленных массовых расстрелов Киев присмирел и затаился, но окончательно поставить его на колени не удалось. Поэтому внешнее спокойствие казалось Гальтерманну подозрительным. Как талые воды весной собираются под снежным покровом в целые озера, чтобы в один прекрасный день разлиться неудержимым половодьем, так и большевистское подполье, наверное, незаметно накапливает силы.

Бригаденфюрер пришел к такому выводу уже давно. Еще в ноябре, внимательно наблюдая за событиями, он заметил, что подпольщики обратились к новой тактике. Если раньше основой их деятельности были диверсии и террор, то потом они активно принялись за агитацию; если раньше подпольщики полагались в основном на собственные силы, то теперь обращаются к методам, помогающим наладить связь с массами и призвать их к активным действиям. И, как ни странно, это им удалось. Листовки, которые они регулярно распространяли в городе, незаметно, но надежно делали свое дело. Тайные агенты сообщали в один голос, что киевляне бредят такими листовками. Особенно после сообщения большевиков о победе красных под Москвой. Были все признаки того, что приближается новая волна антинемецких выступлений. Взять хотя бы вчерашние события. За одну только ночь сожжены четыре пункта теплой одежды. Теперь нечего и думать, что план зимней помощи будет выполнен хотя бы наполовину.

«Нет, господин Ритце, рано вы заговорили о глине. Вы просто представления не имеете о Киеве, хотя и сидите в нем уже три месяца. Большевики по-настоящему еще не показали себя, но — бог свидетель! — они скоро покажут», — хотелось сказать Гальтерманну. Но смолчал. Он был опытным партийцем и знал, что лучше соглашаться с явной чепухой, которую несут высшие чины, чем наживать себе врагов.

Длинная речь Ритце надоела слушателям, и они с благодарностью скрестили взгляды на Квитцрау, который, воспользовавшись короткой паузой, заговорил приподнято, не без легко ощутимой иронии:

— Дорогой генерал, трудно было бы преуменьшить ваши заслуги. Вы действительно умело заложили надежные основы нового порядка в этом краю. Наше дело лишь продолжить и развить достигнутые успехи. Вы можете уезжать отсюда совершенно спокойно: для каждого из нас наивысшим законом являются слова рейхсмаршала Геринга: «Вы должны быть на Востоке легавыми псами. Все, в чем нуждается немецкий народ, должно быть молниеносно добыто на Востоке и доставлено в Германию…» И мы добудем все, чего бы это нам ни стоило! Отныне тысячелетний рейх ни в чем не будет испытывать нужды. И я прошу, господа, выпить за счастливый путь и новые успехи нашего генерала!..

Этот тост прозвучал как сигнал: пора кончать банкет! Гости стали откланиваться. Скоро в зале остались только Рехер, Квитцрау и Эбергард. Они тоже поспешили бы убраться отсюда, если бы Ритце не задержал их. В порыве пьяной откровенности генерал стал вдруг жаловаться заплетающимся языком на свое одиночество:

— Вы даже представить себе не можете, как это тяжело. Другие получают письма, поздравления… Вот я генерал, достиг, так сказать, всего, а думаете, я счастлив? Нет, я совсем не счастлив. У меня нет той, которая разделила бы со мною…

— Так за чем же дело стало? Разве нельзя подыскать пару?

— О, у меня уже есть на примете… Но она…

— Не будьте пессимистом, генерал, смелость прежде всего.

— Да, да, здесь нужна смелость. — Ритце молодцевато опрокинул бокал, опустился на своевременно подставленное адъютантом кресло. И сразу же заснул.

…Когда он раскрыл глаза, солнце уже заглядывало в нижнюю часть окна. Короткий зимний день — последний день 1941 года — догорал ясно и тихо. В голове у генерала тоже было ясно. Хмель прошел, осталась только иссушающая жажда. Ритце понимал, что питьем ее не загасить. Уже несколько недель испытывал он ее. В ветреный слякотный вечер, когда он, усталый от тяжелых мыслей и угнетенный дурными предчувствиями, с закрытыми глазами слушал Девятую сонату Бетховена, закралась в душу эта томительная жажда. И всегда оживала, как только взгляд его падал на нежные девичьи пальцы, ласково касавшиеся белых прохладных клавиш. Много, очень много женщин встречалось Ритце на его пути, но ни одна не вызывала подобных чувств. И вдруг здесь, в Киеве, среди крови и руин, встретил он девушку, которая не только очищала его душу от неосознанного страха, но и наполняла его тело пьянящим желанием. Легкий морозец пробежал по лопаткам, когда он подумал, что скоро придется расстаться с этой чародейкой…

Позвал адъютанта. Отправились на Печерск. Ритце прошел прямо к Крутоярам. Раньше он заходил, как правило, в гражданской одежде. А тут — генеральский мундир. Честно говоря, она никогда не подозревала, что ее частый гость — генерал.

Не говоря ни слова, Ритце вынул из кармана подаренную ему Гальтерманном золотую подковку и протянул Светлане:

— Окажите мне такую любезность, примите на счастье. У меня на родине перед Новым годом принято дарить красивым фрейлейн самые драгоценные вещи.

Минута колебания — она взяла подковку.

— Не знаю, как вас благодарить… Присядьте.

Фон Ритце с удовольствием устроился в кресле-качалке. Он мог бы часами сидеть в этой комнате, именно здесь обретал он душевный покой.

— Как вы думаете встречать Новый год?

— Конечно, с родителями.

— А вы не побрезговали бы моим обществом? Я хотел бы пригласить вас…

— Нет, нет, я никуда не собираюсь идти…

— Идти?.. Мы поедем. И встретим Новый год где-нибудь на лоне природы. Вы получите хорошее вознаграждение — последний пейзаж сорок первого года.

— Это так внезапно… Я совсем не готова к прогулке.

Длительное молчание.

— А я так надеялся… — он заговорил горячо и нетерпеливо. — Понимаете, я хотел сказать вам сегодня такие вещи… Вы даже не представляете себе, что я хочу сказать!

Какое-то время она еще колебалась. Потом спокойно сказала:

— Хорошо, я принимаю ваше приглашение. Едем…

— Петрович, беда!

— Что случилось?

— Студентка провалилась.

— Арестовали?

— Обошлось. Сейчас она в группе Пушкаря. Скрывается.

— А что же произошло?

— Она генерала порешила. В новогоднюю ночь…

— Генерала? Какого генерала?

— Новоиспеченного… Ну, того самого Ритце, который к ней ходил. Только перед Новым годом ему этот чин присвоили. Наверное, на радостях выпил и решил… Сам понимаешь, что решил. Пригласил ее прокатиться вдоль Днепра, а возле Выдубецкого монастыря остановил машину и… Одним словом, она его генеральским кортиком! А потом — к Пушкарю. Было темно, и ей удалось благополучно добраться.

— А шофер или адъютант как же?

— Генерал с собой никого не брал.

— Что с машиной?

— Все в порядке. Пушкарь сразу же махнул с хлопцами к монастырю и спрятал концы в воду. Разогнали машину и — в Днепр. Вместе с трупом этого Ритце… Около взорванного моста еще и полынья не замерзла.

— Молодцы! О родителях ее ничего не известно? Арестовали их?

— Неизвестно. Пушкарь пока боится туда сунуться. Чтобы в засаду не попасть.

— Правильно делает. Дом этот, безусловно, под наблюдением. Главное сейчас — и знака не подавать, что нам что-нибудь известно об этом событии. Даже в том районе никто из наших не должен появляться. Я уверен, гестапо всю агентуру на ноги поставило, чтобы напасть хоть на тень от следа. Фон Ритце — большая шишка, его смертью, безусловно, заинтересуются в Берлине. Надо ждать «гостей» от самого Гиммлера… Передай Пушкарю, пусть доведет до сведения всех руководителей групп на Печерске, что с сего дня вступает в действие приказ «Ц». Запомни: приказ «Ц». О существовании Студентки никто не должен знать. А мы подумаем, как быть дальше. За указаниями придешь через два дня. Встреча в «Лисьей норе».

— Ясно. Сегодня же передам.

— Ну, счастливо!

Оставшись один, Петрович остро почувствовал, как он устал. Никогда еще усталость не наваливалась на него такой тяжестью, как сейчас. Ни во время многодневного голодного перехода по сыпучим немецким степям до Царицына, ни в буранные ночи при сорокаградусных морозах на сооружении Магнитки. Даже когда плыл, захлебываясь, последние метры через Днепр с Олесем на спине, не ощущал такой смертельной усталости. Тогда все же хватило сил добраться до прибрежного ивняка, а сейчас не то что шаг ступить или шевельнуть рукой — веки смежить не мог. Медленно угасала мысль, глаза наливались мраком, а кровь, казалось, становилась густой, как цементный раствор.

Он уже не помнил, когда высыпался вволю. По крайней мере после того, как ушел из дома Химчуков, этого не случалось. Последние недели проходили в каком-то сумасшедшем водовороте. Часто он даже не замечал, когда кончается один день и начинается следующий. Ибо чем успешнее продвигалось дело, тем все больше забот ложилось на его плечи. Легко сказать: восстановить подполье. А попробуй собрать воедино разрозненные группы! После стольких провалов большинство руководителей групп и группок всячески избегали устанавливать какие-либо связи, боясь напороться на провокатора. Или, например, попробуй в нашпигованном гестаповцами городе найти надежную конспиративную квартиру! А где раздобыть батареи для радиоприемников, типографские шрифты, краски, бумагу, оружие, взрывчатку, деньги? Как наладить изготовление необходимых документов, распространение листовок, снабжение продуктами? А сколько еще других дел забирало сил и энергии! Суток не хватало, чтобы разрешить все эти проблемы… И Петрович с головой погрузился в них, забыв и про сон, и про отдых. Даже ближайшие друзья дивились: как только он держится на ногах?

А держала Петровича на ногах вера. Ни кошмары Дарницкого лагеря, ни Бабий яр, ни ежечасный террор не могли поколебать его уверенности в том, что народ, который вдохнул свободы, никогда не смирится с рабством. Подобно многим другим в ту лютую зиму, Петрович с трепетной надеждой ждал весны. После триумфальной победы под Москвой, после успешных боев под Тихвином и в Крыму сомнений не было: Красная Армия проверяет свои силы для могучего контрнаступления. Не сомневался он и в том, что с наступлением тепла затрещит, запылает пламенем партизанской войны земля в фашистских тылах. Но к решающему поединку нужно готовить народ своевременно, не допустить, чтобы он утратил веру, стал равнодушным к борьбе под тяжестью неслыханных пыток. Поэтому лучшие силы подполья были брошены именно на пропагандистскую работу в массах. И это скоро дало неплохие всходы.

Как будто после тяжелого сна, просыпались киевляне и принимались за святое дело. На заводах и фабриках, на бирже труда, в учреждениях, просто на улицах гитлеровцы постоянно ощущали отчаянное сопротивление тех, кого считали покоренными навечно рабами. Как поветрие, распространялся по городу саботаж. Портились станки, электромоторы, паровые котлы, подъемные краны, срывались графики движения поездов, не укладывались в сроки работы по сооружению мостов через Днепр, выходили из строя водопровод и электростанции. А в канун Нового года Киев осветили зарева: неизвестные патриоты, узнав из листовок об отвратительной лжи со сбором теплых вещей, за одну ночь испепелили приемные пункты в четырех районах. «Это и есть самая высокая награда за наши нелегкие труды, — радовался Петрович. — Главное, что люди верят нам. И самая святая наша задача — укреплять эту веру, полностью овладеть мыслями и настроениями масс…»

Однако вскоре он вынужден был подумать о своем здоровье. Все чаще темнело в глазах. Впервые это началось на Куреневке, в мрачном и грязном полуподвале, где помещалась частная столовая. Один из связистов узнал от Платона Березанского, что именно там зарабатывает себе на прожитье тот, кто возглавлял разветвленную сеть подпольных молодежных групп, действовавших под именем «Факел». О «факельщиках» в городе ходило много слухов: все крупнейшие диверсии приписывались именно им. Отношение киевлян к «Факелу» было двоякое: одни восхищались его отвагой и изобретательностью, другие сваливали на него вину за расстрелы ни в чем не повинных заложников, Петрович уже давно искал связи с молодыми мстителями, чтобы скоординировать работу, объединить усилия. Однако ни одна из попыток не имела успеха. Руководитель «Факела» упорно избегал встречи с посланцами горкома партии.

Однако Петрович не терял надежды. Узнав наконец о местопребывании неуловимого сообщника, он решил сам пойти к нему. Разыскал столовую, заказал два стакана бурой жидкости, именуемой чаем, и стал присматриваться. Вечерело. Помещение постепенно пустело, и Петрович был уверен, что легко заприметит нужного человека. И он действительно заприметил одного паренька. И чуть не задохнулся от радости — это был не кто иной, как бывший работник горкома комсомола Иван Кушниренко. Петрович мало знал Кушниренко — встречал несколько раз под Витой-Почтовой на окопах, но ни на минуту не усомнился, что это и есть таинственный вожак «Факела». Почувствовал, как что-то тяжелое-тяжелое свалилось с плеч. Но в тот же миг в глазах потемнело — он как будто бы погрузился в густую смолистую ночь. Это продолжалось недолго. Но когда он очнулся, Кушниренко в столовой уже не было. И сколько он его ни ждал, тот не появлялся. И на следующий день не дождался. Как позже оказалось, Иван по неизвестным причинам оставил там работу и исчез.

Петрович не мог себе простить, что упустил случай установить связь с «Факелом», он не мог понять, что с ним произошло в столовой. Не понимал, пока то же самое не повторилось на Соломенке, в подпольной типографии. Потом черное крыло закрыло ему свет во время заседания горкома. Это уже было грозным предостережением. Но он и на этот раз махнул бы на все рукой, если бы не товарищи. Несмотря на его протесты, они постановили «отстранить» своего секретаря от работы на сутки и приказали выспаться. После этого ничего иного не оставалось, как подчиниться.

Шел на запасную конспиративную квартиру с твердым намерением честно выполнить постановление. Лечь — и проспать все двадцать четыре часа. В честь, так сказать, радостного события, случившегося в Дарнице. Как сообщили связисты, там приступил к работе вновь образованный подпольный райком партии. До сих пор Дарница вызывала только тревоги в душе Петровича. После осенних погромов там никого из ранее оставленных членов райкома не осталось: одни погибли, другие, спасаясь от террора, вынуждены были отправиться в села. Дарницкие патриоты не прекращали борьбы, но возглавить, направить их усилия было некому. И вот наконец группа Тимошука, с которой недавно удалось связаться, приняла на себя обязанности рулевого. Отныне все подпольные райкомы были восстановлены, и пусть они еще только вживались в обстановку, но со временем должны были стать настоящими штабами во всенародной борьбе с фашизмом.

Но Петровичу и на этот раз не повезло. Не успел он смежить веки, как прибежала связистка Тамара с тревожной вестью. Свои люди из управления городской полиции передали, что вчера при выходе из Киева арестованы две женщины с поддельными документами. Собственно, полиция только догадывается, что документы фальшивые. Но Петрович знал, что при тщательном расследовании догадки подтвердятся. Ведь этих женщин он сам послал в полесские районы, чтобы связаться с каким-нибудь из действующих партизанских отрядов. Документы действительно были подделаны, провал создавал угрозу для многих подпольщиков. Необходимо было любой ценой вырвать патриоток из рук полицаев, пока их не отправили в гестапо. А для этого нужны деньги, много денег. Где их достать?

Пока раздумывал над этим, нахлынули другие срочные дела. Стало известно, что в городской управе подставным лицам удалось наконец (конечно, за крупную взятку) выхлопотать патент на открытие частного ресторана. Для подпольщиков «собственный» ресторан был необходим, как воздух. Многим товарищам, которые находились на нелегальном положении, угрожала голодная смерть. В городе раздобыть харчи нечего было и думать. Только село могло бы помочь в беде. Но туда уже более месяца категорически воспрещалось не то что ездить, но и ходить. Город был окружен постами, которые не допускали притока продуктов. Только собственники ресторанов могли получить разрешение на ввоз в Киев продуктов питания. Поэтому горком решил пойти на хитрость. И вот первый шаг успешно решен. Теперь можно добиваться разрешения на поездку в Таращанский район, где были свои люди. А для этого опять-таки нужны деньги…

Ни конца ни края заботам. Не прошло и половины дня, как прибежал заместитель по разведке.

— Ну, вот и отдохнул, Петрович, — сказал он, как будто извинялся за то, что нарушил постановление, за которое сам же проголосовал несколько часов назад. — Поверь, не хотел беспокоить, но возникла такая ситуация… Просто не мог с тобой не посоветоваться. Понимаешь, один немецкий капитан стремится связаться с нами. Фамилия его Ольроге. Оскар Ольроге. Служит в аппарате коменданта главного железнодорожного вокзала фон Франкенберга.

— Откуда такие сведения?

— От Капы из группы «Айвенго». Она дружит с хозяйкой квартиры, на которой и познакомилась с ним. Кстати, именно Ольроге помог ей устроиться на работу в транспортную контору.

— Но почему вдруг он обратился к ней за такими услугами? Может, заподозрил ее в связях с подпольем?

— Не думаю. Просто симпатизирует Капе, она ведь привлекательная женщина. Ну, а где симпатия, там и доверие. Вот и изливает ей душу.

— Что же он говорит?

— Что немцы, мол, ведут несправедливую войну, что рано или поздно они поплатятся за свою слепоту. Советовал ей не связываться с чиновниками транспортной конторы, так как среди них полно гестаповских шпиков. Говорил, что с радостью бы сдался в плен, если бы выпал такой случай. А вчера после выпивки попросил ее…

— Но почему именно ее?

— Помилуй, но кого же еще? Он же никого не знает так близко, как ее.

— Что-то слишком прозорлив этот капитан. Или же беспечный до глупости. Тот, у кого нет какой-то особой цели, никогда не станет афишировать таких взглядов, если не хочет попасть на виселицу. Скажешь, я не прав?

— Конечно, прав. Только Ольроге не так уж беспечен. В присутствии хозяйки он нем, как рыба.

— А перед Капой выворачивает душу. С чего бы это?

— Думаешь, Ольроге — провокатор? Тогда почему же полтора месяца все твердит женщине о своих душевных муках?.. Не думаю, что с Капой стали бы так долго канителиться, если бы действительно в чем-то ее подозревали… По-моему, Ольроге — антифашист.

«В самом деле, а что, если Ольроге — антифашист? Среди немецких солдат и офицеров несомненно есть люди, которые ненавидят войну. Пусть единицы, но непременно есть… А может, Ольроге — коммунист, соратник Тельмана? Возможно, форма капитана — для него трагедия?..» — такие мысли волновали Петровича. Ему очень хотелось, чтобы Ольроге оказался антифашистом, но после всего, что содеяли немцы в Киеве, в это трудно было поверить.

— Странный капитан…

— Что же тут странного? Война понемногу раскрывает глаза и немцам. Есть ведь и трудящиеся…

— Довольно! Не смей больше называть их трудящимися! — ударил кулаком по столу Петрович. — У тех, кто проливает невинную кровь, есть одно имя — разбойники. А трудящиеся… — Он провел по лицу дрожащей рукой, как будто хотел разогнать темноту перед глазами, и, помолчав, добавил: — Прости, что я так… Но трудно об этом говорить спокойно. Хотя ты, конечно, прав: под ударами Красной Армии многие немцы отрезвляются. Наверное, не стоит отталкивать Ольроге. Но и спешить не надо.

— Я тоже так думал. Если он в самом деле антифашист, то пусть докажет на деле.

Да, Ольроге мог бы оказать нашему командованию неоценимую услугу. Через Киев проходит основная транспортная артерия…

— Но как проверить, что он не провокатор?

— Ну, уж пусть сам подумает, как заслужить доверие. У него есть возможность доказать, что он наш друг. А параллельные проверки его сообщений абсолютно необходимы.

Вскоре заместитель ушел, а Петровича опять обступили заботы. Уже давно подполье не имело регулярной связи с Большой землей. Это была самая насущная, самая жгучая и трудная проблема. Радиошифры погибли еще осенью вместе с радистами, а посланные за линию фронта связисты не давали о себе знать. И ждать дальше было уже нельзя. С каждым днем собиралось и разрасталось на селе возрожденное подполье, и все настоятельнее назревала необходимость тесных сношений с Центральным Комитетом партии. «Видимо, придется снова посылать наших людей за линию фронта. Это единственная надежда наладить связь. Только кого послать?.. Разве Студентку? А что, если и впрямь послать Студентку?»

Эту девушку он никогда не видел, но беспокоился о ней, как о родной дочери. Сколько бед она отвратила, скольких людей спасла! Многими своими успехами подпольщики были обязаны именно ей… «Она должна пробраться через линию фронта. Если уж такую лису, как Ритце, сумела перехитрить, то нижних чинов и подавно обойдет. Дадим ей попутчика, документы… Только как раздобыть настоящие документы? Взятка тут не поможет: на Левобережье, в зону боевых действий, пропуска выдают лишь в редких случаях…»

Склонившись на край стола, Петрович долго сидел без движения. Когда же появилась связная, он сказал:

— Передай Ковтуну, пусть он устроит мне встречу с «Искателем». Завтра же!

— Получайте, Олесь, ваш документик. Скажу по совести, с ним можно отправляться хоть на край света. Надежный мандат! Знаете, у меня был разговор с паном Губером касательно вашей поездки. Он высокого о вас мнения и охотно согласился поставить свою подпись. Вот поглядите-ка.

Олесь взял протянутый Шнипенко плотный квадратный листок. Первое, что бросилось в глаза, — гриф. Под черным орлом с широко распростертыми крылами на немецком и украинском языках было написано, что отдел пропаганды киевского штадткомиссариата и редакция газеты «Новое украинское слово» поручают господину Химчуку сбор материалов о налаживании сотрудничества между освободителями и местным населением. И, главное, всем гражданским и военным властям в пределах генералкомиссариата предписывалось всячески содействовать господину Химчуку, а в случае крайней необходимости и обеспечить его охрану. Под машинописным текстом извивались подписи, скрепленные двумя печатями. В лицо Олесю дохнула теплая волна: он и думать не смел получить такую охранную грамоту. Теперь все дороги Киевщины и Полтавщины[25] открыты перед владельцем такой охранной грамоты. Одно лишь его беспокоило: почему вдруг Шнипенко стал проявлять столь трогательную заботу о его поездке? Даже с Губером разговаривал…

— Так как вам нравится документик?

— Просто не знаю, как вас и благодарить. Я только удивлен…

— Моею подписью?

Олесь покосился на подпись редактора и в самом деле удивился. С какого это времени Шнипенко стал писать свою фамилию через два «п»?

— Не удивляйтесь, все правильно. Кстати, я вам еще не говорил о том, что мне удалось докопаться до корней своего родословного древа? Нет?.. Как это выскочило из головы? А давно собирался. Видите ли, мои предки были выходцами из немецких земель. И настоящая их фамилия Шнеппе, а не Шнипенко. Это потом она украинизировалась. Вот я и решил хотя бы частично исправить историческую ошибку.

— Значит вы — фольксдойче? — Олесь почти не скрывал издевки.

— По паспорту, к сожалению, я украинец.

— Но ведь паспорт легко обменять.

— Обменять?.. Хм, неплохая идея. И как я сам до этого не додумался? Действительно, почему бы и не обменять? Хотя для редактора газеты в Киеве…

Приложив указательный палец ко рту, профессор некоторое время сидел в задумчивости, потом вскочил:

— Послушайте, Олесь, вы не могли бы мне помочь?

— Если это в моих силах.

— Конечно, в ваших силах. Я просил бы… Мне бы хотелось… Вот если бы вы спросили вашего отца, имею ли я шансы выхлопотать себе право на возвращение в лоно бывшей отчизны. Вы ведь знаете, душой я стопроцентный ариец…

«Наконец-то! Теперь ясно, ради чего ты так старался с документами. Хочешь пролезть в фольксдойче! Только уж пусть тебя черти туда пропихивают, а не я!»

— Хорошо, я при случае поговорю.

Шнипенко довольно потер руки.

— Кстати, вы наметили маршрут?

— По правде говоря, об этом я еще не думал. Хотелось бы заглянуть в Полтаву. А вообще поезжу по селам. Погляжу, чем живут, о чем думают люди.

— В Полтаву вам непременно нужно заглянуть. Села нынче неспокойны. Да и что там можно увидеть? Снега, запустение, разбой. Наверное, вам лучше ехать в Полтаву через Пирятин, Лохвицу, Гадяч, Зиньков, Опошню. Это дорога стратегического значения, и есть гарантия, что вы не застрянете в снегах. Не примите мои слова за приказ, но я хотел бы, чтобы вы поехали именно этим маршрутом. Почему? Потому что в каждом из названных местечек… — он вдруг обернулся и умолк.

Олесь тоже оглянулся — в дверях стояла Зина Морозная. Опершись о костяк, она спокойно играла кончиком косы. Всем своим видом Зина говорила: «Ну, что вы переливаете из пустого в порожнее? Разве вы не видите, как мне скучно?»

— Так вы в дорогу, Олесь, собираетесь? И куда же, если не секрет?

— Куда глаза глядят, — хотел он отделаться шуткой, но не вышло.

— Взяли бы и меня с собой. Затосковала я здесь.

— В зимнем путешествии мало увлекательного.

— А я зимы не боюсь, я ведь Морозная, — и Зина повела лукаво плечом. — Нет, в самом деле, возьмите меня с собой. Если будем в Опошне, заедем к моим родичам.

Шнипенко недовольно засопел. Олесь понимал, чем вызвано это сопение: по редакции ходили слухи о взаимоотношениях редактора с секретаршей.

— Так возьмете, Олесь? Без меня тут несколько дней обойдутся. Правда, пан редактор?

— Собственно, я могу обойтись… Но сейчас не время вести об этом разговор. У нас с паном Олесем есть дела поважнее. Я просил бы вас, Зина, не входить, когда вас не зовут.

Грохнув дверью, Морозная вылетела из кабинета. Шнипенко сказал ей вслед:

— Короста — не девка! К каждому липнет, как…

— Не надо сердиться. Будем считать, что Зины здесь и не было.

— Вы правы, Олесь, — вздохнул профессор и, оглянувшись, заговорщически прошептал: — У нас в редакции намечаются значительные перемены, Олесь. Власти планируют расширить круг проблем, которыми мы будем заниматься. В ближайшее время нам надлежит создать опорные пункты в каждом из гебитскомиссариатов округи. Так сказать, секретные корреспондентские пункты. Они должны регулярно информировать о моральном состоянии населения, об экономических тенденциях и прочем. Для этого нам нужны образованные, энергичные и, главное, преданные люди. После беседы с паном Губером я решил поручить вам позондировать почву на Полтавщине. Приглядитесь к интеллигенции в райцентрах, уловите настроение людей, поинтересуйтесь молодежью. Со сверстниками, я думаю, вы легко найдете общий язык. Вот через них и постарайтесь обо всем узнать. Уверен, что вы встретите там не одного из университетских студентов. Наиболее надежных берите на прицел, они позже понадобятся… Ну, а перед отъездом у вас будет с паном Губером конкретный разговор. Кстати, вы когда хотите отправляться в дорогу?

— В ближайшие дни.

— Вот и хорошо. Погода прекрасная, так что поездка должна быть приятной.

Разговор закончился. Но Олесь не уходил из редакторского кабинета, он понимал, что случайно очутился у колыбели очередной провокации оккупантов. Расширение круга обязанностей редакции, создание секретных корреспондентских постов, регулярные информации о моральном духе населения… Что все это может значить? Смешно ведь думать, что эти секретные посты и регулярные информации с мест нужны газете. Тут затевается что-то явно недоброе. Олесю было радостно, что он сможет разоблачить еще один очередной замысел фашистов, но в то же время было и грустно. Ведь теперь уже нечего было и думать отказываться от поездки на Полтавщину, а это значит, что просьба Петровича не будет выполнена — и та подпольщица, которая ждет документы, не сможет выбраться из города.

План приобретения нужных документов у Олеся был рискованный. Попроситься в командировку на Полтавщину, получить все необходимые для поездки документы, пропуска и передать их Петровичу. А самому на несколько дней исчезнуть из дому. «Теперь придется ехать самому. И как я не предвидел такого поворота событий? Что же теперь будет с той подпольщицей?..» Как после тяжелой работы, встал он, желая поскорее попасть в свою конуру, побыть наедине со своими мыслями. Но в кабинете его уже подкарауливала Зина. Он даже растерялся, увидев ее на краю стола с оголенными толстыми коленями.

— Вы тоже меня выгоните? — спросила она кокетливо.

— Сидите, если нравится.

— А мне все здесь нравится… Ну, не будьте же таким недотрогой, Олесь. Пеньки какие-то, а не редакторы. Словом не с кем перекинуться. И откуда вас таких набрали?

— Вы бы лучше к редактору заглянули, не нужно ли ему чего.

— А ну его… Я любить хочу. Только вот не знаю, где он, мой принц-победитель? Всякая пакость липнет, а настоящего ничего нет… Если бы вы знали, как я хочу любить! Я вот что придумала: поеду одна, чтобы вам не мешать, и буду ждать вас в селе. Обещайте только, что заглянете в Опошню.

— Нет, этого я не могу обещать.

— Да я согласна и в Киеве. Проводите меня сегодня домой?

— Сегодня я занят.

— Ну, а завтра?

— Завтра тоже.

— Все вы одинаковы, трусы несчастные!

Разомлевшая, с пылающими щеками, она нехотя сползла со стола, закинула руки за голову и неожиданно запела:

Запела надсадно, призывно. И пошла к дверям, не удостоив Олеся даже взглядом. С минуту он стоял, неприятно задетый перепалкой с Зиной, потом оделся и пошел на Печерск.

…К вечеру в Киев прибыл командующий войсками СС и полицией на Украине обергруппенфюрер Прюцманн со своим заместителем генерал-лейтенантом Ильфагеном. Прямо с дороги высокий гость проехал к генерал-комиссару:

— Рейхсфюрер Гиммлер поручил мне провести тщательное расследование обстоятельств гибели генерала Освальда фон Ритце. Я желал бы предварительно познакомиться с этим беспрецедентным происшествием.

В резиденции Квитцрау собрались наиболее видные киевские руководящие деятели. Поскольку Георг Рехер был среди тех, кто последним видел Ритце перед его смертью, он тоже был приглашен на беседу с посланцем Гиммлера. Первый вопрос, поставленный Прюцманном, был таков:

— Насколько точно установлено, что генерал фон Ритце погиб, а не похищен большевистскими агентами?

Отвечал руководитель службы безопасности Киевского генерального округа оберштурмбаннфюрер СС Эрлингер:

— Все данные следствия, проведенного мною лично, свидетельствуют, что генерал погиб. Правда, в нынешних условиях мы не имеем возможности начать подводные работы, чтобы поднять машину из Днепра. Однако выводы экспертов единодушны: сбившись с дороги, машина мчалась к полынье на такой скорости, которая исключает возможность выскочить из нее. Поэтому я смею…

— Нет, вы скажите: генерал погиб или нет? — прервал его Прюцманн.

— Да, я уверен…

— А свидетели этой трагедии есть? — вмешался Ильфаген.

— Трагедия произошла ночью. И к тому же за пределами города. Свидетелей нет.

— Господа, я вынужден напомнить, что в тот злосчастный вечер генерал фон Ритце был изрядно навеселе, — вмешался в разговор Рехер, сидевший в сторонке со сложенными на груди руками.

Прюцманн обвел присутствующих настороженными глазами.

— Да, в тот вечер фон Ритце, можно сказать, перебрал, — подтвердил бригаденфюрер Гальтерманн и стал рассказывать, как отметил покойник свое повышение в чине.

Говорил он с такою скорбью в голосе, что никому и в голову не могло прийти, что именно этот человек встретил известие о смерти фон Ритце как праздник. По это было так. Никого еще не ненавидел такой лютой ненавистью Гальтерманн, как фельдмаршальского любимца. Он не мог простить этому ловкачу, что тот так бесстыдно заграбастал все лавры и миллионы, которые по праву принадлежали ему, Гальтерманну. Ведь операции по установлению нового порядка в Киеве непосредственно осуществлял отнюдь не Ритце, он только докладывал о них берлинским чинам и пожинал плоды. Бог тому свидетель, что иной раз в голову Гальтерманна закрадывалась зловещая мысль: не взорвать ли квартиру фон Ритце среди ночи. Но это было не по силам одному человеку. Поэтому Гальтерманн денно и нощно молил бога, чтобы подпольщики поскорее выследили спесивого полковника и набросили ему конопляный галстук на шею. И вот наконец это свершилось! Полицейфюрер нисколько не сомневался, что исчезновение фон Ритце — дело рук подпольщиков, но сейчас умышленно стремился переложить всю вину на самого генерала-выскочку. И его доводы оказали на посланцев Гиммлера надлежащее впечатление. Уже без ноток недоверия Ильфаген заявил:

— Про-остите, но как мо-огло слу-учиться, что фон Ритце решился по-ехать без шо-офера или адъюта-анта?

— Я распорядился предать военно-полевому суду и шофера, и адъютанта, — улучив момент, выпалил генерал Эбергард.

Выпуклые глаза Прюцманна, как две фары, впились в коменданта:

— Но почему все-таки они оставили генерала одного?

— Фон Ритце пожелал ехать один… Точнее, с местной фрейлейн…

— С фрейлейн?! Местной?.. У нее есть родные? Какие меры приняты по отношению к ним?

Гальтерманн бросил встревоженный взгляд на Рехера.

— Я лично просил бригаденфюрера не применять к ее родителям никаких мер, — поспешил Рехер. — Дело в том, что Крутояр — ученый мирового масштаба. Изобретение, которое он сейчас завершает, послужит нашему фатерлянду. Об этом я докладывал рейхсминистру Розенбергу, и рейхсминистр поручил мне всячески оберегать Крутояра, пока не будет закончен его труд. Со своей стороны должен сказать: это — абсолютно лояльный человек. Добрую половину своей жизни он провел за границей, и большевистская идеология ему чужда. Об этом вы можете судить хотя бы потому, что Советы подвергали его репрессиям…

Стиснув ладонями седые виски, Прюцманн задумался.

— Но что я должен докладывать в Берлине?! За смерть генерала фон Ритце должна пролиться кровь. Даже если эта смерть и случайна!

— В этом вы можете не сомневаться, — молвил Гальтерманн. — Крови здесь прольется достаточно. Войскам СС и полиции уже отдан приказ подготовиться к операции. Мы имеем намерение послать карательную экспедицию в пригородные районы.

Впервые за время беседы Прюцманн усмехнулся. Уточнив некоторые детали будущего погрома, он пошел вместе со своим заместителем отдыхать. Оставили резиденцию генерал-комиссара и остальные. Уже на улице Гальтерманн, как бы прощаясь, крепко пожал руку Рехеру.

Однако этот жест нисколько не растрогал Рехера. Он даже пожалел, что оказал услугу этому неслыханно подлому и вероломному человеку. Какое чувство благодарности может быть у такого мясника! Да Гальтерманн родного сына утопит не задумываясь, чтобы только выплыть самому. И Эбергард утопит. И Квитцрау, и все, все!.. Рехер внезапно ощутил странную усталость. Не хотелось думать ни про Гальтерманна, ни про завтрашний день; не хотелось ехать в безмолвную необитаемую квартиру на Печерске. Единственное, что бы он сделал сейчас охотно, — это посидел бы рядом с сыном. Просто так, без всякой цели. Ведь Олесь был его единственной радостью, единственным человеком в мире, которого Рехер не остерегался и не презирал в душе. Минута колебаний: не поехать ли на Соломенку? Приказал шоферу ехать домой.

И вдруг — встреча с сыном.

— Ты как будто почувствовал мое желание. Я собирался посылать за тобой.

— Что-то случилось? Может, разыскал деда?

Рехер отвел глаза в сторону.

— Нет, про Гаврилу Якимовича мне ничего не известно.

— А ты начал розыски?

— По правде говоря, нет. Я презираю людей, отрекающихся от своих близких.

— Дед не отрекся от меня. Онисим ему голову задурманил. Это он во всем виноват. Встретить бы мне этого слизняка! И я встречу его, на краю света найду!

— Ты, наверное, пришел, чтобы я пожелал тебе успеха?

Олесь виновато улыбнулся.

— Не за этим я… За помощью. Хочу на Полтавщину съездить, помоги с разными там пропусками.

— Думаешь там его найти?

— Просто хочу немного развеяться.

«А это и впрямь недурная идея, — подумал Рехер. — Поездит, наберется новых впечатлений и о старике забудет. Может быть, он надеется разыскать его на Полтавщине?.. Что ж, пусть попробует. Неудача остудит запал. Не там ведь надо деда искать…»

— С Полтавщиной у меня связаны… Да и от Шнипенко задание имею.

— Какое задание?

— Должен присмотреться к жизни интеллигенции, к обстановке. В гебитскомиссариатах редакция скоро будет организовывать секретные корпункты.

— Шнипенко посвятил тебя в это дело? — Рехер тяжело опустился в кресло. — Я очень не хотел, чтобы ты вмешивался. Тебе еще рановато впутываться в подобные дела. За корпункты не одна голова полетит с плеч.

Тревога отца лишний раз убедила Олеся, что с корпунктами связана какая-то очередная провокация. Но как поподробнее узнать о ней.

— Ничегошеньки не понимаю. Ты сам направил меня подручным к Шнипенко, а теперь…

— Боже, что за наивность? Я благословлял тебя на работу в редакции с добрыми намерениями. Помнишь наш разговор про народ?.. Мне страшно было, что ты представления не имеешь о людях, среди которых живешь. Я знал: такие иллюзии неизбежно, кончаются крахом, потому я и считал своим долгом предотвратить это. Но как? Ты уже в таком возрасте, когда одними словами, даже самыми искренними, нельзя изменить сложившиеся взгляды. Бельмо с твоих глаз могла снять только сама жизнь. Поэтому я и посоветовал тебе поработать под руководством Шнипенко… В университете ты тоже, наверно, увлекался этим человеком, не представляя себе, каков он в действительности. А это — удав. Вампир! С предательства начал он свой жизненный путь, предательством и кончит. Чтобы получить место под солнцем, это чудовище родного брата отправило из виселицу. Где проходил Шнипенко, там оставались кладбища. А простачки ему еще и поклонялись… Хочешь знать, для чего Шнипенко привлек тебя к организации этих «корпунктов»? Чтобы при удобном случае именно тебя подставить под удар.

— О Шнипенко можно так много не говорить: я давно уже раскусил его… Лучше скажи: чем ты сам лучше Шнипенко? Если ты такой хороший, то зачем же пригреваешь этого выродка?

Рехер встал, прошелся из угла в угол с опущенной головой.

— Это сложный вопрос. Боюсь, ты всего не поймешь. Когда воз стоит под горой и у тебя нет сил втащить его на вершину, то не грех впрячь в оглобли даже бешеных собак. Нужно только следить, чтобы они тянули в нужном направлении. Вот так и со Шнипенко. Пока он нам нужен. Запомни: пока! Поэтому я и настаиваю; чтобы ты с ним не сближался. Впоследствии он может сыграть на дружбе с тобой.

— Он уже заигрывает со мной. Хочет, чтобы ты в фольксдойче его пропихнул.

— Хотеть он может чего угодно. Но предупреждаю: старайся быть от него подальше.

— А как быть с поездкой? Отказаться? В редакции уже все знают…

— Знают? Ха-ха-ха!.. Так слух об этом пустил сам Шнипенко. Чтобы отрезать тебе все пути к отступлению. В таких вещах у него отменный опыт… Но над хитрыми есть мудрые: на Полтавщину ты поедешь. Только не готовить почву для «корпунктов», а будешь сопровождать меня. Да, да, я на днях выезжаю в том же направлении. Со много тебе никаких документов не потребуется.

Олесь замер: вот так добился помощи!

— Понимаешь, я не один… — молвил в смущении. — У нас Зинка… Мне бы с Зинкой вместе…

Рехер остановился. Под его удивленным и внимательным взглядом Олесь неожиданно стал краснеть. И, видимо, это его спасло.

— Ну и выдумщик ты! — вдруг разразился смехом отец. — Шнипенко, корпункты… Зачем так издалека? Мы ведь взрослые люди, сразу бы сказал, что хочешь с фрейлейн прокатиться. Она красива?

Отлегло от сердца: отец, кажется, ничего не заподозрил.

— Для меня красива.

— Ну, это главное. А вот время ты выбрал не совсем удобное для подобного путешествия. По тамошним дорогам нет ни одной приличной гостиницы. Да что-нибудь придумаем. Собирайся, я сообщу, когда отправимся.

Позвонил он Олесю в конце следующего дня:

— К поездке готов? Уже? Вот и хорошо. Предупреди свою красавицу: завтра на рассвете выезжаете.

— А ты? — вырвалось у Олеся.

— Поедете без меня. Я вынужден задержаться в Киеве. — По тону Олесь понял: у отца какие-то неприятности. Но не спрашивать же об этом по телефону. — Шофер подъедет ровно в семь. Он в курсе дела. Все документы будут у него. Вообще положитесь во всем на шофера.

— У тебя что-нибудь серьезное?

— Да! — И в трубке тягостное молчание. — В Киеве объявляется траур. Вчера смерть вырвала из наших рядов фельдмаршала фон Рейхенау…

Разговор кончился, но Олесь все еще стоял с трубкой в руке. Опустошенный, без малейшей надежды. Было ясно, что пропуска на Левобережье для той подпольщицы ему не достать. А без пропуска даже мандат с подписью Губера ничего не стоит.

Машинально сложил бумаги, валявшиеся на столе, запер в сейфе. Прихватил, как всегда, копии секретных распоряжений, которые переводил для редактора, поспешил домой. Собственно, спешить было ни к чему. Просто он не мог усидеть в мрачной редакционной конуре наедине с тревожными думами.

Вернулся Олесь в Киев на следующий день. Усталый, но довольный. Разве мог он подумать, что вся поездка окажется такой удачной? Мандаты, которыми снабдил их отец, оказывали на дорожных патрулей магическое действие. Увидев их, постовые почтительно козыряли. Возле Борисполя даже колонну грузовиков задержали, чтобы пропустить посланцев рейхсамтслейтера.

Как и было установлено с Петровичем, первую остановку сделали в Яготине. Как будто бы для ознакомления с городом. Потом целый час провели в Пирятине, еще час — в Лохвице. В Гадяч попали, когда солнце уже повисло над горизонтом. Поскольку до ближайшего райцентра, Зинькова, еще оставалось километров сорок, а дорога тут шла через сосновые леса, решено было заночевать в Гадяче. Отправились в гебитскомиссариат — нанести визит хозяину этого неспокойного глухого края. Гадячский гебитс, пожилой толстомордый немец с выцветшими, как осенний туман, глазами, встретил их настороженно. Однако подпись рейхсамтслейтера на документах сразу же сняла всякие подозрения, и он расцвел улыбкой, предложив гостям остановиться в его доме.

— Я сочту за честь принять в моем доме посланцев высокочтимого господина Рехера. Буду очень рад…

Толстомордый гебитс занимал просторную квартиру в центре города. Для Олеся и Светланы отвели лучшую комнату на втором этаже, выходившую окнами к скованному льдом Пслу. Пока они переодевались с дороги, нижний этаж ходуном ходил от беготни: шла подготовка к обеду. Когда стол бы накрыт, пригласили гостей в огромную светлицу, стены и пол которой были сплошь устланы украинскими коврами.

— Правда, великолепные ковры? Знаете, когда я ехал сюда, я не думал, что здешние гречкосеи такие чудесные ткачи. А если бы вы видели работы резчиков, вышивальщиц, гончаров! Скажу честно: для Германии этот край — золотое дно. Я уже распорядился изъять у населения все такие изделия, чтобы отправить их в Германию, в собственность немецкого народа. Эти подарки достойны внимания немцев, не правда ли?

— Несомненно, несомненно. Фюрер высоко оценит ваше старание.

Подбодренный похвалой, разгоряченный вином, хозяин стал рассказывать о своих «подвигах» в Гадяче: каким образом он выхлопотал себе место гебитскомиссара, сколько хлеба реквизировал, как расправляется с партизанскими, хуторами. Светлане и Олесю ничего не оставалось, как выражать восхищение его «подвигами».

— Простите, фрейлейн, вы случайно не из Саксонии? — вдруг спросил гебитс.

— Мой папа оттуда родом.

— Вот видите, я сразу это заметил, — он удовлетворенно выпятил нижнюю губу… — Все саксонцы произносят…

— Но я не помню папу, — прервала Светлана. — Его расстреляли большевики еще в двадцатом. Я даже могилы его никогда не видела… До революции у него была собственная экономия под Лебедином…

— Под Лебедином? Да это же рядом. Каких-нибудь полсотни километров… Вы, верно, хотели бы поглядеть на те места?

— Вы угадали, я давно собираюсь побывать в тех краях. Надеюсь, фюрер поможет мне вернуть отцовское имение.

— Какие могут быть сомнения! Конечно, поможет. Как только закончится война, все мы станем обладателями имений. Честно говоря, я уже облюбовал для себя плантации над Пслом. Прекрасная земля!

Олесь понял, куда гнет Светлана, и поспешил вмешаться в разговор, чтобы не дать гебитскомиссару переключиться опять на будущие порядки в завоеванных областях:

— Заехать в Лебедин я сейчас не могу. Мой маршрут — на Полтаву.

— А в Лебедин машиной и не пробиться. Дороги туда еще с осени забиты снегом. Я бы дал вам хороших лошадей, в санях не страшны заносы.

— За лошадей спасибо, но срочные дела…

Светлана так умоляюще посмотрела на гебитса, что тот предложил Олесю:

— Так, может, фрейлейн сможет поехать без вас? Это ведь грех — побывать вблизи отцовской усадьбы и не заглянуть. Не беспокойтесь, с ней ничего не случится.

Олесь нахмурил брови, делая вид, что уговорить его нелегко:

— У меня нет времени ждать здесь фрейлейн. У меня дела.

— Так вам и не надо ждать. Я доставлю ее в Киев. Это слово Ганса Гросскопфа.

— Хорошо, я подумаю. Решим утром.

— Что ж, это разумно: утро вечера мудренее.

От радости Олесю не сиделось. Если Светлане, удастся добраться до Лебедина, то оттуда до линии фронта не так уж далеко. Конечно, нужно будет избавиться от гросскопфского провожатого, но она сумеет это сделать. Потом пять-шесть суток — и она будет среди своих. И если Олесь отложил свое решение до утра, то только для того, чтобы Гросскопф завел разговор о поездке в Лебедин в присутствии шофера. Тогда и у отца не возникнет никаких подозрений из-за того, что Светлана оставила его на полпути. Одно его тревожило: не передумает ли гебитс за ночь?

Но Гросскопф не передумал. Едва уселись завтракать, как он снова заговорил:

— Ну, как вы решили? Едете в Лебедин?

Олесь сокрушенно качал головой, бросал взгляд на шофера, как бы спрашивая совета:

— Прямо и не знаю, что делать… К тому же и дороги сейчас не совсем безопасны.

— Об этом не волнуйтесь. Через неделю она будет в Киеве. Это я вам говорю, Ганс Гросскопф!

На губах шофера задрожала ехидная ухмылочка. Он явно злорадствовал по поводу того, что Рехерова сынка оставляют в дураках.

— Ну что же, быть по-вашему. Я вверяю вам фрейлейн.

На этом разговор и закончился. Олесь сидел хмурый, прикидываясь обиженным. Даже попрощался со Светланой холодно, хотя всем сердцем желал ей счастливого пути и немножко ей завидовал.

— Так ты не задерживайся. Через неделю я жду тебя в Киеве.

— Жди, я вернусь.

Поблагодарив Гросскопфа за любезный прием, Олесь отправился в обратный путь. Когда уже проехали Псел, шофер как бы между прочим произнес:

— Как непостоянны нынешние паненки! Только вчера так весело щебетала — и вдруг… И что она нашла в этом старом хрыче?

— Это у нее надо спросить…

Длительное молчание. Довольный, что все сложилось так удачно, Олесь вдохновенно играл роль обманутого любовника.

Без остановки проехали Зиньков, Опошню, Диканьку. В Полтаве тоже задержались ненадолго. Город Олесю не понравился. Когда-то уютная и веселая, Полтава напоминала теперь заснеженный пустырь. Кругом руины и пепелища. Его неудержимо тянуло домой. Нахлынуло какое-то мучительное беспокойство. В Киев вернулись в сумерки. Олесь хотел сразу же отправиться на Соломенку, но шофер напомнил, что отец просил с дороги заехать к нему.

…Рехер ждал их сидя с газетой в старинном кресле. Увидев сына, он протянул руки и радостно вскричал:

— А-а, путешественник! Почему так поздно? А я уже волнуюсь. Не обморозился?

— Обошлось.

— Как прокатился?

— Так себе. Жаль, что так быстро надо было возвращаться.

— Ничего, я скоро устрою тебе путешествие более продолжительное. Где же вы побывали?

— Полтавский маршрут, как и уславливались. Ночевали в Гадяче. У гебитскомиссара Ганса Гросскопфа… — И стал рассказывать, как уговорил гебитс его спутницу остаться в Гадяче. Но на отца это сообщение не произвело никакого впечатления. Хотя он и пытался сделать вид, что внимательно слушает, но думал о чем-то своем. Чтобы не мешать ему, Олесь стал прощаться: — Я, пожалуй, пойду. Надо отдохнуть с дороги.

— Нет, нет, сейчас будем пить чай. Я тебя ждал.

За ужином отец завел речь о том, что Олесю пора подумать о продолжении образования. Грех, мол, растрачивать молодость на мелочные занятия. Но тот не ответил ничего определенного.

— Завтра я уезжаю, — сказал Рехер печально. — Недели на две. И знаешь, я просил бы тебя остаться здесь.

— А дом? Как же с домом?

— Дом? Ты считаешь домом те стены? Ну, поступай как знаешь. Просто мне хотелось бы знать, что меня здесь кто-то ждет. Если вдруг надумаешь сюда перебраться… Одним словом, я уже предупредил: ты здесь полновластный хозяин.

Разговор не клеился. Каждый думал о своем. Рехер, наверное, о поездке, а Олесь о Светлане. «Где-то она сейчас? Сумела ли обмануть гросскопфского провожатого? Далеко ли ей еще до линии фронта? Только бы все хорошо кончилось…» Теперь уже ничем нельзя было ей помочь. Вдруг опять его охватило беспокойство о доме: а как там Оксана? За дневными тревогами он ни разу не вспомнил о ней. Оксане так не хотелось, чтобы он уезжал. И сейчас он с нетерпением выжидал момента, чтобы стремглав броситься к Мокрому яру, успокоить, утешить дорогого человека. Но отец опять его остановил. У Олеся даже мелькнула мысль, что его задерживают здесь умышленно. Но чего ради?..

Добраться домой ему удалось только к полуночи. Постучал в окно — Оксана не откликнулась. Еще и еще постучал — тишина. С тревожным предчувствием отпер дверь, вошел в сени.

— Оксанка, ты спишь? — Но его голос отозвался лишь эхом пустых комнат.

Бросился на кухню, на полке нашел спичку, зажег лампу. И замер. В доме стоял такой холод, что листочки комнатных цветов покрылись инеем, а вода в ведре успела промерзнуть насквозь. Значит, Оксаны не было и прошлую ночь. Где же она могла быть?..

Замельтешили, завихрились перед его глазами крупные снежинки. В их меланхолическом танце Олесю представилась многосотенная скорбная колонна. Заложники! Он видел когда-то, как по бульвару Шевченко эсэсовцы гнали заложников к Бабьему яру. «Неужели и Оксану постигла такая же участь? Нет, нет, у нее надежные документы! Но ведь они могли и с документами…» Сердце захлебывалось, готовое вот-вот остановиться, тело наполнялось тяжелым холодом, он не мог сделать и шага… Потемнело в глазах. Под оглушительный звон в ушах он опустился на пол и застыл.

Очнулся на рассвете. Через силу встал и пошел к соседям:

— Не видели Оксану? Не знаете, что с нею случилось?

Никто ничего не слышал и не знал. А может, просто не хотели говорить.

Со времени появления на Соломенке Рехера Химчуков стали сторониться. А после того как Олесь пошел на работу в редакцию, и совсем возненавидели.

Не сказал ничего определенного и Микола Ковтун. Микола наведывался на усадьбу, но Оксаны дома не было. Олесь отправился на Печерск: единственная надежда теперь была на отца. Но отца он уже не застал. Прислуга сообщила, что он выехал в Ровно. «Зачем он помчался туда среди ночи? — закралось в душу Олеся подозрение. — Ведь по распоряжению командующего вооруженными силами Германии на Украине генерала Катцингера движение на междугородных дорогах в ночное время запрошено. Почему отец так упорно не отпускал меня вчера домой?»

Вышел на улицу — куда податься, где начать поиски? Черно на душе, темно в глазах. «А она словно чувствовала беду. Так просила не ехать… И как я не позаботился о ее безопасности? Что теперь делать?» Пошел в управление городской полиции. Перед входом остановился: «А что я им скажу? Да и кому говорить? Лучше пойду в мединститут». Хотел повернуться и уйти, как вдруг на плечо легла чья-то рука.

— А я тебя все утро ищу…

Оглянулся — Бендюга. Веселый, с покрасневшими глазами, явно под хмельком.

— Ищу, чтобы… Нам надо поговорить. На полном серьезе.

Олеся передернуло, он резко высвободил плечо:

— Поговорить… Да мне смотреть на тебя противно.

— Допускаю, — нисколько не обиделся тот, как будто речь шла совсем и не о нем. — В прежних наших взаимоотношениях было много недоразумений… Эпоха виновата! Обороняясь, иногда приходилось давать пинки своим. Как можно было предвидеть, что мы свои люди! Но ради чего нам враждовать сейчас?

— Довольно! Между нами давно все кончено!

— Святые слова! В новую эпоху — новые отношения. Слушай, давай заглянем в чайхану к Шато и там все обсудим, — и он бесцеремонно взял Олеся под руку.

— Ты слышал, что я сказал?

— Слышал, все до последнего слова слышал. Но мы должны стать друзьями, понимаешь. Тем более что я тебе еще не раз пригожусь.

— Не нужны мне твои услуги. Отвяжись!

Князь не отступал.

«А может, Бендюга знает что-нибудь про Оксану? Он непременно должен знать. Ведь отец приставил его ко мне, чтобы он следил за мной и за нашим домом…» И Олесь пошел вслед за ним к Шато.

Там никого не было. Старик Шато дремал у кассы. Но, увидев Тарганова, моментально выскочил из-за стойки и согнулся в три погибели, приложив правую руку к груди. Видно, Тарганов был в пивной своим человеком.

— Первый тост: за мир и дружбу, — усевшись в углу, поднял полную рюмку Тарганов. — Смоем этой адской жидкостью воспоминания о горьких годах!

— Ты вот что, — отодвинул свою рюмку Олесь. — Ты скажи, куда девалась Оксана?

— Вот тебе на! Откуда мне это знать?

— Не дури. Мне известна твоя служба…

— Бог свидетель, ничего не знаю. Лучше спроси о чем-нибудь другом.

Олесь хотел встать и уйти, но Тарганов задержал:

— Да погоди ты! Зачем так круто? Гм, об Оксане не беспокойся, ничего дурного с нею не стряслось.

— Где она? Куда вы ее девали? — Олесь так схватил бывшего учителя музыки за петельки, что на нем одежда затрещала. Шато в испуге закрыл глаза и присел за стойкой.

— Не трать силы, все равно не найдешь.

— Ты скажи, где она, а уж это мое дело — найду или не найду!

— Сначала отпусти.

Олесь разомкнул пальцы. Поправив одежду, княжеский потомок предусмотрительно отодвинулся и молящим голосом затянул:

— Не имею права об этом говорить. Понимаешь, присяга. Одно скажу по секрету: в Киеве ее нет. Больше, хоть режь, не скажу ни слова.

— Ничего, скажешь. Отец заставит тебя заговорить. Я ему все расскажу…

— Расскажешь? Господину Рехеру? Ха-ха-ха! — И Тарганов залился таким смехом, что даже Шато вылез из-за стойки и стал глуповато подхихикивать. — Ну и чудак же ты! Ну и насмешил. А отцу непременно расскажи. Он же, бедненький, ничегошеньки не знает! Оха-ха-ха!..

Теперь Олесь не сомневался, что загадочное исчезновение Оксаны — это дело их рук. Медленно, как от змеи, отступал Олесь к двери:

— Будьте же вы прокляты!

Выскочил на улицу. Куда дальше? Побежал в мединститут. Старенькая вахтерша в вестибюле удивленно поглядела на него. От нее Олесь узнал, что уже второй день в институте никаких занятий нет, студенты не являются на лекции. Почему? Боятся, что их отправят на работу в Германию. Позавчера аудиторию, в которой проходила лекция для первокурсников, окружила полиция, выгнала студентов на улицу и всех отправила на биржу труда. По дороге некоторым удалось бежать, но многих в тот же день отправили эшелоном на каторгу…

Олесь не помнил, как добрался до дому. Пришел, как в тюрьму. Ненавистным и чужим стал для него родной дом. Если бы можно было найти другой ночлег, ни за что бы не пришел сюда. Ступил через порог, и — о диво! — в комнате тепло. Зажег спичку.

— Не надо, — узнал он голос Петровича.

— Это ты! Как хорошо, что ты пришел, — бросился Олесь другу на грудь.

Долго они стояли в темноте, обняв друг друга.

— Ну, вот я и вернулся, — заговорил Олесь. — Со Светланой все в порядке. Осталась в Гадяче. Как только проберется к своим, даст знать: обещала добиться, чтобы ЦК прислал в Киев самолет с листовками. А у меня горе, Петрович.

— Знаю, все знаю. И завтра весь город узнает об этом преступлении.

— Нет, ты еще не все знаешь. Преступление это совершил мой отец. Да, да, я уверен в этом… Но им это так не пройдет. Я буду мстить! Мстить беспощадно!..

«И куда это ее занесло? Пять суток глаз не кажет… Да за это время на четвереньках можно доползти сюда с хутора! Не понимаю, где можно столько шататься… Вот и полагайся на нее, вот и доверяй!.. В два соберутся хлопцы, а что я им скажу… Ну, что я им скажу?..»

Скрежеща зубами, метался Иван по комнате. От одной только мысли, что собрание придется перенести, его щеки вспыхивали недобрым румянцем. Нет, от своих планов он не привык отказываться! Невзначай наткнулся на стул и больно ударился коленом. Вот тут-то его и прорвало. Он схватил стул и трахнул им что было силы о пол. А потом добавил еще и ногами. Когда от стула остались одни обломки, на душе как будто полегчало. Вытирая ладонью пот со лба, оглядел он побоище, и ему стало стыдно. Отвернулся, взглянул на часы. И замер — стрелки показывали двадцать три минуты второго.

«Значит, уже не вернется!.. Как будто не понимает, что она здесь нужна… Можно подумать, нарочно задерживается, чтобы сорвать совещание… Но нет, все равно совещание состоится! А ей я еще покажу, припомню…» Но тут же устыдился своих мыслей. Олина никак этого не заслужила. Старательно, порой даже слепо выполняла она его просьбы, приказы, а то и просто капризы. И если не успела в этот раз вернуться вовремя, то, конечно, по уважительным причинам. Поход на хутор Заозерный — не увеселительная прогулка.

Все это Иван понимал, но сдержать свой гнев, унять свои чувства не мог. Сдали нервы. И это уже не впервые. Утомили, слишком утомили его бесконечные думы и тревоги. Донимал и голод. За последние два дня во рту у него даже крошки не было. Надеялся, что Олина принесет из села какие-нибудь харчи, а пока старательно глушил голод табачным дымом. Но, как на грех, и табак вчера кончился. И на базар уже не с чем было идти, чтобы променять на самосад. Ах, только бы Олина поскорее вернулась…

Еще раз взглянул на часы — и быстро стал надевать ватник. До двух оставались считанные минуты, хлопцы уже, наверное, ждали его. Не откладывать же свидание только потому, что Олина не сумела вовремя принести известия от Миколы. Без услуг Олины вообще можно обойтись, а вот без хлопцев, которые возглавили «тройки» и «пятерки»…

После провокации, которую эсэсовцы устроили в мединституте, Ивану пришлось распрощаться с давней мечтой сформировать из вузовской молодежи ядро будущей партизанской бригады. Студенты поняли, для чего их заманивают в учебные аудитории, и стали разбегаться из Киева. Нужно было немедленно начать вербовку патриотов среди рабочих. Время не ждало, настал час активных и решительных действий. Через листовки подпольный центр регулярно информировал население о все новых победах Красной Армии на разных фронтах. Внимание киевлян было приковано к Ржеву и Юхнову, Гжатску и Барвенкову. Было ясно, что немецкое командование постепенно утрачивает стратегическую инициативу и что с наступлением весны следует ожидать решающего контрнаступления советских войск. У Ивана эти вести вызвали и радость, и тревогу. Успеет ли он осуществить свои намерения к приходу наших? Поэтому с такой болезненной поспешностью он готовился к рейду по вражеским тылам.

Микола по его приказу еще с января обосновался на хуторе Заозерном и готовил базу для будущего отряда. Оставалось только подобрать надежных людей и суметь вывести их из города. Но именно это для Ивана оказалось непосильным делом. Выйти на улицу и открыто вербовать желающих идти в партизаны он, конечно, не мог, а с трудовым коллективом он не был связан. Даже с товарищами по своей группе в основном связывался через Олину. Вот почему столь большие надежды возлагал он на «тройки» и «пятерки», организованные на различных предприятиях Миколой и Платоном. Собственно, нынешнее совещание он и созвал, чтобы попросить помощи у руководителей этих «троек».

Застегиваясь на ходу, Иван выскользнул из дома. Шмыгнул вдоль забора на опустевший соседний двор, а оттуда — на улицу. Под ногами, как и в минувшие дни, похрустывал снег, однако Ивану показалось, что солнце светит уже по-весеннему. По календарю действительно скоро должна была наступить весна. «Но она не застанет меня в городе. Весну я непременно встречу в партизанском лесу… Скоро все увидят, на что способен Кушниренко!» От этих мыслей на сердце стало спокойно. А ноги, как чужие, несли его к сожженному еще осенью продовольственному складу, где киевляне теперь целыми семьями просеивали мусор и пепел, добывая недогоревшее зерно.

В этих руинах его уже ждали. Подкравшись к закопченным стенам, Иван увидел четырех парней. Хлопцы ковыряли палками в истоптанном и сотни раз просеянном пепелище, делая вид, будто ищут съестное. Иван — к ним:

— А где Платон? Не приходил?

Да, Платон еще не приходил. И вообще ребята не видели его вот уже несколько дней.

«Странное совпадение: ни Олины, ни Платона… — Что-то неприятное шевельнулось у Ивана в груди. — Впрочем, главное — хлопцы в сборе. Что же касается Платона, то, может, и к лучшему, что его сегодня нет. По крайней мере обойдется без споров…»

В том, что Платон непременно затеял бы дискуссию, сомнений у Ивана не было. Всегда, когда речь заходила о всенародном восстании в фашистском тылу, у этого молчаливого хлопца появлялась на губах саркастическая усмешка. И не раз он советовал Ивану:

— Выбросил бы ты из головы эту авантюру. Восстание — не паляница: его не испечешь, когда захочешь. Давай-ка лучше делом заниматься…

Направляясь к руинам, Иван побаивался, как бы Платон и сегодня не стал давать свои «советы» в присутствии руководителей первичных ячеек. Попробуй потом склонить их на свою сторону.

Но опасения оказались напрасными.

— Времени у нас, товарищи, к сожалению, в обрез, так что не будем ждать Платона. Я потом ему все расскажу… Как, согласны?

Возражений, конечно, не было. Четверо молодых людей с бледными, измученными голодом лицами окружили своего вожака. Иван по старой привычке выпятил грудь, откашлялся и деловито начал разговор. Охарактеризовал внешнеполитическую обстановку, беспощадно вскрыл захватнический со стороны гитлеровцев характер войны и наконец подошел к событиям на фронтах. Об этом присутствующие и сами знали из листовок подпольного горкома партии ничуть не хуже Ивана, но доклад есть доклад. Хлопцы надеялись, что докладчик не забудет поведать о цели собрания. И он не забыл. Правда, перед этим сделал многозначительную паузу, а затем стал изрекать дальнейшее таким тоном, словно отчеканивал каждое слово на скрижалях истории:

— Так вот, друзья мои, час настал! Период выжидания и сомнений навсегда канул в прошлое. Отныне начинается период боевого состязания с оккупантами!.. — Краешком глаза он взглянул на хлопцев: от недавнего равнодушия не осталось и следа. — С сегодняшнего дня не существует ни «троек», ни «пятерок».

Восхищение в юношеских глазах сменилось удивлением. Как это не существует? А кто же будет продолжать борьбу? Однако резкая перемена в настроении слушателей нисколько не смутила Ивана. Все шло четко, по заранее обдуманному плану. План же был такой: убаюкивать внимание хлопцев общеизвестными лозунгами, притупить, так сказать, критическую мысль, а когда в них заглохнет стремление анализировать услышанное, бросить искру. Безусловно, идея всенародного восстания взбудоражит души юношей, ослепит их своим величием. Нужно только потом не допустить никаких рассуждений и споров. Когда же идея эта будет воспринята и одобрена всеми, пусть попробует кто-нибудь отречься от нее…

— В борьбе с фашизмом необходим размах. А что можно сделать силами наших «троек» и «пятерок»?.. Поэтому отныне каждая из групп должна взять на себя функции подпольного райкома комсомола. Да, да, каждая из групп должна перейти на положение подпольного райкома комсомола!

— Но среди нас ведь не все комсомольцы…

— Вы хотите сказать, что не у всех есть комсомольские билеты? Но ведь сердцем, сердцем, надеюсь, эти ребята не с фашистами!

— К чему такие слова, Иван? Но ведь некоторые райкомы, наверно, существуют…

— Существуют? А откуда это видно?.. Что они сделали для великого дела?.. Нет, я никогда не назову группку людей, которая перебивается по закуткам, райкомами. Родине сейчас нужны райкомы-борцы, райкомы-организаторы, райкомы-вожаки. Вот такими и должны стать ваши группы!.. Конечно, для некоторых такая постановка вопроса может показаться неожиданной и даже дерзкой. Как же, мол, если нас никто не выбирал! Подобные настроения могут порождаться лишь в результате политической недальновидности. В нынешних условиях о каком-то там праве нужно забыть. Теперь каждый должен делать все, что в его силах, чтобы приблизить день освобождения. Довольно чесаться! Довольно ждать, что кто-то поднесет нам права на серебряном блюдечке. Единственное право сейчас — это желание помочь Отчизне. Безынициативность — вернейший союзник врага!

Говорил он с таким пылом, с такой уверенностью, что возразить ему было невозможно. Но этого никто и не собирался делать. Разве он не прав, что безынициативность — надежный союзник фашистов? Да, в борьбе с оккупантами нужен размах. Только вот как надо вести себя в роли вожаков молодежи — ребятам было не ясно. В таких делах у них не было никакого опыта. Да и вообще они никогда не стремились в руководству. Иван — вот это действительно врожденный командир. Такому все под силу, он все сумеет…

— Не буду скрывать: на этом пути нас ждут трудности, невероятные трудности. Но могут ли они запугать истинных бойцов? В час испытаний пусть вдохновляет нас беспримерная жизнь нашего вождя и учителя. Вспомните, сколько раз приходилось ему убегать из сибирской ссылки, скольких замаскированных врагов удалось разоблачить… Идите на предприятия, идите к знакомым и собирайте вернейших и преданнейших великому делу людей. Помните, время не ждет. Каждый из райкомов в двухнедельный срок должен подготовить минимум пять-шесть человек, которые бы в любую минуту могли отправиться на выполнение любого задания. Пожар всенародного восстания должен вспыхнуть здесь, в Киеве. Или, может, у нас недостаточно для этого сил и умения?

— Сил хватит, конечно, хватит!..

— После того как на каторгу в Германию стали отправлять молодежь, тысячи киевлян мечтают пойти в партизаны. Сейчас стоит только бросить клич.

— Через неделю у нас будут боевые резервы!

На этом и разошлись.

На душе Ивана было легко и тепло. Выбрался из руин на дорогу и задумался: куда идти? Еще полчаса назад собирался на Рейтарскую, но усталость и голод заставили его изменить это намерение. В глазах потемнело, нестерпимо хотелось есть. Подумав, пошел к Якимчукам в надежде, что Олина вернулась. Брел по давно знакомым улицам, однако чувствовал себя уже наполовину чужим в этом городе. Пройдет еще несколько дней, и тогда… Ему хотелось начать героический рейд по вражеским тылам в юбилей Красной Армии. Только бы не подвели хлопцы!

…Олина была уже дома. Сидя на корточках перед пылающей плитой, она готовила обед. Услышав шаги, обернулась. Иван заметил, что у нее обморожены щеки. И пальцы на руках забинтованы. Его так и тянуло броситься к Олине, обнять ее, расспросить о путешествии, о Миколе. Но вовремя сдержался. Вспомнил, что Платона не было на совещании, и сдержался. Вот если бы она утром вернулась…

— Что же ты молчишь? Как на хуторе?

Она опустила голову и прошептала:

— Нет больше хутора, Иванку…

— Не мели ерунды! Что это значит: нет?

— Каратели его сожгли. Дотла! Несколько дней назад нагрянули и сожгли. А людей… ни старого, ни малого не помиловали.

— А Микола? Что с группой Миколы?

— О Миколе ничего не удалось узнать. Перебазировался или, может… В соседних селах хотела узнать, но там творится такое…

Олина еще о чем-то рассказывала, но он больше ничего не слышал. Да и к чему ему знать о ее злоключениях, когда случилось самое ужасное! Он тупо глядел на яркие языки пламени, злорадно пожиравшие обломки стула, и в его голове не было ни единой мысли. Только перед глазами мелькала огромная площадь, вся запруженная народом. Непонятно, почему именно сейчас ему представилась праздничная площадь. Багряные стяги, цветы и портреты, портреты… И ни на одном Иван не увидел своего лица. Были другие, ему же не нашлось места среди героев победителей. А разве он меньше других старался, рисковал?..

«История слишком тороплива, чтобы быть справедливой, — вспомнились ему давно прочитанные где-то слова. — Она возвеличивает только свершения, только победный конец, а не отважную попытку. Лишь вершителя венчает она, но не зачинателя; лишь победителя озаряет она своим светом, борца же оставляет во мраке… И выходит, что все еще жив древнейший варварский закон, требовавший принесения в жертву первенцев…» Вдруг ему стали невыносимыми и присутствие здесь Олины, и мрачная комната с низким потолком, и пламя в печи. Опрометью выскочил он на улицу и побежал, не ведая куда…

Ноги сами принесли его на Рейтарскую. Вот и дом, где жил Платон. Не раздумывая, Иван направился туда. Постучал. Тишина. С недобрым предчувствием переступил порог. В доме — темно и холодно. Однако в сумерках все же было видно, на кровати кто-то лежит под кучей разного тряпья. Иван робко стал подходить к кровати. Платон! Но почему у него такое страшное, зеленоватого цвета лицо?

— Ты жив? Ты меня слышишь?

Чуть-чуть вздрогнули потемневшие веки. Значит, жив!

— Платон, что с тобой! Ну, скажи хоть слово! Не узнаешь? Это я, Иван, друг твой… Ну, отзовись же!..

— Иван… — зашептал Платон. — Вот хорошо, что ты пришел. Я, как видишь…

— Это ничего, пройдет… Ты крепись только, не поддавайся.

— Как там Олина? Здорова?

— Олина? Все в порядке. Правда, щеки немного приморозила. На село за продуктами ходила.

— Не пускал бы ты ее. Олину надо беречь… А Микола, что с Миколой?

— О Миколе не тревожься, он парень сообразительный, — Иван убеждал себя, что поступает гуманно, обманывая больного. — Такие не пропадают…

— Что нового в городе? О чем пишут листовки?

— О наступлении наших. Бои уже как будто под Харьковом. А ты давно?

— Больше недели. Простудился на ремонте водопровода. А тут еще и колено… И дрова кончились.

«Какая же я все-таки свинья! Платон неделю лежит голодный и холодный, а я даже не вспомнил о нем. Что он подумает обо мне после этого?»

— Знаешь, я тоже неделю провалялся. С желудком было что-то, — соврал он.

— Я так и думал, иначе кто-нибудь бы давно зашел. — Принципиальный и непримиримый в деловых отношениях, Платон был по-детски доверчив и кроток в быту. Другой бы на его месте на всю жизнь обиделся за такую нечуткость, а он даже слова укора не проронил.

— Слушай, Платон, давай я печь растоплю. И сварю что-нибудь: ты ведь голоден.

— Это потом. Ты вот что, пойди вместо меня на свидание. Со связистом подпольного горкома. Это очень важная встреча… Умоляю, сходи. Он ждет…

Иван не мог отказать:

— Хорошо, я пойду. Какой пароль?

…На его лице играл лунный свет. Он посеребрил покрытые густым инеем усы и брови, а глаза его излучали неизъяснимый радостный блеск. Это Кудряшов заметил тотчас, как только Петрович переступил порог. Однако спрашивать, чем закончились переговоры с представителями группы «Факел», не решался. Слишком много раз слышал он в ответ хмурое: «Ничего утешительного», чтобы поверить в успех. Все же не выдержал:

— Что слышно, Петрович?

Тот не ответил. Стоял у дверного косяка и улыбался.

— Весна… На дворе уже весна… — наконец прозвучал приглушенный мечтательный голос.

— По твоим обледеневшим усам это не заметно.

— Нет, в самом деле все вокруг уже дышит весной. Я только что уловил ее аромат. Просто невероятно, что мы пережили эту проклятую зиму. Ты помнишь строки: «Віхола! Віхола! Віхола! Мозок і кров леденіють, вітер вгорі скаженіє, крутить сніжні стовпи!..» А вот сейчас — уже весна!

Кудряшов удивленно пожал плечами. Ему никогда не приходилось замечать, что этот суровый, вечно озабоченный человек склонен к сентиментальности. А у Петровича на это просто не хватало времени. Он всегда был обременен бесконечными и тяжелыми заботами. Ежедневно нужно было изучать сообщения своих людей из полиции, управы, редакции, чтобы ориентироваться в обстановке, каждый вечер прослушивать по радио из Москвы сообщения Информбюро о событиях на фронтах, готовить тексты очередных листовок, продумывать вопросы для обсуждения горкома. Да разве все перечтешь? На что уж он, Кудряшов, привычен к ночным бдениям, и то не мог понять, когда же отдыхает секретарь горкома, какая сила держит его на ногах. И вдруг такая мечтательность!

— Может, разделся бы? Шапку снял?

— Шапку? А в самом деле: к чему сейчас шапка? Весна идет! Наша весна! — Сорвал с себя ушанку и хватил ею оземь.

— Послушай, Петрович, ты случайно не хлебнул?

— Хлебнул, друг, хлебнул, как на собственной свадьбе. Дай обниму на радостях!

— Ба! По какому это поводу?

— Есть повод. Этот день должен стать для всех нас праздником. Представляешь, с кем я встретился? Ни за что не догадаешься!

— Ну уж и не догадаюсь. Я ведь знал, куда ты идешь. Смахнув с усов капельки, Петрович подошел к боевому товарищу и шепнул:

— Так вот: никакого «Факела» не существует. Это — камуфляж, ширма, за которой действует подпольный горком комсомола. Я только что разговаривал с его секретарем.

— С секретарем? А поговаривали, что он расстрелян в Бабьем яру…

— К сожалению, правду говорили. Первый состав горкома комсомола почти весь погиб. Это возрожденный.

Кудряшов так сжал руку Петровича, что у того даже пальцы захрустели.

— Спасибо за такие вести! Значит, период собирания сил можно считать завершенным.

— Да, можно считать. По улице уж шагает весна…

И верится, и не верится Кудряшову, что наконец преодолен важнейший и труднейший этап. Самые большие оптимисты и те несколько месяцев назад не могли бы поверить, что до весны в Киеве будет полностью восстановлена обескровленная, истерзанная бесконечными разгромами подпольная организации.

— Послушай, а кто же возглавляет комсомолию?

— Иван Кушниренко.

— Не слышал о таком. Где он до войны работал?

— Он учился. В университете. А с весны работал в горкоме комсомола. На оккупированной территории был оставлен в составе молодежной группы. Но руководитель группы Евгений Броварчук в первый же день оккупации…

— Броварчук? Ну, уж это ты брось, Броварчука я знаю. Это человек, который не мог быть предателем.

Но кого могли тогда убедить голые заверения. На каждом шагу можно было увидеть столько мерзости, что никто уже не верил словам без весомых доказательств. Возможно, Броварчук действительно до войны был порядочным человеком, но по довоенным характеристикам редко кто теперь судил о человеке. Да и кому лучше знать Броварчука — Кудряшову или Кушниренко?

— Какой же этот Кушниренко?

— Скоро увидишь. Я хочу пригласить его на расширенное совещание нашего актива.

— На совещание? Послушай, а ты вполне уверен, что он надежный человек?

— Во-первых, давай разграничим осторожность и подозрительность, — сказал раздраженно. Петрович. — А во-вторых, что это было бы за учредительное совещание, если на нем не представлена молодежь? За Кушниренко говорят его дела. Этот парнишка не сидел на печи в труднейшее время. Пока мы собирались с силами, его группа наводила ужас на фашистов… Кто военную комендатуру на Крещатике взорвал? Группа Кушниренко. А типографию, где националисты печатали свои брошюры, кто уничтожил? А офицерский ресторан у стадиона? А городской водопровод, склад лесоматериалов на Днепре, пункт приема зимней одежды на Безаковской?.. Одним словом, Кушниренко со своими комсомолятами не дремал. Разве это не дает ему права на доверие?

— Да я не о доверии!

У Кудряшова и в самом деле не было предубеждения против Кушниренко. Просто ему не понравилось, что Иван при первой же встрече с Петровичем вымазал дегтем своего бывшего руководителя. Если бы даже Броварчук в самом деле оказался предателем, то откуда бы об этом мог узнать Кушниренко? Ведь подобные дела совершаются без свидетелей. Каким-то сомнительным показался ему и подпольный горком комсомола. О нем ничего не было слышно. Не липовый ли он атаман, этот Кушниренко?

— Хорошо уж и то, что атаманы есть, — улыбнулся в ответ Петрович. — А что до армий, то они у нас будут… Ты слишком строг к Кушниренко. Учти, он еще юноша. Но сумел восстановить четыре райкома. Уже за одну инициативность честь ему и хвала.

Кудряшов покачал головой.

— Подкупил тебя, вижу, этот Кушниренко.

— Подкупил — не то слово. Вернее: пленил.

О Кушниренко больше не говорили. Вернулся безногий Микола. Он вынул из своей нищенской сумки бузиновую цевку и подал Петровичу. При слабом свете каганца Петрович стал читать очередное послание Олеся.

— Слушай, что Искатель сообщает. Ты только послушай! — после паузы обратился он к Кудряшову. — Министерство Розенберга собирается издать в ближайшее время «Новый земельный устав» для Украины. Колхозы ликвидируются, а вместо них — общественные хозяйства. Да это же новая барщина!

— Вот так Искатель!

— Я же говорю: с такой молодежью можно смело глядеть в будущее.

— Нужно немедленно информировать об этой барщине народ. Пусть готовится к отпору.

Стали составлять текст листовки для крестьян.

А в это время над Киевом рокотал одинокий самолет. В ночном небе замелькали тысячи и тысячи белых лепестков. Они безмолвно сообщили, что Светлана счастливо добралась до своих и посылала с Большой земли привет однополчанам невидимого фронта…

— Я жду объяснений, господин бригаденфюрер! — вскричал Рехер вместо приветствия, влетая в кабинет главного эсэсовского деятеля. — Я требую от вас объяснений!

Подчеркнуто резкий тон ошеломил Гальтерманна. Как школяр перед строгим учителем, он оторопело вскочил с кресла, впился водянисто-холодными глазами в каменное лицо Рехера. Уже самый факт, что гордый и высокомерный советник Розенберга счел нужным лично появиться здесь, не предвещал ничего хорошего.

— Слушаю вас, господин рейхсамтслейтер!

— Я хочу знать, что творится у вас в Киеве! Почему тайны особой государственной важности становятся добычей большевистских агентов сразу же, как только попадают в дебри здешнего управленческого аппарата?

— Простите, я не совсем понимаю, о чем речь, — прикинулся наивным полицейфюрер, выжимая на лице постную улыбку.

— Вам известно вот об этой мерзости? — Рехер бросил на стол обрывок шероховатой низкосортной бумаги.

Гальтерманн пробежал глазами по знакомым строчкам большевистской листовки.

— Впервые вижу!

В действительности же еще накануне из Фастовского и Белоцерковского гебитскомиссариатов ему были доставлены такие же агитки с оперативными донесениями, что среди местных крестьян наблюдается рост недовольства. А что он мог сделать? Посылать новый карательный отряд? Но ведь и недели еще не прошло, как вернулся предыдущий. Приказал активизировать агентуру, чтобы как можно быстрее выявить подпольную большевистскую типографию.

— Впервые видите? — повторил Рехер уже совсем ледяным тоном. — Чем же тогда занимается вверенная вам служба безопасности? Эти дьявольские листовки уже подняли настоящую бурю во всем генерал-комиссариате, а вы первые их видите! Я отказываюсь понимать ваши слова. Я даже не могу допустить, что это сказано руководителем СС и полицейфюрером, — и он потянулся рукой за листовкой, видимо собираясь уйти.

Гальтерманн предупредительно схватил его за руку. Он понимал, что, если не задобрит сейчас этого человека, фортуна отвернется от него — и, может, навсегда. В Берлине непременно будет сделан вывод, что он неспособен обеспечить порядок в округе.

— Господин рейхсамтслейтер! Прошу вас… У меня дети…

— Это к делу не относится. Из-за вашей нераспорядительности поставлено под угрозу одно из важнейших предначертаний фюрера. Новая земельная реформа еще до официального провозглашения, можно сказать, наполовину провалена. И только потому, что вы прозевали, без боя отдали инициативу в руки большевистской агентуры… Знаете, как их пропаганда окрестила наше мероприятие? Нет? Новейшей барщиной! А барщина для украинского народа — это проклятие. Поэтому мы можем повсеместно встретить самое бешеное сопротивление, и, возможно, придется силой загонять вчерашних колхозников в общественные дворы[26]. Вы представляете себе хотя бы приблизительно тот вред, который причинили эти мерзкие агитки?

«Вот оно что! На меня хотят свалить ответственность за возможный провал земельной реформы… — При этой мысли у Гальтерманна отвратительно заурчало в животе. — Но при чем тут я? Я и в глаза не видел этого проклятого устава. Пусть за провал отвечают те, кому была доверена эта государственная тайна».

Рехер, видимо, по глазам полицейфюрера догадался о его мыслях и ехидно проговорил:

— Вы можете утешать себя чем угодно, но факт остается фактом: большевики опять свили себе гнездо в Киеве. Как можно было допустить, чтобы под боком СД функционировала коммунистическая типография?

Против этого Гальтерманн ничего возразить не мог: подпольная большевистская типография в Киеве действительно снабжала листовками всю округу, несмотря на усилия гестапо найти и уничтожить ее. Однако он сделал еще одну попытку защититься:

— А вы не допускаете, что эти листовки могли быть сброшенными с советских самолетов? Над Киевом уже начали появляться советские самолеты…

— Погодите, не хотите ли вы сказать, что в Берлине засели…

— Нет, нет, я совсем не хотел этого сказать, — поспешил откреститься полицейфюрер от своего намека. — По шрифту, по качеству бумаги видно, что листовки местного производства. Вы меня убедили: эта мерзость — дело рук киевских подпольщиков.

— Но вы понимаете, чем это пахнет?

Да, Гальтерманн все прекрасно понимал, особенно после устранения Квитцрау с должности генерал-комиссара Киевского округа. Официально это имело вид перехода на другую работу, но каждому было ясно, что Квитцрау ждет фронт. Не скрывал этого и новый генерал-комиссар Магуния. В своей первой, так сказать, программной речи он откровенно заявил: «Мы призваны фюрером разрешить на завоеванной нашими доблестными солдатами земле вопросы мирового масштаба. И кто не отвечает этим высоким задачам или не желает им отвечать, будет немедленно смещен и отправлен на фронт». И действительно, через несколько дней Магуния отправил в действующую армию немалое пополнение. Над оккупационными учреждениями Киева навис призрак тотальной чистки кадров. Как же было не понять Гальтерманну, чем пахнет провал «Земельного устава»?

— Господин рейхсамтслейтер, клянусь, я сделаю все, что в моих силах…

— А кого интересует, что вы делаете? Фюрер оценивает нас не по словам, а по результатам, только по результатам. А вот подобные «дела»… — Рехер брезгливо показал на листовку. — Такие дела не смогут служить украшением, тем более что это уже не первый случай. Вспомните, как был сорван сбор теплой одежды в фонд зимней помощи армии. Вспомните, почему провалились наши планы вербовки рабочей силы для нужд фатерлянда. Да и вообще, какое из наших мероприятий не было торпедировано большевистской пропагандой? За последнее время мы с подозрительным постоянством пожинаем одно поражение за другим…

От этих слов у Гальтерманна потемнело в глазах. А что, если в верхах и в самом деле всю ответственность за эти неудачи свалят на него как на руководителя службы безопасности? А ведь он, Гальтерманн, до прибытия в этот проклятый Киев считался непревзойденным обермейстером погромов коммунистического подполья! И считался по праву. Он знал коммунистов не по книгам и не по чужим рассказам, а по собственному опыту. Несколько лет назад он сам принадлежал к их партии, и только когда убедился, что из этого никакой выгоды для себя лично не извлечешь, переметнулся к штурмовикам Рема. Сначала ему не доверяли, поэтому он, чтобы доказать свою преданность фюреру, добровольно вызвался пустить кровь своим бывшим единомышленникам. И он выполнил это черное дело с таким пылом, что очень быстро заслужил и высокое доверие и достиг высоких чинов. Сам Гейдрих после одной из успешных операций, проведенной среди гамбургских портовиков, прислал ему телеграмму следующего содержания: «Я восхищен вашими действиями, партайгеноссе. Уверен, что вы еще не раз удивите Германию своими подвигами во имя фюрера». И ему действительно хотелось подвигов. При первом же случае он поспешил в Россию, чтобы не только Германию, а весь мир удивить подвигами. И вот после всех стараний — такая оценка!

Нет, этого Гальтерманн никому бы не простил. Кроме Рехера, потому что он не понимал этого загадочного человека и остерегался его. Хотя большинство ответственных киевских чинов связывало падение Квитцрау с миссией Прюцманна — Ильфагена, однако он нюхом чуял, что первую скрипку в этом сыграл именно Рехер.

— Мне трудно вам возразить, — сказал, помолчав, Гальтерманн. — Большевики действительно поднимают голову…

— Точнее, подняли. И самое печальное во всей этой истории то, что руководство подпольем узнает о наших планах и намерениях значительно раньше, чем эти планы попадают в руки непосредственных исполнителей, — перебил его Рехер. — При господине фон Ритце такого не случалось.

Гальтерманн задрожал, услышав имя Ритце. Сколько уже времени прошло, как погиб уполномоченный фельдмаршала, а Гальтерманн до сих пор не мог забыть кровной обиды, нанесенной ему выскочкой-генералом.

Наверное почувствовав настроение собеседника, Рехер немного смягчился:

— Поверьте, я совсем не хочу преуменьшать ваши личные заслуги в наведении порядка в городе. Для каждого непредубежденного человека не секрет: один Ритце не смог бы усмирить большевистскую стихию. Но факт остается фактом. Бабий яр, Крещатик, применение душегубок связаны как раз с именем покойного генерала. Конечно, он, как и все смертные, не во всем был безупречен. Но это — детали. Главное же, он сумел убедить всех в Берлине, что Киев, благодаря его стараниям, превращен в самый смирный город Европы. А теперь представьте себе реакцию в близких к фюреру кругах, когда им станут известны здешние провалы… Не мне вам говорить, что эта реакция для некоторых из здешних руководителей будет иметь фатальные последствия. Фюрер никому не простит потери уже завоеванных позиций.

Этого Рехер мог и не говорить. Гальтерманн хорошо знал, какая участь может его постигнуть, если в Берлине станет известно, что в «самом тихом городе Европы» вовсю действуют большевистские агенты. В лучшем случае — разжалование и фронт. «Но, может быть, в Берлине уже все известно! Может быть, Рехер уже доложил обо всем рейхсминистру… Но в таком случае почему меня не отправили на фронт вместе с Квитцрау? Почему Рехер заступился за меня перед Прюцманном?..» В животе Гальтерманна на этот раз заурчало так, что Рехер посмотрел подозрительно.

— Что же делать?

Казалось, Рехер только этого и ждал.

— Советовать или приказывать вам не в моей компетенции. Но если вы хотите знать мое мнение… — Чтобы придать беседе оттенок интимности, он непринужденно откинулся на спинку большого кресла, жестом пригласив Гальтерманна сделать то же самое. Закурили сигареты, привезенные Рехером из фатерлянда. — Если бы я оказался на вашем месте, то непременно осуществил бы какую-нибудь блестящую, а главное — необычную операцию. По-моему, это единственная для вас возможность избежать беды. Вот, например, если бы вам удалось разгромить подпольный центр, воспоминания о неудачах были бы отодвинуты на задний план.

— Да разве мало я громил подполье? — искренне возмутился Гальтерманн. — Только сегодня расстреляно свыше ста человек. Кстати, мы все же поймали виновника гибели вспомогательного полицейского батальона. Это артистка капеллы бандуристов… Ну, как же ее? Ага, вспомнил: Брамова. Правда, нам не удалось вырвать у нее признания — она покончила с собой в камере, но все же установлено, что цианистый калий она получала с завода «Металлолит». Брамова не раз отравляла наших солдат…

На лице Рехера появилась кислая усмешка:

— Простите за откровенность, но это явно не то. Разглашение истории с террористкой может только усложнить ваше положение. На кого производит впечатление расстрел сотни туземцев, когда вы без боя потеряли полтораста наших солдат? Нет, нет, на истории с Брамовой вам не нажить морального капитала. Я советовал бы вам забыть о ней. В нынешней ситуации Берлин удовлетворит только операция, которая свидетельствовала бы о вашем полководческом размахе и государственной изобретательности. А для этого надо глубже понять психологию и цели местных коммунистов.

— Вы хотите сказать, что я не…

— Я хочу сказать, что местные коммунисты — особое племя. С ними шутки опасны! Выборочные или повальные расстрелы подозрительных лиц только укрепляют их ряды. Не удивляйтесь, это парадоксально, но это — истина, которую многие не могут понять… Учтите, большевики длительное время находились в подполье и сумели выработать эффективную тактику борьбы в подобных условиях. Фон Ритце надеялся, что беспощадным террором раздавит киевское подполье, изолирует его от масс. Но случилось обратное! Поголовные репрессии оттолкнули от нас население, бросили его в объятия уцелевших советских функционеров. Теперь вам приходится иметь дело с массой, а ее не перестреляешь. Но это — только начало, настоящая битва еще впереди. Уверен, что вы скоро в этом убедитесь…

Наступила тишина. И Гальтерманн впервые в жизни почувствовал, какой страшной может быть тишина.

— Посоветуйте, господин Рехер, что же делать…

— Обезглавить массу. Вырвать у нее сердце.

— Да, да, это — единственный выход. Единственный! Но как ее обезглавить? Где искать ее сердце, как до него добраться?

— Не иначе как с помощью самих же большевиков. Пусть они и укажут вам дорогу.

— Но они молчат! Они скорее умирают, чем выдают своих.

— Вы просто замучиваете их на допросах.

Гальтерманн встрепенулся и быстро-быстро заморгал веками. «В гестапо их действительно замучивают… Уж не умышленно ли Эрлингер это делает? Его давно манит должность полицейфюрера генерального округа… А может, он и получает показания, но скрывает от меня? Чтобы после моего падения выслужиться…»

— Да, на допросах мы их действительно не балуем.

— Убить — легче всего. Искусство же вашей профессии состоит в том, чтобы выведать у арестованных тайну.

— Но большевики не желают выдавать тайн, — тут уже полицейфюрер стал хитрить. — Ни при каких обстоятельствах.

— Не желают? Это для меня новость! А кто же надеялся, что они развяжут языки, как только попадут за решетку? — Рехер бросил насмешливый взгляд на покрытый капельками пота нос Гальтерманна. — Я опять делаю ударение на том, что прежде всего вам необходимо понять психологию местных коммунистов. Решеткой их не запугать, к тюрьмам они привычны. Но вам стоило бы знать, что у них есть свое представление о чести и долге, И вряд ли пытки способны изменить это представление.

— Так что же вы предлагаете?

— Проявить мудрость.

— А конкретнее?

Было видно, что Гальтерманна начинает раздражать разговор. И если он сдерживался, то только потому, что побаивался Рехера и втайне надеялся на его помощь.

— Конкретнее: не травмировать арестованных морально. Например: кому приятно считать себя предателем? Ясное дело, даже унтерменш хочет видеть себя выше, чем он есть в действительности! Вы же именно предательства требуете от арестованных. В результате — они предпочитают смерть такому предательству… Неужели это не навело вас на мысль, что существующие методы дознания неэффективны? Я глубоко уверен, что большевик только тогда может заговорить, когда над ним не будет висеть страх оказаться предателем. Надо поставить его в такие условия…

Гальтерманн нетерпеливо заерзал в кресле, рассыпая пепел сигареты на колени, буркнул:

— Все это — теория. Практика часто гораздо сложнее теории.

— Конечно, если за такое дело берется дилетант.

— Даже если бы за это дело взялись вы, господин рейхсамтслейтер, держу пари, что и у вас ничего бы не вышло.

— Не слишком ли поспешно вы делаете вывод? Предупреждаю, вы можете крупно проиграть…

— Ставку назначайте по вашему усмотрению.

Улыбающимися глазами Рехер посмотрел на раскрасневшееся лицо полицейфюрера. Высокопоставленным правителям Киева хорошо известно, что Гальтерманн — заядлый любитель спорить, заключать пари. Злые языки даже говорили, что перед войной он якобы проиграл на три ночи собственную жену… Но сейчас Гальтерманн затеял спор совсем не из азарта. Он знал, что в свое время Рехер помог фон Ритце добиться генеральских погон, и только он мог отвести грозу, которая собиралась над его, Гальтерманна, головой. Но не будет же он все это делать просто за красивые глаза. Предлагать взятку полицеймейстер не решался. Значит, пари и давало возможность Рехеру принять вознаграждение как должное.

— Что ж, я согласен, — сказал, после обычной в таких случаях паузы, Рехер. — Только потом не пожалейте.

— Ваши условия?

— Условия? Во-первых, прошу мне не мешать. Во-вторых, дайте в мое распоряжение десяток арестованных, заподозренных в связях с подпольем. Сегодня же! А что касается моих условий — об этом потом…

Они расстались в полусотне шагов от перекрестка. Расстались, не прощаясь. Иван хотел пожать Платону руку, сказать несколько напутственных слов, но Платон не пожелал ничего слушать. Слегка прихрамывая, он пошел вниз, к вокзалу. За спиной у него — замасленная брезентовая сумка, с которой он ходил на работу, в руке — веревка от самодельных санок. На санках — громоздкий деревянный ящик для мусора.

Иван мельком посмотрел вслед товарищу, потом настороженно огляделся, пересек улицу и шмыгнул сквозь пролом в стене в опустевшее, давно заброшенное помещение бывшей аптеки. По обледеневшим, замусоренным ступенькам, чудом уцелевшим после взрыва, добрался на второй этаж и притаился у оконного проема. Согласно плану операции, отсюда он должен был страховать Платона, пока тот будет устанавливать и начинять взрывчаткой ящик для мусора на углу улиц.

Из засады Ивану была хорошо видна Коминтерновская, упиравшаяся одним концом в бульвар Шевченко, а другим — в серый клубок полуразрушенного железнодорожного вокзала. Улицу Саксаганского видно хуже, особенно ту ее часть, которая ведет к Галицкому базару. Она прячется за черным скелетом трехэтажного дома, сожженного еще осенью, и за облупленными, приземистыми домиками. А тот отрезок улицы как раз более всего беспокоил Ивана. Не подкрался бы именно оттуда немецкий патруль!

Но на тротуарах тихо и безлюдно. Между сугробами снега маячит лишь согнутая фигура Платона. «Хорошо, что я настоял начать операцию сегодня! — думал Иван. — Киевляне по воскресеньям больше предпочитают сидеть в своих холодных квартирах, чем показываться на глаза оккупантам. А патрули, верно, лакомятся перед дневной сменой сытными завтраками. В такой день, пожалуй, на самую середину улицы можно бы заложить снаряд… Еще бы минут двадцать никто не появлялся, тогда… Но что это? Платон не спешит. Почему он так вяло плетется?»

Кому-кому, а Ивану было хорошо известно, что Платон только что поднялся с постели и ему трудно ходить с больным коленом, но подавить в себе досаду не мог. Он вспомнил, каким мрачным было лицо Платона, когда Иван делился с ним планом покушения на гитлеровского министра Заукеля, который не сегодня завтра должен прибыть в Киев. Припомнил он и то, как Платон придирчиво спрашивал, согласована ли эта операция с подпольным горкомом партии. Ивана так и подмывало выскочить из засады, догнать товарища, вырвать из его рук санки и самому установить заряд на перекрестке. Однако он даже не пошевелился. Сидел как окаменевший и только сжимал кулаки. Он хорошо знал, что без Платона ему не обойтись.

О такой операции Иван мечтал уже давно. С того момента, как оставил покосившийся, неприметный домишко на Борщаговке, где Петрович устроил собрание секретарей подпольных райкомов партии и руководителей боевых групп по случаю годовщины Красной Армии. Иван увидел, что он был самым младшим среди созванного актива. По этой причине присутствующие — а он многих знал с довоенных времен — как-то холодно и даже с удивлением встретили его в своем кругу. Он понимал эту подчеркнутую сдержанность и надеялся, что Петрович, чтобы развеять атмосферу предубеждения, расскажет собранию о его, Ивана, подвигах. Но Петрович подробно рассказывал о событиях на фронтах, о группировке сил в городе, а об успехах «Факела» почему-то не обмолвился ни словом.

— Я рад доложить вам, что на сегодняшний день в Киеве восстановлены все райкомы партии, а количество боевых групп возросло до пятидесяти. На этом подготовительный период будем считать законченным. Отныне мы вступаем в период активной и, если хотите, вооруженной борьбы с оккупантами. Чтобы помочь действующей армии, мы должны…

«Мы должны, должны… — передразнил его мысленно Иван. — А не поздно ли вы вспомнили о своем долге? Теперь все в герои стремитесь, а что вы делали, пока наши армии не переходили в контрнаступление?.. Выжидали? Смотрели, чья возьмет?» Ему самому стало неприятно от этих мыслей, но подавить обиду он не мог. Вот если бы Петрович рассказал о подвигах «Факела»…

На том же заседании Иван, чтобы показать присутствующим, с кем они имеют дело, взял слово. Похвалив директиву ЦК, рассказал присутствующим об операциях, совершенных его группой. Говорил приподнято, со страстью, но речь его не вызвала аплодисментов, и ему подумалось, что секретари райкомов и руководители других групп просто завидуют его успехам. А может быть и не верят. «Ну что ж, я заставлю вас всех поверить мне и уважать меня». И стал придумывать такую операцию, которая бы ошеломила всех своей дерзостью и героизмом.

Сначала загорелся идеей сжечь городскую биржу труда. Однако сразу отказался от этой затеи: кого удивишь поджогом биржи после повальных осенних пожаров! Вот если бы живьем схватить коменданта Киева… А уж если не живьем, то хотя бы повесить за ноги где-нибудь на людном месте, как это было проделано с фон Рошем. Но для такой операции не хватало ни людей, ни опыта.

Как-то во время очередной встречи Петрович сообщил, что в Киев в ближайшие дни должен прибыть из берлинского министерства труда сам Заукель. И посоветовал усилить конспирацию, поскольку гестапо, побаиваясь возможных инцидентов, активизировало свою работу. Однако Иван решил воспользоваться именно приездом Заукеля.

Конечно, одному человеку не под силу совершить террористический акт против гитлеровского приспешника, поэтому Иван обратился за помощью к Платону. Платон без энтузиазма отнесся к этой идее. Нужно ли это, спрашивал он, для общего дела? Не вызовет ли убийство Заукеля новой волны расстрелов? Чтобы принудить Платона к действию, Ивану пришлось сказать, что это задание поставил перед их группой сам секретарь подпольного горкома. Только после этого Платон согласился. Поэтому сейчас Иван мучился в догадках, не передумал ли Платон…

Черным-черно на душе у Ивана. Но что это? Платон уже стоит на перекрестке и вытирает пот со лба. То есть делает вид, что вытирает, на самом же деле внимательно озирается вокруг. Вот он снял с санок ящик и принялся устанавливать его на самом краешке тротуара.

Иван онемел от радости. Теперь он уже не сомневался в успехе операции. Ведь другой дороги от вокзала до генерал-комиссариата не было, а все приезжие чины с вокзала непременно направлялись к резиденции Магунии. Поедет и Заукель… От сильного волнения у Ивана стали слезиться глаза. Мысленно он уже видел черный гигантский букет, вырывавшийся из-под машины берлинского министра… И сквозь мелкий перезвон колокольчиков в висках ему слышались одобрительные восклицания горкомовцев. Эти восклицания становились все громче, пока не переросли в овацию, похожую на далекий грохот моторов. Тряхнул головой — тщетно: грохот не смолкал. Но теперь Иван уже четко услышал, что рокот долетает с улицы. Выглянул — и онемел: от бульвара Шевченко по Коминтерновской двигалось несколько немецких автомашин с солдатами в кузовах. Перевел взгляд на перекресток — Платон все еще ковырялся в снегу на том же самом месте, где они прошлой ночью замаскировали взрывчатку в пакетах. Неужели же он не видит, что приближаются немцы? Иван раскрыл рот, чтобы крикнуть, предупредить, но в этот миг передняя машина поравнялась с его засадой. Какая-то невидимая рука оттолкнула Ивана от окна и повела, повела прочь…

Не оглядываясь, бросился он задворками наутек. Куда? Он и сам не знал. Только бы подальше от опасности! Несколько прыжков — и заснеженный сквер остался позади. Впереди — каменный забор. Перемахнул его с удивительной легкостью. Не перебежал — перелетел двор. Выскочил на тротуар. Бульвар Шевченко.

— Стой! Стреляю! — раздалось рядом.

Рванулся к ближайшему подъезду, а оттуда — как лезвием бритвы:

— Хенде хох!

Померкло в глазах: облава!

В толпе задержанных были преимущественно юноши и девушки. Ивана отправили под конвоем в районное отделение полиции. Небольшой, стиснутый высокими стенами с колючей проволокой вверху двор уже кишел невольниками. А полицаи пригоняли все новые и новые группы. От друзей по несчастью Иван узнал, что фашисты произвели облаву, чтобы набрать людей для отправки в Германию.

— Многих уже погнали на биржу. Говорят, эшелон завтра отходит…

«Эшелон завтра отходит… Значит, времени еще много. И главное — впереди ночь», — у Ивана немного отлегло от сердца. Он стал лихорадочно обдумывать план бегства. Он должен бежать во что бы то ни стало, выбрать удобный момент и бежать!

Примерно через час полицаи втолкнули его в толпу, которую должны были гнать на биржу. Но перед этим каждого из задержанных уводили на предварительный допрос. Толстомордый страж нового порядка гаркнул, едва только Иван перешагнул порог прокуренной комнаты:

— Фамилия? Имя? Год рождения?.. — И впился крохотными глазками в документы, отобранные у Ивана. Рассматривал тщательно, придирчиво. Иван обратил внимание на то, как сжимались мясистые губы предателя, и от этого у него по спине забегали холодные мурашки: заметит или нет?..

Следователь заметил что-то подозрительное в паспорте и приказал задержать Ивана. Его тут же вывели во двор, бросили в закрытый автомобиль и повезли куда-то по ухабистой дороге. Охрана на этот раз состояла только из немецких солдат. И все же Ивана не оставляла мысль о бегстве. Она исчезла лишь тогда, как его привезли в помещение гестапо и впихнули в душный застенок.

Там сидели мученики, истощенные, заросшие, с кровавыми ссадинами на лицах. Они бросились к нему с расспросами:

— Кто? Откуда? За что арестован? Как там на воле? Не подходит ли Красная Армия к Киеву?

Но Ивану было не до разговоров. Опустился в углу на холодный пол, охватил руками голову и застыл. Его больше не трогали. Что ж, пусть потужит парнишка. А утешать… Чем они могли его утешить? Рассказами о ночных вызовах в камеру пыток, о самих пытках и нестерпимом ожидании расстрела?.. Нет, обо всем этом он сам скоро узнает. А сейчас пусть потешится надеждами на спасение…

Но Иван не лелеял никаких розовых надежд. Ему не раз приходилось слышать, что ждет того, кто попадает за эти стены. Но не тоской было сейчас наполнено сердце Ивана, его угнетало мучительное сожаление о такой нелепой гибели. И притом в самую горячую пору! Нет, не мог он смириться с тем, что другие будут доводить до конца начатое им дело и придут к победе дорогой, которую вымостил он… Гудит, звенит в голове. Кажется, даже стены камеры стонут, А может быть, они и в самом деле стонут? Иван прислушивается, прислушивается. И вдруг до его слуха доносится:

Эту песню он слышал еще в детстве. Мать обычно затягивала ее, когда ее обижали. Склоненная над шитьем голова, дрожащие руки, заплаканные глаза. И такие знакомые, такие дорогие губы со скорбными лучиками в уголках…

Испуганно поднял голову: не сходит ли он с ума? Но заключенные прислушиваются. Значит, и они слышат звуки песни?

«Солнце зашло»… «Я не хочу, чтобы заходило солнце!» Вскочил, побежал к окованным железом дверям и… остановился. Чудак! Разве затем бросили его сюда, чтобы сразу же раскрыть перед ним дверь на волю?..

Возвращаясь назад, в угол, скользнул взглядом по стене. О, что это была за стена! Она сохранила сотни завещаний людей, которые навсегда ушли отсюда в небытие. Надписи, надписи, десятки разных надписей!.. Боль и тоску, отчаяние и проклятие нес на себе безмолвный камень. Иван стал перечитывать последние слова погибших.

Перед глазами Ивана поплыли разноцветные круги. И среди них он четко увидел бледное, осунувшееся лицо. И услышал обессиленный, умоляющий голос: «Фашисты провоцируют вас. Клянусь! Я ни в чем не виновен!»

Отогнал непрошеное воспоминание: «Ложь! Дриманченко — опытный провокатор; такой умеет заметать следы!» Как вдруг его внимание привлекли неровные, нацарапанные чем-то острым почти над самым плинтусом строчки. В рыжих сумерках их трудно было прочесть, и все-таки Иван разобрал:

Иван закрыл глаза. Никогда еще не сковывал его такой ледяной ужас, как сейчас. Кровь заледенела в жилах. «Надпись Евгена прочитало уже множество арестованных!.. Стоит одному из них вырваться на волю, и подпольному горкому станет известна судьба Евгена. А тогда… — Огнем жгут душу Ивана эти строки, перехватывает дыхание, как будто рука Евгена сжимает ему горло. — Что же делать?..»

— Нож, есть у кого-нибудь нож? — спросил он и сам не поверил, что этот отвратительный подобострастный голос вырвался из его груди.

— Ты что, забыл, где очутился? Какие могут быть ножи в камере?

— А зачем он тебе?

— Надпись на стене хочу оставить… Может, когда-нибудь прочитают наши…

Короткое молчание, затем кто-то прошепелявил из угла:

— Это гвоздем делается. Из подметки. Могу дать.

Покалеченная рука с набрякшими, израненными пальцами протянула коротенький гвоздик. Иван схватил его и, не задумываясь, бросился царапать стену на место надписи Евгения. А из соседней камеры все неслась скорбная мелодия:

«На світі без сонця усе пропада»… Как хорошо сказано: без солнца все пропадает! А какое у меня солнце?» Иван искренне удивился, почему он никогда раньше не задумывался над этим. Да и когда ему, собственно, было задумываться над своими поступками, когда всю сознательную жизнь он выступал судьей других. А в такой роли разве же трудно уверовать в свою правоту, непогрешимость? Странно, но он считал себя правым даже тогда, когда подкусывал исподтишка своих одноклассников, когда порочил перед университетскими студентами Олеся Химчука. Даже тогда, когда писал под диктовку Шнипенко анонимки. Правда, порой в его душе все же просыпалось какое-то неясное чувство, походившее на раскаяние, но он легко глушил в себе «гнилого интеллигента». Да и нравилось, ох как нравилось, что все его характеристики пестрят похвалами: политически грамотный, принципиальный, требовательный, бдительный. Не было в них только одного — честный. Но он никогда того не замечал…

А песня лилась и стонала за тюремной стеной. И чем больше вслушивался Иван, тем более знакомым казался ему бархатный голос певца. Вскоре Иван уже не сомневался, кому принадлежал этот голос. А может, и в самом деле это Платон?..

…Ночь. В камере тишина. Арестанты не спят. Лежат вповалку на холодном полу и до боли в висках вслушиваются в то, что творится в коридоре. Скрип дверей и шаги — это кого-то взяли на допрос, стон и крики — кого-то тащат из камеры пыток. У каждого мучительная мысль — пронесет ли сегодня, доживу ли до утра?

Около полуночи раскрылась дверь, и на пороге выросла фигура конвоира. Кого же поведут на допрос? Кого?..

Повели Ивана.

— Крепись, сынок! — шепчут вслед приглушенные голоса.

Но он ничего не слышит. Как во сне плетется за конвоиром с опустевшей душой и ледяной шапкой на затылке. До сих пор его мучил страх перед пытками, но сейчас этот страх развеялся, исчез. Осталась только ледяная шапка на затылке. Да еще скорбная мелодия:

Длинный, затканный рыжими сумерками коридор. Поворот направо — и ступеньки вниз. Нескончаемые крутые ступеньки. Потом опять коридор, пропитанный тошнотворно сладковатым запахом.

Через минуту конвоир втолкнул его в каземат под сноп яркого электрического света, направленного абажуром на входную дверь. От неожиданности Иван зашатался и какое-то мгновение стоял с закрытыми глазами. Стоял, пока не почувствовал на себе пристального взгляда. Раскрыл глаза, огляделся вокруг. Но не увидел ничего особенного. В затененном углу слева — стол; рядом столик с графином и стаканом. Направо, сразу же за боковой, войлоком обитой дверью, — высокий, похожий на книжный шкаф, сейф» И ни нагаек, ни какого-либо другого инквизиторского орудия.

— Два шага вперед! — резкий голос из угла.

Иван шагнул, как было велено, к столу и очутился перед самой лампой. Однако успел заметить в углу за сейфом высокого гестаповца с круглой, как арбуз, головой. Лица его разглядеть не смог: затененное, оно казалось невыразительным пятном. «Нарочно спрятался. Видно, рассчитывает на психологический эффект».

Скрип хромовых сапог — и круглоголовый эсэсовец с расстегнутым на груди кителем опустился в кресло. Пошевелил бумаги, хлебнул прямо из графина несколько глотков и начал допрос:

— Фамилия?

— Шерстюк.

— Настоящая!

— У меня она единственная.

— Лжешь!

— Посмотрите в паспорте. Он должен быть у вас.

— Паспорт фальшивый! Где ты его взял?

— Там, где все берут. В управе.

— Не крути! Нам известно, что ты за птица!

«Так зачем же спрашиваешь? — Несмотря на суровость гестаповца, Иван чувствовал свое превосходство, хотя и не мог сорвать с затылка ледяную шапку. И чтобы как-то подавить в себе страх, начал мысленно поносить гестаповца: — Подонок! Кричи, хоть тресни, а я ничего не скажу. Я презираю тебя, как шелудивого пса…»

— Кто твои сообщники?

— Нет у меня сообщников.

— С кем ты был у вокзала?

— Я там не был. Меня схватили на бульваре Шевченко.

«Вон вы чего добиваетесь! Неужели они раскрыли наш замысел? А что с Платоном? Удалось ли ему?…»

— Чего ты там слонялся?

— Просто так.

— Врешь! По воскресеньям вас веревкой на улицу не вытянешь.

— Газету хотел купить. «Новое украинское слово»…

— Газету? А где живешь?

— В паспорте ведь сказано.

— Значит, на Куреневке?.. И это ты оттуда топал за газетой? На Куреневке свой киоск есть!

«Да, тут он перехитрил меня, — отметил Иван. — Но это пока не беда. Только бы не схватили Платона…»

— На Куреневке к тому времени уже раскупили газеты. Вот я и пошел в город…

— Кто был с тобой?

«Какой осел! На такой дешевке даже пацанов не купишь. Так я тебе скажу, кто со мною был…»

— Я шел один.

— А кто может это подтвердить?

— О свидетелях я не позаботился. Но в следующий раз непременно…

— Если сейчас же не сознаешься во всем, они больше тебе не понадобятся.

— А в чем я должен сознаваться?

— Кто закладывал взрывчатку на перекрестке? Как его фамилия?

Этот вопрос показал, что фашисты схватили Платона и что он ничего им не рассказал. Поэтому они и стараются сейчас вылепить его фамилию. Значит, о плане операции они не имеют ни малейшего представления. Только бы Платон молчал!

— Какая взрывчатка? О каком перекрестке идет речь?.. — Иван спросил с таким неподдельным удивлением, что и сам поверил в свою искренность.

Но гестаповец не поверил:

— Не строй дурачка! Лучше все выкладывай начистоту, не то…

— Но я не имею никакого представления ни о какой взрывчатке.

— Врешь! Ты все знаешь! Все вы тут знаете про большевистские штучки, только молчите, прикидываетесь смиренными агнцами. Но в моих руках далее камень начинает говорить. Я заставлю тебя сказать правду. Кто твои сообщники? — закричал он во все горло и так замолотил кулаком по столу, что даже лампа задрожала под потолком.

— Я уже сказал: у меня никаких сообщников нет.

— Чем занимался при большевиках? Где семья? Место работы? С кем поддерживаешь связи?..

В ответ — молчание.

— Ага — так? — выскочил из-за стола и трах Ивана по лицу.

Иван отшатнулся. И не столько от удара, хотя рука следователя была довольно тяжелой, сколько от сильного водочного перегара.

— Будешь отвечать? Говори!

Тишина.

Какой-то миг гестаповец ощупывал пьяным взглядом Ивана, потом подал знак конвоиру, торчавшему у двери. Тот щелкнул каблуками и бросился к боковой двери, обитой войлоком. Иван услышал из соседнего каземата приглушенные голоса, непонятный скрип и отрывистые, тяжелые шаги хромающего человека. И сразу же догадался, чьи это шаги. Но и бровью не повел.

— Что, не ждал этой встречи? — с злорадной ухмылкой гестаповец обратился к Платону. — Это он, — и ткнул пальцем в Ивана, — попросил устроить такое свидание. Как видишь, он сговорчивее.

Ивану словно раскаленных угольев в глаза насыпали. «Провоцирует, гад! Кулаки не помогли, так теперь провоцирует…» Повернул голову, чтобы хоть взглядом предупредить Платона: не верь фашисту, и чуть не вскрикнул. Перед ним едва держался на ногах призрак, мало чем похожий на Платона. Растерзанная одежда, распухшее, все в ссадинах лицо, искусанные до крови губы. А руки, что это были за руки! «Его только что пытали… Ногти вырваны…»

— Нам теперь известно, что ты собирался учинить на перекрестке. Так что можешь молчать. Сколько угодно!

«Неужели Платон поверит? Как его предупредить? Почему он не хочет даже взглянуть на меня?..» — разрывается в немом отчаянии сердце у Ивана.

— Ложь все это! — наконец крикнул Иван. — Я его впервые вижу!

— Молчать! — И в этот миг почувствовал страшной силы удар между глаз.

Закружилась перед Иваном камера, заморгали яркие каганцы, но на душе стало легче: «Теперь Платон будет знать, что я ничего не сказал…»

— Ты его знаешь? — спросил гестаповец Платона.

— Впервые вижу.

«Значит, поверил! Молодец, Платончик, держись!..»

— Впервые видишь? — ревел гестаповец. — А почему же ваши фальшивые паспорта подделаны одной рукой?

Вопрос, вопрос. Но хлопцы молчат.

— Ну, я вам сейчас покажу, большевистские шкуры! Вы у меня херувимами запоете. На повторный сеанс! Обоих!

Конвоир только этого и ждал. Подбежал к Ивану сзади и — бах кулаками в спину. Иван открыл лбом обитую войлоком дверь и очутился в просторном, с первого взгляда напоминавшем гимнастический зал помещении. На мокром, только что вымытом цементном полу были расставлены причудливые треноги с остриями вверху, дыбы, агрегаты с зубчатыми колесами. От потолка, на котором пузырились плафоны в металлических сетках, свисали цепи, на стенах — крюки, пузатые баллоны, резиновые шланги, нагайки, щипцы и лапы разных размеров. А в углу — горн, в котором тлел уголь. У Ивана похолодело внутри: так вот каков он, этот цех мук и смерти…

Сюда же втолкнули и Платона. И началось…

Перед Иваном вырос небольшой, но жилистый здоровяк в лоснящемся фартуке, с закатанными до локтей рукавами. Шишковатая голова, рыжие, смазанные чем-то и прилизанные назад редкие волосы, запавшие бледные щеки и широкий подбородок. Этот изверг что-то дожевывал и с любопытством разглядывал Ивана. Потом, подойдя вплотную, не говоря ни слова, сорвал с него пиджак. Иван попытался было сопротивляться, но не тут-то было. Ударом по голове его свалили на пол, заломили за спину и крепко связали руки. Еще мгновение — и под потолком завизжали блоки. Ивана потащило вверх. И чем выше он поднимался, тем нестерпимее становилась боль. Казалось, переламываются, крошатся все кости, разрываются жилы.

Гестаповцы следили за малейшими движениями мышц на его лице. И на губах у них — улыбки.

— Ну, что, вспомнил свою фамилию? Скажешь, кто ты?

— Га-ады…

— Что же, покачайся, подумай, — и неторопливо закуривали сигареты.

Прошло с минуту. Но эта минута показалась Ивану более длинной, чем все прожитые годы. Он чувствовал, что скоро у него не хватит сил терпеть. Если бы не было рядом Платона, наверное, он уже и сейчас бы… Нет, нет, всей правды он бы ни за что не сказал! А потом постарался бы больше сюда не попадать: лучше уж сразу умереть, чем терпеть такие муки… «А Евген терпел! Почти месяц терпел…» — вдруг пришло в голову. Он до крови закусил язык, чтоб с него не сорвалось ни единого слова, а красноватая поволока постепенно заливала глаза. Остались только каракули Евгена на стене да изувеченные пальцы Платона…

Очнулся Иван на полу. Он не мог даже пошевелить руками, в плечах как будто вбиты клинья, все тело пылало. С большим трудом раскрыл глаза.

— Встать! — раздалась сразу же команда.

Его опять подвесили. И спрашивали, секли нагайками, загоняли под кожу шило, снова спрашивали и снова били, пока он не впадал в забытье. После этого его опять опускали, поливали водой. И все начиналось сначала. Часа два, а то и больше, его пытали, но так и не смогли ничего добиться. Тогда посадили на стул-пятачок — своеобразное инквизиторское приспособление на одной высокой ножке, ввинченной в пол, с сиденьем чуть пошире мужской ладони, а голову зажали в металлический обруч, прикрепленный двумя цепями к потолку. Ни усидеть, ни встать! А сами принялись за Платона.

О, что они делали с Платоном, даже в горячке не приснится! Подвешивание, дыба, жаровня с тлеющими углями… Иван зажмурился, чтобы ничего не видеть… Но крик… Куда деваться от нечеловеческого крика? Ивану уже было все равно, сознается Платон или нет. Ему даже хотелось, чтобы Платон сознался. Ведь какой смысл отпираться: все равно смерть. Платон не сознавался. Мучился и не сознавался…

— Будьте вы прокляты! — вдруг раздался неистовый выкрик. Потом — звучный плевок.

Иван раскрыл глаза и… Из раскрытого рта Платона ручьем текла кровь, заливая подбородок, а на полу — кровавый сгусток. Гестаповцы, которые вырывали у арестованных ногти и заливали рассолом раны, вырезали женщинам груди и поджаривали пятки, и те, пораженные ужасом, глядели на этот сгусток. Видимо, им никогда еще не приходилось даже слышать, чтобы заключенный откусывал себе язык, дабы не выдать тайны.

Платона, захлебывающегося кровью и бесчувственного, спустили на пол и приказали конвоирам убрать. И сами ушли. Остался только Иван…

Ржавый скрип железа вернул Ивана из забытья.

«Опять за мной? Опять на допрос?» — резанула по сердцу зловещая догадка. В тот же миг упругая волна хлестнула в лицо маслянистым сладковатым смрадом, а перед глазами затрепетали быстрые языки пламени, от которых закружилась голова. К горлу подступил давящий клубок рвоты. Иван попробовал было приподняться на локоть, но тщетно. Тело, как вываренное, обмякло и стало непослушным.

— Господи, только бы не за мной, — шевельнул он искусанными губами. — Разве уже вечер?

В слепое подземелье никогда не пробивался солнечный луч. Не долетал сюда ни шум улицы, ни дуновение ветра. Здесь навеки поселились только страх и духота. Даже время и то, казалось, остановилось в этом каменном мешке. И всякий, кого злая судьба забрасывала сюда, сразу же терял счет часам, неделям, месяцам. Безошибочно определяли только наступление вечера; в это время начинались допросы.

Тюрьма жила по своим законам. Неизвестно почему, но пытки арестованных начинались непременно после захода солнца. На рассвете палачи прекращали свою адскую работу — и тюрьму охватывало жуткое, полубезумное забытье. Поскольку из одиночных камер подземного яруса на прогулки никого не выводили, арестанты могли отдохнуть перед новыми пытками. Но как быстро проносились эти минуты затишья! Едва только смотрители начинали разносить вонючую баланду, наставала пора тревожного ожидания: кого поведут на допрос?

На этот раз взяли Ивана. Пока хрупкую тишину коридора крошили неумолимыми аккордами тяжелые, неторопливые шаги конвоиров, он неистово молил судьбу отвратить от него руку палачей. Но вот раскрылась дверь камеры — и в его груди не осталось ни страха, ни сожаления. Машинально поднялся на ноги, машинально отправился в мрачный полумрак коридора. Шел без мыслей, без надежд. И с каждым шагом в нем крепла уверенность, что назад ему уже не вернуться.

На этот раз конвоиры повели его почему-то не в камеру пыток, а толкнули на крутые ступеньки, ввинчивавшиеся в верхний ярус подземелья. «Это — на казнь! — словно бы о ком-то другом подумал Иван. — Это в Бабий яр!..» — И то ли от сознания, что наконец кончились пытки, или, может, от свежего воздуха, хлынувшего сверху, ощутил во всем теле легкость. Только бы скорее все кончилось!

Иван был уверен, что его опять потянут в подземную душегубку. Но, к великому его удивлению, конвоиры повели в одиночку. И смотритель, как и вчера, принес щедрый обед с солдатской кухни. Но на этот раз Иван не дотронулся до еды. Все его мысли и чувства вытеснил ледяной страх перед неизвестностью: что будет дальше?

Но об Иване как будто забыли. Другим на допросах ломали кости, рвали тело, вели на казнь, а он томился в напряженном ожидании перед зарешеченным оконцем. Так прошло трое бесконечно длинных суток. На четвертые сутки ему приказали собираться в путь. С полным равнодушием оставил он камеру и поплелся в сопровождении конвоира на тюремный двор. Там уже ждала закрытая машина. Значит, Бабий яр!..

Вот злобно зафырчал мотор. Машина закачалась на ледяных ухабах дороги. Теперь жизнь Ивана измерялась метрами…

— Выходи! — раскрылись дверцы.

Вышел. Но что это? Перед ним не заснеженный пустырь Бабьего яра, а закопченное гигантское сооружение. От неожиданности он даже сразу не узнал изувеченный взрывом железнодорожный вокзал. Только когда увидел окруженную эсэсовцами колонну людей с узлами на плечах, понял, куда попал. Но зачем его привезли сюда? Что с ним хотят сделать?

Нет, Иван не может поверить в свою догадку. Просто боялся поверить. Даже после того, как конвоиры сдали его под расписку пожилому майору, набивавшему пленными товарные вагоны. Поверил только, когда очутился среди рыдающей толпы. И заплакал. Не от горя, что его ждет каторга в Германии, а от радости, что спасся от смерти. Он не помнил, кто помог ему забраться в темный «телятник», как эсэсовцы заколачивали наглухо вагоны, как тронулся поезд…

К сознанию его вернула песня:

Выстукивали колеса на стыках рельсов, свистели в щелях ветры, а песня подстреленной птицей билась в груди. Иван не заметил, как и его голос вплелся в скорбную мелодию:

На дворе тоже ночь. Поезд все катится и катится на запад.

Наконец ослабела мелодия и оборвалась на высокой ноте. Осталась только ночь да тяжкие вздохи. Гложут невольников тоскливые думы: «Что ждет там, в Германии? Да и доедем ли до нее? А может, этот «телятник» станет братской могилой?..»

«Это, наверное, и есть моя могила, — сжатый со всех сторон, думает Иван. — Все мы тут помрем. Задохнемся! Вагон наглухо закупорен!..»

Как вдруг — толк-толк его кто-то локтем под бок. И горячий шепот в ухо:

— Нож есть?

— Нож? Зачем нож? Нет у меню ножа.

— В углу пол трухлявый. Был бы нож…

Иван окаменел: вот так новость! Непреодолимое стремление вырваться отсюда пронзило сердце, высекло в глазах слепящие искры. Любой ценой, но вырваться! Вот только бы раздобыть нож!

— У кого есть нож? Тут полы трухлявые…

Замер вагон. Тишина, тишина…

Но вот зашевелились, зашептались вокруг. Бросились к узелкам. И пошли, пошли по рукам ножи.

— Где трухлявые доски? — спросил Иван у невидимого соседа.

— Вот здесь, в углу.

— Расступись!

Толпа послушно шарахнулась из угла. Невольники прижались друг к другу.

Иван стал на колени. Ощупал доски, простукал, выверяя толщину и крепость досок. Нет, древесина не такая уж трухлявая. Но он сжал пальцами нож и на ощупь начал работу. Лезвие с трудом входит в дерево. Со скрипом. К тому же вагон на стыках раскачивается, и нож то и дело выскальзывает из рук.

Вскоре Ивана сменил человек, предложивший план бегства. Затем на его место встал третий, потом следующий и так далее. Работали старательно, торопливо. До рассвета надо было все закончить.

А поезд все мчался, мчался на запад…

Наконец проломилась первая доска. В отверстие сразу же ворвался упругий быстрый ветер и громкий стук колес. В вагоне с облегчением вздыхали: воля, скоро воля! Когда перерезали и вторую доску, отверстие увеличилось. А через полчаса выломали и третью. Теперь выход был готов!

Но кто осмелится первым броситься под движущийся вагон? Одно неосторожное движение — и попадешь под колеса…

— Попробую я, — сказал предложивший побег. — Если все благополучно…

Минута колебаний. Парень присел над отверстием.

— Ну, счастливо тебе! — нетерпеливо желали ему отовсюду.

Он медленно сполз в прорезанное отверстие. «Ну, скорее же! Скорее!» — так и рвалось с языка Ивана, но он сдерживался. Может, этот человек доживал последние секунды. Потом послышался треск разрываемой ткани, и темнота с прищелкиванием проглотила смельчака…

С болезненной поспешностью стал опускать Иван в отверстие ноги. Сильный воздушный поток сразу же подломил их, потянул под колеса. Ивану стало страшно. После всего пережитого — и попасть под колеса… Но не возвращаться же назад! Впиваясь пальцами в края досок, полез из вагона. Загремело, зазвенело возле самого лица. Казалось, что это не колеса, а изголодавшееся чудовище щелкало зубами, предчувствуя кровавый банкет. А сверху нетерпеливо:

— Да скорее там!

«Ну, будь что будет!» — Иван зажмурил глаза и, качнувшись в сторону, опустил доски. Еще сильнее заскрежетало над головой, еще мучительнее дернул ветер и закрутил, завертел…

Падение продолжалось только один миг, но этот миг показался Ивану вечностью. Он не ощутил удара о землю, не заметил, когда утих грохот поезда. Раскрыл глаза — над ним раскинулось предутреннее небо. И тишина. Непривычно настороженная и густая тишина. Неужели это она, долгожданная воля?..

— Ну как, руки-ноги целы? — услышал он знакомый голос.

Перед Иваном появилось знакомое скуластое лицо. А, это тот, кто первый предложил бежать. Ивану очень хотелось сделать что-нибудь очень хорошее этому парню, даже имени которого он не знал.

— Да как будто целы, — и стал приподниматься. И только тогда ощутил тупую боль в плече. Но что такое эта боль, когда ты на свободе!

— А я уж думал… Жду, жду, а ты не встаешь.

— Как другие? Прыгают?

— Об этом не время. Светает — нас могут заметить. Бежим отсюда!

«Чудесный парень. Кто я ему? А вот не бросил, заботится…» — подумал Иван, продираясь сквозь кустарники подальше от железнодорожного полотна. Они пересекли поле, на котором уже темнели проталины. Потом долго бежали. И только на опушке леса, не сговариваясь, упали навзничь на жесткий снег.

— Как же тебя зовут? — спросил Иван наконец. — Откуда ты?

— Из-под Остра я. Омельяном Калантырей звать.

— Ну, а меня Иваном. Выходит, познакомились.

— Куда станем путь держать, Иван? Домой мне никак нельзя. Опять на каторгу отправят… А родичей нигде нет. — И уже шепотом: — А что, если нам пуститься к партизанам?

«К партизанам? Это хорошо бы — к партизанам. Только где их искать?.. Да и что подумают обо мне в горкоме? Дезертир, предатель?.. — Иван понимал, что ему некуда идти. — Я должен вернуться в Киев. Поговорить с Петровичем. Чтобы не возникло никаких подозрений, скажу ему, что попался во время облавы. А по дороге в Германию бежал. Свидетель есть! Омельян доказал, что его можно не бояться».

— Я в Киев собираюсь. Может, вместе пойдем? Вдвоем оно бы спокойнее…

— А что я там стану делать?

— Была бы охота — дело найдется. И неплохое! — добавил Иван многозначительно.

— Мне что, можно и в Киев. Только бы не в Германию.

И они зашагали на восток…

Петрович кончил читать донесения в ЦК, но глаз от бумаги не отрывал. Сидел подперев голову рукой, печально смотрел на убористые строчки, стоившие стольких нервов и усилий. Он понимал: без списков абверовской агентуры вряд ли это сообщение об осиных гнездах фашистов в Киеве принесло бы большую пользу советскому командованию. Нужны списки, крайне нужны списки агентуры! А как раздобыть их, пока продажные души не расползлись из Святошина? Удастся ли Олесю и на этот раз выйти сухим из воды? Ведь, кроме Олеся, никому из подпольщиков не под силу выполнить такое задание. Но он хорошо знал и то, чем заплатит Олесь за малейшую неосторожность. Поэтому, как никогда, тревожился о судьбе юноши.

С тех пор как Олесь переселился с Соломенки на квартиру отца, Петрович вообще потерял покой. У него не было ни малейшего сомнения, что за парнем установлен строгий надзор. А он ведь так неосторожен! Как и раньше, раздобывает из секретных сейфов ценные сведения и щедро снабжает ими подпольный горком, хотя никто его к этому не понуждает. Более того, Петрович не раз уговаривал Олеся не размениваться на мелочи, не рисковать напрасно. Но где там: он действовал с пылкостью орленка, который наконец поверил в силу собственных крыльев. Это и радовало, и беспокоило Петровича. Рано или поздно, а оккупанты заметят, что из их рук выскальзывают секреты, и тогда…

— Вы, кажется, прочитали?

Петрович вздрогнул — он уже совсем забыл о посланце Центрального Комитета партии. Взглянув на худощавого черноглазого паренька, сидевшего напротив с миской на коленях, усмехнулся виновато:

— Да, Сергей, уже прочитал.

Тот красноречиво поглядел на часы, висевшие на стене.

— Ты совершенно прав: у нас времени в обрез. Можешь разводить гипс…

Пока Сергей размешивал в миске медицинскую муку, Петрович складывал полосками свой отчет о шестимесячной работе киевского подполья, расширенный перспективный план, списки ответственных руководителей генерал-комиссариата, гестапо, комендатуры, управы…

— У меня готово, — блеснул глазами Сергей и начал закатывать левый рукав выше локтя. — Можете бинтовать.

Петрович с какою-то робостью принялся за непривычное дело. Разве мог он когда-нибудь подумать, что ему своими руками придется накладывать гипс? Не спеша обматывал бинтом совершенно здоровую руку юноши, а под нитками марли постепенно скрывались свернутые полосками донесения в ЦК. Спрятать документы под гипсом — это идея Сергея, уже второй раз сумевшего пробраться на оккупированную территорию. Конечно, он был прав. Хотя загипсованная рука — немалая помеха в дороге, но так надежнее. Кому из фашистов придет в голову сдирать грязные бинты?

— Надеюсь, Сергей, ты не забудешь, что я говорил? Так и скажи в ЦК: киевское подполье вышло на широкую дорогу. У нас есть разветвленная организация, мы имеем прекрасную информацию… Одно только мешает нам в работе: отсутствие регулярной и оперативной связи с Большой землей. А без такой связи нам никогда не стать по-настоящему грозной силой. Поэтому мы настойчиво просим, чтобы в Киев немедленно прислали радиста. Хотя бы одного! О месте высадки и явки я уже говорил. Напоминаю: лучшим для этого, с нашей точки зрения, является район междуречья Днепра и Десны. Сейчас весна, и путь оккупантам туда отрезан…

— Я помню все.

— Еще передай: нам нужны средства. Сам же видел, в какой нужде мы здесь перебиваемся. Подполье разрастается, и фашисты не могут этого не замечать. Гестаповские и абверовские агенты уже давно шарят повсюду, пытаются напасть на наши следы. Поэтому товарищам, которым угрожает провал, приходится переходить на нелегальное положение. Кроме того, многим нашим, особенно из молодежи, угрожает отправка на немецкую каторгу. Они также вынуждены идти в нелегалы… Недели две назад произошел такой случай: внезапно исчез один из организаторов комсомольского подполья. Мы с ног сбились, разыскивая его. И все безрезультатно. Думали: гестаповцы выследили его. А позже выяснилось, что его схватили во время облавы для отправки в Германию. Хорошо, что он парень разбитной и сумел бежать из невольничьего эшелона. Ночью прорезал дырку в дне вагона и прямо на ходу выпрыгнул. Но ведь такая счастливая случайность не всем выпадает… Поэтому, чтобы сберечь руководящие кадры, мы вынуждены широко практиковать переход на нелегальное положение. А без средств прокормить несколько десятков человек в вымирающем от голода городе дело очень нелегкое. Так что мы просим хоть немного помочь нам деньгами. Через месяц-полтора сами добудем все необходимое, когда сформируем партизанский отряд. Но сейчас…

— Не беспокойтесь, я все передам.

Когда рука была перевязана, они распрощались. Сергей лег перед дальней дорогой отдохнуть — на рассвете его должны были проводить за Днепр, — а тем временем Петрович решил навестить Ковтуна, получить «почту» от Олеся и оставить текст листовки для типографии.

Уже вечерело. Но солнце светило все еще ясно и игриво. И воздух был по-весеннему душистый, напоенным кисловато-терпким ароматом набухших почек. Правда, в садах еще лежал снег. Посеревший, пропитанный влагой, он цепко держался за землю. Но было ясно: вот-вот дохнет теплый ветер, начнется бурное половодье — и зима отойдет в небытие.

«…Зима ушла в прошлое! Наступила пора великого посева, — повторял про себя Петрович запомнившиеся ему строки. — Каждый, кому дорога честь и свобода, должен стать сеятелем зерен, из коих созреет урожай победы над врагом… Бросайте работу, беритесь за оружие, идите в леса! К борьбе, киевляне!»

На Соломенку Петрович пришел со светлыми мыслями и радужными мечтами. А Микола встретил его хмуро:

— Тебя давно Олесь ждет.

— Что случилось?

— Заходи в дом, расскажет.

С недобрым предчувствием перешагнул порог жилища, которое было для него не раз надежным убежищем. Олесь, завидев старшего друга, не кинулся, как бывало прежде, навстречу. Встал, протянул руку, сказал:

— Чуть не лопнуло терпенье… Уже собирался бежать… Хорошо, что ты подоспел.

— Не опасно ли, что ты сюда пришел? Отец ведь…

— Он знает, что я к Миколе захаживаю. Я намеренно не скрываю. Так лучше.

«Так действительно лучше. Меньше подозрений. С Миколой они ведь были соседями, давнишними друзьями, а сердечность — в характере Олеся… Что ж, пусть Рехер гордится сердечностью сына».

— Я принес списки всех шнипенковских «корреспондентов». Полюбуйся!

Петрович взял обыкновенный исписанный листок бумаги. Ему хотелось сказать какие-то особенные слова, но в это мгновение не нашлось в памяти слов, достойных мужества Олеся.

— Я не только списки принес. Я пришел предупредить, что возле тебя вьется предатель…

— Предатель?

— Да, кто-то из твоих приближенных фашистский агент.

— Откуда ты это взял?

— Я слышал о нем разговор.

Тонкие жала впились в сердце Петровича.

— Расскажи по порядку. Возможно, это — очередная провокация гестапо.

— Не думаю, — Олесь закурил. — О предателе я узнал сегодня. Когда пришел домой обедать. Вообще я не хожу обедать, а сегодня, сам не знаю почему, пошел. Сел на кухне, жду, как вдруг слышу: в комнате голоса. Я сразу же узнал голос полицейфюрера. Он к отцу в последнее время что-то зачастил. Сначала разговор шел о чьем-то приезде, об охране. Этого я не понял. Потом они заговорили о каком-то пари. Смеясь, Гальтерманн сказал: «Уверяю вас, что вы проиграете, господин Рехер…» Отец, тоже смеясь, ответил: «Рано успокаиваетесь, герр бригаденфюрер. В таких делах обычно мне везет». — «Но прошел ведь уже месяц!» — заметил Гальтерманн. «В моем распоряжении еще есть время. Теперь их логово уже под «рентгеном». Могу порадовать вас: в окружении Ивкина уже есть наш человек». Я четко услышал слова: «В окружении Ивкина уже есть наш человек…» Не думаю, чтобы это была провокация. В таких делах отец не шутит…

Петрович давно уже этого ждал. Гестапо всегда обращается к услугам предателей. Но беда Петровича состояла в том, что он по своей природе был человеком доверчивым и несколько терялся в таких ситуациях. А что, мол, если подозрение падет на невиновного?

«Прежде всего надо созвать заседание горкома… Хотя нет, лучше предупредить товарищей каждого в отдельности, — решил он. — Предупредить и не подавать знака. Пусть тот гад думает, что я ничего не знаю. А Микола пусть печатает листовку. Формирование партизанского отряда придется ускорить. Недельки две еще бы продержаться, пока не начнется разгром. Чтобы успеть вывести из города людей…»

— Вот такие-то, Петрович, вести. Неважные, но что поделаешь. Узнаю что-нибудь новое, немедленно дам знать. А сейчас пойду: мне пора.

В гулкой тишине испуганно звякнула металлическая щеколда, скрипнула наружная дверь. Воровато и зловеще. От этого скрипа у Ивана кольнуло сердце. Не помня себя, вскочил он с холодной постели: «Что там? Неужели он выследил и прислал своих янычар?»

По заледенелым струпьям снега под окнами заскребли чьи-то торопливые шаги. Иван облегченно вздохнул. «Да ведь это же Олина! Она каждое утро бегает к колодцу». Опять лег, закрыл глаза, Но сон бесповоротно исчез. В голову мутными ручьями потекли тревожные мысли. И не хватало сил, чтобы вымести из души тревогу. «Эх, если бы ночь затянулась лет на десять и заморозила все вокруг… Проснуться бы по окончании войны…» Но грядущий день уже неумолимо раздувал на краю неба костер, и день этот надо было как-то пережить.

С ведром воды вернулась на кухню Олина. Иван слышал, как она дует на задубевшие пальцы, как раздувает пламя в плите, переставляет пустые кастрюли. Ивана раздражал этот шум за дверью; он так и порывался накричать на Олину: «И какого черта ты там возишься! Все равно обеда не сваришь — не из чего. Лучше бы лежала и не мешала другим». Но сдержался. Натянул на голову одеяло, стиснул зубы и занемел.

На скамье задвигался Омельян. Иван насторожился: «Неужели и этого поднимает нечистая сила?» Позевывание, хруст суставов, опять позевывание. Затем — шлепанье босых ног по доскам и шуршанье одежды. «Омельян тоже встал. Ну, теперь начнется!..» Иван знал, что Омельян станет сейчас делать зарядку, потом пойдет на кухню умываться и будет там хихикать с Олиной.

Омельян и впрямь поплелся на кухню. Оттуда донесся плеск воды и приглушенные голоса. Слов не разобрать, но Иван по тону отгадал: разговор серьезный. «О чем бы это они? — на мгновение вспыхнуло любопытство, но он погасил его. — Не все ли равно о чем. Пусть себе болтают сколько влезет. Только бы меня не трогали».

Полжизни, кажется, отдал бы Иван, чтобы только не вставать, не думать о еде, о гестаповских шпиках. До тошноты, до неистовства все это ему надоело. Ведь с тех пор, как он бежал из эшелона и добрался с Омельяном до Киева, он не знал ни минуты покоя. Как тень, ползла за ним боязнь снова встретиться с тем палачом, который предлагал ему перемирие. Образ седовласого тевтонца преследовал Ивана даже во сне. Иван был уверен, что гестаповцы непременно начнут его разыскивать, как только узнают о его бегстве из эшелона. А встретиться с ним вторично… Поэтому он неделями никуда не выходил из дома Олины, чтобы не попасть вторично в их силки. Но так ли надежно это укрытие? Гестаповцы в любой момент могут сюда нагрянуть. Нужно немедленно что-нибудь придумать…

Из кухни вернулся Омельян. Уже по шагам можно было угадать, что он чем-то недоволен. «Наверное, ушел от Олины несолоно хлебавши. Молодец дивчина! — обрадовался Иван. — Но зачем он надевает ватник? Куда собрался? Никогда он не выходил из дома так рано… Может, Олина послала его на базар?»

Одевшись, Омельян подошел к кровати Ивана:

— Ты спишь?

Притворился спящим.

— Послушай, Иван, — потряс он его за плечо.

Тот не откликнулся.

— Ну, спи. Черт с тобой!

Вдруг Ивана охватила тревога: а что, если Омельян задумал неладное?

Спросил сонным голосом:

— Ты куда?

— Я ухожу от вас. Совсем.

— Совсем? — Иван вскочил с постели. — Да ты что?

— А ты думал, я век буду тут около вас сидеть? Довольно, насиделся! Дураков нет.

Иван вдруг почувствовал себя до крайности одиноким. Казалось, никогда еще у него не было столь острой нужды в надежном друге. Нет, нет, Омельян должен остаться! Его надо удержать!

— Почему же ты так внезапно? Хотя бы предупредил…

— Предупредил… А ты что, не знаешь, зачем я сюда шел?

Да, планы Омельяна и его желания Иван знал еще с тех пор, как они отдыхали в лесу после бегства из поезда. Омельян никогда не скрывал своего горячего стремления мстить оккупантам. Не раз он заводил об этом разговор. Да только Иван был сдержан, не спешил перед ним открываться. Все выжидал, приглядывался к новому другу, боялся довериться человеку сомнительному. «Вот и дождался!»

— Послушай, Омельян, ну, куда ты пойдешь один? — спросил он, догадываясь, куда мог собраться Омельян. Человеку, у которого фашисты уничтожили семью, путь один — в партизаны.

Иван с огромной радостью и сам бы ушел в леса, но его удерживал в городе не то долг, не то страх перед горкомом партии. «Что могут там подумать? Как оценят подобный поступок? Еще, чего доброго, окрестят ренегатом, отступником… Петрович и так что-то подозревает. Вряд ли он поверил моим рассказам о бегстве из эшелона… А может, до него дошел слух про надпись Евгена на стене камеры? А что, если Платон… — От этих мыслей гудела, туманилась голова, а на затылок снова упала ненавистная ледяная шапка. — Эх, если бы Микола не попал в беду, минуты бы здесь не остался! Пусть бы говорили горкомовцы что им вздумается, а я делал бы свое дело: формировал повстанческую армию… Но где теперь Микола? Идти же просто куда глаза глядят…»

— Не ходил бы ты один, Омельян. Такое время…

— Можешь не волноваться, друзей я себе найду. Слава богу, честные люди еще не перевелись на нашей земле. Слышал, что творится в лесах за Верхней Дубечней? Вот туда и пойду.

Не прощаясь, Омельян зашагал к дверям.

— Останься, прошу тебя.

Тот обернулся, сморщил широкий нос:

— Можешь не просить. Нечего мне здесь делать. Я думал, что ты…

— Ты правильно думал. Я не трус… Если б ты знал обо мне побольше… — Иван, заметив, что Омельян отпустил дверную ручку, продолжал: — Я тебе серьезно говорю: не пожалеешь, если останешься. А о моих делах… Эх, если бы ты хоть немного знал меня!

— Так чего же ты молчал!

— Я не из тех, кто любит о себе говорить. Да и вообще…

— Остерегаешься? И это после всего? Ну и Фома неверующий! Неужели я не доказал…

— Не осуждай: время нынче такое.

Минута молчания. Потом Омельян примирительно:

— Что же, ты прав. Теперь и отцу родному нельзя довериться. Извини за резкость, но знаешь, что творится тут? — Он ткнул себя кулаком в грудь. — Криком душа кричит. Другие оккупантов бьют, а я…

— Не беспокойся, хватит и для тебя дел.

— Ну, а что, например, ты можешь мне предложить? Конкретно.

Этот вопрос опять насторожил Ивана, но только на миг. Довольный, что Омельяна удалось уломать, он не стал скупиться на обещания:

— Кое-что могу. Об этом скоро узнаешь. Сегодня после обода у нас будет важная встреча. А дальше видно будет…

— Вот это дело! Спасибо, друг! — и улыбка заиграла на лице Омельяна.

Олесь был крайне удивлен. Отец не звонил ему в редакцию о тех пор, как они жили под одной крышей, а тут на тебе — телефонный разговор.

— Что делаю? Перевожу кое-что для редактора.

— А как настроение?

— Как всегда.

— У меня есть предложение: давай устроим сегодня небольшую прогулку. Вдоль Днепра. Там, говорят, ледоход начался. Согласен?

Ледоход! С детства Олесь любил ледоход и, сколько помнил себя, каждую весну приходил на днепровские кручи любоваться вскрытием Славутича. Это зрелище всегда пробуждало в его душе чувство радости. И вдруг такое предложение!

— Собственно, я не против.

— Собирайся.

— Так сразу? Но ведь статьи…

— Собирайся. Через десять минут я буду у подъезда.

Действительно, минут через десять он подъехал к редакции. Олесь не успел даже предупредить Шнипенко, увидел в окно плоскую черную спину машины и поспешил вниз по ступенькам, на ходу застегивая пальто.

Отец встретил Олеся широкой улыбкой. Предупредительно распахнул дверцу, пригласил к себе на заднее сиденье. Нетрудно было заметить, что настроение у него приподнятое, игривое. «Что это он сегодня точно именинник? — спросил себя Олесь. — Приятное известие из Берлина получил или какое-нибудь дельце удачно провернул?» Но ни словом не обмолвился. Между ними так повелось: ни о чем не расспрашивать друг друга.

Когда машина покатила к Днепру, Рехер вдруг спохватился:

— Что за напасть! Забыл больного приятеля проведать. Обещал и забыл… И как это у меня из головы выскочило? Слушай, сынок, ты не рассердишься, если я на минутку к нему заскочу?

— Разве ж за это сердятся? Иди, раз обещал.

Шофер получил приказ ехать на Печерск.

У Олеся даже дыхание перехватило, когда машина остановилась возле двухэтажного дома, в котором проживали Крутояры. Недоброе предчувствие червяком шевельнулось в груди: «К кому это он собирается заходить?»

— Пойдем вместе, сынок. Что тебе тут одному скучать. А больной только рад будет… — и он любезно раскрыл дверцу.

Олесю ничего не оставалось, как идти. Вот и знакомый подъезд.

«По этим ступенькам ходила Светлана… Любопытно, не к Крутоярам ли он?!»

Отец постучал к Крутоярам. Раскрылась дверь — на пороге появилась Глафира Дионисиевна. Пригласила гостей в комнату. У Олеся похолодело в груди. Словно чужими шагами вошел он в холодный, темный коридор, в кабинет. Увидел Дмитрия Прокофьевича, неподвижно лежавшего с вытянутыми костлявыми, восковыми руками, и почувствовал, как странное равнодушно наполняет все тело. Теперь он догадывался, какая роль отводилась ему.

Но разговор о Светлане не заходил. Отец держался с Крутояром как с давним приятелем. Расспрашивал о самочувствии, советовал, какие принимать лекарства, обещал прислать добавочные продовольственные карточки.

— А как там твой соединительный раствор? Еще не застыл?

— О чем спрашиваешь? Вон смерть стоит у меня в изголовье, а ты — раствор…

— Ну, смерть ты гони прочь, Дмитрий. О смерти тебе никак нельзя думать. Это грех — не завершить дела, которому посвятил всю жизнь. Ты еще удивишь мир!

— Я и так удивлял его больше, чем нужно.

— Пан Квачинский, вы бы повлияли на него. Только о смерти и говорит… — вмешалась в разговор Глафира Дионисиевна. — Я вас очень прошу: позаботьтесь о нем.

— А я за этим, собственно, и пришел, Глафира Дионисиевна. Послушай, Дмитрий, ложись-ка ты в военный госпиталь. Я давно обо всем договорился. Там прекрасные врачи. Уверен, они тебя быстро на ноги поставят.

— Зачем мне все это? Никакие врачи теперь мне не помогут. С тех пор как не стало Светланы… — его голос оборвался.

Тишина, тишина.

«Неужели им так и не сообщили о Светлане? Почему Петрович запретил заходить сюда и мне?»

— А вы напрасно так беспокоитесь о дочери, — промолвил Рехер загадочно. — Насколько мне известно, она жива и здорова.

«Известно? Откуда известно?!.» — чуть не вскрикнул Олесь.

Всплеснула руками Глафира Дионисиевна.

— Неужели это правда? Неужели?..

— Хорошенькое утешение! — воскликнул Крутояр, чтобы оборвать жену. — Как она могла спастись?

— Сейчас такие времена, что и мертвые воскресают. А верные друзья могли помочь Светлане спастись. Не так ли, сын?

— Конечно, могли.

— Где же она, пан Квачинский?

— Вот этого я сказать не могу. Земля большая, и для умного человека местечко всюду найдется. Но не горюйте: такая девушка не пропадет.

Олесь видел, как закрыл глаза Дмитрий Прокофьевич, чтобы скрыть слезы. И если бы не дрожащая улыбка на истощенном лице, можно было бы подумать, что он лишился чувств. Так они и оставили его с улыбкой на бескровных губах. Когда спускались по лестнице, Рехер заметил:

— Вытри пот со лба. Простудишься.

Больше никто из них не проронил ни слова до самого Днепра. К чему слова, если они и так прекрасно понимали друг друга!..

Славутич неистовствовал. Пробудившись от тяжелого забытья, осатанело рвал он на себе ледяные кандалы. Под могучим напором с грохотом и стоном крошился толстый ледяной панцирь. Неудержимый поток подхватывал льдины и нес в безвестность. И не было в мире сил, которые сдержали бы этот поток! Зима отступала.

С нетерпением ждал Олесь этого времени. Ему казалось, что с наступлением весны кончатся ненавистные дни неволи. Но и Днепр уже тронулся, а Красная Армия была далеко. Более того, немецкие газеты подняли шум о поражении советских войск в районе Барвенкова. Была ли это правда или нет, Олесь не знал, но зато он видел, что фашисты активизировали работу по ликвидации подполья. И в этом, конечно, не последнюю скрипку играл его отец. «Он совсем не случайно заманил меня к Крутоярам. Он подозревает… Надо немедленно предупредить Петровича. Пусть оставит город. Ему нельзя здесь оставаться. Если уж я… Любопытно, а что он собирается сделать со мной?»

Рехер, опершись грудью о гранитный парапет, стоял без шапки и задумчиво смотрел на взбунтовавшуюся реку. На его непроницаемом лице — легкая грусть, как у людей, вспоминающих что-то далекое и неповторимое…

— Меня всегда волнует ледоход, — услышал Олесь мечтательный голос. — Какая величественная гармония природы! Подумать только: сколько усилий нужно, чтобы разорвать такие страшные кандалы! Но удержали ли они хоть раз седого Славутича? Никогда! И все это потому, что природа так мудро устроена. Маленькие полевые ручейки поят своими соками речки и озера, а те отдают свои воды Славутичу, а он, вобрав в себя силу своих детей и внуков, становится непобедимым в этом титаническом поединке. Единство, достойное удивления! Вот у кого бы нам учиться. Если бы сыновья всегда шли дорогой отцов, а отцы не сходили с пути дедов и прадедов, люди никогда не знали бы оков. Но среди людей не прекращаются распри, несогласия. Поэтому-то и удается так легко набрасывать им на шею ярмо. И что с того, что отдельные одиночки готовы принести себя в жертву ради свободы? Одному оковы не разорвать…

Не нужно было долго размышлять, чтобы понять, куда клонит Рехер. Знакомая песня! Не раз уже заводил он речь о необходимости духовного единения между поколениями, не раз призывал Олеся поверять ему свои идеалы. Но сын оставался глухим к его призывам.

— Послушай, мальчик, — рука Рехера легла на руку Олеся. — Давай поговорим о наших отношениях. Только абсолютно откровенно. Как на исповеди. Ты ведь, кажется, уже убедился, что меня бояться нечего?.. Меня очень беспокоят наши отношения. Чужие мы с тобой. Сколько времени прошло, как мы живем под одной крышей, но родными так и не стали. Ты что-то скрываешь от меня. Я не знаю, где ты бываешь, о чем думаешь, с кем встречаешься.

— А ты бы хотел, чтобы я отчитывался перед тобой?

— Совсем нет. Единственное мое желание, чтобы ты считал меня отцом. В душе. Конечно, двадцать лет разлуки нелегко переступить, но не моя в том вина, что нам выпала такая доля. Я любил твою мать, светлой любовью любил и мечтал сделать ее самой счастливой женщиной на свете. Но жестокий сапог нашей беспокойной эпохи растоптал мои мечты. Судьба украла у меня и родину, и любимую, и здоровье. Теперь один ты — моя надежда и отрада. Но ты чураешься меня…

«А в самом деле: что хорошего было у него в жизни? Без семьи, без отчизны…» Олесю на мгновение стало жаль этого седоволосого человека, прожившего так бесцельно свою жизнь. На одно-единственное мгновение. Слишком противоречивые чувства гнездились в его душе. Отца, о котором он мечтал еще с детства, он любил нежно и верно. Однако это нисколько не мешало ему вот этого отца, который отрекся от родины и возлюбленной ради какого-то призрачного идеала, презирать как человека, который слонялся по политическим свалкам Европы, а теперь примчался разорять родную землю. И Рехер почувствовал эти противоречивые чувства сына.

— Я понимаю, тебе не по нраву, что я связал свое имя с палачами. Но часто ли судьба спрашивает согласия, выбирая нам дорогу? Прошу тебя поверить: мои руки, моя совесть чисты перед народом, из которого я вышел. Я всегда хотел для него добра. И сейчас тоже делаю все… О, если бы ты узнал о моих мыслях!

«О чем это он? А может, как говорил Петрович, корыто треснуло — и он… — В лицо Олеся ударила жаркая волна, а в груди что-то затрепетало. — О Светлане знает, а молчит. Хотя, что можно ей причинить? А вот Петровича… Зачем же он тогда охотится за Петровичем, если желает добра своему народу? Каково оно, это его добро?»

— Знаешь, Олесь, я устал жить, мне уже, собственно, почти ничего не надо… Да ты и сам видишь, что иногда со мною происходит. Голова. Если бы не голова… Однако смерть меня пугает. Меня страшит, что могу унести с собой то, что приобретено за долгие годы борьбы. А отец не имеет права унести в могилу свой опыт. Кому же он должен передать те мечи и забрала, которые выковал для своего святого дела? Вот если бы мой опыт да соединить с юношеским пылом…

— Ты хочешь, видимо, чтобы я…

— Да, я хочу, чтобы ты продолжил начатое мною дело. Ты умный и волевой, ты хитрый и терпеливый, ты достигнешь неслыханного. Стань же моим духовным наследником. Одному тебе я готов отдать славу, которая суждена мне. Тебе или никому!

— Не пойму: о какой славе идет речь?

— Настанет время, все поймешь.

— Что именно? Ну, скажи, скажи! — решил схитрить Олесь и заметил, как потеплели глаза отца.

— Тебе скажу. Но только после того, как буду убежден, что ты отрекся от большевистской веры.

— А может, я никогда ее и не исповедовал? Как я могу это доказать?

— Делами.

— Говори какими, я готов. Что я должен делать?

— Прежде всего, выполнить мой совет, или, если хочешь, просьбу, — Рехер заглянул в глаза сыну, как бы стараясь убедиться, действительно ли разговором о славе подкупил его сердце. — Через две недели в Киев прибывает Альфред Розенберг. Я представлю тебя рейхсминистру. Твоя задача — произвести на него должное впечатление. Знакомство с такими людьми поможет тебе стать чистокровным арийцем. По крайней мере так, как мне, по документам. Это — первый шаг. А затем…

«Что будет потом — я знаю. Германия! Он хочет меня отправить в Германию. Но не выйдет! Пусть и не думает!.. Хотя нет, он не должен во мне сомневаться. Я даже с Розенбергом встречусь, чтобы… — И тут его осенила дерзкая мысль: — Нет, нет, я вовсе не затем встречусь с Розенбергом. Если ждать славы, то эта встреча непременно принесет ее. Еще вы: в Киеве навсегда погаснет для Розенберга солнце… Только бы отец не передумал! Буду соглашаться со всем, чтобы он не передумал… А Петрович? Как отнесется к этому Петрович? Наверное, не захочет и слышать. Он нянчится со мною… Но ведь Розенберг давным-давно заслужил такую кару. К тому же смерть его прозвучит для киевлян как призыв развертывать борьбу. А Петрович… Почему другим дается возможность вешать палачей, а я должен все время заниматься бумажками? Нет, нет, я непременно пожму руку Розенбергу. От меня уже скоро все равно не будет пользы, раз отцу известно про Светлану. Это он убаюкивает меня славой, чтобы я его не скомпрометировал, а шпиков ко мне между тем приставил… Что ж, я пожму Розенбергу руку, так пожму, что от него мокрого места не останется!»

Необычайное облегчение почувствовал Олесь, придя к этому решению. Посветлевшими глазами посмотрел он на раскованный Днепр, потом на отца:

— Я готов выполнить все твои наставления. И ты еще увидишь, на что способен твой сын. Всю жизнь я мечтал совершить что-нибудь значительное, но то ли не хватало ума, то ли не выпадал случай. И если ты мне поможешь… О, только бы ты мне помог!

Какую-то особо чуткую струну в душе Рехера затронули эти по-настоящему искренние слова. И он, ни слова не говоря, привлек к груди Олеся:

— Мальчик мой! Я знал, что в твоих жилах течет моя кровь. Я знал…

— Петрович! Слышишь, Петрович! — дрожащая рука тормошила за плечо, но у него не было сил поднять отяжелевшую голову. — Ну, проснись же! Слышишь? — не унимался молящий голос.

«Кто это? Зачем будит в такую пору? Разве не знает, что на рассвет назначен выход из Киева особой группы? Все получили приказ основательно отдохнуть перед дорогой». С огромным трудом Петрович раскрыл тяжелые, как чугунные заслонки, веки.

— А, Микола… Что тебе?

— Беда, Петрович. Олесь застрелен.

— Олесь?! Что ты выдумываешь? Не может этого быть…

— Правда, Петрович. Своими глазами видел…

— Когда?

— Откуда знать? Я по воду пошел, вижу: дверь у Химчуков настежь. Я в дом, думал, старый Гаврило приблудился. А там Олесь. Посреди светлицы. С простреленной грудью.

— Где он сейчас?

— В больницу отправили. Бесчувственного… — Заскорузлой, сплошь усеянной мозолями ладонью Микола прикрыл глаза.

Петрович охватил руками голову и застыл. О, как часто доводилось ему за последние недели слышать подобные вести: Пушкаря схватили… Заремба убит… Чайки не стало… Что ни день, то новая и новая утрата. В его памяти вдруг всплыли последние слова Олеся: «Немедленно оставь город. Немедленно! Кто-то из твоих приближенных — провокатор». Трудно было тогда поверить в эти слова, но события настойчиво подтверждали: немецкая контрразведка сужает железное кольцо вокруг горкома. Чтобы избежать провала, пришлось передать руководство подпольем запасному горкому партии. Сам же он со всеми активистами, над которыми нависла смертельная угроза, решил исчезнуть из Киева. Путь был один — идти в полесские леса и формировать партизанский отряд. Уже выработали план выхода, маршрут, как вдруг Олесь внезапно назначил свидание. О, Петровичу никогда не забыть той встречи. «Он просил у меня разрешения умереть… Наверное, предчувствовал свою близкую беду! Его нельзя было отговорить, он бредил встречей с Розенбергом… Кто же теперь заменит Олеся?»

Долго висела в подвале скорбная тишина. Наконец Петрович встал, нетвердым шагом подошел к ведру с водой. Умылся. И уже сурово:

— Передай Тамаре, пусть устроит мне встречу с Кушниренко. Завтра поутру. У завода «Большевик», В сквере.

— Но ведь на рассвете ты должен оставить Киев.

— Передай товарищам, что я задержусь на сутки. Только на сутки. Все пусть выходят, как приказано, а я задержусь.

Морщины меж бровей Миколы стали глубже.

— Может быть, ты отложил бы эту встречу. Или перепоручил кому-нибудь. Не нравится мне, когда меняют решения. Говорят, не к добру это.

— Нет, я непременно должен встретиться с Кушниренко. Намеченная операция не должна сорваться. Теперь надежда только на Ивана…

— Ну, как знаешь.

Нехотя, как на кладбище, направился Микола к выходу.

…Нескончаемо долгая и гнетущая ночь.

Иван лежит на спине с раскинутыми руками и широко открытыми глазами. Лицо его словно натерто красным перцем, тело щемит. Туманится, раскалывается голова.

О сне Иван и не думал. Гнетущие мысли без удержу буравили, пронизывали мозг: «И зачем он меня вызывает? Что ему надобно? Неужели кто-нибудь передал про надпись Евгена? Или, может, Платон… — Встречи с Петровичем Иван ждал, как вызова на допрос. И самое страшное, что не появиться в сквере у «Большевика» нельзя. — Тогда уж непременно заподозрят. И не станут вызывать, а просто выследят и… А может, Петрович ни в чем меня и не подозревает? Платон, конечно, оттуда не вышел. Нет, нет, Петрович ни о чем не знает. Видно, хочет поручить какое-нибудь неотложное задание», — пытался успокоиться Иван.

Но зловещий шепот шептал над ухом: «А почему же он раньше не поручал? — Опять на голову Ивана опускается ледяная шапка. — В самом деле, почему Петрович не делал этого раньше? Я ведь умолял его послать меня на связь с партизанами, а он… Не захотел почему-то… Почему и в горкоме меня сторонятся? За последний месяц ни разу не пригласили на заседание, хотя сами к чему-то готовятся. Чует моя душа, что готовятся… Все-таки зачем он меня вызывает?»

Пухнет от мыслей голова, но найти успокоительный ответ Ивану не удается. Вдруг перед глазами у него встал захламленный глубокий ров. В точности такой, в какой он заманил прошлой осенью Дриманченко.

«А за «Большевиком» тоже есть рвы». Эта догадка парализовала, швырнула в забытье Ивана. Он вдруг увидел себя в кругу горкомовцев. И понял, почему у них такой грозный вид. «Мы раскусили тебя, Кушниренко, — доносится голос сверху. — Сейчас ты сдохнешь собачьей смертью, иуда!» Вздрогнул: что за напасть, эти же слова он сказал тогда Дриманченко. И вдруг услышал слова: «Одумайтесь, хлопцы. Клянусь, я ни в чем не виноват. Я стал жертвой провокации!.. Не спешите!»

«А я поспешил… Почему не задумался над его словами? Возможно, Дриманченко в самом деле был не виноват, возможно, сказал святую правду… — И Иван пожалел, впервые пожалел о своей поспешности. Разве мог он тогда предполагать, что именно так произойдет и с ним самим? — Проклятая судьба! Все время водит меня по скользким дорогам. А чем я ее прогневил?..»

Вдруг перед ним встало лицо Олеся Химчука. В тот момент, когда он, Иван, целился Олесю в грудь. Странно, что Олесь не просил, не дрожал, он только смотрел удивленно на дуло пистолета. От его взгляда и сейчас еще все переворачивается у Ивана в душе. «Химчук — немецкий прихвостень, гестаповский лакей. Кто меня осудит за то, что я отомстил ему за предательство?..» — оправдывал себя Иван, но оправдать никак не мог.

Нет для человека горше муки, чем отвращение к самому себе. И эта мука наконец настигла Кушниренко. Глазами беспристрастного и сурового судьи он посмотрел на свои прошлые поступки и нашел их омерзительными. В порыве отчаяния подбежал к окну. Вынул из укрытия под подоконником пистолет, приставил к груди. «Нет, таким, как я, места на земле. Только так я смогу искупить свои грехи», — вдохнул полной грудью, как перед прыжком в воду, но тут заскрипела кровать.

Олина вскочила с постели: видно, сердцем почуяла беду, проснулась, подбежала к Ивану, положила ему на плечи ладони:

— Что с тобой, Иванку? Болит что-нибудь?

Он оттолкнул девушку. Набросил пальто — и во двор. Утоптанной тропкой кинулся в сад, к круче. Вскарабкался на высокий пригорок, обернулся лицом к востоку, и не то от мысли, что выход наконец найден, не то от предутренней прохлады, но на душе стало легче:

— Ну что ж, не сумел правильно жить, сумей вовремя кончить! — провозгласил он заученную со школьной скамьи фразу.

«Но ведь другие будут жить! — стрельнула иная мысль. — Они даже не заметят моей смерти… Все мои заслуги припишут себе. А меня никогда и не вспомнят. — Сердце Ивана наполнилось тяжелой злобой, а глаза вспыхнули недобрым огнем. — Нет, черта лысого! Я не допущу, чтобы меня растоптали, как червяка, Не на того напали, голубчики. Я еще поборюсь!»

Бросился стремглав с кручи. «Скорее к Омельяну! Теперь вся надежда на Омельяна! Он один остался верным мне. Пусть он охраняет!» Спотыкаясь, побежал Иван к своему спасителю, а где-то над головой звучала скорбная мелодия:

А згасне те сонце — і жити шкода, На світі без сонця усе пропада…

…Утро как золотой ранет. После душной ночи облегченно вздыхает изнеможенная земля. На растениях — солнечные искорки росы, по небу — золотые покосы. Легкий заднепровский ветерок сдувает в овраги глубокие туманы, разносит настоянные ароматы распустившихся почек и молодой травы. У Петровича даже голова кружится от этих терпких запахов. Прищурив тяжелые веки, он не торопясь идет по тихой улице, а губы шепчут:

— Скоро зацветут каштаны… Скоро зацветут каштаны…

Ему нестерпимо хотелось увидеть цветение киевских каштанов. И побродить ранним утром под их шатрами, как, бывало, бродил с дочуркой на руках. С дочуркой… Одно лишь воспоминание о маленькой дочке наполняет его грудь необычайной нежностью. «Как там моя Маринка? В каких краях встречает она восход солнца? Вспоминает ли своего папу?»

Даже сам удивился: с чего это вдруг нахлынула на него такая нежность? После трагедии в доме Химчуков причин для нежности совсем не было. Выстрел в Олеся потряс его. Кто осуществит теперь операцию, которую добровольно взялся совершить Олесь? Кто сможет подобраться к Розенбергу и выполнить приговор?..

Все надежды Петрович возлагал теперь на Кушниренко. Ему нравился этот парень своей изобретательностью и настойчивостью. Одно лишь настораживало: Иван честолюбивый и эгоистичный. Эти черты в характере руководителя «Факела» он заметил еще во время первой встречи. Отчитываясь о выполненной работе, Кушниренко ни одним словом не обмолвился о товарищах, вместе с которыми плечом к плечу боролся столько месяцев, а все только: «я решил», «я приказал», «я сделал»… Проявления эгоизма и честолюбия Петрович не выносил, но Иван, как никто, умел делать дело. В условиях беспощадного террора он не только сохранил свою группу, но и создал несколько новых. Когда у многих, даже бывалых бойцов опускались руки, Кушниренко продолжал вести борьбу с оккупантами. Правда, не всегда лучшими способами, но разве можно его за это осуждать? Полтора десятка крупных операций, осуществленных группой Ивана, говорили сами за себя. Под впечатлением этих операций Петрович махнул рукой на честолюбивого молодого подпольщика. Болезнь роста, мол, возмужает — выправится. Правда, и после замечал он в суждениях Кушниренко пренебрежение к товарищам, зазнайство, но жгучая ненависть Ивана к врагам, неудержимое стремление действовать, непоколебимость перед лицом трудностей (а их было ой как много!) опять-таки обезоруживали Петровича. Обезоруживали, пока однажды Кудряшов не сказал:

— Поговорил бы ты, Петрович, с Кушниренко. Что-то не нравится мне его болтовня о собственных подвигах. Смердит от этих разговоров. Ты бы поговорил, а то…

— А почему бы тебе не попробовать ему помочь?

— Пробовал. Только не вышло у нас разговора. Обиделся Иван на меня, а понять так и не понял.

Обиделся… После этого предостережения Петрович твердо решил в ближайшие же дли лично поговорить с Кушниренко. Но это ему так и не удалось. Сначала Иван, попав в облаву, более чем на две недели исчез из Киева. Потом нахлынули такие события, что Петрович даже для сна не находил свободной минуты. Потребовалось немедленно сменить конспиративные квартиры и явки, подготовить в лесу базу для подпольщиков, которым угрожал в городе провал, ввести в курс событий и дел запасной горком партии. Однако Петрович не переставал корить себя за то, что не нашел времени ближе познакомиться с человеком, которому должен был поручить чрезвычайно ответственное и опасное задание. В преданности Кушниренко можно было не сомневаться, а вот сумеет ли он правильно понять задачу? Однако иного выбора не было — до прибытия Розенберга оставалось каких-нибудь пять дней…

Вот и сквер. На неподметенных аллеях — ни души. Только вдали двое рабочих в засаленных спецовках неведомо зачем рыли канаву между деревьями. Петрович выбрал покосившуюся скамью под березами и направился медленно к ней. Сел и, чтобы не привлекать к себе внимания, стал переобуваться.

Переобувался долго, а Ивана все не было. Петровича стала охватывать тревога: неужели что-нибудь стряслось? Хоть бы был табак, а то сидеть так без дела просто нестерпимо. Встал, чтобы уйти, и в это время увидел приближавшегося Ивана. Пошли друг другу навстречу. Когда поравнялись, Петрович спросил:

— Самосад есть? Курить хочу.

Иван с готовностью стал доставать из кармана табак и кресало. Петровичу бросилось в глаза, что у Кушниренко руки дрожат мелкой дрожью. Прикуривая цигарку, по привычке осмотрелся и сразу же заметил в конце аллеи подозрительного субъекта. А поодаль — еще двух. В серых плащах, с засунутыми в карманы руками.

— По-моему, ты притащил «хвостов»… — показал глазами из выход из сквера.

Иван вздрогнул. Повернул голову назад и обомлел. Гестаповцы! А среди них — Омельян. «Так вот ты какой, Омельян!..»

— Бежим отсюда! Быстрее!

— Не подавай вида, что заметил. Иди к заводу, а там — скорее в переулки. Встретимся вечером. У «цистерны» на Борщаговке.

Разошлись. Петрович заметил, как те двое двинулись ему наперерез. Но у него была лишь одна забота — об Иване. Только бы Иван успел заскочить в тесные переулки! Только бы не растерялся!

Как вдруг впереди появился еще один подозрительный тип в плаще. Сомнений не оставалось: западня! Петрович свернул с аллеи и пошел в глубь сквера, к забору.

— Стой! — послышалось сзади. Ускорил шаги — быстрее к забору!

Выскочили из канавы землекопы — в руках у них автоматы.

— Ни с места!

«Значит, и они ждали. Знали, что приду… Откуда? Откуда они могли узнать?.. Неужели Иван?» — промелькнуло в голове.

Что было силы бросился бежать. А за спиной:

— Стой! Стой!..

Бежал, словно и не слыхал предупреждений.

Тррах! — разорвал тишину выстрел.

За ним второй, третий…

Петрович почувствовал, как что-то дернуло, обожгло колено. И в тот же миг он повалился на землю. А до забора только каких-нибудь пять шагов…

«Теперь уже не убежать. Теперь…» И полными смертельной тоски глазами посмотрел вокруг. Нет, помощи ждать не от кого.

С трех сторон к нему подкрадывались осторожные фигуры. Трусливо, перебежками от дерева к дереву. Он вытащил из-за пазухи пистолет: что ж, подходите!

Шесть пуль — гестаповским агентам, седьмая — для себя. Перед тем как выпустить ее, оглядел сквер еще раз, посмотрел в безоблачное небо, вздохнул полной грудью. А фигуры подходили все ближе, ближе…

Приставил горячее дуло к виску и… Выстрела не услышал. Ощутил только, как оторвало его от земли. И понесло, понесло в бескрайнюю голубую прохладу…

А земля кружилась и корчилась в немых судорогах…

И натужно гудели, рыдая, ветры… И клонились книзу тополя… И висели на горизонте чреватые грозами тучи… И меркло, чернело солнце… Конец первой книги